Кабинет моего отца представлял собой пыльную, затянутую паутиной нору со всеми атрибутами комнаты джентльмена Викторианской эпохи. Стены были сплошь увешаны стеллажами, прогнувшимися под тяжестью книг, среди которых красовались отцовские сокровища: жуки на булавках в деревянных ящиках, черви и змеи, законсервированные в стеклянных банках, и птицы вымерших видов со стеклянными глазами, таращившиеся из-под потолка, словно хищники, усевшиеся на скале. Насколько я помнила, запах этой комнаты всегда казался мне интригующим; это был запах истории, знания и детских проступков.

Хотя теперь я и стала старше, я все равно отчего-то нервничала и потому тут же случайно задела глиняную кружку, набитую всякой ерундой, – и карандаши, линейки и скрепки разлетелись во все стороны. Дрожа от испуга, я кое-как затолкала все обратно в кружку и поставила ее на место, на стопку ежемесячных счетов.

В дверях появился отец.

– Ага! Ну, приветик! – воскликнул он, сдвинув густые брови. – Наверное, мне следует чувствовать себя польщенным тем, что тебя заинтересовала моя корреспонденция?

– Ужасно извиняюсь, – пробормотала я. – Я просто искала свое свидетельство о рождении.

Лоб отца разгладился.

– А… Дай-ка я посмотрю. – Тяжело опустившись в кресло, он открыл и закрыл несколько ящиков письменного стола, прежде чем нашел то, что искал. – Вуаля! – Отец достал новенькую папку с моим именем. – Вот все твои бумаги. Я тут немножко навел порядок. – Он улыбнулся, а я смотрела на него, пытаясь понять, что скрыто за его улыбкой.

– Ты… ты ведь никогда… ничего не выбрасываешь, верно? – робко спросила я.

Отец несколько раз моргнул, озадаченный моим неожиданным интересом к его делам.

– Ну, не то чтобы уж прямо совсем ничего… Я стараюсь складывать все в какую-нибудь коробку. Семейные документы и все такое. Тебе, возможно, захочется все это сжечь… Но решение будет за тобой.

На одиннадцатый день их путешествия русло реки разделилось, превратившись в дельту, и теперь наконец Мирина заметила отчетливые признаки присутствия людей. Узкие каналы, вырытые для орошения, тянулись вокруг, точно паутина, но ни капли воды не текло по ним к полям. Земля здесь была такой же иссушенной, как у них дома, и нигде не видно было ни одного хозяйства.

– В чем дело? – спросила Лилли, немного испуганная долгим молчанием сестры.

– Все в порядке.

Мирина постаралась придать своему голосу бодрости, хотя в душе ее с каждой минутой нарастала тревога. Куда бы она ни кинула взгляд, везде видела лишь брошенные впопыхах инструменты и опустевшие полосы пастбищ. Единственными живыми существами вокруг были тощие вороны, кружившие в небе. Но куда же подевались люди?

– Тсс! – Лилли внезапно вскинула руку. – Ты это слышишь?

– Что?

Мирина слышала только птичьи крики.

– Голоса… – Лилли повернула голову в сторону. – Мужские голоса.

Преисполнившись надежды, Мирина забралась на самый большой камень, чтобы оглядеться. Впереди она заметила береговую линию и полоску воды и тут же испытала громадное облегчение.

– Там море! – воскликнула она. – Оно огромное… как и говорила мама.

В их деревне никто, кроме матери, никогда не видел моря. Однако старики, сидя в тени большого дерева, частенько о нем говорили. Оно большое и синее, твердили они, рассеянно отгоняя мух, и очень опасное, и на его далеких берегах стоят города, полные опасностей и страдания, города, битком набитые злобными чужеземцами…

Их мать всегда смеялась над подобными речами, напоминая дочерям, что мужчины всегда склонны отвергать то, чего не понимают.

– В городе ничуть не больше зла, чем в деревне, – объясняла она, отмахиваясь от стариковской болтовни перепачканной в хлебной муке рукой. – На самом деле там люди куда менее завистливы, чем здесь.

– Но тогда почему ты оттуда ушла? – спрашивала Мирина, посыпая мамины руки мукой. – И почему мы не можем туда вернуться?

– Может быть, когда-нибудь мы и вернемся туда. Но пока что богиня желает, чтобы мы оставались здесь.

Однако обмануть Мирину ей не удалось. Дочь прекрасно знала, что ее мать умалчивает о чем-то, что касалось богини Луны. Но как бы она ни формулировала вопросы, ей никак не удавалось услышать тот ответ, на который она надеялась. Ее мать просто повторяла:

– Мы ее преданные служанки, Мирина. Богиня всегда будет с нами. Никогда не сомневайся в этом.

Мистер Людвиг вернулся с нашим кофе, и я, отложив журнал, убрала свою куртку, чтобы он мог сесть рядом со мной.

– Спасибо, – сказала я, беря одну из чашек и с удовольствием ощущая трясущимися ладонями ее тепло. – Кстати, вы так и не сообщили мне название организации, которая оплачивает всю эту роскошь.

Мистер Людвиг снял крышку со своей чашки:

– Я очень осторожный человек. – Он сделал глоток и поморщился. – Фу, какая гадость! Ну да ладно. А финансирует нас Фонд Сколски. Сахар?

Мгновение спустя я уже лихорадочно набирала в «Гугле» «Фонд Сколски» и тут же услышала, как негромко посмеивается мистер Людвиг, бесстыдно заглядывая в мой телефон.

– Вы ничего не найдете о нем в Интернете, – сообщил он. – Мистер Сколски предпочитает не светиться. Причуда миллиардера.

Возможно, мистер Людвиг хотел пошутить, но мне было не до смеха. Вокруг нас в зале ожидания уже толпились представители авиакомпании и пассажиры, надеявшиеся пораньше пройти на посадку, а я все еще пребывала в полном неведении относительно цели нашего путешествия.

– Мне немного неловко это говорить, но я никогда не слышала о Фонде Сколски, – сказала я. – Предполагаю, его офис находится в Амстердаме?

Мистер Людвиг наклонился, чтобы поставить свою чашку на пол.

– Как я уже говорил, мистер Сколски – частное лицо. Индустриальный магнат, проявляющий интерес к археологии. Он финансирует раскопки по всему миру.

Я уставилась на мистера Людвига в ожидании подробностей. Но он замолчал, и тогда я продолжила за него:

– Например, в?..

Мистер Людвиг улыбнулся, но в его хищных глазах мелькнуло раздражение.

– Я не могу вам ничего сказать, пока мы не доберемся до места. Таковы условия мистера Сколски.

Я была так расстроена всеми этими загадками, что внезапно не только почувствовала гадкий вкус кофе, но и вспомнила слова Джеймса о том, что так называемый алфавит амазонок может оказаться мистификацией… или чем-то похуже. Тогда я снова задумалась о том, в чем, собственно, будет заключаться моя роль. Мне постепенно становилось ясно, что мистер Людвиг уже не торопится заигрывать со мной, а это, в свою очередь, сулило не слишком веселую неделю. Любой нормальный человек в моей ситуации обратил бы внимание на все эти предостерегающие знаки… но только не я. Красная тетрадь бабули, спрятанная в моей сумочке, давно уже лишила меня здравого смысла.

– Готовы? – Мистер Людвиг достал свой посадочный талон. – Идемте.

Через мгновение мы уже шли к нашему самолету. И хотя теперь я не была уверена, что мы летим именно в Амстердам, я понимала, что задавать вопросы бесполезно. И моя неуверенность лишь возросла, когда мистер Людвиг, вместо того чтобы подняться на борт, остановился, чтобы о чем-то переговорить с человеком в рабочем комбинезоне и больших оранжевых наушниках.

Прежде чем открыть боковую дверь, мужчина бросил на меня подозрительный взгляд. Мы спустились по каким-то металлическим ступенькам и очутились на летном поле. Шум стоял невыносимый, и когда я открыла рот, чтобы спросить, что происходит, то тут же чуть не задохнулась от выхлопного газа.

После недолгой поездки в небольшом фургоне, который резво вилял между продуктовыми и топливными машинами, мы добрались до другого самолета. И только когда я увидела, как мою дорожную сумку передают из рук в руки и она исчезает в багажном отделении, до меня дошло, что наша предполагаемая поездка в Амстердам была просто ловушкой.

Но расспрашивать мистера Людвига об истинной цели нашего путешествия уже не имело смысла, потому что сразу же после формального досмотра мы поднялись на борт самолета.

– Ваш браслет, – спросил мистер Людвиг, указав на мое запястье, когда раздался писк металлоискателя, – вы используете как оружие?

– Пока не приходилось, – ответила я, опуская рукав.

Мистеру Людвигу незачем было знать, что этот браслет принадлежал моей бабушке. Я откопала его среди белья всего несколько часов назад и решила надеть в честь начала нашего столь неожиданного приключения. Мистеру Людвигу следовало знать только то, что я еду с ним ради денег и возможной академической славы; я не хотела, чтобы он догадывался о том, что все это для меня очень личное. Как и мистер Сколски, я тоже не любила светиться.

Когда мы, усевшись в кресла первого класса, надежно пристегнули ремни и самолет покатил к взлетной полосе, я сказала мистеру Людвигу:

– Может, сейчас и не самый подходящий момент, но все же… Куда мы на самом деле направляемся?

Мистер Людвиг поднял свой бокал с шампанским в приветственном тосте:

– На Джербу. За удачный полет! Простите меня за эту игру в кошки-мышки, но слишком многое поставлено на кон.

У меня просто руки чесались поискать информацию о Джербе в Интернете, но мы должны были вот-вот взлететь. Насколько я знала, Джерба – это небольшой остров в Средиземном море у побережья Туниса, который славился в первую очередь своими отелями и приятным климатом. Мне бы никогда и в голову не пришло вести там раскопки, и я решила, что речь шла скорее о материке, а не об острове.

А вот вести раскопки в Тунисе имело смысл.

Сегодня это относительно маленькая африканская страна, приютившаяся между Алжиром и Ливией, но две тысячи лет назад город Карфаген, основанный на территории современного Туниса, был главным соперником Древнего Рима. Римляне разрушили город, продали карфагенян в рабство и уничтожили все архивы – ничто не уцелело. Земля великого полководца Ганнибала могла быть просто мифом.

Но все эти события происходили относительно недавно в сравнении со временем, когда – согласно некоторым источникам – на земле жили герои греческой мифологии: Геракл, Ясон и Тесей принадлежали к доисторическому миру чудовищ и магии… как и амазонки.

Большинство древних авторов – независимо от того, верили они в эти мифы или нет, – полагали, что родина амазонок находится на востоке, на побережье Черного моря, на севере Турции, но некоторые утверждали, что женщины-воительницы происходили из Северной Африки.

Историю амазонок принято разделять на три периода, чрезвычайно различные между собой и по времени, и по месту. Предполагалось, что в последний из этих трех периодов амазонки укрепились в Фемискире, их легендарной столице на побережье Черного моря, которую долгое время осаждали со всех сторон. В конечном итоге часть племени амазонок погибла, а часть слилась с соседними племенами. Но существует теория о том, что закат амазонок был довольно длительным и имел место даже временный расцвет их империи, датируемый примерно 330 годом до нашей эры, когда царица амазонок якобы нанесла визит Александру Македонскому, прося разрешения на то, чтобы она и сопровождавшие ее воительницы провели с ним две недели в надежде обзавестись потомством от столь легендарной личности. Но уже спустя век или чуть больше теряются последние следы этого гордого племени.

Безусловно, золотым веком воительниц был средний период, примерно совпадающий по времени с Троянской войной, которую большинство ученых датируют 1300–1100 годами до нашей эры. Именно в этот период амазонки сражались с Ахиллесом у высоких стен Трои, а Геракл пытался добыть пояс царицы амазонок (что в конечном итоге стало одним из его двенадцати подвигов). Тогда же амазонки предположительно совершили набег на Афины и наконец-то завоевали для себя место на фризе Парфенона, известном теперь как мраморы Элгина.

А до этого было время так называемой амазонской весны, когда племя дало множество молодых побегов, наиболее значимые из которых произросли из легендарного озера Тритонис в Северной Африке. Некоторые утверждают, что именно это место было родиной первых амазонок, которым удалось собрать большую армию для вторжения в соседние страны.

Однако, в отличие от поздних амазонок Черноморского побережья, эти ранние побеги не могли похвастаться какими-то исторически значимыми достижениями, и я нередко наблюдала, как поклонники амазонок закатывают глаза, слыша мифы о Тритонисе. Хотя в глазах скептиков они выглядели фанатами зубной феи, насмехающимися над пасхальным кроликом.

И все это еще сильнее запутывалось из-за того, что климат Северной Африки со времен бронзового века подвергся огромным изменениям, а озеро Тритонис – если оно вообще когда-либо существовало – давным-давно бесследно исчезло. Я знавала немало археологов, которые отчаянно стремились раскопать весь этот регион… но не знали, с чего начать. Пустыня Сахара – это гигантское покрывало, прячущее под собой все мечты о неоткрытых цивилизациях, и шансы отправиться туда с лопатой и корзиной и найти что-то, помимо постельных клопов, почти равны нулю.

Поэтому то, что мы направлялись именно в Тунис, где, согласно некоторым исследованиям, прежде находилось озеро Тритонис, приводило меня в неописуемый восторг. Неужели Фонд Сколски действительно обнаружил какие-то свидетельства существования там матриархального общества женщин-воительниц? Последствия такого открытия были бы ошеломляющими.

– Джерба – это тот остров, где жили знаменитые гомеровские лотофаги, – сказал мистер Людвиг, прерывая поток моих мыслей. – Жуткие существа вроде зомби, подсевшие на местные растения. – Он опустил козырек, защищавший глаза от света, но тем самым лишь частично скрыл их самодовольное выражение. – Идеальное место для любого ученого.

Его замечание было так откровенно предназначено для того, чтобы спровоцировать меня, что я тут же расхохоталась:

– Вынуждена положиться на ваше знание предмета. Но вы ведь меня пригласили не ради местной флоры? – Я всмотрелась в его лицо, испытывая искушение заглянуть под козырек, чтобы убедиться в том, что он меня слушает. – Речь ведь об амазонках, я права?

Мистер Людвиг поудобнее пристроил надувной подголовник и тем самым добавил еще несколько складок к своему и без того обширному подбородку.

– Не спрашивайте меня. Я никогда не имел никакого отношения к раскопкам. Я даже не совсем понимаю, почему я нахожусь в Европе, хотя Амазонка находится в Южной Америке. Но… – Он пожал плечами и сложил руки на животе. – Но когда мистер Сколски велит мне что-то сделать, я это делаю. Я не позволяю себе отвлекаться на посторонние мысли.

Пожалуй, было к лучшему, что после этой короткой речи мистер Людвиг задремал, потому что мы уже начинали понемногу раздражать друг друга. Несмотря на явную щедрость мистера Людвига – или, по крайней мере, на его готовность тратить деньги мистера Сколски, – в нем было нечто настолько мелочно-самодовольное, что это выглядело ужасно оскорбительным.

К тому же мне отчаянно хотелось достать бабушкину тетрадку. С того самого момента, как я отыскала ее на чердаке, мне не терпелось проверить, какие именно детали надписи на неведомой стене совпадают со словами в этой тетради. Но мне попросту некогда было взять увеличительное стекло и приняться за дело.

И хотя глупо, наверное, было прятать тетрадку от мистера Людвига, я по-прежнему сидела в своем кресле, перелистывая журналы и прислушиваясь к его посапыванию и шуму двигателей. Я чувствовала, что он не тот человек, которому можно доверять. И дело было даже не в том, что он обманом заманил меня на этот самолет; я не могла понять, почудилось мне или он в самом деле посмотрел на мой браслет с чувством, далеким от праздного любопытства?

Браслет был выполнен в виде змеи со странной, похожей на собачью головой; бронзовая лента была выкована так, чтобы дважды обвиться вокруг женского запястья, и, честно говоря, я не могла винить моего спутника в том, что он был заинтригован. Однако обстоятельства того, как именно мне досталось это украшение, были таковы, что я чувствовала бы себя весьма неуютно, начни он задавать вопросы, пусть даже самые невинные.

Бабушка носила этот браслет постоянно, как другие носят обручальные кольца, и мои родители были уверены, что она унесла его с собой в могилу. Мне так и не хватило духа сказать им, что однажды, примерно через год после моего переезда в Оксфорд, я получила небольшой пухлый конверт, бесцеремонно засунутый в общую груду моей почты в фойе колледжа. В конверте не было никакой записки, только вот этот бабушкин браслет с головой шакала, о котором она сказала однажды: «Лишь настоящие амазонки вправе его носить».

Неожиданное получение этого сокровища от неизвестного отправителя из Берлина породило во мне страх и недоверие. Значило ли это, что бабуля умерла? Или браслет был чем-то вроде повестки? Если так, то наверняка должны были последовать объяснения.

Но они так и не последовали. Я засунула конверт в ящик с бельем, никому не сказав о нем ни слова. Раз или два я думала показать его Ребекке в надежде, что она сумеет провести какой-то научный анализ… но это означало вновь поднять весьма щекотливую для меня тему. И хотя в детстве у нас не было секретов друг от друга, правдой об исчезновении бабули я не могла поделиться даже с Ребеккой.

Когда поднялось солнце и пришло время уходить, Мирина сняла с себя ожерелье и протянула его рыбакам в благодарность за их гостеприимство. Они тут же затрясли головами, отказываясь принять дар, но Мирина не отступалась: они с Лилли были бедными, но гордыми девушками.

Ожерелье представляло собой нить с дюжиной изящных бутонов, но не цветочных, а соляных. Соленая равнина время от времени рождала каменные цветы невероятной красоты. Ожерелье подарил отец Мирины ее матери по случаю рождения дочери – небольшой залог от кочевника, который называл себя мужем, но никогда не задерживался в доме настолько, чтобы действительно стать таковым.

– Можешь взять и вот это, – сказала как-то мать Мирины, перебирая свои украшения. – Вот… – Она решительно сжала пальцы Мирины вокруг ожерелья. – Может быть, оно напомнит ему – где бы он ни был, – что у него есть дочь.

И с того самого дня Мирина не осмеливалась снять это ожерелье из страха никогда больше не увидеть отца. Но теперь, когда их дом превратился в пепел, она знала: отец все равно никогда не найдет ее, хоть с ожерельем, хоть без него.

Итак, они с Лилли покинули рыбацкую деревушку, хорошо отдохнув и поев, но став еще беднее, чем прежде. Ни одной хорошей стрелы не осталось в колчане Мирины, а без ожерелья им вряд ли удастся раздобыть какой-нибудь еды прежде, чем они доберутся до своей цели.

– Наверное, мы могли бы продать мамин браслет, – пробормотала Лилли, когда сестры уже шагали по дороге к городу.

– Нет! – Мирина забрала у сестры дорожный мешок. – Она бы этого не хотела. К тому же мы уже совсем близко…

Но когда она наконец увидела на горизонте город с неровными линиями огромных зданий, возведенных человеком и сейчас ярко освещенных солнцем, то начала сомневаться в том, что их путешествие близится к концу. Для человека, никогда не видевшего поселения больше, чем его родная деревня с тремя дюжинами хижин и домом для собраний, такое гигантское скопление высоких, как горы, зданий представлялось чем-то нереальным.

Дорога вскоре стала заполняться людьми и повозками, нетерпеливо мчавшимися мимо сестер; и никто даже не приостановился, чтобы приветствовать девушек или спросить, откуда они идут. Мирина была обескуражена таким поведением, но вслух ничего не сказала. В таком огромном и шумном месте, где люди, похоже, были невнимательны и неприветливы, как тараканы, она с Лилли – вопреки всем заверениям матери – могли обнаружить, что не имеют ровно никакого значения ни для богини Луны, ни для кого-либо другого. Эта мысль ужасно пугала Мирину.

– Скажи, что ты видишь! – упрашивала ее Лилли. – Ты уже видишь храм?

Но Мирина не замечала ничего похожего на то величественное здание, которое описывала мать. Храм богини Луны, судя по всему, должен был быть высоченным и широченным строением из сияющего камня. Из этого пышного дома богиня Луны управляла движением вод, излечивала болезни женщин и дерзко противостояла царству Солнца, бросая ему вызов по ночам тем, что освещала небеса за его спиной. Все то долгое время, пока сестры шли сюда, Мирина была уверена, как только они с Лилли доберутся до большого города у моря, то сразу увидят храм могущественной богини. Как же она ошибалась! Теперь, бредя с сестрой по улицам, кишмя кишевшим народом, Мирина видела множество удивительных зданий, и некоторые из них были невероятно высоки, но все они были построены из высушенных на солнце глиняных кирпичей.

Однако сейчас главной задачей для Мирины было выжить в этом потоке людей, двигавшихся непонятно и непредсказуемо. Уже не раз и не два девушка хваталась за висевший на поясе нож. К счастью, большинство горожан были полностью поглощены своими делами; некоторые несли с собой разные инструменты и лесенки, словно собирались строить или ремонтировать дом, другие волокли за собой по улицам мычащих, блеющих или кудахчущих животных, направляясь, судя по всему, к рыночной площади.

Но были и такие, кто явно намеревался заключить сделку со случайными прохожими. Те из них, кто хотел продать одежду или украшения, были настолько навязчивыми, что успевали набросить на плечи или шею Лилли свой товар прежде, чем Мирина отталкивала их прочь. Другие, появляясь будто бы из ниоткуда, тихими хриплыми голосами предлагали разные услуги, а затем вновь исчезали будто бы в никуда. Очень скоро вежливое любопытство Мирины сменилось презрением и подозрительностью. Она быстро научилась избегать зрительного контакта с теми, кто выглядел ничем не занятым, и отпрыгивать в сторону, когда кто-нибудь направлялся к ней с широкой улыбкой.

Ей не нужно было объяснять сестре, что именно она делает; Лилли понимала ее инстинктивно, без слов. Она покорно шла за Мириной сквозь всю эту суету, но когда улица стала шире и девушки смогли наконец перевести дух, Лилли задрожала всем телом.

– Ох, Мирина! – воскликнула она. – Подумать только! Ведь этот город всегда стоял здесь… со всеми этими людьми! Это так прекрасно!

– Не знаю, что в этом такого уж прекрасного… – начала было Мирина, но тут же пожалела о своих словах.

Она ведь так долго ждала того, чтобы в Лилли проснулся интерес к жизни; ей не следовало рубить его на корню.

– Чем это так ужасно пахнет? – Лилли поморщилась. – Ну и вонь!

Они стояли на краю огромной площади, на которой толпились люди вперемежку с животными. Судя по множеству раздавленных морских раковин на плотно утоптанном песке, этот пологий склон еще недавно был морским берегом или даже гаванью для торговых кораблей. Но сейчас, куда бы Мирина ни кинула взгляд, она видела груды дынь и разноцветных специй, выставленных на циновках, а пронзительные крики говорили ей о том, что мясники резали животных прямо посреди этого столпотворения.

– Это рыночная площадь, – сообщила она Лилли. – Она куда больше, чем ты можешь себе представить. Но вон там… – Мирина вытянулась во весь рост, чтобы рассмотреть здание по другую сторону суетливой толпы. – Там какой-то дом… Огромный! С широкими ступенями и высокими, очень высокими каменными колоннами.

Пока сестры пробирались сквозь неразбериху на площади, направляясь к внушительному строению, в груди Мирины нарастало радостное возбуждение. Потому что над высокими колоннами здания виднелась длинная разноцветная роспись, изображавшая все фазы Луны, включая полнолуние, прямо над колоссальными входными дверями.

– Я не уверена, – слегка задыхаясь, проговорила она, – но думаю, это он!

– Наконец-то! – Лилли чуть не упала, когда Мирина внезапно остановилась. – Но… но почему мы остановились?

– Задача не из легких. – Мирина окинула взглядом шумную толпу людей, собравшихся перед храмом явно в ожидании помощи. Ей никогда прежде не приходилось видеть такого множества людей в одном месте. – Идем.

Взяв Лилли за руку, Мирина потащила ее за собой. Она осторожно пробиралась к входу в храм, стараясь не побеспокоить больных, лежавших на циновках, или плачущих матерей, пытавшихся успокоить орущих детишек. Она едва успела сделать пару шагов, как какая-то старуха вдруг встала прямо у нее на пути и с усмешкой сказала что-то на незнакомом Мирине языке.

– Думаю, мы должны дождаться своей очереди… – Мирина посмотрела на зловонные лужи на земле: вонь здесь стояла невыносимая. – Все эти люди, похоже, ждут здесь уже много дней, а то и недель. Но ты не волнуйся. – Она решительно взяла Лилли за плечи, мысленно поклявшись, что они проведут здесь, в окружении пронзительных жалоб и гноящихся ран, не больше одной ночи. – Мы найдем другой путь.

Увлекая за собой сестру, Мирина быстро отошла от толпы, чтобы выяснить, что находится по другую сторону храма. Она обнаружила, что от задней части огромного каменного здания тянется высокая стена, окружающая группу домов, явно относящихся к святилищу. Она также увидела еще кое-что интересное: чуть поодаль, в окружении колючего кустарника, росли две пальмы, одна из которых слегка наклонилась в сторону храмовой стены. Для охотницы это было непреодолимым искушением.

– А ты-то думала, что боги о нас забыли. – Мирина прижалась спиной к пальме, испытывая крепость ствола. – Говорю тебе, они на нашей стороне: богиня Луны только что распахнула перед нами заднюю дверь. А теперь постой здесь, – она отдала Лилли свой лук и копье, а себе на спину повесила их дорожный мешок, – подожди, пока я не найду кого-нибудь, кто будет готов нас выслушать.

К чести моего нового сопровождающего надо заметить, что, когда я снова вышла из отеля со своим багажом, он держался куда более цивилизованно.

– Прошу прощения, – сказал он, пряча в складках своего неопрятного балахона некое подобие сотового телефона. – Мне никто не сказал, что вы приехали так поздно. Ну вот. – Он взял мою сумку и с удивительным проворством забросил ее на заднее сиденье джипа, отделенное от передних металлической решеткой. – Готовы ехать?

Чем дальше мы отъезжали от отеля, тем сильнее меня беспокоило безумие всего происходящего. Если бы пару месяцев назад меня спросили, насколько вероятно, что я вдруг окажусь в машине с незнакомцем неопределенной этнической принадлежности, одетым в лохмотья, и позволю увезти себя в совершенно незнакомое мне место в чужой стране, я бы наверняка ответила, что вероятность подобной ситуации равна нулю.

И тем не менее все вышло именно так.

Хотя на дворе был октябрь, ветер, дувший мне прямо в лицо, был сухим и теплым и настолько сильно контрастировал с холодной сыростью Оксфорда, что я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, как будто меня перенесла в Тунис машина времени. В моей наспех собранной сумке лежала одежда, предназначенная для Амстердама, к которой я совершенно случайно добавила несколько летних вещей. Но из-за утренней спешки мне пришлось напялить на себя джинсы и джемпер, которые надевала накануне.

– Кофе? – Потянувшись назад, Ахмед достал два батончика мюсли и замусоленный термос.

– Я, вообще-то, не большой любитель кофе, – ответила я.

– Тогда вот. – Он подал мне бутылку с водой. – Не бойтесь, она в заводской упаковке.

Пока я жевала батончик, мы пересекли мост, соединявший Джербу с собственно Тунисом. По мере нашего удаления от побережья ландшафт материка резко менялся. Без смягчающего воздействия океана и неустанных усилий гостиничных садовников растения постепенно тонули в гладких волнах песка, накатывавших с юга. Поля, рощи, фруктовые сады… Хотя наступление пустыни и было неразличимо взглядом, оно было неудержимым, и вдоль дороги то и дело возникали удивительные образования из песчаника самых разнообразных форм и размеров.

– Песчаные розы, – объяснил Ахмед, когда заметил мои попытки разглядеть всю эту красоту. – Минералы. Они здесь образуются естественным образом. Туристы их покупают.

Я сидела молча, потрясенная необъятностью пустыни, окружавшей нас, стараясь не забывать о том, что это всего лишь капля в океане песка, который называется Сахарой. Тысячи лет назад этот край был плодороден и густо населен, но природа решила околдовать его и предать сыпучему забвению, и разбудить его ото сна было не под силу даже целому своду прославленных ученых.

– Вы не против, если я позвоню? – спросила я наконец.

– Если только вы никому не скажете, где находитесь, – ответил Ахмед. – И вы не должны пользоваться собственным телефоном. Ни при каких обстоятельствах. Вот… – Он поставил свой стаканчик с кофе на приборную панель и порылся в кармане. – Пользуйтесь вот этим. Это спутниковый, так что будет небольшая задержка.

Несмотря на толстый слой пыли и грязи, которым была покрыта трубка, телефон Ахмеда позволил мне без труда связаться с Англией и с тем единственным человеком, которому, как мне казалось, я должна была позвонить, – с Джеймсом Моузлейном. Не только потому, что лучше Джеймса никто не умел нажать на тайные пружины, не насторожив при этом ненужных людей, но и потому, что слова, произнесенные им у моего порога два дня назад, позволяли смело надеяться на то, что моя безопасность беспокоит его больше, чем мне до сих пор казалось.

Конечно, я прекрасно понимала, что Джеймса отнюдь не обрадует мой побег, и испытала огромное облегчение, когда услышала голос автоответчика. В самых беззаботных словах, какие только у меня нашлись, я коротко попросила Джеймса, если его это не слишком затруднит, отменить мои лекции и семинары на ближайшую неделю. Желательно, чтобы профессор Ванденбош ничего об этом не узнал.

Когда я возвращала телефон Ахмеду, то заметила в глубине его бороды, похожей на воронье гнездо, слабое подобие улыбки, и решила трактовать ее как приглашение к диалогу.

– Ну и… – нерешительно начала я, – что за человек этот ваш мистер Сколски?

– Мистер Сколски? – Ахмед завернул крышку термоса и сунул его через плечо куда-то на заднее сиденье, где он с легким звоном ударился о груду баллонов с пропаном. – Понятия не имею. Никогда с ним не встречался.

Я посмотрела в окно на пустынный пейзаж и увидела какого-то мальчишку, гнавшего нескольких коз через соляную равнину.

– Но вы на него работаете?

– Скажем так, меня наняли… для выполнения некой работы.

Несмотря на то что Ахмед держался более чем отстраненно, я была заинтригована. Он представлял собой довольно парадоксальную личность, потому что внешность бедуина сочеталась в нем с чисто западными манерами. Если же отбросить акцент, то и его английский звучал подозрительно естественно, это был обычный разговорный язык. Я была уже почти готова поверить в то, что на самом деле Ахмед – просто какой-то чудаковатый американец, склонный наряжаться в соответствии с местным колоритом, – но тут зазвонил телефон, и Ахмед, взяв трубку, заговорил на арабском.

– Что-то не так? – нерешительно поинтересовалась я, когда он закончил разговор.

– Когда имеешь дело с чиновниками, разве что-то может быть в порядке? – проворчал он, барабаня пальцами по рулевому колесу. – Но нет, все нормально. Мы просто обсуждали, где лучше пересечь границу.

Кровь застучала у меня в висках.

– Какую границу?

Ахмед покачал головой:

– Доктор Майо, мы в Тунисе и едем на запад. Разве в школе вы не учили географию?

Однажды во время воскресного ужина бабушка впала в транс. И только когда мама трижды попросила ее передать соль, она пошевелилась, выходя из задумчивости, и уставилась на меня.

– Все это там, внизу, – сказала она, будто отвечая на мой вопрос. – Под землей, глубоко. Ты просто должна это найти.

– Каждому по три куска курицы, – перебила ее мама, раздраженно встряхивая солонку.

– Они думают, что все исчезло, – продолжила бабушка, не сводя с меня серовато-голубых глаз, – но это не так. Они думают, что могут все это уничтожить и тогда мы забудем, но мы не забудем. Это их самая большая ошибка.

Только в этот момент мне пришло в голову, что она, должно быть, имеет в виду вырезки из газет, которые отец недавно убрал со стен ее чердачного обиталища. Мне, в моем тогдашнем возрасте, казалось, что страсть бабушки собирать разные статьи выглядела вполне естественной и не могла кого-то испугать. Каждый раз, когда я приносила ей уже прочитанные родителями газеты, она добавляла к своей коллекции одну-две вырезки, приклеивая их к покатым стенам крошечными капельками моего школьного клея.

– О чем они? – спросила я как-то. – О чем все эти статьи?

Вместо ответа бабуля показала на очередную вырезку, лежавшую на столе. Заголовок гласил: «ПИСАТЕЛЬНИЦА СБЕЖАЛА ИЗ-ПОД ДОМАШНЕГО АРЕСТА». Я прочитала статью от начала до конца дважды, очень внимательно, но так и не увидела в ней какой-то связи ни с моей бабулей, ни с кем-то из наших общих знакомых.

Видя мое недоумение, бабуля улыбнулась совершенно по-детски и прошептала:

– Амазонки! – После этого она принялась расхаживать по комнате, показывая по очереди на разные вырезки, висевшие на стенах. – Амазонки, – повторила она уже более доверительным тоном. – Все они амазонки!

Я остановилась перед статьей, висевшей чуть ниже всех остальных. Статья называлась так: «ХАНАБАД: ПОБИВАНИЕ КАМНЯМИ ЗАКОНЧИЛОСЬ БЕСПОРЯДКАМИ». К статье прилагалась черно-белая фотография каких-то мужчин и скрытых под чадрами женщин, сжавшихся возле чего-то похожего на баррикаду и державшихся за головы.

– Эти женщины – амазонки? – спросила я, отчаянно силясь понять хоть что-то.

Бабушка подошла ко мне, но при взгляде на вырезку лишь фыркнула от отвращения:

– Нет! Те женщины так же дурны, как все их мужчины! Но они лишь получили то, чего заслуживали. Ты посмотри на них!

– Но… – Я просто не знала, что и думать. – А что значит «побивание камнями»?

И тут вдруг по комнате пронесся сквозняк, и вырезки на стенах зашелестели, как листья на ветру.

Обернувшись, я увидела, что в дверях стоит моя мать, в молчаливом ужасе прижимая ладонь ко рту. Десять минут спустя появился отец с корзиной и, ни слова не говоря, содрал со стен все вырезки, не оставив на стенах ничего, кроме точек высохшего клея. Занимаясь этим, отец ни разу даже не взглянул на нас с бабушкой. Никогда прежде я не видела его таким бледным, таким расстроенным.

Бабушка спокойно наблюдала за тем, как тщательно собранный ею архив исчезает в отцовской корзине, ее лицо лишь становилось чуть более напряженным с каждой очередной содранной со стены историей.

И хотя прошло уже несколько дней после этого происшествия, взгляд бабушки все еще был полон обиды и негодования, и в воскресенье она весьма неохотно согласилась спуститься вниз и присоединиться к нам за ужином, как будто знала, что, если не сделает этого, ее вообще не накормят.

– Полагаю, вам нравится ваша еда, – сказала наконец мама, не упуская, как всегда, возможности указать своей свекрови на ее дурные манеры.

И бабушка с необычной для нее быстротой вдруг ответила сразу, но голосом, полным такой ненависти, что в комнате словно похолодало:

– Правило номер три: никогда не предполагай.

Понятно, что мама больше ни слова не сказала на эту тему, однако взгляд, брошенный ею на отца, был таким красноречивым, что у меня кусок застрял в горле. Позже тем же вечером я, как обычно, сидела на ступенях лестницы, слушая, как мои родители спорят в гостиной. То есть на самом деле это не было спором, потому что отец почти не участвовал в разговоре – время от времени он тяжело вздыхал, расхаживая по комнате взад-вперед.

– Это не может так больше продолжаться! – снова и снова повторяла мама со всевозрастающим отчаянием в голосе. – Мы должны подумать о Диане! Я уже просто не в силах выносить эту навязчивую идею! Бог знает, что она нашла в тех газетах… Винсент, ты просто обязан сказать хоть что-то!

Когда они наконец умолкли, я услышала знакомый скрип чердачной двери и поняла, что бабуля тоже их подслушивала. Замерзшая и несчастная, я отчаянно хотела подняться наверх и утешить ее, но боялась, что моя мать расстроится еще сильнее, если обнаружит, что меня нет в постели.

Ночью, когда я без сна лежала в темноте, мама вошла в мою комнату. Наверное, она решила, что я сплю, потому что мои глаза были закрыты, и наклонилась, чтобы поцеловать меня и прошептать едва слышно:

– Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

И с этого самого момента я жила в постоянном страхе потерять бабулю. Может быть, скоро настанет такой день, думала я, когда я вернусь домой из школы и узнаю, что она исчезла, а мои родители откажутся сообщить мне, где она. Они могли решить удалить ее из моего мира, они могли решить избавить меня от ее влияния. По их мнению, молчание и неведение были панацеей от всех бед, и они не скупясь пользовались этим лекарством, когда считали необходимым, – во всяком случае, в отношении меня.

И это было их самой большой ошибкой.

Ночной поход Мирины и трех ее новых подруг в подвал храма лишь подтвердил то, что дочери богини Луны действительно нуждались в серьезной тренировке. Даже эти трое, охотно последовавшие за Мириной, отшатнулись в ужасе, когда она бросила веревку в колодец и предложила жрицам последовать за ней.

– Но там же змеи! – воскликнула Анимона, всплеснув руками.

– А зачем, по-твоему, я сначала бросила вниз факелы? – Мирина кивнула в сторону теперь ярко освещенной ямы, где лежало мертвое чудовище. – Змеи боятся огня. Идем…

– Я не уверена, что сумею спуститься по этой веревке, – возразила Питана, глуповатого вида молодая женщина почти такого же роста, как Мирина, но без ее мускулатуры. – У меня руки слишком длинные для того, чтобы быть сильными. Ну, может, спуститься я и смогла бы, но вот взобраться обратно мне точно не под силу.

– Клито? – Мирина повернулась к последней из троих: красивой и крепкой девушке, чьи глаза горели жаждой приключений. Но даже Клито отказалась последовать за ней.

– Я лучше посмотрю на все отсюда, – решила она, энергично кивая.

Мирина покачала головой и начала спускаться; возвращенный ей охотничий нож она зажала в зубах. Три женщины зачарованно следили за ней, когда она сдирала кожу с огромной змеи и сворачивала ее в большой узел.

– Знаешь, – раздался сверху голос Клито, – это самая отвратительная вещь, какую я когда-либо видела. Пожалуйста, не тащи это наверх!

– Я собираюсь ее выскоблить и высушить, – ответила Мирина, – и сшить из нее одежду. Вот увидите. А теперь вытаскивайте меня. Обещаю, что и вам что-нибудь из нее сошью.

– Знаешь… – проворчала Анимона, качая головой, – что-то я уже не очень уверена, что хочу быть твоей подругой.

Ник велел мне собрать свои вещи и быть готовой покинуть буровую площадку сразу после обеда. Но я не стала ничего собирать. Вместо этого я уселась на сбитые простыни моей постели в маленьком трейлере с бабушкиной тетрадкой в руках, полная решимости немедленно применить новые знания относительно деления слов в настенном тексте.

На этот раз, благодаря моим снимкам, мне не понадобилось много времени на то, чтобы разгадать загадку первого предложения. Оно гласило: «Луна предвещает прибытие кораблей диких мужей» – или, если перевести это чуть более свободно: «Луна предсказывает прибытие диких мужей на кораблях».

Двойная звездочка после слова «корабли» предполагала именно конец одного предложения и начало нового, которое оказалось совсем простым: «Жрицы молят богиню о защите» – фраза, которая вряд ли нуждалась в какой-то интерпретации. Было понятно, что текст говорил о реально происходивших событиях, тщательно записанных кем-то на оштукатуренной поверхности в незапамятные времена. Но о чем бы ни рассказывалось на стене храма, тот простой факт, что я смогла это прочитать, был для меня настоящим чудом. И плевать мне было теперь на Григория Резника и его чертову «Историю амазонок»… Словарь в бабушкиной тетради позволял мне проникнуть в новую сферу научных исследований.

Сделав это ошеломляющее открытие и заодно чиркнув помадой по губам, я выскочила из трейлера и бегом отправилась на поиски Ника. После нашей небольшой стычки в храме Ник не проявлял ни малейшего интереса к моим аргументам в пользу того, что я должна остаться. По каким-то абсолютно нелепым причинам этот человек, который потратил кучу времени и сил, чтобы доставить меня сюда, теперь был полон решимости избавиться от меня как можно скорее. Но я думала, что, конечно же, теперь, когда я могу продемонстрировать ему ключ к расшифровке надписей, он придет в себя.

Накануне вечером Крэйг показал мне, где устроился Ник. Фонд Сколски явно считал, что его самому компетентному сотруднику будет вполне комфортно в небольшой палатке, расположенной в центре группы поблекших коричневых бедуинских шатров. К слову, такая организация жилья невольно напомнила мне устройство военного лагеря варваров на заре цивилизации.

Несколько мужчин со скуфией на голове посматривали на меня с осторожным любопытством, когда я быстро шагала по неровному песку. Не зная в точности правил посещения палаток, я помедлила перед закрывавшим вход полотнищем, которое в данный момент было откинуто и поддерживалось двумя металлическими шестами, как балдахин. Неуверенно постояв перед входом несколько секунд, я громко откашлялась, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы привлечь внимание Ника.

Не дождавшись никакого ответа из палатки Ника, я наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, но тут же отшатнулась от резкого звука его голоса. Судя по всему, он говорил по телефону. При этом он то и дело замолкал, и хотя я не имела ни малейшего представления, о чем он говорит, все выглядело так, словно его ругали за какой-то проступок.

Впервые в жизни я пожалела о незнании арабского языка. Потому что, если я не ошибалась, в потоке агрессивной самозащиты Ника по крайней мере трижды прозвучала фамилия Моузлейн.

Как раз в тот момент, когда я наконец попятилась от входа, с некоторым запозданием сообразив, что занимаюсь подслушиванием, Ник выскочил наружу, едва не сбив меня с ног. И мгновенно прищурился.

Сгорая от смущения, я протянула ему фотографию мистера Людвига и брякнула:

– Я разобрала. Первые два предложения. Я могу это прочитать!

Даже не взглянув на снимок, Ник схватил меня за локти и втащил в палатку:

– Садитесь!

Я окинула взглядом его берлогу: открытый ноутбук стоял прямо на персидском ковре рядом с простенькой тарелкой, где осталась примерно половина яичницы-болтуньи. Единственным местом, где можно было сесть по-настоящему, был довольно внушительный диван, который, очевидно, служил Нику и кроватью.

– Я пришла только для того, чтобы сообщить вам хорошую новость, – сказала я, поворачиваясь к Нику.

В полутьме палатки я смогла рассмотреть лишь так хорошо знакомые мне бороду и хмуро сдвинутые брови. А вот мое обоняние сказало мне гораздо больше. Нику давным-давно следовало принять душ, потому что мощный запах его тела прямо-таки сбивал с ног.

– Конечно, это не имеет значения, если вас совершенно не интересуют те надписи на стене храма… Но если они вам хоть чуть-чуть интересны, то, полагаю, мы можем начать сначала. – Я улыбнулась как можно более очаровательно, насколько это вообще было возможно при данных обстоятельствах. – Что скажете?

Мне показалось, что во время моей сбивчивой речи мысли Ника были где-то далеко отсюда, и он с трудом вернулся к происходящему здесь и сейчас.

– Так вы расшифровали текст? – сказал он наконец, опуская взгляд на фотографию в моей руке. – Быстро справились. Как это вам удалось?

Я немного подалась назад:

– Я же филолог, помните? Если бы вы были моим нанимателем, я бы непременно объяснила, как мне это удалось. – Я замолчала в ожидании ответа на мой скрытый вопрос.

– Ладно, – ответил Ник, складывая руки на груди. – Приношу свои извинения.

Я бросила на него взгляд, выражающий точно отмеренную долу высокомерия, внутренне восторгаясь тем, что наконец-то взяла над ним верх.

– Меня не интересуют ваши извинения. Мне интересно только то, как будет развиваться наше сотрудничество. Ваши предложения?

В мрачном молчании, последовавшем за моим вопросом, я отчетливо ощутила, что для Ника самым предпочтительным было схватиться за кнут для верховой езды… И, не добавив больше ни слова, вышла из палатки и направилась к своему трейлеру.

Однако Ник почти тут же выскочил наружу и перегородил мне дорогу:

– Как насчет десяти тысяч долларов?

– За что именно? – выпалила я. – За то, чтобы быть девочкой для битья?

– Чтобы остаться здесь, как и предполагалось, до конца недели.

Изумленная и преисполненная смутных подозрений, я прикрыла глаза от солнца фотоснимком и всмотрелась в лицо Ника:

– Вы предлагаете удвоить плату?

Даже в ослепительном солнечном свете было видно, как потемнели его глаза.

– Да.

– Хорошо, я согласна. Но… почему? Я бы это и бесплатно сделала.

Ник отвернулся, и его профиль обрисовался на фоне чистого неба.

– Я знаю.

Тьма горестной ночи уступила наконец место безжалостному утреннему солнцу, и налетчики начали грузить на свои корабли все то, что им удалось награбить за ночь. В какой-то момент между главарем и его бандой разгорелся спор из-за богини Луны, которую грязные бандиты умудрились свергнуть с пьедестала во внутреннем святилище и приволочь на берег с помощью веревок и крепких шестов.

Судя по тому, как мужчины рычали и скалили зубы, богиня оказалась чудовищно тяжелой, что представляло угрозу для любого корабля, на который бы ее погрузили. Но главарь стоял на своем, и в конце концов по его требованию громоздкое божество с трудом втащили на главный корабль вместе с другими священными предметами, в числе которых, как с ужасом поняла Мирина, оказался и окровавленный мешок с головой верховной жрицы.

После этого последовал дележ и погрузка всей прочей добычи. Когда все пять команд удовлетворились награбленным, они начали заполнять оставшееся на кораблях пространство женщинами. Некоторые из жриц – и среди них прекрасная Клито – были сразу отправлены на борт; с других сорвали одежду и нагло рассматривали, чтобы окончательно решить – брать их на борт или с презрением оттолкнуть в сторону.

Мирина оказалась в числе отвергнутых. Лишь только морские разбойники взглянули на ее тощее тело и маленькие груди, как тут же принялись хохотать. Один из них предложил все-таки взять ее на борт из-за молодости и силы, но его и слушать никто не стал.

Но как только Мирина стала отползать в сторону, решив, что с ней уже покончено, то тут же почувствовала обжигающую боль в спине. Извернувшись, чтобы посмотреть, что произошло, она успела заметить, как один из разбойников выдергивает из ее тела острие копья. Но вместо панического ужаса она ощутила лишь странное чувство облегчения, без чувств падая на песок.

Суббота была последним днем моей работы в подземном храме. Я уже более или менее разобралась с письменами. Потратив утро на то, чтобы немного отшлифовать свой перевод, я вернулась во внутреннее святилище днем, чтобы сделать еще несколько снимков стен и, как я полагала, распрощаться с этим местом.

Я не сообщила ни Крэйгу, ни Нику, что собираюсь вернуться в храм после обеда. Они считали, что я пакую чемоданы и, как сказал Крэйг, заплетаю косы, словно Рапунцель перед возвращением в свою башню.

После моих многочисленных визитов в храм я знала, что он на самом деле расположен не так уж и далеко от лагеря: всего в получасе быстрой ходьбы по песчаным дюнам. А поскольку мы должны были уехать уже через несколько часов, я лишь радовалась возможности еще одного, пусть недолгого, но одинокого пребывания в святилище.

Охранники возле шатра, похоже, нашли немного странным то, что я вернулась на раскопки пешком и сама по себе. Но они не стали задавать мне вопросы, а просто спустили меня в трубу.

И вскоре весь остальной мир потерял для меня значение. Я снова была в храме, вдали от шума и мирской суеты, наедине с собственными мыслями. Конечно, это место – сырое, пыльное и темное – было не самым приятным на земле, однако надписи на стенах внутреннего святилища вскоре отвлекли меня от того факта, что я нахожусь глубоко под землей и с верхним миром меня соединяет только болтающаяся в металлической трубе веревка.

Я уже познакомилась с женщинами, о которых говорилось на этих стенах, и, находясь здесь, вдыхая тот воздух, которым дышали они, я как будто оказалась связанной с ними сквозь время. Каковы бы ни были события прошлого, что бы ни должно было произойти в будущем, это тихое святилище было нашим общим убежищем, и я невольно ощущала сожаление при мысли о том, что скоро мне придется отсюда уйти. Ник поклялся доставить меня обратно в Оксфорд к утру понедельника, а учитывая его яростное желание поскорее избавиться от меня, я знала: он свое обещание сдержит.

Скоро, думала я, бродя по внутреннему святилищу, этот храм наполнится археологами, а газетчики и телевизионщики сбегутся сюда со всего света, чтобы сообщить о сенсационном открытии. А я тем временем буду уже в Оксфорде, изо всех сил стараясь написать научную статью о надписях в храме так, чтобы не выдать, как именно я сумела перевести все эти загадочные символы на английский.

Достав камеру, я сделала еще несколько снимков крупным планом, фотографируя не только надписи, но и рисунки. Спеша расшифровать письмена, я постыдно мало времени уделила изучению разноцветных изображений, явно бывших старше самой надписи. Большинство рисунков представляли собой изображения сцен пожертвования, а одна сцена даже заставляла предположить, что жертвами не всегда оказывались животные. Это был рисунок, который заставил меня вспомнить о мифе о Медузе: верховная жрица в короне из извивающихся змей протягивала руку к женщине в белом платье, по-видимому собираясь пырнуть ее большим ножом. Интересно, в чем именно состоял этот ритуал и какова была дальнейшая судьба жертвы? Ничего удивительного, что эта змееволосая дама превратилась в мифическое чудовище.

Подняв повыше фонарь, я внимательнее всмотрелась в фигуру верховной жрицы. Штукатурка здесь растрескалась, но я была почти уверена, что, кроме пугающего головного убора, женщина носила еще и браслет с шакальей головой, как тот, что я достала из саркофага… И точно такой же браслет был на моей руке, скрытый рукавом свитера.

Однако скелет, жрица и я были не единственными женщинами в этой комнате, которых объединял загадочный браслет. Снова обойдя святилище с фонарем, я насчитала на рисунках по меньшей мере восемь фигур с такими же браслетами. Все они были в свободных белых платьях, и хотя волосы изображенных тут людей скрывались под маленькими остроконечными шапочками, грудь и широкие бедра не оставляли сомнений в том, что это были женщины.

И снова, как уже не раз в эти дни, я принялась гадать, какое отношение могут иметь эти женщины в белом к легенде об амазонках. Если забыть на мгновение о деяниях яростных воительниц, то, возможно, я видела сейчас некий более интимный, может быть, даже тайный аспект их жизни – ритуалы и верования, которые прежде всего и объединяли их в некий священный союз сестер. Но если это было действительно так, почему они не смогли дать отпор захватчикам? Или же я видела последние часы умирающей цивилизации амазонок?

А может быть, ее начало?

Я прекрасно помнила, как бабушка показывала мне свой браслет и рассказывала, что этот шакал бессмертен. Судя по всему, несмотря на свою неподвижность, бронзовый зверь был живым и весьма требовательным в глазах своих хозяек. «Его нельзя унаследовать, – объясняла бабушка. – Ты должна заслужить его. Только тогда шакал изберет тебя».

В то время я воспринимала это как личное оскорбление, думая, что бабушка имеет в виду именно меня, и чувствовала себя обиженной, предполагая, что недостойна этого украшения. Ну ладно, подумала я теперь, тогда я была просто ребенком. Но если всерьез… кому захочется быть избранной шакалом?

Но похоже, именно это и случилось: бабушкин браслет выбрал меня своей хозяйкой. Сколько бы я ни пыталась, я не могла снять его со своей руки: ни мыло, ни масло не помогали. И, увидев точно такое же украшение на скелете в саркофаге, я решила, что никак нельзя допустить, чтобы Ник увидел браслет на моем запястье и начал выстраивать некие связи. И что бы ни происходило вокруг, я все время старалась снять этот чертов браслет… Но у меня ничего не выходило.

Похоже, я столкнулась с каким-то подобием магии: стоило надеть этот браслет, и он оставался на руке навсегда. Или, может быть, моя рука опухла от жара пустыни? Но под землей, в храме, я постоянно мерзла, однако браслет снять по-прежнему не могла. Я надела браслет, поддавшись минутному порыву, а теперь вынуждена была носить его все время.

Не случилось ли то же самое и с бабулей?

Если она, например, когда-то, в далекой юности, участвовала в археологической экспедиции, трудясь над расшифровкой неведомого языка, столкнулась с неким ритуальным предметом древней культуры и не удержалась от того, чтобы припрятать его. А может быть, она просто решила примерить только что найденный в раскопе браслет и не смогла его снять… А может, просто не захотела.

Подойдя к саркофагу, я поставила фонарь на пол и в очередной раз попыталась сдвинуть каменную крышку. Но, конечно же, не смогла этого сделать. Даже Ник не мог ее сдвинуть в одиночку.

Несмотря на все эти тихие часы, проведенные здесь… совсем рядом со скелетом, я так и не успела проверить, действительно ли браслет на его руке точно такой же, как мой собственный? И вот теперь я собираюсь вернуться домой…

Странный звук, похожий на поскребывание, нарушил мои размышления. Замерев на секунду, я попыталась понять, откуда он раздается, но не смогла.

Один за другим крошечные волоски на моих руках встали дыбом от страха. С того самого дня, когда я впервые спустилась в подземный храм, меня терзали опасения, что вся эта конструкция может обрушиться прямо на меня. Но звук, который я слышала сейчас, не был похож на треск глиняных кирпичей. Он больше походил на шум от чего-то живого, как будто кто-то где-то волочил по полу тяжелый мешок.

Застыв на месте, я начала напряженно вслушиваться и наконец различила какие-то голоса. Не низкие, решительные голоса Крэйга или Ника, а тихое бормотание, постепенно заполнявшее комнату…

Слишком напуганная, чтобы оставаться на месте, в ловушке внутреннего святилища, я осторожно двинулась в сторону главного зала, делая один неуверенный шаг за другим. Я никогда не чувствовала себя вполне уютно в этом огромном помещении, со всеми его тенями и странным эхо, с его вечно разинутой черной пастью квадратного провала в полу, в котором – если верить Крэйгу – была узкая каменная лесенка, уводящая в неведомое.

Светя фонарем то в одну сторону, то в другую, я пыталась проверить, действительно ли я тут совсем одна. Но я только и видела что бесконечные ряды колонн и теней, игравших в прятки с лучом моего фонаря.

Я позвала. Никто мне не ответил.

С того самого момента, когда я впервые сюда попала, это титаническое строение наполняло меня страхом. И каждый раз, возвращаясь к работе с надписями на стенах, я спешила поскорее миновать зал и очутиться в относительном покое внутреннего святилища. В зале мне постоянно казалось, что образы людей, некогда живших и умерших здесь, только и ждут, когда я буду достаточно рассеянна, чтобы материализоваться и напасть на меня. И сколько бы раз я здесь ни оказывалась, мой дискомфорт в этой холодной непроглядной пустоте, таившей столько секретов, не ослабевал. И вот теперь я медленно шла по широкому проходу, повыше подняв воротник, стараясь уловить ускользающие звуки, и так похолодела от ужаса, что мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

В волнении я прошла дальше, чем заходила обычно, за подъем с веревкой, вдоль главного нефа храма. Крэйг говорил мне, что в другом его конце имеется большая двустворчатая дверь, некогда служившая главным входом в храм. Однако, несмотря на интенсивное размахивание руками, Крэйг так и не смог описать реальные размеры этой двери. Она оказалась настолько гигантской, что в нее можно было проехать верхом на верблюде, и она словно подавляла все вокруг меня, – несмотря на то что, как я прекрасно знала, прошли многие века с тех пор, как она действительно служила делу. Что за мир находился некогда за этой дверью? Был ли он населен похожими на меня людьми или какой-то более сильной, более умелой расой? Я понятия не имела.

И снова я застыла на месте, в очередной раз пораженная инженерными талантами исчезнувшей цивилизации, и тут мне вдруг пришло в голову, что в этой двери есть нечто странное. Дело было не в том, что ее когда-то явно сломали, а потом починили, а в том, что она была заперта на гигантский засов.

Заперта изнутри.

Кто бы ни сделал это тысячи лет назад, он явно был вынужден оставаться в храме, чтобы защитить его тайны. Я гадала, не было ли это чем-то вроде группового самоубийства ради пользы союза сестер, носивших одинаковые браслеты? Или из храма просто имелся другой выход, о котором я ничего не знала?

Крэйг рассказывал мне о подземном лабиринте пещер и о том, что он не смог уговорить своих людей добраться до конца хотя бы одной из них. Даже крепкие буровики были напуганы этим местом, и мне оставалось лишь гадать, что именно они могли там увидеть.

А может быть, звуки доносились как раз оттуда? Из подвала храма?

Я снова напряженно прислушалась.

И тут я услышала шаги. Прямо за мной.

С визгом развернувшись, я подняла фонарь, готовая врезать им по голове неведомого злодея.

– Эй, это я! – рявкнул Ник, хватая меня за запястье. – Что вы тут делаете?

– Я что-то слышала… – начала было я дрожащим голосом.

– Пошли! – Ник схватил мой фонарь и быстрым шагом направился к подъемнику, волоча меня за собой. – Нам пора.

Мой страх тут же сменился раздражением.

– Мне нужно забрать куртку.

Я помчалась сквозь темноту на слабый свет большого фонаря, который я оставила во внутреннем святилище. Я слышала крики Ника, который требовал, чтобы я остановилась, все более нецензурными выражениями. Но в кармане куртки лежала бабулина тетрадка, а она мне была куда нужнее, чем доброе отношение Ника.

Когда я наконец ворвалась во внутреннее святилище, там все было точно так же, как я оставила. Вроде бы…

– Диана! – Ник уже был рядом со мной. – У нас нет времени…

– Как странно… – Я подобрала с пола куртку и проверила, на месте ли тетрадь, а мои глаза тем временем обшаривали комнату. – Здесь что-то произошло…

– Идемте! – Ник попытался отобрать у меня куртку. – Нам пора!

– Стойте! – Все мои нервы вдруг натянулись, как струны. – Смотрите! – Я показала на саркофаг. – Он открыт! Кто-то его открыл!

Ник даже не бросил взгляда в ту сторону. Он просто схватил меня за руку и потащил прочь.

Когда мы уже выбегали из внутреннего святилища, я услышала звук, от которого на несколько секунд у меня перехватило дыхание. Это был звук приглушенного взрыва. А затем мы услышали шум падающего кирпича.

В ту ночь, задремав в машине, я снова увидела во сне бабулю.

Мы с ней стояли рядом на каком-то утесе, глядя на какой-то фантастический пустынный пейзаж. Я была в пижаме, а бабуля была одета в свой любимый поношенный халат, и ее седые волосы свободно падали ей на спину. Позади нас сидели в малолитражке мои родители, они громко спорили, думая, что мы их не слышим.

– Я не могу больше этого выносить, – говорила моя мать. – Сегодня утром я снова нашла в постели Дианы один из этих рисунков!

Она имела в виду мои рисунки воображаемых амазонок, большинство из которых создавались нашими с бабушкой совместными усилиями в те редкие, а потому особо драгоценные творческие моменты, когда за нами не наблюдали воображаемые мужчины в зеленых одеждах. Устроившись за бабушкиным обеденным столом, мы с ней рисовали воительниц-амазонок во всех подробностях, используя все до единого цветные карандаши, стоявшие в стаканчике.

Обычно я проявляла завидную осторожность, пряча свидетельства нашей с ней шпионской деятельности, засовывая их на самое дно платяного шкафа, но время от времени очередной рисунок до такой степени зачаровывал меня, что вечером я клала его себе под подушку. И конечно же, такой рисунок почти всегда попадал в руки моей матери, хотя она бы предпочла увидеть ругательное письмо от моей классной руководительницы, чем картинку с женщиной, сидящей верхом на коне, с боевым топором в руках.

– Ну а если бы она была мальчиком, – возразил мой отец, что случалось с ним крайне нечасто. – Ты бы стала тогда тревожиться из-за таких рисунков?

Мама застонала от раздражения. Она совсем не привыкла к тому, чтобы ей перечили, и, уж конечно, этого не должен был делать ее супруг. Они познакомились в экскурсионном автобусе в Лондоне около двенадцати лет назад; мама была американской туристкой со списком достопримечательностей в руках, она завоевывала Старый Свет, постоянно его фотографируя, а отец, рассеянный старый холостяк, просто скучал, сидя неподалеку, – он в этом автобусе оказался случайно, перепутав его с девятнадцатым маршрутом, который шел к Финсбери-парку.

С тех пор они ничуть не изменились.

– Мне не так уж легко говорить подобные вещи, – продолжила мама таким тоном, который пресекал возможность дальнейших споров. – В конце концов, ты ее сын. Она больна, Винсент…

Я зажала уши ладонями, не желая слышать того, что должно было за этим последовать. Но невозможно было остановить неизбежное. И бабушка тоже это знала.

– Не плачь, малышка, – прошептала она, касаясь моей щеки. – Так должно было быть. – Она потуже затянула пояс халата и прищурилась, вглядываясь в бесконечность пустыни. – Я должна вернуться к своему народу…

– Но я не хочу, чтобы ты уезжала! – Я обхватила бабушку руками. – И они не могут тебя заставить! Если они так поступят, я просто сбегу из дома…

– Нет! – Бабушка разжала мои руки. – Мне нужно, чтобы ты выросла большой и сильной и понимала бы мир. Узнай все, что только можно узнать об амазонках, но никогда не признавайся в том, что ты одна из нас. – Бабушка крепко стиснула мои плечи и пристально уставилась на меня голубыми глазами. – Не забывай, я оставила тебе инструкции…

Я смахнула слезы:

– Какие еще инструкции?

Ответа я не дождалась. В этот момент с обычной для моих снов сюрреалистической картинностью бабуля шагнула прямо с края утеса в воздух – и исчезла. Наклонившись вперед, я успела увидеть, как ее халат плавно опустился на землю далеко-далеко внизу и распластался на нетронутой поверхности песчаной волны. А самой бабушки уже не было и следа. И тут же, в мгновение ока, халат исчез, поглощенный внезапно возникшим песчаным водоворотом, провалился в вечно голодное брюхо пустыни…

Но прежде всего женщинам необходимо было найти пищу. Их скудные запасы давным-давно закончились, и в последние три дня у них только и было что несвежая вода, остававшаяся еще в мешках из козьих шкур, да случайные рыбешки, которых надевал на сделанный из шпильки крючок какой-то милосердный морской бог.

Но что хуже всего, какой-то человек в порту сообщил женщинам, что если они хотят остаться у причала на ночь, то должны за это заплатить. Он повторил свое жестокое требование на нескольких языках, в том числе и на том, на котором говорили в храме богини Луны, – на языке, который Мирина старательно изучала с того самого дня, как стала жрицей.

– Я никогда не слыхала о таких налогах, – сказала мужчине Кайми таким тоном, словно знала о мире куда больше, чем это было на самом деле. – А ты кто такой?

Мужчина выставил вперед обросший волосами подбородок:

– Я сборщик налогов. Торговля нынче не та, и все же, – он широким жестом обвел царившую вокруг суету, – мы должны содержать порт в порядке. Когда вернутся ваши мужчины, объясните им это.

– Может быть, торговля шла бы гораздо лучше, – заметила Кайми, – если бы вы не начали брать плату за стоянку.

Но они ничего не могли поделать, сборщик налогов стоял на своем. В той или иной форме, но они должны были заплатить до захода солнца, лучше всего медными знаками, хотя допускался и расчет какими-нибудь продуктами.

– Если бы я только могла здесь поохотиться! – заговорила Мирина, глядя на раскинувшийся перед ней город.

– Ох, прошу тебя! – вспыхнула Эги, которая даже теперь, после стольких дней плавания, держалась враждебно по отношению к Мирине. – Не произноси опять слово «охота»! Меня от него тошнит!

– Да уж, здесь нам от охоты пользы не будет, – согласилась Анимона. – И то же самое относится к ссорам. Давайте-ка лучше придумаем какой-нибудь выход.

Они покинули храм, не прихватив с собой ничего ценного, взяли только еду и оружие. При всей их внешней дикости напавшие на храм грабители прекрасно понимали, что такое золото и серебро, и увезли все драгоценные подношения, стоявшие на полках в храме, оставив лишь то, что не могло иметь ценности нигде в мире. А что касалось каких-то медных знаков, так жрицы и понятия не имели о том, что это такое, и, уж конечно, никогда таких знаков не видели.

– Мне не нравится, как все это прозвучало, – сказала Кайми, вскидывая голову и как бы напоминая всем, что она здесь старшая по возрасту. – Золото и серебро – это мне понятно, но знаки? Знаки чего, хотелось бы знать? Нет уж, давайте лучше пойдем в город и выменяем какой-нибудь еды. А что тот гнусный сборщик налогов не примет, съедим сами. Честно говоря, я такая голодная, что готова сгрызть морских рачков с пирса, если мы не найдем ничего получше.

– Выменяем еду? – повторила Эги. – На что? У нас же ничего нет! Хотя… – Она сняла с пояса нож. – Может, кому-нибудь вот это приглянется?

– Мы не отдадим наше оружие! – Мирина выхватила нож из рук Эги и сунула его ей за пояс. – Какая же у вас короткая память! Да, мы прибыли в явно мирный город, но мы все прекрасно знаем, как быстро это может измениться.

В итоге, оставив двух сестер охранять судно, женщины покинули палубу и направились через бесконечные мостики и причалы к городу. Когда они наконец добрались до твердой земли, с непривычки их начало качать, и им пришлось присесть и подождать, пока земля не перестанет колыхаться под их ногами.

В это время к ним подошел какой-то мужчина и о чем-то спросил на своем языке, и на его лице при этом отразилась такая похоть, что Мирине не составило труда понять, чего он хочет. Она махнула рукой, прогоняя его, но мужчина лишь засмеялся и подошел ближе, как будто такой пренебрежительный отказ был всего лишь частью какой-то игры.

– Идемте! – Питана резко встала и дернула других за руки. – Мы уже достаточно отдохнули.

Когда они вошли в город, Мирина сразу вспомнила, как они с сестрой пришли в город богини Луны много месяцев назад и как Лилли была зачарована всем вокруг. Милая Лилли, которая морщилась от дурных запахов, но все равно желала двигаться дальше… Как же Мирине хотелось снова увидеть сестру! Ощутить ее восторг при встрече с приключением…

– Я вот что предлагаю, – сказала Анимона, показывая сестрам на мужчину с дрессированной обезьянкой, которая кривлялась на потеху прохожим в обмен на крохи еды. – Давайте споем наши священные песни и поразим критян красивыми голосами. – Она кивнула в сторону пустого пространства между временными торговыми палатками. – Почему бы нам не испытать удачу вон там? Места достаточно для небольшой круговой процессии, а уж шум точно утихнет, стоит нам только начать петь.

Мирина огляделась по сторонам. Торговцы вокруг них продавали живых цыплят и вареные козьи головы. Помимо этого, множество других товаров переходило из рук в руки, а поток покупателей казался бесконечным…

– Я не уверена… Может, есть другой способ заплатить?.. – начала было она.

– Так мы и заплатим!

Анимона сняла лук и колчан со стрелами и провела рукой по волосам, убеждаясь, что выглядит вполне прилично. Никто, конечно, не решился сказать ей, что даже теперь, после трехнедельного путешествия, на ее лице все еще красуются цветные пятна, оставшиеся после ударов разбойников.

– Вот увидите! – заявила Анимона с храбростью человека, который прежде всегда оказывался прав.

Но священные песни, которые паломники обычно слушали затаив дыхание, на рыночной площади едва заставили повернуться одну-две головы и уж явно не вдохновили никого на то, чтобы поднести благодарственные дары. Очень скоро надежды Анимоны разбились о безразличие проходивших мимо людей.

– Что за мерзкий городишко! – прошипела она, когда они с сестрами испробовали уже все песни и танцы. – Эти люди ничего не понимают в нашем искусстве! Вот толстолобые! Надо силой заставить их заплатить!

– Давайте вернемся на корабль и попытаемся наловить рыбы, – предложила Кайми, побледневшая от голода и усталости. – Хотя бы двух: одну для нас, а одну – для того человека.

– Пока вы будете этим заниматься, – решила Мирина, – я, пожалуй, поохочусь.

Ребекка ждала меня в заливаемом дождем аэропорту Ираклиона. Ее рыжие кудряшки прилипли к веснушчатому лбу. Когда я увидела ее стоящей там, в резиновых сапогах и выгоревшем просторном платье, нетерпеливо машущей мне рукой из-за металлического барьера, то сразу поняла, что она готова взорваться от переполнявших ее сенсаций. Но вот она заметила Ника, сразу сообразила, что мы прилетели вместе, и ее возбуждение мгновенно перешло в безмолвное недоумение.

– Ребекка! – Я радостно обняла ее. – Ты вся промокла! Спасибо, что пришла встретить меня в такую мерзкую погоду. Это Ник Барран. – Я чуть отодвинулась, давая им возможность обменяться рукопожатием. – Он ни на шаг от меня не отстает.

– Такое случается, – возразил Ник, – когда некоторые воруют разные вещи.

При всей ее обычной беспечности Ребекка держалась весьма холодно, пока мы не забились на потрепанные сиденья ее маленького фургончика. Ник хотел было устроиться сзади, рядом с нашим багажом и то и дело перекатывавшимися с места на место обломками камней, ржавыми инструментами и старой упаковкой динамита. Но Ребекка, которая пока не понимала причины явного напряжения между нами и которую совсем не интересовало, кто такой этот Ник Барран, настояла на том, чтобы он втиснулся на переднее сиденье вместе с нами обеими.

– Извиняюсь за несоответствие тому, что пишут в путеводителях, – сказала она, протягивая нам отсыревшие бумажные полотенца. – Боюсь, вы явились прямо в разгар сезона дождей.

Поскольку сам город Ираклион сейчас представлял собой серое размытое пятно, мы не стали осматривать достопримечательности, а отправились прямиком на археологическую площадку в Кноссе, причем скрипучим дворникам на ветровом стекле пришлось работать с максимальной скоростью.

Когда я была здесь в последний раз – а прошло уже десять лет, как мы с Ребеккой впервые поехали на континент, и, конечно, ни одной из нас и в голову не приходило, что она в конце концов останется здесь жить, – дни стояли настолько жаркие и сухие, что даже цикады помалкивали. Мы гуляли в шортах и лифчиках от бикини, наши плечи обгорели и постоянно шелушились, и мы далеко не сразу сообразили, что нам нужна какая-то матерчатая прослойка между нашими телами и солнцем. Тогда мы, не найдя ничего лучше, купили две мужские рубашки, подвернули рукава, завязали полы узлом на животе и в таком вот непрезентабельном виде отправились осматривать древние развалины, покачиваясь под тяжестью рюкзаков с грудой книг о Древней Греции, которые мы взяли с собой по моему настоянию.

Незачем и говорить, что ландшафт цвета мятного желе, через который мы ехали, показался мне абсолютно незнакомым, и ни одно из прежних радостных ощущений меня не посетило.

– Прошу прощения за такой пейзаж, – сказала Ребекка, наклоняясь вперед, чтобы сердито протереть запотевшее стекло смятым в комок бумажным полотенцем. – Обычно с северной стороны вид более чем приличный.

Нервно оглянувшись на Ника, она продолжила рассуждать о том, что с этой стороны древний дворец уже восстановлен вместе с его поразительными красными колоннами и что археологическая площадка представляет собой вовсе не груду камней, как можно было бы подумать.

– У нас тут даже свой монстр есть, – добавила она горделиво. – Минотавр. Наверняка слышали о таком. Но боюсь, этим вечером его вам не увидеть; вот уж кто-кто, а он вряд ли любит мокнуть под дождем.

– Минотавр? – переспросил Ник. – Что-то знакомое.

– Наполовину человек, наполовину бык. Обитал здесь в былые времена. – Ребекка бросила на Ника насмешливый взгляд. – Но об этом лучше Диану спросить; она у нас специалист по мифам.

Когда мы наконец остановились на парковке, я огляделась по сторонам в тщетной надежде увидеть ту величественную виллу, которую Ребекка так часто мне описывала. Но я видела только расплывчатые очертания чего-то похожего на мотель с побеленными стенами.

– Я понимаю, что это далеко не вилла «Ариадна», – сказала Ребекка, прочитав мои мысли. – Но я подумала, что так будет лучше… – Она замялась, сообразив, что вдаваться в подробности в присутствии Ника было бы не слишком умно, и добавила чуть более бодрым тоном: – Верхний этаж почти полностью свободен. К тому же отсюда до раскопа рукой подать. Когда туман рассеется, вы сможете увидеть развалины дворца.

Дворцовая стража не стала медлить, впуская их внутрь. Даже не заглянув в паланкин, они проводили троянцев через огромные ворота во двор.

Выглянув из паланкина, Мирина увидела четкие очертания дворца на фоне яркого голубого неба, и еще – широкие ступени лестницы, заполненные людьми. Это было величественное зрелище, куда более грандиозное и куда более утонченное, чем вид храма богини Луны, и Мирина невольно восхитилась тем, что все это великолепие было возведено ради простого смертного человека.

Потом занавески паланкина отодвинулись в стороны, и Парис протянул Мирине руку, чтобы помочь выйти.

– Царица Мирина, – произнес он очень серьезно, без малейшей улыбки. – Прошу следовать за мной.

Выходя из паланкина, Мирина обнаружила, что ее окружают троянцы, стоявшие с каменными лицами, и ужасно важные на вид дворцовые глашатаи; она вдруг ощутила себя невероятно маленькой. Хотя на ней были изящные туфли на деревянном каблуке, купленные вместе с платьем, которые делали девушку чуть выше, ей все равно казалось, что она уменьшилась в размерах, когда сбросила с себя тунику из змеиной кожи и надела дорогой наряд. Парис был высок ростом, но прежде он не так сильно возвышался над ней. И не важно, что теперь его золотой венец был на голове Мирины; наследник троянского царя до кончиков ногтей выглядел царевичем, стоя в расшитой синей тунике и накидке, в то время как Мирина, при всей ее позаимствованной элегантности, никогда не чувствовала себя столь малорослой.

И хотя троянцы были правы, уверяя Мирину, что она обладает благородной внешностью и легко сойдет за женщину царской крови, она только и думала, чтобы шагать как можно грациознее в опасной обуви. И хотя она достаточно долго прожила в храме богини Луны, где женщины носили только платья, Мирина никогда не чувствовала себя достаточно удобно в просторных и легких одеждах жрицы.

– Мирина, ты же не сурка выслеживаешь! – как-то раз выбранила ее верховная жрица, к немалому веселью Кары и Эги. – Ты божественное тело, звезда в небе, которой чужды любые мысли!

Но Мирина, при всем ее желании соответствовать таким определениям, так и не освоила искусства изображать из себя божественное тело. И сейчас, отпуская руку Париса, чтобы неловко приподнять подол юбки, она испугалась, что дворцовые стражи увидят в ней не царицу и даже не женщину, а простую разодетую чужестранку.

Но если стражи что-то и заметили, то ничем этого не показали. Кланяясь Парису и семерым троянцам с предельным уважением, глашатаи повели гостей по искусно выложенному цветными плитками полу – ничего подобного Мирина не видела даже в священных залах своего храма.

– Видишь двусторонний топор? – прошептала она Парису, кивком указывая на рисунок. – Это же священный символ!

Пока они поднимались по чисто выметенным белым ступеням в зал приемов, Мирина оглядывала двор, гадая, почему это открытое место порождает в ней смутную тревогу. В дальнем конце вымощенного плиткой квадрата в бледно-желтую кирпичную стену была врезана двойная красная дверь, резко выделявшаяся на светлом фоне, и золотые изображения бычьих голов и скрещенных топоров на перемычке над ней заставляли предположить, что за дверью скрывается какое-то священное место.

– Запомни как следует, – прошептал Парис, крепко сжимая локоть Мирины, – когда мы войдем в тронный зал, то должны сначала поклониться Священной Матери, даже если реальная власть принадлежит Миносу.

Несмотря на пышное название, тронный зал оказался не слишком большим, зато был так набит людьми, что Мирина не заметила бы Священную Мать, если бы не высматривала ее специально. Сидя на троне на фоне ярко расписанной стены, чуть обмякнув, словно в дремоте, госпожа Кносса производила впечатление крупного дикого животного, одетого в человеческие наряды и втащенного в дом против своей воли. И только когда Мирина опустилась перед ней на колени, женщина подняла голову и сосредоточила усталый взгляд на золотом обруче, венчавшем кудрявую голову необычной просительницы. А потом, медленно подняв унизанную кольцами руку в жесте какого-то ленивого отказа, женщина показала в сторону истинного правителя Крита.

Минос стоял в дальнем углу, буквально затопленный волной политиков. Окруженный людьми явно противоположных интересов, энергично размахивавших руками, Минос был из тех людей, которые редко пребывают в покое. И даже с большого расстояния нетрудно было заметить в его лице змеиное коварство; никто не мог бы составить более сильного контраста госпоже Кносса, чем этот мелкий, суетливый мужчина. Когда Мирина опустилась перед ним на колени, то попыталась представить, каковы были в действительности отношения между этими двумя людьми. Были ли они мужем и женой? Матерью и сыном? Трудно было сказать наверняка.

– Сегодня я привел к тебе царицу Мирину, – заговорил Парис, обращаясь к Миносу на том языке, на котором говорили в храме богини Луны, и в его голосе не слышалось ни малейших признаков смущения или неуверенности. – Она прибыла издалека, чтобы повидать эту страну и принести дары мира.

Он сделал короткий жест в сторону своего верного друга, длинноногого Энея, и тот выступил вперед, держа в руках небольшую глиняную табличку с текстом, который Кайми и Мирина сочинили этим утром.

Минос вдруг изменился, как по волшебству. Едва он увидел глиняный диск с элегантными письменами, он раскинул руки в самом что ни на есть радостном приветствии.

– Встань, царица! – воскликнул Минос, принимая табличку из рук Энея. – И расскажи мне о своем государстве. Из каких необычных сфер ты явилась?

Мирина не сделала даже попытки ответить. Парис весьма строго наставлял ее на этот счет, объясняя, что, несмотря на все добрые слова и жесты, только мужчины имеют право напрямую говорить с Миносом.

– Царица Мирина правит большой страной, – соврал за нее царевич. – Рядом с озером Тритонис.

– О! – откликнулся Минос, и его энтузиазм тут же угас, но потом разгорелся вновь. – Понимаю. Думаю, ты прибыла за пищей. Чтобы поддержать свой народ, пока не вернутся хорошие времена. – Он посмотрел на табличку, и его брови сдвинулись. – Я не знаю этого языка. Что за просьба здесь изложена?

– Это благословение, – пояснил Парис. – И предложение дружбы.

– Что? И никаких даров от ее народа? Ну, при таких обстоятельствах следует думать… – Минос перевернул табличку, как будто рассчитывал найти на обратной стороне ожидаемую просьбу. – Похоже, этот народ находится в отчаянном положении! – Он ткнул пальцем в сторону Париса, совершенно не обращая внимания на Мирину. – Она понимает, конечно, что боги разгневались на нее и их следует умилостивить.

Парис кивнул, и вид у него был по-прежнему абсолютно спокойный.

– Царица это понимает. Но она здесь не для того, чтобы раздобыть пищу. Она здесь потому, что знает: Крит в очень хороших отношениях с греками.

Минос внезапно выпрямился:

– Да, конечно… И сын царя Агамемнона только что побывал здесь.

– Вот как? – Парис бросил взгляд на Мирину. – Тогда, должно быть, он как раз вернулся с озера Тритонис.

Минос нахмурился:

– Он ничего не говорил о том, что ему приходилось волочить свои корабли через полные змей топи, чтобы вернуться к океану. Хотя что-то упоминал о большой черной статуе. Но могу ли я спросить, почему тебя так интересуют передвижения греков? Я искренне надеюсь, что никакого нового конфликта не назревает?

Мирина шагнула вперед, от волнения забыв, что ей следует хранить молчание. Но прежде чем она успела открыть рот, Парис так стиснул ее руку, что Мирина поморщилась.

– Около месяца назад, – пояснил царевич Миносу, – сын Агамемнона побывал во дворце царицы Мирины, изображая дружелюбие, однако отбыл оттуда, прихватив несколько священных предметов и прочих драгоценностей, включая девять кузин царицы, юных девственниц.

Минос отступил на шаг назад:

– Я потрясен!

– Само собой, – продолжил Парис, – царица пришла в ярость. Но она предпочла бы не начинать военных действий.

– Да, конечно… – Минос тяжело сглотнул.

Из объяснений Париса Мирина знала, что все богатство и власть Миноса полностью зависели от свободного движения кораблей вокруг его острова. Война сразу же создала бы напряжение и тревогу в торговом мире. И только по этой причине Минос всегда оставался сторонником мира.

– Вряд ли это может быть широко известно в здешних краях, – продолжил Парис, – но армия царицы Мирины – это тысячи воинов, причем большая часть из них конные. – Дополнительный щипок дал Мирине понять, что Парис продолжает веселиться даже в такой момент. – Конечно, никому бы не захотелось, чтобы подобная сила обрушилась на здешние народы.

Минос с трудом изобразил улыбку:

– Разумеется. Но почему ты пришел ко мне? Чем я могу тут помочь?

Парис кивком указал на глиняный диск:

– Царица надеется получить от тебя соглашение, в котором говорилось бы, что вы согласны заключить с ней союз. Перед лицом такого соглашения греки вполне могут предпочесть вернуть то, что они украли…

– Ох, боги… – Минос вздохнул. – Это потребует некоторого времени. Жрецы сейчас ужасно заняты, но они ведь должны одобрить… выяснить, каковы будут предсказания…

Больше Мирина не могла терпеть.

– Прошу тебя! – воскликнула она прежде, чем Парис смог ее остановить. – Разве ты не можешь сделать исключение?

Вздох ужаса дал Мирине понять всю чудовищность ее ошибки еще до того, как сам Минос сумел выразить свой испуг.

– Может, будет лучше, – прошипел он наконец, и голос отчетливо выдал его чувства, – если царица отдохнет вместе с другими женщинами, пока мужчины здесь договорятся обо всем.

Парис довольно быстро завершил переговоры с Миносом и вернулся к Мирине, очутившейся в противоположном конце переполненного просителями тронного зала. Когда Парис вывел ее из дворца под ослепительные лучи солнца, Мирина со страхом подумала, что выражение презрения на его лице относится к ее несдержанному поведению.

– Мне так жаль, – начала она, пытаясь не отставать от сердито шагавшего царевича, – я просто забылась…

Парис остановился на белых ступенях, оглядываясь в поисках своих людей, оставшихся снаружи.

– Если уж тебе хочется извиняться, так пожалей тогда, что не оскорбила его еще сильнее. Не мужчина, а какое-то мелкое недоразумение… Рот открыть боится при своих жрецах. Помяни мое слово: этому острову недолго процветать.

Когда Парис и Мирина вместе спустились по широкой лестнице, к ним подошел длинноногий Эней и что-то быстро и настойчиво заговорил прямо в ухо Париса. Хотя Мирина и не могла понять его слов, она предположила, что речь идет о чем-то ужасном, потому что Эней был бледен от волнения, а сдержанность Париса очень быстро сменилась на настоящую ярость.

– В чем дело? – спросила Мирина, когда Эней наконец замолчал.

– Ни в чем, – резко бросил Парис, не сводя глаз с двустворчатой красной двери по другую сторону двора. – Давай-ка поскорее убираться отсюда.

– И все же? – Мирина пыталась угадать, что именно вызвало ярость царевича. – Это как-то связано с греками?

Парис не отвечал, пока они не вернулись к своим лошадям.

– Похоже, мы с ними разминулись, – сказал он, пытаясь выглядеть таким же беззаботным, как обычно. – Они уехали шесть дней назад, чтобы вернуться прямиком в Микены.

Мирина уставилась на него во все глаза, чувствуя, что он чего-то недоговаривает.

– А что насчет моей сестры?

– Женщины не покидали кораблей. – Парис подал Мирине руку, чтобы помочь сесть в седло. – Кроме одной. Ее оставили в дар Миносу…

Мирина прижала ладонь ко рту:

– Она здесь? В этом дворце?

Мужчины обменялись мрачными взглядами, и снова Парис посмотрел на двустворчатую дверь по другую сторону двора.

Не говоря ни слова, Мирина выдернула руку из его ладони и направилась к красной двери, увенчанной золотыми символами.

– Не ходи туда! – Парис поспешил за ней, но Мирина скинула с ног неудобные туфли и припустила бегом.

Ей было наплевать, кто на нее смотрит; она бы никогда не бросила здесь ни одну из своих сестер.

Обнаружив, что красная дверь не заперта, Мирина без колебаний толкнула ее и вошла в священное помещение, Парис и Эней ворвались туда следом за ней. И после залитого солнцем двора в пещере без окон почти невозможно было что-то разглядеть, она храбро ринулась в кромешную тьму, чтобы только сбежать от троянцев.

Комната оказалась длинной и узкой, больше похожей на коридор, и ее освещало всего несколько факелов, горевших в специальных подставках. А в конце этой комнаты-коридора имелась лестница, уводившая вниз, в неведомое.

– Мирина! – Парис наконец догнал ее. – Нам нельзя здесь находиться.

Но когда он увидел полный решимости взгляд Мирины, то просто последовал за ней, не промолвив больше ни слова.

Они вместе спустились по ступеням лестницы, а остальные троянцы последовали за ними. В конце лестницы оказался еще один темный коридор, который выводил в круглое помещение, освещенное жертвенными огнями в круглых бронзовых чашах. Это было внутреннее святилище дворца.

Остановившись на его пороге, Мирина оглядела золотые бычьи головы, красовавшиеся на стенах, и алтари, заваленные мясом и костями. Мирине было не в новинку приносить в жертву животных, она ведь была охотницей, и ее не пугал вид внутренностей и расчлененных туш, но в невыносимой гнилостной вони этого места было что-то такое, что все ее инстинкты вопили об опасности…

А потом она увидела человеческие черепа, сложенные пирамидкой на центральном алтаре, и отсеченные руки и ноги, аккуратно лежавшие по обе его стороны…

Некоторые из них уже потемнели, охваченные гниением, другие были просто серыми и бескровными, как будто их положили здесь совсем недавно…

На одной руке сверкнул браслет с головой шакала.

Дохромав до залитой грязью парковки, а затем поднявшись по каменным ступеням на общую террасу перед гостевыми комнатами, я изо всех сил старалась остаться незамеченной. Видя, что в комнате Ника все еще горит свет, я на цыпочках прокралась мимо его двери, стараясь издавать как можно меньше шума и одновременно шаря в карманах в поисках ключа.

Но ключа от моей комнаты там не оказалось. Не было и ключа от хранилища табличек, который дала мне Ребекка. В безмолвной муке я прижалась лбом к своей двери.

– Вам уже лучше?

От звука мужского голоса я чуть не подпрыгнула и резко выпрямилась. Меньше чем в десяти шагах, прислонившись к стене, стоял Ник и смотрел на меня, скрестив руки на груди.

– И что это случилось с вашим ботинком?

Хотя тон его голоса был не слишком дружелюбный, я все же смягчилась и устало качнула головой:

– Я и сама точно не знаю.

Только после этого Ник подошел поближе, и его босые загорелые ноги резко выделялись на фоне белого пола террасы.

– Что происходит, Диана?

Я не имела ни малейшего желания что-либо объяснять. Но как только Ник увидел мое лицо, его взгляд мигом изменился. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и отвел в свою комнату.

– Ну-ка, посмотрим… – Он внимательно изучил мой ушибленный висок при свете потолочной лампы. – Вы теряли сознание?

– Не думаю… – начала было я.

А потом я увидела собственное отражение в висевшем на стене зеркале. Синяк выглядел куда хуже, чем ощущался; я увидела не только большую красную припухлость в том месте, куда меня ударили моим собственным фонарем, но и темное пятно, которое уже расползлось вокруг правого глаза.

– Что случилось?

Я поморщилась, когда он дотронулся до синяка:

– На меня напала дверь.

Ник исчез в ванной комнате.

– Мне что, повторить вопрос? – сказал он, вернувшись и решительно прижимая к моему виску влажное полотенце.

Его снисходительная манера окончательно переполнила чашу моего терпения.

– Повторяйте что вам вздумается, – заявила я, отталкивая его руку. – Я вовсе не обязана говорить вам хоть что-нибудь. Вы сами лгали мне с самого первого дня…

Ник отшатнулся:

– Я? Лгал?

Я уставилась на него, не в силах больше сдерживать гнев, так долго копившийся во мне:

– Может, следовало начать с того, чтобы назвать мне настоящее имя вашего нанимателя? Вот только не надо повторять: «Мистер Сколски…»

– Зачем же зря тратить время? – Ник ничуть не обиделся. – Вы и так всегда его знали.

Застыв от ошеломления, я села на край кровати. Я-то сделала свой наилучший выпад, но он парировал его без малейших усилий! Ник посмотрел на меня со слегка снисходительной улыбкой, как будто говоря: «И это все, что у вас есть?» – прежде чем покачать головой и отдать мне полотенце.

– Итак, – сказала я, забирая у него полотенце, – вы признаете, что вводили меня в заблуждение?

Ник пожал плечами:

– Я – лжец, а вы – воровка. Так что при данных обстоятельствах, думаю, нам лучше работать вместе. – Он кивком указал на мой синяк. – Ваша голова с этим разве не согласна?

И как раз в этот момент мы оба услышали негромкий стук.

– Должно быть, это Ребекка, – вздохнула я. – Мы, вообще-то, должны были встретиться…

Ник направился к двери:

– Скажу ей, чтобы принесла немного льда.

– И галлон «Метаксы», – добавила я, прижимая полотенце ко лбу.

Позже той же ночью, когда я уютно устроилась в постели Ника с желанным стаканчиком спиртного, мое потрясение сменилось горькой растерянностью. Ребекка пришла в ужас от моего рассказа, а Ник, хотя в основном и помалкивал, тоже явно был потрясен. Сидя на краю потертого кресла, он становился все мрачнее и мрачнее.

– Кто еще знал, что вы собирались спуститься вниз? – спросил он.

Я посмотрела на Ребекку, сидевшую на краю кровати рядом со мной и готовую в любой момент долить спиртного в мой стакан.

– Ты говорила своему милому мистеру Телемакосу, что я хочу пойти в лабиринт этой ночью? – спросила я ее.

– Не помню, – нахмурилась Ребекка. – Но ты ведь не можешь подозревать его?

Я сделала еще пару глотков, а Ребекка тем временем пыталась объяснить Нику феномен мистера Телемакоса. Время было откровенно не подходящим для споров, но я была уверена, что именно длинный язык моей подруги обрушил на меня все эти несчастья.

– Ладно, подведем итог. – Взгляд Ника пробежался по моей грязной одежде и ободранным коленкам, после чего вернулся к багровой шишке на моем виске. – Вы потеряли ноутбук и все ключи. Что еще было в вашей сумке?

– Ох, да ничего особенного. – Я подняла рукав, чтобы осмотреть пульсирующий болью локоть, невольно обнажив запястье и продемонстрировав «краденый» браслет. – Всего лишь конверт с десятью тысячами долларов. – Я покачала головой, не обращая внимания на то, что Ребекка чуть было не задохнулась от ужаса. – Все остальное было или в комнате, или в карманах.

– Все остальное?..

Внезапно охваченная ознобом, я натянула на себя одеяло. Хотя я и говорила чистую правду, мой голос прозвучал фальшиво.

– Ну, у меня еще с собой был фотоаппарат со снимками из Алжира. – Я потянулась к черной ветровке, лежавшей на кровати рядом со мной. – Надеюсь, он не сломался.

Ник без малейших колебаний отобрал у меня камеру и достал из нее карту памяти:

– С вашего позволения.

Это не было вопросом.

Ноутбук Ника был специально спроектирован для того, чтобы противостоять грязи, пыли пустынных дорог и даже легким взрывам. Отличный выбор, учитывая, на кого работал Ник, подумала я, наблюдая за тем, как он ставит компьютер на кровать рядом со мной и загружает мои фотографии прямиком в свою библиотеку снимков. И в следующую минуту вся моя жизнь потекла перед нами: Джеймс, играющий в теннис, мой отец в фартуке с белочками, разрезающий рождественскую индюшку, несколько ранних нарциссов, которые я купила на улице, моя мать с мороженым в руке… все снимки из Алжира, один за другим, и в конце – те фотографии, которые я сделала всего несколько часов назад в хранилище глиняных табличек.

– Похоже на то, – сказала я, слегка раздраженная тем, как Ник бесцеремонно вторгся в мою частную жизнь, – что я теперь поселилась в вашем компьютере.

– Все в порядке… – Ник нахмурился, рассматривая снимок на экране – последний из всех. – Выглядит не особо интересно. Это и есть та самая табличка? – Когда я кивнула, Ник покачал головой. – И вы рисковали жизнью ради того, чтобы сфотографировать картинку на вот этой лепешке?

Я предпочла пропустить его слова мимо ушей. В конце концов, это было только к лучшему – то, что Ник так отнесся к драгоценной глиняной табличке; прояви он искренний интерес, я бы могла снова задуматься о настоящих причинах его приезда на Крит.

Странный гудящий звук отвлек меня от мыслей и вернул к настоящему.

– Простите.

Ник достал из кармана брюк телефон и вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, Ребекка придвинулась ко мне, горя желанием изучить его компьютер.

– Ну-ка, посмотрим, что у него там! – настойчиво прошептала она. – Скорее!

– Это уж ты давай. Ты лучше умеешь. – Я подтолкнула к ней ноутбук. – Располагайся.

Ребекка посмотрела на клавиши и только теперь заметила, что на них красуется арабский алфавит.

– Ох…

– Отлично. – Я снова повернула компьютер к себе. – Но ты ведь и не думала, что он постарается облегчить нам задачу, правда?

– А как насчет его собственных фотографий? – Ребекка с жадностью уставилась на экран. – Попробуй заглянуть в другую папку.

Мне бы следовало отказаться, но, по правде говоря, любопытство разбирало меня еще сильнее, чем мою подругу. После недели напряженного сосуществования с Ником я до сих по ничего о нем не знала, кроме того, что он умеет очень ловко уходить от разговора о Фонде Акраб.

На первый взгляд фотоснимки в компьютере Ника не содержали в себе ничего преступного. Я торопливо просматривала их, чувствуя себя слегка виноватой, но видела в основном кадры археологических раскопок на разных стадиях заглубления и расчистки разнообразных предметов. Были и кадры вскрытых захоронений – скелеты, окруженные глиняными сосудами и оружием; на других снимках виднелись целые здания, извлеченные из-под дюн пустыни, и артефакты, найденные в них, включая золотые украшения и чаши для вина.

Но между снимками раскопов и находок попадались и фотографии вооруженных охранников и бронированных машин, которые как бы связывали воедино всю коллекцию картинок колючей проволокой. И несмотря на то что охранники частенько улыбались и даже позировали перед объективом, в них ощущалась затаенная жестокость, лежавшая прямо под цивилизованной поверхностью.

И только тогда мне пришло в голову открыть самую последнюю папку. Как я и ожидала, в ней содержались снимки из алжирского храма, включая несколько фотографий крупным планом: саркофаг во внутреннем святилище. Пролистывая картинки дрожащими пальцами, я почти не смотрела на них, пока не добралась до самой последней.

– Смотри! – прошипела Ребекка. – Это же твой браслет!

Я недоверчиво уставилась на снимок. На фотографии действительно был свернувшийся кольцом шакал, только он лежал на бумажной салфетке, и древняя бронза выглядела слегка тусклой от пыли. Но это определенно был не мой браслет. Это был браслет из саркофага! Моя ушибленная голова принялась болезненно пульсировать от возбуждения, и я решила, что объяснение этой фотографии в папке Ника может быть только одно: это он сам снял браслет с руки скелета, а его заявление о том, что воровка – я, было всего лишь подвернувшимся под руку предлогом последовать за мной на Крит.

В этот момент дверь комнаты открылась, и Ребекка, у которой не было моей практики шпионских игр, отпрянула, едва не задохнувшись. Ник бросил на нее долгий взгляд, а потом подошел к нам и захлопнул ноутбук.

– Пора спать.

Ни одна из женщин не стала возражать, когда они увидели, что троянцы принялись готовить корабль к отплытию. Они прекрасно понимали, что у них нет другого выбора, кроме как остаться на борту. И хотя их будущее оставалось все таким же неопределенным, Мирина знала, что ее сестры втайне только рады тому, что могут оставить позади свое старое рыболовное суденышко.

Как только они отошли от берега и большие паруса наполнились крепнущим ветром, Мирина собрала сестер на палубе и во всех подробностях объяснила им причины столь поспешного отплытия. Как она и предполагала, рассказ о чудовищном открытии во дворце Миноса заставил женщин взвыть от горя и отчаяния.

– И ты… ты поняла… кто это был? – спросила наконец Анимона, продолжая в ужасе прижимать ладони ко рту.

– Думаю, это была Ниита, – шепотом ответила Мирина, закрыв глаза при воспоминании о бесчисленных человеческих черепах. – Но я не уверена.

Ниита была тихой девушкой, редко привлекавшей к себе внимание; и она никогда не вызывала в сестрах столько любви и привязанности, как в этот вечер, когда женщины сидели на палубе в свете безразличной ко всему луны, вспоминая ее мягкость и нежность.

– Она всегда выполняла свои обязанности, не жалуясь, – тихонько сказала Питана, уйдя в свои мысли. – И никогда не нарушала правила.

Кайми, будучи старше остальных, попыталась вернуть женщинам душевное равновесие, воспоминая прошлое.

– А ведь Ниита, кроме всего прочего, показывала нам, что в том, чего мы не делаем, может быть не меньше добродетели, чем в том, что мы делаем, – произнесла она, грустно покачивая головой.

Некоторое время женщины молчали, утирая слезы, безудержно лившиеся из их глаз. Потом Эги, которая, в отличие от Нииты, умела в любой ситуации найти предмет для спора, сказала Мирине:

– Я все-таки не понимаю, почему мы не могли задержаться и похоронить ее достойным образом. Ты, конечно, всегда находишь удовольствие в нарушении правил, но я считаю, что правила нужно соблюдать всегда. А теперь мы куда-то плывем с троянцами… – Голос Эги стал еще печальнее. – То есть я так полагаю, мы направляемся в Трою?

– Вот для тебя новое правило, – ответила Мирина, вставая; она боялась потерять терпение. – Не полагай ничего. Что же касается того, куда мы направляемся, я точно так же не знаю, куда мы плывем, как и ты. Но это не делает меня тираном, каким тебе хочется меня видеть. Ты здесь, как и все мы, просто потому, что нам больше некуда деться.

Позже тем же вечером Мирина решила поговорить с Парисом, который стоял в одиночестве на носу корабля, глядя в темные морские воды и на звезды в небе.

– Скажи, карта звездного неба здесь не такая, как там, откуда ты прибыла? – спросил он.

Мирина посмотрела на небо, которое так хорошо знала:

– Такая же. Наверное, наши звезды следуют за нами, куда бы мы ни отправились.

– Вон то созвездие, – Парис показал на небо, – названо в твою честь. Мы его зовем Охотником. – Он с усмешкой взглянул на Мирину. – А вы как называете его?

Мирина наклонилась вперед, оперевшись локтями о поручни:

– Моя мать называла его Три Сестры. Она говорила, что некогда жили три сестры, любившие одного и того же мужчину, а он попросил их самих рассудить, кто из них прекраснее прочих. И в результате начались война и разрушения. – Мирина посмотрела на Париса. – Моя мать всегда была убеждена, что звезды остались от какого-то другого, древнего мира, как предостережение для нас.

Парис положил руку рядом с рукой Мирины:

– Предостережение насчет чего?

Мирина выпрямилась и повела плечами, стараясь утихомирить боль, все еще пульсирующую в ее спине.

– Насчет того, чтобы держаться подальше от сестер. – Она покосилась на Париса. – В особенности от святых.

Парис развернулся и прислонился к поручням спиной, чтобы лучше видеть Мирину.

– Насколько святых? Явно не настолько, чтобы отказаться от оружия, ты с ним управляешься как настоящий воин. Скажи, с чем еще ты можешь управиться?

Мирина попыталась оборвать разговор, зло посмотрев на Париса, но темнота сыграла против нее.

– Идем. – Парис решительно взял ее за руку. – Я хочу осмотреть твою рану.

– Погоди! – Мирина пыталась сопротивляться, но Парис бесцеремонно протащил ее под палубой, потом через тесное пространство, заполненное спящими в гамаках мужчинами… Пока они наконец не очутились в кормовой части корабля. Все это время девушка злобно шипела. – Что-то мне кажется, – сказала она наконец, наблюдая за тем, как Парис зажигает лампу, – что лечение ран не царское дело.

Парис посмотрел на нее и сказал совершенно искренне:

– Ты действительно думаешь, что я позволю хоть кому-то прикоснуться к моей царице? Ну-ка, снимай это. – Он показал на тунику из змеиной кожи. Поскольку Мирина не шелохнулась, Парис покачал головой и шагнул вперед. – Я что, должен сделать это сам?

– Нет! – Мирина отпрыгнула назад, но наткнулась на стену, составленную из деревянных бочонков. – Ты называешь меня царицей, а обращаешься как со шлюхой! Ты за этим везешь меня в Трою? Чтобы удовлетворять свою похоть?

Даже при слабом свете в кладовой Мирина поняла, как сильно она обидела молодого человека.

– Прошу, – произнес он упавшим голосом, – прекрати воевать, женщина! Я не хотел тебя оскорбить. Я… – Парис обеими руками провел по своим волосам. – Я просто хотел тебе помочь.

Мирина прижала ладонь ко лбу, сожалея о своей вспышке.

– Прости, пожалуйста. Ты вел себя так благородно. Просто недавние события убедили меня, что чужестранцы могут причинять только боль и горе… – Мирина посмотрела в сторону Париса, благодарная темноте за то, что та скрывала его лицо. – Но ты уже научил меня тому, что это не всегда так. Если все троянцы так же хороши, как ты, Троя должна быть благословенным местом как для мужчин, так и для женщин. Жду не дождусь, когда увижу ее.

Парис наконец улыбнулся:

– Тогда мой неприятный долг – разочаровать тебя, потому что мы плывем не в Трою. Да и как бы мы могли? Мы направляемся в Микены, чтобы выяснить, нельзя ли спасти твоих сестер. А теперь все-таки повернись и позволь мне посмотреть, что можно сделать с твоей раной. И не бойся, что я делаю это ради наслаждения; будет щипать.

При всех его достоинствах – ну, например, притом что он оторвался от земли и действительно полетел, – восьмиместное чудо Ставроса оказалось пугающе тряским, а уж неровное гудение его мотора просто приводило в ужас.

– Это потому, что его немножко выпотрошили! – прокричала Ребекка, когда мы уже оказались в воздухе, и ее голос потонул в реве и грохоте дешевого самолета. – Будет лучше, когда мы наберем высоту!

– Кстати, о высоте, – проорала я в ответ, сжимая края своего спасательного жилета, – ты разве не собираешься связаться по рации… ну, с какими-то официальными лицами?

– Не вижу в этом необходимости. – Ребекка проверила датчики. – Мы же летим ниже радаров. А на тот случай, если нам встретится какой-то другой самолет, существуют твердые правила. Все просто.

Во время полета Ник был, по вполне понятным причинам, молчалив и даже делал такой вид, что чувствует себя вольготно. Он уселся прямо позади Ребекки, но совсем не заговаривал с ней; он просто наблюдал за тем, что она делает, да время от времени посматривал в окно. Но ведь если верить тому, что я совсем недавно прочла в Интернете, даже этот рахитичный самолетик, ведомый дилетанткой, мог оказаться куда безопаснее того, к чему привык Николас, работая на аль-Акраба. Может быть, думала я, всматриваясь в Ника с невольным любопытством, как я уже делала не раз, он даже не лгал, когда говорил, что ему просто необходим небольшой отпуск.

К тому времени, когда мы наконец приземлились в долине Аргоса, только уважение к Ребеккиному чувству собственного достоинства удержало меня от того, чтобы поцеловать землю. У меня еще кружилась голова, когда мы вышли из самолета и увидели, как к нам подъехал мистер Телемакос – крайне эксцентричная натура. Именно поэтому последние три года я всячески уворачивалась от попыток Ребекки познакомить меня с ним, а она не теряла надежды, что человек, которого она называла Оракулом, произведет на меня впечатление. Но, видимо, несмотря на все мои усилия, Судьба решила, что мы должны встретиться.

– Добро пожаловать в Микены, варвары! – прогудел мистер Телемакос, захлопывая дверцу своего ржавого автомобиля с откидным верхом.

Мистер Телемакос оказался загорелым лысым увальнем, чью природную властность ничуть не умаляли ни завязанная узлом на животе рубаха, ни золотая цепь, терявшаяся на его груди в зарослях седых волос.

– Мой маленький Гермес! – Он подождал, пока Ребекка не подойдет к нему, и только тогда раскрыл объятия. – Какую весть ты принес мне сегодня?

Но прежде, чем Ребекка успела ответить, он бросил на меня победоносный взгляд и воскликнул:

– Диана Морган! Наконец-то!

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь подходящее к случаю, но в том не было необходимости. Мистер Телемакос уже шагнул к Нику с широкой улыбкой, расплывшейся по его лицу.

– Ты вернулся!

Мы с Ребеккой застыли от изумления. Ник тоже был откровенно ошарашен.

– Но я никогда здесь не бывал… – начал он.

– Нет, бывал! – возразил мистер Телемакос, нахмурившись. – Ты приезжал, чтобы задать мне кучу вопросов, и мы проговорили целую ночь. Ты что, не помнишь?

Решив доказать свою правоту, мистер Телемакос повез нас прямиком к своему дому: сложенному из камня бунгало на склоне холма; фасад дома смотрел на руины древних Микен. Что-то бормоча себе под нос по-гречески, мистер Телемакос прошел прямиком в гостиную и почти сразу вернулся, держа в руках большой альбом для вырезок.

– Ага! – Он положил альбом на кухонную стойку, прямо на доску для хлеба. – Ну, давай посмотрим…

Начав с конца, мистер Телемакос принялся перелистывать пухлый альбом, внимательно всматриваясь в каждую фотографию и в каждый заголовок. Чем дальше он продвигался, тем сильнее терял терпение.

– Я же знаю, что прав! – настойчиво повторял он. – Это где-то здесь…

Однако, когда он наконец нашел то, что искал, его восторг угас. Фотография оказалась тридцатилетней давности. Более того, несмотря на поблекшие краски, было совершенно очевидно, что молодой человек, изображенный на ней, имеет лишь весьма смутное сходство с Ником. Он был хорош собой, несомненно, но смуглее Ника и с более отстраненным выражением лица.

– Крис Хаузер, – сообщил мистер Телемакос, сосредоточенно изучая сделанную от руки подпись под снимком. – Из Балтимора. Ты его знаешь?

Ник отрицательно покачал головой, но выглядел при этом крайне неловко. Я хорошо его понимала. Похоже, он, как и я, рисковал жизнью, садясь в самолет Ребекки, ради встречи с каким-то сумасшедшим… А если еще вспомнить про десять штук, которые он мне обещал… Я поневоле подумала, что это слишком даже для того, чей босс – миллиардер.

Довольно скоро Ник выскользнул из дома, чтобы, как обычно, заняться разговорами по телефону. Примерно через полчаса я отправилась на его поиски и обнаружила Ника за гаражом, где он вышагивал между высокими сорняками в расстегнутой рубашке.

– И не смей никому об этом говорить. Понял? Никому! – тихо говорил он кому-то. – И чтобы никаких записей об этом не осталось.

Я слегка попятилась, надеясь, что он меня не заметил. Притаившись за углом, я услышала его следующие слова, и к горлу подступила тошнота.

– Ну, по-видимому, оно существует. Люди искали его три тысячи лет! Те эксперты, с которыми я имею дело, уверены, что мы на правильном пути. – Немного помолчав, Ник продолжил: – Этого я тебе сказать не могу. Но они говорят, что оно куда значительнее всего того, что мы когда-либо находили. И называют его «тайником амазонок».

Меня как будто стукнули по голове, настолько я была потрясена и растеряна. Прислонившись к осыпающейся стене гаража, я жаждала услышать что-нибудь еще, но разговор был закончен. После нескольких пустых фраз Ник повесил трубку и тут же принялся звонить кому-то еще, говоря на этот раз по-арабски.

Я вернулась в дом в состоянии беспомощной ярости. Сколько еще Ник будет мне вешать лапшу на уши? Когда я рассказывала ему об «Истории амазонок» в машине по дороге из Алжира, то по его реакции сразу было понятно, что он в жизни не слышал о тайнике амазонок. Да, он знал, кто такой стамбульский коллекционер Григорий Резник, но ничего не знал о сокровищах. А ведь это было всего два дня назад! Либо Ник самым блестящим образом сумел скрыть от меня то, что он давно уже обо всем знает, либо случилось нечто совершенно экстраординарное между тем днем и сегодняшним. Но что?

Ни одна из жриц не смогла уснуть в эту ночь. После очень позднего ужина и бесконечных благодарностей троянцы пожелали женщинам доброй ночи и ушли вниз, чтобы отдохнуть перед завтрашним отплытием.

– Мы скоро покинем Микены? – спросила Мирина, выйдя следом за Парисом на палубу. – Твои люди так устали…

– Мои люди, – ответил Парис, поднимая фонарь повыше, чтобы Мирина могла видеть его лицо, – так же горят желанием поскорее убраться отсюда, как и ты. Уж слишком гладко все прошло. Думаю, или сами греки, или их завистливые боги скоро пожалеют о нашей удаче.

Мирина шагнула ближе к нему:

– Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя?

Парис поднял руку и коснулся ее щеки:

– То, чем ты обязана мне и чем я обязан тебе, слишком велико для простого обмена словами и пожелания спокойной ночи. Ты не согласна?

Мирина прижалась щекой к его ладони:

– После того, что ты сделал для моей сестры, я готова отблагодарить тебя так, как ты пожелаешь.

– Весьма неразумно с твоей стороны. – Парис провел пальцем по ее губам. – Потому что я сдерживаю себя из последних сил. – С этими словами он быстро ушел вниз, под палубу.

Вернувшись к своим сестрам, Мирина обнаружила, что они, сбившись вместе, шепотом обсуждали судьбу несчастной Нииты, отданной на растерзание зверю, и тяжкое положение Кары. И хотя все они были счастливы оттого, что избежали судьбы рабынь, их радость приглушали сожаления о том, что они не могли спасти двух своих сестер.

– Кара задела царевича своей гордостью, – пояснила Клито, некогда бывшая такой благоразумной и в то же время готовой к приключениям; теперь же ее лицо исказило страдание. – Греки не выносят, когда женщины им отказывают. Он бы точно выбросил ее за борт в первый же день, если бы команда не посмеялась над ним. Так что он вместо того избил ее до бесчувствия и… – Клито покачала головой, опуская подробности. – Но вы же знаете Кару. Как только она очнулась, она снова послала его куда подальше, даже плюнула ему в лицо! Вот он с тех пор и старается изо всех сил взять над ней власть.

Как раз в это время Лилли, лежавшая на постели рядом с Анимоной, наконец пошевелилась, но тут же снова затихла.

– Какой это был ужасный месяц, – сказала Мирина, садясь на пол у ног сестры.

Ее ноги были такими же грязными и разбитыми, как много дней назад, когда Мирина и Лилли впервые очутились у храма богини Луны.

– И я сомневаюсь, что боги теперь оставят нас в покое. – Она посмотрела на всех жриц по очереди. – Я вот что хочу у вас спросить: если мы уплывем отсюда без Кары, сможем ли мы безопасно добраться до какого-то другого места?

Ответить ей прямым взглядом решилась только Эги.

– А что ты предлагаешь? – спросила она. Мирина не ответила, и Эги резко наклонилась вперед. – Ты что, ума лишилась? Ты же видела то место! Я тебе говорю: Кара ни за что бы не сунулась туда ради кого-то из нас! А уж в особенности ради тебя.

Мирина вздохнула, опустив голову под грузом свалившихся на нее бед. Но потом выпрямилась и заговорила:

– Если ты пытаешься убедить меня бежать отсюда, тебе бы следовало найти причину получше. Единственное, что меня удерживает, так это опасность – не та, что грозит мне самой или тем, кто окажется достаточно храбр, чтобы пойти со мной, а та, что грозит мужчинам, спасшим всех нас, – тем мужчинам, что сейчас спят. Если мы проиграем и погибнем, это будет наш выбор. Но они не должны стать заложниками нашей удачи или неудачи.

– Даже сейчас, – послышался полный горечи голос, – ты думаешь о нем, а не о нас.

Изумленная Мирина оглянулась – и уставилась на Анимону, которая никогда прежде не перечила ей на глазах у остальных.

– Если бы я думала не о своих сестрах, – сказала Мирина севшим голосом, – я бы не сидела сейчас здесь, предлагая невозможный риск…

– А почему нет? – Анимона вскинула голову, Мирина увидела ее красные от усталости и гнева глаза. – Разве броситься снова в очередную безумную затею не лучший способ сохранить его восхищение?

– Довольно! – Мирина поднялась, чувствуя, как ослабели ее ноги. – Давайте ляжем спать, пока не выплеснули друг на друга весь наш яд.

Она вышла наружу как можно тише, хотя ей хотелось кричать во все горло. Оказавшись наконец вдали от пристальных взглядов, Мирина прошла вдоль поручней, наполняя легкие ночным воздухом. Они забрались так далеко, они так много сделали… и все равно Мирину терзало чувство горькой неудачи. Где-то там, в темноте, за долиной Аргоса, женщина, лицо которой Мирина знала так хорошо, медленно умирала… Ее не спеша убивал человек, которого давным-давно следовало стереть с лица земли.

– И какой же у тебя план? – спросила Питана, подходя к Мирине и облокачиваясь на поручни рядом с ней. – У нас есть еще несколько часов до рассвета.

– Никто ничего не должен знать, – прозвучал другой голос за их спинами. – Только так можно пробраться мимо дворцовой стражи.

Мирина оглянулась и увидела Клито; впавшие щеки жрицы казались еще более худыми в темноте.

– Ты готова туда вернуться? – спросила Мирина. – После того, как удалось сбежать?

Клито кивнула:

– Если кто-нибудь из дворцовых рабов нас увидит, вид знакомого лица успокоит их. Они все ненавидят своих хозяев.

– Но предстоит долгий путь.

– Не дольше, чем остаток моей жизни. – Клито попыталась улыбнуться, но ее губы забыли, как это делается. – Разве что она закончится уже этой ночью.

Мирина прикусила губу:

– Если что-то пойдет не так… Если нас кто-нибудь заметит… Мы не сможем вернуться на корабль. Мы расстанемся с остальными, может быть, навсегда.

– Идем же! – воскликнула Питана. – Все решат, что она сумела сбежать сама. И никому не придет в голову обвинять троянцев в таком безумии.

– Наверное, нет. – Мирина глубоко вздохнула. – Но ты права в том, что это безумие. И все-таки иногда безумие – это единственный путь вперед. Давайте… – Она замолчала, пока мимо проходил ночной страж.

– Это Идаус, – прошептала Питана. – Я попрошу Брианну отвлечь его. Он смотрел на нее с такой нежностью…

Как только мы выбрались из толчеи залива, я порылась в своих вещах в поисках той ветровки, которую ссудила мне Ребекка. Солнечное тепло залива оказалось весьма обманчивым; едва мы вышли на открытую воду, резкий северный ветер напомнил о том, что на дворе ноябрь.

А когда я принялась искать гигиеническую губную помаду, передо мной открылся весь масштаб ограбления, совершенного особой на роликовых коньках.

– Бекки? – Я встала, дергая себя за связанные в хвост волосы. – Ты не видела моей сумки?

Строго говоря, это была не моя сумка, это была украшенная кисточками замшевая сумка Ребекки, врученная мне после того, как моя собственная сумочка исчезла в лабиринте Кносса.

– Я была уверена, что положила ее вот здесь…

Когда мы грузили все на борт, я старательно завернула эту сумку в летный жилет Ребекки и запихнула под рюкзак Ника ради пущей надежности. Рюкзак и жилет оставались на своем месте, а вот замшевой сумки нигде не было видно. И Ребекка не помнила, чтобы видела ее после того, как мы покинули порт.

– Ник, – сказала я с нарастающей паникой, – ты здесь что-нибудь перекладывал?

Однако Ник не мог припомнить, чтобы он вообще прикасался к этому «мешку», как он назвал сумку. Он напомнил мне, что, пока мы с Ребеккой болтались на причале, он в поте лица трудился в трюме.

Может, дело было в сильной волне, а может, потрясение от мысли о собственной глупости… Но у меня внезапно закружилась голова, меня затошнило. Вцепившись в поручни, я изо всех сил пыталась удержать внутри омлет с беконом и сосисками, которым мистер Телемакос накормил нас перед рассветом.

В сумке лежала бабушкина тетрадь… и теперь она исчезла.

– Диана? – Ребекка слегка тряхнула мою руку. – Эй, ты как? В порядке?

– Конечно! – Я попыталась засмеяться. – Вот только моими кредитными картами будет теперь рассчитываться кто-то другой. Да и паспорт… Ну, его все равно скоро нужно было менять.

Несмотря на все мои усилия изобразить все в легкомысленном свете, одурачить Ника мне не удалось. Он все смотрел и смотрел на меня, как будто ожидая, когда я наконец сделаю какое-то ужасное признание – насчет того, например, что в подкладке этой несчастной сумки были зашиты украденные золотые монеты…

Если бы он знал, что для меня утрата бабушкиной тетради была куда более ужасающа, чем любые денежные потери! Достаточно плохо было уже и то, что я лишилась огромного списка переведенных слов; но я еще и не могла избавиться от ощущения, что в тетради была какая-то тайна, которую я пока не раскрыла… Скрытое послание, которое я должна была обнаружить. Но теперь уже никогда не обнаружу.

Мирина ожидала, что правительница Эфеса живет в каком-нибудь элегантном дворце на холме над городом, и весьма удивилась, когда Парис остановился на совершенно обычной улице и предложил всем войти в какие-то ворота, открытые настежь. Мирина, шедшая последней, обнаружила, что они очутились в тихом дворе, окруженном зданиями и тенистыми портиками, а ее сестры маневрируют между многочисленными экзотическими растениями в кадках, глядя на все с нарастающим изумлением. Похоже, правительница Эфеса была из тех, кто высоко ценит покой и красоту, в отличие от Мирины.

Остро ощутив собственное несовершенство, в том числе и грязные ноги, Мирина отошла в тень одного из портиков… и вдруг застыла как вкопанная. Потому что там, среди колонн, увитых виноградными лозами, стояла фигура, слишком хорошо знакомая Мирине.

Богиня Луны.

Конечно, она была не из гладкого черного камня, а вырезана из дерева, и ее торс был окутан льняной туникой, испещренной мириадами коричневых пятен, – наверное, это были следы капель, падавших с гниющих кусков мяса, висевших на бечевке вокруг ее шеи, и все же…

– Я вижу, вы уже подружились. – Парис подошел к Мирине, ведя за собой Лилли. – Я знал, что из всех городов на этом побережье Эфес подойдет вам больше всего. Здесь властвуют женщины. И правительница Эфеса является защитницей охотников и девственниц. Я всегда считал, что такое сочетание существует только в этом месте… – Парис покачал головой. – Пока не встретил тебя.

– А это?.. – Мирина подошла поближе к богине, чтобы рассмотреть куски мяса, висевшие на ее шее. Они были похожи на тестикулы каких-то животных, на те части добычи, которые Мирина в прошлом всегда отсекала и оставляла гиенам.

– Здешняя традиция. – Парис скривился. – Горе любому самцу, который осмелится пересечь охотничьи тропы дочерей Отреры. Олень, медведь, мужчина… – Парис усмехнулся, явно поддразнивая Мирину. – Никто не уйдет отсюда живым. Как раз в твоем духе.

– А кто это – Отрера? – спросила Мирина, но как раз в это мгновение на балконе появилась немолодая женщина, державшаяся с большим достоинством и одетая в длинное серое платье с просторными рукавами.

Она окинула взглядом двор, явно озадаченная внезапным появлением чужаков.

– Ипполита? – позвала она. – Пентесилея?

– Госпожа Отрера, – пояснил Парис, сияя от восхищения, – верховная жрица и сестра моей матери. Но она ненавидит всяческие церемонии, как и ее дочери. Они живут охотой и верховой ездой и большую часть времени проводят в имении за городом, где разводят и тренируют лошадей. – Он посмотрел на Мирину с редкой для него застенчивой улыбкой. – Именно так мой отец познакомился с моей матерью: он сюда приехал, чтобы купить лошадей.

Мирина уставилась на Париса во все глаза:

– Твой отец… царь Трои?

Парис нахмурился:

– Ты наверняка заметила, как серьезно мы относимся к лошадям.

– Да, но… – Мирина посмотрела на женщину, стоявшую на балконе. – А сколько дочерей у госпожи Отреры?

– Наверное, около тридцати, – ответил Парис, – плюс ее послушницы. – Он покосился на Мирину. – Это весьма внушительно для женщины, никогда не знавшей мужчины. Идем, позволь мне вас познакомить. Я уверен, она сразу узнает язык, на котором говоришь ты и твои сестры; моя тетушка весьма образованна и гордится тем, что легко усваивает иностранные языки.

После купания я позвонила родителям, которых, к счастью, не оказалось дома.

– Вы уж меня простите, – сказала я автоответчику, – но мой телефон сломался.

Потом я отправила короткое сообщение Джеймсу: «Охота на амазонок продолжается. Следующая остановка – Троя. Намереваюсь вернуться домой к понедельнику».

– Итак, – сказал Ник, кладя свое полотенце рядом с моим, – я дождаться не могу, чтобы продолжить с того места, где мы закончили.

– А где именно мы закончили?

Я бросила взгляд на Ребекку и увидела, как она выразительно посмотрела на меня перед тем, как исчезнуть под палубой, чтобы переодеться.

Ник, лежа на палубе, оперся на локти и прищурился, глядя на стоявшее высоко солнце.

– Как насчет тетради вашей бабушки?

– Ох…

Поскольку заговорил Ник в довольно игривой манере, я ожидала, что он вернется к разговору об одном спальном мешке на двоих у Наханни, и слегка огорчилась из-за того, что разговор свернул не туда.

– Вчера вечером, – продолжил Ник, и его нахмуренный лоб подтвердил, что мы находимся на разных планетах, – когда вы рассказывали мне о вашей бабушке, то сказали, что она, скорее всего, некогда была археологом и что ее тетрадь должна быть результатом ее усилий расшифровать некий древний язык.

– Это, – сказала я, всячески ругая себя за восхищение его растянувшимся под солнцем телом и, что было куда более серьезно, за то, что слишком много ему рассказала, – выглядит единственным логическим…

– Тогда как вы объясните новые слова? – Ник резко повернулся ко мне. – Помидоры. Кукуруза. Какао. – Поскольку я ответила не сразу, Ник улыбнулся. – Ну же, доктор Морган, не разочаровывайте меня! Все эти растения прибыли из Америки в шестнадцатом веке. Так что объясните мне, зачем культуре бронзового века в Северной Африке понадобились слова для их обозначения?

Я открыла было рот, но тут же поняла, что ответа у меня нет. Изучив бабушкину тетрадь вдоль и поперек, я просто не обратила внимания на эти так называемые новые слова. Я ведь в первую очередь сосредоточивалась на незнакомых символах, а не на их английском значении. Другими словами, причиной, по которой я ни разу не спотыкалась, например, о слово «помидор», было то, что в тексте, который я переводила, оно не встречалось. Так же как и слова «кукуруза» и «какао», в этом я была уверена.

– Значит, вы просмотрели всю тетрадь? – спросила я наконец.

Ник рассеянно крутанул свой телефон на лакированных досках палубы.

– Само собой.

– Но зачем? Чтобы найти следы современных амазонок?

Ник наконец посмотрел мне в глаза, и под внешним дразнящим весельем его взгляда я заметила ту неизмеримую тьму, которую так хорошо помнила по Алжиру.

– Там есть также такие слова, как «отель», «поезд» и «конверт». Думаю, это куда больше, чем просто какой-то след, Диана.

Пораженная тем, что он сумел так много обнаружить в бабулиной тетради, я чуть повернулась и тоже оперлась на локти, повторяя позу Ника.

– О чем вы говорите?

– Я действительно должен произнести это вслух?

Я покачала головой, не желая воспринимать все это всерьез. Да, я всю жизнь верила в амазонок, искала подтверждения своей теории… И тем не менее застыла в нерешительности перед последним шагом, боясь признать существование амазонок в современном мире. И тут из ниоткуда появился Ник и напрямую заговорил об этом.

– Да вам-то что за дело? – спросила я. – Разве все это не просто грандиозная иллюзия, предназначенная для обмана врагов?

Ник откатился в сторону, прикрыв лицо ладонью:

– Значение имеет только то, во что они верят. Ваш ноутбук, кстати, сейчас в Женеве.

– И откуда вы это знаете?

– В Швейцарии есть некая группа, за которой мы наблюдаем уже довольно долго. Они представляют собой часть сети контрабандистов, чья штаб-квартира находится в вольной гавани в Женеве. Они связаны со всеми главными международными торговыми площадками… – Ник убрал руку, чтобы внимательно посмотреть на меня. – И я совершенно уверен, что они крепко связаны с вашими друзьями Моузлейнами.

Несмотря на то что солнце жарило вовсю, мне вдруг стало холодно.

– Ник, вообще-то…

Он сложил руки на груди и продолжил:

– Вы когда-нибудь спрашивали своего дружка, как и за что его предок получил свой титул? Ну так я вам расскажу. Это было вознаграждение от короля за огромные сокровища древнего мира, привезенные в Англию. Лорд Моузлейн гордится своей фамильной историей и продолжает дело предков, а женевская группа – его преданный поставщик. Эти люди большие мастера в том, чтобы устранять отпечатки пальцев и создавать фальшивые документы об источниках происхождения предметов. Мне лично больше всего нравится формулировка: «Дар анонимного шведского коллекционера».

Именно высокомерное пренебрежение по отношению к Джеймсу более, чем что-либо иное, вызвало во мне новую вспышку гнева. Однако вне зависимости от того, лгал ли он – а я сильно подозревала, что лгал, – я понимала, что главной целью Ника было спровоцировать меня.

– Откуда вы знаете, что мой ноутбук в Швейцарии? – снова спросила я, изучающе всматриваясь в его лицо. – А как насчет моего сотового? Позвольте угадать… Вы следите за моими вещами с помощью какого-то устройства? – Ник не стал возражать, и я покачала головой. – И у вас еще хватает наглости называть других людей мошенниками!

Ник как будто смутился, но ненадолго.

– Таковы правила игры, – сказал он, мрачно пожимая плечами. – Я думал, вы подкуплены Григорием Резником. – Увидев ошеломление на моем лице, он быстро добавил: – А зачем тогда вы сделали вид, что садитесь на самолет в Англию, а сами вместо этого отправились в Грецию? Я не смог ответить на этот вопрос. Но я знаю, что Резник буквально одержим этими браслетами с головой шакала. – Ник кивком указал на мое запястье. – Он бы заплатил за него неплохие денежки, уж поверьте. И не стоит удивляться тому, что ему хочется заглянуть в ваш компьютер. Но ваш телефон тем не менее, – он небрежно повел плечом, – похоже, сейчас на пути в Испанию. И не спрашивайте меня почему.

Я была настолько растеряна, что почти не помнила, о чем мы говорили перед тем, как в прошлый раз перешли к разговору о коллекционере из Стамбула и его сыне, погибшем в Алжире.

– Я и не знала, что эти браслеты – тоже часть амазонской мании Резника, – сказала я. – А откуда вы знаете, что это именно он охотился за моим компьютером? Мне казалось, мы сошлись на том, что этот взрыв в храме организовал не он… Что кто-то еще пытался его подставить…

Ник явно удивился:

– Наверное, я забыл сказать самое главное: именно Резник – тот серый кардинал, что стоит за женевской группой, о которой я вам только что рассказал. Они ли в действительности взорвали тот храм, мне неизвестно. Одно я знаю наверняка: люди Резника преследуют нас, причем с самого начала. Могу на что угодно поспорить.

– Но почему? – Мне очень не хотелось покупаться на сомнительные аргументы Ника, не взвесив все «за» и «против». – Что, Резник действительно верит в тайник амазонок? Но если это так, то его охота за сокровищами должна была начаться задолго до того, как мы к ней присоединились.

– Да, он явно знает что-то такое, чего не знаем мы, – согласился Ник. – Но что именно? Может быть, ответ кроется как раз в его «Истории амазонок»… А это объяснило бы, почему Резник так заинтересовался вами. Вы ему писали, да?

– Но он мне так и не ответил.

– Ох, он ответил! – Ник показал на синяк на моем виске. – Могу поклясться, вы с тех самых пор попали к нему на прицел. Он, может быть, даже прослушивал ваш телефон. И через него узнал, что вы отправились на Крит.

– Но тогда зачем ему заставлять своих людей красть мою трубку? – возразила я. – В этом нет смысла. Теперь он больше не сможет подслушивать.

Ник на некоторое время погрузился в молчание. Потом, всматриваясь в затянутый дымкой горизонт, сказал:

– Похоже, у нас два варианта. Или мы разделяемся, отправляемся по домам и изо всех сил стараемся убедить Резника, что сдались. Или… – он одарил меня дерзкой улыбкой, – мы продолжаем дело вместе и находим сокровища до того, как он это сделает за нас.

В течение нескольких недель каждый день Парис ждал Мирину на песчаном пляже, чтобы продолжить тренировки, – иной раз утром, иной раз вечером, так, чтобы никто в имении не замечал ее отсутствия.

Оставаясь верным своим словам, Парис учил Мирину, как управляться с тем оружием, которое у нее было, а кроме того, развивал ее скорость, гибкость и чувство равновесия, и вскоре Мирина уже могла уходить от большинства его ударов.

– Пожалуй, я слишком хорошо тебя научил! – воскликнул он в один из дней, когда солнце уже опускалось к горизонту после долгого жаркого дня. – Теперь ты наносишь мне удары. Стой… Ты что делаешь? – Отшвырнув в сторону копье и меч, Парис бросился на Мирину как раз в тот момент, когда она садилась, чтобы отдохнуть, и опрокинул ее на песок. – Что я тебе говорил? Никогда не думай, что все кончено, пока не убьешь всех до единого! Даже без оружия, даже стоя на коленях, твой враг все равно попытается добраться до твоего горла. – Он прижал к песку руки и ноги Мирины, навалившись на нее всем своим телом. – А теперь оттолкни меня.

Стиснув зубы, Мирина попыталась спихнуть Париса, но он был слишком тяжелым.

– Ну же, давай! – поддразнивал он ее. – Это самый опасный момент, полная беспомощность. Но ты должна и это использовать.

Мирина пыталась снова и снова, но не понимала, как тут можно применить слабость. Испуская стоны от усилий, она смотрела Парису в глаза, желая угадать, что он думает. Это оказалось нетрудно, потому что взгляд Париса не отрывался от ее глаз.

Тяжело дыша, Мирина прекратила борьбу.

И тогда он наконец поцеловал ее: это был поцелуй, которого оба они жаждали так долго, – яростный, лихорадочный, – он мог бы длиться вечно… Если бы Мирина не уперлась пятками в мягкий песок и не перевернулась вместе с Парисом, бросив его на спину… И тут же не прижала свой деревянный кинжал к его горлу.

– И ты называешь жестоким меня? – прохрипел Парис. – Да ты просто царица вечной пытки!

Мирина прижала кинжал чуть сильнее:

– Но я пока что тебя не убила. А что, должна?

– Почему бы и нет? – нахмурился Парис.

Но вместо ответа Мирина наклонилась, чтобы снова поцеловать его, страстно желая снова испытать то наслаждение, которое только что ощутила. И когда – через мгновение – Парис опять очутился лежащим на ней, она ничего не имела против, потому что теперь это уже не было поражением.

Вырвавшись на свободу, их страсть была похожа на двух сцепившихся в схватке львят – одновременно и игривых, и безжалостных. Парис не отрывался от ее губ… От губ, которые так часто дразнили его и говорили ему «нет», а Мирина едва могла справиться с восторгом оттого, что наконец-то ощущала Париса… Его мощное тело, которым она так часто восхищалась, так часто желала ощутить на своем теле…

– Моя прекрасная Мирина, – шептал Парис, проводя ладонью по ее руке и сжимая пальцы вокруг браслета с головой шакала. – Давай снимем его прямо сейчас…

– Нет. – Мирина отдернула руку.

– Не беспокойся. – Парис продолжал целовать ее и все еще тянулся к браслету. – Я сам это сделаю…

– Нет! – Мирина резко дернулась, отдаляясь от Париса, и спрятала руку за спину. – Мы не можем!

– Не можем – чего? – Он снова притянул Мирину к себе и прижал к песку своим телом. – Оскорбить этого маленького песика? Но он ведь вроде не возражает против того, что я тебя целую, правда? И честно говоря, я подозреваю, что ему и самому это очень нравится.

Но рана была нанесена.

– Прошу… – Мирина прижала руки к лицу, стараясь сдержать слезы. – Я не хочу причинять тебе боль…

Парис сел, раскрасневшийся и раздраженный.

– Тогда почему все, что ты делаешь, неизбежно приводит к одному и тому же результату: к тому, что я испытываю самую мучительную на свете боль?

Он со стоном поднялся на ноги и пошел по берегу, размахивая деревянным мечом, как будто отгонял невидимых врагов.

Позже, когда Парис уже седлал своего коня, Мирина подошла к нему сзади и обняла.

– Я ведь тебя предупреждала, – прошептала она, охваченная такой глубокой печалью, что едва могла говорить, – я больно кусаюсь.

Парис уронил руки:

– Если бы так… Но боги, в своей неизмеримой шутливости, наделили тебя таким сладким вкусом… – Обернувшись, он обхватил ладонями лицо Мирины и снова поцеловал ее с выражением огромного горя в глазах. – Мне бы следовало уйти и никогда больше не возвращаться, но я не могу. Встретимся завтра?

Они тренировались еще три дня, пока наконец Парис не воткнул в песок свой меч и копье и не опустился на одно колено, качая головой.

– Ты… сдаешься? – спросила Мирина, неловко стоя перед ним со все еще поднятым вверх кинжалом.

– Мирина… – Парис коснулся ее щеки. – Моя прекрасная Мирина… Неужели ты никогда не будешь моей? Неужели я всегда буду на втором месте после какого-то пса?

Мирина тоже опустилась на колени, отчаянно желая облегчить боль Париса, но боясь того, что могло бы случиться при такой попытке.

– Я должен возвращаться в Трою, – сказал Парис. – На рассвете.

– Нет! – Мирина стремительно обняла его. – Не покидай меня! Прошу! Обещай, что ты вернешься сразу же, как только…

Парис опустил голову:

– Я не могу.

– Но… – Мирина прижалась щекой к его щеке. – Разве ты не… не любишь меня?

Парис отстранился и посмотрел на нее с упреком:

– Люблю? Мирина, ты моя царица… Я желаю тебя больше самой жизни. – Он тяжело сглотнул, а потом продолжил со внезапной решимостью: – Поедем со мной. Поедем со мной в Трою, где ты станешь моей женой! – Он коснулся ее подбородка, его глаза потемнели. – Или оставайся здесь и будь вечной рабыней своей воображаемой хозяйки.

Мирина, отбросив назад перепутанные волосы, уставилась на него во все глаза:

– Ты женишься на мне?

Парис покачал головой:

– Неужели ты думаешь, что я стал бы учить кого-то только для того, чтобы пойти с ним на смертный бой? Я хочу, чтобы ты была моей женой. Моей единственной любимой женой. – Парис обхватил Мирину за шею и крепко поцеловал в губы. – Рядом с Троей есть высокий холм, который называется Батиея; я там поставлю сторожевого, и он будет ждать день и ночь, пока ты не явишься. Я переименую его, и он будет называться холмом Мирины, в твою честь. – Глядя прямо в глаза Мирине, Парис взял ее руку и прижал к своей щеке. – Холодный железный пес… Или мужчина с горячей кровью? Только ты можешь сделать выбор, но я тебя умоляю: сделай его поскорее.

Доктор Озлем жил вместе с семьей на крошечной ферме посреди коровьих пастбищ. И чем больше я осматривалась по сторонам, тем больше во мне росло убеждение, что строился этот домик поначалу как хлев для домашнего скота, а не жилище для людей.

– Я не стану разжигать огонь в очаге, – сообщил доктор Озлем в какой-то момент, укрепив тем самым мои подозрения относительно его дома, – потому что моя жена считает, что, когда стены прогреваются, начинает слишком сильно пахнуть коровами. Что до меня, – он ткнул пальцем в собственный нос, – я теперь никаких запахов не ощущаю. Говорят, такое иногда случается.

Миссис Озлем, хотя сама и не говорила по-английски, все же улавливала главное в разговоре, и, увидев ее рассеянный взгляд, я почувствовала укол жалости к ней. Худая, одетая в изношенное серое платье, она двигалась с грацией стареющей балерины, и каждый ее шаг и жест говорили о том, что она думает только о благополучии супруга. И даже если бы мистер Телемакос не проболтался нам о болезни доктора Озлема, неистребимое беспокойство, написанное на лице миссис Озлем, сказало бы все, что нам нужно было знать о состоянии ее мужа.

– Какой очаровательный коттедж, – заговорил Джеймс, с готовностью принявший многословное приглашение на ужин и теперь изо всех сил старавшийся отблагодарить хозяина, рассыпая бодрые комплименты. – Полагаю, это считается традиционным примером турецкой архитектуры?

– Да, – кивнул доктор Озлем, наливая всем мутноватой воды из медного кувшина на трех ножках. – Турецкая архитектура для коров. У нас был дом, вон тот. – Он кивком указал на висевшую на стене фотографию в рамке. – Мы его продали, чтобы расплатиться с адвокатами. Наш сын изучает юриспруденцию, но теперь уже слишком поздно… – Он стал подавать нам стаканы такими величественными жестами, словно предлагал наилучшее шампанское. – А теперь мне хочется, чтобы он стал доктором. Или водопроводчиком. Водопроводчик – это было бы замечательно.

Позже, когда мы ужинали за двумя маленькими столиками, сдвинутыми вместе, Джеймс, улыбнувшись всем, спросил:

– Ну и каковы успехи охоты на амазонок? Я удивляюсь тому, что вам понадобилось так много времени, чтобы добраться сюда. Разве Турция не всегда считалась родиной амазонок? Разве храм Артемиды в Эфесе, к югу отсюда, не построен предположительно амазонками? Он ведь является одним из семи чудес света, если я не ошибаюсь? – Джеймс бросил взгляд на доктора Озлема, ожидая подтверждения.

– Кое-кто из ученых, – кивнул наш хозяин, к счастью совершенно не замечавший напряжения за столом, – уверен, что в древнем Средиземноморье было несколько матриархальных культур, например на острове Лемнос, но что распространение греческой культуры, где главенствовали мужчины, вынуждало эти общества отступать все дальше и дальше на восток, пока они не осели на берегах Черного моря. В Эфесе, возможно, также было матриархальное общество, что подтверждает множество легенд и имен, связанных с амазонками и распространенных в этом регионе.

– Наверное, именно поэтому, как мне кажется, – Джеймс быстро улыбнулся в мою сторону, признавая, что на самом деле следовало бы высказаться мне, – герои вроде Геракла считали своим долгом время от времени возглавлять упреждающие походы против этих дам и воровать их пояса. – Продолжая улыбаться, Джеймс через стол посмотрел на Ника. – Вы же знакомы с двенадцатью подвигами Геракла? Одним из них было похищение пояса царицы амазонок. Вы это знали?

Ник смотрел на Джеймса с весьма странным выражением, как будто его мысли были где-то очень далеко. Потом он внезапно опомнился и сказал:

– Я не так начитан, как вы, в том, что касается дамского нижнего белья.

Громовой взрыв хохота, которым разразился мистер Телемакос, разрядил мрачную атмосферу. Даже Ребекка взбодрилась настолько, что прошептала мне на ухо:

– Пожалуйста, заставь их рассуждать о мифах без перехода на личности!

И я, хотя и была не в том настроении, чтобы вести легкую болтовню, поняла, что подруга права.

– Позвольте мне кое-что разъяснить, – сказала я, обращаясь разом и к Нику, и к Джеймсу, – поскольку именно я имею ученое звание как раз по теме амазонок. Как ни огорчительно, но в мифе речь идет не о поясе невинности, а просто о широком кожаном поясе, который защищал нижнюю часть торса и походил на короткую юбку. Это нечто вроде пуленепробиваемых панталон наших бабушек, только в версии бронзового века. Мужчины обычно использовали такие пояса, чтобы вешать на них оружие, меч или кинжал, а женщины – по крайней мере, если верить литературным источникам, – носили пояса-юбки как символ защиты и девственности. И в случае с царицей амазонок, конечно, подразумеваются оба смысла. Украв ее пояс, Геракл как бы лишал ее одновременно и мужской силы, и женского достоинства. Или, если говорить современным языком, он ее изнасиловал и украл газовый баллончик. Такое вот странное геройство.

После того как были переданы из рук в руки большие блюда с едой, мистер Телемакос сказал Нику:

– Если хотите, мы можем навестить земли амазонок на южном побережье Черного моря. – Он кивнул в сторону доктора Озлема. – Мурат знает все археологические площадки в Карпукале и Икизтепе…

И тут Ребекка воспрянула духом.

– Да, пожалуйста! – воскликнула она, глядя на двоих пожилых мужчин так, словно они предложили ей место в спасательной шлюпке, потом что-то пришло ей на ум, и она бросила нервный взгляд на меня. – Что скажешь, Ди? Еще несколько дней…

Я не успела даже начать перечислять все причины, по которым я не могла продолжать путешествие в плавучей тюрьме мистера Телемакоса, как в разговор вмешался Джеймс:

– Вообще-то, я собираюсь увезти Диану на вечеринку в Стамбуле завтра вечером.

Не я одна недоверчиво уставилась на него.

– Спасибо за приглашение, – сказала я, – но мне и так до Англии не меньше пяти дней добираться автостопом. – Видя растерянность Джеймса, я поспешила добавить: – Я потеряла паспорт.

– Ай, не глупите! – воскликнул Джеймс. – Мой дядя работает в британском консульстве в Стамбуле. Я могу добыть вам новый паспорт в течение часа. Он будет готов к концу приема.

– Какого приема? – спросила Ребекка, высказывая общее недоумение.

Джеймс улыбнулся и обратился ко мне:

– Помните Резника, коллекционера, которому вы писали насчет «Истории амазонок»? Он завтра устраивает большой банкет. Нечто вроде маскарада. И я взял на себя смелость зарезервировать строчку в списке гостей. Подумал, что для вас это будет великолепной возможностью повидаться с этим человеком.

Я через стол посмотрела на Ника. Он ведь утверждал, что Моузлейны тесно связаны с Григорием Резником и его женевскими контрабандистами… Было ли это правдой? Несколько месяцев назад, когда я впервые рассказала Джеймсу о своих письмах Резнику, он ни словом не обмолвился о том, что лично знаком с этим человеком.

Глядя мне в глаза с необычной серьезностью, Ник отрицательно качнул головой, как бы говоря: «Не делайте этого!»

– Резник! – вырвалось у мистера Телемакоса, неспособного еще хоть на секунду сдержать свое отвращение. – Этот потомок ослов имеет в Стамбуле огромный дом, битком набитый краденым антиквариатом! Он даже хвастается награбленным богатством перед иностранцами и всякими знаменитостями, чтобы они думали, будто он что-то из себя представляет. У кого, по-вашему, сейчас находятся два украденных у Мурата браслета? А? – Он яростно уставился на Джеймса, явно считая, что тот несет личную ответственность за своего знакомого.

– Поговаривают, что у него в подвале есть некое хранилище… – Доктор Озлем коснулся ладонью груди, как будто стараясь утихомирить сильное сердцебиение. – И там полным-полно троянского золота, о существовании которого никто никогда и не знал. Наш мальчик учился в университете вместе с Алексом, сыном Резника, и говорит, что тот открыто хвастал отцовскими преступлениями. Каков отец, таков и сын. Несчастный бедняга.

– Несчастный – да, – согласился Ник, прищурившись. – Бедняга – нет.

– Ну, лично я собираюсь на этот маскарад, а если вы ко мне присоединитесь, буду рад, – сказал Джеймс, несколько раздраженный отсутствием у меня энтузиазма по поводу его предложения.

– Все мы? – Ребекка вдруг воодушевленно выпрямилась, потом повернулась ко мне и воскликнула: – О, это было бы просто отлично! Мы с Джеймсом отвлечем Резника, а ты тем временем заглянешь в «Историю амазонок»…

– Угу, – кивнула я. – А потом вы внесете за меня залог, чтобы вытащить из тюрьмы?

Джеймс закатил глаза:

– Манускрипт выставлен в библиотеке Резника, его любой может увидеть. Там даже сигнализации нет.

– А вы-то откуда знаете? – спросила я, но Джеймс как будто меня не расслышал.

– О-ох! – прогудел мистер Телемакос, задумчиво покачивая головой. – Мне бы очень хотелось добраться до этого манускрипта. Говорят, в нем содержатся весьма важные сведения о судьбе последних амазонок.

– Последних? – Я недоуменно глянула на мистера Телемакоса.

Если он действительно верил в то, что амазонки продолжают жить рядом с нами, почему он говорит о «последних» из них?

Мистер Телемакос пожал плечами так, что стол пошатнулся.

– Я просто повторяю то, что слышал. Но суть вот в чем: мы никогда ничего не узнаем, пока этот труд не будет должным образом переведен и опубликован. – Он кивнул мне. – И поверьте мне, моя рыжая филологиня, тому ученому, который выполнит эту задачу, достанется вечная слава!

– Вы хотите сказать, тому, кто украдет манускрипт у Резника?

– Украдет… или позаимствует… – Похоже, мистера Телемакоса ничуть не смущала этическая сторона дела. – Когда речь идет об этом человеке, я бы сказал – все средства хороши.

Я чувствовала, как Ник прожигает меня взглядом, но не обращала на это внимания.

– Мне бы только одним глазком взглянуть…

Джеймс кивнул, давая мне понять, что я приняла мудрое решение.

– Взглянуть и получить паспорт. Считайте, что он уже у вас в кармане.

У Париса были собственные покои на верхнем этаже царского дворца – просторная комната с балконом с видом на город и надежно защищенную гавань. Вдали в полуденной жаре тихо плескалось море, по нему к Дарданеллам и обратно скользили корабли, огибая мыс, на котором стояла Троя.

Волшебная, воистину чарующая картина, но Мирина пока не в силах была наслаждаться ею. Встреча с царицей слишком сильно растревожила ее, и она просто не могла избавиться от мыслей о проклятии, бросившем столь зловещую тень на мать и сына.

– Вот это ты теперь и будешь видеть каждый день, – сказал Парис, подходя к Мирине. – А вот это будет моим. – Он поцеловал ее в шею, потом спустил платье с ее плеч и погладил их. – Самый прекрасный вид во всей Трое… Нет, во всем мире…

– Пожалуйста… – Мирина придержала платье, насколько у нее хватило мужества.

– Так же, как солнце встает с одной стороны земли, – негромко произнес Парис, мягко проводя пальцем по каждой выпуклости и каждому изгибу ее позвоночника, – и проводит весь день, путешествуя к другому ее краю… Так и я буду проводить свои дни, путешествуя по тебе, от начала и до конца… От макушки до пальчиков на ногах. И тебе никогда не придется, – он прижался к ней сзади всем телом, – тщетно ждать моего восхода.

Но Мирина не могла так быстро перейти к игривому тону после только что виденной драмы.

– Прошу, скажи мне, – прошептала она, оглядываясь на Париса через плечо, – что имела в виду твоя мать, когда говорила те слова… Я не могу забыть ее печаль.

Парис вздохнул и отпустил ее:

– Мне следовало предупредить тебе о суевериях моей матери. Ты поверишь мне, если я скажу, что тревожиться не о чем?

– Нет.

– Проклятье! – Парис вышел на балкон. – Вот уж прекрасное начало нашей семейной жизни… Но все-таки, полагаю, я женился на тебе не для того, чтобы рядом со мной находилась перепуганная рабыня… – Он посмотрел на Мирину, чтобы убедиться, что та внимательно его слушает. – Ты должна понять вот что: моя мать выносила двенадцать детей, но девять из них потеряла. Кого-то сразу, при рождении, других позже, просто из-за… – Он пожал плечами. – Наверное, из-за завистливости судьбы? Я даже и вида делать не стану, что понимаю такие вещи.

– Бедняжка… – покачала головой Мирина. – Столько горя ей пришлось вынести!

– А мой отец тем временем, – Парис повернулся спиной к городу и скрестил руки на груди, – мой замечательный отец продолжал мастерить детей с другими женами и наложницами, и на его коленях постоянно находится либо младенец, либо женщина… – Видя, как поражена Мирина, Парис криво улыбнулся. – Мне очень жаль. Но ты ведь сама захотела все узнать.

– Да, и я высоко ценю твою прямоту. – Мирина подошла поближе, еще не готовая оставить тяжелую тему. – Но почему твоя мать обвинила меня в том, что я тебя убиваю?

Парис выразительно повел глазами:

– Да это просто религиозная ерунда.

Мирина пристально всмотрелась в него, желая услышать продолжение. Но Парис молчал, и она, обхватив ладонями его лицо, сказала:

– Прошу, позволь мне делить с тобой больше чем постель. Иной раз я вижу, что на твоих плечах тяжкий груз, и мне больно оттого, что я не могу помочь, подставить и свое плечо под твою ношу. Помни, чему ты сам меня учил… И позволь сражаться рядом с тобой, спина к спине, пока мы не отгоним все дурное…

Взяв руки Мирины, Парис поцеловал их по очереди.

– Когда я родился, – заговорил он наконец, снова повернувшись к океану, – в дурных предзнаменованиях недостатка не было. Жрецы постарались использовать все свои фокусы, чтобы убедить мою мать в том, что я нежеланное дитя, неприятное богам, а потому представляющее собой угрозу для Трои. – Он грустно улыбнулся Мирине. – Видишь ли, мы постоянно боимся, что однажды Сотрясатель Земли проснется и в гневе уйдет из нашего города, оставив за собой огромные разрушения. Ты иной раз будешь чувствовать, как он шевелится. – Парис провел ладонью по тонкой щели в камне балюстрады. – Но ничего не бойся, милая; он никогда не был так спокоен, как теперь.

Мирина всмотрелась в профиль Париса, стараясь понять.

– Но почему жрецам мог не понравиться новорожденный?

– Им никогда не нравилась та, кого выбрал себе в жены мой отец. Они боялись, что под руководством царицы из Эфеса – царицы, которая привыкла к оружию и независимости, – народ Трои может восстать против новых богов и вернуться на древние пути. – Парис немного помолчал, колеблясь, потом с явной неохотой продолжил: – Мне, видимо, следовало рассказать тебе и о том, что до того, как трон занял мой прапрадед, Троя в течение многих поколений находилась под властью женщин. Отрера и моя мать ведут свой род от древних правительниц Трои, и как раз поэтому отец и решил объединиться с ними посредством брачного союза. Но жрецы всегда боялись, что моя мать бросит вызов царской власти отца, и потому с того самого момента, как она ступила на землю Трои, начали забивать ей голову всякими глупыми суевериями.

Чувствуя боль Париса, Мирина обняла его, и так они стояли некоторое время, глядя на город, который как будто пребывал в блаженном неведении относительно собственного прошлого.

– Уверен, ты посочувствуешь моей матери, – сказал наконец Парис, прижимаясь лбом к голове Мирины. – Она была так рада, что сохранила сына, но ее без конца тревожили разговорами о дурных знаках. И потому она, постоянно слыша голоса жрецов, которые то рассматривали внутренности жертвенных животных, то видели что-то в природе и то и дело провозглашали очередную глупость, снова и снова советовалась с ними, чтобы понять, что ждет меня в будущем.

Парис снова замолчал. Его взгляд скользил по шумному городу, останавливаясь то на влекомой волами телеге, то на группе веселых матросов… А потом Парис повернулся и снова ушел в комнату, чтобы взять свой дорожный мешок и достать из него сверток с золотой чашей. Он не стал разворачивать ткань, а просто осторожно положил ее на стол, после чего направился к кровати – это было огромное ложе, вознесенное на мраморном подиуме между четырьмя красными каменными колоннами – и бросился на нее, зарывшись лицом в подушки.

Когда Парис снова заговорил, его голос приглушала постель, но Мирина, устроившаяся рядом с мужем, слышала каждое слово, хотя, пожалуй, предпочла бы и не слышать этого.

– А потом, чтобы доставить удовольствие моим родителям, новые жрецы решили, что моя судьба будет не настолько мрачной, как утверждали их предшественники… Пока я не женюсь. Они твердили, что мой брак разгневает Сотрясателя Земли и он уничтожит меня. Но, как видишь, – Парис перевернулся на спину и раскинул руки, – я женат и пока что жив. – Поскольку Мирина ничего не ответила, Парис приподнялся на локте и дразняще потянул ее за прядь волос. – Иди ко мне, любимая супруга, посмейся вместе со мной. Замыслы богов могут быть загадочными, но действия человека вполне понятны.

Мирина, потрясенная всем услышанным, обняла мужа:

– Ты знаешь, что тебе не обязательно было жениться на мне. Я была бы счастлива, просто живя рядом с тобой…

– Лгунья! – Парис опрокинул Мирину на спину и прижал к кровати. – С того самого момента, когда я впервые назвал тебя царицей Мириной и возложил корону на твою голову, мы оба знали, что другого пути для нас нет. Я должен был обладать тобой… – Парис скользнул взглядом по ее телу и до сих пор не снятому платью. – Обладать полностью и до конца…

– Ты так говоришь, словно я твоя собственность, – возразила Мирина, отчасти чувствуя облегчение, что они ушли от зловещей темы, но в то же время задетая снисходительным тоном, которым Парис обращался к ней с самого момента их прибытия во дворец.

– А разве не так? – Парис улыбнулся, видя, как нахмурилась Мирина, и принялся гладить ее, как бы доказывая свои права. – Мне кажется, да.

– Позволь не согласиться. – Мирина просунула руку под тунику Париса и тут же нашла то, что искала. – При всей твоей заносчивости помни, что это женщина завладевает мужчиной, а не наоборот.

Ее прикосновение заставило Париса задохнуться от предчувствия наслаждения, и Мирина с победоносным видом села на него верхом.

– Теперь, когда я понимаю, как все это работает, – продолжила она, склоняясь над Парисом, – я могу поспорить, что на каждого бандита, который находит радость в том, чтобы размахивать кинжалом, найдется сотня мужей, для которых радость – выполнять капризы своей жены. – Мирина подвигалась на Парисе, дразня его, наслаждаясь его растущим нетерпением. – Нет, любовь моя. Да, любовь моя. Не сейчас, любовь моя. – Она заглянула в глаза Париса, чтобы убедиться, что он понимает, какова ее власть над ним. – Это мы владеем вами, мой господин. Так уж решила природа. Никогда этого не забывай.

Мы провели следующий час в пустой болтовне, изображая веселье. Джеймс держался абсолютно естественно; у него было что сказать и о каждой скульптуре, и о каждом из гостей, и он заботился о том, чтобы мы ни на минуту не оставались без шампанского.

– А это сын Резника, Алекс, – сообщил в какой-то момент Джеймс, кивая на большую мраморную скульптуру, изображавшую молодого человека в позе «Давида» Микеланджело.

– Прекрасно, – сказала Ребекка. – Должно быть, он был очень молод. Как он умер?

Джеймс оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слышит.

– Полиция сообщила, что это была автокатастрофа, но Резник им не поверил. Он убежден, что Алекса убили и что катастрофа была лишь прикрытием. Кто знает? Резнику рано или поздно придется прекратить охоту на призраков. И этот прием – хороший знак. По крайней мере, хотя бы на один вечер он отложил в сторону оружие.

Мы осмотрели еще несколько скульптур, а потом Ребекка извинилась и отправилась в дамскую комнату. И как только она исчезла из виду, Джеймс наклонился ко мне и сказал с веселой рассеянностью:

– Боюсь, Бекки огорчена отсутствием нашего телохранителя.

Я остановилась, чтобы повнимательнее рассмотреть три маленьких бюста, которые оказались – снова! – изображениями Алекса Резника в возрасте пяти, десяти и пятнадцати лет.

– Могу вас заверить, она была бы так же рада видеть Ника, как и вы.

– В самом деле? – Джеймс попытался заглянуть мне в глаза. – Но она выглядит немного… печальной.

Я заподозрила, что он старается разобраться в моем собственном отношении к теме разговора, но я была не в настроении ее обсуждать. После двух дней наблюдения за эгоизмом Джеймса мое терпение было на исходе.

– Бекки в последнее время приходится нелегко, и это моя вина.

– Не говорите ерунды. – Джеймс положил руку на мое обнаженное плечо. – Вы ей очень дороги.

Поскольку я никак не отреагировала, Джеймс встал прямо передо мной, загородив собой бюсты:

– Как и мне, Морган. Я не шучу.

Когда Джеймс стоял передо мной вот так, в тюрбане Аладдина, на мгновение мне показалось, что он говорит серьезно и действительно хочет завязать со мной романтические отношения. Но я снова никак не откликнулась, и Джеймс, неуверенно улыбнувшись, сказал:

– Мы ведь оба давно уже играем в эту игру, разве нет?

В его глазах светилась такая надежда, что мне поневоле стало его жаль, и не потому, что я перестала его любить, а потому, что он, похоже, совершенно не осознавал того факта, что и он меня не любит. В своем желании победить Ника Джеймс взял на себя роль защитника, и теперь – по привычке следовать правилам – он чувствовал себя обязанным произносить слова роли, забывая спросить себя, действительно ли эти слова – то, что он чувствует.

– Я всегда знал, что вы не раскрываетесь до конца, – продолжил Джеймс, беря меня за руку. – Что вы можете быть истинной королевой. Я просто не хотел начинать все это, а потом… все испортить. – Я опять промолчала, и Джеймс продолжил, уже почти сердито: – Я вас люблю, Морган. И вы это знаете. И я приехал сюда, чтобы спасти вас.

– Спасти меня? – Я выдернула руку из его пальцев. – А кто вам сказал, что меня нужно спасать?

Джеймс отшатнулся, похоже только теперь заметив, насколько я расстроена.

– Катерина Кент. И зачем бы она стала так говорить, если бы это не было правдой? Что вы ей рассказали?

Я была так ошарашена, что не сразу нашлась что ответить.

– Ничего, – произнесла я наконец. – Я отправила ей сообщение из Алжира, но ни разу не разговаривала с ней с того момента, как уехала из Оксфорда.

Джеймс нахмурился, явно раздраженный тем, что наш разговор ушел в сторону.

– Да нет же, вы должны были что-то ей сказать. Иначе откуда она узнала, что вы приедете в Трою в пятницу или в субботу?

В этот момент я увидела Ребекку, направлявшуюся к нам; выглядела она основательно набравшейся. Но я была так озадачена сообщением Джеймса о том, что Катерина откуда-то узнала о моих передвижениях, что далеко не сразу сумела сосредоточиться на драматическом рассказе подруги о карманнике, который, по-видимому, работает в этой толпе, и о женщине, которую увезли на «скорой», потому что у нее оказалась аллергия на какую-то из закусок…

Слушая Ребекку вполуха, я вдруг почувствовала, что кто-то пристально смотрит на меня через весь зал. Повернув голову, я увидела мужчину в темном костюме, без галстука, стоявшего в одиночестве у дальней стены. Когда наши взгляды встретились, по всему моему телу, с головы до пят, пробежала теплая волна радостного возбуждения.

Потому что это был Ник.

Но вместо того, чтобы приветственно кивнуть или направиться в нашу сторону, он развернулся и поднялся по лестнице на второй этаж.

– Извини… – Я отдала свой бокал Ребекке. – Я скоро вернусь.

Подобрав подол юбки, я поспешила через зал, чтобы следом за Ником подняться наверх, но успела лишь заметить, что он уже шагает по стеклянным ступеням на следующий этаж. Слегка задыхаясь, я тоже полезла на верхний этаж, половина которого представляла собой разбитый прямо на крыше сад. Видя, что во внутреннем помещении Ника нет, я осторожно шагнула через порог открытой панорамной двери, взглядом ища Ника среди высоких деревьев в кадках и цветочных горшков.

Сюда, на эту темную террасу, добрались лишь немногие из гостей, в основном мужчины, которые молча курили, наслаждаясь ошеломительным видом ночного города, единственного в мире стоявшего одной ногой на Западе, а другой – на Востоке. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы понять, что Ника там нет, и я почувствовала, как буквально поникаю от разочарования. Ник ведь видел меня, это точно, но по какой-то причине не желал со мной говорить.

Я повернулась… и увидела его прямо за своей спиной.

– Ты! – воскликнула я с облегчением. – Почему ты вдруг ушел?

Но вместо того, чтобы ответить, Ник увлек меня в тень. Крепкая рука на моей шее, другая – на моей талии… и тут же – его губы на моих губах, впившиеся в меня с ненасытной жадностью… И куда только подевалась его уравновешенная апатичность или еще какое-то притворство; было совершенно очевидно, чего именно он хотел. И я тоже этого хотела. И в тот момент, когда он наконец меня отпустил, я вцепилась в лацканы его костюма и снова притянула к себе.

Мы уже долго находились слишком близко друг к другу, и что-то должно было произойти, начавшись с пояса целомудрия, разжигавшего мою страсть с тех самых пор, как один мастер фехтования подстрекнул меня к поездке в Барселону. И если Ник действительно был, как предсказывала Ребекка, четвертым всадником Апокалипсиса, тогда – решила я раз и навсегда с обжигающим восторгом – я была более чем готова скакать ему навстречу.

– Мне нравится твой костюм, – прошептала я немного погодя, разглаживая лацканы.

На это Ник хрипло ответил:

– Я не надел маскарадного костюма…

– Ты всегда в маскарадном костюме. – Я заглянула ему в глаза, пытаясь угадать, что за игру он затеял. – Что происходит?

Ник заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос:

– Ты ведь не думала, что я так просто тебя оставлю?

– Я не была уверена…

– Храбрая, прекрасная Диана! – Ник прижался лбом к моему лбу. – Богиня охоты. Ты теперь порвешь меня в клочья? Разве не это случается со смертными, которые подбираются слишком близко к богам?

Я невольно рассмеялась:

– Только когда они видят богиню обнаженной. Чего с тобой не случилось. Пока что.

Последние слова вырвались у меня сами собой, я не успела удержать их, и они заставили Ника мгновенно прижать меня к своей груди и уткнуться лицом в изгиб моей шеи, как будто он собирался меня укусить.

– А я думаю, только что видел.

Мы наверняка могли бы простоять вот так на террасе на крыше целую вечность, не в силах назвать какой-то из наших поцелуев последним, если бы Джеймс и Ребекка наконец не отправились на мои поиски.

Ник раньше меня увидел, как они входят через стеклянную дверь, и умудрился затолкать меня поглубже в тень до того, как Джеймс позвал:

– Морган! Вы здесь?

Не услышав ответа, они с Ребеккой вскоре ушли. И когда они спускались по лестнице, я слышала их растерянные голоса.

– Ох, черт, – прошептала я, прижав пальцы в перчатке ко рту. – Это просто ужасно.

– Почему? – Ник отодвинулся от меня. – Ты же не любишь Джеймса. Так что не пора ли избавить его от страданий? – Я не ответила, и Ник, сунув руку во внутренний карман, достал чековую книжку. – Когда примешь окончательное решение, – сказал он, царапая какой-то адрес на оборотной стороне чека, – найдешь меня здесь. – Он разорвал бланк пополам и протянул мне половинку.

– И сколько у меня времени?

– До завтрашнего утра. – Он снова спрятал книжку и авторучку в карман. – А потом я получу новые приказы. – Ник задумчиво улыбнулся. – Мои боссы думают, что в последнее время я много развлекаюсь. Пора снова включаться в работу.

Я смотрела на написанный им адрес, но ничего не видела.

– А я смогла бы найти тебя через Фонд Акраб?.. Ну если не застану тебя до того, как ты уедешь?

Улыбка Ника растаяла.

– Вот оно, Диана. – Он обнял меня за плечи и показал на ярко освещенные мосты через пролив Босфор. – Кратчайшее расстояние между нашими мирами.

– Я ценю это, – ответила я. – Но…

Он нежно поцеловал меня в висок, в то место, где под змеиными блестками макияжа скрывался синяк.

– А теперь иди внутрь, отыщи своих друзей и уводи их отсюда.

– Погоди! – Я попыталась удержать Ника, но он выскользнул из моих объятий.

– Я не шучу, – сказал он. – Уходите немедленно. Здесь небезопасно.

Четыре корабля, доставившие в Трою Агамемнона и Менелая, стояли на якоре у берега среди великого множества других чужеземных судов, под защитой бухты, обращенной устьем на запад, к острову Тенедос. Чтобы добраться туда, женщинам пришлось пересечь Скамандрийскую равнину, и опускавшееся к горизонту солнце светило им прямо в глаза, так что не одна только Мирина подняла повыше щит, чтобы укрыться от слепящих лучей.

Когда они приблизились к побережью, Мирина с изумлением увидела целый город шатров, выросший вокруг причаливших кораблей. Если бы она не знала, в чем дело, то решила бы, что тысячи моряков собрались на берегу, чтобы устроить какой-то праздник, потому что над каждым из костров с шипением жарилось мясо и вокруг не было видно грустных лиц.

Однако, когда женщины добрались до греческого лагеря, им навстречу вышли несколько стражей с копьями в руках, чтобы узнать, зачем явились гости, и убедиться, что у них нет другого оружия, кроме игрушечных луков за спинами. Но как только греки поняли, что перед ними женщины, их изумление моментально выразилось в громких криках, и женщин тут же засыпали глупыми и непристойными предложениями.

– Сними шлем, – сказала Пентесилея Елене. – Они тебя узнают и прекратят свои невыносимые шуточки.

Но Елена не стала снимать шлем. Она молчала с того самого момента, когда они прибыли в Трою, и явно была оскорблена тем, что ее буквально выбросили из союза сестер без каких-либо церемоний. И Мирина, несмотря на свое решение не поддаваться сочувствию, ощутила жалость к девушке, ведь ее передача отцу стала неминуемой.

Они приблизились к шатру Агамемнона. Первым оттуда вышел красавец Менелай с копьем в руке. А уж следом за ним появился владыка Микен, опиравшийся на серебряный посох.

– А, вот он! – воскликнула Пентесилея, останавливая своего коня. – Ну, теперь снимай этот чертов шлем…

Медленно выехав вперед, Елена вскинула руки… чтобы отбросить в сторону щит и схватить лук. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, она наложила на тетиву стрелу и направила ее прямо на Агамемнона.

– Отец! – произнесла она так тихо, что ее почти не было слышно. – Я отправлюсь с тобой лишь при одном условии…

Но что она собиралась сказать, осталось неизвестным, потому что ее прервал бесчувственный удар Судьбы. Потому что копье, которое метнул Менелай ради того, чтобы защитить своего царя, ударило Елену прямо в грудь и сбило с лошади со звуком слишком ужасным, чтобы его можно было описать. Упав на спину, девушка лишь раз дернулась – и осталась лежать на песке без чувств.

От ужаса забыв о благоразумии, Мирина соскочила на землю и бросилась к Елене, в отчаянии ища хоть какие-то признаки жизни. Но копье торчало из худенькой груди как неотвратимый знак смерти, явившейся раньше Мирины.

Охваченная яростной жалостью, Мирина обняла безжизненные плечи, по которым она так часто похлопывала во время тренировок, и принялась осыпать поцелуями лицо Елены, едва ли понимая, что делает. И только когда Мирина наконец села рядом с Еленой на песок и закрыла невидящие глаза девушки, она услышала бешеный крик Пентесилеи:

– Вернись на коня, проклятая дура! Ты что, хочешь, чтобы нас всех насадили на крюки, как рыб?

Женщин отогнали в сторону от тела Елены, а греки сгрудились вокруг убитой, желая увидеть, кто это осмелился наставить стрелу на их царя. Даже сам Агамемнон шагнул вперед, опираясь на руку Менелая.

– Назад! – крикнула Пентесилея, приказывая женщинам отойти еще дальше. – Ее сейчас узнают!

Но даже Агамемнон не узнал свою дочь, пока кто-то из мужчин не ткнул ее ногой и не повернул безжизненное тело. И тут вдруг раздался пронзительный крик, и весь греческий лагерь мгновенно зашумел в ужасе и ярости. Мужчины подзывали лошадей, хватали оружие… И через мгновение женщинам пришлось пустить лошадей во весь опор через Скамандрийскую равнину, а им вслед сыпался дождь из копий и громовых проклятий.

Когда они добрались до реки, Мирина и Пентесилея слегка отстали, чтобы убедиться, что их подруги благополучно минуют мост. И в этот момент мимо уха Мирины пролетело копье, так близко, что она ощутила его движение. Инстинктивно повернувшись и подняв щит, она почувствовала зловещие удары еще двух копий, брошенных с такой силой, что она едва удержалась в седле. Видя, что наконечники копий так глубоко вонзились в бычью шкуру, из которой был сделан щит, что от него теперь не было никакой пользы, Мирина отшвырнула его и схватила висевший на ее спине лук.

Один… двое… трое мужчин ничего не успели сделать, чтобы увернуться от ее стрел; четвертый сумел пригнуться и подскакал к Пентесилее. Его бронзовый меч отразил последние лучи садившегося солнца, когда он свободной рукой отпихнул ее щит.

Слишком занятая тем, чтобы успокоить свою лошадь, Мирина не заметила удара; она лишь увидела, как тело Пентесилеи падает в Скамандр в потоке крови и как его уносит течением.

И тут Мирина оказалась отрезанной от остальных. Двое греков перегородили дорогу на мост, а другие уже окружили ее сзади. Выдернув из-за пояса минойский топор, который Парис некогда отобрал у нее, но который отыскала Лилли, расспрашивая всех с невинным видом, Мирина огляделась, чтобы определить, кто первым окажется достаточно близко от нее… И едва не пропустила размашистый удар грека, убившего Пентесилею. Лишь инстинкт выручил ее, заставив отклониться в сторону в самый момент удара, но от неожиданности она потеряла равновесие, соскользнула с лошади и полетела вперед головой на песок.

Хохоча над ее падением, мужчина спешился и пошел за ней к краю воды, явно рассчитывая, что отправит ее вслед за Пентесилеей одним ударом меча. Но когда он уже был уверен, что Мирина, покрытая грязью, от него не уйдет, она замахнулась и метнула топор точно в центр его груди, так беспечно открытой. Однако из-за неправильного угла топор не врезался в тело мужчины, а лишь ударил его так, что заставил с рычанием согнуться и потерять равновесие. Мирина, не задумавшись ни на мгновение, схватила грека за наплечную перевязь и дернула что было сил… И убийца Пентесилеи исчез вслед за своей жертвой в бурных водах реки.

Задыхаясь от напряжения и плохо соображая от страха, Мирина не понимала, то ли ей лучше остаться там, где она была, в опасной близости от воды, то ли попробовать подняться по скользкому берегу. В любом случае ей пришлось бы столкнуться с десятком мужчин… Что вряд ли обещало удачный исход. Она уже подумала, не прыгнуть ли ей в реку вперед ногами и не позволить ли Судьбе решить: жить ей или умереть…

Но тут она услышала пронзительный, улюлюкающий охотничий вопль дочерей Отреры. И мужчины тоже его услышали. Недоверчиво оглянувшись, они вдруг попятились от речного берега, взглядами ища своих коней… Но было уже слишком поздно. Мирина, посмотрев в сторону звука, увидела отряд сестер Пентесилеи, возвращавшихся к мосту бешеным галопом с луками в руках. И в одно мгновение стрелы пронзили всех до единого греков.

Однако приближались уже и другие греки – кто-то верхом, кто-то на своих двоих, – и каждый из них горел жаждой мести. Среди них был Менелай, вооруженный сразу несколькими копьями и, по-видимому, желавший сровнять с землей ненавистный город.

Быстро выбравшись на берег и вскочив в седло, Мирина поспешила к мосту, пока это было возможно, боясь ударов копий, которые, как она понимала, скоро полетят в нее. Она тоже кричала, как дочери Отреры, подбадривая их, но гадая при этом, как скоро их остановят.

Однако мужчины, вооруженные копьями и мечами, были так тяжелы для лошадей, что женщины продолжали оставаться вне досягаемости и даже увеличивали расстояние между собой и преследователями, пришпоривая лошадей и мчась через Скамандрийскую равнину к спасительным стенам Трои.

– Закройте ворота! – закричала Мирина, как только вместе с сестрами очутилась наконец в крепости. – Скорее!

Когда колоссальные деревянные двери захлопнулись и были заперты на гигантский засов, Мирина услышала яростные вопли греков.

– Открывайте, вы, трусливые недоноски! – ревели они, колотя по доскам. – Это и есть ваша прославленная троянская храбрость? Вы позволяете женщинам сражаться вместо себя?

Позже тем же вечером, вернувшись во дворец вместе со своими мрачными подругами, Мирина обнаружила, что Парис ждет ее возле конюшен. Он ничего не сказал, просто смотрел на Мирину с выражением, которое она уже видела прежде на его лице, но которого до этого момента не понимала. Парис скорее просил прощения, чем обвинял, и девушка поняла, что он давно уже разглядел в ее поступках свою собственную судьбу и не винил ее в этом.

Офис Фонда Акраб вовсе не располагался, как я себе представляла, в самом центре Стамбула. Оказалось, он скрывается в отеле «Чираган-Палас», где, если верить моему шоферу, прежде находилась летняя резиденция турецких султанов.

Несмотря на отсутствие обуви, спутанные волосы и сильно наштукатуренное лицо, я все же была одета в вечернее платье, и, наверное, именно поэтому меня спокойно проводила через вестибюль отеля в отдельную приемную женщина в униформе. Потолки здесь были почти такими же высокими, как в Шелдонском театре, где в мае я получала докторскую степень, а вестибюль был оформлен белым мрамором, который подчеркивал темные деревянные линии верхних галерей. Вверху красовалась гигантская люстра, свисавшая, как казалось, прямо с небес.

Подойдя к стойке регистрации, я увидела, как из лифта выходит знакомая фигура. Он отрастил усы и приобрел пару темных очков, но я провела с мистером Людвигом достаточно времени, для того чтобы узнать его в любом виде.

И он был не один. Рядом с ним был какой-то мужчина атлетического сложения, в красной бейсболке и шерстяной рубахе, и его лицо показалось мне странно знакомым.

И только когда я спряталась за цветочной композицией, меня осенило: глаза, что сейчас прятались под козырьком бейсболки, смотрели на меня с фотографии в старом альбоме всего неделю назад. Конечно, это лицо заметно постарело за прошедшие десятилетия, но напряженный подбородок и пронзительный взгляд безусловно принадлежали Крису Хаузеру из Балтимора – того человека, который давным-давно убедил мистера Телемакоса в том, что браслет с головой шакала связан с амазонками.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы справиться с сердцебиением. Похоже, этой ночью я сумела засечь еще одного игрока. И хотя я все еще была слишком разбита, чтобы сделать какой-то полезный вывод из присутствия Криса Хаузера, я уже знала, что пути назад для меня нет.

Я намеренно выждала некоторое время, прежде чем снова подойти к стойке, позвонить Нику и сообщить, где нахожусь. Когда он спустился, по выражению его лица я поняла, что он пытается угадать, как много мне известно. Это не было лицо человека, который предвкушает ночь беззаботного секса; скорее, Ник походил на человека, у которого за день было слишком много неожиданных гостей. Я знала его уже достаточно хорошо, чтобы понять, что он разочарован, а тот факт, что он до сих пор был в темном костюме, свидетельствовал о том, что у него не было ни минутки времени для себя с того момента, когда он вернулся в отель.

– Привет, богиня! – Он расцеловал меня в обе щеки, но его взгляд в это время обшаривал вестибюль. Потом он обнял меня за талию и повел к лифту, по пути кивнув человеку за стойкой: – Sağolun, Гекхан.

А мне как будто только того и нужно было что близости Ника и ощущения мягкого нажима его ладони, и я почти забыла о том, что явилась сюда совсем не для того, чтобы ему уступать.

– Трудный был вечерок? – спросил Ник, когда двери лифта закрылись.

– Резник уж точно знает, как принимать гостей, – сказала я, пытаясь скрыть прореху на одной из моих перчаток. – Тебе не следовало уходить так рано.

Ник посмотрел вниз:

– Ты опять потеряла обувь.

– В самом деле? – Пытаясь выглядеть как можно более беспечной, я приподняла подол юбки и осмотрела собственные ноги. – Надо же, а я и не заметила.

Двери лифта снова открылись.

– После вас, – сказал Ник.

Мы вместе прошли по галерее. И хотя мы поднялись всего на один этаж, гигантская люстра, из вестибюля выглядевшая такой далекой, теперь, казалось, находилась на расстоянии вытянутой руки, и у меня вдруг закружилась голова. С трудом отведя глаза от ее слепящего великолепия, я выругала себя за то, что так легко поддаюсь внушению. Но я все равно была здесь, готовая к тому, чтобы меня соблазнили; нет, пора было встряхнуться и воззвать к своей сущности амазонки.

Дойдя до конца галереи, мы оказались у двустворчатой двери, которую Ник не потрудился запереть.

– Не могу обещать, что останусь, – сказала я перед тем, как войти внутрь. – Я просто хотела нормально попрощаться.

Но как только дверь за нами захлопнулась, Ник взял мою руку, стянул с нее перчатку и прижал к губам мое обнаженное запястье прямо под браслетом.

– Прощание – штука непредсказуемая. Они могут растянуться на всю ночь. – Тут он включил свет, и я увидела просторную гостиную с тремя окнами, служившими рамами для ночного неба над Босфором. – Ты, должно быть, проголодалась.

Я видела, как он бросил взгляд на полуоткрытую дверь, за которой виднелся обеденный стол с грязными фарфоровыми тарелками и смятыми салфетками.

– Не особо, – ответила я, делая вид, что не замечаю беспорядка, оставленного предыдущими гостями. – Но я бы с удовольствием смыла с себя всю эту боевую раскраску.

Ник кивнул с видимым облегчением и отвел меня в обитую бархатом спальню в османском стиле, к которой примыкала соответствующая ей ванная комната.

– Все в твоем распоряжении. Если что-нибудь понадобится, – он показал на позолоченный телефонный аппарат на прикроватном столике, – просто позвони дежурным и скажи, что тебе нужно.

Я улыбнулась в ответ, думая: «Если бы все было так просто…» Но Ник уже ушел, решительно закрыв за собой дверь.

Выйдя из подземелья, Мирина увидела, что хаос уже начался. Рыдающие женщины спешили к храму Сотрясателя Земли, чтобы оплакать погибшего Париса и умолить божество сберечь город.

Вернувшись во дворец, Мирина нашла Питану и Кару в кухне: они хлопотали возле несчастной Кайми, получившей сильный удар по голове и теперь лежавшей перед очагом; Кайми была бледна, она стонала, а ее седые волосы были перепачканы кровью.

– Это был большой горшок, – пояснила Кара, едва увидев Мирину. – Он упал с полки, когда земля вздрогнула, и ударил ее…

– Мне так жаль, что вам приходится хлопотать вокруг меня, – с трудом произнесла Кайми. – Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я вот-вот встану, все в порядке.

– А где остальные? – спросила Мирина. – Мы должны бежать.

– Знаем, – ответила Питана, решительно кивая. – Мы готовы.

– Прошу, – прошептала Кайми Мирине, – на этот раз мне хотелось бы остаться.

– Нет. – Мирина взяла ее за руку. – Ты идешь с нами.

Кайми улыбнулась:

– Я прошу тебя. Только на этот раз. Я так устала от путешествий. Мне нравится здесь.

Мирина покачала головой:

– К утру Трои уже не будет.

– Ерунда! – Кайми попыталась засмеяться. – Землетрясение закончится, греки уедут… К рассвету все будет в порядке!

Мирина склонила голову, не в силах удерживать слезы:

– Нет, не будет. Мы должны убраться отсюда прямо сейчас, пока еще есть время. Пожалуйста, идем с нами. Без тебя мы… мы можем утратить искусство письма!

Кайми вздохнула:

– Ты ведь знаешь, только царей учат писать. Царей и героев. А мы все – просто слабое эхо в долине вечности. – Она закрыла глаза, словно уходя в сон. – А теперь оставьте меня, дети. Я прошу только одного: помните мое имя и время от времени говорите обо мне с нежностью. Вы это сделаете?

Я все еще дрожала от холода и тогда, когда устроилась в современном, но весьма удобном и спокойном номере гостиницы «Идингсхоф» в Брамше – городе, ближайшем к музею Калькризе. Выглянув в щель между задернутыми занавесками, я насчитала одиннадцать машин на парковке под моим окном, и пока я там стояла, подъехал еще один автомобиль. Но он не стал парковаться, просто немного постоял, а потом медленно выехал с площадки задним ходом. В сумерках я едва могла видеть мужчину, сидевшего за рулем, но, судя по тому, как он смотрел вверх, поднеся руку к уху, можно было предположить, что он говорит по телефону.

Отпрянув от окна, я почувствовала, как участился мой пульс. Мог ли это быть один из детективов аль-Акраба? Или кто-то из охранников Резника? Но вряд ли даже такие люди могли найти меня столь быстро. Более того, если говорить о Резнике, разве я не могла быть вполне уверенной в том, что Джеймс постарался как-то уладить все дела с ним до своего возвращения в Оксфорд? Даже если он все еще огорчен из-за меня, он все равно не мог позволить Резнику поверить в то, что я состою в заговоре с Ником. Или мог?..

Когда та машина уехала, я несколько раз прошлась по комнате взад-вперед, стараясь успокоиться. Конечно же, водитель той машины вовсе не искал меня. Просто мое воображение начало превращать каждую тень в дьявола. И на самом деле, подумала я, снова содрогнувшись, это уже начинало походить на паранойю. Теперь мне только и оставалось, что позволить шакалу убедить меня в том, что я амазонка, и тогда я могла бы действительно найти бабулю… превратившись в нее.

Я посмотрела на часы. Первоначально я планировала сразу же отправиться в музей Калькризе, но оказалось, что уже пять часов. Завтра, решила я, первым делом поеду туда, и у меня будет целый день на то, чтобы найти и расспросить ту женщину, с которой меня просил встретиться мистер Телемакос.

Убедившись в том, что дверь надежно запирается, я заказала ранний ужин в номер и наконец-то уселась за «Историю амазонок». Я твердила себе, что это великий момент в моей жизни; три недели назад я и вообразить не могла бы большего счастья, чем держать в руках этот древний манускрипт. Однако при нынешних обстоятельствах я бы, пожалуй, с легкостью обменяла его на один из пистолетов Ника.

Побледневшие буквы на хрупкой титульной странице возвещали, что «История» посвящена некоему близкому другу, оказавшемуся в изгнании, римскому поэту Овидию. Это заставляло предположить, что труд написан где-то на румынском побережье Черного моря. Удаленность места происхождения текста вполне могла объяснить то, почему этот труд никогда не входил в общеизвестное собрание латинской литературы, а передавался из рук в руки частным образом, пока наконец не был расшифрован и переписан в его нынешнем виде – предположительно в начале восемнадцатого века, решила я.

Повествование – пестрая смесь слухов и псевдонаучных рассуждений – выстраивало некую систему теорий о расцвете и гибели народа амазонок. По большей части все это было мне знакомо, однако несколько моментов оказались новыми для меня, и я была весьма рада сбежать от одержимого страхами настоящего, пусть и на время, и погрузиться в жизнь, протекавшую на юго-восточном побережье Черного моря.

– «Народы в этих краях рассказывают следующую историю, – бормотала я себе под нос, вслух переводя особенно интересные отрывки, – и утверждают, что это чистая правда. Они говорят, что после того, как амазонки потерпели сокрушительное поражение от рук могучего Геркулеса, униженные женщины, по обыкновению, перессорились между собой». – Я сделала большие глаза и откусила еще кусок от заказанного в номер шницеля «Вернер», прежде чем вернуться к тексту. – «В любом случае… По моему старомодному римскому пониманию, именно тогда юный народ амазонок разделился. Говорят, что наиболее свирепые из них отправились к Черному морю и основали прославленный город Фемискиру, в то время как остальные, уставшие от разрушений и трагических потерь во время Троянской войны, забрели в огромные леса на севере и растворились во мраке неизвестности».

Я откинулась на спинку кресла, чтобы переварить этот неожиданный поворот известной легенды. Мысль о том, что амазонки разделились на две группы, была для меня абсолютно новой, и я пыталась понять, почему никто из древних авторов никогда об этом не упоминал. Должно быть, решила я в итоге, либо это была полнейшая ерунда, либо никто, кроме П. Эксулатуса, не интересовался устными преданиями черноморского региона.

Лишь поздно вечером, уже после того, как я, почистив зубы, забралась в постель, «История» наконец-то доползла до темы, которую я жаждала увидеть в манускрипте с самой первой страницы, – сокровища амазонок.

– «Что касается прославленного сокровища амазонок, – прочла я, к этому времени уже привыкнув к помпезному стилю текста, – некоторые знающие люди поддерживают мнение, что его никогда не привозили в Фемискиру и что только дураки продолжают искать его в этих краях. Они утверждают, что тогдашняя царица амазонок, которой царь Приам доверил самые ценные предметы Трои, была как раз среди тех, кто удалился в темные леса на севере. По этой причине и возникло общее мнение, что это сокровище давным-давно утеряно, поскольку те амазонки, стерев себя с карты мира, заодно и сами исчезли с лица земли. И ни один из наших храбрых римских легионов, что стояли в земле сарматов или Великой Германии, никогда не докладывал о том, что видел там какие-либо сокровища, кроме примитивных… – я немного помедлила, подбирая подходящее для перевода слово, – безделушек, которыми так дорожили варвары и которые ни один из командиров не стал даже доставлять в Римскую империю, чтобы не позориться».

Далее в тексте излагались довольно-таки бесцеремонные замечания о северных варварах, но бледные буквы было так трудно читать в свете прикроватной лампы, что в конце концов я решила отложить дальнейшее до утра.

Я лежала в постели, и мои мысли вертелись вокруг Ника. Я пыталась вообразить себе его ярость, когда он обнаружил, что я сбежала вместе с «Историей» и его секретным конвертом… но не могла. Слишком возбужденная, чтобы заснуть, я села и снова принялась просматривать те документы, которые так потрясли меня утром, и в очередной раз прочитала сопроводительное письмо, приказывающее убивать амазонок. Могло ли быть так, что я слишком поспешила, решив, что это послание от аль-Акраба к Нику? Теперь, когда я знала об обещанном Резником вознаграждении в миллион долларов, мне казалось, что автором письма был скорее он, чем аль-Акраб.

Не в силах прийти к какому-либо выводу, я отложила письмо и снова легла. Пришло время, решила я, внимательно рассмотреть то, что, как мне казалось, я знала. Некий П. Эксулатус говорил об амазонках, двинувшихся на север… А почему бы и нет? Разве в некоторых европейских легендах не упоминались время от времени некие девственницы, посвятившие себя искусству войны? Однако до настоящего момента я лишь с презрением фыркала, натыкаясь на легенды о средневековых амазонках, живших вдоль Дуная, и об их женщине-военачальнике Шарке, которая будто бы обезглавила сотню мужчин в одной-единственной битве и изнасиловала несколько десятков пленников… прежде чем убить и их тоже.

Возможно, амазонки действительно продолжали жить там, в диких лесах Центральной и Северной Европы, только стали называть себя по-другому. Может быть, валькирии, воинственные девы со щитами из древних скандинавских мифов, и есть гордые наследницы доисторических амазонок? Эта соблазнительная идея на время заняла мой ум, и я, по крайней мере, перестала думать о Нике.

Позже, когда мы уютно устроились в кровати, я наконец задала вопрос, который уже много дней вертелся у меня в голове.

– А что ты подразумевал тогда в Стамбуле, заявив, что уже поймал пулю вместо Джеймса? – спросила я, поглаживая грудь Ника.

Ник улыбнулся и поцеловал меня.

– Ты и сама знаешь. Если бы не он, я бы давно тобой занялся.

Я расхохоталась:

– А твои боссы никогда тебе не говорили, что нельзя домогаться своих служащих?

Ник громко хмыкнул:

– Домогательство – это часть договора.

– Слушай… а тебе нравится работать на мистера аль-Акраба?

Ник немножко подумал:

– Нет.

– Тогда почему ты не уйдешь от него?

– Это не так-то просто. – Ник как будто почувствовал себя неловко, чтобы не сказать глупо. – Думаю, пора уже все тебе рассказать. Мистер аль-Акраб – мой отец.

– Что?!

Я бы свалилась с кровати, если бы Ник меня не удержал.

– Ну, ну… – Он поцеловал меня в шею. – Это все-таки не то же самое, что оказаться в постели с самим дьяволом.

– Не знаю…

Я не понимала, то ли мне смеяться, то ли плакать. Трудно было сердиться на Ника за то, что он в конце концов сказал правду, однако мысль о том, что Ника окружала неизбежная для таких людей свита моделей в бикини и гоночных автомобилей, вызвала во мне грусть.

– Дай определение, что такое «дьявол».

– У меня есть кое-какие искупающие вину качества, разве не так? – Ник взял мою руку и утащил ее под одеяло. – Ну, например, очень большое… сердце.

– А как насчет очень больших объяснений? – возразила я, напоминая себе обо всех тех замечательных причинах, по которым я сбежала от него в Стамбуле. – Твои люди шпионили за моими родными! В том числе какой-то низкопробный детектив, который лазил сквозь зеленые изгороди и прочие кусты, чтобы сфотографировать моих родителей у них дома! А как насчет тех пистолетов под твоей кроватью? Уверена, они для того, чтобы стрелять в людей! – Я уставилась на Ника, чтобы проверить, как именно подействовали на него мои слова, и была вознаграждена тем, что его улыбка растаяла. – Так что уж извини меня, если я рассердила тебя такой малостью. Но ты с самого начала лгал мне, дурачил меня, манипулировал мной… Я даже не знаю твоего настоящего имени!

Ник откинулся назад и скрестил руки на груди:

– Меня зовут Ник. Так, как я тебе и сказал. Отец называет меня Камалем, но мама звала меня Никколо.

– Бразильянка? – предположила я, подталкивая его к дальнейшим объяснениям.

Я ведь отлично помнила наш разговор в Микенах за обеденным столом мистера Телемакоса, сооруженным из школьной доски, когда Ник потчевал нас литературной импровизацией – полностью фальшивой, как я теперь понимала, – на тему своего горестного детства.

– Нет. – Ник вздохнул и закрыл глаза. – Моя биологическая мать.

И он снова погрузился в молчание, а моя давно назревшая растерянность превратилась теперь в полнейшее недоумение. Я была так уверена, что мы будем говорить о содержании того конверта, который я стащила, начав с отчетов частного сыщика обо мне и моей семье… Но осознание того, что на самом деле я могу оказаться лишь фигурой второго плана в пространных объяснениях Ника, основательно меня отрезвило.

– Мой отец родился в Иране, в старой и очень богатой семье, – заговорил наконец Ник, по-прежнему не открывая глаз.

– Семья аль-Акраб, полагаю?

– Нет, нет, нет… – Ник отмахнулся от этого предположения усталым жестом, – аль-Акраб – это арабское имя. Оно означает «скорпион». Мой отец взял его, когда в двадцать два года его изгнали из семьи.

Видимо почувствовав мое удивление, Ник открыл глаза. Он выглядел таким несчастным, что я ощутила укол жалости. Лишь в этот момент мне пришло в голову, что, может быть, скрытыми причинами его столь продолжительной таинственности было вовсе не желание одурачить меня, а просто необходимость создать некий внутренний барьер между собой и отцом. Все эти бесконечные маскировки и перемены мест, все эти паспорта… Могло ли быть так, что Ник прятался не только от мародеров и контрабандистов, но и от самого себя? Наклонившись, я поцеловала его в щеку, и он улыбнулся в ответ.

– Тридцать четыре года назад мой отец со своей командой выиграл в Оксфорде соревнования по гребле, – продолжил Ник. – И вместе с товарищами отправился в Лондон отпраздновать это событие. И там он познакомился с одной девушкой, и они провели ночь вместе. Но она сбежала еще до рассвета, и он больше никогда ее не видел… – С этими словами Ник встал с кровати и ушел в крошечную кладовую, абсолютно голый, предоставив мне гадать, как это мне удавалось так долго удерживать внимание такого потрясающего мужчины, и еще – закончил ли он свой рассказ…

Через несколько минут Ник вернулся с бутылкой красного вина, двумя бокалами и коробкой печенья. И только когда бокалы были наполнены и он коснулся своим моего, он сказал:

– Год спустя мой отец получил по почте младенца. То есть меня. К посылке прилагалось письмо. В нем говорилось: «Милый Хасан, это твой сын. Его зовут Никколо. Пожалуйста, прости его. Ему не понять того, кем является его мать». Там было еще кое-что, но теперь это не имеет значения. Под запиской также была подпись: «Мирина».

Я вытаращила глаза, утратив дар речи.

– В общем, как ты можешь догадаться, – Ник основательно отпил из своего бокала, – мой отец потратил следующие тридцать три года на попытки отыскать эту самую Мирину. Он был убежден в том, что она амазонка. Она была невероятно красивой и сильной, а обстоятельства их встречи были столь необычными… Мой отец возвращался с друзьями из ночного клуба, когда прекрасная латиноамериканка подошла к ним и взяла его под руку. И только много лет спустя отец сообразил, что по улице в тот момент проехало несколько полицейских машин с включенными сиренами. Но как бы то ни было, эта женщина вошла с ним в отель, а затем и в отцовский номер. Он был так зачарован ее внешностью, что не стал возражать. Как только они остались наедине, она извинилась и ушла в ванную комнату. Она провела там довольно много времени, и отец даже постучал в дверь и спросил, все ли у нее в порядке. Она не ответила. Когда отец толкнул дверь и понял, что та заперта изнутри, он просто вышиб ее, подумав, что девушка, возможно, принимает наркотики или задумала самоубийство… В общем, ему что только не пришло в голову. Но он нашел ее рыдающей под душем. Поначалу он подумал, что она ранена, потому что на полотенце для рук и в раковине он увидел кровь, но на ее теле ран не было. Потом он заметил охотничий нож на груде ее одежды. – Ник скривился, посмотрев на меня. – Конечно, отец был заинтригован. Кто эта женщина? Что она натворила? Он попытался разговорить ее, приласкать, но она оттолкнула его и огрызнулась: «Ты знаешь, как наказывают того, кто оскверняет амазонку?» В конце концов она встала и вытерлась, а мой отец убедил ее остаться на ночь в его номере. Подробностей я не знаю, но, учитывая то, что я был зачат именно в ту ночь, я прихожу к выводу, что отец вовсе не спал в кресле. И – да, – Ник кивком указал на мою руку, – она носила точно такой же браслет, как у тебя. Поэтому мой отец и отправился тридцать лет назад в Микены, чтобы поговорить с мистером Телемакосом.

И тут наконец длинная цепочка костяшек домино начала стремительно падать в моей голове.

– Ну конечно! – воскликнула я. – Это был твой отец! Мистер аль-Акраб! Это он был тем Крисом Хаузером из Балтимора, так ведь? Вот почему ты был таким странным в тот день!

– А я был странным? – Ник как будто слегка развеселился. – Ну, теперь ты понимаешь. Я ведь даже не догадывался о том, что отец приезжал туда прежде, да еще и под чужим именем. Я и теперь не понимаю, как мистер Телемакос умудрился увидеть связь… Я совсем не похож на отца. Да?

– Ну он же Оракул, в конце-то концов, – ответила я, дипломатично уходя от прямого ответа. – Он сказал, что и моя сумка вернется. Так оно и вышло.

Ник внимательно посмотрел на меня, словно не был пока уверен, до какой степени я его простила. Потом, с надеждой коснувшись ладонью моей щеки, он прошептал:

– Он сказал мне, что ты – моя половинка. Но я и так уже это знал.

Я поцеловала его в ладонь:

– Хотелось бы мне, чтобы мы обо всем этом поговорили до поездки в Стамбул. Или, по крайней мере, до того, как уехали из Стамбула.

Ник покачал головой:

– Диана… до вчерашнего вечера я просто не знал всего этого. Когда ты исчезла, я полетел в Дубай, чтобы наедине увидеться с отцом, что всегда очень нелегко…

– Ты летал в Дубай? Но я же видела твоего отца там, в отеле «Чираган-Палас», вместе с мистером Людвигом…

– Он весьма подвижный и увертливый тип, – сказал Ник, наливая нам обоим еще вина. – Я потребовал, чтобы он мне все объяснил: какого черта мы вообще делаем, и при чем тут ты, и почему Резник гоняется за тетрадью твоей бабушки… И тогда он отдал мне тот конверт, который ты у меня свистнула. – Ник покосился на меня. – И еще, кстати, он дал мне те пистолеты, на случай, если придется столкнуться с Резником. Это его способ показать свою любовь.

Переполнившись сочувствием, я прижалась головой к его плечу:

– Мне ужасно жаль…

– Не стоит. Если бы ты вот так не сбежала, я бы никогда не смог вытрясти из него всю правду. Я, вообще-то, всегда знал, что женщина, которая меня вырастила, не моя мать, но, как ты сама заметила, до встречи с тобой я и слова «амазонка» почти не знал. И только тем вечером на лодке, когда ты рассказала мне о своей бабушке и о том, что амазонки отказываются от рожденных ими мальчиков, я начал подозревать, что наше путешествие имеет какое-то отношение и ко мне тоже. Отец отправил меня на это странное задание – держаться как можно ближе к тебе и проследить, что ты собой представляешь… Но не объяснил, зачем ему это нужно.

– Но почему? – спросила я. – Зачем вся эта таинственность?

Ник глубоко вздохнул:

– Таков уж мой отец. Он всегда говорит, что тот, кто управляет настоящим, переписывает прошлое. Я только никогда не понимал, что он говорит о самом себе. Я полагаю, что, если ты начинаешь лгать людям и создавать альтернативную реальность, ты не можешь просто взять и отодвинуть ее в сторонку. – Он снова покачал головой и выглядел теперь почти таким мрачным, как в Алжире. – Я понимаю, все выглядит так, словно я лгал тебе с самого начала, но на самом деле я просто изложил тебе ту историю, которую мой отец рассказал мне. Я понятия не имел, что он тридцать три года подряд искал амазонок и что его странноватый интерес к археологии был всего лишь предлогом для того, чтобы разворошить каждый муравейник в Средиземноморье…

– Может, он считал, что таким образом защищает тебя? – предположила я, думая о своих собственных родителях. – Но тогда… Тогда зачем он пожелал, чтобы именно ты пошел по следу амазонок? И похоже, надеялся, что я тебе в этом помогу.

– Он утверждает, что хотел дать моей биологической матери шанс встретиться со мной. – Ник нахмурился. – Я лично думаю, что это игра с позиции силы. Он желает доказать, что в конце концов был прав и что амазонки действительно существуют и по сей день. Он велел, чтобы я не спускал с тебя глаз… везде следовал за тобой… выяснял, куда ты хочешь направиться.

Я ощутила укол подозрения.

– Но ты меня уволил. В один прекрасный день. Зачем тебе было меня увольнять, если предполагалось, как ты утверждаешь, что ты должен постоянно за мной следить?

Ник кивнул, понимая мою идею:

– Когда мы с тобой впервые встретились, для меня на первом месте был тот храм. Я решил, что тебя пригласили, поскольку ты связана с Оксфордом и Моузлейнами. – Ник улыбнулся, наверное вспомнив, как многое весьма драматически изменилось с тех пор. – Признаю: я дождаться не мог, когда наконец от тебя избавлюсь. Но потом я переговорил с отцом, и он четко мне объяснил, что ты куда важнее храма. – Ник обнял меня за плечи и запечатлел поцелуй на моем лбу. – Он и представления не имел, насколько оказался прав.

– Даже несмотря на то, что я с чем-то там связана?

– Ты связана с браслетом амазонки. – Ник провел пальцем по шакалу. – С этого все и началось. Мой отец был убежден, что рано или поздно ты приведешь меня к плавучей базе амазонок. А когда он увидел, что события не спешат развиваться, то решил, что следует как-то подтолкнуть амазонок к действию. Поэтому он и потребовал, чтобы я вернул тебе телефон там, в Алжире. Он хотел узнать, кому ты позвонишь и что после этого произойдет. Он уже подозревал, что твой контакт в Оксфорде, Катерина Кент, как-то связана с амазонками; он просто не знал, какую именно роль она играет.

– Как мило! – сказала я. – Ставить научные эксперименты на своем собственном сыне! Отлично! Ему все это явно недешево обошлось. Полагаю, он поэтому и хотел, чтобы ты начал болтать о сокровищах амазонок? Чтобы заставить амазонок ощутить некоторое давление?

Ник выглядел виноватым.

– Подумать только, я играл на его стороне, а на тебя навлекал неприятности… Но я просто не представлял, с чем нам придется столкнуться. Да и он тоже. Видимо, он был убежден, что в какой-то момент моя мать должна будет осознать, кто я таков, и откроется мне. А если нет… Ну, ничего страшного, поскольку я же все равно ничего о ней не знал. Он наверняка даже не воображал, что мы можем оказаться зажатыми между амазонками и головорезами Резника.

Некоторое время мы оба молчали. Мне казалось странным сидеть вот так и наблюдать за языками пламени, танцующими в камине, зная, что огромные поленья скоро превратятся в пепел… И что весь мой мир пошатнулся. В конце концов я прижалась к Нику и сказала:

– Ты говорил, что твой отец был уличным музыкантом. И мне это понравилось.

Ник в очередной раз вздохнул:

– Ну, он действительно был. А я действительно был его обезьянкой и бегал по кругу со шляпой. Его родные в Иране, узнав о ребенке, то есть обо мне, просто пришли в бешенство. Они пожелали, чтобы отец отказался от меня и продолжил учебу в Оксфорде, как будто ничего не случилось, а когда он не согласился с ними, они выбросили его из семьи. Тогда отец обратился в колледж, предлагая как-то отработать плату за обучение, но ему объяснили, что он не может там оставаться с ребенком… Это «не в духе Оксфорда». У него не было денег, домой он вернуться не мог… Вот он и сунул меня в рюкзак и присоединился к группе бродячих музыкантов. Так он оказался в Рио, где и начал свое первое дело, и встретил женщину, которая стала мне приемной матерью. Отец целиком и полностью сделал себя сам. Рядом с ним нелегко находиться. Он испытывает потребность контролировать все и вся.

– Даже тебя?

– В особенности меня.

Я попыталась улыбнуться:

– Он явно не слишком популярен в Оксфорде. У меня сложилось впечатление, что он довольно… беспощаден?

Ник сжал мое бедро:

– Он вовсе не так плох, как людям нравится думать, просто он весьма целенаправлен. Тебе когда-нибудь приходилось слышать о капиталистах, которых бы не считали беспощадными? Это же общее мнение бездумного стада.

– Но даже если и так, полагаю, он был бы не слишком доволен, если бы узнал, что ты связался с оксфордской училкой.

Ник повернул голову и посмотрел на меня с кривой улыбкой:

– Он бы понял мое желание завоевать ледяную принцессу, которая и руки бы мне не подала…

Улыбка Ника угасла, он провел пальцами по всему моему телу, как бы демонстрируя ту вольность, с которой теперь могла путешествовать по нему эта некогда презираемая рука.

– И ты именно это и сделал? – спросила я, когда он наклонился ко мне, чтобы поцеловать. – Преодолел мою ледяную царственность?

– Преодолел ли? – Ник лег на меня сверху. – Разве я не ощущаю нечто вроде бунта? – Он улыбнулся, когда я расслабилась под ним. – Что-то не похоже на капитуляцию…

– Поосторожнее! – предостерегла я его. – Это может оказаться засадой. В любой момент мои сестры-амазонки могут вышибить дверь…

– И то верно. – Ник прижал мои руки к постели. – Так что лучше мне поспешить.

Когда мы вышли из музея, солнце уже исчезло за горизонтом, а воздух похолодел настолько, что меня пробрало его дыханием до мозга костей. Идя к машине рядом с Ником, я невольно сомневалась в том, что сумею когда-либо отогреться снова. И дело было не только в разочаровании от открытия, что бедняжка Вабу Руси ничем не смогла помочь в разгадке тайны моей бабули; суть была в том, что все это место погружало меня в глубочайшую печаль. Мне не терпелось покинуть эту промерзшую пустыню, населенную тысячами бездомных призраков.

– Здесь мы ничего полезного о Вабу не узнали, – сказала я, засовывая руки глубоко в карманы в поисках ключей от машины. – И куда дальше? В городской архив?

Но Ник почему-то молчал, то и дело поглядывая на другую сторону дороги, на какой-то мотоцикл и его седока, пристроившихся в тени между двумя уличными фонарями.

– Это, – сказал он наконец, – мотоцикл фирмы «Керни энд Трекер Марвин». Они только что выиграли ралли в Дакаре. В очередной раз. – Видимо сообразив, что я ожидаю каких-то пояснений, Ник добавил: – Я видел такой сегодня утром, когда мы заходили в магазин одежды. Могу поспорить, это тот же самый. Немногим захотелось бы кататься на мотоцикле в такую погоду.

Как только Ник это сказал, мотоцикл сорвался с места и исчез в темноте, умчавшись в сторону русской границы.

– Резник? – спросила я, снова охваченная холодом, на этот раз от страха.

– Не думаю. – Ник все еще смотрел в черную пустоту Рааттеенской дороги, и на его подбородке дергался маленький мускул. – Но я совершенно уверен в том, что за нами наблюдают.

Когда мы вернулись в гостиницу, я затащила Ника с собой под душ, отчаянно желая обладать им хоть какое-то время. Мы пока еще не решили, уехать или задержаться здесь, но я знала, что Камаля аль-Акраба вскоре снова поманит вдаль зов сирен, не говоря уж о велениях того безжалостного родителя-циклопа, который управлял его жизнью.

– Изысканная, редкостная богиня, – сказал Ник, входя в ванную комнату. – Но мы ведь оба знаем, что случается со смертными, которые видят, как купается Диана.

– Да. – Я втащила его под поток горячей воды, желая насладиться его совершенством и забыть о несовершенном мире вокруг нас. – Но я обещаю, что ты хотя бы об этом не пожалеешь.

– Я такого и вообразить никогда не мог, – пробормотал Ник, крепко прижимая меня к себе, – что я окажусь вовлеченным в hieros gamos в Финляндии, в ноябре…

Я удивленно засмеялась и лишь тогда вспомнила о нашем нескромном разговоре с Ребеккой на Крите.

– Я думала, ты не знаешь греческого.

– Я проверил по словарю. Хотя твое покрасневшее лицо тем вечером и без того все достаточно объяснило. – Ник погладил меня по щеке, его взгляд был мягким и искренним. – Мне за всю жизнь не приходилось так много раз заглядывать в словарь… Ты очень хорошо действуешь на мой словарный запас.

Я нахмурилась, притворяясь рассерженной:

– И только?

Ладони Ника скользнули по моему мокрому телу.

– Дай-ка подумать… А на что еще ты годишься?

– Ну, например, я могла бы высечь тебя березовым веником, – предположила я, шлепая его по ягодицам. – Финны как раз этим и занимаются в своих саунах. Весьма освежающе действует. А потом они выскакивают на улицу и катаются в снегу. Неплохо звучит, а?

Ник одарил меня плутовской усмешкой:

– Да мы так растопим весь снег в Финляндии. – Потом, развернув меня, он обхватил мое тело теплыми снисходительными руками и пробормотал через мое плечо: – У меня есть идея получше. И нам даже не понадобится березовый веник.

И только когда мы уже собирались выйти, чтобы где-нибудь поужинать, я заметила конверт, подсунутый под дверь. Он был адресован мистеру и миссис Панагополус и содержал в себе сложенный листок плотной бумаги, на котором была от руки нарисована некая карта и написано над ней:

Ник первым опомнился при виде такого поворота игры.

– Поздравляю, – сказал он, целуя меня в шею. – Ты нашла амазонок.

Я с сомнением рассмотрела рисунок:

– Неужели все действительно так просто? А что, если это Резник? Его люди ведь нашли меня в Калькризе… По крайней мере, я предполагаю, что их послал именно он.

Некоторое время мы обсуждали все это и в итоге решили, что Резник сумел выследить меня в Германии по определенным причинам, и Ник сумел сделать то же самое, и все из-за того, что Ребекка проболталась по телефону о моем интересе к музею Калькризе. Можно было не сомневаться в том, что Резник прослушивал ее разговоры с того самого вечера, когда состоялся прием в его доме. А тот факт, что после он перешел к угрозам моим родителям, если это действительно был он, а не амазонки, служил хорошим признаком того, что в настоящий момент он не имеет представления, где мы с Ником находимся.

Но если письмо действительно прислали амазонки, без ответа оставался главный вопрос: приглашали нас на дружескую встречу или заманивали в ловушку? Карта предлагала нам поехать по Рааттеенской дороге мимо мемориала в ту самую черную пустоту, в которой исчез мотоцикл. Но я знала, что должна туда отправиться.

– А вот тебе этого делать не обязательно, – сказала я Нику, когда мы уже шли к машине. – Это же моя бабушка, значит и проблема тоже моя.

Он открыл багажник и бросил в него наши вещи. Мы решили сразу забрать все, просто на тот случай, если что-то пойдет не так и нам придется в спешке удирать из Суомуссалми.

– Ты ведь это не всерьез, а? – поинтересовался Ник, захлопывая багажник. – Я уже нашел то, что искал. И это и есть счастливый конец для меня, и я намерен им наслаждаться, даже если он меня убьет.

Я потянулась к нему и поцеловала:

– Не надо так говорить.

Мы выехали из сонного города и покатили в сторону русской границы. Лес смыкался вокруг нас со зловещей решительностью. Декорация избитой старой дороги, так хорошо нам знакомой, исчезла; теперь перед нами лежали дикие киммерийские земли на самом краю света. Мы наконец въезжали на истинную территорию амазонок.

– А ты, случайно, не прихватил из Стамбула какой-нибудь из тех пистолетов? – спросила я Ника просто для того, чтобы нарушить молчание.

Но Ник был слишком сосредоточен, рассматривая что-то в зеркале заднего вида, а когда я обернулась, то увидела два слабых огонька фар на пустынной дороге за нами.

– Они что, следят за нами?

– Думаю, да, – скривившись, ответил Ник. – Давай посмотрим, не сможем ли мы от них оторваться.

Мы проехали еще с километр или около того и наконец добрались до пересечения дорог. Карта Вабу Руси предлагала нам ехать прямо, но, едва мы очутились на перекрестье, Ник внезапно выключил сигнальные огни и резко повернул на узкую, изрезанную колеями дорожку, шедшую прямо в лес. Как только мы скрылись за деревьями, Ник поставил машину на ручной тормоз и выключил двигатель.

Мы остановились настолько внезапно, что я не успела ничего сообразить и дернулась вперед, натянув ремень безопасности.

– Эй, ты в порядке? – спросил Ник, касаясь меня в темноте. – Извини, что пришлось вот так…

Мгновение спустя по дороге мимо нас проехали две машины.

– Ну а теперь посмотрим… – Ник повернулся назад. – Дадим им три минуты…

Но и минуты не прошло, как машины проехали в обратную сторону, на этот раз гораздо медленнее.

– Сиди тут! – сказал Ник, открывая дверцу.

Однако я тоже вышла из машины и пошла за ним к дороге, спотыкаясь на кочках, и мы наконец очутились достаточно близко к тем двум машинам. Они остановились на пересечении дорог, и водители явно обсуждали, куда им двигаться дальше.

Когда же они тронулись с места, выбрав западное направление, Ник обнял меня и какое-то время мы стояли на месте, стараясь отдышаться. Не обменявшись ни словом, мы вернулись к нашему автомобилю и поехали дальше, чувствуя себя на волосок от гибели. Нам незачем было обсуждать, кто мог отправить за нами две машины; мы оба знали, что это должен быть Резник. Накануне вечером Ник догнал какой-то грузовик, шедший на север, в Лапландию, чтобы подбросить в него тюбик с зубной пастой… Но похоже, сделал это слишком поздно.

Сосредоточившись на указаниях Вабу Руси, я показала Нику сначала одну боковую дорогу, потом другую, и мы оба не уставали удивляться тому, что кто-то не поленился установить в этой глуши указатели, и лишь потом я сообразила, что указатели эти временные и изготовлены из досок.

Не могу сказать точно, как долго мы ехали, пока наконец не повернули на длинную подъездную дорогу, расчищенную от снега. Что-то во всех этих лунных тенях и пустынной лесной дороге заставило меня совершенно утратить чувство времени. А кривые ветки, цеплявшиеся за машину, когда мы виляли между лесными стражами, ничуть не помогли развеять ощущение, что мы приближаемся к некоему месту, приютившемуся на самом краю физического мира.

Двухэтажный особняк в конце извилистой дороги выглядел именно таким заброшенным, как и заставляла предположить не слишком ухоженная подъездная дорога. В пляшущем свете фар нашей машины я видела величественный, но облупившийся фасад, обшитый досками, с заколоченными окнами; лишь когда мы подъехали поближе, я заметила с полдюжины пар лыж, прислоненных к стене. Но хотя дом явно оказался не совсем пустым, он все же определенно не произвел на меня впечатления той лесной крепости, какую мы оба ожидали увидеть.

– Это и есть?.. – Ник наклонился вперед на своем сиденье, и на его лице отразилось недоверие. – А где могучая изгородь для защиты от хищников и ров с пираньями? Могу я посмотреть еще раз на карту?

Но, судя по карте, никаких ошибок не было; мы приехали, куда надо.

– Ну понятно же, что это просто какой-то случайный дом, избранный для встреч, – сказала я, надеясь, что мое разочарование не слишком заметно. – Они бы ни за что не выдали нам местоположение своего настоящего штаба.

Выйдя из машины, я направилась к дому. Парадное крыльцо потрескалось за десятилетия безжалостных зим, а бронзовый дверной молоток в форме конской подковы своим зеленым налетом выдавал солидный возраст. Что же происходило в этом обветшалом здании, думала я. Был ли он предназначен для того, чтобы встречать и приветствовать людей… или для того, чтобы прощаться с ними? Как только Ник догнал меня, поднявшись по ступеням, я отогнала сомнения и решительно постучала в дверь, давая понять, что вне зависимости ни от чего я отвечаю за свои действия.

Некоторое время мы молча ждали. Когда же дверь наконец распахнулась, все мои сомнения улетучились, как будто их никогда и не бывало, потому что свет, лившийся из дома, был теплым и обильным, а женщина, вышедшая нам навстречу, излучала лишь покой и добрые намерения, и ничего больше. Высокая и подтянутая, она была одета в джинсы и пушистый свитер с изображением северного оленя, а ее седые волосы были собраны в тугой хвостик. При первом взгляде на ее открытое, милое лицо можно было подумать, что этой женщине около шестидесяти, но ощущение узловатых пальцев при рукопожатии заставило меня предположить, что она много старше, чем выглядит.

– Наконец-то! – воскликнула она с финским, как я уже понимала, акцентом. – Входите, входите. И извините, что дом выглядит так… Здешние зимы весьма суровы.

Она провела нас по широкому коридору к дугообразной лестнице на второй этаж. Несколько антикварных предметов обстановки и большое живописное полотно, на котором изображались пасущиеся коровы, заставляли предположить, что мы пришли в дом какой-то образованной семьи. И тем не менее что-то подсказывало мне, что все это простая показуха.

– Вы и есть Вабу Руси? – спросил Ник, расстегивая молнию своей лыжной куртки.

Женщина улыбнулась:

– Нет, мое имя – Отрера. – Она взяла наши куртки и повесила их на бронзовые крючки на стене, рядом с оружейной стойкой, в которой красовались шесть винтовок. – Медведи, волки, росомахи, – сказала она в ответ на наш невысказанный вопрос. – Даже когда я выношу мусор, то беру с собой дробовик. Или вот это. – Хозяйка выдернула из стойки для зонтиков заржавевшую рапиру. – Росомахи знают, что эта штука очень неприятна, когда ею тычут в нос. Но идемте…

Она сунула рапиру на прежнее место и направилась впереди нас в гостиную с высоким потолком и древней трехъярусной дровяной печью в дальнем конце.

– Надо согреться.

Мы вошли в эту большую комнату, и группа девочек-подростков мгновенно поднялась со своих мест и бесшумно исчезла за другой дверью. Девочки были одеты в спортивные штаны и футболки с длинными рукавами. Судя по потрепанным учебникам и пеналам для карандашей, которые они держали в руках, можно было подумать, что это подружки, собравшиеся позаниматься в чьем-то доме. Через мгновение мы уже слышали, как они громко переговариваются между собой, уходя куда-то вглубь дома. Книга, забытая на одном из стульев, выдала причину их встречи; это был учебник русского языка отнюдь не для начинающих.

Несмотря на солидные размеры, гостиная производила впечатление помещения, которое использовалось строго в определенных целях; все окна были закрыты ставнями, а обстановку составляли одни лишь стулья самых разнообразных фасонов. Одни имели мягкие бархатные сиденья, у других были прямые жесткие спинки, и еще здесь стояло множество простых табуретов; но все они смотрели на большую карту мира на стене и стеклянную школьную доску рядом с ней.

– Садитесь! – настойчиво предложила Отрера, быстро стирая с доски разноцветные надписи.

Потом она схватила стул и села на него верхом, небрежно опустив руки на спинку. Я невольно восхитилась ее физической уверенностью и ощутила легкий всплеск надежды. Может, и моя бабуля старилась так же не спеша, как Отрера? И если она действительно до сих пор была жива, не могла ли она находиться здесь, в этом самом доме, ожидая подходящего момента, чтобы выйти и поприветствовать меня?

И как раз в этот момент я услышала, как что-то приближается к дому с протяжным ревом и останавливается прямо перед ним. Посмотрев на Ника, я поняла, что и он тоже это слышал. Мотоцикл.

Глядя на дверь, ведущую в коридор, я нервно ожидала, кто же в нее войдет. Но никто не появился. До нас донеслись лишь тяжелые шаги на лестнице, шум взволнованных голосов, а потом хлопнула какая-то дверь.

Сколько же народу было в доме? Мне хотелось это узнать. И кем они были, эти люди? Пока что я не видела никого, кто совпадал бы с моими представлениями об амазонках, да и сам дом не производил впечатления места постоянных встреч, не говоря уж о том, чтобы выглядеть как штаб, достойный могущественной международной организации. Посмотрев на Отреру, я увидела, что она пристально и задумчиво смотрит на Ника, но наконец она заговорила:

– У вас есть какие-то вопросы ко мне.

– Вопросов у меня множество. – Ник наклонился вперед, чтобы опереться локтями о колени. – Полагаю, это именно вы заманили нас сюда.

Губы Отреры слегка дернулись – то ли весело, то ли нервно.

– Позвольте мне начать с той женщины, от чьего имени вам было послано приглашение, – сказала она. – Как вы узнали в музее «Рааттеен Портти», Вабу Руси и ее маленькая дочь Энки были среди тех, кого захватили в качестве заложников русские партизаны в отместку за поражение Сталина в Суомуссалми. По большей части партизаны просто убивали гражданских – женщин, детей, стариков, – но Вабу и Энки были посажены в грузовик и отвезены в Россию, где их отправили с лагерь пленных, который назывался Кинтисмяки. Я тоже там была, и моя сестра Тююне. Наш отец погиб на войне, а нашу мать убили, когда захватили в плен нас с сестрой. – Отрера сдула с рукава своего свитера какую-то пушинку и смотрела, как та падает на пол, прежде чем продолжить намного тише. – Малышка Энки, дочка Вабу, умерла в том лагере. Она по-настоящему не ела много недель, как и все мы, и мать уже не в силах была согревать ее. Когда пришли два охранника, чтобы унести тело, Вабу убила одного из них кухонным ножом…

Я была настолько потрясена сдержанным рассказом Отреры, что с трудом могла верить, что и она тоже была там. И снова нечто в ее манерах напомнило мне бабулю, которая точно так же умела говорить о самых ужасных вещах со сверхъестественной отстраненностью, будто слова были просто какими-то инструментами, утварью, которую используют по мере необходимости…

– Из-за этого в лагере начались большие беспорядки, – продолжила Отрера. – Бунт. И во время этого сражения Вабу собрала некоторых из нас – девушек, у которых не было родителей, – и в суматохе сумела вывести нас через дыру в изгороди. Мы шли целый день и целую ночь, а к утру у нас уже просто не осталось сил. Нам хотелось только спать, и Вабу не могла заставить нас идти дальше. Но нам повезло. Какой-то русский лесоруб увидел, как мы лежим в снегу у дороги, подобрал нас и отвез к себе домой. Он и его семья отогрели нас, дали нам теплую одежду и немного еды, а когда мы достаточно окрепли, они сумели отвести нас обратно через границу. – В этот момент Отрера вздохнула, и только теперь, услышав этот тяжелый судорожный вздох, я начала понимать всю силу ее самообладания. – Мне тогда было всего восемь лет, – пояснила Отрера, взяв себя в руки. – Но я отлично все помню. Я помню, что Вабу не хотела возвращаться в свой прежний дом, потому что знала: партизаны сожгли его. На самом деле здесь, в Суомуссалми, все было так переполнено страхом, что многие люди сбежали отсюда. И в какой бы из домов мы ни заходили, мы видели либо разруху, либо чужих людей, обосновавшихся в нем. Это выглядело как конец света. Моя сестра Тююне ничего не понимала. «Почему мы не можем вернуться домой? – спрашивала она. – Что те люди сделали с мамочкой?» – Отрера замолчала и некоторое время сидела, закрыв глаза, как будто рассказ совершенно лишил ее сил. Но когда я уже подумала, что остаток истории она решила отложить на потом, Отрера снова посмотрела на нас, и в ее глазах вспыхнула новая сила. – Но чего я совершенно не понимала, – продолжила она, – так это того, что все это время Вабу кого-то искала: женщину, с которой она встретилась в госпитале во время советско-финской войны, сразу после смерти ее мужа. Эта женщина, скрипачка по профессии, говорила Вабу, что если та хочет начать все сначала, то она и малышка Энки могут присоединиться к ее бродячему цирку, который в тот год зимовал рядом с Аммансаари. – Как будто ощутив наше недоумение, Отрера поспешила добавить: – Я понимаю, это звучит довольно странно, но Вабу больше некуда было идти. После того как она потеряла всех любимых, она взяла на себя ответственность за семерых сирот: меня, Тююне и еще пятерых девочек. А та скрипачка говорила ей, что цирк принимает молодых женщин, которым некуда деваться, и учит их не только акробатике… В цирке их учат тому, как существовать в этом мире, не становясь зависимым от кого-либо. Ох, и в самом деле, когда мы нашли этот цирк, он оказался настоящим раем! – Отрера наконец улыбнулась, наслаждаясь воспоминанием о крошечной радостной части прошлого. – Лошади, музыка, костюмы… Это была настолько другая жизнь, настолько экзотическая для юной девочки вроде меня… Акробаты, работавшие на трапециях, умели выделывать такие невероятные вещи! А человек-змея? Я помню, как наблюдала за всеми ними и пыталась понять, как можно добиться такого от собственного тела? И конечно… – Она бросила на нас заговорщицкий взгляд. – Конечно, все они были женщинами!

Явно наслаждаясь тем, насколько мы были захвачены ее рассказом, Отрера соскользнула со стула и пошла к печи, чтобы подбросить в нее дров. Ее походка была легкой и энергичной; видя ее сзади, в джинсах и ботинках на высоких каблуках, никто бы не смог предположить, что этой женщине около восьмидесяти.

За ее спиной я посмотрела на Ника, но увидела, что он сосредоточенно прислушивается к звукам, раздающимся в доме. Где-то далеко звучали голоса… бренчали кастрюли и сковородки… даже пианино играло… И тем не менее Ник не сводил глаз с двери в коридор, как будто не сомневался в том, что там – засада.

Вернувшись к нам, Отрера перевернула стул и села нормально. Теперь она выглядела более сдержанной, ее эмоции опять ушли в далекое прошлое.

– Вы, конечно, понимаете, к чему я веду, – сказала она. – Тот бродячий цирк был балтийским отделением организации амазонок.

Я была настолько взволнована, что не удержалась от восклицания:

– Так вы тут действительно амазонки?!

Отрера уклончиво улыбнулась:

– Ну, в общем, вроде того. В течение многих поколений балтийский филиал существовал на цыганский манер, никогда не задерживаясь подолгу на одном месте и редко связываясь с сестрами-амазонками в других частях мира. Конечно, война еще более лишила их жизнь хоть какой-то стабильности…

Нас ненадолго прервали, когда в дверь просунула голову молодая женщина в спортивной короткой майке и что-то сказала по-фински.

– Ах да! – Отрера взмахом руки отпустила девушку. – Тут есть кое-кто, кто хочет с вами поговорить перед ужином. Но позвольте мне сначала закончить свою историю. Видите ли, это именно Вабу Руси убедила балтийских амазонок – наше отделение, – что пришло время осесть на месте и обдумать стратегию нашего возможного участия в делах современного мира. Мы, новое поколение, не хотели просто выступать за деньги да время от времени устраивать рукопашные бои. Вместо этого нам хотелось объединить силы с другими отрядами амазонок, чтобы сражаться за свободу и безопасность женщин во всем мире. Так что после Второй мировой войны мы стали организовываться и развивать связи с нашими сестрами в других странах. И мы настолько преуспели в модернизации нашей общины и развитии связей между разными подразделениями, что штаб-квартира международного движения амазонок в итоге перебралась сюда двадцать пять лет назад.

– А сколько всего у вас подразделений? – спросил Ник.

Отрера весело покачала головой:

– Ясно же, что я не могу вдаваться в подробности, но можете быть уверены: у нас свои люди везде, от Аляски до Фиджи. Каждый из наших филиалов имеет собственную структуру и свою собственную царицу. Мы не верим в централизацию, но нам необходимо действовать вместе, а такое равновесие создать очень трудно. Незаконная торговля, похищения, изнасилования и прочие злодеяния не признают границ и законов, а значит, и мы тоже. Однако мы надеемся, что молодые женщины, живущие в открытых, терпимых обществах, как ты, Диана, со временем будут меньше нуждаться в нас, что такие, как ты, станут амазонками внутри себя. У тебя есть возможность тренироваться, учиться. – Она суховато улыбнулась. – Ты нуждаешься лишь в том, чтобы освободиться от влияния государства и от его фальшивых обещаний защитить тебя. Хватит заглатывать наживку; крючок порвет тебе кишки! А теперь идемте. – Она встала и направилась к двери, мы – за ней.

Мы с Ником обменялись озадаченным взглядом, следуя за хозяйкой по коридору в просторную библиотеку, в центре которой стоял великолепный рояль. В этой комнате имелось несколько диванов, окруженных битком набитыми книжными полками, но единственной живой душой здесь оказалась коротко стриженная женщина, сидевшая у рояля и с закрытыми глазами наигрывавшая какую-то меланхолическую сонату.

И это была Катерина Кент.

Когда поднялось солнце, я села во внедорожник Резника и снова поехала на Рааттеенскую дорогу, но обнаружила, что наш с Ником арендованный автомобиль больше не торчит в канаве, а все следы схватки занесены снегом. Исчезли и наши вещи, и моя куртка, и «История амазонок», и письмо бабули… и даже ни единого отпечатка ног вокруг не осталось.

Я поехала дальше, упорно отыскивая путь к тайному убежищу амазонок, хотя при дневном свете все вокруг выглядело совершенно иначе, а самодельные дорожные указатели исчезли.

Но когда я уже ехала по извилистой подъездной дороге, то увидела, что потратила время впустую. Исчезли не только машины, остававшиеся на этой дороге, но и сам дом. На месте старого печального особняка теперь высилась лишь груда обгоревших камней.

Выйдя из машины, я немного побродила вокруг, по колено в снегу, ища хоть какие-то признаки жизни. Из-под почерневших руин здания еще поднимались кое-где тонкие струйки дыма.

Стоя там, глядя на развалины, я чувствовала себя странно оцепеневшей. Чего я ожидала? Что амазонки все еще будут здесь, что я застану их старательно отскребающими пятна крови с пола?

Обходя фундамент дома по кругу, я заметила старый серый сарай, пристроившийся поодаль, среди деревьев. Это было длинное высокое строение – пожалуй, даже побольше самого сгоревшего дома. Подобравшись к нему через снег, я с осторожным любопытством открыла двери.

Внутри я увидела десятки пустых конских стойл и груды грязной соломы на полу… И следы поспешного бегства: перевернутую тачку, разорванный тюк кормового сена…

В глубине конюшни имелась другая дверь, открытая настежь. За ней находилось огромное пустое помещение с бетонным полом. Моим первым впечатлением было то, что здесь, на этом обширном пространстве с высокими, как в соборе, потолками, хранилось нечто чрезвычайно важное… Чего теперь здесь не было. Но потом я заметила три веревки, свисавшие с балок перекрытия и… трапеции.

Внезапно я вспомнила, как Отрера рассказывала о бродячем цирке, бывшем некогда балтийским отделением организации амазонок, и поняла, что в этом пустом зале действительно было нечто особенное: тренировочная площадка. И ни единое зеркало или тюфяк на полу не смягчали ее суровости; здесь работали не ради представления, это было место сосредоточения, напряженных усилий, боли.

Надписи на стенах подтвердили мою догадку. Большинство из них были на неизвестных мне языках, но две оказались на английском. Одна была довольно длинной: «Те, кто может дать нам достаточно свободы, чтобы обрести немножко временной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности». Вторая оказалась короче: «Нация овец порождает правительство волков».

Подойдя к поручню, тянувшемуся вдоль стены, я схватилась за холодный металл и попыталась подтянуться. Но не смогла. Когда-то я это делала, в детстве, вместе с Ребеккой играя в саду в амазонок, но потом… став взрослой, я с удовольствием прислушивалась к тем, кто утверждал, будто женщинам такое просто не дано.

Возвращаясь обратно через конюшню, я внимательно осматривала все вокруг, надеясь найти какие-то забытые вещи, что-нибудь, какой-нибудь маленький сувенир, который дал бы мне силу жить дальше. Но все исчезло. И я просто собрала горсть зерна, высыпавшего из порванного мешка для корма, и сунула его в карман.

Где теперь балтийский филиал союза сестер? Хотелось бы мне знать. И что случилось с Джеймсом? Исчез ли он в дыму пожара, как и прочие тайны дома амазонок?

Похолодев при воспоминании о кровавом завершении войны Резника с амазонками, я повернулась, чтобы выйти наружу. И тут заметила нечто, висевшее на гвозде рядом с дверью. Это была моя куртка. Изумленная, я сняла ее и внимательно осмотрела. И конечно же, в карманах обнаружила все то, что считала потерянным: мои деньги, паспорт (опять!)… и бабушкино письмо.

Усевшись на опрокинутую тачку, я там же, на месте, открыла конверт. Письмо было коротким, а неровные буквы заставляли предположить, что бабуля была уже довольно слаба, когда писала его.

Мои обязанности преподавателя, как выяснилось, были переданы какому-то отличнику-старшекурснику, и всем, с кем я говорила, похоже, чрезвычайно не хотелось что-то менять в этой ситуации. Я поняла, что профессор Ванденбош, который уже давным-давно поставил перед собой цель уничтожить меня, лично подписывал все бумаги. Было даже высказано предположение, что из-за замены меня на другого преподавателя я теперь не вправе занимать квартиру профессора Ларкина и что мне было бы лучше, пожалуй, поискать себе новое жилье. Конечно, я все понимала. Я ведь наплевала на свои обязанности на целых три недели, но я была не в том настроении, чтобы отдавать с таким трудом завоеванное положение без борьбы.

Не помогало мне и то, что Катерина Кент до сих пор не вернулась из Финляндии. Я первым делом отправилась к ее квартире, но на мой упорный стук в дверь никто не ответил, а консьерж понятия не имел, когда она может вернуться.

– С профессором Кент всегда так, – сказал он мне с улыбкой заговорщика. – Думаю, она работает на МИ-5. Но мне никто не верит.

Днем во вторник я вернулась в колледж после очищающей тренировки в фехтовальном клубе – и обнаружила, что дверь моей квартиры приоткрыта. Первой моей мыслью было, что это, должно быть, уборщица, но я прислушалась – и не услышала ни шума пылесоса, ни громыхания мусорной корзины… Внутри было тихо, и я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

Как можно тише открыв свою спортивную сумку, я достала рапиру. Конечно, она была предназначена лишь для спортивных занятий и имела гибкий клинок и тупое острие, но все равно это было лучше, чем ничего. В хорошей руке даже спортивное оружие может оказаться смертельным.

Глубоко вздохнув, я толкнула дверь – и нос к носу столкнулась с Ребеккой.

– Боже! – взвизгнула она, при виде меня хватаясь за сердце. – Ты что, убить меня собралась?

Я бросила рапиру, и мы крепко обнялись.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я мгновение спустя. – Я разве не говорила тебе, чтобы ты плыла прочь с мистером Телемакосом?

Ребекка отступила назад и смахнула с глаз слезы.

– Если тебе нужны такие друзья, подай объявление в газету. Ты нуждаешься в помощи, вот я и приехала. Я получила курьерской почтой конверт с ключами и подумала, что они могут мне пригодиться.

Мы сравнили записки, сидя в кафе «Гранд». Ни Ребекка, ни я не были особыми любителями виски, но мы обе почувствовали необходимость пропустить по стаканчику. Устроившись на высоких стульях за барной стойкой, мы принялись разбираться в той путанице людей и событий, что развела нас в разные стороны, а теперь снова свела вместе. И само собой, Джеймс Моузлейн заметно выпирал из всей этой пестроты друзей и врагов.

– Я все равно не могу в это поверить, – сказала Ребекка. – Подумать только, мы преклонялись перед такой гнидой! Как ты думаешь, что они там с ним сделают? Позволят ему сгнить в тюрьме? Или отсекут голову мечом? В Швейцарии же с преступниками принято обходиться именно так?

Я пожала плечами и покрутила в ладони стаканчик со спиртным:

– Понятия не имею, как они могут повесить на него смерть Резника, но знаешь что? Он это заслужил. И если я еще когда-нибудь его увижу, он сможет получить обратно свой мяч для гольфа.

Когда мы наконец отправились домой, рука об руку, Ребекка уже знала все, что только можно было знать о моих мытарствах в Германии и Финляндии. И хотя Ребекка постоянно приправляла мой жалостный рассказ восклицаниями вроде: «Я уверена, с ним все будет в порядке!» или «Ну конечно, он тебя любит!» – я слишком хорошо ее знала, чтобы понять: подруга разделяет мои страхи и боится, что я больше никогда не увижу Ника.

– Почему бы тебе не отправиться со мной в Израиль? – предложила Ребекка, приноравливаясь к моему шагу, неровному на булыжной мостовой. – Это просто замечательное место, а доктор Озлем говорит, им там очень нужны люди. – Ребекка покосилась на меня, проверяя, не готова ли я согласиться. – Слушай, я серьезно: меня выгнали из Кносса, и это лучшее, что могло со мной случиться! А как насчет тебя? Не пора ли тебе отлучиться от груди Оксфорда?

Я покачала головой:

– Нет, пока я не найду способа вернуть себе свое положение.

И тут я увидела его. Грузовик стоял прямо перед входом в колледж, а рядом с ним я заметила фигуру, которую уж слишком хорошо знала. В высоких сапогах и облегающей одежде Лилли выделялась на средневековой улочке, как дерзкое растение, закрепившееся прямо на отвесной скале.

Заметив нас с Ребеккой, она кивнула мне и тут же, обойдя грузовичок, прыгнула на пассажирское сиденье.

– Стой! – закричала я, бросаясь вперед, но было уже поздно.

Грузовичок покатил по улице и исчез за углом. А мы с Ребеккой остались стоять перед входом в колледж в полной растерянности.

– Твою мать! – Я вбежала в вестибюль и направилась в квартиру, а перед глазами стояла коллекция римских монет профессора Ларкина и осколки древних сосудов. – Ну и что они могли взять на этот раз?

В спешке я не обратила внимания, что Фрэнк зовет меня, ему даже пришлось выскочить из-за стойки, в рубашке с короткими рукавами и просторных штанах с подтяжками.

– Вам тут посылка! – заорал он, явно жутко недовольный тем, что пришлось покинуть уютный уголок. – Вам бы лучше забрать все прямо сейчас! Я даже сдвинуть это не могу!

И он ничуть не преувеличивал. На полу стояли три деревянных ящика размером со стиральную машинку, и они были настолько тяжелыми, что для их перемещения понадобилось бы несколько человек.

– Только что доставили, – сообщил Фрэнк. – Для вас лично. Им не следовало сбегать до вашего прихода!

– Кому «им»? – спросила я, горя желанием узнать, что именно сказала Фрэнку Лилли.

Но Фрэнк уже схватился за телефон, пытаясь найти кого-нибудь достаточно сильного, чтобы помочь нам.

Получасом позже все три ящика очутились на полу квартиры профессора Ларкина.

– Не уверена, что их следует открывать, – задумчиво произнесла Ребекка, покусывая нижнюю губу. – Помнишь ящик Пандоры? Как она выпустила на волю горести, обрушившиеся на все человечество? – Я порылась в ящиках письменного стола в поисках чего-нибудь, чем можно было бы открыть ящики. – Можешь называть меня оптимисткой, но я не могу себе представить, какие еще горести могли бы свалиться на род людской.

И лишь позаимствовав у недовольно качавшего головой Фрэнка молоток и стамеску, мы смогли оторвать крышку ящика, помеченного цифрой 1. Сломав несколько ногтей, мы с Ребеккой уставились на опилки, поверх которых лежала кожаная папка-скоросшиватель.

– Ладно, давай посмотрим…

Я достала папку, раскрыла ее и обнаружила весьма объемистый, отпечатанный на машинке текст, причем на английском, что меня порадовало.

– Это история Мирины, – прочитала через мое плечо Ребекка, – первой амазонки, основательницы союза сестер… О! Мистеру Телемакосу это понравилось бы!

Отложив в сторону кожаную папку, я погрузила руки в опилки и некоторое время рылась в них, в то время как Ребекка наблюдала за мной расширенными глазами. Что бы ни скрывалось в этом ящике, оно было основательно закопано, и мне пришлось здорово постараться, прежде чем мои пальцы наконец задели что-то твердое.

– Погоди! – Ребекка, поняв, что я что-то нащупала, оттолкнула меня в сторону. – Давай вытаскивать это поосторожнее…

Вскоре весь пол квартиры профессора Ларкина был покрыт горами опилок, а Ребекка все еще продолжала раскопки. И когда наконец таинственный предмет оказался на виду, Ребекка не вытащила его наружу, а просто наклонилась над краем ящика, чтобы как следует рассмотреть.

– Это, – заметила она, – что-то древнее. Как мне кажется.

Мы немножко постояли над ящиком молча, вглядываясь в глиняную табличку. Потом я принесла настольную лампу и держала ее над ящиком, пока мы продолжали осмотр.

– Но это ведь не азбука амазонок, нет? – спросила Ребекка.

– Нет, это не она. – Я поднесла лампу как можно ближе, насколько позволял шнур. – Думаю, это лувийское письмо.

Как только я это произнесла, вилка выскочила из розетки, оставив нас во внезапно возникшей полутьме. Но картинка сохранилась в моих глазах, ясная как день.

– Ох, Бекки! – прошептала я, ощущая давно забытое щекотание научного волнения. – Неужели это и вправду оно?

Неожиданно зазвонил телефон.

– Тут мне какой-то журналист звонит, – сообщил Фрэнк с подходящей к случаю подозрительностью. – И желает поговорить с человеком, который отыскал глиняные таблички Трои. Это вы?

Ник снял номер в отеле «Кларидж» в Лондоне, но мы туда так и не добрались. Сбежав наконец от назойливых журналистов, мы пешком пошли по Нью-Колледж-лейн, а затем свернули на ближайшую аллею. Держа Ника за руку, я вела его по темноватому лабиринту потрепанных временем стен, пока мы не добрались до самого, пожалуй, потайного уголка в Оксфорде – отеля «Бат-Плейс». Ответив на несколько вежливых вопросов и получив ключ, мы ввалились в номер, сдирая друг с друга одежду с совершенно разнузданной поспешностью. И только увидев швы на бедре Ника, я вспомнила, что он совсем недавно сражался со смертью.

– Погоди! – выдохнула я. – Ты действительно в порядке? Может, нам лучше…

– Что? – Ник крепко прижал меня к себе, глядя мне прямо в глаза. – Что, подождать, пока не сядет солнце? Я готов наплевать на все правила, если ты на это согласна.

Я опрокинула его спиной на кровать и закрыла рот поцелуем.

– Для тебя есть только одно правило, – прошептала я, наслаждаясь ощущением его тела. – Оставаться в живых отныне и навеки.

Позже, когда мы лежали рядом в потном блаженстве, Ник, недоуменно хмурясь, посмотрел на меня и сказал:

– Погоди-ка… А разве у тебя нет квартиры здесь, в Оксфорде?

– Да, – вздохнула я. – Но там сейчас Ребекка. И еще родители приехали. Вообще-то… – Я посмотрела на наручные часы и застонала. – Вообще-то, предполагалось, что мы должны встретиться и выпить чая, через час.

– А я приглашен?

Я рассмеялась и прижалась к нему:

– Это на твой страх и риск. Помни, мой отец был директором школы. Он умеет задавать вопросы.

Ник поцеловал меня в лоб:

– Я готов встать по стойке смирно. Наверняка я воплощение наихудших страхов твоих родителей. В конце концов, если смешать гены толстолобого дельца из Дубая и байкерши-амазонки, кто знает, на кого будут похожи их внуки!

Не будучи уверенной в том, как понимать его слова, я осторожно прижала ладонь к его свежему шраму и сказала:

– Мой шакал принял на себя твою пулю. И родители тоже на это готовы.

Какое-то время Ник молчал. Потом сказал с необычной серьезностью:

– Может быть, сейчас вполне подходящий момент, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж?

Я была так ошеломлена, так взволнована, что рассмеялась. Но Ник меня не поддержал, и я села на кровати, уставившись на него:

– Ты так хорош собой… Но ты ведь понимаешь, академические ученые не пара для миллиардеров.

– На этот счет не беспокойся. – Ник тоже сел и кривовато улыбнулся. – Мой отец уверен – и в этом я с ним согласен, – что наилучший способ уничтожить человека – это платить ему за то, чтобы он ничего не делал. Я должен работать и сам оплачивать свои счета, как и все вокруг. – Улыбка Ника стала шире. – Но меня это не особо беспокоит. Я планирую объединиться с неким прославленным на весь мир филологом. А если она не захочет меня в мужья, я могу остаться и трофейным дружком, добытым в боях. – Я молчала, вытаращив глаза, и Ник притянул меня к себе и продолжил уже более пылко: – Ну же, помоги мне разобраться с этим. Как, в какой форме я должен попросить тебя делить со мной дни и ночи до тех пор, пока мы живы… и при этом не огорчать бабулю? Я же знаю, она сидит там, в раю амазонок, смотрит на нас и грозит мне кулаком. – Он перегнулся через прикроватную тумбочку, чтобы достать свою куртку, и извлек из кармана квадратную коробочку. – Но я надеюсь, что сумею к ней подольститься с помощью вот этого.

– Ох, Ник… – Я ощутила неловкость. – Ты не должен мне ничего дарить. Пожалуйста!

– Я знаю, знаю. – Ник вскинул руки, как бы защищаясь. – Никаких колец, никаких бриллиантов, никаких патриархальных первых взносов за невесту. Но… – Он сунул коробочку мне в ладонь. – Ты ведь можешь хотя бы посмотреть?

– Ладно, но ты действительно не должен… – Я открыла коробочку.

Она была пуста.

Я в недоумении приподняла синюю шелковую подушечку, чтобы проверить, не спрятано ли что-то под ней. Но и там ничего не было.

Подняв голову, я увидела, что Ник искренне наслаждается моим замешательством.

– Это для шакала, – сказал он. – Маленькая собачья будка для нашего лучшего друга.

Слишком счастливая, чтобы что-то говорить, я просто наклонилась к Нику и поцеловала его.

– Полегче! – со смехом посоветовал он. – Такая дневная любовь наверняка в новинку для бабули. А я совсем не хочу получить еще раз кулаком в нос.

Я соскочила с кровати, чтобы взять мою очередную сумку и достать шакала, которого продолжала носить с собой. Ник наблюдал, как я возвращаюсь обратно и укладываю браслет в его новую синюю шелковую кроватку. Как только я опустила крышку коробки, Ник опрокинул меня на постель с демоническим смехом:

– Ага, теперь ты моя!

– Осторожнее! – Я подняла перед собой коробочку с насмешливым предупреждением. – Это тебе не дом инвалидов! Мой шакал, возможно, и был ослеплен пулей, но кусаться он по-прежнему умеет!

– Я как раз на это и надеюсь. – Ник снова прижал меня к себе. – Как бы ты хотела провести следующие полчаса? Я ведь еще не рассказывал тебе о том, как полумертвым был доставлен в госпиталь в Суомуссалми и как мои руки почти примерзли к кевларовому жилету моей матери… но это скорее история для ужина.

– А я тебе не рассказывала о тезке твоей матери, настоящей Мирине. – Я посмотрела на свою сумку, гадая, не пришла ли пора показать Нику кожаную папку со старательно записанными воспоминаниями маленькой группы сестер, которые – три тысячи лет назад – совершили путешествие из Алжира через Трою к свободе северных дремучих лесов. – Может быть, если повезет, я прочту это тебе после ужина.

– Понятия не имею, – ответил Ник. – А почему бы тебе пока не заманить меня под душ?

Я внимательно посмотрела на него:

– Вспомни-ка, что случилось в прошлый раз…

– Да-а-а… – Ник поцеловал меня. – Но оно того стоило.

На самом деле мы принялись за чтение истории в кожаной папке только две недели спустя, когда уже вернулись в Турцию, чтобы обсудить местоположение нового музея табличек Трои с ликующим доктором Озлемом и чрезвычайно довольным собой мистером Телемакосом. Я знала, что Ник относится к амазонкам так же серьезно, как и я, и что наша общая предыстория будет поддерживать нашу любовь в грядущие времена.

И хотя на нашем пути – да, именно так – наверняка достало бы и врагов, и коварных поворотов, все же шакал из своего царственного жилища заверял нас, что до тех пор, пока мы держимся друг друга – мы трое, – мы никогда не забредем слишком далеко от того счастья, которое, как оказалось, и было главным подарком моей бабули.