— В избу пожалте, вашества, в горницу, я самоварчик живой рукой вздую, — хозяйка металась, как заполошная курица, стараясь угодить гостям во всём сразу. Только что её голос доносился с проулка: — Маруська, лучину тащи и воду — самовар ставить! — и вот она уже здесь, тараторит, что крупорушка на полном ходу: — Уж и не знаю, чем вас угощать, нашего, крестьянского, вы, поди, не кушаете… Разве яишенку сделать на коровьем масле.

— Яичницу — это хорошо, — согласился следователь особой палаты Кушицин. — Глазунью. И чайку тоже неплохо.

Хозяйка унеслась во двор, командовать Маруськой, самоваром, курами, у которых следовало отобрать самые свежие яйца, ещё чем-то непонятным интеллигентному человеку.

Фёдор Стенгартен, молодой человек из обрусевших немцев, выпускник Горного института, окончивший курс в звании кандидата, наклонился к напарнику и чуть слышно прошептал:

— Сергей Евлампиевич, мы же приехали к этим людям с проверкой. Этично ли будет пользоваться их гостеприимством?

— Ничего, — не снижая голоса, ответил Кушицин. — Пусть боятся. Мы начальство, они подследственные. Будут артачиться, и вовсе в холодную посажу. — Кушицин потянулся и добавил мечтательно: — Хотя, по такой жаре в холодной посидеть было бы неплохо.

— Сергей Евлампиевич, вы говорите, живут они не по средствам, а я смотрю — изба курная, топится по-чёрному.

— И что с того? Курная изба ещё получше белой будет. Прежде всего, смотри: стены, матица, потолочные плахи от дыма прокоптились и не гниют. Этому дому лет полтораста, а он как новый, и сноса ему не будет. Мужики сами говорят: «Курная изба два века стоит». Стены и потолок хозяева от копоти конопляным маслом смазывают, оттого стены не маркие и блестят, как лакированные. Каждый раз, как хозяйка печь топит, курную избу проветривают, отчего дух в ней свежий и здоровый. Опять же, если изба топится по-чёрному, то ни клопов, ни тараканов в ней не бывает. Так что, на трубу ты, Фёдор Иванович, не гляди, а поглядывай на хозяйство. Прежде всего, самовар в доме есть. Опять же, урыльник над лоханью не глиняный, а чугунный, каслинского литья — такой денег стоит. И ковшик над ведром не берестянка, а чеканенный из листовой меди. Знаешь, в народе говорят: «Ну да ланно, тётка Анна, что ковшик менный упал на нно. И досанно, и обинно, но не винно — всё ранно!» — Кушицин посмеялся своей же шутке и продолжил серьёзно: — Земли здесь худые, откуда у мужиков такое богачество? Изба хоть и чёрная, а крыта тёсом. В иных местах тёсом только церкви кроют, а поповский дом — уже соломою. Лошадь в хозяйстве есть, и корова, да, поди, и не одна. Кур полон двор. С каких нажитков всё это? Недоимков за ними вовек не бывало. Я к тем дворам, где налоги исправно платят, всегда с подозрением присматриваюсь; где свободные деньги водятся, там и грабежи, и всякое смертоубийство. Смертоубийства, думается, здесь покуда не было, а есть незаконное старательство. Хозяин сыскал место, безуказно моет золото и сбывает переводчикам. Переводчики народ такой, его с поличным возьмёшь, он на каторгу идёт, а незаконного старателя не выдаст. Вроде бы хороший принцип — круговая порука — а и у него есть обратная сторона.

— Помилуйте, Сергей Евлампиевич, какое золото в здешних краях? Золото находят там, где есть выходы коренных пород: на Урале, Кавказе, в Индии и Калифорнии… на крайний случай — в Финляндии, на краю Карельского щита, немного, но есть. А здесь — сплошь переотложенные породы, делювиальные отложения. Да ещё и ледник всё перемешал. Золота в здешних краях нет и быть не может. Места геологически скучные: марены, а под ними глины, мергели и известняки. Где известняк к поверхности выходит, там строительный камень можно сыскать. Песок есть повсеместно, мелкий для засыпки опок и хрящеватый для дорожного строительства. Опять же, гончарная глина, а кое-где и каолин. Но, ни золота, ни самоцветных камней и в заводе нет, такое благолепие только на Урале и в странах Востока.

— Тебе видней, ты человек учёный. Для того я тебя и взял, чтобы ты определил, что они и где копают. По твоему разумению золота здесь нет, а по моему — есть. Я ведь тоже кой-чему учился. Говоришь, окрестные холмы ледник приволок? А откуда? Из Финляндии, из самых золотых мест! Может и золота малость притащил. А наш подследственный его нашёл и теперь жирует. Сейчас Маруська бегает босиком и в драном сарафанишке, а под венец как пойдёт? Я в сундук с приданым не заглядывал, но знаю, что кокошник у ней златошивный, серьги золотые с каменьями. А ты видал, как он старшего сына женил? Костюм от городского портного, предводителю дворянства этакое впору. У меня часовая цепочка на жилетке серебряная, а у него — золотая! И колечко невесте жених поднёс не дутое, а литое, с яхонтом. Можно подумать, не мужик женится, а купец первой гильдии. После той свадьбы я семью на заметку и взял.

— Так может, не настоящее золото? Цыгане ловко подделывают золотые украшения, а потом сбывают доверчивым простакам. Даже термин есть у ювелиров — цыганское золото.

— Тебе лучше знать, зря, что ли, науки изучал. Но и для цыганского золота денежки нужны, разве что они сами его фабрикуют, а через цыган сбывают. В любом случае, дело тут не чисто и требует расследования.

Кушицин приподнялся на лавке, выглядывая что-то в проулке, и громко воскликнул:

— Ты только полюбуйся! Я гадал, как хозяйка станет с яичницей управляться, печь у неё не топлена, таганок в чёрной избе не затеплишь, на костре яйца дымом пропахнут. А хозяйка в проулке с самовара трубу сняла, на самоварную конфорку сковороду водрузила — и жарит! Всё-таки, русский народ хитёр и пронырлив, и во всякой мелочи требует строжайшего следствия. Невинных среди русских мужиков нет, есть лишь не пойманные.

Хозяйка внесла сковороду с яичницей, достала из поставца неведомо для каких нужд хранимые тарелки и, что уже вовсе удивительно, железные вилки с костяными ручками. Бесовской этой штукой русский человек не ест, вилка — господская придумка и даже не во всяком трактире найдётся.

Кушицин ел, щедро разбивая сбережённые стряпухой желтки, Стенгартен, напротив, старался ни одного желтка не проткнуть, а подцепить и отправить в рот целиком, чтобы ничто не пропало. Кухарка, сложивши руки на переднике, наблюдала за трапезой.

— Муж твой где? — утирая тыльной стороной руки масляные губы, спросил Кушицин.

— Косит.

— Какая ж косьба? Август на носу, травы вызрели, сенокос у добрых людей закончен.

— Так он в лесу на дальних кулигах. Там трава свежая. У нас дельных покосов, считай, и нет почти. Скудаемся мы землицей.

— Чем тогда живёте?

— Так птицей, вашество, исключительно курями. Мы и хлеба сеем самую чуть, а больше пшено, курей кормить. По отавам травку косим — тоже им, родимым. С огорода репу парим, свёклу, вместе с тиной — куры всё склюют. Всякий базарный день я с яйцами на рынке. И пару курочек живых беру. Продам, так хорошо, а не продам — назад привезу. После Покрова — битой птицей торгуем. Хохлаток оставляем, а петушкам головы долой — и в ощип. Наша птица до самой Москвы доходит. Перо, опять же, на продажу и пух. Подушки-думочки, перинки. От курочки всё в дело идёт.

— Сколько же у вас кур в хозяйстве?

— Ой, и не скажу, вашество! Сегодня одно, а завтра ястреб пролетит, своё возьмёт, наше поубавит. Цыплят, их по осени считают.

— Складно у тебя получается. Не куры, а жар-птицы золотые. Яйца-то почём на рынке продаёшь?

— Три копейки пяток, ваше благородие.

— Недорого. Назад поедем, куплю у тебя десятка три свеженьких. Муж-то, когда вернётся? С ним бы переговорить…

— Так завтра и вернётся. Скопнает накошенное и начнёт возить. Так я ему скажу, чтобы вас дождался.

— Я вот что думаю, Фёдор Иванович, — раздумчиво произнёс Кушицин, — что нам человека зря с работы срывать? Давай заедем к нему на кулиги, поговорим ладком, а там и в Пушнино направимся.

— Ой, вашества! — всполошилась хозяйка. — Да зачем вам себя трудить напрасно? Мой у самой Грязнухи косит по ручьевинам. Мокро там, сено на волокуше вывозим, ваша коляска по грязи и не пройдёт, поди. Я бы послала кого, так Микифор на лошади охлюпкой живо бы прискакал, да некого послать. Старшие вместе с отцом труждаются, а Маруська мала ещё одной в лес бежать. Но, если надо для государева дела, то и Маруську пошлю.

— Вот ещё выдумала — малую в лес гонять. Государево дело неспешное, поговорим и на обратном пути. Ты, лучше скажи, самовар скоро готов будет? А то нам в дорогу пора.

Напившись чаю, Кушицин и Стенгартен загрузились в коляску и покинули деревню, жители которой так и не поняли, зачем приезжало начальство.

Уже за околицей Стенгартен, политично молчавший во время разговоров следователя, спросил:

— Зачем нам в Пушнино ехать?

— Нам туда и не надо. Нам надо в Грязнуху. Я Пушнино так просто назвал, а хозяйка в ответ разболтала, где её суженый прячется. Вот мы туда нагрянем, возьмём его тёпленьким и поглядим, что за кулижки он выкашивает.

Кушицин согнутым пальцем, словно в дверь стучал, поторкал в спину вознице:

— Ты, любезный, знаешь, где тут дорога на Грязнуху?

Возницей у чиновников был отставной солдат из инвалидной команды, взятый ушлым следователем за отличное знание окрестных троп и дорог.

— Я, ваше благородие, — отвечал инвалид, — тут каждую стёжку знаю. Мы на Грязнухе, лет семь тому, браконьеров ловили.

— И как, поймали?

— Не… там сами лесные обходчики браконьерили, где их поймать! Только комаров зря кормили.

— Тем русский народ и живёт, — нравоучительно произнёс Кушицин. — Сам от себя стережёт, сам у себя ворует. Хищничество у нас пышным цветом цветёт, а я с этого цвета только пыльцу сбиваю. Но эту семейку я на чистую воду выведу, да и всю деревню потрясу. Тоже нашли прибыльное дело — яйцами торговать. В России в каждом селе куры кудахчут — много не наторгуешь.

— Вам виднее, — эхом откликнулся Стенгартен, — но и золота в здешних краях тоже нет.

— Вот и посмотрим, кто из нас лучше видит, — согласился Кушицин. — А пока, давай, свернём с тропы и обождём часок. Может, что интересное случится.

К тому времени коляска свернула с езженой дороги на Пушнино и, не жалея рессор, тряслась по тропе, которая, как обещал инвалид, выводила к Грязнухе.

Возница завернул лошадь и поставил коляску за разросшимся кустом брединника, что всё плотнее обступал тропу.

Ждать пришлось меньше часа. Среди зарослей замелькал выцветший сарафан, и на тропе показалась Маруська. Кушицин тигром выпрыгнул из засады и ухватил девчонку за руку.

— Чего ж ты, малая, в лес одна намылилась?

— Дядька, пусти! — Маруся пыталась вырваться, но силёнок против сыщика у неё не хватало.

— Я тебе не дядька, а ваше благородие, господин следователь. Ещё раз попробуешь дядькой назвать, я тебе по-родственному таких шелепов пропишу, до самой свадьбы сесть не сможешь. Теперь живо отвечай: тебя мать послала?

— Ну…

— Что велела передать?

— Что начальство приехало, к ответу требует. Чтобы все дела бросал и в деревню вертался.

— Правильно говоришь. А то, смотри, врать мне нельзя, я на это дело ужас, какой строгий. Теперь полезай в коляску, будешь дорогу показывать. Вместе поедем твоему батьке привет передавать. Да не вздумай шуметь, а пуще того — бежать. Видишь, у меня пистолет о двух стволах: в одном пуля золотая, в другом — серебряная. Они тебя где угодно достанут.

В экипаж Маруська полезла, ни жива, ни мертва.

Коляска, то постукивая колёсами о сосновые корни, то увязая едва не по ступицы, тащилась в глубину Грязнухи. Маруська и отставной солдат сходились, что там есть ручей, и по мокривинам вдоль берега можно накосить болотных трав.

— Ручей — это хорошо!.. — протянул Кушицин, имея в виду вовсе не косьбу у чёрта на куличиках.

Заросли ольхи, как оплёванные белой пеной, в которой копошатся чьи-то личинки, липкая паутина, высокая до плеча, жирная трава, которая ни на сено доброе не годится, ни в иную работу, но всё равно ложится под крестьянскую косу: в весенний недокорм скотина всё съест.

— Приехали, — сказала Маруся. — Тут у бати балаган поставлен.

Пара невысоких бугров в самом сердце Грязнухи. Когда-то их покрывал строевой лес, сведённый браконьерами-обходчиками. Теперь на пустоши торчит жердяной шалаш, крытый прошлогодним сеном, перед ним остывшее кострище. Низинка за буграми выкошена, там сгребают траву трое: один совсем мальчишка, другой — парень постарше, и молодая женщина в платке по-бабьи, не иначе жена старшего сына, чья богатая свадьба привлекла внимание следователя. Досушивать скошенное придётся на буграх, в низине под ногами чавкает мокреть, и очумело кружат охочие до крови слепни.

Но не эта мирная картина привлекла внимание сыщика. Чуть в стороне у подножия бугра бил родник, и ручеёк от него падал в речку Грязнуху. Там по колени в ледяной воде стоял глава преступной семьи, и не было ни малейшего сомнения, чем он занят. Лопата, лоток, кубышка, куда ссыпаются промытые шлихи. Какие ещё нужны доказательства противозаконной золотодобычи?

— Стоять! — закричал Кушицин и, размахивая пистолетом, помчался к старателю. — Ни с места, стрелять буду!

Бежать преступник не пробовал. Стоял, разиня рот и опустив руки.

— Попался! — гремел Кушицин. — Чем ты тут занимаешься?

— Дык, я ничего… — смутно оправдывался Микифор. — Так, от скуки балуюсь.

— Старательский билет у тебя выписан? Налог в казну уплачен? Добытое кому сдаёшь?

— Я ничего…

— Ты ничего? А кто тогда чего? Ну-ка, что у тебя в кубышке?

Кушицин поднял кубышку, открыл. Та на три четверти была полна крупным жёлтым песком.

— Ого! Да тут не знаю, на сколько тысяч золота намыто! А он из себя смирняя корчит. Фёдор Иванович, поглянь только! Ты говорил, тут золота нет, а у него — вон сколько!

Стенгартен подошёл, глянул через плечо, затем, поджав губы, взвесил кубышку на руке.

— Какое же это золото? Этакая прорва золота пуда два весить должна, а это какой-то легковес. Не иначе — халькопирит. Его ещё лягушачьим золотом называют или цыганским. Я сейчас проверю, у меня всё потребное с собой.

Стенгартен вынес из коляски саквояж, разложил его прямо на берегу, принялся вынимать склянки, пузырьки и прочие штуки, понятные лишь аптекарям и химикам. На часовое стекло пустил каплю ртути, сверху кинул щепоть кристаллов из кубышки.

— Ну, что я говорил? Это вещество ртутью не смачивается, а золото, будь его здесь хоть немного, немедля бы образовало амальгаму. Теперь попытаем царской водкой. Золото даст нам бурый газ, а раствор окрасится в зелёный цвет, в основном из-за примесей меди. А пирит и халькопирит выделит смесь сероводорода и сернистой кислоты, которые легко обнаружить по запаху. Готово… Кристаллы почернели и частично растворились, а запах — вот он, извольте понюхать.

Кушицин недоверчиво поднёс проборку к волосатым ноздрям.

— Яйцом тухлым шибает, — сообщил он.

— Сероводород и есть, — подтвердил Стенгартен. — Так что в этом сосуде находится пирит или халькопирит. Точнее можно установить в лаборатории. Но это никак не золото, а совершенно бросовый минерал. Его можно намыть в любой луже.

— Так что ты, сукин сын, мне голову морочишь? — взревел следователь, ухватив незадачливого старателя за грудки.

— Ваше высокопревосходительство! — взвыл Микифор, в ужасе награждая Кушицина званием, о каком тот и в бреду не мечтал, — я не морочил! Я вообще ничего не говорил!

— Значит так, — постановил Кушицин, с трудом успокаиваясь. — Песок этот жёлтый я конфискую, а тебя, Микифор, арестую и доставлю на съезжую. Смотри, как бы тебе не загреметь на каторгу, как фальшивому монетчику. И радуйся, что я лично видел, как твои отпрыски мирным делом занимались, а то бы и они с тобой вместе по этапу пошли.

После этого оставалось только валяться в ногах и просить пощады.

Уличённого неясно в чём Микифора загрузили в коляску. Марусе вместе с братьями и невесткой позволили ехать на отцовской телеге, и кортеж со следователями и подследственными отправился в обратный путь. Теперь в особо вязких местах инвалиду приходилось слезать с козел и вести лошадь в поводу. Зато Сергей Евлампиевич едва ли не всю дорогу допрашивал Микифора, доведя его до полного изнеможения:

— И кто тебя, Микифор, научил этому ремеслу?

— Дык, солдатик отставной проходил, он и смутил меня на это дело. Вы, говорит, на золоте живёте, а богачества своего не знаете.

— И давно это приключилось?

— В аккурат на Троицу.

— Ой, врёшь, Микифор. Лоток у тебя изработанный, истёртый. По всему видать, ты этим делом не первый год промышляешь.

— Лоток-то не мой, я его за рубль серебром у солдата купил. Дорога не вещь, такой лоток за час сколотить можно, дорога наука. Теперь-то я понимаю, что насмеялся надо мной служивый. Небось, пропивал мой целковик да похохатывал.

— А ты подумал, что старатель должен добытое в казну сдавать по государственной цене?

— Так я бы со всей охотой, но вы сами сказали, что золото цыганское, неверное. Я и сам подумывал: что-то оно не веское.

— Подумывать — подумывал, а мыть продолжал.

— Дык чего не мыть-то? Полагал сдуру, что хоть в полцены продать получится.

— Ишь, разохотился! С такими делами тебе только в каторгу идти получится.

— Помилуйте, вашбродие!

— Милую не я, милует царь, а ты пред ним виноват.

Кушицин строжил мужика на все лады, а сам понимал, что никакого дела тут не выгорит. Посечь дурня можно, но неуказное золото оттого не появится. Вот только чем они, проклятущие, живут? Неужели и в самом деле разведением кур? Надо будет цыган проверить, быть может, они у крестьян халькопирит скупают, доверчивых простаков дурить. Хотя, цыганский сброд широкой глоткой не возьмешь — народ ушлый.

Под такие мысли доехали обратно, а там Кушицин дал Микифору для острастки по шее и отпустил с миром. Взял у хозяйки лукошко с яйцами и, забыв уплатить три копейки с пятка, отбыл в город.

Когда начальственная гроза отгремела, и стало ясно, что на этот раз громы прошли стороной, хозяйка принялась выпытывать у мужа, что приключилось на Грязнухе.

— То и приключилось, — отвечал Микифор, — схватил он меня аккурат за работой. Стращал, ажно душу вынал. Спасибо, при нём был второй начальник из учёных людей. Так он меня выручил, сказал, что это пурит какой-то, не то халкин, не то галкин, я не разобрал. На том и покончили. Лоток он забрал и долблёнку почти полную. А так даже обыску не сделали. Две других долблёнки мальчишки под сеном привезли. На первое время хватит. А у тебя что?

— Тоже ничего. Наели на четвертак и напугали на целковый. Всего делов.

Хозяин принёс с улицы две кубышки, высыпал на стол сияющую кучу жёлтого песка. Жена поворошила кристаллы пальцем.

— Ничего не скажешь, на Грязнухе самолучшее золото. По другим ручьям беднее, да и мельче.

— Ты смотри, — предупредил Микифор, — лягушачье али цыганское, но слова «золото» больше не говори. Пурит это. Поняла?

— Как не понять… Не дура.

Хозяйка сгребла намытое богатство в коробок, лишь одну горстку кинула в ведро. Сошла в амбар, досыпала сверху пшена. Перемешала золотое зерно с золотым песком. В курятнике принялась сыпать корм птице.

— Цыпа, цыпа, цыпа!..

Кур было немало, одних несушек полсотни. Они набежали на зов, толкались боками, толпились кругом хозяйки.

— Цыпа, цыпа, цыпа!..

Петух ходил в сторонке с важным видом, словно это он обеспечил хохлаткам обед.

Полсотни несушек, каждая приносит одно, а то и два яичка в день. Не так велик оказался ущерб, причинённый наехавшими чиновниками.

Накормив птицу, хозяйка с корзиной в руках пошла собирать яйца. Большинство кур привычно откладывали яйца в подставленные плетёнки, но некоторые прятали в местах самых неожиданных. Все их нужно было проверить и яйца изъять. В самом углу на соломе обнаружилось мелкое яйцо, какие обычно называют молодкой. Но когда хозяйка взяла его, рука сразу почувствовала непривычную тяжесть. Хозяйка стукнула яйцом о стену, скорлупа треснула, и в глаза блеснул жёлтый металл.

Не так часто такое случается. Каждый день кур надо прикармливать жёлтым песком, а золотое яичко объявляется хорошо, если раз в месяц. Теперь Микифор пробьет яичко зубилом, выпустит негодный, горький желток, промоет золотую фольгу и сомнёт её ударами молотка. Городской ювелир купит комок, не спрашивая, откуда у мужика взялась червонная жесть. Заплатит также, как выжигам, не то, чтобы слишком, но достаточно для безбедной жизни. И все будут довольны, лишь бы неугомонный Кушицин обходил деревню стороной.