Юная Полина умна и бесподобно красива. Даже женатые мужчины теряют голову из-за восхитительной девушки, предлагают ей руку, сердце, состояние. Но Полина не верит в любовь: ее сестра и мать испытали мужское предательство. Поклонники вызывают в душе девушки лишь ожесточение и желание отомстить. Но одинокое сердце Полины все же жаждет любви и преданности, а познав истинное чувство, начинает биться по-новому…
Что за сила движет юной красавицей Полиной, студенткой факультета психологии Марбургского университета, заставляя ее ежегодно приезжать из Германии на свою родину, в Россию, и разрушать счастливые семьи? Только композитору Олегу Романову, потерявшему голову от любви к ней, удается узнать тайну роковой красавицы.
Но сможет ли он растопить лед, сковавший ее холодную душу?..
v 1.0
Небольшой двухпалубный корабль причалил к пристани дома отдыха «Волжские зори». Шумная и пестрая толпа пассажиров в нетерпении сгрудилась у борта, ожидая, когда загорелый худенький веснушчатый юноша — практикант в тельняшке и бескозырке, на которой золотыми буквами на черной ленте было написано «Речное училище», — пришвартует судно. Практикант, напыщенный, как это бывает только в семнадцать лет, медленно перебросил канат поджидающему на дебаркадере мужчине, а когда тот закрепил его, стал так же неторопливо подтягивать корабль, видимо, воображая себя бывалым морским волком. Когда он, раздвигая острым плечом пассажиров, которые мешали ему, напирая со всех сторон, открыл дверцу и спустил трап, ему пришлось забыть о своих фантазиях и быстро, по-мальчишески, отступить в сторону, чтобы не быть сбитым с ног людьми с сумками, рюкзаками и чемоданами, жаждущими как можно скорее начать свой отдых.
В веселой толпе отдыхающих, идущих по понтону на берег, выделялась молодая пара: девушка в белом платье невесты, с длинной и пышной юбкой, открывающей лишь туфли-лодочки на высоченном тонком каблуке, с фатой на русых волосах, уложенных в необыкновенную прическу, очевидно, в одном из лучших салонов, и парень в черном костюме-тройке, белоснежной рубашке и при галстуке. Они смотрелись странно на фоне других людей, одетых в легкие цветные сарафаны, футболки, шорты, соломенные шляпы и кепки. Помимо одежды, было и другое, что отличало их от тех, кто приехал отдыхать и вошел в соответствующее настроение тотчас же, как пароход отплыл от берега, где остались их работа и заботы, — скованность и напряженность, которая чувствовалась в их зажатой походке, и в застывших, даже несколько испуганных лицах. Руки парня были заняты. В одной он нес красный чемодан своей спутницы, в другой — дорожную синюю клеенчатую сумку. Молодая пара ступила с понтона на очень крутую деревянную лесенку, ведущую на берег и явно не предназначенную для свадебных туфелек на высоких каблучках. Девушка пошатнулась, теряя равновесие. Тот, кто помог пришвартоваться кораблю, — темноволосый мужчина лет тридцати, с загорелым мускулистым обнаженным торсом, в джинсовых шортах, — облокотясь о поручень дебаркадера, только что о чем-то болтал с юным речником-практикантом, но в мгновение ока он оказался рядом с девушкой и, прежде чем ее спутник повесил на плечо ремень сумки, освобождая руку и рискуя помять шикарный черный костюм, поддержал девушку, обняв ее за талию. Его сильная рука казалась черной и огромной на изящной талии невесты, затянутой белоснежным кружевным поясом.
— Осторожнее, принцесса, — мужчина обаятельно улыбнулся невесте, демонстрируя ровные белые зубы.
Несколько мгновений он с улыбкой разглядывал ее миловидное личико, еще не тронутое загаром, отчего румянец смущения, появившийся на ее щеках, покрытых нежным, еще детским пушком, был еще заметнее, а потом легко подхватил ее на руки, будто она была невесомой, и, сделав несколько уверенных шагов по крутой лестнице, опустил свою ношу на выложенную плитами дорожку набережной. Парень в костюме, тоже покраснев, следовал за ними.
— Спасибо, — недовольно буркнул он мужчине, упершись взглядом в бетон плиты.
— Не стоит… — Он махнул рукой и протянул ее парню. — Меня зовут Игорь. Я — инструктор по спорту, отвечаю за спортивную жизнь отдыхающих. Если желаете брать уроки плавания или гребли, тенниса, волейбола или бадминтона, обращайтесь ко мне. Я живу в четырнадцатом номере административного корпуса.
— Андрей, — парень явно неохотно протянул руку, стараясь вложить в рукопожатие всю свою силу, чтобы наглый собеседник не усомнился в том, что и он не слабого десятка. — Еще раз спасибо, но заниматься спортом мы не будем. Мы приехали не за этим.
Игорь кивнул, смерив небрежным взглядом невысокую фигурку Андрея, и печально сказал:
— Конечно, извините, — еще раз улыбнулся девушке и, не оглядываясь, вернулся на дебаркадер к рыженькому парнишке в тельняшке.
— Уважаемые отдыхающие, — раздался из репродуктора приятный баритон, — администрация дома отдыха «Волжские зори» приветствует вас. Просим вас пройти в кабинет директора для получения ключей. Кабинет находится в первом номере главного корпуса. Это белое здание с колоннами. Оно перед вами. Желаем приятного отдыха.
— Ирина, постой здесь, а я схожу за ключами, — сказал Андрей своей спутнице.
— Я с тобой, — испуганно сказала Ирина.
— Ладно, — согласился Андрей, покосившись на Игоря, который опять разговаривал с практикантом и не обращал на них никакого внимания. Он взял вещи и, пропустив вперед Ирину, двинулся к зданию с колоннами, куда потянулась цепочка отдыхающих.
— Клевая телка, — сказал практикант Игорю, лихо сплюнув в воду и проводив взглядом удаляющуюся девушку в свадебном наряде.
— С телками ты в своем ПТУ встречаешься, — усмехнувшись, возразил Игорь. — И трахаешься с ними после занятий, если они соглашаются, в чем я крупно сомневаюсь. А эта — девочка что надо, и тебе о такой и не мечтать, Сашок. Не про тебя она.
Сашок так покраснел, что веснушки, покрывавшие все его лицо и даже шею, стали незаметны. Собеседник, не целясь, попал в больное место. Немногочисленные девчонки из его училища относились к нему, мягко говоря, насмешливо, отдавая предпочтение высоким, физически развитым парням. Они называли его «сыночком» за то, что он в свои семнадцать выглядел на четырнадцать, и если и обращались к нему с какой-либо просьбой, то отнюдь не о свидании. Он чертил за них курсовые, решал им задачи, они шутливо чмокали его в щеку и грубо отваживали, если он претендовал на что-то большее.
— Да уж и не про тебя, — взъерепенился он и, сдернув бескозырку, стал взволнованно мять ее в руках. — У нее жених одет в такой костюм, на который тебе в жизни не заработать. Я такой видел в валютном магазине за штуку баксов. А ты здесь у брата в холуях за копейки.
— На свадебные костюмы заглядываешься, малыш? — тоже разозлился Игорь. — Молоко еще на губах не обсохло. А девочка к концу смены будет моя, попомни мое слово.
— Так уж и твоя… — захохотал практикант. — Спорим на бутылку коньяка.
— Марочного, «Наполеон», — согласился Игорь. — Копи стипендии, салажонок.
— А как я узнаю? — засомневался Сашок.
— Да уж доказательства я предоставлю, — засмеялся Игорь.
— Черт, ты знаешь, может, ты и прав, — миролюбиво начал практикант. — Они за всю дорогу ни разу друг на друга не взглянули и не улыбнулись, хотя только что свадьбу сыграли, и не поболтали ни о чем, я за ними наблюдал.
— Поздно, малыш, мы уже договорились. Если сам не накопишь на бутылку, попросишь у папы с мамой. Выпорют, но дадут, — продолжал издеваться Игорь.
— Кто еще кому должен будет, посмотрим, — юноша напялил бескозырку на выгоревшие рыжеватые волосы и лихо сдвинул ее на затылок, а потом опять сплюнул за борт. — А все-таки сволочь ты, Игорь. Заметил, что у них любви нет, и меня спровоцировал.
— Да они уже успели друг другу надоесть. Видать, богатенькие родители их насильно поженили, взаимовыгодный брак, — задумчиво произнес Игорь. — Такие не успевают приехать, как бросаются искать развлечений. Так что влип ты, Сашок.
— Что ты понимаешь, сопляк! — Из рубки по лестнице спустился капитан в синем мундире речника. — Эти ребятки любят друг друга так, как ни ты, ни тебя никто любить не будет. И, клянусь своими сединами, сегодняшняя ночь будет у них первой, вот они и робеют друг перед другом. — Он достал из кармана пачку сигарет и, вынув одну, закурил. — Испортили вас западными фильмами и дерьмовыми книжонками. Сексуальная революция! Мы с моей Дашей, мир ее праху, как вышли из загса да направились в нашу комнатушку, тоже всю дорогу ни словом, ни взглядом не перекинулись. А ни я, ни она не были из робких да молчаливых. Просто боялись, вдруг что не так, вдруг обидим чем друг друга, и любовь кончится… — Он пригладил растрепавшиеся от ветра седые волосы, и его взгляд невидяще устремился в безоблачную синеву неба, затуманенный воспоминаниями. — А вы — дураки и сопляки.
— Ну, Степаныч, те времена прошли, — протянул Игорь. — Ладно, бывайте, пошел я. В наши дни первая брачная ночь невозможна.
Андрей с Ириной, дождавшись своей очереди, зашли в кабинет директора дома отдыха. Валерий Николаевич недовольно поморщился, увидев сразу двух отдыхающих, притащившихся к нему с вещами: в его кабинете и так было тесно и душно — не спасал даже вентилятор. Валерий Николаевич был дородный мужчина сорока лет, страдающий сердечным заболеванием, которое он тщательно скрывал от врачей, чтобы не потерять работу, которая его устраивала, подавил свое недовольство и изобразил на лице дежурную улыбку.
— Добро пожаловать, — сказал он, и молодые люди поняли, что голос в репродукторе принадлежал ему. — Вы, как я вижу, молодожены. Уверен, медовый месяц в нашем доме отдыха — это будут лучшие и счастливейшие дни в вашей долгой совместной жизни. У нас вас ждет комфортабельный домик со всеми удобствами, если желаете, к вашим услугам спортзал с тренажерами, есть футбольная, волейбольная и теннисная площадки… — он на минуту замолчал, вытирая со лба капельки пота и прислушиваясь к гулким ударам сердца. — Есть видеозал, зал с игровыми автоматами, если желаете, можете брать уроки плавания. Впрочем, вы все увидите сами. Питание у нас трехразовое, работает буфет, ресторан, магазины, — он опять задумался, не забыл ли чего. Но если и забыл, то это неважно, радушие и вежливость он уже проявил. — Давайте ваши путевки и паспорта, я сейчас выдам вам ключи.
Обычно Валерий Николаевич был внимательнее и услужливее с отдыхающими. Их дом отдыха был самым престижным в области, и его работники своим поведением и обхождением должны были поддерживать марку.
Но сейчас у него была забота поважнее. Один из тех, кто распределяет путевки, сообщил ему, что в сегодняшнем заезде должен быть сын губернатора. По крайней мере, две путевки приобрел именно он. Валерию Николаевичу было от этого очень не по себе. В «Волжских зорях» отдыхали обычно либо достаточно обеспеченные люди, либо те, кто долго копил деньги, чтобы позволить себе приобрести такую дорогостоящую путевку, но птицы такого полета сюда еще не залетали. Они предпочитали для отдыха другие места. Какие — Валерию Николаевичу оставалось только догадываться. И директор волновался, устроит ли избалованного молодого человека их дом отдыха. Он с минуты на минуту ожидал приезда «Волги» или иномарки с личным шофером, которая должна была привезти правительственного отрока. Он был уверен, что тот приедет не на городском пароходике.
Молодожены злили его еще и потому, что, приехав в день свадьбы, требовали повышенного внимания. У них праздник, и он должен поддержать его, придумать что-то неординарное: может быть, в честь них устроить вечером на берегу фейерверк или торжественный ужин в ресторане, чтобы создать дополнительную рекламу дому отдыха. Но сейчас ему было не до них. Он приготовился заполнять журнал, взял путевку, паспорт, принялся быстро писать, и ручка застыла в его руке. Всю бессонную ночь он сердился на себя, что не спросил у распределителя путевок имя важного гостя. Ясное дело, Гордеев, но Гордеевых пруд пруди. К утру он догадался, что у гостя должно быть отчество — Викторович. Ясное дело, сын Виктора Гордеева. Только с большого перепуга можно было так отупеть. В паспорте молодожена, который стоял перед ним, было написано — Гордеев Андрей Викторович. В паспорте невесты — Шитова Ирина Дмитриевна. И ниже штамп: «паспорт подлежит обмену».
«Не успела поменять паспорт и сменить свою фамилию на фамилию мужа», — подумал администратор и вскочил как ужаленный.
— Добро пожаловать, — начал он.
— Пожалуйста, дайте нам ключи от домика, — умоляюще произнес парень, прервав его новую вступительную речь.
— Сейчас, — Валерий Николаевич вскочил, вышел из-за стола и, с быстротой, странной для его комплекции, оказался у дверей. Открыв ее, он крикнул: — Танюша, зайди! — забыв о том, что можно вызвать свою помощницу по селекторной связи.
Танюша, помощница директора и его любовница, симпатичная крашеная блондинка лет двадцати четырех с безупречным бюстом и ногами, какие и положено иметь любовнице такого человека, по интонации своего начальника поняла, что появиться нужно как можно быстрее, и сразу появилась, отбросив кисточку для ногтей и оставив флакончик лака открытым.
— Здравствуйте, — она профессионально улыбнулась гостям, сразу определив, что это именно те, о ком всю ночь твердил директор, вместо того, чтобы любить ее или на худой конец спать.
— Танюша, оформи документы, я достану ключи и провожу наших молодоженов, — сказал Валерий Николаевич.
Тане очень не хотелось заполнять документы. Именно на правой руке, которой она будет держать ручку, она не успела докрасить ногти на среднем и указательном пальцах. Но спорить было неуместно, и она послушно села за стол. Она изо всех сил поджимала недокрашенные пальцы, когда переписывала данные паспортов в журнал, но, подняв глаза, увидела бешеные глаза своего начальника, который уже успел вынуть из сейфа ключи и неотрывно смотрел на ее руки. Валерий Николаевич задыхался от резкого запаха не успевшего высохнуть лака, злился на то, что с первых же минут их дом отдыха опозорился перед Андреем Гордеевым, а заметив, что негодяйка умудрилась испачкать малиновым лаком страницу в паспорте сына главы области, готов был собственноручно стереть свою помощницу в порошок. Таня догадывалась, что думает сейчас ее любовник, и приготовилась к серьезной выволочке, молясь только о том, чтобы не вылететь с работы. До тех пор, пока на нее не обратил внимания Валерий Николаевич, она была обыкновенной девочкой из близлежащего к дому отдыха городка и с седьмого класса подрабатывала «на колготки», охмуряя одиноких отдыхающих. Своего благодетеля она слушалась и побаивалась, и не фордыбачила, хотя и заглядывалась на инструктора Игоря.
Андрею Гордееву не было никакого дела до ногтей помощницы администратора, и, подхватив сумки, сунув предварительно ключи в карман, он направился к выходу. Андрей опустил на пол чемодан, чтобы распахнуть дверь перед своей молодой женой, но Валерий Николаевич уже оказался рядом и сделал это сам.
— Проходите, Андрей Викторович. Проходите, Ирина Дмитриевна, — суетливо бормотал он. — Я лично провожу вас, чтобы убедиться, что в вашем домике все в порядке. Давайте ваши сумки, я помогу.
— Не нужно, пожалуйста, не нужно… — Андрею пришлось почти выдергивать чемодан из рук администратора. — Я найду домик сам и сделаю все сам. Пожалуйста, я очень вас прошу.
В его голосе было столько неподдельной мольбы — оставить его в покое, что Валерий Николаевич отступил, выпустил молодоженов в коридор и, вернувшись в кабинет, почувствовал, что у него нет сил ни ругать Татьяну, ни общаться с теми, кто еще сидел в приемной.
— Поработай вместо меня, — устало сказал он помощнице и, выйдя из кабинета, поднялся на второй этаж, где располагался его номер, и лег на кровать, закрыв глаза.
Танюша, радуясь, что легко отделалась, занялась гостями и была с ними вежлива, внимательна и добра. Только сначала она заперлась на пять минут в кабинете, вывесив на двери табличку: «Технический перерыв», и докрасила два оставшихся ногтя.
Андрей и Ирина прошли по асфальтированной дорожке дома отдыха к своему домику. Они были так отрешенны и сосредоточенны, что не замечали ничего: ни красот природы — дом отдыха был расположен в необыкновенно живописном месте: с одной стороны, желтый песок пляжа, синяя вода реки с зеленогривыми островами, с другой — высокие горы, местами скалистые, с обнаженными белокаменными породами, с отвесными крутыми склонами, местами поросшие густыми хвойными и смешанными лесами, с непроходимыми чащобами и болотами и освоенными протоптанными дорожками; ни великолепия благоустроенной территории: гранитной набережной с круглыми фонарями вдоль парапета, круглых резных лавочек на тенистой аллее под аккуратно подстриженными каштанами, ни стильной архитектуры спортивных и развлекательных павильонов, мимо которых они проходили. Они лишь посмотрели на номер своего дома и даже не обратили внимания на его симпатичный фасад, выложенный белым кирпичом, с полукруглыми окнами, уютной верандой, наклонной черепичной крышей. Они вошли, оказались в небольшом коридорчике, из которого вели четыре двери. Открыв одну из них, они обнаружили отделанную кафельной плиткой ванную и туалетную комнату, за другой — маленькую кухню с двухкомфорочной плитой, холодильником, раковиной и круглым столиком, за третьей дверью была спальня с огромной кроватью посередине. Третью дверь они поспешно закрыли и, открыв четвертую, оказались в комфортабельной гостиной с мягкой мебелью — небольшим диванчиком и двумя креслами, и телевизором, стоящим в углу. Андрей швырнул сумки на пол и, облегченно вздохнув, упал в кресло.
— Все, Иришка, самое тяжелое позади. Ты — моя жена, и мы наконец одни. И целый месяц никого. Только ты и я, — постарался сказать он как можно радостнее.
Напряжение, сковывающее их, все не спадало.
— Андрюша, — нерешительно предложила Ирина, — может, сходим на пляж, искупаемся? — Она тоже опустилась было в кресло, но тут же встала. Она не понимала, что происходило с ними. Им всегда было легко и хорошо вдвоем, и вдруг что-то изменилось — им было как-то тягостно, словно они или поссорились, или узнали друг о друге что-то плохое. Вдруг впервые за все время их знакомства им показалось, что они стали чужими, будто выросла между ними какая-то невидимая стена.
— Прямо так пойдем или, может, переоденемся? — невесело усмехнулся Андрей.
— Переоденемся, — кивнула головой Ирина и, подойдя к Андрею, повернулась спиной. — Расстегни, пожалуйста, «молнию». Ах, нет, я сама, сама… — она отскочила и, подхватив чемодан, скрылась в спальне. — Я сейчас, я быстро, — донесся до Андрея ее голос.
«Черт знает что», — недовольно думал Андрей, пока его молодая жена переодевалась в спальне. Он испытывал те же эмоции, что и она. На пышной торжественной свадьбе он думал, что тягостность и напряженность, почти что страх, он испытывает из-за нелюбви к такого рода публичным мероприятиям. Он заранее подозревал, что так будет, и что второго дня свадьбы он просто не выдержит, и достал путевки в дом отдыха. Но даже когда они сбежали и оказались на корабле, это не прошло. Да и немудрено — на них глазели все окружающие, пассажиры чуть ли не тыкали в них пальцем, обсуждая их на верхней палубе, а когда они спустились на нижнюю, где работал буфет — хотя есть ни он, ни она после свадебного обеда не хотели, просто им надоело торчать у всех на виду, любопытные последовали за ними туда. И вот они вдвоем, а неприятные ощущения не проходили. Андрей, не торопясь, снял свадебный костюм, рубашку. Может быть, дело в одежде? Может быть, это разъединяет его с женой? Вместо девушки, к которой он привык, он видит перед собой неприступную даму, с чужой прической, в непривычном наряде.
Ирина вышла из спальни в халатике, она распустила волосы, но разрушить полностью прическу, которую ей соорудили в парикмахерской, не удалось — ее прямые русые волосы после паровой завивки продолжали свисать крупными буклями. Андрей ждал ее, переодевшись в песчаного цвета бермуды и белую футболку.
Они молча вышли из домика, прошли по аллее к каменной лестнице, спустились к пляжу. Скинули обувь, одежду и пошли к воде.
Было 1 июня, и к восьми часам вечера песок уже был холодным, солнце почти зашло за горизонт, и деревья отбрасывали длинные тени, заслоняя пляж от последних лучей солнца. Кожа молодых людей тотчас покрылась мурашками, но они все равно зашли в воду. Все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине друг с другом. Ирина медлила, зайдя в воду по щиколотку, а Андрей смело пошел дальше и поплыл вперед, к буйкам, повернул обратно, нащупал ногами твердь и, встав, обдал Ирину фейерверком холодных брызг.
— Ах, ты так! — Ирина завизжала, отскочила, а потом, набрав в пригоршню воды, выплеснула ее в лицо Андрею.
— Ну уж теперь не жди пощады, — он сгреб визжащую и сопротивляющуюся девушку в охапку, легко поднял в воде на руки и, как она ни вырывалась, повлек на глубину и бросил в воду. — Вот тебе!
Ирина с хохотом выскочила на берег, а вслед за ней Андрей. Теперь вода показалась ей теплее, чем воздух. Она стояла, мокрая и дрожащая.
— Замерзла? — он обнял ее. — Я тебя согрею.
Теперь мокрые волосы приобрели естественный вид, и девушка в красном купальнике стала прежней Иркой, его однокурсницей, с которой, стоило строгому тренеру отлучиться на несколько минут, они так часто хулиганили в бассейне.
— Замерзла, — ответила она и прижалась к Андрею дрожащим телом. — Да ты и сам холодный, как ледышка.
— А так теплее? — он нашел ее губы и стал их целовать.
Они долго стояли и целовались, как и раньше, и стена отчуждения начала таять.
— Пойдем в домик? — нерешительно спросил Андрей.
— Бежим! — крикнула Ирина. — А то я схвачу воспаление легких.
Ирина и Андрей познакомились чуть меньше года назад, на вступительных экзаменах в мединститут. Шел первый, самый главный экзамен по биологии. Андрей, взяв билет, сел на третью парту в первом ряду, поближе к окну. Он не волновался, что провалится. Волноваться ему было незачем. Андрей прочитал три вопроса, написанные в его билете, задумался на несколько минут и стал оглядывать своих будущих товарищей. Перед ним сидела девушка с толстой, русой, абсолютно несовременной косой, кончик которой она теребила в руках, беспомощно блуждая взглядом по аудитории. Она отодвинулась на самый краешек второй парты, поближе ко второму ряду, словно от сидящей во втором ряду кудрявой черноволосой девушки, которая что-то быстро писала на листах бумаги, могла прийти помощь. Девушка с черными волосами на секунду оторвалась от написанного, подняла глаза к потолку, что-то припоминая, повернулась, заметила молящий о помощи взгляд девушки с русой косой, и, словно не заметив его, опять принялась быстро писать. Теперь Андрей видел профиль абитуриентки, привлекшей его внимание. Она опустила голову, на пушистых длинных ресницах показалась красивая прозрачная грушевидная слезинка. Андрей залюбовался ею, подождал, когда она капнет на лист, а потом шепнул: «Что у тебя?»
Девушка что-то написала на листочке и пододвинула лист так, чтобы Андрей мог увидеть его со своей парты. Андрей засмеялся, разглядев на листе нарисованного злобного червяка, пожирающего девочку с косичкой.
«Понял», — шепнул он и стал писать на своем листе все, что знал о червях. Но он успел написать только их классификацию, как заметил, что старичок-экзаменатор встал и пошел вдоль их ряда, заглядывая в работы абитуриентов. Андрей быстро передал девушке записку, досадуя, что был замечен, может быть, подвел ее. По крайней мере, выручить он ее не успел, это уж точно. Если она скажет, что черви бывают плоские и членистые и больше не прибавит ни слова, двойка ей обеспечена. К его удивлению, девушка вдруг засияла от радости и принялась быстро писать, не уступая в скорости своей черноволосой соседке через ряд. Экзаменатор подошел к Андрею, недоуменно уставился на его чистый лист.
— А вы что же, молодой человек, не пишете? — испуганно спросил он. — Торопитесь, у вас осталось не так много времени. Может, вам что-то не понятно в билете?
— Спасибо, мне все понятно, просто я не люблю делать то, что не считаю нужным, — объяснил Андрей.
Старичок пожал плечами и вернулся на свое место за столом, где сидели члены экзаменационной комиссии, и уже не спускал с Андрея глаз.
Андрей понял, что теперь ничем помочь впереди сидящей девушке не сможет и, так как ему наскучило рассматривать аудиторию, пошел к столу экзаменаторов.
— Вы решили не сдавать экзамен, молодой человек? — спросил старичок.
— Наоборот, я хочу отвечать, — возразил Андрей.
— Удивительно, — сказал старичок профессор. — Как ваша фамилия? — Он стал разыскивать в пачке лежащих перед ним экзаменационных зачеток абитуриентов зачетку Андрея.
— Гордеев, — ответил Андрей и увидел, как съежился экзаменатор и как оживились все члены комиссии.
Андрей напрасно надеялся поступить в институт инкогнито, скрыв свое происхождение. Когда он подавал документы в приемную комиссию медицинского института, ему пришлось заполнить анкету, где была графа: родители, их имя, отчество, фамилия и место работы. По тому, как порозовела и стала улыбчива и кокетлива с ним женщина, принимающая у него заявление, справки и документы, он понял, что раскрыт. Через день и экзаменационная комиссия была осведомлена, что единственный сын главы области избрал местом учебы их институт. Все заволновались. Старичок-профессор, главный в экзаменационной комиссии, лишился покоя и сна. Легко быть честным и принципиальным, когда ты молод, здоров и не знаешь жизни. Трудно быть им, когда ты стар, болен, знаешь жизнь, да еще по возрасту тебе давно пора на пенсию, а ты не видишь себя вместе с другими пенсионерами, сражающимися в карты и домино. Вроде бы губернатор не звонил лично и через посредников не намекал, что его отпрыск должен поступить, вроде бы и времена наступили другие и вроде бы можно не бояться ставить два балла чаду местного правительства, но кто знает, что несут в себе новые времена, и что за люди эти новые руководители. Ведь не из другого же теста они сделаны, и отец остается отцом и непременно хочет, чтобы его сын не провалился на экзаменах. А так хочется уважать себя! Профессор надеялся, что правительственный отпрыск окажется хоть немного умен и будет хоть отчасти соответствовать положенной для поступления норме. Он решил пойти с собой на компромисс и не задавать ему очень трудных вопросов, чтобы случайно не завалить на экзамене. Когда среди потока абитуриентов, где должен был находиться сын губернатора, выделился студент, который явно ничего не знал, даже не приложил усилий, чтобы вспомнить хоть что-нибудь из того, что знал, и стал у всей комиссии на виду заигрывать с впереди сидящей красивой девушкой с длинной русой косой, профессору стало не по себе, и он стал уговаривать себя, что напрасно нервничает раньше времени. Это может оказаться просто обычный мальчик, которого родители заставляют стать врачом, а он этого не хочет. И теперь, когда Андрей Гордеев сидел перед столом комиссии и смело смотрел ему в глаза, он ясно представил себе свою дальнейшую судьбу. Он ставит парню двойку, и его тихо, мирно, без скандалов и проработок отправляют на пенсию. Он тихо ненавидел этого семнадцатилетнего самоуверенного нахального мальчика, которому повезло при рождении, и вспомнил свою полуголодную молодость и неимоверную тягу к знаниям.
Сам Андрей не считал, что ему при рождении повезло. Скорее, наоборот. Он был умен и видел, какое впечатление производит на людей. Так было всегда, еще со школьных времен, когда его отец стал известным человеком в городе. Люди принципиальные воспринимали его в штыки, непринципные перед ним лебезили. И те, и другие ненавидели. Ему с детства приходилось доказывать, что он сам, без отца что-то значит, и он доказывал. Он учился лучше всех, знал больше своих сверстников, но его все равно воспринимали настороженно, и слава избалованного отпрыска преследовала его. Когда он по собственной инициативе перешел из английской школы в физико-математическую, где можно было лучше подготовиться к поступлению в медицинский институт, ему пришлось доказывать свою самостоятельность еще и перед сверстниками. Он не вышел ростом, не отличался от природы атлетическим телосложением и занялся боксом, чтобы уметь постоять за себя и доказать всем, что он не папенькин сынок. Его зауважали, но прежде ему пришлось вытерпеть столько насмешек и издевательств от бывающих жестокими подростков. К поступлению в мединститут он начал готовиться за два года, когда его ровесники еще и не дули в невыросший ус и беззаботно развлекались и на уроках, и после. Когда он пришел на вступительный экзамен, он уже успел прочитать все учебники для студентов первого курса мединститута, а биологию знал в программе первого курса биофака университета. Порой, склонившись над книгами, он завидовал мальчишкам, у которых отцы-пьяницы, или тем, у кого их совсем нет. Даже если они и совершали что-нибудь жуткое, про них говорили: тягостное детство. Если они пили, угоняли мотоциклы, воровали, их осуждали, если нужно, отправляли в исправительные колонии, но в душе жалели и понимали. А с него спрос был другой.
На экзамене по биологии он ответил так, что старичок-профессор перевел дух, заулыбался, протер вспотевшие очки и еле сдержался, чтобы не броситься его обнимать. Но ведь сначала Андрей видел в его глазах ненависть и предвзятость, которая была несправедливой и необоснованной. Когда его отпустили, он сел на подоконник в коридоре и принялся ждать девушку. Она пошла отвечать вслед за ним и вышла очень скоро. Увидев его, она подбежала к нему, счастливая, схватила за руку, сказала: «Спасибо», — потом вдруг застеснялась, руку убрала. Ей все так шло — и восторженность, и смущение! У нее были огромные серые глаза, маленькие пухлые губки, аккуратный носик.
— Не представляю: что было бы, если бы я провалилась, — сказала она. — Я ведь про этих червяков все знала, и вдруг от волнения забыла, какие они бывают. Вернее, не какие бывают, а как эти слова звучат, — скороговоркой, путаясь, объяснила она. — Не представляю, как бы я предстала перед мамой с двойкой. Она по ночам работала, чтобы мне репетитора оплачивать. Она у меня чертежница, у них зарплата не очень, так она халтуру домой брала. А я бы вдруг провалилась, да еще на первом экзамене. Ты меня спас, ты меня просто спас! Я, когда их классификацию забыла, так совсем перетрусила, и у меня руки опустились. Ой, а я слышала, как ты отвечал. Ты такой молодец! Наверное, твоим родителям пришлось не знаю какие деньги выложить, чтобы лучшего репетитора нанять. Но как ты это все запомнил! — Ее глаза лихорадочно блестели, она еще не отошла от пережитого волнения и несла не совсем тактичную чушь.
— Я сам готовился, без репетитора, — сказал он.
— Да ты что?! — искренне удивилась она. — Такой конкурс — как же можно самому? А ты знаешь, — доверительно сообщила она, — я тоже маме говорила, что буду готовиться сама, чтобы деньги не тратить. Ну не поступила бы, пошла к ней чертежницей. Но она знала, что мечтаю быть врачом, и настояла. Родители, они такие, всегда волнуются. А твои, неужели не волнуются за тебя?
— Мои? — Андрей задумался, вспомнил о родителях, о том, что прочитал во взгляде старого профессора, и вдруг, сам себе удивляясь, сказал: — Мои за меня никогда не волновались. Они у меня алкоголики. Отец давно за пьяную драку сидит, а мать с утра пустые бутылки собирает, а вечером с друзьями пьет. Я ее по ночам разыскиваю. Чаще всего она и до дома не доходит, падает где-нибудь под забором.
— А как же… — девушка недоверчиво оглядывала его эффектный серый костюм, который мама Андрея, доктор наук, привезла ему из Парижа, когда ездила туда на научную конференцию.
— Я еще маленький был, дал себе слово, что не буду жить так, как они, — продолжал воодушевленно врать Андрей. — Насмотрелся я, они на моих глазах… да что там! — он махнул рукой и отвернулся, скрывая улыбку. — Я днем учился, а по вечерам работал. Со второго класса почту разносил, потом грузчикам помогал, дворником улицы подметал. Откладывал деньги. Я твердо решил, что получу высшее образование, в люди выйду. А чтобы окружающие тебя уважали, нужно ведь и одеваться соответствующим образом.
Серые глаза девушки наполнились слезами.
— Вот как… — тихо произнесла она, и губы ее дрогнули.
Он не стал ждать, когда она заплачет. Ему было стыдно.
— Пойдем в кино, — предложил он.
— Я не могу, меня мама ждет. Она хотела со мной прийти, даже отгул взяла на работе, но я уговорила ее дома остаться, — девушка вдруг опять смутилась. После того, что рассказал ей этот парень, хвастаться замечательной мамой было подло. — Пойдем лучше ко мне. Я тебя с ней познакомлю. Ты ведь меня спас, ты ей понравишься. Она такой обед приготовила!..
Андрей опять еле скрыл улыбку. Он понял, почему девушка приглашает его домой. Ей хочется накормить и пожалеть вечно голодного несчастного сына алкоголиков. Но девушка ему нравилась, она была очень хорошенькая, красивая, стройная, хотя и миниатюрная, такие девушки знают себе цену и ведут себя с парнями иначе. А она такая искренняя и непосредственная, без тени кокетства или заносчивости. Он пошел к ней, решив, что по дороге признается ей в обмане, но не успел — она жила совсем рядом, в пяти минутах ходьбы от института, и, пока они шли к ее дому, рассказывала о своей маме.
— Ирина! — донесся до них откуда-то сверху женский голос, когда молодые люди вошли во двор девятиэтажного дома.
Девушка подняла голову и помахала рукой. Андрей на одном из балконов четвертого этажа увидел женщину. Августовское солнце слепящим зайчиком отражалось в ее очках.
— Ну как?! — крикнула женщина.
— Все нормально! — в ответ крикнула Ирина и обратилась к Андрею: — Ну вот, стоит уже не знаю сколько на балконе и ждет, а ты хотел идти в кино.
— Это моя мама, Тамара Леонидовна, — представила женщину Ирина еще на лестничной площадке, где та встречала их. — А это… ой, — Ирина опять смутилась, выяснив, что, наболтав столько лишнего, не узнала имени парня, которого привела домой.
— Андрей, — он поклонился женщине.
Ирина с мамой и отцом-геологом жила в уютной непритязательной двухкомнатной квартире. Андрея усадили в гостиной, которая была еще и Ирининой спальней. Ирина с Тамарой Леонидовной ушли на кухню доготавливать обед. Андрей слышал, как взахлеб Ирина рассказывает матери историю с червяком, а потом стала говорить так тихо, что он не мог разобрать ни слова, и понял, что влип со своим враньем и что сегодня признаваться уже поздно.
Стол накрыли в гостиной.
— Мы так делаем только по праздникам, — сказала Тамара Леонидовна. — Но сегодня, можно сказать, праздник — Иринка сдала первый экзамен. Надеюсь, что на «отлично».
Все сели за стол. По тому, как жалостливо и настороженно смотрела на него Тамара Леонидовна, Андрей понял, что напрасно завидовал детям из неблагополучных семей. К ним относятся не лучше, чем к детям из преуспевающих. От них тоже ждут неприятностей. Тамара Леонидовна избегала темы о доме и родителях Андрея, расспрашивала его об учебе. Постепенно ее взгляд стал спокойным и радостным, морщинки озабоченности у переносицы разгладились. Мальчик, которого привела дочь, разговаривал на правильном литературном языке, без жаргона, увлеченно говорил о медицине, у него были четкие планы на жизнь, он был очень начитан и вежлив, умел обращаться со столовыми приборами. Все это явно противоречило мнению, что яблоко от яблони недалеко падает. И если в глубине души у Тамары Леонидовны и остались сомнения, то очень незначительные.
— Заходите к нам почаще, Андрюша, — пригласила его Иринина мама, когда он собирался уходить, серьезно сказав, что уже отдохнул и пора начинать готовиться ко второму экзамену.
— Приятный мальчик, — вздохнула она, оставшись с Ириной наедине. — Как несправедлива судьба!
Первый экзамен оказался для них и последним. Они оба получили «отлично», и, так как окончили среднюю школу с золотой медалью, были освобождены от остальных экзаменов. Родители отправили Андрея на оставшееся до начала учебного года время отдохнуть в сочинский дом отдыха, и он уехал, сказав Ирине, что отправляется в Сочи на заработки — стипендии ему будет не хватать, а зарабатывать, как раньше, он не может — учеба потребует много времени. Ирина провожала его в аэропорт, на прощание поцеловала в щеку, в очередной раз смутилась и убежала. На сочинском пляже он все время думал о ней и удивлялся себе — девушки его раньше так не волновали. У него были другие заботы — доказывать миру свою независимость от отца. Он был очень рад, когда закончилась путевка, и первого сентября они встретились в огромной лекционной аудитории мединститута. По тому, как вспыхнула она, когда он подошел к ней поздороваться, он понял, что она тоже рада его видеть.
— Вечером, пожалуйста, приходи. Мама тебя приглашает. Будем отмечать начало моей учебы, — сказала она ему.
Вечером он пришел с цветами, чем вызвал восторг Тамары Леонидовны. Все в той же гостиной был накрыт стол. Все было почти так же, как в первый его приход, только теперь за столом был и отец Ирины, приехавший из какой-то очень дальней геологической экспедиции поздравить дочь. Андрей выпил бокал шампанского, отказался от предложенной Ирининым отцом водки; увидел одобрение в глазах Ирининой мамы и усмехнулся про себя.
— Андрюша, вы можете приходить с Иринкой после занятий заниматься, — сказала Тамара Леонидовна. — Григорий завтра уезжает, а я целый день на работе. Я слышала, в мединституте на первом курсе очень сложно учиться. Нужно постоянно зубрить. Вдвоем, наверное, вам будет легче.
Андрей оценил ее тактичность. Подразумевалось, что заниматься дома, где пьянствует с дружками мать, невозможно.
Андрей начал отказываться. Но через неделю учебы воспользовался предложением. Во-первых, потому, что Ирина ему нравилась все больше: а кто же откажется остаться в пустой квартире с девушкой, которая нравится, а еще и потому, что Ирина была напугана сложностью учебы в мединституте и, когда готовилась одна, была не уверена в своих знаниях. И они готовились вместе.
— Успокойся, ты все знаешь, — говорил ей Андрей, когда ее вызывали отвечать. И она выходила и говорила четко и уверенно, как тогда, на экзамене по биологии.
Однажды они готовились к уроку латинского языка и зубрили глаголы. Ирина, глядя в потолок, отвечала, а Андрей проверял по учебнику. Они сидели на мягком диване в гостиной-спальне, Андрей смотрел, как ее пухлые губки произносят непривычные слова, становясь от этого еще более привлекательными, и, отложив учебник, привлек ее к себе и поцеловал. Она на поцелуй ответила, и учебник латинского так и валялся целый час на полу. На Ирине был домашний ситцевый халатик, и рука Андрея потянулась к пуговице на груди. Ирина на мгновение отпрянула, изменилась в лице, в ее глазах отразилась внутренняя борьба, но она тут же вернула руку Андрея на место и потянулась к его губам. Теперь уже отодвинулся Андрей.
— Ириш, что-то не так? — спросил он. — Прости. Я ведь даже не поинтересовался, как ты ко мне относишься.
— Как отношусь? — удивилась она, забыв, что два месяца они расставались только поздно вечером, но не произнесли ни слова о любви.
— Я думала, ты знаешь, ты ведь всегда все знаешь, — сказала она.
— Нет, не знаю, — покачал головой Андрей.
Еще в девятом классе он понял, что внешне не очень-то привлекателен. Его нельзя было назвать некрасивым, но того, что сводит девчонок с ума — ни высокого роста, ни рельефной мускулатуры, ни синих глаз, ни твердого мужского подбородка, — у него не было. Все в нем было обычно: в карих глазах светились живость и ум, но это не такая уж редкость, а худеньких темноволосых парнишек среднего роста полным-полно. Повышенное внимание девочек в старших классах он объяснял положением папы и был прав. В институте однокурсницы тоже суетились вокруг него. Одни превозносили его, старались залезть к нему в постель, напрашивались в гости, другие были критичны и насмешливы, видимо, считая, что пренебрежением могут вызвать интерес к себе, третьи его слишком нарочито не замечали, постоянно крутясь у него перед глазами и исподволь рекламируя свое чувство юмора и наряды. Он видел их всех насквозь и одинаково презирал, понимая, что для его однокурсниц не секрет его положение. Только Ирина по-прежнему ничего о нем не знала, не общаясь в группе ни с кем, кроме него.
— Я, ну я… — Ирина с трудом подбирала слова. — Ну, в общем, я с детства мечтала о том, чтобы мой муж был у меня первым и единственным, как у моей мамы мой папа. Я об этом подумала, когда ты… Но это, оказывается, такая глупость. Я знаю, что я была несовременной, но меня это не пугало, даже нравилось, что я буду не как все, и он удивится и обрадуется, когда мы придем из загса и останемся одни, и он узнает… А это такая чепуха, когда… когда… — она покраснела, замолчала, а потом выдавила из себя: — любишь. — Она отвернулась от него и уткнулась носом в диванную обивку.
— Так ты любишь меня? — переспросил Андрей.
Ирина вела себя не так, как другие девушки, — была с ним ровна, и он всегда думал, что из-за папы девушки испытывают к нему только дружеские чувства, основанные на привычке и благодарности.
Ирина молча кивнула головой, отчего ее голова еще сильнее впечаталась в спинку дивана. Андрея захлестнула волна нежности и тихого счастья. Он с силой оторвал Ирину от диванной спинки и постарался заглянуть ей в глаза, но она отворачивалась.
— Пожалуйста, посмотри на меня, — попросил он. — Слышишь, Ирка, я тоже тебя люблю. Слышишь, люблю.
Она была так взволнована своим признанием, что до нее не сразу дошел смысл его слов, и ему пришлось повторить их еще несколько раз.
— Да? — наконец произнесла она, и ее пушистые светлые ресницы взлетали и опускались, а глаза стали большими и глубокими. — А за что?
— А ты меня за что? — засмеялся Андрей.
— Ты такой, такой… а я такая глупая по сравнению с тобой, — она когда волновалась, всегда несла несусветную чушь.
— Женщина не должна быть умной, — пошутил Андрей.
Он был спокоен и счастлив. Ему нравилось приходить в этот дом. Нравились взаимоотношения в этой семье, любовь и гармония, доверительность и участие в делах друг друга. У него всего этого не было. Он привык видеть отца и мать уставшими от работы, когда на семью у них не оставалось сил. Они уходили рано, приходили очень поздно, были заняты своими важными проблемами. Сын был благополучный, волноваться и беспокоиться их не заставлял, очень рано став рассудительным и самостоятельным. Они все трое тоже любили друг друга, но времени, чтобы посидеть вечером за столом, попить чаю, рассказать о своих делах и бедах, у них не было, и атмосфера в доме была совсем другой. И Андрея тянуло к их семейному уюту, к Ирине, беседам с ее мамой, к тишине и покою, которым веяло от этих женщин, к какому-то особому теплому микроклимату, немного старомодному, непритязательному. Такой же, как атмосфера, была и обстановка в квартире Шитовых. Тоже устаревшая, но аккуратная. В квартире всегда было чисто, лежали отдающие мещанством вышитые салфеточки, в вазах стояли искусственные цветы, похожие на настоящие.
— Знаешь, Ирка, — сказал Андрей в порыве. — У тебя будет все так, как ты и мечтала. Твой муж будет у тебя первым, — он встал с дивана и пересел в кресло. — У тебя будет первая брачная ночь. — Он увидел, как вытянулось лицо Ирины.
— Ладно, давай учить латинский, — сказала она, едва сдерживая слезы и поднимая с пола учебник.
— Ты не поняла, — Андрей подошел к ней и, отобрав учебник, опустил его за спинку дивана. Он глухо стукнулся об пол. — Я не так сказал, — поправился он. — Первая брачная ночь будет у нас, если ты согласишься стать моей женой. Я подожду.
— Я соглашусь, — Ирина опять улыбнулась. — А когда мы поженимся?
— Не раньше, чем тебе и мне исполнится восемнадцать, — как всегда взвешенно, сказал Андрей. — У меня день рождения через месяц, в декабре. А у тебя?
— А у меня только в мае, — расстроилась Ирина. — Так долго ждать.
— В мае, значит, в мае, — рассудительно подвел итоги Андрей.
— А жить мы будем у меня, — сказала Ирина и тревожно взглянула на него, не обидела ли.
Ему в самом деле стало не по себе оттого, что он до сих пор не сказал ей правду. Он никогда не приглашал ее домой, да она и не заикалась об этом — идти знакомиться со спившейся грубой женщиной, неопрятной, с синяком под глазом — а именно такой рисовалась Ирине мать Андрея, — пусть даже это мама любимого человека, ей не хотелось.
— Давай все-таки доучим глаголы, — чтобы отвлечь Андрея от неприятных мыслей, предложила Ирина.
Андрей полез под диван доставать учебник. Там его осенило, как, должно быть, любит его эта девочка, если соглашается идти замуж за бедного студента из такой семьи. В душе его возликовали трубы.
— Ириш! — крикнул он ей из-под дивана. — Ты не забыла о моих предках? У меня отец в тюрьме. Неизвестно что будет, когда он выйдет. А мать… Они ведь станут и твоей родней. Ты не боишься?
— Нет, — твердо ответила Ира, которая боялась даже собак на поводках и на улицах пряталась за его спину.
Она присела на корточки и заглянула под диван, где он безуспешно старался достать рукой до учебника.
— Я помогу, — сказала она и полезла к нему, вооружившись длинной линейкой. — Я же говорила тебе, ничего не имеет значения, когда любишь.
Он тут же, под диваном, попытался ее поцеловать. И она, хохоча, подвинулась и забыла об учебнике. Было неудобно целоваться, лежа на полу на животе, где нельзя повернуться на бок, но им было весело и хорошо. Андрей решил во всем признаться, как только они вылезут из-под дивана.
— Что случилось? Что вы там делаете? — Они и не заметили, как в гостиную вошла Тамара Леонидовна и увидела их торчащие из-под дивана ноги. Они вылезли, все еще смеясь и отряхиваясь от пыли.
— Мы учили латинский, а учебник упал за диван, — давясь от хохота, сказал Андрей.
— Так учили, что упал за диван, — улыбнулась Тамара Леонидовна и стряхнула комочек пыли с волос Андрея. — Детки вы мои, — она обняла его и Ирину, видя их счастливые лица и поняв, что между ними что-то произошло.
Андрей поспешил уйти. Ему хотелось остаться одному, чтобы насладиться счастьем и осмыслить то, что случилось. Признаться он не успел, но это было и не очень важно. Если она любит сына алкоголиков, то сына губернатора и доктора наук будет любить еще сильнее. Хотя куда сильнее! Сильнее быть не может. Он ходил по вечерним улицам города и мечтал о том, что у него будет семья, похожая на семью Шитовых. Ирина очень похожа на свою маму и с годами будет точно такая же — добрая, все понимающая. Она будет прекрасной матерью его детям. Они будут работать обычными врачами, ему не нужна власть, он хочет обычной спокойной семейной жизни и тепла, которого ему так не хватало дома. Вечером они будут собираться за ужином, шутить, рассказывать о прожитом дне, делиться впечатлениями. Они будут жить ради семьи, а не ради благополучия общества, как его родители.
— Андрюшенька, — сказала ему Тамара Леонидовна на следующий день, когда, как всегда, застала вечером после работы в своей квартире. — Ты на Иришу не обижайся, но мы очень близки с ней и привыкли все друг другу рассказывать. Она мне все рассказала, и о твоем решении рассказала. Я очень рада за вас. И вот что, давай ты сейчас переедешь к нам. Я люблю тебя как сына. Григорий уехал на полгода, я поживу в комнате с Иришей, а у тебя будет своя комната. Мы ведь понимаем, как тебе тяжело дома. Оставайся прямо сегодня.
Дома Андрею на самом деле было тяжело и пусто. Мама уехала надолго на международную конференцию, отец в Москву на какой-то пленум. Он остался, домой идти ему не хотелось, и продолжал оставаться даже тогда, когда вернулись родители. Они в его личную жизнь не лезли, доверяя ему. Тамара Леонидовна и Ирина не спрашивали, почему он окончательно не перебирается к ним, бестактных вопросов не задавали, понимали, что ему приходится следить за матерью.
Скандал разразился за несколько дней до дня совершеннолетия Андрея. Курительной комнаты в стенах института не было, и девушки собирались покурить в туалете. Находясь в одной из кабинок, Ирина случайно подслушала разговор своих однокурсниц.
— Девчонки, посмотрите, какой я подарок Гордееву на совершеннолетие купила, — сказала Аллочка, кудрявая черноволосая девушка, которая сидела во втором ряду на экзамене по биологии.
— Он разве пригласил тебя? — после одобрительных возгласов девушек, оценивших какой-то невидимый Ирине подарок, спросила Лиля.
— Еще нет, — пропела Аллочка. — Но я там непременно буду.
— Он тебя и не пригласит, — сказала Лиля. — Он в Ирку Шитову влюблен. Татьяна утверждает, что он даже живет у нее. Она как-то заходила к ней переписать пропущенную лекцию. Зашла поздно вечером, а он был у нее, в домашней одежде. И утром не раз видели, как они от нее вместе выходят.
— На дне рождения я буду, — надменно сообщила Аллочка. — Мой отец работает в облисполкоме с его отцом, они дружат и на всех юбилеях бывают друг у друга, только я всегда отказывалась, у меня своих друзей полно, есть где весело время провести. А теперь и я пойду, пора подумать о замужестве. А с Иркой он просто развлекается. Она уложила его в свою постель, но прыгнуть в постель к сыну губернатора — не значит стать невесткой губернатора. Она не нашего круга, и он никогда на ней не женится. Кто ее мать? Простая чертежница. Все это несерьезно.
— Да нет, они, кажется, любят друг друга, — нерешительно возразила Лиля.
— Любят! — засмеялась Аллочка. — Он спит с ней, она внешне ничего. А если он ее любит, то почему живет у нее, а не она у него? Наверное, его хоромы не сравнить с ее лачугой! Просто в его семье ее не примут — пошлют куда подальше.
Ирина похолодела от ужаса, слушая этот разговор, который, к счастью, прервал звонок на лекцию. Девушки убежали, а она вышла в прокуренное помещение и бессильно прислонилась к стене. Черт знает что они наговорили про Андрея. Может, они знали, что она здесь, и разыграли? Сын губернатора? Ирина постаралась вспомнить, как зовут губернатора их области. Вспомнила, что фамилия Гордеев часто звучала по областному каналу телевидения. В выборах главы области три года назад она не участвовала, ей тогда было лишь четырнадцать, и политикой, как любая нормальная юная девушка, не интересовалась. Она вихрем влетела в аудиторию. Преподаватель опаздывал, и студенты, кучками сидя за партами и на партах, болтали между собой. Ирина не прошла к своему привычному месту — первой парте во втором ряду, за которой они всегда сидели с Андреем. Она отозвала в сторону первого, кто попался на ее пути, — Диму Попова, простоватого мальчика из деревни.
— Дим, — волнуясь, спросила она, — ты случайно не знаешь, как зовут нашего губернатора?
Она смотрела на однокурсника широко раскрытыми глазами, как если бы ожидала услышать на суде свой смертный приговор. Но Дима ничего не понял. Он постучал себя пальцем по лбу и захохотал:
— Шитова, ты случайно головкой сегодня не ударялась?
— Дим, скажи… — почти прошептала она.
— Андрюха! — заорал невоспитанный Дима через всю аудиторию. — Тут девочка интересуется, как зовут твоего отца.
Ирина видела, как вскочил Андрей. Она подошла к их парте, взяла свою сумку и вышла из аудитории. Андрей, едва не сбив с ног опоздавшего преподавателя, выбежал вслед за ней.
— Ира, подожди, — он догнал ее, пошел рядом с ней. — Прости, это была плохая шутка. Я давно хотел тебе все рассказать. Я сам не знаю, зачем я тебя обманывал. Пожалуйста, прости.
«А ведь он меня к себе на день рождения не пригласил, — подумала Ирина. — Конечно, там будет избранное общество. Таким, как я, там не место».
— Между нами все кончено, Андрей, — твердо сказала она. — Такие, как ты, привыкли получать все, что захотите, и делать все, что вам заблагорассудится. Вы даже не думаете, что мы тоже люди и тоже что-то чувствуем. Вы с нами лишь развлекаетесь. Пошутил, посмеялся, развлекся — и довольно, — она быстро пошла по институтскому коридору к выходу. — И не приходи больше к нам.
— Нет, подожди, — Андрей обогнал ее, перегородил путь, и когда она попыталась его обойти, схватил за плечи. — Подумаешь, Сильва из одноименной оперетты. Я никогда от тебя не ожидал, что и ты будешь думать обо мне так же, как все. Разве я… — он не договорил, оборвав фразу, махнул рукой: — Ну и уходи. — Он вернулся в аудиторию.
— Гордеев, у тебя свободно? — к опустевшему месту Ирины подошла Аллочка.
— Да, эта парта свободна, садись, милости прошу, — сказал Андрей, приглашая ее сесть, потом встал и, не глядя на удивленного преподавателя, собрал сумку и вышел побродить по улицам и подумать. Совсем недавно он шел здесь счастливый, и вдруг все кончилось. И опять все из-за того, что он — сын своего отца. Да еще накануне такого дня. Он чувствовал себя самым несчастным из смертных, и впервые ему не было дела до учебы. В том, что Ирина к нему не вернется, он не сомневался. И идти к ней домой, куда его по-прежнему тянуло, не было смысла. Тамара Леонидовна — прекраснейшая женщина. Но такой лжи не поймет и она. Он и сам не очень понимал. И все-таки как могла Ирина так о нем подумать? Он страдал и злился. Как она узнала? Как все несправедливо! Еще один день — и она бы сама все увидела своими глазами. Он собирался вечером следующего дня настоять, чтобы она зашла к нему, предвкушал, как она боялась бы и робела перед встречей с его жуткой матерью, но не отказалась бы пойти, чтобы не обидеть его в день рождения. А потом каким сюрпризом для нее была бы его огромная четырехкомнатная квартира! Ведь она ожидала увидеть загаженную комнату в коммуналке, о которой он ей так много рассказывал. А как бы они потом вместе смеялись над тем, как не совпали Ирины представления о его матери с реальностью!
На следующий день он не пошел в институт, валялся на диване и смотрел в потолок, чувствуя какую-то непреодолимую патологическую усталость. Ему очень хотелось, чтобы все было как раньше — Ира, ее дом, ее мама. Юбилей, которого он ждал с нетерпением, как праздника, представлялся ему тяжелым ярмом. Он не брал трубку телефона, который настойчиво трезвонил, но, чтобы отключить его, нужно было встать, а ему было невмоготу пошевелиться. Но звон ему надоел, и он, преодолевая себя, протянул руку.
— Извините, могу я поговорить с Андреем? — услышал он знакомый голос Тамары Леонидовны.
— Это я, — удрученно сказал Андрей, готовясь к суровой и горькой отповеди.
— Андрей, — в трубке раздался голос Иры — по ее интонации он понял, как она волнуется. — Поздравляю тебя с днем рождения. Прости меня, вчера я наговорила лишнего. До свидания, — он услышал короткие гудки.
Ее голос звучал чуть натянуто и официально, и раньше она никогда не называла его Андреем, всегда Андрюшей, но он понимал ее. Он даже понял, почему она повесила трубку. Она давала ему возможность самому решить их дальнейшие отношения. Они поссорились, она признала свою неправоту и не навязывалась, если он к ней охладел или на самом деле относился несерьезно. Всю его усталость как рукой сняло. Он вскочил с дивана, мигом оделся и, поймав такси, поехал к ней. Тамары Леонидовны дома уже не было. Ирина была одна. Он позвонил. Ира открыла дверь, и они минуту молча стояли, глядя друг на друга, не в силах сказать ни слова, а потом бросились другу другу в объятия, словно не виделись несколько лет.
— Я вчера пришла домой, проревела до вечера, все никак не могла понять: зачем ты так сделал, за что ты так со мной? Я столько всего передумала. Мама пришла, я все еще реву, я ей рассказала все. А она мне говорит, что я дурочка и глупышка. Андрюш, она мне все объяснила и сказала, чтобы я не сердилась на тебя. Это ведь очень тяжело, быть сыном таких родителей. Но тебе нечего комплексовать. Ты ведь самый лучший, лучше всех, и какая разница, кто они. Ведь ты — сам по себе. А я была такая глупая, что могла подумать и сказать так, я ведь знала тебя. — Ирина, как всегда, откровенно выкладывала ему все. — Она мне сказала, чтобы я перед лекциями извинилась перед тобой, а ты не пришел. Я не знала, что делать. Позвонила ей на работу. Она отпросилась, приехала. Оказалось, что все так просто — нужно только разыскать твой номер телефона в телефонной книге и позвонить. Но сама я, когда расстраиваюсь, ни до чего додуматься не могу. Но ты простил меня, да?
Он слушал, как она сумбурно говорит, и, глядя на ее взволнованное разгоряченное личико, которое стало еще красивее, был опять тихо счастлив.
— И ты меня прости, — сказал он и обнял ее. — И больше не бросай меня, ладно?
— Ладно, — сказала она и счастливо засмеялась.
Они успели на последнюю лекцию в мединститут, а вечером он, как и мечтал, впервые привел ее домой.
— Ну наконец-то! — Виктор Гордеев пожал девушке руку, когда Андрей представил ее ему. — А мы уже с Надеждой Павловной думали, что вы никогда к нам не придете.
Надежда Павловна, мать Андрея, высокая статная светская женщина, приветливо улыбалась. Так как сын часто ночью отсутствовал, они поняли, что у него наконец-то появилась девушка. Но они и не представляли, что она окажется такой: скромной, красивой, с минимумом косметики. Они знали, что у юношей, которые все время отдают учебе — таким был и их сын, — первой женщиной обычно бывает активная, прошедшая огонь, воду и медные трубы девица. Они в очередной раз поразились тому, как умен их сын, и в очередной раз поняли, что не знают и недооценивают его.
Впервые день рождения у себя дома — даже несмотря на то, что было много гостей, — показался Андрею милым и естественным. Раньше он старался улизнуть, считая такие застолья неофициальными светско-деловыми приемами, а сейчас думал, что был не прав. Может быть, люди, которые приходили к его родителям, были действительно настоящими друзьями, а не просто деловыми партнерами, как ему всегда казалось? Тамара Леонидовна разгадала его правильно — у него просто комплекс, который грозит перейти в манию. Рядом сидела Ирина, и все было так хорошо! И даже то, что напротив сидела Аллочка, которая так досаждала ему после поступления в институт, то стараясь его соблазнить, то говоря ему гадости. Именно она была причиной их ссоры с Ириной, и ему было приятно видеть бешенство в ее глазах. На руке Андрея тикали очень дорогие швейцарские часы, которые она ему подарила, а для него во сто крат дороже был подарок Ирины — шариковая ручка. Он знал, что все в мире относительно. И Ирин подарок относительно ее возможностей обошелся ей дороже, чем Аллочке часы. Ирина потратила на подарок стипендию, а Аллочка в очередной раз ограбила родителей.
— Позвольте представить вам мою невесту Ирину, — сказал, торжественно поднявшись со стула, Андрей, когда отзвучали первые тосты в его честь и в честь его родителей. — Мы поженимся в конце мая, когда ей исполнится восемнадцать. Приглашаем всех на свадьбу. — Гости оживленно зашумели, а Ирина сжала его руку горячими пальчиками.
— Ты знаешь, что делаешь, Андрей, — сказал ему отец, когда все гости разошлись и Андрей вернулся, проводив Ирину домой и впервые осмелившись при ней поймать такси. — Ты умный и взрослый парень, мы с матерью никогда не ограничивали тебя, потому что верили тебе. Нам очень понравилась Ира. Если ты решил жениться, лучшей девушки тебе не найти. Но послушай меня не как сын отца, а как мужчина мужчину. Не рано ли тебе жениться? Знаешь, существует такое понятие «нагуляться». Ты еще слишком молод, она у тебя, видимо, первая. Потом ты можешь пожалеть о таком скором браке, и, женившись, начнешь наверстывать упущенное. Ты понимаешь, о чем я?
— Понимаю, пап, — поморщившись, сказал Андрей. — Если бы меня привлекали размалеванные шлюхи, они бы мне уже успели надоесть, но они меня никогда не привлекали. Только Ирина нужна мне как жена, и никто другой. Если мечтаешь о спокойной семейной жизни, об уюте, то лучше ее не найти. Она добрая, нежная, умная, она любит меня и ценит. Я ее люблю и всегда любить буду.
Виктор Гордеев чуть оторопел от таких зрелых рассуждений восемнадцатилетнего сына.
— Я помогу тебе со свадьбой, со свадебным путешествием, — сказал отец. — И нужно подумать, где вы будете жить.
— Спасибо, пап, я все сделаю сам, — отклонил предложение сын.
— Фамилия Гордеев от слова «гордость», а не от деревенского предка по имени Гордей, — с улыбкой констатировала мама, которая вошла в кабинет отца и слышала последние слова.
Оставшиеся до свадьбы полгода Андрей работал на «скорой помощи», подрабатывал, делая массажи, уколы — копил деньги. Все экзамены в зимнюю сессию он сдал на «отлично».
Встречались они с Ириной реже — времени не хватало, но оба с нетерпением ждали конца мая. Андрей чувствовал себя мужчиной и человеком с большой буквы. Еще и потому, что по-прежнему свято выполнял заветное желание будущей жены — берег до свадьбы ее девственность. Это было не так уж и сложно — он очень уставал.
И вот все, о чем мечтали Андрей и Ирина, осуществилось. Они поженились и, досрочно сдав экзамены, приехали в дом отдыха, но, оставшись наедине, теперь робели в ожидании первой интимной близости, которую оттягивали так долго, что уже привыкли представлять как что-то отдаленное, которое наступит не скоро и поэтому почти нереально.
Они, естественно оживленные, ворвались в домик и больно столкнулись лбами, каждый решив, что возьмет инициативу в свои руки и первый поцелует партнера, прежде чем переступить запретную границу. Засмеялись, потирая ушибленные лбы, а дальше все было хорошо и просто. Они окончили первый курс мединститута и знали, что при дефлорации нужно опасаться инфекции, — для этого взяли с собой презерватив. Один-единственный, только на этот случай, а потом они хотели иметь детей.
Андрей успокоился. Он волновался, потому что считал себя зрелым мужчиной, а в зеркале отражался юный мальчик, и он боялся, что и в постели он окажется именно им. А Ирина боялась за него, начитавшись литературы о первых неудавшихся ночах, когда партнеру ничего не удается из-за своей неопытности, если ему не помогает партнерша. А она знала, что помочь ничем не сможет.
Но все произошло прекрасно, и обоюдные страхи оказались напрасными. Когда, скинув с себя важность, они снова стали юной влюбленной парой, то с детским азартом распаковали презерватив, посмотрели, потом положили его обратно в разорванную упаковку, и Андрей, путаясь в пуговицах халатика, стал раздевать Ирину. Она протянула руку к «молнии» его бермуд и так покраснела при этом, что стала привлекательнее прежнего. Андрей подхватил ее на руки и в мокром купальнике положил на кровать. Там она уже сама помогала ему расстегнуть хитрую застежку, и они, чувствуя, как их тела, охлажденные купанием, наливаются теплом, потом горячеют, целовались до тех пор, пока Ира бедром не почувствовала напряжение его плоти и не протянула руку к тумбочке за презервативом. Она хотела надеть его сама, но не решалась посмотреть туда, вниз, несколько раз отдернув руку, прежде чем прикоснуться. Но на ощупь справиться с задачей не смогла — была слишком неопытна для этого, и он, любя ее за невинность еще сильнее, надел его сам, тоже впервые. Дальнейшее произошло так быстро, что он не успел понять, почувствовал ли он что-то особенное, — мысль о том, что он причиняет боль самому любимому человеку на свете, мешала ему. Лишь на короткое мгновение он взлетел в черную круговерть восторга, но это было так мимолетно… но все же прекрасно. А в следующую минуту он увидел глаза жены, полные слез, и устыдился секундного восторга.
— Совсем было не больно… — прошептала она, а он видел следы ее зубов на закушенной губе.
— Как я люблю тебя, — сказал он. — Ты не представляешь, как. Это навсегда, ты не знаешь даже, какая ты…
Он лег рядом с ней, стал любоваться ее обнаженным телом. Но она смутилась, закрылась простыней.
— Скажешь тоже, Андрюшка… Обычная я, вот ты… — она провела рукой по его плечу, высунув ее из-под одеяла.
А он вдруг подумал, что, несмотря на тренировки, выглядит отнюдь не таким атлетом, каким бы хотел видеть себя. Но с природной конституцией — он был худенький и невысокий — трудно бороться, и Андрей тоже устыдился и закрылся простыней. Они обнялись и после стольких волнений почувствовали себя счастливыми.
Прожитый день был тяжелым, но они не чувствовали усталости, и им было не до сна. Хотелось продлить праздник как можно дольше.
— Директор говорил, что здесь есть ресторан, который работает даже ночью. Может быть, сходим, выпьем шампанского? — предложил Андрей.
— Давай! — радостно откликнулась Ирина. — Мы ведь с тобой еще не отпраздновали нашу свадьбу. То, что было там, — она махнула куда-то рукой, — было вроде бы как ненастоящее, напоказ, для гостей. А теперь будет только для нас с тобой.
Они поднялись с кровати, все еще стесняясь друг друга и не зажигая света. Ира, завернувшись в простыню, со своим чемоданом направилась к гостиной.
— Ирка, прекрати, одевайся здесь, — борясь со своей стыдливостью, возмутился Андрей. — Муж я тебе или не муж?
— Ну пожалуйста, я не хочу, чтобы ты смотрел… — с мольбой в голосе произнесла Ира и выскользнула из спальни. — И не входи! — донесся до него через дверь ее звонкий голосок.
Андрей опять облачился в свадебный костюм и сел на кровать, дожидаясь жену и снисходительно, по-мужски, посмеиваясь над ее милыми женскими слабостями. Она появилась на пороге минут через сорок, когда он, не выдержав, уже хотел идти за ней, щелкнула выключателем и сказала торжественно:
— Смотри!
Он, улыбаясь, смотрел на нее — такую тоненькую, в этом платье из голубого, с синими цветочками прозрачного шифона, обтягивающем талию и расширяющемся от бедер. Под прозрачной тканью просвечивало нижнее платье из голубого атласа — с мини-юбкой, на тоненьких бретельках. Еще не высохшие после купания волосы были заколоты на макушке и падали на плечи.
— Ну как? — смущенно спросила Ира.
— Восхитительно, — искренне ответил Андрей, любуясь не столько платьем, сколько смущенным раскрасневшимся личиком жены, ее губами, еще сильнее припухшими от поцелуев, и добавил: — Я никогда не видел тебя такой красивой.
Они вышли из домика, и теперь им нравилось все: и освещенные фонарями благоустроенные дорожки, и темнеющие вдали горы, которые казались в темноте таинственными и чуть страшными, и громадная желтая луна на темном звездном небе. Они под руку, чинно, вошли в ресторан — он находился в стеклянном здании, которое днем служило столовой, а вечером и ночью — баром и рестораном, — где мигали разноцветные огни и звучала музыка. Они прошли к свободному столику, к ним тотчас подбежал услужливый официант.
— Шампанского, — сказал Андрей. — И самые лучшие закуски, какие у вас только есть.
Официант задумался, оглядел внимательно Андрея, оценил его костюм, часы и, заулыбавшись, сказал:
— Понял, все будет о’кей.
Ирина по-детски радостно оглядывалась по сторонам. Если не считать сегодняшнего дня, она никогда не бывала в ресторанах, но на собственной свадьбе она так волновалась, что ей ни до чего не было дела. А теперь, когда волнение прошло, она пришла в себя. И ночной ресторанчик дома отдыха, расположенный в здании столовой, казался ей верхом совершенства, а достаточно банальные закуски — необычными блюдами.
— Какой ты расточительный, Андрюша, — пьянея от шампанского и непривычной атмосферы, восхищенно произнесла она. — Но это только сегодня, ладно?
— Ладно, — Андрей был счастлив, видя, как счастлива она.
Ресторанный оркестр, исполняющий до этого нашумевшие шлягеры в стиле «диско», после полуночи сменил репертуар. Звучала тихая нежная музыка, и вышедшая певица запела о любви. У нее был не сильный, без всяких претензий, но приятный голосок. Посетители ресторана парами потянулись танцевать.
— Как замечательно поет, — сказала Ирина. — Андрюш, может, и мы потанцуем?
— Мне что-то не очень хочется, — сказал Андрей. Он не мог признаться, что не умеет танцевать.
— Привет, молодожены! — услышали они и увидели у своего столика Игоря. — Разрешите? — спросил он.
— Садись, — кивнул Андрей, злясь, что он нарушил их уединение. Но он не мог не разрешить — воспитание не позволяло.
— Почему не танцуете? — улыбаясь, спросил Игорь. — У нас так заведено — глубже к ночи — медленные танцы, чтобы пары настроились на волну любви. А потом… — ну вы меня понимаете, — он подмигнул Ирине.
— Андрюша танцевать не хочет, — Ирине нравилось все, нравился даже этот говорящий пошлости мужчина.
— А вы хотите? — спросил Игорь и быстро, не дожидаясь ответа, обратился к Андрею: — Вы не возражаете, если я немного потанцую с вашей женой?
— Нет, не возражаю, — ненавидя свою мягкотелость, ответил Андрей.
Ира и Игорь прошли между столиков к танцплощадке. На высоких каблуках Ирина казалась среднего роста, но рядом с высоким, физически развитым Игорем смотрелась Дюймовочкой. Андрей наблюдал, как они плыли в медленном танце, сначала двигаясь отстраненно друг от друга, а потом вплотную, как все. Андрей сначала вознегодовал, сжал под столом руки, представив, как покажет этому зарвавшемуся атлету приемы бокса, но тут же успокоился. Что он взъерепенился, как сопливый мальчишка, который из-за любой ерунды лезет в драку. Они не в пионерском лагере, а в ресторане. И о чем он думал, когда давал согласие? Он гордился собой за то, что ведет себя, как взрослый мужчина, сдерживая свои эмоции, но ревниво следил за руками Игоря. Одна его рука лежала на плече у Ирины, другая — на спине.
Но они лежали спокойно, не то, что руки других мужчин, елозящие по спинам партнерш и опускающиеся все ниже. Сквозь шифоновую юбку он видел стройные ноги Ирины, которые так недавно обвивали его бедра, и ему было хорошо. Музыка смолкла, и Игорь подвел Ирину к столику.
— Спасибо, — сказал он девушке и поцеловал ей руку.
Это Андрею не понравилось.
— Вы потанцуете со мной еще? Попозже, когда насладитесь обществом своего мужа.
Ира кивнула.
— Ваша жена хорошо танцует, — обратился Игорь к Андрею.
— Вы тоже танцуете неплохо, — возвратила комплимент Ира, видимо, считая, что так должна вести себя замужняя женщина.
Это Андрею не понравилось еще больше, так как сам он не танцевал.
— Вы позволите мне пригласить ее еще? — продолжил Игорь.
Андрею опять ничего не оставалось, как кивнуть.
— А сейчас извините, меня требует к себе начальство, — Игорь увидел, как вошедший в зал под руку с помощницей Таней директор жестом подозвал его к себе.
— Андрюш, ты чего такой мрачный? — всполошилась Ира, посмотрев не мужа.
— Тебе показалось. — Андрей еще больше вознегодовал за то, что не умеет скрывать свои чувства.
— Андрюш, тебе не понравилось, что я с ним пошла танцевать? — Ира заглядывала ему в глаза. — Но ведь ты сам согласился, и мне было неудобно отказаться. Андрюш, давай уйдем отсюда. Мне здесь надоело. — Она говорила искренне. Только что ей все нравилось здесь, а теперь все словно померкло, когда она увидела недовольство Андрея.
— Пойдем прямо сейчас, — она потянула его за руку, полная готовности бросить закуски, цена которых казалась ей громадной и которые она непременно хотела съесть до последней крошки.
Они прихватили с собой недопитую бутылку шампанского и, выйдя на улицу, спустились по каменной лестнице к воде. Было свежо, луна, отражаясь в черной колышущейся глади реки, оставляла золотую лунную дорожку. Андрей снял пиджак, накинул на плечи Ирины, видя, как она зябко поеживается в своем легком платье. Ира молчала и смотрела на него виновато.
— А тебе самой понравилось с ним танцевать? — первым прервал молчание Андрей. — От таких, как он, девушки с ума сходят.
— Неужели ты думаешь, что меня привлекают накачанные мышцы? — В глазах Иры было недоумение. — Что ты говоришь, Андрюшка?
— Я так тебя люблю, Ириш, что тупею и ревную, — сказал Андрей, одной рукой прижав ее к себе, а в другой продолжая держать бутылку.
Они сели на стоящую на берегу лавочку, распили шампанское прямо из горлышка.
— Если искупаться в лунной дорожке, то всю жизнь будешь любить только друг друга, — сказала Ирина, прижимаясь к Андрею.
— Мы и так всю жизнь будем друг друга любить, — Андрей обнял ее. — А в воду я тебе больше лезть не позволю — заболеешь.
— Посмотри, какая красота кругом! Как здорово, что мы вырвались из города на свободу! — ликовала Ира.
Андрей был с ней полностью согласен.
— Простите, вы не знаете, сколько сейчас времени? — раздался сзади мелодичный голос.
Молодожены обернулись и увидели девушку, которая неслышно подошла к ним. У нее были огромные, чуть раскосые темные глаза и кажущиеся в свете луны золотистыми забранные наверх волосы. На ней была короткая джинсовая мини-юбка, открывающая длинные стройные ноги, легкий белый вязаный джемпер. «Таких девушек в жизни не часто встретишь. Разве только на киноэкранах в голливудских фильмах…» — подумал Андрей и взглянул на часы, нажав кнопку подсветки.
— Полвторого, — сказал он.
— Я, как всегда, пришла раньше, чем нужно, мои знакомые еще собираются. А я даже подумала, что наш поход отменяется. Мы хотели ночью покататься на лодке, — объяснила она. — В такие ночи глупо спать. Но, извините, не буду вам мешать.
Она пошла по песку легкой походкой, высокая, стройная, как манекенщица, дошла до причала и села на край одной из привязанных деревянных лодок, опустив в воду босые ноги.
— Какая красивая девушка! — восхитилась Ира.
— Самая красивая в этом мире ты, — сказал Андрей. — И самая лучшая, самая добрая. А это обычная проститутка. Ждет своего клиента, когда он освободится после какой-нибудь деловой встречи в ресторане.
— Правда, я красивая? — Ирина вскочила, чтобы он увидел ее всю. — И мы с тобой никогда не расстанемся, никогда. Вот, возьми, — она что-то сняла с груди, расстегнув цепочку на шее, и вложила ему в руку. — Это тебе, как знак любви. Мой дедушка подарил ее моей бабушке в день свадьбы. А они любили друг друга до самой смерти. А бабушка отдала моей маме, и та подарила ее в день свадьбы моему отцу. А теперь я дарю тебе. Это талисман. Он сохранит нашу любовь навсегда, что бы ни случилось.
Андрей увидел медальон в форме сердца на цепочке. Слишком большой, видимо, декоративный — носить такой неудобно. Он раскрыл его. «Дарье от Михаила. Да будет вечной наша любовь. Грише от Тамары. Люби меня всегда. Андрей + Ира = любовь», — прочел он, поднеся медальон близко к глазам.
— Я не хотела писать что-то выспреннее. Хотелось как-то попроще, — засмеялась Ира. — А тут… — Она показала на оставшееся свободным место, — тут напишет наш сын своей жене.
— Спасибо, — Андрей поцеловал ее. — А вдруг у нас будет дочь?
Они вернулись к своему домику.
— Как здорово, что наше первое с тобой жилье такое шикарное и в то же время уютное, — сказала Ирина, разглядывая дом.
Девушка с золотистыми волосами, сидящая у причала, проводила молодоженов взглядом. Она заметила их еще вечером, когда они только спускались с пароходика на берег. Да и трудно было не обратить внимание на людей, одетых в свадебную одежду. Уже тогда они заинтересовали ее. «Как же сильно нужно любить друг друга, — подумала она, — чтобы не хватило терпения догулять собственную свадьбу!» Она тоже заметила их напряженность, слышала, что сказал про них капитан. Потом она, незамеченная, следила за ними, когда они купались вечером в реке и даже, проходя мимо их домика, заглянула в окно и видела минуты их первой близости. Она слышала их разговор о ней на берегу — они были так заняты своим счастьем, что даже не думали о том, что в ночной тишине их голоса разносятся далеко, но не обиделась на них. Если то, что они говорили друг другу о любви, — правда, значит, любовь все-таки существует, а девушке так хотелось, чтобы она существовала. Слова, которые говорил парень, чаще всего оказываются ложью. «Пусть этот парень никогда не бросит эту наивную милую девочку, — думала она. — Пусть она будет счастлива». Ей хотелось еще немного понаблюдать за молодой парой, и она направилась к их домику. Но на этот раз влюбленные оказались предусмотрительнее. Они задернули занавески. Но в открытое окно до нее донеслись их голоса.
— Спи, Ирка, — сказал парень. — Обними меня и спи.
— Как жаль, Андрюша, что мне сегодня больше нельзя. Ведь тебе, наверное, еще хочется, — сказал девушка.
— Спи, я тебе сказал. Почти год ждал, еще неделю подожду, — засмеялся парень. — Любимая моя глупышка.
Голоса затихли, и девушка, вздохнув, отошла от окна. «Хоть бы он ее всегда так любил», — подумала она.
Андрей и Ирина проснулись поздно, после полудня.
— Мы впервые просыпаемся вместе, — сказала Ира, посмотрела на часы, лежащие на тумбочке возле кровати, и воскликнула: — Ого! Ну и заспались мы, Андрюшка. И завтрак проспали, сейчас и обед проспим. Мы же купаться и загорать приехали, а не спать.
— Мы приехали, чтобы быть вместе друг с другом, — сказал Андрей. Он одевался, изо всех сил стараясь припомнить свой сон. Ему снилось что-то настолько необычное и восхитительное, что ощущение от сна не проходило, даже когда он пробудился. Но, как он ни старался вспомнить, что ему привиделось, не мог. А что он ощутил во сне, — ведь ничто не могло сравниться с тем, даже то, что было у них с Иркой. «Может быть, это предчувствие будущего счастья? — подумал он. — Ведь мы с Ириной стоим лишь в самом начале пути».
Они едва успели к обеду. Их встретил у дверей директор и указала их места, а затем куда-то исчез. Всего несколько деталей, и вчерашний ночной ресторан превратился в обычную столовую. Нет оркестра, закрыты дверцы бара, по-другому расставлены столики, не снуют официанты, принимающие заказы. Работает буфет, комплексные обеды на подносах после предъявления карточки, выданной администрацией, выдает приветливая девушка в белом фартуке и косыночке.
Андрей мучительно старался что-то вспомнить. Ощущение было так сладостно и приятно, что не хотелось его упускать, а, чтобы не упустить, нужно было вспомнить. Он проанализировал вчерашний день. Никаких зацепок. Дошел в воспоминаниях до того момента, как они пришли в ресторан. Стал оглядывать столовую, надеясь, что это ему поможет. Опять ничего. За одним из столиков он увидел Игоря. Тот, перехватив его взгляд, помахал ему рукой, Андрей вежливо кивнул. Нет, не то.
— А той девушки, что мы видели вчера на берегу, здесь нет, — сказала Ира, заметив, что Андрей разглядывает отдыхающих. — Наверное, ты был прав на ее счет.
У Андрея вдруг на мгновение остановилось сердце, потом снова застучало, и жаркая волна обдала его. Вот оно! Ему показалось, что начали всплывать детали сна.
— Уважаемые отдыхающие, — где-то в стенах были вмонтированы репродукторы радио-точки, и голос директора звучал стереофонически. — Среди нас присутствует счастливая молодая пара. Андрей и Ирина стали мужем и женой только вчера. Сейчас они сидят за двенадцатым столиком. Администрация дома отдыха «Волжские зори» приглашает вечером всех желающих поздравить молодых. Столики под открытым небом на берегу реки, закуски, напитки, увеселительная программа. Просьба не забыть карточки отдыхающих. Для их обладателей банкет — за счет дома отдыха. Милые наши молодожены, Андрей и Ирина, надеемся, вы не откажетесь прийти на вечер в вашу честь. Начало в двадцать один ноль-ноль, — голос смолк.
— С ума сойти! — Ира и не представляла, что так бывает.
— Да уж, есть с чего сойти, — усмехнулся Андрей, снова чувствуя на себе всеобщие взгляды, — как тогда, когда они плыли сюда на пароходике.
Постепенно головы людей вернулись к своим тарелкам, и Андрей, успокоившись, постарался вернуться к мысли, от которой его отвлекли. Что-то мелькнуло в его голове, когда Ира сказала про девушку. Они видели ее вечером на берегу. Ночь, луна на звездном небе. Слева — причал. Прямо — лунная дорожка. Справа — недалеко от берега — остров, поросший деревьями. В темноте он смотрелся, как длинное мохнатое животное. Но мысль уже ускользнула, и теперь ее не поймать. Да и зачем?
— Если бы я знала, что нам здесь устроят праздник, мы бы с мамой еще одно платье сшили, — сказала Ира, отвлекая его. — А так оно у меня нарядное одно, а я в нем уже вчера в ресторане была. Как ты думаешь, ничего, если я его опять надену? Я же не знала, что здесь так шикарно. Ресторан есть. Набрала с собой сарафанчиков, шортиков, мы с мамой их всю весну шили, после того, как ты впервые мне про дом отдыха сказал. Предупредил бы, — удрученно говорила она.
— Можешь пойти и в сарафане, все равно ты для меня лучше всех, — сказал Андрей, выкинув из головы сон и мысли о нем и умиляясь женским проблемам.
Он совсем забыл о сне и о попытках вспомнить его, когда они с Ириной, переодевшись, пошли на пляж и плавали, хохоча и дурачась, как дети, и катались на водном велосипеде, сталкивая друг друга в воду. Ирине очень хотелось покататься на водных лыжах, но катание организовывал Игорь, а она после вчерашних танцев не хотела подходить к нему, чтобы не расстраивать Андрея. Потом они загорали на удобных пляжных лежанках и пили из картонных коробочек с трубочками сок, купив и то, и другое у услужливых продавцов, которые ходили с лотками между загорающими.
В девять, когда уже стемнело, Андрей и Ирина появились на берегу. Их встретили аплодисментами и свистом. На большой, выложенной плитами площадке перед зданием столовой выставили столики. Директор организовал банкет на улице, а не в здании ресторана — так могло разместиться больше народа. Молодежь, пришедшая из близлежащего поселка и с соседних турбаз и домов отдыха, должна была заплатить за вход и приобретать напитки и закуски на свои деньги, что частично должно было окупить затраты на торжество. Валерий Николаевич все продумал ночью, посвятив сыну губернатора еще одну бессонную ночь. Утром он послал на катере в областной город людей закупить все необходимое, созвонился с филармонией насчет организации концертной программы, пообещав администрации филармонии путевки в так называемый бархатный сезон, ломал голову, где разместить после торжества приглашенных артистов, чтобы они отдохнули после работы, и, конечно же, Валерий Николаевич пригласил прессу, чтобы о том, как в доме отдыха отмечают счастливые события в жизни отдыхающих, узнали все, в том числе и администрация области, если парень забудет рассказать об этом дома. И все шло прекрасно. Валерий Николаевич был доволен, и даже сердце, которое давало сбои, сейчас билось ровно и не досаждало ему.
Как только он увидел, что пришли молодые, он взошел на эстрадный помост, организованный на площади, и, взяв в руки микрофон, поприветствовал собравшихся и пригласил на эстраду молодых. Танюша вручила им подарок — огромного игрушечного медведя, и он с удовлетворением отметил, что правильно выбрал подарок. Жена губернаторского сына по-детски обрадовалась, сжав в руках мягкую игрушку, и, не сдержав эмоций, искренне расцеловала Таню и его, а сын губернатора улыбнулся, глядя, как радуется его юная жена. Вспыхнула вспышка фоторепортера, фиксируя события. Валерий Николаевич предвкушал, как появятся в газетах эти снимки и какая статья будет написана о его доме отдыха.
Ира была счастлива. А Андрей, хотя и понимал, чем вызвано такое отношение к ним со стороны администрации, отгонял эти мысли, и ему тоже было хорошо и весело. Хотя бы потому, что позади был тяжелый учебный год, который он совмещал с трудной работой, а впереди — отдых и рядом — любимая жена. Он, стоя на эстрадном помосте, обводил взглядом толпу отдыхающих и гостей, пришедших в ожидании развлечений, и вдруг его бросило в жар — в толпе у лестничного спуска с эстрады стояла вчерашняя девушка. Она, улыбаясь, смотрела на них, он встретился с ней взглядом и вспомнил свой сон, и ему захотелось бежать на край света. Он понимал, что встречи с ней не избежать. Когда они будут спускаться, они столкнутся, хочет он этого или нет. Валерий Николаевич указал молодым их персональный столик, расположенный на почетном месте — позади остальных, на круглом высоком диске, под аркой, украшенной цветами и воздушными шарами. Оттуда лучше всего была видна эстрада. Поздравления закончились. Андрей, поддерживая под локоть Ирину, руки которой были заняты медведем, спустился вниз. Ему пришлось поздороваться с девушкой. Глупо было делать вид, что он ее не знает.
— Привет, — девушка улыбнулась им. Зубы у нее были ровные и красивые, а в свете прожектора, направленного на девушку, казались перламутровыми, как жемчужинки. — Я вчера смотрела на вас и думала, что вы влюбленные, а вы, оказывается, молодожены… — У нее был необыкновенный голос, Андрей отметил это еще вчера, и сейчас вновь удивился этому. — Поздравляю вас.
— А мы и есть влюбленные, — ответила, рассмеявшись, Ира. — На всю жизнь. Да, Андрюша?
Голосок у Иры был звонкий, как у подростка.
— Да, — согласился Андрей и обнял жену вместе с медвежонком.
— Это прекрасно, такое редко бывает, — сказала девушка.
Сейчас, когда она была освещена, Андрей увидел, что глаза у нее зеленые, точнее — изумрудные. Он никогда раньше не видел таких глаз — вот разве только в сегодняшнем сне. Он явственно вспоминал, как вспыхивали и гасли эти изумруды, которые казались громадными, потому что были так близко от его глаз. А ведь вчера ночью он не видел цвета ее глаз, как же он мог увидеть их во сне?
— У тебя очаровательное платье, Ира, — произнесла девушка. — Ты извини, я знаю твое имя, директор произнес его несколько раз.
— Правда?! — Ира просияла — ее наряд оценили. — Мы с мамой его сшили сами. Ко второму дню свадьбы. А второй день мы с Андрюшкой и не праздновали: сбежали сюда, чтобы побыстрее остаться вдвоем. Тебе правда понравилось? — Ира приподняла медвежонка, чтобы ее платье было лучше видно.
По мимолетной улыбке, которая скользнула по губам девушки, Андрей понял, что ее фраза была лишь дежурным комплиментом. Так обычно говорила его светская мама, встречая женщин-гостей. Еще говорят: «Ты прекрасно выглядишь, дорогая», — но все нормальные люди знают, что эти слова — всего лишь джентльменский набор светского человека. Ему впервые стало стыдно за непосредственность и детскость своей жены, которыми он так всегда восхищался. Тем более что ее самопальное платье было явно сшито по выкройке из журнала, выпущенного лет пятнадцать назад, и никак не соответствовало современной моде. На девушке было короткое черное обтягивающее платье без рукавов с воротником-стоечкой — такие платья были модны сейчас в Европе. Эта новая волна еще только начала докатываться до их страны, и лишь заядлые модницы, у которых к тому же были и финансы, могли позволить себе такие платья. И прическа у девушки была, как у европейских аристократок, — гладко зачесанные назад и забранные на затылке волосы. Ирины оборки на платье, кудри на распущенных русых волосах, которые она старательно укладывала сегодня, — все то, что делало ее такой милой и привлекательной в глазах Андрея, сейчас сводило ее на уровень глуповатой простушки. И хорошенькое личико жены, ее большие наивные серые глаза — все меркло перед строгой красотой девушки, перед колдовским, манящим взглядом ее зеленых глаз. И Ирина хрупкость и миниатюрность, позволяющая Андрею чувствовать себя рядом с ней сильным мужчиной, превратилась рядом с высокой, статной незнакомкой в хилость и невзрачность.
— Андрюша, я сбегаю в домик, отнесу медвежонка, — сказала Ира.
— Беги, — пробормотал Андрей, не в силах оторвать взгляд от девушки. Он не заметил, как вслед за Ирой, отделившись от толпы, двинулся Игорь.
На эстраде началась развлекательная программа. Вышел конферансье и начал сыпать шутками. Публика, смеясь, стала рассаживаться за столики, а Андрей с девушкой по-прежнему стояли у эстрадной лестницы и молчали, глядя друг на друга. Андрей думал о том, что ее волосы, ночью показавшиеся ему золотистыми и блестящими в свете луны, на самом деле оказались именно такого цвета. И вряд ли они крашеные — как бы искусно ни красились женщины, все равно это заметно. Скорее всего, цвет волос естественный — золотой, как его обручальное кольцо, которое сейчас неприятно стягивало палец.
— Меня зовут Влада, — первая прервала молчание девушка.
— А меня Андрей, — сказал он.
— Я знаю, — без улыбки произнесла она.
Они опять замолчали. Конферансье сменил певческий дуэт. Иры все не было. «Хоть бы она скорее вернулась», — думал Андрей, чувствуя, как ему становятся тесны сидящие на нем, как влитые, джинсы, которые он надел вместо надоевшего ему свадебного костюма, и как его бросает в жар, а в ушах начинается звон. Ира никогда не вызывала у него таких реакций в похожих ситуациях. Только в постели ночью, после объятий и поцелуев, с ним происходило то же самое. Никогда, ни одна девушка не действовала на него так, как эта. А всему виной сон, где вот эти красиво очерченные губы, умело подведенные помадой, целовали его так, что он взлетал высоко вверх и кружился в сладостном незабываемом полете. А скорее всего, сон не первопричина. Она и приснилась ему так, потому что он подсознательно почувствовал влечение к ней. Дуэт на эстраде сменил танцевальный коллектив. Иры все не было. Андрей прислонился спиной к доскам эстрады, чтобы не упасть, — так сильно закружилась у него голова.
— У тебя очень милая жена, Андрей, — сказала наконец девушка, словно угадывая его состояние.
— Да, — ему с трудом удавалось сдерживать дыхание. Ему не хватало воздуха, так сильно колотилось его сердце, гоня по разгоряченному телу бурлящую кровь. Он недоуменно оглянулся, когда кто-то схватил его за руку, и наконец увидел Иру.
— Какая холодная у тебя ладонь, — сказал он, видя ее как в тумане.
— Это у тебя слишком горячая, — возразила Ира.
По губам девушки опять еле уловимо мелькнула улыбка, и в изумрудном взгляде вспыхнула искорка. Андрей понял, что выдал себя. «Как хорошо, что Ира еще ребенок и ничего не замечает», — подумал он.
— Андрюш, со мной такое произошло! Но я не виновата, — взволнованно и, как всегда, сумбурно начала говорить Ира.
— Подожди, потом расскажешь. Мы не одни, — сурово оборвал ее Андрей.
— Куда же пропали наши молодожены? — к ним, радушно распахнув руки, подошел Валерий Николаевич. — Столик пустует. Я уже подумал, что вам не понравилась программа и вы ушли.
— Я ходила относить медвежонка, — тихо объяснила Ира, обиженная поведением мужа, который никогда не разговаривал с ней так.
Директор, обняв Андрея и Ирину, увлек их к столику. Ему хотелось, чтобы в газете был обязательно еще и такой снимок — счастливые молодожены с увлечением смотрят специально устроенную для них концертную программу. Андрей заметил, как девушка подсела к кому-то за столик. «Вероятно, к тому, кого ждала вчера», — с неприязнью подумал Андрей. Кто-то выступал на сцене. Андрей смотрел и не видел. Люди то аплодировали, то смеялись, то свистели.
Ира, как всегда взволнованно и сумбурно, что-то рассказывала ему. Он слышал только интонации и не вникал в смысл, говоря машинально: «Да, да», — когда она замолкала и, вероятно, ждала, чтобы он откликнулся на ее монолог. Потом она развеселилась и стала, как все, смеяться и хлопать в ладоши, и постоянно дергала его, указывая на сцену. Он продолжал повторять: «Да, да,» — и никак не мог прийти в себя от случившегося. Он попытался понять, что с ним происходит. Ведь он любит Ирку. «Точнее, любил почти год, пока не увидел Владу», — поправил его неумолимый внутренний голос. «Да нет же, не мог я ее разлюбить из-за какой-то «мочалки», которую я не знаю, которую я и видел всего два раза, — уговаривал себя Андрей. — А Ирка добрая, милая, она меня любит. О, черт побери!» — Он все украдкой высматривал золотистую головку девушки, которая так гордо сидела на высокой красивой шее. «Не может она быть шлюхой. Эта девушка из нашего круга и, может, еще и повыше рангом — дочь столичного руководства или дипломатов, работающих за рубежом, для экзотики заглянувшая сюда», — решил Андрей. И вдруг подумал, что мысли его созвучны словам Аллочки, — этими ненавистными ему словами она отговаривала его жениться на Ире. «Она не нашего круга, ты будешь ее стыдиться. Посмотри на ее манеры», — твердила она. Он молча уходил, думая, что ее воспитание вообще никуда не годится, если она может говорить такую пошлятину. И вот теперь сам думает так же и стыдится своей жены.
Ира чувствовала себя виноватой после того, что произошло с ней, но, все рассказав Андрею и увидев, что рассказ оставил его равнодушным, успокоилась. «Вечно я делаю из мухи слона, — подумала она. — Ничего особенного и не произошло». Когда она побежала относить медвежонка, она не закрыла дверь на задвижку — она не собиралась задерживаться, только хотела посадить игрушку в кресло в гостиной, и все. Она вбежала в гостиную, стала устраивать медведя, чтобы ему было удобнее, положила толстые мягкие лапки на подлокотники, повернула крутящееся кресло так, чтобы было похоже, что мишка смотрит телевизор, и услышала, как хлопнула входная дверь.
— Андрюш, посмотри на нашего нового члена семьи! — крикнула она, решив, что Андрей зачем-то зашел в домик, открыла дверь в коридор и вскрикнула, увидев Игоря.
— Испугал? — улыбаясь, спросил он. — Не бойся.
Он прошел в гостиную, и ей ничего не оставалось делать, как войти вслед за ним — не оставлять же гостя одного.
— Вам что-то нужно? — спросила она. — Говорите скорее, меня муж ждет на берегу.
— Не ждет. — Игорь продолжал улыбаться. — Он ведь нашел себе очаровательную пассию, а ты согласилась и ушла. И он не будет против наших отношений, — он подошел к ней, легко, как на причале, подхватил на руки и опустился с ней в кресло.
— Отпустите, — Ира пыталась вырваться, но не могла даже пошевельнуться — такими сильными были руки, которые держали ее. — Я буду кричать.
— Тебя все равно никто не услышит, — засмеялся Игорь. — Все люди на празднике в честь молодоженов.
— Отпустите, пожалуйста… — Ира безуспешно пыталась вырваться.
— Не отпущу, — Игорь с улыбкой наблюдал за ней. — И должен предупредить вас, мадам, что сопротивление бесполезно. Знаешь, ценный совет для тех, кого насилуют: расслабься и наслаждайся.
— Я заявлю на вас в милицию, вас посадят, — в ужасе прошептала Ира.
— Ну ладно, хватит, надоело, — поморщился Игорь. — Перестань притворяться. Я ведь видел, как ты смотрела на меня сегодня днем на пляже. Ты приехала развлечься. Ты мне нравишься, я тебе тоже. Сколько можно ломаться? Поцелуй меня. — Он наклонился к ее губам, раздвинул их языком. Ира замерла от страха. Он сам прервал поцелуй.
— Ну в чем дело? — недовольно спросил он, глядя на нее. — Ты не хочешь здесь? Боишься, что придет твой муж? Он не придет. Если он со своей подружкой еще не нашел укромный уголок, то скоро найдет. Но если тебя что-то смущает, пойдем ко мне. У меня заниматься любовью удобней.
— Пойдемте к вам, — Ира постаралась изобразить улыбку.
Игорь встал, поставил ее на ноги и, пропустив вперед, открыл перед ней дверь. Она выскочила на улицу, быстро побежала туда, где мелькали спасительные огни и шумели люди. Он сразу же догнал ее, поймав за руку.
— Ты что, ненормальная?! — грубо закричал он. — Ты решила, что я тебя в самом деле насиловать собрался? Ко мне женщины сами приходят. Если ты не хотела меня, так нечего было соблазнять меня на пляже. Еще не сделала выбор, с кем будешь трахаться? Так лучше меня ты здесь все равно никого не найдешь, я в женщинах понимаю, и как удовлетворить их знаю, довольна останешься. — Он провел рукой по ее груди, на мгновение сжал ладонь, потом отпустил. — Я ведь вижу, что ты меня хочешь, у тебя сосок затвердел. И когда я танцевал с тобой, я чувствовал твое желание. А впрочем, иди, я тебя не держу. Нет ничего хуже, когда женщина начинает ломаться и недотрогу изображать. Надумаешь — придешь. Четырнадцатый номер, — он отвернулся и пошел. Походка у него была спортивная, шел он легко, пружинисто.
— Я сюда не развлекаться приехала, я люблю своего мужа! — вслед ему крикнула Ира и заплакала, но он не обернулся. Она вытерла слезы, пришла в ужас от случившегося. Она вспомнила, как смотрела на него на пляже. Но она хотела покататься на водных лыжах и решала: обидит это Андрея или нет. А когда он, показывая отдыхающим, как нужно держаться на лыжах, проехался несколько раз, она тоже следила за ним. Но лишь потому, что это было очень красивое зрелище. Белые брызги, синее небо, зеленая река, вздувшиеся мускулы на красивых загорелых руках, держащих ручку троса. Она и не думала ни о чем таком. Но она ведь впустила его в дом, позволяла себя целовать. И что он сказал о ее груди. Она до сих пор чувствует резкое ощущение от его прикосновения. Она даже не воспротивилась, когда посторонний мужчина трогал ее грудь. Ира считала, что обязана все рассказать Андрею, как рассказывала обо всем маме. Правда, в рассказе она многое смягчила. Получилось, что Игорь просто поцеловал ее и вышел, когда она сказала ему, что любит своего мужа.
— Я ведь не виновата, что он меня поцеловал? — спрашивала Ира.
— Да, конечно, — утвердительно сказал Андрей, развеивая ее сомнения.
— Ты потом — не сегодня — просто поговори с ним, без крика и драк, — попросила она. — Объясни ему, что мы любим друг друга. Оказывается, молодожены приезжают сюда развлекаться. Спят с другими. Он решил, что и мы такие же, — и добавила: — Он тоже не очень виноват.
— Да, — согласился он. — Да.
Концертная программа закончилась.
— А сейчас — салют в честь молодых! — объявил директор.
Взвились в воздух воздушные шары, наполненные газом, ударили залпы цветных фейерверков. Разноцветные вспышки освещали уносящиеся в черноту неба шары. Андрей смотрел, как зеленая ракета, описав дугу, опускается в воду, и клялся, что больше никогда не посмотрит в зеленые глаза Влады, даже если она сама подойдет к нему. Он вежливо поговорит с ней, как и подобает воспитанному человеку, и уйдет. А куда он при этом будет смотреть, это его дело. На сцену вышел уже знакомый Андрею оркестр из ресторана. Начались танцы. Андрей принес Ире кока-колу, себе взял коньяк. Обычно он не пил ничего, кроме шампанского, но сегодня решил выпить. Пятьдесят граммов коньяка подействовали на него прекрасно. Тяга к Владе начала покидать его. Рядом сидела Ира, и в ее серых глазах, с любовью смотрящих на него, отражались разноцветные огни ракет.
Андрей попросил у подошедшего к нему официанта еще сто граммов коньяка, показав тому свою карточку. Он выпил их залпом и понял, что может танцевать не хуже других. Потянул на танцплощадку Иру. Она обняла его, он ее. В самом деле, танцевать оказалось легко — держи в объятиях партнершу и переминайся с ноги на ногу. Приятно. Он чувствовал теплое худенькое тело жены. Ирка… Хорошая. Родная.
— Представляешь, Ир, сегодня какой-то дурной сон приснился. Вроде бы я занимаюсь сексом вон на том острове и не с тобой. У меня из-за этого настроение сегодня целый день какое-то жуткое, — признался он.
— А я заметила, что ты с утра пасмурный, — сказала Ира. — Что ты во сне этим занимался, это понятно. Я ведь говорила тебе, жаль, что я не могу, тебе еще нужно было. Но еще день-два — и мне сколько угодно можно будет. Хоть каждый день, хоть пять раз в день. Тебе сниться начнет, что лежишь с женщиной в постели и просто спишь, — она расхохоталась. — А что не я тебе приснилась, вот тебе за это, — она запустила пальчики ему в волосы, несколько раз осторожно дернула, с нежностью спросив: — Я не больно?
Он тоже рассмеялся, еще сильнее прижал ее к себе, чувствуя, как потихоньку в нем начинает загораться физическое желание.
— Я перед тобой тоже сейчас покаюсь, — сказала Ира, — мы уже с тобой четыре месяца встречались, ну и целовались уже, и обнимались. Так мне вдруг однажды приснилось, что я с Харатьяном целуюсь. Это актер такой. Андрюш, я его терпеть не могу! Вот почему такой сон — не знаю… — Она опять залилась смехом.
— Это ты только говоришь так, что терпеть его не можешь, — шутливо поддразнил ее Андрей, радуясь тому, что совсем отрешился от своего наваждения. Вот его жена. Он ее любит и хочет. Как вдруг у него в груди похолодело. Сердце замерло, а потом забилось в животе. Совсем рядом, в шаге от них, танцевала Влада с Игорем. Они были так близко, что он даже видел, как поблескивают ее глаза, в которые он клялся себе не смотреть. Влада увидела его, кивнула и больше не замечала, глядя только на Игоря. Смотрелись они великолепно. Оба высокие, с красивой осанкой. Он — воплощение настоящего мужчины, она — сама женственность. И разница в возрасте — около десяти лет — придавала им шарм. Андрей представил себя и Иру со стороны. Два сопляка, неоперившиеся цыплята. Ему хотелось уйти с танцплощадки, он был ненавистен сам себе. Но не бросишь же Ирку и не уйдешь, да и как бы это выглядело в глазах Влады? А Влада что-то сказала Игорю, он, прислушиваясь, наклонил голову. Она, полуоткрыв губы, приблизилась к его губам и поцеловала его. Андрей не знал, сколько они целовались — секунду или вечность. Влада так же приоткрывала губы, отчего был виден ровный блестящий ряд зубов, в его сне, когда целовала его. Ненависть, злость, обида ударили ему в голову, и он перестал замечать что-либо вокруг, кроме целующейся пары, и не понимал ничего, кроме того, что самая желанная для него в мире женщина, единственно желанная, целует другого.
— Ублюдок… — почти простонал он, подошел к танцующей паре, оттолкнул от Игоря Владу и, вложив в удар всю силу, перенеся тяжесть корпуса на правую ногу, как учили в боксе, заехал кулаком Игорю в лицо, даже не думая, куда бьет.
Игорь, взмахнув руками, тяжело упал на спину, от неожиданности не успев собраться. Андрей производил впечатление слабого интеллигентного мальчика, такие обычно и подойти к Игорю не решались.
Если и должен был произойти какой-то инцидент между ними, то он должен был произойти сразу, как только девушка вернулась к мужу. Игорь видел, как она взволнованно что-то рассказывает ему. Но парень отреагировал спокойно — значит особого внимания этому не придал. Они несколько раз уже успели пересечься, и муж не обращал на него никакого внимания. Видимо, чтобы застать врасплох. И кто бы мог ожидать, что в таком салажонке такая сила. «Боксер, — мелькнуло в голове у Игоря, когда он поднимался с земли. — Никак не ниже первого разряда». Он почувствовал во рту солоноватый вкус крови, увидел, как закапала кровь из носа на светлый джемпер, и разозлился всерьез, что с ним случалось редко. Мальчишка не убегал, стоял на месте, широко расставив ноги, и Игорь поклялся, что сотрет его в порошок.
— Ну, держись, щенок… — сплюнув кровавую слюну, сказал он, готовясь броситься на него.
— Игорь, остановись. — Он услышал сзади голос директора и почувствовал его руку на своем плече.
— Как бы не так, — Игорь, дернув плечом, скинул его руку.
— Игорек, пожалуйста… — на него налетела Таня. — Игорек, я тебя умоляю, — она забежала спереди, повисла на его шее.
— Андрей, что ты делаешь, не надо, пойдем домой! — умоляла Ира и тянула Андрея за руку.
— Мы еще встретимся с тобой, щенок, где-нибудь в укромном месте, без свидетелей, — тихо пообещал Андрею Игорь.
— Встретимся, — согласился Андрей.
Они разговаривали так тихо, что никто из толпы, кроме встрявших в драку двух женщин, не мог слышать их голосов.
А третья, из-за которой, собственно, и произошла драка, первая покинула площадку, спустилась по ступенькам к воде и направилась вдоль берега в темноту — туда, где располагались турбазы.
Вторым ушел Игорь. Матерясь вполголоса и пытаясь остановить лившуюся из носа кровь, он скрылся в административном здании. Он бы, конечно, разделался с пацаном, но еще вчера в ресторане его отозвал Валерий, его двоюродный брат, работающий директором, сказал: «Игорь, я прекрасно знаю о твоих шурах-мурах с приезжими девочками. Но с этой девочкой о своей роли героя-любовника забудь. Мальчишка — сын губернатора, и, если что случится, вылетишь отсюда, как пробка, несмотря на наше родство. Я тебя на эту работу взял, я и выгоню. Пойдешь работать физруком в деревенскую школу и о красивых девочках вмиг забудешь».
Самолюбие Игоря было задето. Теперь ему просто хотелось выиграть спор, а выиграть непременно, чтобы такие холуи, как Валерка, командующие им, утерли нос. У него и раньше, в счастливом спортивном прошлом, были начальники, но ему было наплевать на них. Он был звездой, и, в общем-то, они зависели от его побед, и неизвестно, кто из них был главнее. А потом, когда его спортивная карьера закончилась, он оказался здесь, и все его победы — это победы на амурном фронте. Но даже такую работу, как эта, терять не хотелось. Здесь было, в общем-то, неплохо. Красивые, ищущие приключений бабы, удобная комната. Природа. Летом — река, зимой — горы. Работа инструктора не тяготила, была даже приятна. Ему пришлось пересилить себя и уйти, получив по морде и не дав сдачи.
Настроение у него было отвратительное. Он догадался, что ошибся насчет девчонки, когда спорил с Сашкой. Она из редкого вымирающего племени недотрог, которые становятся верными женушками. Капитан правильно определил ее тип. Бутылку он проиграл, а это ползарплаты, начисленной ему поганцем Валеркой.
Девушка одиноко шла по песчаному берегу. Она ушла далеко, чтобы скрыться из поля зрения, и опустилась на песок, уткнувшись головой в согнутые колени. Она чувствовала себя несчастной и побежденной. «Неужели не бывает любви? Неужели не бывает верных, преданных, любящих мужчин, которым можно было бы доверять? — думала она. — Неужели все они ничтожные предатели?!» Она подняла голову, нашла на песке камушек, бросила в воду и, глядя на расходящиеся по воде круги, возразила себе: «Но, может, я ошиблась? Может, он ударил Игоря не из-за меня? Ведь Игорь явно имел виды на его девушку. И когда девушка ушла, последовал за ней. Что-то произошло между ними, и когда она рассказала об этом мужу…» Душу ее озарила радость.
Влада встала и вернулась на территорию дома отдыха, подошла к домику, где жили молодожены. Она увидела их сидящими на крылечке. Там, где только что сверкали огни танцплощадки, было темно. «После инцидента праздник сразу закончился», — догадалась девушка и подошла к молодой паре.
Андрей сидел, обхватив голову руками. Ира по-матерински обнимала его.
— Андрюш, ну зачем ты так? Ведь мы договорились обо всем. И я его больше не интересовала, он занялся другой девушкой. Ты же видел. Он с ней танцевал… — Ира чуть не плакала. — Я теперь буду бояться тебе что-то рассказывать. Ты же обещал мне его не трогать.
— Я? Тебе обещал? Когда? — Андрей не поднимал головы, но по голосу чувствовалось, что он расстроен.
— Как когда? За столиком. Я ребе рассказала, что он меня поцеловал, и ты обещал с ним через некоторое время мирно поговорить, но и этого уже не нужно было, он от меня совсем отстал, — удивленно объяснила Ира.
— Да? — Андрей поднял голову, посмотрел на нее, словно не понимая, о чем она говорит. — Ах, ну да, конечно! Ты не обращай внимания, Ирка, у меня голова болит.
Влада все поняла, ее снова охватила тоска. Парень дрался не из-за жены, а из-за того, что она целовалась с другим. Она хотела уйти, но было поздно — ее заметила Ира.
— Привет, — улыбнулась ей Ира. — Садись к нам. Вот видишь, какие мужики глупые. Андрюшка полез в драку, а ведь ничего особенного и не произошло.
«Это мы глупые, а они — подлые», — подумала девушка, но только улыбнулась.
А Андрей вздрогнул, как от удара, когда увидел ее, и теперь смотрел широко раскрытыми глазами, словно увидел приведение.
— Пойдем к нам в домик, чаю попьем, — пригласила Ира.
— Ир, извини, и ты, Влада, извини, я устал и спать хочу, — Андрей вскочил и зашел в домик, хлопнув дверью.
— Я пойду, ладно, Влада? — вопросительно сказала Ира. — Это все из-за меня сегодня получилось.
— Жаль, а мне сказали, что праздник будет до утра, и я настроилась до утра развлекаться, а внезапно все закончилось, — с сожалением сказала девушка. — Я приехала отдохнуть на соседнюю турбазу, у меня там родственница работает. Она давно меня уговаривала. Расписывала, как здесь интересно и замечательно. Я приехала для разнообразия. Честно говоря, разочаровалась.
— А ты откуда сама, Влада? — спросила Ирина, удивленная тем, что кому-то может показаться скучно.
— В последнее время жила в Москве, на Тверской, — ответила девушка. — Спокойной ночи, Ира. Спать не хочется, еще очень рано.
Андрей, прижавшись к двери, слушал разговор девушек. Он угадал, она из Москвы. Тверская улица — центр. Там в основном живут высокопоставленные люди. Он едва успел отойти от двери, как вошла жена. Он разделся и, не глядя на нее, лег в постель.
— Андрюша, — она залезла к нему под одеяло. — Ты не делай так больше… Но ты вел себя как герой. Он такой странный человек, я его совсем не понимаю.
— Я больше не хочу об этом ничего слышать, — Андрей уткнулся в подушку, желая только одного — чтобы она перестала говорить на эту тему.
— Андрюш, у меня уже ничего не болит. Мы можем даже сейчас… — она так хотела утешить его, понимая, как трудно такому человеку, как он, решиться на драку.
— Не выдумывай, спи, — он повернулся к ней спиной, притворился, что спит.
Она поворочалась немного и тоже уснула. А он уснуть не мог, как ни старался. Он наконец откровенно признался себе, что влюбился.
Любовь накатила так внезапно, некстати, как грузовик из-за угла, — он и вправду чувствовал себя человеком, попавшим в катастрофу. «Мне не нужны размалеванные шлюхи. Я Ирку всегда любить буду. Это только дебилы и бездельники таскаются по женщинам», — вспоминал он слова, сказанные им отцу, и злился на себя. Дурак! Сопливый, не знающий жизни мальчишка. «Размалеванные шлюхи»! А если вот такая, красивая, умная, светская. Королева! Каким бледным и смешным показались ему его отношения с Ирой, делавшие его счастливым почти год! Да разве это счастье? Тихое, невзрачное… А такая только посмотрит — ты уже возносишься на вершину блаженства или падаешь в пучину страдания и, ничего не сознавая, лезешь в драку. А как он жаждал ею обладать!.. Казалось, все его тело стремится к ней. Рядом тихо и уютно посапывала жена. «Я пойду прогуляюсь по берегу», — всплывала в ушах фраза Влады, и он слышал ее музыкальный голос. «Только бы она уже ушла, — подумал он, тихонько вылезая из постели и надевая джинсы и футболку. — Я иду не к ней. Мне просто не спится, а, чтобы уснуть, нужно пройтись». Ира заворочалась, потревоженная, но не проснулась. Андрей, стараясь не шуметь, тихонько прикрыл дверь, вышел на улицу и спустился на берег. Было полпервого ночи.
«Она!» — его сердце бешено забилось. Даже видеть ее — уже счастье. Она, как и тогда, в первую ночь, сидела на краешке лодки. Ноги у нее были длинные, стройные, без малейшего изъяна. Совершеннее и придумать невозможно. Не сравнить с тоненькими, как у девочки-подростка, ногами его жены. Она поднялась, когда увидела его, но не подошла, дождалась, когда подойдет он. Он вдруг уловил какое-то волнение в ее лице — у нее дрогнули губы, в глазах появилось странное выражение. От ее невозмутимости не осталось и следа, но не надолго. Она быстро справилась с собой.
— Пришел? — произнесла она тихо, но в голосе ее слышалось волнение.
— Да вот, не спится, решил воздухом подышать, — хотел сказать он как можно равнодушнее, но не узнал своего голоса, таким хриплым он ему показался.
— Зачем ты так, Андрей? — спросила она. — Не нужно лгать. Я ждала тебя, и ты пришел ко мне.
— Ты меня ждала?! — слова дались ему с трудом. Во рту пересохло, не хватало воздуха. Это было невероятно!
Она не ответила. Обвила руками его шею и прильнула губами к его губам. Как отличался ее поцелуй от поцелуев Иры, таких же сумбурных, быстрых и неумелых, как и ее речь. Язык девушки прошелся по внутренней стороне десен и задержался на небе, нежно и ритмично касаясь его, вызвав сладкую истому и головокружение. Андрей, едва держась на ногах, отпрянул от нее.
— Ах, Владочка, что ты со мной делаешь?.. — горячо зашептал он. — Я ведь сейчас не выдержу и прямо здесь тебя изнасилую.
— Насиловать не надо, и прямо здесь тоже не надо, — улыбнулась она. — Сюда могут прийти, некоторые люди любят купаться ночью.
— А где? Где? — нетерпеливо спрашивал он.
— Поплыли, — она кивнула на лодку, быстро открепила ее от троса, к которому она была привязана, освободила закрепленные весла и прошла на корму, показав на раскинувшийся вдали остров.
Андрей стал толкать лодку в воду. Он торопился и суетился, забыв о том, что надо держаться солидно, забыл снять кроссовки, когда лодка заскользила по воде и он вошел в воду. Наконец он запрыгнул на ходу, снял мокрые кроссовки, сел на весла и стал грести в сторону острова. Она смотрела на него и молчала, но улыбалась так, что он изо всех сил налегал на весла, стараясь доплыть как можно быстрее.
— Зачем ты целовалась с ним? Зачем? — спросил он, на мгновение опустив весла и с трудом переводя дух.
Она не ответила, продолжая чарующе улыбаться.
— Он тебе нравится? — Андрей снова взялся за весла и, боясь услышать «да», стал грести с такой силой, что потемнело в глазах.
— Он мне не интересен, — донесся до него красивый голос Влады. — Он так уверен в своей неотразимости, что с ним скучно. Он слишком понятен.
Успокоившись, Андрей вспомнил, как совсем недавно на тот же вопрос ответила его жена, и сравнение было в пользу Влады. А ведь они с Ириной, наверное, ровесницы. Но Влада много умнее.
— Значит, дразнила меня, специально? — улыбаясь, спросил он.
— Разве нужно об этом говорить, особенно сейчас? — вопросом на вопрос ответила Влада.
Да, это не Ирка, которая сразу все откровенно выпаливает, разрушая этим таинство в отношениях мужчины и женщины.
Он оборачивался назад, чтобы причалить к берегу, минуя заросли камышей. Наконец лодка ткнулась носом в песок.
Девушка первая выскочила на берег. Андрей продолжал сидеть в лодке, любуясь ею, не смея верить в происходящее. В полном свете луны он хорошо видел свою спутницу.
Влада грациозно потянулась, одним движением освободилась от платья, под которым ничего не было. У нее была красивая высокая грудь, тонкая талия, круглые бедра, золотистый ровный треугольник волос внизу живота. Она смотрела на Андрея, ничуть не стыдясь своей наготы, и не было в этом ничего неприличного. Скорее наоборот, Андрей понял, что в такие минуты неприличнее выглядит стыдливость его жены, которая делала естественное влечение мужчины и женщины непристойным и пошлым, как в подростковых анекдотах. Влада вынула из прически хитрые женские приспособления, и золотые волосы заструились по ее груди. Андрей едва сдержал свой восторг. Ему так нравились густые русые волосы Иры, но они не шли ни в какое сравнение с ниспадающими до самых ягодиц золотыми волосами девушки, которая сейчас стояла перед ним вполоборота.
Андрей уже не мог владеть собой. Он не помнил, как выбрался из лодки, как сорвал медальон, подаренный Ирой, и, сунув его в карман, начал снимать футболку. Затем вцепился дрожащими пальцами в железную пуговицу на фирменных американских джинсах, рванул «молнию».
— Подожди, — остановила его Влада. — Не торопись. В таких делах не торопятся, иначе ты не познаешь настоящего блаженства.
Она приоткрыла губы, как перед поцелуем, показав полоску зубов, и Андрей потянулся к ее губам, но она уклонилась, мягко взяла губами мочку его уха и, то покусывая ее, то нежно лаская языком, вызвала в его теле не изведанные ранее ощущения. От уха она спустилась вниз, к шее. Сладостное исступление нарастало, а ее губы спускались все ниже, добрались до его сосков, целуя сначала один, потом другой. Андрей едва сдерживался, чтобы не застонать. А он наивно думал, что у мужчины только одна эрогенная зона — половой член. Андрей вычитал это в какой-то отечественной медицинской книжке двадцатилетней давности. С тех пор он считал, что все эти «штучки» только для женщин, однако Влада так, видимо, не считала. Продолжая целовать Андрея, она тихо-тихо провела пальцами по его позвоночнику. Вверх-вниз, несколько раз. Одновременно другой рукой расстегнула «молнию» на джинсах. Затем нежная ладонь скользнула к ягодицам, огладила их. Теперь Андрею казалось, что он весь — от волос на голове до кончиков пальцев на ногах — состоит из эрогенных зон. Любое прикосновение Влады тут же сладостно отзывалось в каждой клеточке его тела. А когда ее губы опустились туда, где, как Андрей наивно полагал раньше, находился единственный источник его сладострастия, он, не выдержав, застонал. Рывком поднял Владу на руки, нашел ее губы, уложил на траву, стараясь, как можно скорее войти… Но девушка и сама помогала ему. И он растворился в ней, на некоторое время перестав видеть, слышать, осознавать происходящее.
Очнулся он от ощущения тихого, счастливого покоя. Влада лежала на спине и смотрела вверх, туда, на яркие звезды. Он заглянул ей в глаза и поразился произошедшей в них перемене. Только что, всего минуту назад, в этих зрачках вспыхивали и сияли большие изумруды — огонь любви неуклонно разгорался в них. А теперь нельзя было даже разобрать, какого они цвета. К тому же в их глубине мерцала какая-то непонятная грусть… Расстроенный Андрей приподнялся и сел, опершись на ладони рук. Что ж, все ясно… он, Андрей, оказался не на высоте. И это неудивительно. Ему уже девятнадцать, а о сексе он знает не больше пятнадцатилетнего подростка. И книг по сексологии он не читал, и от просмотра эротических фильмов категорически отказывался. Зато Влада…
— Тебе плохо со мной, да? — он еще раз заглянул ей в глаза. — Я почти ничего не умею. А ты… — ему не хватало слов, чтобы выразить переполнявшие его чувства. — И откуда ты все это знаешь?
— Ах, какой ты… — она не договорила, осеклась.
— Какой? — почувствовав в ее голосе что-то похожее на жалостливые нотки, он тут же взъерошился как ежик. — Скажешь, мальчишка?
— Нет, ты мужчина, — сказала она садясь. И повторила — уже с большей твердостью, почти убежденностью: — Достаточно опытный. Женатый мужчина.
«Которого ты сама и соблазнила, — добавила про себя. Но тут же, оправдываясь, возразила: — И который так легко поддался». Влада припомнила, как искренне радовалась, когда Андрей спускался с крыльца, хлопнув дверью. Надеялась, что больше не придет…
— И потом твоя жена любит тебя, и ты любишь ее. Не отрицай, сам мне в этом признавался — помнишь? — Говоря это, она не спускала с Андрея испытующего взгляда.
— Это была ошибка, Владочка. Я больше не люблю Ирину. Хочешь, вообще не вернусь больше домой. Давай сегодня же утром уедем в город. Я подам на развод, и через месяц мы поженимся. Все равно не смогу без тебя жить! — Он схватил ее за руку.
— Не надо, Андрей, — Влада задумчиво покачала головой.
«Она не соглашается потому… Потому что я никто… Будущий участковый врач. И какого черта я бросил английскую школу, зачем поперся в мед? Пошел бы, например, в МГИМО… Отец бы помог, в конце концов. С его-то связями». Сама мысль воспользоваться протекцией отца была противна Андрею. Но сейчас подобная перспектива представлялась ему не такой уж и ужасной. Он даже выругал себя за излишнее чистоплюйство.
— Влада, мой отец — губернатор, — сказал он, глядя в сторону. — Он поможет нам первое время. А потом я найду хорошую работу, и все наладится, увидишь. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Будешь иметь все, что только пожелаешь. Мой отец… — Он чувствовал, что несет уже полную чепуху, но не мог остановиться. Главное, чтобы она не сказала нет.
— Подожди, не отказывайся, — почти умолял он ее. — Если тебе не понравилось со мной, то это лишь потому, что у меня нет опыта в общении с женщинами. Ира была у меня первая… Но я наверстаю, вот увидишь. Давай не будем торопиться, сначала обдумаем все. — Он даже не заметил, как заговорил теми же словами, что и его жена, когда волновалась. Андрей встал, отошел, сел на бревно, изо всех сил стараясь не расплакаться, как мальчик, из-за того, что женщина отказывает ему.
— Нет, — Влада произнесла это так, что он понял: уговаривать дальше бессмысленно. — Поехали назад, — она поднялась с песка, надела платье. Он тоже натянул джинсы, футболку.
— Смотри, лодка уплыла. Мы забыли вытащить ее на берег.
Проклятый комок все еще стоял в горле, и он только кивнул.
— Ничего, так доплывем, — она прямо в платье вошла в воду. — Берег не так уж и далеко. Ты хорошо плаваешь?
Он снова молча кивнул.
— И вот что, Андрей, сегодня мы виделись с тобой в последний раз. — Она собрала волосы на затылке и спокойно закрепила их в узел. — Завтра я уезжаю.
— Нет, Влада, нет! — Андрей подошел к Владе и опустился перед ней на колени в воду. — Пожалуйста, нет. Ты не уедешь.
— Не унижайся. Не надо, — сказала она. — Поплыли. А то жена тебя хватится. Не нужно ей знать…
— Нет, — Андрей с трудом поднялся с колен. — Я остаюсь. Плыви сама.
— Что ж, — она пожала плечами, повернулась лицом к поблескивающей серебром речной глади. — Как знаешь, Андрей. — Она опустилась в воду по горло и поплыла. Некоторое время Андрей еще видел Владу, но потом луна зашла, и светлая головка слилась с темной поверхностью воды. Тяжело ступая, Андрей выбрался на берег. Не в силах больше сдерживаться, он бросился на песок и разразился глухими рыданиями. Какие-нибудь десять минут назад он был самым счастливым человеком на земле. А сейчас… Лучшая девушка на свете — Андрей не сомневался в этом — бросила его. И окружающий его мир потемнел, как эта река. Вернуться к Ире? Да, от его молодой жены так и веет добротой и уютом! Но какой же обыкновенной представлялась она теперь Андрею, какими пресными ее неумелые ласки. В то время как Влада… Нет, без Влады жизнь его потеряла всякий смысл… Андрей приподнял залитое слезами лицо и точно загипнотизированный уставился в сторону реки. Покончить с собой? Что ж, это хоть какой-то выход… Неожиданно легкий всплеск воды привлек его внимание. Молодой человек встрепенулся. «Неужели Влада? — сердце его радостно забилось. — Передумала… Возвращается…» Вскочив на ноги, Андрей кинулся к реке.
Было около трех часов ночи, когда Ира вышла из своего корпуса и направилась к аллее, ведущей к административному зданию. Обычно многолюдная аллея в этот поздний час пустовала, и Ира беспрепятственно поднялась по ступенькам высокого крыльца. Но у самой двери ее ожидало разочарование… Дверь в слабо-освещенный вестибюль была почему-то закрыта. Ира подергала ручку — раз, другой, третий. Никакого ответа. «Странно… Почему Игорь не предупредил, что двери на ночь запираются?» Она почувствовала себя обманутой и уже собралась было повернуться и уйти, как вдруг заметила возле косяка небольшой ящичек. Почтовый? Но, вглядевшись, она увидела на ящике кнопки с обозначенными рядом номерами. Найти на дверном пульте цифру четырнадцать не составило особого труда. Подрагивающими от волнения пальцами Ира нажала кнопку. Еще минута, и она увидела, как по лестнице, ведущей в холл, спускается широкоплечий мужчина в адидасовском костюме. Лицо Игоря было хмурым и неприветливым. Он молча отворил дверь и, буркнув: «Проходи», впустил гостью в вестибюль. Конечно, за твои выкрутасы тебя следовало бы послать… Куда подальше. Но дядя Игорь не помнит зла. И он охотно поможет нашей маленькой Гюльчатай. Пусть только откроет ему личико. Все так же не глядя на девушку и не обращая на нее никакого внимания, он повернулся к лестнице. Как загипнотизированная, Ира поднялась на второй этаж, вошла в номер. В комнате было неприбрано, кровать расстелена, и на столе стояла початая бутылка водки. Не предлагая гостье сесть, Игорь прошел к кровати и улегся на нее. В комнате воцарилось неловкое молчание.
— Я… Я вас не разбудила? — робко спросила Ира. — Вы спали?
— Как видишь, нет. — Игорь закинул руки за голову. — Не спал.
— Простите меня, Игорь, — окончательно теряя остатки смелости, Ира закусила нижнюю губу и низко опустила голову. — Но я пришла… Пришла затем, чтобы… Одним словом… — Она запнулась, сбилась и была вынуждена остановиться, чтобы перевести дух. Но Игорь не стал дожидаться, когда гостья придет в себя.
— Ладно, — он сел на кровати и резко хлопнул руками по коленям. — Ладно. У тебя что-то произошло. Иначе ты бы не пришла. А пришла ты, — тут он с циничной ухмылкой посмотрел в зардевшееся лицо девушки, — чтобы переспать со мной. Ну, ну, не дергайся так. Дело, в общем-то, обычное. У тебя, судя по твоему личику, какие-то нелады с твоим Андрюшей. А какие мы знаем средства от стресса? Наркотики, алкоголь, секс. Что ж, я готов помочь тебе в этом направлении.
Несмотря на издевательский тон приглашения, Ира послушно шагнула к дивану, на который указал ей Игорь. Но, наткнувшись на лукавый взгляд полуобнаженной красотки с настенного календаря, остановилась. Понимающе усмехнувшись, Игорь подошел к настенному шкафчику и извлек из него две рюмки, бутылку армянского коньяка.
— Выпьем. Это тоже снимает стрессы. — Погасив затем верхний свет, он быстро включил стоящий у дивана торшер. Слабый, нежно-голубой свет разлился по комнате, преображая ее в уютный будуар. Возвращаясь к дивану, Игорь задернул оконную занавеску и хорошо отработанным жестом врубил стереосистему. Низкий и страстный голос Челлентано поплыл по номеру.
Игорь взял со стола довольно вместительную рюмку и протянул ее гостье.
— Я не пью, — запротестовала Ира, — особенно крепкое.
— Выпьешь, — сказал он. — Так надо. Я так хочу.
Это было сказано настолько твердым, безапелляционным тоном, что Ира не посмела ослушаться. Правда, приняв рюмку из рук Игоря, она продолжала держать ее на весу. Но мужчина не собирался отступать. Взяв в одну руку рюмку с недопитым коньяком, Игорь присел рядышком и обнял ее за плечи. «Пей, Гюльчатай!» Как бы показывая пример, он быстро опрокинул рюмку. Ира, дрожа, лишь слегка пригубила свой коньяк.
— До дна! Слышишь, до дна.
Она пригубила еще и, наконец решившись, осушила всю рюмку. Благодатное тепло разлилось по телу девушки, приятный голубоватый свет, ненавязчивая музыка успокаивали, расслабляли. Не ощущала больше Ира и противной мелкой дрожи.
— Вот и хорошо!
Игорь с удовлетворением наблюдал, как увлажняются глаза девушки, розовеют бледноватые щеки. Что ж, теперь можно и к главному переходить.
— Раздевайся!
Бесцеремонно подняв гостью с места, он пересадил ее в низкое кресло, а сам захлопотал над диваном. Деловито раздвинув ложе любви, вытащил из нижнего отделения ящичка подушку, одеяло, постелил простынку на простынку и обернулся к замершей девушке.
— Ну, что же ты?
Ира медлила, взявшись за верхнюю пуговицу на платье.
— Хочешь, сам раздену? — Подойдя, он пробежал ловкими пальцами по длинному ряду пуговиц. Опустился на колено, чтобы расстегнуть последнюю. Крепкая мужская рука легла на бедро девушки, скользнула вверх, к трусикам. Ира поежилась… Игорь поднялся, взял Ирину рюмку, плеснул в нее коньяку.
— Тебе надо расслабиться. Выпей еще…
Он протянул рюмку девушке, а сам опустился в кресло и внимательно, по-хозяйски оглядел смущенную девушку с головы до ног. Ира стояла, одной рукой удерживая на груди расстегнутое платье, другой — наполненную рюмку.
— Ну же… — Игорь нетерпеливо шевельнулся в кресле, и Ира, испуганно зажмурившись, сделала один глоток, потом другой. После третьего глотка стены комнаты покачнулись и медленно поплыли перед глазами.
— Все, хватит, — голос Игоря донесся до Иры издали, точно сквозь толстый слой воды. — А теперь иди ко мне.
Он мягко вынул из ослабевшей руки девушки рюмку, привлек ее к себе, одновременно спуская с плеч платье, уже обнаженную девушку усадил к себе на колени, искусным поцелуем разжал твердые сомкнутые губы.
— Н-нет, — Ира уклонялась, запрокинула голову, — не надо.
Игорь пристально смотрел на сжавшуюся в комок девушку.
— В чем дело, дорогая? Впрочем, понимаю… Твой мальчик… У вас ничего не получилось, да?
— Вчера у нас была первая брачная ночь, — заплетающимся языком проговорила Ира, — все было очень-очень плохо. Я ничего не почувствовала. Поэтому-то…
— Поэтому-то ты здесь, — договорил за девушку Игорь. — Что ж ты все правильно решила. Умничка, хвалю.
Говоря это, он лихорадочно ласкал обнаженное тело молодой женщины — плечи, груди, бедра. Ира тяжело, прерывисто задышала… Быстро раздевшись, Игорь опрокинул ее на диван и лег рядом…
…Он очнулся первым от резкого продолжительного звона. Подняв голову, уставился мутными со сна глазами на журнальный столик. Телефон? Он поднес к глазам руку — часы показывали пять. Кому, черт подери, он мог понадобиться в такую рань? Игорь освободил плечо от покоившейся на нем головы спящей Ирины, снял трубку с рычага. Недовольно буркнул: «Слушаю», и вдруг вскочил, заметался по номеру в поисках одежды.
…На пятачке возле административного здания было по-утреннему мглисто, и он буквально носом к носу столкнулся с директором. Брат разговаривал с каким-то мужичком на вид лет пятидесяти. Загорелое лицо, изрезанное глубокими морщинами, в заплатанном засаленном пиджаке, из-под которого выглядывала грязная майка, небрежно заправленная в хлопчатобумажные штаны, выдавали в собеседнике Валерия Николаевича местного жителя да к тому же еще и заправского рыбака.
— Слушай, Игорь, — директор повернул к Игорю бледное, почти зеленое лицо. — Надо сходить в поселок. Там к берегу прибило труп какого-то парня. Он говорит, что кто-то из наших. Ты знаешь всех в доме отдыха — сходи с ним, выясни.
До поселка надо было идти вниз по течению. Весь путь занял не более пятнадцати минут.
— Собрался я, понимаешь, на рыбалку, — возбужденно рассказывал Игорю рыбак. — Уже в лодку сел. Смотрю — что за черт! Вроде что-то белое плавает у берега. Подогнал лодку, нагнулся. Так и есть, утопленник! Совсем еще молодой мальчишка. И, понимаешь, совершенно голый. Кто такой? Повернул лицом вверх: нет, не из наших. Что делать? Отделение далеко, пока дойдешь, тело, не дай Бог, по течению унесет. Вот я и двинул в дом отдыха… Думаю, может, вы опознаете…
— Не вешай лапшу на уши, отец, — отмахнулся Игорь, — скажи лучше честно, что лень было в милицию тащиться.
Рыбак обиделся и замолчал. Зато они пошли быстрее и вскоре остановились перед распростертым на прибрежном песке телом.
— Это я вытащил его из воды, — признался рыбак, — чтобы не унесло…
Игорь нагнулся, вглядываясь в неподвижное белое лицо, и вдруг озадаченно присвистнул. На песке лежал не кто иной, как Андрей Гордеев, муж Ирины. Вернее, то, что всего несколько часов назад было Андреем Гордеевым.
— Это наш, из дома отдыха. Надо скорее сообщить директору.
— Беги, беги — обрадованно замахал руками рыбак. — А я посторожу, пока милиция не явится.
…Задыхаясь, Игорь влетел в вестибюль корпуса и, не заглядывая к директору, помчался к себе на второй этаж.
— Ира, просыпайся! — Одной рукой он тряс плечо спящей девушки, другой лихорадочно собирал разбросанные по креслу тряпки.
— Что? — Ира наконец открыла глаза и в недоумении уставилась на мечущегося Игоря.
— Ира, твой муж утонул, одевайся!
На полусонную Иру эти слова, однако, не произвели никакого впечатления. Игорь с ужасом увидел, что глаза ее снова сомкнулись, а грудь стала подниматься медленно и размеренно.
— Ч-черт!
Но как он ни тормошил ее, Ира больше не просыпалась.
Господи, так напиться с бутылки на двоих! Резким движением он смахнул пустую тару на пол, и она, звеня, покатилась под кровать. Но что же все-таки делать? Решение созрело в считанные секунды. Кое-как, торопясь, он одел девушку, взвалил ее на руки и, поминутно озираясь, вышел со своей ношей в коридор. Затем спустился по лестнице, выбрался на улицу и бегом направился к ее домику. Дверь, к счастью, была не заперта. Игорь положил Иру на кровать, вышел. Начинало светать. Когда он наконец-то зашел к брату, Валерий Николаевич лежал на кровати, держась за сердце. Возле него со стаканом воды в одной руке и флакончиком корвалола в другой суетилась Таня. Увидев Игоря, директор, постанывая, сел на постели.
— Ну что? — спросил с надеждой. — Не наш?
— Наш.
Чувствуя, что и ему отказывают ноги, Игорь бессильно прислонился к стене.
— Как чувствовал, — сказал брат. Он до дна выпил протянутый стакан и еще раз, уже совсем обреченно повторил: — Как чувствовал. А кто?
— Гордеев, — едва выдавил Игорь.
— Гордеев? Ах, Гордеев. — Директор вскочил с кровати и, подняв кулаки, бросился на Игоря. — Скотина, козел. Тебя же предупреждали, просили. — Он вцепился обеими руками в ворот адидасовского костюма и принялся немилосердно трепать его и рвать.
— Валер, это не я, честное слово, не я, — ошеломленный реакцией брата, Игорь отступал, не сопротивляясь.
— Ты вчера на драку его спровоцировал, — не отставал тот, — потом напился и по пьяни пошел отношения выяснять. Да ты понимаешь, что ты натворил? Ты нас всех под монастырь подвел.
Никогда Игорь не слышал, чтобы Валерий Николаевич так кричал. Значит, действительно положение было хуже некуда. И теперь только он, брат, мог спасти Игоря.
— Братан, скажи, когда милиция приедет, что я у тебя ночь провел, — Игорь присел на кровать. — Умоляю, скажи. Мы с тобой в карты играли. И Таня подтвердит. Тань, не губите, — он перевел взгляд на женщину.
— В этом деле я тебе не брат, гаденыш, — произнес директор. — Ты нас всех под монастырь подвел. Сядешь лет на пятнадцать, а то и под расстрел пойдешь. Тань, найди мне в справочнике домашний телефон губернатора. Придется звонить.
Таня достала справочник, полистала: положила рядом с телефоном. Сказала: «Вот» — и, без сил опустившись в кресло, зарыдала. Но страшный сон, как оказалось, еще не кончился… Валерий Николаевич пробежался дрожащими руками по лацканам пиджака, зачем-то потрогал узел галстука и неверными шагами направился к телефону. Не дойдя, однако, всего двух шагов до столика, он как-то странно накренился и стал медленно опускаться на пол.
…Участковый милиционер был на месте происшествия через полчаса. Потом с каретой «Скорой помощи» приехала следственная группа уголовного розыска и прокуратуры из райцентра. Врач тут же приступил к осмотру тела. Но только-только он начал писать заключение, как появилась легковушка со следователями из области. Последней прибежала на берег рыдающая Таня. На «скорой помощи» подъехали в дом отдыха, но там все уже было кончено. Возле бездыханного тела Валерия Николаевича суетился врач из домотдыховского медпункта, судорожно тыкая в полную неподвижную руку полупустым шприцем.
— Оставьте, коллега, — врачу «Скорой помощи» достаточно было одного взгляда, чтобы констатировать случившееся. Таня закричала и бросилась к безучастно стоящему у стены Игорю. Тот автоматически прижал ее к груди, сам удивляясь своему спокойствию. — Ему уже ничем не поможешь.
К девяти часам были составлены все протоколы, написаны все заключения. Можно было отправлять тела в область — для окончательной экспертизы. Но следователи некоторое время еще «загорали» в кабинете директора, лениво перебрасываясь репликами по поводу произошедшего. К десяти часам ожидали приезда самого губернатора.
— Смерть наступила в результате удушья, — молчавший до этого врач неожиданно подал голос. — Гордеев утонул. На теле повреждений нет. Типичный несчастный случай.
— Утопить можно и без повреждений, — возразил эксперт. — Так что убийство не исключается.
— Э-э, что сейчас гадать! — областной следователь лениво махнул рукой. — Будем обрабатывать все версии, в том числе и самоубийство. Слишком много неясностей, чтобы делать какие-то выводы. Например, если Гордеев пошел купаться, то почему совсем голым? Если был одет, то где его одежда? — следователь посмотрел на Иру. — Вы можете что-то сказать по этому поводу? Где его джинсы, футболка, кроссовки?
— Не знаю. По крайней мере, дома их нет, — сказала Ира. — Вчера все было как обычно — поужинали, погуляли. В двенадцать, как всегда, легли спать. Я спала, как убитая. А утром меня разбудили и сказали… — она закусила костяшку указательного пальца, но не заплакала, сдержалась. — Господи, куда и зачем его понесло.
Игорь внимательно посмотрел на Иру. А он-то считал, что знает женщин как облупленных. И эта представлялась ему наивной глупышкой. А смотрите, как эта простушка выгораживает его, Игоря.
— И еще, — тем же тоном сказал следователь, — одной лодки на пристани нет. А ее номер как раз совпадает с номером вашего домика.
— Да, у нас к каждому домику приписана своя лодка, — подтвердил Игорь. — Так удобнее администрации.
— Значит, Гордеев ночью брал лодку. — Следователь задумчиво побарабанил пальцами по колену.
— Вот только куда она подевалась? Что ж, будем искать…
«Лодка-то найдется, — подумал Игорь, — только что толку? Следствию это вряд ли что-нибудь даст… Не мог Андрей в тот вечер взять свою лодку. Не мог, если бы даже и очень захотел…» Причем по весьма простой причине. Не было у него ключа от замка, на который запирали лодки на пристани. А почему не было? Андрей не попросил, а он, Игорь, который заведовал лодками, не предложил. Слишком уж напряженные у них сложились к тому моменту отношения.
— Я могу быть свободен? — спросил Игорь у следователя.
— Да, но далеко не уходите. Мы вас еще допросим, — любезно пообещал следователь.
Встревоженный донельзя Игорь тут же поспешил в свой номер. Ключа на щите от Андреевой лодки, конечно же, не было. Вне себя от ярости Игорь с размаху стукнул себя кулаком по голове. Дурак, хуже того, идиот. Привык оставлять дверь номера нараспашку. Вот и доигрался… Да, кто-то явно воспользовался дурацким легкомыслием. Что будет дальше, представить себе несложно. Следователь непременно свяжет случившееся со вчерашней дракой. А когда узнает, что исчезнувший ключ не выдавался Андрею… он, конечно же, подумает, что ключом воспользовался он, Игорь. Ключом, чтобы отомкнуть лодку, лодкой — чтобы избавиться от тела соперника. А на месте ключ или нет — это уже не имеет значения. Ключ мог быть потерян в суматохе, наконец, обронен в речку… Игорь даже застонал от бессильного гнева на самого себя. Вспомнив обещание, данное следователю, он быстро спустился вниз. В администраторской его ожидала новость — яхтсмены водно-спортивной базы «Динамо» только что пригнали к пристани пропавшую лодку. Следователи осмотрели лодку и обнаружили под кормовой скамейкой мужские кроссовки тридцать девятого размера. По словам Иры, точно такая же пара была на Андрее в день его исчезновения. Установив тождество обуви, следственная группа занялась осмотром местности и близлежащих к дому отдыха островов. А Игорь вернулся к себе. О журнале, где фиксировалась выдача ключей, слава Богу, пока никто не вспоминал… Впрочем, Игорь не исключал, что в конце концов доберутся и до него, и тогда… Одним словом, нельзя было терять ни минуты.
Быстро достав журнал, он отыскал свою рабочую ручку и сделал запись о выдаче ключа Гордееву, пометив ее вчерашним числом, однако с подписью произошла заминка… Только тут он вспомнил, что образца подписи Андрея у него нет. А все бумаги остались внизу у следователя. В мучительном раздумье Игорь замер над журналом… Внезапно он услышал, что дверь за его спиной отворилась. Инстинктивно вздрогнув, он прикрыл запись рукой. К счастью, это оказалась Таня. Она внимательно вгляделась в побледневшее лицо Игоря, потом перевела взгляд на руку, закрывающую журнал. И, подойдя ближе, вдруг бесцеремонно отпихнула его руку. Игорь с трудом сглотнул вдруг ставшую вязкой слюну. Но запись в журнале, кажется, не произвела на Таню никакого впечатления.
— Ага, — совершенно спокойно сказала она, и, повернувшись, пошла к двери. Игорь замер, не зная, что и подумать… Таня вернулась, однако, ровно через минуту. В правой руке она держала журнал регистрации отдыхающих.
— Вот, — сказала она, — вот его подпись. Быстрее, а то хватятся. — Теперь она жарко дышала над самым его ухом, заглядывая через плечо, и, все-таки не выдержав, вырвала из его дрожащих пальцев ручку.
— Я сама, — торопливо прошептала она, — слышишь, пусти меня.
Он встал со стула, и Таня, усевшись на его место, несколько раз расчеркнулась на чистом листе бумаги и только потом расписалась в журнале. Получилось очень похоже.
— Ну вот, — облегченно вздохнула секретарша брата и встала. — А теперь слушай меня внимательно. — Испачканный листок она смяла и спрятала в кулаке. — Слушай меня и запоминай. Вот как все было на самом деле. Я жила с директором, но он по состоянию здоровья ничего не мог, и я, как только он уснет, тихонько, чтобы никто не слышал, бежала к тебе. С двенадцати до четырех мы трахались с тобой, не спали ни минуты. Те слова, что ты сказал парню напоследок, ты не говорил, а я не слышала. Вроде все. Да, о ссоре расскажи им сейчас же, первым, пока не рассказали отдыхающие. Ну, мне пора, — она шагнула к двери, повернулась, сказала мягко: — Игорек, я ради тебя на все пойду. Ты сам знаешь, как я к тебе отношусь. Поэтому мне совершенно безразлично, что ты делал или не делал… Все, точка. Держись.
Он услышал, как ее каблучки застучали по коридору. Потом хлопнула дверь женского туалета — сначала один раз, потом другой.
«Все, избавилась от улики», — подумал Игорь.
Он подошел к зеркалу и постарался восстановить на лице выражение спокойной уверенности. Затем внимательно метр за метром обвел глазами комнату. Никаких следов присутствия в номере другого человека видно не было.
Внизу, под окном, фыркнул и тут же смолк автомобильный мотор. Игорь осторожно выглянул в окно — так и есть, губернатор приехал. Таня уже стояла у открытой двери и что-то торопливо ему объясняла. Ира сиротливо жалась к отцу Андрея, как-то мгновенно на глазах состарившемуся. Страшнее всего было смотреть на мать Андрея. Она все жалась к стеклам автомобиля, где лежало тело ее сына, и вскрикивала каким-то низким, утробным голосом. Конец тягостной сцене положил Гордеев-старший. Он увел невестку в машину, потом почти силой запихнул на заднее сиденье рыдающую жену. Машина медленно, точно нехотя тронулась с места. «Скорая» потянулась следом.
Когда руководитель группы следователей вернулся в кабинет, у дверей его уже поджидал Игорь…
Немного позже, уже после допроса свидетелей, следственная группа нашла и одежду погибшего — джинсы, плавки и футболку, беспорядочно разбросанные по траве одного из близлежащих к дому отдыха островов.
— Утонул, пытаясь доплыть до дома отдыха, — решил следователь. — А лодку упустил. Его жена говорила, что плавал он не очень-то хорошо.
— Однако за каким чертом его на остров понесло? Да еще и ночью? — усомнился эксперт.
— А вспомните, сколько ему лет было, — вздохнул следователь. — Мальчишка еще совсем. Вздумалось погеройствовать, в Робинзона поиграть.
— А Пятницы с ним случайно там не было? — ехидно осведомился эксперт. Вопрос, впрочем, выглядел чисто риторическим. Оба уже знали, что никаких следов на острове обнаружено не было. А если бы они, не дай Бог, и существовали, то полуночный прилив, конечно же, уничтожил все «вещдоки» и улики.
Так дело Гордеева-младшего было прекращено за отсутствием состава преступления, а произошедшее ночью 2 июня на одном из островов большой русской реки было квалифицировано как несчастный случай. В областной же газете, вместо снимков и статьи, о которых мечтал покойный директор, скончавшийся, как показало вскрытие, от инфаркта, появилось два некролога.
В том, что дом отдыха, на территории которого погиб губернаторский сын, обязательно закроют, в «Волжских зорях» и прилежащем к ним поселке не сомневался никто. Но в октябре, как положено, отпраздновали закрытие сезона, а по весне, вопреки всем мрачным прогнозам, благополучно открыли новый…
Было уже начало июня, когда все тот же пароходик вновь причалил к пристани «Волжских зорь», чтобы привезти отдыхающих нового заезда и отвезти обратно в областной город тех, у кого закончились двухнедельные путевки. Пароходик непонятно почему опаздывал на пятнадцать минут, и бывшие отдыхающие, сидя на вещах, дожидались его на берегу. Тут же, неподалеку, дремал, прислонясь к дереву, Игорь… Наконец пароходик причалил. И все тот же мальчишка-юнга, ничуть не подросший за год, ловко кинул на пристань свернутый кольцом канат и, молодцевато перепрыгнув через борт, бросил под ноги трап и распахнул дверцу. Смешавшись с толпой отдыхающих, Игорь стал потихоньку пробираться к юнге. Но тут появилась Таня, посолидневшая, в дорогом бежевом летнем костюме. Она шла неторопливо, как и подобает директору престижного дома отдыха, умудряясь даже эффектно покачивать на ходу пополневшими бедрами. Но стоило Тане увидеть Игоря, как всю ее важность точно водой смыло. С застывшей улыбкой на лице директриса стала проталкиваться сквозь плотный поток людей с чемоданами и сумками. Увы, когда она догнала Игоря, он уже стоял рядом с юнгой. Отведя Игоря в сторону, Таня незаметно ткнула его в бок крепким кулачком.
— Опять за старое принялся? У-у, кобель! А ну пошел отсюда.
— Тань, ты что, спятила? — Игорь заискивающе улыбнулся. — Я ведь просто так… Поговорить пришел.
— С кем поговорить, с этим? — Таня пренебрежительно кивнула в сторону ухмыляющегося юнги. — Тоже мне… нашел собеседника.
Юнга не пожелал обострять отношений, отвернулся.
— Знаю я твои разговоры, — Таня перешла на свистящий шепот. — И зачем на швартовку ходишь, тоже прекрасно понимаю. Баб себе выглядываешь, верно ведь? А он у тебя вроде наводчика.
— Я же сказал, разговор у меня к нему. И что ты привязалась к человеку? Смотри! — повысил было голос Игорь, но в его угрозе не было твердости, и прозвучала она как-то неубедительно. Пришлось срочно менять повелительный тон на просительный. — Тань, иди, в самом деле, тебя отдыхающие уже заждались.
Но Таня и сама вспомнила о своих обязанностях. Повернувшись на каблуках, она двинулась к сгрудившимся отдыхающим, не забыв, однако, бросить через плечо полушутливую фразу местных поселковых девчонок: «Смотри, если что замечу, яйца оторву».
Сжав кулаки, Игорь проводил начальницу бешеным взглядом. Уж не слышал ли их разговор кто-нибудь из отдыхающих? Нет, кажется, никто. Только в стороне тонко хихикнул знакомый юнга.
— Ой, не могу, — юнец даже за живот хватался от смеха. — А что, Игорек, такая ведь и вправду оторвет. Да, повезло тебе с супругой.
— Здорово, Сашок!
Зловеще ухмыльнувшись, Игорь поймал своей широкой ладонью руку насмешника. Смех моментально оборвался.
— Ненормальный, — Сашка помахал в воздухе слипшимися пальцами. — Чуть руку не сломал.
— А ты не лезь не в свое дело, не дорос еще, — остывая, произнес Игорь. — Не серчай, Сашок. У меня к тебе и вправду дело. Поговорить бы…
— Говори, коли так, — юнга с важностью вздернул подбородок.
— Не здесь, пошли ко мне, — предложил Игорь. — У меня виски есть, угощу. Татьяна не помешает… У нее сейчас дел по горло.
— Хорошо, — согласился Саша и, задрав голову, крикнул куда-то вверх: — Степаныч, я отлучусь ненадолго.
— Иди, но учти, через полчаса отправляемся. Чтобы как штык был, — крикнул сверху капитан.
Через пять минут они уже были в номере Игоря. Сашка тут же обвел заставленную вещами комнату критическим взглядом.
— А почему в твоей комнате живете? — В его глазах снова забрызгали озорные искорки. — Директорская вроде побольше была.
— Танька не хочет вспоминать, как у братана в любовницах была, — миролюбиво объяснил Игорь. — Да брось ты подкалывать, Саш. Я вот о чем тебя хочу попросить. Ты знаешь, как отплывешь подальше от наших мест… Ну ведь у вас далеко по Волге рейсы бывают… Выбрось в воду вот эту самую штуку, ладно? — он протянул Саше медальон в форме сердца. Мне его Ира Гордеева подарила… Ну та самая девчонка, у которой в прошлом году муж утонул.
— Губернаторский сынок? — Сашка изумленно присвистнул. — Так у тебя с нею было?
— Было, было. Между прочим, ты мне бутылку «Наполеона» задолжал, помнишь? Да ладно, хрен с ней, с бутылкой… Для меня теперь главное — от этого медальона избавиться. В воду бросить боюсь, найдет кто, в канализацию спустить — черт знает, куда сток выходит, вдруг тоже найдут? А то еще застрянет. Я, когда следствие было, столько страху натерпелся, что до сих пор прийти в себя не могу. Хотел съездить в город и закопать… Все чушь. Везде найти могут. А отец этого парнишки меня живым не оставит. Выбрось, где поглубже. Я сам не могу, с меня Танька глаз не спускает.
— Ты у психиатра был когда-нибудь? — насмешливо спросил Саша. — Сядь в лодку да выгреби на середину.
— А если к берегу прибьет? Как Андрея. Эти сыскари, знаешь, какие дотошные? И потом, у них техника и все такое. Докопаются, — нервно ходя по комнате, бормотал Игорь.
— Не пойму все-таки, чего ты боишься, — Сашка, сморщившись, возвел глаза к потолку. — Ну ладно. Сделаю, как просишь, — он положил медальон в карман. — Ну где это самое… Виски твое?
Игорь достал бутылку, плеснул в стаканы.
— Послушай, — вдруг припомнил Саша. — Тогда ведь говорили, что Таня раскололась на допросе и призналась, что всю ночь у тебя была, поэтому на тебя никто не подумал. А если ты с его девчонкой был, значит… — он попятился к двери, взглянул на часы. — Выпьем в другой раз, мне бежать пора.
— Да не убивал я его! Вот чудила…
— Да я не говорю, что убивал, — Сашка открыл дверь. — Ладно, все сделаю, как ты сказал, и никому ни слова. Могила. Ну я побежал. А то Степаныч сердиться будет.
Он выскользнул за дверь, даже не попрощавшись. Игорь мрачно посмотрел на дверь, опорожнил по очереди два стакана и поплелся в столовую. Там уже вовсю стучали ножи и вилки, а под потолком витал неповторимый запах казенной, на «машинном масле» пищи. Игорь подсел к паре потешных, очень аккуратных старичков.
— Анночке сметанку не кладите в суп, — сразу же предупредил муж официантку. — Анночке жирного нельзя.
— Да и тебе нельзя, Костик, — улыбнулась старушка.
— Я что, — махнул рукой он. — Вот ты другое дело. Тебе долго жить нужно, чтобы меня пережить. Ты без меня сможешь, а я без тебя — нет.
Утром они вместе появились на пляже. Старичок нес над Анночкой большой полосатый зонт. Посадив жену в шезлонг, стоящий в тени, он быстро разделся, оставшись в одних плавках, почти невидимых под нависающим животом, и бросился в воду, крича:
— Только ты, Анночка, на солнце не выходи, это вредно.
И Анночка послушно осталась сидеть там, где ей было велено. Только когда солнце уже начало заходить, она встала и в первый раз пошла к реке.
— И вода к вечеру хорошо прогревается, — кричал ей в ухо старичок. Но и сидя по плечи в воде, он время от времени спрашивал: — Тебе не холодно, Анночка?
Он первым же и вылез из воды, трусцой побежал к лежанке, взял полотенце и бросился к воде.
— Анночка, вылезай, смотри, посинела уже вся.
Перед тем, как накинуть на нее халат, он примерно полчаса вытирал ее полотенцем. И, только усадив супругу обратно в шезлонг, обратился к наблюдавшему за ними Игорю.
— Можно ли Анночке в ее возрасте делать зарядку?
— Можно, — отвечал Игорь.
— А какой комплекс упражнений вы посоветуете? — не отставал тот. Пришлось Игорю на следующий день засесть за книжки об оздоровительной физкультуре для пенсионеров.
— Смотри, Анночка, и хорошенько запоминай, — приговаривал старичок, с уважением глядя на Игоря, разложившего перед ним плоды своих изысканий. Тут же присев за стол, вытащил из сумки блокнот в шикарном кожаном переплете.
— А сколько раз в день нужно делать это упражнение?
Записав все, что продиктовал Игорь, дотошный пенсионер принялся срисовывать картинки. Игорь тяжело вздохнул — обожаемые им водные лыжи отодвинулись куда-то на вторую половину дня.
— А можно ли Анночке грести?
— Немного — можно.
— Что значит немного? Сколько взмахов весел? Двадцать? Тридцать? А теперь покажите.
И так весь день, до бесконечности.
— Я больше не могу, — жаловался вымотанный Игорь, лежа в постели с Таней. — Отпусти меня в отпуск, возьми другого инструктора. Все что угодно, только избавь меня от него.
— Потерпи, Игорек, у них путевка кончается в середине июня. Потом отдохнем. Он и у меня всю душу выматывает. Ничего, потерплю… Понимаешь, он какой-то был важной шишкой. Работал то ли директором, то ли замом, то ли еще кем-то в областной торгово-закупочной базе.
— Ну и что?
— А то, что он ко мне сразу же подошел, спросил, не нужно ли дому отдыха чем помочь? — объяснила Таня. — У этого старого хмыря свои люди везде остались, видать, обязанные ему чем или повязанные с ним. Ну, я ему и пожаловалась, что сантехника, мол, старая, а хотелось бы, чтобы все на современном уровне было, к нам ведь вон какие люди отдыхать приезжают. Закупить же импортную, чтобы было как положено, средств не хватает. Торговые фирмы, которые свои услуги предлагают, безумные деньги дерут. Он и обещал, что все будет о’кей. Одна фирма, в которой глава — его старый товарищ, нам все по себестоимости организует, без обычной жуткой наценки. А накладные чеки оформит, как если бы мы у них по этой цене, что они все продают, купили. Сумму мы выиграем на этом неплохую и все дырки в нашем бюджете заткнем. Ты знаешь, Игорь, как тяжело в наше время такой дом отдыха содержать, престиж поддерживать? Денег постоянно не хватает. А, не дай Бог, ревизия?
Игорь, начиная что-то понимать, сел на кровати.
— Танька, у тебя что, растрата?
— Ну, это как посмотреть, — Таня, однако, замялась. — Просто мы… Ну, не самоокупаемся. А у области, сам знаешь, хрен чего выпросишь. Вот и приходится самой крутиться.
— Ты мне голову не морочь. — Игорь даже с постели встал. — И путевки у нас дорогие, и финансируют нас дай Бог другим. Так что ты лапшу мне на уши не вешай. А скажи лучше, дорогая моя, откуда у тебя и наряды эти, и бриллиантики? Валерка на своей должности такого себе позволить не мог. За три года на обычный «жигуленок» накопил, а у тебя вон «Форд» в гараже стоит.
— Я же ради тебя, Игореша. И «Форд» для тебя, и наряды, чтобы тебе нравиться. А старичок для нас — золотая жила, — Таня тоже поднялась, обняла, начала ласкаться кошечкой. — Мне же самой ничего не нужно, только люби меня. Любовь ведь она бедности не выносит, Игорек…
— Этот старый хмырь, как ты его называешь, всю жизнь воровал. И ты, Танька, с вором связалась. — Игорь снял с груди руки жены. — Смотри, сядешь.
— Он не вор, а деловой человек, — Татьяна и не думала обижаться. — Ты что, забыл, в какое время живем? Если с умом действовать, никогда не сядешь. Даже за убийство…
В лукавых глазах директрисы, устремленных на Игоря, читалась откровенная насмешка. И он не принял вызова, покорно, как бычок на веревочке, поплелся обратно в постель. Промямлил только:
— Ну а ему это зачем?
— Старичку-то? Да затем, чтобы мы вокруг его Анночки на цыпочках ходили. Чтобы и кормежка для нее была отдельная, и в домике кое-какую мебель заменить, и экскурсии не в горы, а по Волге. Знаешь, он мне целый список принес! Между прочим, ты им очень даже понравился. — Таня прижалась к плечу Игоря большой, упругой грудью. — Видишь, Игорек, как они друг друга до старости любят. А почему? Жили, не нуждались ни в чем, вот и любовь сохранили. Сидят теперь, как два голубка на жердочке, и мы с тобой, Бог даст, так же проживем. Ну потерпишь чуть-чуть? Всего две недельки только.
— Ладно, — Игорь нехотя кивнул головой. — Только тяжеловато мне так разрываться. Сегодня по плану футбольный матч проводили. А он возле меня торчал.
— Две недельки, милый, даже меньше. — Таня зевнула. — Давай спать.
Прошло три дня. Под чутким руководством внимательного, заботливого инструктора старички занялись греблей. Выезжали обычно вечером, с наступлением прохлады. На корме сидел муж в белом, как обычно, летнем костюме, в белой панамке, которую он носил постоянно — днем, чтобы не напекло голову, вечером — чтобы не мерзла лысина. Сначала гребла Анночка, потом за весла садился Игорь… Водная прогулка продолжалась обычно до ужина.
На третий день, высадив стариков из лодки, Игорь поднялся к себе в номер и, давая волю эмоциям, изо всех сил шарахнул кулаком по журнальному столику, на котором красовалась фарфоровая ваза с цветами. Ножка у столика подломилась, и ваза с грохотом полетела на пол.
— Это у нас! — в дверь всунулся остренький носик Тани. — Игорь, что случилось? — Переведя взгляд с разбитой вазы на перекошенное лицо мужа, она, конечно же, все поняла, но, не говоря ни слова, присела на корточки и стала собирать цветные осколки. Пристыженный Игорь опустился рядышком.
— Я тебя в столовой жду. Идем, а то все уже остыло. Да шут с ней, с этой вазой. Пошли ужинать!
По дороге она поделилась с ним своей радостью.
— Все, все получили. Только что машины пришли. Голубые французские мойки, унитазы, ванны, приспособления для душа. Заглядение! И с документами все в порядке, как Константин Васильевич и обещал.
Она уже называла старика по имени-отчеству, а не хмырем.
Внезапно она замолчала, и Игорь поймал на себе ее быстрый, опасливый взгляд.
— Ну, говори, не тяни. Что еще там у тебя?
— Игорек, он путевку продлил до конца сезона, — вздохнула Татьяна. — Представляешь себе, какой ужас.
— Как продлил! — возмутился Игорь. — У нас на весь сезон путевки еще с середины весны были распроданы.
— Я бронь держала, на всякий случай, — призналась Таня. — Вот он и представился. Так что они до сентября у нас. Но он еще и с новыми телевизорами поможет. Наш мастер уже их чинить замучился, — и скороговоркой, пока не возразил, продолжила: — Знаешь, он очень просил, чтобы ты с ними отдельно занимался. Анночке ты очень по душе пришелся. «Такой знающий молодой человек!» — она ему так сказала, а он все ее желания выполняет.
— У меня, кроме этих божьих одуванчиков, еще сто человек, и, если я на них плевать буду, жалобы начнутся. Ты этого хочешь? — не сдержавшись, взорвался Игорь.
— Я уже позаботилась, не волнуйся, неприятностей не будет, — сообщила жена. — Я из «Динамо» сразу двух тренеров пригласила. Отдыхающие будут довольны. Не пьют, работают хорошо, я справки навела.
Игорь только руками развел…
Вечером, ложась в постель, он сразу же повернулся к Тане спиной. Но через несколько минут теплые пальчики жены коснулись его затылка.
— Эй, ты не спишь? Игорек, я вот что хотела тебе сказать. Нас с тобой скоро, кажется, ожидают большие перемены. Знаешь, по-моему, я залетела…
— Ты? — Игорь и сам не заметил, как повернулся к жене лицом. — Не может быть! Ведь Валерка говорил, что у тебя детей никогда не будет. Из-за абортов…
— Да? — Таня насмешливо скривилась. — Да что он понимал в бабах, твой Валерка? Тоже мне гинеколог. У меня уже все признаки налицо! Задержка ровно два месяца. И тошнит, и вот, смотри, — Таня приспустила кружевную комбинашку и поднесла свою грудь поближе к его лицу. — Смотри, как набухли, — с торжеством сообщила она, — такие только у беременных бывают.
— Вы, женщины, столько штучек знаете, чтобы нам головы дурить, — эти резкие слова он произнес почти мягко, почти ласково. И добавил, совсем уже размягченный: — Чтобы меня задобрить, ты еще девственницей прикинься.
— Может, мальчик родится. — Уловив желанную перемену в голосе мужа, Таня тут же перестала к нему ластиться. Легла на спину, укрылась пледом. — Представляешь себе, сын у тебя будет.
Может быть, впервые за последнее время Игорь почувствовал какую-то нежность к этой, в сущности, чужой ему женщине. И она это поняла, зашептала быстро, пока не передумал:
— Игорь, так ты сделаешь, о чем просила? Займешься стариками? Ведь и ради сына теперь нужно стараться, чтобы он не нуждался ни в чем.
— Ладно, — Игорь положил руку на живот жены. — Так и быть, согласен. Но чтобы в последний раз!
Она сбросила плед, поцеловала страстно.
— Это тебе не повредит?
— Так ведь в последний же раз, — счастливо засмеялась Таня…
На следующий день старички получили в столовой не стандартный ужин, как все, а приготовленный для них персонально — на сливочном масле, а не на маргарине. Не с жареной котлетой, приготовленной из обычной говядины, а с паровой, из мяса молодого теленка.
После ужина и короткого отдыха заслуженная пара обычно отправлялась на прогулку — в какое-нибудь живописное малолюдное местечко. Но на этот раз с уединением у них ничего не получилось. Не успели старички расположиться на скамейке, с которой открывался прекрасный вид на речной закат, как к ним подошла какая-то молоденькая девушка. На нарушительнице спокойствия были длинные, до колен, белые бриджи, маечка на тоненьких лямочках — то ли голубая, то ли зеленоватая, в сумерках не разобрать. Наброшенная сверху мужская рубашка в сине-зеленую клеточку и синяя кепочка с длинным козырьком довершала этот наряд типичной современной девицы…
— Здравствуйте, — юная леди застенчиво, даже робко улыбнулась. — Я вам не помешала? Дело в том, что я… я журналистка, — девушка еще больше смутилась.
— Журналистка? — с улыбкой прервала ее старушка. — Такая молоденькая? Наверно, студентка?
— Вы угадали, — вздохнула девушка. — Я — студентка журфака, и сейчас у нас летняя практика. Мне досталась тема «Проблемы летнего отдыха». Вот я и приехала сюда… Но проблемная статья что-то не получается — в вашем доме отдыха все так хорошо, так благополучно. Вот я и решила изменить тему. Отдыхающие много говорили мне о вас, — она опустила глаза и в смятении принялась что-то чертить веточкой по песку. — И вот я решила…
— Да вы не смущайтесь, — засмеялся старичок. — Кстати, а что вам говорили о нас… наши коллеги по отдыху?
— О, — девушка оживилась. — Они так расписывали мне вас, ваши отношения с женой! И я подумала, что можно было бы написать о вашей любви, ну если не очерк, то хотя бы зарисовку. Рассказать читателю о таких, как вы, проживших вместе всю жизнь, бок о бок и не утративших пылкости чувств, — девушка воодушевилась, заговорила с вдохновением…
— Ну что, Костя, расскажем девушке о нашей любви? — улыбаясь, спросила старушка.
Темнело. Повсюду на территории дома отдыха зажигались фонари.
— А что, расскажем! — старичок оживленно заерзал по скамейке задом. — Ты как предпочитаешь — в форме рассказа? Или вроде бы ты у нас интервью берешь?
— Н-не знаю, — девушка растерянно пожала плечами. — Я как-то об этом не подумала. А как, по-вашему, лучше? Ой, что же я у вас спрашиваю, я же сама должна предлагать.
— Да ты не волнуйся так, внучка, — сердобольно сказала Анночка. — Сядь-ка лучше… Сейчас вместе и придумаем. Первый раз, что ли, такое задание выполняешь?
— Первый, — призналась девушка. — Я ведь на первом курсе.
— Что и говорить, акула пера, — поддразнил старик. — А как тебя звать-то, журналистка?
— Юлька, — выпалила журналистка. — То есть Юлия… Юлия Борисовна.
— До Борисовны, однако, не доросла, — усмехнулся старичок. — Значит, Юля. Ну, давай, Юля, начинай… Где твой диктофон?
— Диктофонов нам не выдают, — девушка оттянула с плеч рюкзачок, закопалась в нем, что-то отыскивая.
— Вот тебе ручка, возьми, — старичок вынул из нагрудного кармана ручку с золотым пером. — Между прочим, настоящий «Паркер». Я, Юленька, важным человеком раньше был, теперь на пенсии. Зато раньше работа мешала Анночку любить, отвлекала, все мысли занимала. А теперь только ради нее и живу.
Девушка быстро застрочила что-то в блокнотике. Константин Васильевич невольно залюбовался тонкой девичьей рукой, бегающей по уже наполовину исписанной страничке. Внезапно его взгляд упал на циферблат ее наручных часов…
— Ну-ка, ну-ка, сколько на твоих часах?
— Половина десятого. Детское время…
— Это для кого как, — старик ударил ладонями по коленям и решительно встал со скамейки. — Анночке, например, спать пора. У нее режим.
— Но как же так? — у Юли даже глаза округлились от огорчения. — Мне завтра в город возвращаться. А как же материал? Мне на следующей неделе экзамен по специальности пересдавать. Без статьи не допустят. — Юля замолчала, поняв, что проговорилась.
— Ничего не могу поделать, — старичок церемонно развел руками. — Не надо было хвосты заводить. Эх ты, практикантка!
— Сами, что ли, молодыми не были? — вскинулась было девушка, но тут же, спохватившись, опустила голову. — Извините. Что ж, я пойду.
Вконец расстроенная, девушка встала и, медленно волоча по песку рюкзачок, двинулась по направлению к дому отдыха.
— Юля, Юля, не уходи, — неожиданно окликнула ее старушка.
Та обернулась и с надеждой уставилась на Аннушку.
— Вот что мы сделаем, внучка. Он пусть с тобой посидит, расскажет, что надо. Он ведь мастер на всякие россказни. — Старушка медленно поднялась с лавочки. — Только ты, Юля, допоздна его не задерживай. И отсюда никуда не уходите, мало ли что. Слышишь, Константин Васильевич?
— Слышу, Анна Ивановна. С лавочки никуда. Темно, мало ли что, — откликнулся старичок.
Анночка не спеша удалилась.
— Ну и что? — тут же нетерпеливо спросил старичок. — Что молчишь-то? Спрашивай!
— Сейчас. Дайте подумать! — как ни странно, но без Анночки Юля почувствовала себя гораздо более уверенно. — Какой вы быстрый, однако, Константин Васильевич…
Тем временем на берегу окончательно стемнело. Семейные отдыхающие расходились по своим домикам. Зато на откос высыпала вся домотдыховская молодежь. Громко заорал магнитофон, кто-то с хохотом и визгом полез в воду купаться…
— Нет, не дают сосредоточиться, — Юля в задумчивости покусала золотой «Паркер». — Может, пойдем куда-нибудь, где потише?
— Да где сейчас тише? — недовольно проворчал старичок, с неодобрением глядя на резвящуюся молодежь. — Разорались. Людям спать мешают. И куда только администрация смотрит?
— А вон там потише, — девушка повела подбородком в сторону реки. — Вон и лодки стоят. Знаете, а я грести умею! Поплаваем, а вы мне о своей любви и расскажете.
— Ну что ж, это ты неплохо придумала, — Константин Васильевич пристально посмотрел на девушку, — катание на лодках располагает к откровенности. Эх, давно я с молоденькими девушками на лодках не катался!
— Согласны? Вот и хорошо. — Юля вскочила и вихрем помчалась вниз, с откоса. Но, добежав до пристани, девушка растерянно остановилась. Все лодки, как одна, были принайтованы к пристани тросами. Растерянность девушки не укрылась от зоркого взгляда Константина Васильевича.
— Что, взяла? То-то же, стрекоза…
Нащупав в кармане заветный ключ, старик пригнулся и стал медленно спускаться к плескавшейся внизу воде.
Во время посадки не обошлось, впрочем, без курьеза. Забираясь в лодку, Юля оступилась и по пояс ушла в воду. Так, по пояс мокрой, и села за весла.
— Ну начинайте же, Константин Васильевич, — заторопила старца Юля. — А то так до ночи не управимся…
Старик открыл было рот, но Юля вдруг неожиданно чихнула. Константин Васильевич хихикнул.
— Что, хвост подмок? Смотри, долго ли до беды.
И точно — Юлин носик опять сморщился. Пытаясь остановить «чих», девушка сжала ноздри пальцами. Напрасно! Она снова чихнула, потом еще и еще раз.
— Теперь заболеешь, — авторитетно сказал Константин Васильевич и пошутил: — Заболеешь и умрешь.
— Ну и пусть, — девушка снова чихнула и громко расхохоталась. — Зато зачет сдам.
Совсем развеселившаяся Юля сбросила с себя рубашку и осталась в одной мокрой, обтягивающей груди маечке. Константин Васильевич целомудренно отвел глаза в сторону — бюстгальтером под Юлиной маечкой и не пахло.
— А знаете, Константин Васильевич, — вдруг предложила девушка, — тут неподалеку остров есть. — Она указала рукой вперед и вправо — туда, где действительно что-то чернело. — Поплыли. Костер разведем, погреемся, а я тряпки свои просушу. Не могу же я одновременно грести и записывать. Да и холодно становится, — она зябко поежилась. — Хотя, конечно, Анна Ивановна предупреждала, чтобы со скамейки ни ногой…
— Ничего, поплыли, — Константин Васильевич искоса поглядел на бугорки под Юлиной майкой. — Старушка моя уже небось десятый сон видит. А то ты мне всю душу разбередила: так что теперь, пока не выговорюсь да про нашу с Анютой любовь не расскажу, и вовсе не усну.
— Согласны? Ура-а! — Юля с силой навалилась на весла.
Как ни уверяла Юля, что хорошо управляется с лодкой, но у заросшего камышом берега она снова спрыгнула в воду и пошла по дну, толкая лодку с сидящим в ней Константином Васильевичем.
— Все равно уже вымокла, — постукивая зубами, бормотала она. — А если еще и вы одежду намочите, то Анна Ивановна меня просто проклянет.
Наконец лодка, минуя заросли, уткнулась носом во что-то твердое.
— Земля! — заорала Юля. — Слезайте, Константин Васильевич.
Лодку вытащили на берег. С Юли ручьями катилась вода, она тряслась, не попадая зубом на зуб. Старик кинулся собирать валежник, а Юля отошла в сторонку, чтобы переодеться. Обернувшись, он увидел, что она уже сняла майку и теперь с трудом стягивает бриджи.
— Киньте мне ваш пиджак! А то замерзну!
Он повиновался с явной неохотой — на острове становилось все холоднее. Что поделаешь, молодые девчонки не понимают, что стариков кровь греет не так, как у их парней, и вечернюю прохладу они переносят иначе.
Брошенный пиджак, однако, не долетел — упал где-то на полпути. Они одновременно двинулись с места, чтобы его поднять, — невысокий полный старик в летних белых брюках, джемпере и панамке и высокая, стройная, совершенно обнаженная девушка с еще на успевшим загореть прекрасным телом. Впрочем, совсем обнаженной ее назвать было нельзя — на Юле по-прежнему была кепка с длинным козырьком.
Они одновременно нагнулись, одновременно распрямились, а пиджак так и остался лежать — каждый думал, что поднимет его другой. Юля застыла от неожиданности…
Несколько мгновений она стояла, как пораженная столбняком, позволяя Константину Васильевичу созерцать свою высокую, одновременно и девическую, и женскую грудь с темными кружками сосков. Наконец пришла в себя, закрылась руками крест-накрест и, обхватив грудь, села на пятки, не сгибая спины. Коленки ее при этом раздвинулись и Константин Васильевич увидел кудрявое золото волос между ногами. Все еще сидя, она протянула руку вперед — причем грудь ее снова приоткрылась, — быстро схватила пиджак, моментально набросила его на плечи и убежала к костру. Константин Васильевич, которого вся эта сценка бросила сначала в холод, а потом в жар, потрусил за ней.
Совместными усилиями Юлиными спичками развели огонь, подтащили поближе к огню бревнышко для сидения…
— Ну, рассказывайте, — попросила Юля. — Теперь можно. Тихо, тепло и рядом никого.
Старик откашлялся… Но слова как-то не шли с языка, а мысли разлетались в разные стороны — точь-в-точь как искорки над громко потрескивающим валежником.
— Не хотите? — спросила она с опаской. — Замерзли, наверное. Что ж, тогда… Поплыли обратно?
Ее мокрая одежда — бриджики, маечка, рубашка и беленькие трусики лежали тут же, на бревнышке. Но почему-то она не решалась протянуть к ним руку.
— Ну так что? — повторила она, не трогаясь с места. — Поплывем обратно? — Голос у Юленьки был по-девичьи высокий и мелодичный. Да разве может быть некрасивым голос у такой юной девушки? Это ведь не старуха шестидесяти лет.
— Подожди, — испугался старик. — Я сейчас, я вспомню.
— Ой, — хихикнула Юля, — а на чем же я писать буду? Сейчас, одну минуточку.
Порывисто вскочив, она бросилась туда, где остались ее блокнот и его ручка. Нагнулась, забыв, что пиджак ей короток, а под пиджаком ничего нет. Вспомнила об этом, лишь когда услышала шорох за спиной. Испуганно обернулась… Старик уже был рядом, совсем близко. Не давая ей распрямиться, обхватил руками девичью талию, прижал, полусогнутую к лодке, навалился всем телом. Честно говоря, он сам не понимал, что на него нашло, какие колдовские чары — этой ли юной бесовки, заповедного ли этого острова — заставили вдруг ожить его немощную старческую плоть? Как бы то ни было, но он нашел руками ее груди, откинул полы пиджака. Она, выворачивая голову, смотрела на него, не сопротивляясь, словно подзадоривая своим несопротивлением. Одной рукой, торопясь и боясь, что внезапно напавшее на него состояние физического желания пройдет, он расстегнул брюки, стянул трусы. И успел войти в нее сзади, сделать два, нет, даже три движения, уткнувшись носом в ее нежную шею.
И тут наваждение кончилось. Обливаясь потом, старик, разгоряченный, задыхающийся, выпустил девушку из влажных рук и, путаясь в спущенных брюках, заковылял обратно к костру. Потом, сообразив, что нужно одеться, натянул брюки и в изнеможении опустился на бревно у горящего костра. И она тоже подошла к огню. В зелени радужной оболочки ее глаз прыгало красное пламя. Потрясенная всем произошедшим, Юля двигалась, как сомнамбула, — ни злости, ни брезгливости нельзя было прочитать на ее лице. Глядя куда-то в сторону, девушка села на траву, и распахнувшиеся полы пиджака открыли груди, которые она только что тщательно прятала. Затем она стянула с головы кепочку, и длинные волнистые золотые волосы заструились по плечам. А старик отвернулся, вынул вставную челюсть, чтобы не подвела в важный момент и приник ртом к обнаженным плечам, спускаясь все ниже и ниже. Сбросил пиджак — она даже и бровью не повела, — стал зацеловывать беззубым ртом маленькие груди. Она не оттолкнула, даже не сказала ничего.
— Сладенькая ты моя, — бормотал он, — и грудка у тебя сладенькая.
— А как же Анна Ивановна? — очнулась вдруг девушка. И вдруг негромко, глумливо хихикнула. — Вы же хотели рассказать, как вы ее любите.
— Аньку-то? — он тоже засмеялся, приглаживая дрожащей рукой седые взмокшие волосы. — Да ну ее! Юлька, что я тебе сейчас скажу. Я вижу, девушка ты серьезная, не попрыгушка, которой сопливые мальчики нравятся.
— Да, мне мальчишки не нравятся, — задумчиво сказала девушка. — Это верно…
— Значит, тебе мужчина солидный нужен. В возрасте и с деньгами. Например, такой, как я. Ну, скажи, зачем тебе журналистика? Сама видишь, что из этой журналистики получается. А ведь можно очень неплохо свою жизнь устроить. Вот скажи, — он испытующе впился узкими зрачками в ее безучастные глаза, — скажи, ты с родителями живешь?
— Нет, в общежитии.
— Ну тем более, значит, за тобой надзору родительского нет, да и денег не хватает. Стипендия, да и то, что из дому присылают, кончается быстро. А ты молодая, деньжата нужны.
— Да, — покорно согласилась Юля.
— Ну вот видишь, ты поэтому и приехала, а я сразу не понял. И вот теперь потому и предложение тебе делаю. Оставайся со мной, не пожалеешь.
— А Анна Ивановна?
— Да что Анна Ивановна? Кто она тебе?
— Она же ваша жена, законная, — напомнила девушка.
— Понимаю, Юлька, — старик лукаво прищурился, покивал головой. — Очень хорошо тебя понимаю. Умница, правильно соображаешь. Дескать, умрет старик и все своей старухе оставит. Ах, Юлька, Юлька, хитрая ты бестия, хоть и глупенькой притворяешься. Только зря ты сомневаешься, ягодка моя. Не бойся, ради тебя разведусь я с Анькой. И на тебе женюсь, и завещание напишу, все твое будет. Мне восемьдесят сейчас, я недолго проживу, а ты мои последние годы украсишь. Побалуемся мы с тобой, пошалим напоследок. А потом ты глаза мне закроешь, чин чином похоронишь, чтобы все, как надо, и отпевание в церкви, и панихида в положенные дни. И живи как хочешь! Молодая будешь, богатая. Тебя любой замуж возьмет. Сама себе мужа выберешь. А мне будешь свечки поминальные ставить да заупокойные заказывать. Вот и все мое требование за твою будущую счастливую жизнь. А ведь я, Юля, очень богатый человек. Ты и представить себе не можешь, какое у меня состояние. А Анька что? Если тебе совестно, то я ей пансион выделю, квартирку куплю. Одним словом, нуждаться не будет. Ну так что ты мне на это скажешь?
В том, что ответ будет утвердительным, он почти не сомневался. Девушка, которая пошла на то, чтобы закрутить со стариком, от подобного предложения вряд ли откажется. Но Юля, не отвечая, зябко передернула плечами и встала.
— Костер потушите, Константин. Васильевич. Возвращаться пора.
— Неужели хочешь, чтобы сначала завещание написал? — Старик стал закапывать костер, думая о том, что не только в прошлом его золотые денечки, но и в будущем.
Девушка взяла с бревна одежду, пошла к лодке. Он стоял спиной к воде, тушил последние тлеющие ветки, когда услышал всплеск. Юля стояла обнаженная в лодке, отталкиваясь веслом от дна.
— Юлька, ты чего, — он побежал к ней, но лодка быстро заскользила, отплывая.
Девушка села и быстро, уверенно заработала веслами.
— Юлька, Юлька! — в испуге заверещал старик. — Ты что задумала, чертовка?
Выпрямившись во весь рост, она стала натягивать на тело мокрую одежду. Лодка слегка покачнулась, и сердце старика забилось от безумной надежды. Нет, не упала…
— Козел, — внезапно разнеслось над речной гладью. — Старый похотливый козел, — Юля кричала, старательно отчеканивая каждое слово, стараясь, чтобы он услышал…
— Стерва, дрянь, — он метался по берегу, выкрикивая все дрянные слова, которые приходили ему в голову. — Сука, шлюха, проститутка…
И вдруг перестал метаться, разделся до плавок и бросился в воду, оставив одежду на берегу…
… — Анна Ивановна, откройте.
Анна Ивановна поднялась с кровати, взглянула в окно и увидела прильнувшее к стеклу бледное лицо девушки с растрепанными мокрыми волосами.
— Юля? — охнув, старушка засеменила к двери.
У Юли едва хватило сил переступить порог.
— Так я и знала, — запричитала Анна Ивановна, суетясь вокруг гостьи. — Я как легла, все меня предчувствия мучили. Да ты скинь мокрое, Юлечка, я тебе сейчас свой халат дам.
— Не надо, Анна Ивановна, — девушка усадила ее в кресло. — Вы лучше послушайте, что я вам расскажу. Тут такое произошло! Такое… Мы с вашим мужем на лодке на остров поплыли, здесь на берегу нам парни и девчонки мешали. А на острове, на острове…
Она уже набрала побольше воздуха в легкие, чтобы выпалить свое известие, но, заглянув в глаза Анны Ивановны, вдруг осеклась и умолкла.
— Да знаю я, что было на острове. — Старушка глядела на нее грустными, все понимающими глазами. — Я ведь предупреждала тебя, чтобы никуда с ним не ходила. Что, набросился он на тебя? Снасильничать хотел?
— Хотел, — выдавила из себя девушка. — Вдруг взял и набросился. Я от испуга даже пошевелиться не могла!
— Ох, Юлька, Юлька, — покачала головой старушка. — Досталось тебе… Бедняжка, — она погладила мокрые волосы девушки.
— А еще он сказал, что бросит вас и женится на мне, — тут губы девушки дрогнули, а глаза налились слезами. — А я-то, дура наивная, думала, что любит он вас так, как никто и никого… Что любовь до гроба… И это еще не все, Анна Ивановна… Я даже как сказать, не знаю…
— Да говори, я понимаю, что с ним что-то случилось, раз его нет, — спокойно сказала старушка. — Когда опять набросился, защищалась, ударила чем? Неужто… убила?
— Нет, я в лодку села, не знаю, как сил хватило столкнуть. Бегом по воде бежала, чтобы успеть отплыть, пока не догнал. А он, кажется, вплавь за мной бросился. Темно было… А что, если утонул? — девушка была бледна, смотрела настороженно.
— Значит, судьба его такая, — неожиданно спокойно ответила старушка. — Но ты не волнуйся, внучка, я уверена, что все обошлось. Он ведь у меня осторожный, как волк лесной. Небось смекнул, что далеко, и обратно поплыл. Так что ты зря себя не изводи. Жив он, на острове отсиживается. Нужно к Игорьку сходить, попросить, чтобы взял лодку и за ним сплавал.
— Хорошо, я скажу!
Но она почему-то никуда не пошла, а присела у ног старушки.
— Анна Ивановна?
— Что, милая?
— Вы что… Ненавидите его?
Старушка слабо усмехнулась.
— Сейчас ненависти нет, равнодушие только… Какая теперь ненависть? А вот раньше точно, ненавидела. Ты знаешь, сколько я от него натерпелась… Он меня на двадцать лет старше. А разве скажешь?
— Нет, — покачала головой девушка. — Я думала, что вы ровесники.
— Все так думают, — усмехнулась Анна Ивановна. — Это от жизни моей несчастной. Ну ладно, пойду разбужу Игорька.
Но Юля вдруг вскочила и схватила ее за руку.
— Постойте. Не надо, Анна Ивановна, не ходите!
Тело девушки сотрясала крупная, нервная дрожь.
Старушка, обняв девушку, заглянула ей в лицо.
— Да что с тобой?
Юля понизила голос до свистящего шепота.
— Не ходите ни к кому. А вдруг он и вправду утонул? Ведь были люди, которые видели, как мы с ним в лодку садились. Кто поверит, что он меня изнасиловал? Он ведь совсем старик. Скажут — заманила в лодку, обобрала, а потом утопила. Ужас какой!
— А ведь ты, пожалуй, права, — Анна Ивановна задумчиво погладила ее по голове. — Не надо до утра шума поднимать. А ты скажи — видел тебя кто, как ты возвращалась?
Девушка отрицательно помотала головой.
— Вот и славно. Теперь твое дело — язык за зубами держать. Только лодку надо на прежнее место поставить. Как будто сам он и вернулся с прогулки.
— Я ведь испугалась просто, я не хотела, — бормотала девушка.
— Ты послушай, что я тебе расскажу, — Анна Ивановна усадила девушку на диван, укрыла пледом. — Мне шестнадцать лет было, обычная глупая деревенская девчонка. А он к нам в деревню приехал. Красивый такой, в военной форме, городской. Пригласил прогуляться. А потом, как за околицу в поле вышли, он меня изнасиловал. Точь-в-точь как тебя. Прибежала я домой, спряталась. Но мать все по моему виду поняла. Нравы в те годы другие были, только война закончилась. Как она меня за косы таскала, как кричала! А тут он и приходит. С цветами. Женюсь, говорит, на ней. Я ведь красивая была. И его сначала очень полюбила, хотя, случалось, поколачивал он меня. И за дело, и так, без дела. Это потом уже, когда повзрослела, стала понимать, что не виновата я перед ним ни в чем. Плохой, злой человек всегда у другого вину найдет. Жаль только, что слишком поздно поняла. Учиться он мне не позволил, а замуж меня никто бы не взял — детей рожать не могу. Куда мне было идти? Двор мести? Да и привыкла я к роскоши. Мы всегда в достатке жили. Вот и терпела… А он и девок в дом водил и, если я их обслуживать отказывалась, при них меня мордовал. А если его друзья приходили, так он сама любезность был со мной: «Анночка, хозяюшка дома». Вот и относительно детей… — ее взор затуманился старческой мутной слезой. — Он сейчас говорит: Бог не дал. А ведь не в этом дело. Бог-то давал… Как я счастлива была, когда забеременела…
Юля перестала всхлипывать, с ужасом слушала продолжение рассказа Анны Ивановны.
— Это сейчас он меня так обхаживает. Потому что я тяжело больна, врачи сказали, что недолго жить осталось. Костя и боится, что я первая умру. У него на старости лет какие мысли пошли, грешил он много, а вдруг Бог есть? И больше всего боится он, что попадет в ад, и никакие деньги и связи ему не помогут. Вот он передо мной грехи замаливает, чтобы я его простила, а потом по христианскому обычаю похоронила. Знает ведь, что, если не я буду похоронами заведовать, сотоварищи, как у них водится, его в крематорий отправят. А тут ты подвернулась. Он и решился на очередную сделку — ты ему дорогу в рай организовать помогаешь, он тебе деньги оставляет…
— Что ж, выходит, все мужики подонки, и самые юные, и самые старые, — девушка жалко улыбнулась. — Побегу я, Анна Ивановна, позову кого-нибудь из дома отдыха. Пусть сплавают, проверят, есть кто-нибудь на острове или нет…
Анна Ивановна, однако, как в воду смотрела. Константин Васильевич не утонул. Хитрый старик перевернулся на спину и, чуть передохнув, поплыл обратно на остров. С трудом вылез на берег и, ругаясь последними словами, уселся на бревно — обсыхать.
Особенно неприятно было, что даже костер он развести не может — спички остались у этой сумасбродной девчонки, костер разжигала она. «Простуда обеспечена», — подумал он, взглядывая на часы, которые забыл снять, когда полез в воду. Стрелки, однако, не двигались. Вот тебе и импортные, водонепроницаемые! «Все норовят обмануть, — окончательно разозлился старик. — Вот и эта маленькая сучка. Старого, больного человека бросила ночью одного, на острове, где небось и змей полно. Дрянь!»
С неожиданной нежностью старик вспомнил о жене, конечно же, ожидавшей его сейчас в их уютном семейном номере. Нет, его Анночка не такая — она любит его, дряхлого немощного старика. А как любила, как ждала в те прекрасные послевоенные годы молодого розовощекого майора, два, а то и три раза в неделю подкатывающего к крыльцу ее деревенской избенки на трофейном «Виллисе».
…В тот приезд Аня призналась Костику, что беременна. От этого известия у Константина Васильевича на минуту отнялся язык. Во-первых, это означало, что он должен немедленно жениться на Анночке, а во-вторых… Это самое во-вторых было еще более серьезным…
Два месяца тому назад полковой врач обнаружил у Константина Васильевича признаки сифилиса, которым майора наградила, как видно, одна из многочисленных подружек. Сейчас Константин Васильевич проходил курс интенсивного лечения, что, впрочем, не мешало ему регулярно появляться у своей Анночки.
Замешательство армейского Казановы длилось, однако, недолго. Коротко приказав плачущей девушке собираться, он отвез ее на дачу к приятелю и вызвал к Анночке «своего врача». Полковой эскулап тут же установил у девушки начальную стадию сифилиса и предупредил Константина Васильевича, что ребенок в утробе матери может оказаться зараженным этой страшной болезнью. Но за соответствующую сумму он брался избавить Анночку от ребенка… Константин Васильевич согласился, и врач, предварительно усыпив девушку, сделал ей укол, стимулирующий предварительные роды.
Очнулась Анночка от острой боли внизу живота. Роды тем не менее прошли вполне благополучно, и в ту же ночь Константин Васильевич закопал младенца в каком-то дачном перелеске. Перед тем, как опустить ребенка в яму, он, однако, развернул простынку и осмотрел ее содержимое. У недоношенного младенца оказались тоненькие, точно паучьи, ножки и ручки. Сомнения в том, что он, Костик, произвел на свет уродца, не было, как и в том, что этот уродец, останься он в живых, сломает всю его жизнь…
Снова замотав еще шевелящегося младенчика простыней, Константин Васильевич быстро забросал его землей… Анночке же он объяснил, что сынок родился мертвым и он во избежание огласки тайно похоронил его на городском кладбище. И Анночка поверила… Даже не возразила ни словечка — только все плакала, плакала. Да, это была настоящая любовь, не чета нынешнему сексу…
Громкий плещущий звук — как будто весел — донесся до слуха старика. Похоже, какой-то припозднившийся рыбак возвращался с вечернего клева…
Константин Васильевич, прислушиваясь, поднялся с бревна — неизвестная лодка шла совсем неподалеку. Старику почудилось даже легкое поскрипывание уключин…
— Э-ге-гей!
Никто, однако, не ответил на его крик. Может быть, не услышали за шумом воды? И теперь выгребаются все дальше и дальше, на речную стремнину… Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, старик сделал один шаг к берегу, потом — второй…
И, не выдержав, затрусил к мерно вздыхающей, точно большой затаившийся зверь, реке…
…В любом доме отдыха есть свои ранние пташки, которые появляются на пляже уже с первыми лучами солнца. И в «Волжских зорях» хватало любителей взбодрить себя — особенно после бурной ночи с возлияниями — прохладной речной водой. Вот и в то утро компания молодых «волжан и волжанок» медленно брела по еще прохладному песку, прикидывая, где бы расположиться. Неожиданно один из парней остановился…
На песочке, прямо возле его кроссовок, лежала чья-то аккуратно сложенная одежда. А сверху белела панамка и розовела вставная челюсть. Одним словом, все было на месте… кроме хозяина.
— Небось нырнул, — неуверенно предположила девушка с двумя хвостиками на светлых волосах.
Все постояли, довольно долго высматривая в воде ныряльщика, который, однако, никак не выныривал.
— Может, на остров уплыл? — не унималась хвостатая.
— Ну да, на остров, — усмехнулся крепкий, спортивного вида парень. — Со вставной-то челюстью? Я еле-еле доплываю. А он что, разрядник?
— Вставная челюсть и у молодых бывает, — хохотнула девушка и полезла в воду.
— А может, человек по берегу гуляет, — посыпались предположения.
— А может…
— Может-может, — передразнил приятелей спортсмен. — Будет болтать-то попусту. Не видите, человек пропал? Надо к директору идти, сообщить…
Истошный крик девушки с хвостиками подтвердил его опасения.
— Утопленник, утопленник, — голосила купальщица, вытаскивая из воды скользкий обломок коряги.
Все рассмеялись, но от воды отошли подальше. Купальное настроение было испорчено, и молодые люди притихшей стайкой направились к административному зданию.
Через десять минут на пляж высыпали все работники дома отдыха, начиная от повара и кончая директором. Стали гадать, кому принадлежат брошенные вещи.
— Игорь, а ты что скажешь? — поинтересовалась у мужа Таня. — Неужели не узнаешь?
— Ну как же, — Игорь с трудом подавил злорадную ухмылку. — Константин Васильевич, твой любимый старичок…
…Весь день — с раннего утра до позднего вечера — ушел на поиски тела. Отдыхающие толпились на берегу, наблюдая, как цепочка спасателей и добровольцев, взявшись за руки, ходит по мелкоте, ощупывая дно. Изредка кто-то из ныряльщиков нервно вскрикивал, будоража зрителей, но каждый раз это оказывалось либо бревно, либо камень. В это же время на глубине работали водолазы и аквалангисты.
Однако поиски не дали никаких результатов. Два дня из отдыхающих никто не решался влезть в манящую, теплую водичку, а на третий день тело старика прибило к берегу неподалеку от поселка. Снова приехал следователь — но на этот раз один и не на машине, а «своим ходом»… Опросил администрацию, отдыхающих. Ребята с турбазы рассказали, что видели, как старик садился в лодку с девушкой, подтвердили также, что видели эту девушку со старичком на берегу. Следователь отправился за разъяснением к Анночке.
— Это была внучка моей сестры, приезжала к нам, в одиннадцать, уехала на катере с друзьями, — сказала старушка. — А Костенька покатался с ней, потом домой зашел, лег спать, да не спалось ему. Сказал: «Пойду искупаюсь». И вот… Я пускать не хотела, говорила, не молоденький ты, ночью купаться, но он ведь меня никогда не слушал. Вот и докупался…
О том, что случилось в ту ночь на острове, сам ли погиб старик или ему помогли, старушка старалась не думать. И действительно, какое теперь это имело значение?
Отдыхающие сочувствовали Анночке, так внезапно потерявшей такого замечательного мужа. Удивляло только то обстоятельство, что домой Анна Ивановна уезжала вместе со всеми, а не сразу же после гибели старичка. И все оставшиеся дни загорала, купалась, а в урочные часы приходила в столовую и кушала с отменным аппетитом…
Пару лет спустя после описанных событий, тем же самым утренним пароходом на пристань под названием «д/о «Волжские зори» прибыла семья известного в области писателя Романа Гвоздева. Сам Роман, спортивного телосложения мужчина с русыми, коротко остриженными волосами, его жена, полнеющая женщина лет тридцати с ярко-голубыми глазами на усталом лице и трое сыновей — крепких, русоголовых и голубоглазых пацанов, как три капли воды похожих на отца.
Капитан — веснушчатый молодой парень, старательно скрывающий пышную рыжую шевелюру под низко надвинутой на лоб фуражкой, — приказал отдать швартовы. Спустили трап, пассажиры, подхватив чемоданы и сумки, заторопились на берег.
Гвоздевы, обремененные многочисленной поклажей, сошли последними…
Когда, пройдя по прогибающимся доскам пристани, они стали спускаться вниз по ступенькам, им на глаза попался какой-то малыш, сидящий у самого подножия лестницы. Мальчик с упоением дожевывал шоколадку в цветастой обертке, краем глаза косясь на разложенные тут же, на песке, разнообразные лакомства: яблоко, банан, пачку печенья. Кто-то из отдыхающих, смеясь, сунул малышу полиэтиленовый пакет с авторучками, и он, важно кивнув, присоединил его к остальной дани. Оторвался он от созерцания своих сокровищ лишь на мгновение, чтобы внимательно оглядеть туго набитый рюкзачок младшего из Гвоздевых — Кирюши…
На территорию дома отдыха они вошли под звуки мажорной музыки, льющейся из невидимого репродуктора. А потом кто-то, тоже невидимый, поприветствовал их мелодичным женским голосом:
— Дорогие наши отдыхающие… Администрация дома отдыха «Волжские зори» поздравляет вас с началом отдыха. Ключи вы можете получить…
— Там все равно очередь, — сказал Гвоздев-старший. — Зачем тащиться с вещами? Пойдем в наш пятнадцатый, а ключи потом возьмем.
У крыльца бросили вещи и только потом заметили малыша с пристани. Он был покрупнее, чем Кирюша, которому недавно исполнилось три. Кирюша был мальчик развитый, но в этом можно было смело предсказать будущего силача.
— А конфеты вы для своих детей привезли? — осведомился мальчик. — Знаете, я ведь шоколадные люблю, не карамельки.
— Сейчас я тебя угощу, — Гвоздева засуетилась, открывая сумки.
Но муж решительно, хотя и мягко взял ее за руку.
— Подожди, Лида. Ты, мальчик, чей будешь? Откуда?
— Я домотдыховский, — ответил мальчик.
Прозвучало это как детдомовский. Женщина вздрогнула, с жалостью спросила:
— А мама у тебя есть? Где она?
Малыш не отвечал, лишь обаятельно улыбался.
— Тебе сколько лет? — спросил Кирюша.
— Три, — ответил мальчик.
— Как тебе, — сказал отец сыну и принялся дальше расспрашивать мальчика. — А родители твои где?
Но тот продолжал улыбаться, явно уходя от ответа.
— Так как же тебя зовут? Как твоя фамилия? — не отставали странные гости.
— Меня зовут Игорь, а фамилию я не знаю еще, — мальчик снова посмотрел на сумку, полагая, что теперь-то наконец получит свою конфетку.
— А где твой дом, Игорь? Где родители?
Догадавшись по тону дяди, что конфет не будет, мальчик отвернулся и направился к соседнему домику, чьи хозяева уже получили ключи и затаскивали вещи.
— Не годится парню побираться ходить. — Возмущению Гвоздева не было предела. — Согласись, Лида, где это видано? Вот возьму и отведу его к директору. А заодно ключи получу.
Он быстро нагнал и вернул обратно упирающегося малыша.
— Пойдешь со мной к директору, — строго сказал он мальчику.
— Пойду, если на рыбалку возьмешь, — малыш поглядел на торчащие из рюкзака удочки. — Возьмешь?
Пришлось Гвоздеву пообещать, что непременно возьмет. И обрадованный малыш, зажав в одной ладошке дядину руку, а в другой — пакет со сладостями, засеменил к директору — выяснять свою родословную.
В директорский кабинет они попали в самый раз, когда поток отдыхающих схлынул… Роман, держа за руку маленького попрошайку, прошел к столу, за которым сидела полная, представительная дама, и протянул ей путевку, вложенную в паспорт.
Татьяна Сергеевна — так звали нынешнего директора дома отдыха, не поднимая глаз, приняла документы и склонилась над «карточкой отдыхающего». И вдруг ее тонкие, красиво выщипанные брови удивленно поползли вверх.
— Ромка? Ты? — Она вскинула голову, и миловидное лицо директрисы озарилось сияющей улыбкой. — Неужели… Пеле?
— Я, — улыбнулся Роман, довольный тем, что она вспомнила-таки его детскую кличку, которую он получил за свои выдающиеся успехи на местных футбольных полях. — А я тоже смотрю и думаю: ты или не ты? Неужели «лягушонок»? То есть, извиняюсь… Татьяна Сергеевна, верно? Вот ты какая стала…
— Я слышала, ты писателем стал, — не осталась в долгу директриса. — Правда, не читала ничего, некогда все, дел вон сколько. В поселке, мать говорит, гордятся тобой. В люди вышел.
— Да и тебе жаловаться вроде не на что, — улыбнулся он. — Вон каким заведением заправляешь.
— Ну уж и заведением, — польщенно улыбнулась Татьяна. — Конечно, крутиться приходится. Что поделаешь, время такое.
Оба замолчали…
Больше вроде и говорить было не о чем, и Роман, чтобы не длить паузу, поторопился переменить тему.
— Тань, я хотел спросить тебя, не знаешь, кто мать этого героя? Я его у своего домика подобрал. Ходит, понимаешь, куски собирает. И к Лиде привязался, стал конфеты просить. Конфет не жалко, но у меня свой такой же, насмотрится — тоже попрошайничать начнет.
Тут он умолк, и в комнате повисло тяжелое, гнетущее молчание. А затем…
— Мерзавец, — Таня размахнулась и влепила малышу тяжелый подзатыльник. — Тебя сколько раз предупреждали, чтобы ничего не просил у отдыхающих? Сколько раз говорили, а?
Малыш засопел, обиженно набычился. И вдруг выдал в адрес матери грязное бранное слово, которое выучил у молоденьких ребят, отдыхавших в прежней смене. Разъяренная Татьяна, как тигрица, кинулась на ребенка.
— Ах ты, дрянь! — Схватив за руку сына, она стянула с него красные шортики и, сняв с себя модный тонкий кожаный поясок, с помощью которого старалась скрыть раздавшуюся талию, принялась хлестать сына, приговаривая: — Чтоб не смел такое матери говорить, чтоб не смел попрошайничать.
Потом, видимо, выдохлась, швырнула малыша в угол.
— Вот стой здесь до вечера, вместо того, чтобы по дому отдыха шастать, мать позорить. У-у, пакость… Папаша родный.
Досадуя на себя за то, что затеял этот разговор, Роман молча взял со стола ключи и, не попрощавшись, вышел из директорского кабинета.
Свое семейство Роман нашел на том же месте и в том же составе — у Гвоздевых не было принято на отдыхе разбредаться кто куда.
Быстро открыли дверь, занесли и распаковали сумку и рюкзаки, разложили вещи по полкам в шкафу. Мальчишки тут же заспорили, кому какая кровать достанется, а Роман, несколько взбудораженный встречей с прошлым, отправился подышать свежим воздухом. Неожиданно для самого себя, ноги понесли его к самому крайнему в их ряду домику.
…Когда-то этот домик «принадлежал» ему и его другу Олегу. Давно это было, в юности… Он, Роман, учился на первом курсе Литинститута, а Олег — в Гнесинке, на теоретико-композиторском факультете. Еще в Москве друзья сговорились летом махнуть в «Волжские зори» и предаться там светской жизни. И вот наступили каникулы… Стипендий, правда, им хватило только на то, чтобы оплатить двухнедельное проживание, зато какие это оказались две недели!
В первый же день Роман познакомился с очаровательной дочерью местной прачки и сообщил ей, что он — известный в Москве писатель. Затем, конечно же, последовало приглашение на чашечку кофе. Пообещав познакомить девушку со своими новыми произведениями, Роман прозрачно намекнул на то, что живет с другом — преуспевающим московским композитором, который, как ни странно, тоже еще до сих пор не женат…
Девушка — ее звали Марина — оказалась сообразительной и обещала прийти с подругой. Ровно в девять в дверь домика номер три раздался стук. Роман как раз выворачивал лампочку из патрона — в институтской «общаге» это считалось верным способом сразу же перейти к интиму.
— Свет почему-то не зажигается, — объяснил он девушкам, спрыгивая со стула. — И Олег запаздывает.
Что касается Олега, то тут никакого вранья не было. Олег ушел в поселок помогать отцу ремонтировать сарай и до сих пор еще не появлялся.
Лампочки запасной у Романа, конечно же, не было, зато были свечи. Зажгли одну, девушки стали послушно смеяться тому, как Роман с Женей Евтушенко влипли в какую-то невероятную анекдотическую историю. Олега все не было. Что делать сразу с двумя красотками, Роман просто не знал. Псевдолитературные истории подходили к концу, свеча догорала. Роман — в который раз — посмотрел на часы. Стрелки показывали половину двенадцатого.
Первой собралась уходить подружка — круглолицая симпатичная Лида.
— Вы меня не проводите? А то очень уж я полночи боюсь.
До родного поселка, где жила Лида, было рукой подать, но тащиться, спотыкаясь по темному берегу, Роману вовсе не улыбалось.
— Полночи боитесь? — Роман сделал внимательное, заинтересованное лицо. — А почему?
Любая проволочка времени до того, как подойдет Олег, была ему сейчас крайне необходима.
— А вы не знаете? — девушка недоверчиво усмехнулась. — Ну как же! В полночь всякая нечистая сила пробуждается. Мертвецы из гробов встают.
— Глупости все это, — Роман даже вздрогнул, впервые за вечер услышав голос Марины. — Бабушкины сказки! Ну хочешь, я сама провожу тебя, если боишься.
Похоже, что в отличие от подруги Марина была девушкой решительной, и Роман еще раз пожалел, что этот скотина Олег так опаздывает.
— Ну да, глупости, — вздохнула Лида. — Совсем даже не глупости. Послушай вот, что мне одна знакомая рассказывала. У этой знакомой была бабушка. Очень старенькая, но не болела ничем. И она вдруг говорит своей внучке: «Внученька, я завтра умру». Та засмеялась, говорит: «С чего ты взяла?» А старуха ей отвечает: «Ко мне ночью покойный муж приходил, звал с собой, сказал, что ему без меня плохо и мне к нему отправляться пора. Я и согласилась. Он сказал, что надоело ему ждать и что послезавтра вместе будем». Внучка рассмеялась только. А бабушка на следующий день на самом деле умерла.
— Вот я и говорю — старушкины сказки, — засмеялась Марина. — Конечно, народное поверье такое есть, да чепуха все это. Вроде бы перед тем, как умереть человеку, к нему либо умерший родственник, либо знакомый является. Глупости, никто и никому не является. Это человек все во сне видит. Да, может, он сотни раз этого умершего близкого ему человека во сне видел и с ним разговаривал, потому что наяву тосковал по нему, да внимания на эти сны не обращал. А перед смертью почувствовал себя плохо, понял, что умрет, вот и начал сны толковать. Так и возникла эта примета. Их много, таких примет. Например, если зеркало разобьешь… Да кто их только не разбивает? Их, может, каждый год разбиваешь, да не замечаешь, а как умер кто, так сразу, пожалуйте вам!
— А то еще говорят, — оптимистический тон Марины не подействовал на Лиду успокаивающе. — А то еще говорят, что перед смертью собака воет.
Роману было забавно смотреть на перепуганное, побледневшее лицо розовощекой хохотушки Лиды. Раз уж не получилось использовать полумрак для сексуальных развлечений, может быть, удастся хотя бы похохмить?
— А вот что еще мне рассказывали, — стараясь не смеяться, зловещим голосом начал он. — Жила одна молодая женщина, между прочим, замужняя. И вот муж ее погибает в автомобильной катастрофе! Но вдова никак не могла смириться со смертью любимого человека. И на похоронах, когда гроб уже стали закапывать, все рвалась еще разок на него посмотреть! И вдруг…
— Ой, — вскрикнула Лида, залезая с ногами на диван и прижимаясь к подруге. — …Я боюсь.
— Когда она снова упала на грудь покойника, он незаметно открыл глаза и… посмотрел на нее!
— А дальше?
— Дальше вот что было. Вернулась женщина с похорон, легла спать. И вдруг слышит — дверь открывается входная. «Вот чудеса, — думает вдова. — Я же ее на ночь на два замка закрыла, а ключи никому не давала». Слушает она дальше: бам-бам-бам! Шаги по коридору. Женщина вскочила с постели, бросилась к двери. А шаги все ближе, ближе… И вот… медленно… открывается… дверь. И на пороге ее спальни… — тут Роман сделал эффектную паузу, — появляется чья-то фигура в белом!
Последнюю фразу Роман произнес, повышая голос от слова к слову. И его старания, как показали дальнейшие события, увенчались полным успехом!
— А-а-а, — дико вскрикнула Лида и, смахивая на пол свечу, бросилась из-за стола в дальний, самый темный угол.
Но и Роман почувствовал, что глаза его вот-вот вывалятся из орбит. В проеме непонятно когда открывшейся двери белело нечто, имеющее очертания человеческой фигуры.
До сих пор, вспоминая этот случай, Роман удивляется — как он-то не догадался, что в дверях стоял вернувшийся Олег. Конечно, всему виной было это непонятное белое пятно. Потом-то они выяснили, что, подойдя к дому, Олег увидел висевшее на заборе забытое банное полотенце и накинул его на плечи. Но тогда, в тот момент…
…Повеселевший, растроганный возвращался Роман к своим. За это время мальчишки уже успели обежать всю территорию дома отдыха и теперь с восторгом делились впечатлениями с мамой, наперебой рассказывая о том, что видели, предвкушая, как завтра займутся всем сразу — и плаванием, и футболом, и волейболом, и теннисом, и греблей.
— Десять часов, — прервала их Лида. — Пора по постелям.
Одиннадцатилетний и трехлетний бурно завозмущались, споря и доказывая, что спать они не хотят, что еще рано.
— А я вот не лягу, и все. — Кирюша вырвался из рук матери и отошел к стене, уперев кулачки в бока. — Вот не буду спать.
— Правда, пап, зачем мы удочки брали? — заканючил средний, Максим. — Дядя Петя говорил, что лучше всего клюет поздно вечером.
Дядя Петя, брат матери и заядлый рыбак, конечно, знал в рыбалке толк. Но теперь Роман помянул его недобрым словом — разумеется, про себя.
— Папа, ну пап, — подойдя сзади, шепнул старший, Сергей, — давай, сбегаем, а? Хоть на часок. Правда, спать совсем не хочется.
— Мало ли что не хочется. — Роман был непреклонен. — Надо же отдохнуть после дороги. И Максиму, и Кирюше…
— А я не устал. И все равно на рыбалку пойду. — Кирюша схватил свою удочку, самую коротенькую, и направился к двери. — Айда, Максим…
Роман понял, что на корабле назревает бунт. Обострять отношения с командой — так он про себя называл сыновей — не хотелось, и он срочно стал искать компромиссное решение.
— Хорошо. Спать не будем — рано еще. Просто немного полежим и отдохнем. Между прочим, на берегу еще полно купальщиков, они нам всю рыбу распугают. И часика через два, если не уснете, отправимся. А я пока пойду, червей накопаю.
Как и ожидал Роман, пацаны охотно клюнули на хитрую приманку. Сергей и Максим ту же разделись и… отключились, только коснувшись головами подушек. Кирюша же заснул, привалившись к спинке кровати, в полурасстегнутой рубашонке, даже не успев справиться с пуговицами. Роман сам раздел его и на руках отнес в кроватку. Малыш даже не шевельнулся.
— Теперь будут спать как убитые до утра — засмеялась Лида. — Ловко ты их. Прямо Макаренко. Ну что… и нам пора. Пойдем-ка к себе, Рома…
Последние два месяца у них не было физической близости. Роман был буквально поглощен новой повестью, да и Лида за день так уставала, что к вечеру прямо-таки валилась с ног.
В городе начиналась эпидемия гриппа, и садик, в который ходил Кирюша, закрылся на карантин. Младшенький отличался озорным, непоседливым нравом. Впрочем, хлопот хватало и с не по годам самостоятельным Максимом, и с незаметно подросшим Сергеем… Супругам так долго не хватало времени друг для друга, что теперь, оставшись наедине, они накинулись друг на друга как изголодавшиеся. Дважды удовлетворяли свой любовный голод и все никак не могли насытиться.
— Я люблю тебя, Лида, — сказал Роман, бессильно откидываясь на подушку. — Сколько лет вместе, троих ребят завели, а я по-прежнему хочу тебя, как тогда — помнишь?
— А я? — расслабленно улыбнулась Лида. — Я — тоже.
— И тут вошла фигура в белом… — процитировал он зловещим шепотом. И тут же рассмеялся: — Господи, а это что еще за явление?
Дверь в комнату отворилась, и на пороге возникла… фигура в белом, хотя такая маленькая, что никто не испугался…
— Ну вот, а ты говорила, до утра не проснется, — недовольно пробурчал Роман. — Кирюша, никакой рыбалки не будет. Братья спят. И червяков я не нашел. Они все уже уснули и глубоко в землю закопались. В свои норки-постельки. И ты в постельку беги.
— Не хочу я на лыбалку, — слабым голосом возразил Кирюша. — Мне плохо, и живот болит.
Побледневший мальчик согнулся, держась за живот. Испуганная Лида подхватила мальчика на руки и вытащила во двор. Роман кинулся в административный корпус, поднял на ноги дежурного врача.
— Да что вы волнуетесь, папаша? — врачу явно не хотелось расставаться с нагретой постелью. — Переел небось. Вот и тошнит. Бывает…
— У моих такого не бывает, — оборвал его Роман. — У них желудки крепкие.
Когда Роман и врач вошли в домик, Кирюшка бледный, как полотно, лежал на кровати. Его лихорадило, рвота чередовалась с поносом.
— Что он у вас сегодня ел? — допытывался врач, осматривая больного.
— Все было свежее, фрукты мытые, — растерянно ответила Лида.
— Ты у чужих ничего не брал? — вспомнив Танькиного мальчишку, спросил Роман.
— Тетя на пляже яблоко дала, класное, — малыш не выговаривал букву «р».
— Какая еще тетя? Ух, Кирилл…
— Красивая тетя, молодая, — пояснил Кирюша. — Волосы у нее вот такие длинные, — он ткнул себя в коленку.
— Ах, черт, — расстроился Роман. — Видите, — он обратился к врачу, — какая-то молодая дуреха сунула пацану яблоко, в головенке-то мозгов нет, и яблоко, конечно же, не помыла.
— Может, дизентерия? — Лида опустилась на стул.
— У дизентерии инкубационный период два дня, — задумчиво произнес врач, и вдруг вся ленца слетела с него, а в глазах засветился откровенный испуг. — Уж не холера ли? Ну-ну, мамаша, спокойнее. Собирайте ребенка, поедем в больницу, — он встал и, преодолев минутное замешательство, скомандовал: — Так, ждать машину из райцентра не будем — повезем сами. На директорской машине. Вы, мамаша, поедете со мной, а вы, папаша, — он кивнул на Романа, — оставайтесь с детьми. Если какие признаки, вызывайте «Скорую», и тоже срочно в больницу.
Роман помог Лиде одеть малыша, добежал до Татьяны, вместе разбудили шофера, погрузили Кирюшу.
— Из больницы обязательно позвоните, — крикнула вслед отъезжающей машине Татьяна. И добавила негромко, как бы про себя: — Ох, лишь бы не холера. Закроют тогда наши «Зори». Вот несчастье-то…
Проводив жену с сыном, Роман немедленно вернулся обратно в домик. Надо было срочно успокоить Сергея с Максимом, объяснить им… Беспокоился он, впрочем, напрасно — намаявшиеся за день, «рыболовы» безмятежно посапывали в своих постелях. Подивившись крепкому детскому сну, Роман опустился на Кирюшину постель, привалился головой к подушке и… потерял представление о времени.
Очнулся от негромкого стука в окно, вскочил на ноги, кинулся к двери. На крылечке стояла Татьяна…
— Привет, — сказал он. — Проходи, Тань.
Таня, почему-то не глядя ему в глаза, шагнула через порог. У Романа внутри все так и похолодело.
— Что-то плохое? — он испуганно вгляделся в ее накрашенное, несмотря на глубокую ночь, лицо.
— Да нет, наоборот! Лида звонила, сказала, что полчаса назад получили результаты срочных анализов. Так вот, можешь не волноваться — никакой холеры у Кирюши нет.
У Романа точно камень свалился с души.
— Спасибо, Танька, что зашла, предупредила, — искренне поблагодарил он.
— Да брось ты! И вообще, кончай психовать. — Таня села в кресло, явно не собираясь уходить. — С моим обормотом тоже постоянно что-то случается. Я уж и внимание перестала обращать.
Ему ничего не оставалось, как опуститься в другое кресло, напротив гостьи — не выставлять же на улицу женщину, принесшую приятное известие. Сейчас небось начнет про детей растарыбарывать. Женщины это ужас как любят. Но Таня довольно быстро закончила детскую тему.
— Ромочка, — вкрадчиво сказала она, наклоняясь вперед и устремляя на него испытующий взгляд. — Ромочка, ты такой видный стал.
Только теперь до Романа дошел второй, тайный смысл ее столь позднего посещения. Смущенный и, что греха таить, взбудораженный близостью молодой красивой женщины, он инстинктивно откинулся назад, все дальше и глубже утопая в мягком кресле.
— Да ты уж не соблазнить ли меня хочешь, Танька? Так сказать, использовать служебное положение…
Но она не принимала его шутливого тона — все продолжала и продолжала наклоняться вперед, до тех пор, пока ее расширенные зрачки не оказались на уровне его глаз.
— Хочу, хочу, — она схватила руку и прижала ее к бурно вздымающейся груди. — Честно говорю, хочу использовать… То есть воспользоваться моментом. Ты теперь без жены остался. Лида сказала мне, что их не меньше недели продержат. А ты вон какой, тебе баба нужна. Да ты не смотри, что я такая на работе важная да строгая, в постели я нежная да ласковая. — Она встала на ноги, потянула его руку к себе. Рука, однако, не поддавалась.
— Рома, да ты что, Лида ни о чем не узнает. — Таня искренне удивилась. — Вот чудак.
— Брось, Татьяна. — Роман уже без всяких церемоний стал выдергивать руку из ее цепких лапок. — Иди-ка лучше домой, к мужу.
— Ах, вот ты из-за чего! — обрадовалась Татьяна. — Да нет у меня никого. Вдова я, Ромочка, молодая вдова. — С неожиданным для ее грузноватого тела проворством она прыгнула к нему на колени и заластилась кошечкой. — И Игорек у меня сироти-и-нушкой растет…
— Вот и иди к нему, — Роман осторожно, чтобы не обидеть Татьяну, разомкнул кольцо горячих рук и, резко изменив центр тяжести, встал на ноги. — Чем чужих мужей соблазнять, займись его воспитанием. А то, я вижу, одними колотушками отделываешься.
— Сына воспитывать? — Таня резко отстранилась, чувствовалось, что совет Романа задел ее за больное место. — Спасибо за указание, Ромочка. Только некогда мне педагогику здесь разводить. Вон какое хозяйство на плечах тащу. С утра до вечера крутишься. А тут еще и ночью дергают, отдохнуть не дают. Ложные вызовы делают!
Не ожидавший подобного оборота Роман даже рот разинул. А Татьяна, высоко вздернув нос и покачивая бедрами, медленно прошествовала к двери…
…До пяти утра Роман промучился без сна. Бессонницы, конечно, бывали у него и раньше, особенно когда допоздна засиживался за письменным столом… Уснул он только с первыми лучами солнца, а в восемь уже проснулись огольцы и потребовали ответа, куда пропали мама с братишкой.
После завтрака, в девять, поехали автобусом в райцентровскую больницу, предварительно покидав в дорожную сумку кое-какое бельишко, две зубные щетки, упаковку мыла.
Лида вышла в больничный коридор невыспавшаяся, разлохмаченная.
— Ну вот, — виновато сказала она. — Испортили мы вам отпуск. Врачи сказали — дизентерия у Кирюши. Правда, в легкой форме. Да он уже и сейчас на рыбалку просится. Но врачи говорят — надо полежать.
— Ну что ты, Лида, — Роман обнял жену, пригладил волосы, — не расстраивайся. Увидишь, все еще наладится. Главное, чтоб Кирюша выздоровел.
— Тебе одному тяжело будет, — посетовала Лида.
— Да разве я один? А команда на что? — Роман весело подмигнул сыновьям. — Справимся без мамы, мужики?
— Справимся, справимся, — закричали ребята. — Ты только не волнуйся.
Успокоенный, возвращался Роман обратно в «Волжские зори». Сойдя с автобуса, отвел ребят на игровую площадку, а сам отправился в библиотеку.
Роман не представлял себе отпуска без чтения хорошей книги. Именно такую книгу он и собирался сейчас отыскать. Давно, еще с институтских времен, мечтал перечитать «Исповедь» Жан-Жака Руссо. И теперь эта возможность ему, кажется, предоставлялась. К своему удивлению, он отыскал на библиотечной полке запыленный томик Руссо и, обрадованный, поспешил к выходу. Сыновья уже ждали его у двери… Всей командой побежали на пляж, купаться.
…Роман устроился на берегу с книгой, одновременно приглядывая за сыновьями. Максим, средний, плавал вдоль берега, демонстрируя разные стили, которым научился в бассейне, какому-то мальчугану. Чуть поодаль от него две девочки лет по тринадцать, находящиеся в таком возрасте, когда игры в кукол уже не интересны, забавлялись, катая на надувном матрасе Таниного сына. Тот весело хохотал. Самой Тани не было поблизости. «Случится что, она и не узнает», — невольно подумалось Роману. Но и Сергея почему-то не было видно. Ага, вот он где! Старшенький, вместе с таким же обалдуем, у которого развитие мышц опережало развитие головного мозга, улизнули далеко за красные плавучие буйки, означающие зону купания. Роман отложил книгу, подошел к кромке берега и воды, сложив руки рупором, крикнул: «Сергей, а ну назад». Сын не услышал, продолжал плыть дальше, подгоняемый пылом соперничества. «Даже если и услышит, не повернет, пока не обгонит», — вздохнул Роман и, не медля, бросился в воду. Наддали и юные купальщики…
Наконец на спасательной вышке спасатель то ли проснулся, то ли вернулся откуда-то и принялся за свою работу:
— Трое купальщиков, заплывших за буйки, немедленно вернитесь, — громко оповестил репродуктор.
Мальчишки услышали, переглянулись, но поплыли дальше, видимо, решив во что бы то ни стало определить победителя. Спасатель еще раз повторил заклинание:
— Трое купальщиков…
Ребята наконец-то сообразили, что речь идет о троих нарушителях, и испуганно обернулись.
— Быстро на берег, оба, — скомандовал Роман и поплыл к берегу, видневшемуся вдали желтой полоской песка. Ребята медленно двинулись следом…
Через пять минут, однако, стало ясно, что участники заплыва не рассчитали своих сил. Первым сдал более слабый — Серега… Сын стал более учащенно работать руками, а один раз даже ушел с головой под воду. Роман в два взмаха перелетел разделяющее их расстояние, подставил плечо, сказал: «Держись», затем протянул руку второму мальчишке и подтащил его к себе.
На берег вышли втроем — только что не в обнимку. Роман, задыхаясь, тоже присел у кромки воды. Но уже через две минуты он встал и, глядя на Сергея, стал сворачивать коврик, на котором загорали.
— На сегодня все. Больше купаться и загорать не будем, — объявил он. — И вечером тоже не пойдем.
— Пап, а я-то при чем, — заныл Максим. — Я же не заплывал, как Сережка.
— Ты, Макс, ни при чем, это точно, — спокойно объяснил Роман. — Но твой брат наказан. Так что быстренько домой.
Уходя с пляжа, Роман повернул голову и поискал глазами Танькиного малыша. Тот сидел на берегу все с теми же девчонками, которые, играя с ним, как с живой куклой, надевали на него свои маечки. Роман снова подивился прожорливости малыша. Даже когда ему на голову повязали косыночку, Игорек не шевельнулся, продолжая таскать из бумажного кулечка спелую клубнику. Ягоду, как видно, принесли на пляж с собой его случайные подружки…
Только дома, уже после ужина, Роман вспомнил про «Исповедь» Жан-Жака Руссо. Накинув тренировочный костюм, кинулся на пляж… Книги на месте не оказалось. Роман окончательно расстроился…
«А все из-за Сережки. Вот стервец. — Он еле сдерживался, чтобы не ворваться в дом и не выдать сыну по полному раскладу. — Нет, так не годится. За одно и то же два раза не наказывают. Надо остыть, прийти в себя».
Кляня уже собственную рассеянность, Роман, чтобы окончательно успокоиться, взял стоящие возле дома удочки и направился вниз, к реке. Привязав к леске мормышку, забросил удочку в воду. Поплавок несколько раз сносило к дебаркадеру, но он терпеливо забрасывал вновь и вновь. Поклевки, однако, не было… Прошел час, а Роман так и не подержал в руке даже завалященького окунька.
Уходить, однако, не хотелось, подзадоривало упрямство рыбака — поймать хоть одну рыбешку. Он поднял голову вверх — четко очерченный, словно вырезанный из бумаги желтый месяц выплывал на небеса, усеянные золотыми брызгами звезд. Точь-в-точь как на аппликации, которую Кирюшка как-то притащил из своего садика. Роман невольно залюбовался красотой летней ночи, одновременно ощущая, как уходит, улетучивается недавнее раздражение. Но тут…
— Дядь, — услышал он вдруг позади чей-то тоненький голосок. — А ты почему меня обманул?
Голос был тоненький, очень знакомый. Роман обернулся… Так и есть — Игорек, Танькин сын. Белые в темный горошек трусики, стоптанные сандалики на босу ногу. Похоже было, что малыш только что вылез из кровати.
— А ну брысь домой, — скомандовал Роман. Пацан, как видно, засек его еще в поселке, узнал и пошел следом. — Какая рыбалка! Все дети уже спят.
— Да, — губы мальчика запрыгали. — А обещал. Соврал, значит?
— Завтра пойдем пораньше, — Роману стало стыдно. — И моих пацанов прихватим, тебе веселее будет. А сейчас поздно уже, беги домой, пока мамка не хватилась. А то проснется, а тебя нет. Опять выпорет.
— Завтра она не отпустит, — заревел малыш. — Лучше сейчас. Сейчас ее дома нет.
— А где же она?
— Она… это… К хахалю пошла. А мне страшно-о-о…
«Нашла все-таки желающего, — подумал Роман. — Такого малюсенького одного оставила. Ну и мамаша».
— Хорошо, — Роман потрепал малыша по кудрявой головке. — Давай рыбачить. Только сначала зайдем ко мне, переоденемся.
Он смотал удочки, взял Игорька за руку и повел его по белеющей в темноте тропинке. Сыновья уже спали, Роман натянул на Игорька штанишки младшего сына, надел свитер. А когда достал из прихожей маленькую, как игрушка, удочку Кирюши, глаза Игорька засияли. Стараясь не хлопать дверьми, они вышли из дома и зашагали к причалу. Роман показал мальчику, как забрасывать удочку, присел рядом. Рыба, однако, не клевала.
— Ну где рыбка, где? — через каждые две минуты приставал малыш.
Роман успокаивал, уговаривал подождать, не торопиться.
— Может, она спит? А может, есть не хочет? — плаксиво вскрикивал Игорь.
Наконец, окончательно обидевшись на нехорошую рыбу, он задремал, не выпуская из рук удилища.
Романа тоже начало клонить ко сну. Он зевнул раз, потом другой. И в этот момент…
— Эй, рыбаки, много ли наловили?
Роман невольно вздрогнул — женский голос доносился не с берега, а со стороны реки. Как будто бы русалка поднялась вдруг из речных глубин и окликнула, позвала.
— Ни сколько не наловили, — ответил за Романа проснувшийся Игорек, и чары моментально рассеялись.
Роман усмехнулся — пока они дрыхли, кто-то тихонько подъехал к пристани. Голос у кричавшей был, впрочем, высокий и свежий.
— А здесь и не наловите, — засмеялась «русалка». — Здесь вообще клев плохой.
Таинственная лодка приблизилась и вступила в светлый круг, отбрасываемый единственным на пристани фонарем.
— Вон туда надо плыть, там отлично клюет, — она показала в сторону острова, чернеющего вдали. — Хотите со мной? Наловите столько, что много покажется.
Наконец-то он смог увидеть ее лицо. Да, молодая, красивая. И, как и положено русалке, с длинными до плеч белокурыми волосами.
— Клев, говорите, хороший? — Роман едко прищурился. — Вот и ловите сама. А мы с Игорьком приключений не ищем.
— Да не ищу я никаких приключений. — Девушка внезапно посерьезнела. — И остров этот для меня просто… ну, традиция, что ли. Мы туда раньше с друзьями ездили, но недавно они уехали, и я одна осталась. Устроилась тут неподалеку художником-оформителем. Танцзалы по турбазам и домам отдыха оформляю, плакаты и объявления пишу. Видели небось в столовой?
— Плакаты — видел, вас — нет!
Ответ его прозвучал, однако, мягче, чем хотелось.
— Ладно, — вздохнула русалка, — я и сама доплыву. Я почему предложила… В столовой видела вас с женой и сыновьями. Подумала, вот настоящий семьянин, порядочный мужчина. И сыновей вы защитите, если что. Потому и подъехала. — Девушка снова взялась за весла. — Ну оставайтесь, ждите вашу рыбку. Может, клюнет к утру.
— Дядь, поехали с тетей, — Игорек подергал Романа за рукав ветровки. — Все рыбаки ловят в лодках, на берегу только старички сидят.
И Роман не выдержал, сдался.
— Эй, рыбачка, подожди.
Та послушно подала назад.
Роман смерил девушку испытующим взглядом. На русалке была мешковатая, с капюшоном ветровка, на голове — цветная косынка, резиновые высокие сапоги, заправленные в джинсы. В лодке лежал набитый рюкзак, из которого торчал отличный спиннинг. Похоже, действительно на рыбалку собралась… В конце концов, он знавал несколько женщин, всерьез увлеченных рыбной ловлей. А потом… Чем он, в конце концов, рискует?
— Ладно, едем, — Роман передал девушке Игорька, спрыгнул в лодку и сел за весла.
— На что ловите?
— На червя и на мотыля. — Она ткнула пальцем в две круглые жестянки из-под кофе, стоящие прямо у ее ног.
— Солидный запас, — признался Роман. — А я выше хлебного мякиша пока не поднялся.
— Ну на хлебный мякиш только мелочь и поймаете. Крупная рыба на червя да на мотыля берет, — усмехнулась девушка, но тон ее потеплел. — Я с вами поделюсь, у меня на двоих хватит. Рыбаки должны помогать друг другу.
Лодка все дальше уходила от берега, приближаясь к невидимому во тьме острову.
— А меня Игорь зовут, — первым нарушил молчание мальчик. — А тебя, тетя, как?
Девушка погладила малыша по голове, посмотрела на Романа.
— Мальчик догадливее вас. Могли бы и представиться.
Роман вдруг поймал себя на том, что краснеет.
— Роман я. Дурацкое имя для писателя. Пишу повести, а зовусь Романом, — скаламбурил он, впрочем, не без задней мысли, в надежде произвести своей профессией впечатление на симпатичную девушку.
— А я — Ариадна. То еще имечко, верно? — Замаскированную информацию Романа спутница восприняла достаточно спокойно, без восторженных ахов и ненужных вопросов.
— Но древнегреческий миф тут ни при чем, — продолжала между тем девушка. — Обозвали меня так в честь сестры Марины Цветаевой — Ариадны. Мама очень любила стихи Марины… И хотя бы таким образом, через меня, решила к ней приблизиться.
— А дочку Марина назвала Алей, — щегольнул эрудицией Роман. Однако и это сообщение не произвело никакого впечатления на русалку. Бросив на Романа мимолетный взгляд чуть раскосых глаз, девушка равнодушно отвернулась.
Темная громада нависла над носом лодки. Остров! Роман, умело маневрируя, подогнал лодку к берегу, вылез сам и высадил Игорька. И только потом, с подчеркнутым равнодушием, протянул руку русалке. Вытащил и лодку на песок.
Ариадна расчехлила свой шикарный спиннинг. Начали удить… Роману сразу же повезло, и он вытащил огромного карася. Игорек завопил от восторга… Добычу опустили в ведерко. Малыш уселся тут же на корточках, наблюдая, как рыба носится по ведру.
— Эй, рыбак, — окликнула его Ариадна. — Посмотри-ка на свой поплавок.
Роман оглянулся — Ариадна в высоких резиновых сапогах стояла по пояс в воде. Просторная ветровка мешком сидела на девушке, и вид у русалки был весьма привлекательный. Усмехнувшись, Роман отвернулся, отныне концентрируя все свое внимание на поплавке. Он помог вытащить Игорьку его первую рыбу, тоже карася, даже чуть больше, чем у него. Ариадна не обманула — рыба клевала как заведенная. Через час в ведерке плескалась дюжина здоровенных рыбин.
— Не хотите пить, рыбаки? — выйдя на берег, девушка вытащила из рюкзака пластмассовую пузатую бутылку.
— Хотим, — Игорек с протянутой рукой кинулся к бутылке. — А что это у тебя? Пепси?
— Чай на травах, — сказала девушка, — очень бодрит и жажду утоляет. — Достав из рюкзака пластмассовый стаканчик, она наполнила его коричневатой жидкостью.
Когда Игорек вернул посудину, Ариадна снова наполнила стаканчик.
— Отнеси дяде Роме, он тоже, наверное, хочет.
— Не хочу я, — отмахнулся Роман, полностью погруженный в созерцание поплавка. — Отстаньте вы со своим чаем…
Но Игорек уже стоял рядом. Пришлось сделать пару глотков. Чай показался горьковатым, непривычным на вкус…
Удить продолжили в молчании. Но Игорек снова стал задремывать, и Роман, подсунув под голову малыша свою ветровку, уложил его на теплый песок. В то же мгновение темный берег как будто накренился и поплыл перед его глазами. Роман взмахнул руками, цепляясь за какую-то прибрежную лозину, и медленно опустился на землю. Последним его впечатлением была огромная луна, рассыпающаяся в небе на тысячи мелких брызг-осколков.
«Конец, — пронеслось в затуманенном сознании Романа, — я умираю». Действительно, сон так внезапно свалил с ног, что напоминал скорее смерть… Но он был жив и даже умудрился увидеть сон, в котором кто-то большой и сильный столкнул его с лодки прямо в воду. Ледяной холод пронзил все тело Романа, он замахал руками, закричал и… проснулся. Но пробуждение его было поистине ужасно. Совершенно голый он лежал на холодном песке, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Не понимая, что происходит, Роман повернул голову и замер от ужаса: его запястья и лодыжки были спутаны кусками толстой веревки, концы которой крепились соответственно к стволу дерева и толстенному бревну.
Первой мыслью, которая пришла в голову Роману, было ограбление. Какие-то хулиганы, спрятавшись в кустах, вырубили его сзади и… Но ведь он был не один на острове! Где Игорек, где, наконец, Ариадна? Что сделали с его спутниками грабители? Застонав, Роман напряг мышцы рук, пытаясь освободиться от стягивающих запястья пут. Напрасно! Жесткая веревка только еще крепче впилась в кожу…
— Не надо, Роман. Поверь мне, это бесполезно…
Голос принадлежал женщине, и ей же, как видно, принадлежала пара рыбацких сапог, остановившихся прямо возле его носа. Роман с трудом оторвал голову от песка… Ариадна! Она стояла перед ним, держа в одной руке зажженную свечку, а другой прикрывала ее от ветра.
— Ариадна? Что ты делаешь?
Девушка не ответила, вглядываясь в искаженное страхом лицо мужчины. Роману даже показалось, что легкая улыбка пробежала по ее полуоткрытым губам.
— Это ты меня привязала? Но зачем? Немедленно развяжи. Мне холодно.
Все так же молча она отрицательно покачала головой. Это медленное, непреклонное покачивание заставило его содрогнуться.
— Ты сошла с ума, — хрипло, все так же ничего не понимая, выкрикнул Роман. И вдруг его осенило. — Ты, наверно, сектантка, да? Опомнись, Ариадна. — И совсем уже другим, каким-то жалким голосом спросил: — А свечку зачем зажгла?
Широкая и зловещая улыбка появилась на пухлых губах Ариадны.
— Ты спрашиваешь, зачем свечка? Затем, дорогой мой, что сейчас ты умрешь. Понятно?
В тот же миг в руке у Ариадны блеснуло длинное лезвие. Рыбацкий нож для потрошения крупной рыбы! Убийца, маньячка! Собрав все силы, он забился в своем капкане, извивался, как червяк:
— А ребенок? Что ты сделала с Игорем, сука?
— С мальчиком все в порядке, не волнуйся, — все с тем же леденящим душу спокойствием ответила Ариадна. — Детей я не трогаю.
— Но он проснется, он увидит…
— Конечно, проснется, — грустно, как бы даже сочувствуя, сказала Ариадна. — Но будет уже поздно.
Она несколько раз провела острием ножа по его телу, начиная с груди и заканчивая животом. Это было щекотно и почему-то ужасно приятно. Роман вдруг почувствовал, что голова его закружилась, а кровь быстрее побежала по жилам. Краснея, он поднял голову и… не поверил своим глазам. Его заледеневший, весь в песчинках член вдруг зашевелился и стал подниматься вверх! Обезумевший Роман издал какой-то нечленораздельный звук — нечто между рыком и мычанием.
— Тише, миленький. — Теперь в руках Ариадны появился моток изоляционной ленты. — А то ребенка разбудишь.
Она отрезала пару кусков, сложила их вместе и ловко и быстро наложила пластырь на его рот.
Странное безразличие постепенно овладело Романом. Нет, не может быть, что все это происходит наяву. Наверно, он спит или грезит. Или сидит в удобном кресле перед телевизором и смотрит фильм ужасов…
Да, если бы не эта жуткая, все еще не ослабевающая эрекция…
Каким же наркотиком опоила его Ариадна? Роман не чувствовал ни головокружения, ни тошноты. Наоборот, испытывал необычный прилив сил. Недостаточный, впрочем, чтобы разорвать веревку. А впрочем, зачем ее разрывать? Пусть случится то, что должно случиться. Мысли стали мешаться в одурманенной голове, и Роман даже не заметил, как Ариадна исчезла из поля его зрения.
Вернулась она буквально через минуту, по-прежнему держа в руке горящую свечку. Ошеломленный Роман затаил дыхание — девушка стояла перед ним совершенно голая, и колеблющееся от ветра пламя позволяло разглядеть каждую ложбинку, каждый выступ на ее теле. Роман невольно залюбовался совершенными линиями этого тела, которое на глазах у него вылепливал скульптор-огонь.
Приглядевшись, он увидел в другой ее руке что-то длинное, свернутое в кольцо. Веревка, шнурок? «Задушит», — решил Роман, и страх снова заставил всколыхнуться его тело. Но тут она поднесла шнурок поближе к его лицу, и он увидел хлыст, похожий на те, какими наездники пользуются на скачках.
— Ты был невежлив, даже груб со мной, — Ариадна говорила внушительно, с расстановкой. — Все время старался показать, что ставишь себя, мужчину, выше меня, женщины. Вот за это ты и будешь наказан. — Она резко взмахнула рукой, и хлыст обвил его бедра, причиняя острую боль и не менее острое наслаждение.
Второй удар оказался сильнее первого, и Роман вскрикнул, радуясь и негодуя одновременно. Ариадна снова занесла руку, и он повернул голову, чтобы увидеть ее… Глаза ее вспыхивали, волосы сияли… Это был какой-то каскад пламени. Наслаждение его между тем нарастало, становясь уже невыносимым. Роман стонал, не имея сил сдерживаться, но, конечно же, не от боли…
— Хватит с тебя, — она наконец-то отшвырнула хлыст. — Надеюсь, это послужит тебе хорошим уроком.
Затем его мучительница подняла с земли нож и вновь подошла вплотную. Роман забился как птичка, почувствовавшая железные когти: «Неужели кастрирует?» Но и тут его страх граничил с блаженством.
Но она молча, не говоря ни слова, перерезала веревку; сначала на запястьях, потом — на лодыжках. И тут же, не мешкая, опустилась прямо на его возбужденный член. Взяв полностью инициативу на себя, стала ритмично подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. Ему оставалось только всецело отдаваться этим движениям…
Никогда в жизни оргазм его не был так ярок и силен! Потом он долго лежал без сил, глядя в светлеющее небо. И она прилегла рядом, прекрасная, непонятная, загадочная.
— Ариадна, — начал Роман.
— Молчи. — Она уже не приказывала, просила. — Не нужно слов.
«А я все равно не смогу выразить словами того, что чувствую, — подумал Роман. — Я, писатель… А впрочем, какой я, к черту, писатель! Того, что произошло здесь, мне никогда не осмыслить и не описать. Для этого надо быть по крайней мере Достоевским».
…Они перенесли спящего Игорька в лодку, собрали и погрузили вещи, затем на борт поднялась Ариадна… Роман, однако, не спешил отчаливать, думая о том, что вот сейчас он покинет этот волшебный остров и жизнь его вернется в прежнюю колею. И ощущение свободы, душевной и физической, которые так переполняют его сейчас, уйдет, чтобы уже не возвращаться никогда…
И в лодке, сидя на веслах, он не раз и не два возвращался к тому, что произошло на острове; А произошло неожиданное, невероятное: он — крепкий, волевой тридцатилетний мужчина открыл в себе совсем другого человека. Другого Романа — слабого, жаждущего подчинения. Так вот, оказывается, почему в кабинете Татьяны, когда та избивала мальчишку, а он смотрел, не в силах уйти или остановить ее, его охватило такое страстное желание вдруг очутиться на месте Игорька! И потом, донельзя взбудораженный, он долго не мог успокоиться, и только близость с покорной Лидой принесла ему желанное удовлетворение. Но он снова возбудился, когда ночью пришла к нему Татьяна и когда на его руку легла ее рука в кольцах, которую он лишь недавно видел сжимающей кожаный ремешок. Но стоило Тане заговорить, так же как и любой другой женщине, пообещать ему нежность и ласку, как он тут же выгнал ее…
И именно поэтому рыскал он по библиотеке в поисках «Исповеди» Руссо, собрата по несчастью, испытавшего полное сексуальное удовлетворение лишь однажды в детстве, когда его выпорола воспитательница. Только на закате своих дней, и то в завуалированной художественной форме бедняга Жан-Жак осмелился открыться миру в своей «постыдной» страсти. Нет, ему, Роману, повезло гораздо больше. Как и Руссо, он всю жизнь искал ту, которая откроет ему самого себя. Но он нашел эту женщину, нашел свою Ариадну.
— И все-таки… Кто ты такая, Ариадна? Откуда взялась?
Он хотел пошутить, но вопрос прозвучал с неожиданной серьезностью. Но она не приняла его серьезного тона.
— Я? Колдунья!
Роман подумал, что это и есть настоящее объяснение того, что случилось. Да, перед ним сидела современная девушка, для которой запретов в сексе не существовало. Но разве только опытом или отсутствием его исчерпывается магия любви?
— Ты же видишь, у меня глаза зеленые, — продолжила она. — Такие только у колдуний бывают.
Он где-то читал об этом.
— Я и гадать умею по руке, хочешь? — она взяла его за руку. Лодка остановилась, закружилась на месте…
— Подожди, колдунья, — Роман медлил, не разворачивая лодки. — Скажи, ты согласна быть со мной? Всегда? Я женат, у меня дети. Но это неважно. Только ты мне нужна.
Он хотел сказать, признаться, что уже сейчас чувствует прилив творческого вдохновения. Оно посещало его и раньше, но было каким-то тусклым, невыразительным. Примерно как и обстоятельства, и люди, герои его произведений, которые стимулировали его работу. А сейчас вдохновение было таким мощным, и он чувствовал, что на этот раз сможет написать нечто стоящее, необычное — ведь мир открылся ему необычной, неизведанной стороной. И, оказывается, многого он в нем еще не знает… Нет, Ариадна, видно, и впрямь была колдуньей…
— Если хочешь, я буду с тобой, — просто сказала она. — Буду твоей музой.
И тут же, как видно, усомнилась в том, что пообещала.
— А как же быть все-таки с твоей женой и сыновьями? Ты ведь их любишь? Любишь? — Она еще несколько раз повторила это слово, робко заглядывая ему в глаза.
— Нет, — ему казалось, что шуткой легче отречься от того, что было для него раньше самым дорогим, дороже всего, даже творчества. — Разве можно любить азербайджанский коньяк, когда попробуешь французский?
Он распрямил ладонь:
— Ладно, погадай мне, колдунья. Что там? Будем ли мы вместе? Только согласись, и какие бы там преграды в линиях ни прочитались, я все их преодолею, лишь бы быть с тобой.
И она, принимая игру, с улыбкой уставилась своими глазищами на пересечения линий на ладони. И вдруг посерьезнела, метнула на него встревоженный взгляд и, отвернувшись, отбросила его ладонь…
— Не хочу. Я все-таки колдунья, а не гадалка.
Но сейчас она была больше похожа на маленькую перепуганную девочку. Роман обнял девушку, успокаивая, утешая…
— Ну полно, скажи, что там? Не быть нам вместе? Чепуха, будем. Я ведь знаю, что и ты этого хочешь…
— Ничего не скажу, о таком не говорят, — упорствовала Ариадна.
Роман вспомнил, что цыганки не любят предсказывать смерть тем, кому гадают, когда «увидят» ее по картам или на руке.
— Умру я, что ли? — засмеялся он, с силой поворачивая к себе ее личико, но в выражении ее лица было столько неподдельной тревоги, что ему на секунду стало не по себе. — Не беспокойся, не умру. Глупости все это. Я здоров, мне всего лишь тридцать лет.
Небо светлело, секундная тревога прошла, и хорошее настроение, хоть и не сразу, возвращалось к Роману. Ох уж эти интеллектуалки! Верят в те же глупости, что и его бывшая жена. Теперь он думал о Лиде только так.
— И как же я умру? Может, прямо сейчас, перевернемся в лодке, так я плавать умею, и вас всех спасу, — шутил он, окидывая взглядом лодку, на дне которой, как убитый, крепким сном спал Игорек. — Или на хлыстике твоем повешусь? Отвечай.
— Не скажу, — вдруг весело рассмеялась она. — Но ты помни о своей ладони, когда роман писать будешь.
«Помни о смерти». Вроде бы есть такая латинская поговорка?
— Ах, Ариадна! — только и сказал он.
…Подплыли к берегу, он, взяв удочки, ведерко и спящего мальчика, вышел на сушу. Ариадна молча смотрела на них из лодки…
— Ты не исчезнешь, Ариадна? — спросил он. — Только, пожалуйста, не исчезай. Я весь мир переверну, а тебя найду. Когда мы увидимся?
— Думаю, что тебе не нужно сейчас уходить из семьи, — задумчиво сказала она. — Вот вернется твоя жена из больницы, поговоришь с ней. Объяснишь все, а дальше посмотрим, — и она засмеялась, непонятно чему…
— Ладно, — согласился он. — Но ведь мы можем продолжать встречаться, верно? Знаешь, без тебя я долго не выдержу. Давай завтра… вернее сегодня вечером?
— Я обязательно дам о себе знать, — ответила она. — А когда, не скажу. Чтобы ждал и мучился, тогда это будет неожиданным подарком, сюрпризом. А ты пока книгу пиши. Гениальную. Чтобы я тобой гордилась, — она взялась за весла.
— Колдунья ты, Ариадна, — крикнул он ей уже вдогонку. — Русалка-а-а…
Чарующий переливчатый смех был ему ответом.
Взяв на руки Игорька, Роман направился было к административному корпусу, но, взглянув на часы — маленькая часовая стрелка только-только подбиралась к пяти, — свернул на общую аллею.
Войдя в свой домик, он уложил Игоря на Кирюшино место и, не чувствуя под собой ног, поплелся к своей кровати…
… — Пап, просыпайся, сколько можно спать! — Проснулся он оттого, что кто-то сильно-сильно тряс его за плечо.
Роман открыл глаза — Сергей, уже одетый, стоял у изголовья и с удивлением смотрел на разоспавшегося отца. Тот привычно потянулся к часам, которые всегда клал рядышком на стол или тумбочку. Часы показывали девять. И хотя спать хотелось безумно, настроение у Романа было прекрасное. Он быстро спустил ноги с кровати…
— Пап, а что это у тебя? — испуганно спросил Сергей, указывая на его правую ногу, на которой виднелись широкие красные рубцы.
Роман сообразил, что тот же рисунок должен украшать и левую, и быстро набросил на колени простыню.
— Это? — как можно более небрежно произнес. — Так, ерунда. Пошел вчера рыбачить и оскользнулся на дебаркадере. Не беда, до свадьбы заживет…
Он вспомнил свое вчерашнее обещание Ариадне, и сердце его сладко заныло.
— Пап, а ты что, без штанов пошел, там же комары? — не отставал сын.
— Да нет, в джинсах, конечно, — принялся выпутываться Роман. — Но сначала искупаться залез. Вот и…
— Ясно, — папино объяснение вполне удовлетворило сына. — А больно было, пап?
Роман сжал губы, чтобы не улыбнуться. Да, было очень больно, но и приятно, правда, сыну-то об этом не расскажешь. Мал еще, не поймет.
— Мужчинам больно не бывает, — сказал он. — Вернее, они об этом не говорят.
— Ну тогда вставай. Завтрак-то в девять. Опаздываем, — торопил Сережа.
Вот положение! Не хватает, чтобы сын еще увидел и исполосованные спину и плечи. Нет, надо его куда-нибудь спровадить.
— А где Макс? Пойди, разбуди его…
— Макс на улице ждет, он уже давно встал.
— А малыш, которого я на Кирюшкину кровать положил? Ему тоже пора…
— Нет там никакого малыша, — Сергей по-прежнему не двигался с места. — Пап, ну давай скорее.
— А почему Макс один на улице? Почему ты его одного оставил? А вдруг что случится…
Как ни странно, но последний аргумент возымел на сына действие.
— С Максом? Да что с ним может случиться? Здоровый парень уже.
Ворча, Сергей нехотя двинулся к выходу, и через минуту Роман услышал, как хлопнула входная дверь.
Он быстро вскочил сразу и, с ходу отказавшись от шортов, натянул легкие летние брюки. Затем, голый до пояса, подошел к зеркалу. Батюшки-светы! На спине и груди багровели красные полосы от хлыста, на запястьях розовели следы от веревки. Роман кинулся к шкафу, отыскал рубашку с длинными рукавами, но и этого оказалось недостаточно. Чтобы закрыть горло, пришлось повязать галстук. Каждое движение причиняло боль, саднило и ныло все тело, но раздражения не было, лишь чувство нежности по отношению к наказавшей его девушке и ощущение сладострастия, не сильное, угнетающее, а слабое и приятное. Затем, хотя дети уже и барабанили в стекло, он взялся за бритье. С таким представительным видом щетина как-то не «рифмуется».
— Ого, ты так в столовую пойдешь? — изумились сыновья.
— Мужчина, когда идет в публичное место, должен выглядеть представительно, — отпарировал папа.
— Тогда пошли, Макс, — потянул брата за руку Сергей. — Пап, подожди капельку. Все равно опоздали.
Через пять минут его сыновья, тоже в рубашках и брюках, выбежали из дома.
В столовую вошли, когда отдыхающие допивали чай. Роман чинно продефилировал мимо столика, где сидела Таня с сыном, погладил мальчика по голове и с подчеркнутой важностью произнес:
— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна.
— Здравствуйте, Роман Анатольевич, — так же степенно ответила она. — Опаздываете.
— Больше этого не повторится, — покорно кивнул Роман.
Про себя же он покатывался со смеху. Со стороны посмотреть — оба серьезные, солидные люди. А кто на самом деле? Шлюха и извращенец. Два сапога пара. Наслаждаясь пикантной ситуацией, он прошел к своему столику…
Его появление сразу же было замечено за соседним столиком, где питалась заведующая библиотекой.
— Он у меня вчера «Исповедь» Жан-Жака Руссо взял, — сразу же сообщила библиотекарша.
— Сразу видно, что интеллигентный человек, — восхитилась громким шепотом ее собеседница. — В столовую и то как оделся, в галстуке пришел, как в ресторан. И детей к приличному виду приучает…
Сыновья, конечно же, услышали, и Сережка тут же толкнул Макса под столом ногой.
«Видели бы вы этого почтенного ночью», — подумал Роман, улыбаясь своим мыслям. Вслед за отцом захихикали и сыновья.
— Пап, а теперь на пляж! — сказал Сережка.
После очередного наказания ему не терпелось всласть наплаваться и назагораться.
Но на пляж Роману, уж точно, ходу не было…
— Какой пляж, парни? А мама с Кирюхой? — нашелся он, хотя никакого желания видеть жену не испытывал.
Сыновья особого энтузиазма не проявили, но головами тем не менее закивали…
… — Мужички мои, это вы для меня оделись, спасибо, — расплылась в улыбке Лида. — Порадовали. Вижу, что у вас все как надо.
Дети, разглядывая медицинские плакаты с огромными микробами, отошли.
— Вижу, ты устаешь с ними, Ромочка, — сказала жена. — Плоховато выглядишь, милый, — она обняла его, и он едва не отпрянул, когда ее руки коснулись его спины. — И еще к нам в больницу мотаешься. Далеко ведь.
— Все нормально, Лида, — заверил он жену.
А сам подумал, что еще недавно смотрел на жену совсем другими глазами. Но вчерашняя ночь отодвигала, отбрасывала Лиду и сыновей в далекое, хотя и милое его сердцу прошлое. Теперь с ним оставался только один близкий ему человек — Ариадна.
— Ты задумчивый какой-то, — вздохнула жена. — Как будто витаешь где-то в облаках. Опять небось работать начал?
— Ладно, поедем мы, — вздохнув, сказал муж.
Вернулись к обеду.
— А теперь на пляж!
Вернувшись домой, мальчишки кинулись натягивать на белые попки плавки.
— Я не пойду, идите одни. Устал, ночью на рыбалку ходил, — сказал он и, опережая вопрос, добавил:
— Да что-то не клевало. Пустой пришел.
— Мы что, одни пойдем? — удивились дети.
— Конечно, вы же взрослые люди и разумные ребята, — Роман осторожно опустился на кровать. — Но предупреждаю, за буйки не заплывать. Иначе выпорю!
Удивленные этим предупреждением, ребята попятились к двери.
Проснулся Роман, когда за окнами уже смеркалось. «А что, если Ариадна опять появится поздно вечером? И снова будут лодка, остров».
Быстро вскочив, он еще раз побрился. И потом, выбирая рубашку, долго еще крутился перед зеркалом, словно ему не тридцать, а восемнадцать. Впрочем, он и в восемнадцать так не волновался перед свиданием с девушкой. Про сыновей Роман уже и не вспоминал. В конце концов они сами заявились домой…
— Пап, а сегодня на рыбалку пойдем? — пристал Максим.
— Нет, пока мама не вернется, не пойдем. Да и зачем нам рыба, если мы ее обрабатывать не сможем?
— Пап, — удивился Сергей, — ты же умеешь и разделывать, и жарить. И уху, помнишь, какую варил. — Сын имел в виду их прошлогодний выход на рыбалку в мужской компании, о котором Роман — увы! — умудрился забыть.
Раздосадованный собственным упущением, Роман тут же сорвал свое раздражение на ни в чем не повинном Сергее.
— А ты почему отцу перечишь? — ни с того ни с сего напустился он на насупившегося сына. — Сказано, марш в постель? И чтобы без разговоров.
Разогнав ребят по постелям, он быстро выбежал в переднюю. И, подхватив удочку, поспешил на пристань.
— Мужик, здесь не клюет, — окликнули его два рыбака. — Вот если подальше в сторону поселка отойти, там клев хороший. Может, с нами?
— Идите куда шли, — отмахнулся он как от назойливых мух. — Я вчера здесь хорошо половил.
Рыбаки переглянулись, удивленно пожали плечами.
— Ну смотри, тебе жить.
В двенадцать он окончательно и бесповоротно понял, что Ариадны сегодня не будет. Пришлось несолоно хлебавши возвращаться домой. Сыновья мирно посапывали в своих постелях, в углу мерцал невыключенный компьютер.
Роман присел перед экраном, положил руки на клавиши. Первая строка родилась как будто сама собой. Затем появилась вторая, третья. Роман, моментально позабыв обо всем на свете, с головой погрузился в работу. Из-за стола он встал часа через четыре и утром поднялся позже всех.
— Пап, ты же всегда первым вставал, — подколол отца Сергей. — Опять на завтрак опоздаем.
— Идите одни. Мне что-то не хочется есть. — Сейчас ему хотелось только одного — перечитать написанное ночью. — Я тут порезвился на вашем компьютере. Новый роман начал. Так что предоставляю вам полную свободу действий, только не мешайте.
Мальчики ушли, а Роман, включив компьютер, прогнал написанное за ночь. Оказалось, что результат превзошел самые смелые ожидания.
«Да, такая штучка и на бестселлер потянет». Не веря собственным глазам, просмотрел еще раз. Необычно, интересно! Настоящий эротический роман! Правда, лишь начало, первая глава… Да, все его тайные мысли и порочные сны, обретя художественное воплощение, уже не казались таковыми. И встреча с Ариадной, их сексуальные развлечения не выглядели извращениями, а необычной фантазией творческого человека, не умеющего жить как все, серо, обыденно. Что ж, если во всем мире до сих пор популярны писания маркиза де Сада, буквально упивающегося своей жестокостью, то Романа Гвоздева, который первым предложит вниманию читателя откровения русского мазохиста, будут читать с не меньшим интересом.
— Пап, — размечтавшись, он даже не заметил вернувшихся с завтрака сыновей. — А сегодня-то мы пойдем на рыбалку?
— Фу ты, какие бестолковые, — сморщился Роман. — Я же сказал, пока мать не вернется, никакой рыбалки.
— А сам вчера ходил. В такую-то поздноту.
— Что? — Роман разозлился до того, что в глазах потемнело. — А кому я спать велел?
Не помня себя от гнева, он схватил и сжал руку Сергея.
— Ой, больно, — завопил перепуганный сын. — Да спали мы, спали. А утром пошли гулять и удочку твою нашли. Ты ее на причале оставил, а мы принесли. Иди, посмотри, она у крыльца стоит.
Роман разжал руку, радуясь, что не зашел далеко и не ударил сына.
— Ну ладно, не пищи, что ты, как девчонка, — небрежным взмахом руки он растрепал русые волосы сына. — Я ведь не хотел тебя обидеть. Просто я начал писать новую вещь, и сейчас мне больше всего надо сосредоточиться.
— Ага, а нас, значит, побоку? — не унимался сын. — Ты вообще нас последнее время совсем забросил, смотришь на нас с Максом как на пустое место.
— Балбес ты, — шутливо щелкнул сына по лбу. — Другие бы радовались свободе, а вы, как маленькие. Ладно, идите купаться. Но — только до буйков, хорошо?
Вечером он снова ускользнул на пристань. Ариадна не появлялась… Прождав, как и в прошлый раз, до двенадцати, он потащился домой…
Тихая, теплая ночь проводила его до самого порога. Тем более велико было его удивление, когда, войдя в номер, он увидел окно своей комнаты нараспашку открытым, а листки выведенной на бумагу рукописи разбросанными по всей комнате. Тут же, на полу, рядом с титульным листом романа лежало Лидино ручное зеркало. По его поверхности бежали перекрещивающиеся между собой тонкие лучики трещины.
Чувствуя, что ноги у него наливаются свинцом, Роман опустился в кресло и так просидел в нем до рассвета. Распахнувшимся в безветренную погоду окном и разбитым зеркалом не исчерпывались, однако, сюрпризы этой ночи, проведенной без Ариадны. Утром, перебирая рукопись, он обнаружил пропажу двух страниц — тех самых, где он живописал ночное бдение возле дома.
Осмотрев двор, он устроил допрос с пристрастием проснувшимся сыновьям. Но и Макс и Сергей с таким удивлением таращили на отца глаза, так убедительно доказывали свою непричастность к кавардаку, учиненному в его комнате, что Роману ничего не оставалось, как снять с них все обвинения…
Сознавая, что он напрасно обидел ребят, он и обедать отправился без них, чуть погодя. Но у входа в столовую столкнулся с отцом того самого балбеса, с которым Сергей плавал наперегонки…
— Здорово, спасатель!
Все трое — толстый папаша по имени Семен, его жена Клавдия и сам балбес — уже отобедали и теперь направлялись на пляж.
Неожиданно для самого себя Роман обрадовался встрече.
— Что, на работу собрались? — пошутил он. — А я вот один кукую. Жена с младшим в больнице.
Лицо толстяка расплылось добродушной улыбкой.
— Ну так приходи на пляж. Посидим, за жизнь поговорим. Наши оболтусы подружились, а мы что, хуже их?
— Лады. Встретимся на берегу.
Прямо из столовой он отправился на Волгу. Толстяк с такой же булочкой-женой уже возлежали на своем коврике, а их общие оболтусы тут же, у берега, резвились в водное поло.
— Привет, — сказал Роман.
— А, вот и ты, — толстяк обрадовался, сел. — А ты что не раздеваешься?
— Я ненадолго, — ответил Роман. — Занят очень, работаю.
— Над книгой? — спросил мужчина. — Тут уж все знают, ты писатель. Слушай, сейчас последние известия будут. Послушаем.
Парясь под дневным солнцем, Роман выслушал сводку военных действий из Чечни. Потом спросил, как бы невзначай:
— Ты, Семен, ночью случайно не выходил?
— Нет, а что?
— Да у меня бумага со стола пропала, у открытого окна лежала. Думаю, может, ветром сдуло? Нужная, честно говоря, бумага, — объяснил он, уловив удивление в глазах Семена.
— Ветра не было, — сказала Клава. — Я всю ночь на улице на крыльце просидела. В домике душно, вот я на улицу и вышла, у меня астма. Я любое движение воздуха печенкой чувствую.
— Значит, не было ветра? — Роман явно расстроился, и это обстоятельство не укрылось от глаз собеседников.
— Не было, не было, — подтвердила Клава. — Утром только от реки повеяло.
— Слушай, еще вопрос есть. У меня в романе эпизод есть с разбитым зеркалом. Может, вы знаете, если зеркало бьется, это к чему? К смерти? — спросил он у Семена.
— Клав, это по твоей части, — усмехнулся Семен. — Она все приметы, какие ни есть, назубок знает.
— К очень сильному несчастью, — важно сказала Клава. — Чаще всего, к смерти. Сем, ты помнишь, у Нины, перед тем как Ваське умереть, зеркало разбилось. Так что зеркало — это к покойнику.
— Ай, — махнул рукой Семен. — Бабьи разговоры. Э-э… А ты куда, Роман?
— Пойду работать, — Роман, скривившись, приподнялся и встал на ноги. — Пора.
— Погоди. Я тебя провожу немножко.
Они прошли с десяток шагов по берегу, и Семен, оглянувшись на жену, сказал:
— Слушай, Роман, ты давай не ври. Ты ведь не для книги спросил. Про зеркало-то…
— Не для книги, — честно признался Роман. — Со мной, понимаешь, в последнее время какая-то чертовщина творится.
— Зеркало небось расколол? — догадался Семен. — И сразу всякая чушь в голову полезла? Верно?
— Верно.
— А я это сразу понял, — авторитетно сказал Семен. — Как только ты к нам в столовой подошел, так я и понял. По лицу. Ты не сердись, чудное оно у тебя какое-то. Как будто с бодуна хорошего, а проспаться никак не можешь. Ты вот что, приходи вечером на берег. Посидим, примем по маленькой. Я еще в городе от Клавдии бутылку заначил. Поддадим слегка, все твои кошмары и рассеются.
— Не знаю, — пожал плечами Роман, — хорошо бы, конечно. Но у меня, сам знаешь, двое по лавкам.
А сам про себя подумал: если Ариадна и сегодня не придет, обязательно приду и нажрусь как свинья. Пусть тогда приплывает.
После обеда он спал, до ужина и после работал. Писалось на редкость легко и свободно. Если перевести на машинописные страницы, выходило что-то около сотни. И это за три-то дня! Иногда компьютер не поспевал за мыслью и словом — пальцы работали медленнее, чем воображение.
Но вечером он все равно поперся на дебаркадер. Рыбаки, глядя на согнутую фигуру у причала, крутили пальцем у виска. «Писатели, они все с причудами».
В двенадцать увидел, что из своего домика показался Семен, вышел на берег.
— Ждешь? — спросил тот. — Извини, Клавка все не засыпала.
Он показал торчащее из кармана горлышко бутылки.
— Пойдем куда-нибудь подальше.
Спустились на пляж, прошли дальше, в темноту. Толстяк вытащил из одного кармана «Столичную», из другого — два походных пластмассовых стакана. Роман, торопясь снять напряжение, осушил свой стакан до дна и даже не поморщился.
— Ну ты горазд пить, — удивился Семен. — А я думал, мы потихоньку будем. На, закуси яблочком.
Водка обожгла желудок, теплом разошлась по жилам. Но тревога не проходила, и он снова потянулся к бутылке, налил Семену и себе, выпил, даже не взглянув на «закусь».
— Да, слышал я, что писатели пьют много, но чтобы так! — засмеялся Семен. — Что ж, читатели тоже не отстанут.
Через пятнадцать минут бутылка была опорожнена и охмелевший Семен, держа Романа за пуговицу на рубашке, рассуждал о путях выхода из чеченского кризиса. Роман же тоскливо смотрел на собутыльника, с ужасом чувствуя, что трезвеет с каждой минутой. Наконец Семен смекнул, что собеседник не «врубается», и не без труда выколопнул из тесного заднего кармана на брюках денежную купюру.
— Пойди возьми еще бутылку. В ресторане дерут втридорога, ну да черт с ними. Однова живем.
— Это уж точно, — согласился Роман.
— Только ты сходи сам. А то вдруг моя астмичка проснется. Я лучше здесь подожду.
Роман завистливо вздохнул — простодушный Семен больше всего на свете боялся гнева своей жены. Взяв деньги, он послушно побрел к ресторану…
«Столичной» в ресторане не оказалось, и Роман взял «Русской».
Когда он появился на пляже, охмелевший Семен уже клевал носом, лежа на песочке. Появление Романа встретил, однако, с энтузиазмом. Распили еще бутылку, и Роман наконец-то почувствовал, что мягкая липкая рука страха, со вчерашнего вечера сжимавшая его сердце, ослабляет свою мертвую хватку.
Поскольку пили фактически на пустой желудок, Семена окончательно развезло, и Роману пришлось волочить его на себе домой. Прислонив толстяка к двери, он быстро ретировался и уже через пару минут, пошатываясь, поднимался по знакомым ступенькам.
Комната, залитая таинственным лунным светом, показалось ему почему-то не своей, а чужой. И белеющий на столе компьютер наводил на мысль… о надгробье на ночном кладбище. Роман, зябко передернув плечами, воткнул ключ в замочную скважину, дважды повернул его в замке и упал на кровать.
Проснулся он с твердой уверенностью, что умирает. Голова гудела, во рту бушевал настоящий пожар. Но самым ужасным было то, что к нему вернулось вчерашнее состояние постоянного необъяснимого ужаса. Но теперь-то он был твердо убежден, что это не фантазии, не бред больного воображения. То, что произошло этой ночью, полностью подтвердило самые худшие опасения Романа.
Дрожа мелкой похмельной дрожью, Роман глотнул из оставшейся бутылки и, даже не заглянув в комнату, где спали сыновья, потащился к Семену. Бутылку он сунул в карман мятых, точно жеваных брюк. Но алкоголь быстро сработал, и у Семена он появился уже в более-менее приличном состоянии.
Семен, тоже одетый, лежал на кровати с мокрым полотенцем на лбу. При виде бутылки в руке Романа он страдальчески и одновременно радостно улыбнулся.
— Во рту «ка-ка», головка «бо-бо», — сообщил он. — Вовремя ты, Роман. А то совсем помираю, наливай.
— А ко мне, — начал Роман, — ночью опять кто-то приходил.
— Ой, да ладно, — скривился Семен. — Дай глотнуть сначала.
Выпив водки прямо из горлышка протянутой бутылки, он облегченно вздохнул.
— Ну вот, — поднеся ладонь к носу, он сильно вдохнул в себя воздух. — Теперь и про чертей можно. Что там у тебя опять?
Роман сбивчиво, через пятое на десятое рассказал, что ночью видел у своей постели ЖЕНЩИНУ В БЕЛОМ. Вошла она через дверь, но ушла, вернее улетела, через окно.
— Окно я не открывал, это точно помню. — Роман помолчал, не смея взглянуть в лицо Семену. — Но утром, когда встал, оно было открыто нараспашку. Вот так, брат.
На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Затем Семен смущенно откашлялся и сказал:
— Да, мужик, плохо твое дело. Видно, хорошо принимаешь. Женщина в белом, говоришь? Извини, но очень на белую горячку похоже…
Роман дернулся, было, что возразить, но только бессильно махнул рукой.
— Слушай, что я скажу, — залепетал Семен. — До белой горячки мне, конечно, допиваться не приходилось, но знакомых таких имею. Один рассказывал, что к нему чертик прямо на работу, на склад, пришел. Маленький такой, зелененький. Сел на живот, пальцем пощекотал. Тот и щекотку ощущал, со смеху умирал, а этого гаденыша все равно скинуть не мог. А потом бесенок тот его пальцем в живот как ткнет! Мужик и вмятину видел, и боль чувствовал, падлой буду. Так и с тобой, Рома. — Семен положил ему на плечо руку. — Но ты этого так не оставляй, лечись. У тебя все-таки семья, трое ребятишек. Горячка — страшная штука. Бывает, в бреду и за топор хватаются.
— Да не пью я, — вскинулся Роман. — По праздникам разве что или с друзьями. А чтобы запоем… Да никогда в жизни. А это самая… Не знаю кто… на глазах у меня в окне пропала! Своими ушами слышал, как платье ее белое прошелестело.
— Саван это, — подсказала незаметно вошедшая Клавдия. — Саван, сосед дорогой. Говорите, не алкоголик? А кто вчера с этим хмырем так назюзюкался, что прямо с утра за бутылку схватился? Да я Семену специально опохмелиться не даю, чтоб синдром не образовался. А он прибежал с бутылочкой! А ну-ка, идите отсюда, писатель. Да таких писателей у нас в городе возле каждого магазина столько, что хоть жопой ешь. За стакан что угодно тебе слепят. И про зеркало, и про бабу в белом…
Немного побродив по берегу и искупавшись в прохладной утренней реке, Роман вернулся домой. Сел за компьютер, но работа не заладилась, не пошла — мешал всякий посторонний звук: то Сергей вскрикнет и протяжно застонет, то стукнет в окно первая утренняя пчела… Но главное, не проходило ощущение, что кто-то, невидимый, наблюдает за ним в окно… А тут где-то за домами, в роще завыла собака. Вой был протяжный, тоскливый. Но откуда здесь взялась собака? Роман знал, что держать домашних животных на территории дома отдыха категорически возбранялось, и Татьяна, недолюбливавшая братьев меньших, неукоснительно выполняла это правило. Жуткий, заунывный вой то удалялся, то приближался вновь.
«Воет как по покойнику, — подумал Роман, отирая ледяной пот со лба купальным полотенцем. — Пойти пугануть, что ли…»
Он выскочил на улицу и… увидел чью-то фигуру, осторожно крадущуюся между деревьев к их домику. Значит, все-таки интуиция его не обманула! Его преследуют, за ним следят. Роман не принадлежал к робкому десятку, но сейчас он почувствовал, что его ноги прирастают к земле. Фигура между тем все приближалась и приближалась. Роман не мог тронуться с места — кто-то в белом медленно выплывал из утреннего тумана.
… — Что это с вами, Роман Анатольевич? — Татьяна смерила его холодным высокомерным взглядом. — И в каком вы виде? Видно, сильно приняли вчера. Нехорошо получается — жена с сыном в больнице, а он…
Роман слушал ее, однако, вполуха — из ума никак не выходил жуткий вой собаки. Татьяна просто не могла его не слышать…
Скрепя сердце он пригласил-таки ее зайти в дом, в надежде хоть что-то выяснить.
Татьяна уселась в кресле навытяжку, словно проглотила палку. Поджала губы — ни дать, ни взять — прокурор. Однако на губах ее алела яркая губная помада, а под глазами синели темные порочные круги.
— Тань, ты слышала, как собака выла? — жалобным голосом спросил Роман.
— Вы мне не тыкайте, Роман Анатольевич, — отрезала директриса. — Я вам не девочка и не ветеринар какой-нибудь, чтобы собак из-под ваших окошек гонять.
— А разве у кого-нибудь из отдыхающих появилась собака? — робко поинтересовался Роман.
— Не знаю, не слыхала, — Татьяна, оценив бледность щек собеседника, невольно сбавила тон. — Ты же знаешь, у нас не положено.
— Но я слышал, — настаивал Роман.
— Ну, значит, приблудилась какая-нибудь из поселка. Беда не велика, как пришла, так и уйдет. — Таня поднялась.
— Да, между прочим, вчера вечером Лида звонила. Сказала, что их скоро выписывают, но Кирюше врачи не велят в дом отдыха возвращаться — боятся, что всех детей у нас перезаразит. Просила зайти к тебе, передать. Так что решайте, Роман Анатольевич, что дальше делать. А я пошла. Извините, дела…
— Подожди, Тань, не уходи, — Роман встал перед дверью, заслоняя вход. — Я, наверно, что-то в тот раз не то сделал. Обидел тебя, да? Ну извини, только не уходи, пожалуйста.
Простая мысль о том, что ему снова придется остаться в этой комнате с этим окном, настолько испугала его, что он чуть не встал перед ней на колени.
— Пустите, — она попыталась отодвинуть его в сторону. — Говорю, дела у меня.
— Не уходи, Таня, — взмолился Роман. — Останься, побудем вместе, а?
Странное чувство все больше овладевало Романом. Он говорил, о чем-то спрашивал, просил. Но это был не он, а кто-то другой, жалкий и трусливый. И кто-то третий, невидимый, и от этого особенно неощутимый, страшный, смотрел на них и… потешался.
— Поздновато одумался, — хихикнула Таня. — У меня уже есть с кем постель разделить. — Потом вдруг махнула рукой, расхохоталась. — Ну ладно, Ромка, давай попробуем. Столько знаем друг друга, а ни разу не трахнулись. Странный ты все-таки мужик, то гонишь, то просишь.
Она стала раздеваться, копируя ужимки стриптизерш с телеэкрана.
— Знаешь, этот мой, одно название, что мужчина. Пока сморчок его поставишь, аж вспотеешь. А он раз-два и готово. Никакого кайфа. Мужики пошли сплошь дерьмо. Бабу не могут нормально оттрахать.
Он тоже разделся, быстро юркнул под простыню, пряча исполосованные ляжки и спину.
— Не любишь в открытую? Жарко ведь. Ну да ладно, коли уж стесняешься, — большой опыт общения с мужчинами научили ее не противоречить причудам сильного пола. — Зато так интиму больше.
Она обняла Романа, прижалась к нему всем своим полным, крупным телом.
— А ты ничего мужик. Сильный. Игорь, конечно, покрепче был.
От Татьяны веяло несокрушимым здоровьем, домашним теплом, и Роман вдруг ощутил себя совсем маленьким и слабым… Так двухлетний Кирюшка прибегал к матери во время грозы в постель и скоро затихал.
— Эй, да ты спишь, что ли?
Но он все не проявлял никакой инициативы, медлил, неизвестно на что надеясь. Эх, вот бы так лежать и лежать, не двигая ни рукой, ни ногой, ни… И Татьяна, удивляясь его инертности, сама пошла в атаку — прижимаясь пышной грудью, целуя открытым ртом, по-французски, стимулируя член то одной, то другой рукой. Арсенал ее ласк отличался довольно широким диапазоном, но какими же бледными выглядели они по сравнению с ласками Ариадны!
Роман принимал ее поцелуи и отвечал на них, гладил ее упругие бедра, мял пышную грудь, но вдохновение — увы! — не приходило. В конце концов, выпустив это роскошное тело из объятий, он откинулся на подушку и, облегченно вздохнув, замер.
Но тут в Татьяне взыграло женское самолюбие.
— Сейчас все будет в порядке, не переживай, Ром, — шепнула она, укрывшись с головой простыней.
Роман забросил руку за голову, стараясь расслабиться. Простыня в том месте, где находилась голова Татьяны, поднималась и опускалась, размазывая по щекам остатки косметики.
— Извини, Таня, — виновато вздохнул Роман. — Видишь, ничего не получается. Это я виноват… Ты, конечно, классная баба. Но… Знаешь, в последнее время со мной что-то происходит. Я сам себя не узнаю.
И прибавил, ненавидя губы, которые это произносят:
— Давай просто так полежим. Поспим немного.
— Ты, Ром, в себе? — Татьяна вскочила, спрыгнула на пол. — Спать вдвоем и не трахаться? Не знаю, как ты, а я себя после этого уважать перестану.
«Все ясно, считает импотентом, — подумал Роман. — Ну и ладно».
Татьяна оделась, привела себя в порядок. Шагнула было к двери, но остановилась и присела на край кровати.
— Ром, я тебе по-свойски скажу, — осторожно начала она. — Знаешь, приходили ко мне жаловаться на тебя. Сказали, «глюки» у тебя. И не просто так, а на почве алкоголизма. Я, конечно, не поверила, спровадила их вежливенько. А теперь, честно говоря, не знаю… Может, и правы они? Может, тебе и впрямь полечиться нужно? Вот и с бабой ты уже ничего не можешь. Слушай, ведь наш врач, он два года после института в психушке работал. Поговори с ним, может, и присоветует что? Ты вот про собаку спрашивал. Да нет здесь в округе никакой собаки! Нету — понимаешь? Ну а если сам стесняешься с врачом поговорить, поручи мне. Все-таки он мой подчиненный…
— Только попробуй настучать, — пригрозил Роман. — Я тебе этого вовек не прощу.
— Я хотела как лучше, — обиделась Таня. — Сам мне о ребенке толковал, что не заботилась. А о своих не думаешь.
Наконец она ушла, а он потащился на завтрак. В свежей рубашке, которую умудрился заляпать, пропахший потом, небритый, но по-прежнему при галстуке. Был настолько вымотан, что не было сил ни гладить новую рубашку, ни бриться. Сыновья смотрели с ужасом, не приставали. И в столовой при его появлении возник какой-то странный шепоток — видимо, Семенова Клавдюха и среди отдыхающих успела поработать. По крайней мере, когда выходили из столовой, многие сторонились и отводили глаза. А если и смотрели, то с любопытством — на него, и с жалостью — на детей…
Тем не менее, вернувшись домой, он снова засел за роман. Теперь компьютер был его единственным спасением, лекарством от безумия, окном в мир бесследно исчезнувшей Ариадны. Работать, однако, не дали. Громко постучав в дверь, в комнату вошел врач.
— А я мимо шел, думаю, почему бы не зайти, — с наигранной бодростью заговорил гость. — Дел в медпункте нет, скука замучила. Почему не поговорить с интеллигентным человеком…
— Прекратите! — Роман сильно стукнул кулаком по столу. — Хватит притворяться. Я знаю, вас директриса прислала.
Врач укоризненно покачал головой.
— Зря вы так, — он говорил мягко, как говорят либо с капризными детьми, либо с безнадежными больными. — Да, Татьяна Сергеевна говорила со мной о вас. Сообщила, что у вас возникли какие-то проблемы… Но, может быть, лучше вы сами о них расскажете? Я, конечно, не медицинское светило, но все-таки врач.
«Ну да, как же, расскажи тебе, — подумал Роман. — И про девушку, которая посреди Волги мне смерть нагадала. И про зеркало, неизвестно кем и как разбитое. И про женщину в белом, которая через пятнадцать лет из глупой байки материализовалась. Все тебе расскажи, а ты санитаров вызовешь и в смирительную рубашку меня упакуешь».
Примерно с минуту он сверлил врача подозрительным взглядом, затем встал и настежь распахнул дверь:
— Уходите отсюда. Ничего я вам рассказывать не буду.
— Ладно, — врач, к удивлению Романа, нисколько не обиделся. — И все-таки, если надумаете, заходите. Днем я в медпункте, вечером у себя, в десятом номере. Впрочем, вы ведь знаете.
Доктор ушел, и Роман сел перечитывать написанное. Боже, как хорошо! Ярко, изобразительно. Слог… ну просто бунинский. А проникновение в психологию героев. Куда там бедняге Кафке! Да, какое же это счастье для писателя — перечитывать написанное и знать, что это талантливо, даже гениально. Счастье, которое, правда, зиждится на страдании и боли. Роман с упоением принялся за работу и ко второй половине дня добрался до развязки…
И тут его осенило! Так вот, оказывается, в чем дело! Вот где разгадка того, что с ним происходило и продолжает происходить!
Где-то здесь же, в доме отдыха, или на одной из турбаз живет злой завистник-коллега. О том, что Роман писатель, и о том, что он работает над новой книгой, знают многие. Если этому человеку удалось подобрать ключ к его двери, ему могло удасться и в его отсутствие войти в его компьютер, убедиться, что рукопись действительно гениальна, и ее можно дорого продать, если присвоить. А для этого нужно избавиться от Романа. И человек этот очень умен, он — отличный психолог, он разработал план и действует по нему, желая внушить всем мысль о сумасшествии Гвоздева, а потом убить. И смерть организовать так, чтобы она выглядела как самоубийство под воздействием галлюцинаций.
Невероятно возбужденный, Роман вскочил и зашагал по комнате. Во-первых, нужно во что бы то ни стало сохранить жизнь. Во-вторых, опубликовать свое произведение. И тогда — мировая слава, ради которой он и родился. Не сделать этого — предать свое жизненное предназначение. Он сел за компьютер и составил заявление в районную прокуратуру, подробно описав происходящее. Решил сам после завтрака отвезти заявление в район и заодно поговорить со следователем. Человек, который охотится за его рукописью, очевидно, такого масштаба, что обращаться к участковому милиционеру в отделение своего родного поселка глупо.
В столовой к нему подошла Таня.
— Ромочка, звонила твоя жена. Завтра они выписываются. Съездишь их забрать или я сама? Ты ведь, наверное, очень занят. А ей нужно вещи отвезти. У меня машина, мне нетрудно.
— Давай вместе, — предложил Роман. — Я все-таки муж. Неудобно как-то.
— Ой, нет, ты тогда уж сам, — Таня смотрела на Романа со страхом в глазах, как смотрят обычно на психованных. — А то у нас инвентаризация.
— Хорошо, поеду сам.
«Ничего, в райцентре люди умные, разберутся, что к чему», — утешал себя Роман.
Он собрался было уже ехать, но вовремя сообразил позвонить, заранее договориться о своем визите к следователю.
Снова просить Татьяну не хотелось, но внешний телефон был только у директора в кабинете. Танин возбужденный голос он услышал еще в коридоре.
— Но мы не можем оставлять здесь сумасшедшего человека, — доказывала она кому-то. — А наш врач уже поставил примерный диагноз. У Романа Анатольевича явный психический срыв.
— Но это не дело милиции, — возразил ей спокойный мужской голос. — Так что зря вы нас побеспокоили. Это дело медиков, вызывайте бригаду из психиатрической клиники. При чем тут мы?
— Это паранойя бывает очень опасной, — различил он уже знакомый голос врача. — Но у Романа Анатольевича налицо признаки болезни — шизофрении. А шизофрения может быть вялотекущей, и у некоторых длится всю жизнь. И никто от этого не страдает, такие люди даже живут в семье, ходят на работу. Пока наш писатель не совершил никаких агрессивных действий, мы его сдать не можем. Он ляжет в клинику только, если пожелает сам, а он не пожелает, я с ним разговаривал. Думаю, что он не опасен для окружающих.
— Ну это как сказать! — снова Татьянин голос. — По-моему, вы его плохо знаете.
— И все равно, мы не вправе применять к нему никаких санкций. И «Скорую» можно вызвать только в том случае, если он начнет буйствовать… Тогда и правоохранительные органы можно подключить.
Дальше Роман слушать не стал, он вышел на улицу, смяв в кармане заявление. «Хреновина все это! Кто из должностных лиц поверит шизофренику?»
Он шел, буквально кипя от злости и отчаяния. Ну Танька, ну подруга детства! Погоди же…
Значит, теперь лучше выждать, когда… План дальнейших действий созрел у него мгновенно. Широкими шагами он решительно направился в административный корпус. Татьяна, сидя за столом, перелистывала какие-то бумаги.
— Таня, могу я позвонить от тебя по междугородному? — Он старался говорить как можно спокойнее. — Ты знаешь, деньги у меня есть.
— Конечно, Ромочка, мы же друзья, — Таня торопливо схватила со стола папку, двинулась к выходу. — Ты извини, Ромочка, у меня срочное дело, звони куда хочешь!
И она пулей вылетела из кабинета.
…Человек, которому собирался позвонить Роман, в это время полулежал в мягком, обитом нежной, но прочной кожей кресле номера отеля в Цюрихе.
Олег Романов был известным в России композитором-песенником, автором многих популярных шлягеров. По его песням, исполняемым знаменитыми певцами и певицами, делались видеоклипы, которые потом день и ночь крутились по телевидению.
Однако самого Олега музыкальные фанаты почти не знали, и он мог даже время от времени позволить себе прокатиться в метро, роскошь, которая — увы! — была недоступна звездным исполнителям его песен. Когда Олег шутливо сетовал на это своей жене, та смеялась и отвечала, что в том, что его лицо остается за кадром, есть своя прелесть — он не рискует жизнью. Но если ему хочется ощутить на себе бремя своей славы, он должен петь сам, ведь у него и голос неплохой, и внешние данные вполне подходящие. «И тогда, — тут она обычно сгоняла улыбку со своего хорошенького личика, — наше материальное положение значительно бы улучшилось».
Впрочем, говорилось это скорее для красного словца. Олег зарабатывал столько, что иному поп-королю и не снилось. Непреодолимым препятствием на пути исполнительской карьеры была и его природная застенчивость. Оказавшись перед телекамерой, Олег держался так, как будто его только что связали по рукам и ногам. В то же время, как профессионал, он не мог не отдавать должное телевидению, не ценить его волшебной силы, которая, собственно говоря, и «сделала» композитора Романова. И сейчас, сидя в уютном номере загородной гостиницы, он пытался хотя бы бегло, на ощупь уяснить для себя, что это за штука — швейцарское ТВ.
Пока Олег, кстати говоря, не знающий ни одного европейского языка, наугад давил на кнопки переключателя, его жена Элеонора была погружена в не менее полезное и увлекательное занятие.
Лежа на широкой двуспальной кровати, занимающей большую часть просторного номера, она держала на лице косметическую маску из клубники. Элеонора считала, что женщине, желающей подольше «сохранить свое лицо», следует чаще прибегать не к химии, а к натуральным компонентам.
В белой шелковой рубашке, не настолько короткой, чтобы открывать лишнее, но и не настолько длинной, чтобы скрывать то, что не мешало бы видеть мужчине, в данном случае мужу — ее красивые, покрытые ровным загаром ноги, Элеонора выглядела журнальной картинкой из раздела «Он и она дома». Созерцая старинную лепку на потолке, она терпеливо дожидалась, когда из электронных часов, встроенных в приемник, раздастся сигнал, означающий окончание процедуры.
— Только не смотри на меня, Олежка, — время от времени приставала она к мужу. — Я, наверное, ужасно выгляжу.
Олег в ответ только посмеивался:
— Надеюсь, ты закончишь раньше, чем я исчерпаю телепрограммы в швейцарском ящике.
— О нет, тебе придется пойти по второму кругу, — попыталась улыбнуться клубничным ртом Элеонора. — Да, жаль все-таки, что не удалось взять двухкомнатный номер. Мужчина не должен знать о нас, женщинах, больше того, что ему следует знать.
В голосе Элеоноры позвучала еле заметная нотка раздражения.
— Ты же знаешь, все дело в этом международном симпозиуме, — миролюбиво возразил жене Олег. — Все двухкомнатные в отеле забронированы. А по мне и этот неплох…
Олег и Элеонора имели полное право называться современной супружеской парой. В течение долгого времени оставаясь вместе, они охотно давали друг другу свободу, когда это требовалось. Если и заводили увлечения на стороне, то сцен ревности и скандалов другу другу не устраивали. Отпуск же обычно «отгуливали» всей семьей, вместе с сыном Альбертиком выезжали на какой-нибудь модный заграничный курорт. А самый розовый период своей жизни сын провел у бабушки с дедушкой, в поселке на самом берегу Волги.
Конечно, первое время мальчик скучал по папе с мамой, но зато он дышал свежим воздухом, питался простой и здоровой пищей, при этом, что тоже было весьма немаловажно, не мешал Олегу и Элеоноре грызть «гранит» музыкальных наук в Гнесинском институте.
Когда Альбертик встал на ноги, Элеонора забрала сына в Москву. К тому времени она уже получила диплом музыковеда, а Олег «протолкнул» на радио свои первые песни. Дед с бабкой тяжело переживали разлуку с внуком, не обошлось без слез и упреков в адрес снохи, но Элеонора была неумолима. Ее сын должен был получить самое лучшее, эксклюзивное, как она выражалась, образование! Заботливая мамаша с энтузиазмом взялась за дело. Альбертику наняли самых дорогих частных педагогов. Вскоре мальчик привык к Москве, словно прожил здесь всю жизнь, с увлечением занимался иностранными языками, рисованием, музыкой, предпочитая, впрочем, всему компьютерные игры. А потом, в совершенстве овладев английским, Альбертик, благодаря той же Элеоноре, стал учеником младшего класса элитного закрытого пансиона в Цюрихе.
Сначала Олег был категорически против переезда сына в Швейцарию.
— Подумай, что ты делаешь, — втолковывал он жене. — Сын будет расти вдали от нас. Пройдет каких-нибудь два года, и мы станем для него чужими.
— В тебе говорит родительский эгоизм, дорогой, — возражала Элеонора. — Мне тоже нелегко расставаться с Альбертиком, но в отличие от тебя я думаю прежде всего о его будущем. Во-первых, он получит образование, которое недоступно ему в России. Во-вторых, приобретет опыт европейской жизни, а со временем его школьные друзья станут его же деловыми партнерами. А главное — Альбертик сможет выбирать. Он получит возможность жить в стране, которая ему по вкусу.
Элеонора также считала, что и они, его родители, имея положение и средства, вполне могли бы со временем перебраться в Цюрих. Ведь Олег может сочинять свои песни и здесь, а она вести на телевидении какую-нибудь программу русской музыки.
…Часы Элеоноры и стоящий на столике телефон зазвонили одновременно. Элеонора колебалась, но выбрала ванную. С жалобным стоном трубку взял безъязыкий Олег, но мученическая гримаса на его лице тут же сменилась широкой улыбкой.
— Ромка, вот черт, не ожидал! Как ты нашел меня? Ах, Элины родители дали телефон… — Не прошло, однако, и минуты, как на лицо Олега снова набежала тень.
— Ромка, идиот! Ты что, связался с мафией? Да очень просто ты мог с ней связаться, небось полез куда-нибудь собирать материалы для очередного опуса. Нет? Тогда какой-нибудь липовый коммерческий проект? Профукали кредит и теперь на тебя наезжают? Ах, ты не занимаешься бизнесом… Ну тогда я ума не приложу. Что, не можешь объяснить? Только с глазу на глаз? Но… Да не психуй ты… Хорошо, завтра буду!
— Где ты будешь завтра? — поинтересовалась жена, весьма некстати появившаяся из ванной комнаты. Умытая, причесанная, в длинном шелковом халате, расписанном зелеными драконами. Она вспорхнула к Олегу на колени, обняла за плечи, прижалась. — Так где ты будешь завтра?
Большие серые глаза Эли, отороченные пушистыми ресницами, безмятежно сияли, крупные полные губы зазывно улыбались… Да, эта женщина не случайно пользовалась успехом и у шумной московской богемы, и у чопорной швейцарской элиты. Красивая, энергичная, умная. И какое же это счастье — любить ее, ловить каждое слово, исполнять мельчайшую прихоть!
— Завтра я буду в Бабушкине, — вдруг неожиданно для самого себя выпалил он.
— Где это Бабушкино? — засмеялась жена, потом хлопнула себя по лбу пальчиками с безупречным маникюром. — Ах да, это твоя «малая родина». Что-нибудь с родителями? — вмиг посерьезнев, спросила участливо.
— Нет, с ними, слава Богу, все в порядке, — сказал Олег.
— Но почему бы тогда тебе завтра не оказаться в самолете, летящем на Майами? — поинтересовалась жена.
Олегу только осталось передать ей свой разговор с другом.
Лицо Элеоноры выразило крайнее удивление.
— Олег, посмотри правде в глаза. — Поднявшись с колен мужа, она взволнованно зашагала по номеру. — Если Романа хотят убить, а милиция отказывается помочь, значит, дело зашло настолько далеко, что… Ну да, я не разбираюсь в таких делах, знаю об уголовном мире лишь по фильмам и книгам. Но ясно, что твой друг встал на пути каких-то влиятельных и опасных людей. Такие не останавливаются ни перед чем, включая и убийство. И кто может поручиться, что, если ты вмешаешься, та же участь не постигнет и тебя? Риск слишком велик… Поэтому скажи мне сначала четко и внятно, чем ты собираешься ему помочь?
Олег молчал, упрямо глядя перед собой в одну точку.
— Ясно, ты и сам не знаешь. Представим себе другой вариант. У твоего Романа — депрессия, закончившаяся психическим срывом, такое случается с людьми его профессии… Но и тогда, извини, твое присутствие не совсем обязательно. У него есть жена, родители, друзья. А ты собираешься лететь через всю Европу, и для чего? Для того, чтобы отвезти своего друга юности к психиатру. Глупо, Олег. И, наконец, третий вариант. А что, если ты меня обманываешь? Может быть, это возвратилась она? — Элеонора, не отрываясь, смотрела в глаза Олегу.
— Нет, не она, — сказал Олег. — И ты обещала мне никогда о ней не упоминать. Что же касается Романа… Что бы ты там ни говорила, я все равно поеду к нему. Роман — мой друг, и сейчас он в беде, понимаешь?
— Понимаю, отчего же, — Элеонора опустилась в кресло и закинула ногу на ногу. — Вы были дружны детьми, потом учились. Прекрасные студенческие годы… Ну так когда ты вылетаешь?
Олег знал, что она не докончила того, что говорила обычно, когда разговор заходил о Романе: «Он не тот человек, с кем было бы выгодно поддерживать отношения. Он никогда не будет известен, никогда ничего не добьется. Он — твое прошлое, а думать нужно о будущем».
Но только что она затронула запретную тему и потому, как видно, решила не педалировать ситуацию.
— Ночным, на 12.30, — сказал Олег.
— Вот как, — Элеонора и бровью не повела. — А прием? Я объявила, что буду с мужем, тебя вписали в число гостей. Это не пьянка в дружеском кругу, на которую можно не прийти. Это встреча, от которой в какой-то степени зависит будущее всей нашей семьи. Может быть, ты поедешь завтра?
— Нет, сегодня, — Олег встал и направился к телефону. — Роман мой друг, Эля. Мне очень жаль, но ты забыла, что это значит. А на Майами полетите, как и решили, с Альбертиком. Я приеду чуть позже.
Заказав билет, он подошел к все еще сидящей в кресле жене и мягко, но решительно поднял ее с кресла. Супруги обнялись и некоторое время постояли, прижавшись друг к другу.
Олег взглянул на часы — до отлета оставалось еще три часа. Можно еще успеть попрощаться с сыном. Потом Элеонора поедет на прием, а он — в аэропорт. Элеонора молча оделась, Олег автоматически отметил про себя, что костюм из мягкой ткани ей очень идет. Чуть расширенные плечи, узкая талия, короткая юбка и туфельки на высоких каблучках делали ее стройную фигуру просто неотразимой.
Из номера вышли молча, не глядя друг на друга. То, что произошло сейчас между ними, не было обычной размолвкой и даже ссорой, и супруги это прекрасно понимали. Олег вывел из гаража серебристый «Ауди» — Элеонора считала, что на приемы нельзя приезжать на такси, и ему пришлось идти в прокатную контору и брать машину напрокат всего только на два дня.
За руль тоже села Элеонора. Олег так и не научился разбираться в местных дорожных знаках, а объяснение с полицейским на некоем русско-английском «воляпюке» приводило, как правило, к смехотворным результатам.
Так же молча подъехали к колледжу, упрятанному за высокую металлическую решетку и купы аккуратно подстриженных деревьев. Створки ворот разошлись, Элеонора направила машину к месту парковки…
Их встретили прямо в дверях — телевизионные мониторы были расставлены по всей территории колледжа, мгновенно информируя педагогов-наставников о появлении новых лиц. Группа, в которой учился Альбертик, состояла всего из трех человек. Зато наставница несла полную ответственность за успеваемость детей, их здоровье, была в курсе всех возникающих проблем.
Наставница Альбертика выглядела достаточно стандартно для швейцарской школы. Это была неулыбчивая, строгая женщина в шерстяном костюме английского покроя. Она сразу дала полный отчет о состоянии дел у воспитанника Альберта Романова.
— Она говорит, что с Альбертиком все в порядке, — перевела Элеонора Олегу. — Спрашивает, нет ли у нас пожеланий к ней, к директору, к воспитателям. У меня нет. А у тебя?
Олег отрицательно покачал головой, и женщины продолжили свой диалог.
— Я предупредила, что завтра заберу сына, и к моему приезду он будет готов. Сейчас Альбертик на спортивной площадке. Мы можем к нему пройти… Они играют в роликовый хоккей, но она говорит, что это совсем не опасно, если принимать необходимые меры предосторожности.
Попрощавшись с воспитательницей, они отправились туда, откуда неслись веселые голоса. Альберт в сине-желтом пробковом шлеме, в мягких кожаных наколенниках и таких же нарукавниках, синих, с желтыми полосами, в белой футболке и белых шортах, с клюшкой в руках стоял в воротах, а остальные ребятишки, точно так же экипированные, ездили по асфальтированной площадке… Из шестерых игроков лишь одна была девочкой, и вместо шортиков на ней красовалась беленькая юбочка. Но клюшкой девочка орудовала ничуть не хуже мальчиков и ездила так же лихо.
Заметив родителей, сын подъехал, снял шлем, поцеловал мать. Но не так, как целуют соскучившиеся дети, бросаясь на шею и чмокая куда попало, — поцеловал в щеку, едва прикоснувшись губами. Так же поздоровалась с сыном и Элеонора — но с той лишь разницей, что сделала она это еще более светски — прикоснувшись щекой, чтобы не оставлять следов губной помады. Олег прижал к себе сына, тот не отстранился, но в ответ не прижался, выжидал, когда же наконец его выпустят из объятий.
— Хэлло, мама, хэлло, папа, я рад вас видеть! — В приветствии сына, однако, прозвучала искренняя радость. — Мне передали, что вы звонили. Ну как, едем?
Они отошли к лавочке, сын и Олег сели, Элеонора осталась стоять, видимо, опасаясь испачкать либо помять юбку.
— Мы поедем вдвоем, — сказала Элеонора. — У папы дела, и он срочно улетает.
— Я приеду потом, — прервал ее Олег. — Денька через три… четыре.
— А теперь расскажи о своих успехах, — продолжила жена. — Только, пожалуйста, по-английски. Завтра у меня лекция, а я давно не практиковалась. Так что, если буду делать ошибки, поправляй, не стесняйся.
Они заговорили, ловко перебрасываясь фразами, точь-в-точь как маленькие хоккеисты мячиком у них перед глазами. Олег не слушал, исподтишка разглядывая сына… Да, Альберт все больше становился похожим на мать, такой же уравновешенный, жизнерадостный, неглупый. И коэффициент умственного развития у него довольно высокий, почти сто пятьдесят. Но его отца сегодня это почему-то не радовало.
— Все в порядке, мама, — сказал наконец сын. — Говоришь, как настоящая англичанка. Только один звук… — он показал, а Элеонора повторила.
— Вот теперь лучше, — сказал ребенок. — О’кей!
Странно, но сын совсем не рвался обратно, туда, где продолжала кипеть хоккейная баталия. Неужели так обрадовался приезду родителей? Что-то не похоже…
Невеселые размышления Олега прервало появление девочки в шортиках. Она что-то сказала Альберту.
— Извинилась перед вами за то, что прерывает разговор, и спросила, долго ли меня ждать, — перевел сын. — Что мне ей ответить?
— Делай так, как сочтешь нужным, — пожал плечами Олег. — Хочешь — беги играть, хочешь — побудь с нами.
— Вы хотите уходить? — не понял ребенок. — Тогда я пойду. Или нет? Тогда поболтаем.
Ребенок с умственным коэффициентом сто пятьдесят баллов явно растерялся.
Девочка не выдержала, что-то крикнула Альберту, и сама направилась к створу ворот.
— Сказала, что пока будет играть за двоих, — перевел сын.
Олег посмотрел на успокоившегося сына и неожиданно предложил:
— Слушай, Альберт, а давай вместе махнем домой. Деда с бабкой навестим. Они ведь скучают по тебе.
— Домой? — Альбертик уставился округлившимися от удивления глазами сначала на отца, потом перевел их на мать. — А… надолго?
Уже сам этот вопрос был красноречивее всякого ответа. Олег замолчал и хранил молчание уже до самого конца визита. В заключение он нежно расцеловал сына, но, сев в машину, заметил-таки Элеоноре:
— Ты обратила внимание, что он даже не спросил, куда ты его собираешься везти на отдых? И потом… Мы оторвали его от игры, и он ничуть не расстроился. Это что — выдержка или… равнодушие? Он ведь еще совсем малыш.
— Пустяки, — беззаботно улыбнулась Элеонора. — Это не равнодушие, а уверенность в завтрашнем дне. Так, кажется, это называлось у нас раньше? Наш сын знает, что еще успеет наиграться в этот самый хоккей, что отпуск проведет там, где ему будет хорошо и интересно. Что же ему нервничать? И мне нравится, что он такой… спокойный. Это значит, что в душе его царит полнейшая гармония.
— Но где его детская непосредственность? — настаивал Олег. — Где азарт? В его возрасте все мальчишки жуткие фантазеры, непоседы, озорники, в конце концов. А наш…
Элеонора не отвечала, всецело занятая дорогой. Участок шоссе, примыкающий к аэропорту, был наиболее оживленным, и водительнице пришлось прилагать все свои таланты в этом новом для нее деле. Спор, к явному удовольствию Элеоноры, прекратился сам собой, но мысли о сыне, его характере и судьбе продолжали преследовать Олега и тогда, когда он, расцеловавшись с Элеонорой, поднимался по трапу самолета, и когда уже сидел в кресле с пристегнутыми ремнями. Однако, оставшись наедине с самим собой, Олег был вынужден признаться, что, говоря о качествах настоящего мальчишки, он имел в виду прежде всего Романа — разумеется, Романа, каким тот был несколько десятилетий тому назад…
Дружба Олега и Романа началась еще в первом классе поселковой, почти сельской школы, но от непокорного характера Романа и его озорных проделок учителя буквально стонали, в то время как Олегом Романовым они просто не могли нахвалиться. Олег рос тихим, прилежным, благонравным — совсем как Альбертик — мальчиком, к тому же еще с самых ранних лет пристрастившимся к музыке…
Стоило только где-то дома или в гостях кому-либо из взрослых включить радио и телевизор, как мальчик сразу же бросал все свои игрушки, нетерпеливо дожидаясь момента, когда зазвучит музыка. И уже при первых же аккордах он весь обращался в слух…
К счастью, в небольшом поселке на берегу Волги имелся вполне приличный клуб, а в том клубе — хороший концертный рояль. Однажды, заскочив в клубную библиотеку за своим заказом (отец Олега был директором школы и пользовался буквально каждым часом для того, чтобы «поднатаскаться» в педагогических премудростях), Романов-старший оставил своего отпрыска в фойе клуба… Он, по обычаю, закопался в книгах и вспомнил про Олежку только через час. В ужасе Сергей Владимирович — так звали отца Олега — выбежал из абонементного зала. В коридоре никого не было. Только из-за одной двери доносились звуки рояля — кто-то настойчиво и терпеливо разучивал гаммы. На всякий случай Сергей Владимирович заглянул в дверь и… остолбенел, увидев сидящего за роялем Олежку. Над мальчиком, едва достающим ножками до пола, склонилась молоденькая учительница музыки. Услышав скрип открываемой двери, учительница недовольно обернулась, но тут же лицо ее озарилось приветливой улыбкой.
— У вашего сына абсолютный слух, — все так же сияя, сообщила она. — И он схватывает все прямо на лету. Ему надо обязательно учиться.
Так началось восхождение Олега Романова к его нынешним вершинам. Всего через год его учительница призналась, что ей уже нечему научить Олега. Она же настояла на том, чтобы родители отвезли юного вундеркинда в районный центр, в музучилище, где ему предстояло продолжить свое музыкальное образование.
…Отец вернулся из райцентра в приподнятом настроении. На радостях, что Олежку приняли («Представляешь себе, мать, не посмотрели, что еще мал да и прописка не городская, а сельская»), выставил на стол бутылку привезенного из города хорошего красного вина.
За ужином, выпив по рюмочке, супруги принялись выяснять, откуда в их семье — простых сельских тружеников, появился самый настоящий вундеркинд. И Сергей Владимирович, и Валентина Петровна были интеллигентами в первом поколении, причем одного взгляда на директора Бабушкинской школы — широкоплечего, кряжистого мужика с грубоватыми, точно из куска дерева вырубленными чертами лица — хватало, чтобы догадаться о его простецком происхождении. Следы голубой крови отыскивались — и то с некоторым трудом — в невысокой и плотненькой Валентине Петровне, большие темные глаза которой и черные вьющиеся локоны точно сошли со старинных миниатюр, изображающих провинциальных дворянок. Густыми темными кудрями и большими черными глазами Олег действительно походил на мать, но супруги никак не могли взять в толк, откуда взялись в мальчике изящная стройность, удлиненный овал лица, красиво очерченный рот. И руки у Олега были тонкие, с длинными, музыкальными пальцами — совсем не такие, как у его короткопалых родителей.
— Это, Валя, какая-нибудь твоя прабабка виновата, — подкалывал жену слегка захмелевший Сергей Владимирович, — небось поамурничала с каким-нибудь благородным, а он меломаном оказался. Вот порода теперь и сказывается.
— А почему моя, а не твоя? — смеясь, отмахивалась раскрасневшаяся Валентина Петровна. — Твои что, святые были?
— Куда моим лапотникам в калашный-то ряд, — продолжал дурачиться муж, — в деревне все шашни как на ладони. Это у вас в городе…
Тут Сергей Владимирович неожиданно умолк, намекая этим многозначительным молчанием на некоторые факты из биографии супруги, известные только им одним. Дело в том, что детство Валентины Петровны прошло в детдоме, куда она совсем еще крохой была «сдана» компетентными органами. О том, что детдом был не совсем обычным учреждением, говорил и тот факт, что все документы его были своевременно уничтожены. Так что Валентина Петровна даже фамилии своих родителей не знала. Таким образом, шутка Сергея Владимировича, как и положено, вполне могла содержать долю истины. Именно поэтому Валентина Петровна, вдруг посерьезнев, вздохнула и пригорюнилась.
— А что, Сережа, — тихо вымолвила она, — может быть, через нашего Олежку какой-нибудь мученик сейчас прорастает.
Растроганный Сергей Владимирович молча привлек к себе погрустневшую жену.
— Что было, Валя, то прошло, — так же негромко, в тон жене, ответил он. — Конечно, нашему Олежке повезло. Но ведь талант — это еще и большая ответственность. Думаю, что легкой жизни у нашего сына не предвидится.
Опытный педагог точно в воду смотрел — трудности не заставили себя ждать. Теперь, отсидев пять уроков в обычной школе, Олег, наскоро пообедав, бежал на автобусную станцию и отправлялся в райцентр, в училище. Час туда — час обратно. И так — четыре раза в неделю. А, возвратившись, надо было еще сделать уроки на завтра. Иной раз мальчик засыпал прямо над тетрадкой. А уж о том, чтобы отдохнуть, поиграть с другими ребятишками, и речи не шло… Учился, правда, Олег хорошо, и родители одноклассников не раз ставили его в пример своим непоседливым чадам. Ребята на Олега не обижались, хотя и считали его занятия музыкой девчоночьим занятием, а его самого немного «тряханутым». Находились и завистники, утверждавшие, что Романов задирает нос перед другими. Но и эти старались не связываться с «директорским сынком»…
Постепенно привыкнув к одиночеству, Олег и короткие часы досуга теперь проводил в обществе одного человека — Олега Романова.
Однажды отец буквально выгнал его из дома на прогулку. Олег, как обычно, отправился к реке — посидеть, послушать мерно плещущиеся у берега волны. Внезапно у причала появилась компания одноклассников. Ребята отвязали одну из лодок и принялись с криком и смехом в нее загружаться. Среди путешественников оказался и Ромка Гвоздев — пожалуй, единственный из всего класса, с кем Олег поддерживал дружеские отношения. Роман, как всегда, верховодил, указывал кому и куда садиться. Наконец вся компания разместилась…
Не хватило места в лодке только маленькой девчонке со смешными, торчащими в разные стороны косичками. Одета она была даже по скромным поселковым стандартам кое-как: коротенькое и застиранное платьице, вязаная, явно с маминого плеча кофточка. Колготки тоже были ей великоваты — на коленях висели гармошкой, а на попке болтались небольшим мешочком. Девочка все пыталась поставить ногу в старенькой сандалетке на борт лодки, но ребята каждый раз со смехом сталкивали ее обратно.
Однако сопротивление только разжигало девочку, она упорно продолжала штурмовать раскачивающуюся лодку, пока наконец не перевалилась через борт и не исчезла из поля зрения Олега. Впрочем, она тут же снова появилась — тот же Ромка Гвоздев, схватив ее, как лягушонка, за руку и ногу, перебросил обратно.
Лодка отчалила под радостный хохот и торжествующие крики «пиратов», оставшихся наконец-то в мужской компании. Но радость их — увы! — была преждевременной.
С живейшим интересом наблюдавший всю эту сцену Олег ожидал, что путешественница, с которой так коварно поступили, разразится обильными горючими слезами. Не тут-то было!
Ни слова не говоря, сумасшедшая девчонка вошла в ледяную воду — было только начало мая — и по-собачьи поплыла вслед за уплывающей лодкой. Подбородок ее был высоко поднят над водой, синие губы плотно сжаты. Олег пригляделся и узнал в отважной малявке Таньку, девчонку из соседнего дома. Дальше все произошло так, как Танька и планировала. Лодка вернулась, и мальчишкам, проклинающим на все лады надоеду, пришлось тащить ее домой — сушиться и греться. Их путь лежал мимо засады Олега, и он услышал, как Танька, стуча зубами, повторяла одну и ту же фразу:
— Ну что, поехали без меня?
При этом она с нескрываемым торжеством оглядывала хмурые лица своих спасителей… Прилипшие ко лбу пряди волос, худенькие ножки и задорно вздернутый носик, как ни странно, не безобразили девчонку. Даже, наоборот, делали ее похожей на забавного цыпленка, попавшего под внезапный дождик. Сердце Олега вздрогнуло и учащенно забилось…
С того дня на переменках он всегда высматривал знакомые косички, как правило, растрепанные и с развязанными бантиками. Однажды он даже подошел к их хозяйке и завязал оба бантика, чем вызвал дружный смех окружающих пацанов.
Ему нравилось в ней все — и как она бегала, сверкая исцарапанными коленками, и как скакала через прыгалку, и как играла в мячик. «Пацанка» Таня стала его первой детской любовью…
Однажды, вернувшись домой, он подошел к пианино, и его пальцы как будто сами собой побежали по клавишам. Получилось что-то быстрое, бравурное — как будто маленький грибной дождик сыплет с небес, а под его струями скачет взъерошенный желтенький цыпленок. Но на следующий день он заметил, с каким восторгом смотрит его избранница на взлетающего возле волейбольной сетки Ромку, и безотчетная радость в его душе сменилась такой же безотчетной грустью. И вечером черно-белые клавиши послушно откликнулись минорной мелодией…
Своих сочинений Олег никому не исполнял, всерьез опасаясь, что музыка выдаст его, что все вдруг догадаются о тех чувствах, которые он испытывает к этой непохожей на других девочке, умеющей так заразительно смеяться Ромкиным шуткам. Так сразу двое вошли в его детскую душу — любимая и счастливый соперник…
Впрочем, с Таней все было более-менее ясно. Он, Олег, любил ее безответной, безнадежной любовью. Что же касается Романа, то тут все обстояло сложнее. Роман явно отличал Олега от других ребят, часто заговаривал с ним — преимущественно на отвлеченные темы. И Олег тянулся к признанному вожаку поселковых ребят, одновременно побаиваясь его озорных, а порой и просто шальных выходок.
Убедиться в крутом норове своего кумира Олегу представился случай во время летних каникул в пионерском лагере. Обычно Олег проводил лето в деревне и, если бы не смерть бабушки, так бы и не узнал, почем фунт пионерского лиха.
Неприятности начались прямо со спортплощадки. Как Олег ни уклонялся от ненавистного волейбола, пионервожатая — грудастая энтузиастка «подвижных игр» — вытащила его из кустов на площадку, прямо под обстрел десятков насмешливых глаз. Некоторое время Олегу удавалось уклоняться от мяча, отсиживаясь за спинами товарищей по команде. Все были увлечены игрой, и даже соперники не замечали, что Олег хитро «сачкует». Но вот на подачу вышел Роман…
Ехидно прищурившись, он сильным, крученым ударом направил мяч в сторону замершего Олега. Тот взмахнул рукой и… «промазал».
— Семь — шесть в пользу левых, — объявил судья на вышке. Болельщики правых недовольно загудели. Кто-то услужливо подал мяч Роману. Олег похолодел…
Удар! Мяч, посланный рукой Романа, летел так стремительно, что Олег едва успел укрыться обеими руками. Кажется, он даже ойкнул от неожиданности. По крайней мере, зрители засмеялись, кто-то даже громко, издевательски зааплодировал.
— Восемь — шесть, — бесстрастно объявил судья. Пришлось Олегу самому отправляться за улетевшим мячом. И самому же перебрасывать его через сетку в руки своего мучителя. Роман по-прежнему стоял в правом углу своей площадки и злорадно, как показалось Олегу, ухмылялся…
«Все, — обреченно подумал Олег. — Сейчас врежет на полную катушку. И ведь знает, что я не умею. Специально перед девчонками выпендривается, пижон».
Олег даже глаза зажмурил от страха. В ожидании необычного зрелища замерли многочисленные болельщики обеих команд. И вдруг! Вздох разочарования пронесся по импровизированным трибунам… Подающий резко откинулся назад и сильно послал мяч… в самый краешек сетки!
— Переход подачи, — объявил судья. — Счет шесть — восемь в пользу левых.
Олег все-таки кое-как дотянул до конца встречи. Его команда, конечно же, продула, что, естественно, не прибавило ему симпатий лагерных аборигенов. И они дружно принялись наставлять на ум проштрафившегося новичка.
Да, с первых же дней пребывания в лагере Олег почувствовал на себе пристальное внимание всего коллектива, который то и дело напоминал ему о себе то мокрым лягушонком в постели, то колючкой на стельке кроссовки, то еще какой-нибудь мелкой пакостью. Одним словом, первая неделя каникул выдалась просто ужасной, и только к родительскому дню шансы Олега стали немного повышаться. По традиции, к приезду родителей готовили небольшой концерт, и Олег оказался единственным из всего лагеря, кто умел играть не на гитаре, а на настоящем музыкальном инструменте. Он с упоением погрузился в репетиции, радуясь тому, что пальцы его не слишком пострадали во время варварской бомбардировки волейбольным мячом.
…Однажды, репетируя свой номер, он сыграл сначала «К Элизе» Бетховена, а потом незаметно перешел к собственному опусу, который про себя называл «Цыпленок, танцующий под дождем». При этом юный пианист так увлекся, что не заметил появившегося Романа.
— Здорово, — услышал он откуда-то сбоку. Обернулся и вздрогнул: на подоконнике открытого окна сидел Ромка. Олег невольно сжался.
— А я залез хлебушка надыбать, — добродушно сказал Роман. — Гляжу, а ты тут играешь. — Он спрыгнул с окна и, по-спортивному косолапя, подошел к пианино. — Здорово у тебя получается.
Олег с удивлением воззрился на Романа — всегда подчеркнуто шумный, а порою и бесцеремонный, сейчас он держал себя просто и в то же время скованно. Приблизившись к роялю, Ромка протянул руку к клавишам, тронул одну и тут же отдернул палец.
— Та, первая, грустная, это что было?
— Бетховен, — настороженно сказал Олег. — А что?
— Вроде бы знакомая. А вторая?
— Не знаю, — замялся композитор. — Слышал где-то. Ну и запомнил.
Честно говоря, Олегу было приятно, что Романа заинтересовало его сочинение. Однако раскрывать свое инкогнито он не собирался. Тем более насмешливому, острому на язык Ромке. И вдруг…
— Жалко, что не знаешь, — вздохнул Роман. — Эта мне тоже понравилась. Мелодия, — он пошевелил пальцами, подыскивая слово, — какая-то очень уж… зрительная. Вроде как маленькая девчонка вдруг ни с того ни с сего развеселилась и давай скакать на одной ножке. А только что взахлеб ревела… Я даже одну знакомую вспомнил… Похоже очень.
Олег вздрогнул, инстинктивно пряча голову в плечи.
— Какую девчонку? — сдавленным голосом спросил он.
— Да Таньку нашу. Ну Лягушонка. Знаешь небось?
Олегу стало неприятно, что этот малый так непочтительно выражается по поводу его любимой.
— Никакого лягушонка я не знаю, — сухо возразил он. — Таню знаю. Соседка наша.
— Ладно, пусть Таня, — миролюбиво согласился Ромка. — Я ведь ничего против не имею. Девчонка свойская. Да ты сыграй еще чего-нибудь…
Олег снова заиграл свое. Роман внимательно слушал, угадывая.
— А вот это Волга наша течет. Широко, привольно. — В поток мерных, торжественных аккордов вплелись нотки тихой скоби, и Роман, вздохнув, пожаловался:
— Иной раз так на душе погано бывает. Хоть беги да топись.
Олег даже играть перестал от удивления. Честно говоря, ничего подобного от шумливого и напористого Романа он не ожидал. Может быть, поэтому-то и истолковал его слова по-своему.
— Ты что, влюблен? — тихо спросил он одноклассника.
— Я? — Роман удивленно вытаращился на Олега. — С чего ты взял? Да и… в кого?
— Ну, например, — Олег низко склонился к клавиатуре. — Например, в Таню.
— В Таньку-то? — Роман насмешливо хмыкнул. — Да она еще совсем маленькая. Вот у меня в спортшколе есть деваха. Знаешь, мы уже целовались. Только ты никому, засмеют. Иногда мне кажется, что я ее люблю. А иногда вроде бы совсем другую. Но эта совсем взрослая, ей двадцать, она наш тренер. Строгая — жуть! — У Романа даже глаза от восторга заблестели. — А насчет Таньки не переживай. Подрастет, я никому с ней ходить не позволю. Кроме тебя, конечно.
— Это я ей посвятил музыку-то, — вдруг признался Олег.
— Да я это и сам усек, — понимающе кивнул Роман. — Знаешь, а я стихи пишу. Но это тайна, ты никому.
Они проболтали до тех пор, пока не пришли девчонки из старшего отряда — накрывать столы к ужину. Когда пятый отряд строем вошел в столовую, Олег сел за свой столик, который он, единственный из мальчиков, делил с девчонками. На сладкое были песочный коржик и кисель. И то и другое Олег обожал, но донести до рта не успел. К нему подошел Стас Филиппов, правая рука Романа Гвоздева. Мальчишки заухмылялись, предвкушая развлечение. Стас опустил в кисель дождевого червяка и конфисковал коржик.
— Приятного аппетита, — засмеялся он. — Кисель с мясом, очень вкусно!
Но тут к столу неторопливо подошел Ромка, заглянул в стакан, посмотрел, как извивается на поверхности густого малинового киселя червяк, взял посудину, поднес к лицу Стаса и коротко произнес:
— Пей.
Пацаны удивленно притихли.
— Пей, — повторил Роман. — Пей до дна, Стасик.
— Ты что, Пеле, очумел? На своих?
Плотный широкоплечий парнишка, буравя Романа недобрым взглядом, стал подниматься из-за стола.
— А, Егор — весело сказал Ромка. — Ну что ж, давай выйдем. А кисель он потом допьет.
Егор обвел растерянным взглядом безразличные лица товарищей и опустился на место.
— Никто больше не хочет? — любезно осведомился Роман. — Тогда за дело. Пей, повар.
Стас разжал губы и, морщась от брезгливости, выпил.
— Приятного аппетита! — Роман поднял стакан, перевернул. — Молодец, чисто. — Потом повернулся к мальчишкам. — А теперь насчет дальнейшего, — он ткнул пальцем в Олега. — Хватит к нему цепляться. Олег — наш товарищ. И мяча он не боится, просто он музыкант, пианист. А пианисты руки беречь должны — понятно? И сидеть он теперь будет не с девчонками, а с нами, за нашим столом. Кому не нравится — пусть уходит.
Желающих, однако, не нашлось. Только обиженный Стас встал и демонстративно направился к соседнему столу.
Завтракал Олег тоже на новом месте. За завтраком стали обсуждать, чем заняться до обеда. Олег по обыкновению отмалчивался, но, когда Роман предложил пойти попутешествовать, горячо поддержал его. Он чувствовал себя стесненно в замкнутом пространстве пионерлагеря, где все было распланировано и подчинено строгому распорядку. Вот только выходить за территорию лагеря не разрешалось… Но стоило Олегу заикнуться об этом обстоятельстве, как вся компания дружно покатилась со смеху.
— Это для тех, кто ходит через ворота, — пояснил Роман. — А для нас…
Одним словом, ровно через полчаса они уже валялись в высокой луговой траве, разглядывая белеющие на опушке леса развалины какого-то старого здания.
— Это руины замка, — задумчиво сказал Роман. — Когда-то здесь жила прекрасная девушка. Она была такой красавицей, что множество отважных рыцарей скрещивали из-за нее мечи в яростных поединках.
Облака плыли в синем небе, над цветами кружили и гудели пчелы. Зажмурившись, Олег представлял себе жестокосердную красавицу, наблюдавшую из высоченной башни, как два рыцаря — «черный» и «белый» — сражаются за право обладания ею. Звенели, сталкиваясь, мечи, ржали лошади, бряцали доспехи… Очевидно, и Роману представлялось нечто подобное. Потому что он вдруг замолчал и, быстро вскочив на ноги, окинул взглядом разнеженные лица друзей.
— А слабо сходить и самим посмотреть, что там такое?
Идея, несмотря на свою безусловную заманчивость, выглядела весьма рискованной. Ребята встревоженно зашевелились, и справа и слева посыпались остерегающие и благоразумные возгласы.
— Далеко, Рома.
— К обеду не вернемся. Нагорит!
Но вожак, точно не слыша, уже спускался вниз по сверкающей росой луговой тропинке. Олег, не задумываясь, кинулся следом…
В лагерь вернулись, когда все давно уже отобедали. «Руины замка» оказались полуразвалившейся часовней, о чем свидетельствовали кусочки фресок на облупившихся стенах. Их даже не успели хорошенько рассмотреть, так торопились назад. Обратный путь продолжали почти что бегом…
И все-таки скандала — причем грандиозного — избежать не удалось. Вечером весь лагерь выстроили на линейку. С Гвоздевым и компанией разбирались уже при фонарях…
Главное, о чем допытывались, — как им удалось незаметно улизнуть из лагеря. Провинившиеся, однако, молчали, как партизаны на допросе.
— Завтра обо всем будет известно вашим родителям, они с вами не так поговорят, — пугала старшая пионервожатая. — Что они вам скажут, когда узнают, что вас выгнали из лагеря? И в школы ваши сообщим.
Ребята, набычившись, смотрели себе под ноги. Олег же все никак не мог понять, что же такого ужасного они сделали? Нарушили режим? Ладно, пускай. Но зато они побывали в настоящем рыцарском замке!
— И всю эту шкоду наверняка придумал Гвоздев, — долдонила «старшая». — А ведь, когда брали его в лагерь, нам говорили… Предупреждали — наплачетесь вы еще с этим Гвоздевым!
— Да что здесь такого! — не выдержав, возмутился Олег. — И чем Роман виноват? Он древнюю часовню нашел, может быть, это архитектурный памятник старины — вот!
Вся линейка повернулась и с уважением посмотрела на Романа.
— Архитектурный памятник — здесь, у нас? Ты, Романов, случайно не спятил? — Вожатая преувеличенно тяжело вздохнула.
— А ведь неглупый парень, без пяти минут музыкант. Вот что значит с Гвоздевым связаться…
И, отвернувшись к напряженно застывшему строю, закончила разговор:
— Конечно, из-за горстки нарушителей отменять родительский день и концерт не будем. Но предупреждаю — меры примем. Причем самые крутые. А теперь — по койкам!
По палатам расходились, шумно обсуждая случившееся. Обсуждение продолжалось и потом, после отбоя. Все сходились на том, что Гвоздева из лагеря выгонят и его дружку Романову не поздоровиться.
Лагерные «старожилы» точно в воду смотрели: на следующий день, после концерта, где Олег, конечно же, блеснул на полную катушку, обоих Романовых — отца и мать — пригласила к себе директор лагеря.
Обменявшись с «коллегой» подчеркнуто дружелюбными приветствиями, директриса приступила к разговору.
— Пару дней тому назад, — осторожно начала она, — мы собирались рекомендовать вам забрать Олега из лагеря. У него были конфликты с ребятами. К тому же он связался с этим хулиганом Гвоздевым. Но теперь, я думаю, надобность в этом отпала.
Сергей Владимирович и Валентина Петровна тревожно переглянулись.
— Нет-нет, ничего страшного. Не переживайте. После вчерашнего инцидента Гвоздев ни дня здесь не останется. Я предупредила его родителей, и он уже собирает вещи.
Валентина Петровна вопросительно посмотрела на Сергея Владимировича, на лице которого медленно проступал сердитый румянец.
— А вы не слишком ли торопитесь, коллега? — Сергей Владимирович говорил спокойно, но веско. — Я ведь в курсе того, что произошло вчера. Гвоздев, конечно, поступил неправильно. Но его поступок, на мой взгляд, не соответствует мере наказания. И в этом случае я не просто родитель Олега Романова, а еще и руководитель школы, где учится Роман Гвоздев. Поэтому прошу вас дать мне возможность поговорить с нарушителями «по душам». Смею заверить, после нашей беседы никаких крайних мер не понадобится…
— Смотри, — сказала Валентина Петровна, когда они вышли из кабинета директора, — не пожалей потом. Паренек-то все-таки хулиганистый.
— Эх, Валя, — усмехнулся Сергей Владимирович. — А я, думаешь, лучше был? Вылитый Ромка Гвоздев. И вот что я тебе скажу. Радоваться надо, что у нашего сына появился друг. Пусть даже и Ромка Гвоздь.
В тот же вечер он крупно поговорил с обоими путешественниками, и повинившийся Роман был оставлен в лагере под честное слово директора.
В какой-то мере отцовское слово еще больше повязало двух мальчишек, и их дружба не прекратилась и после окончания летних каникул. Правда, и в классе они по-прежнему сидели на разных партах — Ромка на «Камчатке», Олег — на первой. Но зато теперь они вместе ездили в райцентр на автобусе, Олег — в музучилище, Роман — в свою спортшколу. Пыльный загазованный автобусик стал для них своеобразным «клубом для двоих», где можно было, не торопясь, обсудить, что произошло за день в школе или случилось в поселке. Порой обмен мнениями переходил в горячий спор, а легкий, непринужденный треп — в долгую, задушевную беседу. Когда не надо было ехать в райцентр, вечером сходились у Олега, и Роман, засидевшись допоздна, ночевать оставался в доме друга. Иногда они вместе отправлялись прогуляться или в кино. Валентину Петровну, которая втайне не одобряла дружбу сына с «отпетым» Гвоздевым, эти отлучки не могли не беспокоить. И однажды ее опасения подтвердились самым недвусмысленным образом — Олег вернулся за полночь и к тому же благоухающий табаком и спиртным. С порога учуяв эти «страшные» запахи, Валентина Петровна схватилась за сердце.
— Где ты шлялся? — закричала она. — Немедленно признавайся, с кем пил? С Ромочкой своим? Я все глаза проглядела, его ожидая. А он…
— Подожди, Валя, — в отличие от жены Сергей Владимирович воспринял случившееся спокойно, даже с юмором. — Видишь, его грех сам наружу просится.
Он отвел сына в туалет и помог ему освободиться от остатков алкоголя в желудке. Затем уложил на диван и прикрыл пледом. Олега знобило, он был бледен, как полотно.
— Ну рассказывай, орел, где траванулся?
— На перемене в школе поспорили, может ли кто пойти в полночь на кладбище, — начал Олег, но остановился, взглянув на мать…
Та сжала ладонями виски.
— Все сказали, что могут. А когда подошли, желающих не оказалось. Пошел один Гвоздев.
— А что делали другие? — поинтересовался отец. — Пока храбрый Рома ошивался между крестов, что вы-то делали?
— Ждали за оградой, — ответил Олег. — Чего же еще?
— А пили зачем? — Сергей Владимирович насмешливо улыбнулся. — Для храбрости, что ли, с собой взяли?
— Да не брали мы ничего! По дороге встретили одного знакомого парня. Он уже школу кончил, сейчас на фабрике работает. Он на вечеринку собирался, а потом передумал, пошел с нами… Не поверил, что кто-то из нас решится, — объяснил Олег. — Ну Роман и пошел.
— А сам Гвоздев пил? — спросил Сергей Владимирович. В голосе его прозвучала явная озабоченность, что еще больше раскалило Валентину Петровну.
— Тебя только твой Ромочка интересует, — буквально взорвалась она. — А то, что твой сын пил, это ерунда. Тебе Гвоздевы ближе, чем мы.
— Подожди, Валя, — отмахнулся Сергей Владимирович. — Мы еще с Олегом не закончили. Так что, пил Роман или нет?
— Нет, Ромка не пил. Если бы он выпил, это бы не считалось. Тот парень сказал, что водка страх снимает, — объяснил Олег. — А в полночь даже за оградой, знаешь, как страшно было.
— Представляю, — усмехнулся отец. — Ну а ты-то что взвилась? — повернулся он к жене. — Я потому про Ромку спросил, что у него отец пил. Если он тоже начнет, то не остановится. А Олег больше и в рот не возьмет, я что, по нему не вижу?
— Точно, не возьму, — заверил Олег. — Такая гадость.
— Хорошо, если и Роман так считает, — задумчиво сказал Сергей Владимирович. — Жалко все-таки Оксану.
Имя матери Романа подействовало на Валентину Петровну самым неожиданным образом. Она вдруг подбоченилась и уставилась на мужа огромными, гневными глазищами.
— Оксану пожалел? Ясно, не чужая ведь…
— Не чужая? — Сергей Владимирович растерянно посмотрел на жену. — Ты что, мать? Какая муха тебя укусила? Успокойся и… пошли отсюда. А то наш чадушко к школьному звонку не проспится.
Но и выйдя за дверь, Валентина Петровна продолжила разговор на тех же высоких нотах.
— А ты знаешь, — приступила она к мужу. — Знаешь, какие слухи про тебя Роман по поселку распространяет?
— Ну… какие?
— А такие, что ты его внебрачный отец!
— Я?! — Сергей Владимирович ошеломленно уставился в пылающее гневом лицо жены. — Я — отец Романа? Ты шутишь, Валя.
Но Валентина Петровна непреклонно буравила мужа взглядом черных сверкающих глаз. И тот, вдруг осознав весь комизм ситуации, неожиданно расхохотался. Такой реакции мужа Валентина Петровна, конечно же, не ожидала.
— Еще смеется, — проворчала она вполголоса, как бы про себя, — нашкодил и смеется.
Но Сергей Владимирович залился еще пуще, и она обескураженно смолкла.
Наконец Сергей Владимирович отсмеялся и, отерев слезы, сказал:
— Значит, Роман утверждает, что я его отец? И везде об этом рассказывает? И все, конечно, в том числе и ты, ему поверили. — Сергей Владимирович еще разок коротко хохотнул. — Нет, все-таки запретить надо эти мексиканские телесериалы. Вы тут от них все с ума посходили… И ты, мать, тоже хороша. Поверила этому… сочинителю.
Бледная улыбочка пробежала по губам Валентины Петровны.
— А я, честно говоря, уже прикидывать начала, когда Оксана успела от тебя понести. — В ее голосе звучали виноватые, извиняющиеся нотки. — И Оксана тут ко мне прибегала, плакала, просила, чтобы я не верила письмам, которые Ромка показывает, — он их, дескать, сам написал. Да так красиво, сказала, сочинил! Читаешь — оторваться нельзя. Вот стервец, а? Совести у него нет…
Но Сергей Владимирович не поддержал праведного гнева супруги.
— Зря ты это, мать, — сказал он негромко, как бы размышляя вслух. — Парень ведь не виноват, что отец у него пьет. Вот он и придумал себе другого. Да не просто придумал, целый роман в письмах сочинил! Глядишь, ведь писателем еще станет, еще на их развалюхе мемориальную доску прибьют, музей сделают, — он снова расхохотался.
— Тут плакать, не смеяться нужно, — оборвала его жена. — Наш Олег из-за кого пьяный пришел? Не доску нужно прибить, а его самого.
— Ты же слышала, Роман никого не поил, — миролюбиво возразил Сергей Владимирович. — А вот Олегу всыпать бы невредно. Здоровый уже парень, скоро четырнадцать.
— Как же, писатель, — не унималась Валентина Петровна. — Читала я его сочинения. Одних ошибок миллион. Да и книг он не читает. Написал, что Печорин с Грушницким помирились на дуэли… Да даже последний двоечник знает, чем эта дуэль закончилась! Фильм же был, если читать не хочет, хоть бы телевизор смотрел.
— Все он читал, и все он знает. Даже про то, что Лермонтов Печорина с самого себя списал. Вот Роман и поправил Михаила Юрьевича — не мог, дескать, лермонтовский двойник человека убить. И ты лучше бы обратила внимание не на ошибки, Валюша, а на то, с какими подробностями и деталями он место дуэли описывает. А линия поведения дуэлянтов? Ведь этого у Лермонтова и в помине нет! Многое, конечно, наивно местами, но свежо и интересно, черт возьми. Способный мальчишка! И характер есть. Наш, может, и талантливее его, но слабоват, на своем настоять не может, а у этого вон какая сила воли. Ты бы на кладбище в полночь пошла?
— Я что, не в своем уме? — Одна только эта мысль заставила Валентину Петровну поежиться. Инцидент, таким образом, был исчерпан, а Роман вскоре переключился с эпистолярного жанра на мрачную фантастику, накатав залпом сразу три кладбищенские новеллы…
…Самолет мягко (ласково — как подумалось Олегу) коснулся родной земли, постепенно сбавляя скорость, помчался по взлетной полосе. Шереметьево встретило Олега разноязыким говором, неторопливой, степенной суетой.
В тот же день он поездом уехал в областной город и наутро с дорожной сумкой через плечо — со всем своим багажом — выходил на пристань знакомого речного вокзальчика. Сердце его учащенно забилось, а глаза невольно увлажнились…
Он тут же направился к дощатому строеньицу с узким, точно бойница, окошком. Написанное от руки расписание висело, как всегда, прямо над кассой. Установив, что до прихода его «лайнера» остается еще целый час, Олег уселся на щербатую садовую скамейку и закурил, с любопытством озирая окрестности…
Когда-то этот живописный приволжский город стал для него родным домом. Закончив районное училище, он поступил в областной интернат для музыкально одаренных детей, но поселился не в общежитии, а у родственников отца — местного уроженца. Первое время, конечно, скучал по родному Бабушкину, но потом в город приехал Роман, и все опять вошло в обычную колею. Романа перетащил сюда тренер областной спортшколы, заметивший одаренного подростка на одной из областных спартакиад. Роман увлеченно занимался легкой атлетикой, учился в вечерней школе, а жил в общежитии спортшколы. Теперь все время его было занято тренировками, поездками на сборы. Короткие же часы досуга он делил с Олегом и многочисленными подружками.
Ему было только четырнадцать, а девчонки уже липли к нему как мухи. Каждый раз Роман пытался знакомить с ними и Олега, но тот под каким-нибудь предлогом отказывался, говоря:
— Рома, посуди сам, о чем я с ними буду разговаривать?
— Чудак, — смеялся Ромка. — Да разве с такими разговаривают?
— А что тогда? — наивно вопрошал Олег.
— Трахаются, дурак.
Но Олег только краснел и отнекивался. Намазанные, грубоватые красотки областного масштаба не возбуждали в нем даже простейшего животного чувства. Тем более что опыт такого рода он уже приобрел во время летних каникул, которые проводил, естественно, в родном поселке…
К тому времени его детской любви, Таньке-лягушонку, исполнилось четырнадцать. Короткая модная стрижка вместо косичек, ярко-белые, вытравленные перекисью волосы, торчащие в разные стороны, короткая джинсовая юбка, открывающая стройные, уже девичьи, а не девчоночьи, ноги — так выглядела та, которой было суждено стать предшественницей сначала Марины, а потом Элеоноры.
Отношения их развивались в лучших традициях поселкового романа. Сначала Олег и Татьяна стали частенько захаживать в «Волжские зори». Если день выдавался солнечный и собирались на пляж, Олег заходил к Таньке домой и та, нисколько не стесняясь, скидывала с себя халатик и начинала преспокойно при нем переодеваться. Натягивала трусики-бикини, лифчик — узенькую полосочку какого-то прозрачного материала. Как-то Олег спросил девочку, откуда у нее такой модный купальник. Танька расхохоталась и сказала, что получила его от одного отдыхающего в свой день рождения. Олегу почему-то стало неприятно, и он больше к проблеме Танькиного «прикида» не возвращался.
Особенно нравилось Таньке шокировать Олега в домотдыховском кинозале. Стоило только вырубиться верхнему свету, как она тут же, наклонясь всем телом в его сторону и приговаривая «ой, не видно», начинала наваливаться на него своей крепкой, уже хорошо развитой грудью. Ощущение близости, доступности девичьего тела кружило голову юноше. И та, чувствуя это, вдруг как бы случайно опускала ладонь на его колено и принималась поглаживать его ляжку, иногда поднимаясь до самого паха…
Однажды, зайдя к Татьяне домой (родители, как всегда, были на работе), Олег нашел ее лежащей в постели совершенно голой. Девушка просила помочь ей одеться, но когда Олег с халатиком в руке приблизился к кровати, горячие девичьи руки обвили его шею, а полные, подрагивающие от желания губы прижались к его губам.
Буквально через две минуты ему удалось освободиться от ее объятий, но все уже было кончено, все, что должно было произойти, произошло. В ужасе перед содеянным Олег вскочил с постели и стал лихорадочно застегиваться. Танька, разбросав ноги и руки по измятой простыне, наблюдала за ним с лукавой усмешкой на губах.
— Я… я женюсь на тебе, — задыхаясь, забормотал Олег. — Слышишь, обязательно женюсь. Тебе уже четырнадцать… Придется подождать, а родителям мы объясним…
— Да на черта ты мне сдался, пианист! — захохотала девчонка. — Сам на стипендию живет, родительскими посылками кормится. Да я за одну ночь в доме отдыха зарабатываю столько же. Пока, правда, многие боятся. А кстати, у тебя бабки есть? Я имею в виду, с собой.
— Есть, — ошеломленно пролепетал Олег. — Я ведь думал… хотел тебя пригласить… В десять тридцать пароход приходит… Можно покататься, в ресторане посидеть.
— Пароход с рестораном успеется, — Танька быстро, деловито натянула старенькие заплатанные трусики, накинула халатик. — А пока давай сюда бабки. Сколько там у тебя — полтинник? Ладно, и полтинник сойдет.
Она выхватила из протянутой руки Олега деньги, чмокнула его в щеку и… быстро вытолкала за дверь.
Так закончилась первая в жизни Олега любовь…
…Два года спустя его приняли на первый курс теоретико-композиторского отделения музыкально-педагогического института имени Гнесиных, по классу композиции. Олег чувствовал себя на седьмом небе — сбывались его самые заветные мечты… Было лишь одно «но» — комнату в общежитии он делил с двумя второкурсниками, которые явно не собирались отдавать себя без остатка служению высокому искусству. Сожители Олега были явно не прочь и бутылочку после лекций раздавить, и с девушками пообщаться накоротке. Второкурсники оказались также большими любителями картишек, и по вечерам в комнате, куда поселился Олег, то и дело собиралась шумная, подвыпившая компания. В таких случаях Олег и после занятий оставался в институте, до поздней ночи засиживался за роялем, исписывая за вечер целые кипы нотной бумаги. Так продолжалось примерно полгода, и Олег уже начал отчаиваться…
Выход, однако, нашелся, и нашли его, как ни странно, сами старшие товарищи Олега, которым надоела постная физиономия «первачка». Скинувшись, они сняли на стороне комнату, получив таким образом долгожданную возможность оттягиваться на свободе.
На студенческом жаргоне это называлось иметь в комнате «мертвых душ». Теперь Олегу ничто не мешало налечь на учебу, а главное, сочинять свою собственную музыку. Результаты не замедлили сказаться. Скоро Олег Романов — единственный из первокурсников — участвовал в показательном концерте института, который демонстрировался по телевизионному каналу на всю страну. А в следующем учебном году ему удалось и другом обзавестись. Однажды, зайдя в столовую Гнесинки, он в самом начале длинной очереди обнаружил знакомый стриженый русый затылок и не менее знакомые широкие плечи. Парень повернулся, взял поднос, и сомнения исчезли — перед ним с подносом в руке стоял друг детства Роман Гвоздев.
— Ромка, черт! Ты откуда взялся?
Роман тоже очень обрадовался Олегу, но по своей привычке к розыгрышам тайну своего появления в Гнесинке открыть отказался.
— Ты здесь на соревнованиях, — попробовал угадать Олег. — А сюда зашел, потому что в студенческих столовых дешевле.
— Это я и без тебя, земеля, знаю, — покровительственно ухмыльнулся Роман, — сам теперь студент.
— Физкультурного?
— Не угадал, дружище, — важно сказал Роман. — Я в литературный поступил, имени Горького. А с большим спортом завязал.
Об остальном догадаться было нетрудно. Литературный располагался на Тверском бульваре, Гнесинка — на улице Воровского. Зато общежития, правда, были в разных концах Москвы. У Ромки — недалеко от Останкина, у Олега — на Хорошевском шоссе. Но что значили подобные мизерные расстояния для двух молодых волжан, которых благосклонная судьба снова свела вместе в таком огромном и многолюдном городе, как Москва?
Пожалуй, одно только обстоятельство омрачало их вновь вспыхнувшую дружбу. Непонятно каким образом, но Роману удалось поселиться в общаге… с девушкой. Соседка (и не только соседка) Романа приехала из Рязани, имя ее было Наташа, но откликалась она только на имя Нинон. Эта самая Нинон была вполне нормальной восемнадцатилетней девушкой, не толстой и не худой, не красивой и не безобразной, если бы… Если бы не волосы, которые она периодически красила в самые разнообразные цвета, начиная от синего и кончая оранжевым, и ее странные наряды, состоящие в основном из каких-то пестрых лохмотьев. Нинон училась на отделении поэзии, а все свое свободное время проводила лежа в кровати с сигаретой во рту. Впервые увидев Нинон из Рязани, Олег прямо-таки перепугался.
— Лапочка, познакомься, мой друг детства, Олег, — представил его девице Ромка. — Учится в Гнесинке на композитора.
— Нинон, — не вставая, девушка вытянула вперед руку с длинными ногтями, выкрашенными в зеленый цвет. Волосы у нее были ярко-синего цвета, и Олег сразу же подумал, что это какая-то родственница Романа, приехавшая подлечиться в Москву.
— Я поэтесса, у меня депрессия, — объяснила Нинон.
Удивительно, но он оказался не так уж далек от истины.
Теперь ему надо было сообразить, что делать с протянутой рукой, не целовать же… Но рука явно требовала поцелуя. Смешавшись, он слегка пожал вялые пальцы и тут же опустил обратно. Рука упала, стукнувшись об пол.
— Пойду поставлю чайник, — сказал Роман.
— Не уходи, — попросила его подружка. — Побудь с нами пару минут. Знаешь, я попробую совратить твоего друга.
Она села и внимательно посмотрела на Олега.
— А он похож на Блока, — медленно встав с кровати, она стала стаскивать через голову похожий на разрезанный на полосы мешок наряд.
Олег стоял у двери, чувствуя себя законченным идиотом.
— Попробуй, — невозмутимо посоветовал подружке Роман и снова взялся за чайник. — А я пока вскипячу чаю.
— О-о, — вдруг закричала девица, — какая жестокость! Ты меня не любишь, ты готов уступить меня первому встречному, — и она разразилась крупными, тоже сине-зелеными слезами.
— Пошли погуляем, — вздохнул Роман. — Пусть успокоится.
— Ромка, она же чокнутая, — недоумевал Олег. — Клоунесса какая-то. Зачем ты с ней живешь?
— Наташка? Да брось ты, — Роман беззаботно отмахнулся, — обыкновенная деваха, только косит под декадентку. Им задали лирический цикл, а у нее стихи не идут. Вот и ищет повод для ссоры и, разумеется, страдания. Пообижается так, а потом, глядишь целую дюжину стихов выдаст. Про любовь неразделенную, конечно. Меня из-за нее весь поэтический семинар в этакие жестокие бессердечные красавцы записал. А живу с ней, потому что хозяйка она хоть куда: готовит неплохо, ну и в сексуальном отношении недурна. Между прочим, похоже, налево не ходит, только вид делает.
— Ну вы, письменники, даете! — прыснул Олег.
— Эх, Олег, — пожал плечами Роман. — Студент везде студент. Гуляй пока молод. А женишься, сразу же хомут повесят — работа, дети…
— Представляю себе, — не унимался Олег, — лица твоих, когда ты свою Нинон домой привезешь.
— А кто тебе сказал, что привезу? — удивился Роман. — Ну нет! Нам, провинциалам, жениться следует только на москвичках. Ты можешь спать с кем хочешь, где хочешь и сколько хочешь, разумеется, выключив из числа девственниц: эти или сами достанут, или родители приедут и по шее накостыляют, но жениться надо только на столичной. Женишься на иногородней и ту-ту-ту! — в какую-нибудь Тмутаракань на веки вечные загремишь. И будем мы тогда с тобой всю жизнь детишек учить: ты — музыке, я — литературе и русскому языку плюс физкультура.
Сначала Олег подумал, что Роман шутит, но вскоре убедился, что женитьба на москвичке стала его настоящей идеей-фикс. Следуя этому плану, Роман не реже трех-четырех раз в неделю отправлялся в какое-нибудь людное кафе или популярный театр, что сказывалось довольно чувствительным образом на состоянии тощего студенческого кармана. Последнее обстоятельство было довольно существенным для Олега, старавшегося не пользоваться помощью родителей. Иногда он буквально умолял Романа оставить его в покое и взять с собой какого-нибудь пижонистого оболтуса, но друг был неумолим.
— Мы с тобой великолепно смотримся вместе. У нас разная наружность, ты — брюнет, я — блондин, разная манера поведения. Но именно поэтому мы отлично дополняем друг друга. Если я приду один, меня примут за ловеласа, если с каким-нибудь уродом или дебилом, девушек это отпугнет. Будем снимать сразу двоих. Кому-то придешься по душе ты, кому-то я, и все будут довольны, — терпеливо объяснял Олегу Роман.
Захаживали они и в столичный Дом литераторов. Роман проводил Олега через вход, показывая вахтерше свой студенческий билет. Потом они непринужденно прогуливались по фойе, любовались развешанными по стенам картинами, курили и разговаривали, сидя в креслах. Если бы не эти беседы, Олег вряд ли бы вынес подобные светские мероприятия.
Потом Роман командовал: «Пора, прошли две, кажется, подойдут», и они шли вслед за намеченными «жертвами» в ресторан. Садились неподалеку. Как только Роман замечал, что девушки стали посматривать в их сторону, он тотчас же начинал действовать. Знакомиться, правда, не спешил, сначала подходил к столику, за которым ужинала какая-нибудь всем известная знаменитость, здоровался, тихо произносил, как потрясен последней вышедшей в свет вещью знаменитости, говорил, что сам студент Литинститута и мечтает когда-нибудь написать что-нибудь стоящее. Растаявшая знаменитость тут же желала «коллеге» счастливого будущего, и Роман возвращался на место. Со стороны это смотрелось так, словно разговор шел между близко знакомыми людьми. После этого он уже поворачивался к девушкам, обаятельно улыбался, и оставалось только пересесть к ним за столик — девушки не возражали.
Не возражали новые знакомые и против продолжения знакомства с молодыми прозаиком Гвоздевым и талантливым композитором Романовым. Но — вот беда! — сами-то они обычно оказывались студентками ВГИКа или ГИТИСа, приехавшими в Москву из той же самой Тмутаракани и проникшими в ЦДЛ по знакомству или пригласительным билетам.
Сначала Роман тратил уйму денег, заработанных потом и кровью на разгрузке машин и вагонов по ночам, чтобы кормить в ресторане ЦДЛ иногородних искательниц приключений, поскольку считал, что воспитанный парень никогда не спросит о том, где работает или учится его новая знакомая, из какой семьи происходит. Когда прогорел так три раза, поумнел и стал интересоваться сразу. Услышав про то, что девушки начинающие, но преуспевающие и подающие надежды актрисы, называл с той же обаятельной улыбкой адрес их общежития, а потом предлагал:
— Вы красивые девушки, если хотите, давайте приятно проведем вечерок и расстанемся. Не хотите, расстанемся сейчас.
Остальное зависело от чувства юмора и планов девиц. Как правило, они соглашались.
— Все равно вечер потратили зря, — хохотали девушки. — Почему бы не извлечь из него удовольствие?
Шли обычно к ним, у актеров нравы были тоже не особо строгие. К Роману было нельзя — там жила Нинон, у Олега — его муза. Олег искренне верил, что гений и распутство «вещи несовместимые». Вообще, если бы можно было совсем обходиться без женщин, Олег только бы вздохнул с облегчением. Но природа, молодость брали свое, и он время от времени вступал в мимолетные и недолговечные интрижки с «подругами подруг» Романа…
…Задумавшись, Олег так ушел в себя, что даже не заметил, как к пристани подошел его пароход. Очнулся он только тогда, когда перед глазами закачались буквы, от одного вида которых защемило сердце — «Волжские зори».
— Отдать концы!
Он поднял голову. Зычный грубоватый голос принадлежал какому-то верзиле в капитанской фуражке на рыжей, прямо-таки огненной шевелюре.
Олег печально усмехнулся — неужели это и есть тот самый юнга, с которым его познакомил Роман, когда они после окончания первого курса, веселые и молодые, возвращались домой, в Бабушкино, где их нетерпеливо ждали родные и две путевки в дом отдыха «Волжские зори». Господи, сколько же волжской воды утекло с того памятного дня…
Пароход отчалил, и Олег, выждав удобный момент, подошел к капитану.
— Я самый и есть, — разулыбался тот, когда Олег сначала напомнил ему о том лете, а потом перечислил всех общих знакомых. — Сашка, то есть Александр. — Капитан поглубже надвинул капитанскую фуражку на ярко-розовые уши. — А вы и есть тот самый Олег Романов. Очень, очень приятно…
Они разговорились — как старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки. «Некоммуникабельный» Олег совершенно неожиданно для себя стал рассказывать Сашке о Швейцарии, попенял на жену, которая загнала их единственного сына неизвестно куда…
Простодушный Сашка тем не менее прекрасно понял Олега.
— А чего зря по свету мотаться, — солидно кивнул бывший юнга. — Я вот тоже в мореходку собирался, хотел свет повидать. Да так и застрял здесь… И, между прочим, нисколько не жалею. Вода — она везде вода. А ее здесь — вон сколько…
Он обвел руками проплывающие мимо берега.
— Не знаю, как ты, а я считаю, что Волга — она как море. И приключений всяких и происшествий здесь случается не меньше, чем в каких-нибудь там тропиках. Вот, например, такая история. Вез я как-то молодоженов. Прямо со свадьбы. Она в фате, он в костюме… Счастливые такие… А потом приезжаю опять, — тут Александр сделал выразительную эффектную паузу, — оказывается, утонул тот парень. Причем при весьма загадочных обстоятельствах. Конечно, наехала милиция, стали выяснять, как и что. Утопленник все-таки не хрен собачий, а губернаторский сын. Бились, бились, да так ничего и не выяснили. А некоторое время спустя, — тут Сашка заговорил, понизив голос, — домотдыховский инструктор физкультуры отдал мне вот этот медальон. — Сашка полез в карман и достал какую-то вещицу, завернутую в тряпочку. — Велел выбросить, да мне чего-то жалко стало. Тем более что на ней надписи выгравированы. Смотри! «Андрей + Ира = любовь», — вслух прочитал он.
— А кто это?
— Эти самые молодожены и есть. Андрей — сын губернатора, а Ира — его жена. А вот другая надпись, которую она этому самому Игорю сделала. Между прочим, как раз в ту самую ночь, когда ее муж утонул.
«Игорю от Иры Гордеевой, — прочитал Олег. — Спасибо за ночь». Ну и что?
— А то, что этот самый Игорь, который мне этот медальон отдал, и сам загнулся.
— Как загнулся? Умер?
— В Волге утонул. И тоже при загадочных обстоятельствах. И тоже ничего выяснить не удалось. Темная, в общем, история, таинственная. И у нас здесь этих тайн вообще хоть пруд пруди. Особенно в «Волжских зорях». Вот уж действительно заклятое место. А еще…
Причалили. Олег, выслушав еще одну историю о симпатичном старичке, которого обобрала и утопила в реке какая-то лихая деваха и распростившись с рыжим капитаном, сошел на берег. Он сразу же направился к пятнадцатому домику — именно эту цифру Роман назвал ему по телефону. Но он оказался заперт. Олег глянул на часы — восемь вечера, как раз время ужина.
«Скоро должны вернуться», — усаживаясь на крыльцо, подумал Олег.
— Дядя, ты хочешь внутрь зайти? — к нему подошел маленький мальчик. Ярко-коричневый от загара, темноволосый, с круглыми карими глазами.
— Хотел бы, — сказал Олег. — Да дверь закрыта.
— Хочешь, открою? — предложил малыш. — Я, знаю, как открыть.
— Ну давай, — засмеялся Олег, предвкушая, как удивится Роман, его дети и жена, если они, конечно, выписались из больницы, обнаружив его в запертом домике.
Мальчик ловко, как обезьянка, вскарабкался по стволу дерева, росшего рядом с домиком, отломил ветку, просунул ее между створками окна, отодвинул язычок задвижки, открыл форточку, потом залез и через минуту отпер дверь изнутри.
Олег вошел, огляделся. Странное дело — изнутри дом выглядел совершенно необитаемым. Шкаф, аккуратно застланные кровати. И — никаких вещей.
— Меня Сережка и Максим научили открывать, они часто ключи забывали, — сказал малыш. — А ты мне, дядя, что за это дашь?
Олег сунул руку в карман и протянул мальчику какую-то денежную купюру.
— Десять тысяч хватит?
— Десять тысяч? — мальчик деловито сунул деньги за пазуху грязной маечки. — Годится.
— Слушай, а ты не знаешь, куда делись Сережа, Максим? — Олег еще раз недоуменно оглянулся. — И где их папа?
— Знаю, — мальчик с готовностью кивнул головой. — Максим, Сережа и Кирюша вместе с мамой уехали домой.
— А отец, дядя Роман?
— Не знаю, — малыш вдруг повернулся и кинулся к выходу.
Олег, впрочем, не стал его удерживать — ясно, что все равно не миновать идти в административный корпус. Идти, однако, не хотелось — ведь именно там, на первом этаже, и жила когда-то Марина. Его Марина…
…Полная дама в желтом костюме, в вырезе которого было видно начало пышного бюста, с золотой цепочкой на красивой шее, блондинка, не поймешь, крашеная или нет, если да, то краска невероятно дорогая, важно восседала на директорском месте.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте! — Дама метнула на вошедшего строгий взгляд и вдруг расплылась в улыбке. — Здравствуйте, проходите, пожалуйста.
— Меня зовут Олег Романов, — начал Олег. — Я только что приехал из Цирюха… то есть из Москвы. Мне срочно нужно повидать одного вашего отдыхающего, Романа Гвоздева.
— Господи, да кто же вас не знает, — дама всплеснула полненькими ручками. — Недавно в «Спид-инфо» интервью с вами давали — о том, как вы живете, и кто ваша жена, и что сын за границей учится. А вы случайно не помните меня? Я же Таня, — она смутилась. — Ваша соседка бывшая… Неужто забыли?
— Таня? — Олегу показалось, что пол покачнулся под его ногами.
— Забыли? — переспросила она. Голос ее звучал тихо, почти робко. «На черта ты мне сдался, пианист…» Неужели это она тогда так кричала? — Да, то есть нет, не забыл. — Он тем не менее быстро оправился от растерянности. — Так я о Романе, Татьяна…
— Сергеевна, — подсказала она, — как и вас. — И вдруг лицо ее исказила плаксивая гримаса. — А Романа нет, Олег Сергеевич.
— Как нет? Где же он? Он мне еще вчера звонил.
— Звонил, звонил. Вот отсюда и звонил. А сегодня утром, — Татьяна громко всхлипнула, — погиб. Разбился на машине. И моя вина в этом есть, Олег Сергеевич. Я ведь ему машину дала. Роману жену с сыном нужно было из больницы забрать. Он утром пришел ко мне, рано совсем, часов в пять. Сказал, что хочет ехать, — Таня достала платок, шумно высморкалась. — Ах, вы же не знаете ничего, Олег Сергеевич, — она стала рассказывать, что произошло с их другом детства, как он неожиданно заболел, как стали жаловаться на него отдыхающие… Какие видения у него были, как она была вынуждена обратиться в милицию. Разумеется, опустила только постельную сцену, но это было ее личное дело, других оно не касалось. — Мне бы самой за Лидой съездить, или, как он раньше предлагал, вместе с ним поехать, но я так боялась его. Неизвестно, что может сделать сумасшедший, если его рассердить, так врач сказал. Я и не стала спорить. Он ведь совсем был чокнутый, когда зашел, страшный, бледный. А ночью гроза была, дороги у нас сами знаете какие. Вот он на крутом повороте и… Ну, одним словом, врезался в дерево. И сразу же насмерть. Через два часа только обнаружили. Какая-то машина проезжала… Ой, да что это с вами?
Олег тяжело опустился на услужливо пододвинутый директрисой стул.
— Я… я ничего не понимаю. — Он в растерянности потер пальцами лоб. — Он звонил, он говорил…
Нет, невозможно было поверить, что Романа, Ромки уже нет в живых. И если это все-таки произошло, то должна быть какая-то причина. Но — какая, какая? Надо выяснить, разобраться. Это его обязанность, долг перед Ромкой и его семьей.
— Я пока здесь поживу, — твердо сказал он, поднимаясь. — Можно это как-то оформить, Татьяна Сергеевна?
— А вы в пятнадцатый заселяйтесь, — оживилась Татьяна. — Поживите, отдохните у нас. Если вы, конечно, не боитесь. Но, знаете, его туда не заносили, сразу «Скорую» вызвали и в морг, — она перешла на доверительный шепот.
Олег выразительно посмотрел на часы.
— Ой, уже двенадцатый час, — заторопилась Татьяна. — Пойдемте, я вам чистое белье выдам. А то кастелянша уже спит.
Он вернулся в домик, застелил одну из кроватей, лег, с удовольствием вытянув уставшие за день ноги. Сон, однако, не шел. Стоило закрыть глаза, как перед ним снова и снова вставала «бельевая». Там, среди толстых кип пахнувшего хозяйственным мылом белья, он и нашел ее, Марину. Вернее, нашел не он, а все тот же Роман…
…Началось же все с того, что Роман в первый же день их приезда в дом отдыха пролил бутылку красного вина на свою кровать. Изображая гения, он лежал на кровати, положив ногу на ногу, изрекал умные вещи по поводу «литературного процесса» и пил из горлышка «Кагор». Олег, подражая другу, в не менее важной позе валялся напротив с сигаретой в зубах. Впрочем, их хватило ненадолго — Олег посмотрел на Романа, Роман на Олега… Обоих разобрал неудержимый смех, причем Роман поперхнулся вином и несколько красных капель упало на простыню. Друга Олега это обстоятельство, однако, нисколько не смутило.
— Не годится будущему светилу русской литературы спать в такой грязи. — Он собрал залитую вином постель в охапку и направился к двери. — Пойду поменяю.
Вернулся он, однако, нескоро и с задумчивым видом швырнул белые чистые простыни и наволочку на стул, но промахнулся.
Олег кинулся подбирать рассыпавшееся белье.
— Ай, да брось ты, — сморщился Роман. — Лучше слушай сюда. Я только что с такой девчонкой познакомился — закачаешься! Она — дочка кастелянши, приходит в прачечную матери помогать. Она и белье мне поменяла. Причем — без звука… Соображаешь, к чему веду?
Олег демонстративно зевнул — судя по всему, его друг опять выходил на «тропу войны».
— Да ты погоди, — Роман в радостном возбуждении зашагал, почти забегал по комнате. — Посмотрел бы ты, какая это красотка! Глазищи — во! Между прочим, и имя подходящее — Марина. Гордая такая. Правда, диковата немножко. Ничего, с нашей помощью обтешется. Знаешь, Олежка, я ее к нам в гости пригласил. И она, между прочим, согласилась.
— Когда? — вскинулся на кровати Олег.
— Сегодня вечером. Кстати, я и о тебе позаботился. Попросил подружку привести. Посимпатичнее…
— Ну уж дудки! Ты как знаешь, а я к своим пойду. Надо стариков навестить. Ведь почти год не виделись.
— Иди, дорогой, иди. Но возвращайся пораньше, долго не задерживайся. Ох, Олежка, если бы ты знал, какая девушка!
Вместо ответа Олег запустил в друга подушкой. Удивительно, но рассказ Романа о красавице дочери кастелянши заинтриговал Олега. Очевидно, это был тот самый случай предчувствия, которым одаривает всех нас время от времени всемогущая судьба. И Олег твердо пообещал другу вернуться еще засветло, но дома, увидев отца сидящим на крыше сарая с молотком в руке, тут же присоединился к нему. Ремонт растянулся на целый день, и на вечеринку он попал уже к шапочному разбору. Открыв дверь, он невольно отшатнулся — одна из девушек взвизгнула так, как будто увидела привидение. К тому же от порыва ветра погасла стоящая на столе свеча…
На ощупь найдя коробок, Олег чиркнул спичкой. Из темноты выступили фигуры сидящих на диване: Роман, естественно, посредине, две девушки по бокам. Несмотря на то, что свечка еле-еле теплилась, Олег сразу же угадал Марину. Роман не обманул — дочь кастелянши действительно можно было назвать красавицей. На прекрасной длинной шее покоилась прелестная девичья головка. Черные густые волосы были подстрижены модным каре, но, в отличие от других девушек, Марине удивительно шла такая прическа. Ровная челка достигала тонких черных бровей, изящно изогнутых, большие глаза — наверно, из-за слабого освещения — казались бездонными. Свеча внезапно погасла, опалив ему пальцы, и прекрасный образ поглотила тьма. Олег еще раз чиркнул спичкой и, приказав себе сосредоточиться на том, что делает, зажег спичку. Огонек постепенно разгорался, и теперь Олег смог разглядеть и вторую гостью. Девушка с круглым и милым лицом сидела, испуганно забившись в уголок дивана.
— Это Лида, — сказал Роман, небрежно кивнув в сторону простушки. — А это, — тут Роман положил свою могучую длань на хрупкую изящную руку красавицы, — это Марина… Мариночка…
Марина не отняла своей руки и обрадованный Роман, склонившись головой к ее плечу, что-то неслышно зашептал ей на ухо…
Олег, не выдержав этого зрелища, выскочил на крыльцо. Подрагивающими пальцами вытащил из пачки сигарету, закурил. Через минуту на крыльце появился Роман.
— Олежка, будь другом, — Роман дышал прерывисто, возбужденно. — Проводи Лидку домой, а то она боится.
— Слушай, Роман, — Олег стряхнул пепел прямо себе на рубашку. — Оставь этих девчонок в покое. Зачем нам лишние неприятности? Учти, нашкодишь, приехать сюда мы уже не сможем.
Несмотря на все его старания, голос Олега предательски дрогнул. Роман заглянул другу в глаза.
— Значит, клюнул-таки на прекрасную кастеляншу? Тогда почему инициативу не проявляешь? Честно говоря, девушка на меня не падает. Можно сказать, редкий случай. Я уж и так, и этак… Да что ты как пятнадцатилетняя девчонка, — усмехнулся Роман. — Это же все-таки дом отдыха, а не монастырь. Так что давай дуй к Марине, а я уведу Лидочку. Кстати, тоже ничего девочка…
— Брось, Роман, не надо, — Олег испуганно схватил друга за руку. — Пустая это затея, все равно ничего не получится. Она такая…
— Она дочь нашей прачки, только что закончила школу и помогает матери стирать грязное белье и выдавать чистое, — перебил Олега Роман. — Одним словом, Золушка, а не принцесса. Пока. Конечно, красива, кто спорит, но ведь и ты тоже принц хоть куда.
— Придурок!
— Ну-ну, — Роман дурашливо закатил глаза. — Стой здесь, она сейчас прибудет в золоченой карете.
Роман исчез прежде, чем Олег успел его остановить, а через минуту послышались легкие шаги и на крыльце появилась Марина.
— Рома сказал, что ты меня звал, — произнесла она. — Я слушаю тебя, Олег.
Но это он слушал ее. В голосе Марины звучала настоящая музыка! Только потом он сообразил, что она что-то сказала и надо отвечать. Но — что? Он замялся, не зная, с чего начать…
— Я знаю, ты музыку пишешь, — Марина первая нарушила молчание. — А я пою, так, для себя, для друзей.
Олег, не ожидавший такого поворота разговора, внутренне сжался. Музыка была для него святыней. А для Марины? А что, если для этой, в сущности, совсем ему незнакомой девушки музыка, песня просто еще одна возможность блеснуть, произвести впечатление? И потом… Есть ли у нее вообще голос?
Но Марина выжидательно молчала, и ему ничего не оставалось, как предложить себя в качестве слушателя.
— У Романа есть гитара, — сказал он, поколебавшись. — Я могу саккомпанировать.
Гитара входила в набор совращения девушек у Романа, поэтому он всюду таскал ее за собой. «Баб после лирических песен особенно тянет на секс», — говаривал он.
— Нет, туда мне идти не хочется, — покачала головой девушка. — У них настрой не тот. И сопровождение мне не нужно, такие уж у меня песни — только для голоса. Так что петь могу где угодно. А знаешь что, — она задорно тряхнула челкой, — давай возьмем лодку и сплаваем на остров. Там я тебе и спою…
Последнюю фразу она произнесла просто, почти обыденно, но Олег почувствовал, как его прошиб горячий пот. Бог с ним, с ее пением, главное — она, кажется, им заинтересовалась. А перспектива остаться с желанной девушкой наедине, на «части суши, со всех сторон окруженной водой» (почему-то, должно быть, от сильного волнения, в голову полез школьный учебник географии) заставила его сердце учащенно забиться.
…Через полчаса они уже выходили на мрачный, точно ощетинившийся камышом и осокой ночной берег. Марина выпрыгнула из лодки, подбежала к поваленному дереву… С тяжелым сердцем он наблюдал, как она садится, расправляет юбку руками, очевидно, приготовляясь петь. Подавляя вздох, он присел неподалеку от нее на песок… Девушка запела… Однако не какой-нибудь эстрадный шлягер, чего так опасался Олег, и не романс, которые уже тогда входили в моду. Украинская народная песня — безыскусная и задушевная — вдруг полилась над притихшей рекой. Голос у Марины оказался сильный и красивый. «Под стать самой певице», — невольно подумал Олег, но скоро забыл обо всем, отдавшись набирающей силу песне.
И слова, и мелодия ее были пропитаны тем предчувствием счастья, которое рождается только в юных и влюбленных сердцах. «Расскажи мени, любишь ты чи ни», — пела Марина, и его сердце сжималось, и хотелось броситься к ее ногам с заверениями о своей любви…
Но когда куплет закончился: «Я навик твоя», — это стало завершением неначатого разговора, и его слова были уже никому не нужны. Она встала, закончив песню, и подошла близко-близко. В ее лице, поднятом к небу, было то же чувство, что в песне, и она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы… От этого поцелуя закружились белеющие в темноте стволы деревьев, ярче засияли звезды на черном небе… И Олег со всей силой молодой страсти ответил на поцелуй Марины. Продолжая ласкать друг друга, влюбленные опустились на траву, и окружающий мир перестал существовать для Олега.
Да, наконец-то это была не мимолетная интрижка, не просто удовлетворение физической потребности. Экстаз, который охватил его, был сродни чему-то высокому, чистому. Подобные минуты он переживал только тогда, когда в тиши студенческой аудитории склонялся над оживающими под его пальцами клавишами пианино. Олег гладил сквозь тонкую ткань платья теплую упругую грудь Марины и видел, как, отвечая его восторгу, вспыхивают ее глаза. Но девушка вдруг мягко отстранила руку молодого человека, высвободилась и встала. Он решил, что это отказ, растерялся, но не посмел настаивать — это было бы слишком большим чудом, соединиться, стать одним существом с девушкой. Но она сняла платье, и движения ее были так просты, так естественны! И раздевалась, и снимала нижнее белье Марина так же красиво, как пела песню. И он снова — в который уже раз за этот вечер! — потерял голову. Сам того не осознавая, помогал ей раздеваться, и сам каким-то образом остался без одежды. А потом были ее губы на его губах, и вкус ее кожи на его губах — и все было необычным, сладостным, волшебным! Никогда еще слияние с женщиной не приносило ему такого острого наслаждения, и потом, когда все кончилось, такого полного, телесного и душевного покоя.
Когда они поднялись с расстеленного на траве Марининого платья, на светлой ее ткани расползалось темное пятно. Олег вздрогнул — пятнышко чем-то напоминало раскинувшего свои щупальца крупного паука. Перехватив взгляд Олега, Марина подхватила платье и, такая беленькая и стройная в ночной мгле, спустилась к реке. Вскоре оттуда донесся плеск воды.
— Пойми меня правильно, Олег, — сказала Марина, вернувшись. — Мы с мамой очень близки. Но она считает меня еще ребенком, и ей очень трудно будет понять, что я уже взрослый человек.
Она произнесла это просто и непринужденно, без какой-либо аффектации, но Олег вдруг почему-то почувствовал себя безмерно виноватым перед этой, совсем ему неизвестной женщиной…
Маму Марины он увидел на следующий день и сразу же узнал. Впрочем, не узнать ее было бы просто невозможно — она сидела с Мариной в столовой, за столом для обслуживающего персонала.
Честно говоря, Олег даже не успел ее хорошенько разглядеть — так быстро он перевел взгляд на милое личико Марины. Он ожидал, что та смутится, уронит на пол вилку или ложку, а может быть, даже выбежит из-за стола. По крайней мере, так, ему казалось, должна вести себя девушка при виде мужчины, накануне лишившего ее невинности… Ничего похожего! Марина просто подняла на вошедшего глаза и, улыбнувшись уголком рта, приветливо кивнула головой. Вот разве щеки ее слегка порозовели. Возможно, впрочем, что это ему просто показалось, поскольку Марина с мамой — невысокой, полной женщиной лет сорока — вскоре ушли.
— А Марина не ходит на берег? — спросил он у Лиды, через полчаса появившись на пляже. Рядом с ней, с тем самым роковым полотенцем через плечо, сидел довольно ухмыляющийся Роман.
— Почему же, ходит, — охотно ответила Лида. — Но у них с матерью сейчас уйма работы, как всегда после окончания смены. Так что Марине сейчас не до пляжа.
Лицо Олега огорченно вытянулось. Заметив это, Роман хлопнул его по плечу и весело рассмеялся.
— Не журись, казак. Это дело поправимо. Возьми-ка лучше полотенчико. Смотри, как казенную вещь мы с тобой изгваздали. Надо бы заменить… Смекаешь? Да цветочков где-нибудь по дороге нарви.
…Марина была в кастелянской одна — раскладывала свежие комплекты по полкам. Наволочки — отдельно, простыни — отдельно. Марина сортировала белье с такой легкостью и грацией, что незаметно вошедший Олег даже залюбовался. Закрыть дверь без стука ему, однако, не удалось.
— Мама, это ты?
Не дождавшись ответа, обернулась. Волосы у девушки были в беспорядке, челка сбилась набок, но она не смутилась, лишь так же спокойно и нежно улыбнулась ему, а когда увидела букет в его руках, румянец на смуглых щеках стал ярче, и ярче заблестели глаза, делая ее еще красивее. Больше никак она своей радости не выразила, словно это тоже было в порядке вещей — парень с букетом в этой комнате.
— Спасибо, — сказала она, взяв букет. — Какие красивые настурции. Это с клумбы, что напротив кинозала? — Глаза ее смеялись. Счастливый, что угодил, он кивнул головой.
Она вывела его из кастелянской и повела дальше по этажу, туда, где располагались жилые комнаты для обслуги. На двери, которую она открыла, была цифра девять.
— Это моя мама, Елена Ивановна, а это Олег, — представила она его.
— Так вот кого моя Мариша полюбила, — сказала мама позже, когда они пили чай, сидя за круглым столиком в их комнате. Олег сам вырос не в хоромах, и более чем скромная обстановка их комнаты нисколько не смутила его, он сразу же почувствовал себя как дома, хотя Маринина мама его немного и смущала — она слишком пристально разглядывала «жениха», и в ее взгляде явно читалась затаенная мысль: не обидит ли ее дочь этот молодой человек, приехавший из столицы? Они разговорились. И Елена Ивановна, и Марина были родом из одного с Олегом поселка, и у них там был домик, но жили они обычно в доме отдыха, где работала Елена Ивановна. И в школе училась Марина в той же, что и Олег, но только шестью годами позже. А в четырнадцать она увидела первое выступление Олега по телевидению — он исполнял этюд собственного сочинения. Сочинение Олега произвело на Марину сильное впечатление.
— Знаешь, я два дня была просто сама не своя, — вспоминала с улыбкой Марина. — Ведь наш поселковый парень, и вдруг такая музыка.
— Но и ты тоже из нашего поселка, — ответил в тон девушке Олег. — А как поешь.
Они вышли на улицу и, не сговариваясь, направились к причалу, сели в лодку. Долго лежали потом на берегу «своего острова» и смотрели в звездное небо.
— А мама все поняла, разве скроешь что-нибудь от того, кто тебя любит, — сказала Марина. — Она боится за меня. А я ей сказала, что ты хороший и никогда не сделаешь мне дурного.
— Знаешь, я даже вчера немножечко растерялся, — начал он. Но ей не нужно было ничего объяснять, она и так понимала его с полуслова.
— Из-за того, что так сразу все произошло? — Марина нисколько не смутилась. — Но ведь я, как только тебя увидела, поняла, что это судьба. Что ты предназначен мне, а я тебе.
Олег буквально замер от восхищения. Как просто и ясно она выразила то, о чем он сам только что подумал. Больше они о любви не говорили… Да и зачем говорить о том, что и так понятно без слов.
— Ты словно знала, что я приду с цветами, — сказал он, прощаясь, — даже не удивилась.
— А разве могло быть по-другому? — ответила она. Он вернулся в домик, полный раздумий о том, как бы сделать так, чтобы быть вместе с ней всегда. Перед домиком на веревке, протянутой между деревьями, сушилось постельное белье Романа.
— Это я постирал, — заявил Роман. — Решил проявить благородство. А то мы с Лидкой набезобразничали…
Дверь отворилась, и на пороге их домика появилась Лида. Девушка была в легком домашнем халатике.
— Хорошо, — признался Роман, — Лида мне тоже помогала. Вернее, стирала она. Зато я руководил.
На следующий день, уступив комнату «молодоженам», Олег переехал на диван в гостиной. Всю ночь он проворочался на своем узковатом ложе, а наутро, войдя в столовую, тут же направился к столику, где завтракали Марина с мамой.
— В нашем институте скоро начнутся вступительные экзамены, — сказал он. — И тебе, Марина, надо подать документы на вокальное отделение. Елена Ивановна, с таким голосом, как у вашей дочери, нельзя зарывать себя в глуши. Тебе надо учиться, Марина. Поедем в Москву вместе, я помогу тебе…
Олег так разгорячился, что не заметил, как схватил Марину за руку. Но та мягко, хотя и решительно отобрала у него свою руку.
— А мама? А Полина? Она еще совсем маленькая. Нет, Олег, — Марина невесело улыбнулась и покачала головой. — Спасибо тебе, конечно. Но боюсь, что с учебой ничего не получится. Это не для меня.
Олег чуть не задохнулся от возмущения. Такая смелая, умная девушка и такие глупости говорит.
Неожиданно на помощь Олегу пришла Елена Ивановна.
— Поезжай, Мариша, — посоветовала она. — Может, правда, станешь певицей. Талант, он ведь Богом дается, нехорошо его прятать от людей. И обо мне не беспокойся, мне наш директор давно обещал помощницу дать. А ты институт кончишь, работать начнешь. Я слыхала, что певицы неплохо зарабатывают. Будешь нам помогать.
Но Марина продолжала колебаться…
— Да, конечно, я хочу, чтобы мы были вместе, — признался он ей, когда они опять оказались на острове. — Но еще больше я хочу, чтобы ты нашла себя в искусстве.
— Хорошо, — согласилась она. — Если ты так считаешь…
…На следующий же день, распростившись с Романом и Лидой, они уехали в Москву. А потом были экзамены, прослушивание. Приемная комиссия отметила не только вокальные данные, но и природную артистичность абитуриентки из поселка Бабушкино. Марина прошла конкурс и была принята на первый курс музыкального института имени Гнесиных. Домой возвращались с победой.
В первый же день приезда Олег привел Марину домой.
— Сын, я тебя недооценивал, — вынужден был признать отец, знавший Марину еще по школе. — Это девушка — настоящее сокровище. — Понравилась Марина и матери.
— О такой невестке можно только мечтать, — сказала она ему, когда Марина ушла. — Говорят, матери ревнуют своих сыновей к их избранницам, но я буду только счастлива, если ты женишься на Марине. Ей я могу доверить тебя полностью и не волноваться за тебя.
В сентябре, с началом занятий в вузах, молодым людям предстояло вернуться в Москву. Поехали втроем: Роман, Олег и Марина. На перроне вокзала их ждали провожатые: Лида и маленькая белобрысенькая девочка с торчащими врозь косичками — Полина. Сестренка повисла на Марининой шее, а заплаканная Лида сунула Роману какой-то сверток. В вагоне сверток с пирожками был тотчас же развернут.
— Пирожки что надо, — сказал Роман, задумчиво жуя. — Если бы не был писателем, обязательно на Лидке женился.
— А как же московская прописка? — ухмыльнулся Олег, лежащий в обнимку с Мариной.
— Каюсь, ошибался, — Роман покорно склонил голову. — Главное качество будущей жены — заботливость. Серьезно, вы только попробуйте, какие пирожки печет!
— Лида очень хорошая, — серьезно сказала Марина. — Смотри, Роман, пробросаешься.
Не отвечая, Роман протянул ей развернутый, весь в масляных пятнах кулек.
…Марина поселилась в общежитии, на том же этаже, где была комната Олега. Роман же опять воссоединился с Нинон, но и Олег был теперь не один. Все свое свободное время он проводил с Мариной. Правда, стоило ему почувствовать очередной приступ вдохновения, как девушка под каким-нибудь благовидным предлогом исчезала. Зато, как только работа подходила к концу, она становилась первым и самым внимательным слушателем его произведений. Вспоминая тот период своей жизни, Олег вынужден был констатировать, что никогда больше не писал он так легко и плодотворно. И педагоги не могли нахвалиться Олегом.
— За последнее время вы сильно продвинулись, — сказал ему профессор, который вел у них композицию. — Думаю, что как композитор вы уже состоялись. Разумеется, возможности для роста всегда есть… Главное, не остановиться на достигнутом, не почить на лаврах.
Единственным предметом, с которым у Олега не складывались отношения, была музлитература. Увлекшись сочинением, он несколько раз пропустил занятия, что, естественно, не осталось без внимания холеного, модно одетого дядьки — преподавателя Белоусова. Когда подошла зачетная сессия, он категорически отказался принимать зачет у нерадивого студента, что было чревато серьезными неприятностями. Олег упал в ноги Белоусову, но тот был непреклонен. Студенту Романову грозил академический отпуск (то есть потеря целого года), а то и исключение.
Но неожиданно «англичанин» — как прозвали Белоусова между собой студенты — сменил гнев на милость.
— Хорошо, Романов, — сказал он Олегу, заглянув в аудиторию, где тот уныло наигрывал на рояле какую-то минорную мелодию. — Можете приходить на зачет. Но знайте, если бы не Эля…
Дочь «англичанина» Эля Белоусова была однокурсницей Олега и к тому же еще весьма хорошенькой, живой и пухленькой девушкой. Но Олег не знал, что Элька еще и такой замечательный товарищ! Ради него, Олега, она использовала свои родственные отношения, заступилась за несчастного двоечника перед отцом. Олег тут же, в коридоре, отловил отзывчивую однокурсницу и расцеловал ее в розовые щечки. Эля так и вспыхнула от радости…
С тех пор они подружились. Олег познакомил Элю с Мариной, и теперь она время от времени забегала к ним в «общагу» — поболтать, выпить чашечку растворимого кофе. И с Мариной у Эли сложились очень теплые, доверительные отношения. Эля, постоянно восхищавшаяся красотой Марины, не раз говорила Олегу, что красавица с такими голосовыми данными настоящее сокровище и Олегу надо держать ухо востро, чтобы какой-нибудь мэтр не увел у него Маринку из-под носа. Счастливый влюбленный сначала только смеялся, но когда Марине, делавшей несомненные успехи, предложили продебютировать во втором составе исполнителей Большого театра и его подруга стала регулярно по вечерам посещать репетиции, Олег призадумался… Впрочем, такая маленькая капля дегтя не могла испортить целую бочку их благоуханной, их прекрасной, как наступающая весна, любви.
В марте, когда на московских улицах наконец-то появились снегоочистители, в комнату общежития на Хорошевском шоссе, где жил Олег и хозяйничала Марина, ввалился Роман Гвоздев. Не разуваясь, Роман прошел к окну и упал в кресло, оставив за собой черные следы.
— Я женюсь, — объявил он, сияя от радости. Олег и Марина недоверчиво переглянулись. — Да-да, женюсь, — повторил Роман. — И знаете, на ком? На Лидке. Только вчера письмо от нее получил. Оказывается, у нее… то есть у нас с ней, родился ребенок. Представляете себе, ребята, настоящий живой ребенок!
Он так вскрикнул, что голосовые связки не выдержали, но Роман все-таки продолжил, хрипя и откашливаясь:
— У Лидки твоя мама, Олег, роды принимала, поэтому обо всем и узнали… До этого она ото всех скрывала, от кого беременна… А когда рожала, меня стала звать, и Валентина Петровна меня моментально вычислила. Сергей Владимирович сейчас же позвонил, спрашивает: «Не хочешь дать ему свою фамилию?» Какая, к черту, фамилия, говорю, я на ней женюсь.
Тут всегда сдержанная Марина захлопала в ладоши и бросилась Роману на шею.
— Да посудите, разве бросают таких женщин? — Роман схватил со стола чей-то недопитый стакан и залпом опрокинул его. — Отдалась без истерик, расстались без упреков, и никаких посягательств на мою свободу. А ведь под сердцем носила моего ребенка. Даже не написала ни слова, в письмах только и сообщала о погоде и поселковых новостях. Нет, таких женщин не бросают. А хозяйка какая! — не умолкая, восхищался он.
Этим же вечером Олег посадил друга на поезд.
— А как же москвички? — смеясь, спросил он на прощанье.
— А, пошли они куда подальше, — отмахнулся Роман. — Женишься, потом в случае чего даже кулаком по столу стукнуть не сможешь, сразу скажет: ты мне обязан всем. А я мужчина и хочу себя мужчиной чувствовать. Да и какая мне разница, где писать, там или здесь. Был бы письменный стол и машинка. Лев Толстой тоже не в Москве жил.
— А как же Нинон? — напомнил Олег. — Небось, если бы знала о твоей любви к детям, не сделала бы от тебя аборт.
Романа как-то передернуло, и он сразу же посерьезнел.
— Можешь, конечно, не верить, — с расстановкой сказал он, — но я узнал об этом… из ее же стихотворения. «Аборт» называется. Да она похлестче нашей Таньки, та из любви деньги делает, а эта стихи. Представляю, что она сейчас напишет, читатели рыдать будут над моей подлостью. Нет, к черту и москвичек, и поэтесс, и да здравствует семейная жизнь с нормальной бабой!
— Я тоже рожу тебе сына, — пообещала Олегу Марина, когда вечером они лежали в обнимку в его постели. Со всех четырех сторон сквозь тонкие перегородки доносились звуки музыкальных инструментов. Олега особенно доводила соседка за стеной, без конца повторяющая один трудный аккорд, который казался ему элементарным. А Марина сердилась, когда репетировать начинал тромбонист, живущий над ними, — тембр тромбона казался ей слишком резким. Но когда они лежали вот так, обнявшись, все это не имело большого значения…
Не случайно много лет спустя Олег вспоминал эту маленькую комнату с визгливыми звуками, проходящими через стены, с облезшим лаком на черном пианино, с продавленными пружинами на кровати, с клопами, ползающими под отклеившимися обоями, как самое чудесное место на земле.
— Сын будет похож на тебя, черноглазый, кудрявый. И тоже будет играть на рояле, — мечтала Марина. — Вы будете ездить на конкурсы, а я вас буду ждать.
— Это будет дочка, — возражал Олег. — Она будет петь, как ты, и на конкурсы будем ездить вместе. И прическа у нее будет каре, как у мамы, и глаза зеленые, родниковые.
— Нет, будет сын, — настаивала Марина — не то в шутку, не то всерьез.
— Ну ладно, сначала сын, а потом дочка, — милостиво разрешил Олег и, смеясь, добавил: — Господи, как же время долго тянется. Ты еще только на первом… Слушай, давай плюнем на мою комнату и поженимся. Пусть забирают мой «кабинет».
— Какая разница, расписаны мы или нет, — вздохнула Марина. — Все равно мы как муж и жена. А без «кабинета» тебе нельзя. И если я буду постоянно торчать у тебя перед глазами, заниматься вокалом, то ты писать не сможешь. Давай я лучше рожу, у меня с малышом тоже будет своя комната, и ты будешь к нам приходить, когда у тебя будет нетворческое настроение. А потом, когда будет можно, ты его усыновишь и женишься на мне. Он не обидится, я ему все объясню. Скажу: сынок, твой папа гений, мы должны с этим считаться.
Предложение было лестное, но… преждевременное. Беременность и маленький ребенок означали бы для Марины конец карьеры.
— Только когда встанешь на ноги, реализуешь себя, будем и детей заводить, — сердито сказал Олег. — Ведь тебе только восемнадцать.
— Да, уже восемнадцать, — вздохнула Марина. Гром грянул, как всегда, среди ясного неба. Молодой паре катастрофически не хватало их «степухи», и Марина втайне от Олега устроилась продавать мороженое на лотке. Кому нужно мороженое в морозы, не очень понятно, но масса замерзших женщин в тулупах под белыми халатами мерзли в февральские морозы около передвижных холодильников. И Марина, конечно же, простыла, а мартовские сквозняки подбавили жару, уложив ее на неделю в постель.
До сих пор Олег мало интересовался бытом, никогда не задумывался, каким образом Марине удается не только организовать стол, но даже покупать какие-то вещи. Когда она подарила ему на день рождения джемпер из натуральной мягкой голубой шерсти, он очень удивился такому дорогому подарку.
— Ах, Олежка, не в деньгах счастье, — засмеялась Марина. — Я транжирка, не могла его не купить. Посмотри, как этот цвет пойдет к твоим глазам и волосам.
Джемпер ему действительно был к лицу. Но о том, на какие шиши он образовался, Олег узнал, только когда Марина слегла с тяжелой ангиной. А он-то считал, что увеличилась репетиционная нагрузка в Большом.
— Пока вам повезло, — сказал врач Марине, осмотрев ее горло. — Связки не поражены, но советую напрягать их как можно меньше, поберечься хотя бы полгодика… И — главное! — никаких переохлаждений.
Она пообещала и теперь после занятий шла с ним в общежитие. Но по вечерам опять убегала в Большой — слушать, как поют другие.
Вскоре Марина стала получать денежные переводы из дома — маме повысили зарплату. Теперь Олега беспокоило только одно — Марина приходила из театра поздно, иногда за полночь. Однажды Олег, не выдержав, устроил ей сцену ревности, и Марина, расплакавшись, во всем призналась. Оказалось, что три раза в неделю, когда не было репетиций, она ходила петь в один из модных ресторанов. Звуковая аппаратура в этом «заведении» барахлила, и иногда ей приходилось не петь, а буквально перекрикивать оркестр. К экзаменационной сессии голос у Марины сел…
— Я же вас предупреждал, — укоризненно сказал врач. — Ну что теперь с вами делать? Берите академический отпуск. Годик отдохнете, станете как новенькая.
Олег и Марина уже направились к двери кабинета, но врач остановил Олега.
— Задержитесь, молодой человек, я расскажу вам о режиме для вашей леди.
Марина вышла, и врач поманил к себе Олега, предварительно попросив его закрыть дверь поплотнее.
— Боюсь, молодой человек, что случилось непоправимое, — сказал он, когда Олег выполнил его просьбу. — Похоже, что ее голосовые связки травмированы настолько, что о настоящем — вы понимаете, о чем я говорю, — пении, речи уже быть не может. Конечно, ваша подруга может продолжить учебу и даже получить диплом, но какое будущее ее ждет? Работа массовика в сельском клубе? Для девушки с ее внешними данными это, прямо скажем, неблестящая перспектива. Убедите вашу подругу взять академический отпуск. Возможно, за год у нее появятся новые интересы и она со временем сможет переквалифицироваться… Ну, скажем, в драматическую актрису или, на худой конец, стать манекенщицей.
Беднягу Олега точно обухом по голове хватило. Марина, которой педагоги в один голос сулили прекрасное будущее на оперной сцене, называли новой Неждановой, навек потеряна для музыки, для искусства? Его разум не в состоянии был смириться с таким ударом судьбы. Только спустя три дня он нашел в себе силы честно рассказать о своем разговоре с врачом.
К его удивлению, Марина восприняла это известие относительно спокойно. Только кровь вдруг отхлынула от ее и так не блещущих румянцем, впалых щек. Девушка и сама подозревала, что с горлом у нее дела обстоят плохо.
— Давай распишемся, — предложил он. — И будем жить как жили. Ты возьмешь академический отпуск, но останешься в Москве, со мной. В конце концов, что произошло? Жизнь все равно продолжается.
— Вот именно, — подхватила она. И, уже окончательно оправившись, подошла и вскинула обе свои руки ему на шею.
— Жизнь продолжается, — положив голову на грудь Олега, Марина прижалась к нему всем телом. — И главное, чтобы Олег Романов, музыкант милостью Божьей, занял в ней подобающее место.
На следующий же день, подав заявление об уходе из училища, Марина съехала из общежития в снятую для нее Олегом крохотную комнатенку. А еще через два дня сообщила, что устроилась работать дворником в один из прилегающих к училищу домов. И вскоре Олег с удивлением увидел, что все постепенно утряслось и их совместная жизнь вошла в привычную колею. С той только разницей, что встречаться теперь они стали не у него, а у Марины, и он, таким образом, незаметно для самого себя превратился в одного из тех, кого соседи называют приходящими мужьями и которыми буквально кишит Москва — ко всему привыкший и все испытавший, радушный и равнодушный одновременно город.
Так продолжалось вплоть до летних каникул Летом им пришлось ненадолго расстаться. Олег, чтобы немного подработать, поехал на гастроли с бригадой артистов филармонии. Исколесили они буквально полсвета. А когда Олег вернулся, Марины уже не было в Москве — уехала домой, к маме.
Первым побуждением Олега было рвануть в родное Бабушкино. Но занятия вот-вот должны были начаться, и он ограничился тем, что выслал Марине почти все заработанные деньги, сопроводив их отчаянным и страстным, наполненным упреками и объяснениями в любви письмом.
Так началась их переписка, на целый учебный год заменившая им друг друга, его уютный «кабинет», ее милую комнатушку в коммуналке на Герцена, 37.
Никогда до этого, да и после не доводилось переживать такого острого, буквально испепеляющего чувства одиночества.
Как-то в один из таких одиноких вечеров он возвращался с концерта Шнитке. Темнота вечера, рано опускающаяся на землю осенью, моросящий дождь, как будто навалились на плечи, пригибали к земле. И Олег ужасно обрадовался, когда на троллейбусной остановке его окликнул знакомый голос… Оказалось, что его догнала однокурсница Эля Белоусова. Молодые люди разговорились о последних вещах Шнитке, композитора, такого непохожего на своих современников. Олег слушал суждения Эли с большим интересом, который особенно возрос, когда речь зашла и о его, Олега, музыке.
— В твоих последних вещах столько благородного минора, — говорила Эля. — Наверное, правы те, кто считает, что художник, чтобы сотворить настоящее, должен много страдать.
Они так заговорились, что Эля сама не заметила, как троллейбус подвез их прямо к «общаге». Теперь Олегу ничего не оставалось, как пригласить сокурсницу на чашечку чая. Но они выпили не чая, а кофе, и Эля, взбодрившись, заговорила так, что Олег просто рот раскрыл — честно говоря, он забыл, что собеседница учится на теоретическом отделении. Внезапно Эля остановилась…
— Ну, мне пора, — она взглянула на часы, которые показывали уже два часа ночи. — Заговорились с тобой, и о времени забыли, — она встала.
— Куда ты? Поздно ведь, — Олег досадливо сморщился. — Метро уже не ходит. Разве что такси.
— Ну, ты можешь меня проводить, — она засмеялась, подошла к окну. — Ой, какой ливень. Вымокнешь, пока дождешься машину. Да ты не волнуйся, я пошутила насчет проводов, слишком уже холодно и мерзко. Да и я девушка взрослая и самостоятельная.
— Все равно, взрослая, оставайся, — засмеялся он. — Вахтерша уже и дверь давно закрыла на замок и спит сама где-нибудь.
— А как же ты? — спросила она. — Где ты спать будешь? К соседям пойдешь? Да они уже третий сон видят.
— Ну здесь еще целых три кровати, — поколебавшись, ответил Олег. — Устроюсь…
В том, что он проведет ночь с девушкой в одной комнате, Олег не видел ничего предосудительного — ведь они с Элей просто друзья. Он даже обрадовался ее присутствию, как если бы рядом с ним вдруг оказался, скажем, Роман. Вскоре же, однако, выяснилось, что он заблуждается, хотя и искренне…
— Пить хочу! — Эля привстала на своей кровати, потянулась к чайнику.
Олег тоже не спал, лежал с открытыми глазами. И он не мог не видеть, как обтягивает тело его гостьи ткань комбинации, как выпирают под ней груди, вырисовываются бедра. Да, Эле не надо было стыдиться своей фигуры. Что же касается Олега… Можно сколько угодно говорить с женщиной, но, оставшись с ней вдвоем в темной комнате, мужчина чувствует себя прежде всего мужчиной. И Олег ощутил прилив желания. Его самого это не удивило, ведь он привык к близости с женщиной… Но Эля, почувствовав на себе его взгляд, быстро юркнула под одеяло.
— Прости, Олег, я забылась, — сказала она. — Привыкла с девчонками в вашей «общаге».
Значит, поняла. Он отвернулся к стене, теперь уже прислушиваясь, как она ворочается с бока на бок, тяжело вздыхая. Так прошел еще час. Неожиданно Эля поднялась и села…
— Черт подери, — сказала она жалобным голосом. — Олег, ты спишь?
— Я не могу уснуть, — признался он.
— Вот и я тоже, — она удрученно развела руками. — Слушай, мы не дети. И мне кажется, это естественно, что мы хотим друг друга. Конечно, ты любишь Марину, да и у меня есть парень. Но одно дело любовь, другое — секс.
…Конечно, такого подъема — телесного и духовного — он не ощутил, но, надо отдать должное Эле, искусством предварительных ласк и поцелуев она владела в совершенстве. Умело доведенный до «белого каления», он поднялся и достал из тумбочки презерватив.
— Я не очень люблю эту штуку, — тяжело дыша, сказала Эля, — постой… У меня с собой есть противозачаточные таблетки. Может быть, так будет лучше? Они новые, не гормональные, отцу из Лондона привезли.
Он тоже не любил пользоваться «противогазом» и потому согласился. Эля выпила таблетку, легла.
— Подействует только через десять минут, — сообщила она. — Будь осторожнее.
Все, что произошло у них дальше, выглядело как приятная, хотя и сложная процедура. Эля ничуть не стеснялась своего тела, и ее опыт подогрел его страсть.
— В постели не бывает ничего безнравственного, — изрекла она в перерыве между ласками, — хорошо то, что нравится обоим.
— Ты замечательная, Элечка, — Олег расстроганно поцеловал славную девушку, думая о том, что в отсутствие Марины он всегда сможет прибегнуть к ее почти товарищеской помощи. А прекратить эту необременительную связь он всегда успеет…
Олег, подобно Роману, не страдал самонадеянностью. Но оказалось, что, еще раз понадеявшись на себя в ту ночь, он здорово просчитался. Оказалось также, что за минутную слабость ему еще предстоит заплатить такую высокую цену, которая ему и не снилась.
…Еще раз встретившись с Олегом, Эля сама вдруг прекратила эту связь. Более того, ранее такая приветливая, дружелюбная, стала избегать Олега, даже в коридоре стараясь незаметно проскользнуть мимо. И в столовой, когда он занимал ей место в очереди, демонстративно становилась в хвост.
— Небось опять в кого-нибудь втюрилась. — Олег долго не мог понять, что кроется за явной враждебностью бывшей подружки. — Вот и психует. Ну ничего, перед Элькой ни один нормальный парень не устоит.
Придя к такому «утешительному» выводу, Олег наконец успокоился и прекратил попытку наладить контакты с предметом своего мимолетного, как он думал, увлечения.
Но однажды… Зайдя на общую кухню, чтобы поджарить на ужин яичницу с вареной колбасой — его дежурным блюдом в последнее время, — он стал невольным свидетелем следующего разговора.
— Интересно, думает ли наш неприступный композитор признавать своего ребенка?
Он обернулся — две какие-то девицы, не замечая его, пускали дым в открытую форточку.
— Да, кто бы мог от него ожидать — умирал от любви к Маринке, а тайком спал с Элькой. Некрасиво.
У Олега задрожали руки, сковородка накренилась, и оба яйца, выкатившись из нее, шлепнулись на пол. Девушки обернулись и, смерив Олега презрительным взглядом, поплыли к двери…
…Только теперь он обратил внимание на то, что живот и бедра у его бывшей подруги раздались, а личико, наоборот, осунулось.
— Поздравляю, Эля, — сказал он, поймав наконец-то Элю в коридоре. — Материнство — великий дар природы. А когда твоя свадьба? Познакомишь со своим парнем?
— У меня никого нет, — Эля, закусив губу, опустила кудрявую головку. — Я тогда просто так сказала, чтобы ты меня не прогнал. Это будет внебрачный ребенок. А за поздравление спасибо, — она повернулась, чтобы поскорее уйти, но Олегу удалось заметить, что на глазах девушки блестят слезы.
— Постой, — он обнял ее за плечи. — Прости, я ведь не хотел… Не знал, — он обнял ее за плечи.
— Как же, не знал, — ехидно бросила проходящая мимо них однокурсница.
Пришлось отойти в сторону.
— Эля, все считают, что это мой ребенок, — сказал Олег, озираясь. — Это правда? Прости, но ты должна честно ответить. Для меня это очень важно.
— Правда ли это? — Эля еще ниже опустила голову, и слезы мелкими бисеринками рассыпались по паркетной плитке. — Не волнуйся, Олег.
Как будто камень свалился с души. Олег радостно обнял девушку, прижал ее к себе.
— Не волнуйся, — досказала она. — Хотя это и правда. Ребенок действительно твой. Но я тебя ни в чем не виню. Сама, дурища, виновата. Оказывается, таблетка была вагинальная, а я приняла ее орально. Но весь ужас не в этом, Олежка, — Эля снова горько заплакала. — Мама меня поддержала, только вот папа… Он очень переживает. Но из ребят я никому не говорила и не знаю, кто распустил эту сплетню, честное слово. Ты тут ни при чем, я сама воспитаю нашего мальчика.
— Белоусова, Романов, консультация уже началась.
Голос ассистентки профессора Белоусова напомнил Олегу, что его неприятности только начинаются.
Первым, кого он увидел, войдя в аудиторию, был профессор Белоусов. Элькин папаша стоял за кафедрой и в упор смотрел на опоздавших. Эля потянула Романа за руку, и они вместе опустились на одну скамейку.
— Ты вправе бросить меня, Олег, — шепнула Эля… — Но знай, что я всегда тебя любила…
— Белоусова, прекратите разговоры, — рассерженно рявкнул обычно спокойный «англичанин». — Что касается вас, Романов, то вы прямо сейчас можете покинуть аудиторию. Вам консультация не понадобится, потому что экзамен я у вас принимать не буду. И в экзаменационную ведомость вы не включены. А сейчас зайдите в деканат. Там вас обо все проинформируют.
Олег, буквально убитый услышанной новостью, поплелся в деканат. Но декан в ответ на его умоляющий взгляд только руками развел:
— Конечно, до экзамена мы вас допустим, но… сами понимаете. Нельзя же, батенька, так манкировать посещением! Белоусов утверждает, что и знания у вас на нуле. Мой вам совет: идите и готовьтесь… Авось смилостивится ваш англичанин.
Всю ночь Олег просидел над учебниками. И вопросы попались знакомые, так что по билету он ответил без запинки. Но когда пошли дополнительные вопросы, Роман понял, что Белоусов сознательно «валит» его.
— Этого же нет в учебнике, — не выдержав, возмутился он.
— Конечно, нет, — согласился Белоусов. — Но я еще на первой лекции предупредил ваш курс, что читать буду не по учебнику. Время идет вперед, многие сведения устаревают, много нового открывают ученые, в том числе и я. Кстати, моя программа утверждена в Министерстве образования и одобрена ректоратом института, где вы, молодой человек, имеете честь учиться. Но вы этого не знаете, лекций вы не посещали, и ничего, кроме «неудовлетворительно», я вам поставить не могу. Не имею, знаете ли, права, невзирая на ваши многочисленные таланты, о которых премного наслышан.
Тут кто-то из однокурсниц вывел из аудитории Элю, которой вдруг стало плохо. Олег вышел следом, поняв, что экзамена ему не сдать ни с первого, ни со второго раза. В коридоре стояла бледная, почти зеленая Эля.
— Олег, клянусь мамой, я не знаю, кто ему сказал, — бросилась она к Олегу. — Кому-то больше нечем заняться, и ему сообщили. А может, он и сам догадался.
Олег вернулся в общежитие, позвонил своему педагогу.
— Я обо всем знаю, голубчик, — сказал профессор. — Вопрос о вас ставился на кафедре. Слишком много уж вы пропустили. Между прочим, не только философ против вас, но и преподавательница английского. Не понимаю, чем вы так досадили Белоусову! Учтите, он авторитетный музыковед, и с его мнением у нас в институте все считаются. Мне очень жаль вас, голубчик, но… Попробуйте-ка сами как-нибудь с ним договориться.
Поблагодарив профессора за совет, Олег повесил трубку и застыл в тяжелом раздумье. Итак, семья Белоусовых предоставляла ему два выхода из положения. Первый — он поступает так, как велит ему сердце, то есть уезжает, а потом женится на Марине… Да, но что его в этом случае ждет? В лучшем случае музыкальная школа в районном центре, если там есть места. Конечно, можно поехать в Саратов, попробовать перевестись на младший курс. Но кто поручится, что и туда не достанет рука всемогущего Белоусова? Значит, самому искать работу? Но какая работа может быть в провинции для недоучившегося пианиста? Должность клубного массовика-затейника, которую, кстати, врач предрекал Марине. Олег даже застонал вслух. Нет, он не сможет, не посмеет предать свою любовь. Но у него, Олега, есть долг и перед своим талантом. Он не только хочет заниматься любимым делом… Он мечтает писать прекрасную музыку и дарить ее людям.
Олег снова не спал всю ночь, но утром с тяжелой головой и кругами под глазами пошел на консультацию по английскому.
— Я должна допустить вас к экзамену, хотя не хотела бы этого делать, — сказала преподавательница. — И должна сказать, шансов сдать мой предмет у вас нет никаких.
Он не сомневался в этом и пришел лишь ради того, чтобы увидеться с Элей.
— Она нездорова, — сообщила подруга. — Она мне звонила, сказала, что вряд ли появится в ближайшие дни. У нее сильный токсикоз, в основном на нервной почве.
Пришлось выяснять телефон Белоусова в деканате.
— Олег, это ты? — Голосок у Эли был тихий и несчастный. — Знаешь, я так рада тебя слышать. Прости меня, если можешь…
Олег открыл рот для глубокого и сильного вдоха — совсем как пловец перед прыжком в воду.
— Почему ты молчишь? — всхлипнула Эля. — Ты сердишься?
И он не выдержал — «прыгнул».
— Ты согласна выйти за меня замуж? — спросил он Элю.
— Что? — На этот раз замолчала она.
— Я спрашиваю, ты согласна стать моей женой? — повторил он.
— Но ты не любишь меня, ты любишь Марину, — вздохнула Эля.
— Эля, я… — Олег на секунду запнулся, но тут же продолжил: — Я люблю тебя и прошу стать моей женой.
На том конце провода раздалось шмыгание носом, потом Эля спокойно произнесла:
— Конечно, не годится ребенку расти без отца. Я могу сказать об этом родителям, но ты не передумаешь? Хотя, что я говорю, прости.
Через три дня вместе они сдавали английский язык. Эля делала перевод текста за себя и за него, а преподавательница делала вид, что не замечает: женщин в положении расстраивать не рекомендуется. Еще через три дня, когда все студенты уже отдыхали на каникулах, они вместе явились пересдавать экзамен по музлитературе. К тому моменту их заявление шесть дней уже лежало во Дворце бракосочетания. Эля экзамен прошлый раз не сдала, потому что почувствовала себя нехорошо на первом экзамене, и хвосты были лишь у них двоих. Кстати, и в деканате, где они вместе получали допуск, он сразу же ощутил изменившееся к себе отношение. Декан приветливо улыбался, разговаривал как с хорошим приятелем. А профессор Белоусов, когда они заявились к нему в аудиторию, лишь махнул рукой, когда Олег попытался взять билет, и вывел ему в зачетке его постоянную оценку по музлитературе. Олег, однако, не ушел, а сел дожидаться свою невесту на заднюю скамейку.
Надо сказать, что с дочкой, профессор не был столь любезен и, несмотря на ее положение, придирчиво гонял ее чуть ли не по всему курсу. Впрочем, Эля, как всегда, отвечала блестяще. После экзамена она предложила отправиться в кафе и обмыть благополучное окончание сессии…
Олег выпил три рюмки коньяку, впервые нормально поел за последние дни. Домой, в общежитие, он вернулся отяжелевший и почти успокоившийся. Но в «общаге» его поджидал новый сюрприз. Всегда добродушная, приветливая тетя Паша сделала каменное лицо и буквально сквозь зубы процедила, что ему только что звонила Марина… Но «девочки» сказали, что Романов где-то гуляет (это тетя Паша, разумеется, прибавила от себя), и Марина пообещала позвонить еще раз, попозже.
Олег представил себе, как Марина глубокой ночью идет по берегу Волги на переговорный пункт, и ему стало плохо. Через полтора часа на вахте раздался телефонный звонок. Тетя Паша тут же поднялась со стула и прошествовала в коридор. Олег буквально сорвал трубку с рычага.
— Олег, почему ты не приехал на каникулы? — Голос у Марины был тихий, приглушенный расстоянием.
— Я завалил сессию, — честно ответил он.
— Правда? — Ее голос, в котором звучали никогда ранее не слышанные им надтреснутые ноты, тут же стал таким, как всегда, спокойным. — А мне твои соседки только что такую чушь про тебя сказали. Ты прости, что им поверила, пожалуйста.
— Марина, слушай… Слушай меня, — он заговорил, постепенно повышая голос. — Слушай меня, родная — он почти уже кричал. — Я скоро приеду и все тебе объясню.
— Что объяснишь? — не поняла она. И, помолчав, спросила: — Я хочу знать только одно — скажи, ты по-прежнему меня любишь?
— Люблю, — почти крикнул он. — Люблю!
— Значит, все в порядке, — она повесила трубку прежде, чем он успел что-то добавить.
Олег поднялся в свою комнату и с размаху бросился на кровать. На следующий день он сообщил невесте, что уезжает домой, в Бабушкино.
— Я обязательно должен ехать домой. Старики ждут и вообще… — Он замолчал, отводя глаза в сторону, но умница Эля и сама обо всем догадалась.
— Конечно, Олежка, ты должен объясниться с Мариной. Она прекрасный человек, и нельзя допускать по отношению к ней бестактности. — На последнем слове Эля запнулась, но тем не менее продолжила: — Только не задерживайся, в середине февраля очередной показательный концерт, отец говорил, что в ректорате уже все решено. Ты у них главный гвоздь программы, и это, говорят, будет не просто выступление, а негласный конкурс. Победителю будет предоставлена возможность поехать на конкурс в Италию. Отец говорит, что все уверены в твоей победе…
До свадьбы с Элей оставалось полмесяца, и Олег ехал в Бабушкино с твердым намерением сказать Марине все. Поезд приходил в областной город утром, потом нужно было выбирать между автобусом и пароходиком. На этот раз обычно предпочитавший водный путь, как более быстрый, Олег поехал на медленном рейсовом автобусе.
Всю дорогу он тупо смотрел в окно, подбирая слова для объяснения с Мариной. Однако когда в салоне автобуса раздалось: «Следующая остановка «Поселок Бабушкино», он готов был к встрече с любимой не больше, чем полтора часа назад.
Автобус тем временем приближался к поселку, уже стали видны издали кирпичные пятиэтажные дома. За последние годы поселок разросся, и в административных и проектных учреждениях района и области постоянно ставился вопрос, считать ли Бабушкино поселком городского типа или малым городом. В классификации по народнохозяйственному профилю разногласий не возникало: город или поселок, но в любом случае курортный.
Местные жители, разумеется, об этом не знали и очень бы позабавились, узнав, что все они кому-то принадлежат. Бабушкинцы любили свой поселок, который появился гораздо раньше курортного комплекса с престижным домом отдыха, турбазами, спортивными базами, пионерскими лагерями. Конечно, аборигены прекрасно понимали, что прожиточный минимум обеспечивают им курортники. Даже зимой, когда замерзала Волга, привлекающая не только гостей из области, но и из других областей, даже из столицы, курорт не замирал. Знаменитые бабушкинские горы собирали сотни горнолыжников и любителей санного спорта. Круглый год здесь бойко торговали местные рынки, и фабрика спортивной и летней одежды пока не знала трудностей со сбытом. Поселок быстро рос, и прежде всего за счет селян, бежащих из своих неперспективных «деревень». К счастью, всем находилась работа — коммерческий сектор продолжал вкладываться в туристский бизнес.
Тем не менее, озирая тоскливым взглядом поселок, Олег не мог не чувствовать огромной разницы между Москвой и этим неказистым, пусть и родным захолустьем, в котором он обречен был жить до глубокой старости. «Я погибну здесь как музыкант, — думал он, прижимаясь лбом к оконному стеклу. — Треть жизни я уже отдал этому… Урюпинску. Достаточно, больше я не в силах».
Родителей дома не оказалось, он бросил вещи и помчался к Марине. Теперь, когда он окончательно решил, ему уже не хотелось откладывать, а решить все сразу, одним махом. Пусть он поступает некрасиво, даже подло. «Но ведь только ради музыки, ради нее одной. Конечно, Марина будет очень страдать, узнав, что он собирается жениться на профессорской дочке. Но, если все объяснить, она, может быть, и поймет, что он, Олег, в результате приобретает и чем при этом жертвует… Поймет и смирится. И потом, через некоторое время, найдет себе хорошего человека и выйдет за него замуж. Кто-то из великих сказал, что время лучший лекарь. И, может быть, быстро бегущие годы исцелят сердечные раны Марины»…
Утешая себя таким образом, Олег незаметно оказался у знакомого подъезда с висящим над дверью металлическим ящиком-табло. Поднялся на второй этаж, остановился у комнаты под номером 9… И толкнул дверь, без стука, перешагнул через порог. Все семейство было в сборе. Мать шила, сестренка, сидя за столом, что-то писала, наверно, делала уроки… Чем занималась Марина, Олег не успел выяснить — словно легкий вихрь перелетел комнату, и в ту же секунду две нежные руки обвили его шею и теплые, такие знакомые губы приникли к его губам, запечатывая печатью молчания.
Уже издали, словно через толщу воды, до его слуха донесся голос Елены Ивановны, которая, взяв за руку младшую дочь, стояла в шаге от них.
— Здравствуйте, Олег. Ну наконец-то. Проходите же. Знаете, я обещала Зине раскроить юбку, так что я пойду, вы тут хозяйничайте. Марина, мы с Полиной поздно вернемся, не раньше десяти.
Через пять минут они уже лежали в постели, и не было вокруг ничего, ни убогой обстановки комнаты, ни выцветших обоев. Было только то счастье, что умели дарить другу их тела, и никакая опытность не могла заменить этого великого дара. И был восторг, и легкость, а потом покой. И — слезы Марины.
— Милый, прости меня за то, что я плачу, — шептала она. — Я так испугалась, что ты в самом деле собрался жениться. Как я могла поверить, как могла? Ведь мы так любим друг друга, и никто нам друг друга не заменит, никто и никогда.
— Ни одна женщина мне не заменит тебя, — шептал он в ответ. Шептал и верил в то, что говорит.
— Папа сказал, что ты приедешь всего на три дня, — сказала она, но тут же поправилась: — Твой папа сказал. Но три дня счастья — это ведь немало, правда?
…Олег шел домой, снова утешая себя, что не сказал ни слова неправды. «Зато я теперь понимаю, как велика моя жертва». Родители его уже возвратились с работы и готовились к его приходу. Мама приготовила его любимый бефстроганов, и вкусные запахи заполняли квартиру. Отец принес бутылку дорогого вина, которое в обычное время считал непозволительной барской роскошью.
«Сейчас сядем за стол, и ты скажешь им о предстоящей свадьбе», — приказал себе Олег.
— А мы догадались, что ты к Мариночке заспешил, не обиделись, — мама ласково обняла сына, заглянула ему в глаза.
— А что ты ее с собой не привел? Отметили бы всей семьей твой приезд, — подхватил отец. — Хорошая девочка, о такой дочке можно только мечтать. Сходи-ка, мать, позови ее. А Елену предупреди, что Марина у нас задержится. А то, может, и заночует.
Обрадованная мать убежала прежде, чем Олег успел открыть рот. Честно говоря, ему и самому хотелось, чтобы Марина пришла и они могли часок посидеть все вместе, как в те недавние и такие счастливые времена. «А потом, когда она уйдет, я, честное слово, все им скажу».
Но разговора с Мариной не получилось и на следующий день, и на третий. И не потому, что не представлялось благоприятного случая, и даже не потому, что он боялся огорчить своих стариков. Дело было в нем, в самом Олеге. Он и сам не хотел этого разговора, этого объяснения. А главное — он не хотел жениться на Эле, какие бы преимущества этот союз ему ни сулил. Да, он хотел остаться с Мариной — здесь, в этом полугороде-полупоселке, где у него нет будущего. Но без нее, без Марины, он не представлял сейчас ни своего будущего, ни настоящего.
— Никуда не поеду, — в конце концов объявил он Марине, — просто не могу расстаться с тобой.
— Не выдумывай, — засмеялась она. — Потерпи немного. Может быть, я скоро приеду в Москву и снова пойду к врачу… Да что сейчас загадывать! Знаю только, что расстаемся мы ненадолго. А не поехать ты не можешь, у тебя концерт. И я буду смотреть твое выступление по телевизору. Представляю, как здорово это будет выглядеть! Ты будешь во фраке, красивый и важный. А твоя музыка…
Дальше он не слушал, все представил себе сам. И ощущение внутреннего подъема, когда выходишь на сцену, где ты один перед сотнями глаз, видимых тебе и миллионам невидимых, тех, кто смотрит тебя по телевизору. И страх от того, что ты можешь быть не понят ими, что те чувства, та боль и восторг, что ты вложил в свою музыку, могут быть не услышаны ими. И то, как страх этот забывается, стоит лишь прикоснуться к знакомым клавишам… А потом звуки стихают, и несколько секунд тишины решают, быть тебе наверху счастья или низвергнуться в пропасть. Потому что ты — это лишь твоя музыка, и если она ничтожна, то ты и сам ничтожен. И, наконец, бурные аплодисменты зала, дарящие тебе то высокое счастье, сравниться с которым может только любовь к женщине.
«Я выступлю в последний раз, а потом откажусь от Эли, меня выгонят из института, я вернусь к Марине. Еще только один раз», — думал он, давая ей уговорить себя уехать.
Он был честен перед всеми, а главное, перед собой, когда поезд, стуча колесами и покачиваясь, вез его в Москву.
Вернувшись в общежитие, он тут же позвонил Эле и попросил о встрече.
— Конечно, приезжай, — засмеялась Эля. — Немедленно приезжай, тут одному человеку не терпится с тобой встретиться.
Гадая, кому это он мог понадобиться, Олег нырнул в метро, потом пересел на автобус. В дороге созрело решение: сейчас он скажет Эле, что женится на Марине, но ребенка, их с Элей ребенка, признает своим.
Невеста вышла в халатике, непричесанная.
— Вот кому ты понадобился. — Эля взяла руку и положила на выпирающий живот. — Как только я услышала твой голос в трубке, он сразу же запрыгал от радости. Знаешь, он еще там, а уже все-все понимает.
И действительно, что-то несильно толкнулось в ладонь Олегу.
— Это Алик с папой здоровается, — смеялась Эля. — Только не знает, что здороваться нужно не ножкой, а ручкой.
«Стало быть, это его ножка», — растроганно подумал Олег. Чувства нежности, любви к маленькому существу охватили и до отказа заполнили его сердце. А потом его пронзила острая жалость к незнакомому малышу, которому предстояло появиться на свет сиротой.
— Он и правда все-все понимает, и когда я расстраиваюсь, и когда радуюсь, — говорила Эля.
«Я разведусь с ней, когда родится ребенок, обязательно разведусь», — повторял Олег как заклинание, выходя на улицу.
А потом был концерт. Как и ожидали, конкурс выиграл он, Олег Романов. Событие отмечали в ресторане «Космос», в кругу будущей семьи. Стол прямо-таки ломился от изысканных закусок и лучших вин, и первым, кто поднял тост за успех Олега, был профессор Белоусов…
А через несколько дней, держа под руку Элю, он уже входил в церемониальный зал Дворца бракосочетаний. Решительного разговора, который должен был закончиться разрывом и возвращением в родные края, так и не произошло.
И была Италия, прекрасная, как сон, солнечная и гостеприимная, страна художников и музыкантов. Он прислал Эле из Рима длинное восторженное письмо, а родителям — красивую открытку, в которой как бы между прочим, кстати, сообщал о своей женитьбе на Эле Белоусовой.
…И сейчас, вспоминая содержание того своего письма, Олег не смог удержаться от болезненного стона. Сон как будто рукой сняло, он резко поднялся с домотдыховской постели на ноги и застыл, глядя перед собой в одну точку. Господи, и как у него только повернулся язык просить родителей не сообщать Марине о его свадьбе? Мол, скоро приедет и сам с ней объяснится. И действительно, приехал… вместе с беременной Элей. Нет, он, конечно пытался отговорить жену, упирал, естественно, на трудности дороги на «перекладных», но мудрая Эля только улыбалась в ответ.
— Не преувеличивай, пожалуйста, — успокаивала она уже начинавшего раздражаться Олега. — Все это совсем не так страшно, как тебе кажется. И потом, согласись, должна же я когда-то познакомиться с твоими папой и мамой. А трудностей я не боюсь. Я ведь сильная…
Последнюю фразу Эля произнесла с какой-то особой интонацией, которая потом не раз приходила на память Олегу. Да, добиваться своего его жена умела, и он не раз убеждался в этом впоследствии. Вот и тогда она сделала все для того, чтобы он, Олег, не остался наедине с Мариной.
Разговор был долгим и тяжелым, он продолжал настаивать, говорил, что ее присутствие помешает его окончательному объяснению с Мариной. Разгорячившись, повысил голос и… подняв глаза, увидел, что молодая жена едва сдерживает слезы… Разговор пришлось прекратить, и Олег отступил, рассчитывая завтра же взять реванш. Но наутро, открыв глаза, он увидел, как Эля в одной сорочке стоит возле открытого чемодана и укладывает в него свое бельишко. И он с сокрушенным вздохом отвернулся к стенке…
Одним словом, в Бабушкино они поехали вдвоем. Эля, как и обещала, прекрасно перенесла дорогу. Дверь открыла мать…
Увидев сына с незнакомой женщиной, она через силу улыбнулась и отступила назад. Затем негромко, как-то сдавленно крикнула через плечо, в комнату:
— Сергей! — Вышел отец, увидев Олега, шагнул к нему, чтобы обнять… Заметив гостью, замер на секунду… Но тут же, скосив глаза на ее приподнятый спереди плащ, протянул руку, помог войти.
— Познакомьтесь, это моя жена, — сказал Олег.
— Здравствуйте, — пробормотала мама.
— Очень рады, — сказал отец. — Давайте знакомиться. Мать, что же ты?
Валентина Петровна отправилась накрывать на стол, сели обедать. Эля вела себя так, словно не видела пристальных взглядов свекрови, рассказывала о том, как развивается ребенок: сколько она прибавила в весе, как боится родов. Постепенно мама начала оттаивать, прекратила свое нарочитое молчание, стала сама расспрашивать Элю о внуке. С отцом Эля потом, когда мама убирала со стола, разговорилась о литературе. Пока все обходилось без эксцессов, и Олег надеялся, что и дальше будет так же. Было только одно, что вдруг внесло охлаждение в отношения матери и Эли. Когда Эля раз в десятый, обращаясь к матери Олега, сказала: «Валентина Петровна», мать, поджав губы, спросила:
— Ты что же, так и будешь всю жизнь меня по имени-отчеству называть?
— Да, — спокойно ответила Эля. — А как же еще?
— Некоторые матерей мужа мамой зовут, — обиженно произнесла мать.
— Оставь девушку в покое, Валюша, — мягко заступился отец. — Они другое поколение, сейчас все по-другому, в столице так не принято. И вы, Эля, не обращайте внимание.
Отец разговаривал с Элей на «вы» и был невероятно предупредителен…
Позднее, когда молодые остались наедине, Олег попытался уговорить Элю смягчить ее позицию. Честно говоря, ему было жалко мать, к тому же нельзя винить человека в том, что он прожил жизнь в другом мире. И кому идти на компромисс, как не молодым?
— Хорошо — быстро отпарировала Эля, — но тогда и ты называй моего отца папой. Идет?
Олег представил себе, как он, обращаясь к профессору Белоусову, называет его папой, и не выдержал, улыбнулся… И потом, видя, что маму, так и не смирившуюся с официальным обращением, коробит, только посмеивался.
После обеда жена прилегла ненадолго, а он еще долго рассказывал отцу об Элиной семье, друзьях и связях профессора. Наконец отец не выдержал:
— А Марина?
— Что Марина? — сразу же сник Олег.
— Она… знает?
Пришлось сказать правду.
— Нет, — он встал и стал одеваться. Родители молчали. Но тут из спальни вышла Эля.
— Я к Марине, — сказал он.
— И я с тобой, — засуетилась Эля. — А что? Тоже хочу повидаться. Мы ведь почти год не виделись…
— Нет, — сказал он. — Я пойду один. — Неожиданно Эля согласилась с Олегом.
— Хорошо, — покорно кивнула она. — Только прогуляемся сначала. Я ведь не местная, не знаю, где тут у вас гуляют.
Они вышли на набережную, долго бродили молча, спустились к воде.
— Что-нибудь не так? — спросила Эля, глядя на Волгу. — Красивая река.
— Я рад, что тебе нравится, — ответил Олег. — Но мне пора, Эля…
Она зябко передернула плечами.
— Ты ничего ей не сказал, — сказала Эля. — Как ты мог? Так нельзя.
— Нельзя, конечно, — согласился он, продолжая идти рядом, — но понимаешь, так получилось.
Внезапно Эля пошатнулась.
— Олег, мне что-то нехорошо. Мутит. Наверно, это из-за местной воды.
Он взял ее под руку, поддержал.
— Кошмар, — пролепетала Эля, сгибаясь. — Теперь и живот болит. Отведи меня домой.
Живот у Эли болел весь вечер и еще полночи. Правда, она уверяла, что боль слабая, но при этом так закусывала губу, что все метались по квартире, стараясь ей помочь. Его руку она сжимала с такой силой, что на коже потом остались синяки. В конце концов приехала «Скорая» и забрала Элю. Вернулись домой под утро… К счастью, все обошлось, но врач на всякий случай велел Эле полежать в постели. Весь следующий день Олег провел у изголовья жены.
К вечеру, однако, Эля встала, и они снова допоздна бродили по набережной.
— А ведь я так и не побывал в «Волжских зорях», — как бы между прочим сказал Олег. — Но обязательно пойду.
— Конечно, — торопливо согласилась Эля. — Ты же знаешь, и я за то, чтобы ты объяснился с Мариной начистоту. Цивилизованные люди поступают именно так. А в том, что вы расстались, нет ничего необыкновенного, у вас разные пути, ты и сам знаешь об этом, она была бы балластом, голос к ней бы не вернулся. И даже то, что она так уехала, тоже глупо… Все-таки год в Москве прожила, имела возможность как-то изменить ситуацию.
— Перестань, — поморщился он. — Прошу тебя…
— Хорошо, не буду. А может быть, и не стоит сейчас говорить ей обо всем? — Она как бы размышляла вслух. — Зачем зря травмировать человека? В конце концов, можно письмо написать из Москвы, когда вернемся…
Только кажущийся таким огромным на маленьком теле Эли живот помешал ему ударить жену. Олег попытался закурить, но руки дрожали так, что даже сигарету из пачки достать не смог. «Уехать куда глаза глядят, — думал он, — уехать к чертовой матери».
— Олег, прости, — Эля осторожно потянула его за рукав. — Я, наверно, что-то не то сказала. Прости меня, ради Бога. И — делай как знаешь…
Он обнял ее, такую беззащитную, маленькую на фоне огромной, бесстрастно несущей куда-то свои тяжелые волны реки. Затем поглядел на часы. Большая стрелка стояла рядом с цифрой двенадцать. В «Волжские зори» идти было поздно…
А на следующий день Эле стало опять нехорошо, и Олег снова остался дома. Испытал ли он при этом чувство облегчения? Безусловно. Но продолжал уверять себя, что не хочет волновать Элю, потому что боится за ребенка. Не пошел он к Марине и на третий день — последний перед отъездом…
В полдень Эля задремала, и он услышал разговор отца с матерью в соседней комнате. Стены в их квартире были тонкими, голос разносился далеко.
— Не так уж ей и плохо, — сердилась Валентина Петровна, — по крайней мере, чашку за собой могла бы вымыть… Между прочим, у меня дежурства ночные, прихожу уставшая… Марина бы так не поступила.
Отец что-то лениво возражал, но чувствовалось, что в душе он на стороне жены.
Когда Эля проснулась, Олег завел с ней разговор о матери, намекнул, что та устает… Мгновенно сообразив, откуда ветер дует, Эля потащилась на кухню.
— Вам помочь чем-нибудь? — обратилась она к Валентине Петровне. — Мне врач велел не перенапрягаться, но если вам трудно…
— Да нет, сама справлюсь, — отказалась Валентина Петровна. В последние два дня Эля заходила на кухню лишь для того, чтобы поесть то, что уже разложено по тарелкам. При этом каждый раз вполне резонно объясняла Олегу:
— Две хозяйки в доме всегда трудно, а в таком маленьком доме просто невозможно. Не могу же я дать понять Валентине Петровне, что ее время ушло и началась наша жизнь, а ее закончилась. Мне просто совестно вытеснять ее с ее любимой кухни…
На второй день, поздно вечером, они уехали обратно в Москву.
И только вернувшись в Москву, Олег засел за письмо к Марине — длинное, пространное. Писал, вымарывая и перечеркивая написанное, с каждой строчкой проникаясь острым презрением к человеку по имени Олег Романов. Тогда он еще не знал, что это состояние — надолго и что ему уже никогда не удастся избавиться от мук совести. И это будет, пожалуй, самая главная и самая страшная кара ему за содеянное.
На составление прощального письма Марине ушло целых три дня, и он облегченно вздохнул, бросая конверт в почтовый ящик на стенке Элиного дома. Ответа не было, да он и не ждал его. С прошлым было покончено — навсегда, как ему хотелось думать…
Теперь у него оставалось только прошлое и будущее — в виде крошечного свертка, который он получил у дверей престижного роддома.
Роды выдались сложные, ребенок шел как-то не так, и бедная Эля ужасно с ним намучилась… Она так тряслась над Альбертиком (как и предполагали, родился мальчик, сын) что не позволила Олегу даже поднять уголок одеяла, закрывающий личико. Была ветреная погода, накрапывал дождь. Таким, полностью упакованным, они и привезли младенца домой.
Сначала мальчик показался Олегу очень некрасивым, с маленькими ручками и ножками, которыми он как-то судорожно тряс, в то время как покрытая темными волосиками головка с красным сморщенным личиком болталась в разные стороны… Но Олег, преодолевая страх, все-таки взял его на руки. Младенец запищал так, как будто находился при последнем издыхании, и Олег осторожно положил его на место.
Он послал еще одно письмо Марине, в котором извещал ее о рождении ребенка и снова умолял его простить. Второе письмо, в котором просил извинение за долгое молчание и сообщал о рождении Альбертика, отослал родителям. Марина снова не ответила, а недели две спустя он получил обратно свое письмо. Вверху письма стояла сделанная от руки пометка «Адресат выбыл».
Олег сначала разволновался, а потом успокоился — значит Марина уехала, а Елена Ивановна, наверно, отказалась получать письмо. В какой-то мере подтверждение своей версии он получил в отцовском послании — тот писал, что Марина после получения его письма, собрав свои вещи, ночью покинула поселок, после чего Елена Ивановна заболела и вскоре скончалась от сердечного приступа. В заключение отец в весьма сдержанных, сухих выражениях выражал надежду, что через какое-то время они с матерью смогут увидеть внука…
Все стало на места в жизни Олега — он обзавелся семьей, родил очаровательного малыша, окончил институт и теперь мог заниматься любимым делом. Вот только музыка почему-то не шла…
— Да вы не переживайте, голубчик, — утешал его старичок-профессор, который продолжал следить за его работами и после окончания института. — Творческий кризис для музыканта — нормальное состояние. Продолжайте искать себя, работать.
Но как найти то, что безвозвратно потерял? Тот болезненный хаос, который возник в душе после разрыва с Мариной и ее исчезновения, не проходил. В миниатюре с ним такое уже бывало, после той самой истории с Таней. Тогда его ухо потеряло способность улавливать гармонические созвучия, мир как бы утратил свою законченность и целесообразность. И клавиши под его пальцами рождали только резкие, диссонирующие аккорды. Будь Олег сторонник авангарда, он бы, возможно, и здесь мог бы добиться определенного успеха. Но это был бы уже не он, не Олег Романов.
И он продолжал сочинять, писать, уже не ища озарения и вдохновения, точно неподъемные каменные глыбы ворочал. И на выступлениях он играл теперь только прежнее, написанное при Марине. А выступать приходилось часто, Белоусовы имели своих людей не только в институте, но и в консерватории. Его имя стало появляться на афишах…
Однажды жена привела к ним в дом худенького пронырливого человека. Человек оказался менеджером одной начинающей эстрадной певицы.
— У меня есть хорошие стихи, просто замечательные, как раз в стиле современного репертуара, — важно сказал гость. — И я ищу композитора, который мог бы написать к ним хорошую музычку. — Он так и сказал — музычку. — Вы сами понимаете, Олег Сергеевич, я не обращаюсь к кому попало, мне нужен молодой талантливый композитор. Разумеется, если у нас с вами все получится, то мы заработаем хорошие деньги.
И он протянул Олегу листок с несколькими набранными на компьютере четверостишиями. Олег пробежал глазами стихи — от песенки на версту несло пошлостью и примитивом. Усмехнувшись, он хотел было вернуть стихи их владельцу, но неожиданно вмешалась Эля.
— Оставьте, он посмотрит, — быстро сказала жена. — У Олега Сергеевича, правда, сейчас много работы. Я думаю, однако, что он сможет выкроить пару часов. Но вы, конечно, понимаете, что все будет зависеть от его занятости… Ну и от размера гонорара, конечно.
Человек раскланялся, заверив на прощанье, что гонорар будет достойным. Когда дверь за шоуменом закрылась, Олег обратил негодующий взгляд на жену. Но Эля и глазом не моргнула.
— Ты сначала выслушай меня, — хладнокровно сказала она. — И тогда, может быть, не понадобится так грозно сверкать очами. Деньги, между прочим, он заплатит очень приличные. Допустим, нам с тобой пока хватает. Но у нас есть сын. Ему полтора года, он быстро растет, ему нужно покупать новую одежду. А ты знаешь, сколько сейчас стоят детские сапожки? Конечно, мои родители ничего не пожалеют для родного внука, но нельзя же всю жизнь сидеть на шее моего отца и твоих родителей.
Последний аргумент, как и рассчитывала Эля, возымел действие на самолюбивого Олега. Поколебавшись, он еще раз прочитал текст, подошел к фортепьяно… Перебирая пальцами клавиши, нащупал ритм, откорректировал. Незаметно, как-то сам собой образовался нехитрый мелодичный рисунок… Он прогнал его снова от начала до конца, снова поправил и… песенка получилась. Олег посмотрел на часы — на все сочинение ушло два часа пятнадцать минут. Из кухни, вытирая мокрые руки о фартук, вышла Эля.
Олег тут же исполнил ей свое произведение — при этом он изо всех сил жал на педаль, закатывал глаза а-ля Ирина Аллегрова и вообще дурачился как мог. Эля, однако, отнеслась к творению мужа вполне серьезно.
— А что, очень мило, — она с видимым уважением посмотрела на руки Олега. — Записывай, а я пойду позвоню Алене Стукальской…
Эля как в воду смотрела — песенка пришлась по душе не только Алене и ее менеджеру, но и широкой публике. Более того — именно с произведения Олега и началось восхождение певицы Стукальской к звездным высотам…
Заказчики щедро, как казалось Олегу, расплатились с ним за такую чепуховину. Эля, однако, была другого мнения и в следующий раз, когда с аналогичным предложением к Олегу явились представители уже достаточно известного певца, заломила такую цену, что даже видавшие виды заказчики крякнули от удивления. Сошлись, конечно, на цене меньшей, но уже ровно в два раза превышающей прежнюю…
Вторая песня Олега не только с успехом прошла по концертным площадкам, но и была записана на радио. «Прогулку на лодке» теперь считал своим долгом исполнить почти каждый оркестр, «лабающий» по вечерам в ресторане. Молодой композитор сделался знаменитой фигурой в кругах поп-музыкантов, его песни шли нарасхват, за ним охотились…
Теперь он зарабатывал столько, что даже крупные траты, как покупка квартиры или машины, не пробивали заметной бреши в их семейном бюджете. Но иногда тоска по прошлым временам, когда он был беден, но независим, никому не известен, но счастлив, охватывала его с такой неистовой силой, что он рвал на мелкие кусочки только что сконструированный шлягер и надолго замирал у раскрытого фортепьяно. В эти минуты жена старалась не входить в его кабинет — Олег становился другим человеком: чужим и недоступным. Погрузившись в подобное состояние, полный безысходной отрешенности, он мог часами перебирать клавиши. Как будто силился и никак не мог вспомнить какую-то забытую мелодию. Но какую? Олег и сам этого не знал. Что-то, впрочем, подсказывало ему, что она, эта мелодия, как и образ бесследно исчезнувшей Марины, еще живет в его опустевшей полумертвой душе.
…Внезапно ему почудилось, что он не один в комнате, что кто-то в упор смотрит ему прямо в спину. Олег обернулся к окну и похолодел. Ему вдруг показалось, что к оконному стеклу прильнуло чье-то лицо, тонкое и печальное. И хотя лицо тут же пропало, он мог поклясться, что это была женщина. И еще ему показалось, что женщина за окном была очень похожа на Марину… Да, да, именно на Марину! Это выглядело невероятным, диким, фантастичным — откуда здесь, под окном умершего Романа, могла появиться Марина? Чушь, нелепица, бред! Олег кинулся к окну, ударил руками в створку, окно распахнулось. Никого… Ночь, одна ночь слепо и равнодушно смотрела в его окошко. Олег перегнулся через подоконник, прислушался. Стук открываемого окна, очевидно, разбудил какую-то ночную птицу, и она помчалась прочь, с треском продираясь сквозь кусты. Он впился глазами в темноту — какое-то светлое, как будто солнечное пятно мелькнуло в чаще. «Странное оперение у птицы, — подумал Олег, закрывая окно, — альбиноска, наверно…»
Как ни странно, мысль о необыкновенной птице успокоила его, он лег на кровать Романа и провалился в тяжелый, без сновидений сон.
…Наутро хоронили Романа. За организацию похорон взялось областное отделение Союза писателей, имеющее достаточный опыт в подобных делах. Народу собралось немного, в основном писатели и библиотечные работники. Все эти люди хорошо знали друг друга: изредка вступали в короткий разговор, сокрушенно покачивая головами и разводя руками. Олег обратил внимание на нескольких, стоявших в сторонке юных девушек с традиционными гвоздиками в руках, очевидно, почитательниц таланта Романова…
Когда гроб выносили из автобуса, к Олегу подошла Лида с детьми. Еще вчера Олег опасался, что Лида не перенесет смерти Романа и свалится еще до похорон. Но Лида держалась молодцом, ободряя и успокаивая пацанов, испуганно жавшихся к матери. Честно говоря, она не показалась Олегу очень уж потрясенной смертью мужа. А в морге, когда она подошла к нему и стала расспрашивать о том, как следует оформлять документы на наследование машины, Олега даже передернуло…
Поскольку Роман сильно разбился, гроб решили не открывать. Олег вместе со всеми кинул на крышку три горсти волжской земли и, в полной уверенности, что хоронят не Ромку, а кого-то другого, совсем незнакомого ему человека, поспешил к кладбищенским воротам. На поминки, устраиваемые тем же самым Союзом писателей, он решил ни под каким видом не оставаться.
Через полчаса он уже был в центре города, а еще спустя сорок минут беседовал со следователем, в сейфе у которого хранилось дело Романа Гвоздева.
— Павел Викторович Воропаев, — представился следователь. У следователя было худощавое лицо, негромкий голос и «демократические» манеры вузовского преподавателя. «Пожалуй, этот поймет», — подумал Олег и, уже не колеблясь, рассказал о причине своего появления в этом кабинете — телефонном звонке Романа в Цюрих. Свой подробный и, как ему показалось, убедительный рассказ он закончил вопросом, адресованным собеседнику:
— Почему вы там безоговорочно поверили в то, что Роман сошел с ума? Какие были к этому основания?
— Ну, во-первых, служебная записка врача «Волжских зорь». Кстати, он некоторое время работал в психиатрической больнице. А во-вторых, вот это… Заявление, с которым ваш друг собирался обратиться в органы правопорядка и которое мы нашли в его комнате.
Павел Викторович протянул Олегу смятый листок. Олег развернул его, пробежал глазами набранный на компьютере текст. В самом его начале Роман уведомлял органы милиции о том, что за ним, писателем Романом Гвоздевым, с момента его появления в доме отдыха неизвестным лицом (или лицами) ведется тайное наблюдение. Олег остановился и посмотрел на следователя.
— Но то же самое он говорил мне по телефону. А что если за ним и вправду кто-то следил?
Воропаев задумчиво побарабанил пальцами по столу, потянулся за сигаретой.
— Вы курите?
— Нет, спасибо.
— А я, с вашего разрешения, закурю. Профессиональная привычка. Еще мой учитель по криминалистике говорил, что вовремя закуренная сигарета прочищает мозги самому тупому следователю. Это в том смысле, что подумать, лишний раз извилинами пошевелить, никогда не вредно. Вот и давайте посидим, помозгуем. Честно говоря, мне и самому в этом деле кажется что-то неясным. — Он щелкнул зажигалкой, затянулся.
Говорите, следил кто-то за вашим другом? И не только следил, но вроде бы и не скрывал этого, даже подчеркивал? Но простите, зачем, с какой целью? Согласитесь, что убийце гораздо проще — и безопаснее! — убрать человека, не привлекая к себе никакого внимания… Разумеется, конечно, если этот человек — профессионал.
— А если… нет? — вклинился Олег.
— Согласен. Но посмотрим дальше… Далее Гвоздев пишет, что преступник, очевидно, ставил своей целью похитить и присвоить созданный им роман. Специалисты осмотрели компьютер, за которым он работал, но… — тут он сделал паузу, — не нашли даже каких-либо следов нового произведения! На дискетах и файлах лишь старые, уже опубликованные произведения. Вот, кстати, заключение экспертов. А в заключении психиатра сказано, что случай с Гвоздевым достаточно типичен. Больному кажется, что он создает гениальные шедевры, тогда как это является всего лишь плодом больного воображения. И оно же подсказывает творцу, что его хотят либо убить, либо выкрасть его гениальное творение. Такова, увы, практика современной психиатрии…
— Но я, — Олег резко подался вперед и, перегнувшись через стол, перешел на шепот. — Я ведь тоже… Не знаю даже, как вам сказать. Приехав сюда, я остановился в «Волжских зорях», в домике Гвоздевых. И не далее как вчера вечером почувствовал, что кто-то смотрит на меня в окно. Ведь у Романа тоже все началось с этого!
Следователь с интересом посмотрел на гостя.
— Простите, но тут несколько иное, — он с трудом подавил улыбку. — Вы, по-моему, недооцениваете своей популярности. Какой-нибудь девушке из дома отдыха захотелось поглазеть на столичную знаменитость. Вот она и… А заявление Гвоздева, как видите, просто переполнено какими-то мистическими символами. Тут и разбитое зеркало, и байка про какую-то женщину в белом. Но факты, Олег Сергеевич, простите за банальность, упрямая вещь. Гвоздев — один, подчеркиваю это — ехал на машине с превышением скорости. Дорожное покрытие было мокрым после дождя, и его машину занесло на повороте. Как видите, никакой мистики.
— Но почему вы исключаете вероятность того, что Романа преследовал некий маньяк, использующий при этом самые необычные, даже изощренные средства. — Теперь Олег уже чуть ли не кричал. — В конце концов сопоставьте этот случай с другими, в чем-то очень схожими. Я навел некоторые справки. Помните, что случилось с сыном губернатора во время его медового месяца? А пропавший без вести старик-пенсионер? А инструктор физкультуры, кстати, прекрасный пловец? И, наконец, мой друг Роман? Не кажется ли вам, господин следователь, что слишком много несчастных случаев для одного-единственного дома отдыха.
Ряд, который на глазах следователя выстроил Олег, выглядел достаточно убедительно. И Павел Викторович было заколебался, но тут же, окинув тоскливым взглядом папку в уголке стола, построжел лицом и поднялся с места.
— Что ж, — сказал он, протягивая Олегу руку, там, где есть река, люди чаще тонут, а на мокрой дороге они чаще разбиваются. Никаких доказательств, Олег Сергеевич, у нас с вами нет.
— Нет, это значит, — запальчиво отпарировал Олег, — что убийца очень умен. Гораздо умнее нас с вами, Павел Викторович.
Как бы не замечая протянутой руки, он повернулся к двери. Но, уже взявшись за ручку, обернулся и сказал:
— У меня к вам просьба, господин Воропаев. Если я погибну, утону, застрелюсь или разобьюсь на машине в ближайшие дни, прошу наконец начать нормальное расследование. К вашему сведению: плаваю я хорошо, огнестрельным оружием не располагаю, за руль садиться принципиально не собираюсь.
Вернувшись в «Волжские зори», он направился в административный корпус. Таня сидела за столом, уставленным пузырьками с лаком, духами, дезодорантами, рядом лежал открытый косметический набор со всевозможными кисточками — Таня наводила марафет. Нетрудно было догадаться, что она куда-то собирается — на одном веке лежал густой слой теней, перетекающих от голубого к фиолетовому, другой же пока сохранял первозданный цвет. Игорек, видимо, за что-то наказанный, сидел на полу и ревел.
— Что-то желаете, Олег Сергеевич? — Таня бросила мимолетный взгляд на вошедшего, улыбнулась и вернулась к прежнему занятию. — Проходите, садитесь.
— Я останусь здесь, в доме отдыха, если можно, — сказал Олег, с удовольствием опускаясь в мягкое кресло.
— Это большая честь для нас, — сказала Татьяна, взявшись за второй глаз. — Вы только скажите, на какой срок, чтобы мне было удобнее.
— Пока не найду убийцу, — сказал Олег. Таня выронила из рук кисточку. — Татьяна Сергеевна, ведь это вы сообщали Лиде, жене Романа, о его смерти? — вспомнив странное поведение Лиды на похоронах, спросил Олег. — Как она восприняла это известие?
— Спокойно. Она, конечно, догадывалась, что у бедного Романа поехала крыша, — деловито объяснила Таня. — Только заплакала тихо-тихо, безнадежно так. Мне показалось, что она даже ждала что-то подобное…
— У него была другая тетя, — внезапно выяснилось, что ребенок уже перестал плакать и сидит, слушает разговор. — И он с ней спал.
— Как же, спал! — воскликнула Таня. И тут только до ее сознания дошло, что она говорит с сыном. — Ты хоть знаешь, что это значит, о чем мы с дядей говорим, малявка?
— Знаю, спать — значит трахаться, — обиженно воскликнул мальчик. — У него тетя была, она его позвала рыбу ловить на остров, он и поехал. Он, пока в лодке плыли, ее поругал, а она на острове за это его связала, привязала к дереву и выпорола, а потом отвязала, села на него верхом и прыгала… — в восприятии маленького мальчика сцена, сделавшая Романа счастливым, выглядела именно так.
— Что за чепуху ты мелешь! — оборвала его мать.
— Постой, Таня, это не чепуха, — остановил ее Олег.
Несколько лет тому назад, когда они с Элей ездили в Лос-Анджелес, жена, вдруг увлекшаяся сексологией, предложила ему заняться чем-то подобным… До свадьбы она уверяла, что знания у нее практические, после — что теоретические в основном по фильмам. Но Олегу эти игры с хлыстом не пришлись по вкусу, и они перешли к другим, менее экзотическим.
— Так, значит, ты подсматривал! Ах ты, маленький подонок! — Таня, ловко повернувшись, щелкнула малыша по затылку. — Отец трахал все, что движется, а этот пока не может, но зато подсматривает.
От более серьезной расправы Игорька спас Олег.
— Он же не виноват, что они потащили его с собой. Пусть расскажет подробнее, коли уж видел. — Он вырвал мальчика из материнских рук и посадил к себе на колени.
— А они не знали, что я вижу, — обрадованно затараторил малыш. — Тетя думала, что я сплю. Она в чай что-то насыпала, чтобы я спал. А я вылил, потому что мне мамка не разрешает у чужих брать, а дядя Рома был ябеда, и все бы ей потом рассказал.
— Так, а что за тетя-то была? — Таня, судя по заинтересованному выражению лица, была не прочь разжиться чужим сексуальным опытом. — У нас отдыхает? Покажешь ее?
— Нет, у нас такой нет, — помотал головой Игорь. — У нее волосы вот такие длинные, — он показал рукой на свою поцарапанную коленку. — И как твоя цепочка.
— Волосы? — переспросила Таня. — Блондинка, что ли?
— Рыжеволосая, наверно, — предположил Олег.
— Рыжая, рыжая, — согласился мальчик. — А глаза, — он покрутил головой, чтобы найти что-нибудь для сравнения. — Как на картинке, — он ткнул пальцем в сторону стены, где висела раскрашенная пастелью фотография, изображавшая кудрявую розовощекую девочку с голубыми глазами. На руках девочка держала кошку. Видимо, у художника не было зеленой краски, он нарисовал глаза у кошки медицинской зеленкой — так ярко выделялись они на фоне спокойных тонов. — Глаза как у киски, — уточнил он, чтобы не подумали на девочку.
— Батюшки-светы! — вдруг вскрикнула Таня. — А не та ли это девка…
И тут же смолкла, по-деревенски, ладонью зажав себе рот. Олегу стоило немалого труда заставить ее рассказать все.
— Эта рыжеволосая приходила ко мне как раз перед смертью Игоря, — с ненавистью рассказывала Таня. — Сказала, что спала с ним, смеялась. Сволочь, б…
Олег указал ей глазами сначала на сына, потом — на дверь. Таня послушно уложила сына в кровать. Они вышли из дома, спустились к берегу Волги.
— Так вот, — продолжила Татьяна, — смеется она, глазеет на меня своими бесстыжими зенками, а я стою перед ней, как оплеванная. Игорь все-таки мне не хахаль, а законный муж. И после того, как Игорек родился, он ко мне, ничего не скажу, хорошо относиться стал. Только что на руках не носил. И вдруг появляется эта. Издевается, хохочет. А потом, — Таня всхлипнула и приложила к глазам надушенный платочек, — отдает мне обручальное кольцо, которое я же Игорю и подарила. А на кольце надпись: «Спи с кем хочешь, шлюха». Это, говорит, он тебе прощальный привет посылает. Ну я ее, конечно, выгнала, а кольцо вслед швырнула. И такая злость меня тогда взяла на него. Убила бы, если увидела. Сколько я для него сделала! А он так со мной… Но увидеться нам так и не пришлось. — Таня вздохнула. — В ту же самую ночь мой Игорек утонул.
— Таня, но почему тебе не пришла в голову мысль, что она кольцо уже с него с мертвого сняла? — спросил Олег, вглядываясь в темноту, откуда он опять почувствовал чей-то взгляд. Но кусты сирени не шевелились…
— Нет, он сам утонул. Она бы его утопить не смогла — он сильный был, и плавал отлично — мастер спорта по плаванию в прошлом. Эксперты сказали, пьяный был… При чем тут она? Да и слова такие она бы не придумала — это его выражение. И зачем, если она бы убила, ей ко мне являться? Чтобы я о ней в милицию сообщила? Думаю, заезжая проститутка это была, увидела красивого мужика, решила, что хватит гулять, пора и замуж выйти. Однако мне пора. Пойду посмотрю, спит ли мой обормот.
Она осторожно промокнула глаза кончиками пальцев, повернулась к Олегу.
— Я с десяти на работе, так что если что-то понадобится, заходите…
На следующий день, ровно в десять, он уже был в ее кабинете. Татьяна встретила гостя приветливо, но без обычного жеманничанья. Олег почувствовал, что после вчерашнего разговора по душам между ними устанавливаются особые, доверительные отношения и втайне этому обрадовался — ведь Татьяна долгое время находилась в самом центре развернувшихся здесь трагических событий, она видела зеленоглазую и золотоволосую незнакомку и знала, как найти свидетелей и участников всей этой истории.
Первым делом он спросил, где сейчас находится губернаторская сноха Ирина Гордеева и как ему отыскать вдову утонувшего старика пенсионера.
Столь пристальный интерес к делам прошлым и полузабытым ничуть не удивил директрису — из вчерашнего разговора она помнила, что Олег, поклявшись найти убийцу своего друга, затеял нечто вроде собственного расследования. И она охотно выложила ему все сведения, которыми располагала.
— Со старушкой вы опоздали, Олег Сергеевич, — со вздохом сообщила она. — Умерла старушка, ненадолго мужа пережила. Это мне генеральный директор фирмы, с которой Константин Васильевич дела имел, сообщил. А телефон и адрес Гордеева я назубок знаю — все-таки губернатор, хозяин области…
Заодно Татьяна снабдила Олега и координатами некого молодого бизнесмена, погибшего в 7-м домике от неосторожного обращения с огнестрельным оружием. Записав и это, Олег в тот же день двинул в город… Добравшись до первого же телефона-автомата, он набрал номер телефона Гордеевых. Ему ответил молодой женский голос.
— Простите, я разыскиваю Ирину Гордееву.
— В таком случае, вам повезло, — сказала женщина. — Я как раз собиралась уходить. А с кем я разговариваю?
Олег назвал себя, и они договорились встретиться у нее дома. Открыла дверь молодая симпатичная женщина, невысокого роста, но хорошо сложенная. В больших серых глазах Гордеевой бегали любопытные огоньки.
— Очень приятно, — женщина протянула Олегу маленькую ладошку, но рукопожатие ее оказалось сильным и энергичным. — А я вас знаю, по телевизору видела. Чему обязана?
Олег раздвинул губы в улыбке, которую жена Эля называла светской и которой в продолжение длительного времени безуспешно пыталась выучить Олега. Но тут в комнату вбежал какой-то мальчик, и Олег сразу же забыл все наставления Эли.
— Дядя, а я вас знаю, — крикнул мальчик. Олег почувствовал непреодолимое желание протереть глаза — перед ним стоял Игорек, сын Тани. Только постарше и в красивом джинсовом костюмчике.
— Андрей, как тебе не стыдно, — улыбнулась Ирина. — Воспитанные дети сначала здороваются. А дядю ты знаешь, он песни сочиняет, «Прогулку на лодке» и другие. Его недавно по телевизору показывали.
— Здравствуйте, дядя композитор, — сказал мальчик. — Я просто забыл, что нужно здороваться. А ваши песенки мне нравятся.
Пошли в гостиную, обставленную со вкусом, так, что человеку непосвященному меблировка кажется недорогой, но Олег, благодаря Элеоноре научившийся разбираться в гарнитурах и их ценах, с первого взгляда определил истинную цену обстановки в квартире губернаторской снохи.
«Да, повезло Андрюше с дедушкой, — невольно подумалось Олегу, — на третий срок губернатором избирается». Мальчик убежал в свою комнату, и Ирина жестом пригласила гостя присесть.
— У меня в доме отдыха «Волжские зори» погиб друг. Но я считаю, что это не несчастный случай, а убийство, — без обиняков начал Олег. Затем он подробно изложил свои сомнения и попросил ее рассказать, известно ли ей что-нибудь о зеленоглазой девушке с золотыми волосами, которая, возможно, появлялась в доме отдыха в то лето, когда погиб Ирин муж.
— Конечно, если вам не больно вспоминать об этом, — прибавил он.
— Нет, уже не больно, — пожала плечами Ирина. — А тогда… честно говоря, я думала, что умру… А впрочем, кажется, была там какая-то «блондинка». Имя такое редкое… Влада, кажется.
— Так вот, Ирина, Влада это и есть та самая золотоволосая и зеленоглазая, которую я разыскиваю. И теперь я могу с уверенностью сказать, что она тайно встречалась с вашим Андреем… И вам, я думаю, все об этом рассказала. Знаете, мне довелось видеть одну вещицу — ваш медальон. На нем весьма красноречивая надпись. Очевидно, ваша обида на мужа была столь велика, что вы…
— Довольно, — перебила его Ирина. — По-моему, вы забываетесь, Олег Сергеевич. — Она встала. — Я никому не позволю вмешиваться в мою личную жизнь. И для вас, какими бы намерениями вы ни руководствовались, не собираюсь делать исключение.
— Но эта девушка причастна к убийству моего друга. — Олег настолько разгорячился, что повысил голос. — И не только его, а, возможно, и других людей. И ваш Андрей не утонул, а погиб. Почему же вы не хотите мне помочь? Обещаю, что разговор не выйдет за пределы этой комнаты.
— А у вашего друга есть мать? — почему-то спросила Ирина.
— И мать, и жена, и трое детей.
Ирина подошла к окну и задумалась.
— Что ж, я расскажу все, что знаю, — заговорила она не оборачиваясь. — Но это не значит, что я простила Андрея или хочу отомстить за его смерть. Но сейчас я подумала, что в этом доме растет его сын, и если с ним случится что-нибудь подобное… Так вот, в ту ночь я проснулась от того, что рядом со мной никого не было. А потом в окно постучала Влада. Она сказала, что только что ездила с Андреем на лодке на остров и была с ним близка. Я, конечно, не поверила, стала спрашивать ее, где Андрей. Вместо ответа она протянула мне мой медальон. Я была так потрясена, даже плакать не могла, только повторяла: «Почему?» Влада обняла меня за плечи, начала утешать… Сказала, что они упустили лодку и Андрей остался на острове. А она добралась вплавь, чтобы предупредить меня и, как она сказала, покаяться. Она была вся мокрая, дрожала от холода, но кающейся грешницей не выглядела. Наоборот, смотрела даже как-то победительно. И тогда я решилась… Об остальном вы уже догадались… Утром я нацарапала на том проклятом медальоне несколько слов и отдала его Игорю.
— Фактическому отцу вашего будущего ребенка, — задумчиво сказал Олег. — Но тогда, конечно, вам это и в голову не приходило.
— Вы и об этом догадались? — Ирина прижала ладони к вспыхнувшим щекам.
— Копия Игоря, только в уменьшенном варианте, бегает по дому отдыха, — усмехнулся Олег.
— Но я благодарна этому человеку, — продолжала Ирина, — не только за то, что он помог мне не только отомстить за измену, но и за то, что разбудил во мне женщину. Я слыхала, что он погиб. Жаль.
— Игорь вскоре утонул, — сказал Олег, вставая. — До свидания, Ирина. Желаю вам и вашему сыну всего самого наилучшего.
На улице его встретил сильный проливной дождь. Зонтик с собой Олег не захватил, понадеялся на безветренную, ясную с утра погоду и теперь, ловя у обочины дороги такси, вымок до последней нитки. Идти к незнакомым людям (он планировал зайти к родственникам бизнесмена, погибшего от «самострела» на отдыхе в «Волжских зорях») в таком виде было неудобно, и он назвал таксисту улицу, на которой жила Лида с детьми.
«Мы ведь так толком с ней и не поговорили, — думал он, поднимаясь по узенькой лестничке блочной пятиэтажки, — надо посидеть, все обсудить. Заодно узнаю, может, надо чем-то пацанам помочь. Как они там, бедолаги?»
Дверь открыла сама Лида. Была она в том же черном платье, что и на похоронах. Увидев Олега, Лида всплеснула руками и тут же захлопотала — вытащила из шкафа сухую Ромкину рубашку, обрядила в нее Олега и побежала разогревать чайник.
— А где ребята? — спросил Олег, озираясь.
— К тетке отвезла. Пусть пока у нее побудут, обвыкнутся… А то здесь каждая вещь об отце напоминает.
Они сели за стол, и Лида поставила перед Олегом большую чашку с цветами по бокам. «Тоже Ромкина», — подумал Олег. Чай пили в полной тишине. Олег молчал, не зная, с чего начать. Неожиданно инициативу взяла на себя Лида:
— Тут болтают, что Ромка с ума спятил, — в спокойном голосе Лиды проскользнула еле заметная нотка горечи. — Так вот, вранье все это. Просто он другую женщину полюбил. И решил семью, то есть меня с ребятами, бросить. Эту женщину, то есть девушку, я своими собственными глазами видела. Волосы до плеч, глаза зеленые. Красавица бесподобная! Она сама ко мне в больницу приходила — как раз перед этим, как мне сообщили… Рассказывала мне, как они на остров ездили и любили друг друга. Сказала, что Роман бросить меня хочет, а на ней жениться. И что сейчас она к нему идет — они договорились на дороге встретиться. А на прощанье вот что сказала: «Я потому к вам пришла, что знаю, как вы его любите. Но вы подумайте, как тяжело будет вам и вашим сыновьям, если он вас бросит. Я знаю, в таких случаях женщины говорят: «Лучше бы ты умер». Тут она засмеялась так нехорошо, повернулась и ушла. А через час мне сообщили, что Роман в дорожную аварию попал и насмерть разбился.
Не в силах продолжить свой скорбный рассказ, Лида умолкла. Глаза ее стали наливаться влагой, и Олег поторопился спросить:
— А она себя не называла, эта девушка? — сказал он. — Как ее звали? Может быть, Влада?
— Нет. — Лида провела тыльной стороной руки по глазам, точно смахивая с них паутину. — Кажется, Ариадна… — У Олега сжалось от жалости сердце — только теперь он заметил, как постарела всего за два дня эта, в сущности, еще молодая и полная сил женщина.
По следующему адресу он шел, уже представляя, что ему предстоит услышать. Так и оказалось…
Вдова погибшего предпринимателя рассказала, что в ночь, когда с мужем произошел несчастный случай, к ней приходила какая-то девушка по имени Кристина, которая сообщила ей об измене ее мужа и предстоящем разводе. Выглядела она, по словам вдовы, как роковая блондинка из зарубежного фильма. Эта самая блондинка сказала вдове, а тогда еще жене, что ее супруг женился на ней по расчету, из-за денег, а теперь встретил свою судьбу и больше не хочет ее обманывать. Изъяснялась девушка очень изысканно и производила впечатление особы, принадлежащей к элитным слоям общества. Кстати, и отрекомендовалась она дочерью крупного столичного банкира. Когда жена погибшего бросилась к телефону и стала звонить в «Волжские зори», она, не прощаясь, незаметно вышла из квартиры.
Олег расстался со словоохотливой вдовицей, когда солнце уже клонилось к закату. Все, что ему удалось узнать за этот день, требовало какого-то осмысления и анализа, и он, решив прогуляться, побрел по улицам знакомого города, отрешенный и сосредоточенный, как склонившийся над доской шахматист, в мучительном раздумье — где же он, тот ход, который поможет ему спасти почти безнадежную партию?
Когда Олег на попутках добрался до «Волжских зорь», уже стемнело. Дождь три часа как перестал, солнце успело высушить землю, и лишь рябая поверхность песчаного берега, по которому шел Олег от дороги к дому отдыха, напоминала о дневной непогоде.
Небо было чистым, и по мере того, как становилось темнее, на нем, как на фотобумаге, лежащей в ванночке с проявителем у фотографа, ярче проявлялись звезды. Почти полная луна становилась желтее и постепенно сама начинала бороться с темнотой. Небольшая волна почти беззвучно подкрадывалась к ботинкам и уползала, тихо шурша песком. Звенели комары, далеко плеснула хвостом невидимая рыба. «Ничего не меняется здесь», — подумал Олег. По этому берегу столько раз бродили они вдвоем с Мариной, и тихая волна лизала ее узкие ступни ног с высокой стройной щиколоткой. Все было так же, только тогда рядом шла она…
Чувствуя себя брошенным и одиноким, Олег дошел до причала. Отсюда они когда-то уплыли на остров, навстречу своему счастью. И вдруг… На мгновение ему показалось, что он сходит с ума. Вдоль берега, по самой кромке воды, шла девушка. Правда, ночные фонари слабо освещали пирс и он видел лишь ее силуэт. Но и этого оказалось достаточно, чтобы внезапное головокружение чуть не свалило его с ног. Что-то бесконечно знакомое показалось ему в стройной изящной фигурке, которую плотно облегало светлое платье. И эта походка — сплав природной грации с безупречной линией бедер и ног…
— Марина! — прошептал Олег. Сколько раз во сне бежал он к ней, а она, стремительно превращаясь в бесплотный призрак, удалялась и в конце концов растворялась, исчезала в туманной дымке. Ему казалось, что он уже узнает любимое лицо, но девушка подошла ближе, и боль разочарования сменила вдруг сумасшедшую радость…
«Это не она», — сказал он себе, когда незнакомка вошла в светлый круг, очерченный фонарем, и стали различимы ее золотистые вьющиеся волосы, убранные назад, и зеленые, странно сияющие глаза. Нет, конечно, не она… Марина намного старше, но как похожа, Боже мой!
Но уже в следующую минуту другая мысль, подобно внезапной вспышке молнии, озарила мозг, возвращая к реальности: «Это убийца Романа». Девушка приветливо кивнула ему и, войдя в воду по колено и приподняв платье, побрела к своей лодке, принайтованной тонкой бечевкой к перильцам пирса.
«Она в лодке приплывала, а он ее на понтоне ждал». Кто это говорил — Таня, Лида или та вдова? Мысли мешались в голове Олега. Незнакомка между тем ловко запрыгнула в лодку, взялась за весла. Сейчас она оттолкнется от берега и… Не кричать же на весь дом отдыха: «Держите ее, она убийца». Что же делать, как остановить этого монстра в облике прелестной девушки?
Взмах весел, и лодка заскользила от причала.
— Подождите, не уплывайте, — крикнул Олег, непроизвольно шагнув в воду.
— Да? — девушка развернула лодку, подплыла ближе, насколько позволяла глубина. — Вы что-то хотели?
Она смотрела выжидательно и удивленно, переводя взгляд с его лица на ботинки, которые теперь захлестывала волна.
А он все никак не мог придумать, чем бы задержать беглянку. Лихорадочно перебирал в уме всевозможные варианты. И все-таки… Как похож этот высокий звенящий голос на голос Марины! Наваждение, бред, фантом!
— Вам плохо? Я могу чем-то помочь? — участливо спросила девушка. Вот так же, с такой же готовностью броситься на помощь произнесла бы Марина.
— У меня погиб друг, — так и не сумев справиться с собой, Олег решил говорить начистоту. — И я действительно не в себе. Он разбился на машине. — Олег внимательно наблюдал за ее лицом.
— Да, я слышала эту историю, но не знала, что он ваш друг, — с участием сказала она, и в ее голосе, ее лице не было и намека на фальшь. — Вы ведь Олег Романов, я вас знаю, вы человек известный.
«Слышала? — повторил про себя Олег, и мгновенно вспыхнувшая злость отрезвила его. — Значит, только слышала?»
— Вам, наверное, действительно плохо одному… — она помолчала, глядя на воду, словно решаясь, потом посмотрела ему в глаза.
«Какая актриса», — стискивая зубы, подумал Олег, но глаза против воли искали в лице незнакомки знакомые черты и — что самое удивительное! — находили. Разрез глаз, форма губ, носа — все это было Маринино, любимое.
«Нужно быть начеку, это все похоже на гипноз, только такое объяснение есть всей этой чертовщине». И тут же подумалось: «Сейчас она пригласит меня покататься в лодке, и я соглашусь».
— А я хотела поплавать по ночной Волге. Но одной как-то жутковато, здесь, у причала, светло, а там, — она кивнула на реку, — только луна. Может, вы составите мне компанию? И я отвлеку вас хоть немного от тяжелых мыслей.
В ту же секунду Олег поймал себя на том, что делает шаг вперед.
«Ну вот и все, настала моя очередь, — обреченно подумал он. — Бесполезно сопротивляться, это судьба!»
Удивительно, но он совсем не ощущал страха. «Что ж, может быть, так и лучше… лучше сразу, чем так, как Роман, мучиться, сходить с ума». Он согласно кивнул, уже не заботясь о том, что вода заливает ботинки — все равно промокли, и сделал еще один шаг навстречу.
— Только на весла сяду я, — предупредила она, когда он запрыгнул в лодку. — Мне нравится грести.
— Хорошо, — безразлично согласился он. Гребла она хорошо, красиво. Лодка шла ровно, разрезая темную, кажущуюся упругой, гладь воды, вновь смыкающуюся в колышущуюся желеобразную массу за кормой. Олег замер на корме, мерно покачиваясь в такт гребкам, глаза его были полузакрыты. Марина, юная живая Марина сидела перед ним в лодке.
— Мы знакомы как-то односторонне, — невнятно, точно во сне, произнес он, но она услышала и встрепенулась. — Вы меня знаете, а я вас нет. Кто вы, как вас зовут?
— Меня зовут Мария, — она улыбнулась ему улыбкой Марины. — Я заканчиваю консерваторию по классу вокала. Так что мы с вами в какой-то мере коллеги. Нас объединяет музыка, но она нас и разъединяет. Вы понимаете?
Он едва удержал нервную дрожь. Откуда… откуда она знает?
— Смотрите, — сказала девушка, положив весло и указывая куда-то во тьму. — Там остров. Я давно хотела на нем побывать. Говорят, там очень красиво, есть даже хвойный лес. Представляете себе, как смотрятся великаны-сосны на фоне ночного неба? Я не представляю, а вы? Вы там были?
«Нет на острове никакого хвойного леса, и тебе это известно ничуть не хуже, чем мне», — подумал Олег и ответил:
— Нет, не доводилось.
— Тогда свернем? — предложила она. — Это совсем недалеко.
— Хорошо, — коротко ответил он. Этот театр одного актера уже начинал ему надоедать. В конце концов, кто бы ни была эта девушка, она просто не может знать, что произошло у них с Мариной на этом острове. Она хочет его убить? Пожалуйста, он и пальцем не пошевелит. Жизнь, лишенная любви и музыки, давно уже потеряла для него какую бы то ни было ценность. Поэтому пусть приступает… Интересно, чем она сделает это — веслом, заранее припасенным топориком? А может быть, выстрелит в него из ружья, которое спрятала где-нибудь на острове.
Она причалила лодку между камышами, в том же самом месте, что и Марина. Впрочем, это была самая удобная бухта на острове, а может быть, и единственная.
Девушка вышла первая из лодки, не оглядываясь на него, пошла к поваленному дереву. «Как похожа», — с болью в сердце подумал Олег. Такое же летнее платье, легкое, простое. Сейчас девушки не носят таких, стыдятся показаться бедными. «И это она продумала, — раздражение его, впрочем, граничило с восхищением. — Оказывается, и среди убийц есть гении. Гении-одиночки».
Но почему он так уверен, что она действует в одиночку? Возможно, у этой золотоволосой вампирши есть сообщник… Конечно, он ее любовник и прячется где-нибудь здесь, в лесной чаще. И в нужный момент, когда опьяненная его подругой жертва полностью утрачивает контроль над собой, выходит из леса.
Он вышел вслед за ней, вытащил лодку. Много лет тому назад это сделала Марина. Знает ли об этом всеведущая незнакомка? Он криво, нехотя усмехнулся.
— Вот видите, вы и улыбнулись, — сказала обрадованно девушка, усаживаясь на поваленное дерево. — Значит, мне удалось, пусть и немного, развеять вашу грусть-печаль. А хотите, я вам спою? Говорят, я умею выразить песней то, что не умею словами.
«Нет, этого не может быть», — колени его, точно от удара сзади, подогнулись, и Олег без сил опустился на песок.
— И что же вы хотите мне спеть, Мария? — хрипло спросил он.
— Есть одна песня, она совсем не современная… — он вдруг увидел, что она тоже волнуется. Замолчала, закусив нижнюю губу, опустила голову, сорвала травинку. Но, когда вновь посмотрела на него, в лице ее читалась полная безмятежность. — Это украинская песня. — Она сложила руки на коленях, немного подалась вперед — и запела…
Несколько секунд он не мог дышать, настолько сильной была боль, стиснувшая сердце.
— «Расскажи мени, любишь ты чи ни», — это был тот же голос, сильный, заполняющий все вокруг, состоящий из чистых звуков, словно пела сама вода.
Олег закрыл глаза, целиком отдаваясь мелодии и воспоминаниям, которые она будила. Марина была здесь, рядом, она снова пела… Но насколько эта песня отличалась от той! Тогда в голосе певицы звучало предчувствие счастья, надежда. А сейчас он полнился болью и безнадежностью, которые жили в душе Олега. Тогда песня была объяснением в любви, жаждущей ответной любви, а сейчас… А сейчас в ней кричало отчаяние одиночества. Как будто тоскующая душа — душа Марины — рвалась куда-то в поднебесье и никак не могла улететь, не в силах расстаться с его, Олега, душой. Что-то горячее — неужели слезы? — обожгло его щеки. И он почувствовал на своих губах прикосновение чьих-то нежных, теплых губ, и, уже не в силах сопротивляться наваждению, страстно и жадно поцеловал Марину. И также закружились перед глазами стволы дубов, когда она, отойдя от него, скинула платье. Но в конце концов, какое имело значение, кем — духом или плотью? — была эта странная, эта влекущая его к себе точно магнит девушка?
Да, она была создана для него, а он — для нее. Чьи это слова — Марины? Да, это она, ее губы произнесли это заклинание. Это ее лицо с закрытыми глазами, лицо Марины и не Марины одновременно, искажала судорога страсти. А потом он услышал знакомый стон. И, как тогда, улетел к сияющим в ночном небе звездам.
— Марина, Марина, — шептал он, забыв обо все на свете. — Милая, любимая.
Он медленно приходил в себя, уже начиная понимать, что происходящее — всего лишь нежная имитация, что девушка никак не может быть его навсегда ушедшей любимой. И словно сквозь туман увидел, как она, без движения лежавшая рядом с ним, протянула руку и пошарила ею под деревом. А потом в ее ладони блеснуло лезвие ножа. «Вот и все, — подумал он, без всяких мыслей и чувств снова устремляя взгляд к звездам. — Из всех смертей, что можно было придумать для меня, эта самая лучшая».
Но убийца — теперь было ясно, что она и есть убийца — вдруг села, отбросила нож и, уткнувшись головой в колени, заплакала. Заплакала горько, навзрыд, совсем как маленький ребенок. А он смотрел, как вздрагивают ее плечи и спина, и не мог поверить, что именно так плачут убийцы, погубившие несколько жизней. Любовь к той, убитой некогда им — теперь-то он мог себе в этом признаться, — снова захлестнула Олега. Но теперь это чувство было таким огромным, что его хватило и на эту, сидящую перед ним девушку.
Почему она не убила его, хотя и собиралась, и за этим привезла сюда? Да потому, что она не убивала никого и никогда! Эта мысль при своей логичности была сродни озарению, которое он испытывал в минуты вдохновения, садясь за фортепьяно.
— Послушай, перестань плакать, — он обнял ее одной рукой за плечи, другой заставил поднять голову и посмотреть на него. — Объясни мне все. Может быть, я смогу тебе помочь. Кто ты? Ты знаешь, что ты похожа на женщину, которая до сих пор дороже мне всех на свете. Объясни мне все. Я ведь знаю, что ты не Мария. Как твое настоящее имя?
— Полина, — девушка прерывисто, совсем по-детски вздохнула. — Вы погубили мою сестру и мать. Все эти годы я мечтала о том, чтобы отомстить вам… Судьба неожиданно свела нас. Но я не смогла вас убить, — она понурила голову и произнесла глухим, хрипловатым голосом: — Так что живите… если можете. Вставайте, я отвезу вас обратно, — она подождала, когда он оденется, и пошла к лодке. — Идите и не бойтесь. Обещаю, с вами ничего не случится.
— Полина, — пробормотал Олег. Господи, Полина! Да, сестру Марины — белобрысенькую, некрасивую девчонку — звали Полиной. Но как она выросла и похорошела! Полина — сестра Марины.
— Поплыли, — она уже взялась за весла. Олег прыгнул в лодку и уселся на скамейку, не отрывая глаз от лица девушки, которая долгое время была его смертью и вдруг сделалась самой его жизнью. Но именно поэтому он и должен теперь знать о ней все!
— Хорошо — сказал он, глядя прямо в глаза сестре Марины. — Ты хотела мне отомстить за Марину. Ты собиралась убить меня — и ни один человек на свете, в том числе и я, не осудил бы тебя за это. Но ты не казнила меня за мое предательство… Но ведь были и другие — Игорь, Роман… Чем они-то провинились перед тобой? И что ты сделала с ними?
И Полина… начала рассказывать…
В маленькой семье, где она росла, мужчин никогда не было, да и не предполагалось. «Мама, Марина и я — дружная семья», — такую надпись сделала семилетняя Поля в фотоальбоме под снимком, на котором она была сфотографирована с сестрой и матерью. Своего отца Полина не знала и, как любой ребенок, не ощущала недостатка в том, чего у нее никогда не было. Однако она была дочерью прачки, которую многие из отдыхающих считали прислугой, и замечала, что некоторые из мам детей, с которыми она играла на берегу, сооружая песочные замки, брезгливо смотрели на ее простенькое платьице, доставшееся в наследство от старшей сестры, на стоптанные сандалики. Полечка, однако, всегда была аккуратно одета и причесана, а по умственному развитию даже опережала детей состоятельных родителей, которых готовили к школе специальные педагоги. С Полей занималась сама Марина, и уже в четыре года девочка поражала отдыхающих на пляже тем, что могла, почти не запинаясь, прочесть любой газетный текст. Самым же поразительным было то, что она не просто читала, но и тут же комментировала прочитанное, давая ему весьма любопытное и оригинальное толкование.
— Нет, вы только послушайте этого ребенка, друг мой, — восхищался доктор исторических наук, загорающий на пляже со своим коллегой по университету. — Какие огромные умственные ресурсы дала этой девочке природа. Как жаль, что им не суждено развиться и они бесповоротно канут под грузом обстоятельств. Это зернышко упало не на ту почву… Увы…
— Почему вы так считаете? — вежливо поинтересовался коллега, которому и дела не было до худенькой малышки с торчащими врозь косичками, к тому же сидящей в мокрых трусиках на его махровом полотенце.
— История доказала, мой друг. Бытие определяет сознание, а она — дочь прачки. Она могла бы со временем стать нашей аспиранткой, но вы только руками разведете, увидев ее лет через восемнадцать. Это будет подобие ее матери, существо, измотанное бытом и помышляющее только о хлебе насущном.
…В школе Полинка училась лучше всех, большинство предметов давалось ей легко, без напряжения.
— Может, Маришка, вдвоем мы Полинку-то и вытянем? Глядишь, и в институт какой поступит, выучится, человеком станет. Смотри, сплошные пятерки. Да ведь и ты у меня способная. Если бы не толклась со мной с утра до вечера в прачечной, далеко бы пошла.
Но старшая дочь в ответ только рукой махала:
— Да куда мне до Полинки. Она ведь у нас вундеркинд. Давай, мама, выведем ее в люди, а?
Полине доставался и лучший кусочек за столом, и те лакомства, в которых зачастую отказывали себе другие члены семьи. И совсем еще маленькая девочка умела оценить подобное отношение к себе, отвечая на заботу — самыми трогательными знаками внимания, на любовь — еще более сильной, прямо-таки пылкой любовью.
Тревога поселилась в их доме, когда Поля подросла и пошла в школу. Вернувшись в августе домой из пионерского лагеря, она узнала, что Марина собирается ехать в Москву учиться. Мама и радовалась этому, и боялась… Чего? Полинка сначала не поняла. Только потом она сообразила, что причиной маминых страхов является молодой человек, который в ее отсутствие стал появляться у них дома. Конечно, Полина знала, что рано или поздно все девушки начинают встречаться с молодыми людьми, потом выходят замуж, чтобы рожать девочек и мальчиков, но этот парень, судя по всему, не собирался жениться на Марине. Он хотел увезти ее с собой в Москву, то есть отнять у них с мамой Марину!
Полина была потрясена — их маленькую, дружную семью хочет разрушить какой-то долговязый кудрявый тип с вечно сияющими, точно хмельными глазами. И она решила помешать осуществлению этого гнусного плана. Что нужно для этого делать, она не знала, но зато понимала, что надо действовать. А пока она решила не спускать глаз с Олега и Марины и теперь следовала за ними повсюду.
Однажды Полина, спрятавшись за кустами, увидела, как Олег поцеловал Марину. Странно, но этот поступок неприятного ей человека не рассердил, а как будто помирил ее с Олегом. И с тех пор, когда она видела, как, сидя рядом с ними за столом, Олег и Марина тайком касаются рук друг друга, волна какого-то странного и сладкого предчувствия охватывала ее. Так было и потом, когда Олег и Марина приезжали на летние каникулы.
А потом Марина заболела и не смогла больше учиться. Полина уже тогда гораздо больше знала об отношениях мужчины и женщины — и из разговоров подруг, и из книг, которые привозили отдыхающие. Она стала приставать к Марине с так называемыми щекотливыми вопросами, которая сначала смеялась и отмахивалась от «малявки». Сестра в конце концов была вынуждена посвятить ее в некоторые тайны отношений между мужчиной и женщиной. Марина жила тогда лишь воспоминаниями и ожиданием встречи с любимым, и, рассказывая сестренке о том, как все происходило у нее с Олегом, сама еще раз проживала счастливые мгновения. И первые прикосновения, и поездку на остров. И то, как пела ему, рассказывая о своем чувстве, и остальное, что, может быть, Полине и знать было необязательно.
И Полина стала считать годы. Один, два, три… еще как минимум лет шесть до тех пор, когда она полюбит, и полюбят ее, и у нее будет свой остров, и свое звездное небо над головой, и ее отношения будут такими же высокими и чистыми, как небо, как отношения Марины и Олега. Потому что когда любишь, то все одухотворяется любовью. «Ох, сколько еще ждать», — вздыхала она.
— Это стоит того, чтобы и сто лет ждать, Полечка, — смеялась Марина.
Теперь Полина сама провожала Марину в Москву, к Олегу и с нетерпением ждала ее возвращения, ожидая новых рассказов, вызывающих у нее в душе нетерпеливый трепет, предвкушение собственного счастья. А когда Олег не смог приехать на майские праздники, она была расстроена, пожалуй, не меньше старшей сестры.
Потом она узнала, что Олег должен приехать в конце июня, когда сдаст все экзамены. А он все не приезжал и не приезжал.
Марина тяжело переживала разлуку с любимым, и теперь все разговоры с сестренкой вертелись вокруг одной темы — скорого приезда Олега.
Однажды Елене Ивановне занедужилось, и Марина, как это часто бывало, сама взялась за очередную стирку. Полина немедленно увязалась за сестрой… Марина стирала, а она, сидя на подоконнике, смотрела, как та привычным жестом загружает в гудящие стиральные машины использованное белье отдыхающих, и приставала к ней с расспросами.
— Марина, расскажи еще раз про вашу самую последнюю встречу… Помнишь, меня мама на три дня домой в поселок уводила, и я даже не видела его почти.
— Мы не расставались три дня и три ночи, — говорила Марина. — А ночами было полнолуние, и луна заглядывала в окно. А в свете луны глаза его казались еще больше и чернее. И он шептал мне: «Марина, Мариночка, если бы ты знала, как я тебя люблю», а его пальцы гладили мою щеку. Они у него такие нежные и ласковые. И он касался моего тела с такой же осторожностью, как всегда, сначала прикасается к клавишам пианино, прежде чем начать играть. И когда он касается клавиш, он извлекает чудесную музыку из инструмента, а когда моего тела, то я попадаю в страну счастья, и мне ничего не нужно.
— А ты ему ответила что-нибудь? — мечтательно глядя в окошечко прачечной, спросила Полина.
— Я ответила: «Я знаю, как ты меня любишь. Я сама тебя так же люблю, милый мой, и всегда буду любить, до самой смерти. А если можно, то и после».
— А если можно, то и после, — Полинкины губы непроизвольно повторили слова сестры. — Как красиво! А он потом больше ничего не сказал?
— Он? — Марина закончила загружать машины, включила их и опустилась на перевернутый решетчатый ящик для белья. — Он, конечно, много говорил, — и ее взгляд тоже, как и Полинки, устремился прочь из подвала, где гудели машины с грязным бельем. — Он говорил: «Какая ты красивая, какая родная, я все наглядеться на тебя не могу». И знаешь, Полечка, что странно. Мы когда жили вместе в Москве, было счастьем все. И стирать ему одежду, и готовить ему, и мыть посуду, и в магазин ходить.
— Да ну, быть не может, что же приятного, стирать, посуду мыть, — недоверчиво уставилась на сестру Полинка. — Вот в это я ни за что не поверю. Как будто я посуду не мыла да в магазин не ходила! Скука одна…
— Это ты не веришь, потому что сама еще не любила, — засмеялась Марина. — Мне тоже так казалось, пока я его не встретила. А ведь почему так получается? Я его люблю, и делаю это для него, и мне хочется это делать. И это уже не как работа, а как праздник. Потому что для него, понимаешь?
Полинка отрицательно мотала головой. Этого она не понимала.
— А где Елена? — их разговор прервала тетя Зина, подруга матери. Зина жила в поселке и работала почтальоном. Женщина она была одинокая и очень добрая. Единственной слабостью «тетьзины» было пристрастие к чужим письмам, которые она тайно распечатывала, а потом не очень аккуратно заклеивала. Если же кто-то из получателей обнаруживал дефект, то Зина смущенно разводила руками и говорила: «Должно быть, в дороге порвалось». Маму Марины и Полины она называла просто Леной и часто забегала к ней — обсудить содержание полученных писем, просто попить чайку.
— Мама у себя, — ответила Марина. — Она неважно себя чувствует.
Голова тети Зины скрылась.
— Слушай, Полинка, я тебе первой скажу, — вдруг какой-то совершенно новой улыбкой, отрешенной, но счастливой, улыбнулась Марина. — Только ты маме не говори пока. Еще нельзя.
— Честное слово, не скажу, — горячо заверила Полинка.
— Тогда, в тот раз мы так друг другу обрадовались, что все на свете забыли. И у меня теперь ребенок будет от него. Еще не скоро. Ему там, — она показала на свой живот, — трех месяцев нет, он еще и не человечек даже, а я его уже люблю.
— Потому и будет ребенок, что очень счастливы были, — сделала вывод Полинка, которая, конечно, знала об отношениях полов и знала, отчего рождаются дети, но не знала о способах предохранения и думала, что момент зачатия наступает тогда, когда ты безумно счастлив.
— Вот он приедет, и мы поженимся. Тогда уже и маме сказать будет можно. Она ведь не поймет, если я скажу, что до свадьбы ребенка жду. Ей перед всеми в поселке стыдно будет. И перед тетей Зиной, — Марина засмеялась. — В их времена все по-другому было. Сначала нужно замуж, а уж потом детей. А я считаю, если любишь, то какая разница?
— Никакой, — согласилась Полинка. — Все равно ведь поженитесь, — и тоже засмеялась. — Маринка, а я, когда маленькая была, тоже думала, что дети рождаются только после свадьбы.
— Я тоже так считала, когда такая, как ты, была. — Марина продолжала улыбаться. — Так ты не сказала, ты рада, что у тебя племянник будет?
— Да, — неуверенно произнесла Полинка. Она не понимала, как можно радоваться тому, чего еще нет и неизвестно, когда будет. И уж, конечно, не понимала, как может Марина уже сейчас любить этого неродившегося еще малыша. Маленьких ребятишек Полинка, как любая нормальная девочка, любила. Ей нравилось возиться с ними на пляже, играя в дочки-матери. Вот когда ее племянник или племянница родится и ее или его можно будет подержать, сунуть ему соску, или, когда подрастет, одевать, кормить, таскать на руках, учить плавать, она, наверное, испытает какие-нибудь чувства. «Все-таки много странного в жизни и любви», — подумала Полинка. Ей захотелось подробнее расспросить, чувствует ли Марина, что у нее в животе кто-то есть. Но все белье в машинах уже кончилось… Впрочем, они еще с полчаса провозились с сортировкой белья, прежде чем подняться наверх, к маме.
У двери номера их встретила тетя Зина. Лицо у нее было расстроенное.
— Только что «Скорая» приезжала, — тетя Зина отвела в сторону бегающие глаза. — Сердце у Лены прихватило. После укола, правда, полегчало ей. Но на всякий случай в больницу забрали…
В последнее время поселковая «Скорая» зачастила в гости к Елене Ивановне, давно страдавшей гипертонической болезнью. Поэтому сообщение тети Зины не вызвало у дочерей особой паники, и они, войдя в номер, тут же стали договариваться, кто завтра пойдет к маме в больницу.
Полинка, вызвавшаяся первой, пошла проводить тетю Зину, а Маринка занялась уборкой. Возвратившись, Поля застала старшую сестру, склонившейся над каким-то листком бумаги.
— От мамы? — спросила Полинка. «Убывая», как шутила Елена Ивановна, в больницу, она обычно оставляла дочерям пространные послания. — Что пишет?
Марина не отвечала…
— Марин, — Полинка тихонько, кончиком пальца толкнула сестру в плечо. — Ты что, из-за мамы? Не переживай, все обойдется. В нашей больнице, знаешь, врачи какие…
Она заглянула в лицо Марины и вдруг смолкла, изумившись невероятной, почти снежной бледности, заливавшей щеки сестры.
— Мариночка, что с тобой?
Не отвечая, сестра медленно, точно во сне, протянула Полинке листок бумаги. Та схватила, вчиталась. Письмо было не от мамы, а от Олега. Сначала Полинка даже не сообразила, о чем тот пишет: какой-то профессор, дочка которого ждет ребенка… Но при чем тут Олег, Марина? Но Олег продолжал просить у Марины прощения, клялся в вечной любви, и Полинку вдруг осенило. Внезапно смысл его слов дошел до ее сознания: Олег хочет жениться не на ее сестре, а на другой женщине. А как же Марина, мама…
— Так вот почему мама… Как же так, Марина?
Так же молча сестра подошла к кровати, легла и отвернулась лицом к стенке…
…Проснувшись среди ночи, Полина вскочила, точно кто-то подбросил ее вверх, и села на кровати. Марины в комнате не было, но полуоткрытая дверь тихонько поскрипывала на петлях. Девочка выглянула в коридор — никого! Вернулась в комнату, бросилась к окну. Какая-то женщина с узелком в руке быстро шла по залитой лунным светом аллее.
— Марина, — жалобно крикнула Полинка, но сестра даже не обернулась.
Полинка, не зная, что ей предпринять, и уже догадываясь, что хочет сделать сестра, стиснув до боли в руке ручку оконной рамы, несколько секунд молча смотрела, как Марина идет, почти бежит к реке, а потом спрыгнула с подоконника и в одной рубашке выскочила на улицу.
Нужно крикнуть… Позвать кого-нибудь… Но женского силуэта уже не было видно на лунной аллее. Ноги Полины подогнулись, и девочка, как подкошенная, рухнула на землю.
…Она пришла в себя в какой-то комнате с белыми стенами, железной кроватью и тумбочкой кремового цвета. С удивлением Полина обнаружила, что ее рука лежит поверх одеяла, тоже ей незнакомого, из вены на запястье ее руки торчит игла, приклеенная белым пластырем, а от иглы к подвешенной на длинную железную палку колбочке тянется прозрачная трубка.
— Мама, — позвала она.
Дверь открылась, и на пороге показалась незнакомая женщина в белом халате и таком же белом колпачке на русых волосах. Женщина приветливо, как хорошей знакомой, улыбнулась Полине.
— Ну вот мы и открыли глазки, теперь у нас все будет хорошо. — Женщина почему-то разговаривала с ней так, как мама и Марина разговаривали давно, когда она была совсем маленькой.
Потом пришли другие врачи — Полина уже догадалась, что она в больнице, — и все так же странно говорили с ней, даже седой, суровый на вид старик улыбался ей, собирая у глаз глубокие морщины, и называл деточкой и малышкой. Они все были добрыми и заботливыми, но, как ни просила Полинка позвать маму, они ее не звали.
— Нельзя ей к тебе, родненькая, нельзя, крошечка, — говорила даже спустя несколько дней медсестра Надя — так звали русоволосую женщину, которую первой увидела Полинка.
Полинка поняла, что случилось непоправимое — Марину не спасли, иначе она пришла бы. И с мамой тоже произошло что-то, иначе она бы не бросила ее здесь одну. И хотя все уверяли ее, что теперь все будет хорошо, она никому не верила и выздоравливала медленно. «Словно нехотя», — как сказала Надя.
Когда Полина начала вставать, к ней пришла тетя Зина. Принесла сетку с яблоками, повздыхала и посморкалась, а когда Полина стала спрашивать ее, что с мамой, отвернулась:
— Мама очень заболела, Поля.
У Полинки с души точно камень свалился. Она, потеряв сестру, боялась, что все в больнице ее обманывают и мамы тоже больше нет. Но мамина тяжелая болезнь объясняла, почему она не приходит, и была менее страшной, чем смерть.
— А Марину похоронили? Ее нашли в Волге? — собравшись с духом, спросила Полина.
— Уехала она, Поля, — тетя Зина всхлипнула и заплакала. — Но она вернется, ты жди, — и Полина поняла, что тетя Зина сама не верит тому, что говорит.
Тетя Зина посидела, поплакала, а потом зашла Надя и сказала, что ее приглашает к себе главврач, Борис Михайлович. Это был тот старик, с седыми бровями. Тетя Зина ушла, а Полинка, которой в больнице было плохо и одиноко и которой казалось, что, вернись она в родной дом отдыха, ей станет лучше, пошла в ординаторскую, чтобы, пока там находится главврач вместе с тетей Зиной, уговорить его отправить ее домой.
Она подошла к ординаторской, села напротив двери в коридоре, ожидая, когда тетя Зина и врач закончат свои дела. Сквозь закрытую дверь явственно слышались голоса беседующих. У Бориса Михайловича голос вообще был громкий, он так разговаривал, даже если находился рядом, а тетя Зина очень волновалась.
— Да, мы нашли адрес и телефон ее отца, — говорила тетя Зина. — Валерий Николаевич, это директор дома отдыха, поднял старые журналы, где велся учет отдыхающих, там и нашли его координаты. Валерий Николаевич позвонил ему, — тетя Зина вновь заплакала.
— Успокойтесь, Зинаида Кузьминична, — сказал главврач. — Вот возьмите, выпейте. Так что сказал отец девочки, заберет он ее?
Полине было неинтересно слушать разговор о девочке и ее отце, она хотела, чтобы разговор поскорее закончился, она только вяло удивилась, что у тети Зины есть в больнице еще одна знакомая девочка.
— Ага, как же! Папаша у нее — гусь тот еще. Говорит, что девочки, конечно, его, но никто, мол, этого не докажет. Они ведь расписаны с Еленой не были, — скороговоркой проговорила тетя Зина.
— Все понятно, — остановил ее Борис Михайлович. — Значит, Полину можно считать сиротой, и если ничего не известно о других ее родственниках, оформлять ее в детский дом.
Сирота? Полина знала, что этим словом называют мальчиков и девочек, оставшихся без родителей. Значит, мама, так же как и Марина, умерла? И она, Полина, осталась совсем одна. Только теперь до нее дошел истинный смысл разговора.
— Ну доказать-то, что она его дочь, очень просто. Это он ошибается, — донесся до Полинки еще один знакомый голос, и она узнала медсестру Надю. Надя негодовала и тоже почти кричала. — Сейчас такие медицинские методы есть, что докажут, только кровь надо взять на анализ. Но, сами посудите, зачем девочке такой отец? Лучше уж сиротой расти. Не понимаю я, откуда такие люди берутся! Надо Полинке…
Но Полинка уже не услышала, что предлагает ей эта славная, симпатичная Надя.
…Из ледяного мрака, в который кто-то сильный и злой толкнул ее прямо возле дверей ординаторской, Полинку вырвала теплая рука, гладящая ее щеку. Девочка открыла глаза… Она снова лежала в своей палате для тяжелых больных, а рядом, печально глядя на нее, сидела красивая, сорокалетняя женщина — соседка по койке.
Соседку звали необычным именем Барбара, и говорила она непривычно, не так, как у них в поселке. Даже имя «Поля» выговаривала странно, зачем-то вставляя в него мягкий знак, отчего оно звучало как «Полья». А букву «р» вообще произносила как маленькие дети.
— Здравствуй, Поля, — сказала она. — Вот ты и опять с нами.
Полинка улыбнулась. После того, что она только что услышала, ей не хотелось разговаривать с людьми, но на Барбару почему-то хотелось смотреть. И не только смотреть, но и слушать ее мягкую, как будто запинающуюся речь.
Теперь они много и часто разговаривали. Барбара рассказала Полине, что приехала в Бабушкино отдыхать, но неожиданно заболела и была вынуждена лечь в больницу. А вообще-то она немка и живет с мужем в Германии в маленьком городке Любеке. Она показала Полинке открытки с видами города и стала рассказывать о нем.
И Полинка смотрела на город, такой же странный, как сама Барбара и ее речь. Домики были маленькими, но не такими, как в поселке, к которому она привыкла. Они были двух-, трехэтажными, беленькими, чистенькими, с красными черепичными крышами, цветами в малюсеньких ящиках, висящих почти у каждого окошка. И над домиками возвышались коричневые здания с окнами, похожими на арку, и длинными серыми шпилями.
Когда Барбара сказала, что это церкви, Полинка ей не поверила. Церкви она видела в районном городе, когда ездила туда с мамой за школьной формой в универмаг, и в областном, откуда она с подругой Марины Лидой провожала сестру в Москву. У церквей крыши были, как луковки, ярко сверкали золотом и назывались купола. «По-немецки, — сказала Барбара, — они называются «кирхе». А город по-немецки «штадт». Улицы же, которые даже на открытках и фотографиях выглядели неправдоподобно узенькими — по одной из них ехал велосипедист, и он занимал собой все пространство, настолько близко лепились друг к другу смешные домики, на родине Барбары назывались не улицы, а «штрассе».
— А если грузовику нужно подъехать? — рассуждала Поля. — Непонятно.
Барбара смеялась и тут же говорила, как на ее языке называется дом, дерево. Полинка запоминала быстро. Честно говоря, она не думала, что иностранные языки такие легкие. Последняя учительница английского сбежала из их поселка лет пять назад, а другая, которую прислали вместо нее по распределению, после университета, уехала на следующий же день.
Однажды Барбара показала Полинке фотографию мужчины с густой седой шевелюрой и словно вырезанными из камня, как у скульптур, которые Полинка видела в областном музее, но чуть стертыми от времени чертами лица.
— Это мой муж, его зовут Томас, — сказала, почему-то смущаясь, Барбара. — Я рассказала ему о тебе. И он тоже хочет познакомиться с тобой. Но он не может сейчас приехать. Он профессор, преподает в университете, у него всегда столько дел! И мы с ним вместе приглашаем тебя к нам в гости. Конечно, когда мы с тобой обе выздоровеем.
— Спасибо, тетя Барбара, — сказала Полянка. — Но я… я хочу домой.
Ее тянуло в комнату дома отдыха, который был ей родным. Ей почему-то казалось, что, когда она окажется среди вещей, к которым привыкла, ей сразу же станет лучше.
Главврач отпустил Полинку домой вместе с Барбарой, сказав, что им нужно вернуться к вечеру. Он должен посмотреть Полину, выздоровела ли она окончательно или нет.
Когда Полинка издали увидела знакомое здание административного корпуса, ее сердце радостно забилось, и впервые за это время девочка засмеялась. Галопом, прыгая через две ступеньки, Полина — откуда только силы взялись? — взлетела на второй этаж. Промчалась по коридору и с торжествующим криком распахнула дверь.
Полутемная комната с зашторенными окнами встретила ее тишиной и едким запахом пыли… Все вещи — и мамины, и Маринины, и ее, Полины, — стояли и лежали на своих привычных местах. И все же… Это уже был не тот веник, что всегда стоял в углу у порога, и не та школьная линейка, которой так хорошо было лупить по головам мальчишек. Они точно потускнели, поблекли.
«Умерли», — подумала вдруг Полинка и, инстинктивно защищаясь от этого слова, схватила за руку вошедшую в комнату Барбару.
— Я поеду с тобой, — сказала она тихо. — Мне здесь плохо.
Но Барбара почему-то не обрадовалась, а вдруг вытащила из сумочки кружевной платочек и приложила к глазам…
— Если тебе что-нибудь хочется взять отсюда, тогда бери сейчас. Здесь ведь будут жить другие люди.
Полинка и сама знала, что их комната была служебной. Они жили здесь, потому что мама работала в доме отдыха, а теперь будет работать вместо нее другая женщина, она и будет здесь жить. А Полинка съездит к Барбаре, а потом ее, как и говорил главврач, оформят в детдом. И она, обводя глазами комнату, взяла альбом с фотографиями, вынула фотографию мамы и сестры. Барбара молча прижала ее к себе, и у Полинки наконец нашлись силы, чтобы заплакать.
Когда они шли прочь, к красному автомобилю, на котором Барбара привезла ее сюда, Полинка озиралась на здание административного корпуса, к которому она лишь недавно бежала со счастливым смехом, и оно тоже казалось ей пугающим, и ей хотелось быстрее оказаться в Любеке с Барбарой, такой непохожей на всех женщин, с которыми ей доводилось общаться. Она, например, никогда не видела, чтобы женщина водила автомобиль.
— Это твоя машина? — спросила Поля.
— Нет, этого вашего главврача. Но в Любеке у меня и у Томаса есть свои автомобили. Я выучу тебя водить, Томас не сможет, он всегда занят…
— Значит, вы приглашаете меня надолго? — спросила Полинка. Автомобиль невозможно выучиться водить за день или за два. Значит…
Тут Барбара затормозила, а потом резко свернула к обочине, и Полинка вдруг заметила, что она волнуется.
— Поля, мы с Томасом хотели бы, чтобы ты переехала к нам навсегда, — сказала Барбара. — Чтобы ты стала нашей дочкой, а мы твоими родителями. Скажи, а тебе хотелось бы этого?
Сейчас Полинке хотелось одного — уехать отсюда как можно скорее. Но предложение Барбары удивило ее… Конечно, Барбара хорошая, добрая, но разве она может заменить Полинке и маму, и Марину? И Томаса она совсем не знает… Нет, она никогда не сможет стать дочкой совсем чужих людей. А погостить в красивом, немножко похожем на кукольный городе-штадте она, пожалуй бы, согласилась.
— А как отчество дяди Томаса? — спросила Полинка, и голос у нее дрогнул. Вдруг тетя Барбара обидится на ее слова и не возьмет ее с собою. — Ведь когда я приеду к вам, мне надо будет как-то его называть.
Барбара засмеялась и прижала Полю к себе.
— Ах ты, Рейнеке-лис, — сказала она. — Умница ты моя. Не волнуйся, я поняла тебя. Но вся беда в том, что в нашей стране людей называют только по именам.
— И все-таки… И у вас, и у вашего мужа ведь есть папа, — робко настаивала Полина.
— Моего зовут Карл, а его Рихард, — улыбнулась Барбара.
«Барбара Карловна, Томас Рихардович», — Полинка повторила несколько раз про себя странно звучащие имена-отчества и успокоилась.
Барбара Шулер — в прошлом Барбара Вейзель — окончила в Гамбургском университете факультет русистики. Еще во время учебы она познакомилась с Томасом Шулером — студентом медицинского факультета. По окончании курса Томас сделал Барбаре предложение руки и сердца, и та не нашла никаких веских оснований для отказа молодому, перспективному врачу очень недурной наружности и к тому же, несмотря на некоторую сухость в обращении, заботливому и даже нежному к ней. Молодые переехали из Гамбурга в Любек, где Томас начал практиковать в одной из крупных, процветающих клиник. Для Барбары же в Любеке работы не нашлось. Колледжа, где преподавали бы русский язык, в Любеке не было, и переводчицей ей устроиться не удалось — Западная Германия еще не объединилась с Восточной и гости из России появлялись здесь нечасто…
Пришлось Барбаре, по натуре энергичной и деятельной, ограничить себя кругом домашних забот. Томас делал карьеру быстро, недостатка в деньгах семья не испытывала. Но уже через два года Барбара начала нервничать — несмотря на то, что она очень хотела ребенка, и они с мужем делали все, чтобы его завести, она не беременела. Приговор врача, к которому обратилась Барбара, не оставлял надежды — детей иметь она не сможет никогда из-за врожденного порока детородных органов, никак не сказывающегося, впрочем, на общем состоянии здоровья. Барбара была просто убита, и предложение врача взять на воспитание чужого ребенка с негодованием отвергла. Ей нужен был свой, собственный ребенок… Томас делал хорошую карьеру — из скромного ординатора превратился в профессора — преподавателя Любекского университета, единственного высшего заведения в провинциальном городе. Барбара же все острее ощущала свою никчемность и ненужность. Благотворительность, которой она с горя начала заниматься, не могла полностью удовлетворить ее деятельную, кипучую натуру… И вот сначала изредка, а потом все чаще и чаще Барбару стали посещать мысли об усыновлении ребенка — девочки, которой она могла бы отдать весь пыл, всю неистраченную нежность своего сердца.
Впрочем, когда в России началась перестройка и рухнул «железный занавес», разделяющий Восточную и Западную Германию, Барбара несколько воспрянула духом. Евангелистскому обществу, членом которого она являлась, срочно понадобилось ее знание русского. В Россию отправлялись первые посылки с гуманитарной помощью, и нужен был человек, который мог бы готовить документы на русском языке. Барбара составляла официальные письма, надписывала адреса на посылках, была переводчицей, когда в Любек приезжали российские граждане. Потом в Любек стали прибывать «русские немцы», получающие гражданство (некоторые из них не знали ни единого слова на немецком). Пришлось Барбаре заняться организацией курсов немецкого языка для русскоязычных.
А потом в кругах немецких благотворителей пошли слухи, что в России гуманитарную помощь недобросовестные чиновники используют не по назначению, и она не попадает к тем, кто в ней нуждается. Барбара тут же организовала инспекционную поездку и сама выехала в Россию с партией одежды и продуктов для нуждающихся детей. Так коренная немка попала на берега великой Волги, которая очаровала впечатлительную душу Барбары. Знакомые москвичи посоветовали ей провести уик-энд в «Волжских зорях», и Барбара согласилась, даже не предполагая, что капризная фортуна сначала устроит ей пренеприятнейшую каверзу в виде острого приступа гнойного аппендицита, а потом, уже после операции, хорошенько помучив, щедро вознаградит — белоголовой русской сиротой со светлыми, как волжские родники, глазами.
…В Германию Полина с Барбарой полетели самолетом. Полинка и на поезде-то никогда не ездила, а тут вдруг самолет! В самолете Барбара сказала, что встретить их приедет сам Томас. С этого времени Полина только и делала, что волновалась. «Здравствуйте, Томас Рихардович», — беспрестанно повторяла она, сидя и в высоком самолетном кресле, и на мягком сиденье шикарного рейсового автобуса, направляющегося в Любек. Но все произошло совсем не так, как она предполагала.
— Хэлло, либхен тохтер, — сказал высокий мужчина, очень похожий на фотографию, которую ей показывала Барбара.
— Он говорит: «Привет, любимая дочка», — перевела Барбара.
Полина растерялась.
Он не говорил по-русски, а она не знала, как приветствовать его по-немецки. Но Томас уже распахивал перед ней дверцу длинного, сверкающего лаком лимузина Сели в машину, и Томас, ловя взгляд девочки в зеркальце заднего обзора, спокойно и дружелюбно улыбнулся своей «тохтер». И Полинка вдруг успокоилась и стала с интересом разглядывать город, в котором ей предстояло жить и который казался не таким уж чужим, отчасти потому, что она знала его по открыткам и фотоснимкам, а отчасти и потому, что с ней в машине сидели люди, которые умели так хорошо, дружелюбно улыбаться.
Центр Любека располагался на островке, окруженном каналами, идущими от Эльбы. На Каналштрассе, то есть набережной, в одноэтажном домике, таком же белом, как и другие дома, с красной черепичной крышей и стала жить Полина Шулер, новый член семьи профессора Шулера. Окно комнаты, которая принадлежала Полине, выходило на Клюгхафен, узкое ответвление Эльбо-Любекского канала, окружающего центральную часть города, и узкая спокойная синяя полоска воды, по которой плавали игрушечные прогулочные пароходики, ничем не напоминала вид из окна комнаты в «Волжских зорях» на одну из самых широких рек мира.
Одаренная способностью все схватывать на лету, Полина быстро выучила немецкий язык. Тогда же исчезли и проблемы с обращением к Барбаре и Томасу. Устаревшее мягкое немецкое «мути» вместо мама и «фати» вместо папа ничем не напоминали русские аналоги и не оскорбляли памяти ни мамы, ни Марины.
А через два месяца после прибытия в Германию Полина пошла учиться в немецкую школу, но вскоре фати Томас, заметивший исключительные способности девочки, перевел ее в гимназию, где особый упор делался на изучение философии и психологии. Фати Томас объяснил приемной «тохтер», что после окончания гимназии она будет отправлена для дальнейшего обучения в исторический центр философской и психологической школы, уютный горный небольшой городок Марбург и будет учиться в Марбургском университете. Они вместе ездили смотреть город на машине, и Полине понравилось в Марбурге все — и уходящие высоко в гору мощенные булыжником улочки с террасообразными домиками, лепящимися друг к другу, и старинное здание университета, где учились, как она уже знала, два ее знаменитых соотечественника, Ломоносов и Пастернак.
Теперь она с нетерпением ждала, когда же наконец станет совсем взрослой. Впрочем, начать осуществлять одну свою мечту можно было уже сейчас — через год она должна будет завершить обучение в гимназии, сдать выпускные экзамены и постараться не «завалить» экзамены в университет. А вот вторая заветная мечта могла осуществиться лишь тогда, когда появится Он, и это от Полины не зависело никак. Нельзя ни приблизить, ни запланировать встречу любимого и любящего человека.
Иногда Полина подходила к зеркалу и устремляла в него внимательный, придирчивый взгляд. Зеркало показывало ей новую Полину, высокую, стройную, почти сформировавшуюся девушку, с длинными светлыми волосами до плеч, которым завидовали многие девочки, и такими же светлыми, зеленоватыми глазами. На русскую девушку уже начинали заглядываться парни, к ней даже подходили знакомиться, но все это было как-то не так и не то.
Полинка даже попробовала поцеловаться с одним из них на дискотеке, ей это понравилось, понравился и сам парень, но желания провести с ним не только целую жизнь, а хотя бы уик-энд у нее не возникло. Стоило ему заговорить, как тяга, вызванная поцелуями, развеялась. А вот ее подруге Кристине повезло больше. Она встретила того, о ком мечтала всю жизнь. Кристина выглядела типичной немочкой, пухленькой, розовощекой, сероглазой, с маленькими, красиво очерченными губами и веселым характером. Она тоже через год заканчивала гимназию и вместе с Полиной собиралась ехать в Марбург. После приемных родителей Кристина осталась единственным человеком, с кем Полине было по-настоящему интересно. Умная, начитанная, разбирающаяся, в отличие от Полины, не только в науках, но и в политике, и в коммерции, что и совсем уже было недоступно Полине, Кристина часто гостила в доме херра Шулера, как она называла Томаса. Однажды Кристина, разоткровенничавшись, поведала Полине тайну своего сердца. Оказывается, она уже не только встретила героя своей мечты, но даже много раз занималась с ним любовью, и ей это показалось чудесным. Одно было плохо — этот мужчина был женат, хотя и не любил свою жену.
— Почему же он не разведется с ней, если любит тебя? — спрашивала Полина.
— Ну что ты говоришь, — смеялась Кристина. — Мне ведь только шестнадцать, и мы можем встречаться лишь тайком, чтобы никто не заподозрил. Вдруг его жена возьмет и вычислит меня? Будет такой скандал! Мои родители подадут на него в суд, и он может попасть в тюрьму. Вот когда я стану совершеннолетней, тогда другое дело! Он сразу возьмет у жены развод, и мы будем вместе всю жизнь.
Такое объяснение вполне устраивало Полину. Но ей было жаль несчастную Кристину, вынужденную еще несколько лет скрывать от всех, кроме нее, свои чувства. К тому же у этой молодой и цветущей на первый взгляд девушки было неважное здоровье. Причем болезнь печени время от времени обострялась, и бедняжке Кристине приходилось пропускать занятия и отлеживаться дома. Правда, приступы довольно быстро проходили…
Как-то Полина поделилась опасениями по поводу здоровья подруги с родителями и посетовала, что Кристина скрывает от своих родителей свои недомогания, хотя, возможно, могла бы вылечиться. В ответ Томас озабоченно покрутил головой и сказал, что постарается уговорить Кристину показаться одному из своих коллег — хорошему специалисту по этому роду заболеваний.
— Странно, а по внешнему виду не скажешь что у нее больная печень, — заметила Барбара.
Полине слова приемной матери показались немного странными. Неужели Барбара не знает как обманчива бывает внешность?
Она заходила к подруге после занятий в те дни когда у той были приступы. Да, Кристина выглядела неплохо, но она лежала на диване, держась за живот, и ее лицо, по-прежнему, впрочем, розовощекое, было искажено страданием.
Однажды Кристина не появилась на занятиях в гимназии два дня подряд, и пылкое воображение Полины стало рисовать ей печальные, а то и просто мрачные картины. Кто знает, может быть, Кристина дома одна, а нужно срочно вызвать врача или везти ее в больницу. Полина так нервничала и дергалась, что учитель, заметив ее странное состояние, отпустил девушку домой.
Через десять минут Полина уже стояла у дверей дома, где жила Кристина. Свой велосипед — обычный транспорт любекских школьниц — она прислонила к стене дома. Полина надавила на кнопку дверного звонка — звонок не работал, и окна были зашторены, только окошечко на кухню немножко приоткрыто… Недолго думая, Полина подтащила велосипед к открытому окну и встала сначала коленкой, а потом ногой на сиденье.
Акробатический этюд увенчался полным успехом — проникнув на кухню, она вошла в коридор и остановилась перед закрытой дверью комнаты, где, как она полагала, мечется по кровати, изнемогая от жестокой боли, маленькая Кристина.
Затаив дыхание, Полина прислушалась — из-за двери точно неслись громкие протяжные стоны. Холодея от страха, девушка осторожно толкнула дверь и… Тут же была вынуждена ухватиться рукой за косяк, чтобы не упасть.
Два обнаженных тела по-змеиному сплетались на показавшемся ей таком узеньком диване — диване Кристины. Полина перевела взгляд выше и увидела запрокинутое, сладострастно оскаленное лицо Кристины, а рядом с ней — затылок мужчины, покрытый редеющими, седыми волосами. Она, наверно, вскрикнула или что-то сказала, потому что затылок стал приподниматься, поворачиваться и, в конце концов, превратился в профиль… фати Томаса.
Полина сделала два шага назад и опрометью кинулась обратно в кухню. Прыгая из окна, она сильно ушиблась, но даже не почувствовала боли…
На следующее утро, улучив момент, когда Барбара занялась счетами евангелистского общества, она, не постучав, вошла в кабинет приемного отца.
— Я требую, — сказала она на чистом немецком языке, — чтобы вы немедленно отправили меня домой, в Россию. Слышите, немедленно…
К чести фати Томаса следует сказать, что он нашел силы поднять голову и посмотреть прямо в глаза «дочери». Но глаза Полины горели такой ненавистью, что Томас не выдержал и потупился.
— Хорошо, — сдавленным голосом произнес он. — Я найду возможность отправить вас домой… фрейлен Полина. Но при одном условии. Барбара ничего не должна знать…
— Хорошо, фати Томас. — Полина вложила в свое обращение столько презрения, что мужчина поежился. — Обещаю, что ваша жена никогда не узнает, с кем она живет.
Она вышла из кабинета Томаса, чувствуя себя постаревшей сразу на десять лет.
Профессор Шулер выполнил свои обещания — через два дня турпутевка в Россию лежала на ночном столике Полины. Барбаре он сказал, что девочка соскучилась по родным местам и ей будет полезно немного проветриться перед экзаменами в Марбургский университет.
В тот же день Полина — вместе с ребятами и девушками из других городов Германии — улетела в Россию. Барбара проводила ее на аэродром, и Полина сначала церемонно протянула ей руку, а потом кинулась на шею и заплакала. Спустя два часа она уже была в Москве…
…Она появилась в поселке, когда все его жители уже спали. В полной темноте разыскала дом, где когда-то жила их с Мариной бабушка. Полина знала, что после рождения Марины бабушка разорвала все отношения с мамой. Елена Ивановна с маленькой дочерью на руках ушла в «Волжские зори», чтобы уже никогда не возвращаться домой.
Шло время, мамина мама старела, и однажды Марина с маленькой Полиной сами пришли в старенький домик, стоящий на самой окраине поселка. Полина помнит, как обрадовалась бабушка сразу двум внучкам, как захлопотала вокруг стола, уставляя его разными вкусностями, заодно расспрашивая девочек о школе, о подругах. И только о маме бабушка ничего не спрашивала… А потом они с бабушкой сели за стол пить чай, и Полинка уминала за обе щеки бабушкины пирожки, то и дело поглядывая на странную диковинку — большой и красный абажур под потолком.
Сейчас в бабушкином доме было темно, а окна его крест-накрест заколочены досками. Полина поднатужилась и оторвала одну доску, потом вторую и третью. Затем подергала створку окна — та неожиданно легко поддалась. Пожалев, что у нее нет велосипеда, Полина подпрыгнула и… через мгновение уже стояла на прогибающемся, поскрипывающем от каждого движения полу.
Только теперь она почувствовала, как устала, добираясь сюда из такой далекой Германии. Сил хватило только на то, чтобы нащупать на столике, где у бабушки обычно стояла иконка Божьей Матери, огарок свечи, зажечь его и сесть за покрытый пыльной клеенкой стол. Опустив голову на руки, девушка задремала…
Ее разбудил какой-то неясный шум в сенях: сначала осторожные шаги, потом — звяканье ключей. Полинка подняла тяжелую голову — в дверях стояла тетя Зина, та самая почтальонша, которая принесла когда-то покаянное письмо Олега. Лицо маминой подруги, отнюдь не помолодевшей за эти годы, было искажено выражением ужаса.
— Марина? — вскрикнула старуха, отступая обратно к двери. — Сгинь, дьявольское наваждение.
Полина горько усмехнулась и подняла свечку на уровень глаз.
— Успокойтесь, тетя Зина. Полина я. Здравствуйте.
Но тетя Зина продолжала пятиться, крестясь и приговаривая: «Сгинь, нечистая».
С большим трудом Полине удалось доказать, что она вовсе не неуспокоившаяся душа, которая мечется оттого, что не была похоронена, и бродит, пугая людей, а та самая девочка с косичками, которую она навещала в больнице.
— Надо же, вылитая Марина, — вздохнула, успокаиваясь, почтальонша. — Надо же, какое сходство!
Женщины обнялись и тихо заплакали.
Утром они вместе отправились на местное кладбище. Могилу Елены Ивановны — заросший травой и полевыми цветами холмик — Полина угадала издали — по металлической трафаретке, на которой расплывалась выцветшая от времени надпись «2 июня»…
Она опустилась на покосившуюся деревянную скамеечку, и… время как будто исчезло для нее. Не заметила она даже, как исчезла тетя Зина, отправившаяся, как она выразилась, «навестить своих».
Полине уже было все равно — ее широко открытые глаза ничего не видели, кроме лиц бесконечно дорогой матери и любимой сестры. Полинка вспомнила, как тревожилась мама за Марину, когда та любила своего Олега.
Теперь-то девушка понимала, отчего Елена Ивановна так боялась за дочь. Ей казалось, что судьба Марины может стать повторением ее собственной судьбы. И она оказалась права…
Олег поступил с Мариной как последний негодяй, предал и погубил ее. Как, впрочем, предавали и губили своих подруг и жен все окружающие ее мужчины. О, какой же наивной глупышкой она была, когда считала годы, оставшиеся ей до того, когда она сможет полюбить и когда полюбят ее. Полюбят? Какая чушь. Любят только женщины… И кого? Тех, кого надо не любить, а ненавидеть — племя предателей и подонков — мужчин. Женщины — их жертвы. Мама, Марина, Барбара, Кристина… Да-да, и Кристина. Пожалуй, она действительно любила Томаса, у которого была лишь очередной в потоке юных любовниц.
Полина вспомнила нежные взгляды фати Томаса, которые иногда ловила на себе и в смысл которых она только теперь проникла, и гадливо передернула плечами. Бог ты мой, сколько же низости в мужской душе. Они лгут, предают, калечат женщин… Но никогда — по крайней мере, Полина не знала таких случаев — не бывают наказаны. Почему так? Почему мир так несправедливо устроен? Полина задумалась…
Когда она поднялась со скамейки, глаза ее были сухими, а лоб пересекала глубокая гневная морщина.
«Я буду мстить им столько, сколько смогу. Пока хватит сил. — Она бросила прощальный взгляд на пестреющий цветами холмик и вдруг склонилась в низком поясном поклоне. — Я посвящу этому всю жизнь, но отомщу за маму, Марину… за всех нас…»
Когда тетя Зина возвратилась, скамейка у могилы Елены Ивановны пустовала. Вечером, возвращаясь после вечерней разноски, почтальонша специально прошла мимо деревянного домишки на самой окраине поселка. Но света уже не увидела, зато на окнах снова белели сколоченные крест-накрест доски.
«Уехала сиротинушка, — сердобольно вздохнула тетя Зина. — Небось опять в свою Германию подалась. Да и что ей здесь со мной, старухой, делать».
Но много повидавшая на своем веку старушка на этот раз ошиблась. Полина, поклявшись на могиле матери мстить всему мужскому роду, и не думала уезжать.
Сняв маленькую комнатку в доме старого бобыля-лесника — в деньгах она не нуждалась, фати Томас щедро снабдил ее валютой, которую она тут же обменяла в Москве, — Полина поселилась на лесном кордоне, неподалеку от реки. Старик, помимо охоты, промышлял еще и рыбалкой, поэтому Полина получила в свое распоряжение двухвесельную лодку — непременное условие для осуществления задуманного ею плана.
Было и другое условие, которое ей согласно этому же плану предстояло выполнить. Нельзя было сводить с ума мужчин, оставаясь девственницей. Поэтому, чтобы месть была не только жестокой, но и изощренной, она должна была не просто пасть, но, отбросив в сторону свою природную стыдливость, познать все секреты и тонкости интимной, сексуальной жизни.
Выполнить это условие помог случай — как-то неподалеку от избушки лесника к берегу пристал катер, на котором компания молодых прожигателей жизни совершала свою очередную развлекательную прогулку. Команду этого плавучего борделя составляли два юных «плейбоя» и четыре длинноногие грудастые красотки в умопомрачительных бикини. Зеленоглазая русалка, поселившаяся в доме лесника, буквально околдовала парней, успевших к тому же пресытиться своими подружками. Полина также возблагодарила благосклонную к ней судьбу, и оставшийся отрезок водного пути веселая компания преодолевала уже всемером.
…Первый заезд в «Волжские зори» Полина встретила во всеоружии, стоя в безопасном отдалении от дебаркадера.
Пароход подошел строго по расписанию. Пассажиры — первые отдыхающие — потянулись по сходням на берег. Полина замерла, выглядывая жертву. Она собиралась начать с мужчины под сорок, «оторвавшегося» в дом отдыха от жены или любовницы. Но внезапно ее взгляд упал на девушку в белом платье и парня в черном, парадном костюме с белой гвоздикой в петлице. Молодожены? Прекрасно! Правда, ее задача усложнялась, но зато ее решение должно было окончательно расставить все точки над «и». Интересно, способно ли двуногое животное под названием мужчина остаться верным своей подруге хотя бы в самый первый, так называемый медовый месяц?
Ответ на этот вопрос последовал незамедлительно — Полина быстро вытащила Андрюшу из постели его Ирочки и увезла на остров, который заранее облюбовала. На острове парень показал себя ужасно закомплексованным, он все время боялся оказаться несостоятельным в сексуальном отношении. И хотя как мужчина он проявил себя совсем неплохо, Полина — она же суперсексуальная Влада — разыграла перед ним оскорбленную его холодностью партнершу. Удар был рассчитан точно — мальчик был поражен в самое сердце. И Полина, бросив парня на острове, тут же направилась к его молодой супруге, чтобы убедить Ирину в том, что теперь хорошо знала сама — мужчины изменяют женам даже в их медовый месяц. Как видно, ей это удалось, и Полина-Влада снова вернулась на остров. Андрей был на вершине счастья.
— Я согласна быть с тобой, — глядя ему прямо в глаза, сказала Полина. — Прости, что я наговорила тебе всякой чепухи. Конечно, не твоя вина, что у тебя ничего не получилось. Но ведь теперь все будет по-другому, да? Ты будешь любить меня крепко-крепко… Понимаешь, ведь это главное в отношениях мужчины и женщины. Как можно выйти замуж за человека, если он не устраивает тебя в постели? Потом это будет пытка, а не жизнь. Но я уверена, у нас все наладится и мы будем вместе…
Выпаливая всю эту белиберду, она одновременно наблюдала, как испуганные огоньки мечутся в его глазах, как все более неуверенным становится движение ласкающих рук. Все вышло так, как она и рассчитывала. На этот раз Андрей вообще ничего не смог, и Влада, выскользнув наконец из-под навалившегося на нее тела и сказав раздраженно: «Прощай, импотент», схватила с земли платье и умчалась к реке.
А на следующий день, уже зная о гибели Андрея, она пришла на могилу матери и, упав грудью на теплый земляной холмик, прошептала еле слышно: «Это первый, мама. Ты слышишь?»
Следующим оказался глубокий старик. Все отдыхающие точно с ума посходили — с утра до вечера восхищались его преданной любовью к собственной жене. «Посмотрим», — сказала себе Полина и на следующий же день появилась на берегу в прикиде нимфетки-первокурсницы. С якобы нежными чувствами Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны она расправилась еще быстрее, хотя старушку ей и было по-настоящему жалко…
После того, как ей удалось выманить старика-детоубийцу на середину реки, где он, не справившись с сильным течением, камнем пошел ко дну, так и не догнав ее лодки, Полина вернулась на остров, забрала его вещи и аккуратно разложила их на речном песке.
На следующий год она занялась блудливым инструктором по физкультуре. Игорь вдруг неожиданно полюбил свою жену, когда та забеременела и родила ему сына. Но Полина выяснила, что женился Игорь на директрисе «Волжских зорь» лишь потому, что она спасла его от тюрьмы. Многие из работников дома отдыха считали, что именно Игорь — виновник смерти Андрея Гордеева.
Это и стало поводом для их знакомства — Полина, представившись Игорю внештатным инспектором рыбоохраны, сказала, что случайно оказалась свидетельницей гибели Андрея и готова указать место, где это произошло. Игорь клюнул на наживку и, несмотря на свой страх перед женой, отправился с Полиной на остров, где следственный эксперимент закончился половым актом. Полине ничего не стоило влюбить в себя Игоря, истосковавшегося в супружеской постели.
К тому же зеленоглазая русалка оказалась невероятно сексуальной особой, доводившей его до безумия одними только предварительными ласками. Свободолюбивого инспектора Полина уничтожила в несколько точных ходов. Согласившись, разумеется, для вида стать его женой, она потребовала, чтобы он немедленно вернул жене обручальное кольцо. Игорь, разумеется, смутился…
Тогда Полина сама взялась это сделать. Встретившись с Татьяной, она отдала ей кольцо, и Игорь, наблюдавший эту сцену из-за кустов, от души веселился, слушая, как бесится и матерится Танька. Радость его была столь велика, что он тут же купил в ресторане бутылку коньяка — отметить его освобождение, и они вместе поплыли на остров. Там Полина и вылила на него ушат холодной воды, сказав, что никаких показаний она в его защиту не даст, а суд наверняка состоится, поскольку Татьяна поклялась сделать заявление о виновности Игоря.
Зная характер дорогой супруги, Игорь ни на йоту не усомнился в словах Полины. Не сомневался он и в том, что срок ему намотают изрядный — погибший ведь был губернаторским сыном. Сообразив, в какую переделку он попал, Игорь кинулся было на Полину с кулаками, но та хладнокровно достала со дна лесниковой лодки замотанное в холстину ружье. Игорь упал на колени, умоляя о пощаде. Но Полина, не обращая больше на него никакого внимания, села в лодку и оттолкнулась веслом от берега.
Через некоторое время волжская волна выбросила на берег еще один труп.
А потом был бизнесмен, обожавший свою жену и тративший на нее огромные деньги. Полина окольными путями вызнала, что этот ловкач женился в свое время на девушке из очень обеспеченной семьи. Ее отец и дал зятю стартовый капитал и потом постоянно поддерживал его бизнес. Молодой человек просто на глазах растаял, когда Полина, выдав себя за дочь крупного американского магната, русского по происхождению, сказала, что любящий отец никогда не отказывает ей в деньгах, сколь велики ни были ее траты, а в приданое обещает половину своего капитала. Бизнесмен был весьма пройдошистым малым, но Полина свободно говорила на английском и немецком языках, а однажды, как бы между прочим, рассказала о том, как совсем недавно побывала в Любеке (очень милом немецком городке) и прошла курс лечения у тамошней знаменитости — доктора Томаса Шулера.
Уверенный тон Полины и некоторые вполне достоверные штрихи к западному образу жизни, которыми Кристина — так звали американку — расцвечивала свой рассказ, убедили жуликоватого предпринимателя, что девушка не вешает ему лапшу на уши. Он согласился развестись с женой, но признался, что задолжал тестю крупную сумму и тот в случае развода прижмет его к ногтю. Назвал он и размер долга — сто тысяч зелененьких… Столь крупная цифра сначала повергла дочь магната в замешательство, но потом она «справилась с собой» и вполне непринужденно сказала, что через два дня деньги будут у него в кейсе.
Для передачи баксов они выбрали укромное местечко — один из отдаленных волжских островов. Все произошло в полном соответствии с планом Полины: как только они выбрались на берег, она с небрежным видом вытащила из полиэтиленовой сумки толстую пачку в банковской упаковке, сохранившейся у нее после размена валюты, и протянула ее «жениху».
— Здесь двадцать пять, — сказала она, — остальные получишь позже. А сейчас садись и пиши письмо жене. Я сама отнесу его.
Предусмотрительность Кристины была воспринята как должное, и бизнесмен тут же накатал послание супруге, в котором сообщал, что любит другую женщину и просит развода. Полина буквально выхватила у него письмо из рук и, сказав, что отлучится на минутку за провизией и вином, села в лодку и с силой оттолкнулась от берега веслом…
Увидев быстро удалявшуюся лодку, обманутый бизнесмен удивленно разинул рот. Затем, сообразив, что тут что-то неладно, дрожащими руками разорвал упаковку и… со стоном опустился на песок.
Двадцать пять тысяч баксов оказались обыкновенной «куклой», то есть пачкой аккуратно, в формат нарезанных листов бумаги! Только сверху и снизу лежали ассигнации достоинством в сто долларов каждая.
В тот же день Полина передала письмо по назначению. Внешность соперницы, ее респектабельный вид произвели сильное впечатление на супругу предпринимателя, и она тотчас же собралась и на попутной машине уехала домой. Когда ее муж, которого подобрала какая-то рыбацкая лодка, появился в доме отдыха, он нашел свое жилье опустевшим, а на столе короткую записку: «Условия развода обсудишь с моим отцом». Вечером в коттедже под номером тринадцать раздался выстрел. Соседи взломали дверь и увидели незадачливого бизнесмена, лежавшего на полу. Его личное оружие — боевой пистолет системы Макарова — валялся тут же неподалеку.
На счету у Полины было уже четыре человеческие жизни, когда в доме отдыха «Волжские зори» появился Олег Романов. Это был человек, из-за которого погибла ее сестра и умерла мать… Из-за которого она, Полина, не только обрекла себя на одиночество, но и вступила на тот самый путь, что, в конце концов, — она в этом не сомневалась — оборвется и для нее на кромке волжской воды.
Да, Олегу самой судьбой было предначертано продолжить и завершить список ее жертв. И опустить на его покорно склоненную голову карающий меч предстояло там, где он совершил свое тягчайшее преступление — на острове, в виду свободно и безмятежно, как сама жизнь, текущей Волги.
Но в последнюю минуту остров почему-то отказался стать тем, чем до этого безотказно становился — эшафотом, плахой. Впрочем, Полина ощутила это еще раньше, когда убийца ее сестры обнял ее… Он держал ее в объятиях и шептал, шептал точно во сне, в забытьи… И она поняла, что он любит, но любовь эта граничит с безумием… Потому что мертвая возлюбленная и она, Полина, сливаются для него в одном неотразимом пленительном образе. А когда она поняла это, то и сама точно растворилась в круговороте из страха и безоглядной смелости, ужаса и восторга, отвращения и безграничного наслаждения.
А потом все это в один миг исчезло, и она, уже ничего не чувствуя и не сознавая, летела, низвергаясь в бездонную пропасть, на дне которой — только это она, пожалуй, еще и ощутила — ее ожидаемый долгожданный покой.
И она растворилась в нем, и наградой за все ее муки стало легкое и счастливое забытье…
Но потом она вернулась и вспомнила, что она должна его погубить. Его, только что подарившего ей это сладкое забытье, это ни с чем не сравнимое счастье! И все равно она вытащила из тайничка нож и, крепко сжав его в ладони, поглядела ему в глаза.
Он увидел нож, но ни одна черточка в его лице не дрогнула. «Все равно ты умрешь», — сказала она про себя и занесла нож над его головой… Он продолжал смотреть спокойно, почти равнодушно. И тогда словно молния взорвалась в ее мозгу, и эта высвечивающая все вокруг молния была на самом деле простой и ясной мыслью: «Он хочет, он очень хочет умереть». И она, пораженная этой мыслью-молнией, вдруг замерла…
И ее рука, которая все еще сжимала нож, медленно опустилась.
А затем она заплакала облегченно, навзрыд. И ей снова стало легко и хорошо — еще и потому, что он снова обнял ее и сказал тихо, но твердо:
— Теперь ты дороже мне всех на свете.
Обратно плыли в полном молчании. Лишь возле самого берега, когда уже показалась пристань, Олег спросил, что она сделала с Романом.
— Я не убивала его, — тихо сказала она. — Как и тех, других. Я никого из них не убивала. Я только показывала им, какие они есть на самом деле. И они не выдерживали… Роман тоже не выдержал и направил машину в то дерево у дороги.
— А его роман, его лебединая песня? Что с ним стало?
— Никакой лебединой песни не было, — непримиримо сказала Полина. — Речная сирена напела ему в уши свою лукавую песню. И он захотел, чтобы люди слушали ее и восхищались им. Чтобы этого не произошло, мне пришлось забраться в его компьютер. Техника стирания проста: надо сначала удалить каталог, в котором находятся файлы, а затем при помощи нортоновских утилит очистить диск. Мне не раз приходилось делать это… далеко отсюда.
Лодка ткнулась носом в берег, они выбрались на пристань и вышли белеющей в темноте тропинкой. Олег, удерживая Полину, взял ее за руку.
— Подожди, не спеши так. Скажи, а тебе не жалко беднягу Романа?
— Немного. А вот его жену и трех ребятишек мне жаль по-настоящему. И тебе, Олег, я никогда не смогу простить Марины и мамы…
— Полина…
Но она выдернула руку и, не ответив, повернулась и пошла прочь. Так же уходила в его снах Марина.
— Полина, — крикнул он. — Пожалуйста, не уходи.
Она оглянулась, посмотрела на него долгим взглядом, точно прощаясь, и скрылась в темноте.
Конец августа — ее последнего августа — выдался на редкость солнечным и теплым. Полина, любимым временем года которой всегда была осень, с первыми солнечными лучами уходила в лес и возвращалась, когда на небе вспыхивали крупные августовские звезды. Иногда она заходила в «Волжские зори» и, уже не прячась, часами бродила по переливающимся всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками темной зелени, яростной желтизны и первой охры аллеям.
Теперь, после встречи с Олегом, она совсем по-другому видела и воспринимала даже свою любимую осень. Словно раньше она смотрела на мир сквозь пыльное окно, которое наконец распахнули… И вот совсем неожиданно выяснилось, что небо огромное, гигантское и что у него есть свое настроение.
Оно бывает сердитым и пасмурным, и тогда напускает грозовые тучи. Бывает радостным и легкомысленным, с белыми быстрыми облаками. Бывает умиротворенным и счастливым, синим-синим и чистым. И под этим небом, таким разным, живут разные, не похожие друг на друга люди. Есть и такие, которые чисты, как осеннее небо в солнечный день, и также радостны и покойны.
Теперь она иначе смотрела и на откровенно целующуюся в парке молодежь, и на людей средних лет, более сдержанных в проявлении чувств на улице и выражающих их взглядом, прикосновением. И если раньше в любом подобном контакте она старалась увидеть тщательно скрываемую фальшь, а в держащейся за руки парочке — палача и жертву, то теперь ее широко распахнутым глазам открылся высокий заговор всех и вся во имя любви. Заговор, в который входит и легкий летний ветерок, ласково смешивающий волосы приникших друг к другу пар, и небо, которое темнело, чтобы любящие могли отрешиться от всего, оставшись в темноте вдвоем.
И только она, Полина, единственная из всех живущих на свете, обречена была на роль наблюдателя. Но та боль, то чувство одиночества, которое она испытывала, бродя по аллеям и с любопытством разглядывая влюбленных, уже не шли ни в какое сравнение с той болью, тем одиночеством. Тепло его рук, его любви все-таки растопило ее ледяное сердце. Хотя это тепло и должно было стать для нее последним — точь-в-точь как это жаркое августовское солнце для обреченной на зиму природы.
Полина прекрасно понимала, что обречена — без этого человека она не сможет жить на этом свете. Но соединиться с ним она не в силах — слишком многое их разъединяло… И узелок с личными вещами в руках спускающейся к Волге Марины, и разорванная упаковка нитроглицерина, которую она подобрала возле постели матери, после того как «Скорая» уехала… «Свои» таблетки Полина всегда держала под рукой. И медлила только потому, что август все затягивался и затягивался. Но однажды, проснувшись позже обычного — в последнее время ее почему-то мучили какие-то странные недомогания, — она увидела, что окошко в избе лесника затянуто серой пеленой — как будто за ночь кто-то взял и завесил его скучной пыльной занавеской. Она закрыла глаза, но через минуту снова открыла их — в надежде, что занавеска исчезла и в окно брызнет яркое августовское солнце. Занавеска не исчезала… И тогда Полина протянула руку к стоящей возле кровати самодельной тумбочке и быстро выдвинула верхний ящик.
Коробочка с новейшим, сильно действующим снотворным — ее смерть — лежала на своем месте и, кажется, терпеливо ждала ее. Полина разорвала хрустящую обертку и быстро высыпала содержимое коробочки сначала в ладонь, а потом — в рот… Откинулась на подушку, изо всех сил стараясь усмирить бешено прыгающее сердце. «А то ведь не умру», — усмехнувшись, подумала она, и это стало ее последним осознанным впечатлением. Резкая судорога подобно удару электрического тока пронзила ее живот. Полина вскочила, и неудержимый приступ рвоты сотряс все ее тело. Спинка кровати, на которую она хотела опереться, выскользнула из рук, и Полина со всего маху упала на метнувшуюся ей под ноги тумбочку…
…Она пришла в себя от мысли, что умирает. Действительно, никогда в жизни она не испытывала такой изнурительной, всеобъемлющей слабости. Да, это был конец. К тому же больничная палата, в которой она сейчас находилась, была одноместной. А умирающих, как она уже знала, не кладут в общую палату. Они лежат отдельно, и у их постели сидят близкие люди, пришедшие попрощаться. И точно — скосив глаза, Полина увидела, что у постели сидит какой-то старичок. Она вгляделась и узнала Бориса Михайловича, бывшего врача поселковой больницы, два года тому назад вышедшего на пенсию. Интересно знать, откуда он здесь взялся?
— Господи, как ты нас напугала, деточка, — как всегда жизнерадостно, даже весело заговорил старик, причем было видно, что он совсем не притворяется. — Ах ты, глупышка! Наелась какой-то заграничной патентованной дряни. И зачем тебе это надо? Если у тебя бессонница, надо идти к невропатологу. Тем более когда ты на втором месяце беременности.
— Я?!
Полина лежала, оглушенная услышанным. Значит, она беременна? Так вот, значит, почему ей нездоровится последнее время! Она беременна от Олега.
Полина замерла, прислушиваясь к тому, что происходит у нее внутри. Ни звука, ни движения, никаких ощущений, кроме слабости и небольшого головокружения.
— Борис Михайлович, а вы не ошибаетесь?
— Ну, нет. — Врач нагнулся и ласково потрепал пациентку по неподвижной руке. — Я ведь по профессии гинеколог. И вашей сестры перевидал на своем веку столько же, сколько ты ракушек на волжском песочке… Нет, дорогая моя, у тебя ребеночек. — Старик так радовался, как будто сам был отцом этого ребенка. — И извольте, сударыня, больше не падать в обморок на тумбочки. А то не посмотрю на ваше сотрясение мозга, поставлю, как когда-то, в угол.
И он рассмеялся так заразительно, что Полина просто не могла не ответить улыбкой — пусть слабой, пусть вымученной, но все-таки улыбкой. Значит, это правда, у нее будет ребенок. Девочка, дочка, похожая на нее и на Марину. Ну а если будет мальчик? Полина почувствовала, что улыбка снова раздвигает уголки ее губ. Что ж, если родится сын, то пусть он будет похож на отца, Олега…
И тут внезапно нахлынувшая нежность к этому малышу, еще не родившемуся и как бы не существующему, затопила ее сердце, и слезы покатились по бледным щекам Полины.
…Борис Михайлович не обманул свою пациентку — здоровье Полины быстро пошло на поправку, вскоре ей разрешили ходить в столовую и даже смотреть по вечерам телевизор.
Однажды, проходя мимо холла, где светился невыключенный телевизор, она увидела на экране пианиста, сидящего за роялем. Музыка взволновала Полину, и она, приблизившись к телевизору, нажала на кнопку, усиливая звук…
Мелодия, которая звучала теперь в полную силу, поразила Полину. Потому что в ней было все: и свет звезд над головой, и плеск весел по воде, и тихий шум камышей, и шорох волны, играющей с песком на берегу… И боль отчаяния, сменяющаяся надеждой, разрастающейся до радости, счастья, и мажорная кульминация восторга, а потом вновь минор, проникнутый тоской одиночества… А потом концертный зал вдруг исчез и на экране появился ведущий популярной программы «Наедине со зрителем». Он сказал:
— Мы только что прослушали отрывок из произведения Олега Романова «Симфония звездной ночи». Музыка прозвучала в исполнении автора. К сведению меломанов: музыкальные критики единодушно признали новую работу композитора лучшим симфоническим произведением последнего пятилетия. Сегодня Олег Романов — гость нашей программы. Вопросов к нему много, но начну я, пожалуй, с самого главного.
Олег Сергеевич, вы являетесь создателем любимых широкой публикой эстрадных шлягеров. Не поздно ли в тридцать пять возвращаться в серьезную музыку?
— Мне кажется, что возвращаться к своим истокам, к самому себе можно и в тридцать пять, и даже в семьдесят, — ответил Олег. — Лишь бы это возвращение вызрело в человеке. А деньги и популярность, как известно, не самое главное в жизни.
— Так что же вы считаете главным? — брови телеведущего вопросительно поднялись.
— То же, что и все нормальные люди: любовь, — грустно улыбнулся Олег.
— Значит, это новая любовь заставила вас так круто изменить свою жизнь? Ведь ни для кого не секрет, что вы расстались с женой, брак с которой до недавнего времени в мире шоу-бизнеса считался идеальным, — напирал телеведущий. — Стало быть, вы обрели новое счастье со своей новой избранницей. Откуда же эта боль в только что прозвучавшей музыке?
— Наверное, потому, что любовь не всегда бывает взаимной. — Олег грустно улыбнулся. — Но и тогда, поверьте мне, это большое, огромное счастье…
Он еще что-то хотел добавить, но у Полины уже не было времени его слушать. Ровно через три минуты она стояла возле единственного в больнице междугородного телефона-автомата и раз за разом набирала номер контактного телефона студии. И каждый раз ей отвечали прерывистые короткие гудки… На линии бесчинствовали фанаты Олеговых клипов, выражающие свое недовольство и спрашивающие, не собирается ли Олег вернуться к нормальному делу, от которого они ловят кайф, вместо того, чтобы стряпать заунывную «лабуду». Но Полина все равно не бросала трубку… Она терпеливо ждала длинного гудка и знала, что дождется и скажет Олегу те самые слова, которые каждая женщина считает главными в своей жизни…
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.