Словно пытаясь догнать багровое солнце, скрывшееся за чащобой леса, река круто свернула на запад. Одетый в шкуры бородатый человек долгим взглядом проводил заходящее светило и повернул лодку к берегу.

Затекшие за день ноги плохо слушались — человек с восхода солнца плыл в узкой долбленой посудине. Свистнув похожему на волка здоровенному псу, бородач с кряхтением выволок на берег лодку, вынес завернутый в шкуры груз, огляделся. Выбрав место посуше, человек взялся сооружать шатер. Одна из шкур пошла на крышу и стены, другая ковром легла на мшистую землю. Через минуту в небо взвились языки жаркого пламени. Это был настоящий костер — он согревал тело, жарил мясо, подвешенное на суковатой палке, с треском пожирал сучья, отпугивал ночных зверей.

Днем человек ничего не боялся, он не боялся даже мощных исполинов с коричневой шерстью, потому что быстро бегал и хорошо владел оружием. Теперь пришла чужая, враждебная ночь. Человек потрогал топор, лежащий рядом, словно хотел набраться от него мужества, — пальцы скользнули по гладкой рукояти и холодному каменному лезвию. Рядом была собака — чуткий, умный зверь. Чувство страха ушло: кого опасаться? Людей он не боялся, к тому же еще ни 'разу, разбивая стоянку, он не встречался с ними. Много зим назад человек ездил с одним стариком. Тот умер, и теперь бородач в одиночку совершает свои опасные путешествия через бушующие потоки, темные, неприветливые леса — в дождь, в бурю, под палящими лучами солнца. И все же ему нравилась такая жизнь.

Он не завидовал людям своего племени. Тем, кто в поте лица трудился в узких темных штольнях, добывая камень. И тем, кто из этих камней делал ножи, топоры, наконечники копий. Конечно, это тоже нужная и необходимая работа, потому что каменным оружием намного легче убить медведя или, например, сразить бегущего оленя. На зиму будет мясо, много мяса, а вместе с ним исчезнет призрак голодной смерти, страшной голодной смерти, о которой рассказывали старики.

На рассвете следующего дня человек выволок челн на покрытую хвоей тропу. Долбленка была тяжела, но не оставлять же ее в воде. И вот лодка уютно примостилась в маленькой лощинке, сплошь поросшей по сторонам. Он прикрыл узкое суденышко ветками и травой, тщательно уничтожил следы, оставленные днищем лодки. После этого человек вернулся к стоянке. Одну часть груза он уложил в запасной мешок, завязал его прочными сыромятными ремнями из оленьей кожи и спрятал в яме у подошвы желтого глинистого обрыва. Остальное сложил в мешок, забросил его за спину и широким размеренным шагом двинулся вверх по тропе.

Долгий путь лежал перед ним. Трижды поднимется солнце над лесом, прежде чем он достигнет селения. Он будет обменивать соль — ее здесь давно не видели — на зерна, из которых готовят вкусные лепешки. У женщин свои просьбы, и он не забыл о них. Женщины просили принести прозрачные, цвета меда, желтые камни, за которые придется отдать топор и несколько ножей. Пустые головы, им бы только прихорашиваться! Правда, говорят, что эти камни охраняют от дурного глаза. И к тому же рассказывают, что желтые камни — свернувшиеся лучи солнца, но он этому не верит, хотя все может быть. В тех краях, откуда происходят эти камни, дневное светило всегда закрыто тучами, и его лучи, наверное, свернувшись, падают на землю густым каменным дождем.

Размышляя обо всем этом, человек прошел немалую часть пути. Солнце поднялось высоко, и тень стала короткой, не длиннее оленьего рога — значит, скоро привал.

Собака намного опередила своего хозяина. Впереди раздалось ее тревожное урчание, затем приглушенный, предостерегающий рык. Человек хорошо знал своего спутника — впереди опасность! Не успел он отозвать собаку, как она с громким лаем устремилась в чащу. Путник сбросил с плеч ношу и приготовил оружие. А в кустарнике уже разгорелась жаркая схватка. Пес вылетел навстречу хозяину, прихрамывая и поджимая хвост. На другой стороне поляны во весь рост поднялся противник — могучий лесной медведь. Зверь, видимо, был разъярен и кинулся и атаку первым. Человеку не оставалось ничего иного, как принять бой…

…Но теперь осттшм следы человека каменного иски, которые мы более или менее удачно пытались рлгшифровать, и обратимся к событиям позднего иремени.

В начале нашего века горняки, работавшие в Гшптпне среднего течения реки Заале[1], сделали интересное открытие. В шахте, недалеко от поверхности земли, они обнаружили несколько каменных топоров, наконечники копий и другие искусно изготовленные из камня предметы. Ученые определили время их изготовления: неолит! Материал и характер обработки найденного оружия и предметов обихода говорили о том, что их сделали в Тюрингии. Прошли тысячи лет, но все еще можно было узнать остатки кожаного мешка, в который человек каменного века завернул свои товары, чтобы по возвращении найти их в целости и сохранности. Но человек не вернулся из путешествия, об этом свидетельствовала находка на Заале. Трудно предположить, чтобы на него напали люди: многочисленные данные говорят о том, что на торговых путях, пересекавших в доисторическую эпоху Европу и Азию, царил всеобщий мир. Люди, проложившие эти пути, были очень заинтересованы в мире, и не потому, что слишком уж ценили человеческую жизнь, — потому, что злоумышленники могли прервать жизненно необходимые поставки товаров.

Четыре тысячи лет — долгий срок. Кроме изображений животных на стенах пещер, где жили наши предки, да археологических находок, нет никаких других свидетельств той далекой эпохи. Почему же мы беремся утверждать, что уже тогда существовал обмен товарами между племенами?

Находка близ Заале далеко не единственная. Удивительно, что огромное количество находок в различных областях Европы обнаруживает общие признаки: они были найдены вдали от человеческих поселений, но вблизи древних торговых путей, нередко следовавших по рекам. И, как правило, в одном и том же месте находили много однозначных предметов. Отсюда археологи сделали вывод: это примитивные склады путешествующих торговцев-менял, которые делили свой груз на части, а возвратившись на старое место, забирали его, чтобы отправиться уже в другом направлении. Мы можем проследить эту манеру странствующих коробейников вплоть до палеолита[2], то есть за 12 000 лет до нашей эры. В палеолите прямой товарообмен, несмотря на крайне скудную «географическую информацию» того времени, осуществлялся лишь на небольшие расстояния, и тем не менее товары достигали самых отдаленных стран.

В Офнетских пещерах близ города Нердлингена[3] в узком культурном слое раннего неолита археологи обнаружили тридцать три черепа мужчин, женщин, детей. На черепах погребенных женщин — остатки головных уборов, богато украшенных оленьими зубами и раковинами улиток. Раковин около четырех тысяч (и в большинстве своем одного вида — Columbella rustica, встречающегося только в Средиземном море). В могилах среднекаменного века[4] и вплоть до X века до н. э. в Северной Германии, Швеции и Англии рядом с костяками находят раковины каури[5]; их родина Индийский океан и Красное море. Вряд ли эти раковины нашли путь на север в дорожном багаже индийского или арабского торговца, скорее всего они постепенно, год за годом, переходили от племени к племени, от народа к народу, достигая берегов Балтийского и Северного морей и даже пересекая их. Таким же путем драгоценное «северное золото» — янтарь (его всегда добывали па побережье Балтийского моря) — попадало на Крит, в Египет, Среди погребальных украшений, найденных в гробницах фараонов, в больших количествах представлен янтарь — он должен был возвеличивать красоту египетских цариц в потустороннем мире.

Все эти факты красноречиво свидетельствуют о том, что и в глубокой древности между удаленными друг от друга областями существовали связи, поначалу, правда, только косвенные.

В позднем неолите и в следующем за ним бронзовом веке торговцы продолжают проникать в неизведанные области. Ведь обмен товарами в землях, где они были жизненно необходимы, обещал удачные сделки и оправдывал продолжительные и трудные поездки. Так из отдельных караванных троп постепенно складывается широкая сеть торговых дорог, охватывающая большие по тем временам пространства и еще задолго до начала письменной истории человечества покрывающая всю Европу, Азию и Африку. Как свидетельствуют раскопки, одна из наиболее известных в доисторическое время торговых трасс проходила с юга на север через Италию, альпийский перевал Сен-Готард, по Рейну до Голландии; другая — от Аквилеи[6] на Адриатическом море через перевал Земмеринг в Австрийских Альпах и Моравские Ворота до Вейхселя, откуда уже легче было добраться до Трусо[7], основного пункта по торговле янтарем на балтийском побережье.

И египетские купцы со своими стеклянными бусами и этруски Верхней Италии с изделиями из бронзы, конечно, не вступали в прямые сделки с балтийскими хозяевами янтаря. Изнеженные мягким солнцем, сыны далекого юга вряд ли могли бы вынести суровые условия севера. Скорее всего товары переходили из рук в руки в определенных местах на протяжении всего двухтысячекилометрового пути. Подобные караван-сараи были не только местом обмена товаров, здесь «е только договаривались о возможностях обмена, но и получали информацию о нравах и обычаях жителей самых отдаленных областей, здесь слушали удивительные рассказы о странах, лежащих за пределами знакомых границ, в невероятной и загадочной дали. Фантазия и реальность переплетались в этих новых расплывчатых сведениях о далеких странах.

Так из предчувствия вырастала уверенность, из уверенности — знание, что за «горами» лежит земля, за ней еще одна земля, населенная людьми, и так до края суши, где земной диск омывается безбрежным и бесконечным Океаном.

Наряду с кремнем и янтарем в доисторическое время особенно редким и желанным товаром была соль. Поэтому в местах соляных месторождений возникали обменные центры, значение которых зависело от того, насколько удобно они были расположены.

Без сомнения, уже первые обитатели Траунштейна[8] подсыпали с медвежье жаркое белый камень, которым их в изобилии снабжала природа. Однако лишь от 1500 до 1300 года до н. э. здесь, в окрестностях Галльштата и Зальцбурга[9], возникают первые настоящие соляные разработки.

Маленькое, незначительное поселение на краю земли вскоре приобретает международное значение. Загорелые этрусские купцы встречаются здесь с белокурыми ютландцами, осмотрительный балтиец торгуется с юрким критянином, а местные жители получают за свою соль все, что им угодно. Ведь уезжавшие отсюда купцы наполняли свои мешки в полной уверенности, что по ту сторону Альп или Дуная соль будет цениться на вес золота. И не успели жители Галльштата опомниться, как соль уже приобрела значение валюты. В расцвете торговли солью галльштатцы жили в такой роскоши, что им мог бы позавидовать их легендарный современник Крез — царь далекой Лидии[10]. Они пили знаменитое кипрское вино из золотых чаш, а их женщины хвастались друг перед другом золотыми браслетами и ожерельями, блестящими пряжками и поясами, искусными янтарными украшениями и красивыми раковинами далеких южных морей.

Переход от добычи соли для собственных нужд к разработкам ее месторождений для «большого рынка» протекал в условиях ожесточенной социальной борьбы. В Галльштате был нанесен последний удар первобытному обществу, которое сохранялось в Европе дольше, чем на Востоке[11]. Уже в это время под давлением растущей власти «соляных магнатов» свободные общинники, ранее занимавшиеся обработкой земли, превращаются в рабов, добывая соль в узких темных штольнях. Впервые в североевропейской истории общество оказывается разделенным классовой стеной, по одну сторону которой сконцентрировалось заносчивое богатство, по другую — нищенская бедность.

Нет ни мифов, ни легенд, которые поведали бы нам о высокой культуре Галльштата. Историю и судьбу этой равней и своеобразной культуры удалось частично разгадать лишь в наше время, при раскопках могил. В погребениях рабо- и солевладельцев найдено много данных предметов, собранных здесь буквально со всего света: испанская бронза, египетские стеклянные бусы, изящная африканская резьба по слоновой кости, балтийский янтарь, этрусские золотые украшения, средиземноморские и индийские раковины, аравийские кованые и закладные изделия из серебра — л общем все то, что производилось ценного и любопытного тогдашним цивилизованным миром. Но… почти никаких интересных высокохудожественных изделий местного производства[12].

Все это убедительно доказывает, что путешествующие торговцы уже в доисторическую эпоху явились посредниками культурного обмена — нового технического и научного опыта — между удаленными друг от друга племенами. Вовсе не будучи исследователями, стараясь лишь получше вести собственные дела, они стали землепроходцами, обладателями первых скромных знаний о распределении воды и суши задолго до того, как первый человек суммировал и упорядочил географические знания в понятии Ойкумены[13].

Несмотря на торговые контакты, племенные группы вели довольно замкнутый образ жизни. Сведения о чужих странах долгое время оставались привилегией узкого круга лиц, которые из политических и экономических соображений хранили их в строжайшей тайне, опасаясь предприимчивых конкурентов[14].

Правда, ассирийцы и вавилоняне с большим рвением изучали и землю и небо. Клинописные таблички рассказывают нам, что они были знакомы с бассейнами Тигра и Евфрата настолько, что уже умели делать их географические зарисовки[15].

Задолго до европейцев китайцы исследовали большие области Азии. С трудолюбием пчел китайские ученые собрали и суммировали свои географические познания более чем в 500 книгах, содержавших описания многих местностей и районов. Когда к власти приходила очередная династия, географические сведения подвергались критической проверке, а для того чтобы облегчить управление огромными территориями, производилось новое деление страны. Этот обычай сохранялся вплоть до 1368 года до н. э. (династия Шан[16]). Благодаря кропотливой работе многих поколений ученых библиотека по географии империи разрослась до 360 томов — свидетельство солидных географических познаний[17].

По необозримым бездорожьям азиатских пустынь невозможно было путешествовать без надежных средств ориентации. Придумав компас — «указатель юга», китайцы сделали одно из самых гениальных изобретений своего времени.

Египтяне, населявшие тесную долину животворного Нила, уже в древности научились использовать любые контакты с соседями для расширения своих географических познаний. Горизонт их сведений простирался на запад до Алжира и далеко вглубь, на юг загадочного Черного континента, вплоть до слияния Белого Нила с Голубым. По сей день остатки величественных построек в Ливийской пустыне свидетельствуют о высокой культуре египтян. Надписи и изображения на стенах древнеегипетских храмов и гробниц подобны раскрытым учебникам. Они повествуют о тяжелом и упорном труде на узкой полоске плодородной земли, оставленной природой в безводной пустыне; о смелых путешествиях по морям, которые прежде не бороздил ни один корабельный киль[18]; о походах в далекие страны, по землям которых еще не ступала нога египтянина.

И все же в ранней истории человечества контакты между отдельными народами были слишком незначительны, чтобы на основе обмена информацией составить себе цельную картину мира, хотя бы приблизительно соответствующую действительности.

Больше повезло финикийцам. Во втором тысячелетии до н. э. теснимые другими народами финикийцы осели на узком отрезке побережья Ливана. Здесь не было равнин, на которых можно было бы сеять зерно или пасти окот, и море стало для пришельцев второй стихией. Ранние морские плавания открыли для финикийцев дорогу к неведомым доселе берегам. Рыбаки и мореплаватели, финикийцы веками улучшали технику судостроения -и мореходства, и вскоре весь бассейн Средиземного моря оказался под их влиянием. Ранние изображения финикийских судов на стенах египетских храмов явно напоминают нам привычные конструкции, характерные для судов, плавающих по Нилу. Но в отличие от египтян финикийцы должны были покорить море. Так создается новый тип судна с широким корпусом и высоким фальшбортом, который надежно защищает команду от грозной морокой волны. Прежде всего это были парусные суда. Они строились из превосходного ливанского кедра, который добывался в горных лесах Ливана и который одновременно служил и одним из основных товаров финикийского экспорта. Суда были длиной от 30 до 40 метров, площадь парусов составляла около 300 квадратных метров. При ширине восемь-десять метров водоизмещение финикийских кораблей доходило до 400 тонн. Команда состояла из 30 мужественных и смелых людей, готовых отправиться на край света и заглянуть хоть черту в зубы. Тем более что их не смущали античные представления о строении мира, согласно которым Океан, окружавший земной диск, внезапно превращается в ничто. А ведь еще во времена Колумба такое представление о мире в значительной степени сдерживало тягу мореплавателей к открытию новых земель. Для финикийцев мир давно уже не кончался за Гибралтарским проливом и Геркулесовыми столбами[19]. Изучив средиземноморское побережье, как собственный дом, рыская во всех направлениях между берегами Испании и Египта, при случае занимаясь и морским грабежом, финикийцы, наконец, устремились к более отдаленным берегам. Без сомнения, некоторые из «их уже к 1200 году до н. э. миновали Гибралтарский пролив, вышли в Атлантику и добрались на севере чуть ли не до Оловянных островов[20]. В плаваниях на юг опытные мореплаватели открыли Мадейру и Канарские острова. Опыт морских экспедиций, смелость и безудержная страсть к наживе обеспечили финикийцам полный контроль над всей морской торговлей. Практически финикийцы были связаны со всеми частями света, знакомыми древнему миру. Уже в древности они руководствовались теми сведениями о земле, которые стали достоянием человечества лишь через 2500 лет, ко времени Великих географических открытий[21]. Сообщения финикийских капитанов о вновь открытых землях, об их жителях, о перспективах торговли с ними, к несчастью для потомков, были погребены в тайных архивах Сидона и Тира[22], чтобы никогда больше не появиться на свет. Финикийцы считали морскую торговлю своей монополией и хранили тайны, как слитки чистого золота.

Стоит задуматься, как выглядела бы история географических открытий и вообще история, если бы великие мыслители древности от Гомера[23] до Птолемея[24] располагали многочисленными фактами, известными этому древнему народу мореплавателей. Сколь многих ошибок удалось бы избежать, если бы финикийцы не рассматривали их исключительно с колокольни своих торговых интересов. Правда, иногда эти опытные мореплаватели 'находили нужным вступать в контакты с другими народами — с учетом строжайших предписаний о сохранении тайны, — вот тогда и появляются немногочисленные прорехи, позволяющие заглянуть за кулисы хитрой финикийской политики.

Конечно, финикийский царь Тира Хирам I[25] не думал, что его соглашение с царем Иудеи станет известно потомкам; в библии же об этом сказано:

«Царь Соломон[26] также сделал корабль в Эцион-Гебере, что при Элафе, на береге Чермнаго моря[27], в земле Идумейской. И послал Хирам на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми; и отправились они и Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов, и привезли также много эбенового дерева и драгоценных камней… Ибо у царя был на море фарсисский корабль, привозивший золото, и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов» («Третья книга царств», гл. 9, стихи 26–28; гл. 10, стихи 11, 22).

420 центнеров золота![28] Разумеется, и сами финикийцы получили от этого немалый куш, если, иудейских царей Давида и Соломона. При нем город Тир достиг своего расцвета, став самым могущественным городом Финикии и крупным торговым центром Средиземноморья. конечно, наши сведения достоверны. Царь Хирам, видимо, был неглупым правителем и понял, что предложение царя Соломона окажется очень выгодным делом. Поэтому он пренебрег священными обычаями предков и прислал неопытному в морском деле Соломону своих моряков, прошедших огонь и воду. Однако откуда сухопутная крыса царь Соломон имеет столь точные сведения о стране золота, куда можно попасть только морем? Это тоже объясняется довольно просто.

Как рассказывают библейские предания, царь иудеев, которому в 972 году до н. э. достался скипетр умершего отца — царя Давида[29], женился на дочери египетского фараона Псуссенеса II[30]. Согласно легенде Соломон построил своей красавице такой прекрасный дворец из ценных камней и кедра, доставленного ему союзником — царем Хирамом, что он пришелся по вкусу изнеженной дочери фараона. Может быть, из благодарности она в минуту нежности и выдала ему тот источник, из которого фараоны в течение тысячелетий черпали золото. Нам этого не узнать никогда. Впрочем, автор того места в библии, где описывается плавание в Офир, тоже вряд ли присутствовал при нежном тет-а-тет между царем и его женой, когда она так легкомысленно выдала древнюю тайну, иначе он рассказал бы нам, как искать загадочную «страну золота» — Офир.

Так проблема Офира стала предметом дискуссии всего ученого мира, и десятки глубоких исследований о загадочной «стране золота» дали такое же количество не менее глубоких, но — увы! — непохожих ответов. Офир расположен в Индии, говорили одни; нет, в южных морях, возражали другие; в Перу, в Сан-Доминго и т. д. Одно предположение фантастичнее другого. И все эти теории переоценивают географический кругозор людей, живших за тысячу лет до нашей эры. Переоценивают, как бы ни были велики их познания для своего времени.,.

Гораздо более вероятным является указание на то, что «золотую страну» Соломона следует искать на юге Восточной Африки. Согласно этим сведениям финикийские суда пересекли экватор и бросили якоря приблизительно на 20° южной широты, вблизи нынешней Софалы[31]. Эти сведения подтверждаются находкой немецкого исследователя и путешественника Карла Мауха[32], который, двигаясь в 1871 году в глубь континента от Софалы, обнаружил загадочные руины Зимбабве[33] — как раз невдалеке от того золотоносного района, где должны были бы добывать золото люди Хирама и Соломона.

К сожалению, сами руины никаких подтверждений на этот счет не дают, а их тайна до сих пор не раскрыта.

Где же все-таки лежит таинственная страна Офир? Новейшие исследования позволяют предполагать, что район Зимбабве действительно следует считать воспетым древними Офиром. Тогда становится понятным библейское замечание, почему плавание туда длилось три года.

Государство фараонов к моменту описанной в библии поездки в Офир переживало как раз состояние упадка, поэтому оно не могло быть достойным партнером для восточноафриканских производителей золота. И те, в свою очередь, рады были обрести новых покупателей для своего золота, чтобы в обмен на него получить древесину кедра, душистое масло и другие предметы финикийского экспорта.

С золотом, серебром и слоновой костью, с обезьянами, павлинами и другими экзотическими животными, населявшими тропическую Африку, тяжело груженные корабли, преодолев несколько тысяч километров, возвращались в гавань Эцион-Гебер — современную Акабу на северо-восточной оконечности Красного моря.

Мы не знаем, как царь Хирам распорядился пролившимся на него золотым дождем. Напротив, верные слуги своего господина, историки Соломона оказались намного разговорчивее. Они сообщают нам, что в год возвращения судов из Офира царица Савская нанесла Соломону государственный визиг. В дар царю она принесла не только свою знаменитую красоту, но и, если верить свидетельству историков, 120 центнеров чистого золота. Соломон распорядился этим богатством со свойственной ему расточительностью. Он велел сделать 200 щитов, каждый из 600 золотых слитков, и трон из слоновой кости, к которому вели шесть ступеней, покрытых чистым золотом. Дочь фараона вскоре надоела ему, и тогда он велел устроить гарем — совсем маленький городок, где было собрано 700 красавиц из всех уголков земли. Соломон умер во вражде со своим народом, полностью отдавая себе отчет в том, что его государство, как и его богатство, ненадолго переживут владыку.

Через 100 лет, когда золотой поток давно уже истощился, израильтяне вновь попытались пополнить государственную казну поездкой в сказочную страну Офир.

Таким образом, эта попытка израильтян на собственный страх и риск и без помощи финикийцев достичь призрачного Офира окончилась катастрофой, едва только корабли покинули гавань. Финикийцы же наверняка не одно столетие продолжали столь успешно начатую торговлю с Восточной Африкой.

Создается впечатление, что древние, особенно финикийцы, гораздо смелее пускались в дальние плавания, чем, например, мореходы во времена классической античности. Ведь начало путешествия в Офир приходится на 945 год до н. з., и это было плавание в районы, которые для финикийцев и тем более для израильтян были совершенно неизведанными землями. Видимо, люди тогда еще не знали страха перед концом земли и смело пускались в путь, не боясь иных врагов, кроме шторма и стихий, подчас внезапно обрывавших жизнь отважных мореплавателей.

В древней истории не раз встречаются указания на то, что суда, плывущие вверх по Нилу, водным путем достигали Красного моря. Так как в этих районах нет ни одной реки, которая вела бы к морю, эти сообщения долгое время считали выдумкой древних. Теперь, когда земля государства фараонов просеяна по крупинке всюду, где можно найти что-либо интересное, когда раскрыты тайны тысяч гробниц, когда разгаданы надписи на стенах храмов, на глиняных черепках и папирусах, мы знаем, что древние источники не лгали. Современный Суэцкий канал в прошлом имел предшественников!

Во время своего правления фараон Рамсес II Великий (1317–1251 гг. до н. э.)[35] потратил на строительство канала от восточного, главного рукава Нила до Красного моря средства, которых хватило бы ему на строительство нескольких пирамид. Канал начинался от Бубастиса, ныне Заказика, в дельте Верхнего Нила и продолжался 70 километров до озера Тимсах. Теперь уже нетрудно было преодолеть перешеек в несколько километров между озерами Тимсах и Горьким и дойти до Суэцкого залива.

Легко представить себе, насколько возросла власть фараона благодаря тому, что в его руках оказалась эта важнейшая транспортная артерия. Средиземноморские судовладельцы тоже охотно внесли свою лепту в строительство, обещавшее им большие выгоды от торговли с государствами восточноафриканского и арабского побережий.

После Рамсеса II власть фараонов пришла в упадок. Чужеземцы с огнем и мечом прошли через страны Нила. Песчаные бури начали засыпать беспризорный канал, и он во многих местах стал непроходим для судов.

В середине VII века до н. э. египтянам — ими правил тогда Псамметих II[36] — удалось сбросить ассирийское иго и освободить страну. В 609 году до н. э. к власти пришел сын Псамметиха II фараон Нехо, очень энергичный и целеустремленный человек. Он поставил перед собой цель вернуть стране ее былое могущество и подновить потрескавшуюся позолоту фараоновой власти. Можно ли было придумать более великое деяние, чтобы заслужить почет, класть и богатство, чем восстановить старый канал Рамсеса Великого! И, не страшась неудач, он принялся за дело. В битве с пустыней и палящим солнцем погибли 120 тысяч египетских крестьян и захваченных во время войн рабов. Но разве это могло остановить фараона, великие предки которого строили гороподобные пирамиды!

Работы продолжались долго. Берега канала укреплялись тесаным камнем. Спустя 150 лет Геродот с восхищением писал об этом сооружении:

«Канал так длинен, что поездка по нему занимает четыре дня, и так широк, что по нему рядом могут плыть две триремы[37]. Вода отводилась от Нила».

Однако, к большому огорчению Нехо, канал так и не был закончен. Жрецы фараона не переставали твердить ему: «Оставь эти замыслы, о повелитель! Если ты доведешь канал до конца, ты окажешь услугу не Египту, а жадным варварам». Без сомнения, они думали при этом о финикийцах, влияние которых было велико уже во времена Нехо и для которых строительство канала было выгодно более всех. Зато им ни разу не приходила в голову нелепая мысль, что прорытие канала до Красного моря вызовет наводнение во всей долине Нила, — соображение, которое почти через две с половиной тысячи лет помешало Наполеону начать строительство Суэцкого канала, когда во время Египетского похода 1798 года он натолкнулся на остатки канала Рамсеса Великого, — то есть за 60 лет до Лессепса, построившего этот канал[38]. Во всяком случае, Нехо подчинился требованию жрецов, однако сразу же задумал новое грандиознейшее предприятие, которое по смелости и оригинальности замысла намного превосходило строительство канала.

Нехо и его советники, видимо, хорошо знали географию, во всяком случае, лучше, чем географы поздней античности. Иначе как ему пришла бы в голову мысль совершить плавание вокруг Африканского материка? Правда, чтобы довести подобную экспедицию до конца, нужны были опытные моряки и надежные суда, а в Египте не было ни того, ни другого, «Если и удастся осуществить этот план, который принесет честь и славу, то только с помощью финикийцев, — думал Нехо. — Они не боятся ни моря, ни неизведанных берегов. Их суда выстоят перед сильнейшими штормами. Да, это как раз те люди, которым суждено вписать имя Нехо золотыми буквами в скрижали истории…»

Вновь предоставим слово Геродоту, знаменитому «отцу истории». Он сохранил для потомков Есе то, что только можно было собрать об этом первом плавании вокруг Африки:

Дадим волю нашей фантазии. Если мы правильно решили загадку Офира, то морские волки из Сидона и Тира знали побережье Восточной Африки по крайней мере до 20° южной широты, а Западной Африки — до Канарских островов. Таким образом, они понимали, что путешествие вокруг Африки продлится не один год. Но в таком случае на борт пришлось бы взять слишком много продовольствия, и вряд ли суда смогли бы вместить его. Оставалось несколько раз пополнять запасы в пути. Как же это сделать, если такой возможности не представится, если встречные берега будут негостеприимны или жители окажут недружелюбный прием? Нельзя же доверить исход экспедиции случайностям. Поэтому, кроме обычного провианта, на борт взяли запасы лучших семян, а так как финикийские мореходы понимали в сельском хозяйстве не больше нынешних моряков, то они захватили с собой и нескольких египетских крестьян, в совершенстве владеющих искусством приготовления хлеба из земли, воды и семян. Оснащенные таким образом суда в 596 году до н. э. вышли из Красного моря в Индийский океан и взяли курс на юг. После того как маленькая флотилия прошла треть пути и достигла примерно широты Мадагаскара, пустые бункера заставили моряков бросить якорь в защищенной бухте. Теперь дело за крестьянами. Пришлось использовать всех свободных людей, чтобы поскорее посеять зерно во влажную от дождей почву. Затем начался ремонт судов… Одним словом, во время вынужденной остановки командам бездельничать не пришлось. В плодородном климате Южной Африки урожай быстро созрел. А теперь снова слово Геродоту:

По возвращении, которое произошло, если судить по Геродоту, примерно в 594 году до н. э., моряков чествовали как героев в Мемфисе, столице Египта. Благодаря осмотрительности, смелости и решительности они с успехом завершили, казалось бы, невозможное для своего времени предприятие и привезли новые ценные сведения о нашей планете. Однако фараон, который к тому времени умер, не удостоился заслуженной славы. Первое путешествие вокруг Африки еще в древности чаще ставилось под сомнение, чем принималось на веру. Любопытно, что поводом для этого как раз было то место у Геродота, которое сейчас представляется самым верным доказательством истинности его рассказа, а именно: что морякам, когда они огибали Африку, солнце светило с правой стороны. У самого Геродота, почти современника этого события, проскальзывает явное сомнение — стоит ли записывать столь очевидную чепуху? Будучи добросовестным историком, он попросту не мог обойти вниманием этот странный факт, но как писатель — он писал прежде всего для своих современников — считал необходимым (чтобы не быть осмеянным!) высказать свое отношение к этому факту. Будучи опять же осторожным человеком, он, однако, добавляет: «…я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит». Действительно, кто мог предвидеть, какие еще сюрпризы преподнесет земля человеческому роду?

Нам кажется сейчас вполне естественным то, что древним географам казалось просто непостижимым, тем более что их величайший представитель — Птолемей впал в роковое заблуждение, полагая, будто восточное побережье Африки изгибается на восток таким образом, что Индийский океан является внутренним морем. А мы именно в замечании Геродота усматриваем вернейшее доказательство того, что экспедиция Нехо выполнила свое трудное задание. Идя на юг, она пересекла экватор и должна была дойти по меньшей мере до устья Замбези, чтобы обнаружить, что здесь солнце светит с правой стороны — то есть с севера. А уж если они добрались сюда, обратного пути назад не было. Морякам, не знающим местных условий, не удалось бы преодолеть сильного течения Мозамбикского пролива и повернуть назад.

Однако те возражения, которые приводились еще современниками, не верившими в возможность подобной экспедиции, показывают, что еще не созрели условия, в которых эта экспедиция оказала бы должное влияние на эпоху и повлекла бы за собой дальнейшие путешествия подобного рода. Еще не было экономических предпосылок включать найденные земли в жизненный и культурный круг античного мира. Горизонт научных представлений людей того времени был ограничен. Им трудно было понять и сопоставить факты, противоречившие их научным представлениям. Поэтому новые берега исчезали из поля зрения человечества и открывались вновь лишь спустя две тысячи лет, в туманном рассвете нового времени. Государство финикийцев пришло в упадок, и путешествие вокруг Африки явилось их последним открытием. За восемьдесят лет до этого, после кровавого сражения, пал Сидон — он стал провинцией Ассирии. А через восемь лет после знаменитой экспедиции асоирийцы осадили Тир[40], и, хотя они не смогли покорить эту мощную крепость (им не удалось перерезать ее основной жизненный нерв: сообщение морем), судьба финикийской метрополии была решена. После тринадцатилетней осады город пал.

Коммерческие традиции финикийцев, стремление завязывать новые торговые отношения, исследовать неизвестные моря продолжили их колонии. Основанный финикийцами в 814 году до н. э. Карфаген[41] занимает место Тира. Правда, теперь уже в западной части Средиземного моря. Не без помощи других финикийских колоний — таких, как Гадес[42] и Малага[43], — около 530 года до н. э. карфагеняне вторгаются в Южную Испанию и блокируют Гибралтарский пролив, в результате чего вплоть до завоевания Южной Испании римлянами в 206 году до н. э. для всех остальных средиземноморских народов доступ в Атлантику оказался закрытым. Этот «ход ладьей» обеспечил карфагенским торговцам монополию на некоторые очень важные по тем временам сырьевые и стратегические материалы.

До этого момента город Тартесс[44], расположенный неподалеку от современного Кадиса, близ Гибралтарского пролива, занимал господствующее положение в торговле оловом, которое добывалось главным образом на полуострове Корнуэлле в Британии. После завоевания города пунийцами[45] (карфагенянами) слава богатого Тартесса пришла к концу. Хотя на этот счет нет никаких исторических свидетельств, можно предположить, что пунийцы уничтожили процветающий конкурировавший с ними торговый город, чтобы полностью взять в свои руки торговлю оловом, столь необходимым для изготовления бронзы.

Дабы вновь завязать разорванные нити торговых связей, карфагеняне после этого бесславного подвига спешно посылают своего адмирала Гимилькона[46] в Британию. Его сообщение, переданное нам жившим 900 годами позже римским географом и поэтом Авие-ном[47], весьма скудно в отношении географических деталей, зато фантазия адмирала разыгрывается вовсю при описании бесчисленных трудностей, с которыми якобы связано было его путешествие ко восточной Атлантике:

Адмирал-коммерсант, без сомнения, сгущает краски, но не из желания приврать, свойственного морским волкам, а следуя древним традициям финикийцев рассказывать истории, от которых у возможных конкурентов, желающих заняться заморской торговлей, волосы встали бы дыбом. И подобными историями пунийцы действительно способствовали созданию распространенной в античном мире гипотезы о вое бесспорно доказанное путешествие в высокие северные широты имело большое значение для расширения географических познаний в древнем мире.

Гимилькон и его спутники, правда, при этом по-прежнему думали лишь о коммерческой стороне дела. Они, видимо, добрались все-таки до Южной Англии и Ирландии. С тамошними владельцами рудников, очевидно, был заключен торговый договор, и еще долгое время карфагенские суда ходили к Оловянным островам, пока в 146 году до н. э. римляне не разрушили Карфаген. Господству пунийцев на море пришел конец.

Кроме олова, была еще одна весьма серьезная причина, заставлявшая пунийцев блокировать Гибралтарский пролив. Они, оказывается, были не только отличными мореходами, но и выдающимися ремесленниками[49]. В Тире изготовляли знаменитую пурпурную краску из мякоти моллюска, который водился только в Средиземном море[50]. Тысячи рабов занимались отловом раковин-пурпурниц.

Способ получения краски, разработанный тирскими химиками, до сих пор вызывает восхищение ученых. Краску получали путем высушивания мяса моллюска. Для получения нужного тона, от нежно-лимонного до темного пурпура, краску на разное время подвергали действию света. Для налаженного производства требовались согни тысяч пурпурниц: ведь из 12 тысяч штук получали только полтора грамма краски.

Тирский пурпур диктовал моду античному миру. Несмотря на то, или, напротив, именно потому, что окрашенные в результате такого трудоемкого процесса ткани стоили столь расточительно дорого, ни одна зажиточная женщина не обходилась без пурпурных материй из Тира. Еще в 300 году н. э. один фунт драгоценной ткани стоил безумные деньги — 1000 марок, и женская любовь к нарядам подорвала финансовое благополучие не одной семьи.

Роль фрака у нынешних дипломатов в те времена заменяла пурпурная мантия. И безусловно, атавизмом, дошедшим из той далекой эпохи, следует считать красные генеральские лампасы, сохранившиеся еще и в наши дни. Не удивительно, что в условиях высокой конъюнктуры финикийцы делали попытки найти новые источники сырья, которые позволили бы к их вящей прибыли делать пурпурную краску более простым способом и в гораздо больших количествах.

Финикийские капитаны получают строжайшее указание привозить домой всевозможные виды чужеземной флоры и фауны. И может быть, эксперты по краскам под насмешки бывалых моряков сами взбирались на борт в надежде найти в путешествии нужный материал.

…Однажды серым ветреным днем где-то в первой половине последнего тысячелетия до нашей эры финикийское судно, плывшее у берегов Западной Африки, подхватил свирепый норд-ост. Несмотря на все усилия, команде так и не удалось удержаться под парусами под защитой берега. И казалось, что морякам грозит безвременная смерть вдали от родины, как вдруг после долгих скитаний по морю на горизонте замаячила полоска суши. Так случайно были открыты Канарские острова[51]. Удача словно хотела вознаградить финикийских моряков за их долгие мучения — на островах был найден цветной лишайник[52], из которого затем получили лакмус. А при более подробном исследовании местной флоры оказалось, что и из красноватой текучей смолы растущего здесь драконова дерева[53] тоже можно получать краску.

В мгновение ока осмеянный вчера чудак с гербарием сегодня становится национальным героем. Его изображения высекаются на стенах храмов, и благодаря новому красителю он становится самым богатым человеком в Тире. Но денежные тузы Финикии неспокойно спят по ночам — им все чудится, что тщательно сохраняемая тайна станет известна и новый источник доходов ускользнет из их рук. От подобных страхов умело избавились только их карфагенские племянники. Став могущественной морской державой, Карфаген раз и навсегда постановил, что Геркулесовы столбы — для всех прочих — являются… концом света. В одном из сочинений, приписываемых Аристотелю, сообщается даже и о таких мерах:

Чтобы еще более обеспечить и гарантировать привилегии государства, карфагенский суфет Ганнон примерно в то же самое время, что и Гимилькон, организует флотилию из 60 судов по 50 гребцов на каждом. От киля до клотика корабли были забиты людьми, которые надеялись попытать счастья в уже существовавших или во вновь организуемых колониях Карфагена на африканском побережье.

В 525 году до н. э. флотилия пустилась в путь. Дальнейшие события известны нам из лаконичного сообщения Ганнона, которое тайно хранилось в виде надписи в карфагенском храме Кроноса[54] и стало известно лишь после завоевания пунической метрополии римлянами.

Экспедиция основала шесть поселений на западном берегу Африки, самое южное из них был Арамвий на мысе Джуби[55], лежащем как раз напротив Пурпурных (Канарских) островов. Чтобы завязать новые торговые сношения, Ганнон направляется со своей уменьшившейся флотилией в области, которые ранее были не известны никому из средиземноморцев, за исключением разве что участников экспедиции Нехо.

Близ Уэд-Дра[56] они повстречали ликситских кочевников, которые гостеприимно встретили пунийцев. Ганнон взял с собой нескольких ликситов переводчиками. Через несколько дней экспедиция достигла большой реки (Сенегала), воды которой кишели крокодилами и бегемотами. Жители устья Сенегала очень недружелюбно отнеслись к карфагенянам: «лесные люди, одетые в звериные шкуры», забросали их камнями и помешали высадке на берег.

Жители области, которую участники экспедиции видели в последующие двенадцать дней — Ганнон называет ее Эфиопией[57], — тоже, видимо, поняли, какая судьба уготована им, если их обнаружат колонизаторы. Во всяком случае, до прямого контакта дело не дошло, они удирали от пришельцев со всех ног. Это побудило Ганнона высказать предположение, что эти люди могут в беге соревноваться с лошадьми.

На двенадцатый день путешественники увидели высокие, покрытые лесом горы. Они вышли на берег и взяли образцы древесины, которая очень приятно пахла. Без сомнения, это были горы Сьерра-Леоне.

Лишь несколько градусов отделяло экспедицию Ганнона от экватора. Проплывавшие мимо берегов суда, видимо, очень беспокоили местных жителей.

Ночью повсюду зажигались сигнальные огни, смысл которых карфагенянам был непонятен.

Еще через два дня горы остались позади, и глазам изумленных пунийцев открылся огромный морской залив. Они, конечно, решили, что достигли южной оконечности материка. Были пополнены запасы свежей воды, чтобы корабли были готовы к дальнейшим приключениям. Суда поплыли на восток, пока не обнаружили большую бухту, которую переводчики-ликситы назвали Западным Рогом.

Утомленный долгим и напряженным плаванием под палящим тропическим солнцем, Ганнон решил дать себе и своим людям отдых, тем более что берег все дальше и дальше уходил на восток, а не на север, как этого ожидали путешественники. Адмиралу показался удобным покрытый густыми лесами остров, на первый взгляд никем не заселенный. Но ночью лес ожил и обнаружил признаки таинственной жизни. Тьму прорезали крики, вспыхивали огни, глухие удары барабанов таили угрозу, и отважным карфагенянам стало не по себе. В ту минуту не один из них проклял день, когда пустился в это рискованное путешествие. Охваченные ужасом, матросы бросились на суда, но Ганнон был тверд. Он хотел вернуться в Карфаген, имея ясное представление об Африке, и приказал плыть вперед. О дальнейших неожиданных приключениях расскажет сам карфагенский суфет:

Последняя часть сообщения Ганнона вплоть до XIX века считалась фантастической выдумкой. Только когда в 1847 году в Габоне обнаружили горилл, его рассказ подтвердился и в этом пункте. За самыми крупными человекообразными обезьянами сохранили название «гориллы»[58]. Но тот факт, что пунийцы считали своих противников людьми, показывает, насколько несвоевременны были подобные открытия две с половиной тысячи лет назад. Нельзя считать, что ошибку допустили лишь адмирал, его офицеры и матросы. Ведь животных в препарированном виде выставили на обозрение в самом большом и богатом городе тогдашнего мира, их видели все, в том числе и ученые, и тем не менее никто не усомнился в правоте Ганнона, иначе это место в его рассказе было бы исправлено.

С другой стороны, карфагеняне в результате этой поездки оказали большие услуги географии, хотя у них на уме были только соображения чистой коммерции. Без сомнения, описывая горящую гору, они имели в виду вулкан. На всем западноафриканском побережье имеется только один действующий вулкан — это Камерун, с высотой в четыре тысячи метров, огнедышащая лава которого так напугала пунийцев. После вторичного открытия этих земель португальцами в 1485 году Камерун считался потухшим вулканом, поэтому достоверность сообщения Ганнона была поставлена под сомнение. Только извержения в 1909, 1922 и 1925 годах, из которых извержение 1922 года имело прямо-таки разительное сходство с тем, что наблюдал Ганнон, окончательно подтвердили, что Колесница богов была горой Камеруном и что Ганнон действительно побывал на экваторе. Для достижения той же цели португальцам потребовалось 70 лет, отмеченных многочисленными неудачами, несмотря на усовершенствованную технику судостроения…

Карфаген находился в зените своего финансового могущества, но и греки в это время делали большие успехи в колонизации новых земель. Они еще в глубокой древности заселили побережья Средиземного и Черного морей, о чем свидетельствуют столь значительные города, как Массилия[59], Кумы[60], Ольвия[61] в устье Бугского лимана и Фасис[62] в местности Колхида на Черном море. Это было не единственное их достижение. Греция становится центром духовной жизни всего античного мира. Особенно большого расцвета она достигла после удачно проведенных войн с персами.

…Шел 445 год до н. э. Афиняне сменили оружие на строительные инструменты, чтобы восстановить город, разрушенный персами. Звонко стучали молоты каменотесов, особенно много их было на Акрополе. Лучшие зодчие и мастера-строители разработали проект храма богини Афины и теперь здесь возводили колонну за колонной, в то время как знаменитый скульптор Фидий ваял статую защитницы города из слоновой кости и чистого золота.

Перикл, первый человек государства, восстановил демократические права всех граждан, исключая, однако, рабов. Он велел расширить театр Диониса, чтобы бедные граждане могли лицезреть представления пьес своих выдающихся современников: Эсхила, Софокла и Еврипида.

Еще юный Сократ собирал вокруг себя остроумнейших людей Греции не только для того, чтобы поделиться научными знаниями, но и для того, чтобы в философских беседах обрести новые истины.

В Афины съезжаются лучшие ученые и художники, писатели и философы Греции. Тогда-то родилась поговорка: «Ты неуч, если не был в Афинах, осел, если, повидав их, не проникся восхищением, и просто верблюд, если покинул город без принуждения».

…Однажды ясным солнечным днем в афинской гавани Пирее с пришедшего с Самоса судна сошел стройный незнакомец. Его багаж говорил о том, что приехал он издалека. Однако от взоров любопытных укрылось самое необычное — этот человек привез с собой целую библиотеку — много-много исписанных свитков. В них он записал свои приключения и массу всякого рода интереснейших сведений, которые ему удалось узнать за долгие годы путешествий. В Афинах незнакомец собирался обратиться с просьбой к городскому управлению дать ему возможность зачитать общественности города на одной из площадей несколько глав своего нового исторического труда.

В этом было что-то необычное, ибо в Древней Греции в общественных местах зачитывались только стихи, написанные мастерским чеканным слогом: афинские граждане, выученные великими мастерами слова, имели хороший вкус и не склонны были расточать внимание первому встречному. А этот незнакомец — грек из колонии, провинциал! — хотел читать прозу.

И все же пришел день, когда имя незнакомца узнали многие из афинян: Геродот[63]. Он предстал перед жителями великого города и начал читать изложенные незатейливой прозой истории, записанные со слов других путешественников или случившиеся с ним самим но время дальних странствий от пирамид Египта к Карфагену, от зеленых холмов Этрурии[64] к руинам Вавилонской башни и черноморским землям.

Основная мысль его историй была проста и необычна. Он преследовал одну цель — сохранить в памяти людей великие деяния, совершенные греками или варварами — другими народами тогдашнего мира. При этом он уделял внимание не только историческим событиям, но также этнографическим и географическим фактам.

Правда, он был далек от мысли давать историческим событиям научную трактовку: колесо истории, как правило, вращали боги. Но и афиняне были детьми своего времени. Захваченные эрудицией этого необычного человека, его умением представлять события в живых красках, они дали Геродоту за его выступления царственный по тому времени гонорар в 60 тысяч драхм — сумму, на которую он мог бы приобрести себе роскошное поместье на берегу моря, если бы… Если бы его не манили новые путешествия.

Какова же была картина мира, развернутая Геродотом перед своими слушателями? В представлениях о природе он ненамного ушел от жившего ранее Гомера. Он также твердо придерживался мнения, что Земля имеет форму диска, который свободно плавает в небесном шаре и имеет толщину, равную примерно трети радиуса этого диска. В общем Геродот разделял учение Анаксимандра[65] о делении Земли на три части: Азию, Африку и Европу, причем последняя была до невозможности гипертрофирована и занимала чуть ли не половину мира.

Но о странах он знал намного больше своих предшественников. Многочисленные путешествия убедили его в том, что «круглая Земля» Гомера[66] не выдерживает критики. Геродот видел землю значительно дальше Геркулесовых столбов. Он знал, как нам уже известно, о путешествиях Нехо, однако о плавании Ганнона, которое произошло всего лишь за поколение до Геродота, сведения к нему не дошли. Поэтому он значительно преуменьшал протяженность Африки на юг.

На востоке его взор проникает вплоть до Каспийского моря и даже до Сибири, он рассказывает (хотя чаще всего это фантастические небылицы) о бойком торговом пути, пролегавшем от Черного моря на север через Дон и Волгу до устья Камы. Здесь, по его сведениям, расположен Селенос — поселение охотников и торговцев мехами. До этого пункта дорога хорошо знакома Геродоту, ведь она была исхожена и ольвийскими греками и скифами[67]. Дальше он проводит ее на восток, до северного Океана, где зима длится восемь месяцев, шесть из которых… люди беспробудно спят. Значит, Геродот слышал о многомесячной полярной зиме. А так как для греков понятия ночи и сна были идентичными, то он и говорит о полугодовом «зимнем сне». Где-то в этих районах Геродот помещает золото, которое охраняют грифы, «причем и звери с удивительной алчностью берегут золото».

Современники Геродота и особенно последующие поколения историков с трудом принимали на веру его рассказы. И только знаменитый Александр фон Гумбольдт[68] подтвердил, что в них скрывалось зерно истины. Так, например, повествование Геродота содержит первое упоминание о золотоносных россыпях в верхнем течении Енисея. А уже в наши дни советские археологи нашли близ Свердловска понтийские серебряные монеты, которые могли попасть в высокие северные широты лишь путем многократного обмена[69]…

Конечно, этот великий исследователь не смог отделаться от некоторых ложных представлений своего века, однако, бесспорно, ему принадлежит заслуга создания единой картины мира. До конца своего тысячелетия Геродот оставался непререкаемым авторитетом, да и позднейшие исследования, как правило, подтверждали его сообщения. Поэтому великий репортер-путешественник был и остается «отцом истории».

В течение трехсот лет пунийцы держали зашнурованным выход из Средиземного моря-мешка и открывали узкий проход между Ливией и Европой лишь для собственных судов. При этом экономика Массилии, как и других нефиникийских городов в западном Средиземноморье, сильно страдала от произвола карфагенян. Массилийские купцы бессильно взирали на то, как обогащаются пунийцы от северной торговли, в то время как сами они в течение нескольких столетий получали олово и янтарь лишь через посредничество кельтов[70]. С этим пора было покончить и самим заняться прибыльным делом если не прямыми, то окольными путями. Да так, чтобы об этом не узнали властвующие над морями всезнающие карфагеняне. На одном из заседаний высокий торговый совет Массилии принял хитроумный план, согласно которому следовало приступить к основательному изучению областей, лежащих к северу от пунийцев. Там вполне могли быть найдены олово, янтарь, золото и другие не менее привлекательные вещи.

Но это было далеко не легким делом. Нельзя было просто послать на поиски морского офицера, как это сделали пунийцы в 525 году. Им должен быть человек науки! И в Массилии как раз отыскался такой ученый, который был хорошо известен своими путешествиями в западный Океан. Он разгадал даже загадку приливов и отливов, объяснив их воздействием Луны. Поверить в это было трудно, но одно не вызывало сомнений—человек этот имеет голову на плечах и ему можно доверить смелое предприятие.

И вот в 330 году до н. э. Пифей[71] — он был греком, как и большинство жителей Массилии, — предстает перед высоким советом и вникает в детали плана. Задание казалось заманчивым. Пифея всегда интересовали неведомые области за Оловянными островами, и теперь он, неимущий, должен был получить все необходимое для поездки в далекий туманный край.

Одно было ясно с самого начала: Гибралтарский пролив блокирован, и нечего было думать об организации путешествия на судах. Но туг-то на выручку и пришли кельты, с которыми издавна торговали массилиоты. Экспедиция избирает древний торговый путь: вверх по Роне до Луары, отсюда — тридцать дней до районов современного Сен-Назера, Корбилона[72], который был еще в полном расцвете и оказался забытым уже ко времени Цезаря. Наняв здесь суда, Пифей пустился в неведомое.

…Только через несколько лет он вернулся в Массилию. Его подробный отчет о путешествии был погребен в тайном архиве города, разумеется, после тщательного изучения. Ученый умер, и мир гак и не узнал о его открытиях…

Прошло 300 лет. Молодая Римская империя после трех кровавых войн вступила во владения карфагенским наследством.

А во II веке до новой эры Массилия тоже попадает в руки римлян. Роясь в запыленных грамотах, римский историк обнаруживает долго хранимый секретный доклад Пифея.

Впервые, насколько можно об этом судить, о работе Пифея упоминает астроном Гиппарх[73], живший в то время в Александрии:

Таким образом, Гиппарх ссылается на астрономические наблюдения Пифея. Заметим, что подобная фиксация небесного полюса по тем временам достойна удивления.

Сообщения Пифея дошли до нас главным образом из сочинений римских историков времен Цезаря. Очень часто римляне были не в состоянии оценить его глубокие познания и поэтому называли автора лгуном и обманщиком. По-видимому, из-за этой оценки труд Пифея «Об океане» не сохранился в оригинале.

Древние источники рассказывают, что Пифей совершил свое путешествие вокруг главного острова Британии за сорок дней и в течение этого времени он постоянно проводил различные исследования. Из Корбилона флот вначале проплыл вдоль западного побережья острова через узкий проход близ Иерны (Ирландии). От самой северной точки Британии он пустился в шестидневное плавание к Туле, загадочной земле, которую древние считали самой северной землей мира.

Пифей сообщает, что летние ночи в Туле длятся только два-три часа. Здесь, вблизи льдов, уже сказывается недостаток в продовольствии, и люди питаются просом, овощами, дикими плодами и кореньями. Зерно мелют не на открытых токах, а в домах, потому что солнце появляется редко и часто идут дожди. Из зерна и меда готовят напиток: медовая брага уже тогда пользовалась спросом.

Ученые долго спорили, к каким областям относится описание Пифея. Только Фритьоф Нансен[74] высказал довольно убедительное предположение, что Пифей дошел до Тронхеймской бухты в Центральной Норвегии. Мы не знаем, сколь долго Пифей пробыл там. Во всяком случае, отсюда он повернул в Британию и поплыл на юг, вдоль ее восточного побережья. Так как в планы Пифея входила задача найти земли, где добывают янтарь, в Ла-Манше флот изменил направление и взял курс на материк. Как сообщает Плиний, вот что Пифей писал об этом:

Согласно этому сообщению Пифей плыл вдоль берега Гельголандской бухты между Эйдером и Эльбой. Он приводит самые первые сведения о германцах, с одним из западных племен которых — тевтонами — он вступил в непосредственный контакт. Остров Абалус не что иное, как Гельголанд[75]. Очевидно, здесь Пифей впервые попытался определить происхождение янтаря. И когда дальше Плиний пишет, что янтарь — это древесный сок особого рода сосны, мы можем догадываться: именно Пифей положил конец древней сказке о «свернувшихся солнечных лучах». Каким путем этот первый полярный исследователь вернулся домой, нам неизвестно. Возможно, он воспользовался северо-восточной торговой дорогой янтаря, которая начиналась где-то у Гамбурга и шла через долину Рейна к Роне.

Сейчас нам ясно, что древние несправедливо упрекали этого многостороннего и талантливого естествоиспытателя. Его путешествие в районы северного полушария, бывшие дотоле легендарными либо вовсе неизвестными, было исследовательским плаванием самого высшего ранга. Одновременно Пифей проводил наблюдение и за небом, целый ряд специальных исследований квалифицирует этого массилиота как самого гениального естествоиспытателя древности…

Если Геродот олицетворял тип землепроходца-писателя, то Пифей был универсально образованным

В 1893–1896 годах Нансен совершил свое знаменитое плавание на «Фраме», прославившее его имя на весь мир. С 1900 по 1914 год Нансен исследует североатлантические морские районы. В 1922 году за работу в Лиге наций Ф. Нансен был удостоен Нобелевской премии. ученым, который опирался на научные достижения своего века. Он значительно расширил географический горизонт античного мира.

Но вернемся еще раз в Грецию.

…Царь Македонии Филипп[76] благодаря превосходящей военной технике и наступательной тактике своих фаланг[77] подчиняет всю Грецию. В 336 году до н. э. его трон наследует сын Александр, который продолжает начатый отцом поход против персов и становится повелителем Малой Азии и Египта. Молодой царь мечтает о дальнейших завоеваниях. Со своим огромным войском он собирается в поход в овеянную легендами, изобилующую сказочными сокровищами страну иидоев.

Первым эту далекую сказочную страну увидел в 500 году до н. э. Гекатей[78], Будучи ионийским греком из Малой Азии, он не выговаривал «h» и поэтому хиндусов назвал индоями, чем в дальнейшем поверг в заблуждение все европейские языки.

Александр имел туманное представление о том, где искать эту страну, как, впрочем, и все греки его времени; они, в отличие от египтян и финикийцев, крайне слабо ориентировались в областях, лежавших по ту сторону Тигра и Евфрата. Однако его энергия от этого не убывала, и Александр с войском отправляется на восток, не представляя, какие битвы и приключения ожидают его.

Собственно, Александр не был бесшабашным воякой в обычном смысле этого слова. Воспитанный великим Аристотелем, он имел хорошее представление о различных науках. В его генеральном штабе даже было специальное отделение бематистов[79], в которое входили ученые — историки, топографы, картографы, инженеры, землемеры, художники. Они шли вместе с войском и систематически исследовали завоеванные страны. Армия Александра достигла Каспийского моря, дошла до Бухары, а в 330 году до н. э. остановилась перед мощным скалистым барьером Гиндукуша.

В древности бытовало ошибочное представление о том, что Каспий всего-навсего бухта северного Океана, глубоко вдающаяся в сушу. И хотя Аристотель резко возражал против подобной гипотезы, проблема оставалась нерешенной. Александр обнаружил в Каспийском море тюленей, но в то же время и пресноводных рыб, что явно противоречило одно другому. Его ученые пришли к глубокомысленному заключению, что море является замкнутым водоемом, который прежде имел сообщение с северным морем. Кстати, такая гипотеза и по настоящее время еще не опровергнута учеными.

Вскоре после этого Александр допустил одну роковую ошибку. Издревле Дон считался пограничной рекой между Европой и Азией. Когда же Александр дошел до Амударьи и Сырдарьи (Оке и Яксарт, как называли их древние), он решил, что открыл истоки Дона и стоит, таким образом, между Азией и Европой. Из этого он делает совершенно непонятный для нас вывод, что теперь он пересек всю Азию и ему остается только подчинить себе Индию, чтобы считать завоеванным весь континент.

Уверовав в это, Александр по древней караванной дороге в 327 году пересекает Гиндукуш и, следуя своей традиции, основывает здесь города Герат и Кандагар[80], которые существуют и поныне.

В долине Кабула дорогу войску преградила полноводная река. Умелые пловцы, греки с восторгом бросились в волны, радуясь, что лишения и опасности последних месяцев остались позади. В воде на них вдруг напали могучие чудовища, и не всем удалось добраться до берега. Эти прожорливые звери оказались старыми знакомыми — крокодилами, еще в Ниле они делали купание довольно опасным занятием. Любопытно, что ни в одной другой реке греки не видели этих чудовищных ящериц. И снова Александр делает ошибочный вывод: Инд[81] — один из неизвестных истоков Нила, и на этом строит свой новый фантастический план. Когда его отряды вышли из подчинения на Гидаспе, восточном притоке Инда[82], и никакие уговоры уже не могли заставить их продолжать поход к краю земли, Александр приказывает своему флотоводцу Неарху построить суда, чтобы вниз по Гидаспу, через предполагаемый перешеек между Азией и Африкой, проникнуть на Нил в Египте. Ведь в его время считали, что Эритрейское море[83] (Индийский океан) является всего-навсего внутренним морем.

В восторге от своего нового открытия, Александр написал матери письмо, но, к счастью для историков, в его штате нашлись бюрократы, и поэтому с отправкой письма произошла задержка. Между тем от местных жителей греки узнали, что Инд впадает в Большое море, как они называли океан на юге. Александр быстро понял, что его теория об истоках Нила несостоятельна, и письмо было задержано. Но его желание добраться до края Земли — ведь Океан должен омывать этот кран — было велико. И он хотел попасть туда во что бы то ни стало.

В то время как часть его войска, претерпевая ужасные бедствия и лишения, возвращалась на родину, Александр готовился к плаванию.

За короткое время люди Неарха построили на Гидаспе большое количество судов. Здесь были стройные тридцативесельные и полуторапалубные корабли, а кроме того, изрядное количество грузовых судов с емкими трюмами, дабы войско могло захватить весь свой обоз и богатую добычу. Не у одного воина замирало сердце от страха перед новыми опасностями, но что делать! Великий Александр приказал доплыть до края света, и оставалось только покориться судьбе…

Пятьюстами годами позже в Афинах жил отставной генерал римского императора Адриана по имени Арриан[84]. Будучи учеником Эпиктета[85], он проповедовал философию здоровой жизни. Но своим собственным примером он явно противоречил этой философии, потому что на старости лет принялся писать книги о войнах и походах, причем его привлекали главным образом грандиозные военные экспедиции Александра Македонского.

Используя в своих трудах оригинальные источники, Арриан в «Анабасисе[86] Александра» дает подробное описание подвигов и открытий великого македонца. Он и рассказал нам, что пережили греки во время плавания по Инду:

В последнем замечании отставного генерала, пожалуй, сквозит лишь зависть к победоносному завоевателю. Достигнув после стольких тревог и лишений «края земли», Александр решает хоть на этот раз не допустить ошибки. Но, казалось, ошибки быть не могло: несмотря на усердные поиски, даже наблюдения с верхушек самых высоких мачт, горизонт на юге был чист.

В высшей степени довольный этим, Александр приказывает Неарху заняться исследованием морского пути к Персидскому заливу. Правда, существовали неясные слухи, что по этому пути лет двести назад уже проплывал перс Скилак[88], но это могло быть и выдумкой. Без сомнения, народы, жившие на побережье, хорошо знали этот путь, но для греков он был книгой за семью печатями.

Неарх очень точно следует приказу (сам Александр со своими быстрыми отрядами выбрал трудную сухопутную дорогу через пустыню Белуджистана). Он добросовестно записывает в судовой журнал все наблюдения, в особенности расстояния, пройденные за день. Морское путешествие протекало без особых сюрпризов, за исключением одного, описание которого передается у Арриана.

Вскоре после встречи с неслыханными морскими чудовищами мореплаватели достигли области Гармозии (Орумуз). Здесь им повстречался человек, в котором с первого взгляда можно было признать грека. Это был воин из лагеря Александра, находящегося в пяти днях пути от берега моря. Обрадованный адмирал поспешил к своему повелителю. Узнав о его прибытии, Александр воскликнул: «Клянусь Зевмж, я рад этому известию больше, чем завоеванию всей Азии!»

В самом деле, плавание Неарха счастливым образом дополняло открытия Александра, сделанные им в результате восьмилетнего похода. Через несколько недель войско и флот объединились и задали пир в Сузах, отпраздновав победу с чисто восточной роскошью и великолепием.

У Александра были далеко идущие планы. Он хотел основать панэллинское государство, в котором не было бы различий между греками и варварами. В качестве символа этой идеи столицей нового государства был выбран Вавилон, где было решено восстановить давно разрушенную знаменитую башню. Так как греки выяснили, что Индийский океан не является внутренним морем[89], флот должен был обогнуть Аравию и Африку, чтобы присоединить к великой державе и этот континент.

Александр умер в 323 году до н. э., и все его планы тотчас же были преданы забвению. С ним кончилась непродолжительная эпоха эллинского завоевания богатого Востока. Конгломерат отдельных племен и народов огромного государства распался. Греция сходила с исторической сцены. Магнитный полюс истории неудержимо перемещался к Риму! И хотя политическое влияние Македонии было подобно метеору, который вспыхивает ненадолго и угасает навсегда, гораздо более значительным оказалось влияние походов Александра на науку. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, насколько расширился кругозор греков в результате военных экспедиций Александра. Ведь он первый познакомил западную цивилизацию с неизвестными цивилизациями Востока, почти в самом сердце Азии.

…Александрия Египта — город, основанный к вящей славе великого полководца, — существовала уже четыреста лет. Она была известна во всем мире. Совершить паломничество сюда считалось хорошим тоном, а так как Александрия заслужила славу одного из крупнейших портов Средиземного моря, то возможностей для путешествия сюда было хоть отбавляй, хватало бы драхм в кошельке.

Увы! Уже тогда путешествовать и обозревать мир стоило совсем недешево. Зато уже на подходе к городу вставало из моря одно из семи чудес света, визитная карточка Александрии. Это было поистине впечатляющее зрелище, особенно ночью. До гавани плыть еще добрую пару часов, а сверкающий огонь Александрийского маяка уже пронзал мрак, издалека указывая верный путь к городу. На рассвете пестрая толпа пассажиров толпилась у поручней, чтобы получше рассмотреть вздымавшееся ввысь чудо. Плечом к плечу стояли и купец из Малой Азии, с трепетом и страхом взиравший на маяк, и внимательный греческий художник, и помпезно одетый, заносчивый римлянин, проводивший свободное от военных походов время в путешествиях.

Кто-нибудь из них, например грек, выполнял роль гида: «Александрийский маяк. Воздвигнут архитектором Состратом[90] через 473 года после основания Рима (280 г. до н. э.) на острове Фарос, лежащем посреди гавани. Высота его 0,87 стадия (155 метров). Огонь виден в море за 270 стадиев (около 50 километров). Мощное сооружение в память об Александре Македонском увенчано его позолоченной скульптурой»[91].

Слушатели понимали каждое слово. Какой же образованный человек второго века не говорил по-гречески! Если и теперь путешественники из всех стран света стоят, раскрыв от изумления рты перед последним из сохранившихся чудес древности — пирамидами, как же было не восторгаться Фаросским маяком?

В X веке землетрясение превратило его в развалины, и нам остались лишь одни воспоминания о нем[92].

Но внимание! Наш парусник уже затерялся в толчее мощных триер, широких и приземистых греческих и римских торговых судов, между которыми проворно, как муравьи, сновали александрийские дагабии. Мы с трудом находим наших знакомых, собравшихся прогуляться по великолепным садам и обширным площадям города.

Сдерживая шаг, посетители благоговейно взирают на восхитительные храмы и дворцы, в которых строгие линии греческой архитектуры переплетаются с жизнерадостными восточными орнаментами. И здесь же мрачные эргастерии — мастерские, в которых рабы влачат свое нищенское существование. Впрочем, наши путешественники далеки от мысли видеть в этом нечто странное. Для них рабы — привычная примета века, инструмент для работы, с которым можно делать все, что душе угодно.

Но кульминационным пунктом путешествия по городу было посещение Мусейона[93], который также был основан в Александрии и вот уже на протяжении стольких лет являлся центром духовной жизни города. Прежде всего восхищение посетителей вызывала знаменитая Александрийская библиотека. Бесконечными рядами, строго расклассифицированные по разделам, стояли труды поэтов и писателей, драматические, лирические и исторические произведения. В этом уникальном хранилище было собрано 500–700 тысяч исписанных пергаментных либо папирусных свитков.

Бумаги, давно известной в Китае, здесь еще не изобрели. Книга тоже еще неизвестна здесь. Поэтому в Мусейоне целое войско переписчиков кропотливо размножает свитки нередко метровой длины — дорогое, утомительное занятие. В этом одна из причин того, что в древнем мире знания были достоянием лишь небольшого, узкого круга зажиточных и влиятельных людей.

В уникальной академии наук работали лучшие ученые своего века. Эвклид учил здесь своей геометрии; Гиппарх рисовал звездные карты; чтобы пополнить свои знания, сюда приезжал Архимед из Сиракуз; великий анатом Герофил уже занимался вивисекцией.

Одной из самых ярких звезд в этой плеяде ученых был Эратосфен (276–193 гг. до н. э.)[94]. Он принадлежал к тем из них, кто предпочитал научные опыты мифам и спекулятивным философским измышлениям и при этом достигал удивительных результатов. Например, Эратосфен провел 21 июня, в самый длинный день в году, градусное измерение между Асуаном и Александрией. Он нашел, что расстояние между обоими городами составляет ¹/₅₀ часть всей окружности Земли. Ученый сделал вывод, что окружность Земли составляет 252 тысячи стадиев (37 498 километров)[95]. Поразительно точный результат, если принять во внимание, что современная наука, оперирующая точнейшими инструментами, определяет окружность Земли через полюсы в 40 007,15 километра! Ошибка Эратосфена составляет всего 2511 километров, это поистине ничтожное отклонение, если учесть несовершенство инструментов, которые были в его распоряжении.

В 48 году до н. э. Цезарь завоевал Александрию, причем часть города сгорела. Пожар охватил и библиотеку. При этом безвозвратно были утеряны многие уникальные манускрипты, от других остались лишь обрывки…

Ко времени, когда Мусейон осматривают наши путешественники, прибывшие на корабле, здесь работает великий ученый Птолемей. Вряд ли когда-нибудь он покидал тесные границы своей родины, однако мыслящий дух исследователя в лице этого грека одержал один из своих величайших триумфов. Он сумел сопоставить сведения всех своих предшественников и создал общую картину мира. Правда, она представляла Землю, которую он уже считал шаром[96], в виде неподвижного тела, расположенного в центре космоса, но движению планет вокруг этого центра давалось научное объяснение, которое совпадало с фактическими наблюдениями.

По ночам Птолемей нередко выходит со своими учениками в окрестности Александрии, чтобы здесь, вдали от блеска маячных огней, наблюдать за звездным небом. Он проверил составленный Гиппархом тремястами годами раньше звездный каталог и нашел при этом, что звезды не стоят на небе неподвижно, как полагали впоследствии ученые средневековья.

И Птолемей был прав. Его рисунки показывают нам, что Арктур, например, за две тысячи лет, которые прошли с тех пор, изменил свое положение на 1¹/₄ градуса.

Современная астрономия подтверждает, что все звезды движутся. Расстояние между Полярной звездой и нашей солнечной системой с каждым ударом сердца сокращается на 16 километров, в то время как Альдебаран убегает от Солнца на 55 километров в секунду. И все это предвидел еще великий александрийский мудрец.

Труд Птолемея «Альмагест»[97] чудом избежал аутодафе, в котором фанатичные христиане в 391 году сожгли все александрийские книги древних ученых. Именно ошибка Птолемея, который поставил Землю в центр космического мироздания[98], была возведена христианской церковью в догму и на многие сотни лет воспрепятствовала прогрессу в астрономии.

Если Геродот был первым путешественником, описавшим свои путевые впечатления, а Пифей — первым ученым, который поставил на службу науке поиск неведомых земель, то Птолемей стал первым кабинетным ученым, который вместо посещения чужих земель и морей предпочел пользоваться имевшейся литературной информацией. В тихом кабинете он построил свой образ Земли и оказался при этом неплохим строителем.

Он одним из первых нанес на карту градусную сетку — прежде это пытался сделать Эратосфен, — причем меридианы были проведены на расстоянии пяти градусов друг от друга, а широты проходили параллельно экватору через знакомые древним географические пункты. Очертания средиземноморских стран поражают удивительной точностью, правильно передано местоположение Ирландии и Британии, однако Северное и Балтийское моря еще сливаются в одно открытое море. Так как сообщения Пифея в то время не были известны, Туле согласно Эратосфену и Страбону располагалось на месте Оркнейских островов[99].

Видимо, Птолемей не мог воспользоваться и трудами Геродота в их полном объеме, а может быть, посчитал путешествие финикийцев вокруг Африки, которое произошло фантастически давно, за шарлатанские измышления. В противном случае непонятно, почему он соединил восточный берег Африки «землей неизведанной» с внутренними областями Индии, в результате чего Индийский океан вновь оказался внутренним морем[100].

Несмотря на все это, его карта земли была самым полным и детальным изображением мира, которое досталось нам от древних. Возможно, что Мусейон как научный центр древнего мира, посещаемый учениками из многих стран, имел своих «членов-корреспондентов». Во всяком случае, Птолемей использовал не только результаты своих предшественников, прежде всего Марина Тирского[101], но и опирался на сообщения из различных мест, и эти наблюдения и факты позволили ему создать столь всеобъемлющую географическую картину.

Когда в 1450 году, то есть через 1300 лет, его почти забытые в Европе труды стали известны европейским ученым во всей их полноте благодаря переводам с арабского, то оказалось, что время не продвинулось вперед и что у неизвестного географа можно многому поучиться[102]. Одновременно были приняты на веру и его ошибки, так как более точных сведений в то время еще не было.

Великий ученый, не выходя из стен александрийского Мусейона, создал картину мира, которая до сих пор приводит в изумление. Собранная им воедино информация, подвергнутая тщательному научному изучению, позволили значительно расширить сектор известного мира. Птолемею принадлежит великая заслуга в создании общей, научно обоснованной картины земли.

…В зале бушевала буря восхищения. Нерон хвастливо поглядывал на всех, как распустивший хвост фазан. Существовал ли еще в мире певец или поэт, который мог бы сравниться с ним? И подобострастная знать спешила заверить императора в его несравненном мастерстве, а самые уважаемые сенаторы положили к его ногам миллион золотых сестерциев[103].

В то время как император слабеньким голоском пел свои корявые стихи, один римлянин лежал в коридоре Колизея на носилках. Друг его с тревогой осведомился, что случилось с ним. «Я представился мертвым, иначе мне отсюда не выйти», — прошептал тот в ответ. И в самом деле, преторианцы не выпускали никого, когда император являл свой талант.

Однажды взгляд могущественного властелина пал с высот Палатинского холма на узкие запутанные улочки города, застроенные высокими шестиэтажными домами. Вдали виднелась гавань. Почему Остия еще не соединена стеной с Римом? В этой стене можно было бы прорыть канал. Рим — морской город! Это звучало неплохо. А этот дворец? Для прежних императоров он, может быть, и годился, но Нерона он явно недостоин. Он указал на Эсквилин, и строители поняли желание императора.

Всех пленников империи согнали в Рим. Так появился самый роскошный дворец древнего мира из мрамора, золота и слоновой кости. И над всем великолепием поднялось 120-футовое изваяние Нерона.

На праздничное пиршество собрались самые именитые люди города. В золотых бокалах сверкало дорогое вино. Столы ломились от изысканных яств, свезенных со всех частей империи. И все же веселья не получилось. Один ложно истолкованный взгляд, одно непродуманное слово могли повлечь за собой смерть. У Нерона был излюбленный прием — к неугодным он посылал своих личных врачей, и даже самый здоровый скоро оказывался в могиле.

Один из гостей только что прибыл из египетских колоний. Нерон нашел, что налоги оттуда поступают слишком медленно. Генерал задрожал. «Вот и конец», — подумал он. Но Нерон уже порхал мыслями в других сферах. С трудом ворочая языком, он провозгласил: «Я прикажу перенести пирамиды в Рим». Мертвая тишина наступила в зале, потом гости опомнились, раздались аплодисменты. «Нил сможет при этом оказать неплохую услугу!» Это воскликнул молодой центурион из свиты генерала. Император остановил на нем блуждающий взгляд. «Нил! Почему еще никто не знает, откуда он течет? Ученые плетут бог весть что, никто не знает точно!»

Центурион понял, какие неясные мысли обуревают владыку. Он обожал императора; под его руководством он быстро сделал карьеру, и вот он уже произносит слова, значение которых он еще не продумал: «В честь моего императора я рискну сделать то, что не удавалось никому. Ни палящий зной, ни песчаные бури, ни дикие звери не помешают Мне принести повелителю мира воды из источников Нила!»

На следующее утро молодой капитан уже не разделял своего вчерашнего пыла. Правда, походы научили его, как вести себя в чужих землях, но теперь следовало собственными силами с немногими спутниками проникнуть в совершенно незнакомую страну. Кто-то посоветовал ему разыскать Сенеку[104], великого сочинителя трагедий и самого близкого советника Нерона.

Сенека в разговоре с начинающим исследователем поведал ему об озерах, из которых якобы вытекает Белый Нил, о снежных горах, водами от таяния которых питаются озера[105]. Однако в это трудно поверить. Откуда в жаркой Африке взяться снегу? Но что бы там ни было, в молодом воине уже были разбужены тщеславие и любовь к приключениям. Через некоторое время трирема покидает Остийскую гавань и берет курс на Александрию. Вымпел на мачте указывал— трирема плывет по поручению императора… А двумя годами позже император давал торжественный прием. И Рим снова гудел от сенсации — путешественники вернулись из Африки и сообщили о своем походе. Сенека тоже был среди слушателей. Рассказ чрезвычайно заинтересовал его, так что, едва вернувшись домой, он записал:

Упоминание о скалистых воротах позволяет думать о том, что смелые римляне проникли далеко в глубь Черного континента, несколько далее пятого градуса северной широты. Правда, римляне не достигли, собственно, самих истоков Нила, но все же побывали в местах, которые были увидены и исследованы европейцами лишь спустя 1800 лет, в середине прошлого столетия[106].

Странно, конечно, видеть, что единственным меценатом географии в Риме оказался душевнобольной император-самодур. Но и его трудно заподозрить в притязаниях на научные заслуги, римляне вообще мало что сделали для познания мира. Они ограничивались лишь тем, что изучали завоеванные ими страны для собственной выгоды. Их географические поиски ограничивались только пределами империи. Лишь болезненная страсть Нерона к славе заставила его отдать приказ об исследовании Нила[107].

Но его мужественные капитаны с большим усердием исполнили приказ; насколько возможно, они пытались исследовать вновь открытые земли. Плиний сообщает, что для уточнения расстояний они подсчитывали в путевом журнале каждый сделанный шаг. Чтобы попасть от Сиены[108] к Нильским болотам, потребовалась… 871 тысяча шагов.

…Невероятно примитивным по современным масштабам было снаряжение, которым располагали исследователи древности. Тем более высоко следует оценить их успехи. Какие бы мотивы ни побуждали их ступать на незнакомые тропы и направлять форштевни кораблей в безбрежную даль морей, мы склоняем голову перед заслугами пионеров земли.

Задавленное суровыми догмами христианской церкви, враждебной всякому истинному исследованию природы, Познание влечет жалкое существование в течение последующих полутора тысячелетий. На его месте пышным цветом распускаются самые дремучие суеверия. Однако церковникам не удалось загасить огонь человеческой мысли. На почве античной культуры созрели новые силы и снова зажгли гаснущий факел науки.

Со времен Пифея из Массилии, который обогнул Британию, посетил Среднюю Норвегию и достиг на своих парусниках Немецкой бухты, народы, населявшие север Европы и острова Средиземного моря, особенно больших успехов в познании Земли так и не сделали.

Когда около 860 года норвежские мореплаватели на пути к Фарерским островам попали в сильный шторм, который унес их на запад к незнакомому берегу, они решили, что нашли, наконец, сказочную обетованную страну Туле. Викингам[109] вряд ли было известно, что под таким названием в бассейне Средиземного моря фигурирует их собственная родина — Норвегия…

Суровые северные мореплаватели вышли на зеленый берег, пересекли редкий лес и поднялись в гору: горизонт был чист — ни струйки дыма, ни каких-либо других следов человеческого поселения. Швед Гардар, военачальник маленькой дружины, видимо, хотел привезти на родину возможно более точные сведения о своем сенсационном открытии, поэтому он решает обогнуть неизвестную землю и обнаруживает, что это почти круглый остров. В честь предводителя дружины его называют Гардарсхольмом…

Возвратившись домой, норвежцы не пожалели ярких красок при описании далекого острова. Сюда устремились авантюристы, искатели приключений и безземельные, жаждущие получить наделы на Гардарсхольме и начать новую жизнь.

Несмотря на то, что первый поселок находился далеко на севере, чуть ли не у Полярного круга, он рос и процветал. Но особенно интенсивно развивалось хозяйство на юге страны, где побережье омывал теплый, благодатный Гольфстрим. Маленький народ, удаленный от остального мира, живший в суровых условиях, обладал развитым чувством истории. Он оставил потомкам множество интереснейших сообщений. Перед нашими глазами оживают дела давно минувших дней…

Потомки тех мужественных викингов до сих пор живут в одном из самых древних государств Европы, известном своей независимостью. Каждый уже догадался, что мы говорим об Исландии, форпосте Европы на границе вечного льда.

Но мы несколько опередили события. Капитан Гардар ошибался, считая страну незаселенной. Когда пришельцы получше познакомились с островом, они обнаружили в глубоких пещерах бородатых молчаливых людей. Они сторонились поселенцев, уходили все дальше и дальше в глубь острова, в необжитые области, а потом и вовсе исчезли. В некоторых местах бородачи просто-напросто спасались бегством, и с такой поспешностью, что даже оставили после себя некоторые свои пожитки. Новые обитатели Исландии нашли бубенцы, клюки, книги на ирландском языке.

И в самом деле, где-то за сто лет до викингов на острове по-первобытному жили ирландские христиане: попы и монахи, которые покинули грешный языческий мир, чтобы исповедовать свою веру в полной отрешенности от мирской суеты. В свое время они заселили Оркнейские и Фарерские острова[110].

Для папаров, как их называли викинги, представлялось смертным грехом жить рядом с язычниками, и поэтому они предпочли покинуть Исландию. Куда они потом делись, куда уплыли — этого никто не знает.

Давно уже внуки первых колонистов стали зажиточными хозяевами. Как и на своей старой родине, Норвегии, они не объединялись в деревенские общины: каждый строил себе дом там, где ему казалось наиболее удобным. По лугам бродили тучные стада коров, у подножья гор неприхотливые овцы находили достаточное количество корма, море дарило рыбу. Нет, на этой земле можно было жить!

Но покой и безопасность не жизнь для викинга. Издревле его стихией было море, его коньком — постройка судов. Дерева здесь было достаточно, хватало и шкур, которыми обтягивались изогнутые брусья. С большим искусством вырезались носы кораблей: драконы, человеческие головы, сказочные чудовища, домашние духи — тотемы владельцев кораблей. Осадка такого судна была до одного метра, длина —20–30 метров[111]. На реях полоскался поперечный парус, при желании можно было идти и на веслах. Эти корабли с драконами на форштевнях были отличными «пенителями морей» и не боялись самых сильных штормов.

Вскоре после того, как викинги попали в Исландию, по дворам пополз слух, что Гуибьёрн, который через десять лет после Гардара по большой окружности обогнул остров, увидел далеко-далеко на западе страну, испещренную такими же шхерами, как и родная Норвегия. Старики, которые собирались по вечерам обсуждать события минувшего дня, всегда воспламенялись от подобных разговоров. Однако, сколько бы ни говорили об этой стране на западе, никто толком не знал о ней ничего достоверного.

Один из поселенцев, Эйрик, прозванный Рыжим, происходил из известной семьи, которой издавна принадлежал богатый двор в местности Ставангер в Норвегии. Дед Эйрика был необузданным человеком и часто ссорился с соседями, в него пошел и сын Торвальд. Однажды в драке он убил соперника, и чаша терпения переполнилась. Народное собрание изгнало его из страны. Торвальд покинул свой двор и уехал с семьей в Исландию. Это произошло в 960 году. К тому времени все удобные места для поселений были уже распределены, и Торвальду пришлось строить двор в неприветливом северном районе.

Эйрику было тогда десять лет. На новой родине солнце светило редко, и мальчику было неуютно среди снегов и льда. Став совершеннолетним, он женился на дочери исландца и переселился в Хаукадал— густонаселенную область в Брейди-фьорде, на юго-западе острова. Однако счастье было непродолжительным. В Эйрике Рыжем, сильном и бесстрашном человеке, видимо, текла горячая кровь его предков. Вовлеченный в драку, он убил двух своих соперников. Приговор народного собрания — тинга: трехлетняя ссылка из страны для Эйрика и его людей. Куда направить форштевень своего корабля? Эйрик вспоминает Гунбьёрна и решается…

В 981 или 982 году Эйрик со своей дружиной покинул Брейди-фьорд. В открытом море по древнему обычаю гребцы прикрепили на ременных уключинах металлические пластинки, подняли поперечный парус, и путешествие к неизведанной земле началось. А уже утром следующего дня вдали показался незнакомый берег.

Его трудно было назвать приветливым. Мощные глетчеры спускались к узким фьордам, море было усеяно айсбергами, и приходилось осторожно лавировать, чтобы не натолкнуться на льдины. Здесь негде было поселиться людям. Эйрик повел судно на юг вдоль берега. К западу от южного мыса места оказались более удобными. По берегам врезавшихся в сушу фьордов расстилались зеленые ковры, и северянам уже представилась мирная картина пасущихся стад. Но рядом — рукой подать — высились покрытые глетчерами горы, предвестники грозной зимы.

Следующие три зимы и два лета своей робинзонады Эйрик Рыжий и его люди осваивали новые земли. Они объезжали фьорды, высаживались на многочисленных островах и, наконец, в глубине одного фьорда, защищенного от ветров высокими скалами, нашли подходящее для поселения место.

В совершенно безлюдной стране изгнанники провели три трудных года. И когда по окончании срока ссылки повернули в сторону Исландии[112], они увозили с собой открытие: юго-запад новой земли пригоден для жилья. Эйрик Рыжий дал стране оптимистическое название Гренландия (Зеленая страна). Тем самым он хотел убедить своих земляков последовать за ним.

Сейчас нам может показаться невероятным, что тысячу лет назад европейцы оказались в состоянии переселиться в Гренландию, этот негостеприимный остров глетчеров и снежных бурь, и что они действительно жили на нем в течение нескольких веков, в то время как в наш век лишь немногие европейцы могли прожить на острове длительное время. Если сопоставить все эти факты, то становится достоверным предположение ученых, что климат Гренландии ухудшился в XIV—XVI веках. Доказано, например, что в благоприятные годы на острове вызревали морозостойкие сорта ячменя и овса. Созревали и яблоки особого сорта. В Гренландии и сейчас еще в некоторых удачно расположенных местах растет морковь. Этим ограничивался тот небогатый выбор полезных растений, на которые могли рассчитывать поселенцы в хорошие, солнечные годы.

Руководствуясь инстинктом, а может быть опытом, Эйрик Рыжий выбрал самую теплую климатическую область Гренландии. Сюда, к юго-западному побережью, доносит свои валы одно из ответвлений Гольфстрима, оно разогревает фьорды и вдыхает жизнь в закованный льдом клочок суши. Средняя годовая температура этих мест на 5 градусов выше, чем на той же широте Американского континента, в январе она не опускается ниже 5 градусов мороза. Однако дальше от моря теплое дыхание Гольфстрима быстро иссякает, и огромная ледяная шапка, всегда покрывающая страну, замораживает все живое.

Не успел Эйрик вернуться домой, как слух о новом открытии мгновенно распространился по острову. Дело в том, что исландцам приходилось использовать каждый пригодный для земледелия клочок земли, и многие согласились бы переселиться на новые, необжитые места. Когда Эйрик навсегда покинул Исландию, его флотилия состояла из 25 судов, заполненных переселенцами, скотом, имуществом. Однако с самого начала Эйрика преследовали неудачи. Суда только вышли в открытое море, как налетел сильный шторм. Сразу же погибло несколько кораблей, другие повернули назад, и только 14 из них, сильно потрепанные, добрались до Гренландии. И все же переселенцев было несколько сот человек, среди них Эйрик, его сыновья Лейф, Торвальд, Торстейн и дочь Фрейдис.

Рыбаки, скотоводы, земледельцы — норманны выбрали места для поселения в глубине фьордов. Так возникли Гардар близ Эйнар-фьорда, ныне Игалико-фьорд (здесь впоследствии находилась резиденция епископа), и Браттахлид на Эйрик-фьорде, где построили свой двор сам Рыжий и другие[113].

Поселенцы работали много и упорно, и жизнь их пошла на лад. По траве бродили овцы и козы, в хлевах набирали вес свиньи. Однако самым большим богатством норманнов всегда были коровы. Раскопанные к началу нашего века остатки двора Эйрика показали, что у него было не меньше 40 коров и быков. Летом животные сами находили корм, но гренландская зима длится около 220 дней, и на все это время должно было хватить сена, скошенного за короткое северное лето. Уже ранней осенью вода здесь замерзала, а к концу октября фьорды покрывались толстой коркой льда. Горе тому, кто к этому времени не накопил в амбарах достаточного количества сена!

К тому же на острове совсем не было леса. Правда, гренландское морское течение время от времени прибивало к берегу стволы деревьев, вынесенные в океан реками далекой Сибири, но из этого дерева нельзя было построить судно. Пока между Исландией, Норвегией и гренландскими поселенцами существовали торговые отношения, это не представляло большой угрозы для поселенцев. Но с веками связь становилась все менее прочной, и, когда она окончательно порвалась, оказалось, что Эйрик Рыжий привел норманнов в страну, где существовать за счет одних только внутренних ресурсов было практически невозможно. Люди были обречены на постепенное вымирание.

У первооткрывателей самого большого на земле острова теплилась надежда, что где-то там, по ту сторону пролива, лежат неведомые и богатые берега. Событие, происшедшее в тот год, когда была заселена Гренландия, укрепило эту надежду.

…С Эйриком приехал некто Херьюлф, его родственник. Он тоже оставил благополучное житие свое в Исландии в надежде обрести в Гренландии лучшие земли. В отличие от других он выбрал для жилья не уютный, защищенный фьорд, а косу, убегающую далеко в море. Она находилась в 50 километрах от южной оконечности Гренландии, на один градус южнее, чем Браттахлид.

Сын Херьюлфа, Бьярни, в то время, когда его отец покинул Исландию, находился при дворе норвежского короля, ярла Эйрика. Несмотря на свою молодость, Бьярни был уже довольно опытным мореходом, и о его путешествиях знали многие.

Весной 985 года Бьярни вернулся в Исландию, Каково же было его изумление, когда глазам предстал пустой, словно вымерший двор. Соседи рассказали о всех событиях. Они поведали и то немногое, что знали о новой земле, ведь ни один из них в глаза ее не видел. Бьярни размышлял недолго, он всегда был готов к рискованным делам.

Для потомков, отыскивающих следы викингов, счастливым обстоятельством оказалась их любовь к занимательным рассказам. Долгими зимними вечерами собирались у огня северяне, и не было большей радости, как услышать из уст умудренных старцев легенды о мужестве и героизме их неустрашимых предков. Эти легенды, называемые сагами[114], передавались от одного поколения к другому и где-то между XI и XIV веками были собраны, и записаны. Гренландские саги, дополненные сагами исландскими, были своего рода семейными хрониками, основное место в которых занимали истории путешествий отважных северных мореходов к неведомым землям. Возьмем же в руки сагу и последуем за Бьярни Херьюлфсоном в его путешествии:

Это сообщение, составленное с документальностью судового журнала, ничего не говорит нам о тех драмах, которые разыгрались на борту «дракона». В плену ветра и тумана люди не знали, что с ними и где они находятся. И вот, кажется, они завидели землю — и горькое разочарование: это не то, что они ищут! Найдут ли они когда-нибудь желанную гавань? Сейчас речь шла только о спасении жизни. Откуда им было знать, откуда они могли предвидеть, что стояли на пороге нового континента? Впервые европейцы увидят четвертый материк только через пятьсот лет, и он получит свое название! Америка…

Не будем останавливаться на тысячелетнем споре ученых мужей; был ли норманн Бьярни действительно первым европейцем, который увидел Америку; имело ли место это путешествие вообще; кто был предводителем дружины?.. Современные исследования показали, что гренландские саги всегда оказывались надежным документом, так что нет никаких оснований сомневаться в заслугах Бьярни. Но интересно было бы узнать в каком пункте состоялся первый контакт норманнов с Североамериканским материком?

На этот счет существует много предположений. Если соединить все точки предполагаемой высадки норманнов одной линией, то получится дуга, начинающаяся несколькими градусами южнее Лабрадора и заканчивающаяся у Ньюфаундленда. Первое можно исключить — здесь недалеко от берега поднимаются лишь горы высотой до 2000 метров, и лес в этих северных широтах представлен лишь жалкими кустиками, в то время как в саге упоминаются холмы, покрытые лесом. Гораздо больше описываемые места в сообщении Бьярни схожи с ландшафтом Южного Лабрадора — в районе впадения реки Гамильтон в Атлантический океан. Здесь можно встретить и плоские холмы и густой лес. По новейшим данным это могло оказаться и восточным побережьем Ньюфаундленда.

Нетрудно представить себе, какое впечатление произвели на гренландцев рассказы Бьярни. В самой большой комнате дома Херьюлфа с трудом разместились люди, собравшиеся здесь, чтобы услышать подробности о загадочной стране на западе. Но Бьярни ничего толком не мог сказать им, потому что он пренебрег советом своих спутников и не высадился на берег. И ему пришлось выслушать немало упреков, и не только в самой Гренландии, но и при дворе норвежского короля, куда он вернулся после смерти отца. Гренландские саги не рассказывают нам о том, попытался ли Бьярни исправить свою ошибку. Они повествуют о еще более интересных делах его потомков. Но можно предположить, что опытный мореплаватель, который не раз плавал в далекую Норвегию, еще раз отправился на запад на поиски неведомой земли, мелькнувшей перед ним, как чудесное видение.

Итак, создается впечатление, что викинги, видимо, были первыми из европейских мореплавателей, кто отказался от каботажного плавания вдоль берегов. Как же они ориентировались в открытом море?

Путь от Бергена до Гренландии был неоднократно пройден викингами, а это составляет ни много ни мало более тысячи морских миль. И все же украшенные драконами суда, к которым в XII веке присоединились широкие и высокие торговые ледоколы — кнорре, с поразительной точностью попадали к месту назначения.

Пока еще не разгаданы все навигационные приспособления этого народа мореплавателей, но ясно одно: если бы их знания в мореходном деле были бы столь же скудными, как у римлян, вряд ли они смогли бы совершить столько плаваний через Атлантику.

Для определения географической широты места норманны пользовались довольно простым методом. Навигатор ложился поперек лодки на скамью и через палку и противоположный борт, который для этой цели был специально приподнят на определенную величину, визировал солнце; иногда это направление определялось просто с помощью большого пальца, когда кулак покоился на поднятом колене. Таким образом определялось склонение, а затем, возможно по таблице, определялась географическая широта в зависимости от времени дня и года[115]. Труднее было определить местонахождение судна в плохую погоду. Очевидно, у викингов имелся и какой-то примитивный прообраз компаса. По сведениям датского историка Нильса Винтера, это был магнитный камень, который плавал в воде, налитой в деревянную чашку[116]. Норманны знали и румбы компаса, причем делили горизонт на 16 частей, а основной линией ориентации было направление с севера на юг.

Значительно труднее было определить долготу. Приходилось подсчитывать пройденное расстояние — лаг[117] был тогда еще неизвестен — и таким образом прокладывать курс. Для измерения времени мореходы пользовались водяными часами, сделанными фантастически просто. Это был сосуд, из которого вода по капле выливалась ровно за 24 часа, от полудня до полудня. Можно было даже наносить деления и узнавать час.

Нетрудно представить себе, с каким вниманием относились мореходы к этому простому, но важному инструменту. В то время как один человек, возможно сам капитан, визировал через борт самое высокое стояние солнца, другой был рядом наготове с водой, чтобы по знаку капитана вновь залить «часы» до нужной отметки. Если в этот момент из маленького отверстия выливалась последняя капля, можно было с уверенностью сказать: время определено правильно. Кроме того, норманны записывали свои наблюдения в виде определенных руководств. Вот, например, описание маршрута Хернум (Берген) — Херьюлфснес:

Если мы в этом руководстве читаем, что нужно идти все время на запад, то следует сделать вывод, что самые важные пункты замеряли по широте — ведь Берген и Хварф оба лежат на 60-м градусе северной широты.

В подобном руководстве содержались и сведения о продолжительности путешествия. Так, например, в одном из них говорится: «…поездка от Хернума до Хварфа, если идти к югу от Исландии, длится 12 дней… от Ланганеса (Северная Исландия) до Свальбарда (Шпицберген) 4 дня…»

Если сравнить эти данные с цифрами современных навигационных карт в парусном спорте, то мы придем к удивительному выводу, что скандинавы с их одномачтовыми, снабженными простыми парусами судами смогли бы одержать верх над яхтами в регате на длинные дистанции. К тому же выясняется, что викингам неплохо был известен Шпицберген. Более того, этот арктический остров неоднократно был целью их поездок, иначе Свальбард не упоминался бы с такой определенностью. По меньшей мере за 400 лет до голландца Баренца, который вновь открыл Шпицберген только в 1600 году, кроме русских поморов, здесь побывали еще и скандинавы[118].

Норманн Отер согласно сообщению британского короля Альфреда уже около 875 года, огибая Нордкап, попал в Белое море[119], и из описаний этого чрезвычайно любившего географию монарха мы узнаем также, что другой норманн, Вульфстан[120], обследовал малоизвестное Балтийское море до Вислинского залива. Другие проникли до двойного острова Новая Земля[121], но сведения об этих важных открытиях остались достоянием только северных народов. Таким образом, получилось, что полярные исследователи нового времени, которые думали, что они первыми открыли Арктику, ступили на землю, где задолго до них побывали норманны и русские поморы — первые полярные исследователи Арктики.

…Со времен плавания Бьярни прошло уже 15 лет, но впечатление от его открытия не выветрилось из памяти гренландцев. Напротив, после напряженного трудового дня приятно было помечтать о богатой стране на западе, которую видел Бьярни, хотелось добраться до этой неведомой земли и использовать ее богатства для пользы нищих гренландских поселенцев.

Особенно много об этом говорилось в Браттахлиде у Эйрика Рыжего. Его сыновья стали могучими викингами, и им очень хотелось превзойти своего отца в открытиях на море.

Однажды Бьярни навестил его двоюродный брат Лейф из Браттахлида. К Херьюлфснесу легче было добраться морем, чем сушей, и гостей здесь видели редко. Визиту были рады. Хозяин велел подать на стол тюленье мясо и как изысканное лакомство — копченую говядину; подали и скир — густое кислое и подсоленное молоко, которым гренландцы утоляли жажду. Говорили о тяжелой работе, о радостях и печалях суровой северной жизни; родственники виделись так редко, что им многое нужно было порассказать друг другу.

Давно уже наступила ночь. Спутники Лейфа, утомленные далекой поездкой, легли спать, но братья все еще сидели за столом. Не первый раз Лейф выражал сомнение в целесообразности жизни в этом суровом, заброшенном краю. Зима длилась восемь месяцев, а что можно вырастить за короткое лето? Скот к весне так ослабевал, что его приходилось на руках выносить на луг. Да и люди жили неважно. Вечно только тюленье мясо да скир, а если приходилось туго, то случалось варить и жесткие коренья. В Норвегии даже овцы не стали бы их есть! И все же со старой родины прибывали все новые и новые поселенцы, и на небольшом участке земли между ледниками и морем становилось тесно.

В Эстербюгде (Восточном поселении) не осталось нераспределенного клочка земли. А новые люди все прибывали в надежде найти пастбища для своих стад и защищенное место, где можно было бы поставить дома. Правда, каждую весну сюда приходили суда и привозили все, что было необходимо. Хороню, что так высоко ценятся и гренландские шкуры, и меха, и бивни моржей, и зуб нарвала, которому приписывают лечебные свойства. Но что будет, если люди вдруг не захотят больше носить меха? Разве сам Бьярни не рассказывал, что в Норвегии теперь одеваются совсем не так, как прежде, и не окажется ли целебная сила нарвальего зуба простым суеверием? Христианам пришлось расстаться со многими языческими представлениями, в которые они свято верили прежде. Что же будет, если в Гренландию перестанут приплывать суда?

Бьярни молча слушал, Брат беспокоился о судьбе многих людей — на острове их было три тысячи, последовавших за отцом Лейфа в эту «зеленую» страну. Но что делать теперь?

Лейф высказал все, что его тяготило, и сразу же поделился своим дерзким планом: он хочет найти страну, которую некогда видел сам Бьярни. Там есть леса, и сочные луга, и грибы, и ягоды, и многое другое, что росло в Норвегии. Он хочет отправиться туда, может быть, ему удастся найти более гостеприимную родину для своих соплеменников. И помочь ему сейчас мог не кто иной, как собственный брат. Бьярни не был тщеславен и обещал помочь Лейфу — почему не попытать счастья молодому парню?

На следующее утро новость стала известна спутникам Эйриксона. Это было в их вкусе! Хватит болтать о неизвестной стране, пора проверить, как там на самом деле. В путешествие собралось и несколько людей Бьярни. Лейфу нужно прежде всего хорошее судно. На берегу гавани стояла под навесами небольшая флотилия Бьярни, одна лодка лучше другой. Лейф сразу же приметил одну из них. Она была метров двадцати пяти в длину, крепкая и емкая, водоизмещением более 60 тонн. Именно на этом судне плавал Бьярни к чужому берегу, и именно на нем целый и невредимый вернулся он в Гренландию. Лейф хотел иметь это судно, и никакое больше. Бьярни нехотя согласился, судно действительно было отличным.

Вернувшись в Браттахлид, Лейф с большой осмотрительностью начал готовиться к плаванию. Может быть, придется провести зиму в незнакомой стране, тут многое нужно продумать. Команда уже набрана. Вместе с людьми Бьярни она состояла из 34 человек, 35-м среди них был немец по имени Тюркир. Он был очень маленького роста и в глазах верзил норманнов выглядел сущим карликом, но он давно служил Эйрику и слыл искусным ремесленником.

Проследим за приключениями молодых норманнов, как их сохранили для нас живописные гренландские саги.

Теперь они уже плыли с северо-восточным ветром и были в пути еще два дня, прежде чем увидели новую землю и остров, расположенный севернее. Команда высадилась на остров и осмотрела его. Стояла хорошая погода. Отсюда они прошли проливом между островом и мысом, выдающимся к северу.

После успешного возвращения Лейфа, где-то в 1001 году, поездки к Винланду стали чем-то вроде семейной традиции. В отличие от Гренландии в новых местах уже жили люди, и местные жители не слишком приветливо встречали чужеземцев. В одной из схваток погиб брат Лейфа, Торвальд. Он был похоронен на чужой земле.

Исландец Карлсефни первым попытался в 1010 году заложить здесь длительное поселение. Он приехал в Винланд на трех судах. Карлсефни остановился в Лейфбудире, но через три года вместе со своими людьми вернулся в Гренландию. Ожесточенные схватки с туземцами (то ли индейцами, то ли эскимосами, которых они называли скрелингами[122]) заставили колонистов прийти к выводу, что заселить новые места можно лишь под прикрытием большой дружины.

Гренландские саги много рассказывают о выдающихся открытиях, сделанных в раннем средневековье. Конечно, норманны не отдавали себе отчета в том, что они нашли новый континент, однако понимали, что морские плавания их предков — героические деяния, поэтому легенды о них передавались из поколения к поколению.

Но не только любовь к новым открытиям влекла норманнов с берегов Гренландии на запад, к новым землям. Скорее основной причиной была арктическая неприветливость их родины. Поэтому понятно, почему их меньше всего интересовали географические подробности, а больше — те экономические перспективы, которые сулили им новые земли.

Переселенцы искали лес, фрукты, полезные растения, которых так не хватало у них на родине. Поэтому в сообщениях о путешествиях так мало интересных для нас географических подробностей — не больше и не меньше того, чтобы мореплаватель смог попасть туда, куда ему нужно. Отсюда перед исследователями-географами встала трудная задача. Где, собственно, искать Винланд, Маркланд, Хеллуланд? Где, например, построил свой дом Лейф? Вопросы за вопросами. Чтобы дать удовлетворительный ответ, географ должен был объединить свои усилия с историком, лингвистом, ботаником. Только их совместными исследованиями можно было решить загадку норманнов.

Возьмем в руки карту, только не ту старую карту 1500 года, которую нарисовал исландец Сигурд Стефанссон, епископ из Скальхольта. На той карте Норвегия имела общую береговую линию с северо-западом России, с Гренландией и Америкой; она интересна нам как свидетельство географических представлений скандинавов и показывает, что путешествия викингов, как это ни странно, не были забыты еще и в век Великих географических открытий.

Первое побережье, которое увидел Лейф и которое он назвал Хеллуландом из-за больших плоских камней на берегу, было, очевидно, побережьем Лабрадора. Относительно расположения Маркланда (Лесной страны) мнения несколько расходятся. Речь может идти о Ньюфаундленде или о Новой Шотландии. Но где же искать Винланд с Лейфбудиром, первым поселением европейцев на Американском континенте? Ученые исследовали этот вопрос с точностью, доступной разве что только криминалистам. Каждое малозначительное упоминание о Винланде в гренландских сагах и других источниках служило поводом для кропотливых изысканий; их дополняли тщательные обследования тех мест, к которым могли относиться вновь найденные координаты.

Так, Тюркир нашел дикорастущий виноград, который произвел на норманнов такое впечатление, что они назвали страну Винландом. Северная граница дикорастущего винограда проходит сейчас в Америке по 47-му градусу северной широты. В сообщении Карлсефни упоминаются поля дикой пшеницы. Пшеница произрастает здесь только до 44-го градуса северной широты. Далее, в стране водились лососи. Эти рыбы живут только в холодной воде, не южнее 41-го градуса северной широты. Зимой на почву выпадала роса, снега не было. Руководствуясь этими и подобными соображениями, исследователи пришли к выводу, что Винланд мог находиться между 41-м и 44-м градусами северной широты.

Для более точного определения места были привлечены те скудные географические указания, которые давались в источниках. Теперь можно считать почти точной теорию американского географа Ф. Грея, согласно которой Винланд следует искать на побережье Массачусетса, точнее в районе полуострова Кейп-Код, что к югу от Бостона. Один остров в этой местности еще и по сей день носит странное название Мартас-Вайнъярд. Виноградник Марты[123]. Здесь можно найти и реку и озеро, куда вошло (?) судно Лейфа. А к югу лежит маленький остров, который во времена Лейфа, очевидно, соединялся с Мартас-Вайнъярдом. Его позднейший открыватель, англичанин Госнолд, в начале XVII века назвал его землей, не принадлежащей никому, — Ноуменслендом. Однако на карте 1780 года он уже превратился в Норманнсленд.

Было ли причиной этого изменения названия открытие рунической надписи, которой ученые всерьез занялись лишь через 150 лет и которую некоторые считают подделкой, изготовленной в наше время? Ясно одно: если вырезанные на камне руны были открыты уже к 1780 году, о чем позволяет судить смена имени острова, то скорее всего правы те ученые, которые датируют возникновение надписи примерно 1400 годом. В результате было бы доказано, что Ноуменсленд посещался норманнами еще и много столетий спустя после Лейфа. На маленьком острове мог стоять и его дом; именно здесь Карлсефни мог сражаться с превосходящими силами скрелингов.

Не приходится сомневаться, что упомянутые в гренландской саге путешествия к Винланду неоднократно повторялись[124]. Они стали столь обычными, что о них уже не стоило и упоминать. В старых архивах Северной Европы хранится много документальных доказательств этому, и все они подтверждены прежде всего раскопками в Массачусетсе. Регулярные поездки гренландских норманнов в Америку сейчас уже не вызывают сомнений у исследователей, даже если считать северные саги художественным вымыслом, как это в свое время пытались сделать,

В результате своего отважного путешествия по морю Лейф Эйриксон за пятьсот лет до Колумба стал первым европейцем, ступившим на землю Американского материка. Поэтому он заслуживает того, чтобы быть названным в одном ряду с самыми выдающимися открывателями.

В 1887 году в Бостоне был воздвигнут памятник великому норманну, и этот памятник расположен недалеко от тех мест, которым Лейф дал название Винланд.

350 зим пролетело над Гренландией со времен Лейфа, зим, которые становились все более и более жестокими[125]. Все труднее становилось жить поселенцам. В Гардаре давно уже не имели сведений из этих мест, и тогда глава восточного поселения решил в 1342 году[126] послать священника Ивара Бардсена в Веегербюгд, чтобы он разузнал, как обстоят дела. Священник пишет в своем сообщении о том, что он увидел:

Это тревожное сообщение попало в руки короля Швеции и Норвегии Магнуса Эйриксона лишь через несколько лет, что достаточно ярко свидетельствует о том, сколь слабы были связи Гренландии с метрополией. Король Магнус велел послать спасательную экспедицию. Наверное, для того, чтобы облегчить свою совесть, ведь он так мало заботился о Гренландии.

Возглавил экспедицию воин из личной стражи короля Пауль Кнутсон, энергичный и исполнительный человек. В его дружине было несколько шведов, остальные — норвежцы. С этой дружиной он на ледоколе-кнорре «Трещотка» отплывает в 1355 году в Гренландию. Здесь Кнутсон убеждается, что поселенцам Вестербюгда помощь уже не нужна. Из полутора тысяч человек, которые жили здесь, не осталось никого. Мореплавателям открылась печальная картина. Дома разрушены и разграблены, все явно указывало на то, что их жители в панике бежали на свои корабли, ища спасения от напавших на них скреликгов. А уже в Гардаре капитан «Трещотки» узнал, что жители Вестербюгда отправились куда-то на запад.

Этих сведений было бы достаточно для человека, который хочет показать королю, что его задание выполнено, но Кнутсона не устраивал такой вариант: он хотел знать все до конца. Увы, он не имел ни малейшего представления о размерах той страны, где беглецы затерялись, словно крупица песка в пустыне.

До этого момента мы придерживались строгой исторической документации. Чтобы последовать за Паулем Кнутсоном и его людьми дальше на запад, возьмем в гиды смелую, хотя и не до конца обоснованную гипотезу знатока скандинавской истории Хьялмара Холанда.

Экспедицию возглавил человек, который очень ответственно отнесся к возложенному на него поручению. Он во что бы то пи стало должен был найти пропавших без вести, потому что в противном случае они, как отпавшие от христианской церкви, отдавались во власть дьявола и их души не обрели бы вечного покоя. Этого ни в коем случае нельзя было допустить!

Холанд полагает, что экспедиция Кнутсона направилась в залив Св. Лаврентия, откуда через систему рек и озер Южного Лабрадора попала в Гудзонов залив и затем разыскивала гренландцев по неприветливому берегу на протяжении более чем 2000 километров.

Однако здесь нам трудно согласиться с Холандом. Если бы Кнутсон в самом деле подозревал, что гренландцы остановились в здешних северных широтах, он мог бы попасть сюда более коротким путем через Гудзонов пролив, примерное расположение которого было хорошо известно норманнам. Кроме того, вряд ли руководитель экспедиции начал искать пропавших без вести только в той части огромной страны, которая меньше всего была известна норманнам. Скорее всего следовало бы предположить, что гренландцы из Вестербюгда прежде устремились именно к доброму старому Винланду.

И посланцы короля обыскали все побережье Винланда и близлежащие острова, но не нашли никого и ничего. Вероятно, они могли обнаружить какие-то следы, указывающие на то, что гренландцы по суше ушли на запад, в глубь материка. Кнутсон уже проделал со своими людьми немалое путешествие, он хотел во что бы то ни стало выполнить поручение короля и выслал на сушу новые поисковые партии.

Одна из таких партий, состоявшая из 30 воинов, следуя по течению рек, дошла до озера Эри. Здесь скандинавы вновь почувствовали себя в родной стихии — можно было ставить паруса. Не теряя из виду берега, они по цепочке озер быстро добрались до того места, где теперь на озере Верхнем стоит город Дулут. Если бы пропавшие гренландцы воспользовались этим путем, они тоже сошли бы здесь на берег. Следовало только подробнее осмотреть местность. Десять человек остались караулить лодки на Верхнем.

Представьте себе ужас норманнов, когда, вернувшись через неделю назад, они обнаружили, что охрана лагеря перебита. Несмотря на явно тревожный сигнал, норманны еще несколько дней продвигались в глубь бескрайней страны. Они уже оставили надежду найти какие-либо следы пропавших соплеменников. Однако вождь этой небольшой, но мужественной дружины— может быть, им был сам Пауль Кнутсон[127] — решил не возвращаться, пока не получит возможно более точного представления о раскинувшейся перед ним стране. Чем кончился этот захватывающий вестерн, приведший 30 норманнов за тысячи миль от родины в глубь чужого континента, пали ли они от рук индейцев или, быть может, были приняты как друзья в каком-нибудь местном племени? Открытия последующих веков проливают некоторый свет на судьбу норманнов.

Прошло 300 лет, и первые европейцы — здесь ими были французские трапперы — проникли в области, лежащие к западу от океана. И вот в Европе появляются сенсационные сообщения о странных белокожих, белокурых и голубоглазых индейцах, которые живут в настоящих укрепленных городах и деревнях. Чаще всего упоминают индейцев племени манданов.

В 1738 году французский исследователь Ла-Верандри[128] получил задание пересечь Американский континент от Канады до Тихого океана. При этом он должен был попытаться узнать что-либо достоверное о манданах. Сообщения Верандри об этом племени показались современникам непостижимыми и сногсшибательными. Эти индейцы жили не в открытых солнцу и ветру вигвамах, как другие, а в надежно построенных хижинах, окруженных оборонительными валами, частоколом и рвом.

Манданы с тех пор стали целью многих экспедиций. Новые сведения об их культуре и образе жизни попали в печать. Через сто лет после Ла-Верандри это удивительное племя посетил американский художник и исследователь Джордж Кетлин. Он подтверждает наблюдения, сделанные его предшественником, и пишет:

Кетлин был одним из последних исследователей, который видел загадочных майданов. В 1837 году 1600 человек племени майданов, которые сумели выстоять против белых колонистов, пали жертвой эпидемии оспы. Небольшая оставшаяся их часть растворилась в соседних племенах. Чтобы как-то объяснить тайну их происхождения, была выдвинута гипотеза, согласно которой этот небольшой народ, отличавшийся своеобразной культурой, возник из смешения индейцев с северными европейцами. А в легендах самих манданов сохранилось древнее поверье, согласно которому в незапамятные времена прародитель племени — белый человек — приехал в страну на каноэ. К тому же если учесть, что манданы жили там, где теперь находятся федеральные штаты Висконсин, Миннесота, Дакота, то есть там, где все еще находят оружие норманнского происхождения, то можно ли сомневаться, что задолго до колонизации Северной Америки европейцами здесь поселились, а затем и смешались с местными жителями выходцы с севера Европы?

Пауль Кнутсон и его современники знали о заселении Америки норманнами гораздо больше, чем нам известно теперь. Скорее всего в поисках пропавших гренландцев он следовал путями, которые были уже тогда известны норманнам. Предположение, что европейцы населяли Северную Америку (впрочем, доказательства имеются и относительно Центральной и Южной Америки)[129] до Колумба, перешло почти в уверенность в результате одной сенсационной находки, которая к тому же проливала свет на дальнейшую судьбу отважной дружины скандинавов.

С 1858 года к западу от Великих озер начали селиться первые белые поселенцы, чаще всего ими опять-таки были скандинавы. В 1891 году швед по имени Олаф Оман купил землю близ Кенсингтона. Одним жарким августовским днем 1898 года он распахивал с сыном возвышенность, окруженную маршами и болотами. Выкорчевывая старую осину, он обнаружил странный камень, совершенно опутанный корнями дерева. Это был растрескавшийся обломок гранита размером приблизительно 80x40 сантиметров и весом 91 килограмм. Вынуть его стоило больших трудов, и рассерженный Оман уже отволок камень в яму, как вдруг сын заметил на граните полустертую, но еще хорошо различимую надпись. Олаф позвал своего соседа, тоже шведа, и они внимательно рассмотрели находку. Разве эти знаки не были похожи на надписи, которые иногда находили на надгробьях у них на родине, в Швеции? Да, это было похоже на руны. Руническая надпись здесь, в Миннесоте, в полутора тысячах километров от Атлантического океана! Фермеры переписали надпись с камня и послали ее в университет штата Миннесота. Увы! Это принесло им одни неприятности. Камень посчитали мошеннической подделкой, а человека, который его нашел, обманщиком. Тогда разозленный швед положил свою находку, которой все пренебрегли, на пороге амбара. Здесь она лежала и истиралась ногами еще девять лет, пока известный нам Холанд не заинтересовался забытым камнем и не сделал точного перевода надписи. Вот что было в тексте:

На узкой грани камня поместились всего три строки:

И вновь разгорелся ученый спор. Холанд, уверенный в подлинности[130] находки, решил, если потребуется, посвятить всю свою жизнь разгадке кенсингтонского камня. Он показывал находку всем крупнейшим специалистам в Америке и Европе, и не только лингвистам, но и историкам, геологам и химикам, пока последний скептик не сказал: «Да, эта надпись сделана в XIV веке! Сделана норманнами!»

А в 1948 году объект столь многих проверок и споров, кенсингтонскии камень, как самый выдающийся документ ранней истории на американской земле, был передан в Национальный музей в Вашингтоне. Так через много лет после смерти Олафа было восстановлено его доброе имя.

Холалд пришел к выводу, что кенсингтонский камень был последним документом экспедиции Кнутсона, которая, как мы уже знаем, действительно состояла из шведов и норвежцев. Из них же состоял и маленький отряд; он, видимо, спасался от нападения индейцев на клочке земли, который тогда был еще островом посреди озера и только к концу XIX века соединился с берегом. Как и всегда в подобных случаях, когда норманны оказывались в беде, они оставили соплеменникам сведения о своей судьбе. Один из тридцати воинов высек на камне руны, а так как писал он при этом на древнеютландском диалекте, то Холанд сделал вывод, что автор был шведом. Этот факт исключает предположение, что рунический памятник дело рук гренландских норманнов, ведь все они были норвежцами.

После девятилетнего отсутствия сильно поредевший отряд Кнутсона возвращается в Швецию. Это случилось около 1362–1363 годов. Трудно предположить, что экспедиция столь долгое время оставалась в одной только Гренландии, где все можно было гораздо быстрее выяснить[131]. Сейчас уже можно считать доказанным, что с XI века норманны прочно освоились на Американском континенте, растворившись в среде индейских племен Канады.

Видимо, гренландцы из Вестербюгда остановились намного севернее, чем подозревала спасательная экспедиция. В середине XVII века возвращавшиеся из плавания в водах Северной Канады китобои рассказывали о странных «белых эскимосах», которые якобы жили в этих местах[132]. Прошло еще 300 лет, прежде чем исследователь В. Стефанссон отправился в район земли Виктории, чтобы проверить слухи о «белых туземцах». В этом совершенно забытом уголке земли он нашел людей, которые хотя и жили как эскимосы, но обнаруживали явные признаки северной европеоидной расы. Стефанссон записал в своем дневнике: «По лицу и строению тела они напоминают загорелых скандинавов».

Какова же была судьба гренландцев, которые остались в стране?

…В XIV веке связь Норвегии со своими северными колониями, особенно с гренландскими, практически прекратилась — торговые интересы страны целиком переместились на юг, — и лишь редкие заблудившиеся китобои становились гостями юго-западных гренландцев. К тому же целый ряд королевских указов запрещал капитанам судов приближаться к гренландскому берегу[133].

В 1540 году корабль, шедший из Гамбурга в Исландию, сбился с курса и оказался вблизи гренландских берегов. Капитан провел судно по шхерам и фьордам, но нашел здесь только жалкие группы эскимосов. Команда сошла на берег и увидела дома и каменные стены; какие строили в Исландии. Около одного из домов лежал мертвец в одежде из сукна и тюленьих шкур. Рядом с ним — символ трагедии — лежал совершенно сточенный нож. Через год еще один капитан из Гамбурга приплыл в Гренландию. В поселках он уже не нашел ни души. Видимо, мертвец был последним гренландским викингом, похоронить которого было уже некому.

Прошли века. Арктические штормы и жгучие морозы разрушили некогда прочные поселения Эйрика Рыжего и его спутников. Лед и снег погребли последних свидетелей трагедии, которая разыгралась на самой границе вечной зимы. Только в 1921 году датское правительство послало в Гренландию экспедицию, перед которой поставило задачу окончательно разобраться в причинах гибели норманнов.

Необычайно теплое лето того года растопило ледяной покров, скрывавший древние поселения, что облегчило проведение исследовательских работ. При раскопках были найдены скелеты самых настоящих карликов. Тяжелые последствия недоедания, постоянные холода, браки между родственниками привели к тому, что высокие, крупные норманны через несколько поколений дегенерировали и из красавцев превратились в жалких уродов. Продолжающееся похолодание привело к полному вымиранию скота, а это был для поселенцев последний шанс выжить. Неспособные перенять образ жизни эскимосов, норманны медленно вымирали в ледяной тюрьме.

Так нам открылась одна из самых темных и драматических историй средневековых плаваний. Эта глава в истории мореплавания была написана отважными скандинавами. В поисках новых берегов, которые могли бы дать им новые земли, они пересекли море и проникли в центральные области Северной Америки. Но в первой половине нашего тысячелетия еще не созрели экономические условия для подобных вторжений в Новый Свет. Не хватало ни сил, ни средств, чтобы на новых землях могли существовать длительные поселения. Поэтому гренландские норманны были обречены на гибель, от которой они спаслись, лишь смешавшись с местным населением и приняв его язык, обычаи и образ жизни.

Покинем норманнов и обратим внимание на события, которые происходили примерно в одно и то же время в другой половине земного шара. В средние века они вызвали такой же интерес, какой в наши дни вызвало бы сообщение о полете к далеким планетам. И вновь не географические, а деловые интересы заставляют жителей некоторых торговых городов Средиземного моря устремляться в заманчивую неизвестность. Но впервые в истории торговые соображения выступают под личиной религиозной необходимости.

Крестовые походы расширили кругозор Западной Европы, но не смогли подорвать монополию арабов в морской торговле на Ближнем Востоке. Между тем большие средиземноморские города Венеция и Генуя стали невероятно богатыми и могущественными по тем временам. «Королева Адрии» — республика Венеция — имела торговые миссии не только на адриатическом побережье, но и в Египте, Малой Азии, в Крыму. Венецианские фактории были и в Синоде и в Трапезунде на Черном море, где сходились караванные дороги Центральной Азии, Сибири, Индии. Но эту торговлю по-прежнему контролировал мусульманский мир, заслоном стоявший на пути европейцев к азиатским рынкам.

Во время крестовых походов феодальная Европа привыкла к благовониям, пряностям, изумительной восточной роскоши, теперь она не могла обходиться без них. Потребность в цейлонской корице, малабарском перце, китайском шафране, ванили и имбире достигала порой невероятных размеров; тяжелые азиатские шелковые ткани, искусно изготовленные предметы роскоши диктовали моду. Нельзя было представить себе рыцарский зал того времени без ковров, подушек, балдахинов, привезенных с далекого Востока. И чем уникальнее был товар, тем он был более дорогим, более желанным. Да, торговые дома Италии и Германии могли бы извлекать из этого всеобщего увлечения огромные суммы денег, правда, при соблюдении одного-единственного условия: необходимо было обойтись без посредничества арабов. А для этого, именно для этого, нужно было искать новые торговые пути, завязывать новые торговые связи.

Мусульманский мир с успехом отразил натиск Западной Европы, но не смог устоять против полчищ Чингисхана. Могущество арабов было сильно подорвано, и они должны были уступить.

Римские папы тоже хотели извлечь немалую пользу из этой вражды, они даже пытались призвать в союзники монгольских ханов, в то время еще очень терпимых в вопросах веры. Христианство, в свою очередь, не было неизвестной религией для покорителей Азии. Константинопольский патриарх Нестор в 431 году был изгнан из Византии[134] — его учение несколько отходило от догматов христианской церкви — и уехал со своими последователями в Персию. Отсюда несторианство распространилось в Средней и Южной Азии. Столетиями эти беглые «теоретики» жили изолированно, и мать церковь ничего не знала о них. Только в средние века европейские путешественники с удивлением обнаружили братьев во Христе среди азиатов с желтой и коричневой кожей, увидели даже несторианские церкви в стране язычников.

Тогда-то и вспомнили миф о священнике Иоанне, который где-то в неведомых землях основал большое и счастливое государство христиан[135]. Где же было искать это загадочное царство, как не в безбрежных пустынях Азии? А после того как в Азии такое государство обнаружить не удалось — правда, Марко Поло рассказывал, что христианин хан Унг (возможно, это и есть легендарный проповедник Иоанн) давно уже умер, а его государство омонголилось, — начали искать эту страну в Абиссинии[136]. Вплоть до XV века европейцы надеялись получить помощь от легендарного короля-проповедника и на его поиски отправляли одну экспедицию за другой. Этот наивный миф тем не менее оказал большие услуги географическим исследованиям и внес свою лепту в изучение далеких неизвестных районов. Географ Кайзер пишет по этому поводу:

Первым посланником папы — престол занимал Иннокентий IV[137] — был французский монах Иоанн Плано Карпини[138]. Он должен был завязать дипломатические отношения с монголами и выяснить, где находится государство Иоанна. Выехав в 1245 году из Лиона, через Киев, Астрахань, Джунгарские ворота, он достиг летней резиденции великого хана монгольского в Каракоруме. Здесь ему был оказан дружественный прием, и целых четыре месяца он прожил при ханском дворе. Его описания монгольских степей отличаются поразительной точностью. Карпини был одним из первых европейцев, который приподнял чадру с загадочного лика Азии.

Тем же путем по приказу французского короля Людовика IX, желавшего заключить союз против мусульман, проследовали и францисканские монахи Гильом Рубрук и Бартоломее

Политические результаты их поездки были невелики, зато они привезли домой много интересных сведений. В Крыму они столкнулись с остатками германского племени готов, которые сохранили свой язык. Путешественники пересекли также Каспий в разных направлениях, причем установили, что он является внутренним морем.

Джованни Монтекорвино и Одорико ди Порденоне тоже были миссионерами. Первый в конце XIII века через Индию попал в Китай. Здесь он объединил христиан в общину и стал ее первым архиепископом. А через четверть века Порденоне прошел морским путем из Персии через Цейлон, Суматру, Яву до Нанкина, Обратный путь он уже проделал по суше через Западный Китай, Тибет, Персию. Результатом его трудного путешествия были поразившие европейцев рассказы об огромном и богатом государстве, лежащем за горными хребтами высотой до небес, за песчаными заслонами азиатских пустынь.

Именем хана Хубилая, внука могущественного Чингисхана, с 1260 года открывается династия китайских императоров-монголов[139]. 108 лет эта династия правила 18 большими, густо заселенными провинциями Китая, где процветали искусства, ремесла и оживленнейшая торговля с соседними народами. Потом верх одержал традиционный китайский национализм, и далекая от прочего мира страна вновь стала замкнутой и недоступной. Ко времени правления Хубилая — еще до путешествий Монтекорвино и Порденоне — относится самое важное и интересное путешествие раннего средневековья.

…Весеннее солнце ослепительным светом заливало голубую бухту и великолепный город Венецию. Весна… Нет лучшего времени для путешествий! Почему же господа Никколо и Маффео Поло все еще не вышли в море? Уже несколько недель на волнах качается их стройная галера, и трюмы ее принимают все новый и новый груз. Уже подняты на борт тюки с пушниной, не забыты даже лошади. Неужели они полагают, что замерзнут весной в Константинополе? И зачем им лошади? Не собираются ли купцы на рыцарский турнир?..

Но ни слова больше! У генуэзских шпионов повсюду есть уши. Совсем недавно окольными путями они узнали о прибытии каравана с тюками рубиново-крарного шелка, за которые настоятель миланского собора был готов платить чистым золотом. Но когда венецианский торговый флот пришел в Аккру к сарацинам, шелка там уже и в помине не было — его увезли ловкие генуэзцы. Венецианцам оставалось только ломать себе голову над тем, чем заполнить пустые трюмы. Эти генуэзцы позволяли себе слишком многое! Мало того что они дерзко скопировали новейшие конструкции венецианских судов, которые были вдвое больше кораблей крестоносцев, да к тому же еще несли мощные паруса на двух мачтах и имели прочные весла, на этих же судах они вторглись на восток, который уже сотни лет был торговой монополией Венеции. Ну подождите, генуэзцы!

И вот братья Поло уже заканчивают последние приготовления и прощаются с молодыми женами. Как знать, увидят ли они снова свой прекрасный город, как долго придется им быть вдали от родины? Ведь им предстоит невероятно далекое и опасное путешествие.

Вначале их путь лежал в Константинополь, где они провели некоторое время, затем — в Крым. Здесь брал начало знаменитый торговый путь в Сибирь, по нему можно было добраться и до повелителей Золотой Орды, что раскинулась между Доном и Уралом.

Золотоордынский хан Барка[140] был известен как самый щедрый и образованный из всех татарских князей.

И вот братья Поло перебрались через Дон и, миновав Прикаспийскую низменность, направились к татарскому городу Сараю, что находился на Волге в районе современной Астрахани. Но здесь хана не оказалось, и они повернули к другой его резиденции, городу Болгару, лежавшему в шестистах километрах к северу от Сарая по Волге[141].

Барка дружелюбно принял венецианцев, они прожили в этих краях несколько месяцев и сумели наладить первые торговые связи. Однако, когда пришло время возвращаться назад, выяснилось, что обратный путь закрыт — вспыхнула война с соседями на юге и западе. Оставалась только дорога на восток, и братья решили сделать крюк через Бухару. Шел 1260 год… Случайно в Бухаре оказался и посланец монгольского хама Хулагу[142]. Он очень обрадовался встрече с латинянами и уговорил их посетить великого хана в его столице Камбалу (Пекин). Богатые подарки, фантастические обещания, возможность увидеть сказочный Дальний Восток разожгли любопытство европейцев. Братья Поло присоединились к свите посланника. Где-то через год они прибыли в Пекин. К удивлению венецианцев, путешествие оказалось нетрудным — в конце дневного перехода их всегда ждали постоялый двор и свежие лошади. Географ Ганс Лемке пишет в «Сообщении о поездке Марко Поло»:

В Аккре братья узнают о смерти папы Клементия IV. Возвратившись в Венецию, они два года терпеливо ожидают избрания нового «апостола», чтобы вновь отправиться в Китай с папским посланием.

Наконец они отправляются в путь, на этот раз уже в сопровождении юного Марко, семнадцатилетнего сына Никколо, горевшего желанием увидеть чудеса Востока. В пути их настигает послание нового папы — Григория X, обрадованного тем, что в лице «единого хана христианство обрело такого могущественного союзника. Однако папа дипломатично уклонился от посылки, как того требовал хан, «сотни святых людей, которые способны были бы совершать большие чудеса, чем языческие шаманы». Где ему взять людей, которые могли бы на глазах суеверного хана совершать чудеса! Поэтому папа делает вид, будто бы он недопонимает хана, и посылает сопровождать семью Поло только двух доминиканцев. По монахи страшатся долгого пути к предназначенной им пастве и при первой возможности бегут домой.

Дальнейшие дорожные приключения известны нам в очень живом и образном изложении уже самого Марко Поло. За это мы должны благодарить изменчивую фортуну: по дороге домой галеон, которым командовал Марко Поло, попал в баталию с генуэзскими кораблями. Марко был пленен[144] и, дабы скоротать время, в уединении тюремной камеры записал свои приключения. Выйдя на свободу, Марко Поло оказался самым знаменитым человеком в Европе. Впрочем, современники верили ему не во всем. Невероятные масштабы Азии, странный и непривычный образ жизни народов Востока были чужды и непонятны европейцам. Поэтому Поло назвали мессир Миллионе[145]. Но и на смертном одре Марко настаивает на том, что все сказанное им чистейшая правда. Найденные в наше время документы из жизни Китая тех лет подтвердили рассказы знаменитого венецианца — в основном они были вполне достоверны.

Первая часть путешествия — маршрут через Антиохию на побережье Сирии, через области нынешней Турции, через Тебриз до Персидского залива — была в те времена известна и поэтому в рассказах Марко не упоминается. Не сообщает он и о трудном участке пути через плато Персии, через соляные и песчаные пустыни, через Оке (Амударью) к отрогам Памира.

Описание начинается лишь с неизвестных в то время областей. Вначале Поло рассказывает о том, как они перебирались через огромное высокогорье Памира, куда до того не ступала нога европейца. Все более крутые и отвесные горы вздымались над путешественниками. С ледниками высоких гор соперничала раскаленная пустыня. Казалось, дальше дороги нет. И все же издревле по этим узким караванным тропам над головокружительными пропастями, преодолевая стремительные реки, разрезающие узкие долины, шли караваны с шелком через Памир, Кроме как через Джунгарские ворота[146] далеко на северо-востоке, нельзя было добраться до внутренних районов Азии — непреодолимые горы частоколом стояли на пути.

С трудом преодолев горные отроги, путешественники, наконец, увидели совершенно голое, раскаленное днем и дышащее ледяным холодом ночью плоскогорье, иссеченное розгами песчаных и снежных бурь. Марко Поло справедливо счел его самым высоким плато в мире. И в наши дни большая часть Памирского плато, высота которого составляет 4000 метров, не заселена, и лишь на юго-западе, у подножья гор, живет красивый горный народ бадахшанов, о которых упоминает еще Марко Поло. Он замечает, что воздух здесь «острый», а огонь не дает такого тепла, как в более низких местностях. Современники не верили путешественнику, но мы-то знаем, что это действительно так, только воздух здесь не чересчур «острый», а давление его на большой высоте слишком низкое, отчего вода кипит при температуре ниже 100 градусов.

Маленький отряд, который путешествовал на привыкших к горным Тропам верблюдах и горных быках — яках, прошел древними, высеченными в горах оврингами великой «шелковой дороги», преодолел Сарыкольский хребет и очутился в городе Кашгаре — спасительном оазисе, лежащем у подножья гор в центре плодородной речной долины.

Население этого ныне самого западного китайского города сбежалось посмотреть на диво — первых европейцев, спустившихся с вершин недоступных гор. В Кашгаре Марко Поло увидел бьющую ключом жизнь, характерную для среднеазиатского города той эпохи. Он с восторгом описывает систему орошения, позволяющую жителям разводить хлопок, овощи и виноград на землях, удаленных от реки. В этом мусульманском городе пораженные католики встретили и первых братьев по вере — несториан. В то время монгольские владыки еще позволяли своим подданным исповедовать любую религию.

Дальнейший путь протяженностью 1600 километров пролегал по южной границе огромной пустыни Такла-Макан, занимающей внутренний бассейн реки Тарима, окруженной со всех сторон высокими горами и открытой лишь к востоку. «Шелковая дорога», единственная соединяющая эти места с глубинными районами Азии, пролегала там, где по узким берегам рек в горах ютилась жизнь. В городах Яркенде, Керии, Черчене[147], в деревнях бок о бок жили магометане, монголы, христиане. Они занимались сельским хозяйством и разводили шелковичных червей. Участки искусственно орошаемых земель чередовались с полупустынями. Марко убедился, что все эти маленькие оазисы-ханства были подчинены великому хану, как бы далеко они ни были от столицы…

Местечко Лоб[148] лежит у впадения Тарима в озеро Лобнор, переходящее на востоке в огромное болото длиной 250 и шириной 50 километров и окруженное пустынями. Тридцать дней шел караван мимо Лобнора. Итальянцы доверились местному жителю — проводнику, и, к их удивлению, он каждый вечер приводил караван к источнику, нередко, правда, всего лишь с соленой либо горькой водой.

Преодолев все трудности путешествия через пустыню, венецианцы прибыли, наконец, в страну Катай, как называли в то время Китай. О том, насколько выдающимся было это путешествие, можно судить по заметкам Пржевальского[149], известного русского путешественника, исследователя Азии, который, по его собственным словам, был первым европейцем после Марко Поло, побывавшим на берегах таинственного Лобнора и в неизведанных областях на юго-западе от озера, вплоть до Хотана[150]. А это случилось только в 1877 году.

От Кашгара на западной верхушке та римского бассейна до Сучжоу[151], где этот район открывается к востоку, — 2000 километров. Поло не указывает, как долго продолжалось путешествие от одного города к другому. Можно предположить, что на это ушло около пяти месяцев.

Удивительно, что Марко Поло вообще не упоминает о Великой Китайской стене, которая начинается где-то в этих местах и затем продолжается вдоль всего пути, пройденного венецианским путешественником, ведь он должен был бы несколько раз пересечь ее. Очевидно, к этому времени стена почти полностью разрушилась, от нее остались лишь небольшие валы, а вновь она была восстановлена только в XIV веке. Ближайшим торговым городом на «шелковой дороге» стоял Ганьчжоу[152], потом Ланьчжоу. Местность снова стала гористой. Начиная от Сучжоу с юга подступают горные хребты, на севере простирается песчаное море Малого Гоби. На этой полосе культурной земли шириной 100 километров, орошаемой рекой Хэйхэ, ленились маленькие поселения, они были удалены друг от друга не больше чем на двести километров. Это, собственно, и была уже страна Китай.

По пути Поло получали все, что они требовали: золотые значки, которые им дал хан, действовали как заклинание[153]. Дальнейший путь указала Хуанхэ, Желтая река, самая большая в Северном Китае. Теперь уже нельзя точно установить, где располагались провинция и город Тендук, упомянутые в сообщении Поло. Возможно, их нужно искать на северо-западной дуге Желтой реки. Именно тут Поло предполагали найти легендарное государство проповедника Иоанна, где христианство было признанной и узаконенной религией[154].

Это были густонаселенные местности. Желтая река могла прокормить многих, Очень высоко были развиты сельское хозяйство, разведение шелковичных червей, торговля, ремесла. В этой провинции добывали камень, из которого делали великолепную лазурную краску, из верблюжьего пуха ткали тончайшие ткани.

К востоку от Хуанхэ дорогу преградили горы, за ними лежал город Камбалу — Пекин — цель долгого путешествия. Здесь их уже ждали. Свита. Удобные носилки. Быстроходные скакуны…

Шел 1275 год, когда нетерпеливо ожидавший итальянцев Хубилай встретил их после десятилетнего отсутствия. Поло оказались на редкость желанными гостями. Хубилай просто не хотел расставаться с ними, и они вели роскошный образ жизни при дворе, где, как известно, нажили большое состояние. Особым расположением повелителя пользовался молодой Марко, и вскоре благодаря своему дипломатическому таланту он становится личным секретарем Хубилая по особо важным вопросам и даже правителем южной провинции Цзяннань,

Марко Поло, видимо, был очень способным человеком. Мы знаем, что он владел персидским и монгольским языками и, наверное, умел говорить и писать по-китайски, иначе вряд ли бы он получил такой ответственный пост. Великий хан очень ценил молодого венецианца. Сам Марко с симпатией описывает своего царственного покровителя и друга, много рассказывает о жизни двора в большом городе Камбалу:

Если вспомнить, что свита каждой из 400 старших жен Хубилая состояла из 300 прекрасных дам, то можно подсчитать, что во дворце вместе со слугами жило около 10 тысяч человек. Такую цифру, во всяком случае, называет Марко Поло. Но трудно представить себе, как во дворце находилось место еще и для 12 тысяч всадников, телохранителей Хубилая. Вокруг этого гигантского комплекса зданий Хубилай заложил город с прямыми улицами, защищенный оборонительными стенами. Любопытно, что древняя планировка Пекина осталась почти неизменной вплоть до наших дней.

Описание богатой жизни при дворе в течение столетий будоражило воображение европейцев. Будучи гражданином республики Венеции, города с самым демократичным в тогдашней Европе управлением, Марко Поло особенно интересовался государственным аппаратом и социальным устройством огромного государства. Вот что он пишет[155].

Каковы же впечатления Марко Поло от поездок по огромной стране, которые он осуществил, будучи приближенным императора? Особенно понравился ему густонаселенный, отличавшийся высокой культурой Южный Китай. Он воздает хвалу искусным ремесленникам, гостеприимству, вежливости и образованности людей, населяющих южные провинции огромной страны.

Он никогда прежде не видел таких мощных рек, как Хуанхэ и Янцзы, и с восторгом описывает оживленное сообщение по этим рекам и многочисленные цветущие города по берегам. Через небольшие притоки перекинуты искусные каменные мосты. Особое внимание итальянца привлек мост Люкоуцзяо на реке Хуньхэ[156], который покоился на 24 каменных столбах. Через мост вела отличная дорога на юго-запад. Здесь начинались укрепленные города провинции Шаньси. На защищенных горных склонах в изобилии рос виноград, в садах созревали фрукты, а большие рощи тутовых деревьев позволяли жителям производить много шелка. Разведение шелковичных гусениц издавна было распространено во всем Китае, а рис уже тогда был основным продуктом питания народа.

На каждом шагу Поло встречает опрятные поселки и укрепленные города; губернаторы, каждый из которых был сыном или родственником Хубилая, жили в роскошных дворцах. Как императорский чиновник, Поло всюду встречал роскошные приемы и был осыпаем знаками внимания и расположения. Без сомнения, он чаще ездил на носилках, чем на коне, и это позволяло ему выбирать самые дальние пути и видеть все, что его интересовало. Правда, с высоты носилок Китайское государство представлялось ему единой цветущей страной, и лишь по отдельным замечаниям о том, что налоги на те или иные жизненно необходимые товары очень высоки, что за пользование отдельными улицами или мостами нужно платить особый сбор, что ремесленники по определенным дням должны работать бесплатно на императорский двор, что каждая десятая мера риса принадлежит императору, можно составить приблизительную картину жизни простого китайца в XIII веке. Подавляющее большинство народа жило впроголодь, и это при удивительной непритязательности в пище и в быту!

Центром области, расположенной в верхнем течении Янцзы, был Чэнду в провинции Сычуань, граничившей с горным массивом Юнлин. Там, где Минхэ вырывается из узкого каньона на холмистое, высотой 500 метров плоскогорье, она разливается в сеть бесчисленных протоков. Здесь террасами поднимаются одно над другим поля риса и проса, и фруктовые деревья обильно плодоносят на размытой почве красного песчаника. И все эти реки можно было перейти по мостам под крышей, такие мосты до сих пор строят в Южном Китае. Их высочество в далеком Камбалу ежедневно получал за пользование мостами 100 золотых монет.

Отсюда по прямой на запад — 620 километров до Восточного Тибета, однако путь преграждают бесчисленные горные цепи, протянувшиеся с севера на юг. Вершины достигают здесь высоты 7700 метров. И только недавно с большим трудом была построена первая дорога, соединившая Юго-Западный Китай с Лхасой в Тибете. Можно ли поверить Поло, что он преодолевал перевалы высотой в три и четыре километра? Он пишет, для того чтобы стать хорошим альпинистом, ему потребовалось всего 20 дней. Здесь не было прямых дорог для привыкшего к удобствам императорского посланца. Предшественник Хубилая Мангу-хан[157], завоевавший эти области, разрушил бедные деревушки, примостившиеся на горных склонах или зажатые в ущельях, и теперь на много километров кругом нельзя было достать ни зерна риса.

Однако город Ячжоу-фу[158] — цель поездки Поло — оказался нетронутым. Здесь, пишет Марко Поло, существовал любопытный обычай расплачиваться кругами соли.

Предприимчивый Поло из Ячжоу-фу отправляется по реке Бричу[159], богатой золотоносным песком, в высокогорную провинцию Юго-Западного Китая Юньнань, главный город которой — Далифу (Дали) — был расположен на озере, имевшем, по рассказам Марко Поло, 100 миль в длину и очень богатом рыбой. Он подробно знакомится с этими местами и описывает любопытные обряды идолопоклонников. Но и в самых удаленных местах он встречает последователей Христа и Магомета.

За горными хребтами на юге лежало бирманское королевство Ава. И здесь кончалось огромное государство Хубилая. Отсюда по прямой до Пекина — около 2700 километров, но маршрут Поло был примерно вдвое длиннее; поэтому в пути он пробыл несколько лет. На обратном маршруте итальянский путешественник пересекает провинции Куангси, Хотан и по знакомой дороге через Великое плоскогорье возвращается с докладом к императору. Даже несколько веков спустя ни один европеец так хорошо не знал Китай, как Марко Поло.

Во второй своей поездке на юг итальянец посещает южнокитайский город Ханчжоу[160]. Некогда это была резиденция династии Син, вышедшей из Южного Китая, город был древним центром культуры, более древним и богатым традициями, чем позднее построенный Камбалу. Здесь, у моря, венецианец чувствовал себя особенно хорошо. Дворцовый квартал, 40 рынков с торговыми залами, бесчисленные улочки и переулки были заполнены пестрой толпой моряков с желтой, коричневой и черной кожей. В гавани поднимался лес мачт, плыли облака парусов. Вокруг могучих океанских фрахтеров из Индии, Персии, с Малайских островов сновали речные и морские джонки. В этой самой большой гавани Восточной Азии было много жителей — по точным подсчетам, более пяти миллионов. Посланец императора смог хорошо познакомиться с налоговой политикой государства в отношении торговли и ремесел. Только от добычи соли в провинции Кинсай[161] хан ежегодно получал шесть миллионов венецианских дукатов.

Здесь много говорили о невероятно богатом острове Чипангу (Японии), «лежавшем далеко к востоку от самых восточных берегов земли». А ведь архипелаг Японских островов вовсе не так удален! Пожалуй, Хубилаю были известны большие подробности о сказочных островах, где, как говорили, «королевский дворец покрыт золотыми пластинами, как в этой стране свинцовыми», но великий хан неохотно вспоминал о них — ведь чипангу нанесли ему единственное поражение в жизни, когда при попытке вторжения на остров тайфун разметал флот хана.

Таким образом, Марко Поло мы обязаны первым упоминанием о Японии, впоследствии мореходы начнут искать кратчайший путь к ее счастливым берегам. Интересно, что пишет итальянский путешественник о Южном море:

Великий хан не мог представить себе, как он обойдется без семьи Поло, он и слышать не хотел об их возвращении домой, как бы часто они об этом ни упоминали. Помог случай. Для сопровождения родственницы Хубилая, которую хотел взять в жены персидский царь, нужны были опытные в морском деле люди. Уже в своей поездке в Индию, о которой, к сожалению, Марко Поло ничего не рассказывает, он проявил себя как знающий мореход. И вот в 1292 году 13 больших, груженных сокровищами джонок вышли из Зайтуна в море и, минуя Южно-Китайское море, Малаккский пролив, Цейлон и Индию, прибыли в Ормуз. После остановок на Суматре, в Калькутте и Кембее, на западном берегу Индии, прошло два года. Наконец в полном здравии принцесса прибыла в Тебриз. А в 1295 году, к неожиданности венецианцев, полагавших, что семейство Поло погибло на чужбине, они вернулись на родину.

На великолепном празднике, устроенном семейством Поло, пораженным соотечественникам были продемонстрированы сказочные сокровища, привезенные из чужих земель. Тяготы и лишения пути, казалось, пошли Поло только на пользу. Никколо, отец Марко, 40 лет своей жизни провел в пути, однако это не помешало чуть ли не семидесятилетнему моряку снова вступить в брак, от которого у него родились три сына. А Марко оставил нам свои описания, изложенные хорошим языком, с большой наблюдательностью и правдивостью, из которых современники впервые получили точные сведения о новых заморских странах. Ни один человек ни до него, ни столетиями после него не проделал по суше такого огромного путешествия.

Гёте назвал Марко Поло «вторым Геродотом»:

И в самом деле, путешествия венецианца в огромной степени расширили горизонт географических представлений Европы. Он стоял на пороге эпохи Великих открытий, которая через два века дала результаты, которые и не снились географам прошлого.

В то время как Европа была поражена эпидемией нетерпимости, суеверия, страха и охоты за ведьмами, народ, живущий на северной ее границе, пишет историю открытий. Но и соседние, южные народы тоже расширяют свой географический горизонт.

Дерзкие арабы с VII до IX века огнем и мечом покорили Испанию, Северную Африку, Египет и Иран, Индию до границ Китая. Арабские ученые немало способствовали успехам науки, делая переводы на арабский язык трудов греческих философов. Но вопросы управления огромным государством заставили их в первую очередь заняться проблемами землеведения. Таким образом, дело астронома и географа Птолемея после столетий забвения переживает возрождение…

Благодаря своему географическому положению на границе между Азией и Африкой арабские торговцы, путешественники и географы внесли много важных дополнений в уже имевшиеся сведения по географии. Впервые после Александра Великого арабы из Малой Азии проникают к Аму- и Сырдарье, к Аральскому морю. По своим торговым делам они, по-видимому, задолго до первых европейцев побывали в Китае и Индии. Отважные арабские мореплаватели достигают этих стран и через Индийский океан. Арабские труды переводятся на санскрит, что свидетельствует об очень тесных связях с Индией. Арабские торговцы открывают восточное побережье Африки до Софалы и Мадагаскара. В поисках золота и слоновой кости караваны купцов отправляются в глубь Черного континента, 'и от них арабские ученые узнают об истоках Нила. Это были первые со времен Нерона сведения о внутренних районах Черного континента, сообщения об озерах, вытекая из которых берет начало Нил. Нужно сказать, что арабские ученые черпали свои знания не только у древнегреческих авторов и путешествующих торговцев своего времени, многие из них не страшились лично отправляться в дальние поездки.

Самым значительным из этих путешественников был ибн-Идриси. Сын арабского князя, рожденный в 1100 году в Сеуте, он побывал во многих районах Азии и внутренних районах Северной Африки. Путешествие в Англию позволило ему познакомиться с культурой Севера, а так как в Англии, без сомнения, знали об освоении норманнами Винланда, то возможно, что именно он первым принес на родину удивительную весть о западных землях.

Примерно в середине IX пекл норманны проникают на юг до Гибралтарского пролива и после нескольких экспедиций оседают в Сицилии. Условия жизни на этом щедро одаренном природой острове должны были пониматься прямо райскими для не избалованных климатом скандинавов. Маленькое государство норманнов быстро укрепляет свои позиции и вскоре становится признанным и почитаемым. В благодатном духовном климате, отличавшем правление норманнского короля Рожера II (годы царствования 1130—1154), процветают на острове науки и искусства.

Как и его подданные, Рожер был христианином, но в светских вопросах он не давал церкви права говорить за себя. А ведь всего 30 лет спустя могущественный Фридрих Барбаросса вынужден был униженно целовать папскую туфлю. Здесь, в Палермо, можно было, не боясь гонений, исповедовать любые взгляды. Прекрасный остров в Средиземном море стал и в научном отношении цветущим оазисом среди пораженных мором садов европейской науки. Не удивительно, что именно здесь встречались передовые умы Севера и Юга, европейские и арабские ученые и художники. Все они последовали призыву Рожера приехать в Палермо, и одним из них был арабский географ Абу Абдалла Мохаммед ибн-Идриси.

Он оказался как раз тем человеком, который нужен был увлекавшемуся географией Рожеру. Христианский король и сын мусульманского князя сумели воедино сплавить сведения, вынесенные викингами из дальних походов, с ученостью арабского мира, знакомого с трудами Аристотеля и Птолемея. Одному был открыт горизонт почти до Северного полюса, другому — до экватора. Впервые за тысячелетие возникла идея создать общую карту мира, в которой были бы отражены все знания о населенных людьми землях. Бумага показалась им слишком непрочным и недолговечным материалом для подобной карты. Серебро — вот металл, достойный запечатлеть их великий труд. Идриси взялся за работу.

В течение 15 лет он рисует, работает молотом и штихелем — и вот на свет появляется удивительная карта, где контуры известного в то время мира изображены на серебряной пластине весом в 800 марок[163]. Потом он сделал великолепные комментарии к карте, которые были опубликованы под названием «Географические развлечения».

Королю Рожеру не выпало счастья увидеть, какое впечатление произвело это событие на современников, — он умер незадолго до окончания работы. Но потомки не забыли имен Рожера и Идриси, которым пришла в голову гениальная идея объединить все знания о Земле, доступные Востоку и Западу.

От карты Птолемея карта Рожера — Идриси отличается несколько непривычным для нас способом исполнения, характерным для арабов. Здесь впервые изображен Скандинавский полуостров, впрочем, еще в виде острова. Британские острова даны также в искаженном виде. Страны средиземноморского бассейна переданы довольно точно. Африка, как и прежде, представляется гигантским южным материком с внутренним морем — Индийским океаном, хотя за сто лет до этого араб Ал-Бируни[164] предполагал, что существует узкий морской проход к Атлантическому океану. Так что свет и тени познания тесно соседствуют на этой удивительной карте.

Безусловно, уже было известно многое из того, что на карте не нашло своего отражения. Рожер, например, мог знать о преданиях относительно Гренландии и Винланда; Идриси — о прибрежных и внутренних районах Индии, островах Малайзии. На северо-восток его географический горизонт был открыт до Енисея и Печоры. Однако составителям карты подобные сведения казались слишком неточными, и они не рискнули зафиксировать контуры далеких земель. Но какой гигантский шаг вперед сделан этой картой по сравнению с детски наивным, спеленатым христианской догмой изображением мира, нарисованным монахом Козьмой Индикопловом около 550 года![165]

Оригинал карты Рожера — Идриси, к сожалению, утерян, однако остались ее точные копии, которые показывают нам, как отражался мир в сознании этих двух гениальных ученых средневековья. До начала XVI века их карта была основным источником для всех картографов и путешественников. Подобно тому как Птолемей венчает развитие античной географии, Идриси завершает географию эпохи, предшествующей времени Великих географических открытий.

Когда в Сицилии христианин Рожер и мусульманин ибн-Идриси трудились в поте лица, создавая новую карту Земли, крестовые походы сеяли смертельную вражду между последователями обеих религий. После первых вылазок крестоносцев стало ясно, что для большинства рыцарей освобождение гроба господня явилось лишь предлогом пограбить «этот богатый и роскошный Восток». Но фортуна изменчива. И вот завоеванные в течение двух столетий земли в Малой Азии и Сирии снова утрачены. В 1921 году Акона — Аккра, последний оплот крестоносцев, перешла в руки «неверных». В угоду вполне земным интересам святого престола и набожных феодалов погибли миллионы людей…

Но крестовые походы, конечно, не прошли для Европы бесследно. Тесное общение с восточной культурой значительно расширило кругозор европейцев. Наряду с новыми сельскохозяйственными культурами в Европу пришли и рис, и лимоны, и абрикосы, и искусство разведения шелковицы. Средиземное море, бывшее дотоле вотчиной арабских купцов, все чаще стали бороздить парусники европейцев, постепенно завязываются тесные торговые связи между портами. Впереди других шли венецианцы и генуэзцы, посылавшие свои суда в Левант[166] и в Черное море.

Арабов оттеснили и от торговли с Китаем и от торговли с Индией. Итальянские купцы стали получать шелка и пряности непосредственно в портах Черного моря, куда, как и прежде, в незапамятные времена, торговые караваны доставляют свои товары, пересекая Азиатский континент.

Увы, эта прибыльная для итальянцев торговля продолжалась недолго. В середине XIV столетия на Черном море утвердились турки-османы. В 1365 году они завоевали Адрианополь[167], закрыли Дарданеллы и полностью парализовали европейскую торговлю с Дальним Востоком. Итальянские города отчаянно отстаивали свои интересы, но это ни к чему не привело.

Состоятельные европейцы, настолько привыкшие к восточным пряностям, что для вкуса добавляли их даже в вино и пиво — кофе и чай в Европе были еще неизвестны, — платили контрабандистам бешеные деньги, если хотели отведать «душистой гастрономии». Так, в Марселе в конце XIII века 100 килограммов перца стоили 480, а в Англии — от 700 до 800 марок, причем следует принять во внимание, что покупная способность марки XIII века во много раз превосходила нынешнюю. Безумные цены на пряности, возросшие еще больше в XIV веке, означали неслыханное подорожание жизни. Это хорошо видно на кулинарных рецептах из средневековых поваренных книг, рекомендующих в числе прочего приготовление фаршированных угрей:

Как здесь, так и в других поваренных рецептах всегда указывалось: «Возьми перец, гвоздику, имбирь, много соли». Причиной тому было не только обжорство. Средневековая пища была однообразна и пресна. Многоотраслевое хозяйство и возделывание брюквы на корм скоту зимой еще не были известны. Поэтому с наступлением холодов животных приходилось забивать, а мясо солить. За исключением нескольких сортов капусты, никаких овощей Европа еще не знала. Так что не удивительно, если с помощью пряностей пищу старались сделать более приятной.

Турецкая блокада нанесла непоправимый удар европейским желудкам. Пряности стали недосягаемой роскошью даже для имущих слоев населения. Нужно было либо искать новые пути, либо погибнуть, пробивая дорогу к желанным пряностям. К экономическим соображениям добавились еще и религиозно-политические. Европейские государи должны были во что бы то ни стало попытаться остановить угрожающее наступление турецких и арабских полчищ. В поисках союзников еще раз вспомнили про легендарного проповедника Иоанна и его царство. Со времен Марко Поло его долго и безуспешно искали в Азии. Ходили туманные слухи, будто государство проповедника находится где-то в Африке. Действительно, там было такое государство — Абиссиния…

Эта страна в самом деле стала христианской уже в IV веке, правда, христианство здесь было несколько изменено коптской церковью[168]. По мере распространения ислама в VI—VII веках связь с этим единственным оазисом христианства в Африке была полностью прервана. Дорога туда могла пролегать только через западное побережье Африки.

С другой стороны, обратить взоры к Черному континенту заставлял еще и «золотой голод». Ввозимые из Африки главным образом перец и слоновая кость, а также затраты на торговлю с Индией оплачивались золотом и драгоценными камнями. Потребность в европейских товарах была еще очень и очень невелика. Поэтому сокровища Европы таяли, как масло на солнце. Источники золота и драгоценных камней надеялись отыскать в Африке и думали, что, овладев ими, удастся выправить свой незавидный торговый баланс.

Большие перемены намечались и в общественно-экономической жизни Европы. К новому взлету пробуждались науки. Во многих городах Европы к началу XV века появились новые университеты, здесь были знакомы с идеями античных мыслителей, живо интересовались вопросами астрономии и географии.

Цеховые объединения ремесленников стали новым шагом в развитии производства. Это сказалось и на увеличении производительности труда и на качестве изделий. Важнейшим фактором общего подъема культуры стало книгопечатание, а новые научные открытия послужили основой развития более высокой техники. Целый ряд изобретений пошел на пользу судоходству; а это сейчас особенно нас интересует. Корабли, ранее оснащавшиеся и парусами и веслами, все больше и больше вытесняются новым типом судов — каравеллами — чисто парусными сооружениями с высокими бортами. Они лучше противостояли штормам в открытом море, чем старые посудины. Изобретение «посоха Иакова» (астролябии) и применение астрономических таблиц избавили корабли от необходимости плавать вдоль берегов, а морской компас позволил мореплавателям уходить далеко в открытое море[169].

Все это позволило с большими шансами на успех обратить взоры за пределы знакомого мира и приступить к поискам легендарных сокровищ далеких стран. Пришло время, и нашлись люди, решившие новые задачи.

Одним из них был принц Энрики Португальский, которого история нарекла Генрихом Мореплавателем[170]. Впрочем, он ни разу не принял лично участия в путешествиях, организованных им же самим для открытия новых земель.

…Прелюдией послужил поход португальцев против Сеуты, мавританского плацдарма на африканской земле, блокировавшего судоходство в Гибралтарском проливе. При захвате этого города принц Генрих проявил столько отваги и энергии, что отец его, король Жуан I, тут же, на поле боя, посвятил сына в рыцари.

В свою очередь, захват одной из ключевых позиций давал принцу возможность начать разведку берегов Западной Африки. И он подошел к делу чрезвычайно осмотрительно. Выдвинутое далеко в Атлантику предгорье Сагриш в провинции Алгарви показалось ему именно тем местом, откуда лучше всего было начать осуществление планов. На этом омываемом бушующим морем клочке суши он приказал построить укрепленный замок и основал там школу мореходов. С течением времени школа стала научным центром для морских капитанов, картографов и астрономов. Тон здесь задавали генуэзские и венецианские «специалисты по морю».

В 1416 году, после овладения Сеутой — в то время принцу исполнилось 22 года, — осуществилось первое разведывательное плавание, приблизительно до широты Канарских островов, то есть немногим дальше уже известной в то время части африканского берега. Этим самым моряки португальского инфанта сдали свой экзамен на аттестат зрелости. Но не больше того!

Плавания вдоль берегов Африки не прекращались до самой смерти принца, однако пионерскую деятельность португальцев в тот период никак нельзя сравнить со смелыми устремлениями норманнов. Медленно и рассудительно, миля за милей, продвигались они вдоль западноафриканского побережья. Так два года спустя корабли принца подошли к Мадейре[171], уже обозначенной на картах семидесятилетней давности.

Канарские острова стали первым поводом для столкновения Португалии с Кастилией (Испанией тех лет) в борьбе за заморские территории. Кастилия ссылалась на то, что испанские корабли давно уже проложили дорогу к этим островам, хотя и не решались их оккупировать[172].

Но принц Генрих не отказался от поставленной перед собой задачи. До открытия его моряками в 1432 году группы Азорских островов португальским экспедициям никак не удавалось обогнуть мыс Бохадор. Суеверные моряки считали, что даже расположенный гораздо севернее мыс Нун[173] является пределом дерзаний. Они были твердо уверены, что за ним начинается сжигающая все живое зона палящего зноя. Нам не известно ни время, когда впервые был обогнут мыс Нун, ни имя отважного морехода. Быть может, чей-то корабль, даже против воли смертельно испуганной команды, был вынесен за мыс южным течением, а затем благополучно вернулся назад. Но развенчание славы столь страшного в то время мыса не помешало морякам считать непреодолимым следующий пункт побережья — мыс Бохадор. До 1434 года все экспедиции инфанта капитулировали перед этой далеко выступающей в море косой. Существовала даже поговорка: «Кто мыс Бохадор обойдет, тот никогда домой не придет»…

В течение 20 лет экспедиции поглотили уйму денег, многие храбрые моряки не вернулись домой, но сколько-нибудь заметных успехов достигнуто не было. Так же далек и недосягаем остался «западный проток Нила», который, по мнению всех специалистов, мог бы привести в легендарную страну Аксум, родину африканского золота. Естественно, что инфант, разоривший государственную казну, хотел, наконец, видеть конкретные и осязаемые результаты экспедиций. Он вызвал капитана Жиля Эанниша и высказал ему все, что он думал о «храбрых» мореходах:

Получивший выговор моряк скрепя сердце согласился. Он был оруженосцем принца и надеялся, что, выполнив задание, займет лучшее место при дворе. То обстоятельство, что Генрих почти не обращал на него внимания и отдал вместе с командой на милость рифов, штормов и отвратительных чудовищ «края Земли», заставило его прийти к печальному выводу, что такие люди, как он, ценятся не слишком высоко. Когда Жиль Эанниш после многих бессонных ночей увидел выдвинувшийся на три мили в море страшный мыс и обрушивающийся на него мощный прибой, он собрал все свое мужество и, не обращая внимания на причитания команды, двинулся навстречу судьбе…

Кто может постичь изумление людей, только что ожидавших гибели, когда они вдруг увидели обычный, ничем не примечательный пейзаж! Небо было бездонно-голубым, солнце сияло ласково, как и прежде, море катило такие же бархатно-синие волны. Даже прибрежная полоса была почти такой же. Однообразный берег со скудными пятнами растительности простирался бесконечно далеко за горизонт. Дружный хохот команды разрядил обстановку. Со старым матросским суеверием было покончено, открывался путь в заманчивую бесконечность. Мир стал больше!

Миновало еще семь лет, прежде чем португальцы ступили на мыс Кабо-Бланко[174], Здесь они впервые встретились с африканцами и немало подивились их внешнему виду. Было даже высказано предположение, что эти толстогубые, с кудрявыми волосами существа — животные. Тем меньшей представляется нам вина карфагенского суфета Ганнона, который, наоборот, за две тысячи лет до этого принял гвинейских горилл за людей. Но теперь не приходилось сомневаться, что чернокожие аборигены — люди. Увы, это только ухудшило их положение. Христианский долг — обратить язычников в истинную веру — стал тем жалким предлогом, которым воспользовались, чтобы овладеть их душой, а затем и телом. Так началась работорговля, которая в последующие столетья лишила Африку 100 миллионов ее сынов и дочерей…

Мыс Кабо-Бланко был взят, была выиграна еще одна решающая позиция. Картографы в Сагришском замке-школе могли исправить ошибки старых карт, основанных больше на фантазии, чем на действительном знании. Но эти же старые карты, в большинстве своем арабского происхождения, подсказали инфанту, что возможны новые открытия. Иначе разве мог бы он давать своим капитанам такие точные инструкции, например, о том, что в 20 милях к югу от первых пальм, за бесконечной прибрежной пустыней, находится желанное, давно искомое западное устье Нила? Перспектива была заманчивой, особенно если учесть, что до сих пор на берегу на протяжении многих сотен и тысяч километров не было ничего иного, кроме песка.

Действительно, в 1445–1447 годах в означенном районе португальский мореход Лансароте обнаружил устье реки и назвал ее Сенегалом[175]. После нового открытия ожила надежда, что, следуя руслу реки (ее по ошибке принимали за западный рукав Нила), можно проникнуть в глубь Африки и найти, наконец, легендарную страну золота или даже, быть может, царство «священника Иоанна». К сожалению, среди капитанов Генриха не нашлось никого, кто мог бы выполнить такую задачу. И средневековая легенда о западном рукаве Нила продолжала жить еще несколько столетий[176].

Через год после открытия Сенегала моряки дошли до мыса Верде[177] и тем самым достигли западной точки Африканского континента. Название Зеленый Мыс напоминает о том, что моряков встретила там не адская жара, а зеленый берег. Упорно придерживаясь своего плана, инфант в разное время послал на юг не менее 50 кораблей, и все же результат экспедиций ни в какой мере не соответствовал затратам. За немногими исключениями кавалеры, которым доверялось руководство экспедициями, показали, что им не хватает ни твердости духа, ни энергии, чтобы осуществить столь далеко идущие планы и замыслы выдающегося инициатора географических открытий, каким был Генрих Мореплаватель. Сделано было на редкость мало…

Только в 1448 году на западном берегу Черного континента в бухте Арген, на одноименном острове, неподалеку от мыса Кабо-Бланко, появилось первое португальское, а значит, и европейское, поселение. И только в 1455 году генуэзец-моряк Узодимаре, бежавший от кредиторов к принцу Генриху, идя вверх по течению Гамбии, проник в глубь материка и привез оттуда в Сагриш кое-какие сведения относительно африканских караванных дорог.

Когда Генрих Мореплаватель умер, а это случилось в 1460 году, его не слишком смелые капитаны не добрались дальше островов Биссагос нынешней «португальской» Гвинеи. Они на 10 широтных градусов отстали от энергичного карфагенянина Ганнона, в своем единственном плавании дошедшего до горы Камерун. Тем не менее дело, которому Генрих Мореплаватель посвятил всю свою жизнь, позволило будущим поколениям мореходов его маленькой страны совершить поистине выдающиеся открытия в Атлантике.

Прежде чем начать рассказ об открытиях, совершенных в конце средневековья, познакомимся поближе с жизнью и условиями плавания моряков тех лет. Наиболее распространенным типом корабля в это время стала каравелла — громоздкая посудина, модели которой так часто придают скучным мещанским интерьерам модный колорит романтики и приключений.

Жизнь моряков на борту каравелл, естественно, была не столь уж романтичной, как это принято считать и как это подается в классических морских романах. У них хватало своих забот. Так, на судах водоизмещением едва ли не более 50 тонн было до невозможности тесно. Нужно себе представить: зажатые в тесном скрипящем ящике 30–40 человек, невзирая на штормы, дожди и жгучую жару, должны были выдерживать целые месяцы плавания. Но тесные каюты, где не хватало ни воздуха, ни света, матросы зачастую вынуждены были делить с солдатами или поселенцами и при всем этом выполнять еще тяжелейшие, изнурительные работы.

Служба на парусниках XV и XVI столетий делилась только на две вахты. Громадные сшивные паруса были тяжелы, громоздки и очень неудобны в обращении, а вспомогательные средства до крайности примитивны; маневрировать парусами можно было только за счет грубой физической силы. При хорошем питании это было бы еще ничего, но меню на судне не отличалось особым разнообразием. Матросы утоляли жажду дождевой водой, которую собирали в открытые бочки на палубе, ели даже в далеких плаваниях неизменные, классические сухари и солонину. Это еще не самое худшее. Вот что сообщает нам Пигафетта, хроникер экспедиции Магеллана, описавший плавание через Тихий океан:

Это сухое повествование рассказывает, насколько трагичной иной раз была жизнь на корабле. Такие страшные условия могли выдержать только исключительно крепкие натуры. К физическим трудностям прибавлялась еще и психическая нагрузка, полуварварская феодальная дисциплина, для которой человеческая жизнь почти ничего не значила. Со всем этим мирились как с «господней волей». Кто после длительного путешествия возвращался на родину, того считали счастливчиком. Не удивительно, что очень трудно было набрать экипаж для судна.

Такими же ужасами сопровождались и африканские экспедиции Генриха Мореплавателя. Они нисколько не изменились и позже…

Несмотря на сорокалетние старания принца Генриха, важнейшие вопросы мореплавания оставались нерешенными. Водный путь в Абиссинию по-прежнему был неизвестен, как и таинственные золотые рудники «страны негров». Но чтобы закончить портрет Генриха Мореплавателя, к чести его должно упомянуть, что, несмотря на огромные финансовые трудности, принц не делал никаких попыток — хотя это было в его возможностях — исправить положение прибыльной работорговлей[178].

После смерти Генриха не только не стало идейного руководителя африканских экспедиций — португальская корона потеряла всякую охоту вкладывать новые средства в предприятия, преследовавшие только познавательные цели и не сулившие никаких барышей. И тем не менее традиции африканских путешествий сделались столь неотъемлемой частью португальской политики, что сразу их нельзя было оборвать.

В 1469 году племянник Генриха Мореплавателя король Аффонсу V заключил любопытный договор с богатым лиссабонским купцом Фернаном Гомишем. За ежегодную плату в 500 дукатов, за право поставлять казне слоновую кость по выгодной цене купец обязался ежегодно продвигать исследование побережья Африки, считая от Сьерра-Леоне, на 100 лиг (около 600 километров) на юг. Удайся это предприятие, оно значило бы больше, чем все плавания капитанов Генриха, вместе взятые. С помощью опытных моряков Гомиш добросовестно выполнял условия договора, разумеется, не без собственной пользы и выгоды. Один из его капитанов, Фернандо По, дошел в Гвинейском заливе до острова, носящего сегодня его имя, правда, в испанской интерпретации: остров Фернандо-По. Однако португальцев ждало здесь горькое разочарование: начиная с этого пункта восточное направление берега сменилось южным, а заманчивая и будто бы уже близкая Индия опять отодвинулась в неизведанную даль.

И снова все скрылось в необъятном. Но, может быть, именно это обстоятельство и заставило португальскую корону обратиться в 1474 году к флорентийскому ученому Тосканелли[179] с вопросом: нельзя ли добраться до Индии западным путем через Атлантику? Тосканелли — крупнейший географ своего времени — дал смелый и недвусмысленный ответ: Земля шарообразна, и поэтому, едучи на запад через Атлантический океан, конечно, можно добраться до берегов Восточной Азии.

Некоторые источники говорят о том, что именно тогда португальцы побудили датского короля направить экспедицию старым путем викингов и пробраться высокими северными широтами на запад. Похоже, будто в датской экспедиции на Лабрадор и Ньюфаундленд в 60-х или в 70-х годах XV века участвовал также и португалец Кортириал. Во всяком случае, достоверно известно, что за свои заслуги в открытии «Тресковой Земли» — так она называется в португальском документе — он был назначен губернатором азорского острова Терсейра, а это ни мало ни много означает, что, помимо представителей северных народов, на американскую землю раньше Колумба попал португалец. Это тем более вероятно, что сыновья Кортириала примерно в 1500 году также отправились в северные широты, где и пропали без вести.

Сообщения Кортириала, по-видимому, не воодушевили португальскую корону для дальнейших плаваний в том направлении. Несмотря на убедительное заявление Тосканелли, португальцы временно отложили проект путешествия на запад и снова вернулись к своей старой идее — добраться до Индии восточным путем; под «Индией» тогда понимали все земли за поясом мусульманских стран…

В 1482 году на Золотом берегу был заложен форт Эльмина; отныне португальские суда постоянно крейсировали в Гвинейском заливе. Этим самым Португалия совершила первый шаг к колониальному порабощению обширных территорий Черного континента. В том же году Диогу Кан поплыл дальше на юг и по другую сторону экватора открыл устье Конго. В 1485 году он уже готовился к новому путешествию, предыстория которого столь значительна, что мы хотели бы рассказать о ней.

…Едва Диогу Кан вернулся домой из своего первого путешествия, в Лиссабоне появился некий немец. Разумеется, в этом не было ничего удивительного, но он привез и показал хорошо знакомым с морем португальцам интересные вещи. Рожденный в Нюрнберге, он по традиции своей семьи воспитывался, готовясь стать купцом. Этот человек по имени Мартин Бехайм должен был в будущем вести торговые дела домов Фуггеров, Гиршфогелей, Вельзеров и разъезжать между Нюрнбергом, Любеком и Антверпеном. Но случилось так, что известный в то время кенигсбергский ученый Иоганн Региомонтан однажды, во время довольно длительного пребывания в Нюрнберге, поселился по соседству с домом Бехаймов. Совершенно естественно, что молодой любознательный Мартин стал частым гостем этого интересного человека. А Иоганн Региомонтан знал многое. Например, мог заранее на сотни лет вперед рассчитать положение звезд на небе. Это ли не было удивительным!

В составленных им таблицах все было записано, и если кто-либо хотел узнать, как высоко на горизонте будет, например, Полярная звезда, скажем, 29 июня, то по таблицам это можно было легко установить. Разве такие вещи не будоражили воображение 16-летнего мальчика?

— Но кому это интересно? — возражали его друзья. — Ночью нужно спать, а не рассматривать звезды…

Но Мартин сумел ответить.

— Так, как думаете вы, — сказал он, — можно рассуждать, сидя в маленьком Нюрнберге. Этот городишко всегда стоял на якоре и будет еще долго стоять… Но как быть судам в открытом море? Они сегодня — здесь, завтра — там. Вот для них это-то и нужно! Зря, вы думаете, таблицы северянина напечатали на бумаге?

Приятели Мартина мало что смыслили в мореходстве, но последнее замечание друга произвело на них впечатление. Если таблицы напечатаны, как напечатана библия, значит в этом что-то есть.

Еще больше заинтересовала любознательного юнца мастерская его почтенного друга. Более интересного места нельзя было найти во всем городе! На стенах мастерской висели географические карты, повсюду стояли странные приборы, и, если бы не шумные подмастерья, можно было подумать, что находишься в каюте корабля. Загадочные дали становились ближе и возбуждали в юноше желание путешествовать и открывать неизведанные земли, точно так, как это сделал Марко Поло, книгу которого, напечатанную в родном Нюрнберге, он прочел с пылающими щеками.

Семья Мартина такой чепухой не интересовалась: парню следовало бы лучше заняться дебетом и кредитом! Мартин вынужден был затаить свои мысли и заняться подсчетом тюков материи и переписыванием конторских книг в отцовской лавке. Но отложить еще не значит отказаться! (Так думал мальчик, и едва он становится совершеннолетним, мы застаем его уже в Лиссабоне.

Португальская столица в то время была воротами в мир не только для рыцарей легкой наживы, но и для серьезных ученых, которым, как и молодому нюрнбержцу, надоело ходить проторенными дедовскими дорогами. В противовес некоему Кристофоро Коломбо — тот тоже находился в Лиссабоне, хотя не мог предложить ничего, кроме фантастического, давно сданного в архив проекта плыть в Индию западным путем, — немец преподнес факты, заинтересовавшие совет математиков — морской штаб короля Жуана II[180]. Перед коллегией бородатых мужей науки отчитывались путешественники, здесь они получали новые задания и здесь же собирали все сведения, которые могли бы пойти на пользу судоходству. И вот из какого-то «сухопутного» города Нюрнберга в «столицу морей» является двадцатипятилетний парень, называющий себя учеником знаменитого Региомонтана, и привозит с собой прибор, с помощью которого можно якобы, не высаживаясь на берег, как до сих пор делали капитаны, определить свое местонахождение в открытом море. На этот раз в совете все были единодушны. «Посох Иакова»[181]. как его назвал нюрнбержец, вместе со звездными таблицами должны были открыть новую эру в мореходстве. Это хорошо поняли ученые мужи Португалии. Теперь можно было прямым курсом плыть в открытое море, уходить на далекие расстояния от берегов и все же уверенно возвращаться домой…

Философский камень, олицетворявший в разные столетия разные мечты человечества, был найден. Юношеская мечта Мартина Бехайма начала осуществляться. Несмотря на свою молодость, он уже заседал в одном из важнейших советов короля, и его слушали с уважением. Но и это, как сообщает старинная грамота, еще далеко не все.

Мартину Бехайму, сыну немецкого купца, минуло всего 26 лет, когда ему была оказана такая необычайная честь. Теперь он должен был на деле доказать, на что пригодны его инструменты. В гавани Лиссабона снарядили две каравеллы, снабдили их провизией на три года и строго-настрого наказали обойти Африку с юга…

Командиром снова был Диогу Кан, а рыцарю Бехайму, по-видимому, надлежало стать штурманом экспедиции. Все приготовления проводились в строжайшей тайне. Никто не должен был знать о целях экспедиции, а еще меньше о человеке, который должен был в самую последнюю минуту взойти на борт флагмана. Даже очень ловкому шпиону здесь трудно было что-либо разнюхать. Быть может, поэтому вышеприведенная грамота ничего не говорит о причинах столь необыкновенного награждения немца? Страх перед конкурентами, а ими были испанцы, породил ужасную путаницу. Сохранившиеся документы о втором путешествии Кана настолько противоречивы, что, несмотря на все усилия позднейших историков, восстановить истину и полностью распутать клубок фальшивых донесений и искажений не удалось. Например, нельзя с уверенностью доказать, что Мартин Бехайм действительно был учеником Региомонтана, что он привез навигационные приборы в Португалию и, главное, что он действительно участвовал в путешествии Кана. Как полагают некоторые исследователи, посвящением в рыцари он, быть может, обязан своим коммерческим связям при дворе короля. Тем не менее многое говорит за то, что более точна версия, изложенная в нашем рассказе.

…В марте 1485 года обе каравеллы, оснащенные для того времени по последнему слову техники, покинули гавань Лиссабона и взяли курс на запад. Затем на приличном расстоянии от берега они повернули на юг и направились к Мадейре. С удивлением и боязнью команда убеждалась в том, что корабли неуклонно выдерживали курс в открытом море. Было страшно и оттого, что корабли плыли даже ночью. Ведь раньше с наступлением темноты суда, как правило, бросали якорь в какой-нибудь защищенной бухте и дожидались рассвета. А здесь во всем был виноват проклятый чужеземец, с которым носились как с писаной торбой. Вероятно, он был с самим чертом заодно, ночь за ночью колдовал он на мостике со своими дьявольскими приспособлениями. Когда свободные от вахты моряки сидели в душных каютах, у многих возникало желание попросту выбросить этого загадочного субъекта за борт. Но на это, пожалуй, не хватило бы мужества даже у самого отъявленного драчуна. Разве, посвятив иностранца в рыцари, король не взял его под свою защиту?..

Давно были пройдены Канары. На горизонте показались острова Зеленого Мыса, но ворчуны напрасно ждали, что там, наконец, будет брошен якорь. Чем все это кончится?

А время шло… Целыми днями не было видно ни одной птицы, ни малейшего намека на сушу. Рулевой шепнул матросам, что корабли постоянно держат курс на юго-восток и что так они должны дойти до самого берега.

Но прошло немало тревожных дней, прежде чем показалась земля. То были Принцевы острова, открытые лет десять назад Фернандо По, и до них корабли впервые дошли прямым курсом. Матросы, и среди них старые морские волки, знавшие каждую бухту и каждую отмель африканского берега как свой собственный дом, оценили это событие по достоинству. Не опасаясь больше за свою жизнь, они теперь почтительно говорили о чужеземце. Этот Бехайм знал о кораблевождении гораздо больше, нежели любой из самых опытных капитанов!

Начиная с 60-х годов XV столетия у португальцев укоренилась традиция устанавливать на особо примечательных пунктах побережья гербовые столбы — падраны[182]: во-первых, в качестве документа о владении вновь открытой землей, во-вторых, для обозначения достигнутой географической широты Первоначально ставили деревянные столбы, но в жарком и влажном тропическом климате они быстро сгнивали. Поэтому Кан запасся каменными столбами, и первый из них он приказал установить на одном из Принцевых островов.

Путь дальше на юг продолжался… Впервые экватор был пройден так далеко от берега. Под руководством Бехайма моряки чувствовали себя настолько уверенно, что еще дальше отошли от берега. Примерно на первом градусе южной широты впередсмотрящий увидел небольшой остров. Несмотря на то, что он уже был открыт в 1471 году, Бехайм испросил разрешения назвать остров своим именем. Сегодня этот остров называется Аннобон и принадлежит Испании… »

Между тем корабли продолжали свой путь под ярко сияющим созвездием Южного Креста. Миновали широкое устье Конго. К северу от него установили следующий гербовый столб. Начиная с 12° ю. ш., куда Кан добрался еще во время первого своего плавания, путешественникам открылся совершенно новый, неизвестный берег. Здесь до них побывали только суда фараона Нехо. Но с тех пор прошло две тысячи лет! Каравеллы достигли мыса Негру, расположенного на 15°45' ю. ш. Там, по записям Бехайма, 18 января 1486 года был установлен еще один гербовый столб…

Корабли были уже 10 месяцев в пути. За это время мореходы осмелились продвинуться далеко в неизведанное. Но нельзя было предвидеть, когда же, наконец, покажется самая южная точка континента. Послышались голоса, призывающие к возвращению. Это было вполне попятно. Нужны были отчаянная смелость и железная воля, чтобы, удалившись от родины на тысячи миль, прорываться еще дальше в чужой мир. Но Бехайм и Кан обладали этими бесценными качествами. Они не считали, что исчерпаны все возможности, и поэтому, будучи уверенными, что цель близка, снова подняли якоря.

Путь вел к мысу Кросс. Это было место, где залив Уолфиш-Бей врезается в сушу. Здесь был поставлен последний падран, самый южный гербовый столб. Он обозначил крайнюю точку, куда Кан и Бехайм успешно привели португальские корабли.

Каменный свидетель подвига первооткрывателей имеет своеобразную историю. В 1893 году, почти ровно через 400 лет, в здешних водах патрулировал немецкий крейсер «Фальке» — «Ястреб». На 21° 50' ю. ш. моряки нашли этот единственный в своем роде исторический документ, уже наполовину вросший в землю, накренившийся и сильно выветрившийся. На капители почти двухметрового столба изображен португальский герб, а под ним надпись по-латыни:

Благодаря удивительному совпадению как раз земляки знаменитого нюрнбержца увезли на родину свидетельство его славной деятельности,

Этим каменным памятником первооткрыватели оставили неопровержимое доказательство своих деяний. Позже камень возвратили португальскому правительству, а копию гербового столба передали в Берлинский музей океанографии. Вторая копия была установлена точно на том самом месте, где несколько столетий простоял оригинал…

Через 19 месяцев экспедиция Кана — Бехайма возвратилась в Лиссабон, Обойти оконечность Африки так и не удалось, но зона известного мира протянулась далеко на юг.

Неписаные португальские законы запрещали капитану много раз уходить в плавание, и, закончив свой славный поход, Кан вышел в отставку[183]. Но для Бехайма это путешествие стало началом его дальнейшей научной деятельности.

Проведя несколько лет на острове Фаял (Азорские острова), где он женился на дочери губернатора, Бехайм с 1491 по 1493 год снова живет в родном Нюрнберге. Его любимым занятием становится картография, при этом, вероятно, ему пришло на ум изобразить Землю в ее естественном виде — в форме шара. В век инквизиции поистине нужна была непоколебимая вера и отвага, чтобы осуществить такой замысел. Но Бехайм не колебался. После многих предварительных эскизов он за три месяца изготовил свое знаменитое «земное яблоко», как Бехайм назвал свой глобус.

Инициатива Птолемея, направленная на создание глобусов, была, как и вся научная деятельность античных ученых, погребена в течение почти полутора тысяч лет. Бессмертная заслуга Бехайма заключается в том, что он первый изобразил Землю в виде шара[184]. Его «земное яблоко», сохранившееся до сих пор, является символом начала новой эры в человеческой истории. И не случайно это великолепное творение было создано в 1492 году, сыгравшем такую большую роль в истории открытий.

Только каких-то 800 миль, несколько дней плавания, отделяли Диогу Кана от южной оконечности Африки. Разумеется, он этого не знал. Но туземцы мыса Кросс, по-видимому, хорошо знали, что континент можно объехать и что его берег снова поворачивает к северу. Такое сенсационное сообщение экспедиция Кана, вероятно, и привезла в Лиссабон, где, как и в других европейских странах, еще не совсем отрешились от взглядов Птолемея, согласно которым юг Африки уходил на восток, превращая Индийский океан во внутреннее, закрытое море.

Через год после возвращения Кана, в 1487 году, Португалия разыграла сразу два козыря. Рыцарь Педру ди Ковильян возглавил сухопутную экспедицию, чтобы разведать сказочную страну Индию и «царство Иоанна», а Бартоломеу Диаш предпринял последнее, хорошо продуманное наступление на южный мыс. Ковильяну, переодетому обыкновенным купцом, удалось на арабском паруснике добраться до Малабарского берега. В Гоа и Калькутте он с изумлением увидел, что арабы давно уже монополизировали всю торговлю с Индией. Затем он объездил восточный берег Африки и дошел до Софалы (страны Офир древности). Здесь он тоже повсюду встречал торговые поселения арабов, в течение столетий вывозивших из Африки золото и слоновую кость.

В 1493 году Ковильян дошел до «царства Иоанна» — христианской Абиссинии. Со времен принца Генриха положение изменилось. Если тот был воодушевлен идеей найти в лице христиан союзников в борьбе с исламом, то Жуан II был озабочен уже тем, чтобы пресечь торговлю арабов с Индией. Поэтому доклады Ковильяна, до самой смерти оставшегося в Абиссинии доверенным короля, были для него чрезвычайно ценны[185].

Тем временем Диаш с двумя небольшими каравеллами и фрахтером, который он впоследствии оставил в форте Эльмина, направился на юг. На борту у пего были четверо увезенных в Португалию негритянок и два негра. Этих несчастных, одетых в европейское платье и снабженных образцами различных товаров, высаживали во многих пунктах., побережья, где они изображали из себя нечто вроде живой торговой рекламы…

Мыс Кросс был уже позади, когда налетел сильный норд. С убранными парусами неслись каравеллы на юг. Это было тяжким испытанием для команды и командира, у которого была только одна забота: не сесть на мель и держаться подальше от суши, от берега!

Почти 14 дней продолжалась эта адская гонка. Неожиданно шторм стал затихать, северный ветер сменился западным; Диаш воспринял это как знамение небес. Теперь можно было, пожалуй, снова подойти к берегу. Прозвучала команда, и корабли повернули на восток. Прошел день, но земля не показывалась. Не было видно ничего, кроме моря. Мощные волны швыряли суденышки во все стороны. Люди стали ворчать, и Диашу пришлось призвать на помощь весь свой авторитет, чтобы удержать команду в повиновении. Положение стало серьезным. Уже пять месяцев находились корабли в море. Продукты почти кончились, а то, что оставалось, так воняло, что едва можно было открыть провиантские камеры. Точно так же обстояло дело и с питьевой водой…

Прошел еще один день… С отчаянием вглядывался дозорный в море. Земли не было видно. И вдруг… Кажется, командир сообразил, в чем дело. Он приказал повернуть на север. Пузатые каравеллы неохотно совершили маневр и встали на новый курс. Солнце уже склонялось к закату третьего дня…

Отчаянный крик раздался сверху: «Tierra! — Земля!» Это волшебное слово пронеслось по судам и пробудило в команде надежду. Неуверенность как рукой сняло. Люди забегали, засуетились, полезли наверх. На горизонте действительно маячила узкая полоска суши. Значит, они выскользнули из объятий моря и снова обрели землю. Но это была чужая, неизвестная земля. Даже Диаш не имел о ней никакого представления. На лугу близ берега паслись коровы, а скоро показались и первые жители. Кожа у них была коричневого цвета, как у всех людей Южной Африки. К сожалению, переводчики не могли понять друг друга.

Но капитану нужна была твердая уверенность, что это то, что он искал, поэтому в течение нескольких дней корабли следовали в северо-восточном направлении вдоль прибрежной линии, пока команда окончательно не отказалась плыть дальше. Нехотя капитан подчинился, но он уже знал, что мечта целого столетия осуществилась. Он обогнул Африку! По другую сторону моря лежала Индия, быть может, совсем близко. С горечью Диаш понял, что дойти до нее он не сможет — слишком уж обессилели люди, а корабли нуждались в ремонте.

На полпути между нынешним Порт-Элйзабетом и Ист-Лондоном, у мыса Падропе, с торжественной церемонией был установлен гербовый столб. Затем Диаш заставил своих спутников продвинуться еще немного на восток, до Великой рыбьей реки (современной Грейт-Фиш), где скрепя сердце он отдал окончательный приказ о возвращении. С горьким чувством проследовал Диаш мимо установленного на мысе Падроне гербового столба, как бы зная, что видит его в последний раз. И в самом деле Диаш никогда больше не возвращался в эти широты. В 1500 году с эскадрой из четырех судов он погиб во время шторма у южной оконечности Африки[186].

Некоторое время камень, вероятно, служил дорожным знаком для направляющихся в Индию путешественников, затем был совершенно забыт. Не сохранился и доклад Диаша. Только в 1939 году были найдены остатки гербового столба с мыса Падроне; эта находка — важное звено в цепи умозаключений, направленных на выяснение событий этого знаменательного плавания.

Обычай мореходов того времени давать примечательным пунктам на берегу имена святых, в день которых было сделано открытие, позволяет сделать интересные выводы о том, как протекало путешествие. Например, 16 мая 1488 года корабли миновали мыс Игольный[187] в самом конце южного края Африканского континента. Вероятно, каравеллам пришлось бороться с устойчивыми западными ветрами, и путешествие прерывалось продолжительными паузами как для отдыха — команда была сильно утомлена, — так и для того, чтобы запастись провизией и водой. Лишь через 3 месяца, 16 августа, каравеллы дошли до пункта, названного Диашем из-за бушевавших здесь мощных бурь мысом Бурь (Кабу-Торментозу). Но после возвращения экспедиции в Лиссабон король Жуан II дал ему многообещающее название — мыс Доброй Надежды. Так он называется и по сей день. И по праву! Потому что после великолепного путешествия Диаша надежда добраться до Индии морским путем сменилась твердой уверенностью. Бартоломеу Диаш стал бессмертен. Португальский национальный поэт Камоэнс поставил герою мыса Бурь «литературный памятник» в своих «Лузиадах».

Короткая летняя ночь кончилась. Первые солнечные лучи укутали небо в нежную розовую дымку, отражение которой окрасило порт, реку и город в веселый наряд. «Доброе предзнаменование!» — говорили жители Риштеллу, небольшого портового города на реке Тахо.

И люди и город были празднично украшены. Поперек узких улиц свешивались гирлянды цветов, на легком утреннем ветру реяли зелено-красные знамена. Пестро разряжены были и суда, стоящие у причалов, к которым спешил народ. Толпа становилась все больше, люди приходили даже из соседнего Лиссабона и терпеливо дожидались, чтобы стать свидетелями редкого события. Но пока не произошло ничего замечательного, оставалось глазеть на корабли, путь к которым преграждали закованные в латы алебардисты.

Два корабля были только что спущены на воду; их построили под руководством Бартоломеу Диаша. Чтобы корабли могли свободно маневрировать даже на мелководье, они были не слишком велики[188], но внушали уважение своими пушками, стволы которых — по 10 с каждой стороны — выглядывали из бортовых люков. На носу вздымались позолоченные фигуры святых Гавриила и Рафаила, имена которых носили корабли — «Сан-Габриэл» и «Сан-Рафаэль». Рядом на легкой зыби покачивалась каравелла «Берриу»; со своими 50 тоннами водоизмещения она была вдвое меньше, нежели первые корабли. Завершался маленький флот тяжело груженным и поэтому глубоко сидящим в воде продовольственным судном[189]. Больше увидеть ничего не удавалось — вооруженная стража никого не подпускала к кораблям. Тесно сомкнув ряды, ощетинившись алебардами, воины выглядели так, будто бы им поручили охранять государственную тайну. Действительно, до сегодняшнего утра это и было важнейшей государственной тайной!

…Толпа пришла в движение. Все головы повернулись в сторону города, откуда донесся неясный шум церковных песнопений. А некоторое время спустя на площади появилась торжественная процессия: впереди священники в праздничных ризах, за ними офицеры в сверкающих парадных латах, с мечами на боку. И среди них герой дня Васко да Гама — король поручил ему найти истинный путь в далекую Индию. Впереди процессии в воздухе развевался белый шелковый стяг с вышитым на нем крестом ордена Христа. Днем раньше король Мануэл[190] торжественно вручил его адмиралу, и тот поклялся смело пронести символ христианства среди мавров и язычников, охранять стяг от всякой опасности и защищать его до самой своей смерти…

В конце процессии шли экипажи кораблей, 160 человек. Матросы были одеты в защитные кожаные колеты и вооружены либо арбалетами, либо секирами и пиками. И хотя участие в этой экспедиции воспринималось как высокая честь, все они понимали, что идут навстречу неизвестности и что многие из них не вернутся на родину. Последнюю ночь офицеры и команда провели в молитвах. На подходе к кораблям священник благословил их в последний раз, и тысячная толпа людей преклонила колена. Не зря этот кусочек земли в гавани называли «берегом слез»: иногда это были печальные слезы разлуки, иногда — слезы радости, если кому-либо суждено было вернуться.

Но сегодня об этом забыли, все страстно ждали этого дня с тех пор, как 10 лет назад благополучно возвратился из плавания Диаш, и не переставая говорили о том, что пора, наконец, рискнуть и сделать последний шаг в Индию. При виде людей, энергично и быстро взбегавших по трапу, умело начавших готовить суда к отплытию, толпа возликовала. Со скрипом пошли вверх якоря, на мачте флагмана взвился вымпел командора эскадры. Еще минута, и ветер с шумом наполнил паруса. Началось полное приключений путешествие в далекую Индию. Это было 18 июля 1497 года…

Васко да Гама отправился в путь через 10 лет после возвращения Бартоломеу Диаша из успешного плавания к мысу Доброй Надежды. Десять лет, в течение которых португальская корона не сделала ни единой попытки развить и закрепить свой успех, хотя вся ее политика по-прежнему исходила из идеи овладения заморскими территориями, несмотря на то, что предел всех мечтаний — Индия и дорога туда еще не были найдены.

Разве Колумб, этот фантазер и мечтатель, не добрался до Индии западным путем? Во всяком случае, он так полагал, хотя сведения, которые он сообщал о людях и о стране, вернувшись из плавания, противоречили этому. Кроме того, ведь он открыл только острова… Как бы там ни было, но, чтобы не опоздать, нужно было спешить. Между Португалией и Испанией разгоралась война, которую в открытую вели дипломатическими нотами, а тайно — средствами шпионажа. Спор, как всегда, должен был разрешить римский папа.

Папское решение не заставило себя ждать. Папа исходил из соображений, что земли, куда ведет проложенный португальцами восточный путь, следует считать принадлежащими португальской короне, а земли, куда ведет освоенный испанцами западный путь, — владениями Испании. В таком именно духе и был в июне 1494 года заключен договор в Тордесильясе, поделивший шкуру еще не убитого медведя. Демаркационная линия между португальской и испанской сферами была ничтоже сумняшеся проведена… от полюса арктического до полюса антарктического, с севера на юг, в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, при этом имелось в виду, что никакие земли западного полушария этой линией задеты не будут. К каким последствиям приведет такой договор по другую сторону глобуса, этого не могли предвидеть самые смелые картографы, и меньше всех — отец «гениальной» идеи папа Александр VI, бывший испанский епископ Родриго Борха.

Первым сделал удивительное и в то же время счастливое для своей страны открытие португалец Кабрал. Он обнаружил, что спорная шкура выглядит совсем иначе, чем это себе представляли. Когда примерно в 1500 году Кабрал, намереваясь добраться до Индии, плыл с большим флотом на юг, ему пришлось, чтобы уйти от песчаных бурь Сахары, описать большую дугу в направлении к западу. Неожиданно показалась земля. Это вызвало немало волнений на кораблях, потому что находились корабли на шесть градусов восточнее установленной папой границы. Выходит, Португалия получит вновь открытую землю! Так как на берегу обнаружили неизвестную породу красного дерева, то вновь открытую землю назвали «Brasilia» от «brassa» — жар, угли; позже страна утвердила за собой название Бразилии и до 1822 года оставалась португальской колонией.

По другую сторону земного шара решение папы вызвало серьезные осложнения из-за известных еще в древности знаменитых своими пряностями Молуккских островов, на которые претендовали обе великие державы. На этот раз спор решился не только методами дипломатии и шпионажа. Туземцы стали свидетелями того, как пришельцы яростно нападали друг на друга. Немало погибло испанцев и португальцев, прежде чем в 1529 году обе стороны пришли ко взаимному соглашению, по которому Карл V за 350 тысяч дукатов уступил Португалии свое «право» на острова. Позже выяснилось, что Молуккский архипелаг входил в сферу господства Португалии, но свои 350 тысяч дукатов португальский король обратно так и не получил.

…Уже давно Васко да Гама оставил позади воздвигнутый Диашем на мысе Падроне гербовый столб и попал в области, куда европейским судам никогда еще не доводилось заходить. И вот его каравеллы — фрахтер за ненадобностью был сожжен в бухте Моссел-Бей[191] — 7 апреля 1498 года бросили якорь на рейде красивого островного города Момбаса.

Но, прежде чем дойти сюда, экспедиция пережила много волнующих моментов и только благодаря рассудительности командора справилась с ними и с честью вышла из многих критических положений. Так, например, в бухте Св. Елены на пути в Моссел-Бей один из членов команды, посланный установить контакт с местными жителями, вдруг в смертельном страхе помчался к берегу, преследуемый разъяренной толпой вооруженных людей. Немедленно была спущена шлюпка, но туземцы осыпали ее градом стрел. Командор и часть его спутников были ранены, но «посла» все же удалось спасти.

Осталась в памяти и драма у мыса Доброй Надежды. Эта крайняя точка континента показалась 18 ноября, но страшнейший юго-восточный ветер сводил на нет любую попытку обойти мыс. Несколько дней подряд каравеллы со спущенными парусами топтались на одном месте, заливаемые гигантскими волнами, но не смогли продвинуться вперед. Уже раздавались голоса, требовавшие повернуть назад, но командор был тверд. На пятый день ветер переменился. И как счастливы были они потом, встретив в Моссел-Бее благожелательных туземцев, отдавших за сверкающие побрякушки большого жирного быка. Первый торговый контакт завершился тем, что португальцы и африканцы пустились в пляс под монотонные звуки туземных флейт. Но и тут нужна была крайняя осторожность. Рассердившись на то, что пришельцы вычерпали до дна их скудные водоемы, туземцы внезапно перешли к нападению. Только гром нескольких бомбард сумел приостановить их атаку.

На берегу Замбези путешественники впервые встретились с арабами. Едва были брошены якоря, как вокруг появились маленькие лодочки, в которых увенчанные тюрбанами гребцы предлагали морякам свои товары. Обрадованные путешественники назвали Замбези «рекой добрых предзнаменований».

Да Гама хранил в своей шкатулке копии писем Ковильяна португальскому королю и был поэтому хорошо информирован о том, что дальнейший путь приведет его прямо во владения мусульман. На эту предстоящую встречу да Гама давно уже смотрел с некоторым опасением, но как будто все прошло лучше, чем он ожидал. За время, проведенное у «гостеприимной реки», моряки успели хорошо отремонтировать свои суда, но, когда экспедиция вышла в море, на берегу осталось несколько могил товарищей, умерших от цинги и убийственного жаркого климата.

В Мозамбике да Гаму встретили сначала дружески. Сам султан не лишил себя удовольствия побывать на борту чужеземных кораблей. Множество новых впечатлений нахлынуло на португальцев. Восток раскрывал перед ними свое пестрое сверкающее великолепие. Флотилия всегда была окружена целым роем арабских самбук, как и в незапамятные времена оснащенных плетеными парусами. Торговцы в шелковых тюрбанах и пестрых хлопчатых тканях были для португальцев наглядным доказательством того, что здесь совершенно иной мир. И до чего же он был богат! Как будто здесь собрались все сокровища Африки и Индии! У португальцев разбежались глаза. И постепенно до их сознания дошло, что, несмотря на превосходство своей военной техники, они, в сущности, нищие бродяги.

Тем временем султан понял, что имеет дело не с турками, как он полагал, а с «неверными», с христианами. К тому же он увидел, что чужеземцы прежде всего интересуются торговлей и наверняка явятся будущими конкурентами. Только благодаря счастливой случайности португальцы узнали о коварном замысле султана уничтожить их и своевременно уплыли на север.

А 7 апреля каравеллы встали на рейде Момбасы…

Изнурительная жара выгнала команды на палубы. Что их ждет здесь, в этом новом и чужом городе? Они слышали, что в Момбасе должны быть христиане, все заранее радовались этому, надеясь, что наконец-то после долгих месяцев лишений они встретят хороший прием и смогут по-настоящему отдохнуть. Очевидно, капитаны, собравшиеся в этот вечер в каюте да Гамы на военный совет, решают, в какой последовательности сходить на берег. Но когда сам командор, и брат его Паоло, командовавший другим судном, и Николо Куэлью, капитан «Берриу», показались на палубе, матросы по их серьезным лицам поняли, что надеялись напрасно. Напротив, вахты были усилены и сделано все, чтобы отбить внезапное нападение, если таковое последует…

Пока ночь в серебряном блеске Южного Креста ткала свои тайны, часовые, чтобы побороть усталость, тихо переговаривались между собой, Они вслушивались в темноту, но ничего, кроме тихого шелеста волн, не доносилось со стороны берега. А там призрачно мерцали загадочные огни, не предвещавшие ни вражды, ни дружбы. Но что-то угнетающее носилось в воздухе… Корабельный колокол отзвонил полночь, явилась смена, затем все опять стихло… Что это? Вахтенные напряженно всматриваются в ночь. Чертовское положение — чувствовать противника и не видеть его. Но вот удары весел… Блеск оружия… Тревога!

Глухо звенит колокол «Габриэля», будит спящих. Люди выскакивают на палубу. Короткие команды покрывают шум. На «Рафаэле» и «Берриу» тоже готовы к бою. Наконец-то можно распознать противника. Это большая барка — завра, на ней сотня вооруженных до зубов мавров!

Следующие секунды полны драматического напряжения. Канониры замерли с горящими факелами у бомбард, готовые в ту же минуту послать в нападающих смерть и гибель. Но приказа не последовало. Предводитель мавров дал знать, что желает всего-навсего вести переговоры. Он понял, что его замысел раскрыт, и поэтому немедленно изменил тактику, пытаясь добиться своей цели хитростью: мавр просит разрешения подняться со своими людьми на палубу. Но этот маневр был слишком неуклюж, чтобы командор не разгадал его. В ответ он дипломатично предложил подняться на судно только нескольким главарям отряда. Через два часа барка ушла обратно. Произошел только обмен любезностями, и португальцы убедились, что на этот раз осторожность избавила их от боя не на жизнь, а на смерть.

На следующее утро шейх Момбасы прислал свежие продукты, апельсины и ценный подарок командору, приглашая его войти в гавань города. Тогда да Гама отправил двух каторжников, специально предназначавшихся для подобных опасных миссий, в качестве посредников к шейху. Так как результат переговоров показался удовлетворительным, командор приказал судам войти в гавань. И вдруг один из кораблей сел на мель, и сразу же несколько арабов, оставленных на борту в качестве заложников, спрыгнули за борт. Тогда стало ясно: флотилию пытались завлечь в западню! Это признали под пытками и те мусульмане, которым не удалось бежать.

Следующей ночью, с 8 на 9 апреля, арабы снова попытались добиться своей цели. Очевидец описал эту попытку так:

Португальцы увидели, что установить с арабами мирные отношения им не удастся, и поплыли дальше, на север. Командор был в тревоге. Что делать? Конечно, он первый человек с запада, прошедший более 30 градусов широты вдоль восточного берега Африки. Одного этого было бы достаточно, чтобы сделать его имя бессмертным. Но какое это может иметь значение? Самое опасное еще впереди. Индия! Попадет ли он когда-нибудь в эту страну? Целый год жили они, не зная, что принесет им следующий день; плохое питание, недостаток воды, трудности и лишения уже стоили жизни некоторым морякам. А сколько больных беспомощно лежало на палубе…

Да Гама разложил перед собой карту и еще раз перечитал адресованные королю письма Ковильяна, стараясь вспомнить то немногое, что ему приходилось слышать о морском пути в Индию, о стране, о ее людях. Чем больше он об этом думал, тем дальше, казалось, отодвигалась цель его плавания. Стало ясно, что без помощи со стороны, без длительного отдыха не стоит и думать о продолжении маршрута. Судьба экспедиции зависела теперь от того, какой прием окажут им в ближайшей гавани…

Топот ног прервал размышления да Гамы. В дверь каюты постучали.

— Командор, видна барка! Капитан бросился наверх.

— Их нужно взять на борт!

Скоро на палубе сидели семнадцать мавров. Они с удивлением рассматривали странные корабли, странных людей. Им не причинили никакого зла, напротив, их пригласили в каюты и щедро угостили.

И в самом деле, португальцам повезло: шейхи Момбасы и Малинди яростно ненавидели друг друга. Путешественники бросили якорь в Малинди, и, таким образом, да Гама обрел, наконец, союзников и помощников, в которых так нуждался…

Малинди с ее приветливыми, белыми домами напоминал морякам родной Алькасар. Впрочем, расточительное изобилие здешней природы придавало местности более красочный облик, чем у них на родине. Корабли были отремонтированы, обильная свежая пища вылечила больных, и скоро офицерами и матросами снова овладел дух предприимчивости. Десятидневный отдых, полные трюмы провианта и специально приглашенный лоцман[192] вселили в да Гаму уверенность, что они, наконец, достигнут желанной цели. 24 апреля 1498 года эскадра вышла в море и взяла курс на Индию; благоприятный юго-западный муссон понес их навстречу новым берегам…

18 мая, через три с половиной недели, показавшиеся морякам после всего пережитого легкой прогулкой, снова появилась земля. Теперь моряки могли с гордостью говорить, что они обошли половину земного шара.

20 мая эскадра бросила якорь в гавани Калькутты (современный город Кожикоде в Индии) на Малабарском берегу. Самое продолжительное по тем временам путешествие европейских судов, впервые обошедших Африканский континент и связавших три части света, закончилось. Отважные мореходы добрались до страны легендарных сокровищ!

Но не только португальцы, жители Малабарского берега тоже отдавали себе отчет в неповторимости такого события. В их гавани стояли корабли с запада! Кто и когда мог подумать, что такое случится? Великолепен был и прием у могущественного правителя Калькутты.

Да Гама строго-настрого наказал своему брату Паоло и капитану Николо Куэлью: в случае, если он не вернется с приема на корабль, немедленно отправиться обратно на родину. Сам же он с 13 верными спутниками отправился во дворец, где они пережили сказку из 1001-й ночи.

В Калькутте португальцев сначала повели в церковь, и, когда им сказали, что одна из тамошних статуй изображает матерь божью, они преклонили колена и помолились. Но на самом-то деле это был индуистский храм, и статуя, вероятно, изображала Деваку, мать Кришны. Фигуры стенной росписи тоже вызывали сомнение относительно характера церкви, потому что зубы у изображенных богов на полпальца торчали изо рта, а рук у них было четыре или пять. Из церкви в сопровождении придворного вельможи да Гама проследовал затем с большой пышностью через город во дворец. Барабаны грохотали, трубы гремели, свирели пронзительно свистели, и весь этот музыкальный шум смешивался с треском выстрелов португальских аркебузов. На улицах собрались громадные толпы людей. Они так тесно обступили португальцев, что те с трудом пробивали себе дорогу. Самудрин раджа, или, как говорили португальцы, саморин, возлежал, жуя бетель, на ложе под позолоченным балдахином. В левой руке он держал золотую чашу, в которую время от времени он выплевывал бетель, и тогда слуга подавал ему новую золотую чашу со свежим бетелем. Чужеземцам были предложены отборные фрукты, после чего да Гама рассказал, что король под страхом смерти запретил ему возвращаться на родину, прежде чем он разыщет христианского монарха Индии и заверит его в том, что желает с ним дружбы. Свою речь да Гама закончил просьбой к саморину, чтобы тот, со своей стороны, тоже направил послов в Португалию…

В дальнейшем дела португальцев пошли менее удачно. Ведь впервые торговым сношениям в Индийском океане, начавшимся еще в глубокой древности, угрожали чужие интересы. Проживающие в Индии арабы и индийцы-магометане справедливо рассматривали вторгшихся в страну чужеземцев как серьезных торговых конкурентов, которых следовало бы держать от себя подальше. Поэтому экспедиция оказалась под угрозой срыва. Горько разочаровавшись, без сколько-нибудь ценных грузов — португальские товары показались избалованным индийцам слишком убогими, — покинул да Гама в конце августа эту богатую страну. Но время для плавания было выбрано неудачно: восточный муссон еще не расправил свои крылья. По этой причине португальцы, бессильные что-либо изменить, три с половиной месяца оставались во власти морских стихий, прежде чем их основательно потрепанные корабли добрались до спасительной гавани в Малинди.

После пятидневного отдыха 18 января 1499 года оставшиеся корабли — более поврежденный «Рафаэль» из-за нехватки личного состава был сожжен — направились домой. 10 июля, ровно через 2 года и два месяца после начала путешествия, Куэлыо направил свою «Берриу» в Тахо, а Васко да Гама, похоронивший своего брата Паоло на острове Терсейра, добрался до родины только 18 сентября 1499 года. Из 160 человек, вступивших на борт кораблей ясным летним утром 1497 года, только 55 снова увидели родину…

Индийский морской поход сначала повлек за собой множество войн, но затем принес Португалии большие богатства: более столетия она пользовалась правом монопольной торговли со вновь открытыми заморскими территориями.

Великий морской поход Васко да Гамы имел огромное значение и в смысле географического освоения нашей планеты. Впервые европейские корабли прошли более 20 тысяч морских миль (44,4 тысячи километров) и попали в районы, известные только по легендам, — расстояние, какого не осилил никто из предыдущих первопроходцев. Окончательно были установлены очертания Черного континента и таким образом опровергнута точка зрения древних географов, будто где-то на юге Африка сливается с Азией. Не менее важно и то, что смелый подвиг Васко да Гамы явился сильнейшим аргументом в пользу прогрессивных ученых того времени, утверждавших, что Земля — шар.

Чем-то отличался тот вечер в «Синем якоре» в Палосе. Обычно в таверне верховодил изрытый оспинами гигант Хосе. Но сегодня он был на редкость молчалив и время от времени лишь пригубливал свой стакан, хотя в другое время мог хлестать малагу с утра до вечера. Собутыльники Хосе не вызывали в нем обычного энтузиазма пить и рассказывать, а в этом с ним никто сравниться не мог. Когда Хосе спускал со стапелей свою очередную фантастическую историю, слушатели каждый раз разевали рты, несмотря на то, что давно уже знали все его рассказы. Но у Хосе была неисчерпаемая фантазия, ион каждый раз чем-либо приукрашивал свои истории или то, что он выдавал за них. А если кто-либо осмеливался усомниться в них, напоминая, что это самое приключение Хосе рассказывал когда-то иначе, то он лишь снисходительно отвечал: «Послушай, малый, то произошло на рейде в Александрии, а то, о чем я сейчас рассказываю, приключилось на Канарских островах!» Хосе в самом деле знал все моря, по которым плавали испанские суда, и все гавани, где когда-либо ступала нога христианского моряка…

В тот поздний вечерний час 16 марта 1493 года нить рассказов как бы оборвалась, а сидевшие рядом с Хосе завсегдатаи не выказывали ни малейшего желания поддерживать беседу, потому что были заняты тем, что не отрывая глаз рассматривали двух моряков, которые тихонько беседовали в углу кабачка. Все знали, что они из команды знаменитой «Ниньи», которую вчера с буйным ликованием встречали в Полосе[193]. А кто не знал, тот, взглянув на них, легко мог об этом догадаться, потому что на каких других моряках можно было увидеть такие удивительные украшения поверх изодранных колетов. Правда, завсегдатаи «Синего якоря» считали, что это выглядит несколько по-бабьи, хотя, с другой стороны, если кто и приезжает из далекой Индии, тот может себе позволить некоторые чудачества.

Интересно, что они пережили? Шторм, бунт, кораблекрушение, сражение с морскими чудовищами? Хорошо было бы расспросить их кое о чем…

Так как те двое не были палосцами, к ним требовался особый подход, и Хосе мигнул хозяину. Тот сразу сообразил, что к чему, и водрузил перед изумленными приезжими две бутылки. Скоро знакомство состоялось. Хосе сразу же взял быка за рога.

— Вы, конечно, штурман? — обратился он к старшему.

— Разумеется, — ответил тот.

— И вы в самом деле побывали так далеко?

— Разумеется. Дальше еще не ходил ни один корабль…

— Говорят, вы видели сокровища Индии?

Гости переглянулись и расхохотались во все горло.

— Индию мы, конечно, видели, но сокровища там так же редки, как и на нашей испанской земле.

Хосе хлопнул себя по колену.

— Вы меня поражаете! Разве дворцы там не крыты чистым золотом?

— Мы видели только пальмы, а то, что вы называете дворцами, оказалось всего лишь жалкими хижинами!

— Значит, венецианец Марко Поло хвастал? Штурман сделал многозначительный жест:

— Это трудно сказать. Может быть, земля больше, чем люди полагают… Но все же страна, в которой мы побывали, не такая уж нищая. Только тамошние жители не умеют пользоваться ее сокровищами.

С этими словами он достал из сумки что-то величиной с грецкий орех и положил на стол. Хосе со знанием дела взял это нечто в руки, развернул тряпицу и сказал с удивлением:

— Золото. Настоящее золото! Оно может стоить пять тысяч мараведи[194]. Как этот клад попал к вам в руки?

— Нет ничего проще. Мы сошли на берег, чтобы разведать местность, и нам повстречались несколько индийцев — так их называет адмирал. Они нас ничуть не боялись, зато были очень любопытны. Все трогали и ощупывали, а одному из них, по-видимому, понравился мой толедский кинжал. Однако все, что он предлагал за него, было слишком мало. Тогда он достал из кожаного мешка этот золотой кусочек. На том мы и сошлись. Он удалился со счастливым видом, да и я с трудом скрыл свою радость.

— Черт возьми! За толедский кинжал такую драгоценность… Удивительная страна! Ну и простаки же эти люди! — протянул с изумлением один из палосских моряков.

Хосе, все еще держа золото в руке, сказал смеясь:

— В своих путешествиях я пережил немало невероятных историй, но, к сожалению, должен признаться, мне такое еще не встречалось. Расскажите-ка нам побольше о вашем плавании. А то мы дрожим от нетерпения, как тетива арбалета!

— Как вы попали туда?

— Как выглядит страна?

— Как вам удалось одолеть водяную гору и благополучно возвратиться? Ведь господа ученые считают ее непроходимой!

Штурмана и его товарища буквально засыпали вопросами. В ожидании рассказа Хосе обратился к хозяину:

— Луис, всем по стаканчику! — Затем похлопал штурмана по плечу. — Пусть важные господа празднуют успех по-своему, а я ничего лучшего не придумаю, как только послушать вас!

Приезжий задумался: за последние месяцы было пережито больше, чем за десять предыдущих лет…

— Все, вероятно, слышали, — сказал он, — что экспедиция состоялась только благодаря упорству Христофора Колумба, которого наш король возвел сейчас в звание адмирала всех морей. Мне говорили, что такую мысль подал Колумбу его земляк, ученый Тосканелли из Флоренции. Примерно лет двадцать назад Тосканелли послал письмо португальскому королю, в котором утверждал, что в Индию можно добраться и через западный океан, Но адмирал никогда про этого ученого не упоминал…[195]

Когда Колумб много лет назад прибыл в Португалию, то оказалось, что португальский король уже не интересуется западным путем. Тогда Колумб обратился, а это случилось в 1485 году, к Кастилии. И вероятно, наш король его как-то обнадежил. Прошли годы, за это время генуэзец истомился от ожидания, прежде чем получил согласие короля.

И все чуть-чуть не сорвалось. Не удивительно! Подумайте только, он сразу хотел стать и вице-королем и правителем всех островов и земель, какие откроет. Кроме того, он потребовал десятую часть сокровищ, жемчугов, алмазов, золота и серебра, которые привезет в Испанию. Ну и многое другое… Но это меня уже не касается.

Вам, вероятно, рассказывали про то, как мы уезжали. Думаю, что вы в то время были далеко в море, иначе бы тоже приняли участие в таком путешествии.

Польщенные палосцы утвердительно кивнули.

— Так я и подумал. Нужно еще добавить, что уходили третьего августа в пятницу, а это многим моим товарищам не понравилось. И в самом деле, не успели мы и трех дней пробыть в пути, как сломался руль «Пинты»[196], а само судно дало течь. Неизвестно, случилось ли это из-за пятницы или то было дело рук матросов, не пожелавших плыть дальше. Во всяком случае, мы вынуждены были бросить якорь на Канарах и привести судно в порядок. Мы ремонтировались целых три недели. За это время наш маленький корабль «Нинья» сменил такелаж и стал более устойчивым и надежным.

Шестого сентября, как только все было готово, мы отправились дальше. Позже прошел слух, будто в канарских водах крейсировали три португальских корабля, намеревавшихся схватить нашего адмирала, и потому он так спешил. Во всяком случае, хорошо было, что из-за спешки нам пришлось как следует потрудиться, потому что многие уже сожалели, что отважились на такую авантюру.

После двух дней штиля поднялся свежий восточный ветер, и скоро последние очертания знакомого мира исчезли за горизонтом. Куда ни обрати взор — кругом ничего нет, кроме неба и воды, и казалось, наши корабли носятся по волнам, как бревна, гонимые ветром. Так продолжалось день и ночь. Признаюсь, что при взгляде на эту водную пустыню — не знаю, как ее иначе называть, — я тоже терял мужество. Но хуже всего — мы не знали, что нас ждет. А разве кто-нибудь отправился бы в путешествие, не зная куда? Раньше всякое бывало: маленькое жалованье, и корабль — старая развалина, и капитан-живодер. Но тогда заранее было известно, что в конце плавания снова будет земля. Каково же было наше положение теперь, когда мы не знали о цели путешествия? Ничего… Индия была только слово, бред ученых мудрецов, а никак не гавань с кораблями и земля с домами и людьми. Собственно, был только один человек, твердо уверенный, что доберется до Индии, — сам адмирал. Многие считали его сумасшедшим, но я был на его стороне, потому что он никогда не колебался и всегда был убежден, что мы найдем когда-нибудь эту таинственную Индию.

Однажды вечером, это было 13 сентября, случилось то, что, пожалуй, никакой моряк до нас никогда не переживал. Я стоял у руля и следил за компасом. И вдруг увидел, что он немного отклонился от северного направления. Я очень испугался. Куда мы попали, если здесь даже законы природы не действуют? Адмирал, который, сидя на шканцах, определял местонахождение корабля, испугался не меньше меня, но он тотчас же овладел собой и попытался найти объяснение такому явлению. Он сказал что-то, но очень уж запутанно… Во всяком случае, мне он приказал молчать, и тогда я окончательно убедился в том, что здесь дело нечисто.

На других кораблях тоже заметили отклонение компаса. И вот все стали заклинать адмирала повернуть обратно. Но он очень красноречиво доказал, что для беспокойства нет никаких причин. На его счастье, погода благоприятствовала нам, и команда уступила адмиралу. Воздух был мягок, а попутный ветер гнал наши корабли вперед. Черт побери! Но земли-то так и не было видно, сколько бы мы ни всматривались!

14 сентября на наш корабль спустилась птица. Один из матросов сумел ее поймать, потому что, прилетев, видимо, издалека, она очень ослабела. Адмирал заметил, что это речная птица… Все чаще стали появляться вестники близкой земли. Целые стаи птиц летели навстречу нашей эскадре: проплывали большие пучки зеленого тростника, на одном из них мы нашли даже живого сухопутного краба. Все это снова подняло настроение матросов, появилась надежда увидеть землю. Но опять прошло несколько дней, и ничего не случилось. Горизонт по-прежнему был кругл, как большая оловянная тарелка, посредине которой плыли наши суда. Куда? Эта мысль вызывала головокружение.

По совету Алонсо Пинсона, командовавшего «Пинтой», мы взяли курс на юго-запад, потому что и птицы прилетали оттуда. По-прежнему дул восточный ветер. Люди на палубе ворчали, что с такими ветрами они уже никогда не вернутся на родину. Но вдруг ветер переменился. Адмирал принял это за небесное знамение, а ворчуны вынуждены были замолчать. Мы медленно продвигались вперед. Когда море — хотите верьте, хотите нет — густо, как ковром, покрылось растительностью, маловеры сочли, что мы в нем завязнем, и мне показалось, что дело тут опять нечисто, коль скоро посреди океана ты вдруг оказываешься на зеленом лугу…[197]

Если добавить к этому историю с компасом и странное поведение ветра, то вы поймете, почему мы решили, что давно уже не живем на этом свете… Налейте-ка мне вина!

Ну, а дальше дело было так… Однажды вечером мы поужинали опять одним заплесневелым хлебом и солониной. Я поднялся на шканцы. Царил полный штиль, а под обвисшими парусами мы едва продвигались вперед. Вокруг было темным-темно. Только огни наших кораблей слабо мерцали, словно утешение, что мы не совсем одиноки на этом свете. На баке сидели и о чем-то тихо переговаривались свободные от вахты матросы. Увидев меня, они замолчали. «В чем дело, ребята?» — спросил я. «В чем дело», — передразнил кто-то меня, и тогда все они возбужденно заговорили, перебивая друг друга. «Разве не обманули нас приметы, будто бы указывающие на близкую землю? Разве не те здесь места, куда еще ни один умный христианин не забирался? Разве можно кого-либо упрекнуть в трусости, если он сам не знает, когда будет земля?» Адмирала ругали и обвиняли в том, что из-за алчности и честолюбия он готов погубить всех и в первую очередь самого себя. «Если он и впредь будет заглядываться на звезды, вместо того чтобы принимать меры к спасению, мы выбросим его ночью за борт», — грозились они.

Я пытался успокоить взволнованных матросов, но они не дали мне и слова вымолвить. А под конец стали кричать, что завтра, во время утренней мессы, будет веселее: я могу, мол, пойти и доложить об этом адмиралу.

…Я нашел Колумба в каюте склонившимся над расчетами. «Итак, Фернандо, что новенького в столь поздний час?» — спросил он меня. Я рассказал о случившемся и попросил его на этот раз согласиться с командой, иначе ему придется опасаться за свою жизнь. Колумб грустно слушал меня, но затем лицо его снова приняло обычное, фанатичное и суровое, выражение. Он сказал мне, что, по его расчетам, уже пройдено 800 морских миль и что мы близки к цели[198]. «А если мы повернем обратно, — сказал он, — то эта трусливая банда, возвратясь на родину, растрезвонит по всей Испании такие небылицы, что в другой раз никто на подобное путешествие уже не отважится». И дрожащим от гнева голосом добавил, что даже бунт команды не заставит его отказаться от задуманного, а что касается жизни, то она в руке божией. С тем он меня и отпустил…

Когда на следующее утро колокол на «Санта-Марии» призвал к утренней мессе, адмирал принял меры против возможного мятежа. Он ждал, стоя на шканцах. Рядом с ним были капитан де Ла-Коса[199] и его верный, преданный друг, первый штурман Джакомэ, а позади стоял со своими солдатами Диего де Арана, судья флота, как бы подтверждая, что адмирал готов ко всему.

Чтобы внести полную ясность, Колумб приказал явиться всем капитанам и лоцманам других судов, потому что и на «Пинте» тоже начинались волнения. Вожаком там был не кто иной, как сам хозяин корабля — Мартин Алонсо Пинсон, которого вы, конечно, хорошо знаете…

Удивленные слушатели закивали в знак согласия.

— Разумеется, мы знаем его, — сказал один из них, — но мы бы никогда не подумали, что он на это способен. Мартин считается у нас прекрасным и надежным моряком.

— Моряк-то он надежный, — подтвердил рассказчик, — да истинная суть человека познается лишь в беде…

На улице стемнело.

— Эй, хозяин, подай-ка сюда свет! — приказал Хосе.

Толстяк послушно поставил на стол масляную лампу.

— Пожалуйста, рассказывайте дальше. Чем закончилась заварушка в то утро? — поторопил рассказчика Хосе.

Фернандес еще раз основательно глотнул вина и продолжал:

— Представьте себе, стоит этакая громадная пороховая бочка с горящим фитилем, и в любую минуту все может разлететься в щепки. Так я подумал, когда увидел хмурые лица людей, стоявших внизу перед мостиком. Капитан приготовился — будто бы ничего особенного не замечает — приступить к утренней молитве, как Мартин Алонсо закричал: «Мы хотим домой!»

«Домой, домой!» — хором поддержали его матросы.

Судья уже готов был броситься со своими солдатами на бунтовщиков, но Колумб удержал его. Голос адмирала задрожал от возмущения, когда он обратился к мятежникам: «Значит, вы хотите обратно? Мне кажется, ваши головы ничего не соображают и не видят дальше бушприта! Вы знаете, что вы хотите?»

И тут Колумб объяснил, почему возвращаться нельзя. Ведь понадобилось целых 35 дней, чтобы при хорошем попутном ветре дойти до этих мест, обратно ветер будет встречный, и обратный путь займет несколько месяцев. К тому времени все давно погибнут от голода и жажды. Только полный вперед! Кто хочет жить, тот должен двигаться дальше на запад. Другого пути нет…

Растерянно смотрели все на заводилу Пинсона. Прислонившись к фок-мачте, он стоял как громом пораженный и не был способен вымолвить ни слова. А когда адмирал к тому же признался, что для поддержания духа он скрывал от всех, какое расстояние прошел корабль на самом деле — я-то давно это понял, — все начали браниться, орать и размахивать руками. Куда завел, дескать, нас, проклятый генуэзец!..

А Колумб повернулся и ушел в свою каюту. Чтобы утешить вас, хочу сказать, что брат Алонсо, Винсенте Пинсон, который командовал «Деткой», принадлежал к тем немногим, кто твердо держал сторону адмирала. Вот это парень! Он, как и некоторые другие, старался образумить людей. После долгого крика договорились, наконец, что Винсенте пойдет и доложит адмиралу о согласии команды плыть западным курсом еще три дня. Но потом… И в это время с «Пинты» прогремел пушечный выстрел. Выяснилось, что один из ее матросов выудил из воды украшенный резьбою деревянный жезл. Несомненно, это было делом рук человеческих. А вскоре после того другой матрос выловил зеленую ветку шиповника со свежими красными ягодами…

Сомнения кончились: впереди была цветущая населенная земля! Никто больше не думал о мятеже, недавние бунтовщики потеряли от радости рассудок и превратились в кротких овечек. С той минуты никто уже не покидал палуб кораблей, ведь тот, кто первым увидит землю, получит королевскую премию в 10 тысяч мараведи. Можете себе представить, как все вглядывались в даль!

Мы подняли все вымпелы и все, какие можно, паруса и быстро пошли по волнам. Они уже перестали казаться нам предвестниками гибели. Напротив, мы чувствовали себя как на веселых гонках в родных широтах. Впереди мчалась «Пинта» — наш самый быстрый корабль. Наступила ночь, и нам следовало бы убрать паруса, но адмирал не захотел разочаровывать матросов. Он только приказал быть внимательнее. Надежда сделала нас отчаянно смелыми. И так вот лунной ночью неслись мы вперед, не думая об опасностях. Все стояли у борта и жадно вдыхали ставший близким аромат чужой земли.

Трудно сказать, кто первый увидел берег. Рано на рассвете с «Пинты» сообщили, что кто-то из матросов увидел землю. Как я потом узнал, то был Родриго де Триана. Еще раньше или в то же самое время будто бы сам адмирал заметил какой-то движущийся огонек. Все равно! Какое мне дело до того, кто из них получит премию! Мы увидели землю, можете себе представить, как у меня отлегло от сердца.

«Пинта», опередившая нас на полмили, дала залп с одного борта. Это был условный сигнал. В утренних сумерках мы увидели низкий берег. Перед нами была земля. Земля!

Это совершилось 12 октября 1492 года[200].

Долгие четыре недели мы не видели ничего, кроме неба и воды. А теперь опять почувствовали твердую почву под ногами. На ласковом, усеянном пальмами песчаном пляже толпа голых туземцев рассматривала нас с почтительным изумлением, как будто мы свалились с неба. Новый свет предстал перед нами совершенно иным, нежели мы себе его представляли. Ведь мы рассчитывали с ходу попасть в сказочно богатое царство Великого хана, а это значит — нужно было его найти, это царство, и вручить хану послание короля. Но, что для всех нас было гораздо важнее, мы жаждали золота. Ведь Колумб обещал нас озолотить…

Мы плыли дальше и, высаживаясь на многих мелких и крупных островах, доплыли, наконец, до острова, который туземцы называли Гаити[201]. Здесь по крайней мере были дома и улицы и люди были не так дики и голы, правда, так же доверчивы, как и на островах Гаунахани, где мы высадились впервые…

Было весело, как на ярмарке. Мы распродали свои запасы побрякушек, которым туземцы радовались, как дети. (Они охотно брали колокольчики, бубенцы, баскские барабаны, сладкий сироп. И что, вы думаете, они давали нам за это? — Фернандес победоносно осмотрелся, — Золото, ребята, чистое золото!

К сожалению, нам было запрещено оставлять золото у себя. Все полагалось сложить в большой сундук, чтобы король получил свою законную долю. Но, конечно, вы сами понимаете, как в таких случаях бывает!..

Мы совсем ошалели и не могли думать ни о чем другом, как о золоте. Золото и еще раз золото! Часто вспыхивали ссоры, но адмирал всегда умел их улаживать и вообще постоянно внушал нам, чтобы мы не смели раздражать туземцев. На это у него были веские основания. Он хотел узнать, где находится источник этого чудесного металла. Ведь на базарах нельзя было собрать столько золота, чтобы им можно было набить трюмы нашего корабля, как мы мечтали раньше. Но сколько бы мы ни расспрашивали о происхождении «нукай», как туземцы называли золото, краснокожие пройдохи показывали нам далеко-далеко на юг. И вот, когда адмирал как раз собрался туда, произошло большое несчастье.

— Несчастье? — вскричали слушатели в один голос.

— Ну да, разве вы не обратили внимание, что «Санта-Мария» не возвратилась на родину? — И, грустно покачав головой, штурман добавил: — Она уже никогда не придет в Палос…

Однажды вечером, я как раз укладывался в каюте спать, корабль содрогнулся от глухого удара. Я сразу подумал, что мы сели на мель, и бросился на палубу. Там царила дикая неразбериха. Адмирал кричал, чтобы вывозили кормовой якорь. Но трусливые молодчики думали только о собственной шкуре, они бросились к шлюпкам…

Кормовой якорь мог бы спасти судно, но, когда Хуан де Ла-Коса образумил, наконец, команду и заставил людей возвратиться на корабль, было уже поздно. Прибой швырял трещавшее по всем швам судно, и мы с трудом успели вынести груз на берег. В этом нам очень помогли туземцы. И вот наш славный корабль пропал. Выброшенные волнами доски мы использовали потом для постройки небольшого форта[202]. Вот так. И все потому, что легкомысленный рулевой понадеялся на то, что море было спокойно, как суп в кастрюле, и поэтому доверил руль юнге. Но кто не знает коварства моря? Это было ужасно! Наш корабль мог принять на борт не больше тридцати человек, а теперь нас было шестьдесят пять. А до родины тысяча миль…

Нужно сказать, что еще раньше, когда мы только плавали среди островов, с «Пинты» сбежал Мартин Алонсо. Он хотел найти золото раньше нас… С тех пор миновали недели. Несчастье с «Санта-Марией» лишило нас возможности продолжать путешествие, и мы вынуждены были готовиться к возвращению на родину. Около сорока добровольцев остались на острове ждать нашего возвращения. Бог знает, увидим ли мы их когда-нибудь?..

Третьего января мы оставили берег, который наш адмирал считал индийским, хотя я сильно сомневаюсь в этом, потому что никакого намека на царство Великого хана, о котором рассказывал Поло, мы там не обнаружили[203].

Плавание через океан было очень тяжелым. Высокие, как дом, волны угрожали поглотить наш корабль, и, если бы «Детка» не была таким прекрасным судном, мы не сидели бы здесь и ничего бы вам не рассказывали…

Слушатели задумчиво молчали. Штурман поднялся с места.

— Служба зовет, пробило восемь склянок. Пойдемте, Диего, мы должны спешить на вахту. — И с многозначительной улыбкой добавил: — Нас немного осталось на борту. Адмирал почти всех взял с собой в Барселону, чтобы предстать пред королевским двором с достойной свитой… Спасибо, ребята, за хорошее угощение!

Моряки направились к двери.

— Еще словечко, Фернандес! — вскричал Хосе, прервав молчание. — Когда адмирал собирается снова плыть в Индию?

— Днем раньше, днем позже — сказать не могу. По скоро — это точно. Подумайте, ведь сорок товарищей ждут нашей помощи.

— Верно! На этот раз и я с вами, не будь я честным моряком Хосе. И мы уж основательно пощиплем язычников, глупость должна быть наказана…

Взрыв хохота огласил помещение, когда штурман с товарищем покидали таверну.

…Колумб наслаждался своим триумфом, как актер, игравший всю свою жизнь маленькие роли и вдруг получивший возможность выступить перед публикой в главной. Уже по дороге в Барселону пышный кортеж встретило множество дворян и именитых представителей купеческой гильдии.

Впереди шли вооруженные матросы. За ними — экзотические группы индейцев в живописных головных уборах, украшенных птичьими перьями и увешанных золотыми подвесками. В руках у них были копья или резные разрисованные жезлы и весла, у некоторых на плечах сидели пестрые попугаи. Бедняги совершенно растерялись в сутолоке вопящей и орущей толпы, провожавшей их целый день начиная от самого Палоса. Позади, сверкая оружием, восседал на коне роскошно одетый герой дня, сопровождаемый двумя своими сыновьями — Диего и Фернандесом. Шествие замыкали вооруженные солдаты, эскортировавшие 14 тяжелых сундуков, хранивших якобы сокровища сказочной Индии.

«Адмирал всех морей!» — это звучит великолепно. Но, несмотря на столь пышный титул, Колумб, совершая свое дерзкое плавание, мог рассчитывать только на одно: либо добиться успеха, либо погибнуть, как самый обыкновенный матрос. Теперь же, когда победитель подошел к трону, ему стало ясно, какого могущества он достиг. Даже король и королева поднялись с места и не позволили ему, преклонив колено, целовать им руки. Его приветствовали как признанного вице-короля индийских земель…

Затаив дыхание слушали придворные сообщение Колумба. Все заранее догадывались, что узнают нечто такое, что совершенно опрокинет незыблемо утвердившиеся каноны и догмы о строении Земли. И Колумб широко открыл шлюзы своего столь же прославленного, сколь и ославленного красноречия. Богатство языка должно было компенсировать скудость трофеев его экспедиции. Это удалось! Как маг и волшебник, он очаровывал своих слушателей.

Все права Колумба на сделанное им открытие были утверждены[204], и, что для него было особенно важно, ему обещали, что он поведет через океан следующую экспедицию.

…В сентябре 1493 года в Атлантику под начальством Колумба ушла эскадра в составе 17 кораблей с двумя тысячами человек экипажа. Спустившись еще больше на юг, чем в первый раз, экспедиция открыла Малые Антильские острова. 22 ноября эскадра бросила якорь возле построенного на Гаити-Эспаньоле форта Навидад. Но вместо цветущего поселка здесь были лишь груды развалин. Как потом выяснилось, алчные испанцы показали себя во всей своей красе, и туземцы, наконец, поняли, что они собой представляют. Естественно, никто из захватчиков не уцелел. Хорошие взаимоотношения с когда-то добрыми и мирными жителями острова были навсегда испорчены… Новое селение уже было построено как самая настоящая крепость, и ее комендантом Колумб назначил своего младшего сына Диего.

Затем, в ходе разведывательных рейсов, был открыт остров Ямайка. Все еще придерживаясь своего старого представления, Колумб счел этот остров частью великого Азиатского материка, что он недвусмысленно и подтвердил нотариальным документом, под которым подписалась вся команда[205].

Но где же обещанное золото? На это адмирал не мог дать удовлетворительного ответа, а так как он вообще не умел ладить с людьми, то недовольство собранных с бору по сосенке, надеявшихся на легкую наживу людей возрастало все больше и больше. Возвратись на родину, они добились отмены всех привилегий Колумба. Когда в марте 1496 года адмирал возвратился в Испанию, ему стоило большого труда реабилитировать себя в глазах короля и королевы[206].

В 1498 году Колумб предпринял свое третье путешествие. На этот раз ему было выделено всего шесть небольших кораблей: король стал охладевать к затеям своего адмирала. Он снова держался южного курса и открыл остров Тринидад (Троица). Однако Колумб не понял, какое открытие он совершил. Лежащий за Тринидадом равнинный берег он тоже принял за остров, хотя мощное устье реки Ориноко должно было бы подсказать ему, что перед ним находится материк. Затем он направил флот к Санто-Доминго на Гаити, где находился основанный им опорный пункт.

Колумбу было не до управления открытыми землями. Эта задача осложнялась еще и тем, что испанские чиновники на каждом шагу ставили палки в колеса не в меру удачливому чужеземцу. На Гаити царили беззаконие и произвол. Туземцы расплачивались жизнью за то, что в Новый Свет пришли не трудолюбивые поселенцы, а рыцари удачи, авантюристы и прочий преступный сброд.

Колумба, старавшегося нормализовать положение, новый присланный королем наместник Бовадилья заковал в кандалы и отправил на родину. Правда, перед королем Колумбу удалось оправдаться, но звезда адмирала уже закатилась. Король, добившись своей цели, задумал устранить приставшего к нему с непомерными требованиями назойливого иностранца.

А оскорбленного и униженного Колумба по-прежнему влекла к себе страна его мечты, страна его триумфа. И он настоял на четвертом путешествии…

С четырьмя маленькими старыми посудинами, вдобавок еще плохо оснащенными, Колумб тронулся в свое последнее плавание. После трудного перехода через бурную Атлантику хотелось отдохнуть и отремонтировать полуразвалившиеся корабли в основанной им самим гавани Санто-Доминго. Но Колумбу суждено было пережить еще одно унижение: перед ним, знаменитым адмиралом островов и материков, вице-королем страны, гавань была закрыта. С изломанными реями, с изодранными парусами, с дырявыми корабельными днищами он вынужден был искать приюта у океана. В самом жалком состоянии доплыли отважные моряки к берегам нынешнего Гондураса[207]. Отсюда, восстановив свои силы и отремонтировав корабли, они добрались до узкого перешейка, соединяющего Южную и Северную Америку. Колумб все еще продолжал верить, что достигнет царства Великого хана…

Узнав от индейцев об огромном море, простирающемся совсем близко на западе, за перешейком, всего в нескольких днях пути, он опять не сумел или не захотел сделать надлежащего вывода о том, что перед ним новый континент. Некоторые исследователи считают, что он до конца был верен идее Тосканелли, согласно которой Азиатский материк находился всего в 3000 километрах от Старого Света.

Первооткрыватель Америки, будучи не в ладах с самим собой и со своими современниками, умер в 1506 году. Не соответствуют действительности часто высказываемые соображения, будто Колумб под конец своей жизни нищенствовал. Вообще вся жизнь этого человека обросла бесчисленными легендами. Известно, что последние годы Колумб был занят тем, что старался закрепить за своими наследниками права на открытые им земли.

…Великий генуэзец был дитя своего века, он наивно, но твердо верил в то, что сам бог избрал его свершать нечто необычайное. Поэтому последние годы его жизни прошли под знаком религиозной мистики. Однако это не мешало ему убежденно и энергично добиваться решения поставленной перед собой задачи.

Когда, например, во время своего третьего путешествия великий мореплаватель увидел устье Ориноко, он не сумел понять, что перед ним новый материк. В докладе королю он написал:

В дальнейшем Колумб отошел от правильного представления о шарообразности Земли. Вместо этого он пытался свои географические и космологические познания привести в соответствие с христианской догмой.

Писатель Якоб Вассерман, основательно изучивший жизнь великого генуэзца, назвал Колумба Дон-Кихотом океана. Это, вероятно, преувеличение. Но ясно одно: современники недостаточно ценили знаменитого мореплавателя, который со страстью фанатика, пренебрегая жизнью и здоровьем, рвался к неизвестному. Еще при жизни Колумба у некоторых его современников зародилась мысль, что им открыт новый материк.

Это великолепно доказал его земляк Америго Веспуччи, который между 1498 и 1502 годами совершил свои путешествия[208] и главным образом исследовал берега Бразилии. Так как Веспуччи при поддержке именитого покровителя Лоренцо де Медичи сумел опубликовать письма о своих плаваниях, то распространилось мнение, что он, именно он, открыл новый континент[209]. И получилось так, что простоватый немецкий ректор Мартин Вальдземюллер на составленной им в 1507 году карте мира предложил назвать новый континент Америго, или Америкой. Другие европейские картографы переняли название и, таким образом, умалили славу действительного первооткрывателя новой земли. Говорят, когда Вальдземюллер узнал о своей ошибке, он заменил всюду имя Веспуччи на имя Колумба. Увы, было слишком поздно!.. Но вопреки всем оговоркам, направленным против личности Колумба и его деяний, величайшая заслуга этого человека состоит в том, что в эпоху крупных общественных преобразований в Европе он подхватил идею о необходимости обновить отжившую картину мироздания и доказал на деле, что западный морской путь непременно должен привести в населенный мир. Этим Колумб, наконец, сорвал завесу, хранившую великую тайну планеты.

Открытие новой части света совершенно непредвиденным образом сказалось на судьбах старой Европы. Вначале благодаря Колумбу колоссально возросло политическое влияние Испании. Карл V мог по праву гордиться тем, что в его государстве никогда не заходит солнце. Однако лично за ним, как и за принцем Генрихом Мореплавателем, не числится ровно никаких заслуг в судьбе новых открытий: большинство из них было результатом частных предприятий. Государство только следило за ними и если считало стоящими, то иной раз материально поддерживало. Кое-кто, соблазнившись высокими процентами, рисковал при этом всем своим достоянием. Правительство утверждало открытия, если за ними стояли политические и коммерческие выгоды. Оно прежде всего рассчитывало на то, что право поднять в новых владениях испанский флаг обеспечит казне «королевскую» пятую часть добычи.

К концу XVI века Испания стала гигантским колониальным государством-спрутом. Раздавая документы и охранные грамоты, свидетельствующие о высоких назначениях, король щедро переуступал свои «права» на земли, которых он никогда не видел и об истинных размерах которых нередко не догадывались даже и те, кто их открывал. Этим самым король и церковь санкционировали бесчинства, бесчеловечную эксплуатацию и беспощадное уничтожение местного индейского населения, которое из-за жестокости захватчиков сильно сокращалось, а в некоторых местах даже полностью истреблялось[210]. Какие ужасные последствия имела колонизация, например, на острове Гаити! Когда Колумб в 1492 году высадился на остров, там в условиях первобытно-общинного строя проживало более ста тысяч человек. Через 18 лет испанского господства на острове оставалось всего 46 тысяч человек, а еще через 7 лет, в 1517 году, здесь сохранилась только жалкая кучка индейцев в тысячу человек. Причины для этого были разные. Прежде всего с индейцами зверски обращались — их просто-напросто отдавали испанским поселенцам в качестве невольников. На острове долгое время царил мрачнейший религиозный фанатизм, такой же, как и у инквизиторов метрополии. Тысячи невинных людей, которые не только что следовать, но и понять не могли христианской религии, подвергались пыткам и сжигались заживо. И в довершение всего испанцы занесли на остров эпидемии тяжелых болезней, таких, как, например, оспа. В некоторых местностях от болезней вымерло все местное индейское население.

Новый Свет как магнит притягивал к себе авантюристов всех рангов и калибров, мечтавших обрести на новом месте богатство и славу. Охотники за синекурой, надеявшиеся получить доходное местечко, или обедневшие «благородные гидальго», мечтавшие с помощью индейских сокровищ подновить позолоту своих потускневших гербов, — все они, продав последнее имущество, уходили в манящую даль. И каждый из них ради выгоды готов был бродить по колено в чужой крови. Глава о конкистадорах-колонизаторах[211] стала первой написанной кровью главой в истории колониализма. Но оказалось, что дряхлая европейская феодальная система была не способна экономически развить вновь открытые земли. Варварское уничтожение коренного населения Нового Света сразу же поставило вопрос о рабочей силе. Чтобы решить эту проблему, начался массовый ввоз рабов-африканцев, жителей Черного континента, продолжавшийся в некоторых местах вплоть до XIX века.

Не думая ни о чем другом, кроме легкой наживы, завоеватели бороздили воды Гаити и Кубы, оккупировали в 1508 году остров Пуэрто-Рико и постепенно открыли все острова в Карибском море.

О близком материке в то время имелись весьма туманные сведения. Когда некий рубака Понсе де Леон в 1513 году случайно обнаружил в районе Багамских островов землю, названную им за пышную растительность «Ля Флорида» — «Цветущая», он не знал, что вступил на край южной части Североамериканского материка. Индейцы прогнали его, а так как он не привез оттуда никаких сокровищ, то король не придал его открытию особого значения.

Больше преуспел Алонсо де Охеда[212], участвовавший в третьем путешествии Колумба — к устью Ориноко — и позже разведывавший этот район на собственный страх и риск. Он проплыл вдоль берегов нынешней Венесуэлы, где за дешевые побрякушки и соль пытался выменять у индейцев золото и жемчуг. Так он объездил берег от 66° до 72° западной долготы, вплоть до Венесуэльского залива и «озера» (лагуны) Маракайбо. В 1509 году король, ублаготворенный ценными подарками, отдал Охеде эту область. Она стала называться «Новая Андалузия».

Земляк Охеды, некто Никуэса, объехал берег Центральной Америки дальше к северу, до северного края Гондураса, и король назначил его наместником «Золотой Кастилии». Его владения охватывали нынешнюю Панаму, Коста-Рику и Никарагуа. Так проходила гонка за властью и наживой во вновь открытых землях, по территории равных европейским державам.

Другой завоеватель Нового Света, Васко Нуньес Бальбоа, бродил в поисках легендарного Эльдорадо по прибрежной полосе Дарьенского залива, забираясь все дальше и дальше в глубь Центральной Америки. В одном из своих походов он пришел с отрядом в хорошо обжитую местность, населенную племенами с высокой культурой. Касик — вождь племени— одарил чужеземцев золотыми плитками и жемчугом. Пораженные испанцы узнали, что всего в шести днях пути отсюда на юге лежит страна, где золота в избытке[213]. Однако Бальбоа не рискнул отправиться в захватнический поход, его отряд был слишком мал для этого.

Но он не преминул немедленно последовать другому ценному указанию индейцев о громадном море, что находится совсем рядом, на западе. Заслуга Бальбоа заключается в том, что с отрядом в две сотни человек он прошел девственные леса и болота Панамского перешейка и добрался до берега Тихого океана. Так как океан здесь превращался в большой залив (Панамский) и простирался далеко на юг, Бальбоа назвал его Южным морем. Открытие Южного моря было ознаменовано торжественным, но наивным актом. С кастильским знаменем в руках Бальбоа по грудь вошел в воду и призвал бога и своих спутников в свидетели того, что он принимает во владение испанской короны «и это море и все прилегающие к нему земли, берега, гавани и острова со всем, что в них содержится…».

Таким образом, дата 29 сентября 1513 года (ровно 21 год спустя после того, как Колумб открыл Новый Свет) тоже стала знаменательным днем в истории открытия Америки.

Но дни Бальбеа были уже сочтены. В ходе междоусобной войны конкистадоров за власть этот не в меру удачливый соперник вскоре кончил свою жизнь на плахе[214].

Итак, очертания Центральной Америки вплоть до Гондураса стали известны. Дальше на юг простирались таинственно соблазнительные и вместе с тем опасные области. Удивительно, что испанские моряки еще не открыли далеко выдвинувшийся в Карибское море полуостров Юкатан. Лишь в 1517 году отряд конкистадоров под предводительством Эрнандеса де Кордобы, выйдя в море с западного побережья Кубы, открыл сказочную страну майя[215]. То, что здесь увидели испанцы, никогда еще в Новом Свете не встречалось. Среди возделанных полей стояли деревни с прочно построенными домами; светлокожие люди были одеты в крашеные одежды из хлопка, а в величественном городе с высокими ступенчатыми пирамидами испанцы увидели фигуры грозных богов, выполненные с необычайным изяществом и мастерством. Но что более всего удивило и испугало испанцев — индейцы оказались опытными и искусными воинами, сумевшими быстро прогнать отряд Кордобы. Правда, это недолго сдерживало испанцев. Удивительные изделия из золота еще больше разожгли страсть многочисленных искателей приключений, и вот новый наместник Кубы Диего Веласкес послал другую, более сильную и оснащенную экспедицию под командой Хуана де Грихальвы. Начались столь невероятные события, каких не мог бы придумать самый изощренный любитель приключений. События, которые привели к гибели великолепную культуру ацтеков. Жестокая и кровавая история!

Как майя на полуострове Юкатан и инки в Перу, так и ацтеки на Мексиканском плато к тому времени, когда на их страны обрушились испанцы, были цивилизованными народами и имели уже хорошо организованные государственные системы, где процветали высокоразвитые культуры, земледелие и ремесла.

Полагают, что вершины человеческого творчества и образованности, подобные тем, каких достигли, например, ацтеки, могли быть результатом только очень длительного развития. Но это противоречит теории, что древнейшие следы человека в Америке значительно более позднего происхождения: в Северной Америке — не старше 40 тысяч лет, в Южной Америке — только 5 тысяч[216]. Культуры же Центральной Америки развились лишь к началу нашей эры, а в Перу — и того позже.

Сейчас можно быть почти уверенным в том, что первые люди Американского континента, предки современных индейцев, пришли в Америку из Азии через Берингов пролив, долгое время бывший соединительным мостом, связывающим два континента, и произошло это действительно 20–30 тысячелетий назад.

Легенды ацтеков говорят, что предки их некогда пришли с севера. Они застали здесь древнюю культуру теотихуаканских тольтеков, проживающих в этой местности примерно с 700 года н. э.[217] Но и эта культура, в свою очередь, развивалась из еще более древней. К сожалению, ранняя история Мексики дошла до нас только в виде отрывочных сведений, потому что ценные письмена на бумаге, сделанной из волокон агавы, были в фанатичном исступлении уничтожены первым архиепископом Мексики. Из иероглифических рукописных документов еще более древней и более высокой культуры майя на полуострове Юкатан после массового уничтожения «дьявольских письмен» уцелело всего лишь три документа[218].

Здесь следует упомянуть советского историка-американиста Ю. В. Кнорозова, которому удалось много сделать в области дешифровки письменности майя. Ранее были известны только календарные символы и числовые знаки этой древней письменности. Они дошли до нас по эскизам, воспроизведенным в сочинении, опубликованном в 1566 году фанатичным испанским епископом Диего де Ландой[219]. Он яростнее других уничтожал все без исключения попадавшие ему в руки документы майя. Но он же по странной прихоти либо случайности написал и первую их историю. Кнорозову удалось путем сравнения с ранее изученными египетскими и китайскими иероглифами не только расшифровать каждый отдельный знак, но и прочесть несколько целых предложений. Это имеет громадное значение для дальнейшего изучения культуры майя и их ныне проживающих на полуострове Юкатан потомков…[220]

В цветущей долине Анауак, в западной части озера Тескоко, ацтеки основали город Теночтитлан, по стратегическим соображениям построив его на сваях соленого Тескоко. Ацтеки, или теночки (отсюда Теночтитлан — «город теночков»), были воинственным племенем и в течение нескольких десятилетий подчинили себе соседей тольтеков и распространили свою власть на огромной территории от восточных до западных морских берегов.

Сказочные богатства стекались в столицу воинственных ацтеков: это была дань их покоренных соседей. Повелитель ацтеков Монтесума II Шокойоцин (Младший) соединял в себе блеск владыки и жестокость тирана. Ведь он правил территорией, равной по величине чуть ли не Франции. Лежащая на разных высотах страна охватывала целые климатические зоны. От соленых озер Анауака до сверкающих снегами вулканов, меж горных круч и бездонных пропастей мексиканской Сьерры, на всей вечнозеленой плодородной земле до жарких прибрежных равнин — всюду шныряли сборщики податей Монтесумы, и всюду правили его жестокие наместники. На склонах гор шумели дубовые и хвойные леса, на необозримых полях зрели злаки, богатые хлопковые плантации давали бесценное волокно. В тропическом поясе росли бобы какао (скоро ставшие желанным продуктом в Европе), а по стволам деревьев вились побеги ванили. Ананасы, райские яблоки, разного рода фрукты в изобилии поступали из тенистых садов на столы знатных ацтекских вельмож. Лакомые кокосовые орехи, сладкий картофель — батат, коренья ямса, маниоки, тыквы, бобы и дыни, да мало ли что еще росло в садах и огородах умелых ацтекских земледельцев. Старатели и рудокопы добывали золото и серебро, искусные мастера превращали металл в изящные украшения или в великолепно оформленные предметы быта. Медь в чистом виде или же переплавленная в бронзу шла на инструменты и оружие. Железа ацтеки еще не знали — обстоятельство, обеспечившее испанцам военное превосходство…

Треть любого дохода принадлежала верховному правителю ацтеков и поступала в его сокровищницы и склады; сильная регулярная армия была готова подавить возможный мятеж. Но еще более жестоко угнетали суеверный и невежественный народ жрецы. Вплоть до испанского нашествия существовал у ацтеков культ человеческих жертвоприношений. Жестоких богов можно было умилостивить только кровью, и жрецы исправно служили своим богам. Повсюду в стране возвышались мощные ступенчатые пирамиды храмов, на верхних площадках которых причудливому, измазанному кровью идолу приносили в жертву еще живое пульсирующее человеческое сердце жертвы.

Однако наряду с такой каннибальской, варварской религией, навязанной запуганному народу расчетливыми жрецами, больших высот достигли науки, искусства и ремесла. Из пестрых птичьих перьев ацтеки умели создавать искусную художественную мозаику и даже делать из них плащи. Прекрасны были и шедевры архитектуры, ваяния и живописи. Образованные писцы добросовестно вырисовывали иероглифы на бумаге, сделанной из агавы, а календарь ацтеков до сих пор поражает ученых своей необыкновенной точностью…

Такова была страна ацтеков, когда в 1518 году в нее вступили испанцы под командой Грихальвы. Вначале они были приняты дружески и богато одарены, но, когда выяснилось, что чужеземцы намерены продвинуться дальше в глубь страны, индейцы стали проявлять недовольство. Конечно, разведывательная служба могущественного Монтесумы немедленно сообщила о высадке белокожих бородатых пришельцев, но он почему-то не счел нужным мобилизовать армию. Это удачное для испанцев обстоятельство объясняется, пожалуй, удивительной легендой, предсказавшей возвращение кроткого бога Кецалькоатля — покровителя этой страны: он должен был прийти с востока…[221]

Такую весть несли быстроногие гонцы далеко в глубь страны. Среди угнетенных народов, веровавших в возвращение светлого бога Кецалькоатля и в счастье, которое он несет с собой, вспыхнула надежда. Властителя же, опасавшегося за свою богоподобную власть, охватило смятение. Мистический страх, нерешительность сковали его действия, и он боялся открыто выступить против «белых богов». День и ночь на вершинах пирамид жрецы Теночтитлана всматривались в судороги жертвенных сердец, пытаясь определить волю богов или отыскать среди созвездий какое-нибудь знамение.

Грихальва узнал то, что ему было нужно, и повернул обратно. Знамя похода поднял на Кубе новый человек…

Эрнандо Кортесу минуло 34 года, когда Диего Веласкес, наместник короля на Кубе, обратил внимание на неуемную энергию молодого пехотного капитана и поручил ему возглавить поход в сказочные и далекие новые земли. И Кортес выполнил свою задачу, покрывшую его славой и позором. Вот эта история.

…В начале века Кортес, студент права в Саламанке, после каких-то неблаговидных проделок вынужден был наняться в солдаты. Жажда приключений и страсть к наживе погнали его в 1504 году за славой и богатством в Вест-Индию, затем он, находясь под началом Веласкеса, отличился в ряде военных операций на Кубе, стал владельцем имения, был назначен судьей — алькальдом, затем не поладил с властями и едва избежал суда, женившись на племяннице наместника. Одним словом, он являл собой типичный образец авантюриста, каких было в то время на Кубе хоть пруд пруди. Среднего роста, статный, умело владевший оружием, хорошо разбиравшийся в людях, он не раз имел случай проявить Отвагу и силу воли: ни кровь, ни закон не могли остановить его.

Кортес оказался как раз тем человеком, который мог собрать под свои знамена пеструю толпу ландскнехтов — обнищавших гидальго, матросов и колонистов, чтобы, следуя маршрутом Грихальвы, попасть в страну ацтеков.

Когда Веласкес увидел, с какой быстротой Кортес собрал готовую к отплытию боеспособную эскадру, оснащенную огнестрельным оружием, амуницией и провиантом, и как все больше и больше людей стекается под его знамена, интриган-наместник пожалел о своем выборе. Но было уже поздно. Приказ о разжаловании настиг Кортеса, когда корабли тронулись в путь.

Итак, 18 февраля 1519 года от берегов Кубы навстречу своему темному будущему ушла в море флотилия авантюриста-конкистадора. Он был вожаком шайки проходимцев, которых могла сцементировать и сдержать в повиновении только непреклонная воля атамана.

На одиннадцати кораблях было 110 моряков, 553 добровольца (из них 32 арбалетчика и 15 мушкетеров), 16 всадников и 10 небольших пушек. Первая стычка с индейцами произошла в районе устья реки Табаско. Здесь испанцы со своей превосходящей военной техникой одержали первую победу над многотысячным войском противника.

В знак подчинения индейцы подарили испанцам, помимо золота и провианта, еще и 20 женщин, среди которых выделялась своим умом и красотой знатная ацтекская девушка Малиналь. Проданная матерью в рабство к индейцам табаско, донья Марина, как ее назвали при крещении испанцы, испытывала жгучую ненависть к своему племени. И Кортес сумел это использовать. Ее советы и услуги в качестве переводчицы в самых щекотливых ситуациях были просто неоценимы. Помогли Кортесу, хотя он этого и не подозревал, также и легенда о Кецалькоатле и пророчества жрецов.

Сообщение о легкой победе белых людей над сильной армией табаско вызвало смятение в столице ацтеков Теночтитлане (Мехико). Больше сомневаться было нельзя: стало ясно, что на извергающих огонь «домах» вдоль берега плыл не кто иной, как сам разгневанный бог Кецалькоатль. Да ведь и в старых пророчествах тоже было записано, что этот бог должен возвратиться в определенный год ацтекского календаря, и этот год уже наступил. В пророчестве якобы был даже указан день, когда произойдет это страшное событие. И вот владыка и его жрецы, ежечасно получавшие сообщения о действиях таинственных чужеземцев, ждали, когда сбудется эго древнее пророчество.

В страстной четверг 1519 года испанские суда бросили якорь у небольшого прибрежного острова в районе, где расположен нынешний город Веракрус. На следующий день, в страстную пятницу, небольшой отряд испанцев уже высадился на материк. И тогда последние маловеры из окружения Монтесумы окончательно убедились в том, что имеют дело с Кецалькоатлем, потому что страстная пятница совпала с упоминаемым в легенде календарным днем. Это последнее окончательно вывело из равновесия запутавшихся в мистических представлениях ацтеков. Будучи убежденным, что любое сопротивление бессмысленно, Монтесума попытался подарками убедить разгневанного «бога» уйти.

В то время когда испанцы плотничали под палящими лучами солнца, сооружая свое первое пристанище, в их лагере появился сопровождаемый пышной свитой наместник Монтесумы Теутиле — правитель приморской провинции, где высадились испанцы. Кортес представился как посол великого государя, страна которого лежит по другую сторону океана. Ему, «послу», велено было передать повелителю ацтеков какое-то важное сообщение. В ответ губернатор попросил испанцев доверить сообщение ему, а самим возвратиться назад. Свое требование губернатор мотивировал тем, что дорога в столицу якобы далека и опасна. Но богатые дары Монтесумы, переданные с правителем приморской области, только распалили жадную солдатню. Решившись во что бы то ни стало пошарить в сокровищницах Монтесумы, Кортес отослал посла обратно.

Несмотря на страшную жару, Кортес сумел заставить своих спутников взяться за строительство города-крепости и заложил ряд важнейших зданий. Так был основан город Веракрус, город «Истинного Креста». Тогда же Кортес сочинил оптимистический доклад королю. Свое донесение вместе с образцами добычи — двумя блюдами из золота и серебра величиной с каретное колесо — Кортес отправил прямо в Испанию, сознательно обойдя Веласкеса. Затем он заставил своих людей присвоить ему титул губернатора и верховного судьи Новой Испании. Новой Испанией он назвал свои будущие владения…

Следующая попытка ацтеков избавиться от пришельцев, подарив им три тысячи унций золота, провалилась. Безуспешной осталась и попытка испанцев обратить туземцев в христиан. Словом, отношения между обозленными ацтеками и упрямыми пришельцами не улучшались. Местные индейцы, еще кое-как кормившие маленький отряд и деятельно помогавшие строить город, бежали. Кортесу нужно было опасаться нового нападения противника. Тем более что сторонники Веласкеса, видя, как высоко вознесся бывший пехотный капитан, стали открыто выражать свое недовольство.

Они считали безумным намерение Кортеса с горсточкой людей завоевать хорошо организованное государство с миллионным населением. Но Кортес был настороже. Группу заговорщиков, намеревавшихся захватить корабли и удрать на Кубу, изловили, а их вожаков недолго думая повесили во вновь отстроенном городе. Затем «железный капитан» сделал нечто такое, подобное чему случалось лишь в античной истории. Он приказал сиять с кораблей такелаж, а корабли посадить на мель. Тем самым всем колеблющимся и сомневающимся путь обратно был отрезан.

Это была неслыханная игра ва-банк, но счастье продолжало улыбаться Кортесу. Недовольные игом ацтеков, индейцы-тотонаки предложили испанцам свою помощь против Монтесумы и обеспечили, таким образом, Кортесу надежный тыл для похода на Теночтитлан. 16 августа 1519 года Кортес с отрядом в 515 человек[222], покинув столицу тотонаков город Семпоалу, выступил в поход к столице Мексики.

Одиннадцать недель продолжался марш в Мехико[223] — так испанцы назвали столицу ацтеков, по имени их верховного бога войны Мекситла. Прибрежный район был пройден сравнительно быстро, но через четыре дня тропы пошли в гору, климат стал прохладнее. Первый горный пояс с его огнедышащими вулканами, крутыми склонами и непроходимыми кручами, казалось, хотел преградить им путь к таинственной стране по ту сторону гор. Испанские солдаты, привыкшие к солнечному теплу, страдали от холода, а почти голые носильщики умирали один за другим.

Предстояло преодолеть две нелегкие преграды — города Чолула и Тлашкала. По совету своих союзников, опасавшихся лукавых жителей Чолулы, Кортес направился сначала к расположенной примерно в 115 километрах от берега Тлашкале. Эта небольшая недоступная горная страна оставалась единственной, сумевшей устоять против могущественных ацтеков. Подобно древним спартанцам, весь народ был воспитан так, что мог с оружием в руках защищать свою свободу и независимость. Почти в течение двух столетий они были изолированы ацтеками в своем горном гнезде и лишены многих жизненно необходимых вещей, в том числе и соли. Их ненависть к Мехико была беспредельна.

Кортес продвигался к свободолюбивой Тлашкале, будучи уверенным в том, что в лице непримиримых врагов ацтеков он встретит хороших союзников. Но маленький гордый народ, не желавший жертвовать своей свободой ради чужих богов, ответил на мирное предложение Кортеса дерзким вызовом: «Мы убьем ваших богов и съедим их мясо!»

И вот навстречу испанцам неожиданно вышла 30-тысячная армия, яростно напавшая на бородатых чужеземцев, закованных в броню. Не обращая внимания на ужасающие выстрелы, они храбро вступили в бой. Испанцам помог, как ни странно, военный обычай тлашкаланцев — вынос убитых и раненых с поля боя сразу же после битвы. Воспользовавшись этим, испанцы стали сеять в их тесных рядах беспорядок и замешательство. А кроме того, многим испанцам спасло жизнь то обстоятельство, что индейцы старались не убивать своих противников, а схватить их живьем, чтобы принести в жертву богам. Наконец появились закованные в броню всадники. Это и решило исход битвы: между противниками было заключено перемирие.

Но до окончательного мира еще было далеко. Под знаменем с изображением летящей цапли, к ужасу измученных испанцев, на них надвинулись пять подразделений (по 10 тысяч человек в каждом), мгновенно зажавшие испанцев со всех сторон. Только мобилизовав все свое воинское искусство и прибегнув к огню пушек, смогли испанцы вырваться из окружения.

Отсутствие единства у тлашкаланских военачальников, обвинявших друг друга за понесенное поражение, в конце концов облегчило Кортесу победу.

В дальнейшем тлашкаланцы отнеслись к заключенному миру и дружественному союзу со своими победителями с такой же серьезностью и добросовестностью, с какой раньше защищали свою родину. Без союза с этим храбрым народом горцев Кортес вряд ли бы победил ацтеков.

Наконец-то изнуренным испанцам представилась возможность отдохнуть в гостеприимном городе Тлашкале. Они снова могли поражаться образованности и морали народа, которого считали диким. Через три недели отдыха Кортес собрался двинуться дальше, на его пути лежал город Чолула. Союзники предостерегли его, что могущественный Монтесума хитростью и насилием готовится погубить «белых богов». 50 тысяч ацтекских воинов уже стоят готовыми к бою у Чолулы; они перегородили обычную дорогу, а вместо нее проложили другую — с засадами и разного рода препятствиями. Но Кортес не стал долго раздумывать и двинулся к городу.

Неожиданно Чолула выслала небольшому отряду испанцев, усиленному шестью тысячами отборных воинов Тлашкалы, богатые дары. Таким образом жители города надеялись заманить испанцев за крепостные стены Чолулы. Но, предупрежденный союзниками, Кортес разгадал хитрость Монтесумы и принял защитные меры.

…Чолула была Меккой ацтеков[224]. Здесь жил когда-то добрый бог Кецалькоатль, принесший своими мудрыми законами счастье стране ацтеков. Издавна приходили сюда паломники, чтобы поклониться ласковому богу у подножия самой мощной и высокой храмовой пирамиды. Постепенно город приобрел славу и богатство. Более сотни храмов, окруженных обширными парками, соперничали друг с другом своими архитектурными украшениями, каменными скульптурами и высокими башнями. Все это придавало городу торжественный и величественный вид. Роскошные дворцы аристократов, зеленые улицы и крытые рынки напоминали испанцам родные города Кастилии. Если верить Кортесу, в Чолуле в 20 тысячах домов проживали 150 тысяч человек[225].

Жители города намеревались завлечь пришельцев в лабиринт улиц, где их ждали сотни ловушек и засад, а затем уничтожить. Расположившиеся лагерем за городом основные силы ацтеков должны были довершить разгром противника.

И снова Кортес действовал дерзко и решительно, не считаясь ни с чем, отвечая на хитрость хитростью. Он пригласил жрецов и верховных сановников города к себе на пир и там приказал их убить. В это же время в город ворвались тлашкаланцы, которые безжалостно расправились с ошеломленными жителями. Страшное избиение длилось на протяжении двух дней и ночей. Чолула превратилась в развалины…

Охваченный ужасом, Монтесума, несмотря на свою огромную армию, не рискнул выступить против испанцев. Он изменил тактику и снова отправил к испанцам послов, надеясь, что те уговорят их уйти. Однако, обобрав послов до нитки, их отослали обратно.

Кортес знал только одну цель: столицу!

Преодолевая множество препятствий, перейдя через холодное плоскогорье, мимо подножья обледеневших вулканов Попокатепетля и Истаксиуатля, отряд вступил в солнечную долину Анауак. За величественными кронами лесов среди широкой плодородной долины сверкала кудрявая зыбь озера. Вдали, как бы у самого подножья мощной горной цепи Сьерры, отражая солнце, сверкали бесчисленные крыши домов сказочного города Теночтитлана — Мехико, главного города Нового Света — средоточия сказочных сокровищ и конечной цели жаждущих добычи завоевателей.

На следующий день отряд Кортеса, находясь в состоянии боевой готовности, вступил на широкую плотину, ведущую в Истпалапан, в восьми километрах от столицы. Капитан Диас[226], неподкупный хроникер тех событий, рассказывает об этом следующее:

И в самом деле, двор повелителя ацтеков оставлял далеко позади хваленые чудеса 1001-й ночи. В его свите постоянно находилась тысяча знатных людей государства, опускавших глаза, когда приближались к владыке. Его оружейные палаты и кладовые, птичьи вольеры и зверинцы, полные цветов сады — все бесконечно изумляло испанцев.

Как и во всех городах ацтеков, сплетение улиц венчалось гигантской храмовой пирамидой, на вершине которой обитали боги. Войдя в святилище, испанцы увидели засохшие лужи свернувшейся человеческой крови и окровавленных, страшных с виду жрецов. Диас рассказывает об одной из пирамид, сложенной из 10 тысяч человеческих черепов.

Хотя испанцы недурно чувствовали себя в обстановке непривычной роскоши, но такие свидетельства страшной, кровавой религии постоянно напоминали им о собственной судьбе в этом укрепленном и густонаселенном городе. Они чувствовали себя как бы пойманными в ловушку, и поэтому Кортес опять пошел на неслыханный риск. Воспользовавшись сообщением о том, что вассал Монтесумы напал на Веракрус и перебил гарнизон города, Кортес обвинил Монтесуму в измене и, явившись во дворец ацтекского правителя, арестовал его на глазах вооруженной свиты. Правители других городов, родственники высокого пленника не пожелали мириться с дерзостью испанцев. Но, прежде чем они успели что-либо предпринять, Кортес приказал заковать пленника в кандалы, а вождей, сохранивших верность Монтесуме, вместе с виновниками нападения на Веракрус схватить и отдать под суд как бунтовщиков.

Поневоле Монтесума подчинился посланцу далекого могущественного монарха и приказал собирать по всей стране для него дань. Испанцы уже ранее присвоили себе найденное во дворце золото Монтесумы (по нынешней оценке стоимостью в 6,3 миллиона долларов). Правда, своим подчиненным командир отряда разрешил взять только пятую часть добычи, остальное пошло королю (еще одна пятая часть), Кортесу (две пятых части) и на покрытие расходов по экспедиции, то есть опять Кортесу и его приближенным…

Больше, чем дележом добычи, Кортес и его люди были заняты подготовкой к отражению мятежа, если таковой случится в городе. Неожиданно от индейцев поступило известие, что на берегу высадился новый отряд испанцев. Двуличный Веласкес послал на 18 кораблях около 1500 человек, которым было приказано схватить строптивого Кортеса. И снова командующий сделал нечто необычайное. Он отважился ослабить свой и без того небольшой гарнизон в столице и с кучкой приверженцев бросился навстречу людям Веласкеса. В непогожую летнюю ночь 1520 года он врасплох напал на лагерь противника у Семпоалы. Весь десант сразу же перешел на его сторону, так что число его солдат увеличилось в четыре раза.

Тем временем положение в столице накалилось до предела. Альварадо, который командовал оставшейся в городе группой, позволил себе неслыханные насилия. Во время традиционного летнего праздника в честь бога Уицилопочтли, проводившегося с его разрешения безоружным населением и без обычных человеческих жертвоприношений, испанцы, увидев блеск золотых украшений, словно обезумели, они напали на толпу беззащитных граждан и устроили кровавое побоище. Как потом объяснял Альварадо, он таким образом хотел «пресечь заговор», существование которого, однако, никогда доказано не было. Но это послужило сигналом к восстанию.

Ускоренным маршем Кортес возвратился в восставший город и снял осаду с гарнизона. Однако вскоре последовало новое нападение на сильно укрепленную резиденцию испанцев. Кортес испробовал последнее средство успокоить толпу. В качестве посредника в полном царском облачении народу показался Монтесума. Но он упал, смертельно раненный стрелами и камнями, пущенными из пращи[227].

Испанцам не оставалось ничего иного, как временно отказаться от того, что было достигнуто ранее. В ночь на 1 июля 1520 года Кортес со своим ослабленным отрядом попытался уйти по западной плотине. Та страшная для испанцев ночь вошла в историю под названием «Noche Triste» — «Ночь печали».

Переносный мост помог беглецам форсировать первую водную преграду у внешней плотины. Но когда голова отряда достигла берега, мост под тяжестью тяжеловооруженных солдат, под тяжестью пушек, груженых лошадей, индейцев-носильщиков рухнул. И в это время озеро внезапно покрылось бесчисленными лодками и плотами. Град дротиков и стрел со свистом посыпался в сгрудившихся на плотине людей, началась дикая паника. Жалкие кучки оставшихся в живых испанцев спасались бегством по мосту из трупов. Погибло около 500 испанцев и 4000 индейских союзников; люди Кортеса потеряли весь свой багаж, все свое вооружение, всех своих лошадей и все награбленное золото…

И тем не менее счастье улыбнулось побежденным испанцам. Им посчастливилось разбить, как утверждают испанские историки, 200-тысячную армию ацтеков, пытавшуюся возле Отумбы преградить отступление Кортеса к союзной Тлашкале. Из такого безнадежного положения мог выручить только неслыханно дерзкий и смелый поступок. Поставив все на карту, Эрнандо Кортес с несколькими всадниками прорвался в центр неприятельского войска и вырвал знамя из рук ацтекского полководца. В суеверном ужасе бежали ацтеки, уверившись в том, что любое сопротивление бессмысленно. И в этот момент Мехико для ацтеков был потерян навсегда!

Такой небывало счастливый случай вселил в испанцев новые надежды. С подкреплением, прибывшим из Кубы, Кортес преобразовал свою армию для нового наступления на столицу ацтеков. Беда научила его, и он приказал построить 13 больших плоскодонок, сыгравших огромную роль при повторном захвате островного города.

Новый правитель ацтеков Куаутемок, племянник Монтесумы, не успел предпринять действенных мер против вражеского нашествия, так что усиленному 10 тысячами тлашкаланских воинов Кортесу удалось после 65-дневной осады и огромных потерь снова овладеть столицей.

Так горевал Берналь Диас, чье свидетельство очевидца воссоздает живую картину трагической гибели государства ацтеков.

Кортес приказал расчистить руины города. Напрасно испанская солдатня перевернула все кругом в поисках исчезнувшего сокровища, напрасно конкистадоры пытали пленного главу ацтеков. Он не выдал тайны, да и была ли она?.. Этот несчастный, обвиненный в заговоре, умер под топором палача.

Получивший титул наместника Новой Испании, Кортес кое-как разведал Центральную Америку. Двое его военачальников разными путями дошли до Тихого океана[228], а в это время сам Кортес совершил трудный поход, пройдя через девственные леса до Гондураса. В 1528 году, после 24-летнего отсутствия, противники заставили его вернуться в Испанию. Его приняли с большим почетом, однако Карл V не рискнул доверить этому властному и неуравновешенному человеку управление новой колонией. Поэтому Кортес был вынужден искать себе поле деятельности вне Мексики. В 1532 году он вернулся в Новую Испанию и принялся одну за другой организовывать экспедиции на поиски «Молукки или Катая». Так в 1533 году он добрался до жаркой Калифорнии, которой он якобы дал имя Caliente fornalla — «горячий горн, жаркая печь».

Благодаря походам Кортеса и его помощников было разведано три тысячи километров атлантического и 3750 километров тихоокеанского берега. Этому столь же беспощадному, сколь и решительному конкистадору Испания обязана своими колоссальными владениями на севере Центральной Америки. А великий конкистадор, лишившись благосклонности Карла V, всеми оставленный и забытый, умер в Испании в 1547 году…

Путями Кортеса пошли и другие захватчики. В числе их был Франсиско Писарро. Насильник, вероломный и безудержный грабитель, он, преследуя свои цели, тоже не гнушался ничем. В 1532–1533 годах он овладел расположенной в Перу страной инков, использовав в своих целях династические споры между сыновьями умершего правителя.

Диего де Альмагро, товарищ Писарро по оружию, постарался обеспечить себе наместничество дальше к югу и в 1535–1537 годах вышел на высокогорья Боливии. Группа этой экспедиции дошла до реки Мауле под 35° ю. ш. Другому конкистадору, Франсиско де Орельяне, удалось в 1541 году перейти Анды и проникнуть к истокам великой реки Амазонки, а затем в 8-месячном путешествии по этой гигантской реке пересечь Южноамериканский континент в самом его широком месте. Бесполезно перечислять имена всех испанцев и португальцев, бродивших по Южной Америке в поисках добычи. Их вклад в научно-географическое освоение этой половины континента существенного значения не имеет. Вообще же немногие научные экспедиции, которые были проведены за время 300-летнего колониального владычества Испании в Америке, предпринимались не испанцами.

Действительно, настоящее изучение Южноамериканского континента началось только в 1799–1804 годах путешествием Александра фон Гумбольдта вместе с французским ботаником Эме Бонланом. Они объездили Венесуэлу, Колумбию, Эквадор, Перу, Мексику и Кубу. В результате этих путешествий Гумбольдт не только положил начало научному исследованию Южной и Центральной Америки, но и наметил новые пути для целей и методов научного исследования в области географии и естественных наук вообще. Этого всесторонне образованного ученого и следует признать создателем подлинно научной географии.

После Гумбольдта Южная и Центральная Америка со своими непроходимыми девственными лесами и вздымающимися к небу горными вершинами привлекла к себе многие другие исследовательские экспедиции. А в первую половину нашего века Южная Америка даже представляла собой главное поле деятельности географов, ботаников и зоологов. Но и по сей день огромные неисследованные области этой части мира ждут своих исследователей. Районов для этого вполне достаточно — Амазонка, Гран-Чако, Анды…

Открытие же Северной Америки длилось более четырех столетий. Там тоже вначале появились испанцы; опираясь на свои мексиканские колонии, они обошли и объездили большие пространства на юге Североамериканского континента. В первой половине XVI века они побывали на Флориде, проникли в прерии Аризоны, дошли до нынешнего Арканзаса, разведали бассейны крупных рек и в общих чертах нанесли на карту тихоокеанское побережье до 50° с. ш. Но так как ни золота, ни других сокровищ нигде найдено не было, интерес испанцев к новым районам постепенно исчез, и они предоставили поле деятельности своим усилившимся европейским соперникам — голландцам, французам, англичанам. Но и последним только в начале XVII века удалось основать поселения на тихоокеанском берегу и уже оттуда исследовать и населить континент.

Освоение северных районов Азиатского и Американского континентов в XVII—XIX веках было главным образом заслугой русских исследователей[229]. Служилые люди — казаки, охотники и моряки по заданию Российско-Американской компании на Аляске (основана в 1798 году) много содействовали разведке берегов Азии и Америки в высоких северных широтах. Но русский царь, не понявший экономической ценности Аляски, продал этот богатейший край в 1867 году Соединенным Штатам Америки всего за 7,2 миллиона долларов.

После беглого экскурса в недавнее прошлое мы снова продолжим нашу историю…

Несмотря на энергичные поиски, испанцы не нашли предполагаемого прохода из Атлантики в Южное море. Не была также доказана гипотеза о шарообразной форме Земли (хотя именно ею и руководствовался Колумб). Это удалось сделать другому исследователю— португальцу Фернандо де Магальяншу, которого испанцы называли на свой манер — Фернан Магеллан. Сын обедневшего дворянина, Магеллан, воспитанный при дворе португальского короля Мануэля, получил хорошее образование, благодаря которому ему стали доступны география, навигация, математика и, естественно, военное искусство. В возрасте 25 лет Магеллан начал свою службу в Ост-Индском флоте, куда его привели любовь к морю, жажда славы и богатства. Он хорошо зарекомендовал себя во вновь приобретенных колониях, но стал жертвой интриг и попал в немилость к начальству. В 1517 году он подал в отставку, а затем, разочаровавшись в своем короле, принял испанское подданство. В Севилье энергичного и опытного моряка приняли с распростертыми объятиями.

В испанском «доме Индии» — Индийской торговой палате — Магеллан изложил перед королевским советом ученых свой фантастический план: добраться до только что открытых португальцами, сказочно богатых пряностями Молуккских островов западным морским путем. Их географическое положение не было тогда еще точно известно.

Еще раньше из сообщений своего друга Серрана, проделавшего однажды на португальском судне путь из Индии к островам пряностей, Магеллан заключил, что эти острова следует искать дальше к востоку, нежели считалось до сих пор, и если это так, то они принадлежат к колониальным владениям Испании. Такое предположение и было причиной того, что экспедиция Магеллана была утверждена удивительно быстро.

Свой план Магеллан строил на том, что на юге Американского континента должен существовать морской проход, открывающий дорогу на запад. Некоторые торопливые картографы даже нанесли этот теоретический водный путь из Атлантики в Южное море, которое видел Бальбоа, на свои карты и глобусы[230]. Но это были лишь шаткие предположения. Магеллану предстояло на деле доказать, что такой проход действительно существует. Экспедиция состояла из пяти плохо оснащенных маленьких кораблей; но и для такого скромного предприятия Карлу V пришлось сделать денежный заем. «Сан-Антонио» со своими 120 тоннами водоизмещения при длине в 30 метров и ширине 10 метров был самым большим судном экспедиции. «Консепсьон», «Виктория», «Сант-Яго» и адмиральское судно «Тринидад» были на 5–10 метров короче. Для сравнения можно сказать, что водоизмещение нынешней речной баржи больше, чем водоизмещение любого судна экспедиции Магеллана.

С 265 смелыми моряками, большей частью испанцами, маленькая эскадра, гордо именовавшаяся армадой, 20 сентября 1519 года вышла из севильскои гавани Сан-Лукар де Баррамеда и взяла курс в Атлантику. Корабли дошли до места, близ которого в наше время находится Рио-де-Жанейро, и продолжили путь на юг, вдоль берегов Южной Америки.

10 января 1520 года эскадра подошла под 34°40' ю. ш. к устью Ла-Платы, которое многие из мореходов не раз ошибочно принимали за проход в Южный океан. Но Магеллан первый доказал, что это только громадное устье реки, потому что обнаружил место, где пресная вода смешивалась с соленой водой из моря.

Продолжая путь на юг, корабли достигли, наконец, совершенно незнакомых вод и собирались плыть все дальше и дальше, пока 31 марта холод не заставил путешественников зазимовать у берегов Патагонии; то была первая зимовка в истории исследования Земли…

Сыны солнечной Испании очень страдали от непривычно сурового климата, и их недовольство вскоре обратилось против самого Магеллана; этого чужеземца — тем более португальца! — они ненавидели за то, что он позволял себе повелевать всеми высокородными испанцами и, как они считали, обрекал их на верную гибель в этом суровом краю. С большим трудом удалось Магеллану подавить вспыхнувший мятеж; двум взбунтовавшимся вожакам он приказал отрубить головы, а третьего — королевского инспектора — высадил на пустынном берегу Патагонии[231]. Не заставило Магеллана повернуть обратно и кораблекрушение «Сант-Яго». По прошествии пяти суровых зимних месяцев он приказал двигаться дальше. Корабли продолжили путь на юг, вдоль уходящего на запад берега. Осторожно, ощупью, Магеллан дошел, наконец, до пролива, чьи опасные воды и по сей день страшат моряков своими штормами и рифами. Команды радовались этому открытию, не подозревая о том, какие ужасы ожидают их в ближайшие недели. Скоро с обеих сторон корабли обступили угрюмые, грозные скалы. Круто поползли вверх ледовые глетчеры. По серому, хмурому небу стремительно понеслись облака, а буря погнала беспомощные корабли на опасные отмели и подводные рифы. Магеллан правильно предположил, что справа по борту остался материк, а слева — лишь лабиринт островов, об этом красноречиво свидетельствовал рев прибоя. Так как ночью на чужих неприветливых горах часто вспыхивали отблески загадочных огней, он назвал их Огненной Землей…

Пролив сужался все больше и больше, нависшие скалы уже поднимались на высоту 2000 метров. Казалось, из этого тупика нет выхода. Высланные вперед шлюпки нашли, наконец, проход в лабиринте протоков и ущелий, и, когда капитан-генералу доложили, что с горы видно безбрежное море, он заплакал от радости.

Не все вынесли трудности плавания — посланный в разведку «Сан-Антонио», обильно снабженный провиантом, воспользовался случаем и дезертировал в Испанию.

27 ноября скалы окончательно отступили, и глазам моряков открылась необозримая, спокойная водная гладь, которую Магеллан позже назвал М#г Pasifico — Тихим океаном[232].

Описание дальнейших событий этого смелого кругосветного рейда мы позаимствуем из корабельного журнала итальянца Антонио Пигафетты[233]. Он участвовал в экспедиции и был одним из тех немногих, кто благополучно возвратился на родину. Пигафетта без особых эмоций, как объективный репортер, регистрировал все драматические перипетии плавания. Он поставил себе задачу увидеть как можно больше и рассказать обо всем интересном своим современникам. Этот документ поучителен и в наши дни не только потому, что рассказывает о давно минувших событиях, но и потому, что он наглядно раскрывает духовный мир людей того времени. Возвещая христианское учение, они мнили себя неизмеримо выше туземцев и в то же время без всякого зазрения совести зверски уничтожали целые народы.

После двухмесячного плавания вокруг Малайского архипелага оба корабля, наконец, дошли до вожделенных островов пряностей.

Этот остров показался испанцам наиболее богатым пряной гвоздикой — самой дорогой специей тогдашнего цивилизованного мира. Да и раджа острова слыл самым гуманным и мудрым на всем архипелаге.

На этом записи итальянского летописца экспедиции Магеллана заканчиваются. 54 человека из команды оставшегося у Молуккских островов «Тринидада» пытались добраться до Испании восточным путем через Тихий океан. Но, несмотря на упорные попытки, этот план не удался из-за непрерывных встречных ветров и течений, которые в свое время так помогли Магеллану. Только четырем с этого корабля суждено было после долгих приключений добраться до Испании через Индию. Вместе с 60 членами команды дезертировавшего «Сан-Антонио» из экспедиции возвратились только 94 человека. Остальные 171 человек так никогда и не увидели родных берегов. Не удивительно, что оставшихся в живых на «Виктории» в Испании встретили как героев.

Капитану Эль-Кано, закончившему первое кругосветное путешествие, современники приписали такую же заслугу, как и самому Магеллану. Но это ни в малейшей степени не умаляет славы инициатора и организатора великого плавания. Высадкой на уже известном европейцам, по крайней мере португальцам, острове Себу Магеллан замкнул кольцо вокруг земного шара.

Бальбоа, впервые увидевший Южный (Тихий) океан, полагал, что перед ним часть Индийского океана. Но Магеллан блестяще доказал, что открыт новый водный простор, значительно больший всех известных на земном шаре. Благодаря этому все античные и средневековые представления о величине Земли рухнули как карточный домик. Людям стали известны ее истинные размеры!

Магеллан превзошел всех своих предшественников как образованием, так и искусством кораблевождения. Трезвый мыслитель, человек железной воли, вопреки всем препятствиям он осуществил им же самим разработанный план. Магелланом закончился век крупных открытий на земном шаре. Все, кто после него отправлялся в дальние путешествия, только дополняли и углубляли то, что в общих чертах было уже известно до них.

…Наш мир стал больше. Были установлены новые, неизвестные еще транспортные связи. И это совершило революционный переворот в политической и экономической структуре Европы. Вполне естественно, что именно такие государства, как Испания и Португалия, в которых еще прочно коренился феодализм, были ходом событий оттеснены на задний план. Они утратили свое господствующее политическое положение и потеряли большую часть своих колоний.

Кругосветное плавание Магеллана было последним великим путешествием, совершенным под испанским флагом. После него мы знаем лишь разбойничьи набеги таких конкистадоров, как Писарро, Альмагро[240], и других, завоевавших обширные области в Южной и Центральной Америке. Затем Испания теряет свое могущество, перестает быть страной-первооткрывательницей. Даже огромные богатства, выкачиваемые испанцами из колоний, не могли задержать упадка этого феодально-абсолютистского государства. Скорее наоборот, поток золота и серебра, устремлявшийся из Нового Света в Испанию, ускорял этот процесс. То же самое относилось и к Португалии. Франц Меринг[241] сформулировал причины такого явления в немногих метких словах:

Узколобая политика Испании и Португалии привела к тому, что даже необходимые предметы широкого потребления стали ввозить в эти страны из-за границы. А между тем благодаря постоянному притоку драгоценных металлов, которые добывались в Новом Свете с помощью рабского труда, стоимость товаров в Европе все время росла. Естественно, богатели те государства, в которых хорошо были развиты ремесла и торговля, иными словами, в то время — Англия и Голландия. Экономика этих стран, рано вступивших на путь капиталистического развития, получила новый мощный стимул. Амстердам стал центром европейской торговли, и голландские купцы уже не хотели мириться с тем, что им приходилось покупать пользующиеся огромным спросом заморские товары, особенно пряности, у португальцев, то есть из вторых рук и потому втридорога. Теперь они сами начали снаряжать корабли и посылать их в Ост-Индию. И моряки на этих кораблях, возглавляемые опытными и энергичными капитанами, стали предъявлять свои права на португальские колонии. Все пришло в движение.

В 1581 году Утрехтский союз[242], во главе которого стоял герцог Вильгельм Оранский, объявил себя независимым, сбросив испанское иго. А семь лет спустя сыновья Альбиона, обладавшие техническим и военно-тактическим превосходством, разбили в Ла-Манше испанскую армаду, которая была послана специально для того, чтобы проучить английских и голландских выскочек. Испания и Португалия перестали быть владычицами морей. Магнитный полюс мировой истории неуклонно перемещался к северу…

Реформация подорвала политическое господство Ватикана, правда, Франция осталась католической страной, но и она освободилась от опеки папы и, когда испанец Карл V[243] пожаловался Франциску I[244] на то, что французские корсары захватили корабль Кортеса с награбленным добром, Франциск I весьма самоуверенно ответил:

«Покажите мне завещание нашего праотца Адама, согласно которому все заморские страны были якобы отданы вашему величеству!»[245]

От такой дерзости у Карла V отнялся язык.

В почетном списке великих мореплавателей все реже и реже можно было встретить иберийские фамилии. Вместо них появились другие имена. Теперь моря были отданы на откуп пиратам. В незнакомые дали их гнала не любознательность, а жажда наживы, алчность. К авторитету папы они относились с презрением. Открытия и набеги совершали на собственный страх и риск при поддержке богатых негоциантов. Правительства в Лондоне, Париже и Амстердаме официально не имели с пиратами ничего общего, но втайне покровительствовали им. Однако, если дело кончалось открытым скандалом, новым завоевателям нередко приходилось сменять вольное морское житье на душную темницу.

Одним из таких необузданных молодцов — морских разбойников — был англичанин Френсис Дрейк[246]. В 1570–1572 годах он совершил три успешных пиратских набега на испанские владения в Вест-Индии. После этого королева Елизавета дала ему секретное поручение — подорвать испанскую торговлю в районе Тихого океана. В 1577 году пять его кораблей отплыли из Плимута; впервые после Магеллана Дрейк прошел пролив между Южной Америкой и Огненной Землей. Буря отрезала корабль Дрейка от остальных судов эскадры, тем не менее он продолжил свое плавание и достиг реки Колумбия (примерно 48 северной широты), опустошая и сжигая на своем пути гавани западного американского побережья. Затем Дрейк вошел в совсем еще не изведанные воды. У него возник дерзкий план — обогнуть Американский континент с севера, но тут наступили холода, и Дрейк отказался от своего намерения. Ему повезло: север Американского материка был в то время «белым пятном», и ни Дрейк, ни другие его современники не представляли себе, какие трудности уготовила враждебная природа каждому, кто вторгнется в ее ледяные пределы.

Путь на юг был закрыт испанскими кораблями, и теперь Дрейку, чтобы вернуться в Англию, ничего иного не оставалось, как пересечь Тихий океан. Путешествие оказалось успешным. Сделав всего лишь одну краткую остановку на острове Тернате — одном из группы Молуккских островов, Дрейк в ноябре 1580 года доплыл до родины. Это было не первое путешествие через Тихий океан, однако со времени плавания Магеллана должно было пройти почти шестьдесят лет, прежде чем другой моряк совершил новое кругосветное путешествие. Путешествие принесло Френсису Дрейку у него на родине неувядаемую славу. Сын матроса, он стал вице-адмиралом и сыграл большую роль в уничтожении испанской армады…

Если экспансия англичан и французов была направлена главным образом на Новый Свет и особенно на тамошние испанские владения, то голландцы совершали набеги на дальневосточные колонии португальцев. Флибустьеры — голландская разновидность морских разбойников[247] — обосновались в Индонезии, захватив и наскоро укрепив прибрежные районы. Следом за ними шли купцы, основывавшие торговые поселения. В 1602 году была основана Нидерландская Ост-Индская компания, и с тех пор мировая торговля пряностями сосредоточилась в руках голландских толстосумов.

Голландским морякам, постоянно рыскавшим в поисках новых земель, удалось совершить в этих краях немало великих открытий. Несмотря на то, что Френсис Дрейк во время плавания к Тихому океану достиг 56° ю. ш. и не обнаружил там никаких следов земли, в головах картографов и моряков того времени упорно держалась старая легенда, согласно которой в южном полушарии существовала некая Terra Australis. Эта загадочная Южная земля занимала еще воображение Птолемея и была обозначена на его картах в виде длинной полосы земли[248].

Однако в действительности все оказалось гораздо сложнее и непонятнее, чем на картах. В 1545 году испанец Иньиго Ортис де Ретес[249], отправившись в плаванье с Молуккских островов в Мексику, отклонился от обычного курса к югу и прошел вдоль длинного берега, который и до него уже видели некоторые испанские и португальские моряки. Жители этой прибрежной полосы были очень похожи на обитателей Гвинеи, поэтому де Ретес назвал обнаруженную им землю Новой Гвинеей и предположил, что это выступ легендарной Южной земли. Однако в дальнейшем открытую землю никак не удавалось увидеть снова, хотя испанские мореплаватели на протяжении 50 лет усердно искали ее. Конечно, указания де Ретеса могли быть и неточными, тем не менее в истории географических открытий этот факт поистине вызывает удивление — как можно было не заметить огромный, находящийся прямо перед входом на Молукки остров?

Голландцам повезло больше. Шел год 1605-й, когда голландское парусное судно «Дейфкен» («Голубок») под командованием Виллема Янсзона[250], посланное для того, чтобы попытаться найти землю, обнаруженную в свое время испанцами, достигло соответствующих широт и вошло в залив, который, судя по его размерам, вдавался в очень большой остров. Кроме того, голландцы открыли следующее: чтобы кратчайшим путем достичь Явы, надо плыть от мыса Доброй Надежды в восточном направлении, все время придерживаясь сферы действия благоприятных западных ветров. Если мы взглянем на карту, то убедимся, что корабль, идущий этим курсом, непременно натолкнется на Австралийский материк[251].

И вот в один прекрасный день 1616 года голландец Дирк Хартог, естественно, причалил к западному берегу Австралии в районе сегодняшнего залива Шарк, не подозревая, впрочем, что открытая им земля имеет какое-то отношение к суше, обнаруженной Янсзоном. Однако поскольку берега, увиденные Хартогом, были на редкость неприветливые, он, так же как и другие более поздние мореплаватели, после краткой стоянки без сожаления покинул их.

Вывод, однако, напрашивался сам: Янсзон открыл северную часть, а Хартог — западную часть нового континента (Земля Эндрахт — в честь судна Хартога), который был назван Новой Голландией[252].

У наиболее рьяных сторонников теории Южной земли возникли новые надежды…

В 1642 году губернатор Батавии[253] Ван-Димен снарядил в плавание Абеля Тасмана[254], с тем чтобы тот поближе познакомился с южным берегом Новой Голландии. Тасман дошел до 49° южной широты, иными словами, проник на юг дальше, чем любой другой мореплаватель до него. Свой курс он избрал не случайно — в те времена продолжали свято верить, что где-то на крайнем юге должен находиться огромный континент. Современники Тасмана считали, впрочем, так считали и античные ученые, что земной шар может сохранить равновесие только в том случае, если в южном полушарии окажется своего рода «противовес» планеты. Тасману явно повезло: он своевременно изменил курс, поплыл к северу и достиг южной оконечности Тасмании. Иначе он на всем протяжении своего путешествия не увидел бы ничего, кроме безбрежной океанской глади, если не считать уже известной южной оконечности Американского континента и нескольких крохотных островков на пути к нему.

Правда, Тасман так и не понял, что Тасмания — остров; он считал, что дошел до южного берега Новой Голландии. Ошибка вполне допустимая для моряка и географа того времени. Теперь новую землю, казалось бы, обозрели с трех сторон. Таким образом, легендарный Южный материк должен был, так сказать, сильно уменьшиться в размерах. Однако ложные представления, которые передаются из поколения в поколение, чрезвычайно живучи — за короткое время их не преодолеешь.

…После того как Абель Тасман по пути в Тасманию открыл Новую Зеландию, острова Фиджи и другие южные острова, он благополучно вернулся в Батавию, описав, таким образом, гигантский круг, обойдя Австралийский континент и при этом так и не коснувшись его ни разу и не обнаружив нового материка. Вывод, который Тасман сделал из своего путешествия, прямо-таки поражает своей нелепостью. И вот почему.

…Дело в том, что земляк Тасмана Ле Мер[255] в 1616 году увидел перед крайней оконечностью Южной Америки неизвестную землю и назвал ее Землей Штатов. Ле Мер был глубоко убежден, что им открыт Южный материк, хотя при более внимательном наблюдении можно было без труда убедиться, что речь идет всего лишь об острове площадью 50 на 10 километров. Однако Тасман не видел причин усомниться в показаниях своего земляка, тем более что Южный материк был обозначен на всех старых картах. Того, кто первым вступит на эту землю, ждала невиданная слава. И когда Тасман узрел вздымающиеся посреди бескрайнего океана скалы Новой Зеландии, он, равно как и вся его команда, сразу уверовал, что эти скалы в южной части Тихого океана имеют непосредственное отношение к той земле, которую нанес на свою карту Ле Мер. Традиционные представления о географии нашей планеты были настолько прочными, что люди, ни секунды не колеблясь, мысленно соединили два клочка суши, находившиеся друг от друга на расстоянии 10 тысяч километров, в единое целое; таким образом они хотели привести свои домыслы в соответствие с реальной действительностью…

Только столетие спустя подобного рода умозрительные построения потеряли свою убедительность, и их место заняло научное познание окружающего мира. И вместе с веком Великих географических открытий канул в Лету и старый тип мореплавателя — конкистадора и пирата, жестокого, но храброго завоевателя. Моряк этих дней — нечто среднее между морским разбойником и рубахой-парнем — уже не мог справиться со все более сложными задачами нового времени: он уступил место человеку науки и колонизатору. Люди совсем иного плана снаряжали в плавание куда более технически совершенные корабли, люди, которые не уступали своим предшественникам ни в смелости, ни в ловкости, ни в энергии, но которые прекрасно понимали потребности новой эпохи.

…На рассвете 13 июля 1772 года в Плимуте подняли якоря два корабля: «Резолюшн» и «Адвенчер». Инструкция, которую получил от британского адмиралтейства начальник экспедиции Джемс Кук[256], была краткой и выразительной: или найти Южную землю, или стереть все «белые пятна» в южной части Тихого океана.

В первой половине плавания — это было второе кругосветное путешествие Кука — корабли прокладывали себе путь (его можно изобразить в виде огромной дуги) через Тихий океан к Капштадту, порту в южной оконечности Африки, в то время принадлежавшему Голландской Ост-Индской компании.

В Капштадте экспедиция должна была закончить все приготовления для броска в неведомую южную часть Тихого океана. Корабли запаслись здесь свежим провиантом, и вот они уже покидают Капштадтскуго гавань: весь экипаж высыпал на палубу и не спускал глаз с африканского берега до тех пор, пока последняя полоска земли не скрылась за горизонтом. Какое грустное прощание! Кто знает, что сулит им будущее? Южный материк? Но ведь Южный материк — всего-навсего плод фантазии. Удастся ли Куку разгадать загадку, которая занимала воображение человечества целых полтора тысячелетия, и можно ли вообще ее разгадать? Ведь эту тайну Земля хранила так ревниво… А может, Южный материк всего лишь фантом?

…Джемс Кук сидел в каюте. Этот человек не знал колебаний. Разве он уже не избороздил все моря и океаны, доступные мореплавателю? Разве не сохранил хладнокровие и присутствие духа в невероятно опасных ситуациях? Теперь ему предстоит решить самую сложную задачу своей жизни. И он это сделает во что бы то ни стало…

Интендант передал Куку список взятого на борт продовольствия.

— Здесь все отмечено?

— Да, капитан, все. И то, что мы взяли на борт в Капштадте, тоже…

Оставшись в одиночестве, Кук углубился в список, еще раз мысленно представив себе набитые трюмы своих кораблей. Еле заметная улыбка промелькнула на его худощавом лице. Немалых трудов стоило Куку убедить этих жирных господ с провиантских складов, что треска и черствый хлеб не сохраняют моряку здоровье и трудоспособность. «Разве это санаторий? — спрашивали у него — И зачем загружать судно кислой капустой, солодом, джемом, изюмом, апельсинами, лимонным соком и прочими деликатесами? Какое нахальство требовать все эти продукты!» Но он им показал! Неужели человеческая жизнь для них ничего не значит? Неужели они готовы торговаться из-за каждого фунта стерлингов? Бормоча сквозь зубы проклятия, эти господа согласились, зная, что спорить с Куком бесполезно. Дело в том, что в вопросе о продовольствии знаменитого мореплавателя поддержали высшие инстанции, которые, хоть и нехотя, признали его правоту. В этом их убедил Джон Прингль, врач и специалист по лечебным растениям, который долгие годы исследовал причины возникновения цинги, ужасного бича моряков тех времен…

Наконец Кук отложил списки в сторону — он был доволен. Да, они приняли все меры: надо надеяться, что на сей раз им не страшна эта изнурительная болезнь, которая до тех пор считалась неизбежной.

Начало путешествия было малообнадеживающим. На 42° ю. ш. корабли попали в тяжелейший шторм. Огромные волны обрушивались на палубу. Потоки воды смыли на «Резолюшн» крышку одного из люков. Казалось, все кончено. Стиснув зубы, моряки боролись с разбушевавшейся стихией. Заметно похолодало, хотя корабли доплыли всего лишь до тех широт, где в северном полушарии находятся солнечные Азорские острова. Кук понял, что в южном полушарии климат куда более суровый. Не успела экспедиция пройти 50° ю. ш., как показался первый айсберг. Перед изумленными взорами моряков открылся совершенно незнакомый мир. Нет, на севере они не видели ничего подобного: ледяные великаны целыми стаями плыли им навстречу. Некоторые айсберги походили на гигантские башни и были высотою в 30 метров над водой, об их серо-зеленые отвесные стены разбивались волны, закипая белой пеной. Еще ни один корабль не проникал так далеко на юг.

Ученые, принимавшие участие в экспедиции Кука[257], из-за сильных холодов почти не показывались на палубе, зато закаленный капитан день и ночь проводил либо на носу корабля, либо в рулевом отделении; он собственной рукой вел судно по опасному фарватеру, часто в густом тумане, вел его все дальше и дальше на юг. Как хорошо, что в свое время Кук оказался таким упрямым и в вопросе экипировки команды — благодаря его настойчивости все моряки получили теплую зимнюю одежду. Но вот странность: чем дальше проникали корабли Кука на юг, чем ниже падала ртуть в градусниках, тем все большее оживление царило в природе. В небе кружили птицы, причем некоторые породы пернатых были совершенно незнакомы морякам. Киты разгуливали по морю целыми стадами. Но больше всего занимали моряков диковинные смешные создания — не то рыбы, не то птицы. Казалось, они выстраивались целыми подразделениями на ледяных скалах, чтобы приветствовать мореплавателей. Так люди впервые познакомились с пингвинами. Один из забавных «джентльменов во фраке» сразу же поплатился жизнью за свое любопытство. Что касается моряков, то они скоро убедились, что мясо этих птиц почти несъедобно.

…14 декабря путешественники внезапно оказались перед неодолимой преградой из пакового льда[258]. Определили местонахождение: 55° ю. ш. Повсюду, куда ни кинь взгляд, простирались огромные ледяные поля, кое-где прорезанные узкими щелями. Плыть дальше было немыслимо. Неужели на этом все кончится? Кук приказал кораблям двигаться вперед вдоль кромки льда — быть может, где-нибудь все же найдется проход!

Туманы, чередующиеся с морозами, покрыли корабли толстым слоем льда. Даже паруса и те сковало холодом — они совершенно заледенели, управляться с ними стало адски трудно. В кубриках стоял влажный и промозглый воздух. Единственным уютным местечком оставалась большая кухня, отапливаемая каменным углем. Здесь после тяжелой службы собирались моряки, чтобы погреться и отдохнуть. Несмотря на то, что в ежедневный рацион всех членов экспедиции входила кислая капуста, появились первые признаки цинги. Больным давали сгущенное пивное сусло — совершенно чудодейственное средство.

Кук не сходил с палубы. Родина возлагает на него великие надежды. Он должен открыть новую землю — Южный материк! Но разве в этих широтах можно что-то открыть, кроме бесприютных ледяных пустынь? Пусть так, но от него ожидают, что он выполнит свой долг до конца. И вот парусные корабли, утлые деревянные суденышки, пробираются все дальше на юг, используя буквально каждую лазейку, с трудом лавируя среди льдов; второе судно, «Адвенчер», все время шло в кильватере флагманского корабля. Когда из-за туманов исчезала видимость, команды поддерживали связь друг с другом пушечными выстрелами.

17 января 1773 года экспедиция Кука поставила новый географический рекорд. Впервые в истории люди пересекли Южный полярный круг. Однако дальше 67° 15' парусные суденышки, совершенно не оснащенные для длительного плавания в полярных широтах, идти не могли. Сплошная стена из пакового льда высотою в несколько метров преградила путь мореплавателям; казалось, за этой недоступной стеной хранятся тайны Южной земли. Впервые люди увидели ледяные сполохи, которые, подобно блуждающим огням, освещали мертвенные просторы. Сполохи показывали, что недалеко от кораблей находились обширные ледяные поля. Но никто на борту не смог объяснить это странное явление природы. Для моряков Кука все было загадочным и непонятным. Сам Кук так и не узнал, что он находился всего в 200 километрах от огромного, покрытого льдом материка[259].

Наконец Кук принял твердое решение — повернуть к северу. Услышав о его намерении, матросы и ученые, находившиеся на борту, вздохнули с облегчением. Команда была измотана, корабли нуждались в ремонте. Короткая остановка в более теплых водах была просто необходима. Только один человек из экспедиции запротестовал. Это был немецкий естествоиспытатель Иоганн Рейнгольд Форстер, один из немногих иностранцев, взятых в плавание Куком вместе с сыном Георгом. Но Кук не переменил своего решения. Он должен был считаться с интересами всей экспедиции в целом, а не только с интересами ученых. Ведь на нем лежала ответственность за жизнь ста человек! Форстеру волей-неволей пришлось подчиниться. Лишь позже он понял, что решение Кука было единственно правильным.

Теперь корабли на всех парусах двинулись к 50° южной широты. С каждым днем солнце поднималось все выше, и с каждым днем люди и корабли сбрасывали с себя оцепенение, в которое их поверг холод. Больные выздоравливали. Прилежные руки матросов лечили раны, которые нанес кораблям лед.

Незадолго до того, как Кук покинул Капштадт, он узнал, что французы открыли Землю Кергелена[260]. Теперь корабли Кука, будто ищейки, прочесывали океан. Но, несмотря на все их старания, они так и не нашли в указанном месте признаков суши. Куку надо было пройти еще 10 градусов к востоку, тогда его затея удалась бы. Неужели француз Тремарек сознательно дал неправильные координаты? А может, он просто ошибся? На всякий случай Кук все тщательно проверил. Безуспешно! Следовательно, Земля Кергелена не могла быть не чем иным, как островом…

В густом тумане потерялось второе судно «Адвенчер». Двое суток его разыскивал флагманский корабль. Но так и не нашел. Теперь оставалась одна надежда — встретиться с ним в Новой Зеландии, куда капитану Фюрно было приказано пробиваться в том случае, если он потеряет связь с Куком. Да, с капитаном «Адвенчера» экспедиции явно не повезло, из-за его осторожности страдали оба корабля…

Оставшись без прикрытия, Кук тем не менее еще раз сделал рывок на юг, но на 61° 21' ю. ш. опять оказался перед сплошной ледяной стеной, которую нельзя было преодолеть.

Экспедиция находилась в плавании уже более полугода. Если не считать короткой стоянки в Капштадте, люди за все это время ни разу не ступали на сушу. Шесть с лишним месяцев перед глазами у них не было ничего, кроме воды и айсбергов, да время от времени тюленей, китов и пингвинов. Не мудрено, что настроение команды упало. Из-за необычайно тяжелой работы во время штормов и непривычных холодов люди выбились из сил. Теперь они мечтали отдохнуть и прийти в себя в более теплых широтах.

До южной оконечности Африки было не так уж далеко, но Кук поставил себе целью закончить изучение восточного полушария за антарктическое лето 1772/73 года. Зима была уже не за горами, морякам, следовательно, предстояло проделать еще значительный путь. Кук велел команде собраться с силами, и его корабль примерно на широте 58–60° прошел по южной части Тихого океана до 150° в. д. Вслед за этим экспедиция повернула на северо-восток, к Новой Зеландии, где она благополучно высадилась 26 марта.

Этот неслыханно дерзкий рейд со всей убедительностью показал, что на крайнем юге восточного полушария не существует никакой земли. Таким образом, миф о Южном материке, который пылкая фантазия картографов Европы наделила прелестными долинами, озерами и реками, растаял как дым.

Что касается Кука, то он заслуженно мог гордиться большим успехом. За многомесячное морское путешествие, к тому же еще в небывало тяжелых условиях Антарктики, на корабле не было ни одного случая цинги в тяжелой форме.

Вначале моряки втайне смеялись над профилактическими мерами начальника экспедиции. Кто-то в шутку назвал плавание Кука походом «имени кислой капусты». Но Кук знал, как обращаться с матросами; сам выходец из простых матросов, прошедший суровую школу на судах-угольщиках, он понимал, что делать. Вот что Кук писал в своем дневнике.

Постепенно команда Кука приучилась проветривать каюты, скрести их и чистить, хотя никто вначале не видел смысла в этих процедурах.

Однако матросы все поняли после того, как встретились в Новой Зеландии с «Адвенчером». Радость этой встречи была омрачена плачевным состоянием путешественников со второго корабля. На судне почти не осталось здоровых людей. Двадцать два несчастных лежали в невыносимо душных каютах с тяжелейшей цингой. Выяснилось, что, как только оба корабля расстались, Фюрно тут же перестал выполнять предписания Кука и установил у себя на судне старые, традиционные морские порядки. Теперь Кук ежедневно отправлялся на «Адвенчер» и следил за тем, чтобы больным давали противоцинготные средства и чтобы на корабле соблюдалась чистота. И он добился своего — почти все больные выздоровели. Не удалось спасти только повара. С тех пор матросы стали буквально молиться на начальника экспедиции.

Фюрно оказался несостоятельным во всех отношениях. Потеряв в тумане связь с флагманским кораблем, он, как было условлено, взял курс на Тасманию. Со времени открытия этой земли прошло почти два столетия, тем не менее вопрос о том, связана ли Тасмания с Новой Голландией, был до той поры окончательно не решен, Фюрно мог бы прославить свое имя, выяснив это. Однако он, видимо, отнесся и к этой своей задаче спустя рукава. Его ввели в заблуждение находящиеся в проливе острова, поэтому он решил, что Тасмания — часть Новой Голландии, и только лишь 25 лет спустя голландец Басе[261] установил, что Тасмания — остров.

Зиму экспедиция провела в солнечных районах южной части Тихого океана. Естествоиспытатели имели полную возможность изучать островную флору и фауну, а также заниматься этнографическими исследованиями. Как выяснилось, население этой части земного шара находилось еще на стадии первобытнообщинного строя. Туземцы не знали железа, но благодаря природной смекалке очень быстро оценили преимущества железных ножей, топоров и гвоздей и с охотой покупали их за довольно высокую цену. С этим фактом столкнулся еще предшественник Кука — англичанин Уоллис[262], первый белый, высадившийся в 1767 году на Таити. Уоллису пришлось жестоко поплатиться за тягу таитян к железу — его матросы, одержимые жаждой наживы, сняли с корабля все железные предметы, которые только можно было снять, и продали их туземцам. Уоллису с большим трудом удалось привести судно в порядок, чтобы оно могло отправиться в обратный путь…

Кук принял соответствующие меры еще до того, как на горизонте показались райские кущи сказочных южных островов. Он издал нижеследующий приказ:

Этот приказ возымел свое действие. Прежде всего благодаря ему железо не упало в цене — ведь торговать на черном рынке было запрещено…

…Кук изучил южную часть Тихого океана еще во время своей первой экспедиции — его путешествие на «Индевре» в 1768–1771 годах можно считать первым путешествием, предпринятым со строго научной целью[264]. Кук должен был наблюдать за ожидавшимся в 1769 году прохождением планеты Венеры через солнечный диск. Однако экспедиция Кука оказалась весьма плодотворной и для географов. Проходя через пролив, который с тех пор носит его имя, Кук установил, что Новая Зеландия состоит из двух островов. Кроме того, он первый прошел вдоль восточного берега Новой Голландии (Австралии) — от района, где ныне находится город Сидней, до Торресова пролива, который был обнаружен в начале XVII века испанцем Торресом, но ко времени Кука оказался забытым. Теперь наконец-то было окончательно доказано, что между Новой Голландией и Новой Гвинеей нет никаких перешейков[265].

В нездоровом тропическом климате Торресова пролива, потом в Батавии на «Индевре» начался великий мор. В декабре — феврале 1770–1771 годов, когда корабль, покинувший Батавию и находившийся на пути домой, дошел до мыса Доброй Надежды, из 94 человек команды, которые были на борту в начале плавания, в живых осталось всего лишь 66.

По тогдашним представлениям, такая потеря в людях за время кругосветного путешествия считалась неизбежной, но Кук принадлежал к тем, кто не хотел мириться с отжившими представлениями о море. Всеми силами он пытался предотвратить гибель людей. Уже тогда Куку стало ясно, что самый ужасный бич моряков — цингу — можно будет побороть, если удастся провести ряд профилактических мер и решительно поломать старые корабельные порядки.

…После двух месяцев спокойного отдыха, который мореплаватели провели главным образом на Таити и Хуахине, корабли опять взяли курс на юг. Однако к востоку от Новой Зеландии, которая была избрана плацдармом для нового наступления на южные широты, на экспедицию обрушился ураган. Корабли подняли штормовые паруса и много дней подряд носились по океану наперегонки со штормом, борясь с безжалостными волнами, которые день и ночь захлестывали палубы. Все это время Кук почти не покидал своего поста. Не успевал корабль вырваться из очередной схватки со стихией, как он уже искал глазами «Адвенчер». Только бы вновь не потерять его из виду. Но вот однажды ночью — буря все еще бушевала с неослабевающей силой — огни «Адвенчера» внезапно пропали. Лишь только наступил рассвет и шторм несколько стих, «Резолюшн» обыскал весь район, в котором шли корабли. Тщетно! Теперь у Кука не оставалось иного выхода. Надо было самим пускаться в опасный путь, уповая на то, что второй корабль не погибнет этой ночью.

Но прежде всего необходимо было найти защищенную от непогоды бухту в проливе, отделяющем один остров Новой Зеландии от другого, чтобы устранить повреждения, причиненные штормом, и дождаться в этом условленном месте «Адвенчера». Кроме того, воспользовавшись случаем, пополнить запасы продовольствия. Несколько дней шла бойкая торговля с туземцами — гвозди обменивались на рыбу. Но вдруг все способные носить оружие мужчины исчезли. Потом они вновь как ни в чем не бывало появились, причем их каноэ доверху были загружены рыбой. Меновая торговля опять пошла полным ходом, в ее разгар к «Резолюшн» причалила шлюпка. Один из матросов поднялся на борт и показал Форстерам, отцу и сыну, человеческую голову, которую он обменял на три гвоздя. Голова была сварена! Все пришли в ужас, особенно молодой полинезиец по имени Ойдиди, взятый Куком на борт корабля на острове Таити[266]. Оказалось, что таитяне напали на своих соседей, чтобы захватить места их рыбной ловли. Вот почему они так внезапно исчезли. Они были людоеды![267]

— Эти люди голодают, голодают! — жалобно воскликнул Кук. — Только муки голода могут заставить человека съесть себе подобного. Да и как им не голодать? Ведь у них нет ни коз, ни свиней, ни коров, ни хлеба, ни фруктовых деревьев — только рыба да дикие коренья!

На следующее утро начальник экспедиции велел собрать вождей племени — он показал им, как сажать картофель. Кук пожертвовал двумя последними мешками картофеля, которые оставались на корабле. Уже во время своего первого путешествия Кук подарил жителям Новой Зеландии свиней, овец и коз, чтобы отучить их от людоедства. Правда, эксперимент не дал желаемого результата: маори, незнакомые с животноводством, так и не могли понять, чего же хотят от них белые…

Наконец 26 ноября 1773 года «Резолюшн» отправился в путь. Месяц спустя у 138° западной долготы экспедиция во второй раз пересекла Южный полярный круг. Нелегко доставалась морякам каждая миля пути — все время приходилось бороться со сплошными льдами и злыми морозами, от которых снасти превращались в ледяные прутья, а паруса в ледяные плиты. Казалось, все живое вокруг тоже заледенело.

В этом враждебном мире людей на корабле охватило чувство полной беспомощности. Еще совсем недавно кончились средние века с их предрассудками и суевериями. Как могли понять матросы незнакомые явления чужой природы, которые встречались им на каждом шагу? Ведь даже ученые терялись в догадках. Разве мы вправе осуждать простых моряков за то, что они с тревогой и ужасом взирали на мерцающие пучки стрел южного полярного сияния, которые, извиваясь, как змеи, кружили по небу? Или за то, что их охватывала жуть при мысли, что полярное солнце не заходит даже ночью? Тут уж ничто не могло помочь, кроме изрядного глотка спиртного, которое, кстати сказать, кроме всего прочего, и спасало от холода.

Кук не терял голову. Лишь только стало теплее и лед пришел в движение, экспедиция опять вернулась к северу, чтобы немного передохнуть.

Даже если бы Кук знал, что он случайно наткнулся на ахиллесову пяту Антарктики — вошел в район, где море Росса глубоко вдается в Антарктический материк[268], о существовании которого он мог лишь догадываться, — даже в этом случае английский мореплаватель не сумел бы извлечь из своего знания никакой пользы. А ведь именно здесь пролегал путь на юг! Полвека спустя по этому пути с гигантским трудом прошел его соотечественник Джемс Росс[269] на судах, покрытых броневыми плитами. Для Кука и его деревянного корабля дальнейшее продвижение к югу было бы равносильно самоубийству…

Не успела экспедиция пройти и 50° южной широты, не успели растаять последние сосульки на мачтах, как энергичный капитан опять стал готовиться к новому броску и приказал повернуть корабль в полярные воды. Осторожно, умело вел он судно через ледяные поля. Все дальше на юг! На 71°10' южной широты был поставлен новый мировой рекорд. Но тут путь вновь преградило необозримое ледяное поле. Из людей, да и из самого корабля было выжато все, что можно. Подзорные трубы, как по команде, обратились к горизонту. Что скрывается в этой исчезающей дали за гигантскими ледяными горами? Быть может, горная цепь? А может, плато? Что же это за земля? Остров или большой материк? Никто не мог ответить на эти вопросы! Ясно было одно: даже если на юге и существует неведомый материк, эту застывшую мертвую ледяную пустыню никак нельзя использовать. Тут же возникла первая робкая гипотеза о происхождении гигантских ледяных массивов в районе Южного полюса. Наверное, и здесь, на юге, имели место явления, сходные с теми, какие наблюдались в Гренландии. Только здесь все происходило в неизмеримо больших масштабах, куда грандиозней и страшней.

Примерно у 106° западной долготы «Резолюшн» действительно отделяло от Антарктиды всего лишь 200–300 километров; тем не менее маловероятно, чтобы Кук разглядел расположенный в этом районе

Антарктики огромный горный кряж, хотя некоторые горные вершины здесь и достигают 4670 метров… Прошло еще полтора столетия, люди изобрели самолет, и американец Элсуэрт[270], облетевший эти области Антарктики, впервые получил более точные данные о горной цепи Колета, в районе которой корабль Кука подходил к ледовому материку.

«Резолюшн» и его команде давно пришла пора выбираться из необитаемых и холодных антарктических просторов. Каждый день морякам приходилось потуже затягивать пояса; жалкие остатки продовольствия стали почти несъедобными. Кук лежал с тяжелой болезнью печени. Пришлось расплачиваться за долгие штормовые и морозные ночи, проведенные на палубе.

Итак, корабль взял курс на север: согласно планам Кука он должен был преодолеть много тысяч миль, пройти по почти неизученным океанским трассам и причалить в конце концов к крохотному, богом забытому островку, который был открыт всего лишь в 1722 году голландцем Роггевеном[271], к клочку земли под названием остров Пасхи. Моряки давно нуждались в свежих продуктах, в родниковой воде. Но на бедном острове, большая часть которого была покрыта лавой, можно было найти только самое необходимое, да и то с большим трудом. Для Кука все это не являлось секретом. Однако у него были свои причины — пройти от Антарктики почти до экватора прямым ходом именно к этой точке в безбрежном океане. Считалось, что голландцы увидели на острове Пасхи странные каменные изваяния, происхождение которых они не сумели объяснить. И вот ученые на борту «Резолюшн» горели желанием узнать, правдивы ли рассказы голландских моряков. Ждать пришлось недолго. Еще не сойдя с корабля, люди увидели на безлесной равнине множество высоких каменных изваяний. Оказалось, что на острове существуют сотни таких фигур, многие из которых были высотою с дом, с огромными и уродливыми лицами. Было совершенно ясно, что фигуры эти созданы неизвестными ваятелями.

Происхождение идолов — а это, конечно, были идолы — было совершенно непонятно ученым из экспедиции Кука. Особенно потому, что туземцы на острове Пасхи влачили жалкое существование и находились на самой примитивной ступени развития. Нельзя было предположить, что они могли проделать подобный труд. Изваяния были высечены из одного куска лавы, подвезены каждое на свое место и установлены на соответствующие основания. И весь этот гигантский труд был проделан несмотря на то, что вес скульптур колебался от 10 до 12 тонн, а в отдельных случаях достигал даже 50 тонн. Кто же мог создать эти чудища? И какой техникой должны были обладать неизвестные скульпторы? Откуда они явились и что заставило их создателей совершить поистине геркулесов подвиг на этом богом забытом островке, на котором могло найти себе пропитание только ограниченное число людей? Туземцы тоже не в силах были ответить на все эти вопросы…[272]

И еще одно удивительное явление на острове Пасхи и других островах не могли объяснить европейцы. Здесь обитали не только темнокожие туземцы, но и другие, явно отличавшиеся внешним видом от своих темных собратьев. Вот что Кук записал в своем дневнике:

«Мы увидели сотни настоящих европейских лиц, и даже немало подлинно римских носов»[273],

Георг Форстер, например, в следующих словах описал короля Таити:

«Он был светлее всех своих подданных, и у него были прямые длинные каштановые волосы, рыжевато-золотистые на концах».

Для европейцев с корабля «Резолюши» это было чудо, да и только! Чудо, не поддающееся никакому научному объяснению. Впрочем, ничего постыдного в этом факте для ученых мужей из свиты Джемса Кука не было. На нашей планете существует мало загадок, которые принесли бы столько хлопот ученым, сколько принесла им загадка острова Пасхи. Для объяснения ее возникало великое множество теорий, которые потом отвергались и заменялись новыми. Целые поколения исследователей пытались разгрызть этот твердый орешек, но лица-маски огромных идолов на берегу острова Пасхи были по-прежнему непроницаемы и равнодушны — изваяния хранили свою тайну.

Только в наши дни густой туман, который окутал остров Пасхи, несколько рассеялся. Дело в том, что вопрос о происхождении шестисот с лишним изваяний на этом острове нельзя отделять от коренного вопроса — генезиса населения многих тысяч островков Полинезии. Каким образом на этих островках очутились люди? Как удалось им преодолеть на примитивных суденышках морские просторы, равные целым континентам? От острова Пасхи до Южной Америки четыре тысячи километров — безбрежная океанская ширь. А до ближайшего полинезийского кораллового острова — острова Питкэрн, ставшего знаменитым благодаря бунту «Баунти»[274] (на Питкэрне, кстати сказать, до сих пор встречаются потомки бунтовщиков), — ни много ни мало 1600 километров.

Долгое время считалось, что островитяне в южной части Тихого океана могли появиться только из Азии, скорее всего из Южной Индии, Цейлона и с Малайского архипелага. Так откуда же в Полинезии белокожие, иногда даже голубоглазые люди?

…В нашем веке этим вопросом занимались многие известные этнографы. Они обнаружили ряд фактов, свидетельствующих о поразительном сходстве материальных культур жителей Полинезии и жителей Перу. В Перу существуют каменные изваяния, которые прямо-таки не отличишь от изваяний на острове Пасхи! И тут и там были найдены одни и те же грубо обтесанные деревянные палицы, примитивные духовые ружья, очень сходные мотивы в украшениях. Лодки перуанцев и полинезийцев с характерными треугольными парусами имеют тоже явное родство.

Какие здесь могут существовать гипотезы? Можно предположить, что обе культуры соприкоснулись случайно и ненадолго в результате того, что лодку или плот из Южной Америки ненароком прибило к одному из полинезийских островов. Однако такого рода случай должен был послужить всего лишь отправной точкой для более глубокого проникновения культуры Южной Америки в полинезийскую культуру. Посмотрим, есть ли доказательства этого. И в Перу и в Полинезии вода называется «уми», тыква — «кими», а топор — «токи». Чистая случайность! Но вот еще пример: в Полинезии было распространено письмо кипу — знаменитое узелковое письмо, которым пользовались еще инки. И наконец, и тут и там поклонялись одним и тем же богам. Более того, в перуанском мифе о Вирокоче говорится, что светлокожий бог раскинул однажды свою мантию по Западному морю и, пройдя по ней, исчез в океане. А в полинезийском мифе о белом боге Кон-Тики рассказывалось, что этот бог — по-видимому, все тот же бог Вирокоча — явился однажды с востока, пройдя через даль океана,

Будем считать эти факты убедительными[275]. Но остается еще один вопрос: как могло произойти такое значительное переселение народов? Ведь жители Южной Америки пользовались в то время утлыми и примитивными суденышками. Мы знаем, что в безбрежных просторах Тихого океана в век Великих географических открытий зачастую гибли значительно лучше оснащенные суда. Даже в XVII веке испанские мореплаватели, направлявшиеся в испанские владения на Филиппинах, боялись хотя бы на дюйм отклониться от уже освоенных морских трасс. И здесь было свое «колумбово яйцо». Один из родственников Колумба, испанский капитан Бартоломе Руис, стремившийся опередить экспедицию Писарро, прошел внутренние области Южной Америки и в 1525 году добрался до берега океана в Эквадоре. Подобно своему предшественнику Бальбоа, он вперил восхищенный взгляд в океанский простор и вдруг заметил на горизонте большой парус. В первую минуту Руис очень испугался: он подумал, что на подходах к сказочному Эльдорадо его опередил кто-то из конкистадоров. Однако вскоре испанец понял, что видит перед собой индейцев, которые плывут на своеобразном плоту: на связанных между собой древесных стволах. Несмотря на примитивность этого суденышка, оно казалось на диво приспособленным к морским путешествиям.

Однако вскоре после того, как подавляющее большинство индейцев было истреблено, а их великолепная культура уничтожена, плоты, очень низко оцененные испанцами, перестали играть в тех широтах роль транспортных средств, их предали забвению и уже больше не строили…

Но вот не так давно было высказано предположение, что в те далекие времена переселенцы вверяли свою жизнь и свое будущее нескольким древесным стволам и что именно на плотах они пускались в плавание по безбрежным океанским просторам, чтобы обрести новую родину. Любопытно, что морских дел специалисты сразу же отвергли это предположение как совершенно смехотворное.

«Попытка не пытка», — сказал молодой норвежский этнограф Тур Хейердал. Прежде чем составить свой план, Хейердал прожил несколько лет на Маркизских островах, занимался раскопками в Перу и сверх того всерьез изучил морские течения в Тихом океане, перерыв с этой целью целую гору специальной литературы.

…В один прекрасный день Хейердал и его спутники оказались во влажном тропическом лесу Эквадора — здесь они облюбовали гигантский ствол бальсового дерева. Для того чтобы соорудить плот, им понадобилось 12 таких стволов — ровно столько же, сколько и древним инкам. Через некоторое время друзья переправили связанные стволы по реке Гуаяс к Тихому океану. В Кальяо, портовом пригороде Лимы, они построили точно такой же плот, какой видел в свое время Бартоломе Руис. Ни на йоту не отступил Хейердал от старых образцов: бревна он стягивал канатами, поверх клал расщепленные бамбуковые стволы, соорудил на плоту низкую, крытую банановыми листьями хижину из бамбука и, наконец, установил мачту с парусом, а на корме примитивного суденышка — руль. Все это было построено и сколочено без единого гвоздя и без какой бы то ни было современной техники — из материалов, которыми обладали и древние перуанские мастера.

28 апреля 1947 года Хейердал и пять его спутников — так же, как и он, родом из Скандинавии — спустили плот на воду. После того как были перерублены канаты, соединяющие бальсовый «Кон-Тики» с буксиром, путешественники, что называется, сожгли за собой все корабли — потеряли последнюю связь с цивилизованным миром. Северо-восточный ветер надул парус, на котором красовалось изображение бородатого бога Кон-Тики, и погнал утлый, весьма ненадежный кораблик навстречу судьбе.

Хейердал не пожелал слушать советы благоразумных. Он был твердо убежден, что древние перуанцы именно таким способом переплывали океан, вручая свои жизни морским течениям, и что именно на таких плотах они причаливали в конце концов к своей новой родине Полинезии, где и ваяли из камня странные статуи, такие же, какие они уже создали у подножья Анд[276].

Специалисты не дали бы и гроша ломаного за жизнь этих смельчаков. При первом же шторме их смоет с плота, а стволы разбросает в разные стороны. В лучшем случае эти сухопутные крысы попадут на завтрак акулам. Но о каких, собственно, специалистах по строительству и вождению бальсового плота могла идти речь? Ведь специалисты подобного рода были эдак лет пятьсот назад истреблены конкистадорами и все секреты унесли с собой в могилу…

Вскоре экипаж «Кон-Тики» понял, что в открытом море плот повинуется только своим собственным законам. Хочешь постичь их — работай не покладая рук и не бойся опасностей! Ничто, кроме воды и неба и еще акул и дельфинов, которые день и ночь резвились вокруг странной посудины, не отвлекало наших новоявленных викингов от их занятий. Не мудрено, что они достигли в своем древнем, ныне возрожденном мастерстве таких вершин, что, наверное, смогли бы помериться силами с самим народом Кон-Тики, столь искусным в морском деле.

Двенадцать связанных воедино бальсовых стволов оказались необычайно устойчивыми. Плот плыл по океану, легкий, как пробка, и беззаботный, как блестка жира в супе, самые высокие волны были ему нипочем. Что касается сухопутных крыс, то они так акклиматизировались, что начали понимать каждый вздох океана. Если акулы внушали им раньше большое почтение, то потом они развлекались с ними следующим способом: молниеносным движением хватали зазевавшегося и подплывшего к плоту хищника за хвост и бросали его на палубу, где он яростно вскидывался и извивался, пытаясь вернуться в родную стихию.

Много месяцев плот дрейфовал между 10 и 15° ю. ш.; экваториальное течение несло его на запад с весьма солидной скоростью — за 24 часа он проходил от 60 до 80 морских миль. И вот через 93 дня храбрецы вновь увидели землю, и примерно там, где они и ожидали ее увидеть. Земля была маленьким островком Пук-Пука, расположенным прямо перед островами архипелага Туамоту. Однако плот оказался недостаточно маневренным для того, чтобы путешественники могли пристать к острову. Как ни печально было это для изголодавшихся по суше людей, да и для удивленных жителей островов, плот, несмотря на все старания его обитателей, проскочил мимо цели. Напрасно пассажиры бросали тоскливые взгляды на песчаный берег, поросший пальмами…

Прошла еще неделя, и плот очутился перед растянувшимся на 40 километров рифом Рароира, который как бы опоясывал множество крохотных островков.

Таким образом, Хейердал и его спутники, пройдя от Перу 7 тысяч километров, оказались в самом сердце Полинезии. Уже одно это являлось серьезным доказательством того, что предположения молодого этнографа отнюдь не были построены на песке.

Именно здесь, на этих последних сотнях метров, перед самым концом их плавания, полного приключений и опасностей, когда Экваториальное течение и течение Гумбольдта несли плот по бескрайнему океану, именно здесь, у этого кораллового рифа, где бушевал прибой, решался вопрос — останутся ли они в живых. В этом коралловом барьере не было ни одного окошка. Следовательно, через рифы надо было перескочить. Каждый из путешественников ухватился за какой-либо плавучий предмет, все важные инструменты были заранее привязаны. И тут гигантская волна всей своей тяжестью обрушилась на плот и на впавших в полуобморочное состояние людей, бросаемых во все стороны. Но инстинкт самосохранения удесятерил силы Хейердала и его друзей. Волны накатили в последний раз, закружили плот, подбросили его кверху и с глухим шумом опустили на риф. Измученные, совершенно оглушенные путешественники, продравшись сквозь колючие заросли кораллов, оказались в мелкой бухточке — они были спасены!

А два дня спустя, 9 августа 1947 года, маленький пустынный коралловый остров передал в эфир сообщение о том, что плот «Кон-Тики» достиг своей цели. Переплыв Тихий океан, отважные скандинавы повторили незабываемый подвиг викингов. Кроме того, они оказали большую услугу науке. Дрейф Хейердала пролил новый свет на необъяснимое до тех пор сходство между древней перуанской и полинезийской культурами. Теперь ухмыляющиеся каменные гиганты на острове Пасхи, которые Кук и еще многие мореплаватели, посетившие после него этот далекий остров, принимали за обломки какой-то сказочной, исчезнувшей культуры потонувшего континента, уже не казались такими загадочными.

И все же был сделан лишь первый шаг. О создателях каменных скульптур Рапа-Нуи (так туземцы именовали свой остров) еще никто ничего не знал. А между тем простой подсчет показывал нижеследующее: чтобы изваять из вулканической породы 600 гигантских фигур, перевезти их и поставить вертикально, потребовалось бы 40 тысяч человек. Однако на острове Пасхи могут одновременно прокормиться лишь три тысячи человек. Если принять, что продолжительность жизни одного поколения 20 лет, то жителям Рапа-Нуи, чтобы соорудить свои скульптуры, понадобилось бы целых 400 лет нечеловеческого труда. Такого труда, перед которым померк бы даже труд строителей египетских пирамид!

Так какой же неизвестный нам мощный стимул заставил исчезнувших ваятелей Рапа-Нуи посвятить свою жизнь этой задаче?.. Исчезнувших? Да, те люди, люди неуемной энергии и таланта, бесследно исчезли, поистине канули в Лету. И произошло это буквально в одно мгновение — когда ученые впервые проникли в мастерские древних скульпторов, в кратер потухшего вулкана Раио-Рараку, им показалось, будто сами скульпторы только что ушли в ближайшую деревню перекусить и вот-вот вернутся к прерванной работе. Можно было подумать, что мастера всего за секунду до этого выпустили из рук свои орудия производства — примитивные ножи из вулканического стекла. А вокруг безмолвствовали еще 150 изваяний разной величины и разной степени готовности. Некоторые из них были уже совсем закончены — они лежали на каменных катках и ждали, когда их вывезут из мастерской. И наверное, будут ждать этого до дня страшного суда.

…В 1955 году на остров Пасхи высадилась норвежская экспедиция во главе с Туром Хейердалом. Одной из ее задач было вести раскопки, с тем чтобы научно обосновать высказанные гипотезы.

Несмотря на то, что к острову всего лишь раз в год причаливало чилийское судно, 200 его обитателей слышали о путешествии Хейердала и были твердо убеждены, что сеньор Кон-Тики — так они звали норвежца — полинезиец. Это сильно облегчило дело. Туземцы вот уже 100 лет, как приняли христианство. Население острова во второй половине прошлого века не раз почти полностью становилось добычей североамериканских и южноамериканских работорговцев. Тем не менее на острове, как ни странно, оказались семьи, которые тайно хранили старые предания, передавая их из поколения в поколение. Таким образом, экспедиция Хейердала получила совершенно новые, дотоле неизвестные сведения.

…Раскопки обнаружили террасообразные сооружения, которые с большим мастерством были сложены почти без зазоров из хорошо обтесанных глыб плитняка, да к тому же без всякого связующего материала; характер построек и их техническое исполнение напоминали древнемексиканские и перуанские образцы. К этому времени относились и каменные изваяния, выполненные несравненно более примитивно, чем обычные скульптуры, характерные для острова Пасхи.

По преданию, создателями классических каменных статуй считаются «длинноухие» люди, которые пришли когда-то из-за моря с запада. На них напали «короткоухие» — выходцы из Полинезии, которые высадились на острове позже; в результате кровавой междоусобицы «длинноухие» были истреблены, за исключением одного человека. Предания помогли Хейердалу обнаружить ров, за которым, по-видимому, пытались укрепиться хозяева острова Пасхи, согнанные своими преследователями на полуостров. Толстый слой пепла подтверждал версию о том, что «длинноухие» создали огненную завесу, чтобы задержать атакующих врагов.

Возраст пепла определили радиоактивным способом, и оказалось, что трагедия Рапа-Нуи произошла лет триста назад — примерно за 70 лет до 1722 года, когда европейцы впервые бросили якорь у острова Пасхи. В этом свете внезапное исчезновение «культуры каменотесов» не вызывает особого удивления…

Экспедиции Хейердала удалось, кроме того, раскрыть секрет создания, перевозки и установки огромных «аку» — так туземцы именуют каменные изваяния. Дело в том, что на острове оказались потомки единственного уцелевшего «длинноухого», правда, потомки в одиннадцатом поколении. За соответствующую плату они согласились под руководством старейшины попробовать свои силы в каменоломне. И вот в мастерской каменотесов в кратере Рано-Рараку после трехсотлетнего перерыва опять закипела работа. В одно прекрасное утро группа туземцев, вооруженных примитивными орудиями своих предков — каменными ручными клиньями, принялась доделывать статую, наполовину высеченную из скалы.

Выяснилось, что человек шесть-восемь примерно за 15 месяцев могут создать изваяние средней величины. Дальнейшие наблюдения показали, что с помощью канатов каменные колоссы перетаскиваются в любое место. С этой работой без труда справлялись 180 туземцев.

Наконец потомки «длинноухих» показали, что они в силах поставить «аку» в вертикальное положение. Этот опыт был проделан со статуей примерно в 30 тонн весом, которая лежала, повергнутая на землю, неподалеку от лагеря норвежцев. Правда, когда европейцы увидели однажды утром старейшину и его 12 помощников, которые должны были выполнить эту задачу, их обуяли тяжелые сомнения: вся «техническая оснащенность» туземцев сводилась к нескольким бревнам и канатам. Но вскоре скептики должны были признать свою ошибку. Используя бревна в качестве рычагов, аборигены подсовывали под изваяния камни, сперва совсем маленькие, потом все более крупные. В конце концов вся статуя оказалась на каменной подушке высотою в два метра. Затем туземные рабочие осторожно убрали камни из-под подножья статуи и с помощью канатов водрузили ее на тот же цоколь, где она стояла раньше, — на гигантскую каменную плиту.

Всю эту поразительную работу «бригада» проделала за 18 дней, проявив массу предусмотрительности и изобретательности.

Оказалось, таким образом, что вопреки всем прежним предположениям техника и мастерство древних каменотесов не были забыты. Их заботливо и любовно передавали из поколения в поколение. Своими исследованиями Тур Хейердал разрешил многие неясные проблемы, связанные со столь загадочной до той поры культурой острова Пасхи, и оказал немалую услугу науке…[277]

Долгое время никто не мог расшифровать священные письмена острова Пасхи на деревянных табличках ронго-ронго, которые также принадлежали некогда к золотому фонду островной культуры. Почтя все сохранившиеся таблички, за редкими исключениями, стали жертвой фанатизма некоего католического священника по имени Эйрауд — миссионера, который прожил на острове с 1864 по 1868 год.

Наконец советский этнограф Б. Кудрявцев проделал большую предварительную работу по расшифровке табличек, а его ленинградский коллега Ю. Кнорозов успешно продолжил исследования в этой области. Некоторое время назад гамбургский этнограф доктор Бартель также, кажется, нашел ключ к «говорящим табличкам», и скоро они, по-видимому, расскажут свою историю[278].

Все попытки толкования текста «говорящих табличек», сделанные до сей поры, сходятся на том, что таблички являлись своего рода библией для обитателей острова. В них излагались главным образом мифологические сюжеты, причем в тексте, несомненно, встречались имена полинезийских богов.

Однако еще один вопрос остается до сих пор открытым — вопрос о прапрародине людей, которые по неизвестным причинам покинули — а это произошло, вероятно, между пятым и десятым веками нашей эры — Южную Америку и устремились на запад. Не бежали ли они от кого-то, кто пришел на их исконные земли? И откуда вообще взялись эти люди?

Ответ на этот вопрос можно почерпнуть из старых хроник. Когда первый испанец высадился в Мексике, ацтеки решили, что сбылось древнее пророчество. А инки в Перу приняли первого испанца за самого Виракоча, возвращение которого на землю предсказывали старые индейские мифы. Как возникли подобные легенды? По-видимому, здесь может быть только одно объяснение: еще в незапамятные времена между Европой и Америкой существовали прочные связи. Правда, в памяти народов не сохранилось никаких данных о тех далеких днях, неизвестны они и историкам[279]. Будем надеяться, что науке удастся окончательно рассеять таинственный полумрак, все еще окутывающий происхождение каменных колоссов на острове Пасхи.

Джемс Кук и его спутники в лучшем случае могли только отметить существование загадки в экваториальной части Тихого океана; что скрывается за нею, они даже не подозревали. Однако путешествие Кука натолкнуло исследователей на непонятные факты, связанные с тихоокеанскими островами. Факты, которые еще сегодня ждут своего окончательного объяснения…

А пока что «Резолюшн» покинул суровые берега острова Пасхи и взял курс на северо-запад; дойдя почти до экватора и не обнаружив ни клочка неизвестной суши, он все же открыл в более южных водах множество мелких островов. Сначала Кук увидел острова Тонга, потом, проплыв на запад примерно до 20° ю. ш. еще тысячу миль, он открыл острова Новые Гебриды. И наконец, экспедиция Кука открыла Новую Каледонию.

Жители этих обеих групп островов, принадлежавших к Меланезии[280], отличались от полинезийцев даже своим внешним видом, кроме того, они ке расставались с оружием. Несмотря на то, что Кук избегал всего, что могло бы восстановить туземцев против команды корабля, на Новых Гебридах аборигены напали на пришельцев. Дело дошло до ружейных залпов, и англичанам, убившим нескольких островитян, пришлось срочно спасаться бегством, иначе им бы несдобровать…

До прихода в Меланезию Рейнгольд Форстер свято верил в то, что жители южной части Тихого океана явились из колыбели человечества — Азии, переплывая от острова к острову. Экспедиция Кука посетила 37 островов этого района Океании, и на всех островах туземцы были настолько похожи друг на друга и телосложением, и антропологическим типом, и языком, и своей духовной и материальной культурами, что вывод Форстера, ученого конца XVIII века, напрашивался как бы сам собой. Однако, ознакомившись с обитателями Новых Гебрид и Новой Каледонии, Форстер понял, что дело обстоит гораздо сложней, чем это могло показаться на первый взгляд…[281]

«Резолюшн» снова взял курс на юг. После Новой Зеландии надо было опять приступать к поискам — здесь начинался последний, еще не исследованный сектор южной части Тихого океана. Правда, энтузиазма обнаружить Южную землю сильно поубавилось. Ведь за год до этого Кук не нашел по ту сторону 60-й параллели ни следа земли. На сей раз он сразу же направился примерно к 55° ю. ш., взяв курс прямо на мыс Горн.

Вот уже два с половиной года, как экспедиция находилась в пути, причем большую часть времени она провела в совершенно незнакомых и еще никем не исследованных частях океана. Моряки не на шутку устали за долгие месяцы плавания по пустынным морским просторам. Даже сам корабль, который все это время был для них единственным домом и клочком суши в этом чужом, безбрежном краю, казался им теперь тюрьмой. Это понимал начальник экспедиции, и все же в случае необходимости он готов был продлить плавание еще на год — только бы выполнить свою задачу до конца. К сожалению, этот последний отрезок пути никак не мог подбодрить упавших духом матросов. Но как бы то ни было, донельзя потрепанный корабль, подгоняемый западным ветром, продолжал свое плавание. Океан казался вымершим, на горизонте давно уже не появлялось ни одной птицы; можно было подумать, что все живое покинуло этот богом забытый уголок планеты. Покажись на волнах кусок дерева, все восприняли бы это как маленькое чудо. Казалось, судно действительно пришло на край света.

В последний день 1774 года моряки увидели, наконец, землю. Земля эта была уже им известна — южная оконечность Америки. Голые, необитаемые, мрачно-серые скалы — и все же при виде их люди воспрянули духом. Как-никак под ногами была твердая суша. Корабль зашел в защищенную бухту и бросил якорь. И вот уже нашлась и свежая питьевая вода, да и охотники вернулись с богатой добычей. На корабле раскупорили последний бочонок мадеры — вином и вкусным жарким отметили наступление нового, 1775 года!

С тех пор как Магеллан впервые посетил эти места, то есть с 1520 года, немало судов прошло через извилистый и опасный Магелланов пролив и обогнуло не менее опасный мыс Горн, но капитаны этих судов не дали себе труда нанести на карту сильно изрезанный берег и измерить лотом глубину моря. Кук и его помощники с удовольствием воспользовались представившейся возможностью и проделали этот нелегкий труд. Что касается Форстеров, они пополнили свой гербарий новыми, неизвестными растениями.

На морских картах, которыми располагал Кук, был обозначен залив под названием Саи-Себастьяно. Однако ни один человек не видел его: таких сообщений не было. Это показалось странным трезвому Куку, который верил только в то, что можно измерить и подсчитать. Теперь «Резолюшн» плыл вдоль восточного берега Южной Америки; как и предполагал Кук, на указанной широте залива не оказалось. Да и как могли его найти моряки, если он существовал только на бумаге…

С давних пор у картографов вошло в обычай, не жалея фантазии, изображать на карте со всеми подробностями земли, о которых они знали только понаслышке или вообще не знали ничего. Так было еще во времена Птолемея, тех же традиций придерживался спустя тысячу четыреста лет и Герхард Меркатор. По воле судьбы Куку пришлось исправить ошибки этих двух столь заслуженных мужей. Впрочем, давайте оставим в покое картографов древности и средневековья: не будем слишком поспешны в своих суждениях. Круг еще не замкнулся, англичане еще не обследовали участок от мыса Горн до мыса Доброй Надежды, по ту сторону 50-й параллели; этот участок океана по-прежнему оставался Terra incognita. Туда и направился сейчас Кук.

Прошло уже несколько дней, и вдруг на горизонте показались три снежные вершины. Неужели Птолемей был прав? Ничего подобного! Перед путешественниками оказался довольно большой остров. В 1675 году его впервые увидел Ларош, но потом остров позабыли, и только за 20 лет до экспедиции Кука он был открыт заново[282]. По совету Форстеров Кук взял на себя смелость переименовать остров в Южную Георгию.

Но вот англичане, вновь повернув на юг, опять вступили в борьбу с холодом и обледенением. Кук заметил, что дрейфующий лед продвинулся в этих местах очень далеко на север. Из этого он сделал следующий правильный вывод: коль скоро за стенами пакового льда, опоясывающими весь район Южного полюса, существует твердая земля, то в этих краях она особенно сильно выдается на север. У 60-й параллели на судне вдруг раздался отчаянный крик: «Впереди земля!» Но радость Кука оказалась недолгой. Перед экспедицией опять был всего лишь остров!

Остров отнюдь не привел английского мореплавателя в восторг. Вот что он писал:

Этим голым скалам[283] было присвоено имя весьма непопулярного начальника британского адмиралтейства — лорда Сандвича, о котором злые языки говорили, что у него есть только одна хорошая черта—он ничего не смыслит в мореходстве…

Уже теперь стало ясно, что в этих широтах путешественников не ждут никакие неожиданности. Тем не менее «Резолюшн» продолжал плыть за кромкой дрейфующего льда. Примерно у 20° в. д. корабль пересек то место, откуда он начал свой путь. Таким образом, когда круг замкнулся, экспедиция Кука обошла весь район, прилегающий к Южному полюсу. В марте 1775 года после трехлетнего плавания, главным образом по малоисследованным районам Тихого океана, путешественники подошли к Капштадту, первому форпосту цивилизованного мира. Вот что написал Кук в своем отчете:

Итак, тысячелетняя мечта человечества — Южная земля — рассеялась как дым или, если можно так сказать, превратилась в лед, что весьма огорчило европейские морские державы, которые надеялись приобрести на этой земле новые прибыльные владения.

С какими же трофеями вернулся Кук? Авантюристы и пираты прежних дней, пускавшиеся в опасный путь ради несметных сокровищ легендарной страны Офир или сказочного Эльдорадо, подняли бы англичанина на смех, для них он был бы достойным сожаления простофилей. Кук не награбил ни золота, ни драгоценных камней, ни пряностей, ни ценной слоновой кости, зато он привез целую кипу географических карт, чужеземные растения и животных, а также множество сведений о вновь открытых землях, которые давали представление об их богатствах и быте их обитателей. Как мы уже говорили, беспринципный морской волк прежних времен уступил место исследователю и ученому. Молодой европейский капитализм, медленно набиравший силы, ставил перед мореплавателями новые задачи. И происходило это потому, что методы наживы стали на новом историческом этапе более изощренными. Правнуки конкистадоров надели на себя фраки солидных коммерсантов и, сидя в своих конторах в Амстердаме, Лондоне и Париже, с важным видом распоряжались землями, которых они в глаза не видели, и тысячами людей, к которым не питали ни малейших симпатий.

А Кук не оправдал надежд купцов и адмиралтейства. Какое дело им было до географических, этнографических и ботанических открытий, если эти открытия нельзя было обратить в звонкую монету?

Лордам и так казалось, что они осыпали Кука милостями, — шутка ли, его, сына батрака, за неоспоримые заслуги произвели в довольно-таки скромный чин пост-капитана. На самого Кука это повышение в чинах не произвело впечатления.

Люди науки лучше сумели оценить поистине великий вклад английского мореплавателя — они избрали его членом Королевского общества. Позже он был награжден медалью Коплея — высшим знаком отличия Королевского общества. Однако медаль, присвоенная Куку за его географические и медико-профилактические открытия, уже не застала в живых этого скромного человека и великого труженика. Джемс Кук отправился в свое третье, и последнее, путешествие, в ходе которого был открыт северо-западный вход в Берингово море… Всю свою жизнь Кук сочувствовал той грустной судьбе, которая выпадала на долю туземцев, пытавшихся защитить свои маленькие островки от белых пришельцев. И вот в 1778 году он убит на Гавайских островах туземцами. Какая печальная ирония судьбы!

…В первые осенние дни 1841 года на письменный стол учителя музыки и художника из прусского города Котбуса опустилось письмо, объемистое письмо с чужеземными сургучными печатями и марками. Послания такого рода уже никого не удивляли в доме Шмальфуса, ибо шурин хозяина, молодой врач Людвиг Лейхгардт[284], был страстным путешественником и искателем приключений.

Учитель музыки задумчиво взвесил в руке письмо, мысленно вернувшись в прошлое. Интерес к дальним странам проявился у Людвига уже давно, еще тогда, когда он был гимназистом и жил у Шмальфуса. Бывало, мальчика нельзя было оторвать от желанного гостя в доме Шмальфусов — князя Пюклер-Мускау, повидавшего немало стран; Людвиг боялся пропустить в его рассказах хоть одно словечко.

Отец Людвига, мелкий чиновник на торфоразработках, не мог помочь исключительно одаренному юноше; доходы у него были более чем скромные. И Людвиг никогда не смог бы осуществить свою мечту, если бы не его друг, богатый англичанин Уильям Николсон, который уговорил геттингенского студента филологии переехать в Берлин и перейти на естественный факультет. Людвиг и Уильям потом побывали во многих странах: бродили по Франции и Италии, жили в Англии.

Казалось бы, молодому человеку уже надоело скитаться по чужим странам. Ничего подобного! Шурин знал, что Людвиг уже давно носится с совершенно фантастическими планами. С помощью Николсона, который должен был финансировать все предприятие, он задумал исследовать неизведанные области в Африке, в Индии или — не дай бог! — в далекой колонии для преступников, Новой Голландии. В те времена считалось, что Terra Australis[285] просто-таки совершенно непонятная земля, где произрастают неизвестные растения и водятся животные, каких не сыщешь даже в музеях. Говорили также, что Австралия покрыта нескончаемыми пустынями, что там царит постоянная засуха и что только кое-где на побережье встречается скудная растительность, а еще реже люди. Во внутренние районы нового континента будто бы еще не ступала нога человека.

И странное дело! Этот неприветливый, отделенный от всего остального мира континент словно магнит притягивал к себе Людвига. Шмальфус укоризненно покачал головой. Почему именно Новая Голландия? И добро бы мальчик был здоров. Нет, Людвиг отнюдь не походил на атлета. Наоборот, с детства он отличался слабым здоровьем, восприимчивостью к болезням. Вся эта затея добром не кончится. Вскрывая конверт, старый учитель не мог отделаться от дурных предчувствий.

Покачав головой, Шмальфус отложил письмо. Все его старания, стало быть, пропали зря. Так пусть же этот неисправимый идеалист воюет с «дикарями». И взгляд его, как всегда, когда он бывал выбит из колеи, скользнул по надписи, которая висела над письменным столом: «Не покидай родного края и ешь свой честно заработанный хлеб».

…Что знали в то время о Новой Голландии? Как только Новая Голландия стала известна Европе, начиная с ее официально зарегистрированного открытия в 1606 году до того, как картографы нанесли на карту точные очертания береговой линии нового материка, — а картографы в общем и целом проработали до 1802 года, — ни один из многочисленных мореплавателей и ученых, привлеченных в эти края мечтой о Южной земле, не испытывал желания обосноваться на пустынных берегах. В 1770 году, когда Кук впервые обнаружил восточную часть Австралии, он нашел, что она гораздо более гостеприимна на вид, чем уже известные западная часть, северная и южная.

Давно следовало ожидать, что британский лев предъявит свои права на новый континент, но английские колонизаторы вначале предпочли наложить лапу на Северную Америку, благо она была ближе, да и климат в ней был куда лучше. Эти господа обратили свои взоры к Австралии только после того, как североамериканские колонии оказались потерянными в результате войны за независимость[286], но не так-то легко было найти людей, которые захотели бы освоить Австралию. Тогда и возник проект сделать этот богом забытый континент местом ссылки заключенных. Таким путем англичане убивали сразу двух зайцев: во-первых, они получили возможность разгрузить свои тюрьмы; во-вторых, британская корона могла еще извлечь в будущем немалую пользу из депортированных преступников.

И вот девять отслуживших свой век грузовых парусников, до отказа забитых людьми и грузом, отправились в далекий и трудный путь. На кораблях было 1500 человек переселенцев, в том числе 192 женщины и 13 детей, а также племенной скот, зерно и молодые деревца для посадок — ни дать ни взять Ноев ковчег, но только охраняемый стражниками.

Восемь месяцев спустя, 26 января 1788 года, корабли бросили якорь у берегов Австралии, неподалеку от нынешнего города Сиднея[287]. Первый шаг для освоения Австралии был сделан. И надо сразу сказать, что коренное население страны пострадало в еще большей степени, чем в Америке. Жестокие убийства, бесчеловечное обращение, а также болезни, завезенные из Европы, привели к тому, что первоначальное население континента[288] сократилось во много раз и было загнано в глубь страны, в пустыни, где влачило с тех пор самое жалкое существование.

Предпосылки для заселения Австралии в более широких масштабах и уже свободными людьми были созданы отчасти в 1813 году, когда после многих неудачных попыток удалось впервые перейти через дотоле недоступные Голубые горы западнее Сиднея и обнаружить подступы к плодородным Ливерпульским равнинам по ту сторону Водораздельного хребта.

С течением времени в Австралии возникло несколько колоний, важнейшими городами которых стали Сидней — он начал строиться уже после первой высадки европейцев, — Аделаида и Мельбурн, заложенный в 1835 году и ко времени Лейхгардта насчитывавший девять тысяч жителей. Однако внутренние районы континента по-прежнему оставались неосвоенными.

В письме к Шмальфусу Лейхгардт писал:

И вот 28-летний ученый, преисполненный самых дерзких планов, с 200 фунтами в кармане, одолженными ему Николсоном, ступил на землю своей мечты, как он ее называл, на землю, где потом так трагически оборвалась его жизнь.

В среде английских колонистов, которые вели тяжкую борьбу за существование, у скромного молодого исследователя, который явился в Австралию почти без денег и без всяких связей, скоро нашлись и друзья и помощники. Лейхгардт стал надеждой поселенцев, человеком, который прокладывает путь в будущее. Оснащенный только самым необходимым, в полном одиночестве, он верхом преодолевает тысячи миль, изучает почти не изученные территории на юго-западе страны, находит новые пастбища и целинные земли, где потом заколосятся нивы, открывает ценные минералы, собирает образцы флоры и фауны, которые на этом отдаленном континенте столь своеобразны. Вскоре исследования и коллекции молодого ученого обратили на себя внимание. Ему предлагают принять участие в экспедиции, направляющейся в неизведанные северо-западные области континента. Но Лейхгардт предпочел снарядить собственную экспедицию на свой страх и риск.

За время своих долгих, одиноких странствии Лейхгардт, преодолевая всевозможные трудности, готовился к путешествию в незнаемое, подобно тому, как бегун готовится к марафонскому бегу. В Австралии Лейхгардт освоил трудную науку: он научился находить себе еду и кров в колючих зарослях, научился, так же как и туземцы, питаться кореньями, личинками и даже змеями, нашел общий язык с аборигенами, изучил своеобразие австралийской природы.

Что делало столь тяжким, почти невозможным исследование Австралии?

…Англичанин Дампир[289], обозревший во время путешествия на парусном судне часть северо-западного побережья Австралии, записал в своем дневнике:

В период засухи австралийские озера превращаются в соленые болотца, стремительные реки мелеют, и в конце концов на их месте остаются солоноватые лужи. Объясняется все это неравномерным выпадением осадков на континенте. Только в восточной части Австралии есть несколько достойных упоминания горных районов, больше их на материке нет. Таким образом, в стране недостает горных областей, необходимых для поддержания нормального водного режима. Очень немногие реки судоходны з своих низовьях. По этой причине реки в Австралии никогда не играли роль ворот, ведущих в глубь континента.

Не удивительно, что только самые отчаянные смельчаки пытались вторгнуться в неизведанные внутренние области страны.

Лишь после многих тщетных попыток удалось перейти в районе Сиднея Голубые горы[290]. А после того как позади этого горного хребта были открыты обширные пастбища, Стерт[291] и Митчелл[292] в 1825 году продвинулись еще дальше на северо-запад и на юг Австралии, в бассейны рек Муррея и Дарлинга[293].

В 1839 году Эйр[294] совершил вылазку к южной окраине внутренних пустынь — в район озер. Он добрался до озера Торренс[295], но уже на следующий год обнаружил на месте озера всего лишь солоноватую топь.

На севере Эйр не пошел дальше большого соленого озера в 400 километрах от побережья, озера, которое носит сейчас его имя. А намеченный Эйром план на 1841 год — пройти по суше из Аделаиды в Перт — он так и не сумел осуществить до конца. Три спутника Эйра погибли в пути, и экспедиции пришлось повернуть назад на весьма и весьма почтительном расстоянии от Перта.

Английский землемер Томас Митчелл изучал Австралию с 1831 по 1847 год на территории нынешних штатов Новый Южный Уэльс и Квинсленд. Открыв области с благоприятным климатом в нынешнем штате Виктория, он прозвал их «Счастливой Австралией».

Однако, несмотря на все перечисленные экспедиции, внутренние районы континента все еще оставались неизученными. Немало исследователей мечтали добраться до самого сердца Австралии, пройти ее от океана до океана. Но слишком велика была цена — ведь путешественнику пришлось бы много месяцев подряд, а то и целые годы, пробираться по мертвым пустыням, где нет ни еды, ни питья. Кто мог решиться на столь рискованное предприятие? Даже люди, готовые на самопожертвование, готовые взвалить на себя невероятные трудности, и те не хотели браться за столь безнадежное дело.

Лейхгардт хорошо знал условия жизни в Австралии. Поэтому на первых порах его план был довольно прост — изучить вначале лишь небольшую часть континента, чтобы накопить соответствующий опыт и отправиться в более основательное путешествие. Экспедиция Лейхгардта для начала должна была пересечь северо-восточные области Австралии; выйдя из Брисбена, пройти мимо залива Карпентария к самой северной точке страны — Порт-Эссингтону[296].

Снаряжение для этой экспедиции собрали с миру по нитке друзья Лейхгардта. Оно было в общем-то довольно бедное. Зато нашлось множество предприимчивых людей, горящих желанием сопровождать молодого ученого. Но Лейхгардт тщательно отбирал себе спутников, беря за основу не только выносливость, но и характер людей. Ведь путешественникам предстояло идти по непроходимым зарослям и по безводным пустыням, взбираться на крутые горы — и все это под палящим тропическим солнцем; кто знал, будет ли у них каждый день хоть по глотку воды. В экспедиции люди смогут рассчитывать только на себя и на своих товарищей, на их готовность прийти на помощь, пожертвовать собой во имя других.

Совершенно необходимы были в экспедиции местные жители — аборигены: они отличались особым инстинктом отыскивать даже в незнакомой местности воду и, кроме того, отлично ориентировались в любой сложной обстановке. Кроме того, они были и переводчиками — без них никак не объяснишься с аборигенами…

1 октября 1844 года небольшой отряд, состоящий из восьми белых — двоим из них вскоре пришлось вернуться из-за катастрофической нехватки продовольствия, — одного африканца и двух местных жителей-австралийцев, вышел из последнего поселения Джимбур, неподалеку от нынешнего города Брисбена, и направился к северу. Вначале экспедиция следовала верхним течением реки Кондамаин, потом пошла по тропе, на которую еще ни разу не ступала нога белого человека.

Лейхгардт хоть и осознавал рискованность своей затеи, не имел представления ни о реальных трудностях путешествия, ни о его продолжительности. К поселению на северном побережье Австралии он добрался не через пять-шесть месяцев, как предполагал раньше, а лишь 17 декабря 1845 года, иными словами, через четырнадцать с половиной месяцев, проделав поистине небывало трудный путь.

Из своего первого путешествия Лейхгардт привез не только ценные географические и естественнонаучные данные, но и подробное описание маршрута экспедиции. Дорога почти на всем пути пролегала приблизительно в 200 километрах от береговой линии, шла по южной части гористого Квинсленда; пересекала реки Доусон, Макензи и Айзеке; далее шла вниз по Бельяндо, а потом от Бердекина[297] — вверх, к полуострову Кейп-Йорк; затем сворачивала от долины реки Митчелл к заливу Карпентария. Обогнув этот залив, экспедиция оказалась перед множеством рек, которые ей пришлось либо форсировать вброд, либо с большим трудом обходить. Наконец путешественники вышли к реке Ропер и двинулись вдоль нее на запад, пересекли область Арнем и 17 декабря 1845 года очутились в Порт-Эссингтоне на северном побережье континента.

Когда путешественники, которых все уже давно считали погибшими, сели на корабль в Порт-Эссингтоне, чтобы плыть к Сиднею, исходной точке своего маршрута, среди поселенцев царило ликование. Да и не мудрено, ведь Лейхгардт доказал, что недавно открытая Стертом каменистая пустыня не так далеко, как казалось, простирается на север и что эту пустыню можно обойти с севера и продвинуться дальше на запад. С огромным интересом слушали колонисты сообщение Лейхгардта о встреченных им пастбищах и землях, пригодных для хлебопашества. Именно с этого путешествия и началось заселение Квинсленда…

Однако Лейхгардт отнюдь не был склонен преувеличивать свои успехи, а уж тем более почивать на лаврах. Он по-прежнему рассматривал свою первую экспедицию как некую подготовительную ступень к давно задуманному путешествию, целью которого было пересечь Австралийский континент с востока на запад.

Не успел молодой ученый отдохнуть от трудного пути, как уже начал готовиться к новой экспедиции. К тому времени имя Лейхгардта приобрело в Австралии громкую известность, отчасти поэтому жертвователи на сей раз оказались щедрей.

Своими безрассудно смелыми планами насчет второго путешествия Лейхгардт поделился с близкими на родине, и Шмальфус из Котбуса, получивший в июне 1846 года письмо от свояка, пережил немалый испуг.

Кроме всего прочего, Лейхгардт задумал изучить, как меняются флора и фауна по мере продвижения от восточной части Австралийского континента к западной.

Однако на этот раз Лейхгардт неудачно отобрал себе спутников среди той массы претендентов, которая хотела погреться в лучах его славы. После первых же испытаний в экспедиции возникли ссоры и недоразумения. И Лейхгардту стало ясно, что с людьми, которые сразу же капитулируют перед трудностями, ему никогда не достичь поставленной цели. Ко всему прочему молодой ученый тяжело заболел. И он решил вернуться назад, пройдя 500 километров.

Но, несмотря на неудачу своего второго путешествия, Лейхгардт не сдается — он снаряжает свою третью, и последнюю, экспедицию. На сей раз исследователь собирается в путь долго и тщательно. За 850 фунтов, оставшихся у него от второй экспедиции, Лейхгардт приобрел снаряжение на 7 человек, а также 20 вьючных мулов, 7 лошадей и 50 голов рогатого скота, который предполагал забивать в пути, чтобы обеспечивать участников экспедиции продовольствием. Спутников Лейхгардт выбирал себе на этот раз особенно придирчиво. Кроме него, в отряде были еще четыре европейца и два аборигена, один из которых показал себя с наилучшей стороны еще в предыдущей экспедиции.

…Прошло два года. Для Лейхгардта это были годы, целиком и полностью отданные высокой цели. Наступила бурная весна 1848 года. В долине реки Дарлинг, в районе необозримых овечьих пастбищ Брисбена, после многомесячной засухи прошли на редкость сильные и холодные ливни, они затопили все окрестности и уничтожили 100 тысяч овец. Обмелевшие реки и давно высохшие русла наполнились водой и превратились в бушующие потоки, желтые сухие равнины, где не росло ни кусточка, ни деревца, покрылись пышной свежей зеленью. Однако Лейхгардту пришлось ждать, пока не спадет вода, ведь реки превращались в непроходимые болота, которые нельзя было перейти вброд.

Но вот настал заветный день — экспедиция отлично снаряжена, скот собран, каждый участник похода знает свое место. Леихгардт и его люди трогаются в путь к северо-западу, навстречу своей полной приключениями судьбе.

В верхнем течении реки Фицрой, одного из многочисленных правых притоков Дарлинга, находилась ферма овцевода Макферсона. То был последний форпост цивилизации перед бескрайними, враждебно-таинственными территориями внутренней части континента.

Людвиг Леихгардт написал здесь прощальное письмо, адресованное одному из своих друзей в Сиднее:

…Над обширными равнинами забрезжил рассвет. Наступило 4 апреля. Худощавый человек среднего роста сложил карту Австралии, над которой он просидел полночи при мерцающем свете свечи. На этой карте, однако, кроме очертаний Австралийского материка и нескольких прибрежных районов, ничего не было изображено: собственно, это была даже не карта, а гигантское белое пятно с ровной сеткой меридианов и параллелей. Людвиг Лейхгардт хорошо понимал, как трудно первыми проложить путь через эту неисследованную Terra Australis, сознавал, что ему предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, но не тщеславие, не желание опередить соперников, а совсем иные причины толкали его на трудное путешествие.

Вот что он написал Шмальфусу в далекую Германию:

Лейхгардт вышел на воздух, взглянул на ясное небо. Еще довольно холодно, но день обещает быть ослепительно солнечным и жарким, слишком жарким для многочасового перехода. Ведь решено, что вначале всех лошадей используют только для перевозки клади.

Из загона рысцой выбежала верная лошадка Лейхгардта, он ласково потрепал ее по шее. Все. Кончились последние спокойные сутки и для людей и для животных — отныне путешественникам придется претерпевать неимоверные трудности. Смогут ли они их перенести?

Лейхгардт разбудил своих спутников. Пора! …Два часа спустя девять человек, окруженных стадом скота, над которым подымался пар, двинулись в путь. Люди шли на северо-запад. Единственный обитатель фермы Макферсона, расположенной буквально на краю света, среди дикой и первозданной природы, проводил отряд до ближайшего холма. Но вот караван уже скрылся в густых зарослях. На горизонте, там, где он исчез, еще долго держалось облако пыли. А потом рассеялось и оно. Первобытная природа поглотила и людей и животных. Появятся ли они снова на другом конце континента? Кто знает!..

Слава Людвига Лейхгардта давным-давно докатилась до Европы. Два самых влиятельных географических общества в Лондоне и Париже наградили его золотыми медалями. Известность Лейхгардту принесли, в частности, опубликованные им дневники, очень поучительные и в то же время написанные с присущей этому ученому скромностью. В дневниках молодой исследователь рассказывал о своем первом путешествии по северо-востоку Австралии.

Только из скупых замечаний можно было понять, какие неимоверные лишения преодолевали люди во время экспедиции из Брисбена в Порт-Эссингтон.

Самым сложным было находить каждый день питьевую воду. Ведь большинство австралийских рек наполняются водой только в период дождей. В период засухи путешественник может считать, что ему повезло, если он обнаружил несколько лужиц в пересохших руслах. Лейхгардт все это, разумеется, знал и по возможности держался бассейнов рек… Но влага — первоисточник жизни — и в австралийских болотцах кишмя кишела всякой нечистью от насекомых до пресмыкающихся, — у водоемов было полным-полно москитов, мух, скорпионов, ядовитых змей. Сплошное мучение для людей и животных!

Каждый день на рассвете, до того как наступала невыносимая жара, небольшой конный отряд высылался на поиски воды, поиски, которые продолжались иногда много часов подряд. В большинстве случаев Лейхгардт сам участвовал в этом трудном деле. Если разведка находила воду на предполагаемой трассе, то подтягивались тылы, если же воды не оказывалось, экспедиции приходилось делать большой крюк.

Как-то раз, во время подобной вылазки в горах Квинсленда, Лейхгардт и его белый спутник чуть было не погибли от жажды. Лейхгардт так описал этот эпизод в своем дневнике:

Экспедиция пережила немало трудностей и из-за нехватки пищи; животный мир Австралии был необычайно беден. Уже в начале путешествия пришлось урезать рационы, с каждым днем они становились все меньше и меньше. Как только съедался очередной тюк с продовольствием, какой-нибудь из мулов расставался с жизнью. Тушу животного разрезали на тонкие ломти и вялили на солнце: мясо мулов должно было пополнить скудные запасы провизии. Однако путешествие продолжалось в три раза дольше, чем предполагал Лейхгардт, и участники экспедиции долгие месяцы не видели в глаза ни сахара, ни муки, ни соли, а напоследок и чая. Люди не погибли голодной смертью только потому, что нужда заставила их перейти на австралийское меню. Теперь европейцы употребляли в пищу то же самое, что и аборигены, утоляя голод такими сомнительными деликатесами, как ящерицы, змеи, вороны, летучие мыши, а также коренья, молодые побеги и сердцевина некоторых пород деревьев. В случае крайней необходимости они ели даже твердую как камень шкуру мулов. Правда, иногда богиня охоты Диана была к ним благосклонна, и им удавалось подстрелить либо страуса эму, либо кенгуру, либо жирного броненосца. Диких кроликов, которые впоследствии стали бичом Австралии, тогда еще не было и в помине.

Аборигены, которые никогда в жизни не видели белого человека, вели себя скорее робко и миролюбиво. Но однажды ночью на лагерь было совершено нападение. Жертвой этого случая стал английский ботаник Джон Гилберт. Он был убит, еще троих участников его экспедиции аборигены ранили копьями…

Свои впечатления об австралийцах Лейхгардт изложил в письме к матери:

Одно несколько жутковатое приключение случилось с исследователями на полуострове Йорк. Произошло оно примерно в то время, когда участники экспедиции увидели первую реку с соленой водой и несказанно обрадовались, поскольку река предвещала близость моря, а стало быть, и конец путешествия.

Вот что писал об этом Лейхгардт:

Австралийский пейзаж определяет так называемый скреб — колючий, почти сросшийся кустарник[299], через который чрезвычайно трудно прокладывать дорогу. Леса здесь встречаются не часто, да и те — реденькие рощицы с диковинными породами деревьев. Между стволами растет трава с колючками, которые цепляются буквально за все — проходят через одежду и одеяла, впиваются в кожу. Кроме того, пробираясь сквозь заросли скреба, путешественники часто разрушали гнезда шершней, и тогда огромные шершни нападали и на людей и на животных, отчаянно жаля их.

Упрямые мулы, и без того замученные трудной дорогой, с натертыми до крови спинами и с пересохшими, потрескавшимися глотками, в панике бросались врассыпную. При этом часто рвались или вовсе пропадали драгоценные мешки с мукой и чаем.

Вдобавок ко всем бедам на экспедицию обрушился еще один тяжелый удар. Утонули в реке три самые сильные лошади. Лейхгардт впал в отчаянье.

Преодолев Большой Водораздельный хребет — Кордильеры Австралии, Лейхгардт очутился в бассейне рек, незадолго до этого открытых Митчеллом на побережье залива Карпентария, в дальнейшем он старался держаться береговой полосы. Этот наименее трудный отрезок пути представлял собой саванну, кое-где поросшую пальмами, саванну с влажным тропическим климатом — ныне здесь расположены тучные пастбища, на которых пасутся огромные стада крупного рогатого скота.

Сам того не ведая, Лейхгардт в этом месте перешел через границу, которая отделяла территорию, заселенную старыми южно-австралийскими племенами, от территории, заселенной молодыми северо-австралийскими племенами[300].

Встречи с представителями «молодых» племен были весьма дружескими, иногда путешественники даже обменивались с ними фруктами и кореньями.

В этой части Австралии было множество впадающих в Индийский океан рек с солоноватой и потому непригодной для питья водой — реки либо переходили, либо обходили.

У реки Южный Аллигатор экспедиция впервые обнаружила туземцев, которые уже соприкасались с европейцами или с малайцами, — у них были железные изделия. Австралийцы оказались на редкость доверчивыми и услужливыми людьми: один из них знал даже несколько слов по-английски. Путешественники использовали австралийцев из этих племен в качестве проводников.

И вот 17 декабря 1845 года в маленькой колонии на берегу Тиморского моря, омывающего на северо-востоке берега Арнхемленда, откуда ни возьмись вдруг появились Лейхгардт и его спутники и не просто восстали из мертвых, но и преподнесли людям множество гор, рек и равнин…

Лейхгардт и его спутники прошли около 4,5 тысячи километров по совершенно неизведанной земле и собрали обширный научный материал. Гигантское «белое пятно» на карте Австралии значительно уменьшилось. В поле зрения людей появились совершенно новые области с новыми пахотными землями и пастбищами. Кто бы мог подумать, что хилый паренек из бранденбургской деревни совершит нечто столь грандиозное!

Вот уже почти три года прошло с того апрельского утра 1848 года, когда экспедиция Лейхгардта покинула ферму Макферсона и отправилась в неизвестные края. Но до сих пор о путешественниках не было ни слуху ни духу, они так и не появились ни на западном побережье, ни в какой-либо иной населенной точке континента. Однако в стране с такими необъятными просторами люди привыкли мыслить большими числами, да и сам Лейхгардт считал, что его экспедиция продлится года два с половиной — три. Словом, до поры до времени никого не беспокоила судьба исследователя. Но прошло еще несколько месяцев, экспедиция по-прежнему не подавала о себе вестей, и людям стало ясно: со смельчаками что-то случилось. Ведь в этой стране, которая все еще оставалась книгой за семью печатями, путешественника на каждом шагу подстерегали опасности. Возникли сотни проектов, как помочь пропявшим без вести людям, но шансы разыскать Лейхгардта и его спутников равнялись нулю: с тем же успехом можно было найти иголку в стоге сена…

Согласно плану Лейхгардта экспедиция должна была идти на север, к каменистой пустыне, обогнуть ее с севера, а потом примерно на широте тропика Козерога[301] направиться к западу. Кто знал, какие непреодолимые препятствия встретили на своем пути исследователи? Быть может, дорогу им преградили отвесные горы или огромное озеро, непроходимые заросли скреба или огромная пустыня? Последнее казалось наиболее вероятным…[302]

Незаметно пролетело еще два года. И только тогда — шел уже 1852 год — в Сиднее снарядили первую спасательную экспедицию. Из Сиднея экспедиция перешла через горы к реке Кондамаин, но Лейхгардта и его спутников нигде не обнаружила. К сожалению, участники экспедиции приняли на веру распространившиеся среди аборигенов весьма неясные слухи об умерщвлении целой группы белых. Из-за этих слухов они отклонились от намеченного пути, который должен был привести их к реке Алис. Некоторое время спасательная экспедиция бесцельно металась из стороны в сторону, так и не обнаружив следов немецкого ученого, потом довольно быстро повернула назад.

Как раз в это время в Австралии разнеслась весть о находке первых золотых россыпей. Из-за знаменитой «золотой лихорадки», охватившей страну, все другие дела и заботы отошли на задний план. Только в 1855 году снова вспомнили, что долг людей — искать пропавших без вести путешественников.

За эту задачу взялся А. Грегори[303] — один из самых известных исследователей Австралии. Грегори снарядил свою спасательную экспедицию на противоположном конце континента. Он морем доехал до северного побережья Австралии и там, в устье реки Виктория, устроил себе базу; после этого Грегори двинулся вверх по реке к ее истокам, а потом переправился через реку Стерт-Крик. На 20° ю. ш. и 128° в. д. Грегори подошел к Большой Песчаной пустыне, но был вынужден повернуть назад из-за нехватки воды. Вскоре после этого Грегори снова пустился в путь. На этот раз он решил пройти между рекой Виктория и заливом Карпентария. Его маршрут приблизительно совпадал с маршрутом первой экспедиции Лейхгардта. В конце 1856 года Грегори и его спутники, пройдя по рекам Альберт[304], Флиндерс и Гилберт, вышли к восточному побережью Австралии.

Экспедиция Грегори, равно как и другие спасательные экспедиции, дала очень много для изучения страны, однако своей основной задачи ома не выполнила — Лейхгардт и его спутники словно канули в воду… С того дня, как они вышли из Брисбена, промелькнуло уже целых десять лет. Оставалась только одна надежда — путешественников взяли в плен, и они влачат свои дни где-нибудь в племени аборигенов. Но и на это было очень трудно надеяться. Скорее всего участники экспедиции погибли в результате какой-нибудь катастрофы. Тем не менее поиски Лейхгардта и его спутников продолжались…

В 1860 году англичанину О' Хара Берку[305] удалось первому пройти через весь материк с севера на юг приблизительно по 141-му меридиану. Однако на обратном пути Берк умер от голода…

На поиски Берка была послана экспедиция во главе с Мак-Кинлеем[306]— она прошла от Аделаиды до залива Карпентария, а потом через Квинсленд, но спасти ей удалось только одного из спутников Берка — англичанина Кинга.

С 1860 по 1862 год ученый Макдуал Стюарт[307], предпринявший три поисковые экспедиции, шесть раз пересек центральную часть страны. Вскоре после этого он умер от тех ужасных лишений, которые ему пришлось пережить.

Все эти экспедиции показали, что Лейхгардт, по всей вероятности, продвинулся не так уж далеко на запад.

В 1870–1872 годах из Порт-Огасты, на юге страны, в Дарвин, на севере, протянули телеграфную линию. На этой трассе, длиной в три тысячи километров, возникло множество населенных пунктов, из которых исследователи предпринимали вылазки и на восток и на запад.

Так, в 1872 году Джайлс[308] открыл озеро Амадеус и преодолел четыре тысячи километров от Перта до залива Спенсера.

И наконец, в 1874 году Джон Форрест[309] первый предпринял экспедицию в обратном направлении: выйдя с востока, он дошел до телеграфной линии на западе. Теперь оказалась изученной и часть огромных пустынных территорий Австралии, которые тянутся с севера на юг и, подобно неодолимой стене, перерезают весь континент.

Стало совершенно очевидным, что при том снаряжении, которое было у Лейхгардта, он ни в коем случае не смог бы выполнить поставленную перед собой задачу. Ученые потеряли всякую надежду напасть на след его экспедиции, как вдруг в том же 1874 году в колонии Квчнсленд появился бродяга по имени Андре Хум, который много лет болтался в самых глухих уголках страны. Сообщение бродяги было поистине сенсационным — по его словам, недалеко от реки Муллиган он встретился с одним из спутников Лейхгардта, Адольфом Классеном, и прожил с ним много месяцев. Рассказ Хума был, впрочем, более чем странным. Трудно было предположить, что один из пропавших без вести людей все еще жив четверть века спустя. Однако одно обстоятельство заставляло задуматься — дело в том, что Хум встретил Классена как раз в тех местах, где, исходя из зрелых размышлений ученых, видимо, и погибла экспедиция Лейхгардта. По этой версии, выдвинутой немецким ученым из Мельбурна Г. Неймейером[310], катастрофа произошла севернее реки Муллиган, примерно в точке пересечения 139-го меридиана с тропиком Козерога.

Хум, который только сейчас осознал, какое сенсационное открытие он сделал, снова собрался в путь; получив поддержку одного мецената, он решил разыскать Классена и, если это удастся, привезти его с собой. Однако с тех пор, как Хум расстался со спутником Лейхгардта, прошло семь лет.

Вылазка Хума окончилась неудачей. В той местности, где предполагалось проводить поиски, наступила ужасная засуха, и Хум умер в пути.

Но много лет спустя в тех краях действительно обнаружили следы почти тридцатилетнего пребывания Адольфа Классена среди дикарей. В туземном поселении оказалось несколько метисов, говорящих по-немецки, — детей Классена. Сам Классен, которого туземцы насильно удерживали у себя, видимо, погиб в 1876 году при попытке к бегству. Очевидно, он хотел примкнуть к одной из экспедиций, которая находилась в то время в 20 милях от него.

…Так окончился последний акт трагедии, которая долгое время занимала мировое общественное мнение. Лейхгардт и его спутники оказались в длинном списке жертв, которых потребовало освоение неприступного континента. Но другие продолжили их дело, и исследование Австралии по-прежнему шло семимильными шагами. В 1879 году Александер Форрест[311] изучил почти неизвестные дотоле северо-западные области страны, обнаружив там гигантские территории, пригодные для земледелия. Правда, центральная часть Австралии и огромная пустыня на западе все еще оставались «белым пятном». Только после того как Давид Линдсен[312] в 1887 и 1892–1893 годах дважды прошел через всю Австралию, исследование этого открытого так поздно обитаемого континента можно было считать в общем и целом законченным.

Как мы уже говорили выше (глава первая, «Ранние путешествия»), Геродот, названный потомками отцом истории, пришел однажды в солнечный день 445 года до нашей эры в Афины, в эту древнюю блестящую столицу. Но если сегодня попытаться отыскать в Афинах хотя бы малейший след Геродота, то с большим успехом можно было бы найти утерянный в пустыне драгоценный камень. И ничего удивительного в этом нет. Больше 2400 раз сменили друг друга лето и зима, и то, что не уничтожило время, погубили бесчисленные войны.

Что же заставило нас вспомнить о Геродоте?

Подобно ему, бродил по свету другой человек. Но жил он не в Афинах, а в Берлине и умер не более ста лет назад, так что пройти по его следам менее трудно и безнадежно.

Мы начнем прогулкой от университета имени Гумбольдта, вдоль по Унтер-ден-Линден, в направлении Бранденбургских ворот. Бомбы последней войны пощадили единственного уцелевшего в этом районе свидетеля былого, и, как раньше, высится над воротами квадрига. Наш путь поведет нас по Нойе Вильгельмштрассе и дальше через Луизенбрюке.

От дома № 22 по Луизенштрассе, куда мы, собственно, и направляемся, не сохранилось ничего. Очень жаль! Потому что то, что можно увидеть своими глазами, лучше воскрешает прошлое. Впрочем, вот ступенька, заделанная в асфальт. Это все…

Но почему нас интересует этот дом? В нем в середине прошлого века жил доктор Генрих Барт — один из крупнейших исследователей Африки; его холостяцкая квартира находилась в первом этаже.

Барту не исполнилось еще и 25 лет, когда он удостоился в 1845 году ученой степени доктора философии и магистра искусств; к тому времени он успел уже многое повидать. Об этом молчаливо свидетельствовали собранные им коллекции: турецкие ковры, медные сосуды из Марокко и драгоценности из Египта. В 1845–1847 годах Барт совершил свою первую большую научную экспедицию — побывал в Испании, североафриканских странах, Египте, Малой Азии, Греции. Он буквально следовал путями Геродота, кстати сказать, Барт всегда возил с собой сочинения отца истории.

Собственно говоря, в юности Генриху Барту предназначалась совсем другая карьера. Отец, крупный гамбургский торговец, прочил Генриха своим наследником, но мальчика не прельщал уравновешенный, оседлый образ жизни за отцовским гроссбухом. Он предпочел другие книги. И когда его сверстники проводили время в играх, Генрих зачитывался сочинениями старых географов и естествоиспытателей (нередко слишком пространных и малопонятных). Скоро он познакомился со Страбоном[313], Плинием[314], Павсанием[315] и Геродотом, которых читал в оригинале. Наряду с этим Барт пламенно упивался описанием приключений Мунго Парка[316]; этот шотландец один-одинешенек пробрался внутрь незнакомого в то время континента и был первым белым, плававшим по Нигеру. После неимоверных лишений ему удалось возвратиться на родину. Второе путешествие в Африку Мунго Парк совершил в 1805 году. Но на этот раз судьба не осталась милостивой к бесстрашному путешественнику. В одной из стычек с местными жителями он утонул в Нигере, у порогов Буса. История отважного шотландца произвела большое впечатление на молодого Барта. Таинственная, неизвестная Африка очаровала его. Но кто же в юности не полон приключенческой романтики, кто не видел себя в мечтах героем смелых путешествий в неизведанные края? У Генриха Барта это было иначе. Для него тяга к дальним странам была не только заветной мечтой, какую люди в пожилом возрасте продолжают тихо хранить в сердце. Этот мальчик готовился к тому, чтобы осуществить свою мечту. Легко усваивая языки, он наряду с английским, греческим и латынью изучил еще и язык Магомета — арабский. Барт понимал, что этот язык поможет ему подобрать ключи к Черному континенту. Кроме того, опыт Мунго Парка, Хорнемана[317] и Рене Кайе[318] научил его: чтобы выстоять в Африке, нужно железное здоровье. И учителя Гамбургской гимназии только качали головами, видя, как Барт занимался гимнастикой, вместо того чтобы шалить с товарищами на школьном дворе. Такой целеустремленный фанатизм мальчика казался учителям чуть ли не зловещим. Но оснований жаловаться у них не было: хотя Генрих и был замкнутым одиночкой, учился он хорошо.

Барт не упускает свою цель из виду и в университетские годы. Избрав предметом изучения археологию и филологию, он исподволь готовит себя к занятию географией — молодой для того времени наукой, которая совсем недавно выделилась из общей дисциплины естествознания и специализировалась как самостоятельная отрасль знания. Подготовленный таким образом, Барт впоследствии мог полнее осмыслить прошлое и настоящее своей мечты.

Как мы уже говорили, Барт, окончив университет, предпринял свое первое в жизни путешествие по Северной Африке и другим странам Средиземноморья. Затем, получив звание приват-доцента в 1849 году, он стал преподавателем Берлинского университета и начал читать лекции о почвах Северной Африки. Но слушателей оказалось слишком мало. Революция 1848 года направила интересы студентов в сторону других событий, они не очень-то интересовались столь отвлеченной темой. Неудача тяжко ударила по честолюбию Барта. Чрезвычайно требовательный к себе, он не находит оправдания своей несостоятельности, ему становится ясно: чтобы проявить себя и вновь обрести уверенность, нужно другое, более широкое поле деятельности.

Однажды октябрьским вечером 1849 года Генрих Барт обнаружил дома письмо профессора Карла Риттера — друга отца и своего учителя, благодаря которому он в свое время познакомился с географией. Как благодарен был Барт этому 70-летнему ученому! (Риттер вместе со знаменитым Александром фон Гумбольдтом был одним из творцов сравнительной географии и много способствовал тому, чтобы она развилась в самостоятельную дисциплину.) Барта охватило предчувствие, что письмо содержит нечто чрезвычайно важное; только несколько дней назад он навестил Риттера, но ведь ни о чем особенном тогда разговора не было. Торопливо он вскрыл конверт. В письме Риттер сообщал, что английское правительство намерено послать в Центральную Африку известного своей смелостью путешественника Джемса Ричардсона[319]. Бунзен, прусский посол в Лондоне, давал понять, что кто-либо из немецких ученых может присоединиться к этой экспедиции при условии, если внесет 200 фунтов стерлингов на покрытие дорожных расходов. Барт быстро взглянул на последние строки письма: в качестве участника экспедиции предлагали именно его!

Такая возможность бывает только раз. И он ее не упустит!

Генрих Барт зажег керосиновую лампу на своем письменном столе и осмотрелся. Как здесь было тепло и уютно и как каждый предмет в этой комнате ему дорог и мил! Задумчиво он раскурил трубку и откинулся в кресле, следя за колечками дыма. Что же он получит взамен?

Африку!

Раскаленная пустыня, непроходимые девственные леса, дикие звери — таковы были в то время обычные представления об Африке. Но как мало, в сущности, знали об этом гигантском материке! Разве не удивительно? Ведь еще на заре истории северные районы этого континента были хорошо известны. Более того, в глубокой древности существовали прочные связи с далекими районами гигантского материка. Царица Хатшепсут[320], дочь фараона Тутмоса I, уже за 1500 лет до нашей эры снарядила суда на юг, в страну Пунт, чтобы привезти оттуда ладан, мирру и прежде всего золото. Но кто может теперь уверенно сказать, где расположена эта страна? Многие признаки указывали на то, что Пунт царицы Хатшепсут находится в районе Замбези. Если так, то египтяне плыли морем целых восемь тысяч километров. Нужно, однако, заметить, что инициатива такой экспедиции зародилась не в голове царицы. Она лишь вспомнила древнюю традицию, насчитывающую, как теперь доказано, тысячу лет и возникшую еще раньше. Заслугой Хатшепсут было только то, что она вспомнила об этих выгодных экспедициях. Так или иначе, но подвиг древних египетских моряков, преодолевших такое громадное расстояние на своих утлых суденышках, достоин всяческого уважения.

Не менее примечательна совместная экспедиция финикиян и египтян (596–594 гг. до н. э.) при фараоне Нехо, объехавшая за три года весь Африканский континент от Красного моря до устья Нила. Это путешествие следует считать вполне достоверным, ибо о нем сообщает Геродот.

Примерно через 70 лет, около 525 года до нашей эры, карфагенский адмирал Ганнон доказал своим плаванием в Гвинейский залив, что подобного рода дальние походы были доступны античному мореплаванию. К сожалению, Геродоту, более молодому современнику Ганиона, эта экспедиция из-за строгой секретности карфагенского «адмиралтейства» осталась неизвестной. В противном случае он, вероятно, менее сдержанно описал бы и путешествие, совершенное в царствование фараона Нехо.

Прошло еще две тысячи лет, прежде чем в XV веке португальцы рискнули поплыть путем Ганонона. Им удалось довольно подробно нанести на карту очертания побережья. Несомненно, что за столь долгий период времени предпринимались и другие смелые походы. Но как мало об этом известно! Твердо установлено лишь, что финикияне па протяжении веков не страшились Геркулесовых столбов, долгое время слывших краем Земли, и объезжали на своих парусниках западное побережье вплоть до Канарских островов. Арабские моряки тоже долгое время поддерживали торговлю с обитателями восточного побережья Африки и Передней Индии.

Уже исследование одного только побережья Африки было результатом бесконечно длительного процесса. Тем более книгой за семью печатями в течение целых эпох человеческой истории оставался самый континент. Загадочная, как сфинкс, неприступная Сахара, подобно бесконечному морскому простору, легла непреодолимым барьером на пути к неизведанному миру. Скудные сведения о нем возмещались фантастическими россказнями. Этот мир населяли всевозможными диковинными и страшными существами: там жили и бесчинствовали полулюди, невиданные звери, циклопы, карлики… Кстати, о карликах. Удивительно, что по их поводу написал в своей «Илиаде» старик Гомер:

При всем уважении к гению слепого поэта едва ли он сам придумал карликов. Достоверно известно, что еще за три или четыре тысячелетия до нашей эры египтяне посылали на юг военные и торговые экспедиции, задачей которых в числе прочего было привозить чернокожих карликов для царского двора и именитых семейств. В числе прочих доказательств это подтверждается надписью эпохи Рамсеса II Великого[322], откуда становится известно, что область Больших Нильских болот была известна египтянам за 1250 лет до нашей эры[323].

Итак, Черный материк в глубокой древности не был покрыт мраком неизвестности, но сведения о нем затерялись в глубине веков, и в античном мире никто о нем больше ничего не знал. Так, например, бравые центурионы Нерона полагали, что, продвинувшись до 5° северной широты в бассейн Нила, они будто бы стали первооткрывателями этой страны. Несколько больше оснований для этого было у римской воинской части под командованием Светония Павлина, дошедшей в 42 году новой эры до гор Атласа. Но и это достижение было перекрыто другой воинской частью под командованием Юлия Матерна, которая 58 годами позже, в 100 году нашей эры, добралась до озера Чад[324].

Более значительными в смысле научного исследования континента (начавшегося лишь в конце XX века) были средневековые экспедиции арабов. До нас дошло имя марокканца Идриси, объездившего и описавшего в XII пеке крупные районы Северной Африки; позже вместе с норманнским королем Роджером он составил знаменитую «серебряную жарту мира». Двумястами годами позже бродил по свету араб Ибн-Баттута[325], зарабатывая себе на жизнь службой у многочисленных владык тогдашнего мусульманского мира. Более чем за 30 лет он объездил почти всю населенную землю. В 1352 году, примкнув к марокканскому посольству в Судане, он прошел через Западную Сахару до Сенегала и далее до Тимбукту — крупного торгового и культурного центра бассейна реки Нигер. Это был замечательный поход, который лишь через 500 лет повторил англичанин Ленг[326], а вслед за ним француз Кайе.

Сочинения обоих арабских путешественников, Идриси и Ибн-Баттуты, были, наконец, в середине прошлого века переведены на европейские языки и с тех пор стали бесценным кладом для сравнительного изучения. Но как бы отважны пи были эти путешествия, они совершались в такое время, когда еще не могли дать каких-либо реальных результатов.

Ситуация быстро изменилась, когда в результате второго путешествия Кука надежда англичан на многообещавшую Terra Australis погибла окончательно. Это было сильным ударом для Англии, в то время державы мира номер один. Она вынуждена была признать, что в южном полушарии не было сколько-нибудь равноценной замены утраченным колониям в Америке. Англия поняла, наконец, что, гоняясь за отдаленным фантомом, упустила добычу у собственного порога. Тогда она обратила свой взор к Африке.

С открытием Черного континента началась одна из самых больших трагедий человеческой истории. В 1441 году португальцы доставили в Лиссабон первый транспорт рабов. За людьми начали охотиться, как за животными, и продавать их в рабство на американские плантации. Жестокая торговля продолжалась целые столетия.

Видный негритянский ученый и общественный деятель профессор Уильям Б. Дюбуа определяет число жертв работорговли в 100 миллионов человек. Многие африканские пароды понесли громадный урон, их хозяйственная и культурная жизнь была подорвана в корне. Карл Маркс писал по этому поводу, что «…без рабства Северная Америка, страна наиболее быстрого прогресса, превратилась бы в патриархальную страну»[327].

Только когда торговля рабами перестала быть выгодной, некоторые государства, и среди них первая Англия, под личиной якобы человечности выступили против торговли рабами. Население Африки начали эксплуатировать на месте, на африканских плантациях и рудниках. Африка превращалась в колониальный материк.

В 1778 году в Лондоне было основано Общество поощрения исследований внутренних районов Африки, так называемая британская «Африканская ассоциация»[328].

Сообщение, составленное при открытии общества Джозефом Банксом — он принимал участие в экспедициях Кука, — было малоутешительным: «Вся Африка до сих пор остается почти непосещаемой и неизвестной. Карта внутренних районов — большое «белое пятно», на которое географ неуверенной рукой нанес названия нескольких неисследованных рек и народностей».

Действительно, на пороге XIX века Африка все еще хранила свои сокровенные тайны, но скоро такое положение вещей должно было измениться. Была поставлена задача «раскрыть» неизведанную территорию и сделать ее такой же доступной, как и другие земли. За подлинными исследователями двинулись представители куда более «земных» интересов. Закладывались торговые фактории — форпосты будущих колоний. Но, прежде чем строить фактории, сооружались военные форты, дабы впредь никто не сомневался в том, кто будет господствовать в стране. «Африканской ассоциации» предстояло первой зондировать почву. Таким образом, она способствовала поглощению обширных территорий Африки английским капиталом.

Когда Генрих Барт получил приглашение присоединиться к экспедиции Ричардсона, «Африканская ассоциация», с 1830 года переименованная в Лондонское географическое общество, насчитывала уже полувековую историю исследовательской деятельности. Но Черный континент от этого не становился «светлее»…

Одним из первых исследователей Африки был посланный ассоциацией в 1795 году шотландский врач и ботаник Мунго Парк. Еще в древности носились слухи о том, будто у Нила есть рукав, текущий на запад. На пороге XIX века знали об этом столько же. Мунго Парк решил разгадать загадку Нила. Преодолевая трудности, он пробился вверх по реке Гамбии, пересек область истоков Сенегала и, испытывая несказанные лишения, наконец, добрался до реки Нигер, которую африканцы называли «Большой водой»[329]. Он сделал попытку спуститься вниз по течению до Тимбукту, но, лишившись почти всех средств, вынужден был от этой затеи отказаться.

Однако того, чего все-таки Мунго Парк достиг, было не так уж мало. Он окончательно установил, что реки Гамбия и Сенегал ни с Нилом, ни с Нигером не связаны. Нигер приготовил ему особый сюрприз. Волны этой реки катились в северо-восточном направлении, как раз туда, откуда Нил питал свои воды. И у всех, с кем сталкивался Мунго Парк, он получал одну и ту же справку: Нигер всегда течет навстречу восходящему солнцу.

Если бы у Парка хватило сил добраться до Тимбукту и еще далее, то он установил бы, что знает только полправды, а именно, что, описав большую петлю, Нигер течет снова к югу и впадает в Атлантический океан на несколько тысяч километров юго-восточнее того места, где находятся его истоки. Но и без точных данных о Нигере все остальное, о чем сообщил Мунго Парк в Лондоне, когда, ограбленный и больной, он возвратился после двухлетнего пребывания из африканской глуши, было настолько сенсационно, что молодой ученый, едва достигший 26-летнего возраста, стал сразу знаменит.

В 1805 году Мунго Парк начал свое второе путешествие, на этот раз с твердым намерением окончательно установить течение Нигера. Но река, исследование которой стало задачей его жизни, взяла эту жизнь. В 1806 году Мунго Парк утонул в стремнине возле Буса в теперешней северной Нигерии во время атаки его маленького отряда местным кочевым племенем.

В 1797 году, в том самом году, когда Мунго Парк возвратился из своего первого путешествия, в Каире заканчивал свои приготовления к разгадке тайны Нигера Фридрих Конрад Хорнеман из Хильдесгейма. Он тоже не устоял перед чарами Черного континента и, отказавшись от занятия теологией, предложил свои услуги Африканскому обществу.

Чем же особенным отличился Хорнеман, что его сочли достойным доверия? Быть может, не чем иным, как только громадным воодушевлением и неукротимой энергией, побудившими лондонских господ послать в экспедицию именно этого молодого человека. В Каире терпение Хорнемана подверглось длительному испытанию. Дело в том, что в это время в Египте по стопам Александра Македонского шел Наполеон, и Хорнеман не мог двинуться дальше, не заручившись предварительно его поддержкой и не выправив необходимые документы. Правда, сразу же за первыми песчаными дюнами самоуверенное генеральское «Н», открывшее в Европе многие двери, стоило здесь не больше ржавого гвоздя; но форма была соблюдена — Хорнеман был представлен Наполеону, и тот милостиво «разрешил» ему трогаться в путь.

Итак, едва ли предвидя, что ему предстоит, молодой немец со своим небольшим караваном, покачиваясь на горбе верблюда, взял курс на Мурзук в области Феццан. Путь лежал через наиболее опасную и неприветливую часть пустыни, в которой караванные тропы отмечались лишь множеством скелетов людей и животных.

Хорнеман дошел до Мурзука и стал первым европейцем, последовавшим дорогой, которую и сегодня еще едва одолевает автомобиль. Но если бы он лучше знал географию Северной Африки, то мог бы дойти до Мурзука и с меньшим трудом. Хорнеман ориентировался по карте французского географа и картографа д'Анвиля (1749 года), согласно которой Мурзук был так же далек от Триполи, как и от Каира. Правда, старые волки пустыни говорили Хорнеману, что из египетской столицы путь будет более долгим и трудным. Но молодой исследователь не мог предположить, что предписанный ассоциацией маршрут в самом деле вдвое длиннее. И он решил придерживаться полученной инструкции.

Уже в самом начале своего путешествия Хорнеман едва не поплатился головой. Это случилось в оазисе Сива[330], где до него только два раза побывали европейцы: Александр Македонский и англичанин В. Г. Браун. Арабы обратили внимание на некоторые противоречия в действиях и поведении немца, выдававшего себя за мусульманина. Поставленный перед священным советом, он спасся только благодаря тому, что сумел, не задумываясь, бегло прочесть любую суру из корана. А спутник Хорнемана, какой-то подобранный им в Каире немецкий авантюрист, тот знал коран даже наизусть, ведь он 12 лет назад принял мусульманство и совершил целых три хаджа в Мекку. Такая ученость рассеяла все подозрения высоких судей, и оба путешественника могли спокойно продолжать свой путь.

Из столицы Феццана — Мурзука — Хорнеман направился в Триполи, чтобы доложить английскому консулу о результатах путешествия и прежде всего о своих деловых наблюдениях, которыми «Африканская ассоциация» интересовалась более всего.

Муса бен-Юсуф, как именовал себя наш хильдесгеймец, стал осторожнее. После занятия Каира французами разоблачение христианина в Северной Африке было бы для того равносильно смертному приговору. Поэтому, прежде чем начать свое новое путешествие, Хорнеман заклинал консула не начинать никаких поисков, разве только в том случае, если в течение трех лет он ничего не даст о себе знать; любые запросы неминуемо вызвали бы подозрение мусульман. Сначала англичанин не соглашался дать такое обещание. Но в конце концов признал, что так, пожалуй, будет лучше. Этот разговор происходил в декабре 1799 года.

…Три условленных года миновали, а Хорнеман не вернулся. За это время Наполеон прошел всю Европу, на полях сражения люди гибли тысячами. Так чего же стоила жизнь одиночки, затерявшегося где-то в далекой, незнакомой Африке! Только через 20 лет Лондонское географическое общество начало систематические поиски. Выяснилось, что Хорнеман, пройдя торговые города Кацину и Сокото, пробился до среднего течения Нигера и был, возможно, первым белым, увидевшим город Тимбукту, сказочную «царицу Сахары». Быть может, он даже добрался до озера Чад, но все эти сведения основывались лишь на показаниях туземцев, которые, как ни странно, а все еще по истечении такого долгого времени помнили удивительного светлокожего Муса бен-Юсуфа. Сам же исследователь не оставил после себя ни следа, ни строчки, которые могли бы пролить свет на его судьбу.

После этого на целых 20 лет исследование Африки почти совершенно заглохло, и только в 1822 году в путь отправились англичане Клаппертои, Аудни и Денхем[331], первыми заглянувшие в магометанский Судан.

Денхем и Аудни направились к озеру Чад, Клаппертои же попытался разведать течение Нигера. Спустившись из Сокото вниз по течению, он увидел то, о чем Мунго Парк мог только догадываться, а именно: Нигер течет на юг!

Следующая экспедиция, предпринятая Клаппертоном в 1825 году вверх по течению от устья Нигера (Невольничий берег Гвинейского залива) до Сокото, окончательно удостоверила, что река, текущая у Тимбукту на восток, изливает свои воды в Гвинейский залив. Таким образом, тайна Нигера была окончательно разгадана. Но Клаппертои погиб в Сокото от лихорадки. Известие о его триумфе доставил в Лондон сопровождавший его молодой слуга Ричард Лендер[332] — единственный из европейцев оставшийся в живых; позже Лендер исследовал верхнее течение Нигера.

Клаппертон, Денхем и Аудни на собственном опыте испытали, что европейцев в Африке подстерегают тысячи опасностей. В 1828 году, через шесть лет после того, как они впервые ступили на ее землю, никого из них уже не было в живых.

И все же недостатка в людях, готовых вновь начать борьбу, не было. Но среди них выделялся один, кого, пожалуй, можно было назвать одержимым самым настоящим африканским амоком[333], — француз Рене Кайе. Он вырос в маленькой деревне в департаменте Дё-Севр среди людей, у которых при слове «Африка» пробегал холодок по спине. Но именно Африка стала страстной мечтой Рене. Он вбил себе в голову, что непременно увидит когда-нибудь таинственную «царицу пустыни» Тимбукту. Впервые он попал в Африку в 1816 году в возрасте всего 17 лет. Он приехал на грузовом судне «Луара», перевозившем переселенцев в Сенегамбию[334]. Здесь он узнал, что англичане снаряжают экспедицию внутрь страны под начальством майора Грея. Кайе отправился туда. Придерживаясь морского берега, он прошел пешком по раскаленному песку 300 километров, прежде чем его взял на борт пароход, направляющийся в Горе. Но здесь ему сказали, что до Сьерра-Леоне, исходного пункта экспедиции Грея, ему придется идти еще несколько недель. Заболев в результате такого отчаянного марша лихорадкой, Рене возвратился на родину. Значит, он отказался от своего сумасшедшего плана? Ничего подобного! Едва оправившись, он нарисовал жителям деревни «свою» Африку такими яркими красками, что те согласились помочь ему. И вот с жалкими 300 франками в кармане Рене опять отправился в путь. На этот раз ему больше посчастливилось. В Сен-Луи на реке Сенегал ему удалось на собственный риск и страх примкнуть к вспомогательному каравану Грея. Колонна двигалась на лошадях, а Рене высунув язык бежал сзади. И все же он охотнее дал бы разорвать себя на куски, нежели согласиться упустить такую оказию. Сумасшедший? Нет. Просто фанатически одержимый человек, незнающий на избранном пути никаких преград. Колонна разыскала Грея, захваченного одним из негритянских племен, и выкупила его из плена, после чего отряд, однако, счел за благоразумное укрыться во французском форту. Кайе, заболев лихорадкой, остался один. Наступила пора дождей, все превратилось в топь, а ручьи стали бурными реками. В такой обстановке молодой француз оказался без средств и попутчиков. Однако, несмотря на жестокие лишения, он сумел пробиться к побережью и уехать обратно домой. Здесь он поступил на службу к крупному виноторговцу и по делам фирмы объезжал Антиллы, хорошо при этом зарабатывая. Так прошли четыре года. Кто поверхностно знал Кайе, мог бы предположить, что от Африки тот излечился окончательно. На самом же деле, все время упорно откладывая франк за франком, он скопил нужную, как полагал, сумму и в один прекрасный день был уже снова в Сенегамбии. На этот раз он твердо решил: либо добраться до Тимбукту, либо погибнуть…

Французский губернатор, к которому обратился Кайе, не знал толком, что ему делать с этим удивительным молодым человеком, представившим ему проект экспедиции в Тимбукту. Ведь научно он совершенно неподготовлен, а это тогда считалось необходимейшим атрибутом подобного предприятия. Но зато, по-видимому, у него есть другие достоинства: решимость, энергия и удивительное знание местных условий; наконец, что не менее важно, он знает наизусть весь коран. И так как этого 25-летнего парня с кожей почти такой же черной, как и его фанатически горящие глаза, нельзя было заставить отказаться от своего отчаянного плана, то губернатор и отпустил его. снабдив небольшим запасом товаров, легко уместившихся в кожаной сумке. Эта скудная помощь родины показалась нетребовательному Рене, до сих пор путешествовавшему с пустыми карманами, щедрым даром, способным устранить любые препятствия.

Но скоро он понял, что с таким более чем скромным багажом он никогда не достигнет цели. Любой из вождей, если даже ему подвластны всего лишь несколько хижин и тявкающих дворняжек, требует «законную» дань. А содержимое кожаной сумки тает гораздо быстрее, чем ее владелец подвигается вперед. Кайе меняет тактику. Чтобы лучше изучить страну и людей, он подвергает себя весьма тягостному допросу вождей племени бракна и, к всеобщему удовольствию, твердо произносит формулу веры: «Нет бога, кроме аллаха, и Магомет — пророк его». Он обещает быть верным слугой аллаха и впредь превыше всего любить свою новую родину — мавританскую пустыню. Впрочем, чужеземцу доверяют не во всем, он ведет себя довольно подозрительно. Заметили, что не раз, уткнувшись для вида в коран, он скрытно что-то пишет. Тогда с ним стали обращаться как с последним рабом. Вместе с рабами он должен был бегом следовать за кочующими номадами, когда те меняли стоянку, и выпрашивать каждую каплю воды.

Через полгода под предлогом паломничества в Мекку Кайе удалось бежать. Он возвратился в Сен-Луи, но, вместо того чтобы оказать ему помощь и поддержку, заместитель губернатора грубо его выпроводил.

Чего только не достигло бы титаническое упорство и энергия этого удивительного человека, если… да, если бы он не был беден, как церковная мышь!

Разочаровавшись в соотечественниках, Кайе пошел к англичанам. Те сразу сообразили, что в этом парне что-то есть. Но так как Лондонское географическое общество недавно назначило четыре тысячи фунтов стерлингов вознаграждения первому европейцу, сумеющему добраться до Тимбукту, то англичане, не желавшие лишать майора Ленга чести первым добраться до «королевы», назначили этого неудобного француза директором местной фабрики индиго и положили ему жалованье 3600 франков в год. Они полагали, что поставят таким образом конкурента, имеющего столь большие шансы на премию, вне игры.

В апреле 1827 года наш француз отказывается от своей доходной должности и с довольно значительной суммой денег в кармане — он упорно откладывал каждый франк — идет в Каконди. Там он, чтобы примкнуть к направляющемуся на восток каравану, превращается в чистокровного мусульманского купца и запасается порохом, табаком, кораллами и, в виде особой сенсации, зонтиком.

Все это вполне в духе Кайе, этого маленького бродяги с великими идеалами, нищего мечтателя и прожектера, кому никто не дает ни единого франка. Но он докажет свету, что, полагаясь исключительно только на себя, без связей с внешним миром, даже без какой-нибудь жалкой охранной грамоты, он все же будет в Тимбукту!

Пустыня сменяется болотами, бурные реки преграждают путь, но Кайе непоколебимо идет вперед…

Каждое утро и каждый вечер вместе с другими раскладывает Абд-Аллахи — так теперь он себя называет — свой молитвенный коврик и славословит господа: «Алла иль алла!» Его проводник знает, что служить выгоднее знатному господину. Поэтому всюду, где бы они ни проходили, он рассказывает трогательную историю, поведанную ему хозяином под печатью строжайшего молчания. В этой истории Абд-Аллахи фигурирует как сын египетских родителей, украденный оккупировавшими Каир французами. Но вот, наконец, через много лет рабства у белых гяуров[335] его отпустили, и теперь он находится на пути в Египет. Эта небылица всюду пользовалась успехом, не без выгоды для автора и для посредника. Скоро начали поговаривать, что Абд-Аллахи великий святой.

11 июня караван дошел до верховьев Нигера близ Курусы. К тому времени Кайе был уже в пути целых восемь недель, полных трудностей и лишений, а ушел он от побережья едва ли дальше чем на 400 километров. До Тимбукту все еще очень далеко — тысяча километров. Но это ничего не меняет. Вперед! Однако счастье изменчиво. Заболев лихорадкой и поранив ноги, Кайе вынужден остановиться в какой-то деревне. Когда же подарки кончились, бедного «араба» постигает всеобщее презрение. И лежит он здесь жалкий, нищий, больной, жертва жаркого, влажного и нездорового климата, и все имущество его свободно размещается в носовом платке.

Многие хорошо снаряженные экспедиции потерпели крушение, пропали без вести, рассеялись на все четыре стороны. Но у Кайе энергия титана. Он не капитулирует. В декабре, когда утихли дожди, к нему возвращаются силы. Он опять присоединяется к какому-то каравану и через некоторое время плывет на попутной барже вниз по Нигеру. Путешествовать по воде истинное наслаждение. Какая жизнь развертывается здесь! С удивлением смотрит европеец в центре Африки на засеянные, хорошо ухоженные поля и пастбища со стадами коз и верблюдов. Это новая, совершенно другая Африка. «Царица пустыни» по праву носит свой титул.

Предвестники Тимбукту появляются в образе горных туарегов, которые, как и в незапамятные времена, предъявляют свои права на дань. Они поднимаются на борт и берут все, что понравится. Светлокожие мавры слывут здесь богачами, и из предосторожности Абд-Аллахи прячется под ящиками и циновками. Но и это последнее испытание остается позади, и баржа причаливает к Кабра — порту города Тимбукту.

Это было 20 апреля 1828 года. Как во сне бредет Кайе по песчаной, заросшей колючим кустарником равнине, отделяющей Кабра от города. Наконец он у цели, за которую уплатил своей молодостью и здоровьем. Теперь он не замечает ни верблюдов, пасущихся в скудной поросли под присмотром негритянских мальчишек, ни караванов, идущих к городу со всех сторон в дымке красноватой пыли. Его взгляд устремлен туда, где обрубленными конусами неуклюже вздымаются степы двух мечетей из глины. Город вырастает из ландшафта внезапно, сразу. У него нет городских стен. Зачем они? Далекая безмолвная пустыня защищает его лучше любых стен.

Кайе идет вдоль узких улиц, заставленных ветхими глинобитными домишками. Тут и там они освобождают место площадям, заполненным пестрой рыночной толпой. Внешний вид города беден и неимоверно грязен. Вот какова она, «царица пустыни», о которой еще мечтали, не сумев до нее добраться, старые португальские моряки. Разочарованно отмечает Кайе в своей записной книжке:

Опекаемый старым мусульманином, на которого произвела впечатление «набожность» мнимого араба, прожил Кайе в Тимбукту четыре дня. Он узнал, что был не первым европейцем в этом городе. Два года назад сюда с севера пришел англичанин Ленг[336]. Но бывший на нем английский мундир не только не уберег его, а, напротив, стал роковым. В нем заподозрили английского шпиона, и, едва он оставил город, как на него напали то ли туареги, то ли люди из племени берабиши с требованием, чтобы он отрекся от своей веры. Но Ленг повторял одно только: «Бог велик!» И ничто не могло заставить его добавить еще, как требовали: «…и Магомет — пророк его». Задушенный, он остался лежать на дороге. Судьба Ленга призывала к осторожности. Удастся ли Кайе стать первым европейцем, сумевшим благополучно уйти отсюда? Тревожный вопрос. Задача предстояла трудная: дорога в Марокко пролегает по самой опасной части пустыни и может стать роковой даже для более опытных людей.

В начале 1828 года оставшийся без средств Кайе примкнул к направлявшемуся на север каравану. Жара, жажда, голод и редко стихающие песчаные бури совершенно подорвали его здоровье. Но с железной энергией Кайе продолжает вести свои ежедневные записи…

…Через 3 месяца перед домом французского консула в Танжере остановился человек в лохмотьях. Трудно узнать в этом испитом, изможденном бродяге европейца. Но сомненья нет — это Кайе, тот самый Кайе, который 538 дней тому назад начал на западном побережье свой полный злоключений поход, тот самый человек, за жизнь которого никто не дал бы ни гроша. Но он видел Тимбукту, далекую легендарную столицу Сахары, и живым возвратился оттуда!

Если раньше этого чудака встречали пожиманием плеч, насмешками или пустыми обещаниями, то теперь его одолевают почестями. Он получил 10 тысяч франков премии Парижского географического общества, его наградили орденом Почетного легиона, ему назначили государственную пенсию. Короче, теперь ему предоставили те средства и связи, которых так недоставало раньше. Кое-чего он, однако, лишился: крепкого здоровья, непоколебимого оптимизма и молодости, позволивших ему в одиночку свершить то, что было под силу разве что большой, хорошо оснащенной экспедиции.

Но не было недостатка и в попытках умалить заслугу Кайе. Чванные, кичащиеся своими научными привилегиями кабинетные ученые не могли стерпеть, что сын «только» пекаря дерзнул…

Кайе менее всего был дерзким. Вежливо, но твердо он ответил своим недоброжелателям:

Едва достигший 30-летнего возраста, разочарованный и уставший от постоянных враждебных нападок, Кайе удалился в деревню и там в 1838 году умер от болезней, приобретенных в Африке, — жертва своей страсти.

Таковы были сведения и события, связанные с Черным континентом. Все это знал Генрих Барт.

Еще более 60 лет назад Джозеф Банкс заявил: «…карта Внутренней Африки — большое «белое пятно…» И с тех пор почти ничего не изменилось. Через Сахару проложили несколько узеньких тропок, определили течение Нигера и кое-что узнали о людях и странах на территории между озером Чад и Тимбукту. Но все это было поверхностно и неполно. По-прежнему карта Африки, за исключением нескольких прибрежных районов, оставалась большим «белым пятном».

День, когда наш молодой ученый получил письмо профессора Риттера, означал для него перелом в жизни. Барт поставил одно условие. Дело в том, что организаторы настаивали, чтобы экспедиция прежде всего стремилась завязать торговые сношения с вождями, шейхами и королями Сахары и Судана; Барт же, напротив, хотел посвятить себя научной стороне дела. С этим согласились.

…В декабре 1849 года Барт вместе с другим участником экспедиции, естествоиспытателем доктором Адольфом Офервегом[337], прибыли в Тунис, а затем направились в Триполи, откуда их караван должен был начать свой путь. После того как прибыл английский руководитель экспедиции Ричардсон, 23 марта 1850 года кафла (караван) из 20 верблюдов двинулась в направлении на Мурзук.

Был, однако, избран не обычный караванный маршрут. Чтобы увидеть действительно нечто новое, направились через боязливо всеми избегаемую безводную Хамада-эль-Хамра, пустынное каменистое высокогорное плато без малейших признаков жизни. Риск оправдал себя. Экспедиция обнаружила множество следов, оставленных римлянами, — руины домов, храмов и гробниц. Тут и там сохранились даже придорожные столбы, надписи, которые за две тысячи лет стерли безжалостное время и песок. Особое внимание Барта привлек хорошо сохранившийся монумент — 15-метровый обелиск. Барт записал в своем дневнике:

Ученый хорошо чувствовал неповторимость встречи с таким одиноким свидетелем давно погибшей культуры:

Если бы Барт мог видеть этот кран с высоты птичьего полета, как это легко осуществимо в наше время, то он повсюду увидел бы следы былой деятельной жизни. Здесь когда-то цвели сады, всюду зеленели пастбища и рощи, а к ним льнули деревни и города. А затем под защитой своих легионов сюда пришли римские завоеватели, надменно присвоившие себе право господства над местным свободолюбивым населением, С тех пор миновало 20 веков, но мир не изменился. В то время как Барт, сидя перед гробницей, пытался проникнуть в прошлое, в нескольких сотнях километров к западу французские войска вели лютую захватническую войну против героически оборонявшихся алжирцев[340].

Немилосердно наступавшая пустыня погребла под собой эту древнюю, заботливо обрабатываемую, плодоносную страну. Только изредка тут и там, как немая жалоба, пробивается из-под песка какой-нибудь обломок.

Наконец караван прибыл в Мурзук — первый крупный пункт в этом путешествии. Управлял там шейх по имени Боро. Боро придерживался турецкой ориентации — в то время страной еще владели турки. Кроме того, в Мурзуке стояла воинская часть оккупационной армии, состоявшая из 400 человек. Там же имел свою резиденцию английский консул. Туземное население, насчитывавшее около 2800 душ, занималось торговлей. А так как в невыносимо жарком пустынном захолустье едва ли имелись подходящие товары для легальной торговли, то занимались здесь, как испокон веку, покупкой и продажей негров-рабов. Хотя этот промысел был запрещен, но не так-то просто заставить сынов аллаха отказаться от прибыльного дела.

13 июня караван, заручившись рекомендательными письмами шейха Боро, отправился дальше (как позже выяснилось, письма оказались весьма сомнительного достоинства). Опять сознательно был избран маршрут в стороне от большой караванной дороги, ведущей в Борну на территории Судана. В долине Тель-Исарджен, обрамленной крутыми скалами, Барт сделал сенсационное открытие: отвесы скал были покрыты различными изображениями животных! Сделанные иногда очень примитивно, а иногда с высоким искусством — свидетельством прекрасной наблюдательности: прежние обитатели этой местности глубоко врубали в скалы то, что им представлялось стоящим изображения. Здесь были, например, человекоподобные фигуры с удивительными головами газелей; вооруженные копьем и щитом, они охотились за быком. Рядом — изумительно живые силуэты жирафов, львов, страусов и слонов. Стадо скота на водопое вызвало особый интерес Барта, тем более что изображения скота он встречал на скалах очень часто. Несомненно, художники, создавшие эти рисунки, отразили свои наиболее живые впечатления, то есть именно то, что ближе всего было связано с их образом жизни. А таким, разумеется, был животный мир, населявший пустыню и степи. Но как же в таком случае мог в безводной местности существовать скот? На этот счет у Барта были свои соображения:

Барт видел во всем дальнейшее подтверждение гипотезы, что эта область Сахары была когда-то, очень давно, богата водой и растительностью, и понимал, что рисунки были очень значительной давности. Римского влияния на них он не заметил. Скорее можно было допустить влияние культуры Карфагена. Только в начале XX века наскальные рисунки Тель-Исарджена были исследованы более подробно. В общих чертах Барт был прав, хотя самые древние насечки принадлежали эпохе раннего каменного века, то есть были на 2500 лет старше, нежели он предположил[341]. Рисунки этого раннего периода заметно отличаются от более поздних примитивностью изображения. В них отражены типичные представители африканского животного мира: львы, слоны, страусы, бегемоты и главным образом скот. По-видимому, художники принадлежали к охотничьему племени.

Позднейшие скульпторы, по-видимому, не очень ценили произведения своих коллег из каменного века. Сознавая свое художественное превосходство, они вырубали удивительно реалистичные произведения, попросту игнорируя старые рисунки, так что те и другие нередко перекрывают друг друга. Более поздние рисунки тоже изображают диких животных, иногда целыми стаями. Еще позже появляется лошадь, которая около 1700 лет до нашей эры попала в Африку из Азии (через Египет)[342], Но животные, нуждавшиеся в обильной воде, такие, как бегемот или слон, в рисунках больше не встречаются. Это признак того, что естественные водные ресурсы к этому времени иссякли. Плодоносный край превращается в степь, а затем с течением тысячелетий степь оттеснила пустыня.

Таким образом, в «говорящих скалах», как в старой книге истории, можно прочесть о том, как менялась жизнь человека в связи с постепенным изменением климатических условий. Охотникам унаследовали пастушьи племена, которых, в свою очередь, сменили кочевые номады, а последние здесь, в краю воинственных гарамантов, около 500 лет до нашей эры достигли последнего расцвета культуры[343]. Об этом также рассказывают скалы — на них изображены воинственные сцены, воины на боевых колесницах, размахивающие копьями.

К этому времени пастбища, по-видимому, уже оскудели, и поэтому изображения скота встречаются все реже и реже и, наконец, исчезают совсем. Та же участь постигает позже лошадь. Когда же пустыня победила окончательно, древние художники увековечили это последнее изменение природы по-своему: на скалах появляется овладевший новыми просторами «корабль пустыни» — неприхотливый верблюд[344].

Иссякли реки, высохли озера, колодцы занесло песком, и цветущие города превратились в жалкие деревушки, а плодоносный и деятельный край утонул в море песка: Северная Африка и Сахара превратились в пустыню…

…Приблизительно через 10 дней после того, как караван покинул художественную галерею на скалах Тель-Исарджена, путешественники подошли к замку Идинен. Издали его можно было принять за груду руин, но проводники-туареги рассказали о нем так много удивительного, что Барт решился побывать там. Никто из проводников не соглашался проводить его. Напротив, они решительно предостерегали не ходить в это всеми строго избегаемое место. Даже перспектива щедрого вознаграждения не смогла изменить настроения мусульман. Тем более заинтриговал Барта этот «оплот призраков».

Ранним утром следующего дня с небольшим запасом воды, фиников и луковиц он отправился в путь один. В прозрачном воздухе руины казались осязаемо близкими. Но после того как он целых два часа добирался до них по песку пустыни, Барт убедился, что до цели еще очень далеко. Пусть, однако, исследователь сам расскажет о своем приключении, которое едва не стало последним для него.

Жители пустыни считают, что чужеземец, оставшись в течение 12 часов без воды, умирает. Барт был еще жив через 27 часов, а на следующее утро окреп настолько, что мог продолжить путь вместе с караваном. Но этот эпизод стал для него серьезным предупреждением; ведь через несколько часов после того, как он выпил последнюю воду, он не был больше хозяином своей судьбы.

…Ежедневно продвигаясь вперед на 40 километров, караван пришел, наконец, в страну туарегов Хоггар (нагорье Ахаггар). Часто трое белых вынуждены были покупать себе право двигаться дальше только ценой большой дани. И тем не менее на каждом шагу их преследовали жадные на добычу кочевники.

В конце августа ситуация для европейцев стала еще более напряженной. Кафла все более разрасталась, Уже в Мурзуке к ней присоединились разные направлявшиеся на юг торговцы, а в пути к ней постоянно примыкали все новые группы.

Однажды в полдень один из заправил увел верблюда-вожака в сторону от дороги, и, как бы безмолвно сговорившись, за ним последовала вся колонна. Протестующим белым было указано поставить палатку и ни в коем случае ее не оставлять. Начались бесконечные переговоры между группами мусульман; но можно было понять, что на этот раз речь шла о чем-то большем, нежели только о вымогательстве.

В конце концов европейцам было предъявлено требование отказаться от своей веры. Когда это было решительно отвергнуто, несколько проводников, сохранивших верность своим подопечным, попросили их письменно засвидетельствовать, что в их смерти они не виновны. В палатке стояла напряженная тишина, но скоро европейцы взяли себя в руки. Нужно было быстро на что-то решиться, прежде чем возбужденная шайка не перешла к нападению.

В конце концов вымогатели согласились отказаться от своего намерения в обмен на товары стоимостью в 50 фунтов стерлингов. Это было чувствительной потерей, потому что предназначенные для обмена товары, какими располагала экспедиция, стоили всего 200 фунтов стерлингов. Но злой рок был предотвращен.

Поход через пустыню длился уже полгода, и все же исследователи едва перешагнули 20° широты. Утром в семь часов караван пускался в путь и двигался безостановочно до после полудня. Затем разбивали лагерь, разгружали верблюдов и отпускали их на свободу. Животным трудно было находить жалкие стебельки. Нередко они удалялись от лагеря на целые километры, и собрать их перед наступлением темноты было трудной, требующей много времени обязанностью коричневых проводников.

Вечером после еды верный «оруженосец» Барта Мохаммед сдвигал перед палаткой несколько ящиков и досок, и рабочий стол молодого исследователя был готов. Все то, что в течение дня с помощью компаса, хронометра и секстанта наблюдал Барт с колеблющейся высоты своего «корабля пустыни» и отмечал беглыми заметками, все это теперь подробно прорабатывалось. Здесь он закладывал основу будущего пятитомного (более 3000 страниц) сочинения[345].

Таким же образом создавалась и карта маршрута, на которой регистрировались все географические особенности пути и ландшафта, поскольку их можно было видеть примерно на милю справа и слева от дороги. На карте отмечались также горы, которых, к удивлению исследователей, оказалось в Сахаре немало. Но названия имели лишь наиболее значительные возвышенности. Барт выходил из положения, давая безымянным объектам описательные названия, вроде «Скалистый хребет» или «Каменистая равнина». Только у колодцев были свои имена, а стало быть, своя история. Они дарили жизнь; без них в пустыне нельзя было бы сделать ни единого шага. Любое продвижение по песку и скалам напоминает бегство от одного колодца к другому… Наряду с географическими заметками на карте отмечались данные о животном мире и о скудной растительности.

Энергия Барта казалась неисчерпаемой. В маленьком поселке, в совершенно неизвестных горах Аира, или Азбена, он услышал удивительные вещи про город Агадес, будто бы расположенный недалеко от караванной дороги. Не задумываясь, Барт с несколькими проводниками оставил кафлу и своих товарищей и направился туда. После шестидневного марша 10 октября 1850 года маленькая группа вошла в этот город в пустыне. Раньше когда-то Агадес регулировал всю торговлю севера с югом; теперь же город производил впечатление дряхлого старика. Все же султан Агадеса играл еще очень большую роль в жизни обитателей пустыни. Барту удалось добиться доверия султана, и благодаря этому он узнал интересные детали из истории города, основанного в 1460 году.

В лице султана Барт обрел могущественного покровителя.

Не обошлось, однако, без приключений, и об одном из них стоит рассказать. На этот раз виноваты были не мужчины. Султан со всей своей свитой отправился на охоту. И тогда произошло следующее:

А в конце ноября 1852 года небольшой караван, состоявший из нескольких верблюдов и четырех лошадей, оставил Куку, или Кукаву, — резиденцию властителя Борну, шейха Омара, у озера Чад, — и направился в Тимбукту[346]. В этом не было ничего необыкновенного для резиденции шейха Омара; случалось довольно часто, что караваны отправлялись отсюда в Тимбукту. Неожиданным было, однако, что кафла вопреки всем предостережениям направлялась прямым путем на запад. Это был более короткий, но намного более опасный путь. И поэтому спокон веков все караваны избегали его. Если кто-либо рисковал проходить через эту жуткую местность, то наверняка делался желанной добычей промышлявших здесь разбойничьих племен и пропадал без вести.

Поэтому издавна было принято обходить опасность, забираясь далеко на север, и направляться в Тимбукту через оазис Туат и негостеприимную, безводную пустыню. Этот маршрут был намного длиннее, но временем здесь никто не дорожил, только бы ценный груз благополучно доходил до места назначения.

Целью нашей кафлы не была, однако, доставка в торговую столицу пустыни каких-либо товаров; она лишь сопровождала человека, которого опережала слава шерифа[347], мужа великой святости, мудреца, везущего с Востока несколько благочестивых писаний. Мало того, когда караван отошел от Куки на изрядное расстояние, то распространилась молва, будто этот мудрый человек не кто иной, как воплощение самого мессии, давно и страстно ожидаемый мусульманами избавитель.

Так нужно ли святому, пред которым все благоговейно склоняются, опасаться нападения? Такое предположение совершенно абсурдно; поэтому у него не было надобности идти окольным путем через пустыню, затратив много лишнего времени и усилий. Но путешествие через эти заклятые, неизведанные районы Южного Судана могло бы стать неслыханно опасным, если бы мусульмане дознались, что объект их почитания явился не с неба, а из страны ненавистных им гяуров и что зовется он не Абд эль-Керим, а носит трудно выговариваемое имя Генрих Барт. Это была игра с огнем; но у Барта не было никакой другой возможности остаться в этих широтах нетронутым.

Он уже тогда оставался единственным живым из участников экспедиции. Ее руководитель Ричардсон умер еще в 1851 году — он не перенес влажно-жаркого климата Судана. А доктор Офервег — первый европеец, объехавший озеро Чад, — умер от лихорадки. После таких несчастий любой другой человек закончил бы путешествие, но Барт, возглавивший экспедицию после смерти Ричардсона, даже и не думал об этом. Между тем исследователь уже выполнил большой объем научной работы и сделал множество интересных открытий за те два с половиной года, в течение которых он вдоль и поперек изъездил Сахару и страны Судана. Он был первым европейцем, который посетил в пустыне город Агадес, изучив и записав его изменчивую историю. До него довольствовались преданиями Льва Африканца[348], арабского путешественника, который 400 лет назад скупо сообщил об этой соляной метрополии в пустыне.

При поддержке Офервега Генрих Барт решил даже загадку озера Чад. Относительно этого расположенного в центре континента озера ходили фантастические слухи; говорили, будто по величине оно не уступает океану и что из него вытекают все реки Африки. Ему приписывали даже связь с морем. Было трудным делом установить истину. Целыми днями исследователи прокладывали дорогу через гигантские прибрежные болота, прежде чем добрались, наконец, до открытой воды. При этом выяснилось, что из озера Чад вообще никакие реки не вытекают и что озеро имеет одни только притоки. Барт установил также, что в прежние эпохи озеро имело неизмеримо большие размеры, чем ныне, однако никогда оно не было связано с морем.

Точную картографическую съемку осуществить не удалось. За два с половиной года, проведенных Бартом в окрестностях озера, оно вследствие испарения и из-за непостоянства притоков непрерывно меняло свои берега. Неоднократно путешественник отмечал, что целые районы, недавно проходимые на многие мили посуху, вдруг покрывались водой. И может быть, Барту принадлежит меткое определение Чада — озеро с кочующими берегами…

Из Куки Барт предпринял поход на юг. Он проник на территории, не имевшие еще даже названий, и открыл Африку болот, девственных лесов и необузданных, бурно текущих рек. То была Африка чернокожих, которых он до сих пор встречал как рабов мусульман. Все было здесь странно и иначе, чем он видел на этом континенте раньше.

После шестинедельного марша усилия Барта были вознаграждены великолепным открытием; покоренный величием реки, стоял он на берегу мощного Бенуэ, воды которого текут в Атлантический океан через Нигер. Барт догадывался об этой связи[349].

Но понадобились годы, нужно было пройти тысячи километров и вынести неимоверные лишения, чтобы обнаружить, наконец, в центре гигантского континента самой природой проложенную дорогу. Она открывала почти без всяких трудностей доступ в глубь страны. В тот памятный день, вспоминая прошлое, Барт записал в свой дневник:

Через три года, проведенных в девственных лесах Нигерии, исследователь окончательно решил возвратиться на родину. Сообщение Барта об этом походе после множества приключений дошло, наконец, до Лондона и вызвало там соответствующую реакцию: англичане немедля снарядили винтовой пароход «Плеяда», чтобы изведать предложенный Бартом маршрут.

…До Барта очень мало было известно о том, как народы Центральной Африки представляют себе географию своего континента, его очертания и расположение. У Барта были широкие возможности изучить взгляды и обычаи арабов Центральной Африки. В одной из деревень он воспользовался добрым отношением к нему вождя этого поселка Маллема.

Арабы этого передового форпоста арабской культуры знали о своей части света несравненно меньше, чем знал когда-то их земляк Ибн-Баттута. Они считали себя стоящими бесконечно выше негров. Торговля рабами была их важнейшей профессией. Арабы Борну, чьим гостеприимством долго пользовался Барт, тоже занимались отвратительным промыслом похищения людей, предпринимая большими вооруженными отрядами разбойничьи набеги на южные районы страны.

Чтобы лучше узнать край, Барт примкнул к одному из отрядов. Во время одной из схваток, когда негры издевательски смеялись, отражая пули старинных мушкетов арабов своими щитами, взбешенные мусульмане потребовали, чтобы Барт сразил насмешников своим дальнобойным орудием. Решительно отказавшись от этого, он тем самым развенчал себя в глазах немудрствующих мусульман. Они стали называть его «Феда-нсе-баго» — «бесполезный человек» — и, конечно, не подозревали, как Барт расценивал их жестокое поведение:

Из двух тысяч пленных, захваченных правоверными в походе против язычников, до Куки дошли только 400 человек, которые и были там проданы на невольничьем рынке. Остальные погибли во время марша из-за нечеловеческих лишений и жестокого обращения.

Возвратившись в Куку, Барт напомнил шейху Омару о заключенном с ним договоре, согласно которому Англия обязывалась покупать у шейха местные продукты, если он прекратит торговлю людьми. Но, чтобы осуществить это, нужно было время. Помимо того, шейх понимал, что у медали есть еще и обратная сторона.

Барт повсюду, где бы он ни был, старался бороться с работорговлей. Но что мог сделать одиночка против множества похитителей людей!

И он вынужден был примириться с тем, что в ближайшем будущем все останется по-старому.

Ему предстояла опасная дорога до Тимбукту, и нужно было заручиться чьим-либо покровительством. Шейх мог его оказать.

«Мессия близится!» Этот клич, опережая маленький караван, словно волшебное заклинание, сдерживает всякую враждебность против чужеземцев. Недоверчивых скептиков не слушали. Угнетенный народ не хотел утратить веру в близкое избавление. Барт использовал эту веру. Его не трогали.

В Зиндере некий араб вручил ему 1000 талеров, спрятанных и доставленных доверенными людьми в ящиках с сахаром.

Лишенный в течение многих месяцев всяких средств, Барт снова обрел бодрость духа: значит, его не забыли в далекой Европе.

От Зиндера дошли до Катсены. Здесь на две тысячи каури он купил женскую одежду, шали, шелковые юбки и много других пользующихся спросом товаров, привезенных через пустыню с севера на вьючных верблюдах. Барт уже три месяца в пути, но пройдена едва половина дороги до Тимбукту…

Наконец в середине июня 1853 года он стоит на берегу Нигера[351]; эту реку видели лишь немногие европейцы. Встает вопрос: может быть, отсюда до Тимбукту лучше добираться водным путем? Барт почти поддается искушению избавиться от изнурительных сухопутных маршей. Но, как видение, встает перед его глазами ужасная участь Мунго Парка, загнанного рыскавшими на берегах туарегами и утонувшего в реке. Поэтому он решает пересечь излучину Нигера и пойти через владения могущественного племени фульбе.

Здесь еще не ступала нога белого. С точностью часового механизма Барт каждые пять минут отмечает по компасу пройденный путь, делает зарисовки; вечером он садится за дневник… Все это очень уж подозрительно в глазах примкнувших к каравану туарегов (как обычно в этих широтах, не спросивших на то разрешения). Они опасные попутчики. Не зря в этих местах в ходу поговорка: «Слово тарги — вода, пролитая на песок: ее больше не найдешь». Барт вынужден быть начеку.

Наконец снова Нигер! Караван грузится на баржи. Скоро перед ним предстанет силуэт легендарного города, до которого добрались всего лишь двое белых: англичанин Ленг и француз Кайе. Но живым оттуда ушел только один из них — француз. С тех пор минуло 25 лет; за это время сюда не отважился проникнуть ни один европеец. Не станет ли «царица пустыни» и для Барта роковой? Сколько он ни думает об этом в часы, когда его судно плывет по мелководью в Кабра (порт Тимбукту), ответа он не находит.

Утром 7 сентября 1853 года, погрузив вьюки на спины ослов, двинулась кафла по улицам Тимбукту. Барт застал все таким, каким описал Кайе: поникшие глинобитные хижины без окон, невообразимая грязь, насыщенный пылью горячий, душный воздух. Ничего хорошего прибытие не предвещает. Сиди Алауте, проводник, ведший караван начиная от Кукавы, уже успел разузнать, что его брата, шейха Эль-Бакай, в городе нет. А именно на его содействие больше всего рассчитывал Барт. Все же он расположился в доме шейха и сразу же принялся за изучение запутанной истории народов этого древнего центра торговли и науки.

…Целыми столетиями владели пришедшие некогда из страны фараонов сонгаи южной окраиной Сахары, от побережья до далекого Борну. Затем султан Марокко послал через пустыню своих вооруженных мушкетами всадников на верблюдах. После первой же стычки огонь из мушкетов привел сонгаи в панический ужас, и. не сопротивляясь, они погибали тысячами. Затем с юго-востока на страну надвинулись племена фульбе, а с севера — туареги[352]. Последним даже не пришлось сражаться. Взяв под контроль дороги, оба могущественных племени с тех пор держали жизненные нити города в своих руках. В Тимбукту мог властвовать только тот, кто был в хороших отношениях с этими хозяевами пустыни. Так было уже во времена Кайе, так оно и осталось, когда в Тимбукту пришел Барт, И очень скоро он должен был это почувствовать…

В то время как ученый беспечно рылся в толстых фолиантах, беда уже нарастала. Служба связи а пустыне функционировала безотказно. Скоро стало известно, что Барт христианин, «неверующая собака» — неслыханная сенсация в этих хранимых господом стенах! Днем и ночью осаждали Барта жители, непрерывно вынуждая его принимать подозрительно относящихся к нему гостей.

Христианин в Тимбукту! Пусть его схватит шайтан! Чем он занимается? Что он постоянно записывает? Он шпион гяуров; чтобы не погибла страна, его необходимо убить. Так перешептывались в узких улочках и хижинах города.

Время было очень тревожное. С севера пришло известие, что французы все дальше продвигаются в пустыню. Скоро христиане будут на Нигере! Эти события, разумеется, еще более ухудшили положение ученого, который один-одинешенек очутился в чужом мире. Ему приходилось вести бесконечные религиозные диспуты, и вел он их хорошо. Святые старцы, всю жизнь просидевшие над кораном, были поражены, встретив в этом чужеземце достойного противника в ученом споре о том, как надлежит толковать слова Магомета. Его мужественное поведение и смелые умозаключения заставили их высоко уважать этого христианина. Но осе же многие тайно выступали против него, опасаясь, как бы чужеземец не навлек на них беду.

Барт узнал, что могущественная партия фульбе решила убрать его с дороги. Постоянные лишения и волнения подточили его здоровье; заболев лихорадкой, он слег как раз тогда, когда прошел слух о готовящемся нападении. Сиди Алауте оказался предателем, постоянно поддерживавшим конспиративную связь с недоброжелателями Барта. Даже ночью ему не давали покоя. Барт и немногие, кто оставался ему верен, в том числе слуга Мохаммед, сопровождавший исследователя с самого начала экспедиции, круглосуточно несли вахту.

К счастью, были у немца не только враги, но и друзья. В числе их — Эль-Бакай. В конце концов Барт переселился в его палатку — вне черты города. Прошли месяцы…

Оправившись от болезни, Барт, охраняемый лейб-гвардией шейха, стал предпринимать дальние экскурсии в пустыню с целью изучения жизни кочевников и их истории.

Но не мог же он вечно оставаться под защитой шейха, не говоря уже о том, что с тех пор, как он начал в Триполи свое путешествие, прошло более четырех лет — четырех долгих лет в чужом мире. Нужно было подумать о возвращении. Значит, снова предстоял долгий путь, полный опасностей, приключений, лишений. Хорошо, если бы можно было из Тимбукту направиться прямо в Триполи! К сожалению, этого сделать нельзя, ибо предварительно нужно снова побывать в Куке. Там остались багаж Барта и записи. И кроме того, на пути от Куки до Триполи он опять будет под защитой шейха Омара. Итак, в путь! Но, прежде чем тронуться из Тимбукту, Барт решает сделать нечто необычное, такое, что отпугнет его недоброжелателей, только и ожидающих случая схватить его. И вот однажды Барт собрал всех в лагере я продемонстрировал им стрельбу из своего шестизарядного кольта. Арабы, знавшие только неудобные кремневые ружья, были глубоко потрясены. Никто и ранее не отваживался усомниться в храбрости Абд эль-Керима; теперь же все убедились еще и в том, что ему подвластны сверхъестественные силы.

Удовлетворенный этой демонстрацией, Барт отметил в своих путевых записках:

Вскоре после этого в лагере появилась группа вооруженных людей. Их вожаком был Али Хамед — араб, сын шейха Хамеда, которому приписывали участие в убийстве майора Ленга[353]. Как-то распространился слух, будто Барт сын убитого англичанина. Совершенно ясно, стало быть, зачем Али Хамед появился в лагере: он ищет повода к немедленной ссоре с ненавистным европейцем. Проходят дни, полные драматического напряжения. Но внезапно Али заболевает. В палатках начинают шептаться, а на следующий день араб Али Хамед лежит мертвым. Теперь всем ясно: Абд эль-Керима защищает непобедимое волшебство, он неуязвим, и лучше отпустить его невредимым, чем навлечь на себя несчастье.

Так оно и было. 8 апреля 1854 года, после 7 месяцев пребывания в Тимбукту, Барт начал марш обратно в Куку; несколько недель его сопровождал Эль-Бакай.

…Европа долго ничего не слыхала про Генриха Барта. Его считали пропавшим без вести; некоторые газеты даже поспешили опубликовать некролог. Когда Барт возвратился в Средний Судан, до него дошли слухи, будто бы на его розыск направлена спасательная экспедиция. Но он не придал особого значения этой болтовне. Однако случилось нечто невероятное. В конце 1854 года караван вошел в глушь девственных лесов Буиди, расположенных в нескольких сотнях километров от Куки, и тогда произошло следующее:

Для Фогеля это была последняя встреча с европейцем — он никогда не вернулся на родину…

Тысяча, две тысячи километров марша в пустыне; обжигающее солнце, пылевые бури, жажда; ежедневно в течение месяца все тот же терзающий нервы вопрос, удастся ли дойти до следующего пункта; час за часом пребывание в постоянной готовности, чтобы на финише не стать жертвой бродящих вокруг номадов… И все же в августе 1855 года Барт, наконец, прибыл в Триполи. Глубоко взволнованный, он записывает в своем дневнике:

Через Лондон, где исследователя осыпали почестями, Барт проехал в свой родной город Гамбург, а оттуда в Берлин.

…Луизенштрассе, 22. Круг замкнулся. Прошло почти шесть лет с тех пор, как доктор Барт оставил этот дом. Здесь ничего не изменилось, и все же все ему кажется странно чужим. Даже всегда приветливо кланявшийся портье не узнал его. Но когда он очутился у дверей своей квартиры, все вдруг стало опять близким и привычным: скрипящие половицы, эмалированная табличка с надписью: «Доктор Генрих Барт»… Он снова дома!

Скоро ученый будет сидеть при свете хорошо знакомой керосиновой лампы у своего письменного стола, в стакане заискрится золотистый мозель — как часто вспоминал он о нем! — и, потягивая вино, он возьмется за перо:

Такими неприкрашенными, простыми словами заканчивается обширный научный труд, ставший образцом для следующих поколений исследователей Африки.

Трагично, что этот замечательный человек должен был провести немногие оставшиеся ему годы в одиночестве и безвестности. Узколобые кабинетные ученые упрекали Барта — слушайте, слушайте! — будто, выдавая себя за мусульманина, он отрекся от христианства. Академия наук отклонила его кандидатуру. Реакционное лицемерие победило.

В 1865 году Генрих Барт в возрасте 44 лет умер от болезни, начавшейся еще в Африке. Его могила в Хазенхайде в Берлине несправедливо забыта. Повторяя слова Александра фон Гумбольдта, можно сказать, что он «открыл новый мир»[355].

Барт доказал, что безводные Сахара и Судан проходимы. Последовавший за ним Эдуард Фогель, тоже дошедший до озера Чад, погиб, пытаясь пробиться к востоку от озера, в фанатически враждебный всему чужому край Вадаи. Такая же участь постигла в 1863 году на границе Вадаи исследователя Африки Морица фон Бойрмана[356].

Лишь в 1872 году блокаду Восточного Судана удалось пробить врачу Густаву Нахтигалю[357], сыну священника из Альтмарка, приехавшему лечить свое легочное заболевание в Тунис. Здесь он случайно познакомился с бременским студентом медицины Герхардом Рольфсом[358] — первым европейцем, прошедшим горы Атласа. От него Нахтигаль получил необычное задание.

…Мы уже знаем, что глава суданского государства Борну — шейх Омар, резиденцией которого была Кука, или Кукава, всегда проявлял гостеприимство. После Барта и Офервега у него гостили Фогель и Бойрман; Рольфе также прибег к его помощи в конце своего путешествия по Сахаре. Король Вильгельм прусский вздумал использовать такую благожелательность и заключить дружеское соглашение с суданским владыкой. Осуществление такого важного задания король доверил не кому иному, как сорвиголове Рольфсу. Этот авантюрист — к тому времени он был уже в звании главного врача марокканской армии — вбил себе в голову первым из белых вступить в оазис Куфра в Ливийской пустыне (Куфра — 24° с. ш. — была резиденцией «папы Сахары», верховного вождя сенуситов[359]). Нужно было спешить, чтобы никто его не опередил! Поэтому Рольфе лихорадочно искал кого-нибудь, кому мог бы он сплавить неприятное королевское поручение. И вот в Триполи он встретил Нахтигаля. Именно такой человек нужен был Рольфсу. Хорошо зная арабский язык и коран, молодой немецкий врач был заражен страстью своего века к открытиям. И теперь ему представилась возможность изучить Внутреннюю Африку.

Миссия Нахтигаля была не совсем обычной. Чтобы заручиться симпатией шейха Омара к прусскому королю, нужны были, разумеется, подарки. Задача Нахтигаля заключалась в том, чтобы в целости доставить через раскаленные солнцем пески дешевые и безвкусные портреты королевской пары в натуральную величину, тронное кресло красного бархата, стоячие часы и… фисгармонию. И все это на качающихся горбах верблюдов! В январе 1869 года Нахтигаль двинулся из Триполи в Мурзук — первый этап на подступах к Сахаре. Ему и не мерещилось, что он пробудет в пути целых пять труднейших лет и что здесь, на Черном континенте, он найдет себе славу замечательного первопроходца и исследователя.

Вынужденное ожидание попутного каравана в Мурзуке Нахтигаль использовал для рискованной экскурсии. В сердце Восточной Сахары возвышаются враждебные и непокоренные горы Тибести, которых избегали даже смелые сыны пустыни — туареги. Племя тиббу[360], обитавшее в пещерах этих гор, сеяло страх и ужас далеко вокруг. Но именно поэтому горы Тибести и привлекли внимание молодого Нахти-галя. Он едва не погиб от жажды на пустынной, усеянной скелетами людей и животных дороге, но обратно не повернул. Черные зубчатые скалы вдали влекли его в это царство шайтана: в полдень — 50 градусов в тени, ночью — мороз, высохшие водоемы и враждебные каждому вторгшемуся сюда чужеземцу люди. Тем не менее Нахтигалю удалось подняться на трехтысячеметровый горный массив, после чего на небольшую, совершенно обессиленную группу напали, конечно, грабители — тиббу. Потеряв все свое снаряжение, Нахтигаль и его спутники едва спаслись бегством. Полумертвый от голода и лихорадки, но еще полный неуемной энергии, он через четыре месяца снова объявился в Мурзуке.

Здесь он был вынужден присоединиться к единственному в ту пору каравану, направлявшемуся на юг. То была группа турецких путешественников, ехавшая в Борну. Путь пролегал на юг, но в противоположность походу Барта через Сахару дорога прошла без особых происшествий. Только за последним оазисом Бильма — столицей тиббу, — перед тем как пустыня переходит в саванну Судана, путникам пришлось преодолеть последнюю преграду — широкую, 120-километровую полосу дюн.

Верный шейх Омар не столько был тронут бесполезными и давно испортившимися подарками, сколько несколькими подаренными ружьями. Но так или иначе, а поручение Нахтигаль выполнил. Однако он не возвратился в Триполи, а целых три года, используя резиденцию Омара в качестве опорного пункта, совершал дальние экскурсии в окрестности Борну. Больше всего его интересовало опасное Вадаи, где он надеялся разузнать о судьбе пропавших там Фогеля и Бойрмана,

В 1872 году Нахтигаль предпринимает поход в Багирми — крупное государство по обе стороны реки Шари, текущей в Чад с востока. Здесь, на границе области исламистского влияния, христианское вероисповедание Нахтигаля не вызывает возмущения. По дороге на юг он встречается с первыми африканскими языческими племенами, которые встречают его миролюбиво. Сделав обстоятельные научные записи, он через несколько месяцев снова возвращается в Куку.

Там он узнает, что фанатичный султан Вадаи умер и что сын его более благожелательно относится к чужеземцам. Итак, в марте 1875 года Нахтигаль прощается с Кукой. Расстояние до Абеше — в это время главного города Вадаи — составляет около тысячи километров. Дорога вьется через прибрежные болота озера Чад, мимо ныне высохшего озера Фиттри и вдоль русла реки Бетт, но всегда среди враждебного населения.

Правитель края шейх Али вначале встретил немца довольно сдержанно, но все же предоставил Нах-тигалю возможность целый год беспрепятственно путешествовать по этому неизведанному краю; Нахтигаль установил, что Фогеля и Бойрмана убили именно здесь.

10 августа 1874 года, через пять лет после отъезда из Триполи, Нахтигаль добрался до Эль-Обейд в Египетском Судане, почти разучившись разговаривать на каком-либо европейском языке. В 1875 году его торжественно чествовали в Германии, куда он возвратился после того, как 13 лет назад оставил ее.

Путешествие Нахтигаля вышло далеко за рамки визита вежливости. Оно превратилось в научную экспедицию, обогатившую Европу первым увлекательно и точно написанным сообщением о географии, этнографии и геологии южной окраины североафриканских пустынь, а также степей и саванн Восточного Судана. Путь Нахтигаля пролегал между маршрутами его предшественников Барта, Рольфса и Георга Швейнфурта[361].

Немец Георг Швейнфурт, родом из Риги, благодаря своему естественному образованию был, как никто другой, подготовлен к исследовательской деятельности[362].

…В 60-х годах прошлого века область верхнего течения Белого Нила еще представляла собой на карте большое «белое пятно». Чтобы изучить его, Швейнфурт в 1869 году отправился по маршруту от Красного моря по Белому Нилу в богатый лесами, но труднодоступный район, половина которого орошается Нилом, а половина — неизвестной системой рек, текущих на запад. Дойдя до Уэле (3° с. ш.) — первой текущей в таком направлении реки, принадлежащей к бассейну Конго, — он принял ее за верхнее течение Шари, впадающей в озеро Чад. Только через 17 лет удалось установить, что Уэле — верхнее течение реки Убанги, мощного северного притока Конго.

В глубине тропического леса Швейнфурт наткнулся на племена каннибалов (азанде) ньям-ньям и мангбету (монбутту) и пигмеев акка (эве), которых, как мы знаем, держали для развлечения еще при дворах фараонов, но которых никогда еще не видел ни один европеец. Ботаник Швейнфурт — «пожиратель листьев», как его называли туземцы, — стал энтузиастом-этнографом. Он изучал также быт туземного населения, его культуру, общественное устройство. Позже Швейнфурт не раз категорически возражал против поверхностного представления о «дикости» негров[363].

Что касается истоков Нила, то загадка была разрешена незадолго до Швейнфурта.

Хотя на нижнем течении Нила испокон веков существует древнейшая культурная страна Египет, однако полностью течение реки и ее истоки, несмотря на тысячелетние поиски, изучили лишь во второй половине XIX века. Правда, в 1770 году шотландец Брюс[364] открыл озеро Тана в Абиссинии — исток Голубого Нила, который он ошибочно считал главным рукавом великой реки.

Затем в конце XVIII века за исследование Нила энергично взялось британское Африканское общество. Начатое Египтом в 1820 году завоевание Восточного Судана облегчило исследования[365]. Но вплоть до середины прошлого столетия не были найдены ни упомянутые Птолемеем озерные истоки Нила, ни легендарные Лунные горы[366].

Это удалось сделать только в 1858 году англичанам Спику и Бертону. Они открыли озеро Танганьика, а вслед затем и озеро Виктория.

И наконец, во второй своей экспедиции Спик открыл, что Нил все же вытекает из озера Виктория, а не из озера Танганьика, как это считал Бертон. Он проследил реку до Гондокорро на севере, куда прибыл в 1863 году. О своем успехе Спик сообщил миру знаменитой телеграммой: «The Nilis settled! — С Нилом все в порядке!» Впрочем, это было несколько преувеличено, потому что открыл он лишь источник, откуда вытекает один из притоков Нила. Позже, придя с севера, англичанин Бейкер[367] установил, что Нил протекает также через открытое им озеро Альберта. А еще позже узнали, что не озеро Виктория является источником Нила и что началом его следует считать втекающую в это озеро реку Катера…

Субтропические степные районы южной оконечности Африки, Капштадт и области, примыкающие к Трансваалю и Оранжевой реке, были открыты и стали колониями благодаря крупным переселениям буров, начавшимся в 1830 году. Однако гигантская территория между Южной Африкой с юга и Судана и озерной областью с севера оставалась еще не разведанной.

Заслугу в исследовании Центральной Африки следует приписать прежде всего двум людям.

Первый — англичанин Дэвид Ливингстон[368] — прожил в Африке с 1840 по 1873 год и проделал за это время огромную работу, изучив и научно описав гигантскую территорию между пустыней Калахари и озером Ньяса. Ему принадлежит заслуга первого проходчика неизвестной Центральной Африки и южной ее части. Вопреки мнению, будто она представляет собой лишь засушливую возвышенность, он обнаружил здесь просторы богатого дичью водного бассейна. Ливингстон первым пересек Южную Африку с запада на восток. Преодолев барьер Калахари и совершив ряд путешествий, Ливингстон установил течение Замбези, открыл озера Ньяса и Ширва, исследовал Танганьику и дошел до реки Луалабу, не зная, правда, что это исток Конго…

Этим разносторонним исследованиям он посвятил всю свою жизнь.

Второй путешественник, Генри Мортон Стэнли[369], рожденный в Старой Британии американец, попал в Африку по заданию издателя газеты, поручившего ему отыскать пропавшего без вести Ливингстона. Черный континент пленил и этого крутого, видавшего виды газетчика. Как и некоторые до него, он «случайно» стал первым разведчиком и открыл новые территории. Стэнли отыскал пропавшего в Танганьике Ливингстона, а затем, путешествуя вторично, определил очертания озера Виктория. Он открыл горы Рувензори — таинственные Лунные горы древности — и озеро Эдуарда; он пробился к Луалабу и первым проплыл по ней до Атлантического океана, узнав таким образом, что это река Конго.

…Гнетущая жара нависла над улицами Мадрида. В отеле «Эль-Спальола» опущены жалюзи. Почтальон стирает пот со лба, и портье с досадой принимает у него телеграмму. «Для мистера Стэнли? Сожалею! В нашем отеле останавливаются только очень достопочтенные гости — люди с положением и титулом. Некоего мистера Стэнли здесь нет».

Но бой знает лучше. Стэнли? Так это же тот громогласный, веселый американский репортер в пестром дорожном костюме. Мальчишка взлетает вверх по лестнице и стучится в дверь.

Полуденный зной заставил Генри Мортона Стэнли вздремнуть, но он сразу подымается. Телеграмма от мистера Беннетта из Парижа? Ну ладно, по-видимому, у шефа есть для него новое задание. Телеграмма содержит всего два слова: «Немедленно приехать!» Любопытно, однако, что заставило этого очень занятого человека из «Нью-Йорк геральд» приехать в Европу? Вероятно, где-нибудь на свете опять что-нибудь случилось и где-нибудь он, главный репортер газеты с миллионным тиражом, срочно понадобился. Ну что ж! В этой Испании все равно ничего интересного не происходит, да и жара для холодной англосаксонской головы совершенно невыносима.

Стэнли позвонил. Он должен немедленно собрать вещи и попасть на ближайший поезд в Париж.

Итак, зачем он понадобился шефу на этот раз? Об этом он скоро узнает от Беннетта в Париже.

— Садитесь, мистер Стэнли, у меня серьезное задание для вас. Где, полагаете вы, находится Ливингстон?

— Право, не знаю.

— Думаете, он жив?

— Может быть, жив, но может быть, и нет, — был лаконичный ответ Стэнли.

— Думаю, он жив и его можно найти; я хочу послать вас разыскать его.

— Вы полагаете, я смогу найти доктора Ливингстона, и предлагаете поехать в Центральную Африку?

— Вот именно. Я хочу, чтобы вы поехали и отыскали его, где бы он ни был, и собрали сведения, какие только сможете получить о нем. Быть может, старик попал в беду. Возьмите с собой все необходимое, чтобы оказать помощь, если он в ней нуждается. Разумеется, вы будете действовать самостоятельно и делать то, что найдете целесообразным. Но найдите Ливингстона!

— А вы серьезно подумали, — сказал Стэнли, удивленный хладнокровием, с каким его посылают в Центральную Африку искать человека, которого почти все считают погибшим, — вы серьезно подумали, во что обойдется такое путешествие?

— Сколько это будет стоить? — спросил Беннетт коротко.

— Ну, экспедиции Бертона и Спика в Центральную Африку стоили от трех до пяти тысяч фунтов стерлингов; думаю, мое путешествие нельзя сделать дешевле чем за две с половиной тысячи.

— Ладно, получите сначала тысячу фунтов. Когда вы их израсходуете, трассируйте[370] еще тысячу фунтов, а когда вы эти тоже израсходуете — еще тысячу фунтов; и когда израсходуете эту тысячу, то возьмите еще тысячу, и так далее… Но найдите Ливингстона!

21 января 1871 года, через пять лет после того, как Ливингстон отправился во внутренние районы Африки, туда прибыл Стэнли.

— Что-нибудь новенькое о докторе Ливингстоне?

— Нет ничего!

— Жив еще старик?

— По-видимому, жив. Но если узнает, что за ним гоняется репортер, то спрячется в самых глухих джунглях.

— Миленькая перспектива!

…И вот Стэнли, новичок в Африке, должен снарядить экспедицию и повести ее в джунгли, да к тому же еще на одолженные деньги; мистер Беннетт почему-то ничего не перевел.

Крупная экспедиция обходится дорого — это новичок скоро узнает. Нужны целые тонны продуктов питания и прежде всего разного рода товаров, потому что любой вождь требует дань за прохождение через его территорию. Один требует английский ситец, другой предпочитает коленкор, а следующий — латунную проволоку. У каждого племени в качестве валюты в ходу разноцветные стеклянные бусы: черные, белые, желтые, синие… Обо всем нужно заранее подумать, позаботиться. И наконец, необходима большая группа надежных носильщиков. Много туземцев, высоко уважавших «великого Хакима» Ливингстона, пожелали помочь в розыске.

Через два месяца караван был готов отправиться в путь. 187 человек, 27 ослов и 2 лошади — размах, какого Ливингстон никогда не мог себе позволить. 21 марта состоящий из нескольких групп караван тронулся в путь. Цель — Уджиджи у озера Танганьика, куда намеревался пробиться Ливингстон. Добрался ли он туда, не известно никому.

У Стэнли нет ни малейшего опыта. Но, к счастью, сначала путь лежит через равнинные саванны.

Стэнли ведет богатый караван. Вьюки туго набиты, и именно поэтому требования вождей непомерны. Дело усложняется тем, что у разных племен товары расцениваются по-разному. Бесконечные переговоры с вождями (при консультации всей деревни) часто лишают уставших людей заслуженного отдыха. Приходится жестоко торговаться. Но главное — необходимо найти опытного проводника, который на следующее утро повел бы караван до следующего селения и заблаговременно оповестил там о его прибытии. Нет ничего неблагоразумнее для чужеземца, чем появиться без предупреждения. Подозрительность туземцев легко может перерасти в открытую враждебность; работорговцы всюду посеяли недоверие и боязнь…

Вечер. Влажно-зеленое сплетение джунглей редеет. Ослы ускоряют шаг, они чуют близость деревни и воды. Человек в тропическом шлеме, ведущий лошадь под уздцы, напряженно всматривается в малозаметную тропинку и вытирает, свободно вздохнув, пот со лба; в сотый раз отмахивается он от кровожадных москитов. Но напрасно: они снова здесь и терзают людей и животных. Наконец показалось место для привала. Найдут ли они там покой и еду?

Теперь уже видны хижины. Несколько мужчин подходят к каравану. Слава богу, они не вооружены! Один из них одет по-арабски и, по-видимому, ищет хозяина каравана.

Человек в арабской одежде подошел ближе, у него интеллигентные черты лица.

— Good evening, Sir, have'd you a good trip?[371] Черт возьми, откуда этот негр здесь, среди джунглей, знает английский язык?

Тот некоторое время наслаждается произведенным впечатлением, а затем представляется:

— Я — Обу из племени макололо, несколько лет тому назад был слугой мистера Ливингстона!

— Ливингстон? Черт возьми! Он здесь?

— Нет, господин, Хаким находится далеко на западе, у озера Ньяса.

— Стало быть, он жив? Ты это точно знаешь?

— Он был болен, очень болен; может быть, умер, кто может знать?

Американец старается разузнать больше.

— О, Обу может многое рассказать; с тех пор как Обу опять услышал о масса[372], Обу заболел от беспокойства. Весь край от восхода до захода солнца знает Хакима. Всюду знают доброго волшебника Хакима… Но пусть мистер и его люди сначала освежатся и отдохнут. Женщины изготовили молочного поросенка и напекли зеленых бананов.

Стэнли облегченно вздыхает. Такая встреча обеспечивает ему не только хороший прием в деревне. Этот макололо может и впредь быть ему очень полезен.

Когда солнце зашло, Стэнли послал за ним. Тот явился немедленно.

— О, в деревне много больных, они ждут уже перед палаткой.

— Зачем? Ах, вероятно, Ливингстон всюду бесплатно лечил людей?

— О да, он даже часто оставался в какой-нибудь деревне до тех пор, пока все не излечивались, и, кроме того, он еще оставлял им чудесные лекарства.

Стэнли улыбается:

— Пожалуйста, хинина у меня тоже достаточно!

Но, может быть, вам больше нравится слабительное, а может быть, закрепляющее. Принимайте поочередно во славу господа!

Затем Стэнли прогоняет толпящихся позади Обу людей. Тот очень удивлен: его господин никогда так не поступал.

— А теперь, ииггер, расскажи, почему ты больше не служишь у своего господина? Вероятно, тебя здесь задерживала какая-нибудь деревенская красавица, не так ли? Ты, кажется, сказал, что принадлежишь к племени макололо?

— Да, господин. Буна Мкуба, которого ты ищешь, относился к нам очень дружественно. Он пришел к нам в Линъянти от людей баквена, живущих на реке Колобенге. Он пришел через пустыню, когда наш вождь Себиутане позвал его, потому что тяжко заболел. Слава Хакима опередила его на много дней пути через Калахари.

Ты должен знать, господин, что наша родина плодоносна; в наших лесах растут самые крепкие деревья, и всюду течет вода. Буна Мкуба был очень поражен этим, потому что он пришел из засушливого края. Ему очень понравилось у нас. Он остался, лечил больных и научил нас многим полезным вещам. Только нашего Себиутане он не сумел вылечить, и он умер, но его сын Секелету стал лучшим другом Хакима.

Однажды Буна Мкуба хотел посмотреть, есть ли на заходе солнца тоже реки и леса; но наш вождь не отпустил его одного. Двадцать семь сильных мужчин пришли добровольно провожать его. Обу тоже сел в одну из его лодок на реке Чобе, Вниз по реке мы плыли очень быстро. В прибрежных деревнях нас радостно встречали друзья. Затем мы доплыли до Лиамбье. (Эту реку — Замбези — Ливингстон увидел впервые 3 августа 1852 года.)

Нужно было подниматься вверх по течению. Затем появились пороги, и пришлось лодки разгрузить и тащить их волоком. Река все больше сужалась; в конце концов мы могли двигаться вперед только пешком. Вот было мученье!

В густых лесах, менее проходимых, чем наши, живет множество враждебных племен. Часто из засады носились над нами стрелы — те, кто нападал на нас, думали, что мы работорговцы. Но господин научил нас оставаться спокойными и осмотрительными, как и сам он, и не проливать кровь. Вожди предъявляли нам бесстыдные требования, но господин всегда умел договориться с ними. Он жертвовал всем, но нас, его проводников, он не отдавал в рабство. Скоро у нас не хватило пищи, многие заболели. Хаким тоже страдал от лихорадки, но почти не позволял себе отдыха. Позже — с тех пор как мы двинулись в путь, шестнадцать раз наступало полнолуние — стало прохладнее. Появился незнакомо пахнущий свежий ветерок. Мы услышали шум, похожий на шум большого водопада, и скоро очутились перед бескрайней водой. Как наш господин обрадовался! Там оказался город с дружественным населением — они очень удивились нашему появлению. Они подарили нам одежду и великолепные красные шапки. Моя сохранилась еще до сих пор…

Американец отпустил Обу. Стэнли был знаком с дневниками Ливингстона. Почти 20 лет назад английский парусник предложил доктору взять его с собой на родину. К тому времени он уже целых пять лет провел в африканских джунглях. Но «старик», хотя и сильно изнуренный, решил во что бы то ни стало доставить своих макололо обратно домой. В конце мая 1854 года он находился в Луанде на португальском атлантическом побережье. Через четыре месяца он пустился в обратный путь другой дорогой и через год с почестями был встречен во владениях Секелету.

Ливингстон был счастлив, когда макололо по собственной инициативе предложили ему совершить экспедицию на восток и выяснить, не будет ли дорога к Индийскому океану более проходимой, нежели дорога в западном направлении. Секелету опять богато снарядил Ливингстона, и исследователь-миссионер на этот раз с 120 носильщиками, с верховыми и вьючными ослами и с большим количеством провианта опять на лодках начал свое путешествие. Теоретически ему нужно было только довериться течению Замбези — ведь где-нибудь она вливается в Индийский океан. Само собой разумеется, Ливингстон предполагал, что могут встретиться пороги, но он не ожидал увидеть такой гигантский водопад, как водопады озера Виктория. Это было счастливым открытием, но затрудняло дальнейший его путь.

В самом деле, в мае 1856 года «старику» удалось через португальское Тете частью водой, частью пешком добраться до устья Замбези. При этом он установил, что сотни километров ее среднего течения судоходны. Закончив эту экспедицию, Ливингстон, не задерживаясь больше в Африке, отправился в Лондон, чтобы пожить, наконец, некоторое время в кругу семьи. Мировая пресса восторженно приветствовала его. Слава Ливингстона в зените. Стэнли, тогда еще совсем молодой человек, хорошо помнит заголовки в крупных газетах: «Первое прохождение через Африку!», «В Восточной Африке открыты плодоносные горные плато!», «Ливингстон — лучший друг чернокожих!» Самые тяжелые переживания этого исследователя, помимо всяких физических лишений, болезней и неудач, были связаны с тем, что в Африке хозяйничали работорговцы. Ливингстон пламенно взывал к борьбе с арабскими и португальскими работорговцами.

Стэнли тоже встречались такие транспорты несчастных, скованных друг с другом негров. Но он понимал, что до тех пор, пока существуют покупатели, хорошо оплачивающие этот «черный товар», губернаторы и миссионеры, подобные Ливингстону, будут беспомощны.

Ливингстон недолго оставался дома. Когда он в 1858 году опять направился в Африку, ему были поставлены конкретные задачи[373], Инструкция английского правительства гласила:

С паровым баркасом мощностью в жалких 10 лошадиных сил Ливингстон намеревался использовать Замбези в качестве водного тракта во внутренние районы Африки. Но водопады Кебраса преградили дальнейшее продвижение. Встал вопрос: не подходит ли для этой цели текущая с севера и впадающая в Замбези река Шира? Португальцы в Тете предупредили Ливингстона об опасности плавания по ней. Напрасно! Он привык предпринимать то, что другие считали совершенно невыполнимым.

Через 300 километров водопады опять преградили путь. Ливингстон был вынужден отослать обратно в Тете сильно изношенный баркас и с 42 носильщиками отправился дальше. Следуя по течению реки, он открыл озеро Ширва, а 16 сентября 1859 года — озеро Ньяса, из которого вытекает Шира. Ньяса и его окрестности, по-видимому, были Эльдорадо работорговцев. Достаточно известно, что ежегодно отсюда угоняли в неволю около 19 тысяч негров. Возмущенный, записал Ливингстон в свой дневник:

…Уже почти полгода находится Стэнли в пути. Цель, правда, уже недалека, но поход длится дольше, нежели того хотелось бы американцу. Неудачно сложилось то обстоятельство, что арабский вождь территории Унианиембэ — в 300 километрах к востоку от Уджиджи — находился в состоянии войны против туземного вождя, основательно обиравшего арабские караваны. Вопреки ожиданию этот вождь из племени руга-руга победил арабов, которые были гораздо лучше вооружены. Стэнли, пользовавшийся гостеприимством шейха, не рискнул идти через территорию руга-руга. Поэтому, к крайнему своему сожалению, он вынужден был на несколько драгоценных недель задержаться в Унианиембэ, пока горячие головы несколько успокоятся, чтобы затем сделать крюк в 600 километров через труднопроходимые джунгли и добраться до цели.

Наконец 28 октября 1871 года показались нищенские глинобитные хижины арабов и похожие на пчелиные ульи жилища негров важнейшего селения на берегу Танганьики.

Длинная колонна носильщиков остановилась, с волнением готовясь к предстоящему важному событию. Раздается залп, и развертывается американский флаг. Жители деревни толпами бегут к экспедиции. Один из чернокожих заговаривает со Стэнли по-английски. Это хороший признак. В самом деле, ведь перед Стэнли стоит Сузи, слуга Ливингстона, и заверяет, что доктор жив и находится здесь.

Что произошло позже, пусть расскажет Стэнли сам:

Через 20 лет после встречи Фогеля с Бартом произошла эта вторая знаменательная встреча двух исследователей Африки.

Как случилось, что доктора в течение ряда лет считали пропавшим? В поисках самых южных истоков Нила он еще в 1859 году, будучи в Ньяса, слыхал, что далеко на западе есть крупные реки, текущие к северу. В 1866 году, сойдя в Занзибаре с корабля, он намеревался исследовать эти реки и проник в совершенно неизвестную область на запад от озера Танганьика. Этот край текущих к северу рек Ливингстон в течение нескольких лет обошел вдоль и поперек и только один раз отдыхал в Уджиджи. Поэтому он мог посылать о себе известия крайне редко, и, вероятно, они туда не дошли.

Тысячу километров на запад от Танганьики, в джунглях Маньемас, в водоразделе между Нилом и Конго, на Ливингстона было совершено нападение: он был ограблен и, заболев лихорадкой, с трудом дотащился через раскаленную глухомань до Уджиджи, где узнал, что все его запасы украдены. Он прибыл сюда только пять дней назад, по собственным его словам, «как муж, шедший из Иерусалима в Иерихон, попавший к разбойникам».

Ливингстон благодаря привезенным медикаментам и хорошему уходу быстро поправлялся, но Стэнли заболел болотной лихорадкой. Заботы доктора скоро его вылечили. Когда оба окончательно поправились, они решили вместе исследовать северную оконечность Танганьики и прежде всего установить, является ли Рузизи только северным притоком озера или же стоком воды к озеру Киву или даже к озеру Эдуарда; в последнем случае Танганьику следовало бы считать истоком Белого Нила. Как Ливингстон и предполагал, оказалось, что Рузизи только приток.

Это случилось во время одного из совместных разведывательных походов.

…Тропическая ночь наступила без перехода. Оба европейца улеглись у огня и молча смотрели на костер. Живой, подвижный Стэнли, никогда не лезший за словом в карман, на этот раз нерешительно мялся. Он хотел заставить своего молчаливого спутника рассказать, что пережил тот за последние годы. Но, с другой стороны, Ливингстон слишком хорошо разбирался в людях, чтобы не понять, что и этого трезвого газетчика уже охватила «африканская лихорадка». Однако поймет ли когда-нибудь Стэнли и полюбит ли эту Африку, как понял и полюбил ее он? Сумеет ли этот янки уважать и понимать чернокожих, как своих братьев? Пожертвует ли Стэнли этому Черному материку всем, как пожертвовал он? Быть может, этот энергичный молодой человек станет когда-нибудь наследником, призванным продолжить его труд? Ведь сам-то он уже не молод и болен. Но этой части света он останется верен до конца и вырвет у нее столько тайн, сколько сможет. А затем пусть придут другие…

Голос Стэнли прервал размышления Ливингстона.

— Что было вашим сильнейшим впечатлением в Африке, доктор? — спросил он напрямик.

Старый первооткрыватель на минутку задумался, а потом мечтательно ответил:

— Если вы любите Африку, то должны посмотреть грандиознейшую игру природы на африканской земле; я говорю о водопадах Виктории. Никогда не забуду тот день — это было 14 ноября 1855 года, — когда я вместе со своими макололо спускался вниз по широкой Замбези. Еще когда я в первый раз был в Линьянти, мой добрый уже умерший вождь Себитуане спросил меня, есть ли и в нашей стране тоже «мози оа тунья» — громоподобный дым. И я заинтересовался этими одним только туземцам известными водопадами. Действительность превзошла мои самые смелые ожидания. Сначала показались только высоко подымавшиеся кверху столбы водяного пара, нависшие над лесом, подобно степному пожару. Потом воздух постепенно стал наполняться все более усиливающимся гулом и громом. Лодки быстрее устремились вперед. Вся блестящая поверхность реки покрылась пеной. Моим ловко управлявшим лодками спутникам с трудом удалось сдержать их и направить к острову. Я сошел на берег, очень осторожно подошел ближе и стал свидетелем зрелища невиданной мощи. Пенный покров реки — шириной около 1800 метров — внезапно обрывался и, как бы поддерживаемый какой-то волшебной силой, несколько секунд парил над бездной, чтобы затем обрушиться в бездонное, глубокое скалистое ущелье. Нельзя описать, как там бушевало и ревело! Я оглох от грома водопада и ослеп от водного простора. Мои макололо в благоговейном ужасе закрыли лица руками, а я преклонил колена перед могуществом стихии. Две вечные радуги перекинулись через эти жуткие пропасти. «Мотсе оа каримо» — называли их мои чернокожие — «божьи жезлы». И лучше не скажешь…

Я назвал их водопадами Виктории. Это единственное английское название, которое я присвоил чему-либо на Африканском материке. В память посещения я вырезал начальные буквы моего имени и дату в коре пальмы. Такой тщеславный поступок я позволил себе в первый и последний раз.

Если бы греки или римляне добрались сюда два тысячелетия назад, то, несомненно, сочли бы водопады Виктории таким же чудом света, как висячие сады царицы Семирамиды или египетские пирамиды. В Африке есть чудеса, о которых в Европе понятия не имеют. Довольно, — оборвал вдруг Ливингстон себя. — Вы сами увидите. — И добавил тише: — Если ваши глаза умеют видеть. Ну, спокойной ночи, завернитесь плотнее в палатку, ночи у воды прохладны.

Седоволосый исследователь вновь раздул огонь и, прежде чем лечь спать, поднялся, чтобы проверить часовых.

Несколькими неделями позже путешественники возвратились в Уджиджи. Стэнли всеми способами старался уговорить утомленного старика возвратиться в Европу, но безуспешно. Ливингстон полагал, что его задача еще далеко не закончена. Как много планов роилось в этой голове! И он знал, что нужно торопиться: ему недолго осталось жить на этой земле. Но начатое нужно окончить. Когда-то на юго-западе он открыл текущую на север мощную реку, вытекавшую из им же открытого озера Мверу; люди племени маньяма называли ее Луалаба. Эту реку, катящую громадные массы воды на север, Ливингстон исследовал до 4° ю. ш. Если Луалаба принадлежит системе Нила, то он обнаружил истинный источник этой загадочной реки. Однако не исключено, что Луалаба всего только верхнее течение Конго, у которого тоже изведано еще только устье. Так много вопросов — и никаких ответов!

Но потрясшее Ливингстона происшествие заставило его оборвать путешествие и возвратиться назад. В крупном селении Ньянгве на Луалабе, где как раз происходил многолюдный базар, он стал свидетелем коварного нападения арабских работорговцев. Неизвестное здесь стрелковое оружие привело мирных маньяма в панический ужас, и насильники легко с ними справились.

Это массовое убийство и пленение сотен невинных людей имело для Ливингстона скверные последствия, потому что туземцы полагали, будто он тоже был заодно с арабскими негодяями. Он вынужден был, не имея возможности следовать далее по течению Луалабы, бежать и пробиваться до Уджиджи.

Вот в таком-то состоянии Стэнли вскоре и нашел его. Несколько оправившись и вновь снарядившись, Ливингстон был предприимчивее, чем когда-либо. Не попытаться ли закончить то, что он так многообещающе начал? Этому неукротимому исследовательскому порыву Стэнли вынужден был уступить. Проводив американца к побережью, англичанин повернул снова на запад, чтобы раскрыть тайну водораздела между Нилом и Конго. Примерно к рождеству 1872 года он добрался до заболоченной местности озера Бангеоло. Здесь он схватил болотную лихорадку. Однако и тогда Ливингстон не повернул обратно, а, увлеченный своей целью, заставил нести себя на носилках дальше. Когда он 1 мая прибыл в деревню Читамбо, силы покинули его.

Ливингстон умер в Центральной Африке, там, где прошли его исключительно успешные исследования. Похоронен он был, однако, не там. Его спутники остались верны своему высокочтимому Буна Мкуба. Они забальзамировали труп и пронесли его через нынешнюю Родезию и Восточную Африку, через горы и долы, через джунгли, болота и степи до берега Индийского океана. На надгробье великого первопроходца в Вестминстерском аббатстве — надпись:

Немногие африканские исследователи прошли такие большие пространства, как Дэвид Ливингстон. Он разведал течение Замбези, исследовал озера Нгами и Ньяса, открыл озера, из которых течет Конго, и первым прошел весь Черный континент с запада на восток. Целеустремленный, беспощадно суровый к себе, трудился этот англичанин и обо всех своих путешествиях оставил подробные географические записи. Не желая того, он расчистил дорогу английской буржуазии в глубь Черного континента.

Зато Стэнли и некоторые другие действовали в этом отношении сознательно и вполне намеренно; Англия захватила свои пространные колониальные владения в Африке главным образом в период с 1860 года до начала XX века. К старым колониальным государствам — Испании и Португалии в XIX веке прибавились Англия, Франция, Бельгия и Германия. Почву обычно сначала подготавливали миссионеры.

С началом XX века процесс принудительного подчинения африканских народов был в основном закончен. Несколько европейских государств распределили между собой более 90 процентов африканской территории. Началось соревнование за овладение гигантскими источниками сырья Центральной Африки. Речь шла уже не о слоновой кости, золоте и мирре, как во времена царицы Хатшепсут. Теперь девизом стали каучук, уголь, алмазы и хлопок. Несколько дюжин алчных концернов обглодали Африку. Работорговлю, официально запрещенную, к этому времени заменили гораздо более рафинированные методы.

В связи с этим неизмеримо увеличилась деятельность экспедиций. Если за период с 1851 до 1860 года насчитывалось 27 экспедиций, то в 80-е годы число их возросло до 84. Главнейшей задачей стало экономическое проникновение на африканскую территорию. В последующие десятилетия в поисках новых источников сырья были прочесаны самые отдаленные уголки этого материка.

Африка перестала быть неизведанным континентом, и название «темная часть света» справедливо только условно. Над некоторыми африканскими народами довлеет еще колониальный гнет, но они тоже отважно начали борьбу за свою независимость. Нет сомнения, что при поддержке всех миролюбивых народов Земли они в недалеком будущем добьются своей цели. И над Африкой засияет солнце свободы!

Где-то уже с доисторических Бремен человек делает открытие за открытием — сначала осторожной, боязливой ощупью разведывает ближайшее жизненное пространство, позже смелыми далекими походами, претерпевая всяческие неудачи и жестокие удары судьбы, овладевает миром и все же не может проникнуть в таинственные полярные области планеты. Ледяная чадра до самого последнего момента мешает ему заглянуть в загадочное лицо полюса. Может быть, это и не так уж удивительно — ведь человек прежде всего начал разведку и исследование тех районов земли, где он жил еще с первобытных времен.

Как ни трудны были условия жизни в девственных тропических лесах, в пустынях или в горах, как ни скудны были оторванные от мира острова, тундры и степи, всюду человек сумел приспособиться к окружающей его природе. Куда бы ни заносила исследователя или купца изменчивая фортуна, всюду находил он населенные места, а значит, и сам мог обживать вновь открытые земли.

Всюду? Исключая, конечно, полярные зоны, эти грандиозные холодильники планеты, где — как мы сегодня знаем — делается погода всего земного шара. Здесь человеческая жизнь встретила почти непреодолимый барьер. В южном полушарии планеты, уже за 56° ю. ш., человек попадает в районы с очень суровым климатом, где не то что жить, но и оставаться более или менее длительное время совершенно невозможно.

Если вспомнить, что примерно на такой же широте северного полушария расположены Москва и Копенгаген, а еще севернее — в Канаде, Скандинавии и Сибири — раскинулся благодатный край, то станет очевидным, что формальная ссылка на широтные градусы может ввести в заблуждение. Арктика не так сурова, как Антарктида. Так, Исландия, расположенная на 10° ближе к Северному полюсу, нежели Огненная Земля к Южному, была населена уже 1000 лет назад. Поселок Упернивик в Гренландии расположен на 75° с. ш., а там живет 1200 человек. Но дальше этой зоны на севере тоже начинается район вечного молчания, куда только изредка в летние месяцы проникают кочевые группы эскимосов — убедительнейший пример человеческой приспособляемости.

Каждый, кто пытается проникнуть в полярные районы, должен подчиняться беспощадному закону, карающему всякого, кто не обладает необходимой настойчивостью, выносливостью, силой воли и осмотрительностью. Недостаток опыта, опрометчивость, небрежность — если даже это всего лишь забытая коробка спичек, — едва ли могут в других районах мира повлиять на успех предприятия. Но здесь они приводят к гибели.

Вот почему поверхность планеты довольно точно исследована уже в сравнительно давнее время, а ледяные поля Арктики и Антарктики, как и в глубокой древности, продолжали хранить свои тайны. Вплоть до наших дней наиболее недоступные территории, прежде всего в Антарктике, удалось, несмотря на величайшие усилия ученых многих стран мира, исследовать лишь в общих чертах. Только Международный геофизический год (1957/58), продленный по инициативе Советского Союза до 1959 года, позволил сделать решающие успехи главным образом в изучении Антарктики[374]. Исследование полярных зон было и остается предприятием несравненно более самоотверженным, дорогостоящим, унесшим больше человеческих жизней, нежели освоение всех остальных районов нашей планеты[375]. Этого нельзя забывать, рассказывая о героизме людей, пытавшихся приподнять белую завесу с полярных областей Земли.

…Высоко поднят корпус корабля, ничто не скрывает от глаз его плавные очертания от бушприта до кормы, от киля до фальшборта. Но судно не плывет по волнам, оно лежит килем на бетонном постаменте. Нет, не на верфи; бетонное основание — цоколь памятника. Это особенный корабль, знаменитый первооткрыватель, он так известен, что его название можно прочесть в любом словаре на любом языке. Норвегия, чей флаг этот корабль пронес по морям, объявила его национальным памятником. Тщательно обработанный специальными составами, он будет вечно храниться для потомков в музее близ Осло-фьорда, недалеко от места, где начиналось его героическое плавание.

Читатели, очевидно, давно уже догадались: это «Фрам» («Вперед») — «Санта-Мария» нашего времени. Но эпохальные плавания «Фрама» не были результатом случая, как это было с каравеллой Колумба. Да и сам «Фрам» не был дитя случая. Ведь до 1492 года, когда Колумб отплыл в Америку, его судно было обыкновенным каботажным фрахтером. На «Фраме» же каждый шпангоут, каждая линия обводов, каждая деталь внутреннего устройства были заранее запроектированы его создателем — великим исследователем Арктики Фритьофом Нансеном — так, чтобы судно способно было выдержать длительное путешествие в суровых условиях полярного Севера. Так же, как почти все суда известных первооткрывателей в прошлом и в более позднее время, «Фрам» со своими 800 тоннами водоизмещения, при длине 35 метров, — в сущности, довольно маленький кораблик. Но зато его обшивка выполнена из каменно-твердого дуба и имеет толщину не менее 80 сантиметров, а корма и нос еще к тому же усилены железными листами. Корпус корабля изогнут так, что при сжатии льдинами он выскальзывает из их объятий и оказывается наверху.

Поднявшись по трапу на палубу этой трехмачтовой шхуны, мы застаем здесь все в таком же виде, в каком оно было когда-то: мачты, ванты, кабестан, динамо-машина, здесь же подвешены и восемь шлюпок. Каюты производят такое впечатление, будто экипаж только что покинул их. Кругом одежда, обувь, инструменты, оружие… И они многое могли бы рассказать!

Пахнет ветром и смолой — извечными спутниками приключений. Фантазия разыгрывается. Кажется, будто слышишь глухие удары льдин, каждую минуту ждешь возгласа: «Свистать всех наверх!»

В углу стоит лыжа. Конец отломан, вся она покрыта таким множеством шрамов, что едва можно догадаться о ее назначении. И все же этот изувеченный обломок ясеневого дерева является документом, свидетельствующим о первом серьезном наступлении на Северный полюс, которое, хотя и закончилось неудачей, останется в анналах исследования Арктики великолепным примером самопожертвования во имя высокой цели.

…В 1892 году — ровно через 400 лет после того, как Колумб отправился, возвещая новую эру, на запад, — в Скандинавии при большом стечении народа сходил со стапелей «Фрам»[376]. А в июле 1893 года корабль с членами экипажа и запасом провизии на пять лет под командой Фритьофа Нансена покинул гавань Осло. Через три месяца «Фрам» без особых трудностей достиг 78°50' с. ш. и 133°37' в. д. на северо-западе Новосибирских островов и был затерт паковым льдом. Так, как это и было предусмотрено планом Нансена. Началась большая, тщательно подготовленная эпопея…

Дерзкий замысел Нансена основывался на результатах печально известной экспедиции «Жаннетты». Американец Де-Лонг[377], финансированный любителем сенсаций газетным издателем Беннеттом — тем самым, кто снаряжал в свое время экспедицию Стэнли на поиски Дэвида Ливингстона, — отправился в 1879 году на «Жаныетте» в Северный Ледовитый океан, чтобы отыскать норвежца Норденшельда, пропавшего без вести во время попытки обойти Азию Северо-Восточным путем[378]. Но в то время как сам Норденшельд после удачно проведенной зимовки вернулся на родину, экспедицию «Жаннетты» постиг трагический конец. В районе Новосибирских островов судно было затерто льдами и получило пробоину, экипаж вынужден был оставить корабль и, дойдя до материка, погиб близ устья Лены от голода и истощения.

Через несколько лет после этого в паковом льду у гренландского побережья были найдены обломки корабля. Оказалось, что это «Жаннетта». Значит, обломки были занесены к Гренландии неизвестным полярным течением через весь Центральный бассейн Ледовитого океана, быть может, даже через Северный полюс. Это стало сенсационной новостью, заставившей предположить, что в противоположность Антарктике на Северном полюсе нет сколько-нибудь заметных скоплений суши.

На этом Нансен и построил свой план. Если справедливо, что некое загадочное морское течение пронесло обломки «Жаннетты» через весь полярный бассейн, то и «Фрам» должен быть Подхвачен все тем же течением и, быть может, без особых трудностей достигнет Северного полюса.

Отчаянно смелая мысль! Дрейф и сжатие льдов, этих зловещих могильщиков кораблей, Нансен задумал сделать своими союзниками и с их помощью открыть великую тайну, скрытую за тысячами миль пакового льда.

Но для осуществления своей идеи Нансену нужны были еще и другие помощники. Их он выбрал по своему вкусу: 12 закаленных и испытанных в полярных плаваниях матросов во главе с капитаном Отто Свердрупом, твердо решивших дойти с ним до края земли. Не последним помощником был и корабль, которому, быть может, на годы суждено было стать их единственным пристанищем в ледяной пустыне. Потому-то он и был построен так прочно, чтобы противостоять любому натиску льдов.

Последующие месяцы стали для затерянных во льдах полярников тяжелым испытанием. «Фрам», закованный льдами, правда, постоянно менял снос местоположение, но настолько беспорядочно, что через год они оказались всего в 150 километрах от исходной точки дрейфа. Следовательно, приходилось опасаться, что такое плавание продолжится много лет…

К началу 1895 года ситуация стала просто тревожной. Ломавшиеся с оглушительным грохотом льдины сжимали корабль со страшной силой. Это были те самые роковые «объятия севера», раздавившие борта «Жаннетты» и погубившие другие корабли. В лихорадочной спешке экипаж перенес все предусмотренное для такого случая снаряжение и имущество на расположенную в 500 метрах ледяную возвышенность. «Фрам», зажатый по самые поручни, лег на бок. Выдержит ли крепкая дубовая обшивка корабля такое страшное давление?

5 января началось светопреставление. Беспомощные среди хаоса сваленной на лед провизии, одежды, нарт и научных приборов, окруженные испуганно воющими собаками, люди вынуждены были бессильно наблюдать, как массы льда с громоподобным треском снова и снова атакуют корабль, грозя раздавить его, как скорлупу ореха. Исход этой жуткой сцены, разыгравшейся на глазах экипажа в бледных сумерках полярной ночи, решал вопрос об их жизни и смерти. Если судно погибнет в этой титанической схватке, то им придется пройти 400 километров по льду до ближайшей земли. Да и будет ли это спасением? Кто может предсказать? Перед их глазами была судьба группы Де-Лонга.

Внезапно стало тише. Казалось, будто силы льда иссякли… Прочный корпус корабля пришел в движение и, невредимый, снова занял исходное положение. Отчаяние людей сменилось бурным ликованием: их славный корабль выдержал ледовое крещение…

На следующий день определили местонахождение судна, оно оказалось рекордным — 83° 24' с. ш. Но, с другой стороны, стало очевидно: если не наступит решительной перемены, то дрейф пронесет их в нескольких сотнях километров южнее полюса. Однако Нансен предусмотрел и такую возможность. Хотя ему было всего 32 года, он обладал уже солидным полярным опытом. Ведь семь лет назад с несколькими спутниками, в том числе и с Отто Свердрупом, он первым пересек Гренландию. Тогда Нансен пришел к убеждению, что этот самый большой остров нашей планеты покрыт сплошным льдом толщиной от двух до трех тысяч метров. В подходящий момент Нансен решил, что ему лучше всего оставить судно и добраться до полюса по льду. Разве путешествие через всю Гренландию на санях и лыжах не было подготовкой к этому решающему марш-броску?

Сопровождать его должен был лейтенант Иогансен.

Два смельчака были экипированы самым тщательным образом. У них в числе прочего были нарты с собачьими упряжками, лыжи и два каяка: в случае нужды они могли бы на обратном пути добраться до Шпицбергена по открытой воде.

Это было невероятно смелым предприятием! Тем не менее особых шансов на то, что Нансен и его спутник первыми в истории дойдут до полюса, не было. Ведь «Фрам» находился всего на 84° с. ш.

Впрочем, с другой стороны, ни одна экспедиция не располагала таким далеко выдвинутым вперед форпостом.

После нескольких разведочных вылазок 14 марта 1895 года настал, наконец, день расставания с «Фрамом». Сопровождаемые салютом из ружей и винтовок, оба норвежца двинулись навстречу своему великому подвигу. Но пусть дневник Нансена — этот несравненный документ человеческой преданности науке — сам расскажет о том, как протекала их отчаянная схватка с природой.

Меж строк чувствуется, как тяжко Нансену отказаться от последней решающей попытки. Он потратил годы жизни, чтобы подготовить эту экспедицию, а затем еще два года провел на борту «Фрама» в надежде, что дойдет до цели. Но изменчивая, полная неожиданностей Арктика не оправдала его ожиданий. И все же было сделано очень много: наконец-то в этом мире вечного безмолвия была пробита первая брешь. Никогда еще прежде человеку не удавалось пройти так далеко на север, до 86° 41' с. ш. До полюса оставалось 450 километров, всего каких-то 15 дней пути, но пришлось повернуть обратно.

Лето застигло этих несгибаемых людей врасплох, прежде чем они добрались до суши, хотя земля — они, конечно, этого не знали — была уже почти рядом. Разгар лета в Арктике — это снег по колено, смешанный с водой, километры озер и коварные трещины, в которых затаилась все та же ледяная вода. Прочно сколоченный зимней стужей мир трещит по швам, опасности подстерегают путников на каждом шагу. Двигаться дальше — еще больший риск, поэтому разумней дождаться более благоприятного момента для последнего рывка на какой-нибудь прочной льдине. К тому же необходимо пополнить запасы пищи. Охота на тюленей, медведей, на всякого рода птиц заняла томительное время ожидания. Четыре недели они отдыхали, пока первые заморозки короткой осени не укрепили льды настолько, что можно было трогаться в путь.

Надежда оказалась обманчивой. Паковый лед у западного берега Земли Франца-Иосифа уже 28 августа начал снова уплотняться. Дальше плыть на каяках стало невозможно. Но и на суше ущелья и изрезанный трещинами глетчер на отвесном берегу тоже были непроходимыми. Полярникам пришлось примириться с третьей зимовкой. Что толку, если бы они из последних сил пробились на несколько сот километров к югу, а затем, совершенно неподготовленные и обессиленные, были бы врасплох захвачены зимой?

Шансы норвежцев пережить еще одну зиму были невелики. Вместо теплой уютной каюты на «Фраме» они вынуждены были соорудить себе из камней, мха, моржовых костей и медвежьих шкур примитивное убежище. Лопатой им служила плечевая кость моржа, а мотыгой — клык этого животного. Ей-богу же, бедняга Робинзон находился в лучших условиях, нежели Нансен! Единственным питанием оставалась только медвежатина, а жалким источником тепла и света — вонючий тюлений жир. Так они прожили девять месяцев в условиях, в которых вряд ли жили даже люди ледникового времени.

Но у Нансена и его спутника были железные нервы и непоколебимое здоровье. После долгой полярной ночи они вновь увидели над горизонтом солнце. Береговой лед распался и очистил путь на юг. Это было 19 мая 1896 года…

Несколько раз моржи пробивали клыками их утлые каяки, и путешественники чудом спасались от гибели. Через четыре недели упорные норвежцы, перенеся неслыханные лишения, пробились почти до самой южной оконечности островного архипелага. И тогда произошло то, что едва не стоило им жизни. Нансен и Иогансен поднялись на возвышенное место, чтобы в хаосе льдин отыскать проход к свободной воде, каяки же оставили на краю льдины, привязав их к лыжным палкам, воткнутым в лед. Вдруг… Но пусть об этом расскажет Иогансен.

Это был эпизод, какой в других районах не имел бы такого большого значения, но в Арктике граница между жизнью и смертью всегда пролегает на острие ножа. Готовность к действию, выносливая натура Нансена помогли и на этот раз счастливо избежать опасности. То было их последнее тяжелое испытание! Через несколько дней оба норвежца случайно встретили английскую экспедицию Джексона[379]; очень хорошо оснащенная, она зимовала у южного берега Земли Франца-Иосифа и дожидалась судна, которое должно было доставить ее на родину.

Какое счастливое совпадение! В гостеприимном лагере англичан Нансен и Иогансен смогли, наконец, прийти в себя и снова превратиться в цивилизованных людей. Все последующие события развивались для норвежцев с кинематографической быстротой. 18 июня они встретили своих спасителей, а 26 июня их приняло на борт экспедиционное судно «Виндворд». Шпицберген, куда им пришлось бы добираться несколько месяцев по полному опасностей открытому морю, остался далеко позади. 13 августа 1896 года «Виндворд» бросил якорь в северной норвежской гавани Вардё.

А что же случилось с «Фрамом»?

«Фрам» со всем своим экипажем возвратился на родину буквально через 6 дней после того, как туда прибыл Нансен. Чудесный корабль вырвался из ледовых объятий у Шпицбергена как раз в тот день, когда Нансен ступал на землю Норвегии…

За 1055 дней дрейфа был почти полностью пройден Восточный бассейн полярного моря, причем «Фрам» не дошел до 86° с. ш. всего на 4 минуты. Это был рекорд, перекрытый лишь в 1939 году советским ледоколом «Георгий Седов», добравшимся до 86° 39,5' с. ш.[380]

Что же было достигнуто за время нансеновской одиссеи? Своей экспедицией Нансен разрешил загадку центральной части Ледовитого океана. Если до Нансена полагали, будто Внутренняя Арктика представляет собою мелководный бассейн с сушей в центре, то теперь выяснилось, что глубины там доходят до 3–4 тысяч метров и никакой суши там нет. А предсказанное Нансеном направление движения льдов с востока на запад блестяще подтвердилось историческим дрейфом «Фрама». Кроме того, впервые в Центральной Арктике были сделаны ценные океанографические, метеорологические и биологические наблюдения.

…Нансен не добрался до полюса. Но не это существенно. Своим смелым маршем он указал путь полярным исследователям. Мы еще вернемся к ним. Но раньше вспомним тех выдающихся людей, которые еще до Фритьофа Нансена немало сделали для исследования Арктики и в конечном счете подготовили успех его необыкновенного предприятия.

Вспомним первобытного торговца каменного века, с которого мы начали свой рассказ. Вспомним царя Соломона, который вместе с финикийским царем Хирамом организовал экспедицию за золотом в далекую страну Офир. Греки, карфагеняне, римляне посылали свои корабли в чужеземные страны и отправляли в походы солдат, чтобы овладеть новыми странами. Позже, через тысячу лет, на поиски новых земель отправлялись португальцы и испанцы. Но, какой бы пример мы ни взяли, всегда экономические и политические мотивы были главной движущей силой экспедиций в неизведанные дали, в незнакомые моря.

Как известно, папской буллой от 1494 года мир был разделен таким образом, что испанцам досталось западное, а португальцам восточное полушарие. На долю Англии и Голландии, крепнувшим в то время морским державам, доступ к сокровищам далекой Индии и Восточной Азии остался либо в объезд Африки, либо в обход недавно открытой Америки. Англичане и голландцы стали высматривать новые пути. «Почему бы, — говорили они, — нельзя обойти Европу и Азию с севера и таким образом войти в Тихий океан и добраться до южно-азиатских земель?» А так как после открытия Америки представление о шарообразной форме Земли все больше овладевало умами людей, то крепла и идея о новом пути не только в объезд Азии, но также и в противоположном направлении — севернее Америки. Так возникли проблемы Северо-Восточного и Северо-Западного путей.

В ту пору, на исходе века новых открытий, области высоких широт северного полушария были еще неизвестны. Не знали, соединятся ли где-нибудь Азия с Америкой, в этом случае проезд в Тихий океан Северным путем был бы невозможен.

Правда, норманны уже в эпоху раннего средневековья объездили северные моря и, как известно, не только открыли Исландию, Гренландию и Лабрадор, но и обогнули Скандинавию с севера. Однако после норманнов суда дальше 70° с. ш. не ходили. Зловещее ледовитое море и полярные страны, большую часть года покрытые льдом, долгие столетия не привлекали внимания людей[381].

Северное побережье Сибири в XVI столетии уже вовсю посещалось русскими рыбаками, охотниками за пушниной и купцами; на утлых своих суденышках они спускались вниз по великим сибирским рекам, а в летние месяцы, охотясь за пушным зверем, отваживались выходить в море, покрытое дрейфующим льдом. Они селились на морском берегу и предпринимали оттуда дальние поездки на Новую Землю, на Груманд — Шпицберген и другие острова.

О сибирском побережье, наконец, услышали и в Западной Европе. В 1525 году русский посланник при римском дворе сделал сообщение о своей стране и о возможности судоходства в Индию вдоль северного берега Сибири[382].

Это сообщение послужило толчком к тому, что к сибирским берегам стали посылать экспедиции. Вначале это были англичане и голландцы, первыми рискнувшие заняться проблемой освоения Северного пути, которым ходили русские ладьи. Но без достаточного опыта плаваний в полярных широтах и без хорошего снаряжения большинство из этих экспедиций погибло при трагических обстоятельствах.

В 1553 году британские купцы организовали для разведки нового торгового пути «Общество путешествующих первооткрывателей»[383]. Первым отправился в путь Уиллоуби, как говорилось в грамоте английского короля Эдуарда IV, «доблестный муж Вилибей». Но он погиб в ту же зиму у берегов Мурманска, затертый льдами. Это была первая в истории зимовка на Крайнем Севере. До Архангельска добралось только судно Ричарда Ченслера; оттуда он поехал в Москву и завязал торговые сношения с Россией.

…Во второй половине XVI века более подробно была разведана Западная Сибирь. Это сделали русские казаки и служилые люди — стрельцы, которые в постоянных схватках с давними врагами — татарами уходили все дальше и дальше в сибирские просторы. В 1581 году казацкий атаман Ермак Тимофеевич[384] перешагнул Урал и завоевал столицу Сибирского ханства — город Искер на Иртыше. Богатства вновь открытой страны способствовали ее быстрому заселению и освоению. Вскоре один за другим здесь вырастают города Тюмень, Тобольск, Томск, Енисейск, Якутск.

Вслед за англичанами на поиски Северо-Восточного прохода двинулись в конце XVI века и голландцы. В период 1594–1597 годов голландская экспедиция под командой Виллема Баренца, или Барентса[385], сделала попытку проникнуть в Северный Ледовитый океан. После открытия островов Шпицбергена и Медвежьего экспедиция высадилась у северного мыса Новой Земли, где Баренц после мучительно проведенной зимы — по-настоящему первой зимовки в истории Арктики — умер. Его спутники, претерпев огромные лишения, пробились к Кольскому полуострову. Составленный Баренцем доклад, а также остатки его лагеря были найдены через 274 года (1871) норвежскими охотниками за моржами.

Семен Дежнев[386], русский казак, проплыл в 1648 году от устья реки Колымы, вокруг восточной оконечности Азии в Анадырский залив в Тихом океане и таким образом доказал, что Азия отделена от Америки морским проливом. Это важное открытие было, однако, забыто, и когда царь Петр I в 1725 году выслал экспедицию для подробной разведки Сибири, он повелел руководителю экспедиции морскому офицеру Витусу Берингу[387] — датчанину на русской службе — в числе прочего выяснить: соединяется ли Азия с Америкой перешейком?

Чтобы разведать Восточную Сибирь, Беринг сначала отправился трудным сухопутным путем на Камчатку. Затем он пошел на парусах вдоль восточного берега на север и добрался до названного впоследствии его именем пролива. Он установил вторично после Дежнева, что берег Азии отклоняется к западу, и доказал таким образом окончательно, что Старый и Новый Свет между собой не связаны.

В 1741 году Беринг, принимая участие в русском предприятии — Великой Северной экспедиции, разведал побережье Аляски и посетил несколько Алеутских островов. На одном из них Беринг погиб от цинги.

Тем временем другие разведывательные группы Великой Северной экспедиции сделали важнейшие открытия в Сибири и на побережье Ледовитого океана. Не менее 570 русских и иностранных ученых, разбившись на пять групп и работая в разных местах побережья и континента, составили в 1733–1743 годах основную карту северного и восточного берегов Сибири.

Великая Северная экспедиция считается в истории открытий одной из наиболее удачных и хорошо организованных. Составленные ею карты береговой линии от Архангельска до северных островов Японии оказались настолько точными, что съемки позднейших исследователей внесли лишь небольшие поправки. При этом, правда, с сожалением пришлось констатиравать, что из-за огромных ледовых полей Северный морской путь не может быть судоходным…

У Алеутов, цепи островов, связывающих Азию с Америкой, побывал в 1778 году также Джемс Кук, когда он совершал свое третье кругосветное путешествие[388]. Он составил карту северо-западного берега Америки вплоть до Аляски и полностью уточнил очертания Берингова пролива, впрочем, районов, уже открытых Чириковым, Берингом и другими. На берегу Аляски у мыса Ледяного Кук дошел до 70° 41' с. ш., но затем паковый лед вынудил его повернуть обратно…

После того как Фробишер[389] и Девис[390], а через несколько десятилетий после них Гудзон[391] и Баффин[392] попытались отыскать Северо-Западный проход в Тихий океан, прошло два столетия. И только благодаря тому, что англичане стремились найти более короткий морской путь в Австралию, проблема Северо-Западного пути после долгого затишья снова стала актуальной.

В 1819 году эту задачу попытался решить Джон Росс[393]. Он дошел до пролива Смита, где живут самые северные жители земли — эскимосы. Следующую серьезную попытку найти Северо-Западный проход предпринял Вильям Парри[394]. В 1819–1820 годах он прошел под парусами через пролив Ланкастера до архипелага Мелвилла и, таким образом, дошел до моря Бофорта, примыкающего к Берингову проливу. Здесь его корабли в течение 10 месяцев были затерты льдами. За это время экипаж предпринял многочисленные вылазки. В числе других был открыт большой остров — Земля Банкса. Сам того не зная, Парри открыл значительную часть Северо-Западного прохода. Но дальнейший путь на запад был закрыт мощными ледовыми полями…

Джемс Кларк Росс[395], племянник старого Джона Росса, в 1831 году на 70°5' с. ш. открыл Северный магнитный полюс.

Самым трагическим и в то же время самым крупным полярным предприятием того времени, несомненно, была последняя экспедиция испытанного полярного исследователя сэра Джона Франклина[396], который в прошлом уже побывал у берегов Аляски. В мае 1845 года он ушел в море на двух кораблях, «Эребус» и «Террор», до этого бывавших в южных антарктических морях, с экипажем из 129 опытных моряков. Через несколько недель, 26 июля, эти корабли видели в последний раз в заливе Мелвилл, у западного берега Гренландии. С тех пор никаких известий о них больше не поступало.

Поиски пропавшей экспедиции Франклина были самыми крупными из известных в истории открытий. Начиная с 1848 года и по 1889 год для этой цели было снаряжено более 40 спасательных и поисковых экспедиций, но Франклин и разделившие с ним участь спутники найдены не были… И все же эти попытки были очень плодотворны в другом отношении. Географически наиболее важной из них был рейд Мак-Клура[397]. Из Берингова пролива через море Бофорта он доплыл до Земли Банкса, а затем на санях двинулся дальше на восток к проливу Мелвилла, тому самому, куда Парри дошел в 1820 году с востока. Таким образом, Мак-Клур разведал последний отрезок водного пути между Атлантикой и Тихим океаном. Северо-Западный проход, который искали в течение нескольких столетий, был, наконец, найден; но вместе с тем было окончательно установлено, что из-за мощных скоплений льдов он не имеет практической ценности. Так закончилась многовековая эпопея Северо-Западного прохода…

Следы же экспедиции Франклина были найдены только в 1859 году на острове Кинг-Вильяма. Выяснилось, что корабли провели первую зимовку —умерло всего три человека — в проливе Барроу, у юго-западной оконечности острова Девон. В следующем году они дошли до северной оконечности острова Кинг-Вильяма (около 70° с. ш.), где зазимовали снова. Там в 1847 году Франклин умер от цинги вместе с несколькими другими матросами. Примерно через год 105 уцелевших членов команды оставили суда, чтобы добраться до Американского континента. Часть из них, несмотря на нечеловеческие лишения, действительно дошла до устья реки Бакс, но ни один не покинул «бухты смерти» — Бакс — и не добрался до далеко выдвинутых на север станций «Компании Гуд-зонова залива». Все погибли от голода и цинги…

Что же касается Северо-Западного прохода, то лишь самому знаменитому исследователю Арктики первой половины нашего века Руалу Амундсену[398] с шестью спутниками удалось ценой трех зимовок (1903–1906) пройти на маленькой моторной яхте «Йоа» водоизмещением 47 тонн все расстояние от Атлантики до Берингова пролива. Ему мы обязаны также более точным определением положения Северного магнитного полюса на 70°30' с. ш. и 95°30' з. д., то есть несколько северо-западнее точки, определенной Россом. И только в 1944 году канадская полицейская шхуна «Св. Рох» повторила путь Амундсена, правда, впервые пройдя весь проход без зимовки. Но это дела не меняет, Северо-Западный путь пока еще не имеет практического значения…

После широких научно-исследовательских работ Великой Северной экспедиции на сибирском побережье оставалось выяснить только некоторые подробности. В 1820–1824 годах к Новосибирским островам направился Врангель[399]; один из этих островов сегодня носит его имя. Важное открытие сделала в 1873 году австрийская экспедиция Пайера[400], неожиданно попавшая в ледяной плен в Карском море. Льды унесли ее к берегам неизвестного, покрытого большими глетчерами островного архипелага, получившего название Земли Франца-Иосифа.

Хотя интерес к Северо-Восточному проходу благодаря открытию Суэцкого канала (1869) временно затих, но уже через 10 лет норвежец Норденшельд[401] снова сделал попытку пройти его на «Веге». Перезимовав у северного выступа Чукотского полуострова, он успешно выполнил свою задачу и, войдя в Берингов пролив, тем самым одолел, наконец, Северо-Восточный проход, покорение которого велось уже несколько столетий.

Несмотря на этот временный успех, попытки пройти Северным морским путем не часто удавались и в течение последующих десятилетий все еще считались рискованным предприятием. Лишь Советский Союз, соорудив на полярных островах и вдоль всего сибирского побережья метеорологические станции и базы, используя новейшие технические средства, прежде всего ледоколы и разведывательные самолеты, сумел создать предпосылки для регулярного судоходства в течение летних месяцев. Это имеет огромное значение для освоения природных богатств Сибири.

Советскому ледоколу «Сибиряков» в 1932 году впервые удалось пройти весь этот путь в одну навигацию, то есть без зимовки[402].

Длительные самоотверженные поиски обоих сквозных путей несколько отодвинули проблему исследования полюсов на задний план. Более двух веков «полюсный» рекорд все еще принадлежал англичанину Гудзону, дошедшему в 1607 году до 80°23' с. ш. Это хорошо показывает, как мало делалось для исследований в полюсном направлении. Но до изобретения самолета на «макушку» Земли мог взобраться разве что только тот, кто использовал опыт великого первопроходца Центральной Арктики Фритьофа Нансена.

…С высокого ледяного тороса смотрел Роберт Эдвин Пири[403] вслед уходившим людям до тех пор, пока последний человек не исчез за южным горизонтом.

Со вспомогательной группой капитана Бартлетта, проложившей ему дорогу, ушел последний белый. Так было условлено. Взор Пири обратился на север: до полюса осталось 246 километров. Никогда еще этот человек не был так близок к цели, хотя стремился к ней почти целую четверть века — 23 года; почти все эти годы он провел в покрытой льдом Арктике. В поисках подходящей отправной точки Пири разведывал северное побережье Гренландии, а затем Землю Гранта — крайний, скованный льдом форпост Американского континента, отстоящий на 766 километров от полюса. Так, в 1902 году он добрался до 84° 17', а в 1906 году — даже до 87° 6' с. ш. Таким образом, хотя он и побил рекорд Нансена почти на целый градус, он тоже понес поражение и вынужден был повернуть обратно, когда широкие полыньи во льду сделали дальнейшее продвижение невозможным. Но вот настал 1909 год. Гоняясь за полюсом, Пири состарился — ему минуло 53 года. Если не удастся и на этот раз дойти до «верхушки», то не удастся никогда. Но почему же не удастся? Разве не сделано все, что в человеческих силах? Разве не все подготовлено самым лучшим образом? Да и сам он тоже разве не прожил на Севере для тренировки долгие годы, как живут эскимосы? В случае нужды он тоже может питаться одним только сырым моржовым мясом! Право же, он приспособлен к жизни в Арктике лучше любого человека его расы!

…Пири взглянул на оставшихся спутников: четверо отобранных им эскимосов сидели у снежной хижины — иглу — со спокойствием детей природы, невозмутимо пережевывая пищу. С ними был гигант Метью Хенсон, здоровяк Хенсон, сильный, плечистый негр, мастер на все руки, постоянно сопровождавший Пири в его походах в высокие северные широты. По своему богатому арктическому опыту негр не уступал эскимосам — этим истинным сынам Севера, — не уступал ни в знании капризных льдов, ни в обращении с собаками и нартами, ни в чем… Собаки, штук сорок, были самые лучшие и сильные из всей стаи. И наконец, продуктов и горючего было запасено на 40 дней.

Все вместе взятое составляло «машину» путешествия Пири. В наш век железных дорог и автомобилей такая «машина» кажется примитивной, и все же в этих широтах она прошла испытание веками, и ничем лучшим заменить ее не смогли.

Сюда, до далекого 88-го градуса северной широты, вспомогательные группы экспедиции везли на своих санях большую часть грузов и выполняли самую трудоемкую работу. Прокладывая путь, они уходили вперед и заранее готовили остальным товарищам теплые иглу для отдыха. Теперь шесть человек, ушедших на последний штурм полюса, остались одни, предоставленные самим себе. Но зато они почти так же свежи, какими были на старте. Теперь выяснится, правилен ли был расчет. А расчет был простой. Они будут стараться ежедневно проходить по 50 километров, и если это удастся, то через 6 дней окажутся на полюсе. Просто?.. Но разве можно сказать что-нибудь о месте, куда еще не ступала нога человека? Кто может предвидеть, какие сюрпризы уготовила природа по ту сторону горизонта? Что, если земная ось «погружена в воду» или вознесена на вершину высоченной горы?

По мере того как Пири, разведывая дорогу, уходил вперед, его фантазия рисовала все новые и новые трудности, которые могли бы свести все прошлые усилия на нет. Движения Пири были нервно-торопливыми, и странным образом его торопливость возрастала тем больше, чем дальше он продвигался к полюсу…

Три дня миновали с тех пор, как вспомогательная группа капитана Бартлетта повернула обратно. Поверхность льда была довольно ровной, и лишь изредка ее гладь вспучивали торосы; в самом деле, Пири и его спутники ежедневно покрывали от 45 до 50 километров и уже перешагнули 89° широты. Спали они в быстро сооружаемых иглу, всегда только по нескольку часов, а затем снова устремлялись вперед. Даже эскимосы, эти закаленные, обычно равнодушные люди, тоже заразились «полярной лихорадкой» начальника. Правда, ими руководили другие соображения. То обстоятельство, что им удалось забраться в такую глухомань, куда даже медведь Нанук не ходил, они приписывали, как сами говорили, исключительно тому, что злой дух либо спит, либо у него неприятности с женой. На всякий случай они сочли за благо поторапливаться, чтобы уйти из его ревностно охраняемых владений…

Но, по-видимому, 4 апреля, незадолго до окончания марша, почти у цели, злой дух все же вмешался. Во всяком случае, наивные эскимосы в этом были твердо убеждены. Поперек пути неожиданно разверзлась почти стометровая полынья, покрытая лишь тонкой коркой льда. С подобными явлениями Пири сталкивался часто. Он знал: тут можно либо умереть от голода, оставаясь на месте, либо утонуть, двигаясь дальше. Арктическая заповедь гласит, что нельзя дожидаться, пока ледовые условия станут лучше. И Пири решил идти.

…Широко, как медведь, расставляя ноги, чтобы распределить вес на возможно большую площадь, Пири двинулся первым. Лед угрожающе потрескивал, и провожатые каждую минуту ждали, что Пири провалится. Наконец, он ступил на прочный лед. Собак с нартами пустили одних. Это был наиболее опасный момент переправы, потому что если бы хоть одни нарты (из пяти) провалились со своим тяжелым грузом, то катастрофы можно было бы избежать, разве что только немедленно повернув обратно. Своим верным инстинктом собаки чувствовали опасность и двигались ползком, как кошки, быстро перебирая лапами. Полоз одних нарт даже провалился сквозь тонкий лед, но быстрая реакция животных предотвратила самое худшее. Последними, местами тоже ползком, двинулись привыкшие ко льду эскимосы. Когда все было позади, усталые люди, едва разбив бивак, погрузились в тревожный сон. Но сам Пири находился в состоянии, когда сон приносит только страдания. Обессиленный, как и остальные, не доев ужин до конца, он тоже погрузился в тревожный сон, но скоро его спугнули злые видения. Пири выбежал из иглу, вскарабкался на ближайший торос, вглядываясь в даль на север, будто уверенный в том, что обнаружил впереди какое-то непреодолимое препятствие. О сне нечего было и думать, и скоро вся колонна устремилась вперед.

Температура вблизи полюса устойчиво держалась на — 40°, и даже закаленные эскимосы с трудом переносили лютый мороз. Но. ледовые условия, не считая отдельных высоких торосов, были в общем неплохие, так что за каждые 12 часов группа действительно проходила по 50 километров.

6 апреля в 10 часов утра, после продолжительного марша, Пири приказал остановиться. По его расчету, они должны были находиться у самого полюса. До смерти уставший, он все же немедленно принялся определять широту. Вычисления показали 89°57' с. ш. Это была победа! «Макушка» Земли была в пределах видимости, едва ли не в пяти километрах.

Американец был слишком измучен, чтобы полностью насладиться заслуженным триумфом. Неделя стремительных маршей, сон урывками и пытка постоянным страхом за успех дела измотали его силы. И все же после короткого сна он снова взялся за работу. Оставалось сделать еще много, чтобы закрепить успех. На легких нартах в собачьей упряжке Пири в сопровождении двух эскимосов прошел 18 километров, чтобы сделать еще одно проверочное определение. Оказалось, что он прошел дальше той точки, куда сбегаются все меридианы планеты. И собственно, только тогда до его сознания дошло, как здесь, у полюса, все относительно. В то время, как первые километры этого последнего марша он прошагал на север, дальше, не изменив направления, он уже двигался на юг. Там, где он стоял, день и ночь составляли год; сто таких дней и ночей — столетие! Если бы он пришел сюда на время долгой арктической зимы — целых шесть месяцев! — то мог бы наблюдать, как звезды северного полушария постоянно кружат на одинаковом расстоянии от горизонта, а Полярная звезда светила бы, как центр мироздания, в зените.

Эскимосам, напротив, самая северная точка Земли принесла лишь одно разочарование. Куда бы ни проникал взор, нет ничего, кроме ледовых полей, прерываемых иногда нагромождениями спрессованного льда. Пустынный ландшафт, как и на берегах Гренландии, их родины. Они не понимали этого европейца, который, чтобы добраться сюда, сотни раз рисковал и своей и их жизнями.

Вез больших торжеств был поднят флаг. Под флагом Пири уложил бутылку с двумя запечатанными в них документами и пожал каждому спутнику руку. Но зловещий ландшафт создавал угрюмое настроение. Сознание, что населенный мир находится так далеко, не способствует веселому настроению. Опасности обратного марша острым мечом нависли над ними в морозном воздухе.

7 апреля, после 30 часов, проведенных на полюсе, экспедиция покинула самую северную точку Земли. Чувства Пири раздвоились:

За истекшее время ледовые поля пока что стояли на месте, так что отважная шестерка могла возвращаться назад по своим следам и снова пользоваться старыми иглу. Благодаря этому сэкономили много времени и сил.

Сознание, что с каждым шагом они ближе к Земле Гранта, помогало преодолевать трудности. Уже 9 апреля экспедиция благодаря попутному ветру, позволившему собакам бежать коротким галопом, перешагнула через 88-ю параллель. Пири рассказал об этом несколькими словами:

Так продолжалось и дальше. Утром 23 апреля Пири и его храбрые спутники, радостно встреченные оставшимися товарищами, добрались до мыса Колумбия на Земле Гранта — исходного пункта их дерзкого похода. Громадное расстояние в 1500 километров до полюса и обратно было преодолено за 53 дня, причем обратный марш был сделан за фантастически короткий срок — 16 дней!

Но радость была омрачена. Росс Марвин, провожавший Пири в качестве начальника вспомогательной группы до 86° с. ш., утонул в ледяной полынье. После того как к концу лета лед взломался, экспедиционное судно «Рузвельт» вошло в начале сентября 1909 года в гавань Индиан-Харбор. Телеграмма сухо сообщила о триумфе Пири:

Пири тогда еще не знал, что несколькими днями раньше весь цивилизованный мир был взволнован другой телеграммой. Ее отправителем был Фредерик Кук, тоже достаточно известный исследователь Арктики[404]. Согласно этой телеграмме Кук якобы открыл полюс уже 21 апреля 1908 года, придя к нему со стороны Земли Акселя Хейберга.

Спор о приоритете кончился тем, что лавры открытия Северного полюса были все же присуждены Роберту Эдвину Пири. Эксперты Копенгагенского университета, которым была доверена проверка материалов Кука, пришли к выводу, что на основании этих материалов нельзя сделать убедительного вывода, будто бы Кук действительно был на полюсе. При последующем доследовании один из эскимосов, сопровождавший Кука, показал, что последний во время своего марша от пролива Смита до Земли Акселя Хейберга и далее — само по себе великолепное достижение — вообще не повернул к полюсу, а оставался все время в пределах видимости берега. Но и подробное рассмотрение записей Пири тоже заставило усомниться, добрался ли он действительно до самого полюса. Весьма вероятно, что вследствие ошибки в определении широты он на три километра не дошел до полюса.

То обстоятельство, что Пири в решающей фазе своего похода отправил обратно последнего белого спутника, вызвало толки, будто он не желал ни с кем делить славу первооткрывателя полюса. Пири старался опровергнуть этот упрек и доказывал, что так, и только так он мог поступить. Как бы то ни было, но почему бы этому неутомимому и упорному покорителю полюса наряду со своими незаурядными положительными качествами не быть еще и чуточку честолюбивым?..

Хотя результаты последней экспедиции Пири были с научной точки зрения в целом довольно скромны, но благодаря единственной в своем роде и неповторимой деятельности этого неустрашимого покорителя полюса выяснилось следующее: Северный полюс расположен не как его южный антипод на материке, а представляет собой точку посреди покрытого дрейфующим льдом моря глубиною не менее 2750 метров. Загадка самой северной точки Земли разрешилась очень просто, и все фантастические домыслы по этому поводу были буквально обращены в ничто. Но тайны, которые еще продолжала хранить закованная в лед часть нашей планеты, оказались далеко не раскрытыми, хотя самый полюс как географическая точка больше не представлял такого интереса.

Лишения, связанные с походами по ледовому морю, сопряженные с ними опасности и не в последней степени громадные расходы по организации экспедиций — все это ни в коей мере не оправдывалось достигнутыми результатами. Должно было наступить новое время с более развитой техникой, чтобы исследования Центральной Арктики дали какие-то практические результаты…

…Шестнадцать лет прошло с тех пор, как Пири стоял на полюсе, и первобытное молчание Центральной Арктики вдруг нарушилось ревом мотора. 9 мая 1926 года самолет американца Бэрда[405] кружил над Северным полюсом и после 16-часового полета возвратился обратно к месту старта, на остров Шпицберген. А еще раньше, в 1914 году, над полярными районами летал русский летчик Нагурский[406].

Собачьи упряжки, каяки, лыжи, единственные во времена Нансена и Пири средства передвижения среди хаоса льдин, утратили свою главенствующую роль. Новую эру в исследовании Арктики открыл самолет.

Фритьоф Нансен, как никто другой, хорошо понимал примитивность прежних способов покорения севера. Горький личный опыт превратил его в ревностного поклонника всего нового. В 1926 году он основал «Аэроарктик», общество, поставившее себе целью освоение Арктики с воздуха[407].

Трамплинами для полетов к полюсу стали Кингс-Бей и остров Шпицберген. Вскоре после удачной попытки Бэрда с двумя гидропланами стартовал Руал Амундсен и достиг 87°44' с. ш. А еще через год Амундсен полетел на дирижабле «Норге», которым управлял итальянец Нобиле[408]. После того как воздушный корабль пролетел над полюсом, он, сильно поврежденный, приземлился на Аляске, но впервые весь Северный полярный бассейн был пересечен по воздуху.

В 1928 году последовала злосчастная экспедиция Нобиле на дирижабле «Италия». Было задумано на короткое время высадить несколько человек на полюсе, но сделать это не удалось. На обратном пути произошло несчастье, повергшее на несколько недель в волнение весь мир. Вследствие большой утечки газа и поломки руля высоты «Италию» бросило на лед, причем гондола оторвалась и 9 человек экипажа, в том числе и сам Нобиле, очутились на льдине. Остальные 6 человек были унесены дирижаблем и пропали без вести. Группа из 8 человек благодаря самоотверженным действиям советского ледокола «Красин» и летчика Бориса Чухновского была спасена. При спасении экспедиции Нобиле погиб выдающийся норвежский полярный исследователь Руал Амундсен, вылетевший на самолете искать Нобиле[409].

После смерти Нансена в 1930 году президентом «Аэроарктик» намеренно был выбран доктор Гуго Эккенер — командир дирижабля «Граф Цеппелин». Со своим дирижаблем Эккенер еще в 1929 году, вылетев из Фридрихсхафена, обошел за 12 летных дней весь земной шар, совершив только три посадки — в Токио, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Однако репутации полярника он еще не приобрел. От него, как от наследника знаменитого норвежца, ожидали, что он поведет дирижабль на Крайний Север. Так и случилось. Летом 1931 года «Граф Цеппелин» с целой коллегией известных на весь мир специалистов, возглавляемой советским исследователем Арктики Самойловичем, стартовал из Фридрихсхафена на север[410].

Целью экспедиции был уже не только полюс. Речь шла о том, чтобы в районах Новой Земли, Земли Франца-Иосифа и открытой лишь в 1913 году и почти совсем не изученной островной группы Северной Земли сделать ряд ценных наблюдений: метеорологических и аэрофотографических, по изучению земного магнетизма Арктики.

Особой сенсацией этого полета оказалась встреча дирижабля с советским ледоколом «Малыгин» в районе острова Гукера — в архипелаге Земля Франца-Иосифа — далеко за 80° северной широты[411].

Выполнив свою задачу, дирижабль благополучно возвратился в Берлин. Весь полет с короткими посадками занял всего семь дней. Чтобы достичь таких же результатов с помощью старых, традиционных методов, несомненно, потребовались бы годы: ведь «Цеппелин» всего за 105 часов 17 минут преодолел расстояние в 10 700 километров и одновременно провел обширные научные исследования.

Таким образом, было наглядно доказано, что наряду с самолетами для исследования полярных областей земного шара могут быть использованы и дирижабли.

Но, как бы высоко ни расценивалось все, что сделали арктические исследователи, начиная с Амундсена и кончая Эккенером, этого было явно недостаточно для подробного исследования Арктики. Только когда с помощью самолетов стало возможно в любой точке Центральной Арктики высаживать исследовательские группы, появилась реальная возможность приступить к настоящему исследованию арктических просторов.

…Мы уже говорили, что в изучении ледовых условий, существовавших в районе сибирского побережья, больше всех был заинтересован Советский Союз. Расстояние от Мурманска до Владивостока вдоль сибирских берегов равно 6 тысячам морских миль, через Суэцкий канал — 13 тысячам. Эти цифры красноречиво уясняют экономические выгоды северного морского варианта. Но ледовые условия на всем протяжении Северного морского пути определяются климатическими явлениями в Центральной Арктике. Таким образом, исследования Северного полярного бассейна перестали быть погоней за рекордами и сенсациями, а превратились в жизненно важную, насущную необходимость[412]…

После основательной и продуманной подготовки 21 мая 1937 года советская отечественная машина АНТ-6 стартовала с острова Рудольфа — самый северный остров Земли Франца-Иосифа — в направлении к Северному полюсу. Пилотировал самолет испытанный арктический летчик Михаил Водопьянов. На борту находилась группа ученых под руководством полярного исследователя И. Д. Папанина[413]. Через несколько часов тяжелая машина с красными звездами на крыльях благополучно совершила посадку на большую льдину в непосредственной близости от полюса. За нею последовали другие самолеты, груженные предметами снаряжения, продуктами питания и научными приборами. А через несколько дней в самом сердце Арктики возник маленький уютный поселок, снабженный всем, что было необходимо для длительной работы исследовательской группы.

Впервые в истории был на деле осуществлен дерзкий и смелый план покорения Центральной Арктики.

В одиночестве, за тысячи километров от цивилизации, четыре человека проделали то, о чем Нансен и Пири могли лишь мечтать и к чему стремиться всю жизнь. Во время долгой зимней ночи Полярная звезда в зените оставалась их ориентиром в сердце ледяной пустыни; а движение льдин, игра морских течений и ветров — смертельный враг первооткрывателей Арктики — стали теперь главными объектами исследования…

После дрейфа, длившегося 274 дня, папанинская группа оказалась у восточного побережья Гренландии, где была принята на борт ледоколов «Таймыр» и «Мурман». От льдины, первоначальная длина которой составляла 3–4 километра, после дрейфа протяженностью свыше 2 тысяч километров сохранился только жалкий осколок. Остальное растаяло. Фантастический на первый взгляд проект дрейфующей станции «Северный полюс-1» превзошел все ожидания…

…С высоты кажется, будто повертывается не самолет, а сама земля. В поле зрения, сменяя друг друга, появляются леса, скалы, озера и кое-где маленькие городки и селения, и чем дальше к северу уходит самолет, все реже и реже они показываются под крылом краснозвездной машины…

Полдень. Валерий Чкалов[414] уже восемь часов сидит за штурвалом. Давно улеглось одолевавшее его утром волнение, оно сменилось хладнокровной собранностью и вниманием. Позади колдует над своими приборами, постоянно сверяя курс, Саша Беляков. Егор Байдуков спит глубоким сном.

Валерий начинает понемногу уставать, слипаются веки, болят натруженные руки. Пора сменяться. Он будит спящего, и скоро управление самолетом берет на себя Егор. Валерий ест, запивая горячим кофе из термоса. Затем устраивается на койке. Спать, спать!.. «Стоп, ведь я не сделал записей в бортовом журнале», — вспоминает Валерий. И вот они появляются.

Валерий прислушивается. Ему кажется, будто мотор изменил свой ритм… Предостерегающе вскрикивает Байдуков. Валерий вскакивает, бросается вперед, и через секунду ему становится все ясно: пропеллер и крылья покрылись льдом. Как бы сопротивляясь непривычной нагрузке, сильнее вибрирует мотор.

— Включи антиобледенитель! — кричит Егор. Чкалов включает насос. На стекла и на пропеллер хлынул поток спирта. Лед постепенно исчезает, и сразу же прекращается вибрация. На лицах летчиков облегчение. Начинает смеркаться. Впереди надвигается черная грозовая стена облаков. Становится заметно холоднее, термометр показывает минус 24°, и в кабине, несмотря на отопление, не очень весело… Чкалов выпивает кружку горячего кофе и снова садится за штурвал. Самолет делает крен вправо, чтобы обойти циклон. Увы, в стене глухой облачности просвета не видно. Валерий оборачивается. Друзья озабоченно смотрят на него. Черная стена все ближе и ближе. За штурвал садится Байдуков.

— Мы должны прорваться, Егор. Другого выхода нет…

Байдуков молча кивает. Его лицо полно решимости. Он дает обороты мотору, и машина стрелой несется в грозу. Воздушный вихрь швыряет самолет во все стороны. Выдержит ли АНТ-25?

Во мраке черной ночи гаснет свет. Все чувства обострены до предела, летчики стараются понять, что же происходит снаружи; они буквально слышат, как самолет покрывается коркой льда.

Чкалов садится рядом с Байдуковым и, действуя насосом, поддерживает давление в антиобледенителе — самое главное, чтобы не образовался лед хотя бы на пропеллере. Машина мчится сквозь мрачные глыбы облаков…

Саша Беляков в это время занят другим. Он внимательно вслушивается в эфир — сплошной треск разрядов! — и ловит едва слышимые сигналы пеленга: они позволяют ему прокладывать курс в кромешной тьме. Только что он передал в Москву по радио: «Борт РД — 22 часа. Находимся над Землей Франца-Иосифа. Все в порядке».

Все в порядке, это верно. Мотор уже 18 часов работает как часы, и с каждой минутой самолет на несколько километров ближе к цели. Но разве можно короткой фразой «все в порядке» передать то, что волнует сердца летчиков, удаленных на сотни километров от человеческого жилья и летящих к «ничейной»- земле? Люди, тепло…

Здесь, где-то внизу, может быть как раз за тем большим облаком, должен находиться остров Рудольфа, откуда четыре недели назад вылетела к полюсу папанинская четверка. Вероятно, товарищи пытаются связаться с ними. Беляков возится со своим аппаратом. Если бы не этот оглушительный треск разрядов! Постепенно его лицо светлеет. Он толкает сидящего впереди Байдукова и, когда тот оборачивается, кричит, поднимая палец кверху:

— Они приветствуют нас и желают удачи!

Последний, далеко выдвинутый вперед форпост пройден. Как неустанный робот, все время следуя 58° долготы, самолет идет курсом на полюс…

Наступает 19 июня. Вверху лазурный свод неба, внизу, насколько хватает глаз, окоченевший, безжизненный мир ледовых полей. После короткого сна Чкалов вновь берет управление. Оба его товарища освежаются кислородом. Они долго летели на высоте более четырех тысяч метров; чтобы жить на такой высоте, им необходим кислород, много кислорода…

Пройден 87° широты. Здесь в 1925 году вынужден был капитулировать Амундсен. Загадочная Арктика! Чкалов вспоминает слова, которые написал однажды этот великий полярный исследователь: «Что сделала ты с отважными героями, схватив их в свои ледяные объятия? Куда они девались? Ни следа, ни знака, ни памяти, ничего, кроме белого безмолвия!..»

…Амундсен! Полагал ли он, что его самого постигнет такая же участь?..

Чкалов очнулся от глубокого раздумья. С теплым чувством радости думает он уже о другом: теперь ничто не помешает, скоро полюс… Но отвлекаться нельзя: по одному из последних сообщений, до полюса остается лететь всего 200 километров.

Егор, исполнявший в течение последних четырех часов обязанности Саши, окликает Чкалова:

— Пора сменяться!

Валерий уступает ему место и уходит встряхнуть Белякова.

— Вставай, соня! Проспишь полюс!

Саша вскакивает. Он совершенно бодр и сразу же начинает вычислять местоположение самолета. Друзья напряженно следят за выражением его лица.

— Еще несколько минут, и все в порядке! — объявляет тот с сияющим видом.

Взволнованно всматриваются Егор и Валерий в бесконечное ледовое поле, а Саша тем временем определяет очередные позиции самолета. Итак, этот хаос взгромоздившихся друг на друга ледяных глыб, трещины и разводья и есть «край Земли» — мечта и цель стольких поколений людей!

Три друга наслаждаются минутой своего триумфа, все трудности забыты!..

Хронометр показывает 5 часов 10 минут. Беляков радирует: «На борту все в порядке. Прошли полюс. Ветер попутный. Под нами льды с трещинами и разводьями. Настроение отличное. Высота четыре тысячи метров».

Летчики почти смущены. Все кажется им поставленным с ног на голову: только что они летели на север, а вот теперь, не меняя направления, летят уже на юг. Но полюс — это только первый этап. Их курс — теперь уже вдоль 123-го меридиана — ведет в такие места, которых никто не видел и куда не ступала нога человека…

После многочасовой борьбы с циклоном, с постоянной угрозой обледенения, летчики, наконец, снова обрели видимость. «Земля, земля!» — прозвучал радостный крик. Бесконечная белизна на горизонте переходила в черную зазубренную полоску берега — долгожданные коричневые хребты гор. Эта оторванная от мира глушь — остров Банкса, он расположен у североамериканского побережья. Безмолвные хмурые горы вызывают у отважной тройки такое ощущение, будто, пройдя сквозь белое Ничто, они вновь обретают привычную землю… Теперь ими снова овладевает прежняя уверенность. В радостном возбуждении они хлопают друг друга по плечам. Оптимизм и уверенность в победе помогут теперь преодолеть все трудности полета, которые им еще предстоит испытать.

Прежде всего благодарить нужно Сашу, который, несмотря на помехи близкого Магнитного полюса, несмотря на многочасовой слепой полет и вопреки всем прочим отклонениям, все же сумел рассчитать правильный курс. Теперь будет легче, теперь снова можно следовать привычной земной карте…

Около 18 часов второго дня они пересекают Большое Медвежье озеро в Северной Канаде. Его покрытые льдом бухты причудливо и глубоко врезаются в берега. Кругом ни малейших признаков жизни, ни лесов, ни какой бы то ни было растительности. Вынужденная посадка в этих краях не менее опасна, чем на льдинах полярного океана. Но на борту об этом никто не думает. Как и в первые часы полета, мотор уверенно поет свою победную песню. Через два часа они уже над рекой Макензи. Заметно, что машина входит в более теплую зону. Но впереди уже маячат длинные горные цепи, вершины которых укутаны облаками. Это предвещает плохую погоду.

— На нас валятся все шишки! — кричит Чкалов сидящему рядом Егору. Тот только отмахивается:

— Как-нибудь!

Он знает, что будет нелегко: ведь за этими высотами, медленно поднимаясь, тянутся вверх гигантские Скалистые горы, вершины которых достигают почти четырех тысяч метров.

— Ложись, Егор, тебе еще придется повозиться, — говорит Чкалов. — Когда нужно будет, я разбужу…

Егора поражает не сам смысл слов, а та теплая, участливая интонация, с какой Чкалов это произносит. Он понимает, что необычный перелет объединил их еще больше, чем раньше.

Впереди, как дамоклов меч, нависли без конца и края предвещающие беду тучи. Егор полагает, что они долетят до них через два часа. Не мешкая, он достает Саше из резинового мешка шоколад, сухари и какую-то еще попавшую под руки снедь, а затем немедленно ложится спать.

Перед командиром экипажа серьезная задача. Они уже двое суток в полете, а спали за это время совсем немного. Свирепый холод, необходимость быть постоянно готовыми к действию изнурили летчиков. Может ли он, командир корабля, рискнуть начать борьбу с двумя такими мощными противниками — с грозовым фронтом и с вершинами, которые заставят их подняться на предельные высоты? Он оборачивается к Саше, который с бледным от переутомления лицом сидит позади. Саша считает, что разумнее отклониться к югу и обойти ураган по большой дуге. Конечно, это будет стоить драгоценных часов, а значит, и невозместимого бензина, но Чкалов решается: он направляет машину в обход грозового фронта. Правда, там горы поднимутся еще выше к небу, выше, чем на ранее предусмотренном маршруте, но так все же лучше.

Байдуков сменяет Чкалова. Теперь они летят сквозь плотные массы облаков на высоте 5500 метров, где-то под ними высится их второй коварный враг — горы. Жуткое предчувствие, что с минуты на минуту налетишь на острую гору, усиливается из-за заметной нехватки кислорода. Все трое тяжело дышат. Несмотря на шум мотора, слышно, как стучит в висках тяжелая кровь. Невыносимая головная боль почти лишает сознания…

Саша низко склоняется над картой. Ценой крайнего напряжения ему удается кое-как разобрать, где они находятся, но точно установить местонахождение самолета он не в состоянии. А это очень опасно! Горы здесь уже выше 5 тысяч метров, значит, выхода нет, придется подняться еще выше. Валерий трогает Егора за плечо и показывает вверх. Тот понимает. Медленно ползет стрелка альтиметра: 5800–5900–6000! Тяжело дыша, Егор просит сменить его и с бледным, землистого цвета лицом, шатаясь, тянется к баллону с кислородом. Прижимает маску к лицу и жадно дышит. Однако досыта надышаться он не смеет. В единственном оставшемся баллоне — весь запас кислорода, да и того осталось мало. Он чувствует некоторое облегчение, но тут видит, как с приступом удушья борется Саша. Егор быстро передает ему маску.

С перекошенным от удушья лицом ведет машину Чкалов. 6100 метров, регистрируют приборы, выше нельзя, иначе гибель… Внезапно Валерий чувствует что-то теплое на верхней губе. Из носа течет кровь, тысячи раскаленных игл пронзают сердце, грудь. «Только бы не потерять сознание», — стучит в голове…

Но подходит Байдуков и сменяет его. Из последних сил Валерий ползет в хвост машины. Несколько глотков живительного кислорода немного освежают его, и он осознает драматичность положения, в котором они оказались. У них нет больше кислорода! Без кислорода экипаж не выдержит на такой высоте и пяти минут. Они должны снизиться! Но что, если горная цепь еще не пройдена? Облачная завеса непроницаема… Чкалов с трудом ползет обратно к своему креслу. Егор освобождает ему место. И он и Саша едва держатся на ногах…

Чкалов рискует! Медленно, очень медленно он снижает машину, и едва не погубившее их удушье начинает ослабевать. Грудь дышит свободнее, сердце укрощает свой неистовый бег…

Четыре часа шли они слепым полетом, и только теперь в облаках показался едва различимый просвет и можно взглянуть вниз. Вода! Неужели это?.. Чкалов продолжает снижаться и на высоте 4000 метров окончательно пробивает облачный покров. Да, они победили! Под ними голубеет бесконечный и великий Тихий океан… За спиной Чкалова обнялись два друга.

…Ночь. Четыре часа длилась титаническая схватка над Скалистыми горами. Летчики еще не знают, как далеко позади остался берег.

Самолет описывает крутую кривую и берет курс на юго-восток. Под ними неясно вырисовывается мыс. Саша бросает быстрый взгляд на карту.

— Северные берега островов Королевы Шарлотты! — кричит он срывающимся от радости голосом.

Снова штурвал в руках Байдукова. Он ведет самолет вдоль побережья и зажигает бортовые огни. На земле тоже мерцают огни города… После долгого перерыва это первые признаки присутствия человека.

…Мучительно хочется пить. Как долго они не пили? Воды нет… Но ведь и лед утоляет жажду.

Беляков возится со своей аппаратурой. Ему кажется, будто все американские радиостанции работают на полную мощность. Он не может ответить на бесчисленные вызовы. Он настраивает приемник на волну Сиэтла и узнает, что они его уже прошли. Слева мерцает одинокий огонек. Это маяк Портленда. Его позывные помогают летчикам сориентироваться. На востоке горизонт начинает розоветь. Чкалов смотрит на часы. Они в воздухе уже 62 часа. Бензин кончается, нужно садиться.

Склонившись над картой, они показывают Егору: возле Ванкувера находится военный аэродром. Егор спускается ниже. В неясных сумерках он узнает узкую посадочную дорожку и ангары, но сигналов нет никаких. Кажется, будто все здесь спит глубоким сном.

Тем временем пока Байдуков готовился к посадке, Саша убирал кабины самолета, как будто то, что сейчас происходило, самое обычное дело: простая посадка самолета, каких немало было в их жизни…

Колеса мягко касаются земли, после небольшого пробега машина останавливается. Захлебнувшись, глохнет мотор. Он тоже устал, ведь он работал без перерыва 63,5 часа. Первым прыгает из машины Валерий. Трудно поверить, но они в Америке! Он делает несколько неуверенных шагов и закуривает сигарету. А тем временем аэродром начинает оживать. Прибегают солдаты, американские летчики, удивленные так, как если бы с нёба упал метеор. Затем слышится первое знакомое слово, дружеское: «Здравствуйте!» Это офицер, говорящий по-русски.

Америка получила еще одну мировую сенсацию. Через несколько часов ротационные машины выплеснут эту новость под аршинными заголовками. Целый поток телеграмм поступает из Америки, из Европы, с Родины. Одна из них особенно волнует друзей. Она от правительства и начинается словами: «Сердечно поздравляем с блестящей победой. Успешное окончание героического беспосадочного дальнего полета Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки вызывает любовь и восхищение трудящихся всего Советского Союза».

63-часовым беспосадочным перелетом на расстояние 9605 километров русские летчики связали Советский Союз с Соединенными Штатами Америки по маршруту, считавшемуся до тех пор трудным и невыполнимым. Они пересекли почти неизвестную зону земного шара и прошли над Северным и Магнитным полюсами. Не говоря уже о большом техническом и спортивном достижении, осуществленном на одномоторной машине советской конструкции, был найден новый путь общения между континентами и странами. Если сегодня самолеты летают по расписанию над полярными районами, кратчайшим путем связывая Европу, Азию и Америку, то этим мы обязаны подвигу Чкалова и его товарищей. Им принадлежит решающая заслуга в том, что Арктика стала центральным пунктом северного полушария…

…Непредвиденный случай помог советским исследователям Арктики добиться дальнейших успехов. В октябре того же 1937 года советский караван судов был затерт паковым льдом в море Лаптевых и стал дрейфовать. Через 10 месяцев корабли были освобождены старейшим ледоколом советского флота «Ермаком». Но полярный пароход «Георгий Седов» из-за поврежденного рулевого устройства пришлось оставить на 83° широты. Однако его экипаж из 15 человек под командованием капитана Бадигина[415] добровольно остался на корабле, чтобы заняться научными наблюдениями.

Пройдя в дрейфе 6100 километров, «Седов» и его отважный экипаж в январе 1940 года был освобожден мощным ледоколом в Гренландском море. В чрезвычайно трудных ледовых условиях эти люди выполнили совершенно новую для них задачу и собрали ценные сведения, кроме того, сохранили судно и своим ходом пришли на нем в Мурманск. Так как дрейф «Седова» частично совпал с дрейфом «Фрама», проведенным 45 лет назад, только проходил он на этот раз несколько севернее, то интересное сопоставление ледовых условий за полвека позволило утверждать, что климат Арктики стал теплее[416].

После перерыва, вызванного второй мировой войной, Советский Союз продолжил экспедиции из серии «Северный полюс». Даже в самых недоступных районах, обозначенных на картах недавнего времени «белыми пятнами», природа Арктики была исследована по всем правилам новейшей науки. А весной 1963 года стартовал «Северный полюс-12»[417].

Итак, выросло новое поколение полярных исследователей, которые, используя предпосылки, созданные социалистическим обществом Советского Союза, и опираясь на высокоразвитую технику Страны Советов, укротили, насколько это в человеческих силах, стихию Арктики. Самолеты, вертолеты, радио и вездеходы сократили гигантские расстояния. Радио, электрический свет, пианино и литературные вечера ныне принадлежат к числу само собой разумеющихся и необходимых элементов культуры даже близ 90° с. ш. А воздушное сообщение с Родиной постоянно поддерживается по расписанию, невзирая ни на яростные бури, ни на лютый мороз, ни на длинные ночи арктической зимы.

В 1950 году Михаил Сомов, руководитель экспедиции «Северный полюс-2», в районе полюса относительной недоступности открыл подводный горный хребет, подымающийся с глубины 400 метров на 3 километра, при длине в 1800 километров[418].

Пролегая между Новосибирскими островами и Землей Элсмира, хребет связывает через полюс Азию и Америку и разделяет Северное полярное море на два бассейна. Вероятно, этот же хребет являлся причиной наблюдавшихся в течение столетий необъяснимых магнитных отклонений — некоторые ученые даже склонны были считать, что здесь налицо… второй магнитный полюс. Тысячи глубинных промеров ощупали рельеф морского дна, а запущенные в стратосферу баллоны обследовали воздушные пространства Арктики. Стало, например, известно, что возникающие в Центральной Арктике циклоны уносят огромные воздушные массы в умеренные зоны и таким образом влияют на погоду всего северного полушария. Непроницаемая ледяная чадра, еще 80 лет назад скрадывавшая крайние северные районы земного шара, была отброшена неутомимым исследовательским духом человека и растаяла прежде всего благодаря работам советских ученых.

Открываются великолепные перспективы! Ведь эта мертвая область находится на пересечении трех континентов, и на мирной земле она может стать связующим их мостом. Она станет поистине одной из оживленных точек планеты…

В средние века бытовало древнее предположение, скорее легенда, миф, что где-то далеко-далеко на юге существуют неизведанные сказочные земли. Это предположение подтвердилось открытием Австралии. Но в результате второго кругосветного путешествия Кука (1773–1775), когда он побывал в высоких южных широтах, окончательно рухнула древняя легенда о том, что будто бы есть еще какая-то другая загадочная Terra Australis, страна изобилия и невиданных сокровищ.

Непроходимые поля пакового льда и гигантские айсберги позволили настойчивому «Резолюшн» только два раза перешагнуть за Южный полярный круг. Известно, какой подвиг совершил Кук, когда он за 70° ю. ш. добрался до мощного ледяного барьера, сковывающего континент непреодолимой броней. Впервые люди почувствовали враждебную реальность Антарктиды: сокрушительные ураганы, неслыханно жестокие холода, коварные поля дрейфующего льда и бушующие прибои — и все это у высоко вздыбленных стен глетчеров. Хотя порой многим казалось, будто видны какие-то далекие вершины гор, но, вероятно, это были всего лишь айсберги. А то, что действительно было сушей, — Южная Георгия и внушающие ужас рифы островов, названных Куком Южными Сандвичевыми, — это, не считая удивительно забавных неуклюжих пингвинов, было так бесконечно грустно, так безнадежно уныло и пустынно, «что ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы…».

Таково было мнение бесстрашного, привыкшего к лишениям Джемса Кука. Для своего времени он, пожалуй, был прав. Не мог же он в то время предвидеть того стремления к знаниям и исследованиям и того, наконец, честолюбия и алчности, которые охватили будущих искателей приключений. И в самом деле, исследование Южного полюса началось довольно поздно. Первыми осмелились двинуться на юг мужественные охотники за китами и тюленями, охотничьи угодья которых у берегов Восточной Гренландии и Шпицбергена в то время из-за хищнического лова стали резко сокращаться. Плавая в описанных Куком южных полярных водах, они не могли не обратить внимания на покрытые льдом скалистые острова.

Именно так в 1819–1821 годах двое английских охотников за тюленями, Уильям Смит и Джордж Пауэлл[419], открыли в Западной Антарктиде скопления островов, названные ими в честь родины Южными Шетландскими и Южными Оркнейскими островами…

России, которая начиная с Петра I довольно энергично начала интересоваться открытием новых земель, принадлежит заслуга в снаряжении первой хорошо оснащенной южнополярной экспедиции с широкими научными полномочиями. Морской офицер Беллинсгаузен[420] — участник первого русского кругосветного путешествия под командой Крузенштерна[421] в 1803–1806 годах — еще ближе подошел к Антарктиде, нежели это сделал Кук, и пробился далеко на юг. И это ему легко удалось. Шесть раз суда Беллинсгаузена — «Восток» и «Мирный» («Мирным» командовал Лазарев[422]) — проникали за Полярный круг.

В январе 1821 года из-за туманной дымки ледового пояса отчетливо обрисовались темные скалы[423]. На 68°47' ю. ш. был открыт остров, названный именем Петра I. Только через 106 лет сюда придет следующее судно — норвежское… Через несколько дней показался длинный горный хребет. Впервые у моряков были основания полагать, что они воочию увидели загадочный материк Антарктиды. Он был назван именем царствовавшего тогда Александра I. Правда, позже, 125 лет спустя, выяснилось, что это был лишь гигантский остров, отделенный от континента тонким, как ниточка, проливом. Впрочем, существует ли этот пролив на самом деле, ученые спорят и по сей день…

В 1831 году капитан Джон Биско, состоявший на службе у торговой и охотничьей лондонской фирмы «Братья Эндерби», открыл неизвестное, изрезанное ущельями горное побережье, названное им Землей Грейама. Защищенная бухта маленького островка позволила Биско высадиться на берег, где он нашел удивительные растительные окаменелости, повергшие потом европейских ученых в крайнее изумление: кто бы мог ожидать, что во льдах хранятся следы существовавшего некогда на ледяном континенте растительного царства?[424] В поисках крупных морских млекопитающих, которых из-за разбойничьего промысла становилось все меньше и меньше, Биско обнаружил на 120° восточнее Земли Грейама низкий берег, названный им Землей Эндерби. Таким образом, не зная того, он отметил первую точку на континенте Восточной Антарктики[425].

Годом позже капитан Кемп, тоже из фирмы Эндерби, охотясь за тюленями на судне «Магнит», открыл к востоку от «острова» Эндерби сушу, названную им Землей Кемпа, с вершинами более двух тысяч метров. В 1838 году другой случайный открыватель, английский китолов Джон Баллени, увидел новые побережья к югу от Новой Зеландии. Это произошло, когда он первым в местных широтах направил свое судно против ветра на запад. Он назвал их Берегом Сабрины в память о своем спутнике — судне «Сабрина», бесследно исчезнувшем вместе с экипажем в ледяных лабиринтах…

Эти случайные открытия, сделанные плававшими на примитивных парусниках мужественными китоловами и охотниками за тюленями, заставили обратить на себя внимание ученых. Выяснилось, что уже обнаружено несколько точек на карте, подчас удаленных на тысячи километров друг от друга. Но удивительное дело: все открытые к тому времени земли оказались расположенными кольцом вокруг Южного полюса, и это выглядело так, будто внутри Южного полярного круга находится гигантская, почти круглая масса суши. Повеяло настоящей сенсацией. Но лишь изучение проблем земного магнетизма, начатое в середине прошлого столетия, дало толчок систематическому исследованию Южного континента.

…Научный мир был потрясен, когда в 1831 году старый Джон Росс и его впоследствии прославившийся племянник Джемс Кларк Росс обнаружили Северный магнитный полюс, который оказался почти на 20° широты удаленным от полюса географического. Знаменитый Александр фон Гумбольдт и геттингенский физик Гаусс[426] рассчитали вероятные координаты Южного магнитного полюса. Изобретенный Гауссом в 1833 году магнитометр быстро добился всеобщего признания в обсерваториях мира, так как позволил значительно улучшить навигацию. Используя магнитные станции, можно было бы помочь мореходам и в южном полушарии. Для этого нужно было предварительно исследовать магнитные явления в Антарктике, а точнее — определить местоположение Южного магнитного полюса. К этому призвал не кто иной, как сам Александр фон Гумбольдт, авторитет которого был очень высок. И случилось так, что в годы с 1838-го по 1843-й почти в одно и то же время в Антарктику отправились сразу французская, американская и английская экспедиции. Однако из политических и национальных соображений они действовали раздельно друг от друга.

…Французский капитан Дюмон-Дюрвиль[427] был, правда, образованным и сведущим в естественных науках морским офицером, но он все же не был тем человеком, который мог бы выполнить поставленную задачу. Попытка Дюрвиля пройти паковые льды, сковавшие море Уэдделла[428], чтобы таким путем добраться до материка, особого успеха не имела. Ценой неимоверных усилий ему удалось выбраться из льдов и дотянуть до открытой воды: с поврежденными кораблями и экипажем, страдавшим от цинги, он еле добрался до Тасмании. Там капитан Биско рассказал ему о сенсационном открытии Баллени. И снова Дюмон-Дюрвиль отправился на юг, на этот раз прямо к Магнитному полюсу.

…Чудовищные столовые айсберги преградили путь кораблю уже на 64° ю. ш. У ледяных гор были резкие, острые и сверкающие грани, а это значит, что они только-только образовались где-то поблизости, не успев даже оплавиться. Вмерзшие в лед щебень и галька тоже говорили о том, что где-то близко должна быть земля. А в январе 1840 года команда увидела поднявшийся на высоту около 1200 метров обледеневший и покрытый снегом берег. Медленно, почти ощупью, пробирались корабли между грозными ледяными сциллами и харибдами. Совершив опасную высадку на берег, Дюрвиль поднял на высоком глетчере трехцветный флаг родины. Новый открытый район в непосредственной близости от Магнитного полюса был назван в честь жены командира эскадры Землей Адели.

…Американцы предоставили в распоряжение картографа морского министерства лейтенанта Уилкса[429] пять парусников и снабдили его необходимым снаряжением. Ему тоже надлежало пройти до моря Уэдделла и далее до Земли Эндерби. Но он успел еще меньше, чем Дюмон-Дюрвиль. Кроме того, выяснилось, что его слишком легкие парусники были для такого плавания совершенно непригодны.

Следующим летом Уилкс со своими плохо отремонтированными кораблями отплыл из Австралии и на 160° в. д., у Земли Адели, дошел до сверкающей ледовой стены. Американец к тому времени уже потерял три судна, но не повернул обратно. Он заставил свои скорлупки пройти в трудных ледовых условиях еще на запад, где по другую сторону 98° в. д. его остановило громадное ледяное поле — как он предположил, прибрежный глетчер.

В течение всего рейса Уилкс вынужден был держать суда на почтительном расстоянии от пакового льда, не обнаруживая никаких признаков близкой земли. Однако он был твердо уверен, что позади бесконечной, высоко вздымающейся ледянок стены должна простираться суша до самой Земли Эндерби. Высокий горизонт, покрытый темными облаками, прямо указывал на это. Уилкс оказался прав. Береговая линия между 160 и 100° в. д. была в его честь названа Землей Уилкса…

Гораздо больше шансов на успех было у английской экспедиции. В лице Джемса Кларка Росса, открывшего Северный магнитный полюс и восемь раз зимовавшего в Арктике, экспедиция приобрела очень опытного полярного руководителя. Когда Росс со своими тщательно подготовленными, обшитыми медью кораблями «Эребус» и «Террор»[430] пришел летом 1840 года в Тасманию, он узнал, что именно отсюда успешно отправились на юг Дюмон-Дюрвиль и Уилкс. Вместе с Россом впервые в Антарктику ушли суда, конструкция которых действительно отвечала условиям борьбы с паковым льдом.

Росс приказал двигаться строго вдоль 170° в. д., и скоро подтвердилось, что он действовал правильно. Хотя по другую сторону 66° ю. ш. суда натолкнулись на хаотическое скопление ледяных масс, «Эребус» и «Террор» держались прекрасно и, ко всеобщему удивлению, скоро снова добрались до открытой воды.

Росс шел юго-западным курсом к Магнитному полюсу, когда внезапно показалась ясно видимая, покрытая льдом и снегом гора, с которой спускался огромный глетчер. Бушующий прибой препятствовал высадке. Поэтому Росс удовлетворился тем, что дал горе высотой 3000 метров имя Сабин, а северной оконечности материка — мыс Адэр. В 900 километрах позади этих мест в глубине материка находился Магнитный полюс. Так рассчитал Росс…

На берегу маленького острова Поссешен (Владение) был поднят английский флаг. Лежащую против острова горную страну Росс назвал именем молодой английской королевы — Землей Виктории.

Туманы, штормы и снежные бури долго сдерживали корабли, но в конце концов им все же удалось продвинуться дальше на юг. Все выше и выше вздымались ледяные горы — Росс полагал, что их высота доходит до 3000 метров, — как вдруг члены экспедиции стали свидетелями удивительного зрелища. Среди окоченевшего мира к небу поднимались клубы дыма и играли отблески огня. Так был открыт в Антарктиде действующий вулкан высотой свыше четырех тысяч метров, названный Эребусом[431]. Рядом находится его потухший «близнец», вулкан Террор…

Экспедиция продолжала плыть на юг, пока дорогу окончательно не преградил нескончаемый ледяной барьер высотой 50–60 метров. Несмотря на ревущий прибой и ежеминутно обламывающиеся и сползающие в воду громадные айсберги, Росс продолжал поиски места, куда можно было бы проскользнуть, чтобы обойти эту преграду. Flo барьер — его назовут барьером Росса — тянулся еще на целых 750 километров и сливался с гигантским глетчером где-то у будущей Земли Короля Эдуарда VII.

Наконец корабли дошли до 78° 09'30”. Так далеко на юг не забирался еще никто. Море Росса открыло ворота к Южному полюсу. Таким образом, Джеймсу Кларку Россу удалось сделать крупнейшие для того времени открытия на Южном континенте. Кстати, помимо всего прочего, он доказал, что на хорошо построенных и оснащенных судах, владея достаточным опытом плавания в полярных водах, можно успешно исследовать Антарктику,

К сожалению, после возвращения Росса на родину в 1843 году исследование ледового континента опять заглохло на долгие годы. Еще ничья нога не ступила на этот упорно сопротивляющийся континент, но его береговые линии были к тому времени в общих чертах установлены. Поле деятельности снова было предоставлено охотникам за тюленями, которые в погоне за добычей забирались иногда довольно далеко и продолжали совершать случайные открытия.

…Летом 1894 года норвежское китобойное судно «Антарктик» бросило якорь в гавани Мельбурна, чтобы запастись провиантом. Находившийся в Мельбурне молодой норвежский биолог Карстен Борхгревинк[432] воспользовался предоставившейся ему возможностью попасть в Антарктику и нанялся на корабль матросом. В поисках китов «Антарктик», к неописуемой радости Борхгревинка, дошел морем Росса до 74°. У мыса Адэр он обнаружил свободную ото льда прибрежную полосу и сумел, несмотря на связанный с этим смертельный риск, настоять на том, чтобы его высадили на берег. Он первым ступил на Южный континент (23 января 1895 г.)[433] и нашел там скудные признаки жизни: мхи и даже бивший из земли ключ.

Эти сенсационные находки — образцы мхов — он привез в Лондон на VI Международный конгресс географов. 1500 ученых мужей с удивлением слушали его сообщение. И оно действительно стало толчком к новым исследованиям Антарктики…

Знаменитым кораблестроителем Колином Арчером, построившим нансеновский «Фрам», был создан и «Южный Крест», на котором Борхгревинк с коллективом ученых в 1898 году снова ушел в море к мысу Адэр. Здесь из 31 человека команды должны были впервые остаться зимовать на Антарктическом континенте 10 человек[434]. Была построена хижина, оставлены припасы, и, поскольку еще позволяла погода, разведана окрестная ледовая пустыня. Затем на целые месяцы храбрецов окружила долгая полярная ночь. Страшные, неслыханной мощи бури бушевали над утонувшим в снегу жильем. Случайно эти люди выбрали для зимовки самую ветреную часть континента…

Южным летом 1899/1900 года Борхгревинк, продвигаясь вдоль ледового барьера Росса, открыл на 78° 35' ю. ш. удобное место, где можно было пристать к берегу. Отсюда он предпринял путешествие на санях и лыжах, приведшее его к 78° 50' ю. ш. Этим первым в Антарктике путешествием по суше Борхгревинк на 72,5 километра перекрыл рекорд Росса. Попутно выяснилось, что исследования можно перенести из прибрежных вод на почву Антарктического материка. Исследователям Антарктики открылось несказанно трудное, огромное поле деятельности. Многие вопросы требовали ответа…

Представляет ли собой Южный полюс точку, окруженную множеством покрытых льдом островов полярного моря или же он расположен в самом центре материка? Это была одна из важнейших проблем. Чтобы ответить на вопрос, в 1895 году VI Международный географический конгресс в Лондоне, а через четыре года следующий — в Берлине приняли решение атаковать континент сразу в нескольких направлениях. Четыре экспедиции одновременно должны были предпринять географические, геомагнитные и метеорологические наблюдения.

…Немецкая полярная экспедиция под командой Эриха Дригальского[435] на «Гауссе» открыла в 1901–1903 годах в Восточной Антарктике так называемую Землю Вильгельма 11. Шотландец В. Брюс разведал море Уэдделла и определил очертания берега, названного им Землей Котса по имени одного из устроителей экспедиции.

…Драматично протекала шведская экспедиция, которая отправилась на Землю Грейама во главе с Отто Норденшельдом[436], племянником известного покорителя Северо-Восточного морского пути. Когда его судну «Антарктик» (на нем плавал и К. Борхгревинк) угрожало быть затертым льдами, Норденшельд, недолго думая, с пятью отважными спутниками высадился на маленьком острове Сноу-Хилл (у 65° ю. ш.). Перезимовав на этом «Снежном холме», шведы предприняли ряд далеких и изнурительных рейдов, в результате которых установили, что Земли Луи-Филиппа и Грейама соединяются. Короткое полярное лето окончилось, но «Антарктика, который должен был вызволить их из ледового плена, не появлялся. Пришлось зимовать еще раз. Чтобы отыскать судно, Норденшельд следующей весной с двумя спутниками отправился в опасный путь к острову Поулет, где, по его предположению, мог бы находиться «Антарктик». По дороге в ледяной пустыне они встретили троих своих совершенно истощенных товарищей с «Антарктика»; минувшим летом их высадили на западном берегу с заданием пройти через горы Земли Грейама до Сноу-Хилла. Застигнутые зимой, они претерпели нечеловеческие страдания и лишения. Группа Норденшельда и спасенная ими тройка вернулись обратно на Сноу-Хилл. Там они совершенно неожиданно застали товарищей с потерпевшего прошлым летом аварию «Антарктика» и поэтому зазимовавших на соседнем острове.

После робинзонады, продолжавшейся два с половиной года, храбрецы были, наконец, взяты на борт посланного на их розыски аргентинского судна.

…Британской экспедицией руководил англичанин Роберт Скотт[437]. С побережья Южной Земли Виктории он прошел вдоль барьера Росса и, постоянно борясь с ураганами и снежными бурями, пробился до рекордной по тому времени широты — 82° 17'. После двух зимовок на «Дискавери» к востоку от моря Росса он открыл Землю Короля Эдуарда VII.

С двумя спутниками Роберт Скотт прошел вдоль 164° долготы вверх по мощному глетчеру Феррера до южной Земли Виктории. Кроме того, он установил, что похороненный подо льдом материк в третичном периоде был покрыт зеленым ковром растений. Таким образом, британская экспедиция по своим научным результатам оказалась намного успешнее других…

Во всех этих опасных и самоотверженных походах пытливый ум и непоколебимая вера отважных людей не уступили сопротивлению гигантского холодильника Антарктики. История исследования последнего континента планеты близилась к своей трагической кульминации — атаке полюса.

…Первым был англичанин Эрнест Шеклтон[438], участник антарктической экспедиции Скотта. Он намеревался, опираясь на приобретенный опыт, добраться до полюса на выносливых маньчжурских пони. В 1908 году он был уже у ледяного барьера Росса, и в течение первого лета ему удалось подняться на вулкан Эребус высотой 4023 метра. После зимовки в проливе Мак-Мердо группа начала свое хождение по мукам. 22 дня шла она по коварному шельфовому леднику Росса. Так как пони скоро погибли от бескормицы, люди вынуждены были на себе тащить сани. Еще 25 дней продолжалось покорение 750-километрового ледника Бирдмора. Борясь с леденящими ветрами, экспедиция Шеклтона дошла почти до полюса, оставалось всего каких-то 187 километров — пять дней пути. Но люди уже настолько обессилели, а продуктов осталось так мало, что каждый шаг вперед грозил гибелью. И где-то на широте 88° 23' был поднят английский флаг. Затем Шеклтон скрепя сердце отдал приказ повернуть обратно.

Они не дошли до полюса, но сделали много. Маршем протяженностью в 2750 километров они не только одолели один из самых гигантских ледников нашей планеты, но — самое главное — дали убедительный ответ на вопрос о строении Центральной Антарктики: Южный полюс находится на покрытом глетчерами высокогорье, в центре огромного континента…

Еще одним достижением экспедиции Шеклтона было открытие Южного магнитного полюса, расположение которого определила группа Дейвида и Моусо-на; он находился на 72° 25' ю. ш. и 155° 16' в. д., то есть недалеко от точки, предсказанной математиком Гауссом.

После того как американец Пири в том же году открыл Северный полюс, Южный оставался последней еще не открытой географической точкой планеты. Но человек уже готовился к ее штурму.

…15 июня 1910 года английский пароход «Терра-Нова» вышел из лондонского порта Кардиффа и взял курс на Антарктику. Начальник экспедиции Роберт Фалкон Скотт уже был известен своими первыми путешествиями к берегам ледового континента, и теперь он намеревался возместить неудачу Шеклтона и водрузить на полюсе английский флаг…

А шесть дней спустя из гавани Осло вышел знаменитый «Фрам»: Руал Амундсен, открывший Северо-Западный проход и выдвинувшийся в ряды полярников первого ранга, одолжил исторический корабль у своего земляка Нансена. Перед ним стояла трудная задача — еще раз оправдать славу этого испытанного судна новым подвигом…

Северный полюс уже завоеван, остается только Южный полюс, но к берегам ледового континента уже спешат англичане — довольно серьезные и опытные конкуренты. Но… будь что будет!

В сентябре 1910 года «Фрам» неожиданно появляется в гавани Фуншал на Мадейре, чтобы взять на борт свежие продукты. Весь мир изумлен, на палубе толпятся журналисты. Амундсену приходится отвечать на тысячи вопросов, а в конечном счете на один вопрос: что привело «Фрам» так далеко на юг, если речь идет всего лишь о дрейфе к Северному полюсу? Но Амундсен, прошедший сквозь огонь и воду, умеет отвечать на вопросы. Разве нельзя к Северному полюсу плыть через мыс Горн?..

Наконец корабельный колокол, некогда напутствовавший Нансена, заставил всех посторонних удалиться. Амундсен стоит на мостике, экипаж из 19 человек собрался на палубе. В их числе Гансен и Линдстрем, прошедшие вместе с Амундсеном Северо-Западным морским путем, и Иогансен, сопровождавший еще Нансена в мучительном походе к 86°, остальные тоже опытные моряки. Они уже давно догадывались, что командир имеет в виду совершенно другое, нежели Северный полюс. И они не ошиблись!

Капитан честно заявляет, что намерен плыть на «Фраме» не к Северному, а к Южному полюсу. Северный полюс открыт, Южный же свободен, и его открытие не является чьей-либо монополией. Кто первый это сделает, тот победит…

— Мы идем к полюсу вместе с англичанами, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы не посрамить Норвегию!

Желающих вернуться назад не нашлось, моряки слишком хорошо знали Амундсена, чтобы не верить в успех предприятия. Итак, победа или поражение! Гонка к Южному полюсу, о чем англичане еще не догадываются, началась…

После того как «Терра-Нова» прорвалась сквозь паковые льды, в начале января 1911 года она вошла в море Росса у пролива Мак-Мердо, в 22 километрах от старой зимовки Скотта. Уже при выгрузке одни новые моторные сани проломили лед и ушли на дно. Пони, на которых Скотт так надеялся, после долгого пребывания на борту совершенно вышли из повиновения, и заставить их работать можно было только путем огромных усилий.

Когда зимний лагерь был готов, экспедиция направила все силы на то, чтобы продвинуть как можно дальше на юг склады с провиантом. В то же время это должно было послужить генеральной репетицией марш-броска к полюсу. Но репетиция протекала не очень-то успешно. Пони страдали от холода, на каждом бивуаке приходилось сооружать снеговые валы, чтобы защищать их от ледяных, пронизывающих ветров. На это уходило много времени и сил. Даже с полупустыми санями маленькие лошадки пробивали подковами затвердевшую корку фирна[439] и далеко не всегда справлялись с дневным заданием. Зато прекрасно оправдала себя единственная упряжка собак. Они обыкновенно трогались на несколько часов позже, но затем, охваченные охотничьим азартом, уже к обеду догоняли лошадей. Это заставило Скотта задуматься. Но он не такой человек, который сразу делает необходимые выводы, впрочем, другого выхода у него, собственно говоря, и нет. Чтобы решительно изменить план, нужно иметь гораздо больше собак…

14 февраля, дойдя до 79° 28' ю. ш., Скотт и его люди окончательно выбились из сил. Животные совершенно обессилели, да к тому же термометр почти все время показывал минус 30°. Каждый шаг мог стать для участников экспедиции последним. Скотт вынужден был дать сигнал к отступлению…

А когда 22 февраля Скотт добрался до одного из своих резервных лагерей, его ожидало известие от капитана экспедиционного судна Кэмпбелла. Он сообщил, что, исследуя ледовый барьер Росса, он в 700 километрах от главного лагеря экспедиции встретил «Фрам». Так Скотт узнал, что у него появился соперник! Взвешивая свои шансы, он записал в дневнике:

Увы, было уже поздно. Скотт понял, что в шахматном дебюте на незнакомом поле Антарктики он успел потерять несколько фигур, и отсиживающиеся на зимних квартирах в заливе Мак-Мердо 65 человек его экспедиции чувствовали себя не слишком уверенно.

Через несколько дней после того, как «Терра-Нова» пришвартовалась у мыса Эванса, «Фрам» вошел в Китовую бухту. Правда, большому отряду англичанина противостояло всего девятнадцать норвежцев. Но зато какие это были люди! Почти все они провели долгие годы на Севере и теперь были готовы к встрече с Антарктикой. С одной стороны, это был небольшой дружный коллектив людей с сильными характерами, руководимых личностью незаурядной и целеустремленной, с другой — чуть ли не военный отряд, составленный по принципу четкой субординации. Уже из-за одной своей многочисленности группа Скотта не могла быть так тщательно подобрана, как это сделал Амундсен.

В то время как огромный обоз британцев миля за милей пробивался к югу, чтобы заложить запасы провианта, норвежцы на лыжах, большей частью буксируемые нартами, быстро продвигались по ледовому плато Росса, зачастую проходя вдвое большее расстояние по сравнению со своими соперниками. И вот 82° ю. ш. Здесь, приблизительно на 270 километров ближе к полюсу, чем Скотт, Амундсен заложил свой самый южный склад. Затем рекордными маршами по 50, 70, а иной раз и по 100 километров в день они двинулись назад к «Фраму».

Попутно они запасли 60 тонн тюленьего мяса, так что их стая из гренландских собак, к тому времени 116 штук, была обеспечена кормом на всю зиму. Какое это неоценимое преимущество по сравнению с громадным запасом сена, которое требовалось оставшимся у Скотта 11 маньчжурским пони!

После долгой' полярной ночи, использованной соперниками для проверки и ремонта снаряжения, 24 августа 1911 года солнце вновь показывается на горизонте. Но термометр еще на минус 50°.

8 сентября Амундсен, а с ним восемь человек и 72 собаки берут старт. Однако скоро он понял, что время еще не настало. Природа не дает себя перехитрить. Дойдя при 56° мороза до 80° широты, он поворачивает обратно. Однако и из поражения Амундсен умеет извлечь пользу. Восемь человек — слишком много! К полюсу с ним пойдут только Хансен, Вистинг, Бьяланд и Хассель. Остальные должны тем временем исследовать Землю Короля Эдуарда VII. Только не нервничать… Не опоздают ли они? Что делает Скотт? Может быть, он уже в пути? Но Амундсен не теряет спокойствия. По мере того как солнце поднимается все выше, спадает и температура. 20 октября по «весеннему морозцу» в 20 с небольшим градусов полярная группа с четырьмя нартами и 52 собаками начала гонку. Группа Амундсена стартовала раньше других. Шеклтон в свое время двинулся в путь только 29 октября. А сколько будет выжидать Скотт со своими нежными лошадками?..

Прошло 22 невозвратимых дня, прежде чем 11 ноября англичанин мог отдать приказ об отправлении в путь. Каково было бы Скотту, если бы он знал, что норвежец уже перешагнул за 83°!

Разумеется, Амундсену и его людям нелегко использовать преимущества своего раннего старта. Очень холодно. Неожиданно пал туман, и путевые знаки, предусмотрительно поставленные с интервалами в 5 километров, пропали из глаз. Это какое-то проклятое место, кругом бездонные трещины и обрывы. Не обходится и без неприятностей: провалились нарты Бьяланда. Он едва удерживает тяжелый груз на весу. С визгом скрываются в трещине несколько собак, другие в смертельном страхе цепляются за лед. Секунды кажутся вечностью, сил больше нет… Но вот подоспели товарищи. Все удалось спасти! Сумели вытащить даже собак, к счастью, удержавшихся на ледяном выступе.

Такие случаи нередки. Но это никого не выводит из равновесия. Напротив, все видят в этом желанный повод показать свою силу, выносливость и отвагу. Амундсен вынужден порой укрощать задорных парней.

Смелость и решительность, хладнокровие и коллективизм помогли преодолеть все трудности. В конце ноября пятеро норвежцев прошли опасный глетчер. Несмотря на крутой подъем, туман, снежные бури и опасные лавины, группа ежедневно проходила не менее 18, а однажды даже 31 километр. И вот пятерка отважных на высоте 3300 метров над уровнем моря, на краю пустынного и неизведанного плато, которое простерлось перед ними как ландшафт далекой планеты.

До полюса еще 500 километров! Амундсен осматривает горизонт. Где теперь англичане? Сумели они обогнать его? Едва ли! Но все же лучше спешить. Даже собаки охвачены полярной лихорадкой и пожирают пространство. Эти бестии только жрут, спят и мчатся в диком беге, в этом весь смысл их жизни. За день пройдено 40 километров…

Сорок километров за один день! Скотт едва ли смеет мечтать о таком. Его колонна с трудом пробивается к цели, но все еще находится в 170 километрах от глетчера Бирдмора. Уже давно моторные сани валяются бесполезным металлическим ломом на льду, а оставшиеся пони почти совсем обессилели. И все же Скотт не решается отказаться от первоначального плана идти к полюсу с группой из 12 человек.

В нарты должны впрягаться люди и расходовать на это последние силы. Мороз и свирепые бураны делают каждый шаг пыткой. Вечером Скотт подводит грустный итог:

Тем временем счастливые соперники легко и быстро подвигаются вперед. При выходе на плато Амундсен приказывает убить 24 собаки. Люди жалеют их, но это жестокая необходимость. На обратном пути такой запас мяса придаст свежие силы и людям и животным. Остаются три упряжки, по шесть собак в каждой.

Однако иной раз остановки неизбежны. Целых пять дней сокрушительный ураган заставлял норвежцев укрываться в палатке. Пришлось смириться, каждый шаг мог привести к гибели всю экспедицию. Но на шестой день люди уже не могли оставаться в бездействии. И хотя все окутал густой туман, а острые, как ножи, кристаллики льда до крови изранили лица, они вновь двинулись вперед, подгоняемые одним-единственным желанием хотя бы на километр быть ближе к полюсу.

Амундсен, шагающий с компасом впереди, часто останавливается. Каждый раз в завывании ветра чудится ему лай чужой своры. Вот сверкает на горизонте завеса снежной пыли — не от упряжек ли Скотта? Иллюзия, мираж! Против этого существует только один рецепт: вперед, вперед, 200–100–50 километров, и тогда все выяснится…

14 декабря они где-то на подходе к полюсу. Расчет показал, что 89° широты остался далеко позади. Гордо реет на ветру норвежский флаг. В палатке в торжественном молчании слушают люди гудение примуса. До цели, за которую велась жестокая борьба, рукой подать… Но пусть лучше о событиях 15 декабря 1911 года расскажет нам дневник Амундсена.

Пятеро закоченевших на морозе рук подняли древко с норвежским флагом на самой южной оконечности Земли. Победители драматической гонки пожали друг другу руки. Руал Амундсен совершил для своей маленькой родины еще один великий подвиг!

После того как на следующий день норвежцы для верности большим кругом обогнули расчетную точку, экспедиция двинулась в обратный путь. Черная палатка на полюсе осталась одиноким свидетелем их победы.

…А в это самое время Скотт и его спутники, обремененные тяжелыми санями, с трудом продвигаются вверх по леднику Бирдмора. Вспомогательная группа с собаками давно уже повернула обратно, а последних пони зарезали у подножья глетчера. Наконец 22 декабря высота была взята, но после перенесенных мучений все были до предела изнурены. Некоторые уже не могли тащить тяжелые сани. Только теперь, и слишком поздно, Скотт решился уменьшить свою группу. Те, кто ослабел больше других, должны были остаться; дальше со Скоттом пошли только Бауэрс, Эванс, Отс и доктор Уилсон.

Скотт знал, что ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Но сдаваться не хотел. Он никому не хотел уступать возможного триумфа, прежде чем не сделал все возможное. Но если бы он знал, что давно уже проиграл!..

Упорно бредут по снежному плато, преодолевая немилосердный встречный ветер, совершенно измученные люди. С тех пор как группа стала меньше, груз на санях пришлось увеличить. И все же провизию приходится экономить.

Жесткий наст тормозит, как песок. Сани часто останавливаются, сдвинуть их с места можно только общими усилиями. Так проходит день за днем, неделя за неделей, и только неукротимая воля гонит людей дальше. Но движутся они слишком медленно. Что значат 20 километров в день, если до полюса их осталось сотни? И кроме того, боязнь, что они придут слишком поздно, лишает людей сна…

В сумерках 18 января 1912 года настает решающий день. Надежда придает силы смертельно уставшим людям, еще несколько часов, и тогда… Неожиданно зоркие глаза Бауэрса разглядели что-то черное, чужое на фоне столь монотонного и однообразного ландшафта. Молча идут они к этому «чужому» и видят: на подпорке от нарт реет на ветру норвежский флаг. Какое ужасное разочарование после стольких тягостей и лишений! Мысль о возвращении — теперь уже без окрыляющей надежды на успех — нависла над людьми тяжким бременем, парализовала их последние силы.

Все же они делают необходимые измерения. Черная палатка Амундсена по расчетам Скотта стояла в 2700 метрах от полюса. В палатке англичане нашли два письма: одно Скотту и одно королю Хаакону. Если на обратном пути Амундсен погибнет, пусть Скотт переправит письмо в Норвегию.

Счастливый Амундсен! К этому времени плоскогорье уже осталось далеко позади, и он вышел из зоны свирепых ураганов. С радостным ощущением победы люди идут, как в бурном охотничьем азарте. И даже частые туманы не доставляют им больших затруднений. Заранее сооруженные из снега путевые знаки надежно указывают дорогу к дому, на север.

А 26 января их уже встречают на «Фраме». Товарищи поражены; им непонятно, почему пятерка так скоро возвратилась обратно. С тревогой смотрят они на истерзанные морозом лица: успех или поражение? Но на лицах товарищей улыбки — сомнения рассеяны. «Да, да, мы были на полюсе! Первые!» 99 дней жесточайшей схватки с природой, и убийственные 2800 километров пути остались позади. Все благополучно возвратились назад. Теперь покорители полюса по-настоящему могут насладиться своим триумфом…

Спешит обратно от полюса и Скотт со своими товарищами. Каждый день они делают по 30–35 километров. Это не так уж плохо. Но смогут ли они выдержать такой темп? Вот Эванс отморозил руки, капитан Отс ковыляет с поврежденной ногой позади, он тоже не способен ни на какую работу. Трое оставшихся должны сами тащить сани. Так они борются, с трудом добираясь от одного лагеря к другому. Но резервные рационы там так невелики, что их не хватает: люди не могут поесть досыта. Их работоспособность резко падает, и назначенное на день задание не выполняется. Паек приходится урезать все больше и больше. Порочный круг, из которого нет выхода!

В начале февраля группа из пяти человек, шатаясь от слабости, спускается с глетчера. Его склоны — это десятки и десятки километров, предательские трещины, острые пики, зияющие пропасти. Туманы, густые туманы и трескучие морозы… Однажды вся группа вместе с опрокинувшимися санями рухнула с высоты вниз. С трудом люди заставили себя подняться на ноги. Но здоровяка Эванса это сразило окончательно — у него сотрясение мозга, теперь он только тень самого себя. 18 февраля он надломился. Далеко по ту сторону 83° ему приготовили во льду последнее упокоение, ледяной саркофаг. Быть похороненным в самой южной могиле земли — слава трагическая…

Быстро катится лавина несчастий, ежечасно грозя захлестнуть маленькую экспедицию. В запасниках ничтожно мало масла, от мороза бидоны стали протекать. Скотт уже и раньше сталкивался с подобным явлением, но нужных мер не предпринял. Такая ошибка может дорого стоить. День без теплой пищи при таком морозе погубит ослабленный организм. Гонка к полюсу обернулась для проигравших соперников трагической борьбой за жизнь. И они чувствуют, что борьба безнадежна.

11 марта исчерпались силы Отса. Чтобы не обременять товарищей, он ушел в ледяную ночь и не вернулся. Пора поговорить друг с другом начистоту. Обманывать себя бессмысленно, всем ясно, что надежды на спасение нет. Скотт раздает каждому по 30 таблеток опиума. Это самый трудный час в жизни Роберта Фалкона Скотта. Его верные друзья, которых он намеревался прославить, сжимают в руках яд…

В это самое время Руал Амундсен переживает самую счастливую пору своей жизни. «Фрам» прибыл в Хобарт на Тасмании. Телеграмма сообщила всему миру о его подвиге. Со страниц мировой прессы не сходит имя бывшего матроса, охотника на тюленей. Но какая страшная трагедия заключена в сопоставлении этих событий!

Скотт подвел последний итог:

Эти километры решают все. И вот последний акт героической драмы.

Агония группы Скотта продолжалась еще несколько дней. Наконец…

Исходя из времени, которое понадобилось вспомогательной группе, проводившей Скотта, для того чтобы прийти обратно в главную квартиру, англичане рассчитали, что Скотт с товарищами должны прийти к лагерю между 3 и 10 марта. Там их ожидали так несправедливо недооцененные собачьи упряжки — единственное оставшееся у экспедиции средство передвижения. Но 10 марта вышедшая спасательная группа вынуждена была из-за погоды и нехватки продуктов вернуться назад.

Ураган, решивший судьбу группы Скотта, помешал всем дальнейшим попыткам спасти их. Смертельное дыхание полюса загнало людей на зимние квартиры базового лагеря…

И только 8 месяцев спустя, 11 ноября 1912 года, спасательная группа нашла в 18 километрах от последнего лагеря, где находилась тонна провианта, палатку несчастных. Доктор Уилсон и Бауэрс лежали в закрытых спальных мешках, Скотт отбросил клапан своего мешка и расстегнул мундир, дожидаясь смерти. Под головой у него лежала маленькая сумка с потрясающими документами, повествующими о последних днях экспедиции.

…19 ноября 1913 года «Терра-Нова» вместе с оставшимися участниками экспедиции покинула злосчастные берега Антарктики. Вслед за ликующим сообщением Амундсена мир узнал о трагическом конце героического марафона дистанцией в 2600 километров.

Если упорному норвежцу удалось быть на Южном полюсе первым, то на противоположном конце земли он потерпел неудачу. И даже два раза. В 1909 году его опередил Пири, а в 1926-м…

Конечно, в этом году проблема заключалась уже не в вопросе: маньчжурские пони или гренландские собаки? Речь шла о другом: самолет или дирижабль?

Пока Амундсен и финансировавший его Элсуэрт дожидались прибытия из Рима дирижабля «Норге», на Шпицбергене появился американец Ричард Бэрд. Не теряя времени, Бэрд распаковал свой самолет, сделал несколько пробных вылетов и, как мы уже знаем, отправился 9 мая на север. Через несколько часов американец добился того, на что 17 годами раньше его земляк убил целых два месяца: над Северным полюсом Бэрд сбросил в честь Пири амулет, который тот носил в 1909 году, и после этого благополучно приземлился в Кинге-Бее на Шпицбергене. Избалованному победами норвежцу оставалось только поздравить Бэрда. Во время беседы Амундсен спросил:

— Итак, что же теперь, Бэрд?

Недолго думая, полусерьезно-полушутя тот ответил:

— Южный полюс!

Амундсен не удивился. Для него, всю свою жизнь поделившего между Арктикой и Антарктикой, такой ответ был совершенно логичен.

Южный полюс… Мысли Амундсена невольно перенеслись за тысячу миль, на другой край земли: Китовая бухта, бесконечный глетчер, продуваемое всеми ветрами плато на полюсе — нелегкое это было дело, почти невозможное… Но как мало еще известно о самой коварнейшей из всех частей света! Только несколько одиноких троп в бесконечных просторах — крошечные камушки в гигантской мозаике антарктического ландшафта.

Скоро все будет проще: ледяной континент с его плоскогорьями, горными массивами и исполинскими глетчерами разведают и исследуют с помощью самолетов. Так или приблизительно так говорил знаменитый норвежец молодому американцу. И с тех пор эта мысль не покидала Бэрда.

…Миновало три с половиной года. Над Китовой бухтой раскинулось необыкновенно ясное небо. Там, где когда-то Амундсен снаряжал для путешествия к полюсу свои нарты, теперь стоит сверкающая на солнце металлическая птица. Вокруг снуют механики, ведрами по длинной цепочке заливают горючее в баки, широко раскрытый люк жадно глотает ящики, мешки и узлы. Короче говоря, едва ли кто-нибудь из 42 человек, населяющих сейчас Антарктический континент, сидит без дела. Командор Бэрд, уже одетый в меховой комбинезон, внимательно наблюдает за оживленной суетой у самолета. «За моим «Флойдом Беннеттом»[440] ухаживают лучше, чем за самой породистой лошадью», — смеется он. Но ведь и в самом деле это так. Долгими полярными вечерами решал Бэрд с товарищами трудную задачу, как приспособить машину к условиям полета в Антарктике. Это долго не удавалось. Ведь Амундсен определил высоту перевала в 3200 метров, и, чтобы не разбиться вдребезги на вершине глетчера Акселя Хейберга, на ту же высоту должен подняться тяжело груженный самолет.

Значит, нужно свести до минимума снаряжение, но и пренебречь им нельзя. Провизии нужно взять с собой не менее чем на два месяца: это на случай вынужденной посадки, чтобы даже с самой отдаленной точки можно было бы дойти на нартах до склада у подножия ледника Лив[441]. На 12 часов полета нужно запасти 3540 литров бензина; здесь тоже экономить нельзя.

Но как бы то ни было, на бумаге все проблемы решены. Теперь факты покажут на деле, верны ли расчеты.

В то утро 28 ноября 1929 года в библиотеку, где находился Бэрд, стремительно вошел главный метеоролог:

— Нужно вылетать немедленно, такая возможность больше не повторится!

Бэрд отдал приказ готовиться к старту.

В 15 часов 29 минут тяжелая машина взвилась над ледяным плато. Бернт Балкен ложится на курс, на тот самый курс, которым его земляк Амундсен шел 18 лет назад. Для самолета не существует препятствий, которые с таким неимоверным трудом пришлось преодолевать Амундсену.

Бэрд сидит у навигационного столика с картами, Харальд Джун поддерживает радиосвязь со станцией, а Мак-Кинли непрерывно кочует со своей аэрофотосъемочной камерой между правым и левым бортом, запечатлевая на пленке серию картографических снимков. На севере исчезают с горизонта радиомачты, а вместе с ними скрываются из глаз привычные очертания Литтл-Америки, городка-разведчика, выросшего среди вечных льдов. Впереди простирается бесконечная ничейная земля…

Полет над постепенно повышающимся плато Росса моторы одолевают без особого напряжения. Какое великолепное творение природы представляет собой эта ледяная плита! Ее длина 750 километров, толщина в районе Литтл-Америки 75–90 метров, под ней 500 метров морской глубины…

На льду выделяются два темных пятна. Это выдвинутые далеко вперед к основанию глетчера палатки группы разведчиков. Медленно опускается почтовый парашют. Похожие на крохотных муравьев, бегут к нему товарищи. Покачивая крылом, шлет им «Беннетт» привет, а четверо на борту обмениваются понимающим взглядом — рев моторов заглушает любое слово.

Но вдруг дело принимает серьезный оборот. Впереди вырастает сине-зеленый поток глетчера. «Беннетт» собирается с силами, нужно подняться. Подняться! Балкен снова сменил Джуна. Бэрд сидит позади пилота, ему предстоит принять важное решение. Полетят ли они маршрутом Амундсена и пройдут над глетчером Акселя Хейберга или же изберут путь через соседний ледник Лив? Первый известен по описаниям норвежца, про второй никто толком не знает ничего. Неизвестно, как высоко находится здесь перевал и можно ли проскользнуть между его вершинами? Полная неизвестность. Но она-то все и решает. «Беннетт» берет курс на Неизвестность…

Пока Мак-Кинли с одержимостью охотника, почувствовавшего редкую дичь, щелкает затвором камеры, Джун сливает горючее из запасных канистр в главный бак. Бесполезные пустые жестянки кувырком летят через люк на землю. Из застывшего ледяного потока грозно тянутся ввысь острые вершины гигантских гор: слева гора Нансена, справа — массивные мраморные фланги горы Фишера. Где-то между ними должно быть ущелье, через которое откроется путь к полярному плоскогорью. Альтиметр указывает 2900 метров. Этого недостаточно. Уже стали ощутимы вертикальные воздушные течения, все сильнее отжимают они нос самолета книзу. Балкен как бы сросся с машиной. Поворачивая то влево, то вправо, он чуть ли не физически чувствует зоны спокойного воздуха. Проступая в морозной дымке, впереди показывается горный перевал. Как и следовало ожидать, он тесен. Машина еще не набрала нужную высоту и, несмотря на все усилия Балкена, не хочет подыматься выше: груз слишком велик, а воздух слишком разрежен. Машина мчится к губительному столкновению. Пока еще проход достаточно широк, еще можно повернуть обратно, но скоро это станет невозможно. Нужно немедленно решать. Самолет угрожающе близко подошел к похожей на стиральную доску поверхности глетчера. Джун кладет руку на спускной клапан главного бака и вопросительно смотрит на Бэрда. Тот кивает в знак согласия, и 2700 литров бензина — намного больше, чем тот резерв, которым они запаслись в последний момент на старте, — полились вниз. Тяжелая жертва![442] Она может стать чрезвычайно опасной, потому что уже теперь становится ясно: без промежуточной посадки возле запасного склада у глетчера самолет обратно не долетит. Впрочем, там тоже запасы невелики. Но и этой жертвы еще недостаточно. Балкен машет руками и кричит:

— За борт сто килограммов, за борт! Обратно пути нет. Теперь перевал уже слишком

тесен, чтобы повернуть. Мак-Кинли подтаскивает к люку мешок, и он летит за борт. Машина вздрогнула и немного подскочила вверх, но тотчас же попала под тяжелые удары еще более сильных нисходящих ветров. Четыре пары глаз смотрят на приближающуюся со зловещей скоростью черту. Вонзится ли в нее машина? Балкен пытается любым способом выиграть хотя бы 20 метров свободного пространства, но это не удается.

— Еще один мешок за борт! — кричит он.

Мак-Кинли схватил второй мешок; всего продовольствия хватило бы на то, чтобы в течение месяца прокормить четырех человек. С треском рассыпаются драгоценные запасы на поверхности ледника. Машина буквально подпрыгнула. Балкен ликует: они прошли перевал. Ставка была высокой, но игра выиграна. Под ними расстилается бесконечная белизна горного плато. До полюса 500 километров, добрых три часа полета…

Теперь у летчиков есть время, чтобы полюбоваться великолепным и жутким ландшафтом. Как застывшее озеро, лежит вечный снег, окаймленный рваными краями громадных горных цепей. За ними тянутся на восток и юго-восток вершины и хребты горных массивов, которых никогда еще не видел ни один человек.

Мак-Кинли переживает свой большой день. Куда бы ни направлял он объектив своей камеры, всюду неоткрытая целина, и он использует единственный шанс своей жизни. Он, фоторепортер XX века, привезет домой репортаж о ледниковом периоде, оставившем у Южного полюса гигантский след первобытной эпохи…

Пока машина на высоте 3500 метров летит к полюсу над едва понижающимся к югу плоскогорьем, Бэрд думает о своем. В этом мире целыми месяцами шли уже однажды Шеклтон, Скотт и Амундсен, не имея, по существу, ничего, кроме необыкновенной силы воли и неукротимой энергии. Они были рады, если проходили за день 30 километров — скорость улитки в сравнении с «Беннеттом», покрывающим такое расстояние за несколько минут. И все же, несмотря на свою скорость, машина более уязвима. Люди, если нужно, ведут в бой только самих себя, а на самолете даже пылинка, попавшая в карбюратор, может вызвать вынужденную посадку, и тогда…

Едва Бэрд подумал об этом, как вдруг стал давать перебои правый мотор. У летчиков замерло дыхание. Балкен, только что громко распевавший в предчувствии победы, готовится спланировать и лихорадочно ищет подходящую площадку на изрытой поверхности льда. Но, к счастью, Джуну удается быстро привести мотор в порядок. Напряжение спадает, лица снова проясняются, и каждый опять занимается своим делом. Приборы Бэрда показывают, что до полюса осталось 103 километра — полчаса полета. За это время можно легко закусить морожеными бутербродами и горячим кофе.

Но вот где-то в районе полюса стали сгущаться тучи, видимость резко ухудшилась, надвигался шторм. Видно, обратный полет превратится в гонку с непогодой. Победит тот, кто раньше достигнет ледника — выхода с плато…

Однако полет не был прерван, и скоро самолет оказался над той точкой, где разбил свою палатку Амундсен и где через 34 дня после этого, опустив голову, стоял Скотт. Ничто на бесконечной белой дали не указывает на то, что здесь когда-то были люди. Прошедшие 28 зим соткали над этим местом тяжелый ковер изо льда и снега. Через люк самолета выкидывается вниз почетный флаг с завернутым в него камнем с могилы Флойда Беннетта, летавшего с Бэрдом к Северному полюсу. Вслед за ним падают флаги Норвегии и Англии.

Здесь, где время как бы застыло в вечном сне, люди в самолете должны считать минуты. Нужно опередить ураган, который, выслав вперед свой черный форпост, грозит нагнать их на обратном пути. Но счастье и здесь улыбается экипажу. Балкен нашел устойчивый попутный бриз, и «Беннетт» со скоростью 200 километров в час проносится над плато…

Моторы выводят победную песню: домой, домой! Вдали на горизонте встает гора Нансена, обнадеживающий ориентир в жутком однообразии ландшафта. Другие вершины выглядывают из-за снежной завесы. С их помощью Бэрд может точнее ориентироваться по карте Амундсена. Как это неоценимо в таких условиях! Наконец показался перевал, но над вершинами уже сгущаются облака. От непогоды не скрыться.

— Полный газ, Балкен, полный газ! Мы должны опередить туман!

Порыв ветра подхватывает самолет и бросает его из стороны в сторону. Это первый удар шторма. Но, прежде чем последует второй, машина стрелой проносится в узкие ворота ущелья ледника Хейберга. Они вырвались буквально в последнюю секунду.

Перелет над плато продолжался ровно 145 минут…

На запасной базе у подножия ледника самолет приземлился: пришлось заправиться горючим — долгожданная возможность немного размяться, — затем «Беннетт» начал заглатывать остальные 650 километров.

29 ноября в десять часов восемь минут утра четыре человека, совершенно обессиленные, но счастливые, приземлились в Литтл-Америке. Полет к полюсу продолжался 18 часов 39 минут. Амундсен был в пути почти столько же недель!

…Итак, время рискованных экспедиций в Антарктике окончательно миновало. Век техники произвел революцию в методах исследований и дал ученым самое лучшее вооружение, способное покорить наиболее недоступные бастионы ледяного континента.

Цели исследований расширились. Речь шла уже не о том, чтобы только пополнить географические сведения; появилась уверенность, что глубоко подо льдом загадочной Южной земли хранятся громадные запасы сырья…[443] Давно миновала эпоха обмена каменных топоров на янтарь, мирру, слоновую кость и черных невольников; миновала и «золотая лихорадка» эпохи Колумба. Но движущие силы остались те же. Закон, тысячелетиями гнавший людей в далекие края, остался прежним.

Паролем капитализма стали теперь железо, уголь, медь, нефть, урановая руда — волшебные слова, сулящие сегодня власть и богатство. Однако финансовый мир мало склонен помещать капиталы в сомнительные предприятия. Ричард Бэрд, которому пришлось в буквальном смысле слова попрошайничать, по крохам собирая средства для своей первой антарктической экспедиции, почувствовал это и в 1933 и 1939 годах, когда он готовил свою вторую и третью экспедиции[444]. Ему принадлежат слова, сказанные после многочисленных и бесполезных попыток раздобыть деньги в Соединенных Штатах: «Наука должна стать деловой женщиной». Он попал в самую точку. Однако, несмотря на трудности, обе экспедиции дали хорошие результаты. На самолетах, на санях и тягачах, визуально и методом пеленгации было осмотрено и обмеряно более 1 миллиона квадратных километров — территория, примерно вдвое большая Пиренейского полуострова, из которых около 750 тысяч квадратных километров до того времени еще не видел ни один человек. Какой огромный труд скрывается за этими цифрами, можно понять, если взглянуть на карту путешествия Генриха Барта по Сахаре; тот мог отметить только то, что видел по обе стороны дороги…

…В 1946 году США отправили в Антарктику под командованием уже адмирала Бэрда — человека, награжденного всеми высшими орденами США, — 13 кораблей. Но то не были старые корыта типа «Джекоба Рупперта» или «Элеоноры Боллинг», которые когда-то Бэрд отыскал для своих первых экспедиций чуть ли не на судовом кладбище. На этот раз в распоряжение «ледового адмирала» Бэрда предоставлены военные корабли, авианосцы, ледоколы, подводные лодки, оснащенные богатейшим арсеналом суперприборов, начиная от радара и кончая радиозондом. Экипажи были укомплектованы армией в 4000 человек, в числе которых было 400 ученых и научных сотрудников. Помимо мощной оснащенности экспедиции, уже само ее название — «lghjump Operation» — «Высокий прыжок» указывало на то, что наряду с научными целями преследовались еще и цели военные….

Вторая мировая война значительно изменила соотношение политических сил на планете; достаточно принять во внимание, что в мире появился мощный лагерь социалистических стран. Лагерь капитализма готовился начать «холодную войну» против молодых стран народной демократии. И началась она едва ли не на ледовом континенте с пресловутой операции «Хайджамп». Именно здесь готовилось испытание рядового состава и материальной части для арктического театра военных действий. На это не жалко было тратить огромные денежные средства. И парадоксально, ими распоряжался Ричард Бэрд, который когда-то с миру по нитке собирал деньги у капризных меценатов на оснащение своих первых экспедиций.

Операция началась сразу с трех сторон. Штаб-квартирой для своих главных сил Бэрд снова избрал Китовую бухту, классические ворота в Антарктику. Группа «Восток» обследовала побережье Земли Мэри Бэрд и достигла Берега Принцессы Астрид. Группа «Запад» исследовала Землю Уилкса вплоть до Берега Принца Улафа. Таким образом, за исключением участка протяженностью всего в 1000 километров, весь континент был обойден вокруг. В каждом удобном месте побережья поднимались в воздух самолеты, некоторые из них проникли далеко в сердце континента. Группа Бэрда концентрировала свой главный удар против полюса. При жгучем морозе минус 40° 16 февраля 1947 года над ним пролетели две машины…

Помимо огромного опыта военно-стратегического значения, запрятанного в архивы Пентагона[445], были также достигнуты значительные успехи научного характера. Всего самолеты облетели круглым счетом 2,6 миллиона квадратных километров неизведанных районов и сфотографировали шестую часть континента. Его 14 миллионов квадратных километров составляют почти такую же территорию, как Европа с Австралией, вместе взятые. Открыты незнакомые горные хребты и вновь измерена четвертая часть прибрежной линии[446]. Карта, отражающая все это, впервые дает приблизительное представление о характере Антарктического континента, очертания которого скрыты под трехкилометровым ледовым панцирем.

…Чужеземные тропы, неизвестные моря! Из мрака истории встают перед нами черты торговца каменного века; страшась Неведомого, он все же упорно шел в неизведанную даль.

Затем следы приводят нас к Нехо, Ганнону и Александру Великому. Принеся торжественные жертвы в священных храмах, они вопрошали богов: суждена ли им удача в походе на край Земли?

Гиппарх, Эратосфен, Птолемей… Достигнув своего расцвета, античная наука погрузилась затем в Глубокую ночь раннего средневековья. Мрак отчасти рассеяли арабские ученые…

Не обремененные опытом и суеверием древности, уходили в море отважные викинги. Путь к далеким берегам им указывали лишь звезды да примитивные навигационные приборы.

Васко да Гама, Колумб, Магеллан… Крест на парусах каравелл, гороскоп в левой и астролябия в правой руке… Мистика в путаном сплетении с туманными географическими представлениями древности. Но они ищут и отыскивают дорогу к сулящему славу и богатство Эльдорадо Нового Света, не получая за это ничего, кроме неблагодарности и смерти…

Тупая мистика гороскопов и суеверий все больше отступает пред совершенствующимся арсеналом навигационных приборов. Контуры нашей планеты обрисовываются четче и дают почти полную картину планеты. Но и в век специализированной науки познание Земли долгое время остается делом одиночек. Исследуя неизвестное, они бросали на чашу весов свое состояние, а порой и свою жизнь…

Однако и это время окончательно миновало. Хотя поле исследований уже много раз перепахано вдоль и поперек, плоды нового познания планеты по-прежнему растут только на вершинах, и достать их оттуда уже не могут отчаявшиеся одиночки. Эта задача по плечу только целым нациям и даже всему человечеству. Такое новое понимание природы вещей пробивает себе дорогу. Мы находимся не в конце, а в начале переворота в истории исследований…

Осенью 1954 года в Брюсселе ученые 40 стран приняли решение объединиться для общего сотрудничества в рамках третьего Международного полярного года, или Международного геофизического года[447].

После тщательной подготовки 1 июля 1957 года около 20 тысяч ученых из 54 стран принялись за работу. От Северного до Южного полюса Землю во всех широтах покрыли станциями наблюдения. Теперь наша старая планета основательно прощупывается. Исследования охватывают не только поверхность Земли, но и ее недра, океаны и воздушную оболочку. Одним только исследованием излучений в воздушных слоях ионосферы заняты 200 станций, и 140 морских экспедиций прочесывают моря и океаны.

Но по-прежнему твердыми орешками остаются заполярные области планеты. На них теперь концентрируется главный удар. В районе Северного полюса большую программу выполнили дрейфующие станции Советского Союза и Соединенных Штатов. Антарктика, куда 12 наций направили свои экспедиции, оказалась населенной более чем когда-либо за всю свою историю. Более 350 ученых и специалистов Советского Союза составили на ледовом континенте один из самых крупных отрядов. Большую экспедицию снарядили в Антарктику и США. В общем деле участвуют также Англия, Франция, Норвегия, Бельгия, Австралия и Япония. Распределившись по всему Южному континенту, оснащенные самым современным оборудованием и приборами, эти научные предприятия дали великолепные результаты.

…Бэрд полагал, что он точно установил, будто между морями Росса и Уэдделла никакой связи не существует, а значит, весьма вероятно, что континент состоит из сплошной суши. Но уже в начале Международного геофизического года выяснилось, что такое предположение сомнительно. В то время как британская экспедиция под руководством геолога Вивиана Фукса, перейдя полюс и пройдя всео Антарктиду, сообщила, что на всем пути не установила ни одной точки, где скрытая льдом суша лежала бы ниже уровня моря, советские ученые, напротив, при замерах в Центральной Антарктике часто под толстым покровом льда никакой суши не обнаруживали. Михаил Сомов, руководитель Первой антарктической Советской экспедиции[448], высказал гипотезу, согласно которой Антарктика образована гигантским блоком льда, покоящимся большей частью на морском дне небольшой глубины и на островах[449].

…Мы находимся на пороге нового века открытий. Современная техника и техника ближайшего будущего позволят осуществить то, что не смогли сделать поколения исследователей. Атомная энергия революционизирует науку и технику в невиданных масштабах и на пользу человечеству. Мы еще не можем в деталях предвидеть, как это новое повлияет на освоение земли и всех ее несметных сокровищ, но ясно одно: оно освободит человека от заботы о будущем.

Возможно, что в областях, покрытых сегодня вечными льдами, разовьется деятельная жизнь, а огромные засушливые районы нашей планеты когда-нибудь станут цветущим краем, как это можно уже в наши дни видеть на примере Советского Союза.

Чужеземные тропы, неизвестные моря… Чтобы овладеть земным шаром, человек тысячелетиями неуверенной поступью, ощупью, вопреки неудачам решался на все более и более смелые путешествия. Теперь же задача заключается в том, чтобы стать хозяином гигантских сил, скрытых в недрах планеты, и разумно направить их на удовлетворение мирных потребностей человечества.

В Германской Демократической Республике имя Эриха Раквитца знакомо всем юным любителям географии. «Чужеземные тропы, незнакомые моря» вышли в свет в Лейпциге в 1959 году и очень быстро стали настольной книгой будущих путешественников и мореплавателей. Первое издание разошлось мгновенно, и такая же судьба ожидала все семь переизданий, появившихся в ГДР в последующие годы.

Эрих Раквитц известный мастер молодежной литературы популярного жанра. Он получил признание на конкурсе, проведенном в Берлине в I960 году, где был удостоен первой премии.

В Советском Союзе эта книга издается впервые.

Книга Эриха Раквитца ведет читателя по тем тропам, которые постепенно становились сквозными магистралями нашей планеты, и по неведомым морям, ныне пойманным в координатные сети и положенным на точнейшие карты. Это занимательная энциклопедия географических открытий, занимательная потому, что она раскрывает сокровенный смысл событий, в ходе которых неуклонно расширялся кругозор обитателей нашей планеты.

Площадь ее не убавилась и не возросла за последние десять тысяч лет, почти неизменными остались очертания шести материков и бесчисленных островов, рассеянных в земных морях и океанах. Но для человека каменного века за линией горизонта начинались неведомые и непознанные земли, а в наше время исчезают последние «белые пятна» в поднебесных долинах Новой Гвинеи, Каракорума, Южноамериканских Анд и разгадываются последние загадки Антарктиды.

Каким же образом раздвигались рубежи Земли Людей? Эрих Раквитц дает ответ на этот вопрос, совершенно справедливо уделяя равное внимание и подвигам безвестных странников каменного к железного веков, и великим открытиям Колумба, Магеллана и Кука.

Понтийская монета, найденная в песчаном русле речушки, которая несет свои воды в могучую Каму, египетские бусы в древних могильниках Гальштата позволяют наметить трассы, которые в глубокой древности связывали Черноморье с Уралом и долину Нила с долиной Дуная. Давно стерлись следы людей, ходивших по этим древним дорогам, но Эрих Раквитц стремится восстановить их маршруты. С финикийскими кормчими, которые за 2100 лет до Васко да Гамы обогнули мыс Доброй Надежды, он совершает плавание вокруг Африки, ищет у Геродота ключи к тайнам гиперборейских стран, лежащих далеко за полночь от Скифии, показывает, при каких обстоятельствах добирались к истокам Нила легионеры сумасбродного деспота Нерона, допытывается, как водили к берегам Гренландии и Лабрадора свои корабли викинги, и устанавливает, какой ценой уже в наше время осваивались ледяные пустыни Антарктиды.

Путь открытий был долгим и трудным. Часто великим первопроходцам приходилось вести борьбу не столько с песками пустынь, морскими бурями и коварными рифами у диких и незнакомых берегов, сколько с ложными идеями. Случалось, что в плену этих обветшалых, но цепких «теорий» оказывались искатели новых земель и новых морей. Об этой тяжкой борьбе не раз напоминает читателям Эрих Раквитц, описывая трагические заблуждения Колумба и великий научный подвиг Кука, вопреки всем ложным теориям доказавшего, что не существует на свете грандиозного Южного материка.

Занимательная энциклопедия Эриха Раквитца — это энциклопедия краткая, вмещенная в тесные рамки небольшой книги.

Естественно, что автор не имел возможности «объять необъятное». А потому некоторые аспекты истории освоения Земли ему не удалось затронуть в «Чужеземных тропах». Эрих Раквитц первостепенное внимание уделил истории плаваний и путешествий западноевропейских первооткрывателей и исследователей. Под европейским углом зрения он поэтому рассматривает и общую картину последовательного расширения географического кругозора человечества. О землепроходцах, мореплавателях, корифеях географической мысли неевропейских стран он упоминает мимоходом и вскользь. Следует, однако, иметь в виду, что моря и земли Азии, Африки, Америки, Австрало-океанийского мира открывали и осваивали сотни и тысячи индийских, китайских, африканских, древнеамерикакских и океанийских Одиссеев. На рубеже нашей эры, два тысячелетия назад, индийские мореходы, зная законы муссонов, с удивительным постоянством меняющих свое направление в зависимости от сезона, проложили морские пути к берегам Аравии и к гаваням Явы, Малаккского полуострова и Вьетнама. Древнеиндийские географы описали многие страны Южной Азии.

Малайские мореходы примерно в то время, когда Александр Македонский завоевал царство Дария и северо-западные окраины Индии, ходили на далекий Мадагаскар. Арабские мореходы освоили все моря, омывающие восточные берега Африки, Индию, Цейлон, Индокитай, острова Малайского архипелага; арабские географы были учителями западноевропейских землеведов раннего средневековья. В ту эпоху, когда почти вся Африка была для Европы сплошным «белым пятном», в бассейнах Нигера и Конго и на берегах Гвинейского залива процветали могущественные государства, связанные между собой, а также с гаванями Мавритании и Алжира бойкими караванными дорогами. Исконные обитатели андских и мексиканских нагорий освоили огромные территории в Южной и Центральной Америке, а лет за пятьдесят до появления испанцев в Перу инка Тупак-Юпанки совершил на флотилии бальсовых плотов плавание в Тихом океане Мореплаватели же солнечного восхода — океанийцы — открыли и заселили задолго до вторжения европейцев в южные моря островные галактики Полинезии и Микронезии. Эти отважные труженики моря на легких каноэ совершали в открытом и капризном океане переходы, которым мог бы смело позавидовать Христофор Колумб.

Очень небольшая «площадь» отведена в книге русским путешественникам и мореплавателям. А между тем сколько ярких страниц вписали в летопись великих открытии «Коломбы росские» на пути от Каменного пояса к берегам Аляски. Эрих Раквитц упоминает, правда, и о Семене Дежневе и о Великой Северной экспедиции, он говорит о плавании к Северо-Западной Америке Витуса Беринга, но думается, что поход Беринга и его соратника А. И. Чирикова к неведомым берегам Американского материка и открытия, совершенные целой плеядой выдающихся исследователей, которые в ходе этой экспедиции положили на карту северные берега Сибири, могли бы занять гораздо больше места в «Чужеземных тропах». Стоило бы рассказать и о трудах «Отца русской географической науки», великого холмогорца М. В. Ломоносова и о его гениальных проектах Северного морского пути. С большим интересом читаются страницы, посвященные папанинцам и перелетам Валерия Чкалова, однако хотелось бы, чтобы в арктическом разделе книги Эриха Раквитца действовали и другие герои освоения Советского Севера и чтобы читатель мог осознать масштабы открытий и исследований, проведенных в Арктике за четыре последних десятилетия.

Несколько слов о спорных положениях книги. Эрих Раквитц считает, что так называемый кенсингтонский камень с рунической надписью, «удостоверяющей» пребывание шведских мореходов в Миннесоте в XIV веке, действительно хранит на своей поверхности надпись того времени. Однако подлинность этой надписи до сих пор не доказана, и многое в ней вызывает глубокие сомнения специалистов.

Трудно согласиться с оценкой, которую автор дает теории Тура Хейердала о заселении острова Пасхи и других островов Полинезии выходцами с перуанского побережья. Бесспорно, Тур Хейердал и его товарищи совершили выдающийся географический подвиг, когда на бальсовом плоту пересекли восточную часть Тихого океана. Они доказали, что такие плавания были возможны до прихода европейцев в Южную Америку. Не доказали они другого — возможности «безаварийной» высадки на берегах Полинезийских островов. Мощное пассатное течение делает такую высадку невозможной на наветренных берегах этих островов, а подойти на бальсовом плоту к подветренному берегу любого из Полинезийских островов абсолютно немыслимо.

Хейердаловский «Кон-Тики» не смог пристать к берегам атолла Ангатау и разбился на рифах островка Рароиа. В 50-х годах тщетными оказались попытки подвести плоты к берегам океанийских островов, предпринятые американцем У. Виллисом и французом Эриком Бишопом. У. Виллиса пронесло мимо Маркизских островов, и только с помощью буксира он завел свой бальсовый плот в бухту Паго-Паго на острове Тутунла (архипелаг Самоа). А кипарисовый плот Э. Бишопа пассатное течение и пассатные ветры промчали мимо многих архипелагов и островов, и в конечном счете этот плот был разбит в щепы на рифах острова Ракаханга в группе островов Кука. Не случайно спутник Тура Хейердала по «Кон-Тики» швед Бенгт Данельссон отметил, что «Кон-Тики» единственный плот, которому удалось, пусть даже ценой катастрофы, пристать к наветренному берегу атолла.

Разумеется, в таких условиях сколько-нибудь значительные переселения с берегов Перу (а древние перуанцы совершали плавание только на бальсовых плотах) на острова Океании были невозможны.

Кроме того, все больше и больше новых подтверждений находит теория заселения Океании с запада, со стороны Индонезии (в последние годы и Тур Хейердал согласился с этой гипотезой). В настоящее время, по данным радиоуглеродных датировок, на основании археологических исследований и сравнительного анализа языков и диалектов Океании все яснее и яснее вырисовывается схема последовательного заселения островов Полинезии н Микронезии, причем устанавливается, что потоки переселенцев шли с запада на восток.

Отнюдь не исключено, что на ближайшем к берегам Перу форпосте Полинезии — острове Пасхи — могли осесть единичные выходцы из Страны инков, хотя и на острове Пасхи проблема высадки с бальсовых плотов разрешается крайне тяжко. Однако до сих пор археологические исследования не подтвердили такого рода переселения с перуанского дальнего Востока.

С момента выхода книги Эриха Раквитца прошло десять лет. За это время в Тихом, Индийском и Атлантическом океанах, полярных морях и в Антарктиде совершено было немало новых открытий. Появилось также много новых исследований по истории географических открытий, а археология обогатилась новыми данными, проливающими свет на деятельность древних путешественников и мореплавателей.

Поэтому при подготовке к печати русского издании книги Эриха Раквитца в текст ее внесены необходимые пояснения и примечания, которые кстати великолепно дополняют труд Эриха Раквитца. Автор их Г.И. Еремин оговорил и некоторые фактические неточности, вкравшиеся в книгу.

В заключение пожелаем «Чужеземным тропам» долгого и счастливого плавания в нашем книжном море.

  

Река Заале — приток Эльбы; протекает в землях Тюрингии и Саксонии (ГДР).

Древнейший период истории человечества называют палеолитом (греч. палайос — древний, литое — камень, то есть древнекаменный век). Начало его — около 800 тысяч лет назад, конец — 13 тысяч лет назад. Палеолит делится на несколько археологических культур: шелль (от имени стоянок этого типа во Франции) — 800–300 тысяч лет назад, ашель — 300–100 тысяч лет назад, мустье — 100–30 тысяч лет назад, поздний палеолит — 30–14 тысяч лет назад.

Нердлинген — город в Баварии (ФРГ) на реке Энер. Захоронения относятся к 7000–3000 годам до н. э.

Среднекаменный век, или мезолит (греч. мезос — средний, литое — камень), пришел на смену палеолиту; его датируют 12–5 тысячами лет до н. э. Мезолит, в свою очередь, был сменен неолитом, то есть новокаменным веком, который в разных странах начинался и кончался в разное время.

Каури — брюхоногий моллюск (Cypreae moneta), широко распространен в Индийском и Тихом океанах. Красивые раковины каури долго служили разменной монетой у народов Восточной Африки, Аравии, Индии и Китая; в некоторых районах мира эти «деньги» функционируют и по сей день,

Аквилея находилась у Триестского залива, близ современного Триеста; основана римлянами в 181 году до н. э.

Трусо — современный Эльблонг, город в Польше на берегу Вислинского залива; в древности крупный порт и торговый центр прусских и славянских племен.

Траунштейн — город в Баварии, на юге ФРГ.

Галльштат (Халльштат) — местечко около города Зальцбурга в Зальцкаммергуте (Верхняя Австрия), давшее название целой археологической культуре Западной Европы.

Лидия — небольшое рабовладельческое государство в Малой Азии (первоначально — Меония); столица Сарды (современный турецкий город Сарт).

Археологи датируют галльштатскую культуру (ее часто называют «полужелезным веком», то есть временем перехода от бронзового века к железному) IX—IV веками до н. э. Основные области ее распространения — Австрия, Южная Германия, Чехословакия, Югославия, Албания, то есть районы расселения древних иллирийских и частично кельтских племен.

С 1846 года, когда был обнаружен первый могильник, и по настоящее время раскопками вскрыто более 1000 могил галльштатского типа. Конечно, галльштатское искусство не могло соперничать с лучшими образцами искусства мастеров Средиземноморья, но тем не менее многие из находок (например, бронзовая колесница из Штреттвега в Австрии) не уступают им. За отсутствием письменных источников они дают ценную информацию, позволяющую археологам реконструировать быт галльштатских племен Средней Европы.

Ойкумена, эйкумена (от греч. oikumene, oikeo — населяю) — области земного шара, заселенные человеком. По представлениям древних греков, была большим островом, который омывается Океаном.

Собственно, как читатель увидит ниже, такая же судьба постигнет многие географические открытия, сделанные на разных этапах истории. Взять хотя бы для примера историю торгового соперничества Карфагена и Рима, Финикии и Греции, Венецианской и Генуэзской республик, Испании и Португалии или же, например, историю открытия Торресова пролива и многое другое.

Очевидно, одна из самых древних «карт» мира была обнаружена в 1963 году английским археологом Джеймсом Меллаартом при раскопках знаменитого «неолитического города» Чатал Куюка в Анатолии (Турция). Это был план селения и окрестностей с двуглавой вершиной горы. Возраст «карты» — 9 тысяч лет! Своеобразную топографическую карту обнаружили русские археологи в 1897 году при раскопках знаменитого Майкопского кургана. Среди золотых и серебряных вещей были найдены два сосуда, на которых изображался горный пейзаж, сходный с видом Кавказского хребта из Майкопа, и реки, сходные с реками, текущими в этой местности. До открытия Д. Меллаарта, очевидно, это была самая древняя топографическая карта мира: ее возраст более 4 тысяч лет.

Шан (Инь) — одно из раннерабовладельческих государств Древнего Китая, существовало с XVI по XI век до н. э.

К сожалению, в 213 году до н. э. по приказу жестокого и деспотичного «строителя» Великой Китайской стены императора Цинь Ши-хуанди в Китае было сожжено большинство исторических и географических сочинений древности, а из оставшихся были изъяты все географические сведения о соседних землях и странах. Отгороженный от всего мира Китай на долгое время превратился в «центр вселенной».

Здесь автор несколько преувеличивает. Достоверно известны лишь плавание египтян в Пунт (1493 г. до н. э.) и плавание финикийцев вокруг Африки по поручению фараона Нехо (594 г до н. э.). Кроме того, известны каботажные плавания в Средиземном море — в Ливан — и в Красном море.

Геркулесовы столбы, Геракловы столпы — так были названы в древнем мире скала Гибралтар к возвышающаяся на противоположном африканском берегу скала Джебель-Муса, по античному преданию воздвигнутые великим Гераклом во время одного из своих подвигов.

В древности Британские острова были поставщиками олова, греки и римляне называли их Касситеридами, то есть Оловянными островами (в современной геологической терминологии касситерит — минерал, оловянный камень, содержащий 78,6% олова).

Известный немецкий историк географических открытий Рихард Хенннг (1873–1951) пишет в своем первом томе «Неведомых земель»: «Можно с уверенностью сказать, что финикияне были далеки от того, чтобы совершить все те значительные мореходные подвиги, которые им приписывались раньше, и частично и теперь. Делалось это, чтобы объяснить некоторые примечательные факты из истории торговли, главным образом появление задолго до Гомера северного янтаря в Средиземноморье. Теперь мы знаем, что предполагавшиеся прежде регулярные морские торговые рейсы финикиян к Северному и Балтийскому морям, то есть в страны олова и янтаря, в Норвегию, Индию и т. д. должны расцениваться как чистейшая фантазия…» И далее: «Посещение восточных и центральных Канарских островов и группы островов Мадейра — это, видимо, единственное (курсив Р. X.) географическое открытие, которое довольно достоверно можно приписать финикиянам (не считая плавания вокруг Африки по поручению фараона Нехо). Возможно, впрочем, что и это открытие было сделано уже критянами, морские походы которых еще за 2000 лет до финикиян (мореходство у финикиян начало развиваться только в XV веке до н. э. — Г. Е.) простирались на всю западную часть Средиземного моря, вплоть до океана» (Рихард Хенниг, Неведомые земли, т. 1. М., изд-во «Иностранная литература», 1961, стр. 64, 66)

Сндон и Тир — финикийские города-государства на побережье Средиземного моря (территория современного Ливана: города Сайда и Сур).

Гомер — легендарный древнегреческий поэт, предполагаемый автор знаменитых поэм «Илиады» и «Одиссеи», создание которых исследователи относят к VIII—VII векам до н. э. В этих двух памятниках ранней греческой истории в большом объеме содержатся и сведения, отражающие географические представления народов Средиземноморья в гомеровскую эпоху.

Клавдий Птолемей (около 90–168 гг. н.э.) — знаменитый древнегреческий астроном, географ, картограф, физик и математик, живший и творивший в Александрии Египетской. Автор известного астрономического труда в 13 книгах «Великое построение астрономии» (в Европе был известен в средние века под арабским названием «Альмагест»), служившего энциклопедией астрономических знаний свыше тысячи лет, Кроме того. Птолемей является автором не менее выдающегося произведения «Руководство по географии», представляющего собой вершину географических знаний античного мира.

Xирам, или Хиром I, — царь Тира, современник

Соломон (древнееврейск. Шелома, араб. Сулейман) — царь объединенного Израильско-Иудейского царства в 960–935 годах до н. э., при котором оно достигло наивысшего расцвета.

Чермное море — библейское название Красного моря; Эцион-Гебер (современный порт Акаба на берегу Красного моря в заливе Акаба) — местность, в которой он находился (библейский Эдом), попала под иудейское господство при царе Давиде, в первой четверти X века до н. э.. и оставалась во владении иудеев до 730 года до н. э., когда сирийцы захватили гавань.

В библии называется цифра 420 талантов (по другим вариантам 450 талантов) золота. Э. Раквитц, переводя эту цифру в современную систему мер, считает, что талант равен 100 кг. Это не совсем правильно, так как талант — самая крупная весовая и денежная единица, распространенная в древности в Греции, Египте, Сирии, Палестине и Месопотамии, — имел в разных странах разную ценность. Так, в Греции аттический, или эвбейский, талант равнялся 26,2 кг; по утверждению немецкого исследователя Г. Гуте, библейский талант равнялся 44 кг. Таким образом, в первом случае корабли Соломона могли привезти 130 центнеров золота, во втором — 285. Соответственно (об этом речь пойдет ниже) легендарная царица Савская, правившая в IX веке до н. э. в «Счастливой Аравии», в государстве Сава, или Себа (Сабейском царстве), принесла в дар Соломону 120 талантов, или 31,5–52,8 центнера золота.

Давид (конец XI века — около 950 года до н. э.) — создатель и первый царь объединенного Израильско-Иудейского царства, отец царя Соломона. Вел большие завоевательные войны (присоединил к Иудее территорию израильских племен, на юге — Эдом, на востоке — Моав и Аммон, на севере — Цобу и Дамаск, захватил хананейский город Иерусалим и сделал его столицей государства), приведшие к созданию сильной державы на побережье Средиземного моря.

Псуссенес II — последний фараон XXI династии, правившей в Древнем Египте с 1071 по 941 год до н. э. перед захватом его ливийцами.

Софала — порт на побережье Юго-Восточной Африки (Мозамбик).

Карл Маух (1837–1875) — немецкий путешественник по Африке; в 1865 году исследовал Трансвааль и области между течениями рек Лимпопо и Замбези, составил карты этих мест, открыл в Южной Родезии (Мотабеленде и Машоналенде) богатые золотые россыпи В 1871 году, в своем последнем путешествии, посетил ныне знаменитые руины Зимбабве и сообщил о них в Европе. Карл Маух, пораженный грандиозностью сооружений Зимбабве (некоторые постройки имели 100 метров в поперечнике и 9-метровые стены безрастворной кладки), полагал, что он, наконец, нашел легендарную страну Офир царя Соломона.

Культура Зимбабве (названа по имени археологического комплекса Большого Зимбабве, расположенного близ города Викторин в Южной Родезии) датируется археологами VI—XVI веками, то есть временем неолита и железного века южных районов Африки. В настоящее время известно более 400 памятников этой загадочной культуры Африки, расположенных на территории в несколько тысяч квадратных километров. Открыта в 1868 году английским путешественником Адамом Рендерсом, но особую известность получила благодаря К. Мауху. Как считают исследователи, культура Зимбабве была создана предками современных народов банту. На этой территории в XIV веке сложилось могущественное государство юга Мономотапа.

Иосафат — царь Иудеи (около 874–853 гг. до н. э.), правивший в стране после распада объединенного Израильско-Иудейского царства.

Время правления Рамсеса II Э. Раквитц приводит по датировке советского ученого-египтолога проф. В. И. Авдиева.

Опечатка в немецком издании либо ошибка автора: в описываемое время в Египте правил фараон Псамметих I Уахибра (663–609 гг. до н. э.), бывший номарх города Саиса, поднявший восстание против ассирийцев. Псамметих II (595–589 гг. до н. э.) был внуком Псамметиха I и сыном Нехо (609–595 гг. до н. э.).

Греки называли эти суда, имеющие три яруса весел, триерами, римляне — триремами.

После фараона Нехо работы по проведению канала вели завоеватель Египта персидский царь Дарий I (522–486 гг. до н. э.), римский император Траян (98–117 гг. н. э.), арабские халифы. Сегодняшний Суэцкий канал был прорыт в 1859—1869 годах под руководством французского инженера Фердинанда Лессепса.

Ливия — так древние греки и римляне называли Африку (по имени народа либу, жившего на побережье Средиземного моря; название страны и народа, ее населявшего, известно еще со второго тысячелетия до н. э. из египетских иероглифических надписей). Со II века до н. э. римляне, завоевавшие Карфаген (территория современного Туниса), назвали «новые земли» провинцией Африка — от имени берберского племени афригиев, обитавших на южных границах Туниса (Тунетума). По мнению ряда исследователей, происхождение этнонима «Африка — африги (африфи)» восходит к древнеберберскому «афри» — «пещера». Кстати, так называемые пещерные города, а на самом деле подземные и полуподземные селения, до сих пор можно встретить в Тунисе и Ливии, в районах расселения оседлых берберских племен.

Ассирийцы не могли осаждать Тир. Плавание финикийцев вокруг Африки происходило в 596–594 годах до н. э. Ассирийская держава была уничтожена Мидией и Вавилонией в 605 году, то есть за девять лет до плавания. В описываемое время самой сильной державой Востока было Ново-Вавилонское царство, достигшее своего расцвета при царе Навуходоносоре II (602–562 гг. до н. э.). Его войска подошли к границам Египта, захватили Сирию, Палестину, разрушили в 597 году до н. э. Иерусалим и осадили финикийский Тир. В 586 году до н. э., после тринадцатилетней осады, город пал. Фактически с падением Тира Финикия приходит в упадок и становится добычей многочисленных завоевателей — египтян, персов и греков. В 333–332 годах до н. э. Финикию окончательно завоевал Александр Македонский.

По последним археологическим данным, Карфаген (финик. Qarthadast — Новый город) был основан в 825 году до н. э. выходцами из финикийского города Тира.

Гадес (латин.), Гадейра (греч.), Гадир (финик.) — современный Кадис, порт на южном атлантическом побережье Испании, старейший из городов Европы. Основан финикийцами якобы в XII веке до н. э., но археологически прослеживается только с VII века до н. э.

Малага — город на юге Испании в Андалузии, основан финикийцами под названием Малака (Майнака) — «место засолки рыбы», «солеварная» после 1100 года до н. э.

Тартесс (финик. Таршиш) — город в устье реки Бетис {современная Гвадалквивир); время основания неизвестно, но существовал уже в начале первого тысячелетия до н. з. в области Тартессиде, или Турдетании (латин.), задолго до появления финикийцев. Был торговым соперником Карфагена. Разрушен до основания карфагенянами где-то около 530 года до н. э.

Пунийцы, или пуны, — римское название карфагенян (Puni), отсюда — Пунические войны Рима с Карфагеном, закончившиеся полным разгромом в 146 году до н. э. этого самого серьезного соперника Древнего Рима.

Гимилькон — карфагенский флотоводец, брат знаменитого мореплавателя древности суфета Ганнона (по Р. Хеннигу), примерно в одно и то же время (между 530 и 520 гг. до н. э.) с Ганноном совершил разведывательное плавание в высокие северные широты, к берегам Южной Англии и Ирландии. Очевидно, до этого времени карфагеняне не плавали в водах Атлантического океана севернее или южнее Тартесса.

Руфий Фест Авиен (вторая половина IV века н. э.) — римский поэт, автор географических произведений: не дошедшего до нас «Описания круга земного» и дошедшего до нас в отрывках — «Морские берега», содержащего интересный географический материал, почерпнутый из древних источников. Кстати, только из его произведения мы узнаем о плавании Гимилькона к берегам Англии и Ирландии.

Эстримниды — от кельтского племени остимиев, или эстримников; по мнению Р. Хеннига, полуостров Бретань или мыс Сен-Матье на западном берегу полуострова.

Здесь и далее Э. Раквитц вновь возвращается ко времени финикийского владычества в Средиземном море (XII— VI века до н. э.). Пунийцами, как мы уже говорили, римляне называли карфагенян, которые хоть и были непосредственными родственниками финикийцев, но очень быстро отделились от метрополии, добились самостоятельности и проводили независимую торговую политику. После падения Тира в 586 году до н. э. владычество в Средиземном море на короткое время перешло в руки греческих городов-полисов и основанных им колоний, в частности Массилии. В 530 году господство на море переходит и руки Карфагена, просуществовавшего до 146 года до н. э.

Тайна изготовления тирского пурпура из средиземноморской пурпурницы — Purpura haemastoma не раскрыта и по сей день.

Это были не Канарские острова, а остров Мадейра, на который финикийцы натолкнулись, путешествуя вдоль побережья Марокко где-то около 800 года до н. э. Очевидно, в последующих плаваниях по Атлантике остров Мадейра служил естественной базой для дальнейшего продвижения в океан.

Лишайник орсель, или трава оризелло (Roccella tinctoria), содержит в больших количествах краситель. Канарский лишайник связывают с секретом изготовления тирского пурпура.

Драконово дерево (Dracaena draco) — тоже краситель, то есть «кровь дракона».

Отчет о плавании Ганнона хранился высеченным на каменной плите в храме верховного бога Карфагена Мелькарта. Впервые якобы перевод этого текста был сделан для греческого историка Полибия (201—120 гг. до н. э.) — свидетеля разрушения Карфагена римлянами. Правда, существует мнение. что греческие авторы знали о плавании Ганнона задолго до Полибия.

Мыс Джуби расположен в районе реки Сегиет-эль-Хамры у северо-западного побережья Марокко.

Уэд-Дра — река в Марокко, известная древним под именем Ликса, сейчас — высохшее русло.

Эфиопией Ганнон называет районы современной Гамбии и «португальской» Гвинеи, кроме того, здесь неточность у Э. Раквитца, так как у Ганнона читаем: «У гор живут люди разнообразных типов, называемые троглодитами (то есть пещерными жителями). Ликситы говорят, что они в беге быстрее лошадей».

Согласно немецкому географу Р. Хеннигу название «горилла» произошло от искаженного финикийцами или ликситами слова «гуяла» («нгуяла»), на одном из языков Западной Африки этим словом здесь всегда обозначались крупнейшие обезьяны, а именно гориллы (особенно в Гане).

Массилия — колония древних греков — фокейцев; основана около 600 года до н. э. в устье Роны (современный Марсель).

Кумы — колония древних греков в Италии на побережье Кампаньи; основана в середине VIII века до н. э. халкидянами и другими выходцами с острова Эвбея; разрушена в VI веке в войнах с готами.

Ольвия — колония древних греков в Причерноморье; основана переселенцами из города Милета и других ионийских (малоазийских) городов в первой половине VI века до н. э.; в VI веке прекратила свое существование.

Фасис — колония древних греков на Черноморском побережье Кавказа, в устье реки Риони; основана в VI веке до н. э. выходцами из города Милета.

Геродот (около 484–425 гг. до н. э.) — древнегреческий историк, один из первых ученых-путешественников. Для написания своей знаменитой «Истории» объехал все известные страны своего времени: Грецию, Южную Италию, Малую Азию, Египет, Вавилонию, Персию, посетил большинство островов Средиземного меря, побывал в Черном море, в Крыму (вплоть до Херсонеса) и в стране скифов. Еще в древности его считали отцом истории, хотя с полным правом Геродота можно назвать за его путешествия и отцом географии. Лучший русский перевод трудов Геродота принадлежит Ф. Г. Мищенко («История в девяти книгах», т. 1–2. М., 1888).

Этрурия — одна из древнейших областей на Апеннинском полуострове, область расселения одного из самых крупных племен древней Италии — этрусков, или тусков, как их называли римляне (современная провинция Тоскана — от «тусков» — в Италии).

Анаксимандр (610–546 гг. до н. э.) — греческий философ, родоначальник математической школы, первый создал географическую карту и солнечные часы.

Гомер представлял себе Землю в виде выпуклого диска, наподобие щита, где сушу омывает вечная река — Океан. Над землей простирается медный небесный свод, по которому движется Солнце, ежедневно поднимаясь на востоке из вод Океана и погружаясь в эти же воды на западе. Над Океаном на одной плоскости с земным кругом лежит царство мрака Аид, где обитают тени умерших. Под Аидом на таком же расстоянии, как небо от земли, расположен Тартар, где заперты побежденные Зевсом и богами титаны. Весь земной диск окружен воздухом, и только на вершинах самых высоких гор, где живут бессмертные боги, — чистая атмосфера под названием «эфир». Таковы в общих чертах географические представления Гомера о «круглой Земле» (см. «Илиада», песнь XVIII, стихи 470–610).

Существование такого торгового пути сейчас никем из исследователей не ставится под сомнение. Дорога эта, очевидно, начиналась на берегу Меотийского озера (так древние греки называли Азовское море), у устья Дона — там, где впоследствии, в III веке до н. э., возник торговый город Танаис, форпост античного мира на краю «варварийских» степей. Она проходила через перешеек у Волгограда между Доном и Волгой, здесь сейчас начинается Цимлянское море и Волго-Донской канал имени В. И. Ленина; затем следовала вдоль Волги или прямо по Волге к ее притоку Каме. Здесь, у слияния Волги и Камы, как свидетельствуют археологические раскопки, еще в 1000 году до н. э. находился крупный торговый и культурный центр «восточнорусского бронзового века». По реке Каме купцы поднимались к перевалу через Рипейские (Уральские) горы у современного Свердловска и выходили в район реки Исети, где жили Геродотовы исседоны. Об этом древнем торговом пути, ведущем к исседонам в Сибирь и далее — Алтай, Прибайкалье и Центральную Азию, — упоминает еще греческий поэт Алкмен в 690 году до н. э. Очевидно, греческие торговые связи с Уралом получили свое развитие в эпоху морских контактов с Причерноморьем, задолго до появления первых колонистов на берегах Понта Эвксинского. Можно предположить, что этот древний торговый путь возник в эпоху бронзы или даже еще раньше — его можно связать с древним нефритовым путем из Прибайкалья в Прикамье, растянувшимся на пять тысяч километров. В бронзовом веке изделия из алтайских металлов по этому же пути доходят до южнорусских степей. А уже после исчезновения греческих колоний в Причерноморье он по-прежнему функционировал в период расцвета византийской и арабской торговли, играя такую же важную роль, как и в древности.

Александр фон Гумбольдт (1769–1859) — известный немецкий естествоиспытатель, географ и путешественник. Ученый-энциклопедист, человек широчайшего кругозора, он по праву считается пионером научного исследования Земли, основателем научного страноведения. В одно из своих путешествий он в 1829 году посетил Россию и совершил поездку на Урал, в Сибирь, Алтай, Джунгарию, буквально следуя древнему торговому пути из Восточной Европы в Азию.

И это далеко не единичные находки. Недалеко от впадения реки Чусовой в Каму при раскопках поселения ананышской культуры (VII—II века до н. э.) была найдена маленькая статуэтка египетского бога Агиона, а множество египетских бус встречено в Пантикапее и Ольвии, откуда они проникали в наши русские леса. Греческие вещи найдены под Киевом и Полтавой, в Поволжье; с берегов Черного моря попадали вещи римского времени в Поволжье и Приуралье. В Поволжье были открыты даже целые клады римских монет, на реке Каме — много римской бронзовой посуды. Очевидно, рекорд такого поэтапного обмена — находка в курганах Ноин-Улы (в 100 км на север от Улан-Батора) греческих тканей и вышивок шерстью — раскопки этих курганов были проведены в 1924–1925 годах советскими археологами под руководством знаменитого исследователя Центральной Азии П. К. Козлова (1863–1935). И хотя греческие купцы, в частности из Ольвии, которую посетил Геродот, и Танаиса, вели активную торговлю, вряд ли они рисковали далеко забираться в глубь неизведанных земель и не проникали дальше западного склона Уральских гор, ведь даже сюда греческие купцы, как сообщает Геродот, брали с собой семь переводчиков.

Кельты — племена, населявшие в начале первого тысячелетия до н. э. территорию современной Франции, Швейцарии, Бельгии. Римляне называли их галлами. Позднее, в VI—V вв. до н. э., в начале так называемого «латенского периода» (от местечка Ла-Тен в Швейцарии на Невшательском озере), продвинулись в Испанию (здесь их римляне называли кельтиберами), Северную Италию, Британию (кельтское племя бриттов), на Дунай, Карпаты, Балканы и в Малую Азию.

Дату путешествия Пифея в северные страны можно установить только приблизительно, то есть где-то между 350 и 310 годами до н. э. До этого своего основного путешествия Пифей, очевидно, побывал на атлантическом побережье Испании, где открыл для античной географии явления прилива и отлива, объяснив их воздействием Луны. Кроме того, Пифей впервые с помощью гномона — теневого стержня — определил широту Массилии, причем проведенные им вычисления поражают своей высокой точностью (впоследствии его измерениями воспользовался Гиппарх для проведения параллели через Массилию и Византии — будущий Константинополь). Все это достаточно убедительно характеризует Пифея как одного из наиболее выдающихся ученых и путешественников своего времени; этого, к сожалению, не смогли оценить античные географы. Единственный достоверный отрывок из несохранившегося труда Пифея «Об океане» приводит греческий астроном Гемин (I век до н. э.), остальные сведения о выдающемся исследователе древности и его плавании приводят Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Страбон, Полибий, Аэций, Гиппарх и другие античные авторы.

Корбилон — один из крупных торговых городов, расположенных на землях кельтского племени намнитов, находился в устье Луары. Ряд исследователей считает, что он был основан массилийцами для торговли с Англией и Ирландией, на подступах к рынку олова — острову Уэссану. Местонахождение Корбилона сегодня точно не установлено, так как город бесследно исчез уже ко времени походов Цезаря в Галлию и Британию.

Гиппарх из Александрии — величайший астроном древности (II в. до н. э.), составил звездный каталог, открыл явление прецессии звезд, разработал две теории видимого движения Солнца, вычислил длину солнечного (тропического) года, определил расстояние от Земли до Луны, составил таблицы движения Солнца и Луны и т. д.

Фритьоф Нансен (1861–1930) — выдающийся норвежский полярный исследователь, ученый, общественный деятель. В 1888 году вместе с пятью спутниками на санях и лыжах пересек внутренние области Гренландии, пройдя за 40 дней 560 километров. Своим путешествием он доказал, что внутренняя Гренландия покрыта сплошным ледяным покровом и что на этом самом большом острове планеты находится полюс холода.

Здесь Э. Раквитц приводит устаревшие данные. Гельголанд не мог быть Пифеевым островом Абалусом, так как янтарь находят только в отложениях третичного периода, которые на острове Гельголанд не встречены. Об этом, ссылаясь на данные геологических исследований, говорит Р. Хенниг в дополнении к 3-му тому первого издания «Неведомых земель»: «Остров Абалус мог находиться только перед западным побережьем Шлезвиг-Гольштейна (юго-западное побережье полуострова Ютландия, Метуонис, или Метуония у Пифея и Плиния. — Г. Е.). Всякая другая возможность исключается. Ныне этот остров исчез. Ни Зюдштранд, ни Гельголанд нельзя отождествлять с древним островом янтаря. Последний должен находиться между двумя этими островами, и современная наука не знает для него никакого названия. Поэтому целесообразней оставить за островом его древнее имя Абалус» (Р. Хенниг, Неведомые земли, т. I, стр. 195). Некоторые исследователи склонны видеть в названии Абалус (Абалция, Баунония, Балтия — античных авторов) отголосок древнего имени Балтики.

Филипп II (около 382–336 гг. до н. э.) — царь Древней Македонии с 359 года до н. э., отец Александра Македонского, создал мощную армию, завоевал и объединил Грецию, тем самым превратив страну в сильнейшую державу Средиземноморья накануне завоевательных походов Александра.

Фаланга — боевое прямоугольное построение тяжело вооруженной пехоты (гоплитов) в Древней Греции и Македонии: ширина фронта до 1 км, глубина строя — до 24 шеренг и более, численность воинов — 16–18 тысяч человек.

Гекатей Милетский (546–480 гг. до н. э.) — древнегреческий историк и географ, своего рода предшественник Геродота. Его географическое сочинение «Объезд Земли» — первый известный нам труд подобного рода.

Бематисты — землемеры (греч.).

Герат и Кандагар, основанные Александром Македонским, в древности назывались Александрия-Ариана (Арийская) и Александрия-Арахосия. Всего в обширнейшей империи Александра Великого было 18 городов, названных в его честь Александриями.

Река Кабул — приток Инда, поэтому воины Александра и встретили здесь крокодилов, которые порой и сейчас заплывают сюда.

Современный Джелам.

Эритрейское (от греч. erythros — «красный»), или Красное, море — у античных географов определение довольно обширного водного пространства к югу от Аравийского полуострова, собственно Индийского океана и его северных морей. Современное Красное море древние называли Аравийским, или Арабским, заливом; современное Аравийское море, или залив Индийского океана, они называли Красным морем, кроме того, оно носило название Южного моря в отличие от северных морей — Средиземного и Черного.

Арриан из Ннкомедии (Вифиния, середина II века) написал «Анабасис Александра» — лучшую из сохранившихся до нас историй походов Александра Македонского.

Эпиктет — вольноотпущенник из Фригии, вместе с Сенекой был одним из отцов стоицизма в его умеренной форме, так называемого кинизма.

Анабасис (буквально восхождение, движение в глубь страны (греч.) — исторические сочинения древности, в которых давалось описание военных походов. Известны два анабасиса: «Анабасис Ксенофонта» в 7 книгах — описание похода 401 года до н. э. 10 тысяч греков — наемников Кира и «Анабасис Александра», написанный, как считают специалисты, в явном подражании Ксенофонту.

Стадий, стадия (греч. stadion) — мера длины у многих древних народов мира; впервые была введена в древнем Вавилоне, затем получила свое греческое название. Означала расстояние, проходимое человеком спокойным шагом за время восхода солнца, длящегося примерно две минуты. Величина стадия была различна в странах древнего мира: 195 м — вавилонский; 230,4 м — древнеассирийский и халдейско-персидский; 174,5 м — древнеегипетский; 184,98 м, 184,47 м, 177,6 м, 157,6 м, 157,5 м — стадии древнегреческие.

По приказу Дария перс Скилак из Карианды в 516–516 годах до н. э. совершил разведывательное плавание по Индийскому океану.

Собственно, эта задача была не по плечу греческим мореходам того времени, да они и не ставили ее. Их цели были гораздо скромнее. Р. Хенниг пишет, что греки хотели осуществить плавание по морю от Инда до Евфрата, выяснить очертания побережья между этими великими реками и проплыть еще далее, до известных им северных берегов Красного моря, то есть проложить морской путь из Индии в Египет. Это легко можно было сделать при каботажном плавании вдоль берегов (кстати, эту проблему, очевидно, давно решили сабейские моряки из Йемена), но никак не отгадать загадку Южного океана, для решения которой необходимо было выйти в открытое море. Кажется, это впервые удалось сделать греческому мореходу Гиппалу около 100 года до н. э. Он открыл муссонные пути в Индию для кратчайших плаваний через океан и намеренно оторвался от берегов (если раньше на плавание из египетских гаваней Красного моря в Индию и обратно уходило не менее двух лет, то после открытия Гиппалом муссонных путей этот срок сократился до 9 месяцев). И тем не менее греки, даже оторвавшись от спасительных берегов, еще долгое время не могли ничего определенного сказать о характере Южного моря: представляет ли оно собой замкнутый водоем и является ли внутренним морем или нет? В античной географии бытовали обе точки зрения: сторонники островной, или океанической, теории континентов предполагали существование в Южных морях нескольких массивов суши, отделенных друг от друга океанами; сторонники континентальной теории, наоборот, предполагали наличие только одного гигантского материка-противовеса. Один из известнейших представителей этой теории, Клавдий Птолемей, даже дал ему имя Terra Austratis incognita, впрочем, и сторонники океанической теории своим островам-континентам давали не менее звучные и загадочные имена (Антеция, Периэция, Антнподия — у Кратеса Малосского). Походы Александра Македонского, так обогатившие античную географию сведениями о новых землях, мало что прояснили в природе Южного моря. По-прежнему в античной науке соседствовали две противоречащие друг другу точки зрения. Безымянный автор «Перипла Эритрейского моря» около 89 года н. э. уверенно утверждал, что еще не исследованный Индийский океан на юге Африки соединяется с Западным, то есть Атлантическим, океаном, я уже упоминаемый нами Клавдий Птолемей — 90–168 годы н. э. — фактически современник автора «Перипла», наглухо закрывал выход из Индийского океана, превращая его в замкнутый бассейн наподобие Средиземного моря. Вот какие представления, оказавшие большое влияние на последующее развитие географических знаний, бытовали в античное время о природе Южного океана

Сострат Книдский — известный архитектор древности, родился в городе Книде (Кария — область в Малой Азии).

Известны и другие данные об Александрийском маяке: его высота равнялась не 155 метрам, а 120 метрам, на вершине маяка возвышалась семиметровая бронзовая статуя бога морей Посейдона с трезубцем в руке (см.: А. А. Нейхардт, И. А. Шишова, Семь чудес древнего мира, М.—Л., изд-во «Наука», 1966, стр. III).

Александрийский, или Фаросский, маяк в сильно разрушенном виде простоял до XIV века, его высота в то время была всего лишь 30 метров; затем его постамент был встроен арабами в средневековую крепость.

Мусейон — сначала так называлось в Греции место, посвященное музам, храм муз, предназначенный для произведений искусств, связанных с девятью музами. Мусейоны существовали во всех городах Греции, но наибольшей известностью пользовался основанный Птолемеем Сотером в 280 году до н. э. мусейон в Александрии, который стал своего рода первой Греческой академией наук.

Эратосфен из Кирены (около 275–194 гг. до н. э.) — выдающийся греческий ученый — географ, астроном, геометр, философ, поэт, хранитель Александрийской библиотеки. Впервые ввел в употребление термин «география», правда, в ограниченном смысле — для графического изображения Земли; основатель математической географии, он измерил наклон эклиптики, приближенно определил величину земного меридиана, или, другими словами, измерил окружность Земли; пользуясь данными Александрийской библиотеки, Эратосфен создал географическую карту населенной земли.

Очевидно, опечатка в немецком тексте, так как в действительности Эратосфен получил цифру 39 690 километров (см.: «Всемирная история», т. 2. М., Изд-во АН СССР, 1956, стр. 271); таким образом, ошибка Эратосфена не 2511 километров, а немногим более 300 километров, то есть в расчете радиуса Земли он ошибся на 3%.

Учение о шарообразности Земли впервые высказал еще знаменитый Пифагор, принял Аристотель, развил его ученик Дикеарх, следующим был Эратосфен и др.

«Альмагест» — арабизированное от «Мэгистэ» (греч. — величайший). Так еще в древности стали называть знаменитый трактат Птолемея «Великое математическое построение астрономии в 13 книгах».

Хотя еще в III веке до н. э., за 1700 лет до открытия Коперника, александрийский астроном Аристарх Самосский утверждал, что Земля шар, который вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца вместе с другими планетами, Птолемей и другие ученые древности отказывались признавать его точку зрения, считая автора столь абсурдной гипотезы просто-напросто безумцем.

Плавание Пифея происходило в 350–320 годах до н. э. Птолемей жил в 90–168 годах н. э. И если даже верен тот факт, что сочинение Пифея «Об океане» чуть ли не 300 лет пролежало спрятанным в архивах Массилии, как в свое время документ о плавании Ганнона в карфагенском храме Мелькар-та, до тех пор, пока воинственные римляне не извлекли их (Массилия, поддерживающая в гражданской войне Помпея, была взята войсками Цезаря в 49 году до н. э.), все равно у Птолемея хватило бы времени, чтобы ознакомиться с трудом Пифея: ведь он был уже хорошо известен предшественникам Птолемея. Его цитируют или приводят данные, которые могли быть известны только из сочинения этого выдающегося ученого и мореплавателя древности: Полибий (201–120 гг. до н. э.), Гиппарх (II век до н. э.), Диодор Сицилийский (80–29 гг. до н. э.), Ге-мин (I век до н. э.), Страбон (63 г. до н. э. — 20 г. н. э), Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) и другие. Очевидно, дело совсем в другом: либо Птолемей в своем отношении к Пифею шел по следам уже существующей традиции, то есть считал Пифея лжецом, как это делали в свое время Полибий, Страбон и другие; либо, как считает советский историк географии Л. А. Ельницкий, «Птолемей совершает… грубые ошибки, проистекавшие отчасти из того способа, посредством которого определялись координаты тех или других пунктов, отчасти же из неправильных общегеографических представлений, как это особенно видно на примере с Эритрейским морем…» (Л. А. Ельницкий. Знания древних о северных странах. М., Географгиз, 1961, стр. 194–195).

Как мы уже говорили выше (см. сноску к стр. 64), в античной географии соседствовали две точки зрении о характере размещения суши на поверхности земли: океаническая и континентальная.

Самым ярким представителем океанической теории был Эратосфен (275–194 гг. до н. э.). Он видел обитаемую землю, или ойкумену, островом в океане, занимающим лишь незначительную часть поверхности земного шара, и высказывал предположение о множестве подобных обитаемых, но еще не открытых «Островов».

Противником Эратосфена был величайший греческий астроном Гиппарх из Никеи, живший около 150 года до н. э. Привыкший к расчетам, к математической точности своих построений, он обрушился на Эратосфена за неточности, ошибки и гипотезы, допущенные им при составлении карты Земли. В своем «Трактате о географии», посвященном критике картины мира Эратосфена, он признавал единственно верным приемом составления карт такой, какой основывался на определениях координат наносимых на карту пунктов. Гиппарх даже пытался дать новый образец географической карты мира, но она вышла у него намного хуже Эратосфеновой… Его авторитету доверились последующие географы — Марны Тирский (I—11 вв. н. э.) и его ученик Клавдий Птолемей.

Замкнутость берегов Средиземного моря была принята Гиппархом за основу основ, отсюда он делал вывод о форме земной поверхности (при составлении карты Земли лучшие данные Гиппарх получил при картографировании Средиземного моря). Очевидно, это обстоятельство изменило в его понятии и общую картину распределения суши на планете. Вместо омываемой водами океанов островной суши на юге у него появился двойник Средиземного моря — огромное Южное (Индийское) море, зажатое в котловине могучего континента. С севера Индийский океан подпирали берега Азии, с юга — еще неведомый континент, форпост которого — остров Тапробан (современный Цейлон) — далеко врезался в воды замкнутого Индийского океана. Таким образом, собственно, Гнппарх стал отцом континентальной теории и двухтысячелетнего мифа о Южном континенте Terra Australis, сыгравших такую большую роль в истории географии. Естественно, Марину Тирскому и Птолемею, загипнотизированным авторитетом великого Гиппарха, не оставалось ничего иного, как следовать указанному пути. Таким же авторитетом для средневековых географов явились и сам Птолемей и его знаменитая карта. На ней восточный берег Африки соединен пунктирной линией «неизведанных» берегов Terra Australis с индийским берегом. Идея замкнутого Эритрейского моря и Южной земли, спущенная со стапелей разгневанным Гиппархом, получила благодаря Птолемею длительную прописку в географии. И только плавания нового времени, начиная с Васко да Гамы и кончая Джемсом Куком, положили конец красивой и нелепой легенде о замкнутом Южном море и мечте мореплавателей всех эпох — загадочной и неуловимой Terra Australis.

Марин Тирский — выдающийся древнегреческий географ, предшественник Птолемея; между 107 и 114 годами н. э. написал не дошедший до нас труд «Исправление географической карты», который был использован Птолемеем при создании им картины мира.

К тому времени, когда просветители эпохи Возрождения заново открыли замечательный труд Птолемея «Руководство по географии» (кстати, особого влияния на современников автора он не оказал), имя Птолемея было хорошо известно в Европе, пожалуй, лучше, чем какое другое из великих имен античности. Причиной тому — удобная для церковников геоцентрическая система мира (Земля — центр вселенной; Солнце, планеты, звезды вращаются вокруг нее и т. д.), изложенная автором в знаменитом «Альмагесте», с которым Европа познакомилась через арабов еще в раннем средневековье. Новооткрытый труд Птолемея «Руководство по географии», долгое время служивший для средневековых географов источником знаний о земле, впервые был переведен на латинский язык итальянцем Джакомо Анджело в начале XV века, впервые перевод Птолемея был напечатан в итальянском городе Виченце в 1475 году. Уже в 1478 году последовало новое издание с приложением знаменитой карты, гравированной на меди. Несовершенство перевода заставило вернуться к подлиннику: в 1523 году выдающийся деятель эпохи Возрождения Эразм Роттердамский (1466–1536) издал Птолемея на греческом языке. В XVI веке «Руководство по географии» выдержало более 20 изданий. К 1704 году уже насчитывалось около 50 переизданий географического труда Птолемея. Авторитет этого выдающегося ученого античности был настолько велик, что с момента открытия его как географа вплоть до Герхарда Крамера-Меркатора (1512–1594), издавшего первый атлас, все карты или собрания карт (впоследствии, собственно, атласы) назывались «птолемеями».

Сестерций — древнеримская серебряная, а зятем и бронзовая монета, обращавшаяся в основном в 187–217 годах н. э.; эта основная римская денежная единица известна с ранних времен; без учета покупательной стоимости сестерций равнялся 8,3 копейки.

Луций Анней Сенека (около 6–3 г. до н. э. — 65 г. н. э.) — воспитатель Нерона, римский философ-стоик, политический деятель, писатель, автор дошедшего до нас труда «Вопросы естествознания», интересного своими сведениями по географии; в частности, Сенека сообщает о походе центурионов к истокам Нила.

Существует предположение, что центурионы Нерона, достигшие Нильских болот, вторично открыли эти места, которые были известны еще древним египтянам примерно за две тысячи лет до них. Так, например, в третьем тысячелетии до н. э., задолго до 2280 года, посланец фараона Пепи II Хуфхор совершил четыре путешествия на юг, в глубь континента, и из последнего привез пигмея из племени акка, обитающего до сих пор на границе Конго с Суданом и Кенией (река Бомоканди — приток Уэле), в районах нильских озер Альберта и Эдуарда. О том, что подобные путешествия были не редкость в Древнем Египте, говорят многочисленные изображения африканских пигмеев на стенах древнеегипетских храмов и пирамид. Иероглифическая надпись на одном обелиске сообщает о танцовщике пигмее «Акка» (при дворах фараонов и египетской знати их ценили как непревзойденных мимов и танцовщиков).

Самое раннее письменное упоминание о низкорослых жителях Нильских болот можно встретить в «Илиаде» (песнь III, стихи 3–7), как известно, восходящей к VIII—VII “векам до н. э. (более древние иероглифические тексты египтян были прочитаны, в частности надпись «Акка» на обелиске, французским египтологом Огюстом Мариеттом в середине XIX века). Гомер первый же ввел в «Илиаду» ныне широко распространенное и известное слово «пигмей» (греч. pygmaios, букв, величиной с кулак, соответствующее русскому «мужичок с ноготок»). Из других античных авторов, задолго до похода центурионов сообщавших об истоках Нила, следует назвать Геродота (около 484–426 гг. до н. э.) — рассказ аммонского царя Етеарха о походе юношей из североафриканского племени насамонов через Сахару и пленении их чернокожими карликами в болотистой местности Внутренней Африки (Геродот, Книга 2-я. Эвтерпа. 28–34); этот поход, как считают исследователи, состоялся в начале V века до н. э., правда, еще не доказано, были ли насамоны в самом деле у истоков Нила, на Нигере, или же, что вернее всего, оказались в болотистой местности оазиса Феццан на ныне высыхающей реке Шотт-эш-Шерги. Аристотель (384–322 гг. до н. э.) писал в «Возникновении животных»: «Журавли прилетают со скифских полей (то есть Восточной Европы. — Г. Е.) на находящиеся в Верхнем Египте болота, из которых вытекает Нил. Эти места населены пигмеями. Это не миф, а действительно существует маленький народ…» В «Метеорологии» он добавляет по поводу истоков Нила другие факты: «Река Хреметес, текущая в океан, и источник Нила начинаются в так называемых Аргиронсккх горах». Не это ли Снежные горы Геродота и Сенеки и Лунные горы Марина Тирского и Птолемея, талые воды которых, по представлениям древних, питали крупнейшую реку мира? А уже в позднейшей реконструкции не дошедшей до нас карты мира Эратосфена (275–195 гг. до н. э.) мы видим истоки Нила начинающимися из озер у самого подножья Южных гор, в глубине Африканского континента. Так же, как и на последующей карте Птолемея, их можно отождествить с горами Рувензори и Килиманджаро, а озера — с озерами Альберта и Эдуарда. Надо заметить, что античные географы до Птолемея помещали снежные вершины Лунных гор в Эфиопии на Абиссинском нагорье, где берет начало Голубой Нил, и только ко времени Марина Тирского и Птолемея были получены первые сведения о Рувензори — истинных Лунных горах, у подножья которых берет начало собственно исток Нила—река Катера, дающая качало Белому Нилу. Об этом, очевидно, догадывался Сенека, давая указания Нероновым центурионам. Любопытно, что в эту эпоху у римлян даже появилась поговорка: «Caput Nili quaerare» — «Искать истоки Нила», иначе говоря, «Искать вещь, которую невозможно найти», или же «Выполнять трудную и бесполезную работу». В этом свете поход центурионов к истокам Нила предстает перед нами как важное событие в истории географии.

Английские путешественники по Африке Дж. Хеннинг Спик (1827–1864), Ричард Френсис Бертон (1821–1890), Дж. Август Грант (1827–1892) в 1857–1863 годах (исследования велись с перерывами) решили загадку Нила. Спику принадлежит знаменитая телеграмма «с Нилом все в порядке», которой он объявил миру о своем успехе.

Существует и другая точка зрения, почему Нерон отдал приказ разведать истоки Нила. Римский писатель и ученый Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) в VI книге своей «Естественной истории», написанной, очевидно, лет через двадцать после похода центурионов Нерона, сообщает: «Преторианские солдаты, которых император Нерон послал туда для разведки с несколькими трибунами, когда он думал наряду с другими войнами и о войне с Эфиопией…» Точность, с какой были вычислены расстояния между пунктами, — в шагах (1 шаг в римской системе мер равнялся 1 м 48 см) — носит сугубо стратегический характер, что позволяет видеть в предприятии Нерона не исследовательское путешествие, а разведывательный поход. Впрочем, это только предположение, хотя и не лишенное оснований.

Древняя Сиена — современный Асуан.

Вряд ли стоит именно эту группу мореплавателей называть викингами (собственно, грабителями, завоевателями), так как они отправлялись не в viking — набег, грабительский поход, а совершали обычное плавание; у самих древних скандинавов слово «викинг» было отнюдь не комплиментом, здесь и далее автор не совсем правильно употребляет этот термин. Во Франции подобных морских пиратов из Скандинавии называли норманнами — северными людьми, в Англии — датчанами, в Ирландии — финнгаллами (светлые чужеземцы — норвежцы) и дубгаллами (темные чужеземцы — датчане), в Германии — аскеманнами, в арабских странах — маджус, аррус, в Византин — варангами, на Руси — варягами.

В VI, VII, VIII веках ирландские анахореты добрались уже до Гебридских, Оркнейских, Шетландских, Фарерских островов и даже до самой Исландии.

Это далеко не предел: на рубеже X—XI веков норвежские херсиры строили корабли 50-метровой длины с 30 и более парами весел.

В общей сложности Эйрику и его людям пришлось проплыть 4,5 тысячи километров.

В целом археологи обнаружили остатки около 300 дворов первопоселенцев.

Сага — древнескандинавское предание, прозаический рассказ с отдельными стихотворными вставками, по сюжету — биография, историческая или героическая повесть, роман, мифическое сказание. Известны скандинавские, исландские и ирландские саги.

Во время раскопок в Гренландии был найден обломок прибора, который считают примитивным пеленгатором: деревянный диск с 32 делениями, расположенными на равных расстояниях по краю, вращался на ручке, продетой через отверстие в центре. По диску ходила игла, указывавшая курс.

В исландских сагах древние компасы назывались «солнечными камнями» либо «камнями-водителями».

Лаг — прибор для определения пройденного судном расстояния или скорости судна.

Свальбард (Холодный берег) — Шпицберген — был последним открытием норманнов в северных полярных областях. Это произошло в 1194 году. Многие зарубежные и отечественные исследователи отмечают, что остров еще в X—XII веках мог посещаться русскими мореходами — поморами. Голландец Баренц открыл его вновь в 1596 году.

Норманн Отер — кимвр, преподававший мореходное искусство при дворе английского короля Альфреда Великого (871–901), готовивший англичан к выходу в море, рассказал ему о плавании в Белое море, в таинственную и загадочную страну Биармию, известную скандинавам задолго до плавания Отера. О Биармии можно прочесть в сб. «Бригантина» за 1967 год (изд-во «Молодая гвардия»).

Норманн Вульфстан, тоже приглашенный на службу Альфредом Великим примерно в 880 году, совершил свое плавание по Балтийскому морю в Впслинский залив до знаменитого Трусо древности (современный Эльблонг) — места торговли янтарем.

Известный немецкий историк географии Р. Хенннг пишет во втором томе своих «Неведомых земель»: «Нельзя категорически утверждать, что средневековые норманны, кроме Шпицбергена, знали также Новую Землю, однако это вполне вероятно».

Скрелингами в гренландских сагах чаще всего называли эскимосов, коренное население острова и соседних земель, что означало на языке скандинавов «хилый, низкорослый» — своего рода презрительная кличка туземцев.

Кроме того, современный остров Орлеан на реке Св. Лаврентия носил когда-то название остров Вакха, а южная часть залива Мирамичи и по сей день называется Бэ-дю-Вен, то есть Виноградная бухта, соседняя река — река Виноградной бухты. В общей сложности здесь насчитывается 30 сортов дикого винограда.

Из саг достоверно известно о шести плаваниях в Америку: Бьярни — 985 год; Лейф — 1000–1001 годы; Торвальд, брат Лейфа, — 1001–1003 годы; годом позже — другой брат, Торстейн; пятое путешествие — Торфинн Карлсефни, около 1005–1007 годов либо в 1007–1011 годах; и шестое плавание — сестра Лейфа, Фрейднс, с исландцами Хельги и Фиинбоги, около 1010 года либо в 1012–1013 годах.

Согласно последним данным резкое похолодание климата в этих районах произошло в начале XIV века и продолжалось в течение последующих веков. Некоторые ученые считают, что сейчас происходит обратный процесс — потепление климата Гренландии.

Это сообщение относится к 1350 году, в 1342-м Вестербюгл уже не существовал.

До своего знаменитого плавания Пауль Кнутсон был хорошо известен в Норвегии, имя этого государственного деятеля не раз упоминалось в документах. После 1355 года о нем ничего не сообщается, видимо, он так и не вернулся из плавания. Неизвестно, был ли он вообще в Америке, так как единственное свидетельство — Кенсингтонская надпись (см. далее) до сих пор оспаривается учеными.

Жозеф Варенн де Ла-Верандри — из семьи привилегированных французских торговцев пушниной, во второй четверти XVIII века исследовал вместе с отцом и братом Центральную Канаду и плато Миссури.

Это утверждали известный голландский юрист и историк Гуго Гроций (1583–1645); в XIX веке француз Ж. Гравье («Открытие Америки норманнами», Париж, 1864); англичанин Г. Ш. Леланд («Мифология, легенды и фольклор алгонкинов». Лондон, 1888) и др. Большинство современных исследователей относятся к этому предположению с известной осторожностью.

По мнению советских (А. Я. Гуревич, М. Л. Коган) скандинавистов, кенсингтонская надпись — блестящая подделка.

Нам неизвестно из документов, вернулась ли из плавания «Трещотка», а если вернулась, то когда. «Отсутствие документов, — пишет Р. Хенниг, — позволяет скорее сделать вывод о выполнении королевского указа, чем о том, что плавание не состоялось. Событие, помешавшее его осуществлению, было бы, пожалуй, отмечено, а осуществление указа вряд ли».

Впервые сведения о «белых эскимосах» сообщает в 1556 году английский капитан Николас Тюнс, встретивший их во время плавания к Баффиновой Земле.

В 1294 году норвежский король Эйрик VI объявил королевской монополией торговлю с северными колониями; право плавания к берегам Гренландии было оставлено за королевским судном «Трещотка»; оно ходило к далеким северным берегам раз в год.

Константинопольский патриарх в 428–431 годах Несторий, отлученный от церкви как еретик па третьем вселенском Эфесском соборе 431 года, стал основателем несторианства — своеобразного восточнохристианского вероучения. В свое время несторианство было широко распространено на Востоке и в Азии, сейчас последователями этого вероучения являются малочисленные группы айсоров (ассирийцев), главным образом в Северном Ираке.

Этот странный миф родился из сообщений о могучем и обширном государстве кереитов, союзе кочевых племен, пришедших из глубин Центральной Азии на границы мусульманского мира. Среди этих племен в начале XI века утвердилось христианство несторнанского толка; их верховный правитель-христианин носил титул Ван-хана, или Он-хана (Унекана, Унг-хана), созвучный христианскому имени Иоанн.

Согласно христианской легенде государство Иоанна находилось где-то в Индии, а так как в средневековой Европе в понятие «Индия» входили Восточная Африка и Эфиопия (Абиссиния) — цитадель древнего христианства, отстоявшая свою независимость в борьбе с арабами-мусульманами, то в христианскую Эфиопию и перекочевало легендарное «государство Иоанна», после того как его не удалось обнаружить в Азии.

Иннокентий IV — папа римский в 1234–1254 гг., один из инициаторов крестовых походов на ослабевшую после монгольского нашествия Русь; поддерживал Тевтонский (Немецкий) орден и германскую агрессию на восток, против прибалтов, славян.

Джиованни Пьяно дель Карпини, или Иоанн Плано Карпини (около 1182–1252 гг.), — итальянский монах-францисканец, совершивший по поручению папы Иннокентия IV разведывательное путешествие в монгольские страны, то есть в земли, захваченные монголо-татарамb. Карпини должен был установить дипломатические отношения с монгольскими ханами и склонить их к союзу против мусульман. Его простой, правдивый отчет о путешествии впервые познакомил Европу с миром Востока тех лет. Кроме отчета о путешествии и краткой «Истории монголов», Карпини оставил большую книгу о Татарии — «Liber Tatarorum».

Хубилай (1216–1295) — последний великий монгольский хан и китайский император в 1259–1295 гг., основавший в 1280 году в Китае монгольскую династию Юань, правившую в стране до 1368 года.

Хан Барка (Берке или Баркай русских летописей), брат Бату — четвертый после Бату, Сартака, Улагчи хан Золотой Орды: вступил на престол в 1257–1258 годах, умер в 1266 году во время Кавказского похода против ильхана Абаги. Марко Поло часто величает Берке, как и других золотоордынских ханов, царем западных татар.

В Нижнем Поволжье во второй половине XI11 века было два крупных татаро-монгольских центра, известных под именем Сарай, оба на реке Ахтубе, левом рукаве Волги: в южной части долины Сарай-Бату, или Старый Сарай, в северной части — Сарай-Берке, или Новый Сарай. Столицей Золотой Орды при Берке оставался Старый Сарай. Город Болгар — одна из ставок Берке, на левом берегу Волги в среднем ее течении (близ устья Камы), бывшая столица волжских болгар, — в то время находился в состоянии упадка.

Хулагу (1217–1265) — внук Чингисхана, основатель монгольской династии хулагуидов, или ильханов (араб, «иль-хан» — «повелитель народов»), в Персии в 1256–1265 годах. Хулагуиды правили огромными территориями от реки Инда до Аравийской пустыни, от Персидского залива до Кавказа и Каспия. Марко Поло называет их царями восточных (левантских) татар.

Лаяса (Аяса) — ныне гавань Аяс в Киликии (Турция, вилайет Сейхан); расположена у входа в бухту Юмурталык залива Искендерон; Аккра (Акко финикийцев, Птолемаида эллинов и римлян, Сен-Жан д'Акр крестоносцев-иоаннитов) — современный город Акка у залива Акка Средиземного мори,

Это не совсем верно. Домой из путешествия семейство Поло вернулось благополучно. Зато в сентябре 1298 г. Марко Поло в чине сопрокомита — капитана боевой галеры — принял участие в морском сражении между венецианцами и генуэзцами при о. Курцола у берегов Далмации. Битва закончилась поражением венецианцев, в плен было взято 7 тысяч моряков Венеции, в их числе и Марко Поло. В генуэзской тюрьме его товарищ по заключению — пизанец Рустичиано — н записал знаменитый рассказ Марко Поло о путешествии в Китай.

Рассказы Марко Поло о громадных городах, о неслыханных богатствах хана, о многочисленном населении стран, о прекрасных средствах сообщения и т. п., неоднократно встречающиеся в его книге большие цифры, которым Европа не верила, — все это вызывало недоверие у современников, которые дали ему прозвище «господин Миллион».

Джунгарские ворота — горный проход между хребтами Джунгарскнй Алатау и Тарбагатай на юго-восток от озера Алаколь (на границе Казахской ССР и Северо-Западного Китая).

Яркенд — город и оазис в Кашгарии (Северо-Западный Китай) на реке Яркенд, одной из впадающих в реку Тарим, близ западной окраины Такла-Макан; Керия — оазис на реке Керии; Черчен — город и оазис в юго-восточной Кашгарии на реке Черчене, в бассейне озера Лобнор

Местоположение этого местечка пока не удавалось определить, известно, что оно находилось где-то на берегах «кочующего озера» Лобнор.

Николай Михайлович Пржевальский (1839–1888) — выдающийся русский путешественник и исследователь Восточной и Центральной Азии, Свои исследования начал в Уссурийском крае (территория между нижним Амуром и Японским морем) в 1868–1869 годах. С 1870 года продолжил научное открытие северной части Центральной Азии, начатое знаменитым русским исследователем Азии Семеновым-Тян-Шанским (1827–1914), в 1870–1873 годах прошел от Кяхты до Пекина через Монголию и Ганьсу, вплоть до Тибета и озера Кукунор, пересек пустыню Гоби с юга па север, пройдя 12 тысяч километров. В 1876–1877 годах через горы Тянь-Шань проник в никем не исследованный бассейн реки Тарима, открыл кочующее озеро Лобнор и горы Алтын-Таг, начав исследование Центральной Азии с запада. В 1879–1880 годах из Казахстана совершил поход к столице Тибета — Лхасе (от оазиса Хами через Гоби, горы Нань-Шань, хребты Гумбольдта и Риттера, котловину Цайдем, хребет Марко Поло); не дойдя 250 км до Лхасы, по приказу тибетских властей повернул обратно в район Кукунора и Симина, попутно исследовал районы истоков Хуанхэ и вновь пересек Гобннскую пустыню. В 1884–1885 годах в своем последнем большом (четвертом) путешествии еще раз пересек Гоби и достиг Цайдама для исследования горной системы Куэпь-Луня, еще раз посетил и подробно исследовал «блуждающий» Лобнор, вернулся через Хотан, Аксу в Каракол, к озеру Иссык-Куль. После возвращения на родину организовал свое последнее путешествие в Центральную Азию. В 1888 году умер на Иссык-Куле, в самом начале путешествия.

Хотан — город и оазис в Кашгарии (Северо-Западный Китай) на реке Юрункаш, притоке реки Хотан, у южной окраины пустыни Такла-Макан.

Сучжоу — современный город Цзюцюань (западная часть провинции Ганьсу) на реке Линьшуй.

Ганьчжоу — современный город Чжанъе на реке Хэйхэ и югу от Сучжоу. Ланьчжоу — название этого пункта во времена Марко Поло не выяснено.

Здесь речь идет о так называемых пайцзах, или байсе русских летописей, своего рода пропуске н мандате, по которому его владелец во время пути получал все необходимое: проводников, лошадей, провиант, воду, ночлег. В зависимости от важности миссии пайцзы были нескольких видов, или рангов: золотые, серебряные, чугунные с серебряной инкрустацией, бронзовые, деревянные Как пароль пайцзы давались ханским лазутчикам, дипломатам, послам и т. п.

Большинство исследователей считают, что город Теидук располагался на месте современного города Датуна. Здесь, за Великой Китайской стеной, правил христианский царь Георгий, потомок священника Иоанна, о котором упоминает Марко Поло.

Здесь и далее Э. Раквитц дает пересказ записок Марко Поло, а не цитирует подлинник. В русском переводе «Книга Марко Поло» известна с 1863 года, наиболее распространен перевод книги, выполненный выдающимися русскими востоковедами И. П. Минаевым (1840–1890) и академиком В. В. Бартольдом (1869–1930) и выпущенный в 1902 году Русским географическим обществом под названием «Путешествия Марко Поло». В 1940 году вышел старый перевод книги под редакцией К. И. Кунина «Марко Поло. Путешествие». Л., изд-во «Художественная литература», в 1955 году — «Книга Марко Поло», М., изд-во «Географическая литература» (под редакцией академика И. П. Магидовича). Оба издания воспроизводят текст русского перевода И. П. Минаева, кроме некоторых глав, дополнительно переведенных К. И. Куниным.

Мост Люкоуцзяо, или у М. Поло — Пулисангин, на реке Хуанхэ, или Хуньхэ, был переброшен через один из притоков реки у Люкоуцзяо. Путешественники долгое время называли его самым красивым мостом Китая, позднее он был разрушен и заменен другим.

Мангу-хан (Мункэ, Мэнкэ, Менгу) — внук Чингисхана, четвертый монгольский каан (великий хан); после двухлетней борьбы за престол стал в 1251 году с помощью хана Золотой Орды Бату (Батыя) великим ханом; умер в 1259-м.

Ячжоу-фу — современный город Яань в провинции Сикан; лежит на реке Яхэ, правом притоке Миньцзяна, впадающего в реку Янцзы.

Бричу (Бриус, Бриу) — местное название реки Цзиньшацзян, то есть реки Янцзы в верхнем своем течении; еще выше, в северо-восточной части Тибетского нагорья, у хребта Тангла (истоки великой реки), она называется Улан-Мурэн. Имя Янцзы река получает только на востоке, в провинции Сычуань.

Ханчжоу — столица восточнокитайской провинции Чжэцзян, расположена у южного конца Великого канала, у входа в залив Ханьчжоувань Восточно-Китайского моря.

Кинсай (Кассам) — современный Ханчжоу, был захвачен монголами в 1268 году, достиг наивысшего расцвета о правление Хубклая. По сообщению Поло, в городе проживало более полутора миллионов человек и в нем было около 900 тысяч домов.

Цитата дается в переводе И. П. Минаева («Книга Марко Поло». М., Географгиз, 1955, стр. 173).

Марка — самая крупная весовая единица ювелиров средневековья, равнялась 230 г.

Ал-Бируни — хорезмийский ученый-энциклопедист (972—1048), крупнейший географ XI века. Оставил целый ряд трудов, в том числе географический трактат об Индии; кроме того, дал критику геоцентрической системы мира, созданной Птолемеем, и высказал идею о вращении Земли вокруг Солнца, не получившую поддержки у современников.

Козьма (или Косьма) Индикоплов — греческий купец, затем монах; в середине VI века совершил путешествие по странам Востока и написал свою «Христианскую топографию», где пытался возродить библейское представление о Земле и о видимом движении Солнца и Луны; «Христианская топография» иптересиа как показатель уровня географических знаний в раннем средневековье, кроме того, это и важный источник сведений по Индии довольно темного периода.

Левант — Levant (франц.), Levante (итал., испан., португ.) вообще означает «Восток», но европейцы этим названием именовали и именуют так называемый Ближний Восток, в который, помимо собственно стран Ближнего Востока (Сирии, Ливана и др.), порой включаются Иран и другие страны Иранского нагорья.

Город в Турции, современное название Эдирне.

Копты — коренное доарабское население Египта, исповедующее христианство монофизитского толка, осужденное в 451 году на Халкидонском соборе как ересь. В настоящее время в Египте насчитывается более одного миллиона коптов.

Примерно в VII—VIII веках в Европе был изобретен морской компас; первоначально это пробка с магнитной иголкой, плавающая в чашке с водой, затем, в XIV веке, итальянец Флавио Джулио усовершенствовал его, снабдив картушкой (диск из немагнитного материала с делениями), разделенной на 16 частей (румбов), по 4 на каждую часть света.

Принц Генрих Мореплаватель (1394–1460) — сын португальского короля Жуана I (1385–1433), дядя короля Аффонсу V (1438–1481), прославившийся d эпоху Великих географических открытий как организатор целого ряда морских экспедиций.

Остров Мадейра в новое время был открыт несколько раз до португальцев (1418). Предполагают, что у его берегов где-то около 1147 года побывали арабские мореходы, затем, в 1345 году, с островом познакомились итальянцы, дав ему имя Леньяме (Лесной); португальцы сохранили это название (Мадейра означает «Лесной»).

Канарские острова были хорошо известны древним (см. главу книги «Ранние путешествия»), затем, после крушения Римской империи, они были забыты почти на 1000 лет. В новое время о них знали из древних источников арабы: в комментариях к «серебряной карте» Идриси (1150) сообщается о вулканическом острове Тенерифе из группы Канарских островов, о плаваниях отдельных арабских мореходов к их берегам. Впервые сообщение о Канарах попало в Европу только после 1330 года, когда два больших острова из этой группы — Лансароте и Фуэртевентура — были случайно открыты в 1312 году генуэзцами. В 1341 году на деньги португальского короля Аффонсу IV была предпринята разведывательная экспедиция к Канарам генуэзских и испанских моряков, состоящих на службе у португальской короны. А в 1344 году папа Климент IV, не спрашивая на то согласия Аффонсу IV, передал вновь открытое «государство фортунию» испанскому королю, чем вызвал большое недовольство португальцев. Аффонсу IV, оспаривая его решение, послал в Авиньон — резиденцию папы — карту открытых его людьми островов. В 1425 году принц Генрих даже попытался силой завладеть островами, что привело к войне между Португалией и Кастилией (1451–1454), наконец, в 1480 году по Толедскому договору острова окончательно перешли к Испании.

Согласно распространенному в христианском мире представлению мыс Нун в Марокко (28°47' с. ш.) считался в то время краем Земли; европейцы переделали его название в мыс Нон («Нет»), хотя по-арабски оно означало всего лишь «мыс, имеющий форму буквы «нун». Мыс Божадор, Боядор, или современный Бохадор (26º7' с. ш.) стал новым препятствием на пути моряков где-то после 1325 года.

Мыс Бранку (по-португальски Каба-Бранку — «Белый мыс») носит сейчас испанское название Кабо-Бланко с тем же значением; расположен в Мавритании (20°45' с. ш.), был открыт в 1441 году Нунью Триштаном.

Португальцы называли реку Сенегал Санагой, или Занагон, в Европе это название было известно еще в 1351 году (в атласе Медичи ее называют Сенегани). Исследователи предполагают, что оно произошло от племени зенага, или сенхаджа, принадлежавшего к коренному берберскому населению Мавритании.

Странное заблуждение берет начало в глубокой древности, оно объясняется тем, что во многих тропических реках были встречены крокодилы, которых прежде видели только в Ниле, поэтому, когда в 530 году до н. э. Эвтимен из Массилии достиг устья Сенегала, кишащего крокодилами, он предположил, что достиг западного рукава Нила. Такая же история повторилась в другой части земного шара и уже с другой рекой, а именно с Индом; Александр Македонский ошибочно принял его за верхнее течение Нила, увидев в реке крокодилов и цветы лотоса, до этого тоже известного в Ниле.

Мыс Верде (современный мыс Верга — 10° с. ш.), португальский Кабу-Верди, был открыт в 1447 году Нуныо Триштаном.

Здесь Раквитц, как и немецкий историк географии Рихард Хенниг в своем четырехтомном труде «Неведомые земли», идеализирует личность принца Генриха Мореплавателя, положившего начало «черной работорговле». Он лично присутствовал при первой массовой распродаже невольников в портовом городе Лагуше. Об этом пишет современник принца Генриха летописец Азурара (см.: Г. X а р т, Морской путь в Индию. М., 1954, стр. 47–48).

Тосканелли Паоло ди Поцци — выдающийся флорентийский ученый — географ, врач и естествоиспытатель (1397–1482), как его часто называют, инициатор открытия Америки; с его теорией был знаком Колумб.

Жуан II — король Португалии (1481–1495), много сделавший для развития мореходства в стране.

«Посох Иакова», или астролябия, — прибор для определения положения светил на небе — задолго до Региомонтана был изобретен арабами и еще в 1344 году был известен ученому Леви бен-Герсону из Баньоля.

Эта традиция возникла после плавания Диогу Кана 1482 года, когда для охраны золотых месторождений был заложен на Золотом Берегу форт Эльмина; еще в 1467 году португальцы ввели обычай устанавливать в странах, которые они впервые брали в свое владение, деревянные кресты с соответствующей надписью, позже деревянные кресты были заменены Диогу Каном каменными.

Ряд исследователей считает, что Диогу Кан не обогнул южную оконечность Африки только потому, что заболел в пути и вместо трех лет пробыл в плавании всего полтора года. Мало того, позже о Кане не говорится ни слова, и даже Бехайм не называет его имени. Отсюда можно заключить, что Диогу Кан скончался, находясь в плавании, впрочем, это только предположение.

Впервые в истории глобус изобретен пергамским грамматиком Кратесом Маллосским в 150 году до н. э., за 300 лет до Птолемея.

Ковильяну так и не удалось вернуться в Португалию. Дело в том, что в Эфиопии господствовал своеобразный обычай: не препятствовать чужеземцам въезжать в страну, но обратно их не выпускали. Таким образом, Ковильян стал пожизненным пленником эфиопского негуса и прожил там до самой смерти.

Диаш участвовал еще в двух морских экспедициях: сопровождал Васко да Гаму во время похода в Индию и принимал участие в плавании флотилии Педру Алвариша Кабрала, где в 1500 году погиб у мыса Доброй Надежды, названного им мысом Бурь.

Мыс Игольный был назван Кабу-ду-Инфанти {мыс Инфанта), или мыс Сан-Брандан (Св. Брандана).

Кроме небольшой осадки, суда имели еще одно новшество — часть косых латинских парусов была заменена на более мощные, четырехугольные. С таким оснащением суда могли ходить при всех ветрах и легко менять курс. Судя по документам XV века, их скорость доходила до 15 узлов, то есть около 30 километров в час.

Адмиральский флаг был поднят на «Габриэле», капитаном которого был опытный моряк Гонсалу Алвариш; капитаном «Рафаэля» был старший брат командора Паоло да Гама, капитаном «Берриу» — Николо Куэлью, фрахтер вел Гонсалу Нуниш; кормчим эскадры был назначен опытный навигатор, плававший еще с Диашем, Педру д'Аленкер.

В португальскую и мировую историю этот король вошел под именем Мануэла Счастливого, или Великого (1495–1521).

Моссел-Бей — португальская Баиа-ди-Сан-Браш южной оконечности Африки (под 22° в. д.).

Им был знаменитый лоцман Васко да Гамы — выдающийся арабский навигатор ибн-Маджид, познакомивший португальцев с особенностями плавания в южных морях и оставивший после себя массу трудов по навигации. Самые интересные лоции ибн-Маджида, относящиеся к началу XVI века, переведены советским исследователем Т. А. Шумовским.

Палос-де-ла-Фронтера (Палое — Пограничный) — андалузский портовый городок, расположенный у Кадисского залива в Испании.

Мараведи, мараведис — старинная мелкая испанская монета, введенная еще маврами, чеканилась из золота и серебра, а затем из меди. Ее весовое значение: 450 мараведи = = 1 кастельяно = 4,5 грамма золота.

Существует предположение, что в 1474 году король Португалии Аффонсу V через своего духовника, друга Тосканелли, Фернана Мартиниша, познакомился с идеями флорентийской) ученого и установил с ним переписку, а в 1481 году Колумб, будучи в Португалии, в свою очередь, установил письменный контакт с Тосканелли и испросил его согласия осуществить великий замысел — достичь Индии западным путем. Тосканелли горячо приветствовал будущего открывателя Америки.

Вся флотилия Колумба состояла из трех судов: «Саита-Мария», капитаном которой был сам Колумб (водоизмещение 100 т); «Пинта» — каравелла, меньшая, чем «Санта-Мария», ее капитаном был судовладелец Мартин Алонсо Пинсон; «Нинья» («Детка») — самое маленькое из судов флотилии, водоизмещением всего 40 т, ее капитаном был младший брат Пинсона, Винсенте Яньес. Команда состояла из 90 человек.

Корабли Колумба шли через Саргассово море.

Известно, что Колумб до конца плавания скрывал истинное пройденное кораблями расстояние, чтобы не наводить на людей страх. Так, уже в первый день плавания он записал в своем дневнике, что пройдено 60 лиг (1 лига около 6 км), а в судовой журнал внес всего 48 лиг.

Хуан де Ла-Коса — испанский мореплаватель и картограф — был участником только второй экспедиции Колумба в Америку (1493–1494), в первой его не было. Ла-Коса оставил нам портуланы — морские навигационные карты берегов вновь открытых земель, составленные им приблизительно после 1500 года.

Первая «земля», которую встретил Колумб, была одним из трех тысяч больших и малых островов Багамского архипелага. Индейцы называли этот остров Гуанахани, Колумб присвоил острову название Сан-Сальвадор — Святой спаситель (он расположен под 24° с. ш.); впрочем, называют и еще пять других предполагаемых точек высадки Колумба от 24° до 22° с. ш.

Вслед за Сан-Сальвадором Колумб открыл острова: Санта-Мария-де-Консепсьон (современный Рум-Кей), Фернандина (современный Лонг-Айленд), Самоат (инд.), или Изабелла (современный Крукед-Айленд), остров Хуана (современный о. Куба). Сады Короля (современный Камагуэй) и, наконец, Эспаньола, то есть Гаити (на языке индейцев-карибов — «гористый, высокий», или в другом значении — «большая каменистая земля»); далее Колумб открыл остров Тортугу (Черепаха), основал на Гаити первое европейское поселение.

Это событие произошло на Гаити 25 декабря, в день рождества, поэтому форт был назван Навидад — Рождество. На острове Колумб оставил 39 добровольцев: офицеров Диего де Арану, Перо Гумьереса, Родриго Эсковеду; среди прочих людей, что остались на острове, были корабельный плотник, конопатчик, хороший пушкарь, знающий толк в фортификации, бондарь, портной, лекарь. Форт был вооружен корабельными пушками и обеспечен припасами на целый год. После ухода кораблей индейцы разрушили форт, а испанцев, рыскавших в поисках золота по острову, перебили.

Богатую золотом страну, которую надлежало найти, Колумб считал островом Чипангу (Японией) Марко Поло. Он не сомневался, как и его современники, что открытые им земли принадлежат Азиатскому материку. Ошибку Колумба разделяли с ним и все его спутники. Даже после четырехкратного путешествия в Америку великий мореплаватель не подозревал, что открыл новую часть света. Кажется, впервые это понял в 1498—1499 годах Америго Веспуччи, а немецкие картографы Рингман и Вальдземюллер в 1507 году предложили назвать новую часть света Америкой.

Колумбу было обещано следующее: «Их высочества… жалуют отныне… дона Кристоваля Колона в свои адмиралы всех островов и материков, которые он лично и благодаря своему искусству откроет или приобретет в этих морях и океанах, а после его смерти жалуют его наследникам и потомкам навечно этот титул со всеми привилегиями и прерогативами… Их высочества назначают Колумба своим вице-королем и главным правителем на… островах и материках, которые он… откроет или приобретет… Со всех и со всяческих товаров, будь то жемчуг или драгоценные камни, золото или серебро, пряности и другие вещи и товары… да будет он иметь и да оставит за собой десятую часть всего…»

Колумб должен был открыть Индию, и ничто иное, ведь в противном случае это могло провалить все его предприятие (есть предположение, что Колумб догадывался о том, что открыл новый материк, поэтому он взял строжайшую клятву и присягу со всех членов экипажа, заставив их расписаться в том, что ОН ОТКРЫЛ АЗИЮ С ЗАПАДА).

Во втором плавании Колумбом были открыты: остров Доминика (Воскресенье), остров Мари-Галанте (в честь флагмана эскадры «Мария-Галанте»), остров Гваделупа (в честь монастыря св. Марии на реке Гваделупе в Испании), остров Монсеррат (также в честь известного в Каталонии монастыря), остров Антигуа, остров Санта-Мария-ла-Редонда, остров Сан-Мартин, остров Санта-Крус, Виргинские остропа, или архипелаг — более 40 островков — Одиннадцати тысяч дев (латик. Virginia — девственная), остров Сан-Хуан-Баутиста (Иоанн Креститель) — бывш. инд. название Борикек (современный остров Пуэрто-Рико — Богатая гавань), остров Сант-Яго (Св. Яков) — современная Ямайка (инд. Хамайка — остров Родников).

В предшествующем плавании Колумб, помимо острова Тринидад и северной части Южной Америки (Земля Грасия — Благодать), принятой им за остров, открыл: остров Успенье (современный остров Гренада) у 12° с. ш., острова Лос-Тестигос (Свидетели), остров Маргарита (Жемчужина). В четвертом плавании — остров Гуанаха (острова Ислас-де-ла-Баия), острова Малые Кайманы, остров Пинос (Сосен), берега Никарагуа, Коста-Рики, Панамы, Гондураса.

Америго Веспуччи (1451–1512), как явствует из его писем к банкирам Медичи и другу детства Содерини, совершил четыре плавания к берегам Америки, хотя можно с уверенностью поручиться только за два плавания: 1498–1499 годов в составе испанской экспедиции Алонсо де Охеды и 1501–1502 годов в составе португальской эскадры Гонсалу Коэлью.

Нет никаких свидетельств о том, что Веспуччи старался опубликовать свои письма, чтобы таким образом стать первооткрывателем Нового Света (о плавании Колумба еще ничего не было написано). Напротив, Колумб и его современники знали и любили Веспуччи как человека честного и справедливого. Виной всему ошибка картографа Мартина Вальдземюллера, узнавшего впервые о Новом Свете из писем Веспуччи.

Такая судьба постигла население многих больших и малых островов Карибского моря, например Гаити, Ямайки, Кубы, где были полностью уничтожены индейские племена араваков и карибов (караибов). Кстати, совместные экспедиции советских и кубинских этнографов в 1963–1966 годах обнаружили в затерянных горных районах острова Куба несколько индейских деревень (об этом в свое время сообщалось в советской научной печати доктором исторических наук Ю. П. Аверкиевой, принимавшей участие в совместных советско-кубинских этнографических исследованиях).

Конкистадоры (от испан. conquista — завоевание, conquistador — завоеватель) — такое название получили испанские и португальские колонизаторы, захватившие Новый Свет.

Алонсо де Охеда был участником второй экспедиции Колумба.

Впервые европейцы проникли в пограничную зону высокоразвитой культуры инков и услышали о «золотом государстве» Перу.

В свое время Бальбоа удачно расправился со своими соперниками Алонсо де Охедой, Мартином Эрнандесом Энсисо, Диэго Никуэсой, за что был обвинен в государственной измене новым испанским наместником Педро Ариасом де Авилой в 1517 году и обезглавлен,

Впервые с индейцами майя встретился Колумб во время своей четвертой экспедиции, у берегов Гондураса, в районе островов Ислас-де-ла-Баия.

Согласно последним данным радиокарбонного анализа первые следы человека каменного века (так называемый доземледельческий период) на побережье Перу и Чили откосятся к восьмому тысячелетию до н. э.

По последним данным, теотихуаканские тольтеки продвинулись в долину Мехико в IV веке. Некоторые специфические обычаи, как, например, искусственная деформация черепов у новорожденных, связывают их с еще более древними культурами полуострова Юкатан — ольмеков и майя, первые города которых возникли на рубеже нашей эры.

Одним из самых мрачных злодеяний католической церкви в Центральной Америке было массовое уничтожение иероглифических рукописей древних майя (письменность у майя появилась на рубеже нашей эры). В гигантском костре, зажженном 14 июля 1562 года главой католической миссии францисканским монахом Диего де Ландой, погибли все летописи майя. Сохранились лишь три астрономических текста; по месту хранения они названы Мадридской, Дрезденской и Парижской рукописями. Их иероглифические знаки легли в основу последующих работ по дешифровке письменности древних майя, в частности работ ленинградского ученого Ю. В. Кнорозова.

Книга Диего де Ланды «Сообщение о делах в Юкатане» была издана у нас в 1955 году.

В Советском Союзе впервые в мире была предпринята попытка дешифровки письменности майя с помощью счетно-вычислительных машин. С 1959 года эти исследования проводятся Сибирским отделением АН СССР (Новосибирск).

Кецалькоатль (Пернатая змея) — в ацтекской мифологии бог четырех ветров, бог знания, часто связывался с востоком в качестве бога утренней звезды Венеры, изображался бородатым гигантом с выступающей нижней частью лица. Кроме того, в хрониках и мифах повествуется о Кецалькоатле как о великом царе, принесшем от юкатанских майя культуру тольтекам (предшественникам ацтеков в долине Мехико) и удалившемся на восток, с тем чтобы впоследствии возвратиться вновь к своему народу и устроить царство справедливости на земле. Его прихода с нетерпением ждали как сами ацтеки, так и многие покоренные ацтеками племена.

По другим данным, отряд Кортеса состоял из 400 пехотинцев, 15 всадников; на вооружении отряда было 7 маленьких пушек — фальконетов, кроме того, испанцам помогали 1300 индейских воинов-тотонаков и 1000 носильщиков.

Существует несколько версий происхождения названия города Мехико: в честь верховного бога войны ацтеков жестокого Мекситла, культ которого существовал в Мехико — древнем Теиочтитлане (название города до прихода испанцев); по самоназванию ацтеков, созвучному со словом «Мехико», что означало «мы — люди»; от ацтекского названия острова Тескоко — Метцлиапан (Лунная вода, Лунное озеро, или озеро бога луны Метцли), поэтому город назывался Metz-xih-co, то есть буквально «в центре вод Метца». После завоевания испанцами страны название города было перенесено ими на всю территорию.

Американский историк и археолог Дж. Вайян в своей книге «История ацтеков» считает, что истоки ацтекской цивилизации следует искать в штате Пуэбло, с центром в городе Чолуле. Этим и объясняется значение Чолулы как религиозного центра ацтеков, места культа Кецалькоатля.

К этим данным следует относиться с известной осторожностью. Так, по данным испанских хронистов, население Мехико исчислялось в 300 тысяч человек (в то время как население Лондона равнялось 145 тысячам человек). Известный американский историк первобытного общества этнограф Л. Г. Морган считал, что «из общего количества населения на… Мехико приходилось, вероятно, 30 тысяч человек». К. Маркс в своем конспекте книги Моргана называет данные испанцев «фантастическими числами».

Конкистадор Берналь Диас дель Кастильо (родился около 1495 года, умер около 1580 года) — очевидец и участник драматической истории завоевания Мексики, описал эти события в записках «Истинная история завоевания Новой Испании», изданных в Мадриде в 1632 году (русск. пер. Д. Н. Егорова «Записки солдата», т. 1–2, Л., 1924). Участник экспедиции Грихальвы, он простым солдатом отправился с Кортесом, впоследствии дослужился до звания офицера, а затем стал правителем небольшого городка в Гватемале. Его «Записки» — ценный и, пожалуй, наиболее полный источник по истории завоевания Мексики.

Правда, испанский историк Саагун в своей «Истории… Новой Испании» сообщает, ссылаясь на индейские источники, что Монтесума был удавлен людьми Кортеса,

Один из них — Гонсало Сандоваль — открыл горную цбласть сапотеков и достиг Тихого океана в районе западнее залива Теуантепек; другой — уже известный Педро Альварадо, виновник восстания жителей Мехико — открыл и покорил Теуантепекский перешеек (самое узкое место Мексики) и Гватемалу, обследовав тихоокеанское побережье еще на 100 километров от залива Теуантепек до залива Фонсеки.

Здесь можно назвать целую плеяду русских исследователей Севера и Сибири, от архангельских поморов, открывших задолго до начала эпохи Великих географических открытий остров Шпицберген, Новую Землю и другие острова Северного Ледовитого океана, до Ермака Тимофеевича, во второй половине XVI века проложившего дорогу в Сибирь. В 1639 году томский казак И. Москвитин открыл северо-западную часть Тихого океана — Охотское море — и привёз сведения о реке Амург:; в 1648 году Семен Дежнев открыл самую восточную точку Азиатского континента (современный мыс Дежнева) и пролив и этим самым доказал, что Азия и Америка не связаны между собой, а разделены морским проливом; товарищ Дежнева по экспедиции, Ф. Попов, в том же году открыл полуостров Камчатка; другой русский землепроходец, В. Поярков, открыл в 1643–1645 годах реку Амур, ее устье и получил первые сведения о Сахалине (его исследования продолжал Е. Хабаров). С конца XVII века начинается исследование и освоение полуострова Камчатка (экспедиция В. Атласова 1697–1699 годов), открытие северных Курильских островов (экспедиция Анциферова— Козыревского 1711 года на «Курильскую землицу» — остров Шумшу и остров Парамушир); в 1732 году Федоров и Гвоздев первыми увидели Американский материк в районе мыса Дежнева (есть сведения, что какие-то безвестные русские землепроходцы задолго до них и до С. Дежнева побывали на Аляске, «Большой Землице», и основали там несколько поселений.

В 1502 году Америго Веспуччн в своем плавании вдоль берегов Южной Америки достиг предположительно 50° го. ш. и открыл устье реки Ла-Платы, которую ошибочно он, да и многие другие последующие мореплаватели—Висенте-Яньес Пинсон, Солис—1508 год, 1516 год (кстати, Солис, как и Веспуччи, разрабатывал проект поисков юго-западного пути в Азию, который удалось осуществить Магеллану), — принимали за пролив. Якобы такой пролив видел на глобусе Бехайма (1492), на глобусах Шеннера (1515 и 1520), ошибочно принимаемых за глобусы Бехайма, сам Магеллан. Однако данные Шеннера основывались на предположении, а не на действительных фактах. Таким образом, идея Магеллана пройти в Азию через юго-запад Американского континента, как мы видим, имела своих предшественников.

Зимовка «армады» Магеллана и бунт, чуть было не приведший к концу первую кругосветную экспедицию, происходили в гавани Сан-Хулиан (Св. Юлиан) под 49°30' ю. ш., то есть всего лишь в 2°30' к северу от входа в знаменитый — ныне Магелланов — пролив.

На своем пути от Огненной Земли до Филиппин три оставшихся корабля Магеллана не встретили ни одной бури, и навигационная обстановка была исключительно благоприятной. Так, примерно до 30° ю. ш. армада шла на север и северо-запад в водах холодного Перуанского течения, затем, вступив в полосу юго-восточных пассатов, вошла в Южное Пассатное течение. Это был наиболее выгодный курс, который мог предложить отважному мореходу океан, все европейские мореплаватели придерживались его на протяжении 250 последующих лет. Не удивительно, что, пораженный таким везением, Магеллан дал ему название Mar Pasifico — Спокойное, или Мирное, море. Принятое в Англии, это название стало международным; на русский язык переведено как Тихий океан.

Антонио Пигафетта — летописец экспедиции Магеллана. Итальянец А. Пигафетта, или Антонио Ломбардо, как называли его спутники по плаванию, родился в Виченце около 1490 года, с 1518 года состоял в свите папского нунция, посланного Львом X в Барселону к королю Карлу V. Узнав о плавании, добился своего участия в нем как сверхштатный резервист. Вернувшись в 1522 году в Испанию, он торжественно вручил дневник экспедиции Карлу V. К сожалению, этот ценный документ затем был утерян. Позже, в Италии, по просьбе папы Климента VII и великого магистра Мальтийского ордена он изложил вторично историю плавания, но уже в сокращенном варианте. Копни этого отчета дошли до наших дней (сейчас две из них хранятся в Национальной библиотеке в Париже, итальянский текст — в библиотеке имени Амвросия города Милана).

Эта карательная экспедиция произошла на Марианских островах (так они именуются с 1668 года). Магеллан назвал их вначале островами Латинских Парусов, увидев у жителей каноэ с треугольными, или латинскими, парусами. Впоследствии он назвал острова Разбойничьими (Ladrones) за то, что их жители проявили полнейшее неуважение к «священному» принципу частной собственности, показав свою полную неосведомленность в нормах испанского уголовного права. У жителей Марианских островов только начинал складываться родовой строй и все достояние племени было общим, поэтому, охотно давая чужеземцам то, в чем они нуждались, они сами без спроса брали на кораблях любые диковинные для них вещи, за что жестоко поплатились.

Это острова Лейте, Бохол, Канигао, северная часть острова Лейте и, возможно, Апит или Гимукитан.

Здесь Э. Раквитц не цитирует подлинник Пигафетты, а лишь дает краткий пересказ документа.

Оба они стали руководить экспедицией после подлого предательства, когда они бросили на произвол судьбы раненого Жуана Серрано — сторонника и единомышленника Магеллана. Вот что пишет об этом Пигафетта: хитрые Эспиноза и Карвалью, почуяв недоброе, поспешили покинуть прощальный пир у правителя Себу. Увидев на берегу раненого Серрано, который просил взять его на корабль, уплатив выкуп — два ружья и два бахара меди, помимо полотна и тканей, — «…Жуан Карвалью, его благодетельный товарищ, запретил шлюпке подойти к берегу, и поступил он так с целью, чтобы они одни (Карвалью и Эспиноза) остались хозяевами на кораблях. И, несмотря на то, что Жуан Серрано, плача, молил его не поднимать так быстро паруса, так как туземцы убьют его… мы тут же отбыли». Сразу же Карвалью, как старший по чину, был объявлен начальником экспедиции, а капитаном «Виктории» избран Эспиноза.

За восемь месяцев до прибытия экспедиции Магеллана здесь умер Франсишку Серрано, брат Жуана Серрано, брошенного на произвол судьбы на острове Себу, — близкий друг Магеллана. Во время пребывания на острове Тадор Франсишку Серрано вел оживленную переписку с Магелланом, и последний использовал его письма, чтобы доказать Карлу V целесообразность экспедиции к Молуккским островам через Южное море.

Испанец-баск Хуан Себастьян Эль-Кано (штурман на «Консепсьоне») — участник испанского мятежа в бухте Сан-Хулиан, — несмотря на то, что он навел пушки на адмиральский корабль, был прощен Магелланом. Эль-Кано довел единственный корабль экспедиции «Викторию» до места назначения. С его именем связывают пропажу дневников Магеллана, которые он, очевидно, уничтожил, опасаясь, что до короля дойдет правда о событиях в бухте Сан-Хулиан.

Франсиско Писарро (1478–1541), Гонсало Писарро (1511–1548) — испанцы, братья-конкистадоры, завоевавшие Перу, Эквадор и другие районы Южной Америки; Диего де Альмагро (1475–1538)—испанский конкистадор, соратник Франсиско Писарро в его походе на Перу; в 1538 году выступил против братьев Писарро и был убит.

Франц Меринг (1846–1919) — один из основателей и руководителей «Союза Спартака» и Коммунистической партии Германии, автор работ по истории марксизма, истории литературы, истории войн и военного искусства.

Утрехтский союз — союз вначале пяти, затем семи северных провинций Нидерландов в эпоху нидерландской буржуазной революции (1566–1609).

Карл V Габсбург (1500–1558)—император Священной Римской империи (1519–1556), он же испанский король Карл I (1516–1556).

Франциск I (1494–1547) — французский король с 1515 года.

Речь идет о захвате Джованни да Верраццано, флорентийцем на французской службе (испанцы называли этого известного пирата Хуаном Флорином), двух первых кораблей с золотом и другими сокровищами Монтесумы, посланных в 1520 году Кортесом из Мексики в Испанию. «Говорят, — пишет в своих «Записках» Берналь Диас, — будто французский король сказал, что наш император и португальский король поделили меж собой мир без его участия. Так пусть же они предъявят завещание нашего прародителя Адама в доказательство того, что он сделал только их своими наследниками и господами нал этими странами… А пока он разрешает разбой и другие действия на море».

Френсис Дрейк (1545–1596) — английский корсар, впоследствии известный мореплаватель, первый английский кругосветный путешественник. В 1565–1566 годах впервые побывал в Вест-Индии, в 1567–1569 годах плавал в Гвинею за черными рабами для вест-индских плантаций, в 1570–1572 годах совершил три набега на испанские владения в Америке, после чего по поручению английской королевы Елизаветы мешал испанским морским операциям в Тихом океане. В конце 1577 года с пятью судами отплыл из Плимута и отправился Магеллановым проливом (1578) в Тихий океан; в ноябре 1580 года вернулся в Англию, обогнув земной шар; в 1585–1586 годах командовал английским флотом у берегов Вест-Индии, а в 1588 году в чике вице-адмирала участвовал в уничтожении испанской армады в проливе Ла-Манш; принимал участие еще в нескольких морских операциях против испанцев и португальцев (1589, 1594, 1595).

Существует несколько названий морских разбойников этой эпохи: флибустьеры (от франц. flibustiers и голл. vrijbuiter); пираты — более древнее название морских разбойников (от греч. peirates и латин. pirata), корсары (от итал. corsaro); буканиры (от искан, boucanier); каперы (от голл. kapen — захватывать) — примерно с одним и тем же смысловым значением.

Еще ученые древнего мира высказывали предположение о наличии массивов суши в южном полушарии; одни из них — сторонники островной, или океанической, теории континентов — предполагали существование в южных морях нескольких массивов суши. Знаменитый Аристотель (384–322 гг. до н. э.) одним из первых предположил наличие континентов в умеренных широтах южного полушария: «Между Индией и берегами за пределами Геркулесовых столбов легко может оказаться в жарком поясе материк…» Этой же точки зрения придерживался греческий географ Эратосфен из Кирены (275–195 гг. до н. э.). Особенно большое распространение получило представление о делении земного шара двумя взаимно пересекающимися океанами — меридиальным и экваториальным, омывающими четыре острова-континента суши, симметрично расположенных в умеренных широтах северного и южного полушарий. Один из этих островов принимался за населенный, известный грекам мир — ойкумену, три других — за еще не открытые континенты. Эти взаимно сбалансированные части света были нанесены на первый глобус в мире — глобус Кратеса Маллосского (середина II века до н. э.), — они назывались фантастическими именами: Периэция, Антиподия, Антеция. Но после Эратосфена, Аристотеля и Кратеса античная география вдруг сворачивает на путь ошибок. Ошибок, правда, довольно относительных: победили сторонники континентальной теории, согласно которой в южном полушарии может существовать один лишь гигантский противовес-материк Terra Australis. Родоначальником этой теории был противник Эратосфена, величайший астроном древности Гиппарх из Никеи (II век до н. э.), свое развитие его теория получила в учении знаменитого александрийца Клавдия Птолемея. На древнейшей из дошедших до нас карт (глобус Кратеса, к сожалению, не сохранился) — карте мира Птолемея — суша уже показана в тропической части южного полушария и в виде огромного континента, замыкающего Индийский океан во внутреннее море. Надпись на новоявленной «земле» сообщала — «Terra Ausfralis incognita». Птолемей дал только очертания северных берегов мифической земли, ограничив ее протяжение на юг 16° 25' ю. ш. Впервые в новое время загадочная Южная земля появилась на картах европейских картографов в конце XV и начале XVI века (глобусы Шёнера, карта Оронция Финнея, карта Пири Рейса, карта мира Меркатора и др.).

Иньиго Ортис де Ретес — испанский мореплаватель, во время своего плавания 1544–1545 годов открыл (и дал имя) остров Новая Гвинея, вдоль побережья которого он прошел около 1300 километров,

Виллем Янсзон (Янц) — голландский мореплаватель, открыватель Австралии; впервые появился в Ост-Индии в 1598 году; с 1598 по 1605 год осваивал местные моря, возвращался в Голландию; в 1605 году принимал участие в захвате голландцами у португальцев острова Амбоина; в 1605–1606 годах он первым привел судно к берегам Австралии в районе полуострова Кейп-Йорк (залив Карпентария) до 14° ю. ш.; в 1629 году Янсзон дослужился до адмиральского чина в Ост-Индии и умер в Голландии.

Речь идет о случайном открытии, совершенном в 1611 году голландцем X. Браузером. До 1611 года голландские корабли свой переход от мыса Доброй Надежды к Яве совершали в тропических широтах Индийского океана, в сезон юго-западных муссонов. Голландец Браувер направился от южной оконечности Африки прямо на восток, где в 30-х широтах его подхватили устойчивые западные ветры, на которых он прошел 4 тысячи миль, затем Западно-Австралийское течение подхватило судно и доставило на северо-восток к берегам Явы. Браувер вдвое сократил время прохода через Индийский океан и «подарил» мореплавателям устойчивые западные ветры, позволяющие в любое время года совершать переход Индийского океана, не боясь северо-восточных муссонов, дующих в северной части Индийского океана в течение нескольких месяцев. В 1615 году Ост-Индская компания после успешных опытов решила все свои суда направлять в Ост-Индию по «брауверскому маршруту».

Название Новая Голландия будущая Австралия получила после выдающегося плавания А. Тасмана (это относилось к западной части континента). Правда, бок о бок с Новой Голландией на картах расположилась Зейдланд — Южная земля (в восточной части континента, включая Новую Гвинею, принятую за часть Южной земли).

Батавия (современная Джакарта) — форт, построенный голландцами в 1619 году, резиденция губернатора голландских колоний в Ост-Индии (Батавия — так в римскую эпоху именовалась Голландия, населенная германским племенем батавов).

Абель Янсзон Тасман (1602–1659)—известный голландский мореплаватель, совершивший целый ряд открытий в Юго-Восточной Азии и Меланезии. В 1638 году он плавал в Индию, в 1639 году — в Японию, в 1642 году был послан на поиски Зейдланда и для исследования морского пути из Индии в Чили. Открыл Землю Ван-Димена, которая оказалась большим островом (остров Тасмания с 1853 года); Землю Штатов (современная Новая Зеландия), южные острова Тонга, группу Фиджи, остров Новая Ирландия и остров Новая Британия. Во время второго плавания 1644 года пытался выяснить, как соотносятся между собой Новая Гвинея, Новая Голландия и Земля Ван-Димена, причем пришел к ошибочному мнению, что Новая Гвинея и Новая Голландия связаны между собой в одно целое — в единый материк Зейдланд — Южную землю.

Якоб Ле Мер (1585–1616) — голландский мореплаватель, участвовал в экспедиции в Тихий океан, где искал Южную землю и занимался каперством вместе со Схаутеном; открыл вблизи Огненной Земли Землю Генеральных Штатов (впоследствии выяснилось, что это всего-навсего небольшой островок, современный остров Эстадос — испанское написание острова Штатов).

Джемс Кук (1728–1779) — выдающийся английский мореплаватель, с именем которого связано множество крупных открытий в южных морях планеты, совершил три больших плавания в южные моря. Погиб в 1779 году на Гавайях.

В экспедиции Кука приняли участие двое немецких ученых-естествоиспытателей. Иоганн Рейнгольд Форстер и его 17-летний сын (впоследствии выдающийся немецкий натуралист Георг Форстер), только что закончивший санкт-петербургскую гимназию; в экспедиции также приняли участие английские астрономы Уильяме Уолс и Уильям Бейли; у мыса Доброй Надежды на борт судна ступил ученик великого Линнея — шведский ботаник Андреас Спаррман.

Паковые льды — многолетний плавучий морской лед, собирающийся d огромные и прочные ледяные поля толщиной в 3–5 метров в полярных районах планеты.

В 200 километрах от материка Антарктиды судно Кука «Резолюшн» находилось во время своего рекордного, 3-го пересечения Южного полярного круга. Это событие произошло 30 января 1774 года на 71°10' ю. ш. и 106°54' з. д. — самом южном пункте, которого когда-либо удавалось достигнуть Куку. Английский мореплаватель находился в 200 километрах от современного полуострова Терстон, у входа в будущее море Амундсена.

В 1772 году француз Ив Кергелен-Тремарек открыл в Индийском океане землю (он принял ее вначале за выступ Южного материка), которая (как установил он позднее, в 1773 г.) оказалась небольшим островом (современный архипелаг Кергелен — владение Франции). Выяснилось, что долгота земли была указана Куку неверно, земля лежала на 12° восточнее.

Джордж Басе — английский врач и путешественник, в 1798–1799 годах участвовал в исследованиях восточного побережья Австралии, при этом открыл (позже названный в его честь) Бассов пролив, отделяющий остров Тасмания от Австралии, и доказал ее островной характер. Пропал без вести в 1802 году на пути из Китая в Европу.

Самюел Уоллис (умер в 1795 г.) — английский путешественник; в 1766–1768 годах вместе с англичанином Ф. Картеретом искал Соломоновы острова, открытые еще испанцем Менданьей в 1567 году, н во второй раз открыл остров Таити (есть предположение, что у его берегов побывал в 1606 году португалец на испанской службе Педро Эрнандес Кирос). Уоллиса за его открытия в Тихом океане по праву считают одним из предшественников Джемса Кука.

Этот приказ Кук издал еще во время своего первого путешествия и посещения острова Таити (Кук назвал его островом Короля Георга III), впрочем, его приказ действовал постоянно во время всех последующих контактов с жителями океанических островов. Кроме всего прочего, он давал возможность держать железо при обменах в постоянной и высокой цене. Тем не менее приказ был сразу же нарушен: пока ученые и офицеры занимались астрономическими наблюдениями за Солнцем и Венерой, матросы выкрали из корабельного склада 100 фунтов гвоздей. Последствия этого не замедлили сказаться: рынок оказался наводненным этим «металлом обмена», и железо резко упало в цене.

Формальным поводом для снаряжения английской экспедиции в южные моря было редкое в астрономии событие — прохождение планеты Венеры через солнечный диск (в южных широтах — 3 июня 1769 г.). Для английского адмиралтейства это был удобный повод для вылазки в южные моря — еще мало исследованные районы, в которых активизировали свои исследования французы и испанцы. Только что вернувшийся Уоллис рассказал об острове Таити, его следовало закрепить за английской короной, поэтому местом наблюдений за Венерой был выбран этот крупный остров Тихого океана. В сверхсекретной инструкции английского адмиралтейства Куку предписывалось: посетив Таити и другие новооткрытые острова и земли (Новая Зеландия и др.), а также еще не открытые в Тихом океане (например, загадочную Южную землю, существование которой предполагалось английским адмиралтейством в районе между островом Таити и 40º ю. ш.), «уговорить» туземцев отписать все их владения в собственность британской короны, составляя повсеместно опись богатств из земель — рудных, лесных, посевных и пр., «устанавливая при этом необходимые надписи и знаки» и приобщая туземцев к цивилизации и торговле, «вручая им в дар стеклярус и безделушки, которые могут быть у них в цене». Таким образом, раскошеливаясь на эту дорогостоящую экспедицию, английское адмиралтейство под вывеской сугубо научной экспедиции проводило политику захвата и колонизации ничейных или еще не открытых земель. Политический характер экспедиции был уже ясен современникам Кука.

«Забытый» Торресов пролив стал известен испанцам сразу же после возвращения Торреса из плавания, то есть в 1607 году, но директива испанского правительства держать в строжайшей тайне географические открытия, имеющие стратегическое и экономическое значение, явилась причиной исчезновения отчета Торреса в архивах Манилы — столицы испанских Филиппинских островов. И только спустя 150 лет мир узнал о плавании Торреса, и то не по воле испанского правительства: во время Семилетней войны (1756–1763), в которой, кстати, прославился дотоле никому не известный моряк — штурман и гидрограф Джемс Кук, англичане взяли Манилу и вывезли ее архивы. Правда, и они не торопились обнародовать их — ведь не без помощи испанских архивов составлялись маршруты первой экспедиции Кука, и многие из островов, открытых Куком, были открыты им во второй раз. «Тайны манильского двора» стали известны после выступления в печати соперника Д. Кука — Александра Далримпла, опубликовавшего испанские документы. Кук вынужден был признать, что пролив между Новой Гвинеей и Новой Голландией был открыт испанцем Торресом в начале XVII века, и отказаться от собственного названия пролива — Индевр, названного в честь судна экспедиции.

Молодой полинезиец Ойдиди был взят Куком на судно на острове Борабора — маленьком островке по соседству с островом Раиатеа, в группе островов Общества, в которую входил и Таити. Ойдиди совершил с Куком круготихоокеанское плавание в 1773–1774 годах.

Здесь неточность: описываемое событие произошло на острове Новая Зеландия, а не на острове Таити, который корабли покинули в конце августа (у берегов Новой Зеландии «Резолюшн» находился в ноябре) 1773 года. Кроме того, новозеландцы, или маори, не могли напасть на таитян, так как острова отстоят один от другого приблизительно на 5 тысяч километров. Что касается каннибализма на острове Новая Зеландия, то Кук столкнулся с ним еще во время своего первого путешествия и первого посещения острова, когда ботаник Джозеф Банкс купил одну из голов у старика маори в районе пролива Королевы Шарлотты (ныне пролив Кука). Описываемое событие произошло во время второго плавания Кука, когда «Резолюши» в третий раз подошел к берегам Новой Зеландия, и не могло особенно удивить Кука и команду его корабля.

На острове Таити, где хватало животной пищи, каннибализм не был известен. На других островах к в других районах мира, где это явление было широко распространено, каннибализм объяснялся нехваткой в организме белков животного происхождения при избытке белков растительного происхождения и кажущейся сытости, которую обеспечивало усиленное употребление в пищу ямса, таро, сладкого картофеля — батата (в Меланезии) или кукурузы (в доколумбовой Америке) и т. п. Впоследствии каннибализм остался как ритуальное явление, связанное с культом мертвых, затем окончательно исчез. Впрочем, на VII Международном конгрессе антропологов и этнографов в Москве в 1964 году датский путешественник и кинооператор Иене Бьерре показывал автору этих строк снимки, свидетельствующие о существовании обряда ритуального каннибализма у жителей отдельных районов острова Новая Каледония и у недавно открытых горцев Папуа (австралийская часть Навой Гвинеи).

Джемс Кук оставил море Росса в стороне и пересек Южный полярный круг в районе Земли Мэри Бэрд, в следующий заход он вошел за Полярный круг в районе земли Джемса Элсуэрта, между морем Амундсена и морем Беллинсгаузена, минуя, таким образом, море Росса — классические ворота в Антарктику.

Джемс Кларк Росс (1800–1862) — известный английский полярный исследователь Арктики и Антарктики. В 1819–1827 годах сопровождал англичанина Парри в экспедициях в Антарктике по отысканию Северо-Западного прохода; в 1829–1833 годах — своего дядю, сэра Джона Росса, в северных морях Американского континента; в 1839–1843 годах возглавлял экспедицию на кораблях «Эребус» и «Террор», которая должна была установить положение Южного магнитного полюса. В своем плавании открыл на западе Антарктиды море Росса, вулканы Эребус и Террор на Земле Королевы Виктории, ледяной барьер Росса, приблизительно установил местоположение Южного магнитного полюса; в 1848–1849 годах вновь посетил североамериканскую Арктику, участвуя в поисках пропавшей без вести экспедиции Джона Франклина (подробнее см. заключительную главу книги).

Линкольн Элсуэрт (1880–1951) — американский полярный летчик-исследователь, совершивший несколько полетов в северных и южных полярных областях. В 1925 году вместе со знаменитым норвежским полярным исследователем Руалом Амундсеном пытался на двух самолетах достичь со стороны Шпицбергена Северного полюса, в 1926 году участвовал в известной экспедиции Амундсена — Элсуэрта — Нобиле на полужестком дирижабле «Норге», в 1931 году — на дирижабле «Граф Цеппелин». В 1934–1936 годах Элсуэрт летает в Антарктике, в районе моря Росса, моря Уэдделла, тогда он и побывал в районах, по соседству с которыми плавал Джемс Кук. Своими полетами Элсуэрт внес заметный вклад в дело освоения Арктики.

Якоб Роггевен (1659–1727)—голландский мореплаватель, совершивший в 1721–1723 годах кругосветное плавание, пройдя в высоких южных широтах в поисках Южной земли. В первый день праздника пасхи 1722 года открыл остров Пасхи (полинезийский Рапа-Нуи). Правда, существует иное мнение — что этот остров видел английский мореплаватель Эдуард Дэвис еще в 1687 году.

По поводу загадочных скульптур острова Пасхи существует обширная литература, но основной вывод ученых — скульптуры созданы не какими-то мифическими пришельцами, а предками современных жителей острова.

См. сноску на страницах 288, 289.

Речь идет о знаменитом бунте на английском судне «Баунти» в 1789 году, плававшем под командой жестокого капитана Вильяма Блая (1753–1817). В 1787 году это судно было послано на Таити, чтобы вывезти оттуда саженцы хлебного дерева в Вест-Индию. После отплытия с острова команда взбунтовалась и высадила Блая с несколькими членами экипажа в лодку посреди океана. На ней он проплыл от острова Тонга через Тихий океан в Батавию на остров Ява и открыл ряд островов в архипелагах Фиджи и Банкса. Мятежный корабль пристал к необитаемому острову Питкэрн, и команда корабля основала здесь колонию. Однако вскоре вместе с привезенными таитянками в живых остался один матрос Смит, остальные перебили друг друга. Смит принял имя Адама и стал патриархом колонии. В настоящее время на острове живет около 200 человек — потомков матросов мятежного «Баунти». «Часть потомков мятежников с «Баунти» английские колониальные власти переселили на о. Норфолк (см.; Б. Даниельссон, На «Баунти» в Южные моря. М., изд-во «Наука», 1966).

Как ни интересны и ни сенсационны факты, которые Э. Раквитц излагает, гипотеза об американском происхождении жителей Океании находит сегодня мало сторонников. Большинство советских и зарубежных ученых считают все же океанийцев выходцами из Юго-Восточной Азии, а не из Южной Америки. И вряд ли в наши дни можно серьезно говорить о гипотезе американского происхождения народов Океании. Даже известный норвежский путешественник, поставивший смелый и удивительный «исторический опыт». Тур Хейердал теперь разделяет общепринятую точку зрения о юго-восточной прародине океанийцев и расходится со сторонниками теории азиатского происхождения океанийцев лишь в деталях. Не выдерживает критики и гипотеза автохтонного (местного) происхождения полинезийцев. Острова Тихого океана были заселены на протяжении последних 2–3 тысяч лет, а если и существовал в Тихом океане гипотетический материк Пацифида (эта гипотеза принадлежит первым европейским путешественникам в Океании — Киросу, Дюмон-Дюрвилю, Далримплу, отцу и сыну Форстерам, плававшим с Куком, самому Куку), погибший в результате какой-то геологической катастрофы, то это случилось задолго до появления в Океании да и на земле homo sapiens. Тем не менее такая гипотеза находит своих сторонников если не в научном мире, то по крайней мере в среде популяризаторов (И. Доннелли, И. Великовский, Б. Нейман и др.). Что касается существования на острове Пасхи двух разных народов, то анализ местных генеалогий, запечатленных на дощечках «говорящего письма» ронго-ронго, наоборот, свидетельствует о едином этническом составе населения острова. Впрочем, эти и другие вопросы хорошо освещены в специальных трудах, например: Те Ранги Хироа (П. Бак), Мореплаватели солнечного восхода, М., Географгиз, 1959; Бутинов Н. А, О теории белой расы и о плаваниях с запада на восток в Тихом океане, «Советская этнография», 1963, № 4; Свет Я. М., История открытия и исследования Австралии и Океании, М., изд-во «Мысль», 1966.

Вопрос о сходстве знаменитых каменных скульптур острова Пасхи с колоссальными сооружениями и скульптурами Перу, относящимися к доинкской культуре Тиуанако (500–1000), считается до сих пор спорным, так как наблюдается хронологнческое и типологическое несоответствие между каменными сооружениями острова Пасхи и памятниками великой мегалитической культуры Перу. Подробнее см. статью Р. В. Кинжалова в журнале «Советская этнография» (№4 за 1963 г.) «О статье Т. Хейердала…» и книгу А. Кондратова «Великаны острова Пасхи», М., изд-во «Советский художник», 1966.

Кроме всего прочего, выяснилось, что европейские мерки не всегда подходят к явлениям неизвестным и незнакомым. Скорость, с которой выполнялись скульптурные работы на острове Пасхи, не дает возможности утверждать, что для создания подобной каменной галереи потребовалось бы 400 лет «нечеловеческого труда».

В числе исследователей письмен ронго-ронго следует назвать советского ученого Н. А. Бутинова, работавшего вместе с Ю. В. Кнорозовым. Ему принадлежит открытие, сделанное при изучении генеалогии на табличках ронго-ронго. Он пришел к выводу, что на острове Пасхи не было двух разных народов, как это утверждали Кук и его предшественники, и что «длинноухие», которых Хейердал рассматривал как потомков переселившихся перуанцев, совсем не особая этническая группа населения, а принадлежат, как и все жители острова Пасхи, к его коренному населению, появившемуся на острове где-то в 500 году н. э.

Гипотеза о связях Старого и Нового Света высказывалась очень давно, и дискуссия на эту тему не прекращается и в наши дни, тем не менее проблема трансокеанских и межконтинентальных связей еще далека от своего завершения.

Островной мир Океании (Центральный и Юго-Западный районы Тихого океана) условно делится на три части, В основу этого деления положен этнографический, человековедческий принцип. Вся Океания (площадь суши ее островов равняется 1,26 миллиона квадратных километров, то есть 'До части площади Тихого океана) делится на три обширные области: Меланезию, Микронезию и Полинезию. Меланезия (от греч. «Черные острова», так как ее населяют негроидные народы папуасско-меланезийской семьи) — площадью 980 тысяч квадратных километров, то есть 77% всей океанийской суши, — включает следующие наиболее крупные острова и архипелаги: остров Новая Гвинея (второй по величине остров планеты — 830 тысяч квадратных километров), остров Новая Каледония, острова Адмиралтейства, Фиджи, Соломоновы, архипелаги Бисмарка, Сакта-Крус, Банкса, Новые Гебриды. Микронезия (от греч. «Мелкие острова») охватывает Северо-Западную Океанию: Марианские, Каролинские, Палау, Маршалловы острова и архипелаг Гилберта — всего более 1500 островов с общей площадью суши в 4 тысячи квадратных километров. Полинезия (от греч. «Многоостровье») включает воды Тихого океана на северо-востоке, востоке и юго-востоке от островных районов Меланезии и Микронезии; общая площадь суши — 295 тысяч квадратных километров: остров Новая Зеландия (90% всей суши), архипелаги Тонга, Самоа, Кука, Общества, Тубуаи, Туамоту, Маркизские острова, изолированный остров Пасхи и др., затем идут на севере Гавайские острова и целая гирлянда Центрально-Полинезийских Спорад. Эта система деления Океании была введена в XVIII веке французом Шарлем де Броссом и знаменитым французским мореплавателем и этнографом Жюлем Сезаром Дюмон-Дюрвилем и сохраняется до сих пор.

Общих черт, конечно, много, но не менее существует и различий. И самое важное среди них — языковое. По языку жители Меланезии делятся на две большие группы: собственно меланезийцев и папуасов. Папуасские языки входят в совершенно изолированную языковую семью, не связанную с языками Азии, Австралии и Океании; на них говорят на Соломоновых островах, в некоторых районах острова Новая Британия и на большей части Новой Гвинеи. Меланезийцы говорят на языках, которые вместе с языками Индонезии, Микронезии и Полинезии входят в большую малайско-полинезийскую семью, и языков и диалектов здесь великое множество. Удивившие Форстера жители Новых Гебрид, Новой Каледонии, собственно, и других островов Южной Меланезии в то время находились на стадии разложения первобытнообщинного строя, здесь даже, как, например, на Фиджи, кое-где пробивались ростки раннеклассового общества. Форстер же рассматривал Меланезию как нечто цельное, родственное и неизменное.

Остров, открытый в 1675 году Ларошем, был назван островом Дон Педро; в 1756 году его вторично посетил француз Дюкло Гийо, плававший на испанском купеческом корабле «Леон»; от него сведения об острове попали в английскую литературу. И испанские и английские источники давали острову неправильные выходные данные, помещая на 54° и 45° з. д. Кук установил, что остров находится у 38°30' з. д.

Самую южную точку Земли Сандвича (а Кук считал, что это либо острова, как и выяснилось потом, либо оконечность материка, которую принято называть землей) Кук назвал Южным Туле, так как южнее 59°13'5” никто еще не находил суши. Туле — так древние греки и римляне называли самую северную из известных им земель в Скандинавии, в переносном смысле — край ойкумены.

Людвиг Лейхгардт (1813–1848) — немецкий исследователь Австралии — внутреннего Квинсленда; в 1841 году путешествовал в горах Восточной Австралии, в 1844 году пересек континент с востока на север от Брисбена до Дарвина, в 1846 году пытался пересечь континент с востока на запад; пропал без вести в 1848 году в районе реки Когун. Спасательные экспедиции (последняя из них была в 1869 году) так и не смогли выяснить судьбу путешественника.

Название континента Австралия впервые было предложено известным английским исследователем Мэтью Флиндерсом (о нем речь пойдет ниже) в 1814 году в память о сказочном континенте Terra Australis incognita. В своей книге «Voyage to Terra Australia» он написал: «…не будь я связан названием Terra Australia, я заменил бы его другим термином — «Австралия». Карту континента, иллюстрирующую все открытия в Австралии, он озаглавил следующим образом: «Генеральная карта Terra Australia, или Австралии». С его легкой руки название осталось за континентом: в 1817 году оно появляется в официальных документах губернатора австралийской колонии, а с 1824 года во всех вновь изданных картах окончательно вытеснив старое название — Новая Голландия (см.: Я.М. Свет, История открытия и исследования Австралии и Океании, М., изд-во «Мысль», 1966, стр. 208).

Война за независимость в Северной Америке (1775–1783), война 13 английских колоний против Англии. В 1776 году была принята Декларация независимости США, провозгласившая образование государства в Северной Америке; в 1783 году по Версальскому мирному договору Англия признала независимость США.

26 января 1788 года капитан флотилии, первый губернатор английской колонии Артур Филипп привел к берегам Австралии (бухта Порт-Джексон) суда с первыми поселенцами — каторжниками; их было всего 736 человек. В 1790 году пришло еще одно судно, но из 1017 каторжников 267 человек умерли во время трудного и долгого пути. Практически вплоть до 1820 года колония Порт-Джексон, затем переименованная в Сидней, влачила самое жалкое существование,

В настоящее время в Австралии сохранилось всего лишь 40–45 тысяч аборигенов, но в ту пору, когда европейцы осваивали материк, численность его населения доходила до 250–300 тысяч человек, входивших в состав более 500 племен.

Вильям Дампир (1652–1715) — английский пират и путешественник по Тихому океану; в 1673–1678 годах служил, работал и пиратствовал в Вест-Индии; в 1683 году посетил Гвинею, мыс Горн, острова Хуана-Фернандеса, Марианские, Филиппинские, Молуккские, а также северо-западные берега Австралии (1688). В 1705 году, в 1708–1711 годах он вновь плавал в южных морях.

Первая экспедиция в глубь Австралии была совершена в 1813 году английскими колонистами Блекслендом, Лаусоном, Уинтвортом, которые открыли за двумя грядами Голубых гор обширные зеленые равнины; в 1813–1815 годах землемер Д. Эванс за Голубыми горами открыл верховья двух рек: Лахлан и Макуори, названных в честь губернатора колонии Лахлана Макуори. Открытие глубинных районов континента началось.

Чарлз Стерт (1795–1869) — английский исследователь Австралии, изучавший систему рек Макуори, Лахлан, Маррамбиджи и др. В 1828–1829 годах открыл реки Дарлинг и Муррей, нашел плодородные земли в районе нижнего Муррея, где в 1836 году был основан город Аделаида и откуда началась колонизация Южной Австралии. В 1844–1845 годах Стерт пытался первым пересечь пятый континент с юга на север. Вместе с Брайном, Стюартом и Пулом он дошел от Аделаиды до реки Дарлинг, озера Эйр и реки Барку (Купер); оказавшись в безводных районах, он у 25° ю. ш. повернул назад. Путешествия Стерта ставят его в один ряд с крупнейшими исследователями внутренней Австралии.

Томас Митчелл (1792–1855) — английский исследователь Австралии; побывал во время своих четырех путешествий в глубине территорий Квинсленда, Нового Южного Уэльса и Виктории, исследовал речную систему рек Муррей — Дарлинг (1831), открыл и исследовал (1836) земли штата Виктория — самую плодородную и красивую часть континента, которая была названа Митчеллом в честь «Счастливой Аравии» (Arabia Felix) древних, называвших так благодатную и цветущую землю Йемена, где находилось древнее Сабейское царство, в отличие от безводной, выжженной зноем Аравийской пустыни. В 1845–1847 годах в последнем своем путешествии открыл северные истоки рек Дарлинг, Уоррего, Купер-Крик (Барку), Фицрой, выяснив, таким образом, истинные размеры речной системы Дарлинга.

Муррей — река в Южной Австралии на границе штатов Новый Южный Уэльс и Виктория; берет начало в Австралийских Альпах и впадает в озеро-залив Александрина (штат Южная Австралия). Название дано переселенцами из Шотландии в память о родине (гэльск. Muireah — «изобильная водой земля»). Дарлинг — правый и самый крупный приток Муррея; открыт в 1828 году Ч. Стертом и назван в честь губернатора Нового Южного Уэльса Рольфа Дарлинга. Аборигены называют реку Дарлинг в верхнем течении Кондомайн, в среднем — Балоин, в нижнем — Бирри.

Эдуард Джон Эйр (1815–1901) — английский исследователь Австралии, свои путешествия в глубь континента начал с 1833 года. Открыл хребет Флиндерс, озеро Торренс, озеро Эйр; в 1840–1841 годах пытался разведать дорогу из Аделаиды в Перт (на западном побережье континента), с большими трудностями дошел до Олбани в бухте Кинг-Джордж, в целом выполнив поставленную задачу.

Пересыхающее озеро на юге штата Южная Австралия, открытое в 1839–1840 годах Э. Д. Эйром; впервые он увидел его с одной из вершин хребта Флиндерс, названной впоследствии Маунт-Эйр. Если западнее гор Флиндерса лежало озеро Торренс, то с севера к хребту примыкало одно из крупнейших соленых и пересыхающих озер Австралии — озеро Эйр, названное в честь своего первооткрывателя.

Брисбен — город на восточном побережье Австралии, основан в 1824 году и назван в честь губернатора Нового Южного Уэльса Томаса Брисбена; Карпентария — залив на севере Австралии, в южной части Арафурского моря, омывающего берега полуостровов Арнхемленд и Кейп-Йорк; назван в честь генерал-губернатора Голландской Индии П. Карпектера в 1623–1627 годах, которому ошибочно приписывалось его открытие; Порт-Эссингтон—пункт на северной оконечности Арнхемленда (район острова Мнлвилл и залива Ван-Димена). Самая северная точка Австралии — мыс Йорк, лежащий под 10°43' ю. ш. и 142° 35' в. д,, а не Порт-Эссингтон.

Большинство рек этого северо-восточного района континента были названы именами друзей Л. Лейхгардта, участников его первой экспедиции.

Суон-Ривер — река на западном побережье Австралии, в ее устье расположен город Перт, основанный в 1829 году переселенцами из Шотландии, — столица австралийского Запада, желанная цель многих исследователей, пытавшихся пересечь континент с востока на запад.

Скреб, или скруб, — заросли засухоустойчивых вечнозеленых колючих кустарников в степях и полупустынях Австралии; местами они образуют непроходимые, так называемые сухие джунгли.

Понятие «молодые» и «старые» племена Австралии следует понимать в переносном смысле. Дело в том, что человек в Австралии появился 18–19 тысяч лет назад, в эпоху верхнего палеолита; на континент первые поселенцы пришли со стороны Юго-Восточной Азии по тем мосткам суши, которые соединяли Австралию с Новой Гвинеей и другими островами до великой трансгрессии (наступления моря на сушу) 12–13-го тысячелетий до новой эры. В этом промежутке континент заселялся немногочисленными группами австралоидного населения, самый дальний форпост которого можно встретить еще и сейчас на полуострове Индостан, острове Цейлон, полуострове Малакка и других. Сейчас уже установлены связи древнейших австралийских археологических культур с культурами Юго-Восточной Азии, намечены ареалы их распространения. В результате поднятия вод Мирового океана 12 тысяч лет назад Австралия оказалась изолированной от других частей света и предоставленной самой себе. Раньше всего здесь были заселены и освоены восточные и юго-восточные области континента, особенно районы «Счастливой Австралии» Митчелла (бассейн реки Муррея). Эти области действительно можно назвать «старыми» на континенте. Позднее всего были заселены пустынные и полупустынные районы центра, запада и севера — то есть «молодые». К приходу европейцев освоение материка австралийцами и переселение отдельных групп племен в общем еще не закончилось. Этот процесс был прерван в результате вытеснения аборигенов в засушливые и пустынные районы континента.

Тропик Козерога — параллель, отстоящая в южном полушарии от линии экватора на 23°27'; в северном полушарии ей соответствует такая же параллель, называемая тропиком Рака; на этих широтах в обоих полушариях в период летнего (21–22 июня) и зимнего (21–22 декабря) солнцестояний можно видеть солнце в зените.

Так как во внутренних областях континента никто не бывал, то существовала гипотеза, что здесь исследователь может встретить огромный водоем, наподобие Каспийского моря, соединенный проходами с еще не обследованными заливами на южных и северных берегах Австралии (эту гипотезу, например, высказывал исследователь Австралии англичанин М. Флиндерс).

Август Чарлз Грегори (181.9–1905) — английский исследователь Австралии; в 1846 году работал в Западной Австралии; в 1847 году исследовал междуречье Суон и Эрроусмит; в 1848 году производил съемки западного побережья и реки Мерчисон; в 1852 году достиг залива Шарк (бухта Хейфиш); в 1855–1856 годах исследовал реку Викторию у юго-западной оконечности Арнхемленда, пересек остров Арнхемленд и прошел вдоль южного побережья залива Карпентария вплоть до Брисбена, то есть повторил в обратном направлении маршрут Лейхгардта. В 1858 году искал Лейхгардта, обнаружил его следы на реке Барку; пройдя по течению реки, мимо озера, Грегори прибыл в Аделаиду.

Эту реку А. Ч. Грегори переименовал в реку Лейхгардт, или Лайхгардт.

Роберт О'Хара Берк (1821–1861) —английский исследователь Австралии; в 1858–1860 годах путешествовал or долины реки Купер до залива Карпентария, то есть впервые пересек континент с севера на юг, на обратном пути погиб у Кулерс-Крика, или Барку.

Джон Мак-Кинлей (1819–1872) — шотландский исследователь Австралии; в 1861 году бил направлен в спасательную экспедицию к Берку. Дойдя до реки Барку и узнав, что Берк умер, он пересек каменистую пустыню; нашел истоки реки Барку, разведал реку Альберта-Лейхгардта и дошел до залива Карпентария. Таким образом, он вторично после Берка и одновременно со Стюартом пересек Австралию с севера на юг.

Джон Макдуал Стюарт (1815–1866) — английский исследователь Австралии; в 1844–1845 годах сопровождал Стерта в его походе в глубь Квинсленда; в 1858–1859 годах исследовал внутренние районы штата Южная Австралия (озеро Торренс, озеро Эйр, горы Стюарта и т. д.); в 1860 году с двумя спутниками пытался пересечь Австралию с севера на юг (от озера Эйр до реки Виктории), но, поднявшись до 19° ю. ш. (горы Макдонелла), экспедиция вернулась назад. В 1862 году вновь отправился от озера Эйр с юга на север и достиг к северо-западу от реки Ропер австралийского побережья у залива Ван-Димена; обратный путь проделал западнее первого своего маршрута 1862 года. Это путешествие через континент было особенно важным, так как в 1870–1872 годах на маршруте Стюарта был построен трансконтинентальный телеграф от Дарвина до Порт-Огасты.

Эрнест Джайлс (1835–1897) — английский путешественник по Австралии; в 1872 году с одной из станций телеграфа, Чамберс-Пиллара, что на реке Финк, перебрался через горы Макдоиелла на запад и, пройдя 400 километров, открыл горы Маунт-Либиг и озеро Амадеус. В своих четырех последующих экспедициях в 1873–1876 годах он открыл безводные пустыни в западной части Австралийского материка.

Джон Форрест (1847–1918) — известный австралийский исследователь, начал свои путешествия с поисков Лейхгардта (1869). Из Перта мимо озера Барли и Карион добрался через Бушленд до горы Вельд. В 1870–1871 годах произвел съемку всего австралийского юго-западного побережья от Перта- до Аделаиды. В 1874 году вместе со своим братом Александером впервые пересек внутреннюю часть Западной Австралии (маршрут: залив Чемпион, река Мерчисон, 25-я параллель, телеграфная станция Пике). В 1902 году Д. Форрест стал премьер-министром Австралийской федерации.

Г. Неймейер и О. Лейхгардт в 1881 году издали в Берлине письма путешественника к родным («Briefe an seine Angehorigen» — «Письма к родственникам»).

Александер Форрест (1845–1901) — австралийский исследователь-путешественник, брат Д. Форреста, участвовал о нескольких экспедициях своего брата, а в 1879 году руководил первой большой экспедицией в неизученную Северо-Западную Австралию, во время которой исследовал реки Фицрой и Викторию; в окрестностях последней обнаружил плодородные массивы земли.

Давид Линдсей (1856–1922) — австралийский путешественник, в 1887–1888 годах проследовал от Палмерстона в Северной Австралии к хребту Макдонелл и оттуда к Аделаиде; в 1891–1892 годах возглавлял экспедицию в Большую пустыню Виктория, которая закончилась неудачей; в 1893 году пересек северную пустыню на широте тропика Козерога и вышел к заливу Фаулерс в Южной Австралии.

Страбон — греко-римский историк и географ (I в. до н. э. — I в. н. э.). На 83-м году жизни, после написания своей знаменитой «Истории» в 43 книгах, приступил к созданию «Географии» в 17 книгах, которую и закончил. Труд Страбона представляет собой сокровищницу сведений по древней географии.

Известны: Плиний Старший (Гай Плиний Секунд) — римский писатель-энциклопедист (23–79 гг. н. э.), погибший при извержении Везувия; Плиний Старший является автором дошедшей до нас «Естественной истории» в 37 книгах (книги 2, 3—б посвящены географии); Плиний Младший (61–114 гг. н. э.), племянник Плиния Старшего, известный как оратор и писатель-прозаик, автор «Писем к Тациту» в 10 книгах. Очевидно, в тексте речь идет о Плинии Старшем.

Павсаний (II в. н. э.) — путешественник по Греции, Африке и Азии. Описал свои путешествия и указал на исторические и мифологические достопримечательности. Его сочинения считались важным документом археологии и использовались при раскопках.

Мунго Парк (1771–1806) — шотландский врач и путешественник. По поручению Британского африканского общества совершил два путешествия во Внутреннюю Африку и исследовал на большом протяжении реки Гамбию и Нигер.

Фридрих Конрад Хорнеман (1772–1801) — первый европеец, пересекший Сахару и Судан от Египта до Нигера и открывший озеро Чад.

Рене Кайе (1799–1838) первым сообщил Европе о Тимбукту — сказочном торговом городе на Нигере, «королеве пустыни», как его называли в Европе.

Джемс Ричардсон (1806–1851) — английский путешественник по Африке; в 1849–1851 годах совершил путешествие по Северо-Западной Африке, во время которого прошел из Туниса в Триполи, затем через Мурзук, Гат и Агадес достиг Зиндера. Путешествовал вместе с известными исследователями Африки Г. Бартом и А. Офервегом.

Царица Хатшепсут (1525–1503 гг. до п. э., согласно датировке советского египтолога проф. В. И. Авдиева) — дочь Тутмоса I (1538–1525 гг. до н. э.); ко времени ее царствования относятся первые достоверные документы—надпись в храме Дейр-эль-Бахри о плаваниях египтян в знаменитую в древности Страну Благовоний (Пунт) — современный Сомали. Правда, существует мнение, что плавания в Пунт начались где-то задолго до 1500 годов до н. э., в четвертом тысячелетии. Советский египтолог проф. Б. А. Тураев считал, что одна из первых экспедиций в Пунт была предпринята египтянами в царствование фараона IV династии Снофру около 2900 года до н. э.

Гомер, Илиада, песнь III, стихи 3–7.

Рамсес II (1300–1230 гг. до н. э.) — египетский фараон, предпринимавший далекие завоевательные походы; начал постройку канала между Средиземным и Красным морями.

Известно, что еще в середине третьего тысячелетия до н.э., во время VI династии (фараон Пепи II), задолго до2280 года до п. э., доверенный фараона Хуфхор предпринял четыре путешествия в глубь континента; в частности, из последнего он привез с собой пигмея из племени акка.

Кроме перечисленных военных экспедиций римлян во Внутреннюю Африку, нам известны их следующие походы: вторжение Корнелия Бальба — римского наемника из Гадеса — а страну гарамантов Феццан в 20 году до н. э., «единственного иностранца, — как о нем пишет Плиний Старший, — удостоенного триумфальной колесницы и полного права римского гражданства», и поход Септимия Флака в Судан в 100 году н. э., который, правда, многие из исследователей ставят под сомнение.

Ибн-Баттута (1303–1377) — выдающийся арабским путешественник и географ. Им составлено 69 карт, хотя и очень несовершенных, но имеющих первоклассное значение для суждения о географических понятиях его времени. В своем первом путешествии, длившемся 24 года (1325–1349), Ибн-Баттута в числе прочих стран посетил и юг нашей Родины (Крым, Астрахань, город Сарай — район сегодняшнего Волгограда, город Булгар в устье Камы и территории сегодняшних среднеазиатских республик).

Александр Гордон Ленг (1793–1826) — шотландский путешественник по Африке, первым из европейцев достиг Тимбукту.

К. Маркс, Нищета философии; К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., изд. 2-е, т. 4. стр. 135.

В свое время, в 1672 году, в Англии была создана Королевская африканская компания по торговле черными рабами. В объявлении о начале деятельности компании говорилось: «Рабов необходимо посылать во все американские колонии, потому что плантации не могут существовать без них». Африка, по образному выражению К. Маркса, превратилась в «заповедное поле охоты па чернокожих». На новом этапе Англия также выступила застрельщиком в деле превращения Африки в колониальный материк.

«Большой водой» (Джелиба) Нигер называют мандинго в верхнем его течении; Ковара, Куарра, Квора или Майо со значением «река» называют его йоруба, Нигер, или Нигир. — туареги (от туарегского «негирен», сегирен» — «река», «текущая вода»).

Знаменитый в древности оазис Юпитера Аммона находился в пустыне к западу от Каира; открыт англичанином В. Г. Брауном в 1792 году.

Хью Клаппертои (1788–1827), Диксон Денхем (1786–1828), Уолтер Аудни (умер во время путешествия в 1824 г.) совершили путешествие в Судан, к Нигеру и озеру Чад.

Ричард Лендер (1804–1834) вместе со своим братом Джоном Лендером в 1830–1831 годах продолжил дело Клаппертона, исследовав реку Нигер.

Амок — психическое неистовство, наблюдаемое у многих малайских племен. Одержимый бросается на людей, пока сам не будет убит или укрощен. Вызывается употреблением наркотиков или сильным аффектом (гнев, ревность).

Сенегамбия — бассейны рек Сенегала и Гамбии.

Гяур — христианин, неверный.

Александр Гордон Ленг (1793–1826) — шотландский путешественник по Африке, в 1826 году прибыл из Триполи через Сахару в Тимбукту, был принят за шпиона и на обратном пути убит у Арвана, все его записи пропали, сведения о судьбе Ленга привез в Европу Рене Кайе.

Адольф Офервег (1822–1852) — немецкий ученый, в то время состоял на английской службе.

Гараманты — древние хозяева Фепдана, предки современных кочевых берберов — тарги, или туарегов, живущих сегодня в районах нагорья Тибести и Ахаггар. Руины их знаменитой столицы Гарамы найдены к северо-востоку от Мурзука, у Джермы.

Очевидно, речь идет об усыпальнице с коринфскими колоннами — самом южной из оставленных римлянами архитектурных памятников, она находилась близ Джермы в Феццане.

В 1830 году французские колонизаторы начали завоевание Алжира, в 1839–1843 годах им удалось захватить большую часть Телля и высокого плато, в 1843–1847 годах война перенеслась в Марокко, а в 1848 году Алжир был присоединен к Франции. Продолжением этого завоевания было продвижение французов в 1849 году к оазису Заача, экспедиция против Эль-Агуата в 1852 году, занятие Тугурта в 1854 году и трехлетняя франко-кабильская война, обеспечившая французам прочный тыл. К 1870 году французские колонизаторы уже продвинулись к районам Вади-Гир.

Сенсационное открытие фресок Тассили-Аджера (северная часть нагорья Ахаггар) и исследование их французскими учеными — Бренаном, Брейлом и Лотом — позволили утверждать, что самые ранние из них были созданы приблизительно 10 тысяч лет назад, когда Сахара еще была цветущей страной (высыхание этих областей согласно данным радиокарбонного анализа началось приблизительно в 2730 г. до н. э.).

Считается, что лошадь в Сахаре появилась из Египта после нашествия кочевников-гиксосов (1700 г. до н. э.) либо после появления в Северной Африке «морских народов» — критян, этрусков, сицилийцев, — которые в конце XIV века до н. э. высадились в Киренаике и предприняли оттуда завоевательный поход против Египта. Знаменитые двухколесные колесницы гарамантов, найденные на фресках Феццана, открытых еще в 1932 году немецким этнографом Лео Фробениусом, безуспешно искавшим в песках Сахары Атлантиду, и изученных лишь в последнее время (экспедиция итальянского ученого П. Грациози в 1962 году), изображены не и традиционном египетском стиле, а в стиле «летящего галопа», характерного для древней крито-микенской культуры. А. Лот, исследователь фресок Тассили, высказал предположение, что искусству вождения колесниц древних ливийцев обучили «морские народы», то есть выходцы с Крита и соседних островов, которые якобы с помощью лошади и колеса колонизовали Северную Африку и Сахару (изображение «летящих колесниц» гарамантов можно встретить от оазиса Феццана до реки Нигера). «Возможно, — говорят другие ученые (Г. Линде, Э. Бретшнейдер), — нынешние туареги — потомки «морских народов» и коренных жителей Ливийской пустыни».

Согласно подсчетам А. Лота эти районы Сахары населяли более 16 народов, последовательно сменявших друг друга.

В последнее тысячелетие до нашей эры боевые колесницы на наскальных изображениях сменились конницей, а примерно во II веке н. э. лошадь прочно уступила место верблюду, уроженцу Азии, с которым жители Северной Африки и Сахары познакомились довольно рано. (Р. Хенниг считает, что лошади и верблюды были известны здесь задолго до гиксосов.) Первое упоминание в античной литературе о верблюдах Сахары как о вьючных животных мы встречаем у Цезаря, захватившего у нумидийского царя Юбы I во время Африканской кампании (46 г. до н.э.) 22 верблюда.

«Путешествия и открытия в Северной и Центральной Африке»— 5 томов сочинения Г. Барта вышли в 1855–1888 годах, избранное — в 2 томах (1859–1860). К этому главному труду следует добавить и филологическую работу Г. Барта «Сбор и обработка центральноафриканских словарей», три части которой вышли в 1862–1866 годах.

За это время произошли следующие события: после посещения Агадеса караван из Тннтелюста последовал на юг. В Дамергу, на северной границе Борну, экспедиция разделилась, чтобы различными путями достичь Куки (Кукавы) — столицы государства Борну. Ричардсон двинулся прямым путем, но умер от лихорадки, не дойдя до цели; Барт прибыл 5 мая 1851 года в Куку через Котану и Кано, в стране Сокото; Офервег, который стал руководить экспедицией, — через Зиндер. Здесь новый начальник экспедиции занялся исследованием области Чад, а Барт отправился на юг в страну Адамова и открыл реку Бенуэ, в том же году он посетил город Йолу и вернулся в Куку, с марта до августа 1852 года он прошел страну Бигирми (южнее озера Чад) до города Масеньн, но поспешил вернуться назад — от тропической малярии умер Адольф Офервег. Начальником экспедиции стал Генрих Барт.

Шериф — почетное звание мусульманина либо лица знатного происхождения, считающегося потомком основателя ислама Мохаммеда, в Марокко — титул правителя страны.

Лев Африканец (Альхасан Ибн-Мохаммед Альвазан) (1492–1550) в качестве посланника властителя Марокко побывал в Северной Африке вплоть до Египта (а также посетил Турцию, Аравию, Сирию, Армению, Татарию), во время путешествия был на Нигере в Судане, гостил в Тимбукту и Борну. «Описание Африки», сделанное им по поручению папы Льва X во время европейского пленения, вплоть до XIX века было основным источником сведений по Северной Африке.

Это было вторичное после братьев Лендер открытие реки Бенуэ, правда, Барт ошибался, считая Бенуэ главной магистралью Внутренней Африки.

Барт имел в виду реку Эльбу, на которой стоял его родной город Гамбург.

К Нигеру Барт вышел из Зиндера, Катсены, Сокото, попал в области Гурма, Либтака, Далла и пересек Нигер у 13° с. ш.

История этих районов еще плохо изучена, из преданий народа сонгаи известно, что их предки, невесть откуда пришедшие сюда, делились на «хозяев земли» и «хозяев вод» (существует предположение, что они относились к древней семье народов Западной Африки). К аборигенам добавились другие племена: рыболовы-сорко, охотники-гоу, берберы-кочевники, ливийцы-ламта — все они дали начало народу сонгаи. В 1465 году богатый купеческий город Тимбукту, основанный в 1000 году кочевыми берберами и входивший до этого в государство Мали, стал подчиняться правителям Сонгаи. В 1591 году четырехтысячная марокканская армия халифа Мансура, вооруженная мушкетами и аркебузами, разгромила государство Сонгаи и захватила его главные центры — Гао, Тимбукту, Дженне. С этого времени Тимбукту долго оставался крупным торговым и культурным городом Западного Судана.

Ленга убил фанатик-мусульманин, шейх Хамед-Уль-Хабиб, вождь племени зауат, обвинивший путешественника в том, что он — неверный! — вступил на землю его племени, не испросив на то разрешения.

Эдуард Фогель (1826–1856) — немецкий путешественник по Африке. Находясь на английской службе, был послан Лондонским африканским обществом после смерти А. Офервега на помощь Барту. После встречи с Бартом направился в закрытый для неверных султанат Вадаи и пропал без вести. На его поиски было послано семь экспедиций, и лишь позже выяснилось, что он был убит в столице Вадаи по приказанию султана, заподозрившего в нем турецкого шпиона.

В своих путешествиях Барт провел около 6 лет, он прошел и положил на карту свыше 20 тысяч километров пути по африканской земле.

Мориц фон Бойрман (1835–1863) — немецкий путешественник по Африке, исследовал верхнее течение Нила, Нубийскую пустыню, побывал в городах Короско, Бербере, Суакине, Кассале, Хартуме, в областях богословов в Эфиопии. Чтобы выяснить судьбу Фогеля, несколько раз пытался проникнуть в Вадаи; в 1863 году был убит в Мао, на границе Вадаи,

Густав Нахтигаль (1834–1885) — один из известных исследователей Африки, открывший Тибести, Борку, Вадаи и другие районы и сообщивший много ценных сведений по топографии и этнографии Внутренней Африки. Содействовал колонизации Германией обширных владений Камеруна, Того и Людерица (в современной Юго-Западной Африке).

Герхард Рольфе (1831–1896) — руководил немецкой экспедицией из Триполи в Вадаи и совершил ряд других путешествий по сахарским оазисам Африки. Был немецким послом и разведчиком в Эфиопии, а затем консулом в Занзибаре. Рольфе написал ряд сочинений по географии Африки.

Сенуситы — мусульманское военно-религиозное общество, одной из задач которого была непримиримая борьба с неверными. Общество имело много приверженцев в Киренаике, в оазисах Ливийской пустыни и Восточной Сахары.

Тиббу — племя, обитающее в Восточной Сахаре, произошло от слияния ливийцев с темнокожими африканцами; в древности предки современных тиббу — светлокожие ливийцы и темнокожие племена африканцев — проживали на значительных территориях, вплоть до Феццана и даже в Феццане, откуда тиббу исчезли уже в новое время, сохранившись в чистом виде лишь в районах нагорья Тибести. Вопреки традиционной колонизаторской версии о дикости и недоверчивости тиббу англичанин Д. Денхем (экспедиция Клаппертона, Аудни и Денхема) пишет об области, населенной «гостеприимным и мирным племенем тиббу», заботящимся о колодцах и водоемах на пути следования караванов — это один из источников существования тиббу.

Георг Швейнфурт (1836–1925) — немецкий путешественник по Африке, специализировался в области естественных наук, собрал ценные материалы по этнографии Африки (племена нуэр, динка, ньям-ньям, маигбету), исследователь верховьев реки Нила (Бахр-эль-Газаль), где он первым из европейцев встретил пигмеев акка, открыватель реки Уэле. В 1875 году основал в Каире географическое общество.

Он зарекомендовал себя как серьезный ученый своими исследованиями (1864–1866) в бассейне реки Нила до границ с Эфиопией и описанием египетско-суданского побережья Красного моря от Кусейра до Суакина. Прусская академия наук поручила ему ботанические исследования в бассейне Бахр-эль-Газаль, крупнейшего западного притока Белого Нила, которые начались в 1869 году.

Подобно Швейнфурту, Ливингстону, обязанным своими успехами чуткому и человечному отношению к африканцам, был и русский исследователь Африки, Василий Васильевич Юнкер (1840–1892), продолживший исследования Г. Швейнфурта в областях Верхнего Нила. До своих центральноафриканских путешествий он побывал в 1869 году в Исландии, в 1874 году — в Тунисе и в Египте. В 1876–1878 годах Юнкер впервые посетил Восточный Судан, исследуя дельту реки Барки, область То-кара, нижний Собат — восточный приток Белого Нила. В конце 1879 года Юнкер работает в области Бахр-эль-Газаль, где он дополнил и углубил исследования Швейнфурта. Так он установил, что река Уэле, открытая его предшественником, впадает в Убанги — приток Конго, а не является рекой Шарн, как это считал Швейнфурт. В 1886 году после семилетнего пребывания в Африке В. В. Юнкер вернулся через Занзибар на родину. Результаты своих путешествий В. В. Юнкер обобщил в трехтомном «Путешествии по Африке», вышедшем в 1889–1891 годах.

Джемс Брюс (1730–1794) — английский путешественник по Африке, в частности, по Абиссинии. Сочинение о результатах своих исследований он, будучи прекрасным пейзажистом, оформил выразительными рисунками.

Речь идет о завоевании Судана, начатом в 1820 году деспотичным правителем Египта Мехмедом-Али (1805–1848), расширившим свои владения далеко на юг, вплоть до Кордофана.

Только в 1841 году европейцы достигли Нильских болот, у которых побывали центурионы Нерона около 60 года н. э., но великие Нильские озера стали известны древним около 100 года до н. э. через некоего купца Диогена, о котором сообщали Марин Тирский и Птолемей и по маршруту которого в 1857–1859 годах шли англичане Спик и Грант. Таким образом, исследователи Африки XIX века большей частью заново открывали факты, которые уже были известны греческим, римским (а может быть, еще и древнеегипетским) путешественникам, жившим за 2000 лет до них.

Сэмюел Уайт Бейкер (1821–1893) примкнул к Спику и Гранту после открытия ими истока Нила. В 1864 году ему удалось открыть озеро Альберта—Ньянзы и другие истоки Белого Нила. Бейкер — типичный представитель британских колониальных ученых, в 1870–1873 годах по поручению вице-короля Египта стал во главе большой военной экспедиции, которая заставила страны, расположенные на Белом Ниле и его истоках, начать торговлю с Египтом.

Дэвид Ливингстон (1813–1873) — один из известнейших открывателей Африки. Был сначала ткачом. Задумав посвятить себя миссионерской деятельности среди африканцев, изучал теологию и медицину. Находился в непрерывных странствиях по совершенно неизвестной в то время Южной Африке, исследовал области Замбези и открыл внутренние озерные бассейны, Луалабу, страну Уджиджи и многие другие области Внутренней Африки.

Г. М. Стэнли (1841–1904), настоящее имя Джон Роленд, — сын фермера, воспитывался в сиротском доме для бедных. В 17 лет отправился юнгой на корабле в Новый Орлеан, где был усыновлен купцом по имени Стэнли. Работал корреспондентом газеты. Разыскал в Африке Ливингстона. Затем на средства двух газет провел широкие изыскания, открыв водный путь Конго в 400 километров. В этом походе, больше похожем на карательную экспедицию, судя по тому, какими жестокими репрессиями против местного населения он сопровождался — больше 30 кровавых сражений с африканцами! — Стэнли сделал огромную страну доступной для европейской торговли. Под покровительством бельгийского короля руководил особым комитетом по исследованию и торговой эксплуатации Конго. Деятельность Стэнли в основном преследовала интересы британской Восточно-африканской компании, которым приносились в жертву все другие интересы, в том числе и научные.

Трассировать — выдавать переводной вексель, выставлять вексельное обязательство, где одно лицо (трассант) поручает другому лицу (трассату) произвести уплату денег.

Хорошо путешествовали, сэр? (англ.).

Massa — в обиходе «хозяин», «учитель» (англ.).

В это время Д. Ливингстон вышел из миссии и получил назначение на пост консула области Замбези. Сознательно поставив себя на службу английскому капиталу и британской колониальной экспансии, он ошибочно полагал, что при британском господстве прекратятся межплеменные войны и торговля рабами. Проникновение английского капитала в Африку он расценивал как прогрессивное явление.

В 1954 году в Брюсселе по примеру двух Международных полярных годов (1882/83 и 1932/33) было принято решение провести Международный геофизический год с 1 июля 1957 года по 31 декабря 1958 года. Из 40 государств 12 решили создать во льдах Антарктики 51 исследовательскую станцию. Из них 3 принадлежали Австралии, 14 — Англии, 8 — Аргентине, 1 — Бельгии, 1 — Новой Зеландии, 1 — Норвегии, 8 — Советскому Союзу, 7 — США, 3 — Франции, 4 — Чили, 1 — Японии.

За все время исследования Антарктиды до 1961 года список погибших состоял из 83 человек. Это гораздо меньше, чем, например, погибло людей при исследовании внутренних областей Африки или при открытии Америки.

Знаменитый «Фрам» был построен известным норвежским кораблестроителем Колином Арчером в Лаврике по проекту Ф. Нансена. Через пять лет Колин Арчер построил другое подобное судно — «Южный Крест», на котором норвежский исследователь К. Борхгревинк, первым ступивший на берег Антарктиды, отправился в южные полярные моря.

Джордж Вашингтон Де-Лонг (1844–1881) должен был выяснить судьбу экспедиции Норденшельда на «Беге» и пробиться к Северному полюсу. В 1879 году «Жаннетта» — судно Де-Лонга — была затерта льдами и дрейфовала 21 месяц; в середине июня 1881 года «Жаннетта» затонула, а Де-Лонг с частью команды достиг устья реки Лены, где все они вскоре погибли от голода.

Адольф Эрик Норденшельд (1832–1901) — шведский полярный исследователь, которому удалось впервые пройти на корабле «Вега» вдоль северного побережья Европы и Азии. Исследователь острова Шпицбергена побывал в Гренландии, в поисках Северо-Восточного прохода посетил устье реки Енисея, остров Новая Земля, устье реки Лены, зимовал в Колючинской губе, недалеко от устья реки Колымы. Через 10 месяцев продолжил путешествие и, проплыв Беринговым проливом, вернулся через Иокогаму, Суэцкий канал в Стокгольм (1878–1880).

Англичанин Фредерик Джексон с экспедицией исследовал Землю Франца-Иосифа (1894–1896), где на острове Джексон в 1895/96 году зимовали Нансен и Иогансен. Знаменательная встреча норвежцев и англичан произошла на одном из южных островов архипелага — на острове Нордбрук.

29 августа 1939 года ледокол «Георгий Седов» под командованием К. С. Бадигина достиг рекордной широты. Так близко к полюсу не подходил еще ни один корабль. Знаменитый дрейф «Седова» проходил в 1938–1940 годах.

Многие зарубежные и отечественные исследователи отмечают давнее знакомство русских поморов с северными полярными областями планеты. Так, острова Шпицберген, Новая Земля могли посещаться ими уже с IX—XII веков, о чем свидетельствуют археологические находки. К сожалению, письменные источники, оставленные самими участниками походов, сохранились только с начала XI века. Так, в одном из древнейших памятников русской письменности — «Повести временных лет» (около 1096 г.) — рассказывается о походе новгородцев Гюряты Роговича в 1092 году на реку Печору и в Югру (Северный Урал). А в летописи 1114 года со слов ладожан и ладожского посадника Павла сообщается о «старых мужах, ходящих за Югру и Самоядь, в полунощные страны» — Сибирь, еще с дедовых времен, то есть с XI века. В арабских источниках сообщается о еще более ранних связях русов с полярными районами нашей Родины.

В 1525 году отец Ивана Грозного великий князь Московский Василий Иванович (Василий III, 1505–1533) отправил в Рим, к папе Клименту VII, посланником Дмитрия Герасимова, где он познакомил изумленную Европу с удивительно смелым н необычным проектом Северного морского пути в страну «Катай».

В 1548 году по совету известного итальянского мореплавателя, находившегося на английской службе, Себастьяна Кабота (1474–1557) лондонские купцы учредили Общество купцов-предпринимателей для поисков Северо-Восточного прохода в Азию. Общество купило 3 корабля, отремонтировало их и снабдило вспомогательными судами-пинассами. Начальником экспедиции был назначен Хью Уиллоуби.

Ермак Тимофеевич — не известны ни год рождения, ни имя, ни происхождение прославленного «сибирского воителя». Большинство исследователей считают его донским или волжским казаком, в уральском фольклоре он — переселенец из Центральной Руси на реку Чусовую, известный под именем Василия Аленина. В сибирских летописях его называет Ермак Тимофеевич, сын Поволский, Ермачок Повольский, или Ермолай. Очевидно, Ермак, как считают исследователи, — прозвище, а не имя, данное при крещении, так как в православных святцах нет имени Ермак. Прославленный казачий атаман погиб 15 сентября 1584 года на Иртыше.

Виллем Баренц (Барентс) — голландский мореплаватель (1550–1597}, предпринявший несколько походов В поисках Северо-Восточного прохода. Умер на «двойном острове» Новая Земля. Его отчет об экспедиции был найден в 1871 году норвежцем Э. Карлсеном.

Семен Иванович Дежнев (родился около 1605 г. — умер в 1673 г.) открыл азиатский северо-восточный мыс. В 1647 году вместе с купцом Ф. А. Поповым он проплыл от устья реки Колымы на восток, в 1648 году повторил свою попытку и обогнул Азию — правда, в тумане не увидев американского берега. О своем плавании С. И. Дежнев составил отчет и передал его воеводе Якутска, который, очевидно, «положил его под сукно». Только в 1737 году отчет был найден в архивах Якутской воеводской канцелярии историком Г. Ф. Милетом. Открытый русским мореходом северо-восточный мыс был назван в его честь в 1898 году мысом Дежнева.

Витус Беринг (1680–1741) — датчанин на русской службе (с 1703 г.); прошел через всю Сибирь до города Охотска на Тихом океане; в 1728 году пересек полуостров Камчатка, про плыл через сегодняшний Берингов пролив, но не увидел американского берега из-за густых туманов. После возвращения был назначен руководителем знаменитой Великой Северной экспедиции (1733–1743), в составе которой работала целая плеяда выдающихся русских и зарубежных исследователей и ученых (братья Лаптевы, Малыгин, Муравьев, Павлов, Скуратов, Овцын, Челюскин, супруги Прончищевы, Чириков; иностранцы — Иоганн Георг Гмелин, Герхард Фридрих Миллер, Георг Вильгельм Стеллер, Делиль де ла Кройер, Ласиниус и др.). В 1741 году Чириковым, Берингом и Стеллером была открыта Аляска — «Америка с северо-запада», Алеутские острова. У острова Беринга экспедиция потерпела кораблекрушение, здесь во время вынужденной зимовки умер от цинги Витус Беринг. После его смерти Северная экспедиция продолжала работу.

По предложению знаменитого английского мореплавателя морской пролив между Азией и Америкой и расположенное южнее море были названы именем Беринга.

Мартин Фробишер (1535–1594) — английский мореплаватель; вместе с Каботом искал Северо-Западный (вокруг Северной Америки) проход в Азию. В 1576 году вновь открыл южный берег Гренландии, известный еще норманнам. Побывал на южном побережье Баффиновой Земли (залив Фробишера), пытался основать колонии в этих районах и найти здесь долото.

Джон Девис (1550–1605) — английский мореплаватель, продолживший исследования Фробишера в поисках Северо-Западного прохода, совершил три плавания к берегам Северной Америки.

Генри Гудзон (1550–1611) — английский мореплаватель, продолживший плавания в полярных морях. Побывал у берегов Гренландии, Шпицбергена, Ньюфаундленда, Лабрадора. В последнем плавании взбунтовавшаяся команда высадила Гудзона с сыном и восемью спутниками в районе залива Джемса, где все они пропали без вести.

Вильям Баффин (1584–1622) — английский мореплаватель, один из последних искателей Северо-Западного прохода, открыл землю, названную в честь его Баффиновой, и несколько проливов в лабиринте североамериканских островов.

Джон Росс (1777–1856) — английский мореплаватель, возобновивший прерванные со времен Баффина поиски Северо-Западного прохода. Побывал у берегов Гренландии, где встретил самые северные поселения эскимосов в округе Туле, открыл полуостров Бутия-Феликс, Землю Кинг-Вильяма и др. Провел четыре зимовки в полярных областях Северной Америки. В 1850–1851 годах принимал участие в поисках экспедиции Джона Франклина.

Вильям Эдуард Парри (1790–1855) — английский полярный исследователь, участник экспедиции Росса 1818 года, продолжатель его исследований. Первым прошел пролив Ланкастер к северу от Баффиновой Земли, открыл пролив Принс-Риджент, остров Северный Сомерсет и 20 других островов. Первым провел исследования внутри арктического архипелага Северной Америки. В 1827 году пытался достичь Северного полюса от Шпицбергена, дошел только до 82° 45' с. ш.

См. сноску к стр. 283.

Джон Франклин (1786–1847) — английский морской офицер и полярный исследователь Канадской Арктики. Первое плавание совершил в 1818 году, дойдя до 80° 43' с. ш. у Шпицбергена. Вместе с Парри в 1819–1822 годах побывал у северного побережья Канады. В 1825–1826 годах, проплыв по течению реки Макензи, посетил море Бофорта и исследовал его вплоть до Бичи-Пойнт (Аляска). В 1845 году пропал без вести вместе с экипажем двух кораблей в заливе Мелвилл. За спасение Франклина и его людей английское правительство назначило премию в 20 тысяч фунтов стерлингов и!0 тысяч за сведения о судьбе экспедиции. Первое известие об экспедиции Франклина получил от эскимосов Джон Рей, а в 1859 году Мак-Клинток нашел на Земле Кинг-Вильяма вещи, остатки лагеря, записи и могилы.

Роберт Джон Ле Мезюрье Мак-Клур (1807–1873) — английский полярный исследователь, один из «искателей Франклина» (1850–1853). Последний открыватель западной части Северо-Западного прохода, которым он прошел частью по воде, частью по суше до Атлантики.

Руал Амундсен (1872–1928) — выдающийся норвежский полярный исследователь. В 1898–1899 годах исследовал в Антарктиде Землю Грейама в составе бельгийской экспедиции. В 1903–1906 годах прошел впервые на судне Северо-Западным проходом, уточнив при этом положение Северного магнитного полюса, и нанес на карту свыше 100 островов. Другим великим подвигом Амундсена было открытие Южного полюса 15 декабря 1911 года. В 1918–1923 годах Амундсен пытается на корабле «Мод» достичь Северного полюса, а в 1923–1925 годах пролететь над полюсом на самолетах. И только в мае 1926 года он покоряет полюс на дирижабле «Норге» (вместе с Нобиле и Элсуэртом), правда, в этой воздушной гонке его опережает на 3 дня американец Бэрд, пролетевший над полюсом на самолете. В 1928–1929 годах заканчивается катастрофой полет Нобиле к Северному полюсу на дирижабле «Италия». В числе других спасающих экспедицию Нобиле — советский ледокол «Красин», в то время крупнейший в мире. В поисках Нобиле принимает участие и Амундсен. На самолете «Латам» с экипажем в 6 человек он отправляется спасать своего товарища по «Норге». 20 июня 1928 года с борта самолета (район острова Медвежьего, на полпути между Норвегией и Шпицбергеном) была получена последняя радиограмма. Великий полярный исследователь погиб, так и не успев помочь Нобиле.

Фердинанд Петрович Врангель (1790–1870) — русский морской офицер и исследователь Азии. В 1817–1819 годах принимал участие в плавании Головина вокруг света, в 1820–1824 годах путешествовал по сибирскому побережью Северного Ледовитого океана (от устья реки Индигирки и острова Колючин до Новосибирских островов), нанес на карту остров, впоследствии названный его именем. В 1825–1827 годах проводил исследования на Камчатке, а в 1829–1834 годах был генерал-губернатором Русской Америки, то есть Аляски.

Юлиус Риттер фон Пайер (1842–1915) — австрийский офицер и арктический исследователь. Участвовал во Второй германской арктической экспедиции Кольдевея в 1869— 1870 годах по Гренландии. В 1871 году побывал у берегов Шпицбергена и Новой Земли; в 1872–1874 годах — в австро-венгерской арктической экспедиции по отысканию Северо-Восточного прохода вокруг Северной Азии — открыл архипелаг островов — Землю Франца-Иосифа — и исследовал его.

Адольф Эрик Норденшельд (1832–1901) — известный шведский полярный исследователь, участник многих экспедиций (с 1858 г.). В 1858, 1861, 1864, 1868, 1872 годах совершал исследовательские экспедиции на Шпицберген, где открыл залежи каменного угля. В 1870 году побывал в Гренландии, в 1875–1876 годах — в устье реки Енисея. В 1878–1879 годах впервые прошел на судне «Вега» Северо-Восточным проходом, обогнув Азию с севера и востока. В 1883 году предпринял свою последнюю экспедицию в Западную Гренландию, в глубь этого самого большого острова планеты.

Плавание ледокола «Сибиряков» было проведено экспедицией Арктического института под начальством О. Ю. Шмидта (капитан В. И. Воронин). Маршрут плавания: Архангельск — Маточкин Шар — Карское море — порт Диксон — Северная Земля — море Лаптевых — остров Комсомолец — бухта Тикси — устье Колымы — остров Колючин — Берингов пролив — Петропавловск-Камчатский.

Роберт Эдвин Пири (1856–1920) — известный американский арктический исследователь, покоритель Северного полюса.

Фредерик Альберт Кук (1865–1940) — американский полярный исследователь, однофамилец знаменитого Джемса Кука, принимал участие в нескольких экспедициях. В 1893 году сопровождал Пири в его путешествии в Северную Гренландию, в 1898–1899 годах посетил Землю Грейама, в 1908 году он якобы, двигаясь от Земли Акселя Хейберга, достиг Северного полюса 21 апреля — на год раньше Пири. Соответствуют ли данные Кука действительности — в его отчете были обнаружены многочисленные неточности, — был ли он на самом деле вблизи Северного полюса или прибегнул к обману, — это и поныне остается спорным.

Ричард Эвелин Бэрд (1888–1957) — известный американский полярный исследователь, летчик, адмирал, руководитель многих арктических и антарктических экспедиций США. Первым перелетел через Северный и Южный полюсы на самолете (1926 и 1929). В последние годы своей жизни руководил крупными экспедициями в Антарктиде, преследующими в первую очередь военные цели, а именно: испытание рядового состава и материальной части американской армии для арктического театра военных действий.

Первый самолет, пилот которого — поляк, офицер русского военно-морского флота, летчик Я. И. Нагурский (род. в 1888 году) — дерзнул достичь высоких северных широт, стартовал с Новой Земли 8 августа 1914 года. Одномоторный гидросамолет «фарман-морис», искавший затерявшуюся во льдах полярную экспедицию лейтенанта Г. Седова, пролетел в этот день над льдами Баренцева моря 430 километров за 4 часа 20 минут. Таких полетов было совершено четыре, и в разных направлениях; Я. И. Нагурский был первым в истории полярным летчиком.

Международное общество по изучению Арктики с помощью воздушного корабля — «Аэроарктик» — было основано в 1924 году. Пожизненным президентом его был избран Фритьоф Нансен, который и определил основную задачу общества — стационарное изучение Центральной Арктики при помощи зимовок устраиваемых на дрейфующих льдинах. Б качестве транспортного средства для устройства станций на льду был намечен мощный дирижабль («Цеппелин»), пробный полет под руководством Ф. Нансена должен был состояться в 1929 году. Из-за отсутствия средств он состоялся только в 1931 году, когда Нансена уже не стало — он умер в 1930 году.

Умберто Нобиле — итальянский военный инженер и полярный исследователь, конструктор дирижабля «Норге» — «Норвегия», на котором он в 1926 году вместе с Амундсеном и американцем Элсуэртом совершил свой первый арктический полет. В 1928 году после трех попыток он достиг полюса на дирижабле «Италия» (длина 174 м, высота 27 м), но потерпел аварию, в результате которой погибли 8 человек экипажа. Был обвинен фашистским правительством Муссолини в катастрофе «Италии» и реабилитирован только в 1945 году.

Р. Амундсен летел на розыски Нобиле в самолете «латам» французского летчика Гильбо. 20 июня, отправив свою последнюю радиограмму, «латам» вместе со всем своим экипажем (6 человек), очевидно, упал в Баренцево море и затонул. Вместе с Гильбо и Амундсеном в катастрофе погиб летчик Дитрихсон, который в 1925 году вел к полюсу одну из «летающих лодок» типа «дорнье-валь» экспедиции Амундсена.

На борту этого гигантского (длина 236 м, вес 62 т, 5 моторов, скорость 128 км/час, радиус действия — 11250 км) летательного аппарата находилось 46 человек команды и научного состава. В их числе советские ученые Молчанов и Самойлович, руководивший операциями «Красина» во время спасения экспедиции Нобиле. На борту «Цеппелина» был и Л. Элсуэрт, участник экспедиции Амундсена на «Норге».

Особой «сенсацией» предполагалась встреча «Цеппелина» на Северном полюсе с подводной лодкой «Наутилус», которая под командой Г. Уилкинса — покорителя полюса недоступности — должна была дойти до Северного полюса, пробить льды и встретиться с экипажем «Цеппелина». К сожалению, из этого ничего не получилось: «Наутилус» был старой, списанной подводной лодкой, выходить на нем к полюсу было опасно, поэтому один из членов экипажа, испугавшись плавания, испортил рули глубины. Сенсационная встреча не состоялась.

Сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции Советское правительство обратило серьезное внимание на северные области России. Уже 2 июня 1918 года В. И. Ленин подписал декрет об организации Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана для отыскания сквозного прохода от Архангельска до Берингова пролива вдоль северного побережья Сибири, но из-за гражданской войны и иностранной интервенции ее работы не удалось развернуть. Но как только интервенты были изгнаны с европейского Севера, в 1920 году по инициативе В. И. Ленина в Архангельске приступили к организации Первой Карской операции — морской экспедиции для товарообмена советского европейского Севера с западносибирскими портами Карского моря. Карскими операциями (1920–1925) командовал выдающийся ледовый капитан М. В. Николаев. Вопрос о всестороннем и планомерном исследовании Советской Арктики и Северного морского пути, как имеющий огромное государственное значение, был впервые поставлен В. И. Лениным в декрете от 10 марта 1921 года, которым был учрежден Плавучий морской научный институт (Плавморин) с отделениями: метеорологическим, гидрологическим и геолого-минералогическим. Это было первое по-настоящему комплексное научное исследование Арктики, сочетавшееся с практическими целями — освоением Северного морского пути.

Иван Дмитриевич Папанин (родился в 1894 г.)— выдающийся советский полярный исследователь, провел ряд работ в архипелаге Земля Франца-Иосифа, после чего ему было поручено руководство экспедицией «Северный полюс-1» в составе: П. П. Ширшова (гидробиолог, участник знаменитого плавания на «Челюскине»), Е. К. Федорова (геофизик, долгое время работал на полярных станциях Земли Франца-Иосифа и мыса Челюскин), Э. Т. Кренкеля (радист, работал на полярных станциях Маточкина Шара, Новой и Северной Земель, принимал участие в экспедиции «Цеппелина» в 1931 году; в 1932, 1933/34 годах работал радистом на «Сибирякове» и «Челюскине»). Большую работу по организации экспедиции проделал академик О. Ю. Шмидт — выдающийся советский математик, геофизик и арктический исследователь (1891–1956), совершивший плавания на «Седове» (1929/30), «Сибирякове» (1932), «Челюскине» (1933/34). Одним из авторов проекта «Северного полюса-1» был советский полярный летчик М. Водопьянов, автор фантастического романа-предвидения «Мечта пилота» (М., 1935), получивший одним из первых звание Героя Советского Союза в 1934 году за спасение экипажа «Челюскина» (вместе с ним этой высокой награды были удостоены летчики: Н. Каманин, М. Слепнев, И. Доронин, В. Молоков, С. Леваневский, А. Ляпидевский). Станция «Северный полюс-1» находилась приблизительно в 20 километрах от полюса (89°25' с. ш. и 78°40' з. д.).

Валерий Павлович Чкалов (1904–1938) — выдающийся советский полярный летчик. В 1936 году совершил свои первый сверхдальний полет: Москва — Кольский полуостров — Земля Франца-Иосифа — Северная Земля — бухта Тикси на Камчатке (остров Удд — ныне остров Чкалова). 18 июня 1937 года он в одномоторном самолете АНТ-25 (экипаж: второй пилот Г. Байдуков, штурман и радист А. Беляков) стартовал из Москвы через Северный полюс в город Портленд на реке Колумбия (США). Самолет пролетел расстояние 9605 километров за 63 часа 50 минут и установил мировой рекорд, впервые совершив беспосадочный перелет через полюс и Центральный Арктический бассейн.

Константин Сергеевич Баднгин — советский морской офицер и полярный исследователь; вместе с В. X. Буйницким — руководителем научной части экспедиции — и 13 членами экипажа принял участие в знаменитом дрейфе «Седова» через Северный Ледовитый океан (1938–1940), который проходил по маршруту «Фрама» и длился 812 дней. 29 августа 1939 года корабль достиг северной точки дрейфа — 86° 39'5” с. ш., то есть подошел к полюсу ближе, чем какое-либо другое судно.

Дружный коллектив седовцев за мужество и героизм, за огромный объем проведенных научных исследований был награжден Звездами Героев Советского Союза.

Нансен встречал гладкий лед толщиной 3,65 м. Толщина же гладкого льда, встреченного в дрейфе, равнялась 2,18 м. Средние зимние температуры также были выше, чем во время плавания «Фрама», усилившееся движение льдов и увеличение притока атлантических вод были дальнейшими признаками начавшегося в 1920 году потепления северных полярных областей

После 1963 года стартовала станция «Северный полюс-13», а в 1966 году — «Северный полюс-14» и т. д.

Речь идет об открытии известного теперь подводного хребта, названного именем М. В. Ломоносова. Следует заметить, что существование подводной возвышенности в Центральной Арктике предполагал еще Ф. Нансен, а американский ученый Р. Гаррис в 1911 году поторопился «открыть» в центре Арктики обширную отмель или даже материк, который порой обозначался на некоторых картах как Земля Гарриса (возможность существования этой гипотетической «земли» сейчас полностью отвергнута). И только в 1946–1948 годах советские ученые В. А, Токарев, И. В. Максимов, В. Т. Тимофеев на основании данных гидрологических и аэромагнитных исследований пришли к выводу о существовании огромного подводного хребта. Первые подводные промеры были выполнены доктором географических наук Я. Я. Гаккелем в 1948 году, а очертания и конфигурация хребта — высокоширотными экспедициями 1949–1950 годов и закончены в 1954 году. В последующие годы советскими полярниками были открыты здесь и другие подводные возвышенности: хребет Менделеева, отделенный от хребта Ломоносова котловиной Макарова; он простирается от острова Врангеля до Земли Элсмира; по другую сторону от хребта Ломоносова, отделенный от него котловиной Нансена, был открыт хребет Гаккеля, представляющий собой продолжение Срединно-Атлантического хребта. Здесь — одно из высоких поднятий дна в центральной части океана, оно отстоит от поверхности всего на 728 метров, глубины же достигают здесь 5000 метров (впадина Георгия Седова — 5220 метров, и самая глубокая впадина Литке, открытая в 1955 году, имеет максимальную глубину в Центральной Арктике — 5449 метров).

Капитан английского торгового флота Уильям Смит в 1819 году при переходе из Буэнос-Айреса в Вальпараисо зашел, огибая мыс Гори, градусов на двенадцать южнее и открыл Южные Шетландские острова. Смит высадился на них, приняв эту часть суши за таинственную Южную землю' летом 1821/22 года английский зверобой Джордж Пауэлл открыл к востоку от Южных Шетландских островов небольшую группу Южных Оркнейских (Дельфиньих) островов.

Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен (1778–1852) — русский морской офицер и исследователь, первооткрыватель Антарктиды. В 1803 году участвовал в первом кругосветном плавании Крузенштерна и Лисянского. В 1819–1821 годах был послан вместе с Лазаревым на шлюпах «Восток» и «Мирный» — сейчас эти имена носят известные советские исследовательские станции в Антарктиде — па поиски южных земель. Подобно Д. Куку, он полностью обошел южную полярную область, пересек при этом шесть раз Южный полярный круг и проплыл по ту сторону от него до 46° долготы. Беллинсгаузен пробыл в высоких широтах, южнее 60º ю. ш., 122 дня (Кук — 75 дней) и пересек 242 меридиана (Кук — 125 меридианов). Плавание закончилось открытием Антарктиды — Новая Земля, остров Петра I и Земля Александра I. Именем этого русского путешественника названо море в южных полярных водах.

Иван Федорович Крузенштерн (1770–1846) — русский морской офицер и первый русский кругосветный мореплаватель, свое плавание вокруг света он осуществил вместе с Ю. Ф. Лисянским (1773–1837) в 1803–1806 годах. Их маршрут; Кронштадт — мыс Гори — Маркизские острова — Гавайи — Камчатка — Япония (Нагасаки) — Китай (Макао) — Индийский океан — мыс Доброй Надежды — Кронштадт.

Михаил Петрович Лазарев (1788–1851) — русский морской офицер и кругосветный путешественник, совершивший три кругосветных плавания: в 1813–1816 годах на «Суворове» открыл восточнее Самоа острова Суворова; второй раз плавал на «Мирном» вместе с Беллинсгаузеном (открытие Антарктиды); в 1822–1825 годах на «Крейсере» в третий раз проплыл вокруг Земли. С 1833 года и до своей смерти, будучи адмиралом, командовал русским Черноморским флотом.

Сейчас мало кто даже на Западе оспаривает факт открытия Антарктиды Первой русской антарктической экспедицией. Э. Раквитц, очевидно, не располагал новыми данными о дате открытия русскими Антарктиды, так как считает, что это произошло в 1821 году. В 1961 году сотрудник Арктического и Антарктического научно-исследовательского института М. И. Белов, изучая отчетные документы экспедиции, обнаруженные в архивах Военно-Морского Флота СССР, уточнил даты подхода к берегам Антарктиды и ее открытия. Это событие произошло 27(14) января 1820 года, когда русские корабли приблизились к материку, который впоследствии получил название Берега Принцессы Марты, на расстояние 30–35 миль (корабли в это время находились на 69°21'28” ю. ш. и 2°14'50” з. д.). В последующие дни — еще три подхода — они приблизились к Берегу Принцессы Астрид всего на полторы мили. В рапорте от 4 апреля 1820 года морскому министерству России Ф. Ф. Беллинсгаузен, например, докладывал: «Дошел до широты S-й 69°7'30”, долготы O-й 16°15'. Здесь за ледяными полями мелкого льда и островами виден Материк Льда, коего края отломаны перпендикулярно и который продолжался по мере нашего зрения, возвышаясь к югу подобно берегу: плоские льдины острова, близ сего материка находящиеся, ясно показывают, что они суть отломки сего МАТЕРИКА»… И это было важнейшим географическим открытием времени!

Самое удивительное в том, что 136 лет спустя, в наше время, этот факт продолжает удивлять не только популяризаторов, но и ученых, которые ни много ни мало, а говорят даже о существовании мифической цивилизации «антарктов», правда, основываясь на находках всего лишь окаменелых стволов деревьев и других растительных остатков.

Некоторая неточность: Биско, отплыв от Фолклендских островов в юго-восточном направлении, пересек в январе 1831 года Полярный круг у меридиана 0°, повернул прямо на восток и прошел, иногда почти достигая 70-й параллели, до 50º в. д. Там в конце февраля он открыл у Полярного круга высокий «остров» Эндерби, правда, потом выяснилось, что это выступ Антарктиды (сейчас Земля Эндерби). Летом 1831–1832 года к северо-востоку от Земли Александра I он открыл остров Аделейд, а несколько дальше — группу островов, носящих его имя (кстати, здесь он высадился и взял образцы вымершей флоры Антарктиды), и лишь потом открыл лежащую за островами гористую Землю Грейама.

Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) — крупнейший немецкий математик, известный своими работами в области геодезии и астрономии.

Жюль Себастьян Сезар Дюмон-Дюрвиль (1790–1842) — известный французский путешественник, исследователь Тихого океана. В 1822–1824 годах принимал участие в кругосветном плавании и побывал у берегов Новой Гвинеи и Новой Британии, посетил острова: Гилберта, Маршалловы, Туамоту. В 1826–1829 годах руководил знаменитой экспедицией на «Астролябии» и побывал вновь у берегов Новой Гвинеи. Новой Зеландии, Новых Гебрид, Фиджи, Марианских островов, открыл неисследованный островной мир Микронезии. Позже принял участие в поисках Южного магнитного полюса и открыл земли Луи-Филиппа, Адели, Клери на окраине Антарктического материка.

Так названо одно из крупных морей, омывающих берега Антарктиды (между Землей Грейама и Землей Котса), в честь Джемса Уэдделла (1787–1834) — английского капитана китобойного судна, одного из «случайных первооткрывателей». В 1822–1823 годах Джемс Уэдделл на двух кораблях достиг 70° 15' ю. ш., что на 344 километра южнее той широты, где плавал Д. Кук.

Чарльз Уилкс (1798–1877) — американский морской офицер и исследователь Антарктики. В 1839–1842 годах, изучая жизнь китов в Тихом океане, проводил исследования на островах Туамоту, Общества, Самоа, Тонга, Фиджи, Гавайских, Гилберта, Новой Зеландии. В 1840 году одновременно с Д. Кларком Россом, Дюмон-Дюрвилем отправился в южную полярную область на поиски Южного магнитного полюса: пройдя вдоль Антарктического материка около 2 тысяч километров, открыл побережье — Землю Уилкса.

Суда экспедиции Джемса К. Росса «Эребус» и «Террор» были переданы затем, в 1845 году, экспедиции Джона Франклина, отправившейся на поиски Северо-Западного прохода и трагически погибшей.

В честь судна «Эребус» («Преисподняя»).

Карстен Эггеберг Борхгревинк (1864–1934) — норвежский ученый-натуралист и полярный исследователь: совершил в 1894–1895 годах плавание к берегам Антарктиды и ступил на берег ледового континента. Здесь он обнаружил растительную жизнь. В 1898 году Борхгревинк снова в Антарктике во главе экспедиции на судне «Южный Крест»; после зимовки летом 1899–1900 годов он достиг в море Росса 78°35' ю. ш. и пробился внутрь континента на лыжах и санях до самой высокой в то время широты — 78°50'.

Первым на Антарктический континент — Землю Короля Оскара — за год до Борхгревинка ступил его соотечественник К. А. Ларсен, который на промысловом судне «Ясон» прошел от Южных Шетландских островов вдоль восточного побережья большого шельфового ледника, носящего сейчас его имя. Правда, в истории южнополярных исследований этот факт остался незамеченным.

Первая в истории исследования Антарктики зимовка в высоких широтах была проведена в 1898–1899 годах экипажем бельгийского судна «Бельжика» под командованием капитана Андриена Жерлаша де Гомери (1866–1934) и старшего штурмана, впоследствии знаменитого норвежского полярного исследователя Р. Амундсена; экспедиция исследовала тогда почти неизвестную Землю Палмера (у северной части Земли Грейама) и доказала, что она является на самом деле группой островов, а не «Землей». В море Беллинсгаузена «Бельжика» вмерзла во льды и провела в Антарктике целую зиму, между 70 и 71° ю. ш. Зимовка же К. Борхгревинка с товарищами была первой сознательно запланированной зимовкой в Антарктике в отличие от случайной зимовки экспедиции де Гомери.

Эрих фон Дригальский (1855–1949) — немецкий полярный и морской исследователь, географ, геофизик. В 1891–1893 годах руководил экспедициями в Гренландию, а в 1901–1903 годах — в Антарктику, где открыл Землю Вильгельма II (в районе современного Берега Правды) и гору Гаусса.

Отто Норденшельд (1869–1928) — шведский геолог и полярный исследователь. В 1895–1897 годах руководил экспедицией на Огненную Землю, в 1898 году путешествовал по Аляске, в 1900-м — по Гренландии. В 1901–1903 годах возглавлял шведскую антарктическую экспедицию, во время которой проник до 66° ю. ш., зимовал на острове Сноу-Хилл у Земли Грейама, установил, что Земля Луи-Филиппа и Земля Грейама связаны между собой.

Роберт Фалкон Скотт (1868–1912) — английский исследователь Антарктики. В 1899–1904 годах предпринял свое первое антарктическое путешествие на «Дискавери». В 1910 году он вновь отправляется в Антарктику на судне «Терра-Нова» для достижения Южного полюса. 18 января 1912 года он достиг полюса, узнав, что здесь его опередил Амундсен. Возвращаясь назад, Скотт со своими спутниками погиб, не дойдя 18 километров до первого от полюса базового лагеря экспедиции.

Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922) — английский полярный исследователь, участник экспедиции Скотга 1901–1904 годов. Его собственная экспедиция в Антарктику проходила в 1908–1909 годах на судне «Нимрод».

Фирн — плотный, слежавшийся снег; постепенно уплотняясь, он превращается в лед.

Самолет Р. Бэрда (трехмоторный цельнометаллический моноплан фирмы «Форд») назван так в честь друга и спутника Р. Бэрда в его полетах по Арктике, погибшего во время операции по спасению Колли, Хюнефельда и Фитцмориса.

Был открыт Амундсеном и назван в честь дочери Нансена.

Во время полета к полюсу самолет Бэрда избавился только от 125 килограммов продовольствия, но ни в коем случае не от горючего. Вот что писал Р. Бэрд в книге «Над Южным полюсом», вышедшей в 1930 году: «Что выбросить за борт — бензин или пищу? Если бензин — мы могли с таким же успехом повернуть обратно и лететь домой… «Харольд, мешок с продовольствием за борт!» — крикнул я Джуну. Тот подал знак Мак-Кинли. Коричневый мешок упал, кружась, на ледник…» И т. д. (см.: Ричард Бэрд, Над Южным полюсом, Л., 1935, стр. 369–370).

С первой экспедицией Р. Бэрда в Антарктиду по заданию Рокфеллера прибыл на поиски полезных ископаемых геолог профессор Гулд, который установил, что под ледяным панцирем хранятся несметные богатства, после чего США провозгласили аннексию новооткрытой Земли Мэри Бэрд. И хотя с тех пор исследования зарубежных геологов строго засекречивались, сейчас уже многое известно о полезных ископаемых Антарктиды. Были обнаружены обширные угольные месторождения Земли Виктории общей площадью 250 тысяч квадратных километров, то есть вторые в мире по величине. Двухметровой мощности выходы угольных пластов найдены даже на высоте 2650 метров, на вершинах гор Бакли и Нансена, у ледника Бирдмора. На мысе Барначчи (Земля Виктории), у подножья горы Амундсена, на Южных Шетландских островах, на острове Аиверс (северная часть Земли Грейама) найдены медь и залежи пирита (серного колчедана). В центральной части Земли Грейама — марганец, молибден, медный колчедан. У ледника Флеминга, у Хорн-Блаффа (близ пролива Мак-Мердо) — золото и серебро; у того же Хорн-Блаффа, кроме этого, обнаружена железная руда. Вулкан Эребус и Южные Сандвичевы острова хранят залежи серы. Никель, хром и кобальт встречены в оливиновых породах острова Аспленд в море Уэдделла. В Западной Антарктиде предполагают наличие гигантских запасов нефти, в зоне Андин — таких же запасов урана. Вот неполный перечень того, что хранит нетронутым на сегодняшний день «ледяная копилка» планеты.

Ричард Бэрд потом с горечью писал в своем дневнике: «Уже давно пришла пора для выступления на юг… Израсходованы последние выклянченные доллары… Добывание денег для полярных путешествий всегда будет оставаться весьма трудным делом. Все известные мне полярные исследователи кончали банкротством или были близки к этому…» Через 20 лет, когда антарктический опыт Бэрда потребуется Пентагону, его назначат главой самой дорогостоящей экспедиции США в Антарктику.

В победной реляции генералы Пентагона сообщали: «Для военных самый отрадный результат экспедиции состоит в том, что корабли и снаряжение прошли хорошее испытание, а 4700 человек приобрели опыт действия в полярных условиях».

По одним данным было совершено 84 полета, по другим — 101 полет и сделано около 70 тысяч аэрофотоснимков, 900 тысяч квадратных километров были фактически обследованы заново, Было открыто 9 больших бухт-заливов, 26 островов, 3 полуострова, 5 мысов, 22 горных хребта и горных массива, плато па Земле Уилкса, 20 ледников и «оазис Бангера» (между Берегом Нокса и Землей Королевы Мэри) — свободное ото льда пространство площадью примерно в 500 квадратных километров с 3 крупными пресноводными озерами и 20 более мелкими (часть мелких озер с соленой водой); самое крупное озеро имеет в длину 20 километров, и глубина его достигает 130 метров. Кстати, загадку существования «оазиса Бангера» разрешили в 1956 году советские исследователи Антарктиды.

На «личный счет» Ричарда Бэрда следует записать в этой экспедиции около 180 тысяч квадратных километров суши, впервые увиденной им с воздуха; открытие нового горного хребта высотой около 5 тысяч метров, являющегося продолжением гор на Земле Королевы Мод; и еще один полет в сердце Антарктики — к Южному полюсу. Над ним он сбросил в этот раз кассету с государственными флагами всех стран — членов Организации Объединенных Наций, как символ содружества ученых всех стран мира в деле исследования ледового континента.

«Международным геофизическим годом (МГГ) следует считать период одновременных геофизических наблюдений средствами и научными силами разных стран по согласованной программе и единой методике» (И.П. Магидович). Первый Международный полярный год проходил в 1882/83 году, второй — в 1930 году. Для третьего МГГ был установлен период в полтора года: с 1 июля 1957 года по 31 декабря 1958 года. С целью планирования и координации научных программ после окончания МГГ был создан специальный Комитет по антарктическим исследованиям (СКАИ), в который вошли представители научных учреждений 12 стран, работавших в течение третьего МГГ в Антарктике. 1 декабря 1959 года был заключен договор об Антарктике, гарантирующий свободу исследований всех стран — участниц договора на период в 30 лет. Страны — участницы договора обязались использовать зону, ограниченную 60° ю. ш., только для мирных целей. В период 1959–1965 годов на антарктических станциях был проведен большой комплекс работ по программе международного сотрудничества и Года спокойного Солнца.

На сегодняшний день на ледовом континенте работают и работали следующие советские научно-исследовательские станции: на Берегу Правды — основная база, научный городок — обсерватория «Мирный» (в честь одного из судов первооткрывателей Антарктиды Ф. Ф. Беллинсгаузена и М. П. Лазарева) — открыта 13 января 1955 года; «Пионерская» в глубине континента, в 375 километрах от «Мирного» (открыта 27 мая 1956 г. — закрыта 15 января 1959 г.); «Оазис» в 360 километрах к востоку от «Мирного» в «оазисе Бангера» (15 октября 1956 г., передана Польше Советским Союзом в 1959 г. и переименована в станцию «Добровольский»); промежуточная станция «Восток-1» (18 марта 1957 г. — 30 ноября 1957 г.); сезонно действующая станция «Комсомольская» на высоте 3420 м (с 6 ноября 1957 г.); «Восток» в честь корабля экспедиции Беллинсгаузена — Лазареза, на геомагнитном полюсе, в 1410 километрах от «Мирного», высота 3490 м (16 декабря 1957 г. — постоянно действующая обсерватория, вторая после «Мирного» на ледовом континенте); станция «Советская» на высоте 3650 м (16 февраля 1958 г. — 3 января 1959 г.); временная станция «Полюс Недоступности» в 2100 километрах от «Мирного» на высоте 3720 м (14–26 декабря 1958 г.); станция «Лазарев» на Земле Королевы Мод (Берег Принцессы Астрид) — здесь выдающиеся русские мореплаватели еще раз увидели (февраль 1820 г.) ледяной берег Антарктиды (10 марта 1959 г. — 26 февраля 1951 г.); «Новолазаревская» в «оазисе Ширмахера», в 80 км от «Лазарева» (18 февраля 1961 г.); сезонная станция «Молодежная» на Земле Эндерби в заливе Алашеева (9 января — 30 марта 1962 г.; 14 января 1963 г.). Всего в Антарктику совершено 13 советских антарктических экспедиций.

Михаил Михайлович Сомов — доктор географических наук, океанограф, известный советский полярный исследователь Арктики и Антарктики, начальник дрейфующей станции «Северный полюс-2» (1950–1951). За успешное выполнение научно-исследовательских работ коллективом «Северного полюса-2» награжден орденом Ленина и получил звание Героя Советского Союза. Был назначен начальником Первой Советской антарктической экспедиции 1956–1957 гг.

Современные исследования показали, что Антарктида — это материк, в большей своей части состоящий из мощного покрова материкового льда, площадью 14 миллионов квадратных километров. Советский ученый академик Д.И. Щербаков считал, что лед, покрывающий Антарктиду, представляет собой не сезонное образование и возник не из морской воды, а имеет материковое происхождение — его возраст 1 миллион лет или даже более, — поэтому его можно и должно считать горной породой, тем более что в центральных частях материка он лежит неподвижно и имеет все признаки и свойства горной породы. Как это ни удивительно, по сегодня материковый лед Антарктиды рассматривают как минерал, а его слоистую толщу от 3000 до 4000 метров как толщу горной породы. Но даже если посмотреть на «земные» породы Антарктиды, спрятанные под толщей льда, то кора в этом районе мира имеет типично материковое, а не океаническое строение, она только сильно прогнулась под огромной тяжестью ледникового щита, давление которого превышает 3 миллиарда тонн на 1 квадратный километр. Поэтому коренные породы во внутренней части Антарктиды расположены па уровне и даже ниже уровня океана, что и породило проблему: Антарктида материк или архипелаг островов? Но если бы растопить льды, то земная кора Антарктиды поднялась бы в среднем на 500–800 метров, а равнины — даже на 900 метров. Но все же сегодня считают, что после подобного «поднятия» только Западная Антарктида представляла бы собой архипелаг островов с проливами глубиной 500–800 метров, большая же по площади Восточная Антарктида, где на плато Советском (между Землей Королевы Мод и Землей Уилкса) находятся советские антарктические научно-исследовательские станции, превратилась бы в монолитный материк, всего лишь с несколькими заливами-фьордами. Тем не менее на сегодняшний день «материк, сложенный льдом, является полноправным материком в семье своих собратьев» (А. П. Капица).