В творчестве Януша Корчака большое место занимает публицистика. В различных журналах (общественных, медицинских, педагогических и др.) появлялись статьи Я. Корчака, рассматривающие проблемы развития ребенка, его здоровья, воспитания, положения и семье, в обществе. В них отражался большой опыт врача, писателя, воспитателя, лектора, эксперта Варшавского окружного суда по делам несовершеннолетних правонарушителей. Особенно тесно Я. Корчак сотрудничал с журналом «Школа специальна» (1924–1939). В нем он печатал свои статьи начиная с 1925 и до последнего года существования журнала. В настоящее издание включено 13 статей Я. Корчака, опубликованных различными польскими педагогическими журналами в разное время. Статьи «Теория и практика» (1925), «Воспитание воспитателя ребенком» (1926), «Воришка» (1926), «Открытое окно» (1926), «Каста авторитетов» (1926–1927), «Чувство» (1927–1928), «Замечания о разных типах детей» (1928–1929), «Эпидемии проступков» (1936–1937), «Честолюбивый воспитатель» (1938–1939) были опубликованы в журнале «Школа специальна»; статья «Преступное наказание» (1923) — в журнале «Опека над дзецкем» («Опека над ребенком»); «Расположение и неприязнь» (1933) — в журнале «Выховане пшедшкольне» («Дошкольное воспитание»); «Дважды два — четыре» (1927) — в журнале «Праца школьна» («Школьный труд»); «Есть школа!» (1921) — в журнале «Рочник педагогичны» («Педагогический ежегодник»). Печатается по изданию Януш Корчак. Избранные педагогические произведения. М., Педагогика, 1979.

Благодаря теории — я знаю, а благодаря практике — я чувствую. Теория обогащает интеллект, практика расцвечивает чувство, тренирует волю. «Я знаю» не значит: «действую сообразно тому, что я знаю». Чужие взгляды незнакомых людей должны преломиться в моем живом «я». Из теоретических посылок я исхожу не без разбора. Отклоняю — забываю — обхожу — увиливаю — пренебрегаю. В результате я, сознательно или бессознательно, получаю собственную теорию, которая управляет поступками. И это много, если что-нибудь, частица теории, во мне приживется, сохранит право на существование; в какой-то мере повлияла, отчасти воздействовала. Отрекаюсь по многу раз от теории, а от себя редко.

Практика — это мое прошлое, моя жизнь, сумма субъективных переживаний, память былых неудач, разочарований, поражений, побед и триумфов, отрицательных и положительных эмоций. Практика недоверчиво проверяет и обличает, стараясь уличить теорию во лжи, найти ошибку. Быть может, у него, быть может, там, быть может, в его условиях так выходило, а у меня в моей работе… всегда по-другому. Рутина или поиск?

К рутине приводит равнодушная воля, которая всячески старается облегчить, упростить работу, выполнить ее механически, протоптать из экономии времени и энергии самую удобную для себя тропку. Рутина позволяет эмоционально не включаться в работу, устраняет сомнения, уравновешивает — ты выполняешь функции, исправно служишь. Для рутинера жизнь начинается тогда, когда кончаются часы службы. Мне уже легко, нет надобности ломать голову, искать самому и даже где-либо смотреть, я знаю точно и определенно. Я справляюсь. Я знаю свое. Новое, чего я не чаял и не ждал, мешает и сердит. Хочу, чтобы было именно так, как я уже знаю. Право теории — подкреплять мой взгляд, а не опровергать, подрывать, путать. Как-то раз я, еле превозмогая себя, из наметки теории соорудил развернутый взгляд, план, программу. Составил кое-как, была забота! Ты говоришь: «плохо»? Дело сделано, не стану я опять начинать. Идеал рутины — незыблемость, собственный авторитет, подкрепленный авторитетом подобранных ad hoc {1} тезисов. Я, мол, и прочие (ряд цитат, фамилий, званий).

А поиск?

Начинаю с того, что знают другие, строю так, как могу сам. Хочу — основательно и честно — не по наказу извне, не из страха перед чужим контролем, а по своей доброй и вольной воле, под неустанным надзором совести. Не ради удобства, а ради духовного обогащения себя. Не доверяя в равной мере чужому и своему мнению. Не зная, я ищу и ставлю вопросы. В труде я закаляюсь и созреваю. Труд — самое ценное в моей глубоко личной жизни. Не то, что легко, а что наиболее всесторонне действенно. Углубляя, я усложняю. Понимаю, что познавать — значит страдать. Много познал — много перестрадал. Неудачу я оцениваю не суммой обманутых надежд, а добытой документацией. Каждая неудача — новый по- своему стимул работы мысли. Каждая на сегодня истина — лишь этап. Не могу предвидеть, каким будет последний; хорошо, если я осознаю первый этап работы. Что же он гласит, каков он, этот первый этап воспитательной работы?

Самое главное, я полагаю — трезво оценивая факты, воспитатель должен уметь:

Любого в любом случае целиком простить.

Все понимать — это все прощать.

Воспитатель, вынужденный брюзжать, ворчать, кричать, отчитывать, угрожать, карать, — должен в душе, для самого себя, снисходительно отнестись к любому проступку, упущению и вине. Ребенок провинился, потому что не знал; не подумал; не устоял перед соблазном, подговариванием; пробовал: не мог по-другому.

Даже там, где действует злостная злая воля, ответственность несут те, кто эту злую волю пробудил. Мягкий, снисходительный воспитатель должен иной раз терпеливо переждать массовый штурм гневной мести толпы за грубый деспотизм предшественника. Провокационное: «назло» — это пробный камень, проверка, экзамен. Переждать — перетерпеть — значит победить.

Не воспитатель тот, кто возмущается, кто дуется, кто обижается на ребенка за то, что он есть то, что он есть, каким он родился или каким его воспитала жизнь.

Не злость, а печаль.

Печаль, что ребенок идет, плутая, навстречу превратной судьбе. В ярме или в оковах. Бедный, он только еще отправляется в путь.

Каждый вычитанный в газете приговор — тюрьма или смертная казнь — для воспитателя мучительное memento{2}.

Печаль, а не гнев, сочувствие, а не мстительность.

Но как же тебе не совестно взаправду сердиться? Смотри, какой он маленький, тощенький, слабенький и беспомощный. Не какой он будет, а какой он есть сегодня. На заре веселых возгласов и лазоревых улыбок. Ребенок знает, угадывает важность своей недоразвитости. Пускай забудется, пускай отдохнет! Каким сильным моральным двигателем в его грязной взрослой жизни будет воспоминание подчас лишь об одном этом человеке, кто к нему хорошо относился и в ком он не обманулся. Познал его, знал и, несмотря на это, продолжал любить. Он — воспитатель.

Надо верить, что ребенок не может быть грязным, а лишь запачканным. Преступный ребенок остается ребенком. Об этом нельзя забывать ни на минуту. Он еще не смирился, он еще сам не знает «почему?» и удивляется, а иногда с ужасом замечает, что он иной, хуже, не такой, как все. «Почему?» Ребенок перестает бороться с собой, когда он смирится или — а это хуже — решит, что люди — общество — не стоят его тяжелой борьбы с собой. Когда скажет: «Я такой, как и все, а может, даже и лучше».

Какой правдивый и достойный труд укротителя диких зверей! Неистовству диких инстинктов человек противопоставляет последовательно непреклонную волю. Господствует силой духа. Воспитатель обязан, затаив дыхание, следить за новыми путями дрессировки — лаской, а не хлыстом и револьвером. А ведь это только тигр или лев!

Диву даешься, как грубиян-воспитатель умеет разъярить даже смирных детей.

Я не требую от детей исправления, а отрабатываю их поступки. Жизнь — это арена: бывают более удачные или менее удачные моменты. Оценивается не человек, а действия.

В мышлении и чувствовании воспитателя, который не прошел школы больницы или клиники, имеются большие пробелы. Моя задача, как врача, приносить облегчение, если я не могу помочь, приостановить ход болезни, если я не могу излечить, ослаблять симптомы: все — или некоторые, а если нельзя иначе — немногие. Это во-первых. Но это еще не конец. Я не спрашиваю у больного, как он употребит, во вред или на пользу, то здоровье, которое я ему обеспечиваю. Тут я хочу быть односторонним, если угодно — тупым. Врач не смешон, когда он лечит приговоренного к смертной казни. Он выполняет свой долг. За все остальное он не в ответе.

Воспитатель не обязан брать на себя ответственность за далекое будущее, но он целиком отвечает за сегодняшний день. Я знаю, фраза эта вызовет возражение. Обычно считают как раз наоборот, по моему убеждению, ошибочно, если искренне. Но искренне ли? А может, и лживо? Удобнее отсрочивать ответственность, перенести ее на туманное завтра, чем уже сегодня — отчитываться в каждом часе. Косвенно воспитатель отвечает и за будущее перед обществом, но непосредственно, в первую очередь он отвечает за настоящее перед воспитанником.

Соблазнительно пренебрегать сегодняшним днем детей во имя возвышенной программы завтрашнего дня. Но «улучшать нравы» — это параллельно и взращивать добро. Взращивать добро, которое есть, которое вопреки недостаткам, порокам и врожденным дурным инстинктам в детях есть! Доверчивость, вера в людей — не то ли это добро, которое можно сохранить и развить в противовес злу, которое порой нельзя устранить, а можно лишь, да и то с трудом, приостановить в развитии?

Насколько жизнь бывает мягче и снисходительнее, чем многие воспитатели! Какой же это стыд!

И вот, когда человек после многих лет труда, напряжения мысли и тяжелого опыта доходит наконец до этих истин, он с удивлением видит, что, собственно, ничего нового тут нет, все это уже давно было сказано теорией, а им давно прочтено, да и слышал он. знал, а теперь, сверх того, благодаря практике, он это и прочувствовал.

Кто видит только различие между теорией и практикой, тот не дорос эмоционально до уровня современной теории. Тот должен больше учиться у жизни, а не по книжкам с их шрифтами. Тому недостает не готовых рецептов, а душевной, тяжелым трудом добытой способности чувствовать истину — сродняться с правдой теории.

Наивно мнение молодого воспитателя, что, надзирая, контролируя, поучая, прививая, искореняя, формируя детей, сам он, зрелый, сформированный, неизменный не поддается воспитывающему влиянию среды, окружения и детей. Тому, кто, присматривая за вверенными ему детьми, не в силах подойти к себе критически, угрожает большая опасность, на которую я желаю обратить внимание, тем более что профессиональная гигиена души недостаточно широко известна. Воспитатель, работая над пониманием человека — ребенка и над пониманием общества — группы детей, дорастает до постижения важных и ценных истин; пренебрегая неусыпным трудом над собой, опускается. Ребенок обогащает меня опытом, влияет на мои взгляды, на мир моих чувств; от ребенка я получаю приказания — и я требую от себя, обвиняю себя, оказываю себе снисхождение или снимаю с себя вину. Ребенок и поучает, и воспитывает. Ребенок для воспитателя — книга природы; читая ее, он созревает. Нельзя относиться с пренебрежением к ребенку. Он знает о себе больше, чем я о нем. Он общается с собой все те часы, когда он бодрствует. Я его лишь отгадываю. Поэтому я ошибаюсь: я оцениваю его рыночную стоимость и дефекты. Ленивый, недисциплинированный, капризный, врет, ворует — но этого мало. Каков его взгляд на себя, отношение к другим детям и к воспитателю; какой он приобрел опыт, на какие способен усилия и компромиссы? Сколько даст на-гора упорства? Нельзя относиться к детям свысока. Среди десятков детей всегда найдутся на редкость разумные, наблюдательные, способные к критике, настороженные, с односторонним опытом, ироничные, склонные к каверзам и мстительные. Группа, обсуждая, дискутируя, делясь и обмениваясь наблюдениями, будет знать воспитателя насквозь. И захочет сделать безвольным инструментом в своих руках. Использует все его недостатки и его нерешительность, слабости и изъяны. Не даст себя ни завлечь, ни обмануть. Подвергнет его суровому следствию, экзамену добросовестному и оценит справедливо. И либо доверится, либо отложит решение, либо замкнется, законспирируется, затаится, либо объявит открытую войну. Горе ему! Он увидит уже только «упрямство», «дурное влияние» отдельных детей, покушения на свой «авторитет», поступки назло, в отместку. Не услышит никаких замечаний о своих распоряжениях и о себе, никакого «вы ошибаетесь — вы не правы». А это голос совести для доброй воли воспитателя. Бывает, что ты сразу попадаешь в атмосферу враждебного недоверия, если твой предшественник — тиран или размазня — ожесточил, разъярил детей. Здесь повредит и сухой приказ, и наивное нравоучение.

Надо вооружиться терпением и переждать. Завоевать действиями.

Дети вознаграждают воспитателя, но они и отчитывают, и наказывают; мирятся, забывают или сознательно прощают — и мстят. Станут травить, высмеют, нарушат покой, взбунтуют вспыльчивого или подставят глупенького (потому так часто страдает невинный). Упорно добиваются: будь образцом. Согласно с главным постулатом педагогики: покажи пример. Не слова, а дела. Перед воспитателем встает дилемма: и он или вступает в тяжелую, трудную борьбу, которой и конца не видно, со своим несовершенством, или — это удобнее — предает теорию анафеме. Итак: книги врут, авторитеты — мошенники. Жизнь — не письменный стол ученого. Диплом дал мне права. Я уже теперь сам, своими силами. Потому что: может быть, это и хорошо, но не у нас. Может быть, в других условиях. Может быть, другие дети. Мои же — это банда, шайка, сброд (скоты!). Нужно с ними круто. Следовательно — запреты и ограничения. Полная изоляция собственной жизни от их жизни и переживаний. Только б был порядок. Порядок должен быть — железный регламент! Уже не воспитатель, не поборник вопроса о ребенке, защитник юных, маленьких и слабых, пастырь неопытных, а надсмотрщик, пристрастный прокурор, ключник, палач. Уже не воспитатель, а интендант — управляющий зданием, канализацией, инвентарем, канцелярией, учетчик штанов и башмаков. Я не недооцениваю администрации, это было бы непростительной ошибкой. Управлять педантично, четко, чтобы не промотать. Res sacra{4}. И дети должны понимать и чувствовать, что ты это для них в поте лица своего добываешь и экономишь. Ты только тогда вправе наказать как администратор, когда как воспитатель потворствуешь. Если воспитатель потеряет контакт с детьми, признавая только фаворитов, заушников и доверенных слуг, потому что ему так удобнее, разве он возьмет на себя труд заведовать добросовестно — стоит ли?! Разве он не заключит скорее союз с теми, кто захочет наживаться на бесправных, бессловесных, брошенных на произвол судьбы? Разве не станет он со временем — только сохраняя видимость добросовестного служащего — нечестным хозяином и человеком падшим? Только б полегче, подешевле, с наибольшей для себя выгодой. Амбарная книжка и плетка. И фраза: я закаливаю детей и приучаю к дисциплине. Воспитываю будущих членов общества.

Путь к самовоспитанию и самоопределению ты найдешь сам и в себе, молодой воспитатель. Путем длинного ряда осенений ты поднимешься на высшую ступень понимания языка шепота, улыбки, взгляда, жеста — слез раскаяния или слез бессилия преступного ребенка.

Деление интернатов на опекунские и исправительные, удобное с административной точки зрения, может ввести в заблуждение некритически мыслящего воспитателя. Оно как бы исключает или отодвигает на задний план задачу исправления в учреждениях первого типа; а в учреждениях второго типа категорическим приказом исправления заглушает проблему опеки. Были «дисциплинарные» интернаты, а теперь лучше — будут «воспитательные».

Воспитывать — растить — хранить под крылышком доброжелательности и опыта, в тепле и в покое, заслонять от опасности, укрыть, переждать, пока не подрастут, возмужают, наберутся сил для самостоятельного взлета?.. Крылья — взлет. Опасные метафоры! Легка задача для ястреба или курицы, когда те согревают птенцов своим теплом; мне, человеку и воспитателю чужих, разных детей, досталась в удел более сложная задача, не другая — родственная. Я желаю взлетов для моеГ ребятни, грежу о горных тропах; тоска по их совершенству — гу устная молитва моих самых сокровенных минут, но, отправляясь от действительности, я понимаю, что они станут плестись, копошиться, хлопотать, выискивать, болтаться без дела или обирать — искать пропитание и крохи радостей. Среди этих несмышленышей — птенцов — и будущие ястребы, и куры, а я к ним одинаково расположен. Растет маленький хищник — не моя вина, не я советовал. Неважно, попал он в исправительное или в опекунское заведение.

Я предчувствую справедливый протест. Нужно самому пройти трудный путь наблюдений и одинокого размышления, кропотливо вглядеться во многие области знаний, честно осознать несовершенство человеческой природы и писаных законов, добросовестно оценить слабые силы и средства, которыми располагает воспитатель, чтобы посмотреть без неприязни или страха на это последнее звено в цепи опыта. Не моя вина — не мой совет — не на мои силы. Я должен его только растить, беречь, заслонять, ограждать от несправедливости, укрыть, пока не подрастет. Когда вырастут, пусть суды, полиция, аресты и тюрьмы делают что хотят. Трудно. Я отвечаю за сегодняшний день моего воспитанника, мне не дано право влиять — вторгаться в его будущую судьбу.

А этот сегодняшний день должен быть ясным, полным радостных усилий, ребячьим, без забот, без обязанностей свыше лет и сил. Я обязан обеспечить ему возможность израсходовать энергию, я обязан независимо от громыхания обиженного писаного закона и его грозных параграфов — дать ребенку все солнце, весь воздух, всю доброжелательность, какая ему положена независимо от заслуг или вин, достоинств или пороков. Вырывать, истреблять или выхаживать? Сорняки или свободно растут, или их без лицемерия скашивают и сажают полезный картофель. Как воспитателя меня касаются законы природы, бога, а не чиновника, человека. Как прекрасна, бескорыстна и искрения больница. Врачует раны героя и арестанта — доктору нет дела, идет исцеленный трудиться праведно, обижать людей или на виселицу. Величайшее усилие помочь в борьбе за восстановление нарушенной функции органа. Если я не умею, я не имею претензий к хронически больному пациенту, который покидает больницу, чтобы быть з тяжесть семы и обществу. Это не мое дело.

Как же лжив и нечестен интернат, который за ложку еды, крышу над головой, плохонькую одежду и пустяковую опеку — вопреки здравому смыслу напишет на своем знамени: «Исправляю!» В любом случае морально страждущего — вылечиваю. На языке газет: «Обществу полезного честного работника». Нет! Я не буду тягаться с гробами неизвестной наследственности, ее инстинктами и аппетитами, не берусь вылечить от шрамов и травм самого раннего детства. Я не знахарь и не заклинатель, я только врач-гигиенист. Создаю условия для выздоровления. Много света и тепла, свободы и веселья. Верю, что ребенок сам по себе захочет стремиться к исправлению. Будет бороться с собой, будет испытывать разочарования и поражения. Пусть возобновляет попытки. Ищет свои способы. Познает радость отдельных малых побед. Я его поддерживаю — здоровой атмосферой моего интерната.

Где исправление приходится вымогать, добиваться, насилуя, там нет места для воспитателя. Это умеет тюремный надзиратель. Лучше, быстрее, прямолинейно и основательно. Исправятся — будут слушаться, не посмеют, пропадет у них охота. Смирно, к добродетели — вперед, марш! Идут — бегут. Под угрозой суровых наказаний — мигом исправились. Все и сразу. Как воспитатель я вижу среди своих правонарушителей столько честных, случайно сюда направленных. Да будет много подобных им на свободе! Я вижу — конечно — и воров — сколько же людей хуже их утопает в достатке и пользуется уваженьем! Я вижу — соблазненных дурным примером, с легким насморком проступка — и с абсолютной предрасположенностью, неизлечимых.

Я уважаю их усилия, сочувствую им, хотя, клянусь правдой и богом, стоит ли современная жизнь их отчаянных иногда борений с собой, их крестного пути к исправлению, их безнадежных, но упорно возобновляемых попыток?

Видя во мне образец совершенства, стремясь походить на меня, воспитателя, завоевать слово похвалы, поощрения, желая вознаградить меня за мои труды и оказанные им услуги — они наивно и с благодарностью настраиваются в мой тон справедливости, честности, долга. Бедолаги вы мои милые! Хочется, пожалуй, предостеречь: слишком не напрягайтесь. Если даже не говоришь этого, они чувствуют сами.

Образцовые исправительные учреждения дают немного больше половины излечений. А остальные? Что ж, идут в жизнь вооруженные воспоминаниями ясного детства, с ладанкой — изображением людей, которые им сочувствовали, не проклинали, не осуждали — благословили на крутой, извилистый, бурный и трудный жизненный путь. Полиции станет легче. Не отупели от наказаний, от них они уже давно успели оправиться, не окаменели в ненависти к человеку, не вынашивают мысли о мести.

Воришка, с которым легко договориться.

Дети имеют в мою комнату свободный доступ. Заранее договорено: можно играть или говорить вполголоса, либо полная тишина. Для приема гостей у меня стульчик, креслице и маленький столик. Три окна вплотную друг к другу; среднее открыто; подоконники низко — тридцать см от пола. Ряд лет ежедневно я ставлю стульчик, креслице и столик подальше от открытого окна, а бывает, что и задвигаю их куда-нибудь в угол. И каждый вечер неизменно они стоят у открытого окна. Иногда я вижу, как их придвигают сразу, решительным движением, иногда приподнимают тихо, осторожно, почти украдкой. Чаще всего я не знаю, как это получилось. Я клал в разных местах иллюстрированные журналы, преграждал доступ к окну цветочными горшками. И меня радовало, как дети хитроумно обходят искушения и устраняют препятствия; открытое окно побеждает — даже когда ветер, даже когда дождь, когда холодно. Тропизм заставляет водоросли скучиваться там и сям, велит группироваться так, а не иначе — вверх и вниз, вплоть до кристаллизации, химического сродства, — велит картофельной ботве ползти по стенке погреба к зарешеченному окошку, — и тот же закон природы, вопреки людским запретам, направляет узника к окну, чтобы увидеть пространство.

Ребенку требуется движение, воздух, свет — я согласен, но и что-то еще. Пространство, чувство свободы — открытое окно.

У нас два двора: задний, окруженный стенами, и передний, менее удобный, который ценится выше. Тут теплее и светлее — согласен. Но не только это: ворота прямо на улицу. Чуть с ума не сходят, когда с улицы попадают в поле, тоска по реке. Ну а если море, чужие континенты, весь мир? Смешным показалось бы мне требование представить доказательства того, что многие гибнут в тюрьмах только потому, что у нас нет пароходов.

Заключение — это не просто изоляция вредных и преступных, а тяжелое наказание, независимо от той или иной пищи и режима. (…)

Мы субъективно оцениваем и осуждаем средневековые пытки. Нелегко было тогда поймать преступника Скрыться и убежать в леса или чужие страны, воспользоваться пожаром, суматохой, набегом, подкупить тюремную стражу — для сильных, отважных, предприимчивых — пустяковое дело. Надо было заточить, приковать цепями, четвертовать, сжигать на кострах, сажать на кол, сечь публично на площади. Иначе нельзя было, но ведь и это не помогало. А может быть, только на первый взгляд? Мы не знаем, сколько хищников погибало в лесах, горах, реках, сколько создавало новые отдаленные поселения. Разве Америка не была до недавнего времени убежищем для авантюристов и преступников всего старого света? Сегодня наиболее распространенное и одновременно наиболее тяжелое наказание — тюрьма.

Не знаю, какая система заключения в тюрьме: тесный карцер, одиночка, лишение прогулок, свиданий. На день, на неделю, на месяц. Качество и количество. Применяются ли, и в какой степени, эти наказания в исправительных учреждениях? Берется ли за образец тюрьма, или выработана собственная, более мягкая система? Ведь воспитатель должен стремиться достичь наиболее благоприятных результатов при минимальном нарушении прав человека.

В заключении, но открытое окно выходит на спортивную площадку. В заключении, но только на время еды. Окно закрыто, зарешечено, окно под потолком. Камера на первом этаже. Тюремный двор тесный или просторный. Газон, но только один.

В руководимой мной летней колонии свобода движения имела такие градации: 1. Право выходить из колонии без опеки. 2. Право выходить под опекой специально назначенного воспитанника

3. Право выходить на полянку за пределами колонии. 4. Право свободного передвижения в пределах всей колонии (пять моргов земли). 5. Право играть на участке данного надсмотрщика («арест»). 6. Изоляция на газоне под каштаном («клетка»). Если мы примем, что только незначительная часть детей с плохими наклонностями, и то случайно, попала в исправительные учреждения, а большинство, более опасные, болтаются на свободе, не целесообразнее ли дать им наиболее широкие льготы: отпуски, коллективные близкие и дальние прогулки, в горы, к морю, к озеру, в лес? Мы лучше узнаем детей именно тут, а не в заключении. Система наказаний и поощрений может быть построена единственно на дозировании свободы. Не кое-что, а логическая система, кодекс законов. Без ограничений открыты ворота, ограничения касаются только дней и часов, радиуса свободного движения (поездка по железной дороге, прогулка в соседний городок, в лес). И только как самая высокая степень наказания: запереть в комнате на короткое время. Известно, что организм в широких границах приспосабливается к условиям. Вероятно, бывают случаи, что заключенный привыкает к неволе, может ее даже полюбить. А если заключение как наказание перестанет действовать, что тогда?

Есть ли в исправительных учреждениях, даже находящихся в деревнях, летние колонии и лагеря? Меняются ли отдельные учреждения на какое-то время воспитанниками для смены впечатлений, знакомства с новыми условиями? Разве у детей из так называемых исправительных учреждений меньше прав увидеть Краков, Познань, Вильно, море, озера Сувальщизны? Увидеть угольные шахты, соляные копи, побывать в музеях, в кино, в театре? Если это даже взбудоражит, вызовет желание сбежать, не выльется ли это в усилия исправиться — в святой порыв? Отдельных детей — помещать в скаутские военизированные лагеря — показывать им нормальную интересную жизнь и развеять губительное убеждение, что они раз навсегда заклеймены, прокляты, прокаженные. Я хотел бы: 1. Знать, как это на самом деле. 2. Провести дискуссию с воспитателями наших интернатов для детей нравственно отягощенных.

Мое мнение: окно открыть, заставить цветочными горшками, по углам разложить приманки и внимательно следить, не будут ли дети, несмотря на препятствия и вопреки заманчивым соблазнам, именно в том направлении обращать тоскующие взгляды. Добавлю: если доставляет радость выпустить птицу из клетки, как же эта постоянная работа мысли: кого выпустить из тюрьмы — украсит воистину серый труд воспитателя.

Есть в воспитательном деле узкая каста авторитетов. Книга: толстый том, лучше — два тома; ученое звание автора: директор, доктор, профессор. Немногочисленные избранники. Кроме того, огромная масса рядовых служащих — плебеи практической работы. Верхи и низы; между ними — пропасть. Здесь — цели, направления, лозунги, обобщения, там — кропотливый труд в вечной спешке. Гражданское, нравственное, религиозное воспитание; задачи и долг воспитателя; а рядом — живые люди, выбиваясь из сил, выполняют на свой страх и риск бесконечную, ответственную и сложную работу, которая не делается по шаблону. Труд, усилия, старания, хлопоты! И прежде всего бдительность. «Хорошо прожить день труднее, чем написать книгу». Целое состоит из деталей. Через выбитое стекло, порванное полотенце, больной зуб, отмороженный палец и ячмень на глазу; запрятанный ключ и стащенную книжку; хлеб, картофель и 50 г жиров; через тысячи слез, жалоб, обид и драк, чащу зла, вин и ошибок надо пробиться и сохранить ясность духа, чтобы успокаивать и смягчать, мирить и прощать, не разучиться улыбаться жизни и человеку.

Есть в юной человеческой жизни помощь и сочувствие, сожаление и тоска; есть и пугливая трепетная радость — наперекор сиротству, заброшенности, пренебрежению, попранию и унижению. Надо заметить — и не дать ей угаснуть — хотя бы искру, если нельзя раздуть пламя.

Что делать, спрашиваю я, чтобы аристократическую теорию сбратать с демократической воспитательной практикой, и как сделать первый шаг к сближению? Вы сегодня исключительно в кругу печатного слова — в библиотеке и в кабинете, мы — среди детей. В этом наше преимущество. Согласен, мы духовно опустились, обеднели, а может, и огрубели (ох, бывают редкие, исключительные минуты высоких чувств, светлого вдохновения, священного трепета — редкие и исключительные) — но нам лучше знать, не как вообще и везде, а как сегодня в нашей столовой, спальне, во дворе и в уборной. Как и что, если Юзек Франеку или Юзек да заодно с Франеком против правил внутреннего распорядка. Полное, братец мой, фиаско! Вижу, как ты смываешься с кипой бумаг под мышкой, и злой смех меня разбирает…

К делу: не скрывать. Сноп лучей. Гласность…

…А что делаем мы?!

Пишите анонимно, приводите доводы, что по вашему убеждению вам нельзя по-другому. Ну да: подросток бросился с железным ломом на мастера, хотел стрелять из краденого револьвера, украл штуку полотна и продал, пытался поджечь, неволил к дурному малыша, за неделю двоим поломал кости — одному ключицу, другому руку, насосом надул через прямую кишку кошку, так что кошку разорвало. Как тут быть?!

Признайте, что вы не могли по-другому в ваших условиях или по вашему убеждению. Пусть авторитеты снизойдут до решения практических задач! Надлежит заставлять писать, платить налог со своего опыта! Да будет нарушен покой кабинета ученых! Да взглянут они правде воспитательной работы — ее трудностям и ужасам — в глаза!

Писать — просто, не по-ученому, а стилем конюха, не сглаживать и не смягчать. На это нет времени. Наши истины не могут быть этаким миндальным пирожным, сдобной булочкой, да и пишем мы не для изысканной публики, которая может обидеться, оскорбиться. Наш долг всматриваться во все закутки души, не брезговать гнойными ранами, не отворачиваться стыдливо!

Наша работа еще молода. У нас еще нет гехаймратов{5}, наши ученые еще терпят нужду, еще самоотверженны и честны. Давайте, покуда не поздно, сопротивляться, чтобы у нас, наподобие Запада, не сложилась привилегированная, оторванная от практических задач каста авторитетов — с ее наукой для науки!

Неудивительно, что мускулы утратили свое значение. Они уже только как отдых и развлечение, задача их — сохранять в ясной свежести ум, не позволить ему переутомиться. Но труд, достаток и удобства дает железо, погоняемое и управляемое мозгом.

Неудивительно, что мы так уважаем интеллект. Столько всего позволил нам он выяснить, покорить, запрячь в работу; мы обязаны ему многими эффектными победами. Впрочем, он действует открыто, перестал уже быть тайной и, переведенный на язык цифр, поддается измерению и почти взвешиванию.

Интеллект удобен. К счастью, случайно объявился когда-то кто-то исключительный — и уже всему человечеству во все времена, без особых заслуг и достоинств, сразу, даром — выгода, прибыль, барыш. Значит, искать, шарить, вынюхивать, ждать с тоской Эдисонов, Пастеров, Менделей. Они за нас: богатый дядюшка и свора нахлебников.

Чувство иначе. Оно ищет, как достичь, добыть и напитать людей. Две тысячи лет, как Христовы законы почти безнадежно… Всяк тут сызнова и лишь для себя одного. Впрочем, чувство слишком летуче, чтобы знать. Машины и тесты говорят, способен ли, может ли; остается трагичное — а захочет ли? Мог бы: и полезный, и ценный, уважаемый и счастливый, почему ж вредитель, почему именно уголовщина?

Пытаются через интеллект к чувствам. И всеобщее обучение, и хорошо проветриваемые школьные здания. Уже меньше кулак и штык, что ж, когда браунинг и отравляющие газы.

Познать человека, значит, прежде всего изучать ребенка на тысячу способов. Другие могут — а чем я хуже? И я это делаю — ненаучно, доморощенно, смотрю невооруженным взглядом.

И видится мне, что не интеллект. Не вижу разницы. Дети и я — тот же процесс мышления — все то же самое, я только дольше живу.

Но в области чувств ребенок иной. Следовательно, не рассуждать, а вместе с ним чувствовать: по-детски радоваться и грустить, любить и сердиться, обижаться и стыдиться, опасаться и доверять. Как мне это сделать и, если получится, как научить других?

Педология — может быть, я скажу глупость — обязана говорить очень много о физическом развитии ребенка, столько же о чувствах и только потом уже — интеллект.

В форме фельетона я бегло рассматриваю тему. Начинаю с детей, которые крадут. Этих больше всего. Изучив их под углом возможности исправления, я убедился, что их можно отнести ко многим категориям, не имеющим между собой ничего общего.

Случайная кража. Взял потому, что «все берут». Посягнул на яблоко с лотка или из чуждого сада, на пригоршню конфет или сушеных слив, коробку, сумку, банку. Попробовал украсть злотый, вырвал кошелек. Сделал это впервые, делал не раз или много раз. К счастью, у нас таких детей относительно редко судят. Эти дела решаются на месте: виновному нагонят страха или сразу с ним расправятся.

У меня в памяти сохранился следующий случай. Это было в Берлине. Десятилетний мальчик приносит в букинистический магазин книжку. Передает листок — позволение отца продать книжку. Невыработанный почерк вызывает сомнение у хозяина книжной лавки, ребенка задерживают. Отца вызывают в полицию. Отец, защищая сына, пробует подтвердить, что разрешение написано им. Тогда ему пригрозили, что, если специалист установит подделку, отвечать перед судом будет он, отец. Застигнутый врасплох, меняет показания: сам он не писал, он поручил это ребенку. И так, и эдак плохо. Ему говорят, что он ответит перед судом за то, что он склонил доверенного его опеке малолетнего к подлогу. В конце концов отца великодушно прощают, а мальчика осуждают на несколько месяцев исправительного учреждения. Дай бог, чтобы Польша как можно позднее достигла подобной законности, если такая вообще нужна.

Мальчик подвижный, живой, инициативный, с богатым воображением ищет приключений, впрочем, ему очень хочется ее иметь, нужна ему эта вещь. Отмечу, что извечные походы деревенских детей в чужие огороды намного раньше указывали на присутствие в сырых фруктах и овощах витаминов, чем это удалось проследить науке.

Как относиться к этим детям? Это как ветрянка. Нет, будем более суровы: как зуд у детей недостаточно старательно воспитанных, запущенных, легко поддающихся инфекции соблазна. Достаточно дважды помазать дегтярной мазью — и здоров. Такого даже и лечить не надо. Если исправительное учреждение этот процент детей считает исправленными, оно очень ошибается: их не надо ни исправлять, ни лечить. Достаточно искупать.

Хронический соблазн, вызываемый врагом — голодом. Я не буду на этом останавливаться.

Ему на что-то нужны деньги. Он имеет право: у других деньги есть, другие едят. Достаточно легкого ослабления воли. Краткое пребывание в чистой и спокойной атмосфере, и подобные конфликты с законом исчезнут, быстро и раз и навсегда.

Разве игры в воров, в разбойников, так повсюду хорошо принятые — такие извечные, добавлю, — не доказывают, каково подлинное отношение детей к краже независимо от нравственной и социальной сущности этой проблемы? Дети поддаются внушению, подражательству, живому воображению, потребности в приключениях, иногда — тщеславию. Бывают мальчики, которые воруют, чтобы угощать.

Интересное, живое, веселое, смешное приключение. Здоровые, любимые озорники! Сохранена вся доброжелательность к людям и детская наивность. Достаточно сказать, что он плохо поступает.

Каким образом распространилась игра в футбол на окраинах города? Стоят себе трое или четверо. Идет «мамин сынок», подбрасывает красивый новый футбольный мяч. Это раздражает. Ведь такой пижон даже играть не умеет. Более смелый вырывает у него мяч, кидает его другому, тот третьему, а четвертый наутек.

Еще ряд ступенек, и мы перейдем к ребенку, который вроде сороки хватает всегда и все, что ему удается раздобыть. Он не может удержаться. Если там мы имеем дело с волей или натянутой как струна, или ослабленной, здесь — нервная неуравновешенность, которую следует лечить.

Приведу случай большой давности. Это было несколько десятков лет тому назад, во Франции. Два мальчика-пастушка, желая добыть средства на путешествие, робинзонаду, вырезали целую фермерскую семью. Опускаю детали. Этому случаю «Matin» или «Journal» посвятил две колонки. Были там интервью с родителями, товарищами, учителями мальчиков, а также факсимиле написанного из тюрьмы письма.

«Любимая мамочка! Я знаю, что сделал плохо. Мне неудобно, что я доставил тебе неприятность. Будь уверена, что, если меня освободят, ничего подобного уже не повторится. Еще раз прошу, не сердись».

Возраст мальчика — десять лет.

Несколько слов о глупых и недоразвитых детях, которые в конечном итоге оказываются во власти действительно преступного ровесника или подростка. Кто с ними захочет играть? Кто захочет с дурачком разговаривать? Что он может дать товарищам, ровесникам? Заинтересоваться ими и сблизиться может лишь тот, у кого есть личный интерес: выгодно — получить бессловесного помощника и слепого исполнителя приказов. Мнение, что паршивая овца легко может заразить все стадо, продиктовано, наверное, подобными случаями. Здоровый интеллект обладает просто неслыханной сопротивляемостью заразе, чутким, исправно действующим аппаратом. Только этим можно объяснить, что не все дети улицы и дворов идут по пути преступления. Подчеркиваю это со всей решительностью. Только недоразвитый ребенок, которому импонирует нормальный интеллект, подчиняется пассивно. Этим объясняется, что в исправительных учреждениях имеется значительный процент недоразвитых детей. Для них еще недавно совсем не было школ.

Милые невинные воришки. Насколько более социально вреден тип жулика-комбинатора, который обманывает в игре, наживается, меняясь, держа пари, втягивая в долги, мутит моральную атмосферу; вызывает многочисленные конфликты. Типы паразитов, ростовщиков; дети, о которых можно сказать, что всегда бывают на шаг от преступления. Это они в значительной степени отравляют атмосферу школ — незамечаемые обществом взрослых, рыщут среди соучеников.

К счастью, лишь незначительное число веселых озорников, нарушающих общественное спокойствие, лишается свободы. Увы, их должно быть больше с возрастанием бдительности полиции.

В легких случаях этот мимолетный насморк проходит сам. Все тут помогает, а некритически мыслящие люди обольщаются, что поворотным пунктом в исправлении было доброе слово, одна искренняя беседа или даже розги. Да, такие счастливые случаи сулят столь быстрое выздоровление, что и розги не всегда повредят. Медики шутят: больной выздоровел вопреки лечению.

Отметь: ребенок, фыркая и топая ногами, не подражает, а хочет быть лошадью, хочет вчувствоваться в ее положение, а лая — он пес, и ведь за это его собачник не поймает; мы не обвиняем мальчишку, который называет себя генералом, в правительственном перевороте — так же бессмысленно наказывать ребенка, что он мимоходом поиграл в вора.

Вспыльчивый ребенок. Пожалуй, один из самых трудных вопросов, требует глубочайших размышлений. Такой в гневе может убить. Это серьезный изъян характера и темперамента. В будущем это может представлять опасность, когда подействует на него водка, когда он столкнется с несправедливостью и злом, и еще большую, когда неправильно проведенное лечение добавит горечь, если не злобу. Трудно с такими детьми, а тем более с молодежью.

Здесь не место и не время на объяснения, откуда я это знаю (читатели должны мне поверить на слово). В моей коллекции двадцать тысяч решений исправиться. Категорически заявляю, что ребенок с недостатком чувствует всю его тяжесть, стремится избавиться от него, но ему трудно исправиться, — безрезультатно, без руководителя, он многократно приступает к борьбе с собой, и лишь ряд поражений заставляет его признаться в банкротстве в отношении себя.

Странно: ведь никто не будет оспаривать, что горбатый хотел бы избавиться от своего горба, а человек без руки или ноги хотел бы, чтобы у него выросла отсутствующая конечность. Тут следует не уговаривать исправиться, а, наоборот, сдерживать порыв, разъяснять, что только терпеливость, постоянные малые усилия, строжайшая ортофрения могут дать положительные результаты.

Нелегко завоевать доброе отношение и доверие этих недоверчивых детей, разобиженных, что их не лечат, не помогают им. Я только напомню здесь, что ребенок считает взрослых людей полубогами, которые все знают и умеют, но, видно, не хотят ему помочь.

Я не могу здесь дольше останавливаться на немногочисленной и любопытной группе детей-похабников; этого похабства здесь столько, сколько в анализах определяется как «след белка». Те, кто утверждает другое, переносят свое восприятие на абсолютно непонятный им мир детских восприятий.

Среди детей мы встречаем рядом с агрессивной амбицией много защитной гордости. Опыт минувших переживаний, иногда врожденное свойство — физическая слабость делают их мизантропами. Надутые, ворчливые и недоброжелательные — трагичная жатва порока!

Приведу одно воспоминание. Будучи в Париже, я отправился на праздник плавания. Он был устроен в честь окончания учебного года. Прекрасный бассейн, амфитеатр, заполненный десятками тысяч школьников вместе с учителями. Много солнца и радости. Появляется министр просвещения. Оркестр играет Марсельезу, дети встают, снимают шапки. Один двенадцатилетний сидит. Товарищ осторожным и мягким движением пытается его поднять, снять с него шапку. Гневный взгляд, резкое движение. Сидит в шапке. Демонстрация против правительства, против Франции. Три взгляда устремились на строптивого мальчика. Его заметили полицейский, учитель и я. Потом наши взгляды встретились, и мы, все трое, улыбнулись. Я испытал зависть, что богатая, вне опасности нынче Франция может позволить себе роскошь снисходительной улыбки. Сокращение сокращений. Обобщаю: бывают невинные коросточки, язвочки, нарывы и туберкулез, который подрывает, точит, заражает. Я ясно вижу и понимаю попытки сделать так, чтобы некоторая категория детей вовсе не рождалась. Я вижу потребность в больницах, в изоляции на длительное время. Не преувеличиваю трудностей, но и не преуменьшаю. Грознейшая проблема — это надругаться, возбудить ненависть, ярость, растить голодных волков, затравленных хищников.

К сожалению, эти беспомощные страдания могут покрыть сплошь, как вши, а кормятся этим страданием — садизм и воровство, невежество и хамство. Есть три пути: один — это притон, клоака, где несчастные дети переносят адские пытки и муки, второй — это врачевание, третий (именно это я видел в Лихтенберге) — механизированная дисциплина, где нет места собственной мысли, никакому собственному решению. Предостерегаю перед третьим путем, так как, напуганные примером первого пути, мы можем скатиться именно к третьему. Образец — больница не обвиняет, не осуждает, а изучает и лечит.

Много времени и энергии посвятили и продолжают посвящать врачи установлению сущности и источников заразы, путей, какими она распространяется, и условий, способствующих ее развитию, сопротивляемости (врожденной и приобретенной) и средствам, чтобы заразу потушить. Тиф, скарлатина, дифтерит — мы о них более или менее знаем и защищаемся с большим или меньшим успехом. Была ли изучена и как проблема заразы в педагогике? Я сразу напомню о ценной, но, увы, не нашедшей отклика работе Яна Владислава Давида «О моральной заразе»{6}. Важный вопрос!

Каждый воспитатель знает периоды, когда какой-нибудь вид проступков либо вдруг появляется, тогда как раньше его не было, либо возрастает до тревожных размеров — единичные случаи. Внезапный взрыв опозданий, прогулов, дерзостей, папирос, воровства. Один воспитатель старается первую «искорку» потушить в зародыше, потому что сегодня один, завтра уже десяток. Другой недооценивает это явление, пока не начнет досаждать, и тогда он одним ударом отсекает голову «гидре».

Следует пожелать, чтобы кто-нибудь взял на себя труд описать весь этот процесс: кто первый и когда, как и почему, откуда притащил заразу, кем были его и ее жертвы, как разрослась эпидемия, кто оказался особенно податлив, кто не податлив, кульминация заразы, медленное или внезапное угасание. Быть может, тогда удалось бы установить ее закономерности, а следовательно, и пути противодействия.

Взаимопонимание опытного и наивных, незнающих. Ненавязчивая профилактика — вместо вырывания зла с корнем, когда оно уже разрослось. Ибо каждый непродуманный метод действия, машинальные безотлагательные вмешательства обязательно будут грубы и несправедливы — добавлю, несправедливы по отношению к самым невинным. Сверх того, неправильно возлагают тяжесть ответственности на весь коллектив. Мир рушится, когда подведет тот, наилучший, тот, казалось бы, заслуживающий доверия; тем больше гнев и тяжелее обвинение.

Почему в течение многих недель ни одного разбитого стекла, а сегодня аж два; почему сейчас почти ежедневно кто-то проливает чернила? Почему массовое отлынивание от обязанностей? Конспирация, сговор, бунт?

Вдруг возрастает число драк. Почему? Может, будоражащие события, о которых я не знаю, может, выступление боксеров в цирке (да!), может, новая игра с еще неустановленными правилами — причина брожения? Итак, опрос (анамнез).

И оказывается, что кто-то один, первый — из ровесников или старших — притащил из другой школы, со двора, от кого-то извне — дяди, солдата в отпуске — шутку, называемую «сифоном». Название пошло от того, что нажимают на нос, как на рычажок у сифона. Это всегда больно, да и раздражает, и обидно как неуважение и вызов. Или кулаком по голове, или тычок в ухо — просто так, сзади, мимоходом, младшему, более слабому. Щелчки, подножки или — плевок в лицо, слюной сквозь зубы, чтобы выразить презрение. Или испытанный прием в борьбе — выламывать пальцы, душить за горло.

Кто? Почти все поднимают руку. Кто первый и откуда? Исследование, а не карательная экспедиция. И окажется, что тот или эти «привыкли» — и хотели бы отучиться, да уже не могут. Кто, сколько раз, кому? Иногда с трудом стараются вспомнить — самих себя наперегонки обвиняют даже те, кто только раз и давно, и даже только хотел, но не умел (потому что «охотничий азарт», совершенствование в меткости, ловкость играют роль в привыкании). Как общее явление выступают: нетерпеливое желание уничтожить заразу, воля к преодолению недомогания: дети ощущают эпидемию как докучливый налет, тяжесть, от которой хотелось бы избавиться. Помню эпидемию «игры на зубах» — выстукивания мелодии ногтями. Сперва казалось, что мода эта безвредна, а кончилась тиком. «Всюду все играют на зубах; мы выглядим как сумасшедшие». Беседа покончила с эпидемией.

(Я употребил слово: мода; ее странности иногда навязаны и планомерно распространяются, как эпидемии; некоторые пояатя- ются спонтанно. Сопротивляемость экстравагантностям моды может прервать или ослабить процесс ее воздействия. Незадолго до войны Вена бурно протестовала против первых брюк на женщинах; а яркая краска на губах, короткие платья, длинные ресницы?..) Как времена года предрасполагают к тем или иным недомоганиям, так и тут появляются ежегодные веяния; так, весенняя игра в «зеленое», за ней — игры в «спаленное», в «косматое», в «спящего» и т. п. А вместе с ними злоупотребления, хитрости, жульничество, — следовательно, ссоры и драки. Захваченный врасплох, он может проиграть ранец с книжками, пальто — а потом переговоры и великодушное требование 50 грошей в качестве выкупа — бранные слова и шантаж. Игра в пуговки. Итог — одежда без пуговиц в школьной раздевалке. Коллекционирование марок, фото, игра в перышки — как бациллоносительство, сперва невинных бактерий, которые могут стать опасными. Через кражу пуговиц к кражам вообще. Кто взялся бы за эту тему (а стоит), должен был бы рассмотреть проблему одержимости и массового безумия. Он столкнется с вопросом о неологизмах. «Недотепа», «растяпа», «лопух». Насмешка над беспомощностью — не всегда размазней и трусов — знаменательна для нашего времени. А жаргонные словечки, пропагандируемые популярным фельетонистом?.. Одна статья скандинавского сельского врача, короткая и скромная, решила проблему передачи так называемого детского паралича именно потому, что он проследил всю эпидемию, с момента ее возникновения, работая на изолированном небольшом участке{7}. Каждый учитель в своей школе может делать то же самое.

И наконец, два наблюдения. Обстановка в школе или в интернате либо способствует эпидемии, либо предохраняет от нее. Явность, как свет, убивает микробы; в духоте утаивания рождаются миазмы заразы. Холод снижает сопротивляемость заразе. Наименее устойчивы бездумные, либо вялые и скучающие, либо раздражительные и без настоящих интересов; не имея где и не зная как израсходовать свою энергию, капризные и легкомысленные, они внимательно прислушиваются, подхватывают нашептывания, следуют примеру — легко поддаваясь, они распространяют заразу в пределах своего влияния; ещё хуже, если они пользуются авторитетом (потому что старше, сильнее, наглые).

Примечание: запрет игр и забав, потому что что-то может случиться — мешает выработать активную сопротивляемость, создает затхлую атмосферу пассивности и неподвижности. Должно быть разнообразно и много, и живо, потому что воспитатель знает и вовремя сумеет предупредить.

«Человек на своем месте». В связи с вопросом о дежурствах, труде детей в интернате я многократно возвращался к вопросу о том, как можно было бы в общественной жизни достичь порядка, избежать ошибок, недоразумений, обвинений, ссор, проступков, падений, борьбы и слез, если бы было известно, где чье место: чтобы работник, здесь небрежный, неумелый, вызывающий раздражение, стал полезным — ба, самоотверженным — на другом поприще. Доволен, когда носит кирпич, волочит доски, копает глубокую яму, рубит топором. Говорят тогда, что он это любит, чувствует себя в своей стихии, «как рыба в воде». Велишь ему шить, чистить картошку, писать, учить наизусть стихи — из спокойного и заслуживающего признания он делается непослушным, упрямым, сварливым, каверзным и лживым. (Было бы желательно в учительских семинариях иметь кинопленки: рыба в воде и без воды, мальчик волочит доски на площадке, он же в классе за задачей по арифметике.)

Я не питаю пренебрежения к экспериментам и трудам по характерологии, однако они мне кажутся слишком ex cathedra, заумными, а может, и не это, а оторванными от будничных наблюдений над мелкими деталями повседневной жизни. Не психотехника отталкивает, а высокомерная и заносчивая самоуверенность. К обобщениям — только через систематизацию многочисленных наблюдений, и сопоставление, и глубокое продумывание запутанных случаев. (Пациент X. У., столько-то лет, сегодня так, год спустя так, утром иначе; когда сидит, дышит, кашляет и т. д.) Эксперимент — и его проверка.

Смена дежурства, смена орудия труда, действие квалифицированного совета, предупреждение, смена партнера и того, кто за работой наблюдает, — вот поле для легальных, допустимых в воспитании проб. Часто мы замечаем, что первая страница новой тетради отличается более старательным почерком. Хорошее перо? Если я дам щетку (метлу) как следует, я справедливо жду, что ребенок хорошо подметет; хорошие товарищи без разговоров выполнят данное им поручение; а резкий приказ вызывает протест и волнения. «С ним так весело работать; хорошо посоветовал». Может быть и так: скрывает, что простая работа ему по вкусу, или утомился и пал духом до того, как приобрел необходимый опыт дозировать и экономить усилия. Следовательно, прежде чем поручить детям вымыть или натереть пол, нужно неоднократно сделать это самому и смотреть, как это делают дети, и внимательно выслушать, что они скажут. Нужно уметь выжать тряпку; нужно знать тайны матраца и соломы, прежде чем велеть ребенку гладко постелить постель, как того требует днем эстетика казармы, а ночью — удобство: чтобы солома не колола и он не превратил ее сразу в труху, не свалился сонный с кровати после многих безрезультатных попыток найти удобное положение (не помешали бы фильмы: собака, которая укладывается спать, и ребенок, который «гак поспал, как постлал»). Можно добиться и того, что будут желать дежурить в уборной в колонии без удобств; но нужно дать совок для песка и лопатку, чтобы загребать нечистоты, и собственным примером показать, что нет грязной работы, а любую — неряшливость сведет на нет или загубит.

Я вызову снисходительную улыбку или гримасу отвращения, когда скажу, что одинаково достойным был бы двухтомник и о прачках и стирке, и о психоанализе, и что больше интеллигентности и инициативы требуют кухня и бульон, чем бактериологическая лаборатория и микроскоп. И я охотнее бы доверил своего младенца честной няньке, чем Шарлотте Бюлер{8}. Об этом-то я и говорю.

Я много лет присматривался к целому ряду молодых адептов искусства воспитания. Разные были. Об одном я думаю с грустью: «Не справится, бедняга, а жалко». О другом, со вздохом: «К сожалению, справится и много лет будет свирепствовать среди детей как хроническая эпидемия гриппа, с насморком, с ломотой в костях и в душах». Согласно заголовку, я упомяну о воспитателе даже обязательном, но честолюбивом.

Оттенки; виды; особи. Тема для толстого тома. Один все ставит под сомнение, скрупулезен, обвиняет попеременно себя (реже), детей (часто), условия труда (всегда). Другой знает, умеет, может — купается в своих достижениях и подвигах, неважно, что на руинах растоптанных сердец и умов, желания трудиться, любви к книге, жизни. Подчинить или сломать, искоренить — выжать, вынудить, вбить собственное или навязанное понимание порядка, чистоты, хорошего поведения, обязанности делать успехи, ба — даже физического роста. «Должен съесть, потому что полезно, потому что ремнем и плеткой, нельзя пить воду, это нездорово. Ты должен спать, играй, мерзавец, потому что нам говорили на курсах и так писали авторитеты». Хочет показать себя, покажет больше и лучше, чем требуют власти, ибо он знает на своем опыте, помнит, как с ним самим было. Подчинить каждого ребенка своему разумению и догмам, натаскивать (ziehen, erziehen{9}) соответственно своим намерениям и расчетам. Все в классе должны уже считать до десяти, на полу ни одной бумажки, в тетради ни одной кляксы. Кто не по нем, тот смертельный враг; а он жаждет побед, оваций, триумфа.

Я внимательно искал среди детей будущих воспитателей. И я приглядывался с тревогой, как в классе заставляют заниматься общественной работой честолюбцев с психикой тюремных надзирателей, энергичных мизантропов, предусмотрительных и деятельных карьеристов (у детей «подлец», «ханжа», «лиса») и, наконец, нелюдимов — анахоретов — интеллектуалистов. «Если бы ты хотел, то бы умел и мог». Прямо наоборот: «Если бы я умел и мог, то бы хотел».

Ребенок, который много читает и понимает, внимательно слушает и задает вопросы, но не расскажет ровеснику, не поможет, не объяснит, — сначала только богатый скряга (плохой товарищ, хитрый и завистливый). Недоброжелательность к нему перейдет в ненависть, если позволят ему верховодить; он потребует от класса привилегий, если его поставить в пример.

Что собой представляет здоровое, благородное честолюбие и соперничество и что — извращенное, ложное, выродившееся? Напоказ, для спекуляции? Во сколько лошадиных сил этот мотор и цель усилий?

И опять: два тома — и каждый второй номер педагогического журнала с наблюдениями, статистикой, страстной полемикой, казуистикой случаев. Анатомия, физиология и химия честолюбия: политика, общественного деятеля, воспитателя.

Мальчик А в пять лет, в семь лет, в десять лет, среда, здоровье, сила, красота, грация. Есть — нет. Честолюбивая цель: хочет наколдовать себе хорошее отношение или повиновение и первенство, или выторговать, или выманить, или добыть (как), или вынудить.

Мальчик Б в пять лет, в семь лет, в десять лет. Среда, здоровье и т. д. Нет тщеславия, в тени чужой воли, в стороне. Обладает ценными свойствами или не обладает, требует или дает, как себя ведет, когда дает, берет, как — когда встречает отказ, сопротивление, препятствие?

Так, как в медицине: пациент А, больной Б. Так же и столько же. Жалобы, объективное исследование. Потом распознавание. И только потом предписание врача: диета и лечение, рекомендация, как ему жить, работать, — и это тоже только в форме совета, пробы — на проверку.

Через комплексы, травмы, полусознание (есть и такое), подсознание, через ощущение своей неполноценности и преувеличенное чувство собственной ценности (положение отца, хорошая память, способности к рисованию, пению, спорту, танцевальный номер, авторские выступления или красивое платье), кроме популярных и общеизвестных — внимательный наблюдатель разглядит наметанным глазом детей тихих, скромных и непризнанных; серых, ибо они только добрые, ничего больше, им (говоря вкратце) слеза товарища доставляет боль, а радует — его радость.

Мы слишком хорошо знаем, что дети ссорятся, мешают, назло пристают, дерутся, ну и — портят, оказывают дурное влияние. Ты хороший мальчик, не играй ты с ним, он тебя испортит.

Удивленный взгляд, мягкая улыбка: «А может, я его исправлю?» И исправил. «Не водись с ним, он хулиганит, дерется, забияка». — «Для меня он хороший».

Бывает: беспомощный, серенький, наивный, кажется, глупенький — а он подвижный, внимательный, изобретательный и наблюдательный: вмиг как из-под земли вырастет, если кто-нибудь из ровесников что-то потерял и не может найти, терпеливо станет развязывать ему шнурок, осторожно и тактично, но отважно подойдет к взбунтовавшемуся буяну и шепотом спросит: «Почему плачешь?» — и без обиды отойдет, услышав: «Какое твое дело?», либо успокоит.

Но и он, редко, но бывает — теряет терпение. Взрыв справедливого возмущения. Я наблюдал такую драку: бросился на более сильного и победил, потому что врасплох, изумил разбойника: «Полез такой сопляк, такой недотепа». Сила задетого самолюбия в борьбе с наглостью насилия, несправедливости. Какой досадной ошибкой было бы грубо прервать эту достойную битву, просто пренебречь ею или пожурить: «И ты тоже? Не знал, что ты только прикидываешься тихоней» или: «Размазня, а берешься драться».

Интуиция — не сострадание, а способность, свойство вместе чувствовать кривду и недолю — опять тема для двухтомной работы. И может быть, результаты исследования показали бы, что эти дети — кандидаты в воспитатели, а не в общественники — и именно они — без ложного самолюбия.

Примечание на полях: разные типы — нищий, ветрогон, мошенник, должник без покрытия, вор и бандит. Один: «Дай», другой: «Не будь свиньей, не отказывай товарищу», третий: «Дашь, так я тебе тоже что-то дам, что-то скажу», четвертый возьмет взаймы, пятый украдет, а последний: «Погоди, тресну по морде». И совсем разные — малолетние вождь, политик, деятель в области просвещения, педагог.

Я выдумал такое развлечение, тренировку мысли: я искал воспитателей среди ремесленников (сапожников, каменщиков, лоточников, сторожей, кондукторов трамваев) — серых людей. Официантка, а улыбка, походка, жесты, взгляд — поступки — не обученные, а удивительно меткие, воспитывающие. Давным-давно я знал сиделку из проституток: много лет она работала в детской больнице; а эта работа как в интернате для слепых и умственно отсталых детей.

А вот впечатление — ибо я не осмелился бы на основе одиночных, непостоянных наблюдений утверждать категорически: к — воспитательной работе тянутся честолюбивые, испытание временем выдерживают бесцветные, невыразительные, косятся с недоверием — добрые; у первого возникает чувство горького разочарования, второй легко поддается деморализации, становится ленивым, третий — чувствует, что надо иначе, но не знает как, впрочем, кто спрашивает его мнение? Должен делать что ему полагается; одобри его, он многое мог бы сказать, посетовать и объяснить.

Если кто захочет посвятить всю свою жизнь и написать такую предварительную работу в двух томах, пусть он учтет мнения школьных сторожей, уборщиц детских домов — золушек опеки над ребенком, а не только — штабных офицеров.

Чем больше у ребенка свободы, тем меньше необходимость в наказаниях.

Чем больше поощрений, тем меньше наказаний.

Чем выше интеллектуальный и культурный уровень персонала, тем меньше, тем справедливее, тем разумнее, а значит, мягче наказание.

Понятно, в интернате должен быть порядок, должны существовать правила, регулирующие общежитие коллектива, должна существовать обязанность сотрудничать и подчиняться существующим предписаниям и запретам.

Понятно, некоторый процент детей охотно признает существующие правила; другие подчиняются, чувствуя их справедливость, хотя с некоторыми из них не согласны; третьи пытаются усыпить бдительность, ускользнуть, улизнуть или добиться льготы; еще одни вступают в борьбу на свой страх и риск и для своей выгоды. Но должны встречаться и такие, которые или примером, или влиянием, интригой и нажимом стремятся повести за собой детей. Бывают дети пассивно и активно недисциплинированные; стихийно, но разумно и бессмысленно недисциплинированные; наконец — так называемые трудные дети и дети с нравственным изъяном. Каждый воспитатель знает и отличает детей плохо воспитанных, которые быстро исцеляются, от детей, отягощенных в том или ином направлении, где можно ожидать улучшение, а не излечение.

Чем здоровее социальные условия среды, откуда поступают дети, тем больше можно ожидать детей положительных и меньше — отрицательных.

Меньше всего наказаний там, где в здоровом физически и нравственно обществе у ребенка имеются благоприятные условия существования и развития — широкое поле для выхода энергии, проявления инициативы и для творчества, где ребенку обеспечено право на движение, еду, тепло, труд, лечение, игры и взрыв радости. Где персонал, довольный условиями труда, хочет и умеет организовать, советовать, помогать и совместно с детьми руководить. Где лишение ребенка одного из многих развлечений и сверхпрограммных привилегий не изводит ребенка и не раздражает, а настораживает и усиливает желание исправиться.

Картина эта не фантазия. Так было в детском доме под Лондоном{10} — я сам видел, а о многих подобных слышал.

Я видел детей во время игры в мяч. Обширная площадка, высокая трава, много деревьев, внушительное здание, питательная пища, персонал молодой, здоровый, веселый.

Так будет и должно быть и у нас. Так обязательно будет, ибо мы станем домогаться, требовать, бороться. Польша — это не поля, шахты, леса и пушки, а прежде всего ее дети. Богатства — тело Польши — тогда приобретут подлинную ценность, когда ими будет управлять — честно и разумно — дух — человек — ребенок. Это не пустая фраза, а математически точная, непреложная истина. Погибал тот, кто не понимал. Катакомбы истории — доказательство.

Что, однако, надлежит делать в современных условиях? Прежде чем мы добьемся (вскоре) больших участков, воздвигнем на них современные здания и снабдим их не только самым необходимым оборудованием, но и всем тем, что служит развитию тела, силы и красоты духа? Да, гимнастические снаряды, но и картины на стенах, и инструмент для ручного труда, и музыкальный инструмент, прежде чем пища выйдет из голодной нормы, а куцые бюджеты дозреют и удовлетворят потребность в театре, прогулке, концерте, лодке, катке.

Ах, этого еще нет и в богатых странах. Мы этого не имели. Хотим ли мы уподобиться подмастерью, который потому бьет ученика, что его самого били? Разве тот факт, что королевские дети учились при свечах, удержит нас от проведения электричества во всеобщих школах?

Надо говорить о том, что должно быть, наперекор постыдной действительности.

Плохо сейчас — несказанно плохо. Душно, тесно, холодно, впроголодь в интернатах для сирот. Значит, без наказаний нельзя, хотя они, правду говоря, и не оправдывают себя, но создают иллюзию, что все же руки не опустились.

Воспитатель знает, что разбитое стекло — это вина двора, а не ребенка; но он не может разрешить бить стекла, даже если бы и хотел. Он должен найти выход. Какой? Известно — наказать.

Вызывают удивление те немногие воспитатели, которые в самых невероятных условиях применяют мягчайшие наказания и достигают поставленной цели: парализуют детей, во вред им, наперекор природе. Наказания столь мягкие, что создается наивная иллюзия,

что их вообще нет. «Учительница сердится, она грустная и только взглянула, вздохнула». И помогло.

Я вижу единственную аналогию: в нищей комнатке несчастная вдова воспитывает своих примерных детей, которые, не желая огорчать маму, сознательно приносят ей в жертву всю радость жизни, бледнеют, хиреют, гаснут в страхе перед ее осуждающим взглядом. «Ты меня огорчил» — но ведь это наказание — суровое наказание!

Другие — брюзжат, ворчат, отчитывают, толкнут в раздражении. «Ну просто беда с этими ребятами». Неустанная война, а ведь любят друг друга, взаимно прощают. То плохо, а это еще хуже. Система «грызни» с ребятами.

Так бывает в небольших интернатах, но при одном условии: устраняются все дети с нравственным изъяном и большинство самых буйных, менее дисциплинированных.

Дети живут под угрозой исключения, или мягче: устранения тех, кто не хочет слушаться. Это наказание — угроза — большое наказание. Изгнание из интерната, где доброта и задушевность, — это кара смертью. Если в наиредчайших случаях интернат исключает ребенка, то один этот пример действует устрашающе. Няня говорит: «Вон сведу в лес, волки тебя съедят». Интернат: «Не будешь слушаться, отдам тебя семье, переведу в интернат, где бьют и морят голодом».

Я говорю об этом, желая развеять иллюзии, что можно без наказаний руководить интернатом, ба — любым объединением людей.

Иначе в больших интернатах, имеющих свои традиции, систему, характер учреждения, где воспитатель только чиновник, зависящий от циркуляра, приказа сверху. Утверждать, что внушение здесь заменило наказание, — уже не иллюзия, а сознательная ложь.

— Ты разбил стекло — так уж получилось. Будь внимательней.

Но и второе стекло падает жертвой. И снова ему спокойно объяснит. И это помогает.

Не верю.,

Следовательно: в крайнем случае ребенка лишат развлечения или сладкого десерта. А какие это у них развлечения, как часто, много ли их, и что на третье получают дети? И что делается, если и это не помогает?

Я утверждаю со всей решительностью, что в интернатах продолжают существовать телесные наказания и то, другое, одинаково грубое, жестокое, преступное, уголовное, о котором я хочу сказать. Это второе наказание тем опаснее, что оно глубже запрятано в тайниках воспитательных методов.

Телесные наказания неудобны для персонала, уже слишком много о них говорили, писали, врачи осудили и скомпрометировали. Когда воспитатель (?) бьет, он должен скрывать то, что относительно трудно скрыть. Здесь нужно орудие наказания: какая-нибудь розга, плетка, ремень, линейка, дети их знают и могут показать. Битый ребенок кричит, вырывается, он ударит, пнет, укусит… Утруждать себя приходится. Остаются следы: полосы, синяки, шишки — много времени пройдет, пока они не исчезнут. Если ребенок заболеет, какой-нибудь чувствительный врач в больнице поднимет шум. Прицепится печать. Протокол, следователь, прокурор. Это малоправдоподобно, но возможно. Впрочем, телесные наказания малоэффективны. Дети быстро привыкают. Уже пять ударов — небольшое, слишком мягкое наказание, приходится увеличить число и повысить качество ударов. Усиливается опасность скандала.

И надзор в поисках чего-то более удобного и эффективного находит наказание, которое может с успехом заменить остальные.

— Не давать жрать, будут слушаться.

Вот как это выглядит — лишать ребенка сладкого.

Оставляя ребенка без завтрака или обеда, можно ничего не давать или только полпорции. Можно лишить обеда или завтрака на день, на неделю, на месяц. Утверждаю, что морить голодом детей в интернатах — очень распространенное преступление и требует коренного пересмотра. О нем надо говорить столько же, сколько о телесных наказаниях, и даже больше.

На избитом ребенке — следы пытки; ребенок может быть истощен от болезни или хилый от рождения, необязательно от голода. Поймать преступника с поличным трудно: признается в конце концов, что лишил «десерта», что исключительно недисциплинированного или капризного действительно раз, другой оставил без еды. Случается, даже самая нежная мать скажет в гневе: «Ну и не ешь, ничего другого не дам». Привлечь к ответственности невероятно трудно, а доказать — просто невозможно. Даже при самом невероятном стечении обстоятельств тюрьма не угрожает.

Не приходится налетать на ребенка. Можно, сохранить спокойствие, достоинство и даже кротость. Не приходится кричать. Приговор шепотом более весом.

— Неделю не будешь получать ужина.

Это не вспышка гнева, когда наказание через час кончилось. День за днем все та же автоматически возобновляющаяся, все более мучительная пытка. Долгие часы унижения, зависимости, терзаний, бессилия. Атака на тело и на дух ребенка. Голодом можно ко всему принудить и все предотвратить.

Кто владеет подобным сокровищем, должен его старательно беречь. Тайна, имеющая такие неслыханные плюсы, не может быть популярной. Поэтому с ужасом говорят о наказании детей голодом, а так мало пишут о нем, и ничего не сделано, чтобы его предотвратить.

Предлагаю конкретный проект.

В каждом интернате должны быть весы. Детей надо взвешивать не каждый квартал или месяц, а еженедельно. Взвешивать должен обязательно врач или, во всяком случае, кто-то извне. Это оградит детей от уродливых, грешных, преступных наказаний, приведет к контролю кухню, которая под наблюдением весов должна будет хозяйничать честно.

Это дело, которым должны заняться: Общество евгеники, Общество педиатрии и все гигиенические общества и общества опеки ребенка. Нельзя ждать сложа руки, воспитательная чахотка может стать повсеместной болезнью.

Что связывает детей, что отталкивает, и отсюда, какие переживания — положительные и отрицательные — удел детей; какие качества располагают к себе; какие свойства и недостатки вызывают неприязнь? Что перевешивает? Человек человеку волк или брат? Эгоизм или альтруизм? Можно ли проникнуть в таинственный мир чувств и прояснить его числом?

Практический вопрос: как растолковать, убедить, воздействовать на детей, которые нарушают атмосферу мирного общежития, кого удалять и изолировать для общего блага?

Одинаковы ли критерии оценок — кто мил, кто неприятен, чье влияние желательно, чье вредит — среди детей-ровесников и взрослого руководства?

Вот уже ряд лет дети двух детских домов голосуют на листочках (+, —, 0), кого любят, не любят, кто им безразличен. Имеется статистика, некоторые выводы — ими можно бы заполнить изрядный том. Сегодня этот вопрос в психологии еще не актуален; пока исследуется только интеллект, легче поддающийся оценке и менее важный в общежитии.

В интернате для дошкольников я провожу плебисцит всего три года. Тридцать детей. Способ записывания ответов я менял несколько раз. Здесь уже не только: любит или не любит, но и почему.

Дети по очереди (кто хочет) заходят в комнату: я спрашиваю по списку:

— Любишь или не любишь Рысека, Доротку? Юзека? Геню? Богдана? Марысю?

— Любишь Рысека или нет? Почему?

Когда полный недоверия и опасений я приступал к этому опыту, меня поразило то, что ответы были быстрые и решительные, что, в общем, скуки, раздражения не было. Лишь единичные дети спрашивают: «Уже? — уже конец или еще много (долго)?» Зря я старался опросить всех детей в один день: устал сам и отрывал (уговорами) детей от игры; опрос невольно проводился в спешке. У меня не было наготове вопроса: «Может, позже (завтра) закончишь?» Только очень рассеянные и самые маленькие заводят разговор на другую тему, о том, что видят.

«Это тушевальный карандаш? Почему часы… а в очки… почему жилы на руках?.. Почему вы написали кружочек?»

Для меня (для взрослых) заполнять анкету трудно, для них легко; мы колеблемся и не знаем, они знают и не делают ошибок; возраст не играет у детей ведущей роли; имеет значение уравновешенность, рассудительность, серьезность. Я проводил проверку через неделю, иногда через час. Мотив: «Я запутался, кто хочет еще разок подиктовать?» Небольшую разницу в ответах они объясняли так:

«Я ошибся… Забыл… Он мне теперь…»

За что любят?

«Дал… одолжил… помогает… красивый… вежливый… смешной… хорошо рисует… танцует… вместе играем».

Вместе играют, потому что любят друг друга, любят друг друга, потому что вместе играют.

Не любят:

«Он меня побил… бьет меня… бьет детей… из-за него я упал и ушибся… Задается… дурачится… Щиплется, царапается, плюется… взял… берет… Мешает. Глаза на мокром месте… Не слушается воспитательницы (редко)».

Дети высказывают мнение — искренне, свое. Где царит авторитет и нажим воспитателя — ответы будут неправильные, лживые, неполноценные; желателен был бы контроль, чтобы опрос проводили два человека (через не слишком большой промежуток времени).

Организация нашего детского сада дает детям неограниченную свободу высказаться; закрепилась традиция искренности, неограниченное право на расположение и неприязнь. Только в подобных условиях может представлять ценность сравнительный материал.

Потрясающую идентичность (!) результатов я получил в двух детских садах, очень разных.

Дети из детских садов (по сравнению со старшими детьми) не знают равнодушия, поражает ничтожное количество нулей. Они чувствуют, а не знают; охотно занимают неизвестную им эмоциональную позицию.

«Его — откуда я знаю… Не знаю, что дать… Немножко люблю, немножко не люблю… Пускай уж будет, что люблю… Ему я ничего не даю».

Ставлю нуль или плюс со знаком вопроса.

Реже всего случается:

— Я всех люблю.

Но и тут после ряда плюсов внезапная длинная пауза — и минус. Существуют мимолетные положения звезд, содействующие приязни (закон инерции чувств). На всех уровнях эмоциональной жизни случаются моменты суровых и мягких оценок. Важная и трудная область изучения!

Плюсы преобладают; мизантропов меньше, чем филантропов. Неприязнь бывает реакцией раздражения в тесноте и давке и в неприятных принудительных ситуациях (еда, соседство по шезлонгу, хождение парами). Раздражение против чужаков — новичков, не приладившихся еще к коллективу. Прощение или примирение назревает медленно; быстрее бросаются в глаза крикливые недостатки, достоинства раскрываются постепенно.

Любимцы — это уравновешенные, солидные и доброжелательные; дети ценят инициативу интеллекта, но им претит высокомерие и тщеславие. Не любят наглых, скандальных, обидчивых, склочных.

Многочисленны ошибки моих чересчур поспешных удивлений, многочисленны недоразумения, и сначала часты неожиданности — высокомерное пожатие плечами — подсознательная позиция: «Маленькие не знают, а я знаю».

А, однако, они правы, даже в самых запутанных случаях всегда правда на их стороне, не на моей. Потому что «знать чью-либо жизнь — это не значит жить этой жизнью».

— Я уже его (ее) теперь немножко люблю, потому что не так сильно фасонит.

— Поставить кружочек (нуль)?

Затаив дыхание, жду приговора.

— Ставьте крестик (плюс)!

Я поступал неправильно, недооценивая ответы редкие, исключительных детей; быть может, именно мир чувства дает право на обобщения? Быть может, различия не в качестве, а в интенсивности и в осознании?

Говорю девочке, всеми нелюбимой за жалобы, нытье, капризы, недружной и обидчивой:

— А знаешь: уже у тебя больше крестиков.

Порывисто прижалась — взгляд вдаль или вглубь — две тихие слезы. Незабываемая картина.

Упрек, с которым я чаще всего встречался:

— Не слишком ли это неприятно детям нелюбимым?

Они познают себя и жизнь.

— Ты любишь Целинку?

— Но ведь это я Целинка.

— Ну да: ты себя любишь?

Всполошилась, смутилась — кокетливо улыбнулась — задумчиво, полу протестуя, или решительно:

— Люблю… Не люблю.

— Почему?

«Потому что я добрый (недобрый)… Послушный… Потому что бездельник…»

Если б можно было иллюстрировать кинопленкой, отснять жесты, взгляды, улыбки… Если б граммофонная пластинка передавала оттенок тона, акцента, паузы…

«Ну… Люблю… Очень люблю… О-о-о-чень люблю… Люблю-ю-ю… Обожаю!»

Число — это сила; оно мертво и равнодушно, но, вовлеченное в изучение воздушного мира чувств, может принести радбстный ответ:

«Человек хочет любить, ему неприятны антипатия и гнев. Чтобы посеять несогласие и ненависть, нужно действовать методически, оказывать сильный нажим. Наперекор неблагоприятным условиям легко всходит на целине заслуженное чувство приязни или пленительное прощение».

1. «В мое время». Неудивительно, что мы охотно вспоминаем былые годы. Человек был молод, крепче и веселее. Меньше понимал, а значит, меньше предвидел — меньше забот и опасений. Неудивительно, что, глядя на детей, мы вспоминаем, как было раньше, когда мы сами были маленькие. Что было по-другому — каждый это легко заметит. И встает вопрос: хуже или лучше? Если спокойно взвесить, каждый признает, что годы неволи были тяжелыми, плохими, не хватало тех или иных развлечений, и детская радость, которая всегда ищет выхода, теперь найдет его легче. И школа заботится о развлечениях, и интересных книжек больше, и красивые картинки, и что-нибудь сладенькое, и наказания не такие суровые, чаще поощрения. Неудивительно, что тот и другой вздохнет печально — ведь у него отняли улыбки и веселые возгласы детских лет, которых не вернуть. И может показаться, что все родители всегда будут радоваться, что они дождались, их детям лучше.

Бывает, однако, что тот или другой как бы в обиде на малышей. Когда он рассердится — а сердится он не обязательно на ребенка, часто на тяжелую жизнь и нехватки, — сердится, что у него болит, ведь раньше меньше заботились о здоровье, — когда он сравнивает не спокойно, а в сердцах, — ему приходит в голову, что, может, и впрямь слишком уж много детям.

«В мое время было по-другому». Слыханное ли дело: раньше ребятенок столько не стоил. Ишь, на одно учение сколько! Не букварь, а разные книжки, не одна, а несколько тетрадок, да еще линейки, угольники, мелки и деньги на кино и прогулки.

Башмаки раньше — когда снег или праздник, одет кое-как, а нынче — на заказ, из нового, уже не только тепло, но и красиво. Это подумать только!

В заботах, с трудом поднимается человек к лучшей жизни. И ребенок больше трудится, у него больше обязанностей. Человек не тот же, а более просвещенный, жизнь не та же, а более полная и интересная. Не помогут ни вздох с ленцой, ни брань и сетование, ни обида и жалобы. Простоты не меньше, а меньше вульгарности; и уважения к старшим не меньше — меньше принуждения; даже не нравственность ослабла, а искреннее стал человек и более чуток на зло. Сколько раньше было несправедливостей, о которых никто не слыхал, — слова не смели сказать против!

На смену безропотной покорности плохих давних лет пришло сознание права и справедливости, тоска по лучшему завтра — и добрая надежда.

2. «Дери башмаки, дери!» Одежда как статья в бюджете бедной семьи весьма ощутимый предмет заботы родителей. Школа требует, чтобы дети были не только чисто, но и красиво одеты.

— Учительницы хотят из ребят барчуков сделать — фартучки, воротнички, трико для гимнастики и тапочки. Им кажется, да и ребятам, что деньги на улице валяются. А мальчишка хоть бы берег.

На уроках физкультуры учат детей ложиться на пол. Как потом сказать, чтобы не пачкал одежду? Раньше негодник за драные башмаки получал взбучку, а ведь теперь смотреть приходят и деньги за смотрение платят, как здоровые мужики, вместо того чтобы работать, мяч пинают и башмаки дерут.

Отец чувствует, что подвижный ребенок имеет право бегать и играть. И неудивительно, что он должен чаще и больше рвать одежду и обувь. Где установить границу между правом ребенка и кошельком отца? Ведь только и радости в жизни, что это беганье, и приходит отцу на память радостный риск былых лет — карабканье на забор или дерево, лазанье по закуткам, где можно увидеть что-нибудь любопытное — и много пыли и коварных гвоздей.

Ребенок дерет не только кожу на башмаках, но и свою. Сколько шишек, синяков, царапин, порезов! Ничего, заживет — будет осторожнее. Не правильнее ли поставить заплату на покалеченные штаны или заштопать растерзанные чулки, чем брюзгливо и безнадежно бороться с природой ребенка?

Подвижный ребенок — в будущем энергичный человек. Порезал палец — мастерил что-то из жести; коленку расшиб — на бегу не всегда удается сманеврировать. А мир жесток и коварен. Возникнет препятствие, где его не ждешь. Упал, ушибся не потому, что хотел, падение — неприятная неожиданность.

Неудивительно, что одежда и обувь, как говорят, на мальчишке горит.

3. «Дай ему ремнем, не жалей рук». Любопытно было бы подсчитать, за что чаще всего бьют ребенка. За поступки, которые могут грозно сказаться в будущем, запятнают, исковеркают его душу? Нет — дают тычки, бьют и порют чаще всего в плохом настроении или когда ребенок нанес материальный ущерб.

Сравни свою большую твердую руку с маленькой ручонкой ребенка, свою огрубевшую кожу с его гладкой и тонкой. Присмотрись к нему, маленькому и безнадежно от тебя зависимому. Ни сил нет защитить себя, ни права. Я не могу найти ничего, с чем можно было бы это сравнить в жизни взрослого человека. Уже не самый сильный, а любой удар напоминает избиение в тюрьме осужденного. Правда, мы уже не выбиваем зубы и не ломаем кости, хотя угроза «пересчитаю тебе кости» напоминает не слишком отдаленные старые добрые времена.

Следует помнить, что этот несильный удар тоже жестокое наказание: мы бьем беззащитного.

Бьем, чтобы ребенок боялся. Ребенок всегда боится — во-первых, что отец снимет ремень, во-вторых, что на него накричит, в-третьих, чтобы не огорчить. Никогда не будет послушным ребенок, от которого мы требуем слишком многого и который, уязвленный, в отчаянии или бунтуясь, безнадежно признает, что не может исправиться.

У человека зрелого есть опыт неудачных попыток, и он смирился с судьбой. Ребенок хочет быть хорошим. Если он не умеет — научи, если не знает — объясни, если не может — помоги! Если он, стараясь изо всех сил, терпит поражение — следует снисходить к нему, так, как мы снисходим к себе, мирясь с нашими пороками и недостатками. Если я не сумею воспитать ребенка ласковым словом, взглядом, улыбкой, подведет и твердая рука, и ремень, хотя бы я и не «жалел».

4. «Погоди, вот я скажу отцу». В общем, мать мягче отца, редко сильно ударит, зато часто прибегает к угрозе. Угроза — наказание, а иной раз обещание наказания даже чувствительнее. Согрешил, искупил вину — можно дальше проказничать. Когда мать пригрозит, испорчен весь день. Что-то будет? Сдержит ли мать слово и скажет отцу; в каком будет отец настроении, простит ли, накричит ли, пообещает ли «кости пересчитать» или в самом деле возьмется за ремень. Обдумывание спасения иногда не что иное, как сложный план обороны от врага. Ребенок должен тщательно продумать, как и когда войти в квартиру, какой принять вид, какое сделать лицо, как себя вести, что сказать. Родной дом — как лагерь врага, в который он должен осторожно и незаметно проскользнуть, чтобы усыпить бдительность, добиться хитростью того, чего нельзя достичь силой. Если мы так воспитываем ребенка в течение многих лет, неудивительно, что, почуяв наконец желанную независимость, он сразу меняет и тон, и отношение. Наступит день, когда ребенок почувствует себя достаточно сильным, чтобы подчеркнуть, что, мол, конец. Хватит, пока был маленьким, он должен был все сносить и терпеть, а теперь он уже не боится.

Ребенок не захочет огорчить родителей, с возрастом он лучше поймет, почему бывало так, а не иначе. Родители старые, устали — тем большую они будут вызывать нежность, сочувствие. Мать, неискренне-мягкая, которая угрожала и карала сильной рукой отца, будет для подростка только более слабой — а не лучше.

Много говорят об уважении к старшим. Один только возраст не дает прав, уважение надо заработать, добиться, приложить усилия. Наказание-угроза эффективно, когда его применяют в исключительных случаях с тем, чтобы потом простить.

Мать, которая знает больше, потому что она постоянно находится с ребенком, не желая доставлять отцу огорчений, вправе не все ему говорить. Отец после работы должен отдохнуть, весело поболтать и единственное — часто единственное — тепло своей жизни — ребенка — к сердцу прижать. Мать не скажет: ей неловко, если она вынуждена будет обратиться к отцу, чтобы он даже не палкой, а мужским умом помог — присоветовал. Мать чувствует, что ребенку грозит опасность, что он поступает плохо и не хочет исправиться; мать боится брать на себя ответственность за его действия, а то отец, когда уже будет поздно, попрекнет: «Почему ты меня не предупредила? Я бы не допустил». И мать имеет право только так грозить, так прощать и признаваться в детских провинностях, и только такой смысл имеет фраза-угроза: «Я пожалуюсь отцу».

5. «Отдам тебя нищему». Это тоже наказание-угроза. Ребенок верит, что мать его прогонит на все четыре стороны и его кто-то заберет, необязательно нищий, а злая и грозная враждебная сила. Следует помнить, что дом для ребенка — это спасительный островок среди моря неведомых загадок и опасностей, сил и тайн. Ребенок рождается в ужасающе мучительный момент — новорожденного вдруг окружает холод воздуха, хлещет по коже, проникает в рот, легкие, ранит при первом вздохе, боль раздирает череп, а твердые руки завертывают в холодное жесткое полотно. Страх у ребенка растет с тысячами болей неопытного пищеварения, неожиданностями внезапных ударов и со всем тем, что возникает перед ним, твердо, равнодушно и неожиданно. Перед его глазами проходит ряд картин, и каждая вызывает сильнейшее волнение. Ребенок показывает пальчиком собаку, тянет мать за руку. «О, собачка» — весь дрожит, трепещет — сердце колотится в груди — радость — желание погладить — детское счастье. Собака заворчала. Ребенок испуган. Тот, кто казался другом, оказывается, опасный. «Отдам тебя нищему». Это значит: откажусь от тебя, не буду тебя защищать, пойдешь к тем, кого ты боишься, потому что они тебя обижают.

Добро и зло для ребенка — это то, чем была молния или улыбка солнца для первобытного человека — таинственной карающей десницей или благословением. Ребенок боится, потому что видит вокруг непонятные вещи, а во сне мрачные деформированные предметы — сон и явь еще не обособились. «Отдам тебя нищему, еврею; волк тебя съест» — эти угрозы вредны и легкомысленны, поскольку, действуя безотлагательно и временно, причиняют вред и потом. Ребенок перестанет бояться, но сохранит обиду за пережитые тяжелые минуты, полон неверия к словам родителей, которые лгали, злоупотребляя его доверием и неведением. Не грози, грозилка, меня аистом не обманешь — малышам глупости рассказывайте! Я уже нищего и волка не боюсь.

Близка к этой угроза: «Отдам тебя сапожнику». Действует она меньше. Побочное зло вредной фразы в том, что принижается профессия, честно работающий ремесленник не в счет. Этого не следует делать. Почему не столяру или не слесарю, а только сапожнику? Неучем, пьяницей и бездельником могут быть и врач, чиновник, и даже воспитатель.

6. «Наказание господне». Наряду с побоями существуют подзатыльники, наряду со словесными наказаниями, криками и руганью — бурчание, ворчание, брюзжание. Мать ворчит или жалуется соседям не потому, что верит в воспитательную ценность слова, а чтобы отвести душу. «Наказание господне с этими ребятами. Жизнь отравляют, в гроб вгоняют». Если бы эти невинные жалобу были как горох об стенку — с ними можно было бы смириться, но, я считаю, они далеко не безразличны. Это капитуляция, отказ от требований к детям, складывание оружия. В лучшем случае ребенок не слышит, обходит их презрительным молчанием, чаще же всего они его раздражают и вызывают у него неприязнь. Ребенок предпочитает их крику, угрозам, жалобам отцу или удару, но думает: «Уже начинается. Вечно одно и то же. И когда это кончится?» Бывает, брюзжание имеет форму нравоучения. Мораль выражена в словах: «Что из тебя выйдет? Кем вырастешь?» — и обычно сопровождается предсказанием: шалопаем, бездельником, мошенником. Мать, предсказывая поражение, отбивает у ребенка охоту стараться исправиться. Если мать утверждает, что его будущее именно таково и другим не может быть, что ему на роду написано гнить в тюрьме, будет правильно, если он воспользуется минутой свободы. Следует помнить, что ребенок неохотно отрекается от сегодня во имя завтра — ведь и взрослый не всегда и не все делает, чтобы обеспечить себе спокойную, благополучную старость. Взрослый знает, что папиросы или водка причиняют большой вред, а курит и пьет. Будь что будет — двум смертям не бывать, а может, я не доживу — вот аргументы, которые ребенок противопоставляет дурным предсказаниям.

Случается, мать не надоест и наскучит, а растрогает, вызовет чувство раскаяния. Ребенок легкомысленно обещает исправиться, беря на себя обязательства, которые ему не под силу. Как гарантировать, что он что-либо не порвет и не сломает, не выбьет стекло, не получит в школе плохую отметку; и как он будет выглядеть перед матерью и в своих глазах — обещал и не сдержал? Мать мягко напомнит об обещании, чаще — брюзгливо попрекнет. Мы обязаны отдавать себе отчет в трудностях, которые есть у детей, в их беспомощности перед своим «я». Отец старается больше заработать — и не может. Ребенок старается лучше себя вести и учиться — и не вышло. Мы должны облегчать ребенку познавать его пороки и недостатки, должны закалять его слабую волю, чтобы он постепенно, побеждая и терпя поражения, шел к исправлению; ласково ему помогать и сочувствовать в трудную минуту, объяснять причины неуспехов, ободрять, а не подгонять и вымогать злым словом и недоверчивым взглядом. Надо говорить ребенку, что он хороший, что он хочет и может.

7. «Дам. Папа купит». Бывает, мать делает что-то неохотно, чтобы только откупиться, ради так называемого святого покоя. Делай что хочешь, у меня уже нет сил; здесь уже не мать, а ребенок вымогает: прощение, позволение, подарок. Так поступаем мы, упав духом: все у нас валится из рук, когда серьезные заботы перерастают мелкие повседневные огорчения. Вечная нищета, необходимость поддерживать порядок, вязать концы с концами столько потребляют энергии, что уже ее нет на то, чтобы заниматься ребенком. Пусть делает что хочет — только бы иметь покой, хотя бы на короткое время. Конфеткой или монетой покупается минутное послушание, исправление; мать дает или обещает: «Будь послушным, тогда получишь». Обещая, мы открываем себе путь к отступлению. Когда ребенок потребует плату, нетрудно найти предлог не сдержать обещание. «Папа купит, если будешь послушный». Понятие послушания растяжимо. Правда, ребенок встал, но умываться не хотел либо долго одевался; послушался, но только раз. И вот ребенок «в наказание» не получает, папа не дал. Здесь могут быть два варианта, первый — ребенку жаль затраченных им впустую сил, он ничего не получил взамен; в другой раз он уже будет осторожнее: не стоит стараться, все равно не получит. Или хуже: не стоит стараться — обманывают. Мать придерется к пустяку и не даст, обещает, заранее зная, что не сдержит слово.

Этот способ, как бывает со всем тем, что легко, сразу может дать кратковременные результаты, но на более долгий срок подведет. Вместо того чтобы винить себя, родители обвиняют ребенка. Вина ребенка кажется тем большей, что мать ведь пробовала и добром, проявила желание договориться; тем легче ей перейти от ласковых слов и соблазнительного обещания к резкому, грубому принуждению упрямца.

Упрямство ребенка бывает проявлением сильной воли или протестом против принуждения. Упрямый ребенок — результат неразумного поведения матери. Не будем думать, что ребенок забывает. Ребенок хорошо помнит и знает, что мать, легкомысленно обещая, заманивает, чтобы потом по-своему закрыть счет. Зачем говорить о шоколадке или о злотом на кино? Только раздразнишь, — пускай уж мать лучше сразу берет розгу. Насколько правильнее, когда мать не обещает, а награждает ребенка задним числом.

Самый большой враг воспитания — спешка. Если мне надо что- то сказать — лучше скажу позже; есть время подумать, выбрать подходящий момент, а прежде всего — успокоиться самому.

И поучение, и угроза, и награда действуют как лекарство. Следует прибегать то к одному, то к другому рецепту, но всегда помнить, насколько гигиена и благоприятные условия важнее аптечного пузырька. Увы, безмятежная жизнь не всегда зависит от воспитателей и родителей. Надо следить, чтобы дети не стали козлом отпущения наших настроений. Ребенок принимает участие в жизни семьи независимо от того, относятся к нему наши слова и поступки или нет. Неудачи отца, болезнь матери всегда волнуют ребенка, хотя не у каждого это проявляется одинаково.

8. «Перестань хныкать». Я не согласен, но я понимаю гнев матери, когда упрямый ребенок, несмотря на угрозы и удары, не проронит ни единой слезинки. Это похоже на закоренелость и вызывает опасения. Но надо помнить, что самолюбивые дети сдерживают усилием воли слезы, чтобы разразиться рыданиями, когда будут одни. Униженный ребенок не хочет проявить свою слабость перед обидчиком, он лучше забьется в угол или уткнется ночью в подушку и выплачет скорбь и боль. Надо вооружиться терпением и спокойно отметить тот факт, что ребенок пренебрегает нашим гневом.

Чего я, однако, совсем не могу понять, это чувство обиды, которое вызывают у воспитателя слезы ребенка. Мать ударила — ребенок плачет, это ее сердит. Она ударяет во второй раз, чтобы ребенок перестал плакать. Тут кроется глубокое недоразумение. Мы называем плачем ребенка два совершенно разные явления: первое — это когда у ребенка текут слезы, несмотря на все усилия овладеть собой, — он плачет навзрыд, рыдает; и второе — когда в ответ на приказ или запрет ребенок устраивает нам скандал — орет во всю глотку, бросается на пол, поднимает на ноги соседей, устраивает всеобщее сборище. Наверное, именно это вызывает недоверие ко всем детским слезам.

У ребенка свои тихие печали, заботы и разочарования, свой одинокий мир. Ребенок меньше знает, меньше испытал, а значит, он сильнее чувствует. Сильнее чувствует, ибо впечатлителен, незакален, еще неопытен в страданиях. Мы храним в памяти куда тяжелее минуты, чем те, которые теперь переживаем, и знаем — время лечит. Ребенок стоит перед бедствием как громом пораженный. Мир холоден, жесток, беспощаден, мстителен, полон печальных неожиданностей, непонятен. Одна из первых существенных трагедий детской жизни — ребенок мочится. Какая требуется внимательность, чтобы помнить, что неясный сигнал, который дает своеобразное ощущение в нижней части живота, — предвестник мокрых штанишек и лужи на полу; и вот, кричат и бьют. Происходит что-то, чего ребенок не понимает, и чем больше страх, тем труднее ему понять. Ребенок оценивает свершившийся факт: чувствует тепло в бедрах, потом холод, потом видит, что под ним мокро, а потом крик, боль. Почему все это? Начинает плакать, и опять не знает почему. Не знает, за что на него сердятся или бьют; страдает, боится и беспомощно не понимает.

9. «Дай ему попробовать». В нескольких популярных фразах я хочу предложить ряд воспитательных проблем, — разумеется, рассмотреть их можно только бегло. Под заголовком «Дай попробовать» я вскользь упоминаю о широкой области — диете ребенка.

Вот картинка из амбулаторной практики. Младенец в состоянии истощения (понос, рвота); мать утверждает, что кормит ребенка грудью. Клиническая картина: как ребенок на харчах на фабрике ангелочков{11}. Я говорю сердито: «Если вы пришли, чтобы получить свидетельство о смерти, — предупреждаю: не дам». Начинаю не обследование, а следствие. Оказывается, когда были гости, «мой» дал ребенку кусочек селедки и немножко пива. Я язвительно спрашиваю: «Может, и огурчик?» Замешательство. «Как сказать… это такой сумасшедший: может, и кусочек сливы».

В приступе хорошего настроения, за выпивкой детям дают «отведать». Ясно, никому дела нет, что в комнате клубы дыма от папирос, ребенок перегрет — открывают окно. Веселятся редко, и надо не теряться. Хватит забот, возни с ребенком — раз живешь. Самый меньшенький, оглушенный шумом голосов и музыкой, громко выражает свое беспокойство — и эту редкую минуту забавы родителей, желания радоваться, нарушает назойливым писком. И ему суют, чтобы купить минуту покоя, не думая о том, что наказание скоро придет, болезнь ребенка повлечет за собой хлопоты, траты, ряд бессонных ночей.

Разумное питание ребенка — это часто мечта, раз заработок ничтожен, а потребности велики. Я где-то читал, что не дурная голова гонит бедняка к знахарю. Народ твердо знает, что в существующих условиях знание врача подводит. Врач говорит, что ничего нельзя сделать, или ставит невыполнимые требования. Знахарь утешит и подаст надежду. Нужны не лекарства, а чары.

(…)

Недостатки и изъяны сегодняшней школы так многочисленны и значительны, необходимость их быстрейшего устранения так очевидна, опасность плохой школьной системы так велика, что, говоря о них, мы упускаем из виду факт неслыханной важности, тот решающий факт, что школа все-таки — есть. Мы уже не отнимем у ребенка школу, не лишим его права на книгу, не вычеркнем неоспоримого требования, чтобы каждый умел читать и писать. Ребенок получил сонмы чиновников, которые оправдывают свой хлеб и существование, служа исключительно этому малолетнему, растущему, непроизводительному населению — детям. То, что некоторый процент учительства пренебрегает своими обязанностями — что подделывается под благотворное влияние семьи на ребенка, стремясь удержать прежний характер службы в рамках некоей доброй воли, снисходительной доброжелательности к детям; что ускользает от признания факта: как врач лечит, судья судит, счетовод ведет книги — так и учитель учит, ибо это его обязанность, а не господская милость; что некоторый процент так или иначе злоупотребляет своей властью, — не меняет существа дела. Бывают врачи, недобросовестные по отношению к пациентам в больнице; чиновники, пренебрегающие «чернью»; бывают и учителя, которые не церемонятся с юнцами. Но этому скоро придет конец. Ребенок должен солидно, тактично и досконально обслуживаться своими чиновниками.

Старый дедуля рассказал своему внуку о былых временах, глупый Кайтусь{12} выстругал палку или дудочку, садовник показал что-то интересное на земле и на дереве, — когда они были в хорошем настроении. Сегодня школьная программа охватывает историю, ручной труд, естествознание. Можно теперь произвольно расширять, сужать, изменять программы в лучшую сторону, можно и в худшую — но школа есть и какая-то система.

Посредством школы дети втянуты в общую циркуляцию. Часы поднимают их с постели, выводят на улицу, сосредоточивают в помещениях, отданных в их полное распоряжение, — и не кое-каких, а просторных, эстетических, отвечающих требованиям гигиены. Здесь они должны получить ответы на свои вопросы. Здесь обучают их и заботятся об их здоровье и развитии. Здесь их познают, квалифицируют, сортируют, классифицируют и продумываю место будущей работы для каждого.

Школа во всеуслышание взывает о реформе, но школа уже определенно есть, и это самое важное.

Программа — это важно. Эти четыре — шесть школьных часов можно лучше использовать. Лизнуть понемножку того и другого, скопить в памяти колонки иностранных слов, правил, формул, фамилий и дат, сдать экзамен — и забыть — это не общее образование, это знание малопригодно, неприменимо в жизни. Самообразование и односторонняя одаренность — как что-то, что мы едва начинаем признавать, но чему мы еще не содействуем. Чтение, искусство и спорт — как дополнение, а не фундамент школы. Мизерные результаты. Нет серьезных склонностей, ярких интересов. Но не преувеличиваем ли мы влияния школы? Можно преподавать астрономию, как и этику и математику, формировать чувство красоты, а латынь сделать философией. Но для всех ли? Может быть, современное сознание — заурядно? Люди еле доросли до газет. Печатная сплетня — не одна — и каждый раз свежая. Какие существенные качества несут в жизнь учащиеся наших исключительных, образцовых школ? Это мы можем проверить только сейчас, когда много школ и когда все дети в эти худшие или лучшие школы ходят.

Гражданское воспитание (вне зависимости от учебной программы), а значит, товарищеский суд, кооператив, кружки взаимопомощи, самоуправление — делаются первые попытки, это только еще зреет. Зачатки эти рассматриваются как подготовка к «будущей» жизни — забывается факт, что дети испытывают потребности своего, детского общества. У них есть свои хищники — наглые, агрессивные каверзники, бестактные, вульгарные, нечестные, назойливые, бандитские типы, разрушители их игр и занятий, и дети ничего не могут поделать. У учителя нет времени войти в эти «мелочи»; перегруженный программным балластом, малооплачиваемый, весь в хлопотах, он не доосознает необходимости относиться к своему юному обществу с той же серьезностью, как врач — к детской больнице.

Во второй раз обращаюсь за сравнением к медицине. Кто возьмет на себя труд исследовать зачатки педиатрии, тот убедится, что сто лет назад отношение медицины к детским заболеваниям было столь же невзыскательно.

Еще одно: школа не только учит в принудительном порядке детей, но и в принудительном порядке воспитывает родителей. Школа учит беднейшее население, что нельзя легкомысленно только плодить детей, надо заботиться о них. А зажиточных заставляет честно оценивать достоинства их детей. Избалованный, воспитанный на катехизисе эгоизма и больших аппетитов, входит этот «мой сын» или «моя дочь» в жизнь и становится одним из многих. Ты родился — согласен, но что ты стоишь? Что ты трудом завоюешь и что ты дашь? Сыночек обижен, папа, мама… а не справляется.

Лишь на фоне этих колоссальных заслуг можно школу критиковать и — только осторожно! — реформировать. Учреждение, которое охватывает всех граждан, не может вприпрыжку бежать в неизвестное. Каждый шаг надо осмотрительно соразмерять; речь идет об исключительно важном деле.

Ad hoc (лат.) — для этого.

Memento (.лат.) — помни.

Это доклад, сделанный Я. Корчаком 21 декабря 1925 г. на пленарном заседании 1-го польского съезда учителей специальных школ.

Res sacra (лат.) — святое дело.

(Der) Geheimrai (нем.) — тайный советник.

В предисловии к книге «О моральной заразе» польский психолог и педагог Я. В. Давид (1859–1914) писал: «В частности, я остановлюсь на явлении повторения преступных поступков путем подражания».

Речь идет о шведском враче-педиатре Оскаре Медине (1847–1927), который первым описал эпидемию полиомиелита.

Бюлер, Шарлотта (1893–1974), австрийский психолог.

Ziehen, erziehen (нем.) — тащить, воспитывать.

Месяц, по-видимому в 1911 г., Я. Корчак провел в Лондоне. Там он посетил образцовый детский приют для 60 детей и школу в Форест Хилл под Лондоном.

О «фабрике ангелочков» писала Н. К. Крупская в 1899 г. в брошюре «Женщина-работница»: «…женщина часто бывает вынуждена отдавать своих детей или в воспитательный дом, или на выращивание какой-нибудь женщине, специально этим занимающейся. В газетах не раз сообщалось, что в том или другом большом промышленном городе обнаружена «фабрика ангелов». Какая-нибудь женщина промышляет тем, что берет на воспитание за известную плату грудных детей и голодом, опиумом и тому подобными средствами старается как можно скорее отправить их на тот свет, понаделать из них «ангелов». (Крупская Н.К. Педагогические сочинения. В 6 т. М., 1978. Т. 1. С. 12.)

Кайтусь — герой фантастической повести Я. Корчака для детей и молодежи «Кайтусь-волшебник» (1934).