Борис рыдал уткнувшись в подушку. Он был раздавлен, опущен, он испытывал самое тоскливое чувство, какое когда-либо знал. С холодящим душу ужасом он вспоминал то, что произошло пару часов назад, и эти воспоминания были невыносимы.

В свои неполные семнадцать лет Борис не знал девушек, он сильно стеснялся, не умел и не хотел общаться с ними. Вот только весной, уже несколько лет подряд, им овладевало невнятное беспокойство, которое генерировало тоску, обостряющую чувство собственной неполноценности, одиночества и горя. На этот раз тоска была сильней, чем прежде. Пришедшая весна пробудила в нем неясный трепет, странные, непривычные ему желания. Борису хотелось ликующей радости, чего-то нового, неизведанного. Охватившее его весеннее влечение подчиняло разум, не давало покоя. Проснувшийся инстинкт будоражил кровь и требовал выхода.

Борис тосковал, он хотел любви. И у него был конкретный объект для обожания — одноклассница Леночка. С ней они пришли в школу из одного детского садика и учились вместе много лет, но в последнее время девушка стала отчаянно нравиться Борису. В ней было нечто таинственное и притягательное, она была стройна и хороша собой. Длинные, слегка вьющиеся светлые волосы, правильные черты лица, очень живые голубые глаза делали Лену очаровательной. Борису нравилась ее озорная улыбка, чувственный рот, ее веселость. Ему казались неотразимо привлекательными и внешность ее, и манера держаться. В отличие от Бориса, девушка не была замкнутой и уступчивой, она нередко спорила с подружками и кричала на парней. Но и эта противоположность их характеров импонировала Борису. Он иногда с затаенным восторгом, украдкой, наблюдал за ней, ему доставляло удовольствие слышать ее голос, просыпаться и идти в школу в радостном предчувствии, что он опять увидит Леночку. Он все чаще и чаще думал о ней, его все сильнее влекло к этой милой девушке. При ее появлении сердце Бориса начинало отчаянно стучать, он не смел заговорить с объектом своего обожания, просто любовался этим милым созданием. Он, пожалуй, был влюблен. И это была первая, несмелая, тайная, тревожная, полная юношеских надежд и мечтаний любовь, пока еще до конца неосознанное, но очень сильное чувство.

Вот и сегодня Борису хотелось увидеть Леночку, его словно магнитом тянуло к ней. Но занятий в школе не было: наступили весенние каникулы, последние школьные каникулы в их жизни. По случаю начала каникул в школе намечалась дискотека. Борис был уверен, что Лена будет на этой дискотеке, и он решил первый раз в жизни пойти на школьную вечеринку.

Если бы не Леночка, Борис не пошел бы никуда. Он по природе своей был очень робким юношей, не любил шумных компаний и громкую музыку. Но на этот раз желание увидеть девушку было сильнее его комплексов и страхов. Проснувшаяся в нем несмелая любовь влекла его на дискотеку, наполняя сердце смутной надеждой.

Он, сильно волнуясь, пришел в школу и сквозь кривляющуюся в танце толпу сразу увидел Леночку. Она танцевала в компании одноклассников. В своей синей блузке, облегающей тонкую талию, и модных джинсовых штанах девушка казалась особенно привлекательной. Борис присел в сторонке и с жадным любопытством стал смотреть на Леночку. Ей так шла эта кофточка, она танцевала так увлеченно, искренне, легко согласовывая свои движения с ритмом музыки.

Из школьного динамика лились веселые мелодии. Песенка про убежавшую электричку сменилась песней о том, как хорошо проснуться утром и петь, затем последовала незнакомая Борису песня в быстром ритме на иностранном языке, а девушка все танцевала в свое удовольствие.

Борис не пытался присоединиться к танцующей толпе. Он совсем не умел танцевать и чувствовал сильный внутренний страх перед скоплением людей. Он тихо сидел в сторонке в надежде глазами встретиться с Еленой. Юноша очарованно смотрел на девушку, только на нее одну, а она не обращала на него внимания.

Но вот наконец Лена решила передохнуть. Она выбралась из кружка танцующих и встала в сторонке в зале у окна. Какая-то неведомая сила толкала Бориса к этой девушке. Он не знал, да и не пытался разобраться, откуда в нем это странное, непреодолимое желание немедленно подойти к Леночке. Однако при одной лишь мысли о том, что необходимо будет поговорить с ней, у Бориса усиленно забилось сердце и потемнело в глазах. Но подходящий момент настал, нужно было действовать. И он преодолел свой страх, несмело и неуклюже, сильно волнуясь и стесняясь, приблизился к девушке и остановился возле нее.

Борис ощутил слабый аромат, исходивший от ее тела, и подумал, что этот запах духов отдаленно напоминает ему запах первых подснежников в его любимом лесу. Девушка накрасила губы и слегка подвела глаза, что еще больше подчеркивало выразительность ее лица. Борис хотел сказать ей что-нибудь доброе, но не мог выдавить из себя ни звука. Щеки его пылали как в огне, у висков вздулись упругие вены. Ему не хватало воздуха, сердце стремилось выпрыгнуть из груди. У него совершенно не было навыка общения с девушками. Он не знал, что говорят в таких случаях, не знал, как ведут себя. Борис застыл перед Леной, бессильно опустив руки, не зная, что предпринять. Он всегда был очень робким, застенчивым юношей, он всегда волновался, когда нужно было разговаривать с людьми. Сейчас перед ним стояла девушка, которая так нравилась ему, а он чувствовал нечто близкое к панике, хотя всего лишь несколько минут назад мечтал пообщаться с Леной.

Впервые в жизни Борис испытывал такое. Да, он был пугливым юношей, он боялся гнева матери, боялся людей. Но не до такой же степени! Его страх перед этой симпатичной девушкой превзошел все мыслимые пределы. Ему захотелось немедленно убежать, покинуть эту дискотеку и больше не появляться здесь никогда. Однако ноги не слушались его. На его организм словно нападал паралич: он не мог двигаться, не мог говорить.

Меж тем девушка подняла на Бориса свои большие голубые глаза, их взгляды встретились и он сразу понял, что Лена недовольна его присутствием. Эти глаза, казавшиеся совсем недавно такими милыми, теперь выражали неприязнь, были чужими, враждебными ему. Борис почувствовал, что девушка смотрит на него с выражением такого же презрения, какое он часто улавливал во взгляде своей матери. Очарование сразу же померкло, мир вокруг обрел прежнее враждебное очертание. Борис ощутил, как кровь постепенно уходит из тела. Он опустил свои глаза, чтобы скрыть свой стыд.

А девушка продолжала недовольно смотреть на него. Она поняла, что Борис сильно волнуется, ему настолько неловко и неестественно, что даже ноги у него подгибаются. Но ей не нравился этот странный, сосредоточенный в себе, нелюдимый, высокий, очень худой мальчишка с грустными глазами. И вид у него какой-то затрапезный, и молчит он все время, а если и говорит, то виноватым голосом, словно ему неловко, потому что приходится все же раскрывать рот. Он даже двигается как пришибленный, смотрит обычно в землю, будто стыд за свое существование не позволяет ему поднимать глаза на прохожих.

В его внешности и поведении не было ничего такого, что могло бы заинтересовать эту симпатичную барышню. Как и другие ребята, она считала Бориса ничтожеством. Одноклассники не любили и игнорировали его. Он казался им угрюмым, жалким, неполноценным.

Нет, у Лены совсем не было интереса к этому забитому юноше. Она была тайно влюблена в Леху Большова и сильно расстроилась, что Леха не пришел на дискотеку. А с этим нелюдимым Борькой она не хотела иметь ничего общего. Зачем он подошел и пялился на нее?

Девушка понимала, что она красива и нравится многим парням. Около Лены увивался Юрка Мальцев, симпатичный, сильный, уверенный в себе, пусть и непутевый парень. Лена уже целовалась с Юркой и ходила с ним в кино. А этот Борька стоял перед ней такой напуганный, потерянный, некрасивый, непонятный. Он словно оцепенел от волнения и страха. Девушку сильно раздражало его присутствие. Затянувшаяся пауза казалась ей нелепой.

— Что? Что ты хочешь? — наконец спросила она.

Борис вздрогнул и покраснел еще больше. Он по-прежнему ничего не мог сказать ей, ему совершенно некуда было деться.

Вдруг рядом образовалась группа парней. Они приблизились незаметно и остановились в нескольких шагах, с интересом поглядывая на Лену и Бориса.

— Смотрите-ка, никак шибздик к Аленке пристает! — услышал Борис голос Юрки Мальцева.

Шибздиком ребята называли Борьку между собой. Это была самая обидная кличка в классе.

— Ой, пристает! — улыбнулась Лена.

Бориса удивил ответ девушки. Он ни к кому, никогда не приставал. Присутствие ребят еще больше смутило его. Он понял, что сейчас пацаны будут насмехаться над ним. Но первой заговорила Лена:

— Ну, что уставился? Может, потанцевать со мной захотел?

Она спросила это с презрением, ей было стыдно перед ребятами, что нелюбимый всеми Борька посмел приблизиться к ней, словно находиться рядом с этим чужим парнем было позорным. А он словно остолбенел. Потом, немного опомнившись, промычал что-то совсем невнятное.

— Я с таким дебилом танцевать не буду, — не терпящим возражений тоном опять сказала девушка.

— Да он на тебе жениться вздумал! — пошутил Юрка.

— Я ничего такого, я ничего не хочу, — наконец-то прорезался извиняющийся голос у Бориса. — Можно, я пойду?

Но было поздно. Под одобрительный смех Юрка сказал что-то неприличное про сексуальные способности Бориса.

— А у него женилка-то хоть выросла? — спросил Дима Фролов, Юркин друг. — Давайте-ка посмотрим!

— Пойдем, выйдем в рекреацию! — потребовал Юрка.

Борис боязливо втянул голову в плечи, словно опасаясь немедленной физической расправы. Он не хотел никуда идти, однако Юрка схватил его за плечо и стал увлекать за собой. Борис, подозревая неладное, упирался, но сзади его подталкивали и он подчинился. Лена и несколько Юркиных друзей вышли следом.

Из всей компании Борис больше всего побаивался Юрку Мальцева. Тот занимался в секции бокса и ударил его пару лет назад на перемене, неожиданно, без видимых причин. Просто подошел и сильно дал кулаком в живот. Борис, корчась от боли, упал. Он не умел сопротивляться и получил от Юрки еще один удар ногой под зад.

Впрочем, неформальным лидером класса был вовсе не Юрка, а Леха Большов. Леха сумел расположить к себе почти всех ребят, в него были тайно влюблены несколько девушек. Его уважали и слушали, он умел убеждать, с ним было весело, он был иногда судьей в спорах одноклассников. Даже Мальцев считался с его мнением.

Вот и в тот день, когда Юрка напал на Бориса, Леха подошел к ним и спросил: «За что ты его?». «А чего он такой?» — недовольно пробурчал Мальцев. Леха помог Борису подняться и отряхнуться. Он сказал пацанам, что б больше они Борю не трогали, и Бориса оставили в покое.

Ребята не любили Борю потому, что он не участвовал в их играх, не ходил с ними в кино, не слонялся по улицам. Даже в школе на переменках он старался уединиться и почти все время молчал. Он любил стоять у окна в рекреации и наблюдать за тем, что происходит на улице.

Борис с ранних лет был крайне необщительным ребенком. Еще в детском саду он избегал игр с ребятишками и подолгу сидел одиноко в сторонке. Повзрослев, он по-прежнему сторонился компаний, говорил редко и осторожно, словно не был уверен в своей правоте. Он не знал о чем разговаривать со сверстниками, а если и отвечал на их вопросы, то очень резко, словно хотел побыстрей отвязаться от любого своего собеседника.

У него не было друзей, он не делал никаких усилий, чтобы подружиться с кем-нибудь, он ни к кому не ходил в гости и никого не приглашал к себе; он скрывал ото всех свои мысли и чувства. В классе он сидел на задней парте в одиночестве, а после уроков спешил домой выполнять многочисленные обязанности, возложенные на него матерью. Учеба давалась ему легко. Он не много времени тратил на выполнение домашних заданий, но был одним из лучших учеников. Отчасти еще и поэтому его недолюбливали ребята. Некоторым одноклассникам казалось, что Борис смотрит на них надменно и свысока. А он просто был одиночкой. Он не испытывал неприязни к окружавшим его людям, но был застенчивым и робким. Он жил погруженный в себя, старающийся уединился ото всех.

Природа не обидела Бориса ростом, однако девушкам он не нравился. Девушки любят открытых, общительных парней, таких как Леха Большов, а на Борю никто не обращал внимания. Над ним лишь посмеивались, но на насмешки одноклассников Борис не отвечал.

И драться он не умел, точнее сказать — не хотел; ему проще было уступить, обойти конфликтную ситуацию. Впрочем, ребята понимали, что Боре покровительствует лидер класса и не трогали странного юношу. Даже драчливый Мальцев обходил его стороной.

Борис ни с кем не общался и лишь Леха Большов иногда разговаривал с ним. К Лехе Борис сохранил чувство благодарности, относился с уважением и неким почтением, так, как относятся иногда уже взрослые люди к своему хорошему, в меру требовательному и доброжелательному начальнику. Борис мог бы выполнить любую просьбу Лехи, любое его поручение, но Леха ни о чем не просил. В глубине души Боря хотел бы, наверное, подружиться с Большовым, но у него была своя компания.

В этот раз Лехи на дискотеке не было. Отсутствие Лехи стало широкой темой для обсуждения. Говорили, что у него серьезно заболела мама.

Борис не хотел никуда выходить в сопровождении Юрки и его друзей, но деваться было некуда: его буквально вытолкали из зала в рекреацию. Он стоял, окруженный со всех сторон ребятами, не пытаясь как-то оправдаться, разрядить ситуацию. Ему хотелось только одного — чтобы его оставили в покое.

Но Юрка наседал, измеряя противника свирепым взглядом.

— Что ты, поганец, к нашим девушкам пристаешь? — злобно спросил он.

Борис пробормотал что-то невразумительное о том, что он ни к кому приставать не собирался, и нервно повернулся, порываясь уйти, прорваться сквозь кольцо ребят. Всем своим видом он показывал испуг, нежелание с кем-либо конфликтовать. Однако получил подзатыльник. Он не видел, кто ударил его сзади, но удар получился сильным. В глазах у Бори потемнело от боли и страха. Он почувствовал, как знакомый ему паралитический холодок, поднимаясь волной от ступней к бедрам, сковывает движения. Борис понимал, что его ударят еще. Но мысли сопротивляться не было. Он лишь прикрыл голову руками и сжался в страхе. И этот страх предопределил ситуацию. Ведь бьют, издеваются над тем, кто боится. Люди, как и животные, порой, интуитивно чувствуют страх противника и это воодушевляет.

Очередной удар последовал незамедлительно. Бориса крепко пнули ботинком по ягодицам. Он не упал и не обернулся, чтобы посмотреть, кто пнул его, и тут же получил сильный удар кулаком между ребер. Борис громко ахнул и прогнулся животом вперед. Из глаз его посыпались искры. Но он снова удержался на ногах, только дрожал всем телом.

— А мы сейчас посмотрим на его богатство, — сказал сзади Юрка.

Бориса схватили за плечи, он ощутил чьи-то руки в своих трусах. Эти руки пытались спустить с него штаны вместе с трусами!

Ребята ожидали, что Боря будет как-то защищаться, кричать и психовать, но он ничего не предпринимал, лишь вцепился в штаны, пытаясь удержать их. Испуганный и сломленный, он ощущал себя совершенно беспомощным. Только когда Юрке удалось сдернуть злополучные штаны, Борис сделал попытку наконец освободиться от навалившихся на него на него одноклассников, но получил удар в солнечное сплетение. Он вырубился на несколько секунд от сильной боли и темноты в глазах. Мальчишка словно провалился в мглистую бездну, упал на пол рекреации и потерял сознание. Однако довольный голос Юрки: «Смотрите-ка, писька у него совсем маленькая!» — и ехидный смех одноклассников быстро привели Бориса в чувства. Он понял, что лежит со спущенными трусами, а ребята смеются над ним. И вместе с ними весело смеялась Лена. Она смеялась над его беспомощностью, смеялась громко, враждебно. Дрожь проняла Бориса. Мир окончательно рухнул. Горячая волна крови от жгучего стыда хлынула по всему телу. Бедняга вскочил на ноги, пытаясь натянуть трусы, вырваться и убежать, однако получил новый сильный удар ногой под зад и упал на четвереньки.

Чувство неспособности противостоять всей этой стае переполняло Бориса. У него наконец началась истерика, которую так ждали одноклассники. С воплем отчаяния, он вскочил с пола. Топая ногами и дергаясь, Борис попытался было вновь натянуть на себя штаны с трусами, но кто-то сзади сдернул их опять. Мальчишку трясло, он метался по рекреации, вцепившись в свои штаны, пытаясь вырваться из окружения. Его толкали, он даже не плакал — он визжал. И это забавляло пацанов. Никто не пришел на помощь Борису, никто не вступился за него. Вскоре, однако, кто-то закричал: «С него достаточно, уходим, а то Зинаида увидит!» — ребята быстро разбежались, оставив наконец Борю в покое.

Он остался один, униженный и оскорбленный. Тело его продолжало дергаться от напора чувств и собственной беспомощности. Он опустился на пол рекреации и тихо плакал, без всхлипываний и вздрагиваний. Жгучие слезы отчаяния и стыда сами собой катились по щекам и капали на одежду. Его никто не пытался утешить. Он никому не был интересен. Борис плакал не столько от физической боли, сколько от мучительного осознания собственного бессилия, своей неспособности противостоять толпе, неспособности избежать унижений. Они издевались над ним потому, что он был не такой как все, потому, что считали его изгоем. Но Борис по натуре своей был уступчивым, добрым юношей. Он старался избегать ссор, старался уступить, отойти. В его облике проглядывалась некая покорность судьбе, покорность людям и обстоятельствам.

Вот и сейчас страдальческое выражение застыло на его лице. Он сидел неподвижно, несчастный и жалкий. Слезы продолжали струиться по его щекам а из зала доносилась веселая музыка.

Поплакав так в одиночестве минут десять, Борис наконец решился спуститься на улицу и с тяжелым сердцем побрел домой. Матери не было. Из соседней комнаты слышались детские голоса: к сестре пришла подружка.

В опущенном состоянии духа Боря шлепнулся на кровать. На душе было неимоверно тяжело. Он с презрением и ужасом вспоминал, как лежал со спущенными трусами, а все вокруг радостно смеялись над ним. Сволочи! Подлецы! Накинулись скопом на одного. Откуда такая жестокость? Ведь он не сделал никому из них ничего плохого! Борис привык стойко переносить все обзывательства и оскорбления, он просто не обращал на них внимания. Но зачем они надругались над ним?

Ему было жаль, нестерпимо жаль себя. Он понимал, что его унижали, над ним измывались не потому, что он был подлым и гадким, не потому, что он был неряхой или негодяем, даже не потому, что он приставал к девушке — всего этого не было, — а потому, что он не мог постоять за себя.

Чувство беспомощности и неполноценности переполняло его. Но излить свою душу, попросить совета или защиты было абсолютно не у кого.

У Бориса не было, совсем не было близких ему людей, которым он мог бы довериться, рассказать о своих переживаниях.

Мать? Нет, к матери Борис обратиться не мог. Она никогда не была для него другом и не поддержала бы сына в трудную минуту. Мать имела привычку лишь насмехаться над ним и выискивать у него недостатки. Для Бориса она была совсем чужой. Мать не разговаривала с сыном без особой необходимости, никогда не рассказывала ему о своей жизни, не учила его ничему. Ее жизнь была тайной для сына, но и она совершенно не интересовалась жизнью своего ребенка. Их общение было минимальным. Все время матери было заполнено работой и воспитанием дочери. А в отношениях с сыном была непроницаемая завеса, которую мать приподнимала лишь в случае, когда ей что-то требовалось от Бориса. Она не одобряла его поступки, не содействовала ему в его делах. Мать словно отреклась от родного сына и постоянно внушала ему, что ничего путного из него не получится.

Татьяна же, сестра Бориса, находилась еще в том возрасте, когда не умеют понять чувства и трагедию окружающих. Да и не захотела бы она выслушать брата, не стала бы сочувствовать и утешать. Также как и мать, она смотрела на Бориса как на ничтожество. Между ними не было родственной связи и душевного единения, характерной для близких людей. Да и чисто внешне они не походили на брата и сестру. Борис был худым кареглазым юношей со слегка вьющимися темными волосами и нехарактерными для молодого человека огненными вспышками румянца на щеках. Сестра его, зеленоглазая блондинка, по комплекции больше напоминала мать. Она еще не имела того заметного лишнего веса, который набрала ее мать, но была вполне упитана для своего возраста.

Борис был старше сестры на семь лет, но дистанция между ними была огромна. Они разговаривали только в случае острой необходимости и их разговор сводился обычно к нескольким коротким обыденным фразам. Таня не понимала брата и не хотела общаться с ним, да и Борису разговоры с заносчивой сестренкой не доставляли удовольствия. Сестра поглядывала на старшего брата с превосходством, потому что чувствовала себя главнее, значимее его.

«Это не наша порода!» — не раз говорила мать Танечке, и сестра не считала Бориса за своего близкого родственника. С ранних лет она отделилась от брата стеной непонимания, равнодушия и безразличия. Девочка жила в своем мире, куда вход старшему брату был заказан. Она видела, как к Борису относится мать и брала с нее пример. Нет, и она не стала бы утешать брата, скорее наоборот, посмеялась бы над ним.

Чем же заслужил Борис такую немилость?

Он родился в простой, приличной с виду семье. Боря был довольно поздним, однако совсем не любимым ребенком. Валентина Михайловна, его мать, долгое время вообще не хотела иметь ни семьи, ни детей. И только когда ей перевалило за тридцать, серьезно задумалась о том, что пора бы выйти замуж и родить девочку, помощницу в хозяйстве. Но родился сын, очень похожий на мужа, отношения с которым у Валентины Михайловны не складывались.

Все знакомые отмечали редкое сходство Бориса и его отца. И Валентина Михайловна сразу невзлюбила сына, ту генетику, которую передал ему отец. У Борьки были отцовские глаза, карие, большие, глубоко посаженные, такие же толстые и безвольные губы, такой же высокий лоб, такие же широкие плечи и узкие бедра.

Эта похожесть на ненавистного ей мужика раздражала Валентину Михайловну. Рождение такого ребенка было для нее недоразумением, она не испытывала к новорожденному никаких теплых чувств. Так бывает иногда, в редких случаях природа не награждает женщину любовью к своему ребенку. Происходит некий генетический сбой, устраняющий материнский инстинкт. Подобное случилось с Валентиной Михайловной. Свое негативное отношение к отцу ребенка она перенесла и на сына.

Отец Бориса был человеком слабохарактерным, недалеким и скупым. Валентина Михайловна презирала его. Ей не стоило вообще выходить замуж за этого человека, который совсем не нравился ей. Но она расписалась с Владимиром, потому что посчитала, что так надо. Все ее подружки давно имели семьи, а она все еще ходила в одиночках.

Брак с Владимиром был ее первым официальным браком. По молодости Валентина пару лет жила с мужчиной, который был заметно старше ее. Он привез ее в Тулу из глухой курской деревни, поселил в своей квартире и содержал. Валентина не любила сожителя. Она уехала с солидным дядькой без любви, лишь для того, чтобы вырваться из отчего дома, отойти от скучной, тяжелой крестьянской жизни. Их союз оказался неудачным. На каком-то этапе сожитель стал избивать Валентину, она ушла от него, осела в Туле, работала на кондитерской фабрике и жила в общежитии.

Длительное время после расставания с сожителем Валентина Михайловна старалась избегать лиц противоположного пола. Она не умела и не хотела любить мужчин. Ее нельзя было назвать писаной красавицей, но и изъянов во внешности у нее не имелось. Обычная, довольно симпатичная девушка, на которую иногда обращали внимание парни, только она не отвечала им взаимностью.

Но время шло, ухажеров становилось все меньше, а желание быть как все и иметь семью все чаще заявляло о себе. Тут и подвернулся Владимир, которому понравилась скромная с виду девушка. Владимир был младше ее на пару лет и имел свой дом в поселке недалеко от Тулы. Этот дом оставила ему бабушка.

«Все лучше, чем комната в общежитии», — подумала Валентина и приняла предложение потенциального жениха.

Они прожили вместе девять лет. Первое время Валентина Михайловна еще терпела мужа. Она была холодной женщиной и испытывала отвращение к близости с Владимиром. Мать Бориса смотрела на супружеские обязанности как на вынужденный физиологический акт, крайне неприятный и болезненный. Она старалась по возможности освободиться от ухаживаний супруга, который только раздражал ее. Спали они обычно порознь. Тем не менее, Валентина Михайловна довольно быстро забеременела и родила сына.

Борис был плодом вынужденной, противной для Валентины близости с неприятным ей мужиком.

После рождения первенца отношения с мужем разладились совсем. Владимир постоянно раздражал Валентину Михайловну. Мать Бориса была подвержена частым и неожиданным сменам настроения, она могла в любой момент из-за какой-нибудь ерунды разразиться бранью и проклятиями. Так она разряжалась на муже, выпуская свой пар.

Отец Бориса работал на заводе слесарем, а мать была домохозяйкой. Чем дольше они жили вместе, тем чаще ссорились. Валентина Михайловна подозревала мужа в многочисленных изменах. Правда, ни разу не поймала его «за руку». Владимир отрицал свою связь на стороне, однако она не верила ему.

Валентина Михайловна старалась показать мужу, что она — главная в их семье. Если Владимир ей хоть в чем-то перечил, спорил с ней, женщина становилась злой и агрессивной, сыпала оскорблениями, могла впасть в истерику либо оставить маленького ребенка мужу и надолго уйти к соседям.

Своего первенца Валентина Михайловна наградила крепким организмом. Почти сразу по выходу из родильного дома она отказалась от кормления грудью и перешла на искусственные смеси. Ее не слишком беспокоило благополучие собственного ребенка, но Борис рос на редкость здоровым мальчиком. С ранних лет мать приучала сына молчать, вести себя тихо и незаметно. Она всегда ругалась, если Боря кричал или громко плакал. Смеяться Борис практически не умел. Его отличительной черной стала некая печальная задумчивость.

Когда Боря был маленьким, вечно недовольная мать частенько привязывала его веревкой к кроватке, чтобы он не мешал ей делать домашнюю работу: мыть посуду или готовить еду. Иногда она оставляла привязанного сына в доме одного: уходила в магазин или к соседке поболтать. Борис привык быть один. Он рос вялым и замкнутым. Мать не скрывала, что предпочла бы сына побойчей. Она частенько называла его гаденышем или ублюдком.

Валентина Михайловна считала, что воспитывать такого сына не нужно, потому что это занятие бесполезное: воспитывай, не воспитывай — все равно со временем вырастет «такая же сволочь, как и его отец».

Все раздражало Валентину Михайловну, но более всего ее собственный сын. В сыне ей не нравилась и внешность, и манера говорить, и его мягкий характер, и то, как он ходит, как ведет себя. Валентине Михайловне всегда удавалось найти повод для недовольства. Она словно стремилась лишить своего ребенка всякого права на радость, постоянно учила сына с тревогой относиться к окружающим и никому не доверять. Она внушала Борису, что кругом — одни враги. И дети в садике нехорошие, и воспитатели плохие, и соседи гады, и продавцы в магазине негодяи. Но самый плохой человек — его отец. Мать постоянно говорила ребенку, что его отец — «сволочь из сволочей».

Сколько Боря помнил себя, все время в их семье происходили ссоры, скандалы. Словесные оскорбления в адрес друг друга мать и отец сыпали как из рога изобилия. Они ругались постоянно, по любому поводу, почти каждый день. Муж никогда не был для Валентины дорогим, любимым, желанным, только сволочью, дебилом, подлецом. И Владимир отвечал ей «взаимностью». До рукоприкладства дело не доходило, но детство Бориса проходило в атмосфере ненависти и злобы, он хорошо запомнил всю эту ругань родителей, хотя отец ушел от матери к другой женщине, когда ему было всего семь лет.

В тот период мать ходила беременная. Несмотря на постоянные ссоры с мужем, надежда родить девочку не оставила Валентину Михайловну и она решилась забеременеть вновь. Теперь уже муж подозревал ее в супружеской неверности. В последнее время Валентина стала кокетничать с посторонними мужчинами, по-прежнему отказывая Владимиру в близости. У него же активно развивался роман с другой женщиной, которая вскоре стала его новой женой.

Не дождавшись рождения второго ребенка, муж покинул Валентину Михайловну насовсем. Он ни разу не навестил ее даже в роддоме, не зашёл и к сыну, когда тот находился дома один, пока мать отсутствовала. Владимир не интересовался положением дел в его бывшей семье. У них не было телефона, который поставили только через три года после рождения Танечки, а Владимир напрочь забыл дорогу в свой прежний дом. Покинув Валентину, Владимир полностью устранился из жизни и жены, и сына, и маленькой девочки. Он оставил им жилье и считал, что этого достаточно. Валентина Михайловна подала на алименты. Бывший муж согласился перечислять деньги на двух детей. Он не стал выяснять отцовство девочки, хотя сильно сомневался, что она — его дочь.

В период своей второй беременности Валентина Михайловна совсем потеряла интерес к воспитанию сына. Она перестала следить за ним. Даже завтрак как бы не успевала приготовить ему вовремя. Хорошо хоть, что можно было покушать в школьной столовой. Валентине Михайловне очень не нравился этот мальчик, своими чертами, своим поведением и привычками казавшейся ей маленькой копией Владимира, таинственным воплощением предавшего ее мужика. После ухода мужа она подсознательно стала смотреть на Бориса как на главного своего врага, он стал предметом ее нападок. Все время мать была чем-то недовольна. Все, что делал Борька, было, по ее мнению, плохо.

Валентина Михайловна занималась только собой и своей маленькой дочкой. Борис же не слышал от матери доброго слова. В лучшем случае она звала его Борькой — не сыночком, не Боренькой, даже не Борисом, а Борькой, — как будто он вовсе не был ее родным сыном. При любом удобном случае мать не упускала возможность упомянуть, что Борька растет «сволочью, почище, чем его отец». Мать внушала сыну, что «ни одна приличная женщина с ним жить не будет». Она пичкала подростка рассказами про наглых девок, которые, потеряв всякий стыд, лезут на шею парням, а Борька может понадобиться лишь гулящим бабам для того, чтобы одурачить и обобрать его. Отчасти поэтому Борис боялся девушек.

Валентина Михайловна была эмоциональной женщиной. На людях она вела себя нормально, держала негатив в себе, но дома освобождалась от гнева, срывая свою злость сначала на муже, а затем и на сыне. Разряжаясь, она чувствовала себя лучше, спокойней в этом враждебном ей мире. Унижая ребенка, она словно возвышалась в собственных глазах. Ее саму унижал, порой избивал первый ее сожитель, ей причинял нравственные страдания Борькин отец.

После рождения дочки — а Танечка родилась, когда Валентине Михайловне было уже сорок два года — мать целиком сосредоточилась на ее воспитании, а на Бориса возложила различные домашние дела: он должен был наносить воды, сходить в магазин, растопить печку. Валентина Михайловна строго спрашивала, если Борис не успевал вовремя выполнить ее поручения. И постоянно бранила сына за то, что он делает их недостаточно ловко.

Первое время после ухода отца Борис пытался угодить матери, старался делать все так, как она требует. Но мать все время была недовольна. «Принеси то, принеси это, сбегай в магазин, посмотри за сестрой», — таков был ее лексикон. И Боря носил, бегал, смотрел. Но матери было все не так. Вскоре Борис понял, что угодить матери он просто не в состоянии. Она ругалась, если Борька задерживался, когда ходил в магазин, ругалась, если сын не успевал наносить воды или растопить печку, ругалась, когда он с опозданием забирал сестренку из детского садика, ругалась, когда Борька начинал делать что-либо без ее указаний. Своим поведением мать отбила у сына всякую инициативу, подавила всякое стремление к самостоятельности.

Борька вызывал у Валентины Михайловны неприязнь, которая со временем только росла. Мать обращала внимание только на недостатки сына. Все его поступки она воспринимала критически. Валентина Михайловна почему-то решила, что у Борьки есть склонность к лени и вранью. Хотя для этого не было веских причин. Она считала его неуклюжим и неловким. Но его неловкость была следствием заторможенности, неуверенности в себе, вызванной страхом перед матерью и людьми.

Свое нежелание тратить время на ребенка Валентина Михайловна оправдывала сказкой о том, что сын растет негодяем и его необходимо наказывать. За малейшее неповиновение мать готова была обрушить на сына громы и молнии. Она постоянно выискивала поводы, чтобы в виде наказания не приготовить ему обед, заставить его стоять в углу, мыть туалет или посуду. Прикрываясь наказанием, она не покупала ему подарки на дни рождения и праздники. Она не била его, но постоянно ругалась и придумывала все новые и новые поводы, чтобы наказать сына за малейшую провинность. Мать могла разбудить Бориса прямо среди ночи только для того, чтобы заставить его убрать ботинки, оставленные не на месте. Она могла ворваться в детскую комнату в самый неожиданный момент и «навести порядок»: разбросать неубранные со стола книги и открытки, выкинуть его игрушки. За серьезную с ее точки зрения провинность Валентина Михайловна могла посадить Борьку в холодный погреб на несколько часов. После мамашиных экзекуций Борис чувствовал себя порой как побитая собака.

А еще мать любила рассказывать знакомым, какой нехороший у нее сын. Она говорила, что Борька от рук отбился, растет вредным, злобным, непослушным, неуклюжим и нелюдимым, помогать ей совсем не хочет. Конечно, это было не так. Вредничать Борис просто не умел. Мать слушался и постоянно помогал ей. И воду носил, и в магазин ходил, и сестрой занимался, когда это было нужно. Но матери все было мало. Ее отношение к сыну походило на отношение капризной барыни к своему нерадивому холопу.

Когда в их дом приходили люди, Валентина Михайловна частенько звала сына и начинала ругать его при посторонних за проступки, которые он, порой, даже не совершал. Она рассказывала, какой Борька грязнуля и лодырь, отчитывала его за малейшую провинность, за любое пятно на одежде, за то, что не успел принести воды или убраться в своей комнате. Гостям мать говорила, что сына невозможно воспитывать. Она часто сравнивала Бориса с отцом, уверяя, что «Борька будет даже хуже, чем его негодяй отец».

С гостями Валентина Михайловна была подчеркнуто вежливой и любезной, и только когда гости уходили, высказывала недовольство их визитом. Мать не любила гостей, и они в их дом, к счастью для Бориса, приходили редко. С соседями мать со временем переругалась и терпеть их не могла. Заходили иногда сослуживицы с работы. После развода с мужем, как только немного подросла дочка, Валентине Михайловне пришлось устроиться на работу в охрану на молочную фабрику. У нее было несколько приятельниц, с которыми она могла посплетничать, помусолить людские грешки. Она рассказывала им о негодяях соседях, о том, как ей не везёт и как всё плохо вокруг. Мать жаловалась на свою жизнь: муж ее предал и бросил с двумя детьми, сейчас денег давать не хочет, зарплата маленькая, сын нехороший, на работе сплошные интриги.

Время от времени, в периоды относительного спокойствия, Валентина Михайловна не нападала на сына. Она стирала и готовила, наводила порядок в доме, обещая себе больше не задевать ребенка, но срывалась на следующий же день. Борис действовал матери на нервы. Ей доставляло некое тайное подсознательное удовольствие причинять своему ребенку боль, не столько физическую, сколько моральную. Бить, тем более на людях, она его стыдилась. Так, могла иногда дать легкий подзатыльник для острастки. Но морально она постоянно унижала сына, пользовалась любой возможностью напомнить ему о его никчемности. И это несмотря на то, что Борис рос вполне нормальным, неглупым, спокойным, добрым мальчиком. И учился он неплохо, не баловался, со стороны учителей претензий к нему не было.

Но мать намеренно внушала Борьке, что он хуже своих сверстников. Одно время Борис никак не мог понять, почему мать считает его таким плохим. Но постепенно он перестал пытаться доказать свою состоятельность, жил не задумываясь, принимая все как есть. Переубеждать мать, ругаться с ней было бесполезно. Этим он мог лишь усугубить ситуацию. И Боря смирился с бесконечными придирками, с той ролью, которую выбрала для него мать.

Валентина Михайловна постоянно высказывала сыну свое презрение и Борис, пришибленный этим, старался вести себя «тише воды, ниже травы». У ребенка развился очень сильный комплекс неполноценности, отягощенный стрессовым восприятием мира. С возрастом Борис становился все более и более замкнут в себе и нерешителен. Его отличали замедленные движения, опущенный в землю взгляд. Прежде чем что-либо сказать, сделать или даже взять, он колебался, как бы задумывался, словно не был уверен, следует ли ему вообще что-либо говорить или предпринимать. Если же ему приходилось что-то делать на глазах матери, он и вовсе терялся, руки у него начинали дрожать и простейшие его действия в самом деле оказывались неуклюжими.

У Бориса выработался подсознательный страх, что он хуже других, что окружающие люди будут ругать его или смеяться над ним, если он начнет с ними разговаривать. И он не шел на контакт, боялся заговорить с кем-либо, что-то попросить или рассказать. Он не знал, как себя вести со сверстниками, остерегался взрослых. Он словно прятался ото всех.

Борис постоянно ощущал неудовлетворенность собой, недовольство своим характером. В нем явно чувствовалась беззащитность, не способность постоять за себя. Он никого никогда не ударил, даже когда его обижали сверстники. Мальчишка стойко переносил все свои обиды и никому не жаловался. Но ему внушали, и он был глубоко убежден в собственной бездарности и неполноценности. В его сознании созрел вывод, что он — никчемный ребенок со сплошными недостатками и примитивными наклонностями, унаследованными от негодяя отца. Ему казалось, что он безнадежно отстал от сверстников и не имеет права участвовать в их играх. Он боялся показать всем свою несостоятельность и чувствовал себя отверженным, обреченным покорно сносить все унижения и страдания.

Боря жил в вечном напряжении, он не мог предвидеть поступков матери и постоянно был готов к неприятностям, ибо жизнь его была такова, что в любую минуту можно было ожидать гнева, иногда он даже не знал, с какого края может прийти этот гнев на этот раз, какую причину мать найдет, чтобы выплеснуть на него свою злость. Он не имел право перечить матери, спорить или просить ее о чем-либо. С матерью Борис общался как человек, который всем ей обязан и до конца жизни не сможет расплатиться за ее благодеяния.

Валентина Михайловна же совершенно не стремилась понять, чем живет ее сын. Она никогда не расспрашивала как у него дела, не проверяла у него уроки. Жизнь ребенка почти не интересовала его мать. С сыном она не здоровалась, ни разу не поцеловала его, ни разу не пожелала ему спокойной ночи или доброго утра. Между ними была ледяная стена. Валентина Михайловна никогда не рассказывала Борису о себе, о своих родителях, о том как она жила до его появления на свет. Разговаривали они преимущественно о делах. Иногда мать передавала сплетни про соседей или говорила гадости о Бориных одноклассниках и своих сослуживцах.

Своими словами и действиями Валентина Михайловна не пыталась пробудить в Борисе никаких добрых чувств, напротив, она старалась настроить его против окружающего мира, внушить неприязнь к людям. И Борис, уязвимый и чувствительный, смотрел на мир испуганными глазами. А Валентина Михайловна словно не замечала, с каким ужасом и на нее саму смотрит ее собственный сын. Она не представляла, какую боль причиняет Борису, его неокрепшей душе. Мать считала себя выше сына, она хотела руководить его жизнью и не думала о том негативном влиянии, какое оказывает на Бориса ее ругань и оскорбления. Она привыкла унижать сына, срывать на нем свою злость, будто не понимая, что коверкает ему этим жизнь. Она не хотела понять, что замкнутость, нелюдимость Бориса проистекает из страха перед ней. И этот страх влияет на все его поступки. Мать сделала сына изгоем, не задумываясь о последствиях.

Впрочем, Валентину Михайловну судьба Бориса волновала мало.

И все же, справедливости ради надо сказать, что Боря не был заброшенным ребенком. Валентина Михайловна стыдилась учителей и побаивалась соседей, которые могли донести о плохом ее обращении с сыном. Ее волновало мнение окружающих, она понимала, что по внешнему виду сына будут судить и о ней самой. Она покупала Борису нормальные вещи, вовремя стирала ему белье и гладила одежду. Борис был опрятно одет и знакомые Валентины Михайловны не могли заподозрить ее в плохом отношении к сыну. Только вот еду специально для Бориса она не готовила и не интересовалась, сыт ли сын. Мать оправдывалась тем, что ей одной нужно растить маленькую дочь.

К дочери Валентина Михайловна относилась по-другому. Нельзя сказать, что она испытывала обожание, восхищение ребенком, которое испытывают порой матери к горячо любимым детям, но Валентина заботилась о дочери и от сына требовала, чтобы и он заботился о своей сестре.

Танюша была единственным человечком, к которому мать сохраняла симпатию. Валентина Михайловна смотрела на дочь как на шанс изменить свою жизнь. Дочка должна была стать ее опорой в старости.

Таня была маминой дочкой. Мать оберегала ее, проявляла к ней снисхождение, потакала ей и во всех спорах с братом обязательно брала ее сторону. Конечно, она ругала иногда и Таню, но дочь никогда не ощущала того пренебрежения, которое испытывал со стороны матери Борис. Сыну Валентина Михайловна откровенно показывала, что его интересы ничто по сравнению с интересами дочери. Дочь была, несомненно, значительно важнее брата в этой семье. И по характеру она сильно отличалась от Бориса, росла вполне нормальной, общительной девочкой, имела много подружек, с которыми играла во дворе и даже приводила иногда в гости. Мать была довольна ею. И только с братом Таня не хотела дружить. Танечка, которую Борис нянчил, подмывал в младенчестве, за которой ухаживал, возил на прогулки в коляске, чуть повзрослев, стала смотреть на него глазами матери.

Татьяна росла избалованной девочкой, лучшая, самая вкусная пища непременно доставалась ей. Валентина Михайловна частенько прятала от сына фрукты и сладости, чтобы дать их потом дочке. Питались брат и сестра чаще всего отдельно. Сначала мать готовила Танечке, а Борису доставалось то, что останется. Да и не нравилась ему стряпня матери. Мать любила обильно снабжать все свои блюда луком, а Борис терпеть не мог лук. Он научился делать себе яичницу, омлет и разные каши, а когда мать давала ему деньги, ходил в дешевую поселковую столовую.

Конечно, Борису не нравилось, что мать всецело была поглощена воспитанием дочери, а он занимает в их семье подчиненное положение. Но Борис смирился с ролью изгоя и поделать с этим ничего не мог.

Вещами матери и сестры Борьке было запрещено пользоваться категорически. Как-то раз, пока мать была на работе, Борис решил вымыть пол у себя в комнате, а заодно и в прихожей. В комнатке сына Валентина Михайловна убиралась крайне редко с тех пор, как родилась Танечка. Она могла прибраться, если кто-то должен был прийти в их дом. А так уборкой в своей комнате Борис занимался сам.

Вот и в тот раз он взял стоявшую на кухне миску, но не успел уложиться до прихода матери. Она пришла чем-то недовольная и с порога набросилась на Борьку: «Ты зачем нашу миску взял, негодяй? Мы же с Таней с ней в баню ходим, а ты тряпку половую в ней полощешь! Брал бы свое ведро». Но ведро было грязным. Сестра недавно справила в него нужду, потому что идти в сортир на улицу было холодно. «Я вымою миску», — попытался было оправдаться Борис. Но Валентина Михайловна схватила мокрую тряпку и с криком: «Пошел в свою сральню!» — огрела сына тряпкой по спине. С некоторых пор комнату сына мать стала называть сральней. Борис не всегда убирал за собой и в комнате действительно частенько был беспорядок, что служило Валентине Михайловне поводом в очередной раз отругать Борьку.

Мать не разрешала сыну брать посуду, кроме выделенной ему старой кастрюльки, в которой Борис готовил себе омлет и каши. Она страшно ругалась, если Борька нарушал ее запрет. А он не понимал, какая разница в какой кастрюле он приготовит себе пищу.

На Бориса смотрели как на отверженного, прокаженного. Но он вовсе не был грязным, вонючим, заразным, злобным, вредным, гадким. Нет, он был добрым, отзывчивым, но совершенно не заботился о собственном авторитете и не пытался самоутвердиться. У него не было чувства собственного достоинства, он привык уступать и казался трусливым.

Парадокс в том, что люди тихие и добрые, но не любящие компаний, сплетни и скандалы, люди, не стремящиеся к лидерству и привыкшие уступать, часто воспринимаются в обществе насторожено, с подозрением. Совсем не так, как они того заслуживают.

Вот и Борис был тихим, беспроблемным ребенком. Он не хулиганил и не вредничал, никогда не врал: он совсем не умел врать. И в быту он был на редкость непритязателен. Спал на старой металлической кровати, довольствовался простой пищей и не требовал от матери модных вещей. Борис быстро прощал все свои унижения и обиды, но был скрытный и нелюдимый, и его не любили.

Учителя, правда, Борю хвалили, но считали его аутичным ребенком. Его классный руководитель, Зинаида Олеговна, рекомендовала Валентине Михайловне показать сына психологу, но матери было не до Бориса.

Конечно, он был несчастным ребенком, начисто лишенным материнского тепла. Да и отец не очень-то его жаловал. Когда они жили вместе, Борис тянулся к отцу, ему нравилось быть с отцом. Батя покупал ему игрушки и конфеты, не обижал и не ругал, даже защищал его от нападок матери. Но все же Боря не чувствовал особой любви и со стороны отца. Он уделял ему слишком мало времени. Батя целыми днями работал, а по выходным предпочитал уходить куда-то из дома. После расставания с матерью отец общался с Борисом лишь по телефону, да и то редко. Валентина Михайловна была категорически против любого общения детей с Владимиром, она всеми силами стремилась оградить Бориса от отца. Когда бывший муж изредка звонил, Валентина Михайловна всегда бросала трубку.

Однажды она нахамила своему непосредственному начальнику. Как-то раз на работе заболела сменщица Валентины Михайловны и начальник охраны решил позвонить ей домой, попросить, чтобы она вышла на подмену. И надо же такому случиться, в это же самое время Борису звонил отец. Его звонки немного опередили звонок начальника. Первый раз Валентина Михайловна как обычно бросила трубку. Но отец позвонил опять. Недовольная настойчивостью бывшего мужа Валентина Михайловна снова бросила трубку телефона. И сразу же раздался очередной звонок — дозвонился начальник охраны. «Чтоб ты сдох, козел поганый! Больше не звони сюда, сволочь!» — услышал злобный крик Валентины ее начальник и сразу же послышались короткие гудки. Начальник изумился: на работе Валентина Михайловна была на хорошем счету, ни с кем не ругалась, трудовую дисциплину не нарушала.

С работы Валентину Михайловну не выгнали. В советские времена за подобные недоразумения увольняли редко.

Покинув бывшую жену, отец не приехал к детям ни разу, он только поздравлял их с днями рождения и по праздникам. Собственно, праздники в их семье не было принято отмечать. Валентина Михайловна не любила праздники, не любила накрывать праздничный стол и делать подарки. Отец же исправно присылал Борису открытки, иногда передавал машинки, немного денег, модную рубашку или штаны.

Один лишь раз, пару лет назад, Борис сам решил съездить в город к отцу. Ему вдруг захотелось увидеть своего родного батю и его маленького сынишку. Пришлось самостоятельно ехать на электричке до Тулы километров тридцать, а потом на автобусе несколько остановок.

Отец жил с молодой — моложе матери лет на десять — женщиной в ее квартире. Встретили его не слишком приветливо. Нет, не прогнали, накормили обедом, поговорили о школьных делах. И все же Борис чувствовал, что отцу было как-то неловко перед женой за появление старшего сына. Как Борису не понравилась новая жена отца, так и женщина была не рада визиту отпрыска своего мужа. И не могла это скрыть. Дома Борис рассказал матери, что приняли его не слишком радушно, и пожалел об этом: мать в порыве гнева не раз напоминала ему, что он никому не нужен, даже «собственному батьке и его шлюхе».

Боря и сам понимал, что он не нужен ни отцу, ни матери, которая живет с ним, а не сдает его в интернат, потому что боится, что люди будут осуждать ее, если она откажется от своего ребенка.

Борис был угнетен и несчастен. Но нельзя сказать, что он люто ненавидел мать или кого-либо еще. Он ни к кому из людей не испытывал сильных чувств. Ни любви, ни ненависти. Была обида, жгучая обида на мать и на окружающий мир. А еще был страх. Он нахлебался унижений и боялся жить на этом свете. Он часто плакал, прижавшись головой в подушку, стараясь не показать свои слезы матери и сестре. Борис любил поплакать, словно слезы могли что-нибудь изменить. Он чувствовал себя уродиной и иногда убегал из дома в лес, чтобы побыть в уединении, а когда лил затяжной дождь и зимой в холода, он забивался в угол своей комнатки и предавался унылым переживаниям.

Вот и сейчас, вернувшись с дискотеки, Борис рыдал у себя в комнатке в любимую подушку. Он плакал от обиды и гнева, от низости и подлости, от невозможности сопротивляться своей судьбе. Плакал потому, что вся школа будет теперь смаковать его унижение.

Он жил в сплошном негативе и с ранних лет чувствовал себя обиженным и обделенным. Его детство было наполнено нравственными страданиями. И это детство закончилось таким вот страшным образом.

С мучительной болью и стыдом Борис вновь и вновь переживал свое малодушие в школе. Его страдания были невыносимы. Он не видел для себя дальнейшей перспективы. Вечно недовольная мать недавно объявила ему категорически: «Как школу закончишь — кормить тебя не буду. Мне нужно дочку поднимать. На тебя батька деньги давать не хочет, и ты мне не нужен».

Он никому не был нужен, и ему не хотелось больше жить. В его жизни совсем не было живительного источника — любви. Его никто не любил, и он не любил никого. Он не любил мать, потому что она постоянно была в плохом настроении и все время унижала его. Он не любил сестру, потому мать научила ее презирать его. Он не любил отца, потому что тот бросил его, променял, как говорила мать, на какую-то шлюху. Он больше не любил Лену и совсем не любил свою жизнь.

Да он и не умел любить. Умение любить впитывается с молоком матери, учит любви и добру в первую очередь мать, которая должна окружить ребенка своей нежностью и заботой. Но Бориса кормили искусственными смесями, а мать внушала ему сплошной негатив.

Он как-то спросил мать, почему она его не любит. «А за что тебя любить? — удивилась Валентина Михайловна. — Растешь такой же мразью, как и твой отец». Но родители любят своих детей просто так, потому что они — их дети. И эта любовь передается друг от друга.

Впрочем, один лишь раз Борис вопреки всему все-таки сумел влюбиться, несмело и неумело, но это закончилось позором. Унижение, которому он подвергся, представлялось ему чудовищным. Его существование не имело больше для него никакого смысла. Вся жизнь казалась ему сплошной нелепостью. Он не знал радости, ему неоткуда было ждать сочувствия и помощи. Он больше не мог сносить унижения и твердо решил расстаться с жизнью. Предаваясь отчаянию, он думал о том, что обязательно покончит с собой уже сегодня или завтра.

Борис и раньше размышлял как бы закончить свою несчастную жизнь. Как-то раз после жесткой ссоры с матерью он даже ходил по поселку в надежде найти такое место, где ему никто не помешает повеситься. У него была с собой бельевая веревка, и он нашел уединенное место на окраине, но даже не попытался ничего предпринять. Просто просидел часа два в заброшенном сарае в оцепенении и вернулся домой. Он не смог сделать даже это!

Однако сейчас Борис принял твердое решение. Он больше не смалодушничает и доведет до конца свой замысел. Он успокоился, вытер слезы и стал обдумывать план действий. Можно было повеситься на ремне. У него был знакомый, Саша Зайцев, который свел счеты с жизнью в школьном туалете с помощью ремня. У матери в комнате в шкафу висит отцовский прочный ремень, нужно будет незаметно взять его. Сейчас в комнате сестра с подружкой. Придется подождать. В школу идти опасно. Лучше будет повеситься на дереве в лесу, там никто не помешает…

Вдруг мрачные размышления Бориса прервал грохот в прихожей. У Бориса сжалось сердце — это пришла мать. От страха быть униженным опять он свернулся в клубочек на кровати и притих, понимая, что мать наверняка будет недовольна испачканным костюмом — он не успел, вернее, был не в состоянии оттереть следы своего позора.

На матери было не до костюма. Она споткнулась о ведро и выражала недовольство по другому поводу.

— Ах, ты, сволочь, — услышал Борис, — опять воды не принес! Так ты и хату не натопил?! Ну-ка иди сюда!

Борис вспомнил, что мать велела ему натопить печку и наносить к ее приходу воды. Скандала было не избежать. От мысли, что сейчас ему придется объясняться с мамашей, Борис ощутил свинцовую тяжесть внутри. Но он привык подчиняться и вышел к ней, сутулый, не уверенный в себе, не знающий с какой стороны ждать нападения на этот раз.

Мать пришла злющая. Узкие плотно сжатые губы, на щеках красный румянец, глаза, излучающие злобу, — все это выдавало ее крайнее раздражение, что предвещало приступ гнева, готовность разразиться недовольной бранью.

Борис знал такое состояние матери, по ее лицу легко было определить ее настроение. У нее всегда, когда она была злой, красный румянец выступал на щеках. От гнева ее бледное лицо наливалось кровью. В такие моменты все на свете раздражало ее, ей невозможно было угодить и ничем на свете нельзя было ее умилостивить. Такую мать Борис боялся пуще всего. Он старался не попадать ей под руку, старался уйти с глаз долой, когда чувствовал, что мать готова сорваться.

Но уходить было поздно. Борис понял, что его дурные предчувствия начнут сейчас воплощаться в ужасающую реальность. Свидание матери с любовником явно не удалось и он, Борис, будет расплачиваться за это. А холодный дом — всего лишь предлог.

Борис знал, что у матери появился ухажер, дядька с соседней улицы. После ухода мужа Валентина Михайловна вела тихую жизнь, в которой не было места для мужчин. По крайней мере, Борис ни разу не видел, чтобы кто-то из мужиков ухаживал за матерью. Борис даже думал, что матери и вовсе мужчины не нужны. Но в последнее время у нее появился поклонник. Борис видел этого толстого, гладко выбритого дядьку, который пару раз ненадолго заходил к ним. Он даже не стал знакомиться с Борисом. Насколько серьезными были его отношения с матерью Боря не знал. Он подумал, правда, что этот дядька может быть отцом его сестры, но напрямую спросить у матери не решился.

А Валентина Михайловна словно расцвела с появлением в ее жизни мужчины. Даже к сыну стала относиться добрее.

Сегодняшней встрече с кавалером мать, по-видимому, придавала особое значение. Несмотря на выходной, она встала рано утром, накрутила бигуди, стала готовить голубцы.

В первый день весенних каникул Борис проснулся, ощутив приятный запах, исходившей с кухни. Это был запах тушеного мяса и капусты. Мать его готовить не любила, старалась сделать что-нибудь на скору руку. А тут такой роскошный запах пробудил в Борисе зверский аппетит. Он пробрался на кухню и зачерпнул ложку из кастрюли, только что снятой с плиты. Но мать подскочила к нему и злобно схватила кастрюлю.

— Вот, сволочь! — заорала она. — Не для тебя сделано! Тебя пусть твой батька голубцами кормит. Совсем, сволочь, деньги перестал присылать. На шлюху деньги есть, а на сына нет. Езжай к нему, поживи хоть недельку. А-а, не нужен ты ему? Верка, зараза, тебя не принимает?

Борис не ответил ей ничего, он сразу сник и поспешил удалиться к себе в комнату. День начался неудачно.

А голубцы Валентина Михайловна унесла с собой. Хотела порадовать ухажера. Видно что-то не сложилось у них и мать явилась взбешенная. Она, тяжело дыша от злости, переполнявшей ее, надвигалась на Бориса. Бросив свирепый взгляд на сына, мать спросила:

— Ну, что скажешь, подонок?

Борис покраснел, открыл было рот, но удержался от оправданий, ощущая, как огромной волной в нем закипают чувства.

— Почему ты, ублюдок, хату не натопил? — опять спросила мать. — Хочешь, чтобы Таня простудилась?

Валентина резко, больно ударила сына рукой по затылку. Это было слишком. Борис не мог больше терпеть!

— Да пошла ты, гадина поганая! — вдруг громко, неожиданно для самого себя крикнул Борис и на миг испугался своих слов. Он всегда был спокойным, смиренным, сдержанным, никаких срывов, никаких истерик.

— Что ты, что ты сказал, мерзавец?! — мать тоже не привыкла к тому, что сын оскорбляет ее. — Сейчас я тебе, покажу, кто из нас гадина!

Мать залепила ему звонкую пощечину. Гнев охватил Бориса. Он побледнел, правая рука его сжалась в кулак и автоматически, словно помимо его воли, ринулась в направлении лица мамаши. Он попал ей чуть выше челюсти, разбив губы и нос. Мать слегка отпрянула назад и всем своим большим телом стала оседать на пол. Из ноздрей у нее хлынула кровь. Она прерывисто, интенсивно дышала, словно силилась заплакать, и не могла ничего сказать от неожиданности.

Борис не стал помогать мамаше подняться. Не дожидаясь ее реакции, он быстро, с редкой для него быстротой и решительностью, схватил на ходу свою куртку и бросился прочь из дома.

Первый раз в жизни он ударил человека. И это была его собственная мать! Первый раз мать получила такой отпор со стороны сына. Она была так ошеломлена, что некоторое время в недоумении сидела на полу и не могла прийти в себя. Ей в голову никогда не приходила мысль, что сын сможет поднять на нее руку.

Вот, наконец, она слегка очухалась и злобный крик ее пронзил воздух:

— Да будь ты проклят, сволочь! Чтоб ты сдох в муках, подонок проклятый! Чтоб духа твоего больше здесь не было! Попробуй только вернись! Уделаю!

Борис услышал вопли отходящей от удара матери. Нет, он к ней не вернется. Он больше не будет жить, он больше никогда не увидит эту женщину. Он столько времени находился от нее в зависимости и терпел все ее выходки! Но до этого дня даже не осознавал насколько сильна его неприязнь к мамаше. И вот то, что таилось у него внутри, выплеснулось жестоким ударом по ее лицу. Его бунт не был случайным, хотя он и не подозревал, что может поднять руку на мать. Если бы инцидент в школе не послужили толчком, он, возможно, продолжил бы терпеть ее, но его ненависть все росла и требовала выхода. Она могла выплеснуться в любой момент, быть может, даже в более жестокой форме. Он когда-нибудь должен был выплеснуть свой негатив или покончить с жизнью.

Валентина Михайловна этого не понимала. Она вообще не думала на подобные темы и считала свое поведение вполне допустимым. Ей нужен был всецело покорный ее воле, послушный и забитый сын, который должен был знать свое место.

Борис бежал по улице к лесу. Солнце уже зашло за линию горизонта, большая часть неба была темна, кроме кусочка с той стороны, где садится солнце. Там еще пылали кроваво-красные, медленно гаснущие тона. Несколько ранних звезд слабо мигали в бесконечной высоте. Заканчивался самый неудачный день в несчастной жизни Бориса. Ночь постепенно спускалась на поселок, сгущавшийся сумрак поглощал темнотой очертания деревьев и домов.

Борис быстро преодолел несколько сот метров, которые отделяли его дом от леса, и вступил в неприветливую чащу. Тут было мрачно и совсем темно. Но Бориса не смутила наступавшая ночь. Он знал основные тропинки и уверенно ориентировался даже в полумраке.

Он и раньше убегал в лес после ссор с матерью и просто для того, чтобы отгородиться от людей. Его вечно напряженные нервы не переносили шума и суеты, а в лесу, на природе, он чувствовал себя хорошо.

Несмотря на многочисленные обязанности, возложенные на него матерью, у него оставалось и свободное время, особенно летом, когда не нужно было ходить в школу. И он подолгу бывал в лесу. Зимой здесь было холодно и скучновато, а вот летом он старался быть здесь как можно чаще и дольше. Он бродил по узким тропинкам, наблюдал за жизнью гусениц, бабочек или муравьев, он мог просто сидеть у ручья, ни о чем не думая. Он нашел здесь полянку, которая стала его пристанищем.

Вот и сейчас Борис пошел по знакомой тропе в направлении соснового бора к своей стоянке, спрятанной от посторонних глаз. Поначалу он спотыкался о плохо различимые в тусклом свете звезд корни деревьев, которые в некоторых местах выходили на поверхность. Он даже упал пару раз, но продолжил свой путь. И вскоре, словно по заказу, из-за верхушек деревьев выползла полная луна. Она осветила ему дорогу, изливая холодный легкий свет на все вокруг. Было полное безветрие, лес стоял неподвижно, вечер был прозрачен и необычно тих. Природа словно хотела успокоить взволнованного парнишку.

Слегка попетляв среди невысоких березок и осинок, тропинка вывела Бориса в темный сосновый бор. Он прислушался, затем пролез в едва заметный промежуток между двумя деревьями и очутился на небольшой полянке. Полянка уже полностью освободилась от снега и была застлана мягким пушистым ковром из хвои и шишек. Словно сестры, взявшиеся за руки, могучие сосны окружали полянку со всех сторон почти полукругом. Эта скрытая в деревьях полянка, уединенная и тихая, была его собственным тайным местом, островком покоя и спокойствия. Сейчас здесь было совсем темно, пахло сырой землей и прелой хвоей. Борис решил, что лучше будет все же выбраться назад, на освещенное луной пространство.

Мать проклинала его не в первый раз. Проклинала, порой, за поступки, на которые просто не обратили бы внимание в других, нормальных, семьях. Борис даже не всегда понимал, за что мать проклинает его. Да и сама Валентина Михайловна спустя непродолжительное время после инцидента не смогла бы ответить на этот вопрос. Заведется другой раз, вспомнит о бывшем муже, разразиться тирадой в его адрес, потом перейдет на сына и закончит свой монолог: «Будьте вы прокляты оба, сволочи поганые!» Проклятия сыпались из уст Валентины Михайловны подчас только потому, что у нее было плохое настроение, а сын подвернулся ей под горячую руку.

В тех случаях, когда мать в очередной раз срывала на нем свою злость, Борис прибегал именно сюда. Здесь он отходил от ее упреков, оскорблений и подзатыльников. Здесь он плакал от умиления или досады на жизнь. Полянка и прилегающая к ней территория давали ему приют в самые сложные моменты. Он приходил сюда, чтобы успокоиться, услышать журчание своего любимого ручья, пение птиц и другие звуки леса. Здесь он чувствовал себя в полной изоляции от окружающего мира и обретал так необходимые ему тишину и покой.

Вот и в этом году он с нетерпением ждал теплые погожие денечки, чтобы можно было как и раньше уединяться сюда. Здесь ему был знаком каждый уголок, каждая тропинка.

Но сейчас его поразила непривычная тишина безветренного леса. Практически не единого звука. И ветер, и птицы с животными словно затаились, ничем не обнаруживая себя. Такое безмолвие казалось Борису жутким, словно оно было предвестником смерти. Он стоял в полном одиночестве посреди этого притихшего величественного леса и думал о самоубийстве. Он хотел раствориться, исчезнуть из этой мерзкой жизни, в которую он никак не вписывался. Мир потерял для него всю свою привлекательность, он не хотел больше оставаться всеми отвергнутым и обезумевшим. Он спрашивал себя: «Почему все против меня? Что я сделал плохого?» — и не находил ответа.

Отчаяние захватило Бориса. Он не ждал от жизни больше ничего хорошего и думал, что невозможно что-то изменить. У него не было мыслей о возмездии, он просто хотел умереть, исчезнуть, уйти в иной мир, где нет ни горестей, ни печалей, где тихо и темно, тише и темнее, чем сейчас, в этом спящем лесу. Он не видел другого выхода. Судьба оказалась сильнее его. И это было невыносимо!

Никогда еще в жизни Борису не было так плохо. Он находился за бортом жизни, в полной беспомощности. Его выгнала мать, его опозорили одноклассники, у него совсем не было денег, и никто не мог прийти ему на помощь. Он искал избавления и хотел умереть прямо здесь и сейчас. Он был готов без сожаления расстаться с жизнью. Смерть казалась ему единственно возможным исходом. Она внезапна, проста и естественна. Человек только перестает чувствовать, ощущать происходящее вокруг. И если жизнь приносит лишь одни муки и огорчения, значит, смерть — это благо, избавление от всех страданий, всех невзгод. Тем более, все рано или поздно кончается на этом свете, даже сама жизнь, какой бы длинной она ни была. Любой человек, даже самый великий, самый счастливый, рано или поздно должен умереть. А он умрет молодым. Ему надоело мучиться на этой грешной земле, ему не нужны новые страдания и унижения.

Конечно, уйти из жизни сложно, но он сможет сделать это! Теперь настал подходящий случай. Борис чувствовал себя приговоренным к смерти, готовым слиться с вечностью.

Он опять вспомнил Сашу Зайцева. Борис знал этого мальчика. Ему было всего двенадцать, когда он погубил себя. Они ходили с Сашей в одну группу детского сада и жили на соседних улицах. Саша также был замкнутым, малообщительным ребёнком. Постоянно, почти каждые выходные, а иногда ещё дополнительно и на буднях, его порола собственная мать. Она одна воспитывала сына, воспитывала очень жестко. Боря иногда приходили послушать под окна их дома как кричал, плакал маленький Саша, умоляя мать не бить его. Но «концерты» повторялись регулярно.

Что хотела добиться с помощью побоев мать несчастного ребёнка? Сделать его идеально послушным? Или она просто срывала на нём свою злобу?

Вскоре им дали квартиру в Туле, Саша пошёл в школу, а через несколько лет все узнали, что он покончил жизнь самоубийством, нахватав двоек и испугавшись гнева матери.

Саша погиб в самом начале жизни. Его сердце, наверное, тоже разрывалось от отчаяния, обиды и стыда, он сильно страдал от незаслуженных упреков и побоев. Как легко оскорбить и унизить ребенка, надругаться над его неокрепшей душой!

Бедные женщины даже не понимают, что, вымещая на детях свои обиды, постоянно упрекая, оскорбляя и наказывая, они обрекают себя и детей на страдания и чудовищные поступки, которые невозможно предугадать.

Вот и Борис глубоко несчастен и без сожаления уйдет из жизни в вечность. Жаль, что он не смог захватить из дома отцовский ремень. А впрочем, зачем ремень? Кругом полно деревьев. Тоже подходящее средство для самоубийства!

Не так давно, года два назад, один молодой мужчина спрыгнул с крыши высотного дома в Туле. В школе широко обсуждали эту историю. Мужчина был из Скуратово, Леха Большов знал его. Говорили, что у него были проблемы в семье и неразделенная любовь.

Но зачем ехать в Тулу? Можно прыгнуть с высоты дерева. Найти дерево повыше, забраться и…

Борис в самом деле полез на сосну, но в этот момент наверху что-то зашумело. С кроны дерева вспорхнула разбуженная крупная птица. Она, громко каркая и мощно махая крыльями, перелетела на другое дерево. Борис нарушил ее покой и ворона была недовольна этим. Она прокричала что-то нехорошее опять и затихла, готовясь продолжить свой сон.

Ночной шум птицы испугал и удивил Бориса. Ему было непонятно: что делает в лесу в этот поздний час одинокая ворона. Может быть, она предупреждает его, что не стоит лезть на дерево и прыгать с него?

Но нет, нужно довести до конца задуманное. Сейчас он умрет. Всего лишь через несколько минут отойдут на задний план его горе и обиды. Его похоронят на тихом поселковом кладбище, и никто не пойдет за гробом, никто не пожалеет его, не будет ни цветов, ни торжественных проводов.

А мать? Может быть, поймет, что именно она виновата в смерти сына? Нет, вряд ли ее будут мучить угрызения совести, скорее, она будет довольна такому исходу. Мамаша говорила как-то, что будет рада, «если Борька сдохнет».

А вдруг не будет никаких похорон? Может, его не найдут, и он станет пищей для диких зверей, и только осенью какой-нибудь заплутавший грибник случайно наткнется на его скелет и остатки одежды.

А если он упадет неудачно, запутается в ветвях деревьев и не разобьется сразу насмерть, а поломает себе только руки и ноги и будет лежать здесь беспомощный, умирать долго и мучительно? Вдруг мир небытия не захочет принять его тело, не познавшее еще вкуса жизни?

Словно вдогонку мыслям Бориса неожиданный порыв ветра прошелся по верхушкам деревьев, и кроны гигантских сосен зашумели, задвигались, как бы протестуя против его планов. Небольшой дождичек из хвои и несколько шишек пролетели на землю мимо парнишки, сидящего на сосне. Застонали своим заупокойным скрипом стволы старых деревьев. И вновь наступила тревожная зловещая тишина.

«Может, не стоит бросаться с дерева? Нужно ли так рисковать, делать такую попытку расстаться с жизнью?» — подумал Борис и понял, что прямо сейчас не сможет совершить свой задуманный роковой поступок. Лучше будет подождать и повеситься утром. Нет ни веревки, ни ремня? Тогда можно зарезаться или вскрыть себе вены. Нужен нож или, хотя бы, бритва. А можно будет броситься под поезд! Нужно отойти подальше от станции, чтобы никто не видел и не помешал. Спрятаться около железнодорожного полотна, дождаться подходящего поезда и расстаться с жизнью. Просто, надежно и легко. Как он сразу не додумался до этого?!

Но тут Борис почему-то представил себя искалеченным поездом. Его останки положат в гроб, закроют крышку, опустят в яму и засыплют сырой землей. Он уйдет в вечность. И никогда для него больше не наступит лето, которое он так ждал, и никогда он не увидит море, о котором мечтал.

Ему вдруг стало страшно, очень страшно. Страх смерти проник в его душу и не хотел ее покидать. Только что смерть казалась ему избавлением, но сейчас он почувствовал, что не сможет убить себя, по крайней мере, в этом темном глухом лесу. Пока он не будет ничего предпринимать. Нужно обязательно дождаться рассвета и хорошо продумать, как лучше расстаться со своей никчемной жизнью.

Ощущая стук своего бешено бьющегося сердца, трясясь толи от холода, толи от ужаса, он спустился с дерева и почувствовал облегчение.

Борис набрал сухой хвои и шишек, сделал из них себе небольшую лежанку. Он свернулся клубочком, подтянув ноги к животу, подложил под голову руки, накрылся курткой и попытался задремать. Но сон не шел. Его неотступно преследовали воспоминания о событиях прошедшего дня. Он вспоминал о своем унижении в школе, чувствовал страх и презрение к себе как к ничтожеству, не способному решить самого себя жизни. Волны отчаяния и жалости к себе то и дело захлестывали его, терзающее душу уныние не давало ему покоя. Временами Борису становилось так горько и нестерпимо жаль себя, что слезы буквально ручьем лились из глаз его, а внезапная, страшная боль пронзала его сердце. Он впадал изредка в полудремотное состояние, но быстро выходил из забытья и тяжелые переживания вновь терзали его душу. Казалось, эта страшная ночь никогда не кончится. Вдобавок ко всему он ужасно мерз. Шарфа у него не было, осенняя, совсем не теплая, куртка, служившая ему вместо одеяла, была влажной и не давала тепла. Он надел куртку на себя и наглухо застегнулся. Но теплее не стало. Холод и мрак окружали его. Было зябко, темно и неуютно. Тело пронзала дрожь, зуб на зуб не попадал.

Борис понял, что больше не сможет уснуть — холод так и будет донимать его. Нужно было пройтись быстрым шагом, чтобы согреться и унять дрожь.

Жалея, что нет спичек и нельзя развести костер, чтобы согреться, Борис выбрался на освещенный луной луг. Он не знал, долго ли ждать рассвета, он потерял представление о времени и пространстве. Все тело его покрылось мурашками, хотелось есть, но мысли о смерти больше не лезли в голову. Холод и голод заглушали его душевные терзания.

Борис пошел по едва заметной при свете звезд тропинке, которая вскоре вывела его на узкую проселочную дорогу. Дорога начиналась в районе его поселка, шла мимо песчаного карьера и терялась где-то на подступах к деревне Ольгинка. Эту дорогу проложили еще в довоенное время, когда карьер использовался для добычи песка. После сильных лесных пожаров жарким летом 1978 года дорогу зачем-то перегородили цементными блоками, сделав невозможным въезд в лес на автомобилях.

Зимой дорогой никто не пользовался, она была засыпана снегом, да и сейчас, весной, здесь сложно было встретить человека. Только летом и ранней осенью дорога слегка оживала: ей пользовались грибники, да детишки ездили на велосипедах.

У Бориса велосипеда не было, он ходил иногда по этой дороге пешком на карьер купаться. Карьер был небольшой, но глубокий. Вода в нем была мутной и пахла гнилой листвою. Мальчишки приезжали купаться сюда и из поселка, и из деревни Ольгинка — карьер располагался как раз между ними.

Выйдя на дорогу, Борис побежал по ней, чтобы согреться, но, достигнув карьера, не стал спускаться к воде, а повернул обратно. Он не подумал о том, что можно было бы покончить с собой, просто утопившись в карьере. Он сумел согреться, даже немножко вспотел и пошел к ручью, недалеко от его полянки. Летом в траве, возле этого ручья, он любил нежиться в солнечных лучах. А в жаркие дни, чтобы не идти на карьер, мог окунуться прямо здесь, в ручье, просто лечь и лежать, перегородив своим телом поток воды.

Борис решил подойти вплотную к воде, чтобы поздороваться с ручьем. Летом ручей был совсем мелким. Но сейчас он наполнился темной талой водой, которая несла прошлогодние листья и мелкие льдинками, и занимал почти все свое русло, едва не выходя из берегов. От воды несло холодом. Борис опустился к самой кромке воды на корточки и ласково, стукнул ладонью по поверхности водной глади. Столбик воды рассыпался легкими брызгами. Борис ощущал обжигающий холод и отдернул руку.

Темнота понемногу начала отступать. В эти предрассветные часы было особенно холодно. Легкий заморозок кое-где стал несмело покрывать слабым инеем мокрую траву. От ручья струился неплотный туман, стелившийся легкой пеленой по земле. Сырой лесной воздух делал влажной одежду.

Борис опять выбрался на проселочную дорогу и сделал небольшую пробежку. Пока он бегал, стали гаснуть звезды. Рассвет уже затмил собой яркую Венеру, которую Борис держал за ориентир, когда смотрел на звездное небо. Небо на востоке становилось все более розовым. Там, за лесом, лениво вставало солнце, наливаясь всеми своими красками. Лес постепенно освобождался от сумрака ночи. Утренний туман, поначалу скромно сосредоточенный у земли, обнаглев, стал подниматься вверх, обволакивая все вокруг влажным холодом. Медленно просыпающийся лес поглощал этот туман, нехотя впитывая холодную влагу. Утро окончательно победило ночную тьму. Солнечные лучи еще не успели проникнуть в лесные заросли, согреть деревья и остывшую за ночь землю, но первые птицы уже пробудились и стали вовсю заливаться довольным щебетанием, предвкушая радостный солнечный день.

Было ранее чистое и свежее весеннее утро. Рассветный ветерок лениво теребил верхушки деревьев, окропленных утренней росой. Природа радовалась наступлению нового дня. Но Борису вовсе не хотелось радоваться жизни и наслаждаться природой. Ему по-прежнему было холодно, в животе урчало: голодный желудок требовал пищи.

Он опять вышел на проселочную дорогу и в нерешительности призадумался. Можно было пойти к железной дороге, чтобы осуществить свой вчерашний план, но уж очень хотелось есть, мысли о еде заглушили мысли о самоубийстве. Борис не ел уже почти сутки, он решил идти назад, в поселок. В поисках съестного можно было бы пойти домой, но Борис дал себе слово не возвращаться больше в отчий дом и даже не рассматривал этот вариант. Он не представлял, куда конкретно он пойдет, просто двинулся к поселку в полусонном состоянии. Мысли не лезли в его уставшую голову, он ни о чем не мог рассуждать. Холод и голод гнали его.

Он мог бы свернуть с дороги на просеку и выйти в районе своего дома, но он пошел дальше. Дойдя почти до бетонных плит на входе в поселок, он свернул на тропинку, которая, извиваясь, вывела его на опушку леса. Здесь плотно друг к другу росли величественные сосны вперемешку с тоненькими березками. Ступая бесшумно по мягкой земле, Борис, словно хищник на охоте, пересек опушку, перебрался через небольшой овраг и вышел на лесную полянку на краю поселка. Отсюда хорошо просматривались близлежащая улица и прилегающие к ней дома.

Было свежее воскресное утро. Солнце уже выбралось из тумана и золотило верхушки домов, но поселок еще по-настоящему не проснулся. Улица была пустынна. Борис прислушался. Стояла мягкая тишина, которую нарушало лишь негромкое куриное кудахтанье. Голодному Боре нужно было бы зайти в какой-нибудь дом и попросить хлебушка. Но он не мог, категорически не способен был попрошайничать и унижаться.

Борис нерешительно остановился у невысокого деревянного забора, огораживающего участок у ближайшего дома. Он довольно долго бесцельно стоял, рассматривая этот небольшой частный дом. Такие старые глинобитные дома у них называли саманными. Дом уже отживал свой срок, он казался Борису древним, доисторическим. Боря жил в более добротном деревянном доме, построенном сразу после войны.

Участок был пуст, калитка прикрыта на щеколду. С задней стороны старого дома находилась небольшая пристройка, именно оттуда доносились куриные голоса. Борис слышал кудахтанье и слюнки текли по его губам: он очень любил куриные яйца. Они преобладали в его домашнем рационе.

Голод гнал его. Борис аккуратно перемахнул через невысокий забор, обошел дом и направился к курятнику. Он решил рискнуть. Прислушался. Не было слышно ничего подозрительного, только недовольное кудахтанье.

Борис рывком распахнул прикрытую дверь курятника. Она поддалась легко. Нос юноши обдало тяжелым запахом куриного навоза, но голодный парнишка переступил порог и очутился в маленьком полутемном помещении с единственным окошком на противоположной от входа стене, в которое проникали скупые солнечные лучи. Вдоль узкого прохода у стены располагался покрытый соломой настил для куриц. По курятнику бегали куры, возбужденные появлением незнакомого человека. Они хлопали крыльями и возмущенно орали.

Борис пригнулся, так как высота потолка не соответствовала его росту, и осторожно, чтобы случайно не задеть какую-нибудь из куриц, хаотично мечущихся у его ног, приблизился к настилу, где обнаружил целых семь яиц. Яйца были еще теплые, кое-где перепачканные куриным пометом.

Не обращая внимания на протесты кур, Борис сразу же расколол три яйца и с жадностью выпил их содержимое. Он хотел было также поступить и с остальными яйцами, но призадумался, решив, что выпить их все сразу будет слишком много, лучше отнести яйца на стоянку в лесу и, если удастся найти спички, можно будет отварить их на костре. Он аккуратно распихал яйца по карманам своей куртки, думая о том, что можно было бы поймать курицу и продать ее или разделать потом в лесу, однако ловить живность не стал. Юноша осмотрелся в поисках того, что можно было бы взять с собой еще, но не увидел ничего подходящего. В это время послышалась женская ругань и приближающиеся шаги.

У Бориса перехватило дыхание. Он спешно выложил яйца на настил и ринулся к двери. Прямо на него шла пожилая тетка в темной куртке, наспех накинутой на ночную рубашку. Очевидно, хозяйка дома и курятника. Борис узнал ее. Она была знакомой матери, женщины работали вместе. Эта тетка приходила несколько раз к ним домой и мать стыдила Бориса в ее присутствии.

Борис замер, не зная что делать. Сердце бешено колотилось. Он был в смятении. Все внутри сжалось, от стыда и страха, что он будет пойман на месте преступления. Волна гнева накрыла Бориса: опять ему не везет! Надо же было такому случиться: он забрался к подруге матери, не зная, что именно она живет в этом доме.

Борис хотел выбежать из курятника и проскочить мимо тетки, но не решился: женщина подошла совсем близко. Своим мощным телом она перегородила путь к бегству.

В страхе Борис отпрянул в глубь курятника и превратился в ничтожный комочек, ожидающий неминуемой расправы.

Женщина долго не могла уснуть. Она испытывала непонятное, ничем не объяснимое волнение, ее мучила бессонница и тупая головная боль. В полнолуние у нее всегда побаливала голова и была бессонница. Она вышла даже во двор посреди ночи, посмотрела на яркую луну и ополоснула ноги холодной водой из колонки. Она часто мыла ноги на ночь, чтобы погасить волнение и нагнать сон. Однако на этот раз заснуть ей удалась лишь на рассвете. Проснулась она из-за странного шума, исходившего из курятника. Она подумала, что нужно выпустить кур на улицу и покормить их. Женщина накинула на себя куртку и вышла во двор. Дверь в курятник была открыта, несколько куриц выбежали на улицу и в возбуждении бегали по двору. Женщина удивилась и насторожилась: она хорошо помнила, что вечером как обычно плотно прикрыла дверь курятника. Неужели кто забрался? Она выругалась и решила осмотреть жилище кур, но возле двери замерла, пораженная: на покрытой росой доске над входом ясно проступал свежий отпечаток человеческой руки.

Еще не совсем понимая, что это может значить, но уже предчувствуя недоброе, женщина распахнула дверь настежь и заглянула в курятник. Она увидела сжавшегося в углу парня и сразу узнала его. Это был Боря, сын Валентины, ее сменщицы. У женщины сразу отлегло от сердца. Она поняла, что этот безобидный парень, которого так ругала собственная мать, забрался к ней, распугал ее кур и, похоже, похитить ее яйца.

— Ах ты, гад! — заорала тетка. — Что ты делаешь здесь?! Зачем сюда забрался? Воруешь? Не зря мать ругала тебя, действительно негодяй! Все расскажу Валентине, все! Пусть принимает меры!

Это было слишком! Упоминание матери оказалась чрезмерным для напряженных нервов подростка. Кровь горячей волной ударила в лицо, он почувствовал неожиданный толчок в сердце. Странное, нехарактерное для него ощущение лютой ненависти пронзило Бориса. И эта ненависть быстро трансформировалась в приступ бешеной злобы. Он отшатнулся и нащупал за собой черенок оставленной в курятнике лопаты, схватил ее и ринулся к тетке. Он аж трясся от ярости.

Взгляд тетки встретился с его глазами, чуть не вышедшими из орбит, красными, дышащими ненавистью. И глаза, и лицо воришки были такими, будто он спятил и готов убить кого угодно. Эх, тетка, знала бы она его состояние! Женщина, похоже, поняла, что сказала лишнее, но уже ничто не могло остановить Бориса.

— Ы-ы-ы! — довольно громко прорычал юноша и обрушил хорошо наточенное лезвие заступа лопаты на теткину голову.

Тетка охнула, скорее не от боли — от неожиданности.

— Что ты делаешь, гад?! — недоуменно спросила она, но негодяй нанес удар, затем еще. Женщина хотела позвать на помощь, но сознание покинуло ее.

Словно чья-то недобрая воля овладела Борисом, сделав его сильным, необычайно сильным. Как и в случае с матерью его рука рванулась как бы сама собой, почти машинально, словно без его ведома. И эта рука обрушила лопату на голову бедной женщины. Сокрушительный удар пришелся лезвием по лбу сверху вниз — тетка была маленького роста, без косынки, с распущенными волосами. Сразу выступила кровавая борозда, которая на глазах Бориса быстро наполнялась кровью. Тетка что-то сказала — Борис даже не понял что — и стала медленно, словно в замедленной съемке, оседать на землю. Алая кровь хлынула из раны, заливая ей лицо.

Но эта кровь лишь усилила ярость Бориса. Задавленная ненависть кипела в нем. Вновь вложив всю свою силу и злость, Борис нанес еще удар лопатой по голове оседающей тетки, затем еще. Она издала слабый, задыхающийся звук, похожий на стон, и затихла. Тетка не пыталась защититься, но Борис, ничего не соображая, продолжал с непонятным остервенением лупить тетку лопатой по всем частям ее обмякшего тела.

Что на него нашло? Похоже, он потерял рассудок. Борис действительно словно спятил, он не мог опомниться, остановиться и восстановить свое помутневшее сознание. Со свирепой ненавистью он лупил тетку, как будто она была исчадием ада, источником всех его бед. Это была мстительная ярость раба, обрушившегося на хозяина в предвкушении мига освобождения, ярость помешанного человека, в которого вселился злобный бес. Борис словно не мог контролировать этого беса. А может, и не было никакого беса? Это многолетний страх трансформировался в слепую ярость. Но эта ярость была ужасна!

Борис продолжал бить тетку даже после того, как она захрипела в предсмертной судороге. Поначалу он не испугался этого хрипа и густой крови, в которой успел запачкать руки, свою одежду и старенькие ботинки. Он первый раз видел умирающего — от его рук! — человека и не испытывал никаких эмоций. Однако постепенно он пришел в себя.

Опомнившись, Борис выкинул лопату. Приступ ярости его отступил, взгляд сосредоточился на тетке. Ее залитое кровью лицо выражало одно лишь бессмысленное изумление, глаза закатились. Она лежала на земле вся в крови. Сладковатый запах липкой крови был противен Борису. Отвращение и дурнота переполняли его. Он наконец-то осознал, что убил человека. Это было невероятно, но он только что лишил жизни эту женщину и перепачкался ее кровью!

Он ужаснулся содеянному и дрожал как в лихорадке. Потрясение было слишком сильным, сердце вырывалось из груди, холодный пот выступал из каждой поры его тела и струился по ложбинке спины, тошнота подступила к самому горлу. Он упал на колени и уперся руками в землю. Его буквально вывернуло наизнанку. Но желудок был почти пуст, наружу вырвались лишь свежие яйца. Он вытер подбородок рукой, но прошел всего несколько метров и позыв повторился, его стошнило опять, тяжело, какой-то водянистой слизью. Он бросился на землю и несколько секунд сидел не в силах пошевелиться. Он не мог нормально дышать, глаза его застилала синяя пелена.

Но постепенно силы вернулись к нему. Не будучи более в состоянии противостоять искушению убежать с этого страшного места, Борис, превозмогая дрожь в теле, ринулся через двор к калитке, выскочил на улицу, стремительно преодолел поляну. Подгоняемый злобным собачьим гавканьем, он перемахнул через овраг и словно во сне, в шоке, ничего не соображая, бросился прочь. Сейчас ему нужно было убежать как можно дальше от этого злосчастного места и он бежал быстро, как только мог.

Пробежав несколько километров по лесным тропинкам и сильно запыхавшись, Борис приостановился, чтобы перевести дух. Но отдышавшись, он продолжил свой путь. Он шел бездумно в одном направлении, словно во сне, не понимая зачем и куда он идет, шел часа, наверное, два, а может быть, и больше. За это время ему никто не встретился: ни зверь, ни человек. И только подходя к деревне Ольгинка, он услышал далекий собачий лай и немного пришел в себя.

Борис понял, что ушел очень далеко и решил вернуться на свою стоянку. Он выбрался на проселочную дорогу и пошел назад, в сторону карьера. Он шел будто на автомате, словно в дурмане, почти в бессознательном состоянии. Мозг его разрывался, в ушах звенело, тяжесть и тошнота не отступали.

Тем не менее, временами он прислушивался, чтобы не столкнуться с каким-нибудь случайным человеком. Значит, он не окончательно потерял свой рассудок.

В лесу было тихо. Лишь ветер теребил иногда верхушки деревьев.

Борис обогнул карьер и, пройдя еще около километра, свернул на тропинку, ведущую к его стоянке. Здесь он был в безопасности.

К его полянке примыкал небольшой луг, плавно переходящий в смешанный лесок, где мирно уживались осинки, березки и елочки. Летом на лугу росли ромашки, васильки и лютики. По южной окраине луга неторопливо струился ручей. Он замерзал только в крутые морозы и уже давно освободился ото льда. Борис любил подолгу сидеть и, не отрываясь, всматриваться в таинственную темноватую воду ручья. Такие посиделки наполняли его душу спокойствием.

С другой стороны ручья была поляна побольше. На верхнем склоне поляны летом росла высокая сочная трава, нижний склон зарос осокой и жирными лопухами. Борис любил загорать в мягкой сухой траве без одежды. Ему нравилось, притаившись, лежать и слушать шум родного леса, рассматривать бескрайние голубые небеса, наблюдать за облаками и самолетами. Он мог часами мечтать о дальних странах и путешествиях. Его не тяготило одиночество, не волновало, что юношеские забавы и влюбленности обходят его стороной. Наоборот, жизнь в обществе казалась ему тяжелой и пустой.

Сразу за полянкой Бориса располагался густой труднопроходимый ельник. В заросли ельника Борис иногда уходил от грибников, если видел, что кто-то приближается к его стоянке. В ельник никто не лез: там были слишком густые заросли и не росли грибы. Борис не хотел встречаться с людьми, старался скрыться в ельнике и пережидать, когда грибники уйдут.

Если обогнуть ельник, можно было попасть в старый малинник и набрать там малины. Вокруг стоянки Бориса были рассыпаны кусты черники, он с удовольствием собирал спелые ягоды и клал их себе в рот. А дальше, в низине, недалеко от карьера, была клюква. Но больше всего Борису нравилось собирать лесную землянику. Он очень любил вкус этой ягоды и знал все места в радиусе километра от своей полянки, где росла земляника. Маленькие, необыкновенно вкусные ягодки словно взрывались во рту своим ароматом.

Летом лес кормил Бориса. Он мог целыми днями мог бродить здесь, собирать ягоды и грибы. В траве на лугу прятались маслята, под соснами можно было набрать моховиков, а в осиновой роще неподалеку росли красные грибы. Они прятались в опавших листьях и низкой траве. Борису очень нравились эти крепкие грибы с симпатичными шляпками. В прошлом году в конце августа их было особенно много. Борис находил их группами, сразу несколько штук в одном месте. Он как-то набрал большой пакет и принес домой. Мать похвалила его. Боря был доволен — так редко приходилось слышать от матери добрые слова. Валентина Михайловна пожарила грибы с картошкой и Борис, вкусно, плотно поев, был почти счастлив.

Сама же Валентина Михайловна лес не любила. Она еще девочкой заблудилась в лесу, провела там страшную ночь и только утром случайный грибник вывел ее на дорогу.

Борис — совсем другое дело. Лес был для него самым лучшим местом. Здесь он мог спрятаться от людей, остыть от гнева матери. Здесь ему никто не досаждал, здесь было тихо и уютно. Только здесь он чувствовал себя спокойно и хорошо и был по-своему счастлив, как может быть счастлив человек, ощутивший великое единение с природой.

В лесу он любил помечтать. Он хотел отправиться в длительное путешествие, чтобы посмотреть мир, побывать в разных городах и странах. Несмотря на свою замкнутость, Борис был любознательным ребенком. В школе его больше всего интересовали география и биология. Он стремился побольше узнать о жизнь за пределами его поселка, о необычных растениях и животных. Его манили далекие континенты, он мечтал стать образованным человеком и после окончания восьмилетки пошел в девятый класс, чтобы в перспективе поступить в какой-нибудь ВУЗ. Мать собиралась было отдать его в ПТУ, но, видя тягу сына к наукам, смирилась. Борис хотел выучиться на биолога или геолога, чтобы иметь возможность поездить по свету, изучая природу и животный мир.

А лето Борис предпочитал проводить в лесу. Он наблюдал за жизнью насекомых, ловил бабочек, кузнечиков и жучков. Он любил окунуться в прохладную воду ручья, который не пересыхал даже в жару. Иногда он мог рвануться с места, побежать босяком вдоль ручья, выбежать на проселочную дорогу, домчаться до карьера и, искупавшись, вернуться назад, чтобы насладиться тишиной и покоем на своей стоянке. Много ли нужно неизбалованному пареньку, чтобы почувствовать себя счастливым?!

В лесу Борису никогда не было страшно, наоборот, он ощущал себя хозяином положения, полноправной частичкой природы, существом, которого боятся все животные и птицы. Он видел, как в норках здесь прячутся тихие мыши, из-под ног его выпархивают птицы и с шумом устремляются прочь, по тропинкам носятся пугливые зайцы, которые иногда подходят к его стоянке и, заметив притаившегося человека, после забавного секундного оцепенения, не разбирая пути, бросаются рваными зигзагами сквозь кусты в лес. Борис был для них ужасно страшен, хотя он никого не обижал. Ему было даже жалко трусливых зверьков: обдерут себе шкуру в колючках малинника, будут потом обижаться на доброго юношу.

Он не боялся диких зверей. Говорят, что в лесу водятся кабаны, медведи, волки и лоси. Но этих зверей Борис не встречал и не слышал ни одной истории о том, что они причинили кому-либо вред. А вот змеи на луг иногда заползали. Он видел как-то даже гадюку. Борис узнал ее по окрасу. Он читал книжку про змей и легко мог отличить гадюку от ужа. Но и змеи, даже гадюки, не пугали его. Боря знал, что змеи не нападают на людей. В случае опасности они будут спасаться, стремиться уползти, спрятаться от человека пока есть возможность, пока не схватят её, или случайно не наступят. По густой траве юноша ходил все же не спеша, стараясь шуметь, что бы разбудить задремавшую змею и дать ей возможность уступить дорогу.

В лесу у него не было врагов, кроме, разве что, кусачих насекомых. Но он привык к укусам и не обращал на них внимания. Он научился разговаривать с ручьем и деревьями; иногда он разводил костер и пек в нем картошку, принесенную из дома. Ему нравилось сидеть на земле возле костра, слушать треск сучьев и непрерывно, подолгу смотреть на огонь, ни о чем не думая. Для него это была своего рода медитация, хотя он не был знаком с восточными практиками и даже не знал такого слова. Но подобный интуитивный сеанс помогал ему снять с себя негатив.

Первое время мать ругала Бориса за частые и долгие отлучки, но потом привыкла. Сын не мешал ей дома, а возложенные на него обязанности выполнять, как правило, успевал.

И Борис шел в свое тайное местечко, где наслаждался смолистым благоуханием сосен, шумом ручья, ощущением гармонии с окружающей природой. Лес был его единственной отдушиной. Он мог провести здесь весь день, а в вечерние часы заката забраться на дерево и смотреть как заходит солнце. Он мог здесь делать то, что хотел: загорать, лазить по деревьям, бегать по тропинкам, ловить бабочек или жуков. И никто не мешал ему, никто не лез с руганью и наставлениями.

Свою полянку с прилегающей к ней территорией Борис нашел почти три года назад когда бесцельно бродил по лесу. В тот раз он серьезно поссорился с матерью и впервые ночевал в лесу один. Поссорился потому, что мать выбросила его коллекцию открыток и спичечных коробов с этикетками. Эту коллекцию он собирал долгие годы. Открытки с поздравлениями присылал ему отец на праздники и дни рождения, пустые коробки он иногда брал дома — спичками разжигали печь и плиту, — но чаще находил на улице. Для Бориса и коробки, и, особенно, открытки представляли большую ценность. Он помногу раз перечитывал поздравления отца, рассматривал открытки и этикетки. Ему очень нравилась открытка с изображение восхода солнца на море, у него были открытки с Мавзолеем, новгородским кремлем, Эйфелевой башней, ленинградским Эрмитажем, автовокзалом города Сочи. Благодаря открыткам он представлял как выглядят вулканы на Камчатке, улица Арбат и стадион «Лужники» в Москве, Невский проспект в Питере, городской пляж в Ялте.

Коробками Борис иногда играл. У него уже давно не было машинок, у него никогда не было солдатиков — мать не покупала ему игрушки. Он играл со спичечными коробками, представляя, что это машины или автобусы. Он возил какой-нибудь коробок по полу своей комнаты, делая остановки возле ножек кровати и стула, пихал в коробок спички, словно это пассажиры садятся в автобус.

Когда отец с ними жил, на Новый год и дни рождения он обычно покупал сыну что-нибудь: мягкую игрушку, детский пистолетик или простенькую машинку. После ухода отца его подарки стали ограничиваться лишь открытками. Но даже их мать бесцеремонно выкинула. Для матери все его открытки, коробки — был хлам. Она не считалась с интересами Бориса, ей даже в голову не проходило, что у сына может быть какое-нибудь хобби. Обнаружив его богатство не убранным на столе, она просто выкинула всю коллекцию на помойку.

Борис здорово обиделся на мать и исчез на пару дней. В тот раз, забравшись на дерево, он наблюдал здесь закат и восход солнца. Он выбрал величественную, самую высокую сосну в округе. Забрался почти до самой ее макушки. Отсюда были прекрасно видны все окрестности, проглядывался даже его поселок, но он уставился на запад. Слабые лучи клонящегося к закату солнца в тот вечерний час уже не были опасны для глаз. Там, далеко за лесом, красным тускнеющим шаром солнышко величественно опускалось все ниже и ниже к линии горизонта, хорошо различимой с высоты. Вот краешек светила достиг этой далекой линии. Началась посадка. Сначала исчез краешек солнышка, затем его половинка, наконец от светила осталась лишь узкая дуга, которая быстро пропала из поля зрения совсем.

Весь процесс посадки длился всего лишь несколько минут, но скрывшееся уже за горизонтом солнце, словно прощаясь, еще долго посылало свои постепенно блекнущие лучи, окрашивая небосвод в кроваво-красные тона, медленно гаснущие тона. Постепенно стали появляться звезды, все больше и больше. Борис хорошо ориентировался по звездному небу. Он узнал Большую Медведицу и другие созвездия. Он и дома любил подолгу, запрокинув голову, смотреть в ночное небо. Безоблачное звездное небо вызывало его восхищение. Он наблюдал за ярким сиянием звезд, за мигающими огнями вечерних самолетов. Ему нравилось следить за искусственными спутниками, путешествовавшими по небосводу в определенном направлении; его завораживали падающие звезды и метеориты, стремительно несущиеся в бездну. Ему очень хотелось увидеть летающую тарелку, корабль пришельцев из других миров. И он с надеждой всматривался в безграничные небесные просторы.

А здесь, в лесной тишине, в полной изоляции от общества, ночное небо казалось особенно величественным. Оно, сплошь усыпанное звездами, таило в себе движение, некую зачарованную жизнь. Борис обводил глазами весь необъятный небосвод, рассматривал изогнутую линию Большой Медведицы и думал о безграничности Вселенной и неведомых мирах. И эта бескрайность, это блаженное чувство слияния с Космосом наполняли спокойствием его душу. Умиротворенный этой величественно картиной, Борис забывал о своих бедах.

В тот раз, спустившись с дерева, парнишка сделал себе лежанку и погрузился в глубокий спокойный сон. Спалось ему великолепно. Своеобразная аура леса помогли организму восстановиться, прекрасно выспаться и отдохнуть.

Проснулся он ранним утром, на рассвете, и решил встретить рождение нового дня. Он опять взобрался на высоченную сосну и любовался, как огненно-красное светило не спеша, словно раздумывая стоит ли обогревать эту грешную землю, поднималось в невообразимой дали, пробуждая утро очередного дня. Самое обыкновенное утро, тихое и спокойное, похожее как две капли воды на предыдущее. Лес лениво шумел листвою, запутавшиеся в ветках деревьев солнечные лучи будили птиц и дневных животных.

Проведя ночь и почти два дня в лесу, голодный Борис со страхом вернулся домой. Он опасался гнева матери. Но мать встретила его на удивление спокойно. Она была и сама напугана столь длительным отсутствием сына.

— Где же ты шлялся всю ночь? — спросила Валентина Михайловна грубо, но не слишком злобно. — Я уж в милицию собиралась идти.

Борис правдиво рассказал, что был в лесу.

— Что же с тобой будет, сволочь, когда вырастишь, если уже сейчас не ночуешь дома? — только и сказала мать. Она не обрушилась на Бориса с подзатыльниками, не схватила ремень, не посадила его в погреб, а велела наносить воды, чтобы можно было вымыть посуду и накормить дочку.

И Борис в очередной раз, скрипя сердце, простил мать. А так понравившееся ему место он сделал своей тайной стоянкой.

В жизни у Бориса было лишь две отдушины — этот лес и книги. Книги заменяли ему реальную жизнь. Он не очень любил книги по школьной программе, особенно слишком толстые — они казались ему довольно сложными и длинными, он еще не был готов воспринимать идеи Льва Толстого, Гоголя или Достоевского. Он читал лишь статьи с резюме и кратким содержанием таких книжек, как «Война и мир», «Мертвые души», «Преступление и наказание». Гораздо больше ему нравились «Три мушкетера» и «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна».

Борис был частым гостем в детской библиотеке. Он старался брать книжки о приключениях и путешествиях, чтобы больше узнать об удивительных городах и далеких странах, неизвестных ему зверях, пальмах, баобабах. Самым любимым его писателем был Жуль Верн. Он с упоением читал о кругосветных путешествиях, о необыкновенных приключениях и экспедициях. Как и большинство замкнутых людей, Борис был парнем мечтательным, ему хотелось приключений, его тянуло к неизвестным далям, в душе у него жила надежда вырваться, уйти от этой убогой жизни. Он сопереживал героям книг, но настоящую жизнь не знал совсем. Прогулки и общение с ровесниками Борис заменил на книги. Персонажи Марка Твена, Дюма или Аркадия Гайдара были для него персонами более понятными, чем его одноклассники. Он не вел дневников и только из книг знал что такое любовь. Он мечтал жить где-нибудь среди первобытной природы, своими руками добывать себе пищу.

Он больше любил лес и его обитателей, чем собственную маму и сестру. Он считал тихую лесную полянку и прилегающую к ней территорию своим убежищем. Неудивительно, что после нелепого убийства ноги сами привели его сюда. Теперь эта стоянка заменяла ему дом.

В этом году, как и в прошлом, Борис с нетерпением ждал тепла, чтобы можно было уединяться в лесу и наслаждаться природой. Как только стал сходить снег, он заходил пару раз посмотреть на свое местечко, свой маленький пятачок, свою полянку, со всех сторон окруженную величественными вековыми соснами. Он предвкушал скорые погожие денечки и ему становилось радостнее на душе. Он с нетерпением ждал, когда солнышко полностью растопит снег, когда пол полянки, усыпанный мягким тонким ковром из хвои и шишек, освободиться от влаги, когда просохнут тропинки и можно будет бегать здесь босяком.

Весна не подвела Бориса. Она выдалась необычно теплая, ранняя и сухая. Последние дни стояла почти летняя погода. Даже в чаще леса, где в прежние годы в это время было полно снегу, остались лишь небольшие лужи, да и то не везде, а местами. Конечно, лес еще не просох, босяком по тропинкам не побегаешь, но на пригорках уже вовсю зеленела первая травка. Все уже пробудилось, ожило после зимней спячки, дышало свежестью. В дневные часы солнце припекало и можно было загорать. Пахло хвоей, смолой и прелым листом. Только ягод и грибов, которые могли бы утолить голод Бориса, еще не было. Но вовсю пели птицы, бегали муравьи и жуки, появлялись первые мухи.

Над головой у Бориса стучал по дереву дятел. Он забрался высоко и где-то у вершины сосны без устали колотил своим сильным клювом. Сосны, скованные зимой белым снежным нарядом, сейчас распрямили свои ветки и пустили смолу. Приятно пахнущая масса застывала густыми капельками на оранжево-желтых стволах.

Но Борису было сейчас не до дятла, он больше не хотел любоваться природой. Даже здесь, на стоянке, в относительной безопасности он не мог прийти в себя и сосредоточиться. Борис до сих пор находился в крайне возбужденном состоянии. Ему было и страшно, и тошно, и угрызения совести не давали покоя. Он никак не мог очнуться от какого-то странного отупения. Сердце колотилось неровно, он поминутно впадал в задумчивость, но думать не мог: обрывки каких-то мыслей лезли в голову и тут же путались, блуждали. Мысли даже не фиксировались в его голове, а лихорадочно сменяли друг друга; он сразу же забывал, о чем думал несколько секунд назад. Эти мысли или мчались как сумасшедшие, так, что нельзя было сосредоточиться, или напрочь исчезали из головы. С его сознанием творилось нечто невообразимое: оно то возвращалось к нему, и он начинал размышлять, то затухало опять. А ему так хотелось осмыслить последние события, понять, что следует делать дальше.

Ясно было только то, что вернуться к прежней жизни он уже не сможет. У него не было больше дома, ему некуда было идти. Положение его было отчаянное: он ударил мать, забил лопатой до смерти тетку. Прошедшие сутки оказались самыми тяжелым в его горемычной жизни. Борис был измучен и напуган. Зачем он убил тетку? Зачем выплеснул свои эмоции таким вот образом? И чем больше он думал об этом, тем становился возбужденнее. Его дикий, безумный поступок никак не вязался с образом доброго закомплексованного юноши. Как смог он, тихий мальчик, сделать такое?

Все вокруг было омерзительным, Борис потерял счет времени. Он пошел к ручью и долго сидел у воды. Весенняя свежесть ручья и благодатная тишина леса помогли ему немного прийти в себя. Волнение отчасти улеглось, он опять стал прокручивать в голове последние события. Борис убеждал себя в случайности убийства. Он никого не хотел убивать, но у него не было выбора, ему ничего другого не оставалось. Он убил тетку, потому что она своей руганью и угрозами спровоцировала его. Он знал ее. Если бы он попался другой, незнакомой ему женщине, в нем не взыграла бы такая вот ярость. А эта подруга матери, с которой они обсуждали его недостатки, стала к тому же оскорблять его.

Имел ли право он убивать? Конечно, никаких прав лишать жизни человека у него не было, но он находился в таком состоянии…

Он совершил страшное преступление, нелепое и бессмысленное по своей сути. Его поступок был настолько диким, что казался невозможным ему самому. Он удивлялся своему поведению, своей силе и злобе. Он убеждал себя, что убийство произошло помимо его воли. И в самом деле, словно кто-то чужой вселился в него и командовал его действиями. Убийство было совершено в порыве неконтролируемой ярости. Оказывается, временами Борис не способен контролировать свои действия, но в то же время он обладает могучей силой и может постоять за себя. Он раньше даже и не подозревал, что способен обидеть кого-либо, а тут он ударил мать, и затем совершил кровавое преступление. Ударив мать, он словно преодолел себя, набрался злобы и решимости. Накопившаяся в нем злоба требовала выхода. Она и привела к агрессии, убийство стало внезапной разрядкой напряжения и ненависти, реакцией на нечеловеческие унижения и страх, которые он испытывал постоянно.

Борис ненавидел свою жизнь, его тревога и раздражение достигли своего предела, выплеснувшись сначала на мать, а затем кровавой драмой на подвернувшуюся под руку тетку.

Юноша вдруг подумал, что будет сожалеть о смерти женщины всю свою оставшуюся жизнь, но он ничего не мог уже поправить, хоть как-то изменить ситуацию. Сердце его опять стало разрываться на части от жалости к самому себе, по щекам вновь потекли горькие слезы. Он плакал молча и безутешно. Грусть захватила все его существо, на душе было прескверно. Борис понимал весь трагизм своего положения. Ситуация была чудовищной. Он убил человека и ему придется расплачиваться за это, как-то выпутываться из создавшегося безвыходного положения, опять мучиться и страдать. Ему не на кого было надеяться. Душа его маялась. Он устал от гнетущих переживаний, но освободить сознание от мучительных размышлений было невозможно.

Однако постепенно характер его мыслей поменялся. Они стали какими-то противоречивыми. С одной стороны, он прекрасно понимал, что совершил ужасное злодеяние и раскаивался в этом, но в то же время из глубины подсознания шли непонятные ему сигналы, оправдывающие его поступок. Его не покидало ощущение, будто он освободился от своего злейшего врага, порвал невидимую нить, которая связывала его с ненавистным прошлым. Временами ему стало казаться, что он совершил не страшное преступление, а избавил мир от злой твари, покарав ее за грехи. Удивительно, но помимо сожаления он реально ощущал и некое удовлетворение. Борис вспомнил, что и во время бойни он испытал секундный экстаз, порыв мимолетной радости, который пронзил его, когда он добивал поверженную тетку.

Как бы то ни было, Борис чувствовал себя опустошенным и разбитым. Однако мысли о самоубийстве больше не тревожили его. В нем что-то перевернулось, надорвалось, злодейство в какой-то степени пошло ему на пользу, по крайней мере, избавило от унылой навязчивой идеи покинуть этот мир. Принеся в жертву жизнь другого человека, Борис словно освободился от тяжкого, мешавшего ему груза. Ему больше не хотелось умирать. И только смутная, неосознанная тревога так и не покидала его.

Юноша бродил около своей полянки, странные чувства завладели им. Раскаяние отошло на задний план. Ему не было жалко тетку, он больше не испытывал сильного сожаления. Наоборот, он вдруг ощутил себя взрослым мужиком, имеющим право карать людей. В этот момент Борис был чем-то похож на Раскольникова, героя романа «Преступление и наказание». Впрочем, Раскольников убил старуху ради денег, а Борис просто выплеснул на тетку свою злость. Да и Достоевского Боря, по сути, не читал и не знал о переживаниях главного героя романа. У Бориса была своя драма, которая требовала осмысления.

Тоска его прошла. Единственное, что огорчало Бориса теперь — возможность того, что его будут искать. Он бросил лопату на месте убийства, заляпал одежду теткиной кровью. Впрочем, отпечатки пальцев его неизвестны правоохранительным органам, а кровавые следы можно будет застирать.

Борис захотел тотчас же избавиться от кровавых пятен на одежде, но вспомнил, что у него нет ни мыла, ни порошка. Подумав, он решил хотя бы размыть пятна в воде и попытаться оттереть их старой травой.

Солнце стояло высоко, его лучи били юноше в глаза. Он спустился к ручью, вымыл руки холодной водой, затем нарвал прошлогодней травы, намочил ее и стал оттирать пятна крови на куртке и штанах. Эти пятна не столько оттирались, сколько расплывались и грязнели от его усилий. Тем не менее, его труд не пропал даром: пятна остались, но были менее заметны и больше походили не на бурые пятна крови, а на обычную грязь, словно Борю забрызгала жижей из лужи проезжавшая мимо машина.

Солнышко припекало все больше, еще не так как летом, но Борис, вернувшись на стоянку, разделся до пояса и решил позагорать. Он завалился в траву и, повернувшись к солнцу, подставил ему свой белый тощий живот. Было тепло, пахло хвоей, молоденькая травка радовала глаз. Он долго лежал на земле с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом. Но уснуть не мог: нервное потрясение мешало ему. Он постарался забыться, не думать ни о чем. Просто стал слушать звуки леса: стук дятла, шуршание деревьев и травы, жужжание редких мух. Напряжение стало постепенно уходить, голову заволокло сонным облаком. Он ненадолго задремал.

Однако солнце спряталось за облако, нагрянувшая волна холода привела его в чувство. Он вновь вспомнил до последних подробностей все, что произошло утром, и снова ужасное ощущение мертвым холодком пронзило его душу, отразившись дрожью во всем теле и электрическим разрядом вдоль позвоночника.

Стало мучительно тоскливо и страшно; нет, его больше не волновала загубленная жизнь женщины. Его страшила неопределенность, необходимость что-то предпринимать, как-то выпутываться из создавшегося положения. Он боялся, что его будут искать, поймают и надолго посадят в тюрьму.

Борис покинул свое лежбище и стал бесцельно бродить по лесу словно зверь, преследуемый голодом, жаждой и страхом. Он тщетно ломал голову, пытаясь понять, как выйти из этой катавасии. Кружилась и болела голова. Сказывалось нервное напряжение и то, что он не ел уже больше суток. Но есть хотелось не сильно, стресс притуплял чувство голода. Борис и раньше знал, что такое голод и мог терпеть его продолжительное время. Вот только появилась и все нарастала ужасная жажда, которая не шла ни в какое сравнение с голодом. Жажда заявила о себе с невероятной силой. Сухой язык царапался о сухие губы, пить хотелось зверски. Борис никогда раньше не думал, что отсутствие воды может так терзать человека. Все мысли его сосредоточились на том, где можно напиться. Но чистой проточной воды или родника поблизости не было. По крайней мере, Борис о них не знал. Он спустился к ручью и понял, что эту темную грязную вонючую воду пить нельзя ни при каких обстоятельствах. Он решил, что пойдет в Ольгинку, ближайшую деревню, километрах в пяти от его стоянки, и там утолит свою жажду. В деревне имелся колодец с отличной родниковой водой. Колонка была и в его родном поселке, который находился ближе к полянке, но идти туда было опасно.

К счастью, этот дикий день стал постепенно угасать. Лишь недавно чуть ли не по-летнему припекало солнце, но теперь его сила ослабла, светило превратилось в красный шар, который, запутавшись в ветках деревьев, медленно шел на посадку. Налетел прохладный вечерний ветерок, с ручья потянуло сыростью и холодом — Борису стала зябко.

Не дожидаясь пока солнечный свет угаснет окончательно и на землю спустятся сумерки, он пошел в Ольгинку. Борис и раньше бывал в деревне, он приходил сюда пару раз на экскурсию и на окраине села обнаружил колодец.

К деревне проще было идти по проселочной дороге, но Борис пошел по лесу, рядом с дорогой. Он не хотел, чтобы его кто-то случайно увидел, ему нужно было быть настороже. Он не спешил, он ждал темноты. Темнота была его союзником.

Только в районе карьера Борис отклонился от своего пути и, осмотревшись, чтобы не было вдруг какого-нибудь случайного человека, спустился вниз к воде. Было совсем тихо. Ему вдруг захотелось намочить руки. Вода была холодной и спокойной, от его прикосновения пошли круги по водной глади. Он зачерпнул ладонями пригоршню вода и долго смотрел на нее, борясь с желанием утолить свою страшную жажду. Но пить такую воду было невозможно. Он вылил воду обратно в карьер и, поднявшись по крутому склону, продолжил свой путь.

День понемногу угасал, лес все больше погружался во власть тьмы. А ленивая луна затерялась где-то в облаках. Борису вышел на дорогу. Он по-прежнему плохо соображал, потому что изнурительная жажда и голод мешали ему думать. Но он без проблем добрался до деревни, осмотрелся, вышел из леса и оказался у небольшой канавы, за которой просматривалась узкая улочка, ведущая к колодцу. Улица была пуста. В ближайших домах света не наблюдалось. Жители селенья, похоже, привыкли рано укладываться спать. Борис был этому крайне рад: в его планы не входила встреча с кем бы то ни было.

Он легко преодалел канаву и отыскал колодец на перекрестке двух дорог. Это был самый настоящий деревенский глубокий колодец с мощной цепью и оцинкованным ведром. В деревни у многих на участках были колодцы или колонки, поэтому местные сюда за водой приходили редко. Тем не менее, у колодца Борис остановился и огляделся еще раз, чтобы убедиться, что никого нет. Все было тихо и спокойно. Он взял ведро и стал раскручивать ворот. Со скрипом и звуком бьющихся друг о друга звеньев цепи Борис опустил ведро в самый низ колодца, зачерпнул воду и, вновь прислушавшись, стал наматывать цепь на желоб, поднимая драгоценную влагу. Трясущееся дрожащее ведро, разбрызгивая воду, с трудом поддавалось ему. У измученного и обессиленного Бориса едва хватало сил крутить ручку ворота. Он разбрызгал почти половину. Думая, что он зря зачерпнул целое двенадцатилитровое ведро — все равно все не выпить, — Борис поставил ведро на край колодца. Едва отдышавшись, он осмотрелся, опустил голову в ведро и стал с жадностью пить, закрыв от удовольствия глаза.

Какой божественно вкусной казалась ему простая прохладная вода! У него не было никакой емкости, чтобы набрать воды с собой, и он с нетерпением поглощал влагу, пил много, пил до упора, чувствуя, как вода наполняет тело, пил, не обращая внимания, что где-то неподалеку кричат собаки. Он остановился лишь тогда, когда понял, что не может больше пить — полный желудок не принимает уже воду. Испарина покрыла все тело Бориса, хотя и не было жарко. Дышалось легко, он ощущал прилив сил и несравненное облегчение.

Утолив жажду, Борис вернулся в лес и некоторое время сидел в укрытии в темноте, наблюдая за дорогой и пережидая, когда стихнет лай недовольных собак. Вскоре все успокоилось. Появившаяся луна освещала дорогу и постройки. Но Борис все сидел в нерешительности, хотя улица была безлюдна. Ему хотелось найти какой-нибудь домик без хозяев, где можно будет обогреться и отоспаться. Наконец он решил осторожно осмотреть село, бесшумно выбрался на дорогу и стал обходить проступавшие в лунной мгле дома. Но заколоченных и явно необитаемых домов ему не попалось. Он все же приметил небольшой домик на окраине, прошел вдоль забора, чтобы убедиться, что нет собаки. Участок зарос травой, темные окна не выдавали явного присутствия людей в доме. Возможно, хозяева не жили здесь постоянно. Может, приезжали время от времени. Но в доме могли быть продукты.

Борису сильно хотелось есть, он перемахнул через забор и нерешительно остановился на участке, прислушиваясь. Все было тихо. Деревня спала, только с соседнего участка доносилось непонятное ворчание дворового пса. Он не гавкал и не выл, просто недовольно урчал, толи чувствуя запах чужого человека, толи жаловался собачьему богу на свою унылую жизнь. Борис бесшумно пересек двор и остановился у входной двери, снова прислушавшись. Ничего подозрительного. Он тронул дверь. Она податливо поддалась, потому что оказалась не запертой изнутри. Он осторожно заглянул внутрь. В помещении было темно и тихо.

Борис колебался. Он не знал, как быть. Ему было страшно заходить в чужой дом, он не умел воровать, он никогда раньше не брал ничего чужого, если не считать злополучных яиц. Но голод как и в прошлый раз гнал его. И он решился. Борис несмело, готовый в любой момент убежать, вошел в полумрак маленькой и тесной прихожей. Здесь было совсем темно, но он не стал искать выключатель, чтобы включить свет, а почти на ощупь пробрался ко второй двери и, открыв ее, оказался на кухне, слабоосвещенной лунным светом, проникавшим с улицы через небольшое окно.

Борис осмотрелся. В углу кухни стоял холодильник. Дрожа от внутреннего возбуждения, он подошел и осторожно открыл дверцу. На секунду зажмурившись от света включившейся лампочки, он обнаружил начатую бутылку пива, пару банок консервов — шпроты и какую-то рыбу — и внушительную связку сосисок, лежавших на верхней полке. Запах сосисок мгновенно усилил его аппетит. Борис вытащил сосиски, оторвал одну из них, в спешке, с нетерпением, очистил ее от пленки и запихал в рот. Нежный аромат мяса на пару секунд сковал его челюсти. Он аж зажмурился, но затем с бешенством голодного зверя, чавкая от удовольствия, стал быстро жевать свою добычу, одновременно очищая от пленки еще пару сосисок, которые тоже последовали в рот. Ему казалось, что это самые вкусные сосиски, которые он когда-либо ел. Но внезапно каким-то внутренним чутьем он уловил осторожное движение за своей спиной, Борис обернулся и с изумлением обнаружил, что в паре метров от него стоит рослый, мощный, но довольно старый мужик. Он был в майке и семейных трусах, а в руках держал кочергу.

Пока вор уплетал его сосиски, хозяин дома, пожилой мужчина, бесшумно проник на кухню с намерением скрутить негодяя. От печки из комнаты он прихватил кочергу, которую на всякий случай держал наготове. Он вошел на цыпочках и уже подкрался к воришке, надеясь застать его врасплох. Он собрался действовать по обстановке. Либо неожиданно схватить вора, резким ударом подсечь его ноги, опрокинуть и обездвижить, прижав к полу кочергой, либо сначала оглушить его кочергой, а затем уже навалиться и скрутить. Еще секунда и он схватил бы Бориса, но тот в последний момент внезапно обернулся, заметив деда прежде, чем он успел что-либо сделать.

Борису понадобилось мгновение, чтобы оценить обстановку и избежать нападения. Бросив сосиски, он отскочил в сторону, в самый угол кухни. Но дед напирал. Он замахнулся кочергой. Словно в замедленной съемке Борис увидел как крупная рука деда пришла в движение, и кочерга приближается к его голове. Борис инстинктивно ринулся в сторону. Все решили сущие мгновения. Борис успел увернуться. Удар пришелся по касательной, лишь слегка задев правое плечо. От удара немного зазвенело в ушах, но Борис не почувствовал боли. В следующий момент он был уже в другом углу кухни.

— Прибью, гад! — прорычал дед и двинулся на Бориса, вновь замахиваясь кочергой для повторного удара.

На миг Борис испугался, что дед и в самом деле убьет его, но самообладание молниеносно вернулось к юноше, он понял, что надо немедленно защитить себя. Как тигр, стремительным рывком, Борис метнулся к деду и перехватил его руку с кочергой. Он не испытывал больше страха, он спасал свою жизнь, схватив деда за запястье и что есть силы сжав его руку.

Некоторое время они молча стояли друг против друга, борясь за кочергу. Дед пытался освободиться из тисков молодого вора, совсем еще мальчишки. Дед был мощным и некогда очень сильным мужиком, выделявшимся своей грубой физической силой. Когда-то он неплохо дрался и в схватке мог победить любого. Но возраст и подорванное алкоголем здоровье давали о себе знать, хотя дед и не хотел признавать этого очевидного факта. Он был уже не тот, он ни с кем не дрался уже более десяти лет, он не мог долго противостоять молодому парню. Рука деда немела, кочерга медленно склонялась в его сторону.

— Пусти! — прохрипел наконец дед. Но Борис был неумолим. Кочерга с грохотом повалилась на пол.

Борис ослабил хватку. Дед вырвался и попытался было нанести удар ногой противнику в пах, но Боря увернулся, он не имел опыта драк, но у него оказалась очень быстрая реакция. Слегка попятившись, Борис тут же сам сделал молниеносный выпад в направлении деда. Он с такой яростью стукнул деда кулаком по плечу, что тот буквально отлетел к стене и рухнул на пол. Но дед быстро вскочил и изо всех оставшихся сил бросился к столу в надежде добраться до ножа из ящика. И ему почти удалось это. Дед схватил нож, однако Борис был начеку. Он опять опередил деда, подскочил к нему, перехватил руку с ножом и крепко сжал ее.

— Ах, ты, сука! — прокричал дед и попытался занести кулак свободной руки для удара.

Борис заметил это. Его нога автоматически дернулась вперед и кончик ботинка попал точно под самую коленную чашечку деда. Борис и знать не знал об уязвимых местах противника, он не собирался бить ногой, та пришла в движение словно сама собой. Но получилось очень удачно. Дед аж взвыл от резкой боли, нож вывалился из его рук.

Теперь уже Борис взмахнул кулаком и резко, что есть мочи, ударил в челюсть деда. Дед лишь в последний момент увидел мощный кулак негодяя перед своим лицом и не успел уклониться от удара, обрушившегося на него со страшной силой. Он пошатнулся и, не удержав равновесие, повалился на пол.

Старик упал навзничь, извиваясь от боли. Однако попытался тут же подняться с пола и закричать, но не успел он очухаться от одного удара, как за ним последовал другой. Участь деда была предрешена.

Борис ударил кулаком противника резко, вложив в удар всю свою силу. Дед упал, но сделал попытку вскочить. Борис, не теряя времени даром, не дав ему подняться и прийти в себя, ринулся на деда и ногой сбил его. Дед открыл рот в безуспешной попытке закричать. В его широко раскрытых глазах засверкали искорки ужаса и, интуитивно уловив этот страх, Борис озверел. Он понял, что сейчас убьет старика. Он осознавал, что сильнее деда и способен лишить жизни этого человека. Чувство собственного превосходства опьяняло его и в доказательство своей силы Борис нанес удар ногой в висок деда, потом еще и еще.

Дед, пытаясь увернуться от ударов, катался по полу, оставляя за собой кровавые следы. Он мычал, плевался кровью, но Борис был беспощаден. От вида крови он опять озверел. Ему хотелось бить и бить по сытой роже деда, и он с остервенением бил старика ногами по голове и туловищу. Вновь какая-то необузданная зловещая сила захватила Бориса. Он будто потерял контроль над собой и не мог остановиться. Во власти азарта юноша все бил и бил, чувствуя волну радостного превосходства над беспомощным поверженным противником.

Дед был не в силах защищаться. От ударов он быстро сник и совсем обмяк. Его тело безжизненной массой лежало на полу. Из многочисленных ран по лицу и туловищу струилась кровь. Кровью был заляпан почти весь пол кухни. Но Борису этого было мало. Он схватил валявшийся под ногами нож, подскочил к деду и с размаха всадил нож ему в шею. Он хотел было и вовсе перерезать деду горло и отделить голову от туловища, но, собрав последние крохи рассудка, заставил себя остановиться. Борис с трудом дышал, он видел в полумраке ночи, как кровь вытекает из раны на шее старика и вторым слоем растекается по полу.

Борис разделался с противником. Дед был мертв. Борис убил его. Вернее, даже не он сам, а нечто засевшее в нем, какая-то агрессивная часть его, которая сделала его таким вот сильным, кровожадным, неуправляемым. Рядом лежал убитый им человек, но вины, горечи или сострадания Борис почему-то не ощущал. Скорее, он испытывал удовлетворение. Он смотрел на убитого им противника без ужаса, но с чувством собственного превосходства и каким-то злорадством, не знакомым ему ранее.

Раньше Борис никогда не дрался, он просто не способен был ударить человека, предпочитая всегда уступать. Но новые непредвиденные условия проявили в нем неожиданные способности противостоять врагам. Оказалось, что от природы он снабжен удивительной быстротой и злостью, которая удесятеряла его силы. Он умеет бить и уходить от ударов, из него мог бы получиться прекрасный боксер, он может биться, он может постоять за себя, он способен победить в кровавом поединке! И это радовало его.

Борис переступил через лежавшего на полу старика, и зачем-то взглянул в его лицо, которое представляло собой страшное месиво из крови и синяков. Глаза были дико вытаращены, рот перекошен в беспомощности. Особенно ужасно выглядела огромная кровавая рана на виске, из которой до сих пор сочилась кровь.

Борису стало не по себе. Его пробирала дрожь. Он даже присел на корточки возле покойного. В доме стояла гнетущая тишина. А с улицы доносился злобный собачий лай, даже, скорее, не лай, а возбужденные вопли пса, на которые во время драки с дедом Борис не обращал внимания. Соседский пес бешено, истерично гавкал. И эти вопли окончательно привели Бориса в чувства.

На корточках, стараясь не перепачкаться в крови, он собрал валявшиеся на полу сосиски, затем выпрямился, приблизился к холодильнику, открыл дверцу и достал рыбные консервы. Он распихал по карманам консервы, сосиски, а также кусок хлеба и коробок спичек, который нашел на кухонном столе у плиты. В комнату он зайти не решился: вдруг там есть еще кто-нибудь.

Выбравшись на улицу, Борис ринулся в сторону от рвавшегося с цепи пса. Этот пес почему-то пропустил его к дому соседа, только немного ворчал. Но во время драки пес почуял неладное и стал громко орать, а когда пахнущий кровью чужой человек появился на пороге соседского дома, пес и вовсе очумел. Он рвался с привязи, готовый вылезти из шкуры, чтобы разорвать негодяя. Его злобные вопли поддержали и другие деревенские собаки. Вся деревня наполнилось громким лаем.

Борису почудилось, что деревня вот-вот проснется и кинется ловить его, что хозяин злобного пса сейчас выскочит из дома и спустит собаку с цепи. И действительно, в окошке соседнего дома вдруг и в самом деле зажегся свет.

Испуг пронзил Бориса. Будто в бреду он выбежал с участка деда и понесся по пустой дороге по направлению к канаве. Преодолев канаву, он оказался в лесу. Но побежал опять, словно за ним гонится целый взвод солдат. Он совершенно не думал, куда и зачем он бежит. Он мчался не разбирая дороги по лесу, малознакомому ему в этом месте. Луна спряталась в облаках, и Борис иногда впотьмах натыкался на сучки деревьев, которые сильно били его по всем частям тела. Но он не ощущал боли, бежал как полоумный, уверенно, не сталкиваясь с деревьями, инстинктивно чувствуя крупные препятствия. Подсознание его работало на полную катушку.

И все же он налетел на пенек, споткнулся и упал, больно ударившись локтем о твердую землю. Он не вскочил на ноги опять, а продолжил лежать, рассматривая почему-то звезды на небе, которые то исчезали в облаках, то появлялись вновь. Он ничего не соображал и был близок к умопомешательству. Что на него нашло? Зачем он сюда прибежал? Ведь никто не гнался за ним, ни единой души не было в лесу.

От земли исходил тлетворный запах влаги. Сознание Бориса то затухало, то прояснялось опять. Ему не хотелось ничего. Он долго лежал так, восстанавливал дыхание и отдыхал. Но становилось холодно, Борис поднялся и стал бродить в полутьме по лесу, спотыкаясь о корни деревьев, пытаясь понять, где он находится.

Никто не преследовал его. Можно было спокойно пойти к себе на стоянку. Нужно только найти дорогу.

Огромным усилием воли Борис приказал своему помутившемуся разуму сосредоточиться. Сознание вернулось к нему. Он обнаружил, что находится в темном, совсем незнакомом ему месте. Он потерял ориентацию. Он не знал в каком направлении и сколько времени он бежал, а затем петлял. Борис пошел по ближайшей тропинке в надежде выйти на проселочную дорогу или к железнодорожному полотну. Но тропинка, повиляв, растворилась в темном лесу. Борис понял, что заблудился окончательно. Он вытер мокрый от пота лоб и присел на пенек отдохнуть. Дальше идти не было смысла. Вот если бы увидеть луну и звезды — можно было бы хотя бы примерно определить направление своего движения. Бориса трясло легкой дрожью, ему вроде бы не было холодно, даже пот выступил на его лице, но дрожь не унималась. Особенно тряслись коленки.

Победа над дедом принесла ему удовлетворение. Он не хотел думать об этом, но мысли сами лезли в голову, его мозг хотел анализа ситуации. Во время убийства он вновь испытал экстаз. Ему было немного стыдно за это, но он ни в чем себя не винил. Убийство произошло из-за необходимости самообороны. Дед напал первым, а он, Борис, вынужден был защищаться. Конечно, сейчас он испытывал досаду, сожаление, что в порыве злобы пришлось убить человека. И ради чего? Ради горстки несчастных сосисок? Ему не было жалко деда, но он корил себя за то, что не взял ничего, кроме коробка спичек и продуктов. Можно было бы поискать деньги и драгоценности, забрать такое нужное ему одеяло или теплые вещи. Зря он удрал, не проверив комнату.

Его размышления прервал далекий гудок паровоза, тащившего тяжелый состав. Значит, железная дорога справа, а идти нужно, скорее всего, в обратном направлении. Проселочная дорога должна быть там. Она выведет его на стоянку. Куда же исчезла луна? Почему она не освещает ему путь?

Но Борис не двинулся с места, а так и сидел на пеньке с закрытыми глазами, может быть, полчаса, а может, больше. Ему не хотелось куда-либо идти. Возбуждение его сменилось апатией и безразличием. Он забыл даже о том, что сильно голоден и у него есть сосиски. И только холод постепенно привел его в чувства. Он побрел туда, где, по его мнению, должна была быть нужная ему дорога. Темнота начала понемногу блекнуть. Кое-где в низинах появился предутренний легкий туман, сквозь облака продралась луна и немногочисленные слабые звезды, которые постепенно растворялись в небесах и исчезали.

Эта ночь прошла для Бориса сравнительно быстро, хотя он и не спал совсем. У него жутко гудела голова, болело ушибленное кочергой плечо. Во время драки и бегства Борис не ощущал боли, но сейчас ушиб напомнил о себе. Он, как неприкаянный, бродил по лабиринту тропинок, пока не вышел наконец на проселочную дорогу, ведущую к карьеру. Рассвело, погасла луна и все звезды. Борис решил ускорить шаг, чтобы поскорей добраться до своей полянки. Там он чувствовал себя в безопасности.

Людей, как обычно, не было. Утро выдалось тихим, безветренным, насквозь пронизанным радостным птичьим пением и первыми ласковыми солнечными лучами, пробивающимися уже сквозь ветви деревьев. Воздух был по-весеннему свеж и прозрачен. Просветленное голубое небо полностью очистилось от облаков и поглотило последние звезды. Только слева, высоко над головой Бориса, пролетал ранний военный самолет, портя своим белым следом небесную чистоту.

Борис шел на стоянку, стараясь не думать об убийствах. Им владело странное чувство. Он жестоко убил старика, однако это не сильно волновало его. И если после первого убийства он хоть и оправдывал себя, но переживал, пытался понять причину своей жестокости, то теперь ему было все равно. Он старался вычеркнуть из своего сознания последние события. Мук не было совершенно: случилось то, что случилось. Ему уже не нужно было выглядеть в собственных глазах паинькой, ему было безразлично, что о нем будут говорить люди. Он старался не думать даже о том, что придется отвечать за содеянное, что его, возможно, уже ищут. Он больше не думал о тюрьме, не думал о наказании.

Возле своей полянки Борис сразу пошел искать что-нибудь для костра и довольно быстро набрал сухого хвороста. Без особого труда он разжег костер. Огонь, недовольно фыркая и искрясь, разгорался все сильнее. В азарте Борис стал торопливо бросать сухие ветки в костер, пламя взметнулось в высоту, разбрасывая во все стороны свои искры, превращая в пепел безжизненные сучки. Борис напугался, что дал пламени слишком много пищи и теперь вот искры могут воспламенить ближайшие сосны. Но все обошлось. Он пододвинулся к огню поближе и стал смотреть на пляшущие язычки пламени. Он не думал о том, что пламя костра могут заметить случайные прохожие, он не думал ни о чем, он просто хотел согреться. Его слегка знобило, ему хотелось хоть ненадолго снять с себя влажную одежду. От жара костра юноша быстро вспотел, он снял с себя ботинки, куртку, влажные носки, почти вплотную подставил ступни к огню.

Борис сожалел, что не нашел в доме деда картошки. Ему очень хотелось картошки с молоком. Он с удовольствием съел бы и кусочек сала, но пришлось довольствоваться сосисками. Однако и они неплохо утолили чувство голода.

И тут юноша увидел большое кровавое пятно на рукаве своей куртки, чуть ниже плеча. Нет, это опять была не его кровь. Он даже не мог вспомнить, как вляпался в эту кровь: во время убийства он старался быть аккуратным. Он удивился, что не обратил внимания на пятно раньше. Он стал осматривать одежду и нашел еще несколько пятен на штанах и следы крови на ботинках. Он решил, что все это нужно будет опять оттирать, только не сейчас, а чуть позже, когда он отдохнет.

Меж тем пламя быстро пожрало принесенный хворост. Дров больше не осталось, костер постепенно угасал. Борису вдруг стало страшно, что костер потухнет совсем и не удастся развести его опять: спичек было мало. Он ощутил сильный первобытный страх, который испытывали люди каменного века, приучившие огонь. Почему-то казалось, что если костер погаснет, то произойдет нечто ужасное, непоправимое. Это был совсем другой страх, не такой, какой Борис испытывал, проникая в курятник и хату деда, — без усиленного сердцебиения, без готовности к агрессии. Это был более знакомый Борису неосознанный беспокойный страх перед неопределенностью, это была болезненно-мучительная тревога, какую он испытывал ранее постоянно. Так дома он боялся прихода матери, именно такой страх не позволял ему сопротивляться, спорить, отстаивать свои интересы, требовать и атаковать, когда было нужно. Этот страх парализовал его волю и он уступал, уходил с дороги, этот страх не давал ему нормально общаться с людьми. Это был инстинктивный страх человека перед возможными неприятностями. Такой страх испытывали древние люди перед злыми духами и неизвестными им силами природы.

Волна страха, накрывшая Бориса, волной прошла по всему его телу, он быстро сгреб и кинул в слабый огонь комок хвои, валявшейся под ногами, но костер лишь задымил густым едким дымом. Влажная хвоя не хотела гореть, она лишь поглощала пламя. Борис накинул ботинки и побежал за сухим хворостом. Он принес охапку хвороста, но огонь совсем затух. Однако страх его уже прошел. Прошел так же внезапно, как и появился. Борис не стал даже разжигать костер сразу, а пошел опять, чтобы набрать побольше сухих сучьев. Рядом со стоянкой он нашел небольшое бревно, которое еще не просохло, но Борис притащил и его.

Однако потухший огонь никак не хотел разгораться снова. Первый раз, действуя на автомате, Борис сумел почти сразу, со второй спички, разжечь костер. Теперь огню почему-то не нравились принесенные Борисом сучки и щепки. Юноша потратил почти весь коробок, он нервничал и был уже близок к отчаянью, когда наконец несмелые язычки огня стали аккуратно пожирать свою добычу. Захрустели веточки, появились жар и запах от дымящегося хвороста и хвои.

Пока Борис занимался костром, солнце окончательно прорвалось сквозь завесу леса и высоко повисло на нежно-голубом небе. Ослепительно светящийся шарик посылал на землю лучистые потоки энергии, появившийся легкий ветерок слабо трепал камыши и верхушки деревьев.

День был сухим и теплым. Юноша радовался солнечным лучам и даже совершенные им убийства не портили его настроение. Лишь тупая боль ушибленного плеча слегка напоминала о случившихся событиях. Борису хотелось понять, почему он опять испытал внезапную радость, когда добивал деда. Наверное, это было новое, незнакомое ему ранее чувство превосходства, чувство полной победы и безграничной власти над поверженным противником, у которого он отнял жизнь. Расправившись сначала с теткой, а потом и с дедом, Борис как будто избавился от своего страха перед людьми. Что-то изменилось в нем, добавило в его сознание уверенность. Он словно освободился от гнета, словно стряхнул с себя свой комплекс неполноценности. Он понял, что может постоять за себя и не будет больше терпеть унижения. И тетка, и дед погибли от его рук, но их смерть словно возвысила Бориса в его собственных глазах. Он больше никого не боялся, он готов был покарать любого, кто перейдет ему дорогу.

Последнее преступление окончательно переломило его характер. Он словно прозрел и не был уже прежним беззащитным мечтательным добрым юношей, который боится гнева матери и не может дать сдачи сверстникам. Он стал загнанным жизнью злобным безжалостным зверем.

Произошло его внутреннее перерождение. Борис не изменился внешне, но переродившаяся душа его больше не испытывала нравственные страдания, он перестал раскаиваться, он полностью оправдывал себя. И если раньше он боялся насилия, молчал и терпел, то теперь судьба встряхнула его, позволив совершить ему сразу два убийства.

Он больше не чувствовал себя изгоем и «тварью дрожащей». Ощущение собственной ничтожности ушло. Всего за пару дней он превратился в совсем другого человека. Может быть, потом он осознает весь ужас содеянного, всю трагедию своего положения, может, изувеченные тетка и дед будут являться ему по ночам, а пока он просто очень устал от злоключений последних дней. Он был в состоянии полной отрешенности, физического и нравственного истощения. Апатия вытеснила страх и тоску. Он не думал о самоубийстве, он не думал ни о чем: в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Он перенервничал за последние дни, его тело и голова требовали отдыха. Он так устал от недосыпа и стрессов, что не мог больше стоял на ногах.

Не смея противостоять страстному желанию броситься на землю и заснуть, Борис, не снимая испачканной одежды, словно бездомный кот, наконец-то дождавшийся весеннего солнышка, устроился здесь же, в траве на открытом месте у медленно затухающего огня. Он провалился в тяжелый сон без сновидений. Очнулся юноша из-за того, что ему стало жарко на солнце.

Борис вышел из состояния полузабытья и не сразу вспомнил, почему он находится здесь, в этом лесу. Некоторое время подросток так и лежал, не шевелясь. Он не знал, как долго спал. Он словно вынырнул из небытия, проснулся не отдохнувший, с тяжелой головой, так, как будто его только что включили. Сознание было туманно. Мысли и воспоминания мешались друг с другом. Он, словно человек потерявший память, пытался понять, как оказался в этом месте, почему ему так неуютно, так голодно и тоскливо. А вспоминать о том, что произошло, совершенно не хотелось. Борис с надеждой думал: вдруг все, что случилось с ним — лишь сон, плод его фантазий. И никаких убийств не было, и мать свою он не бил, потому что просто не в состоянии ударить ее.

Пришедшие воспоминания потрясли его, он так надеялся, что все закончится кошмарным сном! Вот он проснулся, полежит немного, вспомнит сейчас, почему он на самом деле оказался в лесу на голой земле, отряхнется и пойдет домой. Но мозг его постепенно прояснялся, в памяти постоянно всплывали четкие картины жуткой расправы, на куртке, ботинках и штанах были видны четкие пятна крови.

И тут до слуха его донесся подозрительный шум, легкое шуршание травы, как будто кто-то осторожно крался в его направлении. Шуршание было слабым, но Борису вдруг ни с того ни с сего показалось, что его выследили и крадутся, чтобы застать врасплох, арестовать за убийство деда и тетки. Сон как рукой сняло. Испуганный Борька вскочил на ноги, сердце его бешено заколотилось. Он не знал в какую сторону бежать и метнулся на свою незаметную для посторонних глаз полянку. Здесь он осмотрелся, выглядывая из-под дерева.

Оказалось, шум исходил не со стороны зарослей, откуда действительно можно было подкрасться незаметно, а из прошлогодней травы на лугу под боком. Борис подумал было, что это — змея. Но, внимательно всмотревшись в траву, он увидел, что на него испуганно смотрят маленькие глазки ежика. Ежик затаился, когда недалеко от него пробежало страшное существо — человек.

Борис решил, что к нему пожаловал его знакомый еж, посещавший стоянку и в прошлом году. Этого зверька он даже кормил как-то прямо из рук принесенной из дома халвой. Отломил кусочек и поднёс к носику ежика. Тот высунул острую мордочку и давай потешно орудовать своими зубками: кусать и, аппетитно чавкая, жевать халву.

Боря выбрался из своего укрытия. Увидев приближающего человека, ежик сморщил нос, недовольно фыркнул, развернулся задом к Борису, но убегать не стал, а втянул мордочку в иголки, свернулся, сгруппировался и превратился в колючий фыркающий клубок. Он был явно не рад появлению здесь человека. Борис где-то читал, что ежей едят, но даже сильный голод не мог заставить его надругаться над колючим созданием. Наоборот, он предложил ежику остатки хлеба, однако ежик проигнорировал его предложение. Он даже не вытянул мордочку из своих иголок.

Борис решил успокоить, погладить незваного гостя. Но ежик злобно зашипел, он чуть не подпрыгнул, выпячивая свои иголки. Нет, это был не его старый знакомый. Того можно было спокойно трогать, он интересовался остатками пищи, принесенной из дома. А этот едва не повредил Борису ладонь. Боря решил наказать злобного ежа. Он оглянулся в поисках палки. Но палки поблизости не было. Тогда юноша подцепил носком ботинка недовольный шипящий клубок. Еж угрожающе фыркал. Бориса накрыла волна злости. Он с силой пнул ежа. Тот пролетел несколько метров в воздухе как футбольный мячик и приземлился в самом центре поляны. Попав в траву, ежик некоторое время лежал неподвижно, затем стал пыхтеть, высунул свою мордочку и, прихрамывая, устремился в заросли кустов, туда, откуда пришел.

Борис догнал убегающего ежа, пиная, выкатил его ногой назад, на открытое пространство. Затем подскочил к скрюченному ежу, расстегнул ширинку и зачем-то окатил беднягу своей мочой. Надругавшись над колючим существом, Борис отпустил его. Парню вдруг стало жалко ежика. Зачем он унизил, обидел его? Зачем едва не лишил жизни беззащитное создание, которое не причинило ему никакого вреда. Пусть бы ежик бежал себе, куда хотел.

Раньше Борис не обижал и не пытался обидеть никого-то из обитателей леса. Он только наблюдал за ними. Боря никогда не посещал зоопарк, ему интересны были даже живые зайцы, ежи, белки.

Он вспомнил, что не видел еще свою знакомую белку, которая частенько прыгала здесь по веткам деревьев в прошлом году. Как-то раз полуобглоданная шишка шлепнулась с сосны прямо на его голову. Боря посмотрел наверх. На крупной ветке сосны сидел рыжий зверек. Белка не обращала на человека никакого внимания, она сорвала очередную шишку и стала спокойно вышелушивать ее.

Вольный зверек поразил Бориса, он зачарованно смотрел на ее дальние прыжки. Забравшись на высокий сук, белка соединяла вместе лапы, вытягивала вперед свой острый носик, нацеливаясь глазами на желанную точку полета, затем начинала в нарастающем темпе раскачиваться взад и вперед, набираясь сил, создавая дополнительную инерцию своему телу, и смело прыгала в полет к намеченной точке. При этом зверек широко растопыривал лапы, словно создавая «парашют», затем выпускал острые коготочки и, подлетев к ветке, крепко хватался за нее.

Борис хотел было приручить белочку, он заманивал ее семечками, прикреплял на ветки хлеб и печеную картошку, но дикая белка никак не шла на контакт.

Впрочем, сейчас белка его больше не интересовала. Он перестал испытывать интерес к живой природе, у него были другие задачи. Борис очистился от прилипших травинок и листиков, рассмотрел синяк на плече, которое немного опухло и болело, и пошел к ручью оттирать пятна крови.

Вернувшись, он погрелся еще в лучах уходящего солнца, которые потоком лились на луг через щель между деревьями. Борису по-прежнему хотелось спать. И он задремал опять прямо здесь, на лугу. В его воображении возникло злое красное лицо матери, и Боря понял, что ему нужно срочно ее убить. Он почувствовал, что мать олицетворяет собой темную силу, которая мешает ему жить, и чтобы избавиться от этой злой силы он немедленно должен задушить свою мамашу. Если он не убьет мать, то мать убьет его. Боря проник в ее комнату. Мать лежала на боку, отвернувшись к стене. Он подкрался незаметно, сзади накинул на шею удавку и стал с остервенением затягивать ее.

Он душил мать, со всей силы стягивая удавку, но мать никак не хотела умирать. Она повернулась к нему со злорадной улыбкой, захохотала и стала оскорблять его последними словами. И вдруг Борис понял, что у него нет сил задушить это толстое создание, что мать его бессмертна, она постоянно будет преследовать его.

Борис застонал от бессилия, ослабил свою хватку и проснулся в холодном поту. Он открыл глаза и опять не сразу сообразил, где он. Однако довольно быстро мысли вернули его в этот реальный мир. Хорошо, что он видел мать лишь во сне. Страшный сон немного растворился в его сознании, но ощущение отчаяния и бессилия осталось.

В последнее время Борису и дома стал сниться этот навязчивый сон, который тревожил его. В реальной жизни мать он боялся, вреда ей не делал и только позавчера сорвался, ударив ее. Он стал думать о матери, пытаясь понять, почему он столько времени терпел ее издевательства и был таким беззащитным. Он вспомнил, что даже жалел мать, когда она плакала. Эта жестокая властная женщина тоже плакала иногда, а он сочувствовал ей.

Первый раз Борис услышал, как рыдает мать, в ту ночь, когда отец обвинил ее в измене. Мать была беременна Татьяной, а отец никак не мог поверить ей, что именно он — отец будущего ребенка.

Борис слышал, как отец кричал на мать, что она нагуляла ребенка. Мать поначалу оправдывалась, но отец не хотел ее слушать. Он кричал, что правильно ее избивал Марков, с которым она жила раньше.

Маленький Боря вовсе не расстроился, что какой-то незнакомый ему Марков поднимал руку на его мать. Боря почему-то испытал даже удовлетворение по этому поводу. Ему нравилось и то, что отец кричит на мать, а она вынуждена оправдываться.

Но затем мать сама перешла в атаку. «А ты мне не изменял?!» — кричала она. «Не выдумывай!» «А кто, сволочь, с Веткиной гулял?! Мне бабы все рассказали!»

После скандала отец собрал вещи и ушел, а мать плакала в спальне навзрыд. Борис был еще мал, он только готовился идти в первый класс, но от этого плача у него бегали по спине мурашки, ему было не по себе: как это — его мать и плачет?!

Он долго стоял перед дверью спальни, прислушиваясь. Затем без стука вошел. Мать сидела на кровати, ее плечи вздрагивали от рыданий, слезы ручьем текли по лицу. Борис замер пораженный. Он никогда не видел, чтобы его мать вот так давала волю своим эмоциям. У Бориса даже задрожали коленки. Мать, которая своей несправедливостью, своими бесконечными упреками и унижениями заставила его пролить столько слез, теперь рыдала сама.

— Не плачь, мама, не надо, — несмело попросил Борис. Он очень редко называл ее мамой. Она в лучшем случае звала его Борькой, а он старался без особой надобности и вовсе не обращаться к ней.

— Уйди! — потребовала мать, не злобно, а как-то отрешенно.

Вскоре родилась Танечка. Но еще несколько раз Борис, проходя вечером или ночью мимо комнаты матери в туалет, слышал характерный шум и всхлипывания. На людях мать его никогда не давала волю своим эмоциям, а по ночам иногда предавалась печали.

Впрочем, Борис и сам скрывал от окружающих свои слезы. Он не любил мать. Временами, после того как она срывала на нем свою злость, он ненавидел ее, но ненависть быстро отступала. Оставалась засевшая глубоко внутри обида и страх. Он боялся мать, но в то же время иногда ему было жаль ее. Она не любила работать, но была вынуждена кормить двоих детей и чувствовала себя несчастным человеком.

Больше всего Бориса раздражало лицемерие матери. Он хорошо помнил, как мать принимала Зинаиду Олеговну, когда та пришла к ним домой. Визит классного руководителя проявил всю фальшивость и неискренность мамаши. Накануне визита мать принесла Борису железную дорогу, паровозик с вагончиками, рельсами, станцией. Борис и прежде хотел иметь такую дорогу, но игрушки, тем более дорогие, Валентина Михайловна сыну не покупала.

В тот день мать прибралась в маленькой комнате Бориса, хотя делала это довольно редко, заставляя сына самого подметать и мыть полы у себя. Она ничего не выкинула, ничего не спрятала, только аккуратно вытерла пыль, расставила по местам Борины вещи и сделала хорошую влажную уборку пола. С вечера у нее было поставила тесто, и утром мать напекла пирожков. Борис удивлялся такой перемене в ее настроении. Он подумал сначала, что мать хочет загладить свою вину за то, что она ударила его пару дней назад потому, что он толкнул Татьяну. Толкнул случайно: сестренка пыталась отобрать у него книжку с картинками, которую он читал ей. Борис отпихнул ее, а она упала и заплакала. Мать прибежала с кухни и, не разбираясь, с ходу дала сыну кулаком по лицу. Дала не слишком сильно, но синяк у глаза появился и Борис ходил с ним несколько дней. Подзатыльники мать давала ему постоянно. Она воспитывала сына руганью и подзатыльниками. Сказал что-то не то или воды вовремя с колонки не принес — получай. Но вот чтобы кулаком по лицу — такого не было. И ремнем сына она не порола. Один лишь раз, когда Боря ходил еще в детский садик, мать пыталась наказать его ремнем. На прогулке Борис вышел за ограду садика и пошел прогуляться по улице без разрешения воспитателей. Он дошел до пруда, который находился на окраине поселка, довольно далеко от его дома. Здесь его и нашла перепуганная воспитательница, которая все рассказала матери.

Валентина Михайловна решила строго наказать Борьку. Вечером она заперлась с ним в комнате на шпингалет, сняла штаны и стала больно бить ребенка по попе ремнем. Борис заорал, вырвался из рук матери и бросился под стол. Валентина Михайловна попыталась схватить сына. Борис не давался, бегал от мамаши вокруг стола, громко вопя и плача. А она, хлестая вдогонку ремнем, пыталась поймать маленького негодника. В этот момент как раз пришел отец.

— Прекрати немедленно! — закричал он. — Не смей трогать ребенка!

Отец толкнул дверь. Она не поддалась.

— Ну-ка открывай! — потребовал отец.

— Да пошел ты! — огрызнулась Валентина Михайловна и, схватив наконец сына, поддала ему хорошенько. Борис усилил свои вопли.

Отец ударил по двери раз, затем еще раз. Хлипкая щеколда не выдержала — отец вбежал в комнату, схватил и крепко сжал руку жены, держащую ремень.

— Не сметь!!! Не сметь трогать ребенка! — громко кричал отец.

— Ай, что ты делаешь! — взвыла мать. — Мне же больно! Пусти.

— Не трогать больше ребенка! — опять грозно потребовал отец.

— Ну и воспитывай своего ублюдка сам! — крикнула Валентина Михайловна.

Поступок мужа, его решимость напугали мать. Она показывала потом знакомым синяк на своей руке, но сына больше не била и не порола. Борис был благодарен отцу за его поступок.

И вот спустя почти десять лет Боря пришел в школу с синяком. А в воскресенье к ним пожаловала Зинаида Олеговна. К Зинаиде, которую считали весьма строгой и требовательной учительницей, Борис относился с уважением. Она вела его любимые, наряду с географией, предметы — химию и биологию. Особенно Борису нравились лабораторные работы по химии, когда нужно было что-то смешивать, экспериментировать. Борис любил смотреть на то, как взаимодействуют вещества. Эти реакции, словно колдовские превращения, были похожи на сказку, а он чувствовал себя волшебником.

Классного руководителя мать встретила с преувеличенной любезностью. Сразу усадила пить чай со свежими пирожками. Без конца извинялась за скромный прием — что поделать, приходится экономить, — за то, что не углядела за сыном, он упал и расшиб себе глаз.

Борис не возражал, он не смел перечить матери даже когда она говорила неправду.

— А чего ж он худой-то у вас такой? — спросила Зинаида Олеговна.

— Так не есть ничего. И не заставить. Даже шоколад не ест, прошлый раз дала, так он его выбросил.

Шоколад ему мать, конечно, не покупала. Недавно она действительно оставила ему плитку шоколада. Но этой плитке было несколько лет, ее невозможно было раскусить. Она где-то завалялась и мать отдала ее сыну.

Обычно, когда к ним заходили гости, Валентина Михайловна жаловалась им на свою тяжелую жизнь и на бывшего мужа. Вот и в тот раз она подняла свою любимую тему:

— Отец Борькин, вы его не знали? Кабель еще тот! Когда вместе жили, гулял все время. И заначки прятал. И сейчас денег на сына давать не хочет. Дерьмо человек…

— Не стоит об этом при ребенке, — прервала ее Зинаида Олеговна. — Почему он у вас такой нелюдимый? Со сверстниками совсем не общается. Может, к психологу имеет смысл обратиться?

— А-а, ходили мы к психиатру. Никакого толку. Посмотрел, по коленкам постучал, отклонений не нашел.

Борису крайне неприятно было слушать свою мамашу. Но в диалог женщин он вмешаться не смел. С ранних лет мать не позволяла ему перебивать себя, когда она с кем-то разговаривала и строго наказывала сына, если он нарушал этот запрет.

— Как ученик он проблем особо не доставляет, — сказала Зинаида Олеговна. — Ленится, конечно, но способности к обучению у него есть. Математик его хвалит. Химию любит.

— У меня отец тоже способным был, — сказала Валентина Михайловна, она приподнялась из-за стола, обняла Бориса за плечи и попыталась поцеловать его в щеку.

Борис отшатнулся. Мать не целовала его никогда, даже в детстве он не знал ласки с ее стороны. А тут в присутствии учительницы она прониклась вдруг к нему такой вот нежностью. Ее неестественное показное поведение было противно Борису. Он боялся гнева матери и ее придирок, но смирился с этим, а такая неискренность возмутила его до глубины души. Мамаша напялила на себя маску доброй любящей матери и теперь обманывала, разыгрывала свою роль перед учительницей.

Борис, не оборачиваясь, не спросив разрешения, выскочил из дома. Он не мог даже вообразить себе, что мать способна его поцеловать. Но она сделала это только для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на учительницу.

Возмущенный Борис в тот день долго шатался по улице без дела, ожидая, когда уйдет Зинаида Олеговна. В глубине души он надеялся, что визит классного руководителя сделает мать добрее, что отношения в семье наконец-то наладятся. Однако ничего в их жизни так и не изменилось, Борис продолжал страдать. А железную дорогу мать унесла. Боря так и не узнал, у кого она взяла ее напрокат.

Вот и сейчас, в этом вечернем лесу, Борис думал не столько о совершенных им жестоких убийствах, сколько о поведении своей матери. Но как он не пытался, так и не мог понять ее, не мог простить.

Становилось все темнее. Быстро похолодало. Надвигалась очередная ночь. Борис озяб, у него закончились спички, он не мог развести костер и согреться. Хотелось пить и есть. Но открыть рыбные консервы, взятые в доме деда, он не мог — консервного ножа не было.

Дождавшись темноты, Борис снова пошел в деревню. Ему нужно было найти что-нибудь съестное и набрать воды. Кроме того, его преследовало непонятное ему желание пойти к дому деда и хотя бы одним глазком посмотреть, что там творится после убийства, обнаружили ли труп или нет. Бориса словно тянуло на место преступления. Но он пересилил свое желание, обогнул деревню и вышел из леса с противоположной от дома деда стороны.

Ночь опять выдалась тихой. По небу неспешно проплывали редкие облака, которые иногда закрывали яркую, почти полную луну.

С этого края деревня освещалась фонарем. Была отчетливо видна не асфальтированная дорога и несколько домов по обе стороны от нее. В конце дороги все терялось в темноте.

Борис долго прислушивался, затем подошел к ближайшей хате, покрутился возле забора, заглянул во двор. Тихо, света нет. Он распахнул калитку и, стараясь двигаться бесшумно, приблизился к дому. На этот раз дверь оказалась запертой. Постояв немного в нерешительности, юноша заглянул в окно в надежде разглядеть в темноте обстановку. Это было окно на кухню. Сквозь тьму пустого помещения просматривались холодильник и стол. Борис потрогал оконную раму, затем аккуратно подцепил ее створку. Стекло слегка задребезжало, рама поддалась, окно открылось.

Если бы створка старой деревянной рамы не поддалась, можно было бы уйти и поискать другой вариант. А так путь на кухню был свободен. Борис, убеждая себя, что он только посмотрит, есть ли в доме продукты, влез в окно. Ему опять было страшно лезть в чужой дом, но он сумел сделать это почти бесшумно. Спустившись с подоконника, юноша замер, вновь прислушиваясь. Дом безмолвствовал. Может, не было никого, может, хозяева крепко спали. Борис слышал лишь стук своего бешено колотящегося сердца. Приятно пахло хлебом. Он осторожно подошел к столу и действительно обнаружил начатую неубранную буханку. Рядом лежал столовый нож. Он взял буханку, но резать не стал, просто откусил солидный кусок и стал жадно жевать, затем открыл дверцу холодильника. И вдруг из комнаты раздался голос. Борис почувствовал, резкую боль в ушибленном плече. Он хотел убежать, но вместо этого схватил нож и двинулся на звук. Он подошел к двери в комнату и распахнул ее.

Старушку разбудил осторожный скрип оконной рамы на кухне, словно кто-то пытался с улицы влезть в помещение, но делал это нерешительно. Она приподнялась на локте и с надеждой подумала, что эти звуки ей чудятся, но явственно услышала как кто-то очень осторожно спустился с подоконника на пол. Женщина обернулась на звук и села на кровати, ощущая как ее накрывает волна страха. Луна освещала ее комнату через неприкрытую на ночь занавеску. Часы показывали половину двенадцатого. Она спала совсем немного.

У старушки был не по годам чуткий слух. Она услышала как скрипнула половица, не так, как скрипят иногда по ночам рассохшиеся старые доски, а резко и тяжело. Скрип был вызван ногами постороннего человека. За дверью явно кто-то был и вел себя крайне осторожно. Конечно, это вор. И пока вор орудовал на кухне, в мозгу женщины промелькнули две мысли. Сначала она решила, что это случайный бомж забрался в поисках пропитания. Но затем в голову пришла мысль о гораздо более страшной опасности: этот человек мог знать о ее сбережениях и залез к ней за ее деньгами. Сердце старушки тревожно забилось. В сильном испуге она притаилась было, инстинктивно ощупывая солидную пачку денег, вшитую в ее матрас. Но поняла, что вор, осмотрев кухню, наверняка зайдет и к ней в комнату.

Надеясь, что у нее все-таки орудует обычный бомж, старушка решила подать голос.

— К-кто здесь? — с небольшим заиканием, стараясь говорить как можно громче, спросила она.

Женщина хотела своим криком спугнуть грабителя. Но крика не получилось, голос ее предательски дрожал от страха.

Услышав явственный женский голос, Борис захотел было немедленно убежать и сделал уже пару шагов по направлению к открытому окну, но остановил: он больше не был тем пугливым и забитым мальчишкой, который боялся людей и при любой угрозе всегда убегал.

Юноша был относительно спокоен, руки его немного тряслись, но мозг работал четко. Злобная решимость овладела им. Он схватил лежавший на кухонном столе нож и, подчиняясь неведомому инстинкту, той страшной силе, которая уже руководила его разумом во время прошлых убийств, рывком распахнул дверь в комнату.

На кровати, сжавшись, сидела маленькая седая старушка в ночной рубашке. Она вся напряглась и с ужасом глядела на Бориса. Даже в темной комнате он почувствовал наполненный животным страхом взгляд пожилой женщины. И этот страх воодушевил Бориса. Он ринулся к старухе.

Борис решил идти на полустанок не дожидаясь рассвета. Все равно нужно было согреться. Луна пряталась в облаках, было темно. Борис не знал сколько времени. Он с большим трудом угадывал тропинку, которая вывела его на песчанку. Здесь было немного светлее.

«Надо купить фонарик», — подумал Борис и не спеша пошел в сторону Ольгинки. Он размышлял о том, что на электричках, с пересадками, можно доехать до Крыма. Он где-то слышал об этом, и прошлым летом у него была даже мысль рвануть туда, но уехать без денег и мамашиного разрешения он не мог. Сейчас Борис был свободен от домашних обязанностей, у него появились деньги, он мог позволить себе съездить к морю уже в ближайшее время.

С ранних лет Боря мечтал увидеть море. Еще отец, когда они жили вместе, обещал свозить его к морю, как только пойдет в отпуск летом, но вскоре он поссорился с матерью и ушел из семьи. Отец рассказывал ему о море, но по настоящему Борис влюбился в море после просмотра по телевизору фильма «Человек — амфибия». У матери в комнате стоял цветной телевизор и Валентина Михайловна разрешала Боре иногда смотреть интересные фильмы.

Борис шел по темному лесу и размышлял о море, словно и не было никаких убийств. Он больше не думал о своих жертвах, хотя всего несколько часов назад убил уже третьего по счету человека, третьего всего за двое суток! И все же юноша был взвинчен и осторожен, он вздрагивал от каждого звука, крика ночной птицы, скрипа стволов деревьев.

При подходе к Ольгинке восточная часть неба стала просветляться, понемногу тускнели и гасли звезды, свет все уверенней распространялся по горизонту.

Борис свернул на тропинку к полустанку и пошел быстрее. Чем ближе он подходил к железной дороге, тем отчетливей до него доносились гудки тепловозов и стук тяжелых товарных составов. Он без проблем добрался до полустанка, но не пошел на платформу сразу, а притаился в лесочке неподалеку.

Короткая платформа и широкая дорога в садоводство, которая начиналась у противоположной стороны железнодорожного полотна, были пусты. Борис стал жалеть о том, что сразу не пошел в садоводство в поисках бесхозного домика. Там наверняка были дачные строения, обитаемые только летом.

Было прохладно, но Борис не покидал своего укрытия. Он наблюдал за дорогой и полустанком. Вскоре пришли мужчина и женщина, а за ними ещё несколько человек, которые остались на платформе в ожидании поезда.

Борис стал волноваться. Он чуть было не прозевал свою электричку, засмотревшись на собаку, которая бежала по рельсам со стороны Орла. Состав примчался стремительно, без грохота, шума и предварительного оповещения, лишь у полустанка подав сигнал. Борису пришлось выскочить из своего укрытия и быстро бежать, чтобы успеть заскочить в первый вагон. Он и планировал сесть именно в первый вагон, чтобы знакомые, если они ехали в этой электричке, не увидели его на платформе. Борис постоял немного в тамбуре, посмотрел нет ли в вагоне людей, которые могут знать его. Все было спокойно.

Народу набралось немного, но на каждой станции прибывали все новые и новые люди. К Орлу все сидячие места заполнились и несколько человек стояли даже в проходе. Борис тихонько сидел и смотрел в окошко. Никто не обращал на него внимания. Время летело незаметно. Но по мере приближения к городу беспокойство его нарастало, страх неопределенности опять проник в его душу. Он не мог понять, чего он боится. Может быть, контролеров? Но он способен был оплатить стоимость проезда, да и билеты никто не проверял.

В Орле Борис вышел на платформу в общем потоке пассажиров, но возле зала ожидания отстал от основной толпы и, озираясь, поспешил в туалет, не столько ради того, чтобы облегчиться, сколько для того, чтобы вымыть лицо и руки, осмотреть одежду на предмет пятен крови. Пятна на одежде были, но они не сильно бросались в глаза и вполне могли сойти за обычную грязь. Оттирать их Борис не стал: кругом были люди.

Покинув вокзал, он прошелся по привокзальной площади, забитой машинами и магазинами. Первое время он всматривался в лица прохожих. Знакомых не наблюдалось, никто не обращал на него внимания, никто не остановил его и не поинтересовался, зачем он приехал в этот город.

Орел понравился юноше гораздо больше, чем Москва: он оказался не таким спешащим и суетящимся. Конечно, и Орел был для Бориса большим и шумным городом, почти таким же большим и шумным, как и Тула. И все же это не шло ни в какое сравнение с Москвой.

Голова Бориса кружилась от пустоты в желудке. Поэтому первым делом он купил в забегаловке бутылку кефира, внушительную плюшку из белого хлеба, пару пирожных и несколько пирожков с мясом. Он рассчитался первой бабкиной десяткой, распихал сдачу по карманам, вышел на улицу и сразу же плотно покушал на лавочке в скверике у вокзала. Затем он стал обходить магазины на привокзальной площади. В продуктовом Борис купил себе картошки, спички, сетку для продуктов, мясные консервы, банку сгущенки. В овощном ему повезло — как раз завезли бананы.

Борису очень нравились бананы, но мать покупала их редко. Бананы были довольно дороги для небогатой семьи Валентины Михайловны и в свободной продаже появлялись нечасто. Последний раз Борис их ел почти год назад. Мать принесла внушительную связку и дала ему один плод, который успел пожелтеть, а остальные спрятала у себя в комнате. Одним бананом Борис, конечно, не наелся. Он лишь разбудил свой аппетит. Но умолять мать расщедриться было бесполезно, она не внимала мольбам сына. Через несколько дней Валентина Михайловна дала сыну еще пару бананов. Остальное досталось Танечке.

Тот сладковатый вкус экзотических для Бориса плодов он хорошо запомнил. И сейчас, увидев бананы в свободной продаже, сразу же встал в очередь. Он купил себе связку, килограмма на два, но не испытал никакой радости от покупки. Борис просто не научился пока радоваться таким вещам. Он сразу съел несколько бананов, но, заметив напротив вокзала вывеску «Столовая», решил, что нужно хорошо поесть опять. Кондитерские изделия, кефир и бананы, конечно, утолили его голод, но хотелось первого, хотелось, борща и какое-нибудь мясное блюдо с гарниром.

В столовой вкусно пахло картошкой и квашеной капустой. Она оказалась не дешевой. У них в поселковой столовой Борис мог покушать за двадцать пять копеек. Несколько раз, когда он был голоден и просил мать приготовить ему что-нибудь, она давала ему денег и отправляла кушать в столовую. Он брал шницель за семнадцать копеек, пюре за четыре, стакан чая и хлеб. Сейчас за обед пришлось отдать больше рубля. Впрочем, денег было не жалко.

Борща не оказалось, Борис взял тарелку щей, овощной салат, большой шницель с пюре, пару пирожков и компот. Он кушал с большим удовольствием. Никогда еще он не ел так много и с таким аппетитом. Однако шницель Борис доедал уже с большим трудом. Он едва поместился в его переполненный желудок. Количество пищи, принятой юношей, превысило возможности его организма. Однако сильно хотелось пить. Вишневый компот, совсем не пахнущий вишней, не утолил его жажду. Он купил пол-литровую бутылку лимонада и почти всю выпил ее. И сразу понял, что ему нехорошо. Живот распирало. Пища подступила к горлу и требовала выхода наружу. Борис даже вытянул шею, приподнял подбородок, чтобы не дать пище возможности сделать это.

Ему становилось все хуже и хуже. Искры сыпались из глаз, в висках стучало, все кругом окрасилось в синие тона, сознание помутилось, сердце было готово выскочить из груди.

Борис понял, что вот прямо сейчас, прямо на этом месте он может умереть от обжорства. Совсем недавно он хотел покончить жизнь самоубийством, но теперь ему стало страшно, очень страшно. Смерть, которая всего пару дней назад казалась Борису избавлением, единственно возможным исходом, сейчас явно не входила в его планы. Нет, он не должен умереть, он больше не хотел умирать! Ему нужно, очень нужно остаться в живых. Ведь он такой молодой, он так мало видел в жизни! Тем более, было нелепо, стыдно умереть вот так в этой сальной столовой.

Собрав последние свои силы, Борис выбрался на улицу, чтобы отдышаться на свежем воздухе. Пища переполняла его, он, задрав голову, прислонился к колонне, поддерживающей козырек над входом в столовую. Мимо проходили люди, с недоумением посматривая на странного юношу. По-видимому, он походил на пьяного. Кто-то, впрочем, поинтересовался, не нужна ли ему помощь. Нет, Борис вовсе не хотел принимать чью-либо помощь. С трудом передвигая ноги, он отошел в сторонку, в тот маленький скверик, где пил кефир с пирожными. Он прислонился к дереву. Искры продолжали сыпаться из глаз, сердцебиение только усилилось. Борис постоял совсем немного и срыгнул пищу в траву, уже не думая о том, что мимо ходят люди.

Ему сразу стало легче. Он огляделся по сторонам, осторожно приземлился на ближайшую скамейку и сидел там довольно долго, пытаясь прийти в себя.

Когда состояние немного улучшилось, Борис поспешил в туалет на вокзале. У входа в вокзал стоял милиционер. Он беседовал с какой-то дамой. Борис испугался, развернулся было, чтобы уйти, но служитель порядка пошел провожать даму в противоположную от Бориса сторону. Путь в сортир был открыт. Юноша привел себя в порядок, но потом вернулся назад и еще долго отсиживался на скамейке в скверике.

Постепенно состояние его нормализовалось, он пошел в хозяйственный магазин, расположенный рядом. Борис внимательно осмотрел прилавок и с волнением купил у молоденькой продавщицы дегтярное мыло, веревку, приглянувшийся ему фонарик в металлическом кожухе, открывашку для консервов и самый большой складной нож. По соседству с хозяйственным располагался промтоварный магазин. Борис зашел туда и выбрал себе теплый свитер.

Пока он ходил по магазинам небо заволокло облаками. Борис хотел было купить себе и зонтик, но стороны вокзала до слуха его донесся мягкий женский голос диктора-информатора: «Скорый поезд номер сорок пять на Адлер прибывает ко второму пути. Стоянка поезда пять минут».

Но ведь Адлер — это же на море! Борис знал, что Адлер находится в городе Сочи. И сразу острое желание увидеть море завладело его умом. Ему ужасно захотелось уехать прямо сейчас к такому манящему теплому Черному морю. Сгорая от нетерпения и внутреннего волнения, он вернулся на вокзал, подошел к кассе дальних поездов и спросил, как можно доехать до Сочи. Кассир сказала, что билетов на сегодня и завтра нет, но можно купить плацкартный билет на сорок пятый поезд на послезавтра. У Бориса оставались деньги, он взял с собой пятьдесят рублей, потратил больше половины, но у него было еще рублей пятнадцать. Билет стоил дешевле, и он попросил выписать ему такой билет. В то время билеты продавались свободно, документов никто не требовал.

Наконец-то он уедет к морю! Что он будет делать в Сочи? Да все, что захочет! Он понимал, насколько безумны его планы, однако, по сути, ему было уже все равно. Его могли поймать, но, если повезет, он наконец-то увидит море, он сможет выполнить свою давнюю мечту. А после можно будет и умереть. Впрочем, это совсем не обязательно.

Борис стал думать о предстоящей поездке как о приключении. В то же время он сожалел, что придется провести еще целых две ночи в своем укрытии в лесу. Он ругал себя, что не взял все деньги с собой и не сообразил сразу, что можно было уехать прямо отсюда в Сочи или Крым. Он вполне мог бы поехать на сорок пятом поезде уже сегодня, если бы сразу купил билет. А теперь вот придется возвращаться назад.

Бориса оправдывало то обстоятельство, что последние дни он плохо соображал и находился словно в каком-то страшном сне. Как будто все происходило не с ним, а с вымышленным героем. Он же лишь наблюдает за всем как бы со стороны. Борис старался не думать об убийствах, его больше волновала судьба денег. Он стал бояться, что какой-нибудь случайный прохожий найдет его тайник и доберется до денег раньше, чем он сам. Впрочем, этот страх был абсолютно беспочвенным. Никого не было в лесу, никто не знал о его стоянке и, тем более, о тайнике.

А вдруг случайный зверек или птица заберутся в дупло и утащат сверток? И для таких опасений, вроде бы, не было никаких оснований. Разве заинтересует белку или какую-нибудь птицу сверток с человечьими деньгами? Никакой белке, вороне или дятлу деньги не нужны. Они не станут питаться бумагой, не потащат ее к себе в гнездо. Тем более, деньги упакованы в старую банку.

Но все же смутная тревога не покидала Бориса. Вдруг будет пожар? Или пойдет сильный ливень, затопит дупло и испортит его деньги? Вот и здесь все сгущающиеся облака превращаются в неприветливые тучи, готовые в любой момент обрушиться на землю дождем. Кто знает, как там погода у него на полянке, почти полторы сотни километров отсюда. Может, уже поливает вовсю, и струи воды мочат его богатство.

Борис с нетерпением ожидал свою электричку — благо ждать оставалось недолго. Он сел в последний вагон, что бы пассажиры передних вагонов не видели, как он сходит на полустанке. Устроился у окошка, ему сильно хотелось спать. И Борис уже стал было клониться в сон, но тут его сознание уловило, что на смежной лавке, спиной к нему, какие-то женщины ведут речь об убийствах в Ольгинке. Борис напрягся, напряженно вслушиваясь в разговор. Впрочем, вслушиваться ему не потребовалось. Одна из дам довольно громким голосом, несколько похожим по тембру на голос Зинаиды Олеговны, рассказывала своей попутчице, что едет к матери в Ольгинку, потому что та позвонила ей и попросила обязательно приехать: у них в деревне каждую ночь бандиты убивают на стариков.

Борис покраснел до корней волос и вжался в скамейку. Тетка так и сказала: «бандиты». Его принимают за бандитов!

— И кого же убили? — поинтересовалась вторая женщина.

— Прошлой ночью — Федора Смирнова. Здоровенный мужик был. Два метра ростом…

— Постой, Федор Смирнов — это тот, которого Тарзаном звали? — опять спросила вторая дама.

— Он самый.

— Да я ж его знаю! Он до пенсии в Орле работал на нашей фабрике. С Машей Дворцовой жил.

— Ну да. Потом в Ольгинку перебрался. Забили его изверги до смерти. А этой ночью Марфу Петрову убили. Утром сегодня соседка зашла — весь дом в крови. Исполосовали ее, бедную, ножом. Похоже, перед смертью пытали. Жила одна, говорят, много денег у нее было, с каждой пенсии откладывала. И вот результат…

— Страсти-то какие! — возмутилась попутчица. — И у кого же это рука на стариков поднялась?

— Явно не местные. Деревенька у нас тихая, все на виду. Убийств с войны не было. Говорят, несколько дней назад какие-то мужики приезжие шастали, выспрашивали: не продает ли кто здесь дом. Скорее всего, они и Федора завалили, и Марфу.

— Ой, что творится, что творится! — опять стала сокрушаться попутчица. — Совсем люди перестали Бога бояться, вот и идут на такие преступления.

Да, Борис боялся свою мать, но никогда не боялся и даже не думал о Боге, потому что не верил в него. Сейчас он совершенно случайно, по странному совпадению, узнал имена своих жертв. У одной было странное имя — Марфа, другого звали Федором. Его соседа-старика тоже зовут Федором. Мальчишки иногда дразнят его: «Дядя Федя съел медведя!» — и он шутки ради пытается бегать за ребятишками. И Боря раньше бегал он него. Хороший, добрый мужик. А вот покойный пытался на него напасть. Такого не жалко. Да и какая ему, Борису, разница как звали старика и старуху. Сейчас важно было не привлечь внимания, чтобы никто в вагоне не догадался что он, Борис, имеет отношение к этим убийствам. А он физически ощущал, что его щеки предательски пылают румянцем. Хорошо хоть, что женщины сидят спиной к нему и не могут видеть его лица, а люди на соседней лавке, мужчина и женщина, увлеченно разговаривают о чем-то своем, не слушают разговоры посторонних и не обращают на Бориса внимания.

Борис размышлял, как ему быть, чтобы не вызвать подозрений. Сначала он хотел было перейти в другой вагон, но решил, что это как раз и может быть подозрительным. Он закрыл глаза и сделал вид, что дремлет, хотя, на самом деле, слушал разговор попутчиц со смежной лавки. Но женщины поговорили о нерасторопности милиции и перешли на другие, неинтересные Борису, темы. Он стал думать, где ему лучше выйти. Можно было сойти на остановку раньше, у другой деревни, но тогда придется долго идти к себе на стоянку по железнодорожному полотну и темному лесу. Немного подумав, он решил, что опять выйдет на полустанке перед Ольгинкой. Вряд ли кто догадается, что он и есть те самые страшные «бандиты». Тем более, собеседница тетки с громким голосом вскоре вышла на остановке и Борис успокоился.

На полустанке он спрыгнул с подножки вагона на насыпь: платформа была короткой. Из первых вагонов сошли еще три человека, но Борис, не оборачиваясь, поспешил от них в лес и вскоре вышел на знакомую проселочную дорогу.

Дорога была пыльной. Значит, дождя здесь не было. Однако мрачные облака плотно обложили все небо. Смеркалось. Поглощенное облаками солнце уже пошло на посадку за лесом. Борис подумал, что нужно будет поспешить, чтобы не искать свою стоянку в полной темноте, но вспомнил, что у него теперь есть фонарик, купленный в магазине у вокзала.

Он шел и улыбался, вспоминая разговор в электричке. В своей предыдущей жизни Борис почти совсем не улыбался. Казалось, он просто не умеет улыбаться. Но сейчас, на лесной дороге, улыбка словно приклеилась к его лицу. Ему доставляли удовольствие мысли о том, что его боятся, о его убийствах говорят, его одного принимают за целую банду. Но вдруг его приятные размышления прервал какой-то слабый отдаленный звук. Словно звериным чутьем Борис уловил человеческие шаги, он понял, что за поворотом кто-то идет по дороге в его направлении. Борис испугался: вдруг его увидят! Он сразу свернул, стремительно слетел с дороги в сторону, в кусты, бросил сетку с продуктами под ноги, присел и затаился. Он сидел тихо, не шелохнувшись.

Вскоре на дороге появился одинокий мужчина невысокого роста. По одежде, легкой куртке, кедам и тренировочным штанам, Борис догадался, что человек бегал по лесной дороге или просто гулял, а сейчас возвращается после прогулки домой. Мужчина вовсе не был похож на милиционера, который разыскивает в лесу преступника.

Припозднившийся человек не заметил спрятавшегося в кустах юношу. Он быстро шел по дороге, почти не смотря по сторонам. Борис, сжимавший дрожащей рукой острый ножик, испытал облегчение. Он был доволен, что почуял незнакомца и вовремя успел уступить ему дорогу. Боря понимал, что в таком состоянии мог бы напасть и убить человека лишь для того, чтобы тот никому не рассказал, что видел в лесу подозрительного паренька.

Звуки шагов быстро затихли, но Борис сидел в своем укрытии еще несколько минут, прислушиваясь и ощупывая новенький нож. Он решил, что в светлое время суток не будет больше ходить по этой дороге. Но сейчас сворачивать со своего пути Борис не стал. Смеркалось, он хотел поскорее добраться до стоянки. Он очень устал и еле волочил ноги, легкой болью умолявшие об отдыхе.

Было тихо, сумерки окончательно побеждали день. Окружавший Бориса мрак поглощал все вокруг. К тому же начал моросить мелкий дождь. Фонариком Борис стал осторожно разрезать тьму, поначалу опасаясь случайных прохожих. Но больше в темном лесу никого не было.

На подходе к стоянке дождик прекратился. Погода, похоже, решила смилостивиться, небо понемногу стало просветляться. В облачном прорыве прорезалось даже несколько звезд. Борис был измотан. И морально, и физически. Но на полянке, несмотря на свое крайнее утомление, он сразу же поспешил к тайнику с деньгами. С замиранием сердца он сунул руку в дупло и нащупал сверток. От сердца отлегло: все деньги были целы. Он вытащил сверток, запихал пачку денег себе в карман и прислушался. Все было тихо и спокойно. Борис успокоился, достал из кармана деньги и при свете фонарика жадно пересчитал всю сумму. Затем, подумав, опять спрятал деньги в тот же тайник.

Сильно хотелось спать. Он завалился на свою лежанку и почти сразу заснул крепким сном без сновидений. Спал он, скорее всего, не более двух часов, когда внезапно проснулся от ощущения чего-то мокрого и холодного на своем лице. Это капли воды проникли в неприкрытое пространство между ветвями деревьев и разбудили его.

Борис нехотя поднялся и перебрался под самую мохнатую сосну на полянке. Такое мохнатое, усеянное ветками и иголками дерево нужно было поискать во всем лесу. Сосна-красавица служила Борису укрытием от дождя и летом. Под ней ничего не росло: ни травинок, ни грибов, земля была обильно усеяна иголками, сбившимися в мягкий коврик. Во время дождя вода стекала на землю по наклонным лапам сосны словно по желобу, и Борис сидел под ветками как в закрытом со всех сторон маленьком шалашике. Прошлым летом Борис хотел сделать себе здесь настоящий шалаш, но передумал: мохнатая красавица и так защищала его от осадков. Даже переждав здесь в прошлом году довольно сильную грозу, Борис не промок: сосна выдержала напор влаги и ветра, в укрытии было относительно сухо. Плохо только, что места для лежанки под сосной было мало.

Как оказалось, вечерние тучи не ушли, они лишь обманули Бориса, а затем сплотились и обрушились на землю сильным дождем, который и разбудил бедолагу. Небо и все вокруг было сплошь черным и мрачным. Зябко тянуло сыростью. Борис достал фонарик из пакета и подумал, что надо было бы все-таки купить зонтик или хотя бы полиэтиленовой пленки. Он сидел подтянув колени к подбородку, и крупные капли дождя не могли добраться до его тела сквозь мощные лапы сосны. В куртке и новом свитере ему не было холодно, да и ночной воздух казался заметно теплее, чем предыдущими ночами.

Поднявшийся ветер гнал тучи дальше, дождик делался все тише и слабее, он перестал барабанить по хвое и вскоре стих совсем. Удовлетворенные тучи смыли пыль последних сухих дней и поспешили восвояси, небо наконец стало проясняться по-настоящему. На смену темным тучам пришли легкие облака, которые спешили вслед за грозными тучами. Кое-где стали проступать звезды. Умытая земля отдыхала, вдыхая влажный после дождя воздух, испаряя взамен тонкие струи запасенного днем тепла.

Посидев еще немного в своем укрытии, Борис вылез из-под веток сосны. С ее лап по-прежнему стекали капельки воды. Намокшее дерево словно повеселело, расправив свои иголки. Соседние деревья также были рады небесной влаге. Но вдруг сосны заскрипели, застонали под сильным порывом ветра и обрушили на незадачливого паренька столб водяных брызг вперемешку с иголками и шишками. Он вымок намного сильнее, чем во время дождя. Была мокрой и его лежанка. А Борису очень хотелось спать. При свете фонарика он откопал немного сухой хвои под деревьями и вновь устроился на ночлег, сняв с себя только влажную куртку.

Как только он уснул, к нему опять пришло видение, будто он явился домой, чтобы удушить мать. Он увидел мать в прихожей, подкрался незаметно сзади, накинул ей веревку на шею и с силой стал стягивать ее. «Отпусти, сволочь!» — потребовала мать, но он стягивал веревку, пока из горла мамаши не хлынула кровь. Она захрипела в предсмертной агонии, но тут кровь исчезла, голова матери таинственным образом отделилась от тела, взлетела над Борисом и дико захохотала. Борис понял, что мать его бессмертна и проснулся в холодном поту. Опять повторился этот невыносимый сон! Более того, теперь он все видел в красках. Он впервые видел цветной сон, и этот сон был ужасен! Почему-то к нему не являлись во сне его жертвы, он все время видел свою мать.

Испарина ото сна довольно быстро сменилась гусиной кожей. Борис снова почувствовал холод. И в самом деле, стало заметно холодней. Борис решил было развести костер, чтобы согреться и запечь картошку в мундире. Но вскоре понял, что не сможет сделать это сейчас, в темном мокром лесу. Чтобы не мерзнуть, Борис опять натянул на себя куртку и стал делать энергичные движения руками. Бегать ему не хотелось, он с нетерпением ожидал рассвет.

Вскоре ночная тьма стала потихоньку рассеиваться, небо на востоке светлело. Борис вспомнил свой первый дивный рассвет, который он наблюдал на дереве после проведенной здесь ночи. Но сейчас ему вовсе не хотелось лезть на мокрое дерево. Появление солнышка его больше не интересовало.

Борису осталось провести здесь всего один день и одну ночь. Но и этого казалось много. Перспектива находиться в лесу весь день да еще и целую холодную ночь вовсе не радовала его. Ему не надо было никуда идти, он мог позволить себе отдохнуть, отоспаться и обдумать свое положение. Но думать не хотелось, депрессивное безразличие завладело им, хотя по природе своей Борис не склонен был к депрессиям.

Хуже всего было то, что лес не доставлял ему больше той искрящейся радости, которую он испытывал прежде. Словно нарушилась связь между природой и его раненой душой. Ему не хотелось загорать без одежды, не доставляло удовольствия наблюдать за водой в ручье, ему безразлична стала жизнь насекомых и птиц. Прелесть природы уже не действовала на его сознание. Он был равнодушен ко всему. Ему не хотелось даже мечтать, представляя себе предстоящую поездку к морю. Он освободился от преследовавших его страхов, однако им на смену пришло какое-то безразличие, апатия. Бориса не тревожило его положение, не пугало то, что его могут искать, что он пропустит школу и не сможет поступить в ВУЗ. Сейчас его совсем не волновала собственная кошмарно-нелепая судьба. Он не хотел думать о том, что совершил нечто ужасное, не хотел вспоминать. Юноша предпочел бы поскорее забыть весь ужас последних дней, изгнать из памяти воспоминания о проблемах и убийствах.

Наступивший рассвет прогнал ночь. Солнышко, искрясь лучами, уже играло капельками воды на траве и ветвях деревьев. Становилось все теплее, пели птицы, пахло хвоей. Свежий воздух был насыщен кислородом, дышалось легко. Утро выдалось благословенным.

Борис немного отошел от депрессивного безразличия, весеннее утро улучшило его настроение. Он понял, что новый день будет теплым и, довольный этим, решил хорошо перекусить. Еды было много, но костер разводить ему по-прежнему не хотелось. Он уселся на край своей немного влажной подстилки, достал бутылку лимонада, купленную в буфете вокзала перед отправлением электрички, свои любимые бананы и пирожок с мясом.

После завтрака Бориса вновь потянуло в сон, он задремал тут же, на подсохшем немного лугу. Но спал он недолго. Рокот пролетавшего мимо вертолета разбудил его. Спросонья Борис жутко напугался: вдруг, это ищут его? Подняли вертолет, чтобы обозреть окрестности.

Он кинулся к ближайшей сосне укрыться под ее ветками. Но вертолет быстро улетел, а Борис еще долго не мог прийти в себя. Каким нелепым и ужасным было его внезапное пробуждение!

Весь день Борису нечем было заняться. Время тянулось мучительно медленно. Он хотел бы выспаться, но почему-то никак не мог уснуть. Несколько раз к нему приходило полудремотное состояние, но сразу же, первый же звук, любой шорох леса приводил его в сознание. Бориса одолевали тоскливые мысли. Он по-прежнему чувствовал себя глубоко несчастным. Все последние дни он был близок к безумию и очень устал от невыносимых размышлений и все растущей ненависти ко всему живому. Он старался меньше думать. Ему не было еще и семнадцати, жизнь только начиналась и он просто хотел уехать отсюда подальше, вырваться на волю в мир тепла и сытости. Он не задумывался даже о том, как будет жить без документов. Он ощущал лишь небольшой внутренний страх, скорее, даже не страх, а хорошо знакомое ему волнение от неопределенности, которая ожидала его впереди.

Кроме того, Бориса мучило и некое смутное желание. Сначала желание было неосознанным, он даже не мог понять, что именно ему хочется. Уставшие мысли его путались, но постепенно они приобрели конкретное очертание. Он понял, что хочет сходить в поселок. Борис испытывал противоречивые чувства. Он мечтал поскорей уехать отсюда, чтобы забыть опротивевшую ему жизнь, и в то же время его тянуло в поселок. Как будто там у него осталось недоделанным что-то очень важное. Он сам точно не знал, что именно. Вернее, знал, но боялся признаться себе, что его тянет на преступление, ему хочется опять испытать полную власть над своей жертвой, хочется расправиться с кем-нибудь еще, почувствовать торжество своей безнаказанности.

Разбуженная агрессивность завладела его разумом. Совсем недавно он никому не мог причинить физической боли. Но как все изменилось за несколько дней! В нем словно включилась неосознанная программа, толкающая его на убийства. Он превратился в злого отверженного волка, который будет рыскать в поисках новой добычи. Ему нужны были острые ощущения, он хотел забрать еще чью-то жизнь.

Борис не желал больше связываться и со стариками. Ему хотелось молодой крови, хотелось помериться силой со сверстниками, показать им свое превосходство, взять реванш за свои унижения. Теперь он чувствовал свою мощь. Какими жалкими, ничтожными стали казаться ему одноклассники! Он вспоминал свои унижения и сердце его наполнялось гневом, он был готов растерзать всех своих обидчиков. Больше никому не будет пощады!

Впереди его ждала неопределенность, которой он боялся. Он знал, что жизнь его никогда больше не будет прежней, но его не тревожило, что будет потом. Завтра он будет далеко от этих мест. Но этим вечером он должен сходить в поселок.

Ему зачем-то захотелось вновь оказаться у курятника, посмотреть, что делается там, на теткином участке. Он не пошел к дому деда, а теперь вот ему захотелось побывать на месте первого своего убийства. Борис вдруг вспомнил, что слышал о том, что преступника часто тянет на место кровавого преступления. Он не знал, отчего так происходит. Но он хотел увидеть, быть может, в последний раз свой родиной поселок и, главное, отметиться, совершить очередное убийство. Убивая, он чувствовал собственное величие и могущество. И он хотел повторить эти ощущения, опять испытать скрытое наслаждение, смакуя свое превосходство. Ему приятно было вспомнить предсмертную агонию своих жертв, перерожденная душа его требовала повторения пройденного.

Нет, Борис не считал себя чудовищем. Жизнь состоит из страданий и смерти. Смерть — вполне естественна. Он просто приближает смерть никчемных людей. Он избавил мир от злющей тетки, от напавшего на него деда, от бабки-накопительницы, избавит сегодня еще кого-нибудь от земных страданий. Его воспитывали в убеждении, что он сам — никчемный ребенок, самая последняя тварь. Но своими убийствами он подсознательно доказал себе, что это не так. Единственным чувством, которым дышало теперь его тело, было нелепое желание убивать. Ему хотелось мстить роду человеческому за свои унижения. И он готовился к новому бою.

Борис понимал, что не сможет поднять руку на мать, хотя ему и снилась по ночам расправа над ней. Он ненавидел свою мать сейчас даже больше, чем прежде, однако был не в силах покарать ее. Он знал, что власть матери над ним кончилась, но не хотел больше видеть ее никогда. Да и домой он не пойдет. Там его могли ждать оперативники.

Борис валялся без дела на подсохшей лежанке и, чтобы занять свое воображение, стал представлять себе, что приведет под угрозой ножа на свою полянку симпатичную девушку, разденет ее, привяжет и будет измываться, унижать, избивать и насиловать. Он отрежет ей сосок на груди, вставить во влагалище нож.

Такие безумные мысли, порожденные его нездоровой психикой, впервые пришли ему в голову. Борис почувствовал, что начал возбуждаться. Его фантазия, лежащая за гранью рассудка, поглотила его. Появившееся дикое желание разогрело его воображение. Он стал обдумывать детали в уверенности, что сможет осуществить свой план.

Лучше всего было бы выследить Лену или другую какую свою одноклассницу. Хотя — это необязательно. Для удовлетворения сексуальных фантазий ему могла подойти любая девушка, какая подвернется под руку. Раньше его скрытое влечение к противоположному полу было подавлено, но сейчас власть тела и молодости требовала выхода. Ему страстно хотелось впервые испытать девичье тело, хотелось насилия над ним.

Борис попробовал острие ножа, срезав им несколько сучков, и собрался было идти в поселок. Однако призадумался о том, что день в самом разгаре, народу будет много и его наверняка увидят. Лучше дождаться темноты и действовать в потемках. И вдруг как будто что-то пронзило его мозг острой болью, словно кто-то свыше услышал его мысли и грозно окрикнул его. Борису стало стыдно за свои мерзкие фантазии, похотливое возбуждение сразу улеглось, из глаз его потекли слезы. К тому же приступ кашля настиг его. Это простуда заявила о себе. Вообще-то он был на редкость здоровым ребенком, хотя и не занимался специально зарядкой и другими оздоровительными процедурами, кроме купания летом в ручье и карьере. Его организм стойко переносил и холод, и жару. Но пара ночей под открытым небом сделали свое дело. Другой подросток после таких ночевок свалился бы с воспалением легких или сильнейшей простудой. А Бориса пробрал только кашель и легкий озноб. Болеть ему сейчас было никак нельзя. Он подумал, что нужно будет купить меда или малинового варенья. Но это завтра, в Орле.

Стыд, пронзивший Бориса, быстро улетучился и совесть больше не беспокоила его. Она словно уснула, удостоверившись, что этого юношу теперь уже ничем не пронять. Он переступил некую незримую грань и принадлежал теперь к той редкой породе «необыкновенных», а в сущности, бессовестных людей, которым наплевать на нравственные нормы, которые считают, что имеют право совершать любые злодеяния. Он переборол свою склонность к послушанию, переборол свою доброту. Он стал сильным и беспощадным. Но если раньше его презирали и унижали, то теперь он сам способен унижать, отнимать, насиловать. Он больше ни перед кем не будет пресмыкаться и приклоняться, и, если понадобится, ради достижения своей цели готов перешагнуть любое препятствие, переступить через любой труп. Выполняя свои желания, он способен лишить жизни любого, кто подвернется ему под руку. И новое, задуманное им убийство должно будет подтвердить все это.

Смерть стариков раззадорила Бориса, он жаждал новой жертвы. Его бунт, бунт изгоя, кровавый и бессмысленный, чем-то был похож на бунт обиженных жизнью людей во время кровавой революции. Они, совсем недавно униженные и бесправные, выходят громить и убивать прежних хозяев жизни, не задумываясь о сострадании и последствиях, испытывая сладостные чувства в момент расправы над своими бывшими повелителями, считавшими себя цветом нации.

Конечно, Борис никого не потащит сюда на стоянку, как хотел раньше. Зачем рисковать? Ведь у него есть цель — попасть на море. Он мечтал поскорее исполнить две вещи: сходить в поселок и отправиться в путешествие. Предстоящая поездка к морю согревала его душу. Теперь он наконец-то был близок к исполнению своей давней мечты. Совсем недавно эта мечта казалась такой отдаленной, трудно выполнимой, и вот сейчас она станет реальностью. У Бориса появились деньги, много теперь уже его личных денег, которые он будет тратить в Сочи по собственному усмотрению. Главное — не проспать после возвращения из поселка.

Борис решил, что встанет перед рассветом и пойдет опять на полустанок за Ольгинкой. Он с нетерпением ожидал, когда же наконец наступит вечер. Юноша так и не развел костер, питаясь всухомятку консервами. Он находился в предвкушении нового убийства. Как только солнышко пошло на посадку, он взял нож, веревку, фонарик и двинулся в поселок. У него почему-то побаливал подбородок. Скорее всего, он ударился где-то, хотя и не помнил где. Мягкая щетина, еще не слишком наглая, оккупировала его кожу. Он подумал, что хорошо было бы почистить зубы и побриться, словно он шел на свидание, а не охоту. Дома он привык чистить зубы каждый день и испытывал некий дискомфорт, ощущая остатки пищи у себя во рту.

В последнее время он стал и бриться. Где-то год назад у Бориса выросли усики, торчащие во все стороны. Они неуклюже свисали к кончикам губ и совсем не шли юноше, делая его облик еще более нелепым. А в последнее время стали активно расти волосы на подбородке. Причем, преимущественно в двух местах. Переплетаясь, эти волосы образовывали нечто похожее на маленькую козлиную бородку. Усики и бородка стали очередным поводом для насмешек матери, которая сравнивала сына с козлом. Отпускали шутки в адрес Бориса и его одноклассники.

В лесу ни бритвенных принадлежностей, ни зубной пасты со щеткой у Бориса, конечно, не было и он решил, что обязательно купит все это в Орле перед отправлением поезда.

Юноша шел в поселок с твердым намерением совершить свое очередное преступление. Необузданный инстинкт гнал его. В его мозгу словно включилась некая программа на убийство. У него еще не выработался свой, характерный ему, почерк преступлений. Он был в поиске. Ему нравилось действовать ножом и бить им в шею, но хотелось и удушить кого-нибудь так, как во сне он душил свою мать.

С волнением Борис вышел к поселку. Здесь он родился и вырос, здесь он знал почти каждую тропинку, каждый дом, почти каждый куст. Этот поселок был для него всем миром. Но он не любил его, не врос прочно корнями в землю, не чувствовал себя здесь хозяином. Отсюда он хотел вырваться на свободу. Он знал, что его поселок — вовсе не край жизни, мир состоит из множества других поселков, деревень и городов, которые манили юношу. Здесь же годами, десятилетиями ничего не менялось. Провинциальный поселок был таким же, каким он был десять, двадцать, сорок лет назад. Те же улицы, те же дома. Менялись лишь люди. Одни умирали, другие рождались и взрослели.

Повзрослел и Борис. Он приспособился к жизни, которую ему навязали, он научился терпеть, он привык к унижениям и оскорблениям. И вот он пришел сюда, чтобы мстить. Он вырос, чтобы стать убийцей.

Темнота уже поглотила землю, зажглись тусклые фонари. Борис выбрал неосвещенное место под деревьями рядом с улицей и затаился. До его дома отсюда было совсем недалеко. Пересечь пару улиц, пройти мимо хлебопекарни и продовольственного магазина. Но домой он не пойдет. Сама мысль о том, что он может увидеть мать, привела его в нервную дрожь. Он по-прежнему боялся ее и хотел окончательно порвать с этой женщиной просто забыв о ее существовании. Да, во сне он казнил мать, но наяву понимал, что не сможет даже приблизиться к ней. Душить он будет кого-нибудь другого.

Борис стоял во тьме деревьев и как хищник, выслеживающий свою жертву, неподвижно наблюдал за дорогой. Он чувствовал себя уверенно, он хотел еще раз доказать самому себе, что умеет нападать и биться, что сила на его стороне и он способен убить любого, кого сочтет нужным. С каким наслаждением он отнял бы жизнь у Ленки! Как хорошо было бы встретить Димку! Борис больше не боялся его. Если бы одноклассник появился сейчас в поле зрения, если бы он был один — Борис, без сомнений, напал бы на него. С большим удовольствием он растерзал бы этого негодяя, разбил бы ему лицо, изорвал одежду, задушил, отрезал бы ему член и перерезал горло! Но время шло, а знакомых не было. А он обязательно должен был убить кого-нибудь. Ему так хотелось этого!

Волнение его улеглось, Борис был спокоен. Удивительно спокоен. Словно не было череды убийств, словно он пришел не за новой жертвой, а просто стоял и отдыхал после трудного дня. Голова его слегка кружилась, но это было, скорее, следствием легкого недомогания, а не волнения.

Довольно долго дорога была почти пуста, пару раз появлялись лишь старики. Но вот Борис увидел одинокую девушку. Он не мог рассмотреть ее лица, однако в фигуре барышни угадывалось что-то знакомое. Борис не знал, кто она и как ее зовут. Похоже, девушка была ненамного старше его и он видел ее в школе или встречал на улицах поселка. Скорее всего, живет здесь поблизости.

Борис решил, что она как раз подойдет ему. Пусть именно эта девушка станет его жертвой. Конечно, она не унижала Бориса и не надсмехалась над ним. Но кто-то должен был сегодня погибнуть. Борису хотелось увидеть ее кровь и предсмертные муки. Он решил надругаться над ней и почувствовал сексуальное возбуждение. Его не волновало, что в этот не слишком поздний час случайные прохожие могут увидеть расправу. Глупые людишки даже не поймут, за что он убьет сейчас эту барышню. Ну и пусть.

Борис достал свой нож и веревку. Стараясь не шуметь, он вынырнул из темного укрытия. Уже знакомая ему дикая сила вновь завладела им, наполняя тело энергией и решимостью. Он не чувствовал сомнений и жалости. Жалеть ему было нельзя: жалость — это признак слабости.

Негодяй быстро нагнал девушку и, не раздумывая, сходу всадил ей нож в бок. Нож вошел легко, почти всем лезвием. Девушка не сразу поняла, что за боль пронзила ее, она не успела даже обернуться и испугаться, а напавший сзади Борис накинул уже веревку на ее горло и стал душить с остервенением, так, как он душил свою мать во сне. Девушка попыталась было вырваться и закричать, но крика не получилось: было слишком поздно.

Чувство превосходства завладело Борисом. Нет, он ничего не имел против этого хрупкого создания. Он просто воплощал свой сон, а заодно освобождал ее от земных мук. Девушка не могла обернуться, не могла позвать на помощь. Вскоре она медленно повалилась на колени, начала хрипеть и перестала сопротивляться совсем. Но Борис еще некоторое время продолжал сдавливать свою веревку. Наконец он понял, что дело сделано, и нехотя, без страсти, опрокинул тело на землю.

Борис не видел ее лица, пока душил. Сейчас он смог рассмотреть его. Симпатичное личико портила застывшая на нем недоуменная с отпечатком ужаса гримаса. Но большие, готовые вылезти из орбит глаза, застекленевший взгляд возбудил убийцу еще больше. Борис распахнул куртку жертвы, расстегнул молнию на ее джинсах, затем не без труда стащил джинсы до колен и разорвал трусики. И тут остановился, не стал спускать с себя штаны и наваливаться на барышню. Он никогда еще не занимался сексом и даже не видел порнографических фильмов. Интимное место девушки смутило его. В нерешительности, он ощупал волосатый лобок и, подняв руку выше, почувствовал что-то липкое на животе. Борис понял, что случайно запачкался кровью, которая все еще струится из-под ножа. Ему вдруг стало не по себе. Возбуждение сразу улеглось. Какой-то щелчок раздался внутри головы, словно кто-то огрел его камнем по черепу. Борис почувствовал приближающуюся тошноту и бросился прочь, оставив на месте преступления веревку и свой нож.