Я еще долго буду кричать. Так же страшно кричать, как сейчас кричит эта женщина на улице. Целый год кричать, душа ведь не лечится. Я боялась услышать его слова, а услышала крик. Я так боялась, я не знала, не думала… даже предположить не могла…

Меня праздник сбил с толку, совершенно незапланированный праздник, устроенный вдруг мужем. Мы никогда не отмечали годовщины нашей свадьбы, отсчет совместного житья-бытья вели со дня знакомства. И это считалось единственно правильным, мы даже и не обговаривали это специально, само собой разумелось. В самом деле, не вести же отсчет счастья от штампа в паспорте? Я и дату-то точно не помнила — то ли семнадцатого, то ли восемнадцатого.

Вот и сегодня я совершенно не думала, что у нас с Максом праздник. Пришла домой и удивилась, с чего он так вырядился: в костюме, при галстуке? Мой муж никогда костюмов не носил, только однажды, на свадьбу, и надел. Я ужасно удивилась, растерялась, а он, вместо того чтобы объясниться, сунул мне в руки целлофановый пакет с фирменным знаком магазина для невест и женихов «Валентин» и подтолкнул к двери спальни.

В пакете оказалось красное вечернее платье с открытой спиной (я таких не ношу) и туфли-лодочки на высоченных шпильках (я в таких не хожу). Я спросила, для чего весь этот маскарад, а он ответил, что у нас ведь праздник и странно, что я о нем забыла.

Праздник… Да никогда в жизни не праздновали мы дни свадьбы!

В красный наряд мне пришлось облачиться. В большой комнате — она же гостиная, приемная, зал для танцев — был накрыт стол. Может, это меня окончательно сбило и я не смогла понять… Предчувствий не было! Было больно и страшно, потому что я подумала: это наш последний совместный ужин, именно сегодня Макс мне скажет… А ведь я уже начинала надеяться… ведь я уже почти смогла себя обмануть…

Зачем он мне платье купил, такое ужасное — чужое, красное? Зачем обрядился в костюм? Затем, чтоб сказать. Вот о чем я подумала. А еще я подумала: эта женщина в красном — чужая, не я, этот мужчина в костюме — почти не мой муж. Может быть, он для того и придумал маскарад — чужой женщине будет проще сказать? Но… В красном наряде мне будет труднее услышать…

Он разлил вино по бокалам — не наше, чужое вино, мы никогда не пили «Божоле». Чуть наклонился ко мне.

— Наташа!

Он никогда не называл меня Наташей. В нашей жизни «Наташе» просто не было места. Были «Таха», «Татуха», «Татович» — Макс всегда относился ко мне чуть-чуть иронически и уж очень по-свойски.

Впрочем, в ужасном новом платье я — уже и не я. Чужая женщина в красном, вероятно, и есть Наташа.

— Наташа, я должен тебе сказать…

Я не знала, не знала, что он хочет сказать! Разве я могла это знать? Я подумала: сейчас он скажет, что это наш последний совместный ужин — прощальный ужин. Скажет, и все будет кончено. И я тогда, наверное, умру. Не сразу, конечно, — умирать буду долго.

— Наташа…

Как же все неожиданно!

Весь последний год я ждала, что он скажет, а теперь вот подумала — как же неожиданно.

Но ведь весь этот год я надеялась, что он не скажет. Обманывала себя и почти обманула. Больше надеяться не на что. А может, я сейчас ошибаюсь, и красно-костюмный маскарад не к тому?

— Наташенька…

Подожди, подожди! Я еще не готова! Я так не могу. Я почти подготовилась, но пока не могу. Чуть-чуть подожди, минутку мне дай…

Да он и сам не торопится. Не может сказать? Да, сказать трудно. Обнял ножку бокала рукой и никак не соберется с силами.

Поднялся. Неужели так проще? Момент торжественный — объявление приговора нашей жизни. Я тоже зачем-то встала. Душное красное платье, и туфли жмут… Пусть сначала поздравит с днем свадьбы, раз уж решил объявить свой приговор в этот день.

— Наташа, я нас поздравляю. Девять лет мы прожили вместе…

Не девять, а восемь, последний год не в счет. Мы его прожили врозь, хоть и усиленно делали вид, что ничего не происходит: я ни о чем не спрашивала, потому что боялась услышать то, что сегодня он решил мне наконец сказать, а Макс, вероятно, боялся сказать…

Он и сейчас боится.

— Мы счастливо прожили девять лет, но… Наташенька!

Душа — это тоже орган человеческого тела. Такой же, как сердце, желудок и печень. Только душа не лечится. Я умру через год или чуть раньше. От рака души, в ужасных мучениях. Мои дети, которых я так и не смогла доносить и родить, умерли легче.

Плачет? Он плачет? Максим! Бедный мой, бедный! Я его отпущу. И смертный грех его отпущу, только пусть он не плачет.

— Наташенька, милая! Прости меня… У меня просто нет выхода. Я не могу, не могу… Выхода нет.

Да, выхода нет. Он скажет сейчас, и я…

— И потому…

Не сказал, не решился. Вернее, не досказал. Пока. Поставил бокал на стол и вышел из комнаты. Наверняка — сил набираться.

Выхода нет. Да, выхода нет. Сейчас он вернется и доскажет.

Я думала только об этом. О нашем прощании я думала. И не было у меня никаких предчувствий.

Даже когда грохнуло в спальне окно, я ничего не почувствовала. Вяло подумала: ему тоже душно. Плохо, душно и больно. И еще подумала: а может, я и больше года протяну — умирание растянется на срок больше года. Наверное, он станет меня навешать, когда мы расстанемся. Не часто, раз в месяц, как навещают могилу на кладбище. И прощения просить, как просят прошения у мертвых. Заживо мертвой я буду жить год. Или больше.

И тут я услышала крик. Страшный женский крик. И подумала, что это я кричу. И долго так думала, пока не поняла, что звук доносился с улицы, что не я, а какая-то чужая женщина кричит. А следом за криком я услышала удар, стук — тревожный стук. Так, наверное, стукнулось бы о землю тело, выпавшее из окна.

О чем кричит та женщина?

Я буду так же кричать, весь год кричать.

Максим сейчас вернется и скажет…

Максим!

Я наконец поняла и бросилась в спальню. Окно было распахнуто. Максима в комнате не было.

Похороны я прожила под надзором. Меня сестра опекала. Она и дальше собиралась меня опекать, да вот незадача — на следующий день у нее случились преждевременные роды. А может, я путаю, и это было не на следующий день? Я все время сбиваюсь: что-то случилось со временем. Нет, не так! С самим временем ничего не случилось, это у меня с ним произошел разлад. Все из-за анальгетиков. Анальгетиками я называю… чтобы как-то оправдаться… перед кем-то… перед собой (перед кем же еще?), ведь сестра в больнице и опекать меня больше некому… В общем, то, что сейчас делаю, я называю: принимать анальгетики. Для души анальгетики. Ведь рак души приступил уже к своей страшной работе, так что… Мне ничего другого и не остается! Раковых больных, когда понимают, что лечить их дальше бессмысленно, всегда сажают на анальгетики. Вот и я себя на них посадила, поскольку… Ну да, душа ведь не лечится.

На самом деле я попросту пью. Пью все подряд — что предлагают, то и заказываю. Перехожу из бара в бар и пью, пью… Кажется, уже шестой день. Впрочем, со временем у меня полный разлад: может, и не шестой.

Марину, наверное, уже выписали из больницы. Надо бы хоть на пару часов прекратить хлестать водку и прочее — что мне там подают? — и съездить навестить сестру. Узнать, как она и… и… И ну да, что с ребенком.

Я не смогу прекратить. И лучше пусть не смогу. Потому что, если я прекращу… Потому что о ребенке я думать не могу. Об этом ребенке не могу! И если я прекра… и если о ребенке буду… и если я ее навещу…

Я навешу ее только затем, чтобы убить.

А ребенок, наверное, умер.

Больше всего в жизни я хотела ребенка. И Макс больше всего в жизни хотел ребенка. Из-за этого все и вышло. То есть не из-за того, что мы хотели ребенка, а из-за того, что его у нас не получилось. Я три раза была беременной и — ничего. Последний раз год назад. Тогда-то тема и была окончательно закрыта, нам сказали, что ребенка у нас не будет никогда.

Кажется, я кому-то об этом только что рассказывала. Не помню. Хотя да, точно рассказывала. Женщине. Она за соседним столиком оказалась и тоже, как и я, была одна, ну я ее и пригласила к себе пересесть. И о ребенке рассказывала. Я вообще сейчас довольно много общаюсь — в барах, все рассказываю и рассказываю о себе. Даже странно, ведь вообще-то я совсем не общительная.

Бокал опустел. Надо бы заказать чего-нибудь. Только никто ко мне не подходит. Самой, что ли, к стойке сходить?

Попробовала встать — не получается. В прошлый раз — я не помню, когда это было, но думаю, что вчера, — меня охранник унес на руках и в такси посадил. Мы даже поцеловались с ним на прощание. А теперь никто не подходит даже водки налить.

— Эй, человек!

Ужасно тянет выкинуть что-нибудь эдакое. На столе станцевать, что ли, потрясая юбками? Правда, юбкой моей не очень-то потрясешь, потому что на мне брюки. Или я вчера переоделась? Нет, точно штаны. Это у меня такой костюм есть, светло-серый, довольно приличный (во всяком случае, до загула он был приличным) — свободные брюки и пиджак: и деловой, и не стесняющий движений. Спортивно-деловой, если можно так выразиться.

Подошел, наконец, урод. И точно! Как таких на роль официантов можно принимать? Должен же быть у них какой-то отбор, элементарный конкурс красоты.

— Что вы можете предложить даме, несостоявшийся красавчик?

— Вы о чем?

Да он не только урод, он еще и кретин!

— В смысле выпивки.

— А… Карта вин на столе, перед вами. Выбирайте.

О господи! Он не только урод и кретин, он еще и хамло!

— Я предпочитаю, когда за мной ухаживают.

— У нас не принято. И вы это… вообще…

— Что вообще? Утратила свежесть? Да, вероятно, утратила. Я пью шестой день! И ты бы утратил. Впрочем, ты ею и не располагал. Я мужа похоронила, понимаешь? А сестра моя оказалась порядочной сукой. Да и муж, в общем, сука. Ты присаживайся, выпивка за мой счет, я тебе расскажу. А лучше давай-ка отсюда свалим, надоело мне здесь. Бар ваш совершенно лишен… В общем, ни этики тут, ни эстетики. И никакой душевности. Пойдем, я знаю одно местечко, здесь недалеко.

— Да вы что! Я не могу! Я на работе!

— Наплевать на твою работу!

Остекленел глазами. Рожа прыщавая пятнами пошла. Ручонку свою потную дергает, а выдернуть не может — хватка у меня еще вполне и вполне.

— Да отцепите вы пальцы! Я позову охрану! — завопил урод, кретин и хамло.

Не позовет, куда ему! От стыда умрет, если узнают, что к нему пьяная баба пристала, а он справиться не смог.

— Да пустите же!

— Ладно, вали.

Надоел он мне — липкий и потный какой-то тип, даже разыгрывать такого неинтересно. Да и настроение пропало выкидывать фортели. Черт с ним, пусть катится. И я, пожалуй, отсюда пойду. В самом деле бар этот мне опротивел.

Подняться бы только. Ну-ка, о стол опереться руками и вытянуть тело, как репку…

Встать получилось, а вот устоять не очень выходит. Надо попробовать снова.

Где я? Твердо, темно и холодно. Как в гробу, честное слово, только воздуха много — дыши не хочу. Ветер. Наверху, над головой, что-то шуршит.

Ветер колышет дерево, листва шебуршится. Вот оно что, я на улице! Сижу на скамейке. А она где — в сквере, в каком-нибудь парке, в моем дворе?

Я в баре была. Как я здесь оказалась? И где это — здесь?

Надо бы отсюда выбираться. Понять, где я, а затем разработать план своего спасения.

Сумка при мне — уже хорошо. И кошелек на месте, и телефон. Можно вызвать такси.

Когда пойму, куда его вызывать.

Тело мое оказалось вполне мобильно: легко поднялось, легко пошло по дорожке. Под ногами — о радость! — дорожка, и, кстати, очень похожая на ту, что у нас в скверике напротив дома.

Напрасная надежда! Это не мой сквер. Совсем не мой — незнакомый какой-то сквер. И деревьев слишком много. Неужели парк? Вот ужас! В нашем районе нет ни одного парка.

Ну вот, так и есть: я у черта на куличках. Как я сюда вообще забралась?

Надо сесть на скамейку, сосредоточиться и постараться вспомнить. Благо, скамеек, как и деревьев, полно…

Вспомнила! Почти все вспомнила! Я из бара поехала на такси — тот урод помог мне в него сесть. Только, наверное, адрес я назвать была уже не в состоянии, вот меня здесь и выгрузили.

Ну что ж, теперь я в состоянии назвать адрес. И идти в состоянии, и даже довольно длинные дистанции способна преодолевать.

Что там светится?

Ха! Еще какой-то бар!

Не заглянуть ли на огонек? Оттуда и такси вызвать можно…

Нет, на сегодня с меня хватит, надо ехать домой.

Но в бар все же пойти придется — не к скамейке же в парке такси вызывать? Тем более совершенно не ясно, в каком парке эта скамейка.

Парк. Ненавижу парки! В парках не гуляют мои дети — я не смогла их родить.

А Марина вот взяла и родила. Зачала, выносила и родила. Преждевременного, слабенького, но все же.

Сволочи! Как могли они так? Впрочем, Макса бог уже наказал, а Марину…

Я убью ее. Вот просохну и убью.

В бар, в бар! Что мне делать дома? Не поеду я домой, в баре останусь, если он — ночной бар. Мне нельзя останавливаться.

Я опять поднялась, легко пошла по дорожке. В голове совсем просветлело, и, как следствие, сразу же мысли дурные зашевелились: убить, убить… И каблуки тоже выстукивают: убить, убить…

Скорее в бар! Пока не поздно, в бар!

Улица совершенно безлюдна, и машин почти нет — наверное, уже глубокая ночь. В какой же район меня занесло? Кажется, я здесь никогда не была. А впрочем, неважно. Бар под нелепым названием «Сью» открыт.

Народу тут оказалось совсем немного. Я выбрала столик у окна, пристроила сумку на спинку стула — если положить на соседний, подумают, что он занят, что я не одна, и никто не подсядет. А я хочу, чтобы подсели, все равно кто: мужчина, женщина, гермафродит… Мне нужно сказать… рассказать… о том, что жила на свете одна женщина, и не было у нее детей, а ей так хотелось иметь ребеночка. И колдуньи, к сожалению, под рукой не случилось. Зато случились остроумно мыслящий муж и сестра-сволочь. Ребеночка они решили завести друг от друга.

Официант подошел. Ему рассказать? Нет, с официантами у меня что-то контакта не получается — не чуткий народ, до чужих историй им нет никакого дела.

— Сто граммов «Абсолюта».

Контакта с ним не получится, пусть несет водку и валит прочь.

— На закуску что будете брать?

Хм, филе из внебрачного сына…

— Апельсины у вас есть?

— Вы хотите закусывать водку апельсином?

— Да, хочу. Я все и всегда закусываю апельсином.

— Ну… хорошо. Вам почистить?

— Если не затруднит.

Стоит, не уходит. Принял заказ, а все равно не ухолит. Что ему надо? Нарывается на рассказ? Вряд ли, скорее всего думает, что я неплатежеспособна — вид, наверное, у меня еще тот, после шести-то дней загула.

— Сколько с меня?

— Двести семьдесят восемь.

Получил деньги и тут же ретировался — значит, я угадала. Вот, у меня уже аналитические способности проявляться начали.

Лучше бы они раньше проявились, когда я узнала, что Маришка беременна. И когда поняла, что Макс мне изменяет. Но тогда мне и в голову не пришло сопоставить — их друг с другом я никак не связывала.

Водку принесли. Как кстати! Пора принять свой анальгетик, чтобы не сдохнуть.

Хорошая водка. Бар так себе, а водка вполне и вполне.

А идейка, кстати, надо отдать Максу должное, была и правда остроумной. Только уж очень подлая. Я, когда узнала, что детей у нас точно не будет, предложила взять чужого и усыновить, но он наотрез отказался. Возможно, в чем-то он был прав: чужой он, конечно, не свой. Наверное, тогда-то я его и подтолкнула к той подлой, но остроумной мысли, сама не зная того, подтолкнула: что он может завести своего ребенка почти от меня — от моей сестры. По замыслу Макса я ни о чем никогда не должна была узнать: воспринимала бы ребенка, как племянника, наверное, полюбила бы его — как племянника, разумеется. И Максим делал бы вид, что ребенок — ему только племянник. И Марина делала бы вид, что нам он только племянник. А в общем, племянник он или нет, — все равно ребенок, один на троих, родной, свой ребенок. Эти доводы он тогда сестре и привел. И она согласилась. Но, конечно, все не так прямолинейно вышло. Не то чтобы Макс сразу, с порога, брякнул: давай, Маришка, заведем ребеночка. Исподволь действовал — окрутил, соблазнил. А когда она об аборте заговорила, тогда и привел свои доводы — рациональные, трезвые, подлые доводы. Но с самого начала, соблазняя ее, Макс имел в виду только ребенка. У них все произошло с точностью до наоборот: Марина влюбилась, и потому ребенка решила оставить, на Максовы доводы клюнула, а Макс ребенка хотел получить, и потому влюбился, да так, что совершенно голову потерял. И в прямом, и в переносном смысле.

Он не хотел меня бросать, но и жить без Марины больше не мог. И понял, что семья, которую он себе вообразил, — уродливая семья, совершенно невозможная семья. И жить такой двойной жизнью уродливо и невозможно.

— Я извиняюсь… Можно?

Пьяное, грузное тело бухнулось рядом на стул. Вот и дождалась собеседника. Вернее, слушателя.

— Пожалуйста.

Слишком пьян, пожалуй. А впрочем, какая мне разница?

— Скучаете?

— Теперь уже нет — вы ведь здесь, со мной.

Господи, что я несу? Да и не подходит он мне совсем. Для целей моих не подходит. По-моему, у него на уме только одно: как бы затащить меня в постель. И пьян, слишком пьян.

Да я и сама не трезва.

— Позволите?

Прикуривает от моей зажигалки. Нет, он слишком развязен.

— О чем вы все думаете? Радоваться надо, не думать. Что наша жизнь? — Он патетически откинул руку, но посмотрел на меня и слегка стушевался. — Ну, вы в курсе.

— Видите ли, у меня умер муж. Вернее, погиб… То есть… он выбросился из окна.

— Поздравляю! Значит, вы свободная вдовушка?

Смеется, подмигивает. Что же я делаю? Зачем стала ему рассказывать? Понимала ведь, что он совсем не тот, кто мне нужен.

— И симпатичная! А не выпить ли нам за упокой его души на брудершафт? А, симпатичная вдовушка?

— Ублюдок!

Я бросилась вон из бара. Кажется, опрокинулся стул — что-то грохнуло. Зачем, зачем, зачем я с ним заговорила? Ведь видела же, видела, какой он урод! Что я вообще делаю? Зачем я это все делаю? Надо домой, надо к сестре — ее, конечно, уже выписали из больницы. За все время я ей даже не позвонила ни разу и телефон держала выключенным. Я не знаю, чем все кончилось. Может быть, она умерла. Я не вынесу, если и Маришка…

Зачем же я в парк бегу? Назад, в этот ужасный парк… Мне надо домой. Нет, мне к Марине надо.

А если тот ублюдок из бара за мной увязался? Посмотреть, обернуться? В парк бежать в любом случае нельзя.

Да я уже в парке! Где тут выход? Дорожки, деревья, скамейки… Я не знаю, как отсюда выбраться!

Карусели. Я думала, что повернула назад, а оказывается, в самый центр забежала. Теперь уж точно выхода не найти.

Что мне делать? Я не знаю, в каком парке очутилась, совершенно ничего не узнаю. Наверное, я здесь никогда не была. И ветер поднялся, деревья так жутко шумят… Ночью в парке почти как на кладбище. Да где же тут выход?

Впереди что-то темное, огромное. Вода. Пруд? Озеро? Вот, наверное, я где — это Солдатское озеро с примыкающим к нему парком. Я была здесь когда-то. Давно. Мы с Максом ходили в Зеленый театр. Там выступал Шевчук, и Макс меня пригласил, он еще не знал моих вкусов. А потом выяснилось, что Макс тоже к «ДДТ» весьма равнодушен. Но тогда нам обоим было неудобно, и ему, и мне, и мы долго вешали друг другу лапшу на уши, выражая бурный восторг от концерта — любить «ДДТ» считалось хорошим тоном.

А может, это вовсе и не Солдатское озеро? Мало ли парков с озерами… Да чуть ли не в каждом есть хоть какой-нибудь водоем. Где же тут выход, черт возьми!

Выбралась наконец на дорожку. Вот по ней и надо идти — асфальтовая дорожка в любом случае должна привести к началу. Или к концу. Все равно к выходу.

Забор. А вон там черный провал — выход. Теперь можно не беспокоиться — выбралась. Сяду на скамейку и чуть-чуть отдышусь. Спина совсем мокрая, блузка противно липнет. И лицо горит ужасно. Как будто мне надавали пощечин.

Я Маришку ударила, сильно, наотмашь, по лицу. Перед тем, как вызвать «Скорую». И убежала, не дождавшись приезда бригады.

Все случилось на следующий день после похорон. Марина у меня ночевала, а утром ей понадобилось зачем-то срочно поехать домой. Мне позвонили из редакции журнала, где я подвизаюсь переводчиком — есть в нашем городе этакая «Иностранка» местного пошиба. Позвонили, потому что возникли какие-то проблемы с названием последнего рассказа, который я перевела, и попросили подъехать. В том состоянии, в котором я тогда пребывала, толку от меня было чуть, но я все равно поехала и даже обрадовалась, что можно двигаться и что-то делать. А из редакции направилась не домой, а к сестре — возвращаться в пустую квартиру я просто физически не могла.

Дверь она не открывала. Я звонила, звонила, не могла перестать, такое отчаяние на меня накатило, такая невыносимая тоска. Это была последняя черта, я поняла, что больше не выдержу, и разрыдалась в голос. Мне не доехать до дому — силы кончились. Их и было-то всего ничего, только чтобы до редакции добраться, а потом до Марины, а теперь я обязательно попаду в аварию, сойду с ума, сгину, пропаду. Я рыдала, звала сестру и давила, давила на кнопку. А потом вспомнила, что у меня ведь есть ключ от ее квартиры. И когда поняла это, впала в такое блаженство, что совсем ослабела. Руки и ноги отказались служить мне, и глаза сами собой стали закрываться. Я опустилась на коврик, привалилась спиной к двери и долго-долго так сидела. В тот момент я испытала такое счастье, какого не испытывала, наверное, никогда в жизни — чисто физическое ощущение счастья. На несколько секунд я даже уснула, и мне приснилось что-то такое же счастливо-блаженное.

А потом я вошла в квартиру…

Зачем я все это стала опять вспоминать? Теперь снова придется напиться вдрызг, а ведь я уже думала, что начинаю приходить в себя и в состоянии держаться. И к Марине думала пойти, а теперь…

Мне нужен глоток водки, мартини, бренди, чего угодно. И срочно, срочно! Я в начале пути, я в самом начале пути своей болезни — я еще не привыкла к такой боли. Я буду кричать, страшно, дико кричать, я разобью эту ночь своим криком, я размозжу себе голову о ближайшее дерево… Спасите меня, спасите! Да, я малодушная и слабая, но какая уж есть, меня бог такой создал — это его промашка, а с меня нечего спрашивать.

Подняться и пойти в какой-нибудь бар, в любой, какой окажется на моем пути, пусть даже назад, в тот, где хам и подонок на брудершафт за упокой души моего мужа предлагал выпить. У меня нет больше гордости, у меня нет больше стыда, у меня нет больше сил.

О, знакомые места! Я вышла туда же. А вон и бар с глупым названием «Сью». Я пойду туда — мне не стыдно. И закажу еще водки, граммов двести.

— Здравствуйте, это снова я. А это вы? Ну да, вы, мы с вами уже имели честь сегодня…

— Да, да, помню. Сто «Абсолюта»? Апельсин почистить?

— Почистить. А «Абсолюта» двести.

— Не слишком ли? Я имею в виду, вам не поплохеет?

— Ничего, мы привычные. Тащи двести. Сколько с меня? Плачу вперед, чтобы не возникало сомнений в моей платежеспособности.

— Да ладно, вы уже свой человек. Можно сказать, постоянный клиент.

Да нет, нормальный парень, этот официант, я была не права. А того пьяненького хамоватого моего визави вроде уже нет. Прекрасно. Но, возможно, я и на его счет была не права: он, наверное, мне не поверил, решил, что пьяная одинокая тетка хочет подцепить на ночь мужичка, а разговоры о смерти мужа у нее такая форма знакомства.

Вот и водка моя прибыла. Хорошая все-таки у них здесь водка, легко пьется. И апельсин прохладный и сочный. И воспоминаниям моим больше не больно.

Я тогда в квартиру вошла… Да, вспоминать уже не больно. Даже сладко и хочется плакать, тихо и умиротворенно.

В квартире сестры моей две комнаты и огромная кухня. Маришке всего двадцать пять, три года назад она закончила университет, а уже вполне прилично устроилась: фирма, в которой она работает, процветающая и хорошо оплачивает труд своих сотрудников, даже жилье помогает приобрести в рассрочку.

Я могу вспоминать, теперь могу. Еще немного водки, и совсем смогу.

Ну вот, Я вошла. Повесила в прихожей пиджак. Пристроила на полку сумку, разулась. Подумала, хорошо бы немного поспать — до прихода Марины. Прикорнуть на диванчике в гостиной, чтобы не разбирать постель. И вдруг услышала стон, или нет, скорее крик, заглушенный подушкой. И не поверила, своему слуху не поверила, потому что, кто же тут может кричать, если в квартире нет никого? Я не почувствовала несчастья, нового несчастья, совсем не почувствовала.

В спальне на полу, возле кровати, как-то нелепо скорчившись, сидела Марина. Я не поняла, что у нее роды начинаются — до положенного срока ведь почти два месяца, — и рассердилась, что она не открыла мне дверь. Маришка тяжело переживала смерть Макса (я тогда еще не знала почему), и я подумала, что это она из-за него истерит. Но ведь мне-то хуже, мне-то тяжелее, она как бы и права не имеет при мне так расклеиваться. Все это ей и высказала. Сестра ничего не ответила, сидела, слушала и молчала, а потом вдруг лицо ее сморщилось, как от сильнейшей физической боли — откуда мне было знать, что боль в самом деле физическая? — зажала ладонью рот и опять так же сдержанно простонала.

— Да что с тобой? — Меня совершенно вывело из себя такое ее поведение.

— Натах, кажется, началось… — Она виновато улыбнулась. — Только ты «Скорую» пока не вызывай, подожди минутку. Я должна тебе что-то сказать.

— Что сказать?! При чем тут «Скорая»?

Но наконец до меня дошло, что происходит. Я дернулась бежать в прихожую за телефоном, но Марина ухватила меня за ногу — сестра сидела на полу, я стояла, — и я чуть не упала:

— Подожди! Не звони! Я хочу… я должна сказать… Сейчас должна сказать! Мало ли как получится…

— Ты с ума сошла! Надо скорее, да тебе же совсем плохо… Это опасно! Ты что, хочешь умереть?

— Хочу. — Марина опять улыбнулась. Она все так же ласково мне улыбалась, несмотря на боль, несмотря на свое состояние, несмотря на то, что… Да ведь она в тот момент не могла меня не ненавидеть! И не презирать!

— Замолчи, ты говоришь ерунду. Я вызову «Скорую», и все будет хорошо.

— Я правда хочу умереть, но дело не в том. Я должна… Прости нас, сестренка. Ты простишь, я знаю, ты такая… Ты лучше всех, ты умней и разумнее нас, ты… Это трудно простить, я знаю, но ты сможешь.

— Простить? Кого простить и за что? Ты что, бредишь? Нужно «Скорую» вызвать.

Я почти не слушала ее, у меня тогда одна забота была — вызвать врачей, отправить Марину в больницу.

— Мы с Максом очень виноваты перед тобой. Ты должна нас простить.

— Вы с Максом? В чем виноваты? При чем здесь Макс?

— Макса, кстати, кто-то убил. Он не сам! Произошла такая странная вещь… страшная вещь… Но это потом…

— Ты действительно бредишь: Макс почти у меня на пазах погиб, произошло самое настоящее самоубийство. Мариш, надо все-таки «Скорую»…

— Подожди ты со своей «Скорой»… Ладно, неважно, этим уже занимаются. Я сейчас не о том хочу… Натаня, ты знаешь, от кого у меня ребенок?

— Мариночка, ну какая разница? Зачем об этом сейчас? Ты взрослая, ты захотела. Перед мамой отчитывайся, а меня-то что…

— Ты не понимаешь? Ты действительно не догадалась? Макс так и говорил, но я не верила. Этот ребенок от Макса. Все вышло так странно и так случайно. То есть это я думала, что случайно… А Макс… он его целенаправленно, он специально… Ты же знаешь, как Макс хотел ребенка!

И тут она мне все рассказала. И пыталась меня убедить теми же доводами, какие приводил ей Макс. Я ударила ее, сильно, ужасно. Позвонила в «Скорую» и выбежала из квартиры.

Внизу, во дворе, стояла моя машина. Я не помню, как села в нее, как ехала. Я не помню, куда я приехала. Наверное, все же домой. Я не помню, как оказалась в баре — первом по счету за эти шесть дней страшного пьянства, первом по счету в своей жизни.

И вот я пью и пью, пью все, что мне предлагают, перехожу из бара в бар. Я теперь стала большим специалистом по выпивке, могу дать исчерпывающую характеристику любому напитку, а бары — они, в сущности, не сильно отличаются один от другого.

Я не знаю, что сталось с моей сестрой и ее ребенком — может быть, их уже шесть дней нет в живых. А может, оба здоровы. Тогда, если я когда-нибудь выберусь из своего состояния полной анестезии, я убью сестру, а ее внебрачного сына возьму себе. Этот ребенок мой, только я имею на него право!

Вот я и высказалась до конца — открыла самой себе страшную тайну, которую так тщательно скрывало мое подсознание. Я и не знала, что хочу отнять у сестры ребенка. А ведь это так. Странно, что я не догадалась раньше.

Я захотела его отнять, как только узнала о ее беременности, — пять месяцев назад. И все это время хотела — недалеко же я ушла от своего остроумного мужа! — и даже думала: вот Марина умрет, а ребенок достанется мне.

Нет, нет, никогда я так не думала! Это мне только сейчас в голову пришло. Пьяный бред, надо завязывать с барами…

Думала, думала! Просто себе не решалась признаться. Не думала, так надеялась. Разве нет? Разве я не следила пристально-пристально за здоровьем сестры всю ее беременность? Оттого ли, что беспокоилась за сестру? Нет, рассчитывала, что она умрет во время родов и у меня наконец-то будет ребенок.

Бред! Надо выпить и не городить ерунды. Да, я обижена на Марину. Никогда, наверное, не смогу простить ей предательства. Но смерти я ей — не желаю. Да что там, не желаю! Если Марина умрет… Сестра — это последнее, что у меня осталось.

Как я могла не звонить, не приезжать столько дней? Как я могла ее бросить? Даже матери не потрудилась сообщить. Надо завтра же поехать и помириться.

Двести граммов водки — это много, даже для меня, новоявленной алкоголички. Мне, пожалуй, недопить. И от апельсинов уже изжога. Я ведь пришла сюда, чтобы вызвать такси.

Куда же подевался телефон? Неужели я его потеряла? Сумка дурацкая, ничего найти невозможно. Кто придумал такую уродливую конструкцию? Заставить бы его всю жизнь в пьяном состоянии искать в ней мелкие вещи…

А, вот он, вовсе не в сумке, я телефон в карман пиджака сунула. Когда, интересно? Упал. И я вслед за ним под стол съехала. Какое неприятное тут половое покрытие: тошно-зеленого цвета и пахнет отвратной химией. Телефон скользит, в руки не дается… Поймала! Теперь бы еще исхитриться номер набрать…

— Вам помочь?

Черные туфли возникли возле самого моего носа. Не понимаю, зачем в крем для обуви добавляют такую душистую вонючесть? Как же меня тошнит!

— Эй, девушка! Вам там удобно?

На какие пальцы эти кнопки рассчитаны? Просто какое-то издевательство! Самой не справиться, нечего и думать. Может, у этого, который в туфлях, получится?

— Ма-алдой чеавек!

С языком, оказывается, тоже проблемы. Что-то я совсем раскисла… Хорошо бы сейчас сесть в такси. Еще лучше — лечь в кровать. Тошнит ужасно! Если закрыть глаза, наверное, станет легче… А если поспать минут пять, хватит сил набрать номер. Плохо, что пол так противно пахнет, и туфли его так противно пахнут…

— Где вы живете? Адрес свой можете назвать? — доносится до меня голос.

Голос настойчиво требовал моего пробуждения. И я пробудилась, открыла глаза — салон автомобиля. Неужели мне все же удалось набрать номер и вызвать такси? Или доброжелательные туфли помогли?

— Адрес свой назовите. Куда ехать-то?

— Набережная Гоголя, двадцать пять.

— Ну слава богу! Я думал, придется везти в вытрезвитель. Чего же вы так наклюкались? Вроде приличная женщина, а в таком состоянии… С вами что-то случилось? Я хотел сказать, у вас какое-нибудь несчастье?

Какой хороший у него голос — чуткий, душевный. Голос человека, способного слушать. А ведь мне такого и надо, я о таком целых шесть дней мечтаю. Пригласить его к себе? По дороге взять бутылочку чего-нибудь и все рассказать. Рассказывать упоительно долго, весь вечер.

— У меня умер муж.

Нет, настроение рассказывать кончилось. Да и сил не осталось.

— A-а, вот оно что. Понимаю. Дети есть?

И хорошо, что нет настроения рассказывать, никакой он не чуткий.

— Есть! Двое. Мальчик и девочка. — А ведь так могло быть на самом деле, у других ведь бывает. — Мальчик — старший, ему восемь, а дочке четыре.

— Бедные детки! Такое несчастье! Малышка, верно, еще не понимает, а мальчику тяжко: восемь — уже взрослый.

Тяжко! Нет, он мне совсем не подходит. Да и как могла я думать, что вот этот мужик может стать моим конфидентом? Какие у него толстые, грубые пальцы, и лицо грубое…

И вообще нет у меня больше необходимости никому ничего рассказывать — я себе уже все рассказала.

— Дети у бабушки?

— Да.

Ну, чего он прицепился? Какое ему дело, где мои дети? Скорее бы доехать!

— И все-таки вы бы завязывали с этим делом… — Водитель пощелкал пальцем себе по шее. — Ради детей. Вы сейчас должны только о них думать.

Ради детей. Это все — для ребенка… Скорей бы приехать! И отключиться! Как жаль, что я не взяла в баре чего-нибудь покрепче с собой…

— Проснитесь, приехали, — опять вклинивается в мои мысли голос, — Гоголя, двадцать пять. Какой подъезд?

— Третий.

— Сами дойдете? Сможете?

— Дойду. Спасибо.

Я расплатилась и вывалилась из машины.

— А то, может, я вам помог бы?

— Спасибо, не нужно.

— Ну, смотрите.

Вот еще, была нужда в таком провожатом. Посижу пять минут на скамейке и спокойно поднимусь. А он мне без надобности. И вовсе я не спала в такси, так, на секундочку отключилась. И ноги меня уже вполне прилично держат…

Хорошо, что ночь, — скамейка свободна: никаких бабусек-тетушек, сиди себе и сиди.

В нашем дворе гораздо теплее, чем в парке. Впрочем, наверное, я путаю: в парке, помню, спина у меня была мокрой от пота, блузка к ней липла. Нет, не путаю, там действительно было холодно, ветрено, а вспотела я потому, что долго искала выход. Отчаялась его найти, разнервничалась и вспотела. А потом замерзла. Здесь, наверное, от дома идет тепло: за день он нагрелся на солнце, теперь двор обогревает, как печка, которую с утра протопили. Я слышала, не знаю уж когда и при каких обстоятельствах, что печка ценится по тому, как долго может держать тепло.

Ни одно окно не светится. Все давно уже спят. И я могла бы спать. Да я и хочу спать. Надо только найти в себе силы, подняться и лечь…

Совершенно не помню, как я вчера добралась до дому. Как жаль, что у меня нет собаки — она бы меня встречала звонким, радостным лаем. Она бы мне радовалась даже пьяной, хотя, я знаю, собаки пьяных не любят.

«Хорошо бы собаку купить». Какая хорошая строчка! Всегда мне нравилась.

Собака бы меня поняла. Во всяком случае, получше этого таксиста. Если бы у меня была собака, мне не пришлось бы по барам таскаться — я бы ей все рассказывала.

Если бы у нас была собака, Максим бы не умер. Она просто не дала бы ему выброситься из окна. Вцепилась бы зубами в штаны и ни за что не отпустила…

У нас никогда не было собаки. У нас и ребенка никогда не было.

Макс вот здесь лежал. А женщина, которая так страшно кричала, стояла возле скамейки, на которой сейчас сижу я. Наверное, она тоже на ней сидела. Думала о чем-нибудь хорошем — и тут тело из окна летит…

Она так кричала, так ужасно кричала!

Надо бы мне все же идти домой. В мой дом без собаки, без ребенка, без мужа.

Я не знаю, кто вызвал тогда «Скорую». Может быть, та женщина, которая кричала. Наверное, она живет в нашем доме, раз сидела на нашей скамейке в нашем дворе. Был непоздний вечер семнадцатого сентября — или восемнадцатого? — я никогда точно не помнила дату нашей свадьбы, а теперь буду путать дату смерти Макса. Похоронами не я занималась — все это время я была под опекой Марины. Откуда мне было знать, что сестра моя — главный мой враг?

В лифте так накурено. Странно, кто мог прокурить лифт среди ночи? Тем более что, пока я сидела на скамейке, никто не выходил из подъезда.

Ну и черт, ну и ладно. Вот наконец моя дверь. Куда подевались ключи? Дурацкая сумка, надо купить другую. И собаку. И… подкупить персонал…

Я поняла! Я наконец поняла, в чем заключается суть моего пьянства! В ожидании. В ожидании смерти. В ожидании сообщения о смерти. Марина, несомненно, умерла. Конечно, умерла! Не могла она не умереть! Ее смерть — это просто логично. Она это и сама понимала, раз рассказала о них с Максом. Ее рассказ — предсмертная исповедь, вот что это такое.

Зачем я телефон все время, целых шесть дней, держала выключенным? Мне, наверное, не раз звонили, чтобы сообщить. Выключила, потому что боялась услышать? Да ведь я же хочу услышать! Хочу, чтобы она умерла.

Ребенка мне, разумеется, отдадут. В крайнем случае придется подкупить персонал. Да нет, отдадут и так.

Завтра же позвоню в больницу! Жаль, что нельзя сегодня.

Мама возражать не станет: ей ребенок ни к чему, у нее уже есть ребенок — обожаемый муж-мусипусик. Терпеть его не могу! А впрочем, теперь мне на руку, что он имеет место быть. И мамино отношение к нему тоже на руку.

Да вот же они, ключи, я не там искала. С координацией движений полная ерунда: ключ никак не попадает в скважину. Все, пора завязывать с пьянством. Тем более что больше в нем нет никакой необходимости: завтра позвоню в больницу — ребенка мне отдадут, дай бог, чтобы он-то был жив. Он должен быть жив, иначе все не имеет смысла!

Какого черта я закрыла дверь на два замка? Как я утром выходила из дому, совершенно не помню. Кажется, я собиралась к Марине. Нет, не собиралась, иначе бы я сначала позвонила, а я точно помню, что не звонила ей все эти дни. Да и чего звонить?

Как чего? Понятно чего: узнать, что она умерла. Позвонить и не дозвониться, забеспокоиться, связаться с больницей и услышать: ваша сестра… А затем подкупить персонал и забрать ребенка. Вот что надо было сделать!

Слава богу, дверь открылась. Думала, ночевать под порогом собственной квартиры придется, на коврике. Утром соседи увидели бы, и репутация моя была бы подмочена. А мне теперь нельзя терять репутацию — мне нужно усыновить ребенка умершей в родах сестры.

Так, теперь принять душ и спать — с утра много дел, надо быть бодрой и свежей. Не помню, есть ли у меня чистая блузка? Плохо, если нет. Ладно, завтра что-нибудь придумаю, со стиральной машиной мне сейчас не справиться. Очень хочется спать. Да черт с ним, и с душем!

Моя одинокая постель — бывшее брачное ложе — уже тем хороша, что больше не пахнет изменой. А ведь пахла, пахла! Почти целый год в прямом смысле слова пахла: чужими духами. Только я так и не поняла, что это духи моей сестры. Как это было ужасно! Я просто задыхалась. Но ни о чем не спрашивала: я так боялась услышать… Не хотела я слышать никаких признаний! Я, наверное, еще год согласна была бы так жить, только бы не услышать. Совершенно ненормальная женщина, подобных идиоток больше не существует в природе, я одна в своем роде. Любая бы на моем месте с самого начала, как только стала подозревать мужа в измене, устроила бы скандал. А я молчала и боялась, что Макс сам заговорит. Возможно, если бы я поступила, как нормальная женщина, ничего бы не произошло: Макс открыл бы мне свой план, и мы вдвоем решили, что делать. Как знать, может, я и согласилась бы с ним — я ведь тоже безумно хотела ребенка. Или бы не согласилась, и тогда бы он все отменил. Или не отменил, и мы бы с ним развелись…

Не знаю, что для меня страшнее: развод или смерть Макса. Пожалуй, развод был бы тяжелее.

Значит, все правильно.

Спать.

Нет, все же смерть тяжелее.

Самое мучительное в моем состоянии — пробуждение. Оно делится на две одинаково непереносимо болезненные стадии: пробуждение от сна и возврат к воспоминаниям.

Каждый мой сон кончается кошмаром. Собственно, кошмар является предвестником пробуждения — мой отравленный алкоголем мозг больше не выдерживает. Страшно болит голова, тошнит так, будто я всю ночь каталась на чертовом колесе, все тело словно избито. Я долго лежу, не решаясь открыть глаза, а потом так же долго собираюсь с силами, чтобы встать, выпить таблетку, сварить кофе, принять душ — вернуть похмельное тело к жизни. Но как только тело становится жизнеспособным, накатывают воспоминания, и тогда я снова отправляюсь в бар, потому что вынести их не в состоянии.

Никогда раньше ничего подобного со мной не было. И быть не могло! О том, что алкоголь — единственно возможный анальгетик для больной моей души, я узнала в тот день, когда вызвала «Скорую» для своей сестры. Ну, в общем, в тот самый день. Странно, что не раньше. Например, на поминках. Или сразу после того, как уехала синяя машина с мертвым Максовым телом. Или после второго разговора с милицией — был момент, когда они усомнились в самоубийстве, а усомнившись, начали подозревать меня. Потом все обошлось.

Марина тоже почему-то в самоубийство не поверила. Что там она говорила в тот день, когда… когда я «Скорую» вызвала? Что Макс это… не сам? Произошла странная, страшная вещь… «Этим уже занимаются…» Что она имела в виду? Кто занимается? Милиция? Зря тратит время — я же была в соседней комнате, когда все произошло. Или сестра тоже меня подозревает? Что ж, вполне логично, я бы на ее месте тоже подозревала.

Да я и на своем месте временами подозреваю… сестру, хоть это совсем не логично: я ведь была в соседней комнате, и к тому же пока в состоянии понять, не весь мозг пропила, что Марине смерть Макса нисколько не выгодна.

Получается, я тоже не до конца верю в самоубийство?

Да нет, верю. Просто мне было бы легче, если бы «он не сам». «Сам» — значит, в чем-то я, а я не хочу быть убийцей Макса.

А убийцей сестры?

Да я ведь не собиралась ее убивать, я просто хотела…

Когда я хотела? Вчера я что-то такое говорила…

Сегодняшнее пробуждение особенно тяжелое: голова болит сильнее обычного, а еще… В воспоминания закралась какая-то ошибка. Вчера…

Надо восстановить вчерашний день. А я никак не могу восстановить вчерашний день! Каждое утро я сбегала от воспоминаний в бар, но сегодня знаю: бежать нельзя.

С утра я собиралась позвонить в больницу — с вечера решила позвонить. С позавчерашнего вечера. Но вчера, когда пробудилась и после таблетки, кофе и душа вернулась в воспоминания, звонить никуда не стала, прямиком отправилась в близлежащий бар. Я испугалась услышать о смерти сестры. Я вдруг так захотела, чтобы она умерла… Я боялась — хотела, хотела — боялась и надралась вусмерть за каких-нибудь два часа.

Что было дальше?

Проснулась сегодня утром с дикой головной болью у себя дома, на нерасправленной кровати, в одежде, даже в туфлях — со мной такого ни разу за семь дней пьянства и безобразий не бывало. Как попала домой, совершенно не помню.

Так, так… напилась и проснулась. А что было между? Напилась-то я днем, часам к трем дошла до кондиции, но был ведь еще и вечер. Как я провела вчерашний вечер? Позавчерашний помню прекрасно: заблудилась в парке, долго искала выход, вернулась в бар, приехала домой на такси. А вот вчерашний вечер начисто стерся из памяти.

Надо начать все сначала. Я обязательно должна вспомнить!

Итак, утром я проснулась и, как обычно, справившись с похмельем, собиралась позвонить в больницу, потому что решила так с вечера. Но в больницу не позвонила, бросилась очертя голову в бар. И напилась… А потом оказалась дома. Круг замкнулся.

Вспомнила! В баре я познакомилась с молодым человеком. Кажется, это был не официант. Что-то такое я ему говорила… Я говорила долго и много — душевный такой парнишка попался. Говорила и пила, пила и говорила. Он еще мне сказал, что напитки мешать не стоит, и я все время пила «Арарат».

Затем мы куда-то поехали. Точно! Мы ехали в машине — наверное, это было такси. Куда мы поехали — к нему? Ко мне? Я и в машине все говорила. Пила и говорила… Я пила коньяк из бутылки — вероятно, в баре мы купили бутылку и взяли с собой. А потом…

Я не помню, что было потом. Я совершенно не могу вспомнить, что было потом! Может быть, мы приехали ко мне, я допила бутылку и уснула, а он ушел?

Мне нужно вспомнить, мне обязательно нужно вспомнить! Я должна, я обязана вспомнить!

Нет, мы не ко мне поехали, а в какое-то другое место. В какое другое?

Ну, если не ко мне, то, значит, к нему. Кстати, как его зовут? Совершенно не помню. А как я оказалась дома, если мы к нему поехали? И зачем я дома оказалась, ведь, раз мы поехали к нему, значит, предполагалось, что мы там и останемся? Может, мы поссорились? Поссорились, я вызвала такси и уехала? Почему-то я этого совершенно не помню…

Боже мой, как же у меня сегодня болит голова! Пора завязывать с пьянством. Но сначала нужно встать, выпить таблетку… Ну, и так далее по списку.

До чего я докатилась: подцепила в баре мужика, возможно, провела с ним ночь и даже этого не помню!

Ладно, все, хватит терзаться. Можно считать, завязала. Больше в бар — ни ногой. Приведу сейчас себя в порядок и позвоню Марине — ее, конечно, уже давно выписали, и она дома. Может, и малыша выписали. Хотя малыша вряд ли — семимесячных держат долго, в специальных камерах.

Я поднялась. С большим трудом, только с третьей попытки мне это удалось. Приковыляла к зеркалу, чтобы посильнее наказать себя: я предполагала, как выгляжу. Но то, что в нем отразилось, превзошло все мои ожидания: лицо опухло почти до неузнаваемости, волосы сбились в невообразимую копну, брюки и блузка были грязными, в каких-то подозрительных бурых пятнах. Такое ощущение, что я ночевала не у себя на кровати, а под чьим-то забором.

Я с отвращением сбросила одежду и пошла в ванную. Пустила воду, вылила полбутылки геля. Душ мне сейчас не поможет, такое безобразие смывать нужно долго, большим количеством воды и мыла.

Ванна подействовала на меня благотворно: голове стало полегче, тошнота почти прошла. Я собрала грязную одежду и бросила ее в стиральную машину. Пиджак от костюма куда-то запропастился. Неужели я его оставила у вчерашнего парня? Жалко, если так. Хороший был костюм, а главное — любимый. Пиджак теперь не найти, я совершенно не помню, где живет мой вчерашний случайный знакомый. Да что там, где живет, — я и имени-то его не помню! Допилась, ничего не скажешь… Интересно, у нас было что-то? Я дула, как лошадь, коньяк и рассказывала о своей несчастной жизни. Но ведь не для этого же он привез меня к себе. Я-то, конечно, поехала для этого, но ему-то уж точно нужно было что-то другое…

Впрочем, если принять во внимание то, что отразилось сегодня в зеркале, ничего другого ему от меня и не нужно было. Если он не извращенец. Хотя кто его знает, может, и извращенец. Мазохист.

А пиджак все-таки жаль. Ну да ладно, все могло закончиться куда печальней. Вот, например, попала бы я сдуру да спьяну в лапы к маньяку. Или угодила бы под машину. Или загремела в вытрезвитель — вот был бы позор. А так можно считать, что отделалась малой кровью — потерей любимой тужурки.

Выпив кофе и окончательно протрезвев, я набрала телефон Марины — сначала домашний, потом мобильный. Сестра отозваться не пожелала. Тогда я позвонила в больницу. Мне сказали, что Марину выписали еще позавчера, малыш чувствует себя для своего положения вполне удовлетворительно, но пока остается в роддоме. Тогда я снова набрала оба номера сестры — ни ответа ни привета. Все ясно: она решила прошвырнуться по магазинам после больничного заключения, а мобильный взять забыла.

На всякий случай включив свой мобильник — вдруг Маришка мне позвонит и окажется, что она где-нибудь на подходе к моему дому, — я стала собираться к ней.

Поехать я решила на своей машине, чтобы пресечь все пути к отступлению: никаких баров, следуем строго по курсу. Что бы ни пришло в голову в следующий момент, какие бы воспоминания ни накатили, какие бы чувства ни охватили — вперед, только вперед, с малодушием покончено!

В машине меня неожиданно укачало. Мне стало так дурно, прямо-таки какая-то токсикозная дурнота накатила! Не будь я уверена, что это совершенно невозможно, возрадовалась бы, что беременна. Пришлось выйти, глотнуть воздуха, отдышаться. Да уж, недельное пьянство сказывается на организме не самым лучшим образом. Опять ужасно заболела голова. Почти как утром, когда я проснулась. Зря все-таки решила добираться своим ходом: благие намерения — это, конечно, похвально, но, по-моему, до сестры мне просто не доехать. Вернуться? Впрочем, мне теперь и до дому не доехать — я как раз на середине пути.

Немного отдышавшись, я снова села в свою тошную машину.

До дому сестры я все же добралась. И была ужасно горда собой, когда заруливала в ее двор. А когда поднималась в лифте, поняла, что ужасно соскучилась — мы не виделись целую неделю — и что обида совсем пропала. А еще я подумала: ребенок, свой, родной, собственный, пусть даже один на двоих с сестрой, — это ведь так здорово! И до невыносимой боли мне стало жалко Макса.

Я позвонила — один раз, так, на всякий случай, чтобы не испугать Маришку своим внезапным появлением, если вдруг она уже вернулась, а затем открыла дверь своим ключом. Вошла, включила свет — и сразу наткнулась на свое сумасшествие: в открытом шкафу на вешалке висел мой пропавший пиджак.

Как же так? Я неделю не была у Марины, как он мог оказаться у нее? Вчера я точно была в нем. Да и позавчера была. И вообще все эти дни не переодевалась.

Может, это не мой пиджак — Марина купила похожий, а я и не знала?

Да нет, он не новый и… мой. Носовой платок в кармане — мой платок. И подкладка внизу чуть распорота — у меня все не доходили руки подшить, и… Да мой это пиджак, мой!

Что же тогда получается? Марина вчера была у меня? Но зачем ей понадобилось забирать мой пиджак? Или, наоборот, я заезжала вчера к ней и его тут оставила? Да не была я у сестры, не была!

Не надо сходить с ума. Вот придет Марина, и все как-нибудь объяснится — просто и естественно.

Стоп, как оно может объясниться просто и естественно?! Я не была у сестры целую неделю, а между тем — пиджак здесь. Нет этому никаких объяснений!

Не разуваясь и не снимая плаща — черт его знает почему! — я двинулась в комнату, в ту, что у Маришки гостиная. И снова наткнулась на следы своего недавнего пребывания здесь. Сомневаться больше не приходилось: я вчера была у Марины, мы пили коньяк, все тот же «Арарат». Вон бутылка стоит на столе, на дне еще что-то виднеется, можно взять и опохмелиться, и я, наверное, так и поступлю, чтобы не свихнуться окончательно (мое утреннее решение не в счет, я ведь не знала, как будут разворачиваться события). Мы пили вдвоем — на столе только два бокала. Я сидела вот здесь, если судить по апельсиновым коркам, а Марина, значит, в том кресле.

«Арарат», апельсин, пиджак… Что еще? Окурки от «Парламента». Мои, конечно, окурки — Марина не курит. И… Боже мой, на полу возле «апельсинового» места — моя зажигалка! Я была здесь без всяких сомнений. И была здесь именно вчера, поскольку позавчерашнее я прекрасно помню. Выпал из памяти только вчерашний вечер. Вот, следовательно, где я его провела. Вовсе не у того парня, с которым познакомилась в баре, а здесь, у Марины.

Минуточку… Но я же помню, как мы с ним ехали в машине (вероятно, в такси), как я пила коньяк и жаловалась на жизнь. Мы что, получается, сюда ехали? Где же тогда третий бокал? Или он только провожал меня? Довез до Марининого дома и ретировался?

Ладно, не суть, важно другое. Чем, интересно, закончился наш сестринский ужин? Я вчера была в таком настроении, что, боюсь, мы могли разругаться в пух и прах. Хотя если бы я ехала выяснять отношения, вряд ли привезла с собой коньяк. И уж точно не подумала бы захватить апельсин (это мой апельсин, у Маринки апельсины сроду не водились). И бычков полная пепельница, значит, мы просидели довольно долго.

Но, наверное, все же разругались, потому что иначе я осталась бы ночевать у сестры, а не поехала домой в том состоянии, в каком, если судить по полному отшибу памяти, вчера пребывала.

Да, конечно, мы разругались. Я вызвала такси и уехала домой. Или Марина вызвала такси и отправила меня домой. Я была столь пьяна, что не смогла не только раздеться, но и разуться.

Кто же тогда погрузил меня на кровать? Кто доволок до квартиры? Может, таксист? Я не помню, чтобы меня кто-то волок и кто-то грузил. Впрочем, я ведь и как была у Марины, не помню, о чем тут вообще говорить?

Но вот что удивительно: Маринка куда-то умчалась, не сокрыв следы нашего пьянства (прямо скажем, довольно неаппетитные следы). Это Маринка-то, аккуратистка и подпольщица! А вдруг бы мать принесло с утра пораньше, у нее тоже есть ключ от Марининой квартиры. Ей бы такое украшение стола совсем не понравилось, хватило бы на год пищи для разговоров, чтобы Маришку пилить за неправедный образ жизни. Я и то всю свою запойную неделю старалась не пересекать границ обитания нашей матушки, чтобы на глаза ей невзначай не попасть. Ей, конечно, давно уже до нас нет никакого дела, но возможностью капать на мозги не преминет воспользоваться.

Надо бы поскорее все здесь привести в порядок. Маришка, наверное, почувствовала себя плохо — тут я ее понимаю, о, еще как понимаю! — потому и решила отложить уборку. Хотя… если ей было так плохо, куда же тогда она отправилась? Поход по магазинам тем более можно было отложить.

Может, она в больницу пошла, навещать ребенка? Да, скорее всего.

Я вылила остатки коньяка в свой бокал — получилось всего ничего — и выпила. Посидела немного, прислушиваясь к своим ощущениям — нормальные ощущения. Потом покурила и начала убирать: вымыла бокалы и поставила в шкаф, вытряхнула и ополоснула пепельницу, выбросила бутылку, а потом, немного подумав, и мусор вынесла, чтобы уж никаких следов. Когда стояла возле мусоропровода, приехал лифт. Я подумала было, что Маринка вернулась, но это, оказалось, какая-то незнакомая женщина, она направилась к квартире напротив. Почему-то я на нее рассердилась. И на Маринку тоже рассердилась — за то, что она где-то бродит, а мне приходится скрывать следы преступления и ломать голову над тем, как я очутилась вчера у нее и чем закончился наш совместный вечер.

Вернувшись в квартиру, я снова набрала номер ее мобильного. Тот мобильник отозвался знакомой песней «Битлов» из спальни — ну, так и есть, она забыла, растяпа, телефон дома. Где, интересно — на тумбочке? под кроватью?

От нечего делать я пошла в спальню проверить. Толкнула дверь, шагнула — и… удивилась. До глубины души удивилась. И возмутилась, тоже до глубины души, и закричала, прижав ладонь ко рту, как тогда Марина.

Она сидела на полу, скорчившись — как тогда, как тогда! Я подумала, что это игра, и возмутилась: опять игра. Но тут же поняла, что это совсем не игра. Потому что нежно-голубой ее спортивно-домашний костюм спереди весь стал буро-коричневым. И пятна на моей блузке, которую я бросила утром в стирку, тоже были буро-коричневые. Какая уж тут игра!

Я кричала в ладонь — я пока еще могла кричать в ладонь, потому что, несмотря на такие же точно пятна на блузке, не поняла всего, не поняла до конца, полная картина кошмара пока передо мной не предстала, не осозналась. Предстал только факт: Марина мертва, и осозналось его объяснение: послеродовое кровотечение или что-нибудь в таком роде из области гинекологии. А потом я вдруг поняла, что виновата в смерти сестры: напоила ее коньяком и оставила без присмотра. Я изо всех сил не захотела принимать на себя такую вину, изо всех сил захотела поверить, что она еще жива и ее можно спасти, нужно только не стоять, не кричать, а срочно принять меры к ее спасению.

Я подошла к Марине, опустилась на корточки, дотронулась до ее щеки — и все равно не потеряла надежды: холодная — потому что много крови потеряла. Это ничего, у нас с ней одна группа… Попыталась нащупать пульс — не нашла, но надежды не потеряла — я не врач, не специалист, и у себя-то трудно сразу нащупать пульс… Обхватила Марину руками, чтобы положить на кровать, приподняла, потянула — и увидела дыры на костюме, длинные, узкие прорези… И еще несколько секунд не понимала и на что-то надеялась.

Но секунды, эти последние в моей жизни благие секунды, прошли. Я все поняла. Пиджак, коньяк, апельсин… Я все поняла. И зачем-то стала искать в спальне нож. Я поняла, что убила сестру ножом. Вероятно, тем, с белой ручкой под слоновую кость. «Под слоновью», как говорила Марина.

Я поняла… А потом поняла окончательно.

Толчок, удар. Что-то врезалось в мой бампер. Останавливаться я не буду — они станут страшно кричать.

Вина, конечно, моя — я вообще плохой водитель… Я не вызвала «Скорую». Я и милицию тоже не вызвала. Просто вышла из квартиры, закрыла дверь…

Свистят? Или мне показалось? Останавливаться в любом случае не буду!

Я не вызвала «Скорую», не позвонила в милицию. Все, что я сделала, — это сняла с вешалки пиджак, затолкала его в сумку и ушла. И закрыла дверь. На ключ закрыла.

Сбежала. Убила сестру и сбежала. Вчера вечером убила, а сегодня сбежала.

Опять светофор. Лучше правил не нарушать — гаишников мне не выдержать. И криков пострадавших водителей тоже не выдержать. Я хочу домой! Боже мой, как я хочу домой! Я убила сестру — вот, оказывается, как я вчера провела свой вечер.

Зеленый, наконец-то можно ехать. Теперь я не знаю, как жить. Я потому и забыла вчерашний вечер.

Надо свернуть в нижний центр, там движение меньше.

Бурые пятна… Мне нравился нежно-голубой костюм, он Маришке очень шел… Это, конечно, тот нож. Почему я его не нашла?

Зачем я его искала?

Зачем я пиджак унесла?

Как я хочу домой! Здесь свернуть нельзя, знак поставили, а раньше его точно не было.

Я ведь не потому сбежала, что испугалась обвинения…

Потому. Пиджак унесла, значит, потому. И в милицию не позвонила, и в «Скорую». Потому, потому, потому!

В любом случае, сбегать было бессмысленно — меня видела та женщина, которая из лифта вместо Марины вышла.

Она не соседка, соседок я знаю. Меня она вряд ли запомнила. И в той квартире, что напротив, она не живет. Просто пришла в гости или из какой-нибудь организации. Тогда на нее, скорее всего, не выйдут.

Я вот что скажу, когда из милиции явятся: у сестры не была неделю, у меня умер муж, была в плохом состоянии.

Что же я делаю? Господи, что же я делаю? Я придумываю, как избежать обвинения.

Так я и знала! Потому и пиджак забрала. Убила сестру, сбежала, а теперь придумываю…

Что это? Телефон звонит! Не брать! Чей это номер? Я такого не знаю. Может, уже милиция?

— Да, я слушаю.

Какая ужасная связь! Что за женщина звонит? Голос пьяный, невнятный, да еще сплошные помехи…

— Вас плохо слышно, перезвоните!

Не реагирует. Наверное, она в таком же состоянии, как я была вчера. Пьяная женщина — это ужасно, омерзительно. Да что она там говорит?

— Никогда не прощу! Я убью, убью ее все равно, эту суку… Я убью, я убью! А ребенка мне отдадут обязательно. Ребенок — мой. Мой по праву!

Да ведь… это же я, мой голос. Это я говорила вчера. Но как же… Как же такое возможно?..

Голос, мой голос, ушел из трубки. И помехи ушли.

— Слышала? — Мужской голос, молодой и трезвый, возник вместо него. — Это запись, как ты должна была догадаться. Я вчерашний твой рассказ с последующими комментариями, как видишь, записал.

— Кто вы? О господи…

— Вчерашний твой исповедник. Так вот, я не только пьяный бред твой записал, я все видел. Все, понимаешь? Я знаю, что ты убила свою сестру, и могу это доказать.

Папа пишет диссертацию, мама лежит в больнице, а бабушка умерла. Мы с Димкой предоставлены сами себе, некому больше нами заниматься. Хорошо это или плохо? Я пока не разобралась.

Бабушка умерла пятого мая. Утром, как обычно, накормила нас завтраком, проводила в школу, а когда мы вернулись домой, она была уже мертвой.

Мне кажется, я даже точно знаю время, когда это случилось, — в одиннадцать часов. В то утро, когда она в последний раз готовила нам завтрак, я вдруг почувствовала: бабушка сегодня умрет. Так и случилось. Я потом рассказала об этом Димке и пыталась объяснить, что во всем виновата, ведь, если я знала еще утром, не надо было идти в школу, мы должны были остаться и спасти бабушку. Но Димка не понял или не поверил, а может быть, хотел меня утешить. Он посмотрел на меня тем взглядом, каким всегда бабушка смотрела, и сказал, что я все выдумываю, ничего знать заранее я не могла, всякие предчувствия — чушь собачья, никто не может предвидеть смерть, если она случается вот так внезапно.

Никакая не чушь! Я-то предвидела. Нет, не предвидела, а просто тогда что-то такое почувствовала. От бабушки, когда она пришла нас будить, пахло тревожно и странно. Похоже пахнет раствор соли с йодом. Но только в бабушкином запахе было что-то еще, третье. Я, пока еще ни о чем не догадываясь, спросила: «Ты что, полоскала горло? У тебя ангина?» А она пожала плечами и ответила: «Нет». Я ей не поверила и заглянула в аптечку — йода там не оказалось. Тогда я подумала: может, она переставила его в какое-нибудь другое место, или он кончился. Но ни на полке в ванной, ни в шкафу на кухне я его не нашла. И в мусорном ведре не оказалось пустой бутылочки из-под йода. Значит, она действительно не полоскала горло. Не полоскала, а им пахло.

Я поняла, что бабушка сегодня умрет, когда она готовила нам завтрак. А потом мы вернулись из школы…

Было жарко, мы шли домой вдвоем, как обычно. Димка затащил меня в магазин и купил на обед большую пиццу, мороженое и пакет фруктового кефира для бабушки. А я ему хотела сказать, что не надо, что бабушка умерла и что я знала об этом еще утром. Но не сказала. Потому что подумала: а вдруг я ошиблась, и как бы было хорошо, если правда ошиблась. И еще потому, что не хотела заранее расстраивать Димку. Ведь если бабушка действительно… Нам нельзя без бабушки! Без бабушки нам никак!

С нами всегда была бабушка. Мама все больше лежала в больнице — даже с папой они познакомились именно там, когда он проходил практику. А папа… По-моему, временами он про нас вообще забывал: он постоянно работал — в своем институте или, когда приходил домой, в своем кабинете. А бабушка всегда была с нами. У нее не возникало, как у мамы, депрессии или, как у папы, неожиданной работы. С ней не приключались внезапные вспышки ярости, как у мамы, и не появилось срочной необходимости присутствовать на ученом совете, как у папы. Бабушка жила только для нас и нами. И потому я ничего не сказала Димке, когда он встал в очередь в молочный отдел.

Мы шли домой. Мы приближались к нашему дому, а я все думала, как бы продлить это возвращение, когда Димка еще ничего не знает. И наконец придумала: мороженое! Ну, конечно, нужно сесть на скамейку и поесть мороженого. Я стала упрашивать Димку, а он отказался, сказал, что вот придем домой и поедим все вместе. Глупый! Какой же он глупый! Он не понимает, что когда мы придем, нам будет совсем не до мороженого, и что вообще нам нельзя торопиться возвращаться домой. Мы шли, а я ныла и ныла, потому что ничего другого, кроме идеи с мороженым, мне не приходило в голову.

И вот мы пришли. Я задержалась в коридоре, не побежала, как обычно, в комнату с криком: «Ба! Мы пришли!» Потому что знала: кричать некому. А Димка побежал и закричал.

Вернулся он очень быстро. Так быстро, что я на несколько секунд поверила: все у нас хорошо, то, утреннее, мне почудилось. Бабушка просто куда-то ушла и оставила нам записку: «Обед на плите. Разогревайте и ешьте. Скоро приду». Такое уже было, несколько раз. Может, и сегодня…

Я сильно, до боли, до рези в глазах, зажмурилась и представила, как Димка читает записку, озабоченно хмурится… Вот сейчас открою глаза и увижу, что все так и есть…

Димка схватил меня за плечо — так грубо и больно, как будто мы дрались, — и вытолкнул, почти вышвырнул из квартиры. И крикнул не своим, каким-то очень высоким голосом: «Я сейчас! Подожди меня во дворе». И захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я не пошла вниз, во двор, я прижалась к двери — мне обязательно нужно было узнать, что он там делает. А Димка звонил по телефону — сначала папе: «Папа, приезжай скорее! Бабушка умерла!», а потом через минуту маме: «Мама, приезжай скорее! Бабушка умерла!» Он прокричал, простонал высоким голосом одинаковые фразы и пропал. Трубка стукнулась о рычажки, и все, больше до меня не доносилось ни звука. Я все прижималась и прижималась к двери, пытаясь услышать хоть что-нибудь: пусть крик, пусть плач, только звук, какой-нибудь звук, Димкин звук… Но не услышала. Словно и Димка умер.

Резкий удар отбросил меня к стене — Димка с размаху открыл дверь. В полете я успела подумать: как это он так неслышно приблизился? Он схватил меня за руку и потащил вниз.

— Сейчас мама с папой приедут, — проговорил на ходу, не глядя на меня, таким тоном, будто приезд родителей в три часа дня — дело совершенно обычное. — Мы их во дворе подождем, ты ведь хотела мороженого. Я с собой его взял. Погода хорошая.

— А что там? — Я вырвала руку между третьим и вторым этажами. — Что там, Димка? — Я очень хотела, чтобы он меня успокоил, мол, там ничего, просто записка, бабушка ушла в магазин, скоро придет, а погода хорошая, вот мы и посидим, подождем ее на скамейке. — Почему мама с папой приедут? Откуда ты знаешь, что они сейчас приедут? Ты им позвонил? Позвонил, потому что… — Я очень хотела, чтобы он мне сказал, что никуда не звонил и никакого «потому что» нет, а я просто дура, выдумала невесть что. Я очень хотела услышать это между вторым и первым этажами. А потом на первом. А потом во дворе. Но Димка ничего не сказал. Вообще ничего.

Молча мы спустились вниз, молча сели на скамейку. Димка сунул мне в руки мороженое и стал смотреть на дверь нашего подъезда. Непонятно, почему не на дорожку, по которой должны были прийти родители.

Мы долго так сидели и молчали. Я ела мороженое, совершенно не ощущая вкуса, — откусывала, жевала и глотала, чтобы оправдать наше молчание. Мы всегда разговаривали, даже когда ссорились, а тут…

На середине мороженого я не выдержала и заговорила. С полным ртом, не проглотив холодной безвкусной массы. Нет, не так: я специально набрала побольше мороженого в рот, перед тем как заговорить, чтобы вышло невнятно. Я спросила:

— Она умерла? — И только потом проглотила.

Димка дернулся, повернулся ко мне, вырвал мороженое, швырнул его в кусты и опять отвернулся.

— Она умерла? Димка! — Я вцепилась в его плечо и затрясла. — Она ведь умерла? Ну, скажи, она умерла? — Я трясла и трясла его за плечо — голова брата безвольно болталась. Он и не подумал вырываться. Сидел, как кукла, как неживой, как щенок, которого взяли за шкирку. — Димка, она…

— Да.

Я отпустила его. Зачем я спрашивала? И так все было понятно. Я ведь слышала, как он звонил по телефону, я слышала, что он говорил.

Я прижалась к Димке, а он ко мне. Так мы и сидели, пока не увидели отца. Он выскочил из такси и пронесся мимо, не заметив нас. С совершенно безумными глазами и перекошенным лицом. Я первый раз в жизни видела его таким.

Мы поднялись со скамейки и пошли следом за ним.

Мамы мы так и не дождались, она не приехала. Прямо с работы, вскоре после Димкиного звонка, ее увезли в больницу.

С тех пор прошел год. Снова жарко и скоро каникулы. Мы возвращаемся из школы в пустую квартиру, потому что папы никогда нет — он пишет диссертацию, мама лежит в больнице, а бабушка умерла. Иногда нам становится страшно, но чаще никак. Мы начинаем привыкать к своей беспризорности и, кажется, даже входим во вкус: с некоторых пор за нами присматривает смерть, как когда-то бабушка.

Однажды я подслушала разговор. Папа с дядей Толей, его другом и психиатром той больницы, в которой лежит мама, пили на кухне коньяк и потому разговаривали довольно громко.

— Ты понимаешь, Толя, это бессмысленно. У нее и раньше бывала депрессия, но никогда это не длилось так долго. Надеяться больше не на что.

— Надеяться всегда нужно.

— Да что ты! Она никого уже не узнает. Она меня и то не узнает. О чем тут еще говорить?

— Детей узнает. С Диной они вполне находят общий язык.

— Не знаю, не знаю! Я вообще уже ничего не знаю. Что делать, не знаю.

— Но развод… Боря, я тебя очень хорошо понимаю, жить с сумасшедшей тяжело и… Вас, конечно, безоговорочно разведут, но… Что ты детям скажешь, как ты им объяснишь?

— Детям так будет лучше. Она не поддается лечению, сам видишь. Что будет дальше? Год, два, от силы три — и она превратится в овощ. Сейчас Дине десять, Диме тринадцать. Пока не поздно, я должен оградить детей от сумасшедшей матери.

— Да что ж ограждать? Мила в больнице.

— Все равно! Ты не понимаешь…

Дальше я слушать не стала. Мне и так все теперь было ясно: отец наш — сволочь из сволочей, а мама — неизлечимая сумасшедшая. У меня есть только Димка. Вернее, у нас двоих есть только мы.

Я побежала в нашу комнату, забралась к Димке под одеяло (он уже спал) и крепко-крепко прижалась к нему.

Бабушка умерла, папа — сволочь, мама никогда не выйдет из больницы. Не поддается лечению. Год, два, три… Никого не узнает, ничего не помнит…

Неправда! Меня она узнает и помнит о бабушке. Плачет о бабушке. Разве сумасшедшие могут плакать о ком-нибудь?

Наверное, могут. Мама — сумасшедшая. Год, два, три — она и меня не узнает.

Она никогда ничего не спрашивает о папе. Ничего и никогда. Мы разговариваем обо всем: о Димке, о школе, о фильме, который стоит мне посмотреть, о книге, которую я сейчас читаю, о том, что я ела на обед. Даже о глупом, впавшем в маразм, старом соседском шпице Кирюше. Мы разговариваем обо всем и обо всех. Кроме отца. Словно его больше не существует. Мама просто вычеркнула его из своей жизни. А виновата я.

Зачем я это сделала? Не знаю. Втайне от всех, втайне даже от Димки (то есть все равно, что втайне от самой себя), я передала маме тот разговор папы с дядей Толей. И даже больше: я его раскрасила, внесла новые детали. Например, зачем-то сказала, что отец собирается увезти нас с Димкой в другой город, причем очень скоро.

— Нужно успеть к первому сентября, так он сказал, — врала я, — чтобы детей не срывать посреди учебного года.

— А что дядя Толя?

— Он согласился, — зачем-то решила я очернить и дядю Толю.

— Что еще отец говорил?

— Он сказал: год или два — и она превратится в овощ, перестанет быть человеком.

Услышав последнюю фразу, мама вдруг страшно побледнела, а потом пошла красными пятнами, отвернулась и долго сидела молча. И тут только я поняла, что наделала, и испугалась, и стала уверять маму, что я все выдумала, что ничего такого на самом деле отец не говорил, что именно сейчас я говорю правду.

— Динка! — Мама наконец повернулась ко мне и заговорила бодрым тоном — усиленно бодрым, из последних сил бодрым. — Ты мне столько бананов принесла — жуть! Давай ешь сама, мне с таким количеством не справиться.

Я оторвала от связки один банан, покрутила его в руке, положила на скамейку рядом с остальными.

— Ешь, ешь! — воскликнула мама. — Я пока покурю. Что-то у меня голова разболелась.

Я снова взяла банан, почистила и стала есть. Как год назад, на скамейке у нас во дворе, мороженое, не чувствуя вкуса. Мама курила, я жевала банан — мы обе молчали.

С тех пор прошел месяц. Я теперь два раза в неделю езжу к маме в больницу. Тайком от всех, даже от Димки. Вместе с ним, а иногда и с папой, мы приезжаем только по воскресеньям. Я не предупреждала маму, что прихожу к ней тайно, но она как-то сама поняла и ни разу меня не выдала. Воскресные поездки я не люблю: в воскресенье мама — не мама, а самая настоящая сумасшедшая, именно такая, как говорил отец про нее на кухне дяде Толе. Папу она не узнает, а нас с Димкой как будто с трудом, на вопросы отвечает односложно и ни о чем не рассказывает.

Совсем другое дело наши с мамой тайные встречи. Мы ходим по больничному парку и разговариваем. Или сидим на ее любимой скамейке. Раньше мы очень мало общались: у нас с Димкой была бабушка, которой мы все рассказывали, а у нее был папа.

Я ее совсем не знала. Не знала, что голос мамы, такой обволакивающе мягкий, внезапно, за какую-то долю секунды, может измениться и превратиться в исступленно больной визг, а еще через секунду поплыть, заторможенно растягиваясь, как звук в магнитофоне, если пленку зажевало.

Я не знала, что мама трижды пыталась покончить с собой. И что трижды спасал ее папа. Я ничего этого не знала. Потому что, пока жива была бабушка, нас с Димкой ограждали от всего, что могло «пагубно сказаться» на нашей «неокрепшей психике». Это мама мне объяснила. Но бабушка умерла, и ограждать стало некому. И вот теперь я, почти беспрепятственно, могу приезжать в больницу и общаться с мамой.

И все же мне приходится как-то объяснять свои отлучки из дома два раза в неделю. Вот я и придумала, что будто бы записалась в спортивную секцию по баскетболу. Я терпеть не могу баскетбол, да и вообще все игры с мячом. Не знаю, почему придумала именно про баскетбол? Наверное, потому что у нас в эту секцию полкласса записано — угораздило меня оказаться в таком баскетбольном классе.

Против секции никто возражать не стал: Димка давно хотел, чтобы я занялась каким-нибудь спортом, а отцу нет никакого дела, куда я хожу и зачем. Может быть, когда-нибудь откроется, что ни в какой баскетбол я не играю, но тогда я и буду думать, что делать дальше. А пока срабатывает. И угрызения совести, что я обманываю Димку, меня уже не мучают, мне очень нужны разговоры с мамой именно наедине, а одну он меня никогда бы в больницу не отпустил. Маме тоже они нужны, не меньше, чем мне. Она сама говорила. Мама думает, что из всей нашей семьи только я не считаю ее сумасшедшей, и потому ей со мной легко. Мне тоже с ней легко. Легче даже, чем с Димкой. Легче, чем с самой собой.

О моих посещениях знает, кроме нас с мамой, еще один человек — дядя Толя (не понимаю, зачем я его так перед мамой оговорила!). Он договорился, чтобы маму всегда выпускали со мной в парк. Я думаю, дядя Толя понимает, как нам нужно бывать вместе, радуется, что я приезжаю, и не выдает нас папе.

Больница находится за городом. Ехать далеко: сначала минут сорок на троллейбусе, потом еще на маршрутке. Но и спорткомплекс «Юность», где я якобы отрабатываю приемы забрасывания мяча в кольцо, тоже не близко, и тренировка, я узнавала, длится два часа, так что по времени все выходит. Я приезжаю, захожу за мамой, и мы идем в парк. Обычно первые десять минут мама напряжена, странно на меня смотрит, отводит глаза, может внезапно схватить за руку и притянуть к себе, может, наоборот, оттолкнуть, словно не понимает или не верит, что это я. Каждый раз я пугаюсь, что сегодня она меня не узнает совсем, так до конца свидания и не поймет, что рядом я, ее Дина. И замкнется навсегда в скорлупе своей болезни, отвернется и будет цедить слова, словно через силу, отвечать односложно: да, нет, спасибо, хорошо. Я знаю, что однажды так и произойдет, и произойдет очень скоро. Мама не понимает одной вещи: я тоже считаю ее сумасшедшей. Как папа, как Димка, как ее врач и друг отца дядя Толя. Я знаю, что очень скоро она останется совсем одна. Без меня, без наших прогулок, без наших разговоров. И потому спешу.

Может, сказать дома, что занятия в секции теперь три раза в неделю?

Я спешу наговориться, наобщаться с ней. Спешу дать ей возможность высказать все, что ей так необходимо высказать.

Я очень тороплюсь узнать ее как можно лучше. Я с жадностью впитываю ее воспоминания. Живу ее переживаниями. Боюсь ее страхами. Болею ее болью. Мама ошиблась: я знаю, что она сумасшедшая. И знаю, что очень скоро наступит день, когда она меня не узнает. Скоро, очень скоро все, что останется у меня от нее, — это память. И я хочу навсегда запомнить голос, движения, тепло ее дыхания, ее запах и ее боль.

Мы разговариваем. Нет, не так. Сначала мы разговариваем (после того, как пройдут страшные немые десять минут ее скованности), а потом говорит она, а я слушаю. Слушаю, стараясь не пропустить ни одного звука.

Больше всего ее интересует смерть. Больше всего она рассказывает мне именно о ней. Я слушаю, прикрыв глаза, чтобы ничто не отвлекало, придвинувшись к маме вплотную, ловя каждую интонацию, чтобы ничего не пропало. Да я и не слушаю, я ее рассказы проживаю.

Целый год мы жили с Димкой душа в душу, почти как раньше. Но вот, кажется, опять намечается разлад. Из-за Юли, умственно отсталой девочки, поселившейся в нашем дворе.

Не могу объяснить даже самой себе, почему я так к ней привязалась. Не из жалости, уж точно. Да и чего ее жалеть? Разве ей хуже, чем всем остальным?

Она улыбается. Она всегда улыбается. Даже когда ей больно, даже когда ей плохо. Правда, не знаю, бывает ли ей больно или плохо. Мне ужасно нравится ее улыбка — никогда и ни у кого я такой раньше не видела. Может быть, из-за этой улыбки я к ней и привязалась? Я пробовала научиться улыбаться так же, но у меня ничего не получилось.

Она улыбалась и тогда, когда я ее первый раз увидела. Лицо у нее было страшно разбито, правая рука неестественно выгнута, а она стояла и улыбалась. Это произошло в день годовщины маминой смерти.

Я была дома одна. Димка с папой поехали на кладбище, вдвоем, в честь годовщины.

А может быть, разлад уже наметился тогда? Мы всегда к маме ездили вдвоем с Димкой, как навещал ее папа и навещал ли вообще, я не знаю и знать не хочу. Я вообще ничего не хочу о нем знать. А тут годовщина. Они оба посчитали, что нужно обязательно ехать всем вместе. Но я отказалась. И на Димку обиделась. А он, наверное, обиделся на меня.

И вот я осталась дома одна и бездумно смотрела в окно. Просто так. За окном, во дворе, ровным счетом ничего интересного не происходило. Да и что могло происходить субботним днем в такое пекло? Май выдался на удивление жарким. Все нормальные люди ушли на пляж или разъехались по дачам.

Я уже совсем собралась бросить свой бесцельный наблюдательный пост и заняться чем-нибудь, и тут во дворе появилась странная фигура — пьяный велосипедист. То есть я так сначала решила, что какой-то здоровенный бугай, совершенно пьяный, взгромоздился на старый подростковый велосипед. Мне стало интересно, и я осталась у окна наблюдать дальше.

Велосипед вилял, словно был не менее пьян, чем седок. Колеса, казалось, заплетались, как ноги. Сам велосипедист был одет в красную бейсболку и коричневую болоньевую куртку — в тридцатиградусную-то жару! Мне стало совсем интересно, и я высунулась из окна, чтобы лучше было видно.

Не знаю, что привлекло его внимание, может быть, звук открывающейся рамы или легкое дребезжание стекла, но он меня увидел. И помахал мне рукой. А мне захотелось ему крикнуть: осторожно, ты и так еле держишься на своем нестойком велосипеде! А он улыбнулся — во всяком случае, мне так показалось — и поехал в мою сторону. Солнце светило ему в глаза, и поэтому он не заметил столбика, вбитого прямо посреди дороги. Его специально установили, чтобы во двор не заезжали машины. Но водители научились преодолевать препятствие — объезжали прямо по клумбе. А вот горе-велосипедист про столбик ничего не знал и, ослепленный солнцем, в него врезался. Грохот раздался такой, словно сбросили с самосвала кузов листового железа. Велосипедист упал вниз лицом на асфальт и остался так лежать. Я замерла возле окна, не зная, что делать: то ли вызывать «Скорую», то ли самой бежать на помощь.

Фигура в коричневой мешковатой куртке медленно, словно нехотя, пошевелилась. И тогда я побежала вниз, захватив по пути вату и йод из аптечки.

Когда я оказалась во дворе, велосипедист уже встал. Лицо его было сильно разбито, правая рука неестественно выгнулась, но он стоял и улыбался. Бейсболка валялась рядом. Велосипедист сделал несколько неуверенных шагов, нагнулся, чтобы ее поднять, но, видно, раздумал и повернулся ко мне. И опять улыбнулся. Мне улыбнулся.

Псих, дошло до меня наконец. И тут я увидела, что это вовсе не он, а она. И еще что-то такое мелькнуло у меня в голове, но не успело оформиться, потому что из подъезда выскочила женщина, подбежала к злосчастному велосипедисту, вернее — велосипедистке, схватила за здоровую руку и, крича, потянула к крыльцу. Я услышала, что психа зовут Юлей и что кто-то Юлю точно теперь убьет, и поняла, что это новые жильцы с первого этажа, которые позавчера выгружали мебель из машины. Женщину — наверное, мать Юли, — я уже видела, и она мне очень не понравилась: худая, как скелет, с лохматыми серыми волосами, в каком-то дурацком платье, похожем на поломойную тряпку, и с такими же поломойными глазами. Мне показалось тогда, что она вся какая-то грязная, а теперь я увидела, что она еще и злая. Женщина тянула Юлю за собой и отчаянно ее ругала, а та шла, выставив вперед больную руку, и улыбалась. Я подумала: как же ей должно быть больно. Почему же она не плачет, а улыбается и так послушно идет за этой неприятной злой женщиной?

Они скрылись в подъезде. Я опустилась на скамейку и только тут обнаружила, что руки у меня заняты. Вата и йод, вот оно что! Я положила на край скамейки так и не пригодившиеся медицинские принадлежности. Я так и назвала про себя — «медицинские принадлежности», и вдруг поняла, что в этом словосочетании содержится разгадка. Разгадка Юлиной улыбки как-то связана со словом «медицинские». А вернее — со словом «медицина».

Я вскочила со скамейки и побежала домой. Я очень спешила, мне нужно было до возвращения Димки с папой проверить свою догадку. Влетела в квартиру, бросилась в кабинет отца, судорожно стала шарить глазами по книжным полкам.

Ага, вот она. «Психиатрия». Толстый коричневый том, потрепанный от долгого употребления.

Это должно быть где-то здесь, ближе к концу, я помню…

Я пролистала еще несколько страниц и увидела… Юлю. Ну да, она. Или почти она. Улыбка уж точно как у нее. Это девочка или женщина? Возраста не разобрать, но очень на Юлю похожа. Вот если бейсболку надеть и коричневую мешковатую куртку, станет в точности Юля. Под фотографией стояла подпись: «Больная олигофренией (имбецильность)».

Имбецильность. Вот, значит, что означает эта улыбка.

Я стала читать статью, посвященную Юле: «У страдающих имбецильностью имеет место конкретный тип мышления. Так, например, больной, обученный элементарному счету на пальцах, не в состоянии решить ту же задачу без их помощи. Один больной мог сосчитать количество пальцев на руках. Но, когда его спрашивали, сколько у него пальцев на ногах, он каждый раз пытался разуться, чтобы произвести подсчет…»

Хлопнула входная дверь — вернулись Димка с папой. Я сунула книгу под футболку и выбежала из кабинета. Проскользнула незаметно в нашу с Димкой комнату. Остановилась, судорожно соображая, куда бы спрятать том. Надежного места, куда бы Димка не смог залезть, не находилось. А спрятать книгу нужно обязательно, причем именно от брата: чего доброго, он опять решит, что меня нужно «ограждать». Я слишком хорошо помнила, чем закончилось его прошлое «ограждение» меня от человека с больной психикой…

Не найдя ничего более подходящего, я сунула книгу в свое постельное белье — потом перепрячу получше. Димка уже был у двери.

— Как ты? — Он влетел в комнату, я едва успела отскочить от шкафа.

— Нормально.

Я села на Димкину кровать, он плюхнулся рядом. Слава богу, кажется, ничего не заметил!

— Чем занималась? — Он потерся о мое плечо, подлизываясь. Думал, что я на него всерьез обиделась за то, что он поехал на кладбище с папой.

— Да так. Почитала немного. — В общем-то, я его не обманывала: я действительно читала, вот только что именно, знать ему совсем не обязательно.

— Ты на меня сердишься?

— Нет.

— Понимаешь, я не мог ему отказать. А завтра мы с тобой съездим, хорошо?

— Не знаю. Может быть.

— Не сердись, ладно? Папа… Так ведь тоже нельзя, он совсем один. Мы вдвоем, нам проще, а он… Да и потом, что такого, мы и завтра можем.

— Да ладно тебе, я давно уже не сержусь.

— Сердишься, я же вижу. — Он вздохнул с тоской, словно старая преданная собака — хозяин ее ругает, а она не понимает, за что. Мне стало брата жалко. Совсем он запутался: и папе отказать не может, и ужасно боится, что я его не прощу.

Я ему улыбнулась, чтобы показать, что все у нас по-прежнему нормально. Улыбнулась и вспомнила про Юлю, ее улыбку вспомнила. И опять улыбнулась, стараясь, чтобы получилось, как у нее.

Димка расхохотался, обнял меня и повалил на кровать.

— Динка, у тебя такая рожа сейчас была дурацкая, жуть! Ужасно смешная дурацкая рожа!

Я обхватила его за туловище, стараясь подмять под себя. Так мы барахтались и смеялись, и Димка совершенно успокоился, понял, что я на него не сержусь.

— Пойдем обедать, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Папа купил пельменей.

— Пойдем. — Я тоже поднялась.

Мы пошли на кухню. Димка стал набирать воду в кастрюлю, а я забралась на подоконник, отодвинула занавеску и выглянула во двор — мне хотелось еще раз увидеть Юлю.

— Раз, два, три — лови!

Мяч летит через перекладину турника, Юля широко расставляет руки, пытается его поймать. Опять неудача! Мяч отскакивает от ее плеча, катится в траву. Я смотрю, как она, неуклюже передвигаясь, идет, нагибается, шарит рукой в траве. Мяч зеленый, и трава зеленая, найти его Юле не так-то просто. Я терпеливо жду, но не помогаю: она должна справиться сама.

Этот мяч я купила в универмаге специально для нее. Мне больше понравился красный, но зеленый благотворно влияет на психику, и я выбрала этот.

Нашла. Подняла. Идет ко мне, несет мяч, прижав его к животу, как женщина, купившая арбуз, — бережно и торжественно. И улыбается, улыбается…

— Ди-на, — произносит она с натугой и протягивает мне мяч.

Это не слово она сказала, а целое предложение, в переводе на общечеловеческий означающее: Дина, на. И даже больше: Дина, на мяч, возьми его, и будем играть дальше, я еще не устала, мне очень нравится эта замечательная игра, у меня пока еще не все получается, но ведь это же ничего, правда?

Ничего, конечно, ничего. Я принимаю у нее мяч, Юля становится на свое место, широко расставляет руки, ждет.

— Раз, два, три — лови!

Повторяется все сначала. Она еще ни разу не сумела его поймать, хотя мы играем каждый день почти уже месяц.

— Раз, два, три…

Мяч нагрелся на солнце и остро пахнет резиной. Я всегда ненавидела все игры с мячом, но эту придумала сама — для Юли, и она мне нравится.

Юля улыбается.

Я бросаю ей мяч. Когда-нибудь она его все-таки поймает. У нее такие большие, почти мужские руки — ну разве трудно такими поймать мяч? Ей трудно, очень трудно. Но Юля старается, внимательно следит за тем, как летит мяч, напряженно морщит лоб, вытягивает губы трубочкой. Пот течет по лицу. Ей, должно быть, очень жарко в куртке, но предлагать раздеться бессмысленно — она ни за что ее не снимет.

— Ди-на.

Я смотрю на часы — два. С минуты на минуту появится Димка, практика в школе у них до половины второго.

— Нет, Юля, хватит. Пойдем на крышу.

Нужно скорей уходить, Димка не должен видеть нас вместе.

— Кры-ша!

Юля широко разевает рот, издает звуки, в переводе на общечеловеческий означающие смех. И даже больше: радость, да нет, настоящее счастье. Крыша — любимое Юлино место. Не знаю, помнит ли она еще, что это место придумала для нее я? Вряд ли.

А вообще-то, я не для Юли, то есть не для ее радости придумала крышу, а для того, чтобы прятаться там от Димки. В первый раз я затащила ее туда с большим трудом: она боялась и не хотела идти в незнакомое место, и ей очень трудно было забраться по железной лестнице наверх — она страшно неповоротливая, хоть и очень сильная. Но когда мы наконец преодолели все препятствия и забрались, Юле очень понравилось. Она стояла, выпрямившись и нисколько не боясь, почти на самом краю (это было совершенно безопасно, там высокий бордюр, да и я следила за ней внимательно), смотрела вниз, на наш двор и улыбалась.

Я тоже люблю бывать на крыше. Мне нравится запах нагретого гудрона, солнце, горячее-горячее, совсем не такое, как на земле. А главное, здесь можно не опасаться, что Димка нас обнаружит.

— Ди!

Юля потянула меня за руку — получилось очень сильно и резко. Мяч выпал и укатился далеко в кусты, она пошла за ним, косолапо переступая ногами. Помочь ей искать? Димка вот-вот появится, нужно торопиться.

Я подбегаю к кустам, опережая Юлю. Она останавливается, дальше не идет, перекладывая ответственность за поиски на меня.

Мяч закатился в самую тушу, здесь ей все равно бы ни за что его не найти. Я вылезаю из кустов и думаю: не оставить ли его здесь на время, пока мы на крыше, — забираться по шаткой железной лестнице с мячом и Юлей ужасно неудобно. Но как ей все это объяснить?

— Юля, давай мячик положим сюда, а потом заберем.

Стоит, смотрит на меня, улыбается. Поняла или нет?

Беру ее за руку, веду к подъезду. Сначала идет послушно, затем начинает с беспокойством оглядываться, а потом вообще останавливается.

— Мяч! — Показывает рукой на кусты.

— Мы его заберем. Когда с крыши вернемся. Пойдем.

— Мяч!

Нет, без мяча никуда она не пойдет. Что же делать? Занести его к ней домой? Очень не хочется туда заходить — дома Юлина мама, эта неприятная серая скелетообразная женщина. Она всегда дома, ни на работу, никуда вообще не ходит. Я ее немного побаиваюсь. Не потому, что она может мне что-то сделать, просто как-то не по себе становится, когда ее вижу. Наверное, ее нужно жалеть — из-за Юли. А еще из-за мужа. Каждый вечер, как только он приходит с работы домой, из их квартиры слышатся страшные крики и грохот. Скандалит он почти до глубокой ночи, пока не напивается и не засыпает. Очень тяжело живется Юлиной маме, но мне ее совсем не жалко, не знаю даже почему.

Но что же делать с этим чертовым мячом? К нам его тоже нельзя, Димка найдет, начнет расспрашивать, что да почему. Да и Юля не согласится у меня его оставить.

Попытаюсь ее уговорить оставить мяч здесь.

— Юля, нам с мячиком не подняться на крышу, надо оставить его здесь.

— Мяч!

— Понимаешь, нужно выбирать: или мяч, или крыша. Ты ведь хочешь на крышу?

— Кры-ша!

— Вот видишь! Мы мячик оставим в кустах, его никто не возьмет. Посмотри, его совсем не видно. Мячик пока полежит здесь, а потом мы его заберем. Пойдем! — Я беру ее за руку, отвожу от кустов. Вроде идет, не сопротивляется.

Мы поднимаемся по лестнице — Юля жутко топает, у нее на ногах тяжелые мужские ботинки — и оказываемся у подножия нашего Эвереста. Теперь предстоит самое сложное. Я много раз объясняла Юле, как нужно залезать на чердак, но она совершенно не в состоянии ничего запомнить. Придется начинать все сначала.

— Смотри, Юля, это совсем не трудно. Здесь всего восемь перекладин. Вот так подтягиваешься на руках и оказываешься на первой, перехватываешь руками и поднимаешься на вторую.

Юля хватается за нижнюю перекладину и повисает, поджав ноги. Начинает раскачиваться, как на турнике, — ей нравится раскачиваться — и совершенно забывает о цели нашего пути.

— Нет, Юля, не так. Нужно подтянуться.

Если бы я могла ее подсадить! Дело пошло бы значительно быстрее.

— Крыша, Юля! Ты ведь хочешь на крышу?

— Кры-ша! — Юля перестает раскачиваться, улыбается, пытается подтянуться. После нескольких неудачных попыток у нее наконец получается.

И вот мы наверху. Сначала подходим к краю и смотрим на наш двор — это уже ритуал. Я держу ее за руку, на всякий случай. Потом садимся на корточки возле вентиляционной трубы, и начинается то, зачем, собственно, мы сюда с таким трудом забрались. Или, скорее, зачем я ее сюда подняла. Зачем я вообще ее сюда поднимаю. Мы разговариваем. Разговариваем о смерти. То есть я говорю, а она… Я даже не знаю, слышит Юля меня или нет, и очень сомневаюсь, что, если слышит, понимает. Я рассказываю ей то, что рассказывала мне мама: о трех неудавшихся самоубийствах, о присутствии на собственных похоронах… но только в этих рассказах главным действующим лицом являюсь я. Мы переживаем мою смерть вместе с Юлей. Она сидит на корточках рядом со мной и улыбается.

Когда затекают ноги, мы вытягиваем их, садимся прямо на пол крыши и делаем перерыв. Я даю Юле конфету — больше всего ей нравится «Райская пенка». Она ест, а я смотрю на нее. Потом вытираю ей рот и руки носовым платком и жду, что она скажет. Мне очень хотелось бы, чтобы в ней пробудилась хоть капля разума, хоть какое-нибудь понимание. Я очень хочу, чтобы она хоть раз сказала: «Дина умрет» и заплакала. Но она только улыбается.

Я продолжаю рассказывать. У меня в запасе еще час — до того, как Димка не начнет беспокоиться, — и еще одна конфета.

Моя новая попытка опять не увенчалась успехом — Юля доела конфету, засмеялась:

— Ах!

Ах — значит, вкусно, хорошо, счастливо, спасибо тебе, Динка, я так люблю конфеты, особенно эти, «Райская пенка». И все. И больше ничего. Она не понимает, не может понять, о чем я ей рассказываю, смерть для нее совсем ничего не значит.

А если повезти ее на кладбище, на мамину могилу? Может, тогда она что-то поймет, почувствует? На кладбище вообще хорошо, мне нравится гулять по кладбищу. Юле тоже должно понравиться. Как бы это устроить?

Димка в школу на практику уходит к девяти, Юля во двор выходит еще раньше. Можно вполне успеть съездить до его возвращения. Только вот неизвестно, как она отнесется к транспорту.

— Юля, хочешь, мы завтра поедем на автобусе, далеко-далеко, в одно очень хорошее место? Там еще лучше, чем здесь, на крыше.

— Кры-ша!

Сидит, перемазанная шоколадом, улыбается.

— Это лучше. Лучше, чем крыша, лучше, чем мяч.

— Мяч!

Улыбка сползает с лица, Юля беспокойно озирается.

— Мяч! Ди-на! Мяч!

Вспомнила, что мы оставили его в кустах, любимую вещь, самую ценную, после крыши и после меня.

— Ладно, пойдем.

— Мяч!

— Мы найдем его, не бойся, ничего с ним не сделалось.

Юля поднимается и бежит к люку так быстро, что я еле успеваю взять ее за руку. Мы спускаемся вниз — это намного проще, чем подниматься. Выходим во двор. Я смотрю на наши окна — Димки не видно, значит, безопасно. Достаю из кустов мяч, подаю его Юле.

— Вот твой мяч. Ты поиграй теперь сама, а мне надо домой. Я приду завтра, и мы поедем с тобой на автобусе.

На кладбище мы не поехали. Из-за Димки. Он все-таки меня выследил. Он следил, оказывается, за мной уже несколько дней. С понедельника. Их тогда отпустили пораньше, и Димка видел меня во дворе вместе с Юлей. Но не подошел, а стал наблюдать: стоял у окна в подъезде на первом этаже и смотрел, как мы играем в мяч. И как раз в тот момент Юлиной маме приспичило выносить мусор. Она увидела Димку, подошла к нему и начала расточать благодарности в мой адрес за то, что я вожусь с ее дочерью:

— Она у нас такая больная, совсем больная, а Дина — какая хорошая, добрая девочка! — играет с ней. Таких ведь, как наша Юлька, ребятишки всегда дразнят, а Дина… Я так ей благодарна, так благодарна!

Сказала и затрясла своей куриной головой и разрушила наш с Юлей мир. Потому что Димка после этого уже не просто насторожился — он понял, что меня нужно «спасать». И стал следить за нами очень пристально. Даже попробовал с Юлей поговорить, чтобы проверить, до какой степени она «опасна», и предпринял попытку с ней поиграть в мяч, но наткнулся на Юлино категоричное «Ня», что на общечеловеческом означает: нет, ни за что, играть я хочу только с Диной. Мне Димка ничего не говорил, продолжал следить исподтишка, из засады. А сегодня открылся.

Открылся! Во всей своей красе представился!

Я сидела на кровати, забившись в угол, как тогда, в тот день, когда позвонили из больницы, а Димка стоял посреди комнаты, такой чужой и большой, и орал на меня.

— Сумасшедшая! Ты сама уже сумасшедшая!

Вот он и произнес самое страшное слово. Это слово в нашем доме — табу, его никто не имеет права произносить. А он произнес. И сам испугался, и задохнулся, и немного сбавил тон.

— Я не могу тебе позволить с ней общаться. Ты что, Динка? Неужели ты не понимаешь, как это плохо и опасно для тебя?

Опасно! Что он говорит, мой брат? Юля опасна? Бедная слабоумная девочка опасна? Уж если кто и опасен, то…

— Я запрещаю тебе! — Он опять вышел из себя. — Если не будет другого выхода, я тебя просто запру! Да, запру в квартире и никуда не выпущу!

Давай, Димочка, давай. Запри, посади на цепь, спасай мое сознание. Только смотри, сделай цепь покрепче, а то ведь я выскользну, и тогда…

— Почему ты молчишь? Говори! Ну, чего ты улыбаешься? Ты… Ты совсем, как эта идиотка!.. — Димка взвизгнул, абсолютно как тогда, и подскочил ко мне.

Да он же в настоящей истерике! Вот так-так, мой старший брат в самой настоящей истерике. Чего он так боится? За меня он до такой степени испугался или…

— Говори! Отвечай! И перестань улыбаться!

Димка схватил меня за плечи и стал трясти.

— Отвечай, отвечай, отвечай!

Что мне ему отвечать? Что он хочет от меня услышать? Неужели он ждет, чтобы я ему сказала… Неужели он не понимает, что если я скажу, то скажу именно то?

Я вывернулась из его рук, забилась глубже в угол, за подушку.

— Что я должна тебе отвечать?

— Зачем, Динка? Зачем ты общаешься с этой… психически нездоровой девочкой?

— Зачем? А тебе не приходило в голову, что мне просто с ней интересно? Легко и интересно, не то, что… с прочими?

— Вот именно! Интересно! С психически ненормальным человеком ей интересно! Динка, неужели ты не понимаешь, что это и есть самое опасное? Почему тебе с ней интересно, ты не задумывалась?

— Я могла бы тебе объяснить, только, боюсь, не поймешь.

— Да?! — Он снова подскочил ко мне, хотел схватить за плечи, но сдержался и сел на кровать рядом. — Я сам могу объяснить, — сказал он спокойно, без прежнего взвизгивания, почти ласково, как будто уже зачислил в категорию сумасшедших. — Знаешь, что тебя ждет, если будешь продолжать в том же духе? Нет? Тебя ждет больница. Да, да, да, психиатрическая больница. Та же самая больница, в которой… — Димка замялся и отвел взгляд.

— В которой умерла наша мама? — пришла я ему на помощь. — Ты это хотел сказать? Тогда, может быть, вспомним, отчего она умерла?

— Динка!

— «Это был церукал!» — прокричала я, подражая Димкиным истерическим интонациям, даже взвизгнула на последнем слоге, как он тогда. — «Это были не те таблетки», — добивала я его. — Нет, Димочка, это были те таблетки. Это были те самые таблетки.

— Динка!

— Это были…

— Замолчи! — Он схватил подушку и ударил меня ею по голове. — Замолчи! Замолчи! Замолчи! Ты же знаешь, ты знаешь…

— Что я знаю? Ну, договаривай!

— Ничего!

Димка бросился на свою кровать, отвернулся лицом к стене и долго так лежал молча. Мне показалось, что он плачет, и стало его очень жалко. Так жалко, что в тот момент я была готова отказаться от Юли, лишь бы он не плакал.

Но оказалось, что он вовсе не плакал, а собирался с силами для нового наступления.

Полежав немного, Димка сел на кровати и опять заговорил противным спокойно-ласковым голосом, каким уговаривают сумасшедших:

— Динка, пойми, ты находишься в группе риска.

— С чего бы вдруг?

— Мама… В общем, дурная наследственность…

— А у тебя, Димка, что, какая-то другая наследственность? Мама у нас с тобой общая.

— Да, но у тебя… и тогда уже начали проявляться определенные наклонности.

— Наклонности? — Я засмеялась. Зло и насмешливо я засмеялась, очень уж меня раздражал его тон. — А у тебя?

— Я имею в виду ваши с мамой разговоры о смерти. Она тебя для них выбрала, а не меня. Ты ими упивалась, а не я. Именно ты…

— Хватит, хватит, я поняла.

— Нет, ты не поняла. Ты не хочешь понять, — начал опять выходить из себя Димка, — как опасно…

— Играть с Юлей?

— Общаться с психически больными людьми!

— Димка!

— Эту идиотку я бы… я просто… — Димка опять задохнулся. — Ну почему, почему они переехали именно в наш дом? Не было печали, и на тебе!

— Димка, Юля совсем для меня не опасна, — попыталась я ему объяснить. — Она просто несчастный человек. Ну что она может сделать мне плохого? Мы только играем. Играем в мяч. Ты же сам хотел, чтобы я занялась каким-нибудь спортом и побольше гуляла. Считай, что я так и делаю.

— Ты вроде не дура, Динка… Но почему ты не хочешь понять?

— Что понять? Тут и понимать нечего.

— Я очень не хочу, чтобы ты, как мама, оказалась в больнице. Ты хоть представляешь, что значит там оказаться?

— Представляю. Мама рассказывала.

— Мама? — Димка болезненно сморщился. — В общем, так! С Юлей ты больше не общаешься. Не общаешься, и все! Я как старший брат тебе запрещаю. Я обязан тебя оградить от влияния…

— Оградить? И как же на этот раз ты собираешься меня оградить?

— Динка, перестань!

— Как в прошлый раз, или ты придумал что-то новенькое?

— Перестань!

— Смотри не надорвись, ограждая. Второго-то раза тебе не выдержать. У тебя ведь тоже дурная наследственность, точно такая же, как у меня. Сам не свихнись!

Как же я его в этот момент ненавидела… Мне хотелось его задушить, разорвать, раздавить!

И он испугался. Он выдохся, скис, он наконец заплакал — завыл, как раненая собака. И тогда испугалась, выдохлась и скисла я. И тоже заплакала, подошла к нему, легла рядом на кровать, близко-близко, как тогда, когда разговор папы с дядей Толей подслушала, как прижималась к маме на больничной скамейке.

— Димка, не сердись и не плачь, пожалуйста, не плачь.

— Динка! — Он обнял меня и стал плакать мне в плечо. — Динка! Я очень тебя прошу… Я очень за тебя боюсь… Динка! Я очень боюсь тебя потерять. У меня ведь, кроме тебя, никого не осталось.

И я ему поверила, впервые за это утро.

Мы лежали, обнявшись, и плакали, долго-долго. А потом просто лежали. А потом Димка вскочил и совершенно обычным своим голосом сказал:

— Динка, пойдем завтракать. Позавтракаем и куда-нибудь сходим. На практику я сегодня не пойду, черт с ней, с практикой!

«Черт с ней, с практикой»… У Димки это так легко сказалось — легко и хорошо, совсем как раньше. И стало возможным просто пойти на кухню и просто позавтракать. Если бы он так же легко выбросил из головы мою Юлю! Но он не забывал о ней ни на секунду, и мне стало ужасно тоскливо: представляю, во что теперь превратится моя жизнь. Он будет следить, неустанно следить за каждым моим жестом, за каждым моим словом, за каждым моим взглядом. Следить и пытаться понять, думаю ли я все еще о Юле, не собираюсь ли сбежать от него в безумие.

Мы сидели на кухне и пили чай. Димка рассказывал про своего одноклассника, которому купили компьютер, про какие-то игры, еще про что-то… А сам внимательно следил за мной, не сделаю ли я попытки посмотреть в окно, чтобы проверить, там Юля или нет.

Глупый, какой же он глупый, мой старший брат! Как будто для того, чтобы проверить, во дворе Юля или нет, мне нужно выглядывать в окно. Я и так знаю, что она там. Стоит и смотрит куда-то вдаль. Она всегда куда-то смотрит, когда меня нет. И на велосипеде больше не ездит, и в мяч не играет. Велосипед отошел в прошлое, в то время, когда еще не было меня, а мяч — это «Ди-на»… А разве можно без Дины играть?

Я знаю, что она стоит и ждет, и, может быть, зовет: «Ди-на». Тихо-тихо зовет, чтобы никто не услышал: «Ди-на»… и никто не услышал, кроме меня. А я и так слышу, и знаю, что она стоит и зовет, и понимаю, о чем просит: Дина, приди, мне без тебя так одиноко и скучно, мне без тебя совершенно нечего делать, приди, и мы поиграем в мяч, у меня еще не очень хорошо получается, но ты приди, я буду стараться, тебе ведь так нравится эта игра, а потом мы залезем на крышу…

Я приду, обязательно приду. И мы будем играть, и у тебя, Юля, все отлично получится. И мы, конечно, залезем на крышу, и я угощу тебя «Райской пенкой». Только не сегодня, Юля, сегодня так неблагоприятно сложились для нас обстоятельства. Но неудачи пройдут, поверь мне, я приду, я обязательно приду…

— Так ты обещаешь мне, Динка? — Димка не выдержал, кивнул в сторону окна. — Обещаешь?

— Не играть с Юлей?

— Да.

— Обещаю.

Я обещаю и заведомо обманываю: я знаю, что сделаю все, чтобы продолжать общаться с Юлей. Мама тоже обманывала отца. Она обещала после каждой новой попытки самоубийства никогда, никогда больше… — и обманывала. Обещала и обманывала, обещала и обманывала. Или нет, не обманывала, просто говорила одно, а поступала по-другому. Вот и я поступлю по-другому: изыщу способ, чтобы остаться с Юлей. Я уверена, у меня это получится. Как у мамы в конце концов получилось.

Всю неделю я была предельно осторожна. Во дворе не появлялась. «Психиатрию» потихоньку вернула на место в папин кабинет. Читала только исключительно жизнеутверждающие книги, соответствующие своему недоразвитому одиннадцатилетнему возрасту. Например, «Детские годы Багрова-внука». Редкостная муть, но Димка остался доволен, ведь он сам мне ее рекомендовал.

Во что бы то ни стало мне нужно притупить его бдительность. Выдержать испытательный срок. Я и притупляю, и стараюсь выдержать, хоть это и очень трудно.

Практика у Димки кончилась, и теперь мы почти каждую секунду вместе. Я живу под присмотром его неусыпного ока. Иногда мне кажется, что даже когда я принимаю ванну, он где-то здесь, сидит незримым призраком в углу на корточках и следит, чтобы я ненароком не сбежала через водосток с водой на первый этаж, к Юле.

Но вот неделя подходит к концу, и бдительность брата начинает притупляться. Кажется, он поверил, что я все поняла, сделала для себя правильные выводы и навсегда отказалась от Юли. Отказалась от Юли, для того чтобы отныне и во веки веков принадлежать только ему — здоровая, жизнерадостная, нормальная сестра.

Дурак ты, Димка, какой же ты дурак! За неделю я выработала план, как сделать наши с Юлей встречи абсолютно безопасными и тайными. Играть во дворе на всеобщем обозрении мы, конечно, больше не будем никогда, встречаться станем только на крыше. А чтобы отделаться от Димки, я придумала ему занятие.

На двери нашего подъезда давно уже висело объявление о том, что школа верховой езды объявляет набор подростков. Я вдруг «загорелась» лошадьми и уговорила Димку съездить посмотреть, что там и как. Я была уверена, что он обязательно захочет записаться. Правда, для правдоподобности нужно будет записаться и мне, но я решила, что на втором или, в крайнем случае, третьем занятии подверну ногу и избавлюсь от посещений секции. Но вышло все на редкость удачно: Димку записали, а меня нет, потому что принимали только с двенадцати лет.

Чтобы Димка не сомневался в моей психической устойчивости, на первое занятие я поехала с ним. Ждать пришлось долго, и он сам решил, что мне лучше оставаться дома. Я немного посопротивлялась, но в конце концов дала себя уговорить.

И вот Димка уехал на свое второе занятие. Выждав контрольные пятнадцать минут (вдруг он вспомнит, что что-то забыл, и вернется), я набила карманы конфетами и спустилась во двор.

Ну надо же, какое невезение! Юли не было. Только что стояла почти напротив моего окна, я видела ее, когда брала конфеты на кухне, а теперь ушла. Что же делать? Ждать? Димка вернется не скоро, но все равно время наше ограничено. А вдруг Юля вообще сегодня не выйдет?

Я опустилась на скамейку. Достала из кармана конфету, машинально развернула, машинально откусила и стала жевать. И тут я ее увидела. Юля стояла на противоположном конце двора у дома напротив и безучастно смотрела куда-то вдаль. Меня она не видела, потому что стояла спиной.

Я так ей обрадовалась! Вскочила со скамейки и хотела бежать к Юле, но сообразила, что это небезопасно: если я поведу ее через весь двор — нам надо на крышу, а значит, к нашему подъезду, — нас может увидеть кто-нибудь, та же Юлина мама, и рассказать Димке. Здесь, на скамейке, за деревом, меня из окон не видно, но стоит выйти на открытое пространство, и буду просматриваться как на ладони. Нет, бежать к ней нельзя, но что же делать?

Я тихонько позвала ее, даже не надеясь, что она меня услышит:

— Юля!

Совсем тихонько позвала, но она услышала. И обернулась. И заулыбалась. И сделала два тяжелых шага мне навстречу. И остановилась. И замерла.

Ну что же ты?! Иди, иди сюда! Я ужасно разнервничалась и, сама того не замечая, вцепилась в деревянную спинку скамейки, старая краска вошла под ногти.

Юля стояла, прижимала к животу зеленый свой мяч и не двигалась с места.

— Юля! — не выдержала я и громко позвала ее, рискуя, что услышит весь наш чертов дом. — Юля!

Она перехватила мяч поудобнее и побежала, громко топая неуклюжими ногами в тяжелых ботинках. Остановилась возле кустов, нырнула в заросли и вернулась оттуда уже без мяча.

— Ди-на… — Юля подбежала ко мне. — Мяч! — Она показала рукой на кусты. — Кры-ша!

Какая же она умница, моя Юля! Ни один человек на свете не понимал меня так, как она, — ни бабушка, ни Димка, ни даже мама.

Мы поднялись с ней на крышу. Юля сидела на бордюре — я крепко держала ее за руку, — показывала вниз, на заросли, где она оставила мяч, и все повторяла: «Ди-на, мяч, кры-ша…» А я все пыталась ей объяснить, почему меня так долго не было, и скармливала конфеты.

— Понимаешь, Димка, мой брат, не хочет, чтобы мы с тобой играли. Но это ничего, мы будем приходить сюда, на крышу, — здесь ему нас не найти. А когда-нибудь все-таки съездим на кладбище. Помнишь, я тебе обещала? Там хорошо, спокойно, тихо и можно ни от кого не прятаться. Там моя мама и бабушка. Там много цветов и деревьев, а памятники попадаются такие красивые! У моей мамы тоже очень красивый памятник, а у бабушки просто крест. Мы обязательно туда как-нибудь съездим, и ты сама все увидишь. А с мячом ты хорошо придумала, ты просто умница, Юля! Я очень по тебе скучала.

Я говорила и говорила, и никак не могла остановиться — ведь больше недели я, в сущности, молчала: наши разговоры с Димкой не в счет, потому что они — не то, совсем не то! Только с Юлей я говорила по-настоящему, так, как хочется мне, а не Димке. Скорее всего, она почти ничего не понимала, да это и неважно. Я говорила наконец-то свободно и так увлеклась, что не заметила, как выпустила Юлину руку. И не почувствовала, что на крыше мы уже не одни.

— Ди! — испуганно вскрикнула вдруг Юля, вытянула вперед руки, словно защищаясь от кого-то. И отпрянула назад, и… начала терять равновесие. А я растерялась. Я совершенно растерялась!

— Динка!

Меня отбросило назад, от бордюра, от Юли — в тот момент я не поняла, что это был Димка. Увидела и поняла я, когда Димка был уже возле нее. И еще поняла, смутно, неопределенно, что он здесь лишний, что спасти должна я, что Юля Димки боится, что Димка — враг, общий наш враг. И бросилась к бордюру спасать, защищать. Она судорожно пыталась ухватиться за край, но тело ее слишком сильно накренилось назад, а руки не находили опоры. Димка, нагнувшись, стоял над ней, широко расставив ноги и руки, словно загораживал от меня. И тут я увидела, как легким, почти незаметным движением он толкнул ее. Юлины ноги в тяжелых ботинках задрались вверх — и ее не стало. Я слышала, как страшно закричал Димка, бросился на меня и повалил на пол крыши, но ничего уже не чувствовала и не видела. Только пустой бордюр, на котором больше никто не сидел.

Солнечный свет пробивается сквозь тонкую занавеску спальни. Новое утро. А выход так и не найден. Выход найти невозможно! Даже во сне он не может об этом забыть, даже сон не дает ему отвлечься.

Сегодня годовщина их свадьбы. Девять лет вместе… Вернее, не так: восемь — действительно вместе и год — условно.

Мужчина поворачивается к жене — та спит, дыхание ровное и спокойное, но у губ и на лбу скорбные складки. Они появились за этот год, год условного их сосуществования. Пройдет совсем немного времени, и она превратится в самую настоящую старуху, если выход не будет найден.

Да, годовщина свадьбы. Надо бы отметить. Нет, не надо бы, а обязательно надо отметить. Шикарно отметить. Он вот что сделает: купит ей дорогое красное платье и туфли к нему, нарядные красные туфли на шпильках. И еще дорогого, изысканного вина — им вместе. А себе купит черный костюм.

Свадьба-похороны.

Про похороны — лишняя мысль. Откуда она вообще взялась? Похороны ни при нем — сегодня день свадьбы. Надо успеть подготовиться.

Он идет в ванную, тщательно бреется. Жена уже встала, слышно, как она возится на кухне, готовит завтрак. Шипит масло на сковородке. Жарит яичницу?

Красное платье и туфли на шпильках — неплохая идея! Почему она не пришла ему в голову вчера? Было бы легче засыпать. И просыпаться тоже было бы легче. Праздник… А может быть, это и есть выход? Праздник на двоих — муж и жена за столом, вино играет в хрустальных бокалах, девять лет вместе.

Надо успеть подготовиться до ее прихода…

Вечер. Он в черном костюме. Ждет. Посматривает нетерпеливо на часы — жена немного задерживается, а он так боялся не успеть.

Свадьба-похороны, чья-то ранняя смерть… Опять эта неуместная мысль! Свадьба, свадьба, сегодня у них только свадьба.

Звонок в дверь. Наконец-то! Мужчина берет со стула пакет с красным «свадебным» платьем и идет открывать. Ему отчего-то немного не по себе, но вместе с тем радостно.

Я только хотела обогнать эту раздражающе красную машину, вот уже минут пять ползущую черепашьим шагом впереди меня. На такой скорости это было совсем не сложно и не опасно, хоть улица и узкая, но я не справилась, задела ее. Второй случай за такой короткий путь. Заскрежетало, загрохотало, заорало и — о, боже мой! — кажется, засвистело. Ну, вот и все, не повезло моему шантажисту, сейчас меня остановят, арестуют, — а меня, конечно, сразу арестуют — и ему ничего не обломится.

— Ах ты сука! Ты мне фару разбила! А ну-ка вылезай, я сейчас с тобой разбираться буду!

Я не видела того, кто на меня орал, — сидела, положив голову на руль и изобретая ответ на вопрос «Как, когда и при каких обстоятельствах вы убили свою сестру?» Ответить будет непросто, потому что обстоятельства начисто стерлись из памяти. Я не помню, как и когда!

— Вылезай, идиотка!

Мы с сестрой в последнее время не ладили. Я взяла нож…

— Да она сдохла, что ли? Эй, ты сдохла?

Вероятно, там, снаружи, бугай в кожаной куртке — квадратный подбородок, квадратный затылок. Чего он так орет? Как же это мешает! Обстоятельства нужно изложить четко и ясно, говорить, что ничего не помню, нельзя: для моего спасения это ничего не даст, а милиции только затруднит работу. Надо было вызвать ее сразу. Зачем я убежала? Ведь все равно мне не выкрутиться. Я не смогу, не смогу выдержать! Как только они начнут расспрашивать, сразу все выложу. Я взяла с кухни нож, подошла и зарезала… Скорей бы приехали гаишники и увезли меня, избавили от назойливого бугая.

— Эй, вы как? — раздалось за окном.

Я подняла голову. Там стоял вовсе не бугай — седой пожилой мужчина, вполне приличный. Неужели это он так разорялся?

— Да с ней все в порядке! Притворяться решила? Не выйдет!

Он, он разорялся. Мужчина рванул дверцу, схватил меня за шиворот и поволок из машины.

— Посмотри, посмотри, что ты сделала, дрянь!

Он подтащил меня — все так же, за шиворот — к своей машине и бросил лицом на капот. Замашки мента. Может, он мент на пенсии? А машинка-то у него плохонькая, облезлая «пятерка». Чего ж тогда так разоряться? Кажется, он разбил мне бровь — больно и мокро. Боже мой, какие у него глаза! Совершенно ненормальные, зверские глаза. Как ему права выдали, такому психу?

— Ты смотри, ты смотри! — Он снова рванулся ко мне.

Да где же гаишники? Неужели мне просто показалось, что свистели?

Я отпрянула от него, закрыла голову руками, а потом — наверное, от испуга — вдруг сделала удивительную вещь: резко выбросила ногу по направлению его паха. Никогда в жизни ничего подобного я не проделывала! Да и сейчас не собиралась, это получилось само собой.

Мужчина вскрикнул, согнулся, а я бросилась в свою машину и нажала на газ. Наша мини-авария создала довольно значительную пробку, и мне, чтобы скрыться, пришлось проехать по тротуару.

Я свернула в переулок, оглянулась — вроде преследователей не видно. Посмотрела в зеркало — бровь действительно рассечена и кровит. В аптечке есть пластырь, но останавливаться нельзя, надо как можно дальше отъехать. Наверняка он бывший мент, судя по замашкам. Бежать, в общем, большого смысла нет: если он в самом деле мент, номер мой запомнил и ему ничего не стоит узнать адрес.

Куда мне теперь? Я ехала домой. Да, я помню, до звонка шантажиста я направлялась домой. Тогда мне казалось, что можно избежать обвинения, главное — не признаваться, главное — вести себя соответствующим образом: сказать, что у сестры не была давно, что плохо себя чувствовала после смерти мужа. Но теперь все это не пройдет.

И без шантажиста не прошло бы! Как только ко мне пришли бы из милиции, я тут же бы все рассказала.

Рассказала… Надо еще знать, что рассказывать! Я ведь не помню, совершенно не помню, как, когда и при каких обстоятельствах. Сначала историю нужно придумать, без всяких «не помню».

С сестрой в последнее время мы не очень-то ладили. Я взяла нож…

Не получается, неправдоподобно выходит. Может, в спокойной обстановке получится лучше? Значит, еду домой. Все же домой.

Ну, домой так домой!

А шантажист странный какой-то: не потребовал денег в обмен на информацию. Так нормальные шантажисты не поступают. Что ему нужно? Может, он и не шантажист вовсе? А кто? «Я знаю, что ты убила свою сестру, и могу это доказать», — сказал и повесил трубку. Перезвонит позже и тогда назовет сумму, за которую собирается продать свое знание? Потребует ответных услуг? Или сообщит в милицию? Зачем тогда было меня предупреждать, сообщил бы сразу… Или он сам из милиции и у него такой прием запугивания? Только зачем меня запугивать? Он мог взять меня с поличным, когда я в Марининой квартире находилась. Нет, он не из милиции. Значит, перезвонит, и с ним можно будет договориться. Интересно, сколько он запросит? У меня наберется не больше десяти тысяч долларов. Квартиру раньше чем через полгода продать не получится. Одолжить денег у мамы? Как объяснить, для чего они нужны? И потом, он ведь не отстанет, будет тянуть и тянуть с меня, а когда вытянет все, пошлет компромат в милицию. Нельзя с шантажистом связываться, начинать ему платить нельзя!

Стоп. Он ведь еще и не потребовал никаких денег. Может, ему вовсе не деньги нужны? А что?

Надо восстановить события вчерашнего вечера, во что бы то ни стало восстановить. Я должна вспомнить все, до мельчайших подробностей!

Утром я проснулась… мучилась похмельем… После известных терапевтических процедур похмелье уступило место воспоминаниям… я отправилась в бар заливать тоску…

Когда он возник, этот парень? Начинала пить я в полном одиночестве. Значит, подсел, когда я была уже совсем хороша? Или, наоборот, я к нему подсела?

Он настаивал не мешать напитков. С того момента, как он появился, я пила «Арарат», только «Арарат» и ничего больше. Это я очень хорошо помню.

Что еще я помню хорошо?

Мы ехали в какой-то машине, я пила все тот же коньяк и рассказывала.

А он, получается, записывал.

Куда мы ехали, черт возьми? Неужели к Марине? Зачем он записывал разговор? Предполагал, что я ее убью? Записывал мой пьяный бред, вез к Марининому дому и думал, что я ее убью и можно будет меня шантажировать?

В таком случае, он тоже преступник, как и я. Он не пойдет в милицию, бояться мне нечего.

Он может и не ходить, послать пленку и свои доказательства по почте. Интересно, какие именно доказательства? Не заснял же он на пленку то, как я…

Нож! Орудие убийства! Нож с ручкой под слоновую кость с моими отпечатками пальцев — вот какое у него доказательство. Может быть, я, когда… все совершила, вернулась к нему в машину и рассказала, а в руке у меня был нож…

Нож я помню! Да-да, теперь я вспомнила его отчетливо — столовый Маринин нож с ручкой под слоновую кость. Я держала его вчера, сжимала в руке… Я помню ощущение: сначала ручка была холодной, но очень быстро нагрелась.

Я только не помню, как он в руке моей оказался. Пошла на кухню, взяла нож… Так, что ли?

Нет, ничего не получится! Надо начать сначала.

Мы с тем парнем подъехали к дому Марины… Я, правда, совершенно такого не помню, но примем за факт, что подъехали. В руке у меня была бутылка коньяка «Арарат». Я поднялась на Маринин этаж, открыла своим ключом дверь. Или позвонила, и открыла мне Марина. А дальше? Наверное, разговаривали. «Здравствуй, Маришка, давно не виделись, как у тебя дела?» — «Привет, привет, куда ты пропала, я звонила, звонила, начала беспокоиться, дома тебя тоже застать не могла, ну проходи, проходи, что там у тебя, коньяк?» — «Коньяк, надо вспрыснуть событие, мальчик здоров?» — «Да, все хорошо, но пока он в роддоме, заходи, чего же ты на пороге, вешай пиджак. Рюмки, пепельница, ты, как всегда, апельсином?» — «Ты же знаешь мои привычки, сиди, я сама схожу на кухню, принесу нож, чтобы почистить». — «Возьми тот, большой, с ручкой из слоновьей кости, он самый острый и крепкий, им можно резать не то что апельсинную кожу, им, знаешь ли, вполне человека можно зарезать, он над раковиной, в сушке, нашла?» — «Нашла, спасибо, а ты уже разлила?» — «Чего же тянуть?» — «Правильно, тянуть нечего, я для того и приехала, ну, за тебя?»

Холодная ручка ножа нагрелась. В какой момент? Наверное, после второго тоста — за малыша.

Стоп. Почему Марина оказалась в спальне, если мы пили коньяк в большой комнате?

Очевидно, все было не так.

Мы выпили за малыша. Марина вышла за чем-то в спальню, а я — за ней. Сжимая ручку ножа под слоновую кость. Возле кровати она обернулась и удивилась, зачем я с ножом. И тогда я ее…

Нет, этого быть не может! Так убить я ее не могла. Начнем снова.

Мы, наверное, поссорились. Пили коньяк, а потом поссорились. Я хотела ударить ее, как тогда, в тот день, когда вызвала «Скорую»… Марина бросилась в спальню, там я ее и настигла, сжимая ручку ножа под слоно…

Ничего этого я не помню! Попробуем еще раз.

Я приехала к Марине — одна или вместе с тем парнем. Повесила пиджак от костюма в прихожей. Мы с сестрой пили коньяк — вдвоем, рюмок ведь только две. Кстати, а парень-то куда делся? Ладно, про него потом подумаю. Я закусывала апельсином и дымила, как паровоз. А потом? Что было потом?

Потом я ее зарезала.

Мне нужен толчок, чтобы вспомнить. Купить бутылку «Арарата», в том баре, в котором я была вчера? Выпить немного, взять такси и поехать к Марине? Расположиться за столиком в гостиной, почистить апельсин…

Не выйдет! Нет ножа с ручкой под слоновую кость, он стал уликой против меня и находится в надежных руках шантажиста.

Вчерашний бар располагался недалеко от моего дома. По-моему, это был «Альбатрос». Нож стал уликой, но бар-то никуда не делся, и коньяк мне сейчас совсем не помешает. Поставить машину на платную стоянку — и вперед, восстанавливать события…

В баре я просидела до самого вечера, но выпила немного, даже почти не опьянела. Я мучительно пыталась вспомнить. Телефон, чтобы не мешал, отключила. Впрочем, я не потому его отключила — я надеялась, глупо, нелогично надеялась, что вчерашний мой исповедник, сегодняшний шантажист, не дозвонившись, явится в бар. Вряд ли, конечно, он стал бы так рисковать, но я все равно надеялась.

Вспомнить мне ничего не удалось. Исповедник мой, естественно, не пришел. Ждать было больше нечего. Как и вчера, прихватив с собой бутылку коньяка, я расплатилась и вышла из бара.

Странное дело, меня совершенно не мучили угрызения совести. Может, потому, что я не помнила, как все произошло? Маришкину смерть я так и не смогла осознать.

Домой пошла пешком. Хватит с меня на сегодня аварий! С машиной на стоянке ничего до завтра не сделается.

До завтра… Я, наверное, все же опьянела, если так думаю. Или нет, не опьянела заново, а продолжаю пребывать в чадном состоянии недельного пьянства: как легко, как просто, как ни к чему не обязывающе выговорилось у меня это «до завтра». Будто есть у меня оно, завтра. Будто завтра я смогу свободно распоряжаться своими передвижениями и временем. Завтра, а может, уже и сегодня, я буду давать показания по делу об убийстве…

Недостоверные показания: я так и не смогла вспомнить, так и не смогла восстановить события. Мне придется убийство выдумать.

Скамейку возле подъезда обсели соседки пенсионного возраста. На меня они уставились с необыкновенным любопытством. Неужели уже знают?

— Здравствуйте, — я слегка притормозила.

Вот сейчас кто-нибудь из них скажет: а к вам приходили из милиции.

— Здравствуйте. — Покивали соседки значительно, но ничего не сказали. Или мне только показалось, что значительно?

В прихожей разрывался телефон. Я его услышала, как только вышла из лифта. И отчего-то испугалась и хотела заскочить назад в лифт, но он уже уехал.

Пока возилась с замками, телефон все звонил и звонил. Я смутно надеялась, что не успею взять трубку. Успела. Взяла. Да ведь могла же не брать!

— Натанечка, деточка…

Этот расчлененный горем голос я не узнала бы никогда — при других обстоятельствах. Он не мог, не имел права принадлежать моей матери. Да как же она уже узнала?

— Мариша…

— Мама, что случилось?

И мой голос, расчлененный бесчувствием, она не узнала бы никогда — при других обстоятельствах. Но сейчас ей было не до того.

— Мариша… Я пришла ее навестить… Маришу уби-или!

— Убили? — переспросил мой преступный голос. Блузка прилипла к спине, как тогда, в парке, и стало ужасно холодно.

— Убили! Девочку мою убили! Я пришла ее навестить… а Мариша…

Бросить бы трубку. Зачем я вообще ее подняла? Бросить трубку, забраться в постель, голову под подушку. Я не могу ее слышать! Не могу, не могу! Зачем я трубку взяла? Меня могло не оказаться дома!

— Наташенька… Ее убили… Маришу убили…

Пусть она замолчит. Пусть замолчит! Это обман, она не может так убиваться. Она никогда никого не любила, кроме своего мужа. Я ей не верю!

— Мама!

— Наташенька! Ее убили!

— Мама, ты где? Я к тебе сейчас приеду. Ты дома? Или…

— Дома, я уже дома. Наташенька! Приезжай! Приезжай скорее! Я не… Маришу убили!

Я бросила трубку и выскочила из квартиры. Нажала на кнопку лифта. Куда я еду? Зачем? Как я стану с ней разговаривать? Приду, мы обнимемся, сядем на диван… Как и чем я смогу ее утешить? Я и обнять-то ее не смогу — не имею я права ее обнять! И язык мой не выговорит слова утешения…

Приехал лифт, я спустилась вниз, прошла мимо бабусек. И только тут сообразила: стоянка, где осталась моя машина, недалеко, но сесть за руль я сейчас точно не смогу, нечего и думать. Устроилась в соседнем дворе на скамейке, вызвала такси.

Ждать пришлось минут десять. Подъехала синяя «шестерка». Когда забиралась в салон, ни к месту подумала, что поездка в такси, возможно, поможет мне вспомнить хоть что-нибудь из вчерашнего. И уцепилась за эту мысль и всю дорогу усердно вспоминала, и только потом, у двери квартиры мамы и отчима, поняла почему: я изо всех сил старалась не думать о предстоящем с матерью разговоре.

Открыл мне отчим и молча, едва кивнув в знак приветствия, пропустил в комнату. Мама лежала на диване, прикрытая пледом, и, казалось, спала. Я подошла ближе, нагнулась над ней: да, действительно спит. Когда же она успела успокоиться и уснуть? Или он дал ей снотворного? Почему тогда ничего мне не сказал? Я ведь могла ее случайно разбудить.

Я выключила свет и тихонько вышла. Дверь в другую комнату была открыта. Отчим сидел за компьютером и набирал какой-то текст. Насчет его душевных качеств я никогда не заблуждалась, но такая черствость меня поразила.

— Мама спит. — Я не знала, что ему сказать. Мне вообще разговаривать с ним не хотелось.

— Садись, — бросил он, не отрываясь от работы. — Значит, пустырник уже подействовал. Можешь и себе накапать. На кухне, в шкафу, возьми, если надо.

— Нет, не надо!

Сволочь! Какая же сволочь! Как могла мать в такого вот влюбиться?

А компьютер-то новый. Раньше у него был другой, обычный «Пентиум» «трешка».

Компьютер… О чем я думаю? Сама я бесчувственная сволочь! Отчим, по крайней мере, никого не убивал. Ну да, нас с Маришкой он никогда не любил, считал только помехой их с мамой счастью и покою. Впрочем, так, вероятно, и мама считала. С тех пор как появился отчим, нами она совершенно перестала интересоваться, а Марине тогда, между прочим, только-только тринадцать исполнилось.

— Мать тебе полдня не могла дозвониться. Где ты была? — все так же не отрываясь от работы, недовольно пробурчал отчим.

— В редакцию ездила, — зачем-то соврала я. — Там надо было кое-что уточнить насчет перевода.

— Мать тебя уже неделю не может добиться. Дела семьи, я так понимаю, тебя не интересуют? Ты хоть знаешь, что Марина родила? — Он наконец повернулся ко мне.

— Знаю.

— Ребенок-то недоношенный, слабый. Выживет ли еще?

Господи, а я ведь так и не удосужилась узнать, жив Маришин мальчик или нет. Жив, значит.

— Куда его определить, если выживет, как полагаешь?

— Я… я думала взять его себе.

— Думала? Когда успела подумать? — Он неприятно усмехнулся. — Говоришь лишь бы что-то сказать… Проблема серьезная — недоношенный, больной младенец.

— А он разве больной?

— Был бы здоровым, семимесячным не родился бы. Ясное дело, больной. — Он снова повернулся к компьютеру. Минут пять сосредоточенно печатал. — С милицией разговаривала? — вдруг спросил отчим и взглянул каким-то пронзительным взглядом на меня через плечо. Мне стало не по себе.

— Нет. Я ведь только от мамы узнала.

— А мы с твоей матерью полдня в милиции общались. Сначала она, а потом и меня попросили приехать. Странно, что тебя не побеспокоили.

Мне захотелось встать и уйти, сбежать отсюда, закатиться в какой-нибудь бар и не просыхать до конца жизни. Как же он меня мучает! А мама спит, все спит и спит… Быстро же она успокоилась. Голос, убитый горем, — обман, по телефону она просто играла роль безутешной матери, приличную для подобного случая роль. А отчим даже и роли никакой не пытается играть, настолько ему наплевать.

— Допросы ужасно выматывают, — снова заговорил он. — В милиции у нас работают сплошные хамы, никакого сочувствия к чужому горю. Думаю, и тебе завтра через это придется пройти, они опрашивают всех родственников.

Нет, он тоже играл роль, и я поняла какую: отчим выводил меня на объяснения. Я должна была задать вопрос, естественный, единственно уместный в такой ситуации вопрос, чтобы он на него ответил, пока мама спит. Да она потому и спит, дошло наконец до меня, чтобы он рассказал все без нее.

Вопрос… Я не смогу его задать, это свыше моих сил! Как могу я задать такой вопрос?

Мама не «проснется», пока я его не задам. Отчим не отступится, пока я его не задам.

— Как… — начала я деревянным голосом и сломалась, не смогла закончить. Отчим насторожился, перестал печатать, но ко мне не повернулся, видно, боясь спугнуть наклевывающуюся удачу. Откуда он знает, что этот вопрос задать мне так трудно? Он не должен знать! Он не должен даже предполагать! Я соберусь и задам. Да вовсе мне и не трудно. И, черт возьми, в самом деле любопытно узнать, я ведь не знаю, действительно не знаю, я ведь так и не смогла ничего вспомнить. — Как… — Я откашлялась и проговорила почти бодро, почти весело — слишком уж взяла себя в руки, слишком уж готовила голос: — Как все случилось?

— Может, все же сходить за пустырником? — спросил он тоже как-то неуместно бодро — видно, и он ждал, готовился, боялся, что все сорвется, положенная сцена не получится, а вот все выходит, как надо.

— Нет, спасибо, папа.

Черт! Я назвала его папой — кажется, третий раз в жизни. Я ужасно разволновалась, мне ведь еще предстояло услышать «как все случилось».

— Все это ужасно! — Отчим поднялся из-за компьютера. — Вот что, пойдем-ка на кухню, я все же накапаю тебе пустырника и… Мама не выносит табачного дыма в комнате, а мне необходимо… Ты ведь тоже куришь?

Мы вышли на кухню. Отчим поставил передо мной бутылочку отвратительных капель, водочную стопку — сейчас действительно лучше бы водки! — и банку с кипяченой водой. Я вылила полбутылочки в стопку, немного разбавила, выпила — подействовало быстро, почти как коньяк. Мы закурили. Пришлось взять сигарету отчима. Этот сорт я терпеть не могу, но за своими идти в прихожую мне было неудобно.

— Вот что, Наталья, сейчас, конечно, не время, но я все же скажу: ты могла бы хоть изредка интересоваться делами семьи. Твоя сестра родила, а ты ни разу не навестила ее в роддоме, да и потом, когда ее выписали, не пришла. Ей ведь помощь требовалась. Да-да, а ты как думала? Для ребенка ничего не заготовлено, сама она слабая после родов была. Не понимаю, как ее выписали в таком состоянии! Мать и приходила.

— Когда Маришу выписали?

— Позавчера. А ты не знала? Вот я о том и говорю. Конечно, понять можно: мужа недавно похоронила, но все же сестра не чужой человек. Да и самой тебе не следовало так распускаться. До нас с мамой доходили кое-какие слухи… Ты, говорят, стала пить? Тебя видели в баре совершенно пьяной!

Отчим затушил окурок в пепельнице и тоже накапал себе пустырника — явно напоказ, чтобы я поняла, как его трогает мое падение. Да плевать он на него хотел! Мне стало противно.

Я встала и вышла в прихожую за своими сигаретами. В большой комнате свет не горел — значит, мама все еще спит. Ясно: не проснется, пока мы не закончим основной разговор. Ну а потом? Как она узнает, что закончили? Отчим ей сигнал подаст?

Когда я вернулась на кухню, отчим стоял, повернувшись лицом к окну, в горестно-задумчивой позе и нервно курил.

— Мама купила пеленки и все, что нужно на первое время для малыша, — скорбно произнес он, сделал глубокую затяжку, медленно выпустил дым. Актер хренов! — К Марине приехала около двух. Должна была пораньше, но покупки ее задержали. Пришла, позвонила, дверь не открыли. Она подумала, что Марина ушла в роддом навестить ребенка. Открыла своим ключом, вошла.

Он надолго замолчал, выдерживая театральную паузу. Как он был мне противен! Так противен, что я совсем перестала волноваться, будто его рассказ не имел ко мне никакого отношения.

— Обнаружила она ее не сразу, а только после того, как приготовила обед, убрала на кухне, в большой комнате и зашла с пылесосом в спальню.

— Она была в спальне? — Мой голос не дрогнул: этот отвратительный человек, конечно, рассказывал не о моей сестре.

— Да. На полу, возле кровати. Сидела в такой позе, как будто у нее что-то болит. Мать сначала и не поняла, что она… не поняла, что случилось. Это было ужасно! И меня рядом не было. И никого не было! Мать полчаса пролежала в обмороке. А они ей потом предъявляли претензии, что позвонила не сразу!

— Кто они?

— Милиция. Бесчувственные скоты! Они допрашивали ее часа три, вопросами терзали, а потом и за меня взялись, как только я домой вернулся с работы. Господи, бедная девочка! Какой изверг с ней сотворил такое? Жаль, что у нас отменили смертную казнь. Таких безоговорочно нужно расстреливать. Без всякой пощады! Восемь ножевых ранений и пять из них смертельных.

— А… что говорит милиция? — Мне опять стало страшно, голос сделался чужим и грубым. — Кто мог? Какие причины? То есть, я имею в виду, у них есть подозреваемые?

— Есть! А как же!

— Кто? — Я сейчас умру, и это будет хорошо. — Кого они подозревают?

— Нас с матерью!

— Вас с мамой? Как?! Почему?!

— Ну, почему… Работать не хотят.

— Но это же просто бред.

— Конечно, бред!

— Но ведь… На каком основании? Что они предъявляли?

— Да ничего конкретно, просто разговаривали таким тоном, как будто мы уже арестованы и в тюрьме. И вопросы поганые задавали: в каких я отношениях со своей падчерицей да какие у нас с матерью жилищные условия, то есть не можем ли мы быть заинтересованы в наследовании квартиры. Просто ужас какой-то! Они и тебя начнут подозревать, будь уверена. Максим был бы жив, и его бы приплели. Уверен, вывели бы версию, что они находились в тайной любовной связи и Максим ее убил. На почве ревности, например, или чтобы избавиться от опостылевшей любовницы. Придумать-то можно много чего, если работать не хочется. Вот я и удивляюсь, как они до тебя сегодня же не добрались. Все от той же лени, наверное.

Но это же невыносимо! Встать и уйти, и пусть что угодно обо мне думает, и пусть что угодно говорит матери. Я больше не могу, не могу!

Отчим сел на табуретку рядом, обнял меня за плечи, притянул к себе — никогда в жизни ничего подобного он не делал! Но я ошиблась, приняв его жест за ласку. Вовсе не ласка это была, а совсем другое. Он меня обнял, он притянул меня к себе для того, чтобы сделать сообщницей — сообщницей нового преступления. Отчим боялся, отчего-то до смерти боялся, что его обвинят в убийстве, и нашел выход, простой, незамысловатый выход — перекинуть стрелки на другого человека. Боже мой, как же он опоздал с этим другим человеком!

— Ты должна знать, — зашептал отчим мне на ухо, — кто отец ребенка. Ты ведь знаешь, да?

Я дернулась, словно меня ударили. Впрочем, почему словно? Своим вопросом он меня действительно просто пришиб.

— Не знаю.

— Знаешь, я уверен! — Отчим снова крепко прижал меня к себе. — Марине теперь все равно, а для нас это выход. Они так и будут нас подозревать, пока мы не натолкнем их на другое решение. А оно, скорее всего, верное. Да что там «скорее всего», точно верное! Он Марину и убил, отец ее ребенка. Они и за тебя возьмутся, не сомневайся. Раскрытие убийства — вот что для них важно, остальное не имеет значения. Ты должна мне сказать, кто отец, Наташка!

— Но я в самом деле не знаю.

— Марина не могла с тобой не поделиться. Да ты и сама должна была догадаться, тебе хорошо известен круг ее знакомых. Ну, кто ее парень, кто? С кем Марина встречалась?

— Я не знаю.

— Почему ты не хочешь сказать? Да потому и не хочешь, что знаешь его, прекрасно знаешь. Наверное, он неплохой парень, и тебе его жалко. Но ты пойми, если не он, то кто-то из нас: я или ты, или мама. Они не остановятся, им обязательно нужно кого-то посадить. Да, отец ребенка и есть убийца. Вот пусть он и сидит в тюрьме, а не ты и не я. Ну так что, скажешь?

— Я не знаю! Не знаю! Я с Маришей в последнее время почти не общалась. Ты же сам говорил: не интересуюсь делами семьи и все такое.

— Я не то имел в виду. Матери Марина не открыла, но она не могла никому вообще не открыться, значит, сказала тебе.

— Нет, не сказала.

— Ну хорошо! — Отчим оттолкнул меня, грубо оттолкнул, чуть ли не ударил. — Не хочешь говорить, не надо. Я сам узнаю.

Отчим встал и вышел из кухни. Вот, значит, о чем разговор должен был состояться, пока мама «спит»… А я-то думала, тут хоть какое-то подобие чувств — ей тяжело рассказывать, как она обнаружила свою мертвую дочь.

Но что же мне делать, если отчим найдет «отца»? На Максима он, конечно, не подумает, будет искать среди живых знакомых сестры. Любой может попасть под подозрение, стать лжеотцом, даже если отношений у них с Мариной никогда никаких, кроме дружеских или чисто деловых, не было. А милиции действительно все равно, кого посадить, за идею отцовства они ухватятся с удовольствием. Что же мне теперь делать? Я не смогу рассказать отчиму о Марине с Максимом. Я вообще никому не смогу об этом рассказать!

Из коридора послышались тяжелые, грузные шаги, щелкнул выключатель, в туалете зажегся свет — мама «проснулась». Ну да, все правильно, пора — разговор закончен. Отчим, наверное, дал отмашку: можешь просыпаться, — и передал результат разговора. Теперь она сама примется за меня: будет рыдать, заламывать руки, а в минуты коротких передышек заглядывать в глаза, вздыхать, укоризненно качать головой. Если кто меня и сможет добить, так только мама.

Уйти потихоньку, пока она в туалете? Сделать вид, будто не знаю, что мама проснулась?

Поздно! Мама вошла на кухню.

— Натусечка, деточка моя! Приехала? — Она бросилась ко мне, обняла, уткнулась в плечо, зарыдала. Голос больной, и рыдания настоящие, но все равно я ей не верила. — Девочку нашу убили! Маришечку, маленькую нашу, убили! Как теперь жить?

— Мама!

Я не знала, что ей сказать. Какие слова говорят в утешение? Что делают, когда хотят утешить? Горе ее не такое, как она изображает, но все-таки горе. Не бесчувственная же она совсем?

— Мама, не плачь, сядь. Вот сюда, сюда, осторожно, не ударься о стол…

Сама я бесчувственная и сама притворяюсь! Она плачет искренне, горе ее настоящее — она дочь потеряла. Но я-то сестру. Потеряла и живу дальше, и даже заплакать не могу. И обиды Марине простить не могу. И…

Я забыла, забыла! Я сестру не потеряла, я сестру убила!

— Убили, убили! Заре-езали мою деточку!

— Мама!

— Наташенька, доченька моя, как мы теперь будем жить? Как же, как? Я не могу, не могу!

Я вылила остатки пустырника в стопку, из которой недавно сама пила лекарство, и стала насильно поить мать. Она отпихивала стопку и, кажется, не понимала, чего я от нее хочу. С ней началась истерика.

Прибежал отчим, и мы стали поить ее вместе. Наконец нам удалось влить в нее капли.

— Тамара, пойдем, ты приляжешь. Зачем ты встала? Пойдем, пойдем… — начал он ее уговаривать.

Это была не игра. И сон ее был вовсе не для нашего с отчимом разговора, мама по-настоящему переживала. И отчим по-настоящему переживал за нее. Так больно мне стало, так ужасно, когда я это поняла… И еще я подумала: что с ними будет, когда они узнают, кто виноват? Мама этого просто не переживет, а отчим не переживет ее горя.

А может, он знает, что убийца сестры — я? Потому и хочет свалить вину на другого человека? Ради матери. Он так ее любит, что готов пойти на преступление?

Он лучший на свете человек, а я бездушная преступная дрянь.

Он знает. Шантажист позвонил и ему? Или отчим сам догадался? Впрочем, неважно, как он узнал. Важно то, что знает.

Ну конечно, знает! Он ведь мне почти открытым текстом сказал: милиция возьмется и за тебя. То есть, надо понимать его слова так: возьмется именно за тебя, потому что ты и есть убийца.

Я никогда не любила отчима, я его ненавидела, а он вон, оказывается, как… И теперь он сделает все, чтобы найти «настоящего» убийцу, чтобы отвести подозрения от меня. Ради мамы, не ради меня, конечно, но разве это имеет какое-то значение?

— Тамарочка, я не могу смотреть, как ты мучаешься, пойдем я тебя уложу. — Отчим взял мать под руку и попытался приподнять ее со стула.

Мама не поддавалась. Она вся обмякла, раскисла, но больше не плакала. И я опять усомнилась в искренности ее чувств: не мог же ее так успокоить пустырник? И опять ужаснулась самой себе — своему неверию и жестокости.

— Мама, пойдем, тебе действительно лучше поспать.

Она повернулась ко мне — глаза мутные, веки распухли и покраснели. Удивилась, словно забыла, что я здесь.

— Наташенька?

Она давно уже не любит меня. И сестру при жизни не любила. И я давно отвыкла любить ее. На протяжении многих лет мы были друг другу чужие. Почему же сейчас она в таком горе? Или все-таки это игра? А может, я много лет ошибалась, и мама нас любила?

— Наташенька, скажи, как мне теперь жить?

Что ей ответить? Нечего мне ей отвечать. Ну чего она на меня так смотрит? Как же все это мучительно!

— Маришу убили.

— Мама, не надо! Пойдем! — Я тоже попыталась ее приподнять, но ничего не вышло. — Пойдем, я с тобой посижу, там, в комнате. Тебе нужно поспать, успокоиться…

— Успокоиться?! — Она вскочила со стула, легко, без всяких усилий, а до этого сидела такая расслабленная, мы с отчимом не могли ее поднять. — Я успокоюсь, когда найдут и посадят убийцу!

Господи, знала бы, что говорит…

— Ты, — направила она на меня палец, — ты… — запнулась и замолчала.

Я готова была закричать: знает, и она знает. Боже мой, ну вот это конец!

— Ты, — пошла на меня с выставленным пальцем мать, — ты знаешь, кто он, но не хочешь сказать — из упрямства, из вредности, а вовсе не из каких-то благородных чувств, как, наверное, думаешь.

— Мама! — Я растерялась, совсем не того ждала. Во всяком случае, не сейчас, не так сразу, без всякого перехода. — О чем ты говоришь? Откуда мне знать, кто убийца?

— Ты знаешь! И если не скажешь, на твоей совести будет ужасный грех. Неужели ты хочешь допустить, чтобы посадили невинного человека?

— Но я ведь именно этого и не хочу.

— Кто отец ребенка? Говори! — Она замахнулась на меня кулаком, я невольно отпрянула. — Кто отец? Ты должна, ты обязана сказать, иначе… — Мать опустила кулак, бросилась с размаху на стул, закрыла лицо руками и зарыдала. — Иначе они посадят Бориса. Они его посадят!

Нет, я и тут оказалась не права. Во всем не права! У матери с отчимом одна забота: как бы его не посадили, все для того только и делается, весь спектакль потому и разыгрывается. А я-то нафантазировала, благородство чувств приписала людям, которые…

— Его посадят! Ты должна его спасти! Неужели тебе меня совсем не жалко? Я ведь без него не выживу! Кто, кто отец Марининого ребенка?

— Я не знаю, кто отец ребенка. — Я с ненавистью посмотрела на мать, перевела взгляд на отчима. — И с чего вы взяли, что его должны посадить? Для этого нет никаких причин. Совершенно никаких!

Отчим отчего-то вдруг весь как-то сгорбился, сжался, отвернулся к окну.

— Чего вы так боитесь? Или, может быть, у вас есть причины?

Отчим ничего не ответил, мать опять начала всхлипывать.

— Они его так допрашивали, такие вопросы задавали… Они его подозревают! Скажи, я тебя умоляю, кто отец?

Мать вдруг начала сползать со стула, я не сразу поняла, что она делает. Стул отъехал в сторону, колени стукнулись об пол — мать молитвенно сложила руки и поползла на коленях ко мне.

— Наташенька, спаси его, скажи!

Этого я уже вынести не смогла. Я закричала. Ничего не соображая, пронзительно, отвратительно закричала и бросилась вон из квартиры.

Я долго бежала по улице, не зная, куда и зачем, не помня, почему бегу. В голове возникали какие-то обрывки мыслей, неопределенные и расплывчатые, как обрывки снов. Было что-то про кладбище и что хорошо бы сейчас посидеть на могиле — прямо на земляном холме, чтобы быть поближе к Максу. Я так устала жить одна, я так устала бежать. А еще лучше лечь там, вытянувшись, как на кровати, и вдыхать, вдыхать кладбищенский воздух, пропитанный запахом земли и осенних цветов…

Я бежала и думала. И вдруг отчетливо поняла, что Марину не убивала. Невероятное, какое-то дурманящее блаженство залило душу. Но только на секунду. Тут же сделалось больно, так больно… И дышать невозможно. И бежать невозможно. И смотреть невозможно: люди, дома, асфальт — все расплылось. Троллейбус проехал и тоже расплылся. Кто-то тронул меня за руку, расплывчато возник перед глазами черный костюм…

— Женщина, вам плохо? Что с вами? Вы плачете, вам помочь?

Я не убивала сестру, не убивала…

— Пойдемте, там скамейка, я вам помогу.

Я не убивала Маришку… Не убивала…

— Не плачьте, все образуется.

Я потому и не могу ничего вспомнить, что не убивала…

— Садитесь, отдохните немного, а потом, если хотите, я провожу вас домой. Вы где живете?

Но пиджак, апельсин и коньяк? И мои сигареты и зажигалка? Как все это объяснить по-другому? Я помню свою руку, сжимающую ручку ножа.

Я не помню ничего другого. Я не помню, как убивала. Пиджак и коньяк объяснить невозможно, но я сестру не убивала.

— Давайте вызовем такси. Вы в таком состоянии, может, лучше «Скорую»?

— Такси? Да, вы правы, надо вызвать такси. Ой!

Боже мой, я оставила сумку у матери! Телефон в ней — катастрофа! Шантажист, конечно, позвонит сегодня же вечером. Надо возвращаться, срочно возвращаться! Только бы оказалось не поздно, только бы он уже не позвонил…

Я вскочила и побежала назад, к маминому дому. Мой доброжелатель что-то прокричал мне вслед, но я не расслышала что.

Мама, к счастью, опять спала, открыл мне отчим. Проходить я не стала, взяла сумку, повесила ее на плечо и так, словно ненароком, словно для меня это не особо и важно, спросила:

— Мне никто не звонил?

И сделала вид, что вовсе не слежу за реакцией отчима, когда он ответил:

— Не знаю, не слышал. Кажется, нет.

И только тут вспомнила, что телефон не включала, дозвониться до меня не могли. Зря так волновалась, зря возвращалась.

Я попрощалась с отчимом — с того момента, как я поняла, что не убивала сестру, он больше не вызывал во мне враждебных чувств — и вышла. Во дворе вызвала такси и стала дожидаться на скамейке у подъезда.

Опять то самое дурманящее блаженство — словно поцелуй ангела — овладело мной. И опять всего лишь на секунду. Следом накатила ужасная, невыносимая тоска. Как тогда, все как тогда. Но теперь я поняла, отчего моя тоска происходит: я наконец осознала Маринину смерть.

Я ее не убивала — и это счастье, блаженное, ошеломляющее счастье. Но она все равно убита. Ее больше нет, навсегда больше нет.

Сначала Максим, теперь Марина. Они предали меня и оставили. А я думала когда-то: что хуже, развод или смерть? А они сумели соединить обе вещи: их смерти — развод. Они словно оба со мной развелись и уехали в другой город, в другую страну, далеко-далеко, так, чтоб больше никогда не встретиться. Максим первым уехал, чтобы обустроить жилище для новой жены. Обустроил, украсил венками и цветами, обставил удобной мебелью и послал телеграмму: выезжай, все готово. И Марина не задержалась, побежала в ближайшую кассу покупать билет…

Кто продавец билета? Если не я, то кто?

Апельсин, пиджак, коньяк, сигареты. Рука моя помнит ручку ножа. И к тому же имеется свидетель того, что продавец — я.

Что-то давно он не звонил, мерзкий и странный, непонятно откуда взявшийся свидетель.

Как он мог позвонить, если телефон был все время выключен? Включить? Договориться о встрече? Кстати, что он мог видеть, раз я не убивала?

А может, он просто жулик, мой шантажист? Все, чем он располагает, — запись моей пьяной исповеди. Я не была в тот вечер в квартире сестры!

Да, но пиджак, апельсин и коньяк — как с ними-то быть?

Надо бы включить телефон, дождаться звонка, поговорить и узнать…

Просигналила машина — совсем близко, я вздрогнула от неожиданного резкого звука. Обернулась — такси. А я и забыла, что вызывала такси.

Как хорошо — минут через пятнадцать буду дома. Я так устала! У меня есть коньяк — бутылка, которую купила сегодня в баре и не успела открыть, потому что позвонила мама. И, кажется, в холодильнике еще оставались апельсины. Коньяк, апельсин и… Боже мой, я забыла в машине пиджак! Не домой надо ехать, а на автостоянку. На пиджаке могли остаться следы…

— Извините, — я повернулась к таксисту, — я забыла… В общем, отвезите меня на Тимирязева, к стоянке машин.

— Как скажете.

Пиджак. Как могла я так легкомысленно оставить его в машине? А если милиция уже побывала на стоянке и нашла его? Тогда конец, тогда ничто меня не спасет. Следы…

Я схожу с ума, какие следы, если я не убивала? И потом, ведь пиджак висел в прихожей, а Марина… Все произошло в спальне, значит, тогда я была без пиджака, и следов остаться не могло.

Их и так не могло остаться — я сестру не убивала!

— Простите, я передумала, не надо на автостоянку, поехали на Гоголя, по первому адресу.

Водитель недовольно покосился на меня, пожал плечами. Хотя чего ему коситься, от маршрута мы еще не отклонились.

Как только я вышла из такси, включила телефон. Мне почему-то казалось, что он сразу же и зазвонит, но ничего не произошло. Значит, у меня есть хоть сколько-то времени, чтобы подготовиться к разговору с шантажистом. Хорошо бы, он позвонил, когда я уже выпью немного, так мне будет проще.

Я поднялась в квартиру — телефон не зазвонил. Разделась, пустила воду в ванну, открыла коньяк, почистила апельсин — телефон молчал и молчал. А вдруг «свидетель» сегодня вообще не позвонит? Вдруг вообще никогда не позвонит? Вдруг он передумал меня шантажировать… прямиком отправился в милицию?

Нет, не может быть. Зачем ему бескорыстно помогать милиции? Он позвонит обязательно.

Я перенесла коньяк, апельсин, пепельницу и телефон в ванную, залезла в воду и стала дожидаться звонка с комфортом. Коньяк очень быстро меня успокоил, но голова стала тяжелой и начало клонить в сон — для серьезного, сложного разговора не самое подходящее состояние. Чтобы немного прояснить мысли, я пустила холодную воду и сунула под струю голову.

Отвратительное ощущение! Мозги съежились от ужаса и обиды. Я опустилась поглубже в ванну, чтобы согреться и вернуть разлетевшиеся мысли.

О чем я до этого думала? О том, что, когда позвонит шантажист, надо постараться договориться с ним о встрече. Повести разговор нужно так, чтобы он не испугался и сам захотел со мной встретиться. Например, предложить ему денег. Интересно, какая сумма его устроит? Хватит ли десяти тысяч?

Глупо, рискованно с ним встречаться. Тем более глупо самой начинать разговор о деньгах. Но другой возможности узнать, как и что произошло вчерашним вечером, нет. Он, конечно, будет настаивать, что Марину убила я, но утверждать, что был в момент убийства в Марининой квартире, не может. Скорее всего, дело было так: я рассказывала о своей несчастной жизни и по-пьяному грозилась убить сестру, а потом попросила его подвезти к дому Марины. Он остался ждать внизу в машине, а я поднялась к ней. И… Что было дальше? Не дошла, уснула на подоконнике в подъезде? Но как же тогда пиджак и так далее? Наверное, все же дошла. Марина открыла, мы выпили, а потом я ушла… Кто-то явился следом, убил ее, а шантажист подумал…

Я не помню, чтобы вчера встречалась с сестрой. Я с ней не встречалась! Я не пила с ней коньяк! Мы не разговаривали! Я ведь даже не знала, жив ли ее ребенок, мне отчим сегодня сказал. Не могла же я забыть о ребенке?

О ребенке никак не могла.

И не спросить о ребенке у сестры я не могла. Значит, мы с ней не разговаривали.

Или я все же забыла.

Все забыла. И то, как убила сестру, тоже забыла.

Слишком много фактов говорит за то, что я просто забыла.

Почему же он все не звонит? Или он все-таки не шантажист, а просто свидетель убийства? Зачем тогда стал записывать мой пьяный бред? Тоже для свидетельства? Откуда он мог заранее узнать, о чем я стану говорить? Или не знал заранее, просто у него случайно с собой оказался диктофон? Заинтересовался и стал записывать, а потом… Да-да, что потом? Испугался, стал за мной следить, хотел предотвратить убийство, но не успел? Увидел, как я выхожу с ножом из подъезда, бросился к Марине, увидел, что она мертва…

Бред какой-то! Он бы сразу сообщил в милицию.

Позвонил бы уж скорее, что ли, денег потребовал бы, ответных услуг… Так можно сойти с ума! Если он в течение часа не позвонит, я точно сойду.

Я выпила еще коньяку, закурила.

Знать бы, какой именно информацией он располагает и какие такие у него доказательства. Фотографии, как я вхожу в Маринин подъезд и как из него выхожу? Нож с отпечатками пальцев? Бред. Ну, пленка с записью моих откровений. Что еще? И есть ли что-то еще?

Для милиции и ее вполне достаточно.

Для милиции достаточно, а для меня?

А для меня единственным неопровержимым доказательством будет моя память. Мне нужен толчок, только толчок, чтобы вспомнить, как я провела вчерашний вечер.

Вода в ванне остыла. Сигарета, оказывается, давно потухла и размокла в пальцах. Я выдернула пробку, вылезла, завернулась в полотенце — у меня большое такое, почти как простыня, мягчайшее нежно-голубое полотенце — и пошла в спальню, прихватив с собой телефон и коньяк. Стянула покрывало с кровати, нырнула под одеяло, прямо так, в полотенце, голышом. Глотнула из горлышка коньяку. Закрыла глаза, вытянулась. Погрузиться в транс — вот что мне нужно. Когда-то у меня такое получалось легко. Да, погрузиться в транс и проверить…

Я убила сестру!

Никаких воспоминаний не возникло.

Я не убивала свою сестру!

Состояние блаженной невиновности, которое овладело мной на улице, когда я вышла от матери, ко мне не вернулось.

В детстве у меня бывали галлюцинации, но не такие, как у сумасшедших, не от болезненного состояния. Просто я представляла картину — обычно страшную, пугалась, и представление делалось навязчивым. Я не могла от него избавиться, все представляла, представляла, до тех пор, пока картина не становилась видимой. Потом я научилась управлять своими придуманными картинами, не доводить их до галлюцинаций. Я знала, когда нужно остановиться. А может, я и в детстве не хотела останавливаться, допугивала себя до конца?

Представить до конца и допугать — вот что сейчас мне нужно сделать. Я должна вызвать галлюцинацию убийства.

…Я взрезаю шкуру апельсина ножом с костяной ручкой. Марина сидит напротив меня, потягивает из рюмки коньяк «Арарат», так, только из вежливости, чтоб не обидеть меня, пить ей не хочется да и нельзя — она ходит кормить ребенка. Она вся теперь посвящена своему ребенку. И говорить может только о нем.

— Ты не представляешь, Наташка, какое это ощущение! Пока он был тут, — она показывает на свой опустевший живот, — я совсем ничего к нему не испытывала. Странно, да? Многие женщины начинают любить своих детей еще в утробе, а я вот нет. Я думала, что у меня совсем нет материнских чувств, такая вот я уродина, и очень переживала из-за этого. Но когда в первый раз взяла его на руки, дала грудь…

Сок апельсина брызнул, попал в глаза. Пусть она замолчит! Рука сжала ручку ножа так, что та стала горячей.

— Я ощутила физическое, телесное счастье! Не молоко перетекает из меня в него, а душа и все мое тело… в какой-то высшей субстанции…

Я теряю сознание — от ненависти, от безысходности, я теряю сознание и пытаюсь остаться, я умираю и всеми силами стремлюсь спастись. А спастись можно, только уничтожив это воплощение предательства и подлости. Счастливая сволочь! Как может она быть счастливой, какое имеет право? Ее ребенок… Но ведь ясно же, ребенок мой, только мой!

Я падаю, падаю и сильнее сжимаю ручку ножа. Я падаю на нее, хочу подмять своим телом ее ненавистное тело и заставить замолчать ненавистный счастливый голос. Я падаю, падаю, я сжимаю…

Картина не стала видимой, не переросла в галлюцинацию, не явилась толчком — я себе не поверила. Все, конечно, было не так.

Бесполезно! Самой мне не решить эту задачу. А шантажист, черти бы его драли, так и не позвонил.

Я сделала огромный глоток коньяка, отвернулась к стене и вскоре уснула.

Красная кожаная такса — живая, не игрушечная — суетливо бегала по комнате и звонко лаяла. Максим пытался ее поймать, но она не давалась. Я бросилась ему помогать и… от резкого движения проснулась.

Ни Макса, ни таксы. Пронзительно белая стена. Очень болит голова.

Я перевернулась на другой бок, осторожно, чтобы не потревожить больную голову. Коньяк на тумбочке. Нет, такое «лекарство» мне не подходит, лучше встать и пойти на кухню за таблеткой. Сварить кофе, принять умеренно холодный душ…

Странно, что голова так сильно болит. Коньяка в бутылке гораздо больше половины, получается, вчера выпила совсем немного, по нынешним моим меркам всего ничего.

Я поднялась, накинула халат, хотела отправиться на кухню, но тут зазвонил телефон — мобильник.

Он? Номер не определился. Точно он. Мне сделалось страшно. Вчера я так ждала этого звонка, столько надежд на него возлагала, а сейчас вдруг испугалась.

— Да, я слушаю. — Получилось напряженно, очень напряженно, он догадается, как я боюсь, и использует к своей выгоде.

— Здравствуй, здравствуй, это я. Ты так и подумала?

Как же я не готова с ним разговаривать! Совсем не готова! Ну почему он не позвонил вчера вечером? Почему не позвонил через час, когда бы я уже совершила свои обычные утренние процедуры по выходу из похмелья?

— Да, я вас узнала.

— Чудесно! Не придется тратить время на представление. — Он засмеялся. В его смехе было что-то такое… Я уже когда-то слышала такой смех. Где и когда? Я знала этого парня раньше? Вряд ли. Вероятно, смех слышала от него же в тот вечер, о котором я напрочь забыла. — Я ведь звоню по делу.

— Вот как? А я думала, хотите пригласить одинокую девушку в ресторан.

Куда меня несет? К чему, черт возьми, этот сарказм? Не так, совсем не так надо строить разговор, и уж точно не таким тоном говорить.

— Да-да, по делу! — Он, казалось, чему-то обрадовался. А может, я как раз правильный тон выбрала? — Даже по двум делам. Во-первых, я сегодня вдруг понял, что испытываю острую потребность в деньгах…

Прекрасно!

— Сколько?

— О! Приятно работать с человеком, который так конкретно подходит к делу. Ты имеешь шанс стать моей любимой клиенткой.

— Мне наплевать…

— Не скажи! Для любимых клиентов фирма предлагает особые условия — скидки там, более выгодный тариф. Ну, ты понимаешь, о чем я?

— И в какую сумму мне обойдется ваш выгодный тариф?

— Думаю, тридцати тысяч будет достаточно. В у.е., разумеется.

— Тридцать? Но у меня нет тридцати тысяч! Я не могу тридцать!

— Можешь, можешь. Я ведь не с потолка взял именно эту сумму, сначала проанализировал твои возможности. Я не говорю, что деньги у тебя дома имеются, в купюрах, отложенные на черный день. Но есть дорогие вещи, украшения, наконец знакомые, которые могли бы тебе понемногу одолжить. Ты поспрашивай, поспрашивай. Торопить я тебя не собираюсь, даю целых два дня.

— Да что я успею за два дня?

— Что успеешь? Собрать необходимую сумму, разумеется. Ну а если не успеешь, сама понимаешь, что произойдет. Тебе ведь очень не хотелось бы, чтобы кассета и прочие интересные вещи попали в руки милиции? Да, к слову, о милиции. В ней-то, родимой, и состоит мое второе дело. К тебе она скоро явится, так что будь предельно осторожна, уж постарайся себя не выдать. Это в наших с тобой общих интересах. Ну все, пока, еще созвонимся.

Я швырнула телефон на тумбочку — он врезался в коньячную бутылку, отскочил, завертелся волчком — и бросилась на кровать. Разговор меня совершенно вымотал, но, что самое плохое, не дал никакого результата. Столько вчера возлагала на него надежд, так ждала его, и в результате ничего. Почему же я, дура, даже не попыталась договориться с ним о встрече? Когда он в следующий раз позвонит? Не застанет ли меня опять врасплох? И что теперь делать? Собирать деньги? Как и где мне их собирать? В самом деле, что ли, продавать вещи и обходить знакомых? Никогда ничего не продавала — даже не знаю, как это делается! — и не занимала.

Что он там говорил про милицию? Что она сейчас ко мне нагрянет? Откуда ему известно, он что, сам из этой структуры, какой-нибудь мент-оборотень? Если так, у меня нет никаких шансов выпутаться: он и деньги возьмет, и заложит.

Черт! Но, может, он все-таки не из милиции? Господи, ну пусть он будет не из милиции, а простым, честным шантажистом!

Во всяком случае, надо так думать. Только так. Иначе я сойду с ума, иначе я себя обязательно выдам.

Да я себя все равно выдам, можно не сомневаться.

Не выдам, если правильно себя поведу. Главное, не надо нервничать, говорить спокойно. О чем они могут спрашивать? Отчима спрашивали, в каких отношениях он был с Мариной, и о жилищных условиях. Жилищные условия у меня, слава богу, нормальные, тут не должно возникнуть подозрений, а о наших с ней отношениях можно ведь всего не рассказывать. Что еще их может интересовать? Где я была вчера вечером? Черт его знает, где я была! Скажу, что сидела дома, это вполне нормально и естественно. Свидетелей нет, но какие у меня могут быть свидетели, если живу теперь одна? Так, где была, в каких отношениях… что еще? Вроде больше ничего.

Да! Нужно одеться, я ведь все еще в халате на голое тело. И встать. И умыться. И хорошо бы кофе для освежения головы.

Я поднялась с кровати. Что бы такое надеть? Чтобы прилично, нейтрально и по-домашнему, а то решат, будто я их ждала, вот уж что мне совсем ни к чему. Надену платье в сине-белую полоску.

О чем же меня могут спросить, о чем еще? Я наверняка упустила что-нибудь очень важное. Сосредоточиться и подумать… Голова совсем не работает.

Я приняла душ, тщательно, чтобы не осталось перегара, почистила зубы и сварила кофе, но выпить не успела. Не успела я и додумать вопросы, и выработать правильную линию поведения — раздался звонок в дверь.

Милиция! И я сейчас провалюсь по всем статьям…

Нет, я возьму себя в руки и поведу себя правильно. Так правильно, что они от меня сразу отстанут, ни на секунду не заподозрят.

— Майор Бородин, уголовный розыск. — Стоящий на пороге мужчина показал удостоверение — на кой черт мне его удостоверение, как будто по его роже не видно, что он — уголовный розыск? — Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Алдонина Наталья Сергеевна?

Я кивнула. Как же мне не нравился этот майор! И как я его боялась! Руки затряслись мелкой противной дрожью, ноги стали подкашиваться.

— Проходите.

Мы прошли с майором в комнату. Он тут же принялся бесцеремонно ее рассматривать, и мне стало стыдно: всюду толстым слоем лежала пыль, на столе стояла пустая бутылка и чашка с засохшей кофейной гущей на дне. Черт, больше недели — гораздо больше! — я здесь не убирала, не до того мне было. А сейчас, когда готовилась к встрече с представителями закона, о комнате не подумала. Надо было провести его на кухню.

— Садитесь. Вот… в кресло, например. Или на диван, где вам удобней.

— Мне удобнее здесь.

Майор придвинул к столу стул, сел. Опять покосился на бутылку, но ничего не сказал, достал какие-то бумаги из папки.

— Меня зовут Илья Алексеевич. С сегодняшнего дня я буду заниматься делом об убийстве вашей сестры. Итак, если вы не против, приступим.

«Не против». Формулировочки у них! Конечно, я против, но разве это может что-нибудь изменить?

— Я должен задать вам несколько вопросов. Вы в состоянии отвечать?

— В состоянии.

— Это хорошо, а то мне показалось…

— Нет, все в порядке, я могу.

— Прекрасно. Сначала некоторые формальности. Имя, фамилия, отчество, год рождения, место работы.

Я механически отвечала и судорожно думала, с чего он начнет допрос: с жилищных условий? С отношений?

— Что у вас с лицом? — Майор оторвался от своих бумаг и в упор посмотрел на меня.

— С лицом?

Что он имеет в виду? Я слишком бледна? Он понимает, что я боюсь, раз так побледнела? Или он про мой запойный вид говорит?

— Бровь. — Бородин потер свою бровь. — Довольно серьезная травма.

Авария! Черт, совсем забыла! Надо было тональным кремом закрасить.

— А-а… — я потрогала бровь — стало больно. — Мясо перекручивала, ручка от мясорубки сорвалась и прямо в бровь.

— Хорошо, что не в глаз, — Бородин улыбнулся. Иезуитски улыбнулся, не поверил про мясорубку. — В общем, я так спросил, уверен, ваша бровь к делу не относится.

Да он меня подозревает! Уже подозревает! Он, значит, пришел, подозревая. Мне не выкрутиться.

— Наталья Сергеевна, у вашей сестры были недоброжелатели?

— Насколько я знаю, нет, — с готовностью примерной ученицы ответила я, даже не вникнув до конца в вопрос.

— Может быть, на работе? У нее не возникало ни с кем никаких конфликтов?

— Нет. — Ах, вот он куда клонит! Значит, пока не опасно. — Во всяком случае, Марина ничего мне такого не говорила.

— Вообще вы… с вами сестра всегда была откровенна? Делилась переживаниями, радостями, удачами, неудачами, да? Как и водится между сестрами?

— Ну… да. — Неужели он знает? О наших с Маришкой отношениях знает?

— Наталья Сергеевна, у меня к вам просьба: отвечайте на мои вопросы правдиво и не старайтесь что-то утаивать. Ведь рано или поздно ваша неправда или утаивание важных для следствия сведений откроются. Это доставит вам ненужные проблемы и может обернуться крупными неприятностями.

— Я разве…

— В прошлый раз, например, когда проводилось расследование по факту самоубийства вашего мужа, вы рассказали нашему сотруднику далеко не все. Более того, вы не сказали главного.

— Я все рассказала.

Подозревает! Он не только подозревает, он уверен, что я… Или у них со всеми такая тактика? Кажется, я начинаю понимать отчима. Черт! Скоро они доведут меня до того, что я тоже начну подбирать кандидатуру отца Марининого ребенка.

— Нет, не все. Вы утаили тот факт, что у вашего мужа была любовница. Но что любовница эта — ваша сестра. Согласитесь, факт очень важный.

Я едва не потеряла сознание. Ну, вот и все. Это конец! Шантажист-оборотень, только он мог об этом рассказать.

— Я… — губы мои тряслись, слова никак не давались. — Я…

— Принести вам воды? — Иезуитски участливо майор склонился надо мной.

— Нет, не надо. — Я сделала неимоверное волевое усилие и заговорила нормальным голосом. Но что-то случилось с руками — они затряслись так, что плечи ходили ходуном. — Я тогда не знала, что любовница мужа — Марина. Она мне сказала об этом потом.

— Потом? Когда же?

Нет, майор, не в тот день, когда произошло убийство, тут ты ошибаешься.

— Примерно неделю назад. Нет, больше. Кажется, на следующий день после похорон, я точно не помню.

— И как вы отнеслись к такому признанию?

— Я… Мы поссорились. Я ушла и больше к ней не приходила.

— Ушли? Разговор состоялся, значит, у нее в квартире?

— Да, у нее.

— И с тех пор вы больше не встречались, — уточнил Бородин, чтобы меня еще сильнее помучить.

— Не встречались, — подтвердила я, изо всех сил стараясь унять дрожь.

— Я почему так подробно спрашиваю… Видите ли, по факту самоубийства вашего мужа возобновлено уголовное дело в связи с тем, что открылись новые, не известные ранее следствию факты. Кроме того, у нас есть некоторые основания полагать, что гибель вашей сестры и смерть вашего мужа связаны.

— Связаны? Как связаны? Почему связаны? Вы хотите сказать…

— Я хочу показать вам один интересный фильм. — Майор подошел к компьютеру. — Вы позволите?

— Фильм? Я не понимаю…

Шантажист снял убийство на камеру!

Майор включил компьютер, вставил диск. Мне уже было все равно — палач затянул веревку на шее, кричать, сопротивляться бессмысленно. Только очень не хочется смотреть…

— Ну что же вы? Подойдите сюда.

Пусть просто зачитает приговор, зачем же так мучить? Я не хочу смотреть… Я пыталась представить, как я убила сестру, для того чтобы вспомнить. Я больше не хочу ничего вспоминать! Я верю, верю! Да, я убийца, но не надо мне показывать, как… Не надо толчка! Я и так помню… вспомнила… Нож. Ручка из кости. Она нагрелась. Я резала апельсин, а потом… Из-за ребенка. Из-за предательства. Из-за Макса.

— Возьмите второй стул, фильм довольно длинный. Я надеюсь, мы досмотрим его до конца.

Я послушно взяла стул, понесла его к компьютеру, но вдруг остановилась, руки разжались, стул грохнул об пол. Бородин подбежал, поднял стул, приставил его к компьютерному столу.

— Садитесь.

Он все равно покажет фильм, даже если ему придется меня привязать к стулу, он ведь пришел для этого. Обвинения мало, нужен эффект. Они любят эффекты.

Я притащилась на эшафот, без сопротивления положила голову на плаху, повозилась немного, устраивая ее поудобней…

На экране появилась заставка: на синем фоне черный паук. Да он пижон — мой шантажист, тоже охотник до эффектов.

Заставка ушла, появилась комната, спальня — знакомая спальня! Кровать… Да ведь это же моя кровать, до недавнего времени наша с Максимом кровать — наше супружеское ложе. Голос за кадром… Голос Максима! Я не понимаю, не могу никак вникнуть, о чем он говорит? Кровать придвинулась, расширилась во весь экран — Максим! На кровати Максим! И какая-то женщина… Да это же я!

Говорит, говорит… О чем он говорит? С головой что-то сделалось, никак не могу понять слов.

О годовщине свадьбы он говорит, вот о чем. И о том, что нужно купить красное платье.

Красное платье?

— Уберите! Выключите! Я не хочу!

— Вам знаком этот фильм? Вы знаете, что будет дальше?

— Красное платье. Он действительно купил мне красное платье! Мы праздновали годовщину свадьбы, а потом…

— Вы знаете содержание фильма?

— Нет, я…

— Тогда давайте все же досмотрим до конца.

Комната — наша гостиная, накрытый стол. Максим сидит на том самом стуле, на котором сейчас сижу я, на коленях пакет. Посматривает на часы — кого-то ждет. Да меня он ждет! Ждет и думает, что выхода нет. Звонок. Он идет открывать с пакетом в руке, в котором… Ясно, что в нем! У самой двери он вдруг понимает, что выход найдется в семь сорок.

Семь сорок — что-то такое тревожно знакомое… Семь сорок… Да просто еврейский танец!

Я в красном платье. Гостиная, стол. Чужое вино. Наташа. Тост за прожитое.

— Выключите! Все так и было!

— Вы знаете этот фильм?

— Все так и было в тот вечер! Чужое платье, чужой костюм, чужой праздник. Мы никогда не отмечали годовщину свадьбы…

— Фильм сделан по вашему заказу?

— Счет вели от дня нашей встречи.

Ребенок — он всему причина, но выход будет найден в семь сорок. Осталось потерпеть совсем немного.

— Во всем виноват ребенок! Мы так хотели ребенка!

— Этот фильм сделали вы?

Семь тридцать пять. Пора! Максим поднимается, идет… Спальня. Семь тридцать восемь. Две минуты на то, чтобы осмотреться. Окно. Дребезжит стекло. Выход.

Я бросилась из комнаты. Бородин — за мной. Обхватил за туловище, не дал убежать. Втолкнул в кресло, прикрикнул, как на собаку (кожаная красная такса никак не давалась, но оказалась сном):

— Сидеть!

— Все было так! Все так и было! Выход — в семь сорок. Я на часы не смотрела, Макс все время смотрел. Но я помню, вспомнила: было семь сорок. Это я, в красном платье, а в костюме — Максим, мой муж. Он выбросился из окна. Ну да вы знаете. Все было в точности так, а потом он выбросился. Я не знала, почему он выбросился. Тогда еще не знала, что Маринин ребенок — его. Он вот почему выбросился: из-за ребенка. И потому что тоже выход искал, а я думала, только я.

— Фильм был сделан до смерти вашего мужа.

— Все было в точности так!

Я закрыла лицо руками. Он мне ужасно мешал, майор Бородин: его назойливое лицо заслоняло лицо Максима. Стекло задребезжало. Я слышала этот звук. Он раздался в семь тридцать девять. Тогда я подумала: Максу, как и мне, душно. Больно, плохо и душно. И еще я подумала, что проживу целый год в страшных мучениях. Стекло задребезжало, я слышала дребезжание и не понимала, что Максим нашел выход. Для всех нас нашел выход. А потом закричала женщина. Не я закричала, а кто-то на улице…

— Все было в точности так, за исключением крика.

— Какого крика? Вы понимаете, о чем я говорю? Фильм сделан до смерти вашего мужа. Одна из наших версий… лично я придерживаюсь другой версии, но это неважно… По одной из наших версий, именно фильм довел до самоубийства Максима.

— В фильме не было крика.

— При чем здесь…

— Страшно кричала женщина. Она, очевидно, сидела во дворе на скамейке.

— Да придите вы в себя! Воды или что там, каких-нибудь капель?

Капли. Маленькая йодного цвета бутылочка. Пустырник. Отчим предлагал мне пустырник тогда, на кухне…

— Вы отчима подозреваете? Он ни в чем не виноват, отстаньте от человека, чего его попусту мучить? Он так напуган. Отец ребенка — Максим, как видите, это вам ничего не дает: мертвый Макс не мог стать убийцей. Убийца…

— Я не о том. Я говорю: по одной из версий, фильм мог довести вашего мужа до самоубийства.

— Фильм довел Максима?

Вот оно что! Фильм довел. Я думала, дело в ребенке, а оказывается… фильм. Выход в семь сорок фильм подсказал. Только как же? Откуда он взялся?

Фильм принес майор Бородин.

Да он никакой не майор! Он знал все заранее. Он все подстроил.

— Откуда у вас… — Я вскочила с кресла и пошла на него. Бородин — не майор, а убийца или, может, сам дьявол — отступил, растерялся. — Откуда у вас этот фильм?

— Черт! Да вы что?! — Он опомнился, перестал отступать и сам двинулся на меня. Мы столкнулись, довольно чувствительно ударились друг о друга телами. — Это я вас спрашиваю, откуда взялся фильм? И… Сядьте! Что вы вообще себе позволяете? Будете продолжать в том же духе, немедленно задержу!

Я села в кресло — наваждение прошло: майор Бородин, уголовный розыск, снова стал просто майором. Ну да, обыкновенный мент, ни рогов, ни копыт, мне все померещилось.

— Мы можем продолжать? Вы успокоились? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Фильм был послан вашей сестре по электронной почте с сопроводительным письмом от лица Максима. Но совсем не обязательно, что послал он. Отправителем мог быть и другой человек. Например вы.

— Я? Нет, я ничего не посылала. Я даже до конца не знаю, как пользоваться электронкой. Когда возникала такая необходимость — очень редко, — просила посылать Максима. Я, видите ли, довольно тупа в техническом смысле… Освоила только клавиатуру, компьютер для меня нечто вроде пишущей машинки. Да мне для работы больше и не нужно.

— Допустим. — Бородин отошел от меня, сел на диван напротив. — Кто, как вы думаете, мог послать фильм Марине?

— Наверное, никто, кроме Максима, не мог.

— Вы знали, что существует такой фильм?

— Конечно, не знала!

— Вы оба с мужем преимущественно работали дома…

— Да, мы оба переводчики, только он переводил техническую литературу, брошюры, инструкции и тому подобное, а я… Ну да, мы в основном находились дома.

— Получается, у Максима не так много было возможностей для уединения. Как же он мог в совершенной тайне от вас смотреть подобные фильмы?

— У нас разные компьютеры, мы работали в разных комнатах… Возможностей сколько угодно. И потом… В последнее время Максим часто… Его часто не было дома. Да и я не каждую же минуту… Иногда ездила в редакцию, иногда к сестре, к знакомым ходила в гости.

— Итак, о фильме вы ничего не знали? — Бородин встал, перенес стул к столу, придвинул свои бумаги, снова начал записывать.

— Не знала.

Минут пять или больше он писал, не поднимая головы. Я повернулась к компьютеру — там снова была заставка с пауком. Мне вдруг захотелось посмотреть фильм сначала, чтобы опять увидеть живого Максима и услышать его голос. Может быть, Бородин забудет диск, и я смогу посмотреть, когда он уйдет?

Ничего не получится — скорее всего, он меня арестует.

— С сестрой вы не виделись больше недели, так?

— Так.

— О том, что ваш муж и сестра любовники, узнали на следующий день после похорон?

— Да.

Он все записывал — задавал вопросы спокойным, не обвиняющим, нейтральным тоном и записывал. И у меня опять возникла уверенность, что в смерти Маришки я не виновата. Мне стало так спокойно, так хорошо! Я совсем перестала бояться майора, даже почувствовала к нему некоторую симпатию и почти решилась попросить оставить мне диск или сделать с него копию — кажется, в нашем компьютере есть такое приспособление, Максим что-то говорил. Не помню только, как оно называется, как-то смешно.

— Прочитайте и распишитесь.

Нет, просить неудобно. Да майор и не согласится, несмотря на свою симпатичность.

Я подошла к столу. Попыталась вчитаться в текст и опять разволновалась — не от того, что меня могут арестовать, не из-за сестры, а даже и не знаю из-за чего — смысл протокольных строчек так и остался для меня не расшифрованным. Ну и ладно, сделала вид, что прочитала внимательно, что все-все поняла, и расписалась.

— Я попрошу вас прийти ко мне в отделение, кабинет двадцать восьмой. Завтра, в двенадцать. Вот повестка.

Я расписалась и там. Завтра. Значит, у меня есть целый день, вечер и ночь. И часть утра. Если он забудет диск…

Бородин подошел к компьютеру, вытащил диск, положил его в папку.

— Подождите! Вы не могли бы…

Нет, не стоит, он не согласится.

— Что? — Майор повернулся ко мне.

— Я… Нет, ничего.

— Тогда всего доброго.

— До свидания.

Я проводила его и вернулась в комнату. Села на диван, потом легла, закрыла глаза.

Максим налил вина — чужого вина — в бокал, поднялся, чтобы произнести тост. «Наташа! Мы прожили вместе…» Посмотрел на часы — до выхода время еще не истекло. — «Наташенька!» И не смог продолжить. И снова взгляд на часы. И снова тост. Вино не помогло. «Максим, не надо плакать! Только не плачь!» Скоро все разрешится! Осталось потерпеть совсем немного: десять минут, пять, три. Стекло дребезжит — шаг, и все кончится. Пора! Я не видела, как ты падал, теперь увидела. Не хватает женского крика. Тот, кто сотворил этот фильм — конечно, дьявол! — не предусмотрел женский крик.

Максим наливает вино…

Я лежала и прокручивала фильм снова и снова. Иногда останавливала какой-нибудь кадр, другой ускоряла, как на быстрой перемотке. Мне не нужен был диск — оказывается, фильм был в моей голове. Максим наливает вино — Максим умирает.

Прошло, наверное, много часов, когда я поднялась с дивана. Я пережила Максимову смерть и излечилась, мне больше не было больно. Чтобы проверить, так это или нет, я прошла в спальню, раздернула шторы, прильнула к окну… Во дворе, у скамейки, на том самом месте, куда упал Максим, стоял какой-то человек и в упор смотрел на меня.

Шесть часов вечера. Всего только шесть, а Настя придет не раньше десяти — ей зачем-то обязательно нужно заехать домой. Она говорила зачем, но он не понял, не расслышал, потому что стоял, нетерпеливо переминаясь на пороге, и ждал, когда же Настя наконец уйдет — тогда, утром, она ему страшно мешала. Он и так держался уже из последних сил, настолько сильно было желание поскорее пересмотреть фильм. Ему хотелось закричать на Настю, чего она так возится, так долго и нудно объясняет то, что ему совершенно не интересно, ну задержится и задержится, он уже понял, а теперь пусть поскорее уходит… Как только закрылась за ней дверь, Андрей бросился к компьютеру, вставил диск и стал предаваться — уже без всяких помех, в полном одиночестве — странному, запретному, неприличному, как он подсознательно понимал, действу: поглощению чужой смерти, пожиранию чужой смерти, обжорству чужой смертью.

Красное платье, годовщина свадьбы, вино «Божоле», черный костюм, семь сорок. Он ждал этого со вчерашней ночи. Сразу, после того, как… Ну да, вчера он все-таки не выдержал и, как только Настя пошла принимать душ, скользнул к компьютеру и посмотрел фильм. Но это было не то, совсем не то, потому что приходилось оглядываться на дверь, вздрагивать от каждого звука и ждать, что вот Настя войдет, а он не успеет досмотреть до конца. Он успел, но захотелось сразу же поставить сначала, а такой возможности не было. И он стал себя уговаривать, что нет в фильме ничего такого особенного и его вполне можно посмотреть вместе с ней. И когда Настя вышла из ванной, уже совсем был готов сказать: не хочешь посмотреть забавное кинцо? Мне Венька диск дал… Но, слава богу, удержался. Удержался, потому что вдруг страшно испугался, что «кинцо» и на Настю произведет точно такое же впечатление.

Фильм его поглотил, влез в мозг и не отпускал ни на минуту. Безумие началось еще у Веньки в квартире. Андрей строил вслух версии, а сам только и хотел поскорее приехать домой и вставить в компьютер диск. И потом, когда возвращался домой, и позже, когда они сидели вечером с Настей, он никак не мог отделаться от этого страстного, непреодолимого желания ринуться к компьютеру. Он ловил себя на мысли, что чувствует, говорит и двигается, как Максим в фильме, и вечер их с Настей воспринимает как празднование годовщины свадьбы: девять лет они прожили вместе, восемь из которых были счастливыми, а последний год… Андрей старался побороть наваждение, выбросить увиденное из головы, жить реальной жизнью: вот она, его Настя, у них все прекрасно, не нужно искать никакого выхода, не из чего им выходить, он предложил ей стать его женой, скоро они поженятся, а потом у них будет ребенок. Но мысли соскальзывали опять на Максимово несчастье: да, ребенок, все из-за него получилось, у жены больное, усталое лицо, это он виноват. И он целовал Настю так, словно просил прощения, и представлял ее в красном платье. И все хотел, безумно хотел пересмотреть фильм. И не выдержал — как только она отлучилась… И выдержал — не стал смотреть с ней вместе.

А сегодня с самого утра просмотрел фильм три раза: как только он заканчивался, включал сначала. И, может быть, весь день бы смотрел, если бы не пришел Бородин. Андрей совсем забыл, что звонил ему вчера и просил приехать, и рассердился, когда позвонили в дверь, даже не хотел открывать. Но подумал, вдруг это вернулась Настя, и все же открыл, и очень удивился, увидев Илью.

— Привет, привет! — Илья Бородин, майор милиции, трезвый и даже в чем-то приземленный человек, шагнул в квартиру, и безумие, начавшее с комфортом обустраиваться в голове Андрея, испугалось и спряталось. На время.

Бородин потребовал кофе, не отказался от предложенных бутербродов, рассказал свежий милицейский анекдот, посетовал на то, что в последнее время волосы у него лезут с неимоверной силой, и скоро он весь облысеет. Насытившись, удовлетворенно вздохнул, шумно откатился на стуле от стола, улыбнулся и спросил в своей обычной ироничной манере:

— Ну, Андрей батькович, частный детектив, что на сей раз стряслось? Опять не получается, я смотрю, обойтись без нас, мужланов-ментов?

Тон был задан — Бородин помог справиться с временным помешательством, и Андрей, с хохмочками и шуточками, пересказал Венькину историю. А потом поставил диск, прокомментировав так: «Вениамин совсем в своем виртуальном мире съехал. Считает, что фильм и убил Максима», — забыв на минуту, что вовсе не Вениамин так считает, а он сам. Вениамин что? Вениамин назвал вполне конкретного убийцу — Наталью и нанял его именно для того, чтобы он вывел ее на чистую воду.

Последнее Андрей забыл… Ну хорошо, не забыл, а просто, что называется, свалил вину с больной головы на здоровую. Не мог же он признаться, что какой-то фильм вот уже много часов подряд не дает ему покоя, впился, как клещ, и не отпускает? Не мог, даже Илье, с которым знаком сто лет, с которым не раз они попадали в совместные передряги и не то что пуд соли съели, а цистерну водки вперемешку с пивом вместе выпили.

Бородин хмыкнул, по-свойски резко прошелся по поводу заставки — черный паук на синем фоне — и начал смотреть. И благополучно досмотрел до конца. Андрей внимательно следил за его реакцией на протяжении всего фильма, но ничего особенного не заметил — тот явно не произвел на майора какого-то особенного впечатления.

— Говоришь, фильм полностью повторяет картину самоубийства Максима? — Бородин поднялся и двинулся на кухню. — Еще по кофейку?

— Можно.

Андрей выплеснул в раковину гущу, сполоснул турку и насыпал кофе — надо придерживаться выбранного тона: равнодушия побольше, равнодушия! Они обсуждают чужую историю, его лично все это совершенно не касается.

— Нет, не совсем так, — спокойно возразил он Бородину. — Не фильм повторяет самоубийство, а самоубийство в точности повторяет фильм.

— Ну да, я понял. — Бородин закурил. — Дело Алдонина вел Симонов, я немного в курсе. Там по всему верный суицид. Во всяком случае, результаты экспертизы на то указывают. Правда, тогда нам ничего не было известно о связи Алдонина с сестрой жены, это несколько меняет дело… Думаешь, жена причастна?

— Вероятней всего. Но что ты скажешь по поводу самого фильма? — не выдержал Андрей и спросил напрямую.

— Насчет фильма? — Илья вдруг дернулся. — Андрюха! У тебя кофе бежит!

Андрей подхватил турку.

— Так что фильм?

— Думаю, Максим с большим приветом мужик был. Запутался со своими женщинами, решил умереть, но не просто так, а смерть свою красиво обставить. Придумал сценарий, заказал какому-нибудь сукину сыну сделать фильм…

— Такая версия у меня тоже была. Ну а Наталья? Могла ведь и она фильм сварганить.

— В принципе, могла, почему бы и нет. Только зачем?

— Затем, чтобы довести мужа до самоубийства.

— Чем? Фильмом? — Бородин засмеялся. — Не городи ерунды, Андрюха! Неужели ты думаешь…

— Я так не думаю! — быстренько открестился от такого предположения Никитин. — Но ведь Наталья могла суицид подстроить, а кино — так, для отвода глаз.

— Вряд ли подстроила. Я тебе говорю, по данным экспертизы… А вообще, проверить ее не мешает.

— Я к ней сегодня как раз собирался.

— Знаешь, что… Сделаем так: сними мне копию фильма, я к ней сам заеду. И попрошу Морозова передать дело об убийстве Марины Перовой мне.

— Вот спасибо! — Андрей отставил чашку и пошел в комнату. А когда вернулся с диском, Бородина в кухне не обнаружил.

Нашелся он у двери в прихожей.

— Пойду, пожалуй. Подзадержался. А Вениамину привет. Позвоню. Или часикам к восьми подгребу к тебе.

Илья ушел, а минут через десять вернулось безумие. Андрей и сам не заметил, как оказался у компьютера. Неимоверным усилием воли он заставил себя положить диск на место, фильм не смотреть, быстро оделся и вышел из дому.

Уже в машине он наметил план действий: прежде всего надо опросить соседей Марины — может быть, кто-нибудь видел, как к ней заходили в квартиру вчера вечером, или слышал что-нибудь подозрительное, потом поехать в издательство технической литературы, с которым сотрудничал Максим, наметить его контакты, определить круг знакомых. Главное — занять себя делом, конкретным, реальным делом, чтобы не было ни одной свободной минуты, чтобы не возникло пустоты, куда бы мог втиснуться этот чертов фильм.

Андрей развил жуткую деятельность (правда, не многого смог добиться: соседи большей частью были на работе, а те, что оказались дома, ничего не видели и не слышали, с издательством не повезло еще больше: Максим Алдонин работал в основном по электронке, как и большинство переводчиков, личных контактов ни с кем не имел), но избавиться от гипнотического действия фильма так и не смог. Он вдруг неожиданно разозлился на Бородина, за то, что тот решил поговорить с Натальей сам. Сначала Андрей не осознавал, отчего вдруг на него накатило, но злился все больше и больше. Потом понял, что ему нестерпимо хочется оказаться на месте событий, а благовидного для себя предлога найти не удается. Тогда он плюнул на предлог — какой смысл себя обманывать, если все равно ничего не получается? — и просто поехал туда, без предлога.

Гоголя, двадцать пять. Вот он, тот дом — серая блочная девятиэтажка, вполне узнаваемая по фильму. Андрей вышел из машины, нашел нужный подъезд, отыскал глазами окно, откуда Максим выпал. Сел на скамейку, закурил. Проследил траекторию воображаемого падения: по идее, мужчина должен был лежать вон там, где еще осталось немного песка. Да-да, наверняка там, если смести ладонью мусор, пыль и песок, можно будет увидеть следы крови…

Андрей поднялся, подошел к «тому» месту, присел на корточки, поскреб асфальт.

Нет ничего, успели затереться.

Но он и так знает, что это здесь. Он это помнит. Его тело помнит, разбитая об асфальт голова помнит… И рука помнит прикосновение холодного шпингалета, а уши помнят дребезжание стекла…

Нужно вернуться в комнату и все повторить сначала.

Женщина в красном платье — его жена. Стол накрыт на двоих — у них годовщина свадьбы, девять лет вместе. Налить вина, встать и произнести тост по случаю праздника. Девять лет вместе… Нет, не так: восемь действительно вместе, а последний год… Как он ее измучил! Но есть простой выход: ровно в семь сорок… Осталось потерпеть совсем немного: допить вино, выйти в другую комнату — при ней нельзя! — отодвинуть шпингалет, потянуть створку окна и сквозь дребезжание стекла тяжело шагнуть вниз…

Вернуться и повторить.

Андрей встал, поднял голову — вон из того окна ему предстоит… Надо запомнить его, хорошенько запомнить.

Штора на окне вдруг раздернулась, лицо — ее лицо! — прильнуло к стеклу.

Несколько минут он смотрел на женщину и не мог оторваться. Вернуться и повторить. Позвонить в дверь, дождаться, когда она откроет, пройти в комнату, выпить вина. Сказать ей, сказать… Вероятно, она еще не знает, что смерть Максима ничего не решила, что выход был выходом только на тот вечер. Должна наступить новая смерть, сегодня, в семь сорок. Подняться, позвонить и сказать…

Штора задрожала. Женщина за окном качнулась — и пропала. Словно ее и не было.

А может, действительно не было? Не было никакой женщины в окне?

Андрей медленно начал пятиться к своей машине. Еще не в силах отвести взгляда от окна, но уже в состоянии понять, что ему нельзя подниматься в ту квартиру. Потому что… потому что…

Все, питон скрылся в траве, уполз — гипнотическое действие кончилось. Андрей прыжком преодолел оставшееся расстояние, захлопнул дверцу машины и резко нажал на газ.

…Он гнал и гнал на автопилоте, обгонял, подрезал, зачем-то, как будто куда-то спешил, проскакивал на красный свет. Без какого-то определенного маршрута, без всякой цели просто ехал: автоматически переключал скорость, тормозил, срывался с места.

Час бессмысленной гонки его немного успокоил. Вернулась способность соображать. Андрей осмотрелся: куда это его занесло? Оказалось, что находится совсем недалеко от своего дома. Он остановил машину, вышел, походил немного по тротуару, чтобы размяться — ноги и руки от напряжения бешеной езды совершенно задеревенели.

Хорошо бы зайти в какой-нибудь бар, пообедать, выпить кофе. Здесь неподалеку есть один вполне приличный, «Крюковъ», они с Настей там не раз были. И всего в пяти минутах езды.

Андрей снова сел в машину, подъехал к бару, припарковался, вышел.

После порции солянки и двух чашек кофе он почувствовал себя намного лучше. Фильм, кажется, совсем отпустил, а ситуация возле дома Алдониных воспринималась теперь как досадный эпизод, вспоминать который… нет, не страшно, просто не хотелось. Надо выбросить все это из головы, не анализировать, не искать причин и следствий, забыть… Он, Андрей, нормальный, психически здоровый человек, а занимается какой-то ерундой. Смешно в самом деле! Фильм, безусловно, только фильм. Никакого особого воздействия оказывать он не может. А Максим либо псих, либо… Либо было совершено обыкновенное убийство, которое хотели представить как суицид — такое сплошь и рядом случается, можно сказать, один из самых распространенных приемов сокрытия преступления. Кто мог убить Максима? Наталья могла, Марина могла… А Марину тогда кто? Та же Наталья или… Это ему и надо расследовать. Да-да, расследовать, а не заниматься незнамо чем…

— Семь сорок.

Голос официантки, которая тихо подошла, словно подкралась, выбил из головы все трезвые рассуждения.

— Что?!

Она сказала «Семь сорок»! Ну вот, все начинается сначала, от этого не избавиться, никогда, никогда не избавиться…

— Всего, говорю, с вас сто девяносто сорок. За кофе семьдесят сорок и за солянку сто двадцать. — Официантка слегка улыбнулась. — Или вы еще что-то закажете?

Сто девяносто сорок, совсем как девятнадцать сорок — семь сорок, роковое число, вернее, время рокового часа.

— Надумали что-нибудь?

Девятнадцать сорок — сто девяносто сорок. Эту сумму Андрей платить не будет. Ни за что не будет! Надо с ней что-то сделать, совершить какое-то магическое действие.

— Коньяк! — Слово вырвалось помимо его воли, но он ему обрадовался как выходу. Да-да, вот в чем для него сейчас выход — изменить сумму, подтасовать цифры. Правильно, великолепная идея!

— И еще чашечку кофе, — добил он гадюку безумия каблуком.

Официантка еще раз улыбнулась и пошла выполнять заказ.

Вот как он выкрутился! Обманул, перехитрил, справился. И… он разгадал суть! Чтобы спастись, надо хоть что-то изменить в задуманном сценарии. Сейчас он изменил цифры, в следующий раз… Если бы Максим купил Наталье не красное, а, предположим, зеленое платье, может, тоже бы спасся. Они не предусмотрели такого простого решения, не подумали, что разгадка лежит на поверхности и что любой может… Любой?

Максим не смог.

Но Максим воспринимал фильм как данность, не почувствовал подвоха. Вернее, почувствовал и отослал фильм Марине, но тогда было уже поздно. А он, Андрей, не поддастся. Ни за что не поддастся!

Принесли заказ. Никитин вылил коньяк в кофе, закурил и вдруг понял, что решил задачу до конца. Ему нужно отказаться от этого дела, только и всего. Да, бросить все к черту! В восемь придет Бородин, Андрей отдаст ему фильм — поскорее из дому убрать эту пакость! — позвонит Вениамину, объяснит, что, мол, так и так, делом твоим будет теперь заниматься милиция в лице Бородина. Они неплохо знакомы, вот пусть Илье Венька и высказывает все свои сомнения. На Илью фильм не оказал никакого воздействия, так что подлости тут нет. А он, Андрей, догуляет свой заслуженный, но прерванный звонком Вениамина отпуск. Может, они даже куда-нибудь съездят с Настей. Почему бы и нет? Он ведь так и собирался отдыхать целый месяц и ничем не заниматься. Да и надо бы, устал он чертовски после последнего своего дела, в самом деле устал. Дельце было еще то! Тоже с налетом сумасшествия. Одно то уже, что наняла его мертвая женщина, говорит само за себя. Потом все оказалось вполне реально, без всякой мистики, но… В общем, в отпуск, отдыхать и ни о чем больше не думать!

Приняв такое решение, Андрей окончательно успокоился, расплатился и поехал домой.

А дома все пошло по новому кругу. От уверенности и спокойствия не осталось и следа. Решение, принятое в баре, показалось совершенно неосуществимым. Первым делом он поставил диск с фильмом. Просмотрел и начал сначала. Суть не в том, что он не сможет бросить Веньку, сгрузить все на Бородина. Хотя это тоже было бы нехорошо, не по правилам. Суть в том…

Женщина в красном платье. Вино. Голос за кадром — Максима, нет, его собственный голос — обещает избавление в семь сорок…

Шесть часов вечера. Всего только шесть. А Настя приедет не раньше десяти, Бородин в лучшем случае в восемь. Одному ему не справиться, одному не выдержать давления фильма.

Гладкая поверхность стекла так прохладна, так притягательна… Со щеколдой будет справиться нелегко, на пальце порвется кожа, но разве это важно? Ведь когда он преодолеет это, в сущности, ничтожное препятствие, все встанет на свои места…

Начало седьмого. Почти уже пятнадцать минут. Дождаться Бородина, продержаться до восьми, всеми силами продержаться!

Кофе, вот что ему поможет. Кофе не был предусмотрен, кофе совсем не по сценарию. Обмануть, перехитрить, поменять местами — вот в чем спасение.

Фильм очередной раз кончился. Андрей, с трудом оторвавшись от монитора и преодолевая желание сразу же поставить его с начала, пошел на кухню варить себе кофе. Нарочно старался делать все медленно, чтобы процесс — не предусмотренный дьявольским сценарием процесс — занял как можно больше времени. Но движения его непроизвольно ускорялись, становились нетерпеливыми и резкими. Наконец кофе был водружен на плиту, и Андрей едва дождался, когда он закипит. Думал даже все бросить, не пить кофе, тем более что его совсем и не хотелось, но смог удержаться и доделал все до конца. С дымящейся чашкой он бросился в комнату, поскорее поставил фильм.

Кофе не помог, не спас. Перехитрить сценарий не удалось. Чашка принимала форму бокала, который держал в руке Максим, кофе по цвету, вкусу и запаху напоминал вино, которое они пили вместе с Максимом, нет, которое пил он вместо Максима.

Женщина в красном платье — Наталья? Настя? — смотрит на него скорбно и ждет, когда же он наконец скажет свой тост. Надо встать и сказать. Торжественно, ведь у них праздник.

Встал. Сказал. Она благосклонно приняла его поцелуй бокалом — раздался хрустальный звон. Осталось только… Да, кстати, который час? Двенадцать минут восьмого? Это как же так, прошел целый час?

Двенадцать минут восьмого. Осталось продержаться до прихода Бородина всего ничего.

Вот уже тринадцать минут восьмого. Осталось продержаться до семи сорока всего ничего.

— Ты прости меня, Настенька! Это единственный выход.

Нужно спешить, спешить досказать, спешить проститься…

Звонок раздался очень некстати. Звонили в дверь. Андрей отпрянул от монитора, чашка выпала из руки, кофейная гуща расползлась по ковру. Андрей тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Чашка, а не бокал, кофе, а не вино. И женщина, для которой он только что произнес последний в своей жизни тост, вовсе не Настя. А он не Максим, и выход через окно спальни не для него выход. Звонят и звонят, как требовательно, как настойчиво звонят… Надо пойти и открыть — еще одна попытка подлога, обмана, перестановки чисел.

Андрей тяжело поднялся с пола. Оказывается, он стоял перед монитором на коленях. А он и не заметил, когда сполз со стула. Нагнулся, подобрал чашку, поставил ее на стол и пошел открывать. Часы на стене показывали семь тридцать пять.

— Ну ты даешь! Чего так долго не открывал? Я уже уходить хотел. Спал, что ли? — Илья Бородин сунул ему в руки большой синий, тяжелый пакет. — Я вот тут пивка взял. Устал сегодня. Звоню, звоню, ты не открываешь. Если бы не пиво, точно бы ушел. А так представил, что притащу его домой, а пить придется в одиночку — тоска!

— Долго звонил? — спросил Андрей отстраненно. На Бородина он никак не мог настроиться.

— Андрюха, ты что? — Илья внимательно на него посмотрел. — Да я минут пять звонил, мозоль на пальце натер. Ты пьяный, что ли?

— Нет, не пьяный. Я… Ладно, проехали! Пиво, говоришь, принес? Это хорошо! — Он через силу улыбнулся.

— Подожди! Может, я не вовремя? — спохватился вдруг Илья. — Настя…

— Насти нет, — успокоил его Андрей. — Ей домой надо было зачем-то заехать. Да ты проходи.

Андрей понес на кухню пакет. Бородин шел следом.

— Да, кстати, — Илья раскупорил банку и жадно к ней приник, — был я у твоей дамочки.

— У какой моей дамочки? — Андрей как-то ошалело на него посмотрел.

— Слушай, Андрюха, кончай придуриваться! Что ты как пыльным мешком по голове трахнутый? У какой, у какой… У Натальи Алдониной. И с Серегой Морозовым договорился о том, чтобы оба дела объединить и мне передать, так что тут все в ажуре. Да что ты так смотришь? Не понимаешь, о чем речь?

— Понимаю. Максим и Марина.

— Ну, слава богу! А то я думал, у тебя в голове за время моего отсутствия какие-то необратимые процессы произошли. Устал, что ли?

— Устал, — соврал Андрей. Не рассказывать же было Бородину, что процессы действительно имели место быть, только пока неизвестно, обратимые или нет.

— Ну, тогда понятно. Я тоже устал как собака. Там в пакете селедка есть. Тебе ближе, достань, будь другом. А то я сегодня весь день не жрамши.

Андрей потянулся к пакету.

— Илья, может, приготовить что-нибудь по-быстрому, если ты голоден? Могу яичницу пожарить или пельменей сварить.

— Не, это долго. А колбасы у тебя не осталось? Утром была.

— Осталась. И буженина есть. И еще сыр.

— Давай!

Андрей с сомнением посмотрел на изголодавшегося Бородина, достал из холодильника продукты, разделал селедку.

— Может, хоть картошки отварить?

— Не надо. — Илья отрезал кусок буженины и сунул в рот.

— Мне не трудно почистить.

— Дело не в том. — Бородин смущенно улыбнулся и похлопал себя по животу. — Растет, гад, как на дрожжах, просто не знаю, что делать. Приходится ограничиваться в углеводах. — Он снова прильнул к банке с пивом, сделал основательный глоток, потом другой, третий, пока не допил все до конца.

— Как на дрожжах, говоришь? — Андрей хмыкнул, покосившись на банку в руке Бородина. — Так ведь действительно на дрожжах. Ты бы лучше в пиве себя ограничивал. Знаешь, сколько ты в себя сейчас калорий влил? На полкило картошки точно.

— В пиве ограничивать я себя не могу. Пиво — не калории, пиво — это образ жизни и единственная возможность расслабиться, чтобы не сдохнуть от поганой ментовской жизни. Дай лучше сигарету, диетолог, мои кончились.

— Держи, — Андрей протянул ему пачку.

Илья открыл новую баночку пива, закурил.

— Так о чем я начал говорить?

— О том, что стал в последнее время полнеть, и потому тебе приходится ограничивать себя в еде, — с готовностью подсказал Андрей. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы тема еды и пива, такая безопасная, такая ни к чему не обязывающая, не была исчерпана и разговор не ушел в другую сторону — в сторону их общего дела.

— Да нет, не то, — Илья досадливо махнул рукой. — Ага, вспомнил! Навещал я, значит, сегодня твою мадам, Алдонину.

— Почему «мою»? — возмутился Андрей.

— А чья она? Не моя же. Хотя… Ну да, с сегодняшнего дня она наша общая. Так вот, Наталья — особа довольно странная.

— В каком смысле странная? — Андрей насторожился.

— Оно, конечно, понять ее можно: за такой короткий срок потерять сначала мужа, потом сестру…

— Или убить сначала мужа, а потом сестру, — предположил Андрей.

— Я такого не говорил! — быстро открестился Бородин. — По-моему, ты делаешь слишком поспешные выводы. Наталья на убийцу совсем не похожа…

— А! Любимая фраза! — Андрей натужно засмеялся. — У тебя никогда и никто на убийцу не походил. С этого ты всегда и начинал.

— Но, если ты помнишь, все они как раз и не оказывались убийцами. И одной из таких подозреваемых была в свое время Настя.

Упоминание о Насте в подобном контексте очень не понравилось Андрею. Так не понравилось, что он едва сдержался, чтобы не бросить Бородину какую-нибудь резкость. Он открыл себе пива, вылил всю банку в кружку, выпил залпом больше половины, чтобы успокоиться, не сорваться.

— На убийцу Наталья совсем не похожа, — с нажимом повторил Илья. — Но ведет себя она неестественно. Что-то явно скрывает, очень для нее важное, и потому врет. И так глупо, так явно врет! Причем даже тогда, когда это и смысла не имеет. У нее бровь рассечена, я у нее спросил, где она получила травму, так Наталья такую околесицу понесла! Представляешь — про мясорубку. А скорее всего, бровь она разбила по пьяни.

— По пьяни? Ты о чем? По какой еще пьяни? Наталья, насколько мне известно, — вполне приличная женщина. Она ж тебе не мужичонка-дебошир какой-нибудь с тракторного завода.

— Да в том-то и дело, что, судя по всему, пьет твоя… нет, наша приличная женщина не меньше недели. Лицо опухшее, перегар в квартире страшенный, на столе в комнате пустая бутылка, в прихожей тоже тару видел, и в квартире явно давно не убиралась.

— Странно. Она же переводчица. Я слышал, они вообще практически не пьют, у переводчиков это профессиональное — боятся память притупить, языки забыть.

— Я тоже о таком слышал. Но, во-первых, и среди переводчиков есть пьяницы, я бы даже сказал, их не меньше, чем среди прочих смертных, во-вторых, похоже на то, что Наталья не вообще пьет, а именно сейчас. Ну, тут-то как раз ясно: смерть мужа на нее так подействовала, горе заливает.

— Или вину.

— Вину? Заливать вином вину — неплохой каламбур! — Илья засмеялся. — Не знаю, не знаю, может быть, и вину, но что-то мне не верится.

— Да почему?

— Еще раз тебе говорю: не похожа Наталья на убийцу. Во всех смыслах не похожа. Слабовата она для такого — и физически, и морально. Чтобы вытолкнуть здорового мужика из окна, это ж какая сила нужна! Да и с сестрой она вряд ли могла бы справиться.

— Ну, знаешь, доводы у тебя, прямо скажу, не ахти какие. Может, Наталья просто выглядит такой хрупкой, а на самом деле… В случае же с Максимом вообще никакая физическая сила не нужна: сделала фильм, и все, и никуда его выталкивать не надо, сам вытолкнулся.

— Не говори ерунды! Не мог мужик из-за какого-то фильма из окошка сигануть.

Андрей только криво усмехнулся. А про себя подумал, не рассказать ли Бородину о том, что с ним самим происходило весь день? Странно, что на Илью фильм как будто вообще не оказал никакого влияния. И на Веньку не оказал.

Венька… Интересно! Очень интересно! Как ему раньше не пришло в голову? Что, если фильм сварганил Вениамин? Он ведь говорил, что к Марине был неравнодушен. Не захотел ли он таким образом избавиться от соперника?

Кто тогда убил Марину? Тоже он? Зачем? Она его разоблачила и хотела пойти в милицию? Такой вариант вполне возможен. Только зачем тогда Венька к нему обратился? Чтобы свалить вину на Наталью? Может быть, может быть…

— Эй, Андрюха! — Илья потряс его за плечо. — Что с тобой? Какой-то ты сегодня странный. Я тебя зову, зову, а ты не реагируешь.

— Я реагирую. Голова немного болит.

— Так выпей пивка. — Бородин распечатал и протянул ему банку. — Я вон уже третью допиваю, а ты сделал пару глотков и сидишь. Пей, пиво — вещь полезная, даром, что ли, в нем столько калорий.

— Слушай, — Андрей долил в кружку пива, отхлебнул, — ты говорил, что Наталья вела себя как-то странно, но так толком и не сказал, в чем ее странность выражалась.

— Нервничала она очень и явно чего-то боялась. То есть не чего-то, а меня боялась, милиции. Вернее, того, что милиция может о ней узнать. Боялась и ждала. Моему приходу она совсем не удивилась, отнеслась так, словно мы с ней заранее договорились о встрече. И, по-моему, она была уверена, что я ее тут же и арестую.

— А ты говоришь, не похожа на убийцу!

— Не похожа. — Илья в задумчивости покрутил банку, пиво булькнуло и немного выплеснулось. — Не похожа, но что-то с ней не то. Может быть, она знает, кто убил, но не хочет его выдавать, может, еще что-то. Убийца ее мог запугать. Или она сама себя запугала, думая, что он может причинить ей зло. Или…

— Или сама убийца.

Лучше она, чем Венька. До чужой Натальи Андрею нет никакого дела!

— Может, и так, — сдался наконец Илья. — Но фильм не ее рук дело. Не знала Наталья о его существовании, вот уж это точно. Не могла она так сыграть удивление, исступление. Да-да, она была в самом настоящем исступлении, а фильм мы даже не смогли досмотреть до конца.

— В исступлении?

Значит, и на Наталью фильм подействовал. А значит, не ее рук это дело. Неужели все-таки Венька? Странно, что фильм действует не на всех одинаково. Бородину так вообще ничего не сделалось. Отчего его влияние зависит?

— Ну да, она пришла именно в исступление. Даже чуть на меня не набросилась, а потом с ней истерика приключилась. Нет, не знала она о фильме, впервые его видела. А если уж тут смогла так хорошо играть, то и в остальном бы играла хорошо. А на деле даже соврать более или менее правдоподобно не в состоянии была.

Что ж, надо ожидать не сегодня-завтра третьей смерти. Наталье с фильмом не справиться. Женщине не справиться, если уж он, Андрей, здоровый мужик, не может… Ведь сегодня Бородин его буквально спас. Да-да, Бородин спас ему жизнь — если бы он опоздал на пять минут, если бы наступило роковое время семь сорок, он в точности повторил бы путь Максима.

— Илья! — Андрей вскочил и дикими глазами уставился на Бородина. — Ты оставил ей диск?

— Наталье? Диск с фильмом? Конечно, не оставил. Зачем? Да что с тобой, Андрей? Чего ты глаза-то выпучил? Приди в себя! С тобой сегодня вообще невозможно разговаривать. Даже пить неинтересно.

Не оставил. Тогда, может, все еще обойдется…

Андрей немного успокоился, сел на место, допил пиво из кружки, закурил.

— Расскажи, пожалуйста, подробно, как Наталья реагировала на фильм, — попросил он Бородина.

— Как? — задумался тот. — Да, в общем, вполне нормально реагировала, как любая бы на ее месте. Наталья пережила сильный стресс — гибель мужа, которая произошла практически у нее на глазах. А потом она видит полное повторение ситуации в фильме. Испытание не для слабонервных, что и говорить. Вообще, сволочь он, тот Максим. — Илья внезапно разозлился. — Надо же такое устроить! Ну решил человек отойти в мир иной — его право, но зачем же своих близких так мучить? Я уверен, фильм — его оригинальный ход. Псих он и сволочь!

— Подожди, ты все не то говоришь, — Андрей нетерпеливо замахал рукой. — Я не о том тебя спрашивал. Наталья… она боялась фильма? Фильм ее испугал?

— Ну… конечно, испугал. Тебя бы не испугал на ее месте? Муж кончает жизнь самоубийством, а потом…

— Ты не понимаешь! При чем тут… Самоубийство — не самоубийство! Сам фильм, если отвлечься от ситуации, какое на нее произвел впечатление?

— Да как тут отвлечься, если все дело в самой ситуации? — Бородин пожал плечами. — Фильм повторяет полностью тот день, в который погиб ее муж. Не какой-то другой день, а именно тот. Соответственно…

— А на тебя? — Андрей снова вскочил. — На тебя лично какое он произвел впечатление? Отвечай, только честно! Как ты провел сегодняшний день?

— Да что с тобой, черт возьми?!

— А с тобой разве ничего? — Андрей схватил Бородина за плечи и уставился ему в глаза совершенно безумным взглядом. Тот отшатнулся было, но Андрей не отпустил, вцепился руками крепче. — С тобой все нормально? Ничего особенного сегодня не происходило? Зачем ты купил пиво? Зачем ты пришел с ним ко мне? Просто так, по-дружески посидеть, как мы сидели с тобой на этой самой кухне сто раз? Или потому что почувствовал: нужно срочно что-то сделать, такое, чтобы нарушило сценарий — переставить местами цифры, изменить сюжет, хоть что-то изменить, иначе тебе крышка? Отвечай, только честно!

— Да пусти ты, сумасшедший! Я ведь могу и по морде! — Илья с силой оттолкнул Андрея, вырвался, отбежал в другой конец кухни, обиженно потер плечи. — Ненормальный! Обратись к психиатру! Что на тебя нашло?

— Нашло? — Андрей захохотал, неожиданно громко, Илью передернуло от его неуместного, какого-то оскорбительного, как ему показалось, смеха. — Именно нашло! Не само по себе сделалось, а нашло. И знаешь, — он подошел к Бородину, опять схватил его двумя руками за плечи и притянул к себе, но уже по-дружески, — знаешь, откуда нашло? Оттуда и нашло, из фильма, — прошептал он таинственно.

Зазвонил телефон. Андрей вскрикнул и отскочил от Бородина.

Огромный черный паук быстро-быстро перебирает мохнатыми лапками, словно бежит на месте. Он живой, он разумный. Писк, который паук издает, — речь наимудрейшего существа, надо только разгадать, расшифровать ее смысл и станет легко и хорошо, вернется счастье. Но как разгадать?

Протянуть руку, дотронуться до его меховой шкурки, запустить в нее пальцы, как в шерсть персидской кошки, ощутить тепло и замереть. Нет, этого мало, нужно слиться с ним воедино.

Черный прекраснейший паук — самое совершенное существо в мире. Черный паук на синем. А что означает синее? Надо разгадать, и тогда станет понятен смысл его речи. Но как разгадать?

На ладони он еле-еле умещается, такой огромный. Вот он поднял голову, посмотрел прямо в глаза. Какой проникновенный взгляд, какой любящий взгляд… Его еще никогда никто так не понимал и не любил, как это существо. Вот паук побежал вверх по руке, к плечу, балансируя лапками, чтобы не упасть. Писк зазвучал торжественно и радостно. Торжество и радость, радость и торжество — то, чего нужно достигнуть.

Дополз, устроился на плече, потерся мохнатой спинкой о щеку. Несколько шерстинок отделилось и прилипло к коже.

Да ведь это вовсе не шерстинки! Это крошечные паучки, точная копия большого паука.

Паук пошевелил передними лапками. Шерсть на его теле вздыбилась, заколыхалась, потом опала — паук начал линять, паук весь распался на множество мельчайших паучков. Нет, не распался, разъединился, вернее, разъединились паучки, составлявшие до того единое тело. Побежали по руке, по лицу, забрались в волосы.

Рука… Нет руки. Нет лица, нет волос. Это просто множество мельчайших паучков, соединенных вместе. И тела у него больше нет. И так хорошо, потому что сейчас станет ясно… сейчас долгожданное счастье наступит… придут радость и торжество…

Надо только всмотреться. Закрыть глаза и всмотреться в картины, отключить звук и услышать слова.

Движение. Как в микроскопе на уроке биологии. В этом движении великий смысл, надо только ухватить его… Картинка пробежала, так и оставшись неразгаданной.

Комната. Класс. Белый экран во всю стену. На окнах плотные черные шторы, и оттого темно. Сейчас экран загорится, возникнет образ. Гостиная, стол, женщина в красном платье. Нет, просто паук. Тема урока — паук, членистоногие, соединенные в единое целое великой любовью тела.

Он никогда не любил пауков, он их боялся, даже совсем безобидных в углу сарая на даче, с крестом на спине. Боязнь пауков — его крест…

Крест окна! Если шторы раздернуть, все станет ясно.

Шторы раздернуть!

Синее разгадано, синее — небо. В синее головой сквозь крест окна. Выход в семь сорок.

Радость и торжество — выход в семь сорок — смысл расшифрован, разгадан.

Штору отдернуть, избавиться от гнетущей темноты! В радость, торжество и счастье. В синее небо, в синий экран. Синий экран смерти.

Дребезжание стекла — и сильный удар по лицу. Боль, ужасная боль. Откуда боль? Боли быть не должно…

Андрей открыл глаза — над ним склонился Илья, жутко испуганный Илья.

— Все в порядке! — закричал Илья, только не своим, а чьим-то чужим, но знакомым, очень знакомым голосом, не разлепляя губ. — Глаза открыл, значит, жить будет.

Это не Илья кричит, Илья только смотрит испуганно. Это… это Венька кричит. Да вот и он сам!

— Венька, откуда ты взялся?

— Черт! Откуда? С неба упал! Ты чего, Андрюха? Я же уже полчаса как здесь. Забыл? — Вениамин тоже склонился над ним, чуть-чуть оттолкнув Илью. — Впрочем, немудрено — так треснуться головой! Ты же чуть монитор не снес, прямо рожей в экран со всего размаха тюкнулся.

Рожей в экран? Вот откуда боль. И голова. Ну да, с головой совсем плохо. Виски словно в тиски зажаты, а затылок расплющен. Что же произошло?

— Андрюха, ты как? — Илья озабоченно потряс головой.

Хорошо ему трясти головой, она у него не болит.

— Поднимайся, Андрюха, хватит на полу валяться! — Вениамин протянул руку.

Хорошо ему протягивать руку, она у него есть, в отличие от… Ни руки, ни лица, ни тела — только скопление мельчайших паучков, образующих целое, — вот что у него самого. И голова — скопление паучков, потому так и болит. Сейчас она взорвется, разлетится на части, на молекулы, как тело паука, и тогда…

— Андрюха!

— Черт! Он опять! Что будем делать, Илья?

Полет в небытие — вот что тогда. Сквозь раму окна в вечернее синее небо.

Щеку обожгло — распад вещества. Нет, возврат, новый возврат в боль, в жизнь. Илья держит чашку в руке, синюю, любимую Настину чашку, а другой рукой почему-то трясет.

Щека и рука. Илья дал ему пощечину, чтобы вернуть в жизнь.

— Плесни, плесни ему на лицо! Нашатырь бы сейчас.

Венька. Возможный убийца. Сначала фильм, а теперь вот паук.

Вода из синей Настиной чашки затушила пожар щеки, вызванный оплеухой Ильи.

— Андрюха!

— Все, я в порядке. — Андрей сел на полу, посмотрел на Илью, потом на Вениамина.

Теперь он вспомнил. Они с Ильей пили пиво, позвонил Венька, минут через двадцать пришел с новым диском. Вид у него был торжественный и радостный. Нет, это у паука вид был торжественный и радостный, а у Веньки самодовольный и гордый. Он сказал, что будем смотреть новое кино.

А потом? Что было потом?

Потом был паук. Членистоногая гадина. Состоящая из множества гадин. Он шел по его руке, отвратительно перебирая лапами и издавая омерзительный писк. Андрей всегда ненавидел пауков! И всегда их боялся.

Горло сжал спазм, затылок пронзила новая волна боли, и что-то случилось с желудком. Держась одной рукой за затылок, другой зажимая рот, Андрей бросился в ванную, оттолкнув попавшегося на пути Вениамина.

Андрей пустил воду и подставил под струю больной затылок. Стало легче.

В дверь постучали, потянули на себя ручку.

— Андрей, у тебя все в порядке? — Голос Ильи до предела озабочен.

Отвечать не хотелось. Андрей пустил воду сильнее. Стянул с себя рубашку и засунулся под кран чуть ли не целиком.

— Андрей! Открой! — голос Вениамина.

Друг называется… Чуть на тот свет не отправил, а теперь беспокоится, гад.

Боль в затылке разбилась на две равные части и переместилась в виски. В дверь ванной теперь стучали уже без всяких церемоний. Голос Бородина стал доминирующим, Венькин отошел на второй план.

— Андрей! Андрей! — надрывался Илья, а дальше шла полная нецензурщина, смысл которой сводился к тому, что, если дверь немедленно не откроется, Бородин ее просто вышибет.

Придется открывать, с Ильи станется.

— Да, сейчас, подожди! — проговорил Андрей еле слышно.

Он закрутил кран, надел на мокрое тело рубашку. В дверь снова долбанули — не кулаком, как прежде, а всем телом. Видимо, Илья начал осуществлять свою угрозу.

— Да сейчас же, сейчас! — каким-то жалобным, плаксивым голосом прокричал Андрей. Чего они к нему пристали? Не понимают разве, что человеку плохо?

Дверь сотряслась от нового мощного удара. Ему представилось, как Илья разбегается и со всего размаху бухается в дверь, как разгневанный бегемот.

Андрей взялся за щеколду — холодом той, другой, щеколды обожгло пальцы! — дождался промежутка между ударами, чтобы не стукнуть Бородина, и открыл наконец дверь.

— Андрей!

— Андрюшка!

Илья и Вениамин бросились к нему.

— Что с тобой было?

— Ты почему не открывал?

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты нас так напугал!

— Ты что, там снова в обморок грохнулся?

Они дергали его с двух сторон, тормошили. Кажется, они его возвращению были искренне рады. Андрей стоял — еще не живой, но уже и не мертвый, — смотрел на них и через силу улыбался.

— Да что вы, ребята, какой обморок? Съел, наверное, что-нибудь неподходящее. И чего вы ко мне так рвались?

— Мы хотели помочь, думали, тебе плохо, — стал оправдывать свои разрушительные действия Илья.

— Чем помочь? Подержать голову над унитазом?

— Ну, не знаю…

— А как ты сейчас, ничего? — Вениамин заискивающе заглянул ему в глаза. Снизу вверх заглянул — понимал, собака, что виноват.

— Да нормально.

— Точно?

— Точно.

— Тогда, я думаю, мы можем продолжить? — радостно предложил Вениамин.

— Что продолжить? — испугался Андрей.

— Ну, мы ведь культурно выпивали, перед тем как я диск поставил.

— Это мы с Ильей пиво пили.

— Ты что, в самом деле забыл или притворяешься? — обиженно спросил Венька. — Я же принес бутылку водки. Вы с Ильей до меня пили пиво, а потом я к вам подключился. Мы по стопарику выпили, тогда я диск и поставил. Если с тобой все в порядке, может, продолжим? А, Илья, как ты думаешь, ему не повредит?

— Не знаю, — Илья с сомнением посмотрел на Андрея.

— То, что я имею вам сказать, на сухую не выговорится. Это такой разговор… его без водки вести никак нельзя. Андрюх, точно говорю. А то еще и Илюха за тобой в обморок проследует, да и я вслед за вами.

— Ладно, — решил наконец Бородин, — пошли! Водка еще никому не вредила.

— Правильно! — обрадовался Венька. — Идем, Андрюха. — Он подставил плечо, будто намереваясь тащить тяжело раненного, и предложил (в шутку, конечно): — Опирайся, доведу до санчасти.

— Спасибо, медсестрица, я уж как-нибудь сам доковыляю, — отказался Андрей. Прикасаться к Вениамину ему отчего-то показалось неприятно.

— Я виноват перед тобой, Андрюха, — Вениамин откашлялся. — Должен был сначала сам… а потом уже к тебе обращаться. Но я и не виноват. Разве я мог предположить…

— Говори толком, в чем там дело! — прикрикнул на него Илья. — Развел таинственность, в меня даже водка не лезет.

— Хорошо, скажу толком. Видишь ли, — Вениамин придвинулся к Андрею, — когда ты вчера от меня уехал, я решил завязать с пьянством, водку допивать не стал, а сделал себе крепчайшего кофе и еще раз просмотрел фильм. И тут…

— Что? — Андрей насторожился. — Ты почувствовал, что он на тебя как-то странно действует?

— Ну…

— Тебе захотелось пересматривать его снова и снова? Ты начал ощущать себя Максимом?

— Нет-нет! — Вениамин в испуге замахал руками. — Бог упаси! Ничего такого со мной не произошло. Но я почувствовал, что в фильме что-то не то.

— Что не то? Что?!

— Выпей еще водки, Андрюха, и успокойся. — Илья плеснул в его стопку «Гжелки».

— Да оставь! — Андрей отстранил стопку, но подумал и все-таки выпил — не для собственного успокоения, а для того, чтобы выглядеть нормальным в глазах друзей. — Так что «не то» ты почувствовал?

— Скажем так: меня заинтересовала техническая сторона вопроса. Не буду утомлять вас умными терминами, тем более что вы все равно ни хрена не поймете. — Вениамин снисходительно усмехнулся. — Но я вдруг понял, что фильм не так прост, как кажется на первый взгляд, а заключает в себе какую-то фишку. Я просмотрел фильм снова, очень внимательно, но в чем она, та фишка, состоит, так и не смог просечь. Тогда мне пришло в голову, что фишка не в изображении, а в звуке. Я стал просто слушать, сидел с закрытыми глазами и слушал. Но опять ничего не уловил. То есть кое-какие догадки у меня возникли, но нужно было проверить, чтобы знать наверняка, а мощности моего компа не хватало.

— Какие догадки? — Илья мрачно посмотрел на Вениамина.

— Ну что фильм может сам по себе, независимо от содержания, оказывать воздействие на человека… на некоторых людей.

— Так что же ты не позвонил Андрюхе и не предупредил его?

— Но ведь у меня были только догадки, непроверенные. А вдруг бы я ошибся?

— А вдруг бы он, — Бородин ткнул пальцем в Андрея, — совсем с катушек съехал, и того, как Алдонин, в окошко сиганул?

— Да не думал я тогда, что все так окажется. Черт! Честно говоря, я об Андрюхе вообще не подумал. Просто чисто теоретически предположил, что фильм может… что он мог сам по себе убить Максима, без физического воздействия со стороны другого человека. Натальи, например. Я потому и говорю, что виноват. Виноват в том, что об Андрее забыл, слишком идеей увлекся и думал лишь о том, как бы скорее ее проверить. В общем, повел себя, как эгоист и свинья, но не из злого ведь умысла.

— В общем, повел себя, — засмеялся Андрей, — как самый нормальный компьютерщик: виртуальный мир вам, господа, ближе, понятней и интересней, чем мир человеческий.

— Ну вот… А сегодня я смог проверить свою догадку. Подскочил с диском к ребятам из вычислительного центра, мы прокачали фильм на мощном компьютере и разобрали его по косточкам. Догадка моя оказалась верна — в фильме использован двадцать пятый кадр!

— Что там использовано? Двадцать пятый кадр? — Илья издевательски рассмеялся. — Тот, который нашептывает непосредственно в мозг разные пакости? Гипнотизирует, так сказать?

— Примитивно говоря, да. Только…

— Хрень это все!

— Ну почему? Двадцать пятый кадр вовсе не хрень, — попытался Вениамин защитить достижение технического прогресса.

— Да-да, как же! Помню, кричали, что перед выборами Ельцина этот твой долбаный кадр вставили в «Джентльмены удачи», и потому все, кто популярный фильм смотрел, живенько побежали за него голосовать. Я тоже смотрел, и что? Никуда не побежал. Я вообще тогда ни за кого не голосовал, я уже лет десять ни за кого не голосую — не хожу на выборы, и все.

— Несознательный вы гражданин, товарищ майор, — хихикнул Венька.

— Посознательнее многих! — огрызнулся вконец рассерженный Бородин. — Ты вон своим идиотским фильмом чуть Андрюху не ухайдакал…

— Да я же… — начал снова оправдываться Вениамин, но Андрей его перебил:

— Ты не отвлекайся, рассказывай. Вы выявили, что в фильме использован двадцать пятый кадр и…

— Ага, только дело не в нем. Вернее, не только в нем. Мне это уже потом в голову пришло. Использован лишь принцип двадцать пятого кадра. Паук, который так тебя напугал, и есть лишний, дополнительный кадр. Кадр, так сказать, между строк.

— Но почему ни на Илью, ни на тебя он не подействовал?

— В этом-то все и дело. Паук — твоя формула смерти. Не моя, не Ильи, а твоя. Так случайно совпало. Собственно, он — формула смерти Максима, но оказалось, что и твоя тоже.

— Какая еще формула смерти? — Илья совсем взбеленился. — Что ты такое несешь? Совсем мозги переклинило? Сначала двадцать пятый кадр, теперь еще формула смерти… Что за хренотень?

— А хренотень тут вот какая… — Вениамин подошел к раковине, ополоснул водочную стопку, налил воды и залпом выпил.

— Да не тяни ты, черти тебя задери! — Илья грозно подступил к Веньке, вырвал у него опустевшую стопку. — Сядь и расскажи по-человечески.

Вениамин сел на свое место, покосился на стопку, на бутылку водки, потом на Илью — тот погрозил ему кулаком — и не решился выпить еще и водки.

— Так вот про хренотень… Лет десять назад, а может, и больше, попалась мне случайно интересная статейка. Называлась она «Молекула смерти». Один ученый хрен, не помню, как его фамилия, а может, она в статье и не называлась, вывел, что у каждого человека есть свой символ смерти, знак, который при определенных условиях начинает на него действовать разрушительным образом. Собственно, тот ученый — психиатр, и свои опыты он проводил на дуриках. Вводил их в гипнотический транс, ну и, не знаю, показывал им, что ли, всякие символы… Я точно не помню, давно читал. Помню только, что речь шла именно о гипнозе. В статье говорилось о нескольких символах, перечислялись змея, летучая мышь, кажется, молния, что-то еще и паук. Да-да, Андрюха, твой паук, паучок, паучишка… Ну а что такое двадцать пятый кадр по сути? Тот же самый гипноз.

— То есть, ты хочешь сказать… — Андрей потрясенно, не отрываясь, смотрел на Вениамина.

— Хочу! Именно это я и хочу сказать. В фильме задействована молекула смерти Максима, которая оказалась и твоей молекулой смерти. Фильм, таким образом, действительно может убивать. Сам по себе! Фильм-киллер, наемный убийца. Остается найти нанимателя и производителя.

— Черт! А ведь я уже думал, что схожу с ума. Весь день, со вчерашнего вечера.

— Надо разыскать этого хрена, схватить за жабры и вытрясти из него все! — Бородин вскочил с места, собираясь, наверное, прямо сейчас, не откладывая, действовать.

— Да где ж ты его найдешь? — Вениамин безнадежно махнул рукой.

— Найдем, еще как найдем! Он наш или импортный?

— Кто импортный?

— Ну, твой хрен ученый.

— Звучит как хрен моржовый. — Венька рассмеялся. — Вроде он наш… Да-да, точно наш. И… кажется, даже из местных.

— Значит, тем более найдем. Как назывался журнал?

— Точно не помню. «Цивилизации» или что-то вроде. Какое-то околонаучное издание.

— Журнал я беру на себя, — вмешался Андрей. — Мне проще: попрошу Настю, она свяжется с сестрой… Да нет, я сам Татьяне позвоню. Прямо сейчас и позвоню, тем более Настя что-то задерживается — уже почти одиннадцать. Заодно и узнаю, выехала она или нет.

Он вышел в коридор, плотно закрыл дверь, набрал номер.

— Андрюша, ты? — сразу виновато заговорила Татьяна. — Настя только вышла, прости, я ее немного задержала. Но ты не беспокойся, мы вызвали такси, строго следуя твоей инструкции.

— Правильно, всегда слушайтесь дядю Андрея, — в шутку строго сказал Андрей. — Танюш, а я к тебе за помощью. Ты не знаешь, существует ли сейчас журнал… точное название я не знаю, но что-то вроде «Цивилизации»?

— «Цивилизация»? — Татьяна задумалась. Немного помолчав, сказала: — Нет, о таком не слышала. Наверное, уже перестал существовать. Тебе очень важно?

— Да, Танюш, очень. Можно сказать, вопрос жизни и смерти. Причем моей. — Андрей засмеялся.

— Ну, если так, я постараюсь узнать. Позвони мне завтра в редакцию… — она опять задумалась, — часиков в двенадцать. Устраивает?

— Вполне, спасибо.

— Тогда пока, спокойной ночи. Настя скоро будет.

— Спокойной ночи. — Андрей положил трубку.

Когда он вернулся на кухню, Илья с Вениамином оживленно что-то обсуждали.

— И ведь нет никакой защиты! — неистовствовал Венька. — В любой момент ты можешь получить по электронке такой вот фильмец, не зная даже, что в нем заключен твой символ смерти. Или просто покупаешь в магазине диск, какие-нибудь бои Майка Тайсона, приходишь, смотришь, а через пару дней ты — труп. Дело ведь не в содержании, а в формуле, в том самом долбаном символе. По существу любой детский мультик теперь может быть самой настоящей бомбой, подложенной под тебя.

— Надо брать его за жабры! — горячился Илья. — И чем скорее, тем лучше!

— Нет, ты прикинь: они же могут, эти ребята, и до телевидения добраться, заряжать в день по формуле. Так народ пачками из окон сигать начнет, все население вскорости перемрет, а те, которые останутся… Ни фига себе! Слушай, да они же, получается, новые властелины мира. Тем, оставшимся, они будут диктовать свою волю. Долбаные властелины! Я не хочу, не хочу им подчиняться! Уж лучше сдохнуть… Нет, сдохнуть я тоже не хочу. Илья, что делать?

— Надо брать его за жабры! — Илью заклинило. — И чем скорее мы это сделаем, тем лучше! — Он налил себе водки, плеснул в стопку Вениамину. — Положись на милицию и ничего не бойся. — Илья покровительственно похлопал его по плечу. — А, Андрюха! Вернулся! Ну, как прошли переговоры?

— Татьяна обещала узнать, перезвоню ей завтра в двенадцать.

— Илья, — Венька постучал согнутым пальцем по плечу Бородина и опасливо покосился на Андрея, — а с ним-то что будем делать? Он ведь того, уже под этим делом… — Вениамин похлопал себя по голове, а потом почему-то показал неприличный жест рукой, видно, в его мозгах что-то по пьяни спуталось. — Его ж надо охранять денно и нощно! Если с Андрюхой что случится, я себе никогда не прощу!

— Забери диск, — скомандовал Веньке Илья, — проверь его компьютер, нет ли там еще чего-нибудь. Если что — чисти! Все вычищай, руби заразу под корень!

— Ага! Точно! — Вениамин сорвался с места, дернулся к выходу из кухни, но Андрей успел поймать его за рукав.

— Вы что, озверели? У меня там ценные документы! Не позволю никому в своем компьютере шарить!

— Андрюха, — Вениамин сложил руки, словно в молитве, — пусти! Ты должен нам довериться, мы лучше знаем, что для тебя сейчас хорошо.

— Да пошел ты! — выругался Андрей беззлобно и легонько толкнул Вениамина на стул. — Я сам с собой разберусь. Теперь буду осторожен, не беспокойтесь. И фильм, — он им подмигнул, — я вам не отдам.

— Отдашь! — Вениамин дернулся со стула, но Андрей снова толкнул его на место. — Мы твои друзья, мы за тебя отвечаем. Голово-ой!

— Спасибо за заботу, — Андрей усмехнулся, — но отвечаю я за себя сам. Да вы не беспокойтесь, я уже в норме, больше глупостей не наделаю. И не смотрите на меня, как на психа! — неожиданно разозлился он. — Говорю вам, я в порядке.

— В порядке он… Забыл, как головой в монитор въехал? Только-только очухался.

— Кто головой в монитор въехал? — В дверях кухни возникла Настя. — Привет, ребята, — кивнула она Илье и Вениамину. — Что празднуем?

— Ой, здравствуй, Настенька, — Илья поднялся. — Мы уже уходить собирались. Пойдем, Вениамин, пора и честь знать.

— Да-да, извини, — Вениамин смутился. — Мы действительно собирались.

— Сидите, сидите, — рассмеялась Настя. — Чего вы так всполошились?

— Нет, мы пойдем, неудобно.

— Может, чаю?

— Спасибо, не надо никакого чаю! Мы уже влили в себя столько жидкости, — Илья похлопал себя по животу, — что впору карасей разводить. — Вениамин… — Он наклонился к Веньке и зашептал ему на ухо: «Проскользни в комнату, забери диск». Думал, что говорил тихо, но и Андрей, и Настя услышали.

— Вениамин, — Андрей наклонился к другому уху друга, — ни в коем случае этого не делай.

Все рассмеялись, Настя тоже, хотя не понимала, о чем идет речь.

— Ладно, черт с тобой! — Бородин махнул рукой. — Только будь осторожен. Не увлекайся, и все такое. Ну, в общем, ты в курсе.

Илья подхватил Вениамина под руку и поволок в прихожую — Венька оказался гораздо пьянее, чем выглядел, пока не встал на ноги и не пошел.

Андрей изо всех сил боролся за возвращение к нормальному восприятию жизни. Минутами ему даже казалось, что борьба эта — физическая. Паук представлялся реальным злобным чудовищем, с которым они схватились не на жизнь, а на смерть. Кто кого победит? Победит, разумеется, сильнейший. Сильнейший — разумеется, паук.

Женщина в красном. Вино. Прощальный ужин — годовщина свадьбы. По белой праздничной скатерти бежит паук, перебирая мохнатыми лапками. В семь сорок он добежит до конца стола, переберется к нему на ладонь, и тогда…

Он что-то напутал, забыл, все было не так, не так! Вставить диск, пересмотреть, чтобы вспомнить?

Нет, он дал себе слово, что ни за что без дела смотреть фильм не будет.

Но ведь это же дело — вспомнить.

Его дело излечиться и вернуться к жизни. Как жаль, что не позволил забрать диск Веньке. Отдать его на хранение Насте? Но тогда придется посвящать ее в этот кошмар. Нет уж, он справится сам!

Голова тяжелая и болит. От водки с пивом, наверное. Да, конечно, от водки с пивом. Надо лечь и постараться уснуть, Настя вон давно его ждет в постели, а он, как дурак, торчит в ванной. Не дождется, забеспокоится, еще начнет ломать дверь, как Бородин…

Андрей закрутил кран и вышел из ванной.

Постель огромная и белая-белая, как праздничный стол. Голова Насти темнеет средь подушек. Зачем она перекрасилась в черный цвет? Странные существа, эти женщины: вечно они недовольны своей мастью.

Существа. Разумное существо, не просто разумное — мудрое, наимудрейшее. Он знает, где найти выход. Где и когда.

Пошевелил лапками…

— Андрюшка! А я уже задремала. Что ты так долго? — Настя приподнялась, улыбнулась, провела рукой по лицу, отстраняя волосы. Взгляд какой проникновенный. И добрый-добрый. Любящий взгляд. Мудрый, добрый и любящий.

Остановился, покачивается на лапках и смотрит…

— Андрюш, ну ты чего? Иди сюда скорее! — Настя похлопала по постели ладонью. — И выключи свет.

Правильно! Свет! В темноте он его не увидит, в темноте он будет чувствовать только Настю, ее дыхание, ее тепло, живое, настоящее тепло.

Андрей лег, обнял девушку, прижал к себе… Нет, прижался к ней сам, как маленький испуганный ребенок к теплой и такой надежной маме. Ему даже показалось, что Настино тело большое и мягкое (хотя в ней нет и пятидесяти килограммов), и пахнет от него молоком. Горячая струя воздуха ударила в ухо — это Настя что-то ему прошептала. Андрей не расслышал что, но пришел в восторг. Паук в голове остановил свой бег — он, оказывается, успел туда перебраться, — провел лапкой по морде, прикрыл глаза: ему тоже понравился теплый воздушный поток… От паука он должен избавиться! Во что бы то ни стало избавиться! Ради Насти, ради себя самого, ради их с Настей будущего ребенка! Ребенок у них будет обязательно! Будет, будет! Это у Максима с Натальей не было детей, а у них… Ребенок. Ребенок — он сам. Будущий ребенок, еще не родившийся, эмбрион. Свернуться клубочком, поджать ноги к подбородку и задремать в утробе. Здесь так спокойно и так безопасно…

— Андрюшка, пусти! Мне тяжело! Что это ты выдумал? — Настя столкнула его с себя. Паук в голове разлетелся на тысячи осколков. — Давай лучше спать.

— Давай, если хочешь.

Мельчайшие паучки расползлись группами по всей голове, соединились по-новому, образуя картины. Всмотреться, понять…

Прижаться к Насте, взять ее за руку и не отпускать! И не всматриваться, и не понимать!

Праздничный стол…

Щекой к ее груди прислониться, Настино сердце так ровно, спокойно бьется. Семь сорок, семь сорок, семь сорок… И в дыханье то же: семь сорок…

В комнате темно, оттого что черные шторы, как в кабинете биологии. Биологичка была сумасшедшей, совсем поехала на своем предмете, назначала консультации за час до начала уроков, в половине восьмого, и постоянно показывала фильмы из жизни растений и животных. В кабинете был большой белый экран во всю стену и проектор…

— Ай, мне больно! — Настя дернулась, подскочила на постели.

Что он сделал? Он впился ей в руку своей паучьей лапой.

— Прости, Настюш, я во сне. Мне что-то такое приснилось.

— Ничего, — Настя снова легла, обняла его за шею, оберегая от новых кошмаров.

Уснуть, отключиться. Выбросить паука из головы и уснуть. Пока он с Настей, ничего плохого с ним не произойдет. А штора в спальне вовсе не черная, она синяя. Как Настино новое платье. Как Настина любимая чашка. Синяя-синяя, мирно, безопасно синяя, упоительно синяя, притягательно синяя.

Как экран смерти…

Настя спит, крепко спит. Самое время, никто не сможет ему помешать… Только один раз посмотреть. Это даже не слабость — один раз. Он дает себе слово, что повторять не будет, пересматривать снова и снова не будет. Он и так долго держался, несколько часов смог продержаться. За несколько часов один раз — это просто гуманно, от наркотика нельзя ведь отказаться в одночасье: раз — и перестал употреблять. Отвыкать нужно постепенно.

Потихоньку вылезти, Настя не проснется…

— Андрюша, ты куда?

Черт бы ее побрал, проснулась! Да она что, охранять его решила? С какой стати? Наверное, ей Бородин что-нибудь наплел. У них всегда были странные отношения. Андрею никогда не нравились их отношения. Точно, в прихожей, когда провожали его с Венькой, Илья успел что-то такое ей нашептать. Толстозадый бегемот!

Ему нужно посмотреть фильм! Ему это просто необходимо! Он сдохнет, если не посмотрит!

— Тише, тише, все хорошо, Андрюшенька, все хорошо! — Настя легонько потрясла его за плечо, наверное, подумала, что ему опять приснился кошмар. — Ты дома, я с тобой, все хорошо! Сон кончился, плохой сон кончился! Это был сон, Андрюшенька, только кошмарный сон!

Только кошмарный сон… В сущности, она права. И есть простой способ избавиться от кошмара — проснуться. Проснуться, очнуться, изгнать паука и уж ни в коем случае не позволять себе смотреть фильм.

Штора совсем посинела — начало светать? Сколько же времени он борется со своим кошмаром? Бородин с Венькой ушли около двенадцати, а сейчас, наверное, шесть. Когда же пройдет наваждение, сколько ему еще предстоит мучиться?

Андрей всегда был рабом привычек, с самого рождения. Мать рассказывала, как мучительно он отвыкал от груди. Она кормила его до двухлетнего возраста, а потом вдруг заболела гриппом, тяжело, с высокой температурой. Кормить было больше нельзя, постепенно отучать не было возможности, а он кричал и требовал, своими криками и плачем не давал никому покоя. Тогда придумали хитрость — отвезли его к бабушке. Она укладывала его с собой и давала свою пустую грудь. Он жадно впивался, но тут же чувствовал обман и заходился в диком плаче. Рассказывали… Но он и сам помнит, кое-что помнит — свои ощущения. Грудь была большой, мягкой и немного дряблой. И пахла резко и отвратительно — духами. Мягкая дряблая обманная грудь излечила его от привычки, но убила в нем что-то. Андрей их не простил, ни бабушку, ни мать. Он и сейчас редко с ними встречается. Впрочем, не из-за этого, просто у матери своя жизнь, она и живет-то в другом городе, а бабушка… К бабушке надо бы как-нибудь съездить.

За синей шторой — теперь откровенно синей, без всякого черного подтекста, — стал хорошо просматриваться квадрат окна. Утро вошло в полную силу. А у Андрея сил совсем не осталось. Настя спит, грудь ее — молодая, упругая — равномерно поднимается и опускается. Хорошо бы и ему уснуть. Припасть к ее груди и уснуть.

Тогда, в детстве, он сразу понял обман, и впивался вовсе не потому, что надеялся найти молоко. Разве в пахнущей чужим запахом груди могло быть молоко? Он ее просто кусал, мстил за обман.

Настя тоже его обманула — синим платьем в тот вечер, лживыми уговорами сегодняшней ночью. Черт возьми! Он встанет и посмотрит сейчас фильм! Он большой, взрослый, он в своей собственной квартире — кто может ему что-то запретить?

Андрей резко сел на постели, уже не заботясь, проснется ли Настя, скинул ноги с кровати, но запутался в простыне, упал, хотел подняться, но не смог. Перепуганная Настя вскочила, с большим трудом сумела уложить его обратно на кровать. На него напала такая слабость, что он уже и пошевелиться не смог бы. Настя сидела рядом, гладила его по голове, говорила какие-то утешительные ласковые слова. Наконец ему удалось уснуть. А девушка больше не ложилась — боялась оставить его наедине с кошмарами.

Это был последний рецидив — проснулся Андрей около двенадцати дня практически здоровым.

В университет Настя не пошла — наверное, Бородин успел ей все-таки что-то сказать, предупредить, а может, она была напугана его ненормальным состоянием ночью, — и в «Колесо обозрения» к Татьяне они поехали вместе. Та их уже ждала у входа, почему-то прячась между дверьми.

— Привет, привет! Задерживаетесь. Быстро делаем отсюда ноги! — Татьяна схватила Настю за руку и потащила в сторону бара «Сказка», который находился в том же здании, что и редакция. Андрей поспешил за ними, несколько удивляясь такому ее поведению.

В баре Татьяна со всего размаха плюхнулась на стул и захихикала, потирая руки:

— Все! Теперь не достанет! — Вытащила сигареты, закурила — Андрей услужливо поднес зажигалку.

— Кто не достанет? — Настя испуганно смотрела на сестру.

— А… — Татьяна сделала глубокую затяжку и медленно выпустила дым. — Есть у нас один внештатный придурок. Достал, сил нет! Повадился таскаться в редакцию чуть ли не каждый день. Главный его ко мне отфутболил и руки умыл, а мне теперь отдувайся. Нудный такой, жуть!

— А чего он таскается-то? Чего ему надо? — спросил Андрей.

— Приносит всякую ерунду философического содержания, в основном в виде стихов. Хочет, чтобы опубликовали.

— Так ты бы его послала раз и навсегда.

— Нет, послать нельзя, главный требует, чтобы мы поддерживали связь с общественностью.

— Тогда публикуйте.

— Да как такое можно опубликовать?! Вот, например, из прошлого опуса. Вы только послушайте! — Татьяна закатила глаза и прочитала нараспев:

— И все в таком роде на пяти страницах печатного текста.

— Перенасыщено «о», а так… — Андрей засмеялся. — Читывал я шедевры и похлеще.

— Не знаю, что ты там читывал, а я уже застрелиться из-за него готова. Позавчера услышала его голос в коридоре и подумала: в шкаф, что ли, залезть? Сказать девчонкам, что меня нет, и там отсидеться… Ладно, бог с ним, с уродом, ближе к делу, как говорит наш дорогой шеф. Насчет твоего журнала я узнала. Называется он не «Цивилизация», а «Антицивилизация». Издавался в нашем городе, просуществовал недолго, вышло всего восемь номеров. Ну, а остальную информацию, — Татьяна хитро прищурилась, — получишь, если угостишь девушек кофе.

— На самом интересном месте остановилась… — проворчал Андрей.

— Мы знаем, как и чем зацепить клиента, — Татьяна улыбнулась. — Мне еще и пирожное.

— Мне тоже, — включилась в игру Настя. — А еще взбитые сливки, плитку «Milka» и…

— Хорошо, хорошо, твои вкусы я знаю, можешь не перечислять.

Андрей отошел к стойке, а когда вернулся с подносом, нагруженным чашками, тарелочками и вазочками, Татьяна не стала его дольше мучить, сразу же выложила информацию.

— Бывшего редактора «Антицивилизации» я, как оказалось, неплохо знаю. Да и кто его не знает? Сема Глизер. Тот еще типус! «Анекдот с бородой». Все так его и зовут, за глаза, разумеется. Бородатый, бородавчатый и абсолютно лысый. Я ему с утра позвонила, договорилась, что ты к нему подъедешь. Можешь прямо сегодня, после четырех он дома. У него сохранилась вся подшивка журнала. — Татьяна вытащила из сумки блокнот, полистала, нашла нужную страницу, вырвала и протянула Андрею: — Вот, возьми, тут телефон и адрес. Но если совсем горит, его теперешняя редакция в двух шагах отсюда. Только я бы тебе не советовала туда ходить.

— Почему?

— Это не совсем удобно, — Татьяна загадочно улыбнулась.

— Ему неудобно?

— Тебе неудобно. Твой визит может пагубно сказаться на твоей безупречной репутации.

— Не такая уж она у меня безупречная.

— Тем более! Сема, несмотря на некоторую свою несуразность, мужик вполне нормальный, а вот журнал, который он нынче издает… Как бы это помягче выразиться? В общем, порнографического содержания журнальчик, причем для сексменьшинств. «Два в одном» называется. Слышал о таком?

— Нет, не слышал и не видел.

— И слава богу! Кстати, журнал пользуется большим спросом.

— А Сема что, гей?

— Да нет, говорю же, нормальный мужик! С вполне обычной ориентацией, переходящей в вялотекущую импотенцию.

— О, а ты-то откуда знаешь? — рассмеялась Настя.

— Понаслышке, понаслышке, не из личного опыта, не волнуйся. Он не в моем вкусе, я лысо-бородатых не люблю. Так что, — Татьяна повернулась к Андрею, — пойдешь к нему домой или рискнешь заглянуть в редакцию? Из чистого любопытства?

— Домой. Если ты мне гарантируешь, что он на меня не набросится и тут же не растлит.

— Не растлит, не растлит, можешь не беспокоиться. Ну ладно, — отставила Татьяна чашку, — кофейку попили, пора бежать. Мой внештатный гений, наверное, уже испарился.

До встречи с Глизером оставалось больше часа.

Андрей хотел отвезти Настю домой, но она ни за что не согласилась — всерьез решила его охранять. Чтобы как-то убить время, они зашли в «Букинист» — большой двухэтажный книжный магазин. Здесь можно было истратить не один час, особенно с Настей. Поэтому, когда они, наконец, вышли, нагруженные книгами, пришлось ехать быстро, на предельно возможной скорости, иначе они просто опоздали бы на встречу. Настя осталась в машине дожидаться Андрея, посчитав, что вместе им идти неудобно.

Семен Глизер больше всего напоминал веселого, жизнерадостного гнома. Он оказался еще нелепее, чем его описывала Татьяна. Маленький, толстенький, с гладким, сверкающим черепом, усеянным бородавками, и с густой черной бородой. Чрезвычайно подвижный и громогласный.

— Андрей Львович Никитин, частный детектив? — громко, на всю лестничную площадку вопросил Глизер и расхохотался.

— Он самый. — Андрей протянул руку, «гном» с радостью ее схватил и энергично потряс. — Можно просто Андрей.

— Ждал, ждал, проходите. Как Татьяна поживает? Замуж не выскочила? — Глизер запустил в бороду свою пухлую лапку и задумчиво зашебуршил в ней, словно выискивая блох.

— Нет, не вышла. Да она, насколько я знаю, пока и не торопится.

— А что, вы к ней подступались с таким предложением? — Семен подмигнул. — Отказала?

— Я вообще-то знакомый ее сестры.

— А! — Семен явно почему-то обрадовался. — Кофе? Или, может, — хозяин хлопнул тыльной стороной ладони себя по шее, — чего-нибудь покрепче? У меня есть отличный херес… Правда, как сказала одна моя знакомая, хорошее на букву «х» не назовут, причем сказала наутро, после того как мы с ней приговорили три бутылочки, но херес действительно очень неплох. — Глизер опять подмигнул и громко расхохотался. — Рекомендую. Очень и очень неплох.

— Да нет, спасибо, — отказался Андрей. С сожалением отказался, толстячок ему нравился, и если бы не Настя, которая ждала его в машине, он бы с удовольствием с ним выпил. — Со временем проблемы.

— А, понимаю. Ну тогда сразу к делу. Пойдемте в комнату.

Мебель там оказалась совершенно под стать хозяину: низенькая, широконькая, вся какая-то, если так можно выразиться о мебели, жизнерадостная. Диван и кресла были обиты красным в цветочек велюром, на столе лежала яркая, пестрая скатерть.

— Присаживайтесь. Если хотите, можете курить. Пепельница на подоконнике. А я пока… — Он устремил задумчивый взгляд вверх, к полкам, прибитым над шкафами, почти к самому потолку. — Там у меня весь архив. Вот только… — Семен опять задумался.

— Вы не знаете, как туда забраться? Может, мне будет удобнее? — предложил Андрей с готовностью.

— Да нет, — Семен отмахнулся, — как туда забраться, я знаю. Проблема не в том.

— А в чем?

— Проблема в том, что я совершенно не помню, на какой именно полке нужно искать. Их у меня, как видите, пять. — Он опять впал в задумчивость. — Ну ладно! — Семен энергично потер ладонь о ладонь, сделал телом какое-то движение, похожее на полуприседание, и выбежал из комнаты. Вернулся со стремянкой. Расставил ее и быстро взобрался наверх. — Может, здесь? — Снял с полки подшивку пожелтевших, ужасно пыльных газет, протянул ее Андрею. — Подержите. — Потом передал несколько столь же пыльных папок, ворох разрозненных бумаг. — Складывайте все где-нибудь, можно прямо на пол. Нет, давайте все назад, на этой полке искомое не обнаружено.

Журнал «Антицивилизация» нашелся только на четвертой по счету полке. Восемь толстеньких книжек в строгой обложке (на черном фоне белыми буквами название, год, месяц и номер), аккуратно перетянутых веревочкой.

— Вот она, моя девочка. Любимый ребенок, признаюсь вам. Жаль, что так недолга была ее жизнь. Вас какой номер интересует?

— Я не знаю. Меня, собственно, интересует статья «Молекула смерти».

— «Молекула смерти»? Опять? Через двенадцать лет опять только «Молекула смерти»! — Глизер отчего-то ужасно расстроился. — «Антицивилизация» была очень хорошим журналом. Очень! Не чета тому дерьму, которое я сейчас с горя издаю. Но за все время, что выходила моя «Антицивилизация», большой резонанс вызвала одна только эта статья. Вот и вы туда же! Знал бы, не стал столько возиться, искать… — Глизер, казалось, не на шутку обиделся.

Андрей открыл первый номер, пролистал несколько страниц, вернулся к оглавлению.

— Она не здесь, — Семен почти вырвал у него из рук журнал. — В шестом номере. Вот, держите. Сорок седьмая страница.

— Ого, какая у вас память!

— Дело не в памяти. Просто чертова «Молекула» просто… оскорбила! Вернее, такой интерес к ней оскорбил. Это же была обыкновенная «утка» — наверняка так! — никакой научной основы под собой не имеющая. А поди ж ты — столько звонков, столько отзывов! Я согласился ее опубликовать только потому, что журнал к тому времени уже совсем хирел и загибался, понимая прекрасно, что туфта там все. У каждого своя молекула смерти! Ну не бред ли? А народ, когда прочитал статью, даже испугался. Правда, правда! Были такие, которые в панику ударились, дескать, вот он, конец света, пришел Антихрист… И требовали продолжения статьи, вышло ведь только вступление. А что я мог сделать, если автор, тот чертов профессор — если он, конечно, профессор, в чем лично я сомневаюсь, — как сквозь землю провалился? Упросил напечатать, наобещал с три короба, а потом сгинул… Что с вами? Вам нехорошо?

— Тихомиров Б.Г., — пробормотал Андрей. — Совпадение?

— Да что такое? Что вас так потрясло? Да, Тихомиров, психиатр, профессор, если не врал. Или вас сама статья поразила? Вот я и говорю…

— Скорее всего все-таки совпадение, такой удачи не может быть. Хотя… Инициалы ведь тоже совпадают.

— У кого совпадают?

— По делу об одном недавнем убийстве проходит свидетель Б.Г. Тихомиров, он отчим жертвы. Но я не знал, что он психиатр и к тому же профессор. В протоколе ничего об этом не сказано.

— Вот! Я так и знал, что он соврал, что никакой он не профессор!

— Семен Григорьевич, вы не могли бы мне одолжить номер журнала со статьей на несколько дней?

— Мог бы, конечно. Только большая просьба: с возвратом. Сейчас этот журнал днем с огнем не найдешь.

— Спасибо, я обязательно верну. А вы ничего больше о Тихомирове не слышали? Может, он еще в каком-нибудь издании статьи печатал?

— Нет, ничего.

— А телефона его не осталось? Я понимаю, за двенадцать лет он сто раз мог перемениться, но вдруг хоть какая-то зацепка…

— Да у меня его телефона и не было, в том-то и печаль! Тихомиров никаких своих координат не оставил, договорились, что он сам через пару дней зайдет и принесет продолжение, но не пришел. А меня читатели чуть живьем не съели. Да ладно, чего уж теперь, дело прошлое! — Семен рассмеялся, дурное настроение его наконец прошло.

— Большое спасибо за все! — Андрей поднялся. — Я пойду.

— Уже уходите? — Семен так искренне расстроился, что Андрею его стало жалко. — Может, все-таки хлопнем по рюмашке. Так, чисто символически, за знакомство. У меня и коньяк есть, не только херес.

— Да нет, спасибо, никак не могу, меня ждут. Вы уж сами выпейте. За наше знакомство, — Андрей улыбнулся.

— Сам не могу, я один не пью, — Семен тяжело вздохнул. — Боюсь.

— Чего боитесь?

— Запоев боюсь.

— А вы разве…

— Нет, пока, слава богу, нет. Но ведь так и спиваются — когда начинают употреблять в одиночку.

— Спиваются по-разному. Впрочем, я бы с радостью составил вам компанию, но меня в машине ждет девушка, кстати, сестра Татьяны.

— Девушка ждет в машине? — Глизер хихикнул. — Это веская причина для отказа от выпивки с себе подобным. Ну что ж, тогда не смею больше задерживать. — Он тоже поднялся и проводил Андрея в прихожую. — До свидания.

— Всего доброго.

Андрей вышел из квартиры, медленно стал спускаться по лестнице, пока не услышал, что дверь глизеровской квартиры захлопнулась. Тогда он остановился между этажами, пристроился на подоконнике, раскрыл журнал на нужной странице. Ему хотелось в одиночестве, без Насти, прочитать статью.

«Молекула смерти» занимала всего две журнальные страницы и действительно оказалась лишь вступлением к большому труду. Написана она была в легкой, доступной для самых широких масс форме. Статья заинтересовала Андрея чрезвычайно, хотя ничего нового почерпнуть он не смог: все было так, как рассказывал Венька. Но она была пронизана такой мощной энергетикой, что просто захватила Андрея. Он прочитал ее на одном дыхании и стал перечитывать снова. И было жаль, что статья кончалась так быстро, хотелось читать ее и читать…

Стоп! Андрей захлопнул журнал. Это он уже проходил — когда хочется снова и снова прокручивать текст. Проходил, переборол, излечился. Больше на ту же удочку он не попадется. Но одно ясно: статья и фильм пронизаны одной и той же энергетикой, создатель того и другого один — Б.Г. Тихомиров. Конечно, тот самый Тихомиров — отчим Марины и Натальи. Таких совпадений быть не может, и потому никакого совпадения нет.

Теперь надо позвонить Бородину, узнать адрес и сразу поехать. Одному, без Ильи. У него с автором статьи личные счеты — из-за этого самого Б.Г. Тихомирова он, Андрей, больше суток жил в суицидном бреду и едва спасся. Интересно, сколько народу чертов профессор успел отправить на тот свет? Статья вышла двенадцать лет назад. Если он все двенадцать лет применял свою методику, страшно представить, какое количество людей погибло. Никакому Чикатило подобное не снилось! Или он пользовался ею редко, только в особых случаях? Зачем ему понадобилось убивать Максима, своего зятя? Какие на это у него могли быть причины? На первый взгляд никаких, они скорее у Натальи были. Так что, она-то ему и заказала своего неверного мужа? Вполне может быть.

Вот еще что непонятно: зачем Тихомиров решился опубликовать свою методику, если намеревался ею пользоваться в целях отнюдь не законных? И если уж обнародовал вступление, почему не стал печатать продолжение?

Все это и нужно у него выяснить. Но сначала отправить куда-нибудь Настю, с ней ехать к Тихомирову никак нельзя.

Андрей соскочил с подоконника, свернул журнал и побежал вниз по лестнице.

Настя почему-то ждала его не в машине, где он ее оставил, а на лавочке возле подъезда. В руке у нее был телефон.

— Андрюшка, ну что ты там у этого рупора сексменьшинств застрял? — накинулась она на него. — Жду тебя, жду, сижу тут, как дура!

— Да пока журнал нашли, то, се… — начал оправдываться Андрей. — И поговорить нужно было. Слушай, Насть, давай я тебя домой закину.

— А ты? Мы разве не вместе?

— Да мне тут еще кое-куда нужно съездить. Чего я тебя за собой целый день таскать буду?

— Кое-куда съездить? Интересно, куда? Мне, кстати, Илья звонил, пока ты у главаря сексменьшинств сидел… — Настя значительно на него посмотрела, помолчала, выжидая, что Андрей скажет, но не дождалась и сама продолжила: — Так вот, Бородин считает, что мне лучше сегодня с тобой побыть.

— Он объяснил тебе, почему?

— Нет, — Настя нахмурилась. — Я хочу, чтобы ты мне это объяснил.

— Объясню, обязательно! — Андрей поцеловал Настю в нос. — Вечером, когда приеду, а сейчас… Ну честное слово, не могу!

— А что с тобой сегодня ночью творилось?

— Ерунда, ничего не творилось. Бессонница, кошмары, голова болела… Да, со всеми время от времени такое бывает!

— Но вот Илья говорит…

— Что Илья говорит? Я вообще не понимаю, с чего вдруг он тебе звонить стал?

— Ну… — Настя опустила глаза, вытащила из кармана зажигалку, покрутила колесико. — Я тебя обманула, не звонил мне Илья. Я сама хотела ему позвонить, но поздно мне это в голову пришло, ты как раз вернулся. Но я же вижу, с тобой происходит что-то странное, ты второй день сам не свой. А сегодняшняя ночь была вообще ужас! Я боюсь отпускать тебя одного. За тебя боюсь, вдруг с тобой что-то случится?

— Настюша, милая, со мной что-то случится, если я не отвезу тебя домой и буду выслушивать твои страхи. Знаешь, что тогда случится со мной? Я рассвирепею, наговорю тебе грубостей, мы поссоримся, и я умру от переживаний. Поедем домой, а?

— Ну… хорошо, — наконец сдалась Настя. — Поедем. Только…

— Все! — прикрикнул Андрей на нее. — Мы все решили!

Настя обиделась, отвернулась к окну и молчала всю дорогу. Молчала и когда они вместе поднимались по лестнице — Андрею нужно было зайти взять диск с фильмом. Прошла сразу в спальню, громко хлопнув дверью.

Ну и ладно, ничего не поделаешь, к вечеру отойдет. Ехать с ней к Тихомирову все равно нельзя.

Теперь предстояла другая, не менее сложная задача — взять у Бородина адрес, не объясняя цели, не рассказывая, что отчим убитой Марины Перовой — автор статьи и, вероятнее всего, убийца Максима, Марины и еще неизвестно какого количества людей. Иначе Илья обязательно поедет с ним. А Андрею необходимо поговорить с Тихомировым сначала один на один! Бородина следует подключить уже после разговора.

Андрей набрал номер Ильи, изложил свою просьбу. Тот сначала наотрез отказался давать адрес свидетеля без каких-либо объяснений.

— Да ты что, Андрюха? — возмущенно кричал он в трубку. — Я и права-то не имею!

— Про права твои мне все понятно, но я ведь по дружбе прошу, — пытался уломать его Андрей.

— Говори, зачем тебе его адрес, тогда подумаю, давать или нет, — стоял на своем Бородин. — А вообще, если тебе так приспичило, давай вместе сегодня вечерком к нему съездим. Часиков в восемь.

— Какой смысл ехать туда вместе? Дело-то пустяковое, просто хочу проверить одну свою мысль. Скорее всего, она не верна, но вдруг?

— Вот и проверим вместе твою мысль. В чем она заключается, а?

— Это по прошлому моему делу, — стал сочинять на ходу Андрей. — Фамилия Тихомиров — знакомая. Он, кстати, чем занимается?

— Да так, мелкий сотрудник одной незначительной фирмы. Закупки и перепродажа продуктов питания.

— Вот-вот, вполне может быть он! — лживо обрадовался Андрей. — Илья, ну что ты из себя неприступного законника строишь? Свои ведь люди, дай адресок-то…

— Ладно, черт с тобой, но действуй от своего имени, частнодетективного, на милицию не ссылайся, — Илья тяжело вздохнул. — Сейчас найду… А вот, записывай: Зелинского, сто пять, квартира восемнадцать, телефон…

Андрей записал, быстро попрощался с Бородиным, пока тот не надумал составить ему компанию в поездке, и тут же набрал номер Тихомирова.

Тот, к большой удаче, оказался дома, принял Андрея за милицию и, по сему обстоятельству, сразу же согласился на встречу.

К дому Тихомирова Андрей подъехал около шести. Он совершенно не представлял себе, как начнет разговор с… доктором смерти. Можно, конечно, пойти напролом и сразу бухнуть: Борис Геннадьевич, я знаю, что вы автор и, наверное, создатель смертоносного фильма, — потом поставить диск и выжать из него признание. Или бросить журнал перед ним и потом поставить диск, объяснить, что у следствия, которое он представляет (раз уж его приняли за сотрудника милиции, этим надо воспользоваться), нет никаких сомнений, что статья и фильм — одних рук дело. И… и опять же выжать из него признание. Или… Нет, нельзя идти напролом, действовать надо по-тихому, тем более… Ну, для начала он просто хочет поговорить с профессором — бывшим профессором, лжепрофессором? — поговорить о его методике, о его работе поговорить, очень, очень интересной работе… поговорить с интересным человеком…

Черт! Нет! Он выродок, просто самый настоящий выродок, этот Тихомиров, а никакой не интересный человек. Выродок, угробивший, вероятно, тьму-тьмущую, чертову прорву народу. Его самого чуть не угробивший. Выродок, убийца, похлеще всякого маньяка!

Да, похлеще. Но это нисколько не мешает ему быть интересным человеком. Человеком, к которому… человеком, с которым… Притягательным человеком, как его фильм, как его статья, черт побери, чего уж тут душой кривить…

Главное — не заиграться. А игра опасная. Очень опасная!

Андрей вышел из машины, направился к подъезду. Он не заиграется, переболел, у него выработался иммунитет на такие вещи. Поднялся по лестнице, позвонил в квартиру. Да, в квартиру, не в логово зверя, глупости из головы надо выкинуть. Плохо, что сердце так бьется и руки дрожат — от нетерпения поскорее увидеть этого человека. Не от страха, но все равно плохо.

Замок щелкнул, открылась дверь. На пороге — мужчина в спортивном костюме, невысокого роста, подтянутый, моложавый для своего возраста, ничего примечательного. А взгляд у него… в общем, обыкновенный взгляд, немного настороженный, но и только.

— Здравствуйте, Андрей Львович. Я правильно запомнил ваше имя?

— Да, правильно. Я…

— Из милиции, я понял, — закончил за него Тихомиров. — Пойдемте на кухню, если вы не против. Тамара, моя жена, спит. Она очень тяжело переносит смерть Марины, я не хотел бы… На все ваши вопросы сам отвечу. Только не знаю, что нового могу сообщить: все, что мне было известно, я уже сказал… Чаю не выпьете? — без всякого перехода и не меняя интонации спросил вдруг Тихомиров. — У нас есть отличный зеленый чай. Вы пьете зеленый чай?

— Зеленый чай? — тупо переспросил Андрей. Тихомиров несколько сбил его своим вопросом. — Нет, зеленый не пью, я, знаете ли, консерватор в еде и напитках, предпочитаю обычный черный, цейлонский.

— Понятно, — Тихомиров улыбнулся. — Можно и черный. — Он разлил чай по чашкам: себе из одного чайника, Андрею из другого. Придвинул вазочку с печеньем. — Угощайтесь.

— Спасибо, я не голоден, — сказал Андрей растерянно. Как он смог, этот чертов создатель смертоносной формулы, так его сбить, создать совершенно невозможную для предстоящего разговора обстановку?

— Да я ведь и не предлагаю вам обед из трех блюд, — добродушно заметил Тихомиров. — Чай, печенье ведь не еда, а угощение, и даже просто дань уважения малознакомому гостю.

— Непрошеному и нежелательному, вы хотите сказать?

— Скорее гостю поневоле.

— Ну, все равно.

Андрей решительно отставил чашку, не сделав и глотка, — чай сбивал, совершенно не так он представлял себе встречу с монстром… Черт, в том-то и дело, что профессор — бывший профессор, лжепрофессор? — на монстра совсем не походил. Может быть, он ошибся и статью «Молекула смерти» вовсе и не Тихомиров написал? Но как проверить? Если прямо спросить, не вы ли, Тихомиров, ее написали, в любом случае ответит, что не он.

— Вы пейте, пейте чай, а то остынет. И печенье берите, не стесняйтесь. — Хозяин отхлебнул из своей чашки. — Не совсем понимаю, что вы еще хотите узнать, я уже все рассказал вашим коллегам. Ни я, ни моя жена не можем пролить свет на убийство Марины, у нас нет никаких причин кого-либо подозревать. Разве что… Да, такую версию можете проверить.

— Какую версию?

— Вы знаете, конечно, это и в протоколе записано, что Марина родила без мужа. Так вот, есть вероятность — и на мой взгляд, большая вероятность, — что убийца — отец ребенка.

— Отец ребенка? — Андрей с удивлением посмотрел на Тихомирова. — А вы знаете, кто он?

— Предполагаю. Один молодой человек, с которым Марина была знакома давно, еще с университета. Тамара припомнила, что однажды он даже был у нас в гостях, лет шесть назад. Некий Вениамин, фамилию мы, к сожалению, не смогли вспомнить. Но я думаю, найти его можно, если постараться. Фамилия такая редкая, он то ли турок по национальности, то ли… Не знаю! Но найти его можно.

— Почему вы думаете, что Вениамин и есть отец ребенка? Да к тому же еще и убийца?

— Марина, насколько мне известно, ни с кем больше из молодых людей не встречалась. А то, что отец ребенка и есть убийца, это очень даже вероятно. У Марины не было врагов, Марину не ограбили — нет никаких причин для убийства. А тут… Она могла потребовать у парня, чтобы он на ней женился, он отказал, ну и… — Тихомиров развел руками. — В результате — убийство. Вы проверьте эту версию, обязательно проверьте.

— Видите ли, Борис Геннадьевич, ваша версия совершенно бесперспективна. Вениамин Балаклав…

— Точно, Балаклав! Но разве вы уже…

— Вениамин Балаклав не является отцом ребенка Марины. Да, он давний ее знакомый, но и только. А отец… отец — Максим Алдонин, муж другой вашей падчерицы, Натальи. Но, как вы понимаете, убийцей Марины Максим никак не может являться, потому как к тому времени он уже умер.

— Максим?! — Тихомиров совершенно изменился в лице. — Максим — отец ребенка Марины? Но как такое может быть?

— Неужели вы не знали? — Андрей насмешливо посмотрел на Тихомирова.

Тот вскочил, нервно заходил по кухне.

— Не знал? Да я и предположить не мог! И не понимаю, как вы… Вам Наталья сказала?

— Нет. Марина рассказала тому самому молодому человеку, своему давнему знакомому, Вениамину Балаклаву. Он, кстати, Вениамин, меня и нанял для расследования ее убийства.

— Нанял? Как так нанял? Разве у нас милицию для расследования убийства уже нанимают?

— Нет, милицию у нас пока не нанимают, до такого еще не дошли, худо-бедно она сама работает. Дело в том, что я не из милиции…

— Но вы же сами сказали…

— Ничего подобного я вам не говорил, вы сами так решили. Я частный детектив. Но пришел я к вам, собственно, не по поводу убийства. Вернее, не только по поводу убийства, — Андрей достал из сумки журнал, положил на стол. — Мне нужна ваша консультация.

— Что это? — Тихомиров подошел к столу, потянулся к журналу, но вдруг, как будто чего-то испугавшись, отдернул руку.

— «Молекула смерти» ведь ваша статья? И, соответственно, ваше гениальное изобретение?

Борис Геннадьевич дернулся, как будто ему со всего размаха дали пощечину, в ужасе попятился от стола.

— Ваше? — повторил вопрос Андрей.

Тихомиров все пятился и пятился, пока не наткнулся на стул. Тогда он тяжело опустился на сиденье, закрыл лицо руками и почти беззвучно прошептал:

— Значит, делу дали новый ход? Я так и думал, что когда-нибудь это произойдет, меня в покое не оставят…

Андрей внимательно следил за реакцией Тихомирова: все шло почти в точности, как он рассчитывал, но последняя реплика его удивила. Что значит «дали делу новый ход»? Какому такому делу?

— Хорошо, — Тихомиров поднялся. — Я вам все расскажу. Хоть вы и не из милиции, и я, в общем, не обязан, но… Не хочу, чтобы вы думали… Вы сами сейчас поймете… если захотите понять… В той ситуации я оказался скорее жертвой. Ну да, именно жертвой! Мне пришлось совершенно изменить свою жизнь, бросить дело, которое… любимое дело бросить и заняться тем, к чему я не имею ни способностей, ни интереса. Да какой уж тут интерес?! Я ученый и… смею надеяться, хороший ученый. Был таковым. Молекула смерти — действительно мое детище. Самый удачный эксперимент. Самый страшный эксперимент. То есть я хочу сказать — так впоследствии получилось. И привело меня к нему страшное событие — смерть моей жены. Потому что изначально никакой молекулы смерти не было, а была лишь… Я разработал методику излечения больных с суицидальным синдромом, возникшим в результате какого-нибудь сильного потрясения. Суть ее состояла в следующем. Больного вводят посредством гипноза в транс, проигрывают ситуацию, которая его потрясла, а потом он переживает свою смерть. Например, человек несколько раз пытался повеситься, но его каждый раз спасали — вытаскивали из петли. В трансе больной испытывает все ощущения своей смерти: удушье, разрыв сосудов… душа его летит по темному коридору, в конце которого нет света, он впадает в панику, в ужас, понимает, что смерть — не только не выход для него, но самое страшное, что только можно вообразить. Если остановится, ясно, что он совершил непоправимую ошибку, мучается невыносимо, переживает настоящий ад. И вот когда больной проходит все стадии своего кошмара, его выводят из транса. Тогда он осознает, что жив, и радуется жизни как бесценному дару, излечивается от мыслей о самоубийстве.

— Очень интересно, — потрясенно выдохнул Андрей. — Но ведь в статье речь совсем не об этом.

— Это была изначальная методика. — Тихомиров грустно улыбнулся. — Как оказалось в дальнейшем, довольно несовершенная. Во-первых, очень жестокая, во-вторых… помогала она не всем. Моей жене, например, она не помогла. Мою жену она убила. Мила…

— Это ваша первая жена?

— Да. — Тихомиров нахмурился, недовольный, что его перебили. — Мила была душевнобольной. Мы с ней и познакомились, когда я проходил практику в психиатрической больнице. Это был самый тяжелый случай из всех, с какими мне приходилось сталкиваться. У нее, в отличие от большинства больных с суицидальным синдромом, не было никаких причин для стремления к смерти, внешнего толчка, события. Она просто время от времени впадала в жесточайшую депрессию. Три раза я ее спасал, а на четвертый… На четвертый сам и убил. — Тихомиров открыл окно, достал из ящика стола сигареты, закурил. — Сеансы мы проводили вдвоем с… ну, тогда еще он был моим другом. Анатолий Кисленко, отличный практик, великолепный организатор, заведовал отделением, где лежала моя жена. Анатолий прекрасно владел гипнозом, а я только теоретик, поэтому обойтись без него никак не мог. Да ведь я же и не знал, к чему может привести наша совместная деятельность! Если бы знать… — Тихомиров поднялся, подошел к окну, высунулся чуть не до половины, как будто ему не хватало воздуха, постоял так немного, вернулся на место. — Одним словом, мы проводили сеансы вместе. Обычно в его кабинете. Больше никто о нашей работе не знал, до времени мы держали ее в секрете. Все шло прекрасно: больные излечивались, выписывались из больницы. За год работы выздоровело двадцать человек из двадцати трех — результат более чем хороший. Тогда Анатолий предложил попробовать применить мою методику к Миле. Я сначала отказывался: мне очень не хотелось причинять ей боль, даже во благо. Но потом понял, что… Лекарства ей не помогали, терять было уже нечего. Я уже говорил, что у Милы не было причин для депрессивного состояния, она была больна по-настоящему, тяжело и глубоко больна. Поэтому отсутствовала и ситуация, которую можно было бы прокрутить. Последнее ухудшение ее состояния вызвала смерть матери. Собственно, смерть явилась только толчком, а не причиной, но я все-таки решил использовать свою методику. Мы трижды проводили сеанс в течение месяца, ей не становилось лучше, но Анатолий продолжал на что-то надеяться. Он был очень привязан к нашей семье… тогда был привязан. Мне тяжело это рассказывать! — Тихомиров судорожно всхлипнул. — Очень тяжело! — Он немного помолчал, затушил сигарету в пепельнице. — В общем, мы не смогли ей помочь. Мила выпила сильнодействующее снотворное и…

— Сильнодействующее снотворное? Но вы же говорили, что в тот момент ваша жена лежала в больнице. Где же она его взяла?

— Психически больные люди очень изобретательны в определенных случаях.

— И все же?

— К делу это не относится. Обманным путем выманила. Ее ведь навещали, попросила у… у своей подруги. Говорю же, это неважно, суть совершенно не в этом! — Борис Геннадьевич отчего-то вдруг раздражился. Андрей не стал настаивать, опасаясь, что он не станет дальше рассказывать. — В общем, Мила отравилась, а я… я все никак не мог успокоиться, пытался найти причину, почему моя методика на нее подействовала прямо противоположным образом. Ведь даже тем, кто не попал в счастливую двадцатку, не стало хуже. Всем им лучше стало, значительно лучше и этим трем. Я искал, в чем же ошибка, прокручивал в голове сеансы. И не только в голове прокручивал. — Тихомиров посмотрел на Андрея с вызовом, словно хотел сначала что-то утаить, но раздумал и вот теперь не только говорит, но и умышленно заостряет на некоторых деталях внимание. Пояснил: — Мы наши сеансы снимали на камеру. Я просматривал и просматривал записи… наконец, мне показалось, кое-что понял. Но тогда это была еще очень смутная мысль, предчувствие открытия. В кабинете Анатолия на стене висело чучело летучей мыши. Во время всех сеансов Мила не отрываясь смотрела на него. Не на доктора, как все больные до нее, а на чучело. И оно ее пугало. Ужасно пугало, просто повергало в ужас. Как я мог не обратить на такую деталь внимания раньше?! Мила сидела, раскачивалась мерно, всем телом, — была у нее такая болезненная привычка, как, впрочем, у многих с ее диагнозом, — и не отрываясь смотрела на чучело летучей мыши. Хуже ей становилось уже к середине сеанса, а под конец Мила просто приходила в экстаз ужаса, если так можно выразиться. И действовала на нее так болезненно именно летучая мышь. На других двадцати трех больных не действовала, а на нее… Я решил тут же проверить свою догадку, поехал в клинику и… наверное, первый раз в жизни поступил не как врач, а как одержимый идеей ученый. В тот день мы с Анатолием провели пять групповых сеансов с разными больными, даже с теми, с кем, я это прекрасно понимал, проводить их было крайне нежелательно. Нам повезло: один из пациентов повел себя точно так же, как Мила: не отрываясь смотрел на чучело мыши, и оно его явно пугало. Мы сверили его психологические характеристики с характеристиками моей жены, и они полностью совпали. Однажды переступив черту дозволенного, я уже не мог остановиться. Кисленко очень заинтересовался моей идеей и тоже стал одержимым. Мы работали, не щадя ни себя, ни больных. Больше трех лет так работали. В результате смогли выявить пятнадцать символов, действующих на людей так, как подействовала летучая мышь на Милу и другого больного. Самыми распространенными являются паук и молния.

— То есть всех людей на земле можно разбить на пятнадцать групп, реагирующих на свой символ. Всего таких символов пятнадцать, да?

— Нет, их гораздо больше. Трудно даже представить, сколько их вообще. Работа наша не была закончена. Вернее так: работу по выявлению символов я намеренно прервал, мне для моих целей было достаточно наиболее распространенных формул.

— И какая же у вас была цель? Массовое уничтожение населения или одиночные убийства не угодных вам людей? — Андрея уже всего трясло.

— Что вы! — возмутился бывший психиатр. — Совсем напротив! С самого начала я параллельно проводил другую работу: бился над тем, как использовать в благих целях открытые мною формулы смерти, заставить работать их не на уничтожение, а на созидание. Я предчувствовал, что такое возможно, и практика подтвердила мою догадку. — Тихомиров вскочил и в восторге, словно заново переживая свое открытие, заходил по кухне, потирая ладони. — Молекула смерти является одновременно для человека и его молекулой жизни. То есть она вообще не молекула смерти или жизни, а просто его личная молекула, его символ, его знак. Все зависит от того, при каком раскладе он появляется. Если при благоприятном, то и действует благоприятно, если же при трагическом, то… ну, соответственно.

— Вот как? — Андрей зло усмехнулся. — А скажите, что стало с теми людьми, на которых вы проводили ваши «гуманные» опыты? Они как, живы?

— Мы очень следили… брали их сразу под строгий контроль, проводили мягкий гипноз и… медикаментозное лечение назначали.

— И что? Жертв не было?

— Почти не было. То есть… Видите ли, был один только случай…

— Но во имя науки это ведь не страшно, правда?

— Зачем вы так? У всех бывают ошибки и просчеты. Тогда мы еще не поняли, до какой степени… Мы ничего не успели сделать. Но это был первый и единственный случай. С тем больным было проведено два сеанса, а потом его отпустили в пробный отпуск. Анатолий не предупредил лечащего врача, что отпускать его нельзя, и… В общем, он тоже, как и Мила, покончил жизнь самоубийством. Выбросился из окна. Я очень переживал, поверьте, и даже хотел прекратить опыты, но… Анатолий настоял. И в чем-то, если хотите знать, он оказался прав. Нельзя останавливаться на полпути.

— Ну, конечно, надо идти до конца!

— Вы напрасно иронизируете, Андрей Львович. Да ведь я могу вам ничего и не рассказывать, имею полное право! — закапризничал вдруг бывший профессор.

— Простите, — Андрей пошел на попятный, испугавшись, что Тихомиров замкнется и замолчит. Но тому и самому явно хотелось рассказать все до конца — то ли для того, чтобы оправдаться, то ли похвастаться своим изобретением.

— Как я уже говорил, моя методика была с самого начала направлена на исцеление, а не на убийство. Я думал, как молекулу смерти можно заставить работать на себя, вернее, на больного. Не буду рассказывать, сколько сил и времени потребовало мое новое открытие, но результат оказался просто потрясающим. Лечение теперь проходило совершенно безболезненно, полное излечение гарантировалось. Не знаю, как вам объяснить… Наверное, лучше на примере. — Тихомиров отвернулся к окну, задумался, вероятно, подбирая удачный случай, потом повернулся опять к Андрею и радостно сказал: — Вот представьте, от вас ушла жена. Вы ее очень любили и, может быть, жили только ради нее, а тут вдруг она вас бросила — грязно, со скандалом, с оскорблениями, которых вы не заслужили. Жизнь потеряла для вас всякий смысл. Вы решаете, что выход у вас один — смерть. То есть это вы так думаете. И вот в состоянии глубочайшей депрессии вы поступаете к нам и подвергаетесь гипнозу: заново переживаете сцену расставания, но видите ее совсем другими глазами и понимаете, что ваша жена просто уродливая, мерзкая, безнравственная, склочная идиотка (эпитеты можно продолжить до бесконечности), совершенно недостойная вас, человека во всех отношениях превосходного. Потом в гипнотическом сне вы видите другую женщину — умную, красивую, добрую и так далее (здесь эпитеты тоже можно перечислять до бесконечности). Теперь вы знаете, к чему нужно стремиться — к ней, к Елене Прекрасной, вот для чего надо жить. Во время сеанса на экране с определенной частотой мелькает ваш символ, к примеру… — Тихомиров остановился и внимательно, будто изучая, посмотрел на Андрея, — большой черный паук. Почему вы вздрогнули? Я не утверждаю, что ваш символ именно паук, я только для примера его назвал.

— Мой символ действительно паук, — Андрей улыбнулся какой-то бледной, анемичной улыбкой. Он не мог отвести от профессора взгляда, словно тот его в самом деле загипнотизировал.

— С чего вы взяли? Для того чтобы выяснить символ, знаете, сколько тестов нужно пройти? Все не так просто.

— Я знаю, — улыбаясь все той же сумасшедшей улыбкой, произнес Андрей.

Но Тихомиров, кажется, его не услышал.

— Мы оборудовали одну из палат под специальный кабинет, где проходили наши сеансы: два мягких глубоких кресла, толстый однотонный, светлый ковер на полу, во всю стену напротив того места, куда усаживали больного, экран, слайды с пятнадцатью символами. Новый метод давал потрясающие результаты. В отличие от первого моего метода, он имел ряд неоспоримых преимуществ: во-первых, был абсолютно безболезнен (в первом случае пациент испытывал тоску и страх, переживал свою смерть и отказывался от нее как от способа решить свои проблемы — действие было наподобие того, какое ощущает закодированный алкоголик), во-вторых, значительно более действен. Собственно, моя методика могла двинуть нашу отечественную психиатрию далеко вперед. Думаю, при помощи индивидуальных символов возможно было бы лечить и другие душевные болезни, не только депрессию и суицидальный синдром. У меня столько планов тогда было, я был по-настоящему счастлив. Но… — Тихомиров вытащил из пачки еще одну сигарету, долго прикуривал, зачем-то умышленно стал тянуть время. Наконец продолжил: — Планам моим не суждено было осуществиться. Анатолий — не знаю, что на него вдруг нашло, или он всегда был таким, только я раньше этого не разглядел — предложил дикую вещь! И даже сказал, что… что уже предпринял в данном направлении некоторые шаги. Он предложил открыть частную психиатрическую клинику особого типа — с двойным дном. Кого-то мы в ней действительно лечим — только теперь за плату, а кого-то за еще большую плату, по особому пожеланию родственников, отправляем… ad patres, к праотцам. Я отказался категорически! Он стал настаивать. В спорах и разногласиях мы прожили неделю, работа приостановилась, я был совершенно выбит из колеи. А потом… Такого поворота я никак не мог предположить! В один прекрасный день Анатолий сказал, что, раз я не желаю принимать в его новом предприятии участия, он и сам справится, без меня — методика-то моя ему известна, а как врач и организатор я все равно никакой. Мы крупно поссорились. Я пригрозил, что приму меры, не позволю безнаказанно убивать людей. Анатолий рассмеялся мне в лицо и выставил меня чуть ли не насильно из клиники. Весь вечер я тогда думал и наконец понял, что мне нужно делать: мое открытие необходимо обнародовать и как можно скорее. Возможно, поднимется шум, и тогда Анатолий не сможет использовать методику в убийственных целях. Вы улыбаетесь? Я смешно выразился?

— Нет-нет, совсем не смешно! Вообще все это совсем не смешно.

— И вот тогда мне пришла в голову идея… Понимаете, месяца за два до нашего с Анатолием разговора я случайно наткнулся на один журнал — стоял на остановке и увидел в киоске. Меня заинтересовало название — «Антицивилизация», и я его купил. Пока ехал в троллейбусе, пролистал — ничто в издании особо меня не привлекло, и я о нем совершенно забыл. Сунул в портфель и забыл. А тут вдруг про него вспомнил, стал искать. Журнал, как оказалось, так и лежал в портфеле, даже удивительно! Ночью я набросал статью, а утром поехал в редакцию. Редактор моим материалом очень заинтересовался, но тут меня взяли некоторые сомнения, и я решил опубликовать только часть своей статьи — вступление. И телефона, из какой-то непонятной тогда для меня предосторожности, в редакции не оставил.

Статья моя была опубликована буквально через неделю. Все это время мы с Анатолием не виделись, даже не созванивались. Нет, один раз он все же зашел ко мне, но… неважно, мы все равно ни до чего не договорились. И вот, вечером, с журналом с моей статьей под мышкой, я пошел к нему домой — мы жили недалеко друг от друга. Долго звонил в дверь, пока не обнаружил, что она не заперта. Вошел в квартиру и… не знаю отчего, но мне стало как-то не по себе. На кухне горел свет. Я двинулся туда, позвал Анатолия, но он не откликнулся. На меня накатил вдруг страх, даже возникла мысль, не уйти ли… Все-таки я толкнул дверь и заглянул в кухню. Анатолий сидел, положив голову на стол. Переработался и уснул? Так обиделся, что не хочет меня видеть, не хочет разговаривать? Но почему входная дверь открыта, а он сидит так странно… Не странно, а неестественно и… страшно! Случилась беда, подумал я, и мне стало ужасно стыдно за статью и за нашу ссору: человек просто увлекся идеей, а я, как какой-нибудь подонок-стукач, на него чуть ли не донос написал. Я подошел к Анатолию, тронул за плечо… Мы ведь столько лет дружили! Мне так захотелось с ним помириться! Захотелось обнять его, попросить прощения и помириться… Но он на мое прикосновение никак не отреагировал. Тогда я слегка потряс его — голова Анатолия как-то неестественно мотнулась, тело качнулось и повалилось на спинку стула. Я вдруг как-то сразу понял, что он мертв. Затем я позвонил в милицию. Но сначала я допустил одну ошибку, скрыл один факт, очень важный факт. Эта ошибка дорого мне обошлась! Меня тогда сразу же стали подозревать в убийстве, целых два месяца мучили подозрениями. И я так и не узнал — до сих пор не знаю! — закрыли дело или только приостановили. Оказывается, не закрыли, и все начинается сначала. Но я его не убивал, клянусь, не убивал! Это было самоубийство. Да, я скрыл один факт. От растерянности и… и черт его знает от чего. Возле Анатолия, на столе, лежала… своего рода записка, признание в самоубийстве — изображение крысы. Формула смерти Анатолия. А в чашке, из которой он пил, обнаружили огромную дозу снотворного.

Тихомиров опустился на стул, из него словно выкачали все силы. Андрей ему даже посочувствовал.

— Это было самоубийство, я вам ручаюсь! Никто не знал о нашей деятельности, больные не в счет, они не могли понять самой технологии — после гипноза не помнили, что именно с ними происходило. Да и… В общем, никто не знал.

— В самом деле никто?

— Никто! Могу поклясться! — с жаром, не очень понятным, заверил Тихомиров.

Словно он кого-то хочет выгородить, подумал Андрей. Кого? Странно, ему самому должно быть выгодно, чтобы подозрения пали на кого-то другого.

— После смерти Анатолия и судебного следствия я ушел из науки, — тихо сказал в заключение своего рассказа Тихомиров. — Навсегда ушел. А открытие свое уничтожил. Занимаюсь теперь делом, которое мне совершенно не нравится, но зато, — он грустно улыбнулся, — я спокоен и уверен, что никто и никогда в антигуманных целях не воспользуется моей методикой.

— Вы в этом уверены? И в самом деле спокойны? — Андрей поднялся. — В таком случае могу вас разочаровать: ваше открытие продолжает жить. Его используют, и отнюдь не в благостных целях. У вас ведь есть компьютер?

— Есть. Но… Я вас не понимаю. Кто использует? Это невозможно! Никто не знал! Никто не мог…

— Ну, если никто другой не мог, значит, его используете вы.

— Я?! Да нет, я же вам объяснил, что давно отошел от всего этого!

— Мне нужен компьютер, чтобы вам кое-что показать. Надеюсь, он не в той комнате, где спит ваша жена?

— Не в той, но… Что вы хотите мне показать?

— Один занимательный фильм и приложение к нему. В виде формулы смерти одного вашего родственника.

— Формулы смерти? Моего родственника? Я не знаю… я… Пойдемте.

Мудрые женщины покупают золото и брильянты. Всю жизнь покупают, как только становятся взрослыми. Чтобы было потом что продавать, когда возникнет срочная надобность расплатиться с шантажистом, чтобы было чем откупиться от обвинения в убийстве своей сестры, чтобы жить потом спокойно и радостно. А я дура, распоследняя дура, которой никогда и в голову не приходило обзавестись золотом и брильянтами на черный день, и посему продавать мне теперь было решительно нечего. Занять удалось по крохам только пять тысяч и то пришлось объехать всех знакомых, причем не только своих, но и Марининых, что можно приравнять к самому настоящему кощунству. С моими десятью набиралась только половина суммы. И где взять еще пятнадцать? Совершенно не представляю. А деньги нужны к завтрашнему вечеру — на правах любимой клиентки удалось вымолить у шантажиста продление срока на целые сутки, но вряд ли мне это поможет. Пятнадцати тысяч не найти, да и искать уже некогда: завтра похороны Марины.

Жаль, что нельзя напиться! Я договорилась с собой и не пью уже двое суток. И завтра тоже не буду пить, для приличия пригублю на поминках водки и начну собираться на аудиенцию к шантажисту. С пятнадцатью тысячами, с половиной суммы. На что я надеюсь? Неужели думаю, что он удовольствуется половиной? Нет, не думаю и не надеюсь, только поделать-то все равно ничего не могу.

А может, мне никуда и не придется ехать — похорон я не выдержу и, стоя у открытого гроба с телом сестры, признаюсь в убийстве. Или не выдержу на поминках. Или потом, когда мы с мамой будем убирать со стола и мыть посуду. Она будет мыть, а я вытирать, вот так с полотенцем на плече я и произнесу свое страшное признание: мама, это я убила Марину.

Звонок в дверь прервал мои страдальческие мысли. Кто мог заявиться? Я посмотрела на часы — начало одиннадцатого. Милиция, больше некому, нормальные люди в гости по ночам не приходят. Ну что ж, вариант, пожалуй, самый простой: не придется присутствовать на похоронах убитой мною сестры, не придется объясняться с шантажистом за отсутствие половины суммы. Конечно, меня пришли арестовать, и я не стану сопротивляться, с радостью отдамся в руки родной милиции и все расскажу.

В прихожей на минуту задержалась у зеркала — хотелось попрощаться с собой, ведь в камере никаких зеркал нет, на зоне, очевидно, тоже. В дверь снова нетерпеливо позвонили. Я пригладила волосы, подмигнула своему отражению, чтобы оно не смотрелось таким испуганным и растерянным, и пошла открывать.

На пороге стоял отчим. Вот уж кого не ожидала увидеть! Я так удивилась его приходу, что в первый момент не обратила внимания на то, как странно он выглядит. Отчим прошел в комнату, не раздевшись и не разувшись, сел почему-то перед компьютером — там так и стояли два стула после посещения майора Бородина, — взял аккорд на клавиатуре, как на клавишах рояля, потом резко повернулся на крутящемся стуле ко мне. У меня мелькнула сумасшедшая мысль попросить у него денег, и я даже открыла уже рот, чтобы начать разговор, но он яростно замахал на меня рукой и даже, мне показалось, зашипел.

— Знаю! Я все знаю! Можешь не объяснять! — отрывисто выкрикнул отчим. — Никитин мне все рассказал. Почему ты так поступила, прекрасно понимаю. Не оправдываю, нет, не смей так подумать! Но понимаю. Измену простить трудно, может, и невозможно, тем более… Но меня интересует другое. Как, скажи мне ради бога, ты вышла на этого человека?

Ну вот, признания и не потребовалось, все разрешилось само собой: шантажист вышел на отчима — Никитин, наверное, и есть шантажист — отчим сейчас позвонит в милицию и сам все расскажет.

— На какого человека, папа?

Зачем я к нему подлизываюсь, он ведь все равно позвонит?

— Перестань! — Отчим раздраженно стукнул ладонью по столу, но попал по клавишам — они сухо всхлипнули. — Ты прекрасно понимаешь, о ком я говорю! И отпираться нет никакого смысла — я видел вас в баре. Я его сразу узнал, хоть мы и не встречались много лет. Узнал, но… постарался остаться незамеченным. У меня есть причины не поддерживать с ним никаких отношений! И потому я к вам не стал подходить. Это было в тот вечер, когда убили Марину. В баре я оказался случайно, зашел с работы за сигаретами… Как, скажи, тебе удалось на него выйти?

Вот оно что! Он имеет в виду моего шантажиста. Какой же он в таком случае наивный человек. Разве на шантажистов выходят?

— Он сам на меня вышел. — Я усмехнулась. — Он шантажист, требует с меня теперь тридцать тысяч…

— При чем здесь шантажист? Он убийца. Наемный убийца. Я не знал об этом, понял только сегодня, когда Никитин… Впрочем, подобного и следовало ожидать, у него были все предпосылки.

— Наемный убийца? — оторопела я. Интересный поворот получается, и, может быть… Да нет, не стоит надеяться. Давно пора перестать на что-то надеяться: Марину убила я, а то, что об этом не помню, ничего не значит. — Кто же его нанял?

— Кто?! — Отчим так посмотрел, мне показалось, что сейчас плюнет в лицо. — Ты, кто же еще? Заказала ему сначала мужа, а потом и сестру.

— Я никого не заказывала! Я… я сейчас объясню…

— Ты заказала фильм. Чтобы убить Максима. Возможно, Марину ты не собиралась заказывать, но так получилось… Тебе ничего не оставалось, пришлось убрать ее как свидетеля.

— Фильм? Ты имеешь в виду… Мне майор Бородин говорил… Ты тоже думаешь, что фильм может убить человека?

— Господи, я не думаю, я точно знаю! — в отчаянии выкрикнул отчим. — Он украл у меня мою методику. Он развил ее и усовершенствовал, использовал компьютерные достижения.

— Подожди, ты хочешь сказать, что фильм, где Максим кончает жизнь самоубийством, где вечер и красное платье, сделал тот человек из бара? Но ведь тогда получается… Точно, тогда все сходится! Это он убил Марину! Не понимаю, зачем и почему он меня тогда шантажирует, но… Конечно, он и убил, поэтому я ничего и не могла вспомнить! Ты говоришь, он наемный убийца? Значит, его кто-то нанял. Надо позвонить в милицию и все рассказать. Нет, не в милицию, майору Бородину надо звонить, он оставил мне свой домашний номер… — Я дернулась в прихожую — у телефона лежала визитка майора.

— Стой! — Отчим вскочил и преградил мне путь. — Звонить никуда не надо. Сядь! И хватит разыгрывать комедию! Ты должна все мне рассказать. Как ты на него вышла? Посоветовал кто-то из знакомых? Нашла его по объявлению в газете?

Он не в себе, мой отчим, совершенно ясно. И, черт возьми, он сам должен все мне объяснить!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я тебя вообще не понимаю! Ни на кого я не выходила, и никакого фильма не заказывала. Кто его сделал, не знаю, даже предположить не могу.

— Фильм заказала ты. Только ты могла представить весь необходимый материал для его создания в той мере, в какой он представлен. Ты водила Макса на консультацию в частную клинику, да? У него была депрессия? Все так и было, видишь, я знаю. — Отчим улыбнулся какой-то зловещей улыбкой. — Кто тебе посоветовал обратиться в ту клинику? Подруга? Как ее зовут?

— Никто мне ничего не советовал! И ни в какую клинику мы не ходили. Не знаю, кто тебе что рассказал, но тебя явно ввели в заблуждение. Все было совсем не так. Макса я не… Да я и не знала, что они с Мариной любовники! Тогда не знала. Я догадывалась, что у него есть другая женщина, и очень мучилась, но… А фильм увидела только вчера, майор Бородин принес…

— Значит, фильм уже дошел до милиции?! — горестно воскликнул отчим и всплеснул по-бабьи руками. — Тогда ничего сделать невозможно. С частным детективом еще была надежда договориться, а с милицией гиблое дело. Они обвинят в убийстве меня. Во всех убийствах! Сколько их было? Кто знает, сколько их могло за это время произойти… Я получу пожизненное! — Он обхватил голову ладонями и замер в скорбной позе.

— Не понимаю, чего ты-то боишься? И тогда понять не могла, когда ты выпытывал у меня информацию об отце Марининого ребенка.

Мне было его жалко, но в то же время и противно: трусливые мужчины всегда вызывали во мне отвращение.

— Расскажи все, что знаешь, — попросил отчим и так печально, так безнадежно посмотрел на меня, что отвращение прошло. Захотелось его срочно утешить и как-то так — раз и навсегда. Я даже что-то вроде зачатков любви начала к нему испытывать. А еще захотелось, чтобы он тоже меня пожалел. Он несчастен и я несчастна — мы с ним породнились в своем несчастье, душами сблизились. И я решила все ему рассказать и, может быть, попросить помощи.

— Я не знаю, как фильм попал к Максиму. Это правда, папа, ты должен мне поверить. Фильм полностью повторял наш последний день и самоубийство — все было именно так. Тот день, а особенно вечер, были странными, напоминали какую-то постановку, словно Максим написал пьесу и решил ее разыграть. Но Бородин говорил, что фильм был раньше смерти, что у них есть версия, будто фильм его и убил. Не знаю, может, и так, только мне трудно поверить. Хотя… если он возник раньше, значит, «пьесу» написал кто-то другой. В таком случае объясняются странности. Ее автор — чужой человек, который знал только факты, но не был в курсе деталей нашей жизни. Например, мы с Максимом никогда не праздновали годовщину свадьбы, я никогда не носила красных платьев, мы не пили французское вино «Божоле», мой муж никогда не произносил тостов… Максим вообще в тот вечер говорил совсем не так, как обычно, весь строй его речи был другим. Только я не понимаю… Да нет, все это просто нереально! Фильм такой сделать невозможно! Максим и я в нем как настоящие, как живые. И квартира наша… тут уж до мелочей все схвачено, даже бокалы наши. Разве такое возможно? Мистика, просто мистика!

— Думаю, всему найдется объяснение. Например, вашу квартиру сняли на пленку заранее. Да, скорее всего.

— Но кто, кто мог это сделать? Если не я — а я ничего подобного не делала! — то кто?

— Рассказывай дальше! — нетерпеливо оборвал он меня.

— Максим выбросился из окна, совсем как в фильме, а потом… Марина мне рассказала, что они были любовниками и что ребенок у нее от Макса. И еще, что идея завести ребенка от нее была его. Он сначала Маришку даже и не любил, ради рождения родного ребенка все и затеял.

— Я это знаю. Дальше!

— Знаешь? Откуда? Разве Марина…

— Нет, мне рассказал Никитин, частный детектив, которого нанял Маринин знакомый, Вениамин. Ты его знаешь?

— Веньку? Ну да, пару раз видела, и Маришка о нем рассказывала. Кажется, Вениамин был когда-то в нее влюблен.

— Думаю, до сих пор любит, раз нанял детектива. Марина к нему обратилась по поводу фильма, он ведь компьютерщик, мог пролить свет. То есть она так думала, однако ни черта он не смог! — Отчим нервно крутанулся на стуле. — Ладно, что было дальше?

— У Марины начались преждевременные роды, она испугалась, что может умереть, и мне все рассказала… ну, вроде как исповедалась перед смертью. Да так оно и оказалось, только умерла-то она не во время родов и не из-за них, а… Я ударила ее, когда она мне во всем призналась, вызвала «Скорую» и выбежала из квартиры. Мне было так тяжело, так тяжело, не могу передать! Вот тут-то и началось мое пьянство. Даже не знаю, как такое могло со мной случиться, я ведь раньше никогда не пила, а тут вдруг ударилась в самый настоящий запой. Целую неделю пила, по-черному пила, как заправская алкоголичка, и все время ненавидела сестру и желала ей смерти. Но я ее не… или… Я и сама не знаю! Теперь я опять начала надеяться, что не виновата в ее смерти.

— Так все-таки ты ее убила? — Отчим пронзительно посмотрел на меня — мне стало не по себе.

— Не знаю! В том-то и дело, что я не знаю! Иногда мне кажется, что я, а иногда… возникает такое чувство…

— Но как же ты можешь не знать, убила или нет? Ты, насколько я могу судить, совершенно психически здоровый человек.

— Я не помню, что было в тот вечер! И никак не могу вспомнить, как ни стараюсь. Последнее, что восстанавливается в памяти, — как мы с каким-то парнем едем в машине. Я даже не знаю, что за машина — такси или нет. Мы ехали в машине, я пила коньяк прямо из горлышка и все рассказывала, рассказывала ему про нашу семью, про Макса, про то, как я ненавижу свою сестру и хочу, чтобы она умерла, а ребенок достался мне. Тот парень записал все на диктофон и теперь меня шантажирует, требует тридцать тысяч долларов, а у меня их нет, смогла насобирать только пятнадцать. К завтрашнему вечеру, если я не достану вторую половину суммы, он… он обратится в милицию! У него есть еще какие-то доказательства, что убила я. Наверное, у него нож. У Марины был такой кухонный нож с ручкой под слоновую кость. Я помню свои ощущения… нож был в тот вечер в моей руке. Значит, я в самом деле ее убила? Но тогда почему я этого не помню? А я не помню, не помню! Однако я была у нее — в ее квартире остался мой пиджак от костюма и… в общем множество других следов.

— Ты их уничтожила, когда обнаружила, что сестра убита?

— Нет, я их уничтожила раньше. Вернее, даже не уничтожила, а просто убрала в комнате… в большой комнате, где мы сидели… вероятно, сидели. И убрала потому… в общем, это были следы нашего совместного пьянства: бутылка коньяка — того самого, что пила я в машине, — две рюмки, пепельница, полная моих окурков, Марина ведь не курила, корки от апельсина… Я думала, мама может прийти и увидеть — только потому и убрала. А потом в спальне зазвонил телефон, я пошла туда и увидела Марину.

— И сбежала.

— Да, сбежала. Я была уверена, что сама ее и убила.

— Надо было вызвать милицию и все рассказать. В любом случае это было бы лучше, — жестко произнес отчим. Но тут же немного смягчил тон: — Впрочем, однажды я тоже совершил ошибку. Хотя нет, не ошибку, в тот момент я сделал все правильно, потому что догадался, кто виновник.

— О чем ты, папа?

— Потом я, может быть, тебе расскажу. — Отчим нахмурился, помолчал. — Не сейчас, потом. Вероятно, все и так теперь всплывет. Зря и тогда я скрыл, зря избавил его от заслуженного наказания. Избавил, — отчим горько усмехнулся, — и бросил, не смог жить под одной крышей с чудовищем. И сделал из него в результате самого настоящего монстра. — Он опять немного помолчал. — Ладно, рассказывай дальше.

— Я ехала в машине домой, убегала, убегала. И тут в первый раз позвонил тот парень, шантажист. Включил запись моих пьяных излияний и сказал, что знает: Марину убила я. И добавил еще, что может это доказать.

— И ты бросилась собирать деньги?

— Нет, не бросилась, он ведь и сумму тогда, в первом разговоре, не назвал, о деньгах вообще не было речи. Я отправилась в бар. В тот самый бар, где мы с ним встретились.

— Разумно, ничего не скажешь!

— Я не пить туда пошла, а… Мне во что бы то ни стало нужно было вспомнить, восстановить события предыдущего вечера, и я подумала, что та же самая обстановка мне поможет. Но ничего не вышло, вспомнить я так и не смогла.

— Где ты с ним познакомилась?

— С шантажистом?

— Хм, шантажист… Говорю же тебе, он убийца!

— Тем не менее он меня шантажирует.

— Думаю, это какой-то тонкий ход с его стороны. Или шантажирует тебя не он, а кто-то другой. Тебя могли видеть соседи Марины, сопоставить и начать шантажировать.

— Да? — Такая мысль мне почему-то не приходила в голову. — Нет, не складывается — у него же пленка с записью моей пьяной исповеди. Ни у кого из соседей ее быть не могло, я ему изливалась.

— Ну да, верно. Так где ты с ним познакомилась? Ты почему-то упорно уходишь от ответа на мой вопрос.

— Вовсе не ухожу. Просто я до конца и сама не помню. Наверное, он подсел ко мне в баре. Или я к нему подсела. В тот период мне постоянно хотелось с кем-нибудь общаться. Вернее, не общаться, а… в общем, мне просто необходим был исповедник, человек, который просто бы меня выслушал.

— Почему же ты не пришла к нам с мамой?

— Как почему? Ты же сам прекрасно понимаешь, почему: не те у нас всегда были отношения, мне ведь не нравоучения были нужны, а просто хотелось высказаться, выплакаться, выкричать из души свою боль. Да и не могла я вам определенных вещей рассказать. Маме рассказать о Марине с Максимом? Как ты себе это представляешь?

— Да, ты права. Ей и сейчас мы ничего не скажем. Хорошо? — Отчим просительно на меня посмотрел. — Ей ведь будет очень тяжело такое услышать, непереносимо тяжело.

— Конечно, не скажем, само собой! А она не знает?

— Нет, я с Никитиным на кухне разговаривал, Тамара спала.

— Только… — Я вдруг опять осознала весь ужас своего положения. О чем мы с отчимом договариваемся, боже мой! Меня же не сегодня-завтра арестуют, обвинят в убийстве, а я боюсь, что мама узнает о связи Маришки с Максом. — Они ей сами все расскажут.

— Ты имеешь в виду милицию?

— Кого же еще! Шантажист, раз я не смогу ему заплатить, у меня ведь только половина суммы…

— К шантажисту на встречу мы поедем вместе. Деньги, думаю, если моя догадка верна, вообще не понадобятся. Но… лучше бы я ошибался!

Отчим опять ужасно расстроился, мой бывший нелюбимый отчим, и мне опять его стало жалко, потому что нелюбимым он быть перестал сегодня вечером, почти ночью, когда кошмар мой достиг высшей точки. Мы с ним породнились душами: у него ведь есть свой кошмар, и он, как и мой, достиг высшей точки. Я подошла к отчиму и обняла его за плечи, и он меня тоже обнял, и тогда я вдруг ощутила себя маленькой девочкой у нее тьма ее детских несчастий, и вот она приходит к своему отцу и все ему рассказывает. У меня никогда не было отца! То есть он был, но в таком глубоком детстве, что я совсем забыла, как это вообще — иметь отца.

— Спасибо, папа! — Я прижалась виском к его щеке, и мне показалось, что вся боль уходит из головы, из души. Душу можно вылечить! Вот что я поняла в тот миг. Можно, еще как можно! Нужно, только чтобы тебя кто-то любил и ты кого-то любила. Вот и все. Какой простой рецепт!

— Вот что, Наталья… — Отчим вдруг отстранился, и мне стало обидно и горько. — Я тебе помогу, постараюсь сделать все, что от меня будет зависеть. Ты даже представить себе не можешь, что это значит и как мне трудно… Я сейчас — только что! — принял решение. Да, я это сделаю, ради тебя и твоей матери, которую люблю больше всего на свете. Но мы должны выяснить, обязательно выяснить для самих себя, виновна ли ты в смерти Марины. Постарайся вспомнить.

— Вспоминала! — Я села на диван от него подальше, он мне опять стал неприятен. — Не могу вспомнить. Все факты указывают на то, что я там была и убила, но я ничего такого совершенно не помню!

— Так бывает, но крайне редко. Гораздо реже, чем хотят представить. Я имею в виду, редко бывает у здоровых людей, а ты совершенно здорова. Значит, ты либо обманываешь меня, либо себя…

— Я не обманываю!

— В таком случае, вероятней всего, ты не убивала.

Я ему поверила. Сразу поверила. И опять ощутила то блаженное состояние своей невиновности, но уже без всякой горечи и боли.

— У меня есть небольшие сбережения, тысяч десять наберется. Да больше, думаю, и не понадобится. Мы наймем частного детектива. Никитин показался мне вполне толковым парнем, и по душевным качествам он, кажется, человек неплохой, хоть разговор, который происходил между нами, был мне крайне неприятен и тяжел. Мы наймем детектива — на милицию надежды никакой! — и он выяснит, кто заказал Максима.

— Ты считаешь, что его кто-то заказал?

— Иначе быть не может.

— А Марину?

— Скорее всего, ее убили потому, что Максим переслал ей фильм и она обратилась к Вениамину. Наверное, об этом как-то узнали.

— Но зачем Максима убили таким сложным способом? Если он кому-то помешал — хотя я даже представить не могу, кому и чем он мог помешать, — могли ведь просто застрелить.

— Думаю, именно затем, чтобы на заказную его смерть не походила. Милиция ведь даже не заподозрила убийства.

— Ну… они пытались выяснить, дело завели.

— Нет, если бы они что-то заподозрили, то и стали бы копать, а так… Никитин найдет заказчика. А исполнителя… — Отчим запнулся, губы его задрожали, мне показалось, что он сейчас заплачет. — Исполнителя я им сдам, — выдохнул он и откинулся на спинку стула, как будто тело его без опоры не могло больше удержаться.

— Ты его знаешь? — тихо-тихо спросила я, почувствовав, что тут-то и заключается для него главное страдание.

— Знаю. — Отчим немного помолчал, словно собираясь с силами или раздумывая, говорить или нет. — Он мой сын.

Мы просто снимаем кино. Если повторить эту волшебную фразу десять раз подряд, станет легче. Я проверяла — повторяла каждый раз после завершения очередного Димкиного фильма, после завершения очередного Димкиного убийства. Садилась к окну, закрывала глаза и начинала повторять, твердить как заклинание: «Мы просто снимаем кино. Мы просто снимаем…» Привычка садиться к окну, когда все так плохо, так плохо, что хуже и быть не может, осталась с детства. Во дворе гуляла Юля — она была там всегда — ее существование примиряло меня с жизнью, делало ее терпимой при любых обстоятельствах. Теперь ее нет, а мы снимаем кино.

Вот и еще один фильм завершен, десятый по счету. Десять смертей плюс три, которые не увековечились в кадрах. Всего тринадцать — несчастливое число. Димка скажет: надо срочно довести до четырнадцати, а то нам не повезет, — с недавнего времени он стал суеверен. Нет, не скажет, уже не скажет, потому что четырнадцатая смерть услужливо протянула уже свою руку.

Я приоткрыла глаза, чуть-чуть, на маленькую щелочку, воровски посмотрела во двор. Глупо! Зачем я себя обманываю? Там нет никого. Да и двор этот — не тот двор, мы давно переехали. Не от воспоминаний убегая, а для того, чтобы снимать кино. Юли нет, Юли больше нет, ни здесь, ни в каком другом дворе. Нигде ее нет. Потому что…

Я прижата к раскаленной крыше — Димка подмял меня под себя, навалился всем телом и не отпускает. Он что-то кричит, но я не понимаю что, совсем не понимаю, потому что бордюр пуст, на бордюре не сидит больше Юля. Наконец мне удается сбросить с себя Димку, я встаю на колени и ползу к краю крыши.

— Не надо! Не надо, Динка! — Он обхватывает меня за шею, как будто собирается задушить, и тянет назад. Я не удерживаю равновесия и падаю на спину, Димка снова наваливается сверху, прижимает мои руки к телу, чтобы не могла вырваться. — Нельзя туда, Динка! Туда нельзя! — Лицо его, красное и потное от напряжения, нависает надо мной. — Все, все, все! Все кончилось, успокойся, я прошу тебя, Динка!

Я рвусь, рвусь, рвусь, хочу ударить головой, разбить ненавистное его лицо, но силы кончаются. Я просто лежу, тяжело дышу. Димка тоже тяжело дышит, но не ослабляет хватку еще долго. Большой и сильный Димка, убийца Димка!

— Диночка, успокойся, все прошло, все кончилось, — повторяет он свою бессмысленную фразу.

Как тут можно успокоиться, когда бордюр пуст… когда Юля… когда мои брат…

— Сволочь! Мразь! — рычу я в его разгоряченное лицо и не знаю, что еще можно добавить, что предпринять.

— Пойдем домой, я отведу тебя. Позвоню папе. — Димка поднимает меня, просунув руку под плечи. — Тебе здесь нельзя оставаться.

Я не хочу, чтобы он меня вел, не хочу, чтобы он звонил папе, я ничего не хочу, я жить не хочу!

Но мы идем, спускаемся по железной грохочущей лестнице, Димка вталкивает меня в квартиру, закрывает дверь на два замка.

Я слышу сирену «Скорой помощи». Я слышу звук льющейся воды. Обнаруживаю, что Димки нет рядом — можно бежать, бежать. Но куда бежать, я не знаю. На крышу? Нет, больше там делать нечего, бордюр пуст. Во двор? Нет, больше там делать нечего, Юля не ждет меня.

— Динка!

Мой брат вышел из ванной, взял меня за руку, повел куда-то. Ну да, в ванную и повел. Закрыл дверь на защелку, сорвал с меня платье, посадил в ванну. Вода оказалась невыносимо холодной. Что он делает? Хочет меня утопить?

В уши набралась вода, в нос набралась вода, глаза ослепли… Внутри все содрогнулось от холода и ужаса.

— Вот и все, Динка, все прошло, все кончилось, — говорит он опять свою бессмысленную фразу, вытаскивает меня из ванны, растирает полотенцем. — Успокоилась, да?

Вот что, оказывается, это было: успокоительная процедура, он в холодной воде меня искупал, чтобы пришла в себя. Ну и дурак же он, Димка!

Он надевает на меня большой махровый халат — остался от мамы — и ведет в нашу комнату. Усаживает на кровать, садится рядом, вплотную, обнимает за плечи.

— Это был просто несчастный случай, — тихо, вполголоса говорит Димка и осторожно гладит меня по голове.

— Это было убийство! — громко, во весь голос выкрикиваю я и отбрасываю Димкину руку.

— Нет, это был несчастный случай, — убеждает меня мой брат. — Она испугалась, потеряла равновесие и упала, а я не успел, не смог…

— Ты успел, ты успел, ты успел как раз вовремя! Зачем ты пришел, зачем?

— Тебе нельзя было с ней общаться. — Димка берет меня за руку, держит крепко, чтобы я не вырвалась.

— Тебе нельзя было ее убивать! — Я вырываюсь, пытаюсь убежать из комнаты, он меня догоняет, обхватывает поперек туловища, тащит к кровати.

— Я не убивал, что ты, Динка! Я ведь не…

— Только не надо мне говорить про несчастный случай! Не надо, не надо! «Это был несчастный случай!» «Это был церукал!» — визжу я, как тогда Димка, передразнивая его голос. — Нет, это был не церукал. И это был не несчастный случай.

Димка отступает, глаза его кровоточат болью, руки повисают вдоль туловища, словно ему перебили сухожилия.

— Я не… Это был… Ты ведь знаешь, Динка, ты ведь все знаешь. Зачем ты, зачем? Зачем ты меня так мучаешь? Ты ведь знаешь…

— Да, я знаю! — ору я в его страдающие глаза, мне его ни капельки не жалко. — В том-то и дело, что знаю! Ты не должен был ее трогать, не должен, не должен!

Он тоже делает попытку выбежать из комнаты, как недавно я, но не выбегает, остается, отходит к окну. Стоит там и молчит. Наверное, придумывает новое оправдание. Я тоже молчу. Сижу и молчу.

— Послушай, Динка… — Он наконец поворачивается ко мне. — То, что произошло, все равно, как ни назови, — для нее выход. И для нас с тобой тоже. Юля была обречена всю жизнь мучиться, а тебе нельзя было с ней общаться.

— Она не мучилась, нисколько не мучилась! Она жила, любила играть со мной в мяч, радовалась, когда мы забирались на крышу, обожала конфеты «Райская пенка». Я обещала повезти ее на кладбище!

— Повезешь! — Димка зло усмехается, хочет добавить еще что-то такое же жестокое, но сдерживается, отворачивается к окну и опять замолкает.

Я ложусь на кровать, тоже отворачиваюсь от него к стене. Мне очень больно и плохо. Потому что Димка — мой брат, потому что брат мой — убийца. И Юли нет, и некому будет высказать, не за кем наблюдать из окна. Двор, наш двор, опустел навсегда.

Сквозь щелочку чуть-чуть приоткрытых глаз мне почти ничего не видно — во дворе словно сумерки. Нет, это больше похоже на затмение солнца: скамейка, трава, кусты, асфальтовая дорожка — все расплывчато, подернуто темной дымкой. На дорожке возникает какое-то движение. Велосипед… Так не бывает, так не может быть! Юля… Но ведь двор-то другой, здесь она не может появиться!

Глаза мои невольно раскрываются шире. На велосипеде девочка. Она еще очень плохо катается, движения ее неуверенны и неуклюжи. Вот подскакивает на какой-то неровности, кренится вбок…

Услужливое воображение дорисовывает бейсболку и куртку. Вот сейчас раздастся ужасный грохот, как будто с машины сбросили листовое железо. Лицо велосипедистки будет разбито, рука неестественно выгнута, но она улыбнется и станет улыбаться все время, пока…

Велосипед выровнялся и поехал дальше по дорожке — падения не произошло. Повторения не произошло. Да я ведь знаю эту девочку, она живет в доме напротив. Обыкновенная девочка, кажется, ее зовут Аленка. Я не стану с ней заводить знакомства, пусть себе катается, осваивает технику велосипедовождения. Потому что Димке наше знакомство может не понравиться, и тогда…

Нет, знакомиться с девочкой не опасно, она слишком маленькая, живет под опекой и недремлющей охраной родителей, и значит, как материал для фильма не годится. А Димку теперь интересует только это наше кино. Но все равно лучше не испытывать судьбу.

Материал для фильма! Боже мой, что я говорю, о чем я думаю? Ведь все не так! Нет никакого материала, есть люди, для которых нет другого выхода, кроме смерти. Да-да, Димка так мне и объяснял и продолжает объяснять, и я каждый раз соглашаюсь. Как он это называет? Своего рода эвтаназия. Да, я соглашаюсь и буду соглашаться дальше, потому что Димка — мой брат. И никакой он не убийца, мы снимаем кино, мы просто снимаем кино и никому не причиняем зла.

Закрыть глаза и повторять, повторять, повторять! Мы просто снимаем кино, мы просто снимаем кино, мы просто… А тогда был просто несчастный случай, ведь я в конце концов поверила Димке, не безвольно дала себя убедить, а по-настоящему поверила. Потому что тогда в самом деле был только несчастный случай. И с церукалом, и… потом…

В том-то и дело! Виноват был в маминой смерти вовсе не Димка — то, что в бутылочке из-под церукала оказалось снотворное, — действительно только несчастный случай. А истинный убийца… Он был наказан! Димка убил его за то, что из-за него погибла наша мать. Кровная месть — вот как это называется. И я не осудила его за нее. И даже отец, когда Димка все рассказал, не осудил. Не осудил… только жить с нами вместе больше не смог… потому что…

Потому что никакая это была не кровная месть!

Я забываюсь, я предаю Димку. Надо повторять, повторять, не отлынивать, повторять спасительную фразу о том, что мы просто…

Не помогает фраза! Да, по существу, никогда и не помогала. Самообман она, придуманная мною фраза. Я ведь знаю и помню, что Димка убий… Да, убийца, убийца, убийца, настоящий маньяк! Ему нравится убивать, поэтому мы и снимаем кино.

Все не совсем так. Маму и Юлю он убил не потому. Да и дядю Толю тоже. Они все на разных этапах жизни мешали ему владеть мною безраздельно, представляли угрозу, что я могу от Димки отдалиться. От них он избавлялся, а не убивал для удовольствия. Он тогда и не знал, что от убийства можно получать удовольствие. Удовольствие получать Димка начал гораздо позже, когда подслушал… нет, потом, когда украл… нет, нет, не тогда, а несколько лет спустя.

Мы переживали Юлину смерть долго и мучительно. Димка страдал не меньше меня, только, я думаю, мучился он не от того, что Юлю убил, что совершил убийство, а от того, что меня не смог вернуть — наоборот, я отдалилась от него еще больше, гораздо больше! Я ненавидела Димку, просто физически не могла выносить его рядом. А он как нарочно — да, конечно, нарочно! — постоянно торчал дома. Конную секцию бросил, ни к кому из своих одноклассников не ходил. Когда возникала необходимость пойти в магазин, тащил меня с собой.

Помню, особенно непереносимыми были для меня Димкины прикосновения. Раньше я и не знала, что люди так часто друг с другом соприкасаются. Часто, ужасно часто, оказывается! Особенно если живут бок о бок. А мы с Димкой именно бок о бок и жили. И соприкасались тысячи раз на день. «Дина, ты не могла бы подержать сумку, а то я никак не могу найти ключи», — говорит он и тянет ко мне руку и притрагивается к моей ладони. Я брезгливо отдергиваю ее, беру сумку за дно, чтобы еще раз не столкнуться с его рукой, и все равно сталкиваюсь. «Динка, у тебя пуговица оторвалась, нашел на полу, вот, возьми»… — Я пытаюсь взять ее за самый край, но прикосновения рук избежать не удается. Димка нечаянно наступает мне на ногу, когда утром мы топчемся на одном пятачке, заправляя постели, и мою ногу весь день сводит судорогой омерзения. Мы сталкиваемся спинами, когда одеваемся в прихожей, и меня выворачивает от отвращения. Я живу с убийцей в одной комнате, в одной квартире, мы едим за одним столом, спим на соседних кроватях. Нам приходится разговаривать. От всего этого можно сойти с ума, но я нахожу другой выход: опять, как и тогда, в случае с мамой, позволяю ему себя уговорить, убедить.

— Это был просто несчастный случай, — опять говорит Димка. В который раз говорит? Наверное, в тысячный. И тянет руку, чтобы осторожно погладить меня по голове. И боится, и ждет, что я в тысячный, наверное, раз отброшу его руку и выкрикну: «Это было убийство!» Но я вдруг соглашаюсь:

— Да, это был просто несчастный случай.

Рука его в удивлении замирает на полпути, не дотянувшись до моей головы. Рука его замирает, а я получаю передышку — на несколько мгновений, чтобы собраться с силами и продолжить:

— Она испугалась, ты не успел, ты ничего не смог сделать.

Димка, бедный мой уставший Димка, не верит. Думает в первую минуту, что я издеваюсь. Но я ему улыбаюсь, сама протягиваю руки…

Что тогда сделалось с Димкой! Я никогда не видела, чтобы человек был так безумно счастлив. Он пришел в невероятный восторг, бросился ко мне, сжал в объятиях крепко-крепко — мне даже стало больно… Хотел что-то сказать, но не смог, задохнулся от счастья. Но я и так его поняла, перевела его задыхающиеся всхлипы на общечеловеческий язык, как когда-то переводила Юлино мычание: Динка, Динка, я люблю тебя больше всего на свете, ты же видишь, что без тебя я жить не могу, как хорошо, что ты смогла меня простить, теперь мы снова наконец-то вместе, от этого можно сойти с ума, но я не сойду, я найду другой выход: я залюблю тебя до смерти и никогда, слышишь, никогда больше от себя не отпущу!

— Ты ни в чем не виноват, — закрепила я наше с Димкой примирение, окончательно предав маму и Юлю. — Виновата я…

— Нет-нет, Диночка, что ты?! — Он испуганно замахал на меня рукой. — В чем ты можешь быть виновата?

— Из-за меня мы так долго были не вместе. Я тебя так мучила!

— Но теперь все прошло, теперь все будет хорошо, теперь мы никогда не станем ссориться. Правда?

— Да.

Я совсем не была в этом уверена, совсем не была. А Димка обрадовался, так обрадовался! Он бегал кругами по нашей комнате, как глупый жизнерадостный щенок, вновь обретший потерянного было хозяина, и не знал, что бы такое придумать — ведь для него наступил праздник, и его следовало как-то отпраздновать.

— Дин… — Димка остановился, склонил голову набок — ну точно, щенок! — Не хочешь сходить в кино? Сто лет ведь не были.

— В кино? — Я решила ему подыграть, засмеялась восторженно, подпрыгнула и закричала: — А что, ты здорово придумал, Димка! Пойдем в кино!

Вместе мы тогда пробыли долго, года полтора или даже больше. Так долго, что уже не только Димка, я и сама начала верить: теперь так будет всегда.

Всегда не получилось. Возник дядя Толя. Его папа вклинил между нами. Однажды за завтраком — иногда мы все-таки завтракали втроем — папа сказал, что его беспокоит мое поведение (а я и не знала, не догадывалась даже, что его может что-то беспокоить, кроме работы), что я замкнута, слишком нервна и возбудима, что меня необходимо показать психиатру, тем более… Он не договорил, что «тем более», но мы с Димкой и так поняли: он имел в виду маму и мою дурную наследственность. Я поперхнулась кофе со сливками, который пила, так меня удивила и — ну да, обрадовала! — его забота. А папа тут же бросился звонить, и на следующий день мы с Димкой отправились к дяде Толе.

Мы его хорошо знали, дядю Толю, коллегу и единственного друга отца, и относились к нему неплохо. В отличие от папы, он всегда улыбался, шутил, часто заговаривал с нами. Именно он устроил так, чтобы я и мама могли беспрепятственно общаться, ему казалось, что я на нее действую благотворно. На маминых похоронах он плакал, причем, на мой взгляд, куда искреннее папы.

Так что я ничего не имела против визита к дяде Толе. И Димка сначала ничего не имел против.

Дядя Толя нас ждал. Вернее, не нас, а меня, одну меня, без сопровождения. Он смешно замахал на Димку руками, как курица крыльями, и весело закричал:

— Э, нет! Так не пойдет, Дмитрий Борисович! Я привык работать с пациентом один на один. Вы, сударь, здесь лишний. А ты, Дина, проходи в комнату. — Но тут он заметил, как побледнел Димка, и стал его успокаивать: — Да ты не бойся, ничего с твоей сестрой не случится.

— Но, дядя Толя… — Димка вцепился в мою руку, не желая меня отпускать. — Мы же вместе…

— Вместе? — Он внимательно посмотрел на брата. — Не думаю, что вместе. Тебе, мой друг, психотерапевтические сеансы ни к чему, ты совершенно здоров.

— Я и не думал… Я просто хотел… Я мог бы подождать…

— Ты, может быть, мог бы, да я не могу. Гипноз — почти интимная вещь, он не терпит свидетелей. Но ты не волнуйся, — хлопнул он Димку по плечу, — через час я ее отпущу. Или, — дядя Толя перевел на меня смеющиеся глаза, — Дина меня боится? А, Дин, признайся, боишься?

Я призналась, что совсем его не боюсь. С чего бы вдруг? И предстоящего гипноза тоже не боюсь. Димка, оставшись без моей поддержки, совсем сник. Мы договорились встретиться через час на остановке.

Не знаю, где мой брат провел этот час, что делал, о чем думал. Знаю лишь одно: выставив Димку за дверь, дядя Толя подписал себе приговор. Димка его возненавидел. И наши сеансы возненавидел — первый и будущие. И мне стало ясно, что пройдет немного времени, и опять приключится несчастный случай.

Нет, не так. Все это ясно теперь взрослой Динке, пережившей столько Димкиных эвтаназий, прожившей столько смертей в Димкиных фильмах. А тогда ничего мне не было ясно.

Дядя Толя напоил меня чаем. Вытащил из глубины шкафа старинную, тончайшего фарфора, почти невесомую чашку и сказал, что теперь она будет только моя, только мне можно пить из нее чай, он больше никому не позволит. Потом усадил меня в глубокое кресло, задернул шторы, зажег торшер и маленький светильник над диваном. А потом… Больше всего это напоминало наши разговоры с мамой, если бы мы вместе умерли, одновременно уснули и оказались в раю — разговоры на облаке. Я не помнила, о чем именно мы с ним говорили, осталось только приятное ощущение освобождения и легкости. Наверное, на какое-то время я отключилась или уснула, потому что, когда вдруг очнулась, не сразу сообразила, где я и кто такой мужчина, который сидит передо мной на корточках со странным выражением на лице. В улыбке его было что-то Димкино, но в то же время он как будто чего-то опасался. Меня он опасался, понимаю я теперешняя. А тогда я медленно встала, он тоже поднялся, взял меня двумя руками за плечи, усадил назад, в кресло, и проговорил хриплым каким-то голосом, словно сам был со сна:

— Вот ты, оказывается, какая интересная девочка… Но мы никому об этом не расскажем, это будет наша с тобой тайна.

Я ничего не поняла из его слов, спросила, что он имеет в виду, но он не стал объяснять, тряхнул головой, засмеялся, сделал какой-то потешный звук губами и превратился в обычного дядю Толю, каким я его знала с детства. Мы договорились, что я буду приходить к нему два раза в неделю. Совсем как когда-то к маме в больницу, отметила я про себя, даже не знаю почему.

Димку я увидела издалека. Он кружил вокруг остановки, он был в бешенстве. Заметив меня, брат подбежал, грубо схватил за руку, притянул к себе, ткнулся носом в волосы, жадно вдохнул, словно хотел убедиться, не изменился ли мой запах, словно хотел проверить, осталась ли я той же его Динкой, словно хотел удостовериться, что я — его сестра, что меня не подменили. Потом толкнул на скамейку и начал допрос с пристрастием: что делал со мной дядя Толя, о чем мы с ним говорили? Я рассказала, что мы пили чай, а потом дядя Толя ввел меня в гипнотический сон. Фразу об интересной девочке и о нашей общей с дядей Толей тайне я, конечно, утаила: Димка и так был расстроен.

Всю дорогу до дома он дулся и со мной больше не разговаривал. Я тоже молчала — ломала голову, пытаясь понять, что имел в виду дядя Толя.

Ту же фразу дядя Толя говорил мне потом еще много раз. Собственно, каждый сеанс ею заканчивался. Мне льстило, что такой взрослый, такой умный человек считает меня интересной девочкой, но понять, что он подразумевает, я все никак не могла. Как не могла понять, почему он ко мне так относится: с большим интересом, с огромной нежностью, но одновременно с какой-то необъяснимой опаской. Мне тогда только исполнилось тринадцать, никакого жизненного опыта, если не считать двух смертей — мамы и Юли (бабушкину смерть я давно перестала учитывать, бабушкина смерть была из другой оперы), — у меня не было. Понять не могла, а спросить не решалась, но объяснения все же требовались, и тогда я придумала их сама — глупые объяснения, какие только и в состоянии придумать тринадцатилетняя дурочка, лишенная жизненного опыта. Я вообразила, что мама с дядей Толей были любовниками. Зажмурилась от собственной глупости и пошла еще дальше: решила, что я — дочь дяди Толи.

Господи, как же я была не права! Месяца через три дядя Толя раскрыл мне тайну, сам, по собственной инициативе. Почему ждал так долго, не знаю, может быть, хотел увериться в моей надежности.

Я, как обычно прошла на кухню, и мы стали пить чай. И вдруг дядя Толя объявил:

— Все, Диночка, с сегодняшнего дня никакого гипноза.

Выдал фразу и замолчал. Как сейчас помню: сидит, пялится в окно, жует губами, словно хочет распробовать что-то вкусное, но у него насморк, и потому не получается, и молчит. Убил наповал и отступил, даже не удосуживается никаких объяснений дать. А мне-то что теперь делать? Без того, к чему я уже успела привыкнуть, без его глубокого-глубокого, как пропасть, кресла, без своих глубоких-глубоких, как бездна, снов, без наших с ним разговоров, которые отчасти смогли заменить…

— Почему? — Я резко вскочила, чашка моя опрокинулась набок, покатилась, расплескивая чай, докатилась до края стола, упала на пол и разбилась на множество осколков. — Почему? — закричала я и топнула — один осколок глубоко впился в ногу, но я не обратила на это внимания и снова топнула. — Почему, почему, почему? — Под ногой образовалась лужица крови, но боли я так и не почувствовала и все била и била ногой, как заводная лошадка, у которой испортился механизм, и потому остановить ее никак не удается.

— Дина! — Дядя Толя наконец соизволил повернуться ко мне. — Дина, прекрати! — Он поднялся с табуретки, подошел, присел на корточки, поставил мою бешеную ногу себе на колено. — Что ты делаешь, дурочка? Вон как глубоко вошел осколок.

— Почему больше не будет гипноза? — Я потянула ногу к себе, но он не выпустил.

— Я все тебе объясню, но сначала успокойся. Пока ты в таком состоянии, разговаривать невозможно. Сядь!

Он усадил меня, стянул носок, ловко вытащил осколок, залил рану какой-то белой жидкостью, залепил пластырем.

— «Вот и вылечил он их, Лимпопо!» — продекламировал дядя Толя и поцеловал меня в коленку. — Сумасшедшая девочка! Ну чего ты так взбеленилась? Вон и чашку разбила, а ведь это была твоя чашка.

— Если вы больше не хотите со мной заниматься, какая разница? — Я заплакала. — Если я больше сюда не приду… если мы больше… — Я со всего размаху плюхнулась лицом на стол. — Все равно, все равно, все равно! — Теперь рука моя, как заводная, билась о стол.

— Успокойся, Дина! Немедленно успокойся! — Дядя Толя накапал в рюмку валерьянки, заставил выпить — все совершенно спокойно. И его спокойствие особенно выводило меня из себя. — Вот так, умница. Ладно, посиди пока, я сейчас приду. — Он чему-то усмехнулся и вышел из кухни.

Куда он пошел, черт возьми? Да ясно куда: звонить папе, чтобы приехал и забрал свою сумасшедшую дочь, которая устроила истерику точно так же, как всегда устраивала ее сумасшедшая мать. Но почему, почему, почему он не хочет больше со мной заниматься? Я ему надоела? Но он ведь ко мне относился, как… может быть, я и правда его дочь… Наверное, Димка наплел что-то папе, а тот поговорил с дядей Толей, и они решили все отменить. Какая же сволочь Димка! Всегда он вмешивался в мою жизнь, всегда ее портил! Вот приду домой и убью его!

Дядя Толя вернулся на кухню. В одной руке он держал веник, в другой почему-то магнитофон.

— А он зачем? — ткнула я пальцем в магнитофон. — Мы будем слушать музыку?

— Нет, не музыку. — Дядя Толя поставил магнитофон на холодильник. — Мы будем слушать нечто совершенно другое. Думаю, тебе понравится то, что мы будем слушать, но сначала… Требуется небольшое предисловие. И маленькая артподготовка.

— Какая еще артподготовка? — Я хмуро на него посмотрела, покачивая ногой с пластырем на пятке — носок лежал у меня в кармане джинсов, и ноге было холодно. — Вы позвонили папе?

— Папе? Нет. Зачем бы мне ему звонить?

— Я подумала…

— Он нам здесь совсем ни к чему, твой папа. — Дядя Толя мне подмигнул, нагнулся, чтобы подмести осколки, выбросил их в ведро, поставил веник в угол. — Налить тебе еще чаю?

— Так ведь чашка разбилась, — тоже подмигнула ему я. — Разбилась чашка-то.

— Разбилась. Можно даже посчитать это символом. Не знаю вот только, хорошим или плохим. Но будем считать, что хорошим. А чашек, — он повернулся, открыл шкаф, — у меня еще много. Посмотри, тебе какая больше нравится?

Я подошла, прихрамывая, к шкафу, на полке стояло штук десять самых разнообразных чашек, но все они были совершенно обыкновенные.

— Можно вон эту, с ромашками? — равнодушно ткнула я в одну из них.

Он налил мне чаю — вода успела остыть, и чай был еле теплый, я такой не люблю, в нем сахар плохо растворяется, на дне остается сиропный осадок. Но пришлось пить — не хотелось понапрасну нервировать дядю Толю, и так я тут устроила черт знает что.

— Ну ты как? Успокоилась? Или, может, еще валерьянки накапать?

— Не надо, все в порядке. — Я независимо шмыгнула носом. — Совершенно успокоилась и готова выслушать, почему больше не будет гипноза и зачем нам магнитофон.

— Умница! Ты верно связала магнитофон и отмену наших сеансов. Одно с другим действительно связано. Гипноза больше не будет, но будет нечто принципиально иное. — Дядя Толя немного помолчал. — Я о тебе узнал все, что было не так-то просто: ты очень цеплялась за свою тайну, ни за что не хотела ее выдавать. А о том, что тайна у тебя имеется, я понял сразу.

— Тайна? — Я ужасно испугалась. — У меня нет никакой тайны.

— Есть, Диночка, есть. Теперь о ней узнал еще и я. Теперь ведь нас трое, да? Или, кроме меня и твоего брата, ее еще кто-то знает? Отец? Нет?

— Папа не знает. И… я не понимаю! Что я вам рассказала под гипнозом?

— Все.

— Неправда! То есть… Не знаю, что я вам рассказала, но все равно — неправда!

— Правда, Диночка, правда. Хотя все зависит от того, что именно считать правдой. Правду ведь всегда можно перевернуть, да? — Он меня обнял одной рукой, наклонился к самому уху. — Я теперь о тебе знаю все, абсолютно все. И то, что больше всего на свете ты боишься несчастных случаев, но любишь играть в смерть, упиваться ею, жить в смерти. Тебе нравилось разговаривать с мамой, и с Юлей ты подружилась только для того, чтобы говорить с ней о смерти.

— Неправда! Я Юлю любила! Мне нравилось играть с ней в мяч, мне нравилось просто с ней быть, она меня понимала!

— Ну, ну, ну… — Он похлопал меня по спине. — Что могла понимать больная девочка?

— Она все понимала! Побольше многих!

— Юля была удобной жертвой для твоих разговоров, только и всего. Ее проще всех было приручить. Ты хотела взлелеять в ней любовь к смерти, но не успела. Да у тебя все равно бы ничего не получилось — Юля для такого совершенно не годится. Видишь, — улыбнулся дядя Толя печально, — я в самом деле все знаю, даже больше в чем-то, чем ты сама. А с мамой у тебя… Ты очень любила маму, и она тебя очень любила, и потому…

— Нет! Все было не так! Все было совсем не так! Это и в самом деле был несчастный случай! Димка…

— Ты хочешь сказать, что Дима тут ни при чем? Не надо, Диночка, переворачивать правду. Еще раз повторяю: я знаю все, — жестко проговорил он.

— И что теперь?

Зачем спрашивать? Ясно и так: он все расскажет, всем все расскажет, и отцу, и милиции, а значит, Димку посадят в тюрьму, и Димка в тюрьме умрет. А может, отец этого и хотел, — узнать правду, потому и отправил меня к дяде Толе, чтобы он ее вызнал.

— А сама-то ты как думаешь?

— Вы уже вызвали милицию?

— Милицию? — кажется, он удивился. — Зачем?

— Не притворяйтесь! Вы вызвали милицию, Димку, наверное, уже увезли.

— Димку?

— Но тогда вот что: ведите в милицию и меня, пусть меня тоже посадят в тюрьму, вместе с Димкой. Нет, не так! Я скажу, что убила их я, пусть меня одну посадят, а Димку выпустят. Потому что он ведь из-за меня, из-за меня…

— Не надо, Диночка, к чему идти на такие жертвы? — Он погладил меня по волосам. — Глупая моя девочка, сумасшедшая моя девочка… Как же ты похожа на свою маму, просто оторопь иногда берет!

— В смысле, я такая же сумасшедшая, вы хотите сказать?

— Прекрасная сумасшедшая! Самая интересная, самая умная, самая разумная из всех известных мне интересных-умных-разумных безумцев. — Он поцеловал меня в макушку. — Неужели ты подумала, что я могу выдать твою тайну, да еще и в милицию позвонить?

— А вы разве…

— Нет, конечно, нет! К чему нам милиция? Мы ведь сами справимся, со всеми нашими проблемами разберемся.

— Нет никаких проблем! Был обычный несчастный случай!

— Конечно, несчастный случай, ситуация, вышедшая из-под контроля. Но теперь я стану контролировать все ситуации, и больше никаких непредвиденных случаев не будет. Только ты должна мне полностью довериться, хорошо? Что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю… я думаю, что я ваша дочь, — вдруг ни с того ни с сего брякнула я.

— Дочь? — Дядя Толя наморщил лоб. — В каком смысле?

— В таком. Я думаю, что вы с моей мамой… ну… — я замялась, — в общем, были любовниками.

— Любовниками? Мы? — Дядя Толя оглушительно расхохотался. — Ну ты даешь! С чего ты взяла, что мы были любовниками? Дичь какая-то! Хотя, пожалуй, ты не так и не права! Нет, любовниками в физическом плане мы никогда не были, насчет своего происхождения можешь быть совершенно уверена. Но в духовном… не знаю, как тебе объяснить, нас с твоей мамой сближало то, что меня так заинтересовало в тебе — любовь к смерти, интерес к смерти. Да-да, не удивляйся, меня тоже всегда живо интересовала смерть. Видишь ли, это вообще чрезвычайно любопытный аспект. Все смерти боятся и все ее жаждут.

— Я совершенно не жажду!

— Да ты-то больше других, гораздо больше других ее жаждешь, только… только сама того еще не знаешь. Вот твой брат, например, совсем другое дело, у него жажда сведена к минимуму, страх преобладает. Несмотря на…

— На несчастные случаи?

— Ты же меня прекрасно понимаешь, зачем уточнять? — Дядя Толя слегка рассердился, но тут же улыбнулся мне — ему не хотелось терять налаженный со мной контакт. — Не будь такой колючей, Диночка. Так вот, — он придвинул ко мне свою табуретку, — одни люди жаждут смерти для себя, другие не для себя, разница по большому счету не имеет значения. А теперь я скажу одну вещь, которая тоже является тайной: мы с твоим отцом нашли способ преодолевать страх перед смертью.

— За-чем? — удивленно протянула я, мне было совершенно не понятно, к чему он клонит. Вообще весь наш разговор был странным.

— Зачем?! В том-то все и дело! Как раз тут у нас с ним пока существенные разногласия, но… Неважно! Послушай меня, Дина, бывают ситуации в жизни людей, когда смерть видится им единственным выходом, но мешает страх смерти. Для кого-то это хорошо — ситуация на самом деле только казалась безвыходной, на самом же деле все было вполне поправимо, человек хотел кончить жизнь самоубийством, в последний момент испугался, а потом понял, что убивать-то себя и не стоило. А для кого-то плохо — смерть действительно является избавлением, но человек боится и потому продолжает жить и мучиться.

— Мама на самом деле хотела умереть и нисколько смерти не боялась, ее папа каждый раз спасал.

— Потому и спасал, что боялась, поверь мне.

— Ну… не знаю. Вообще-то, она тоже так говорила.

— Вот видишь! — Дядя Толя обрадованно закивал головой. — Все боятся, все без исключения. Но мы с твоим отцом… Да что там, не буду преувеличивать свои заслуги! Не мы, а он, твой отец, нашел способ избавлять людей от страха смерти.

— Как?

— Этого я тебе пока сказать не могу. Но… Я могу показать тебе результат. Сейчас я поставлю одну запись, и ты многое поймешь. Ты услышишь исповедь одного человека накануне самоубийства. Обрати внимание, как спокойно он обо всем рассказывает — он совсем не боится предстоящей смерти…

Дядя Толя щелкнул кнопкой, магнитофон тихо загудел, и я услышала голос… голос, в котором не осталось ничего живого, — мертвый голос, лишенный каких-либо интонаций. Да, человеку, которому он принадлежал, не было страшно, ему было никак. Страшно стало мне. Голос вошел в меня, стал моим, вытеснив мой, живой голос. И человек тот вошел в меня, стал мною — или я стала им? — вытеснив меня, живую.

Так уже было, так уже было! Когда мы разговаривали с мамой на скамейке больничного парка — я трижды кончала жизнь самоубийством, меня спасали, но оставались шрамы на моих запястьях, оставалась желудочная боль. Так уже было, было! Когда умерла мама — это я выпила таблетки, заснула и не проснулась, это я нашла ее на кровати мертвой в конце ночной смены, это я, а вовсе не Димка, отвезла ей эти таблетки. Так уже было, было!

И вот теперь снова — так же. Он, мертвый человек, — я, мертвая. Но живая, живая, не утратившая способность чувствовать, бояться и страдать! И потому я ненавижу ее, ту женщину, его (свою) бывшую жену, которая его (меня) так подло бросила. Он просто констатирует факты, а я ненавижу и мучаюсь.

Я должна умереть… Нет, не так, умереть должен я. Надеть черный костюм — он надевался только один раз, на свадьбу, пять лет назад — и умереть. И еще надеть белую рубашку и галстук — его подарила на прошлый Новый год моя жена, Женя, Женечка, развратная сука. Зачем она мне его подарила, я не ношу костюмов! К чему тогда галстук? — и умереть. Смерть для меня — не только избавление, но и акт мести. И потом я теперь просто обязан умереть. Потому что и так мертвый, потому что любовь моя умерла. Почему она допускает мою смерть? Потому что ушла, потому что любимая, хоть и дрянь.

Это надо обставить поэффектней, чтобы она не догадалась, когда ее вызовут и пригласят в квартиру, что на момент моей смерти я был уже мертв. Пусть увидит праздничный стол, бутафорски накрытый на двоих, пусть ревнует к моей несуществующей новой пассии, пусть включит магнитофон и узнает, что я изменил ей не только физически — в нем будет кассета, наша с ней любимая кассета, которую я когда-то, в счастливые времена записал.

Сначала я думал повеситься. Но представил, как буду выглядеть висящим на трубе в черном костюме, белой рубашке и галстуке, понял, что стану выглядеть не трагично, а комично: этакий висящий, слегка покачивающийся официант. И потом гримаса висельника не вызывает сочувствия, только отвращение — таких и хоронить-то стараются в закрытом гробу, чтобы не вызвать тошноту у собравшейся публики. Я понял: смерть через повешение — не моя смерть, такой способ мне не подходит. Моя смерть должна вызывать ужас, боль и раскаяние. Нет, не раскаяние даже, а желание последовать моему примеру, невозможность жить дальше. Моя смерть должна испугать, но не отпугнуть.

Окно — вот мой способ. Шаг в пустоту, несколько секунд безумного полета — и конец. Кровавый конец: расплывающаяся лужа из-под моего затылка, сломанная ветка березы над головой, кровоточащая свежим соком, синее весеннее небо в моих удовлетворенных, распахнутых глазах. Я постараюсь напоследок улыбнуться — улыбка выйдет зловещей и одновременно призывной. Улыбка застынет, закаменеет, и вряд ли патологоанатом сможет с ней справиться, я и в гробу буду вот так улыбаться и манить за собой.

Жаль только, что когда ей позвонят из милиции, тело мое уже уберут, во всей моей мертвой красе она меня не увидит, разве что выпадет счастливый случай, Женечка как раз в тот момент решит зайти домой — в бывший свой дом — за какой-нибудь забытой в суете сборов вещью. Но не страшно, если и не выпадет случая. Останется стол на двоих и кассета в магнитофоне, и целомудренно присыпанное песком место гибели. Она его сразу узнает, споткнется, пошатнется, упадет на колени в пахнущий кошками песок и станет вымаливать у меня прощения. Но я не прошу. Она станет рыдать, широко растягивая рот, — помада размажется, тушь потечет, в пудре сделаются некрасивые проплешины, а я ей шепну, шелестя мертвыми листьями сломанной мной березы: ты тоже умрешь, я заберу тебя с собой. И тогда она завоет, завоет… уже по себе. И будет выть, уткнувшись лицом в песок, до тех пор, пока милицейский лейтенантик, утомившись представлением, не возьмет ее за локоть, сплюнув в сторону, мол, довела до смерти, сука, а теперь спектакль разыгрывает, и притворно сочувственно не начнет уговаривать успокоиться.

Все будет так. Я тебе отомщу. Я добьюсь твоих слез. Я добьюсь твоей смерти. Все будет именно так. Я выбираю окно. Прощай, Женечка, скоро свидимся! Он рассказал, подсказал, обещал…

Поспешный щелчок, голос умер. Вернее, его убили, поскорее постарались убить.

Смерть во мне растерялась, не понимая, что ей делать дальше. Кто должен умереть? Я должен умереть? Я должна умереть? Я — это кто?

— Дина!

Женечка — чья жена?

— Дина!

Прощай, скоро свидимся — с кем?

— Дина!

— Я должна знать, что дальше! Включите магнитофон, включите, включите!

— Я расскажу тебе, что было дальше.

Нога мерзнет, пятку саднит. Дядя Толя с перекошенным зловещей радостью лицом держит меня за плечи.

— Ты немного сейчас не в себе, но это ничего. — Он улыбается, улыбается… — Так даже лучше. — Он все улыбается. Да он меня ненавидит! Он меня любит, как любят любовницу… — Я расскажу тебе, что было дальше. — Закрыть глаза и не видеть его улыбки… Кажется, он хочет меня убить… — А дальше было вот что. — Закрыть глаза и не увидеть, как он меня убивает… — Дальше он умер, тот человек. Сделал в точности так, как говорил. «Прощай, скоро свидимся» — это про меня с мамой и Юлей… — Я почему все знаю — после его самоубийства ко мне пришли из милиции. Тот человек был моим пациентом. По недосмотру его отпустили в пробный отпуск, вот тогда-то все и произошло. Я не хотел, чтобы он умирал, мы с твоим отцом не хотели, вышло случайно, но… Мы тогда поняли, что сделали великое открытие. Твой отец его сделал. Это было три года назад, почти три. А теперь он отказывается… Ты должна мне помочь, нам всем помочь, другим несчастным помочь, тем, кому смерть — избавление. Ты умная девочка, великолепный медиум смерти, и потому… Видишь, я с тобой откровенен, предельно откровенен. Словами его не убедишь. Нужно действие и ты… это действие сделаешь, ты запустишь механизм.

— Что я должна сделать? Я не понимаю.

— Пока тебе и не надо понимать. Сначала ты должна убедиться, что делаешь благое дело, поддерживаешь великое открытие, помогаешь ему выжить. Ты будешь просто приходить ко мне, как раньше, а я буду показывать тебе смерть. Тебе ведь нравится играть в смерть, правда, Дина? Не мотай головой, я знаю, нравится. Но видишь ли, в чем заключается сложность. Теперь, я думаю, твой отец запретит тебе у меня появляться, обстоятельства сложились так, что… Но мы с тобой договоримся на такое время, когда его не будет дома, ты будешь приходить тайно.

— Тайно не получится. Димка…

— Придумай что-нибудь, ты ведь умная девочка. Тем более, в подобной ситуации ты уже была, я знаю, что маму в больнице ты навещала втайне от домашних. Что ты тогда придумала? Баскетбольную секцию? Вот и сейчас что-нибудь в таком же роде изобрети. Сможешь?

— Постараюсь, — сказала я не очень уверенно. — Когда мне приходить в следующий раз?

— Послезавтра, в три. Если возникнут какие-то изменения, я тебе позвоню. С двух часов дежурь у телефона, чтобы трубку не взял твой брат. Договорились?

— Договорились.

— Вот и хорошо. И помни: теперь это наша с тобой тайна, никому рассказывать о ней нельзя.

Если бы я тогда рассказала! Димке, папе, школьной учительнице, соседке, дворнику, продавщице в магазине, где мы покупали хлеб… кому угодно! Не пришлось бы мне сейчас повторять, повторять, до одури повторять свою спасительную фразу о том, что мы просто снимаем кино. Да никакого кино мы бы не снимали! Но я не рассказала. Я все сделала так, как просил дядя Толя. Я приходила к нему почти каждый день — изучала науку смерти, убеждалась в полезности смерти, приобретала навыки смерти. И мне нравилось изучать смерть.

Почему я не рассказала никому? Почему не рассказала Димке? Ему тогда можно было рассказать — он еще не понимал, что убивать ему нравится, несчастные случаи ведь были только для моего спасения, не ради убийства. Понимание пришло к нему позже, когда он подслушал… когда он украл… Я хотела сказать именно ему, но почему-то не сказала.

И потом не сказала, когда дядя Толя… когда я узнала, в чем состоит моя роль. А состояла она в том, чтобы выкрасть разработки отца из компьютера, а потом… потом его убить. Я отказалась. Видно, он меня недостаточно обработал. Да и можно ли человека до такой степени обработать? И тогда дядя Толя дал мне прослушать кассету, где я под гипнозом рассказываю о… несчастных случаях. И предложил выбрать. Выбирать мне нужно было между папой и Димкой.

Сейчас-то мне ясно, что никакие мои откровения доказательством в суде являться не могли бы, а тогда… Тринадцатилетний ребенок, конечно, таких тонкостей понять не был способен, я испугалась, смертельно испугалась. Я не знала, что мне делать, — я не могла убить отца, я никого не могла бы убить, а папу…

Надо было рассказать Димке, вместе мы бы, может быть, нашли выход. Надо было рассказать папе, он объяснил бы мне… Нет, нет, нет, папе нельзя было рассказывать, нельзя было выдавать брата. Мне казалось, выхода нет, мне казалось, выходом для меня может быть только самоубийство — благодаря дяде Толе я знала множество способов.

Я молчала и мучилась, молчала и мучилась до тех пор, пока Димка сам со мной не заговорил. Но тогда уже было поздно, он узнал то, что знать ему ни в коем случае было нельзя. Он опять подоспел вовремя, к несчастью для нас всех, мой расторопный брат. Оказался в нужную для него минуту в нужном месте — сумел подслушать разговор дяди Толи и папы, а я все проспала. Дядя Толя пришел к нам домой поздним вечером — наверное, решил в последний раз повлиять на отца, постараться уговорить его по-хорошему. Возможно, ему самому не хотелось убийства.

Они были слишком беспечны, эти два профессора смерти, дядя Толя и папа, им почему-то и в голову не пришло, что их могут подслушать. Они сидели и разговаривали в папином кабинете, довольно громко. А Димка, пронырливый Димка, настороженный моим новым отдалением Димка, стоял, приникнув к двери, и впитывал, вбирал в себя их методику о молекуле смерти. Заинтересовала она его так, как ничто еще не заинтересовывало в жизни, кроме меня, он влюбился в нее сразу, с первого взгляда, вернее, звука, хоть тогда многого не понял. А уж потом он выкрал из компьютера отца все его разработки. Но совсем не для того, чтобы отдать их дяде Толе — чтобы в дальнейшем воспользоваться ими самому.

Утром, как только за папой закрылась дверь, Димка меня разбудил, осторожно коснувшись лица рукой, чтобы не напугать. И напугал до полусмерти своим сумасшедшим взглядом — он не спал всю ночь, всю ночь думал, осмысливал услышанный разговор.

— Что с тобой, Димка? — Я резко села на кровати.

— Динка, я такое узнал! Все не мог дождаться утра, чтобы тебе рассказать. Даже хотел тебя ночью разбудить, но ты так крепко спала…

И он поведал мне о молекуле смерти. Я никак не могла понять, чему же он так радуется, и сказала ему об этом, а он рассердился.

— Ну как же ты не можешь понять?! Наш отец гений! Он сделал совершенно гениальное открытие! А дядя Толя…

— Дядя Толя — убийца. Дядя Толя — самая последняя скотина. Дядя Толя… Он же настоящий садист! — прорвало наконец меня. — Дядя Толя… Знаешь, что он сделал со мной? Не знаешь?

— Что? — Димка тут же ужасно встревожился.

— Он выпытал у меня под гипнозом… В общем, я все ему рассказала, а он записал на кассету.

— Рассказала? Что ты ему рассказала?

— Все! Про маму и Юлю. А он записал. И теперь… — Я рухнула лицом в подушку, закрыла голову руками и разрыдалась.

— Что, что теперь? — Димка попытался оторвать меня от подушки, но я не давалась, вцепилась в нее намертво. — Динка, ну-ка повернись ко мне и расскажи подробно. Динка! Ну, не плачь, не плачь! Динка!

— Он хо-чет, чтобы я убила па-пу, — провыла я сквозь подушку.

— Что?! Да повернись ты ко мне, черт возьми!

Я оторвалась от подушки, села и, не поворачиваясь лицом к Димке, все ему рассказала.

— И… что? — спросил Димка мертвым голосом, таким же мертвым, как у того самоубийцы с кассеты. — Ты согласилась?

— Он сказал, что иначе отнесет запись с моим рассказом о… ну, о Юле и маме… в милицию.

— И ты согласилась? Согласилась убить отца? — Димка вцепился в мое плечо — намертво, как я раньше в подушку. — Ты согласилась?

Я поспешила отрицательно замотать головой: нет, нет, конечно, не согласилась. Но, видно, что-то не дорассчитала со своим телом или координация движений внезапно нарушилась, только голова моя качнулась утвердительным кивком.

— Ты согласилась убить отца?!

Я думала, он меня оттолкнет, сильно, так, чтобы я кубарем скатилась с кровати, жахнулась об пол головой, чтобы навсегда вылетели из нее подобные чудовищные мысли. Во всяком случае, я бы на его месте так и сделала. Но он неожиданно обнял меня, крепко прижал к себе и заплакал.

— Динка, бедная моя Динка!

И тогда я снова захлюпала носом и стала просить у него прощения:

— Прости меня, Димка, я не нарочно, я под гипнозом… А папу я не хотела убивать, я хотела убить себя.

Мы сидели и плакали, как два дурака: Димка меня жалел, а я просила у него прощения. Мы все плакали и плакали, завывали в два голоса, а потом у нас вдруг разом кончились силы, и мы упали на сбитую, потрепанную в сегодняшних баталиях подушку и долго лежали в изнеможении, не в состоянии пошевелиться, не в состоянии говорить, не в состоянии больше плакать, ощущая только невероятную, какую-то неистовую любовь друг к другу.

Димка заговорил первым — мне было жаль, что он заговорил.

— Нам надо придумать план действий, — каким-то взрослым голосом сказал он.

— Какой план? — Я повернулась к нему, и мне вдруг стало смешно: говорит с такой важностью, а у самого кончик носа красный, как у клоуна.

— Как нейтрализовать дядю Толю. Он от тебя не отстанет, методика ему, судя по всему, до зарезу нужна. Школа сегодня побоку, все равно опоздали, будем думать. Нам срочно нужно изобрести какой-нибудь план…

И мы с упоением бросились в разработку планов. Мы изобрели их великое множество: сбежать вдвоем в другой город, подговорить шпану из профтехучилища за две бутылки водки начистить дяде Толе рожу, украсть у Димкиного одноклассника Сашки ружье — оно у них в квартире висело на стене в прихожей — и с его помощью заставить дядю Толю отдать кассету. Но все наши планы были один нелепее другого. Не было у нас реального выхода из сложившейся ситуации, хоть ты тресни! Единственное, до чего реального мы додумались, — это позвонить дяде Толе и сказать, что я заболела и ни сегодня, ни завтра прийти к нему не смогу. Не выход, конечно, только небольшая отсрочка. Сколько может продлиться грипп? Максимум неделю. Во всяком случае, дольше прятаться опасно: дядя Толя заподозрит, что я его обманываю, и предпримет какие-нибудь шаги.

Неделя прошла, а план мы так и не придумали. На восьмой день, возвращаясь из школы, я встретила дядю Толю, он поздравил меня с выздоровлением и назначил встречу на завтра на шесть часов вечера. Хотел еще что-то сказать, но тут подошла какая-то его знакомая, и он быстро со мной попрощался.

Я еле дождалась, когда придет Димка, и тут же, в прихожей, пока он раздевался, рассказала о встрече с дядей Толей. Я думала, он испугается, но он улыбнулся какой-то загадочной улыбкой, погладил меня по плечу и сказал:

— Не бойся, главное, ничего не бойся, у меня есть кое-какие мысли. Если удастся провернуть одну штуку, все будет хорошо. А я уверен, что у меня получится.

Утром Димка исчез. Я проснулась и обнаружила, что его нет. В школу не пошла, стала ждать Димку. А его все не было и не было. Чтобы как-то отвлечься, попробовала читать, но у меня ничего не вышло: страдания главного героя были мне совсем не интересны, проблемы его по сравнению с нашими не стоили выеденного яйца, дурацкий вопрос: куда деваются на зиму утки из пруда Центрального парка, с которым он ко всем приставал, раздражал. Я бросила книгу, не дочитав и до середины, — нисколько она меня не отвлекла, а только почему-то расстроила. Может быть, я ему просто завидовала, тому счастливому бездельнику, болтавшемуся по Нью-Йорку в поисках приключений на свою задницу?

Времени было уже почти три, и я совсем начала беспокоиться за Димку. Мне вдруг представилось, что мой отважный сумасшедший брат стал осуществлять один из самых неосуществимых и идиотских наших планов — выкрасть ружье у Сашки и заставить дядю Толю отдать кассету. Вдруг дядя Толя оказался не столь беспомощным, как мы представляли, выдумывая план, вдруг ему удалось вырвать у Димки ружье, направить его на брата? А выстрелить он сможет, тут уж сомневаться мне не приходилось. Он — сможет. Он столько времени путешествовал по чужим смертям, что ему ничего не стоит…

Хлопнула входная дверь. Наконец-то! Я бросилась в прихожую.

— Привет! Где ты так долго? — Я внимательно осмотрела брата — вроде цел-невредим, вот только левая рука довольно сильно поцарапана. — Что это у тебя?

— А, это, Диночка, — Димка потряс рукой, — полный провал. Ничего у меня не вышло. — Он говорил так зло, что мне стало не по себе.

Димка прошел в нашу комнату, швырнул куртку на стул, бросился на кровать.

Я ни о чем больше его не спрашивала. От брата веяло таким холодом, таким злым, безнадежным отчаянием, что я просто не решилась. О том, что произошло, узнала только через несколько дней — в то утро, когда от нас ушел отец, ушел навсегда, ушел в другую семью, не желая жить в одной квартире со своими детьми-убийцами.

Оказывается, бедный Димка пытался проникнуть в квартиру дяди Толи, чтобы отыскать и забрать кассету, но не смог. Тогда, в последний день своего детства, ему лишь удалось слегка покорежить замок и поранить отверткой руку. Не было у него еще тогда его чудесного ключа-вездехода, с которым любая дверь открывалась с легкостью. Это теперь…

Димка лежал на кровати, отвернувшись к стене, а я сидела на полу, рядом, и все ждала, когда он повернется и хоть что-нибудь объяснит.

Он мне так ничего и не объяснил. В половине шестого я ему сказала, что мне уже пора выходить, он вдруг вскочил, крикнул, чтобы я не двигалась с места, и выбежал из комнаты. Мне показалось сначала, что Димка просто психанул, поэтому не пошла за ним сразу, а послушно осталась на месте. Но потом отчего-то забеспокоилась — вспомнилась вдруг кассета с записью исповеди самоубийцы, представилось, как Димка открывает окно, выкрикивает: «Прощай, скоро свидимся!» — и делает шаг, свой шаг в пустоту.

Обнаружился он в папином кабинете за компьютером.

— Что ты делаешь, Димка? Нам надо идти, уже почти шесть.

Димка оторвался от монитора с большой неохотой, как будто я отвлекаю его от какого-то важного и очень интересного дела. Нагнулся, вытащил диск из дисковода. Посмотрел на меня и улыбнулся — мне не понравилась его улыбка, совсем не понравилась.

— Знаешь, Динка, я передумал. Я хотел обменять… но теперь придумал кое-что получше.

— Что обменять? Ты о чем?

— Вот тут, — потряс он в воздухе диском, — гениальная методика нашего родителя. Я хотел попробовать договориться с этим хреном на колесиках — дядей Толей и обменять ее на твою кассету. Но подумал… В общем, у меня созрел другой план. Одевайся, пойдем.

— Какой план?

— Долго объяснять, некогда. Увидишь. Одно тебе скажу, я это только сейчас узнал, вот отсюда. — Он похлопал по боку монитора. — У отца здесь нечто вроде ученого дневника. Так вот, знаешь, кто виноват в смерти нашей мамы?

— Димка! — Я в испуге попятилась от него. — Димка, не надо, не сейчас! Ты же знаешь, ты помнишь, мы же договорились: произошел несчастный случай!

— Да, таблетки — действительно только несчастный случай, а виноват в ее смерти дядя Толя. Она из-за него…

— Из-за дяди Толи?

— Да. Пойдем. — Димка подтолкнул меня к двери. — Нет, подожди, я забыл… — Он вернулся к столу, выдернул из принтера лист. — Вот, смотри. Знаешь, что это такое?

Он протянул мне лист. На нем был рисунок. Странный рисунок — бегущая мышь. Нет, скорее крыса.

— И что же?

— Молекула смерти мерзавца.

— Дяди Толи?

— Ну да. — Димка сложил лист вчетверо и сунул в карман.

— Зачем тебе рисунок?

— Увидишь.

Больше он ничего объяснять не стал, сколько я к нему ни приставала. Мы оделись и вышли из дому.

Дядя Толя открыл сразу, как только прозвучал дверной звонок. Звук даже еще не затих, а дверь уже открылась. Словно он стоял за ней и ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Да, наверное, так и было — мы ведь опоздали, минут на двадцать опоздали. Увидев Димку, дядя Толя нахмурился, вопросительно посмотрел на меня, пожал плечами. Я отвела взгляд, Димка поздоровался как ни в чем не бывало, будто мы так и договаривались — что придем вместе.

— Ну ладно, проходите, — решил отложить объяснения дядя Толя. — На кухню проходите, чайку попьем…

Он постарался натянуть на лицо обычную свою благодушную улыбку, но вышла она у него какой-то кислой. Повернулся, пошел, загремел чайником. Мне отчего-то стало жутко, даже затошнило. Я посмотрела на Димку, хотела сказать: «Может, уйдем? Нам с ним не справиться!» Но Димка нагнулся, низко-низко опустил голову, умышленно долго возился с кроссовками, сделал вид, что намека не понимает.

А потом мы сидели на кухне и долго пили чай. Дядя Толя окончательно справился с собой, развлекал нас забавными историями, время от времени бросая взгляд на исцарапанную Димкину руку. Я все ждала, когда начнется страшное, но ничего не происходило.

Но вот зазвонил телефон — оглушительно громко, хоть и стоял в прихожей. Я вздрогнула. Нет, не так: меня буквально затрясло — я поняла, почувствовала, что звонок и есть старт к тому страшному. Почему? Не знаю, не знаю, не хочу разбираться. Дядя Толя поднялся и вышел, зачем-то плотно прикрыв дверь.

Что было дальше? Я плохо помню, не люблю это вспоминать. Димка подошел к окну… Нет, к окну подошла я. Или мы вместе подошли? Во всяком случае, окно было, точно было. Меня трясло. Я стояла… Меня совсем затрясло, когда я услышала этот булькающий звук. Бульк — и ноги мои подогнулись. Димка толкнул меня на стул, грубо и резко. Упала чайная ложка: звякнула — и на пол. Я хотела нагнуться, чтобы ее поднять, но Димка… Он меня почти ударил. За что? Я не помню, а может, и тогда не поняла. Он что-то шепотом выкрикнул… И тут вернулся на кухню дядя Толя.

Димка сидел страшно бледный, его левая исцарапанная рука ходила ходуном, правую он почему-то держал в заднем кармане штанов.

— Сумасшедший какой-то! — заговорил дядя Толя рассерженно. — Требует какого-то Дениса, я объясняю ему, что он ошибся номером, не живет здесь никакой Денис, так нет, настаивает… И, что странно, называет мой номер, правильно называет. — Дядя Толя взял из вазочки конфету, развернул, откусил, глотнул из чашки чаю. Димка сжал мою руку, прямо-таки вцепился в нее мертвой хваткой. — Так на чем мы остановились?

Дядя Толя подлил себе в чашку заварки и залпом выпил. Димка издал горлом какой-то странный звук, рука моя в его руке онемела.

А потом дядя Толя начал рассказывать новую забавную историю, но не досказал ее до конца, замолчал на полуслове, посмотрел на меня, закатил глаза и упал лицом на стол. Димка закричал, но почему-то зажал мне рот. Или это я закричала? Потом что-то было еще, но я не помню. Я сидела в прихожей, а Димки рядом не было. Из комнаты доносились звуки, как будто кто-то постукивал пластмассовой линейкой по столу. А потом я оказалась на улице, а Димки все не было. Наверное, я его ждала, потому что напряженно всматривалась в дверь подъезда, прячась за деревом, я помню его толстый, черный, ребристый ствол. И, наверное, мне надоело ждать, или я потеряла надежду дождаться, только я повернулась, пошла и дошла почти до конца двора. И тут… и тут я увидела, что по дорожке идет наш отец. Он нес в руке какой-то журнал. Он, конечно, шел к дяде Толе. А Димки все не было — значит, он остался в квартире… где дядя Толя на кухне… и куда сейчас придет наш отец…

Я бросилась назад, в свою засаду, к стволу. Я не знала, что делать, — от отца до подъезда оставалось совсем ничего, метров двадцать, не больше. И тут дверь распахнулась, и выбежал Димка. Если бы он побежал прямо по дорожке к остановке, они с папой обязательно бы столкнулись лицом к лицу, но он, к счастью, прямиком направился ко мне. Может, мы так и договаривались, что я буду ждать его здесь? Я схватила его за руку и потащила к соседнему дому.

— Димка, там папа! Он, наверное, тебя видел. Что теперь делать?

— Папа? Я его не видел. Ты ничего не напутала?

Мы забежали в чужой подъезд — он оказался проходным.

— Как я могла напутать?

— Ладно, потом. Я нашел кассету, твою кассету, мы спасены. Вот она, возьми. — Он протянул мне кассету. — Видишь, он даже подписал: Дина. Это чтобы я долго не мучился искать. — Димка усмехнулся. — Все закончилось, Динка!

Я с размаху бросила кассету на каменный пол подъезда, с размаху опустила на нее ногу. Пластмассовая коробочка разлетелась, пленка размоталась и порвалась. Димка обнял меня, я уткнулась носом в жесткий воротник его куртки и заплакала…

Папа пришел домой поздно, так поздно, что не пришлось придумывать оправданий, почему мы уже лежим в постелях и выключен свет. Щелкнул замок, послышались его шаги по коридору. Мы с Димкой лежали в темноте и усиленно делали вид, что спим. Дверь в нашу комнату распахнулась, в проеме, освещенном светом из коридора, показался отец.

— Дима!

Меня опять затрясло, как тогда, у дяди Толи на кухне. Димка отбросил одеяло, вскочил. Отец повернулся и пошел по коридору, хлопнула дверь его кабинета. Я бросилась к брату.

— Не надо, Димка, не ходи к нему, не надо!

— Ничего не получится, Динка, идти надо.

— Тогда пошли вместе. Или я одна пойду.

Не стоило мне этого говорить!

— Нет! — заорал он на меня шепотом, толкнул на кровать, быстро оделся и вышел.

Я выбежала из комнаты почти следом. Но Димка уже успел скрыться в папином кабинете, Димка уже начал давать показания. Или я все же не следом? Испугалась и не следом выбежала? Испугалась и задержалась? Я не могла, не могла испугаться, задержаться, ведь это было бы предательством!

Во всяком случае, в кабинет я не вошла, не защитила, не спасла, не взяла вину на себя — я стала подслушивать.

Папа тихо — яростно тихо! — задавал вопросы, а Димка тихо — мертво тихо! — на них отвечал. Он не стал отрицать, что убил дядю Толю, а я на это так надеялась. Он сразу признался во всем.

— Да, убил я, — безжизненно бормотал мой бедный брат, — потому что он убил маму, потому что он хотел убить тебя, потому что он убил бы Динку. — И замолчал. И папа молчал. И я за дверью молчала. Потому что, наверное, мы все вдруг поняли, что это конец, самый настоящий, самый полный конец.

Дверь распахнулась. Я не успела отскочить в сторону, Димка налетел на меня.

— Ты зачем здесь стоишь? — Он взял меня за руку и потащил в нашу комнату. — Вечно ты подслушиваешь…

— Я? Нет, это ты вечно подслушиваешь! — Я улыбнулась ему идиотской улыбкой. Я была рада, что он наконец вышел из страшного папиного кабинета.

Димка тоже мне улыбнулся и тоже идиотской улыбкой — он рад был, что встретил меня под дверью страшного кабинета, несмотря ни на что.

Через несколько дней отец от нас ушел — бросил, сбежал. Однажды утром мы проснулись и обнаружили записку, прикрепленную к холодильнику магнитом — так раньше делала бабушка, когда ей нужно было срочно уйти. Черным маркером на плотном белом листе — точно таком же, какой Димка вытащил тогда из принтера с молекулой смерти дяди Толи — было написано крупно: «Я не могу больше оставаться с вами. Деньги стану высылать переводом каждый месяц».

— Вот и все. — Я открепила записку. — Вот все и кончилось. Бабушка умерла, мама умерла, а папа от нас ушел. Как мы теперь будем жить?

— Как-нибудь проживем! — Димка отнял у меня записку, небрежно скомкал ее в руке, бросил в мусорное ведро. — Прекрасно проживем! — Он положил руку мне на плечо, легонько сжал, улыбнулся. — Не расстраивайся, Динка. Все будет хорошо, вот увидишь.

Я ему поверила. Я как-то сразу поверила моему старшему брату и успокоилась. Зачем я успокоилась?

Да вовсе я не поверила! Просто в очередной раз получилось, что другого выхода, кроме как положиться на Димку, у меня не было. И вот теперь мы снимаем кино…

Мы снимаем кино, мы просто снимаем кино. Последние шесть лет снимаем кино. Шесть лет — десять фильмов. Десять фильмов — десять смертей. Десять смертей — десять убийств. И никакая это не эвтаназия.

Но к фильмам мы пришли позже, а тогда, двенадцать лет назад, когда я поверила — не поверила Димке, когда успокоилась — не успокоилась, казалось, что все сложится по-другому. Я думала, что смерть, трижды окунув нас в себя, наконец насытилась и отступила. Мы остались одни, теперь уже по-настоящему совершенно одни, и мы были вместе. Отец сбежал, но иногда нам казалось, что это мы сбежали — от него и от смерти. Мы продолжали учиться в школе, Димка заканчивал одиннадцатый класс, собирался поступать в университет на прикладную математику, я с новой силой увлеклась психиатрией — просто так, не применительно ни к кому, чисто теоретически. Этот год, пожалуй, был самым счастливым и самым легким в нашей жизни. И самым безгрешным — не только в делах, но и в помыслах. Диск с молекулой смерти Димка запрятал на верхнюю полку книжного шкафа за самыми нечитаемыми книгами, чтобы даже случайно никто из нас на него не наткнулся, чтобы не было соблазна. Впрочем, соблазниться было трудно — у нас даже компьютера не было, отец увез его с собой.

А потом… Не знаю, кто из нас не выдержал первым. Сначала мне казалось, что я. Однажды я достала диск — Димка был в университете — вытащила его из коробочки и долго-долго смотрела на него, очень жалея, что не могу прочитать. Наверное, в тот момент за компьютер я отдала бы все, не задумываясь, пошла бы на преступление, на унизительную просьбу, выдержала бы любые оскорбления. Я стала всерьез обдумывать различные варианты, как достать компьютер: встретиться с папой и выпросить денег, связаться со шпаной и выкрасть компьютер из школы, уломать Димку занять у кого-нибудь денег и купить. Все варианты были неосуществимыми: папиного адреса мы с Димкой не знали, со шпаной я была не знакома, а с Димкой говорить на такую тему было и вовсе невозможно — он сразу догадался бы, для чего мне нужен компьютер. Так я думала и мучилась, и весь следующий год занималась тем, что тайно доставала диск и тупо на него смотрела. И не догадывалась, что брат мой занимается тем же самым, не заметила, что с некоторого времени мы стали плохо питаться, что Димка стал самым настоящим скрягой во всем, что касалось денег. До тех пор не догадывалась и не замечала, пока Димка не принес домой компьютер. За два дня до Нового года он не выдержал, не смог дождаться наступления праздника — уж слишком долго терпел.

— Большой новогодний сюрприз! — провозгласил он весело и втащил коробку в квартиру. — Динка, я нас поздравляю! Диночка!

К компьютеру прилагались игры — сделка с совестью, оправдание преступления, впрочем, совсем не убедительное. Ясное дело: все эти стрелялки, аркады и квесты были совершенно ни при чем, компьютер приобретался совсем не для них. «Warcraft», «Готика», «Шок» — разве могли эти лимфатические узлы хоть отчасти заменить главную артерию — молекулу смерти? Но и признаться друг другу в том, что оба все понимаем, мы не могли. И потому стол был завален — как напоказ — яркими коробочками с игровой дребеденью, а каждый из нас играл в свою игру. Тайно. Мне было легче: Димка целыми днями пропадал либо в университете, либо в библиотеке — одинокого времени хоть отбавляй. Бедному моему братишке оставалась только ночь, когда я крепко засыпала или делала вид, что крепко. Так продолжалось довольно долго, почти целый год. Но в конце концов Димка не выдержал, разоблачил меня — однажды пришел домой раньше, подкрался, застукал на месте преступления, как ревнивый муж неверную жену, влюбленную в общего друга.

— Ди-на, — протянул он с наивной обидой, покачал головой. Так беспомощно у него это получилось, так беззащитно, что напомнило Юлино: «Ди-на: Дина, на, давай еще немного поиграем, у меня еще не все выходит, но…» — Дина, ты опять от меня уходишь.

— Разве? — Я удивленно посмотрела на него. Неужели в самом деле так думает, неужели это не подстроенная сцена? — Но ведь ты сам…

— Я… — Он растерялся. Совсем не умеет врать мой Димка. — То есть я… Но ты другое дело, ты не должна! Тебе нельзя, ты же знаешь! Во всяком случае, — он немного замялся, — во всяком случае, без меня.

С того момента мы стали играть вместе, в открытую. И я даже протестировала Димку, вывела его молекулу смерти. Странно, никогда бы не подумала: она у него оказалась такой же, что у мамы. Потом я протестировала себя. И очень расстроилась и обиделась на Димку, на отца, на весь мир — моя совпала с молекулой смерти дяди Толи. Но я простила, очень быстро всех простила, некогда мне было тратить время на обиды — у нас начинался новый счастливый период, не такой чистый и безгрешный, не такой легкий, как первый год жизни после ухода отца, но все равно счастливый. Я даже в медицинский не стала поступать, как собиралась, я вообще никуда не стала поступать после окончания школы — погрузилась в молекулу с головой, не захотела отвлекаться.

Нам было хорошо с Димкой, он совсем перестал бояться, что я от него отдалюсь, ведь теперь мы жили одним, в одни игры играли, питались из одного источника. Никогда раньше не понимали мы друг друга так, как сейчас, никогда раньше нам не было так интересно друг с другом. И совсем непонятно, как могла втиснуться в наши отношения Ольга. Ей просто не было места, но она втиснулась, вошла в мою жизнь, отодвинув Димку. Бедный, бедный Димка, в который раз его отодвинули…

Я познакомилась с Ольгой на одной из вечеринок с Димкиными однокурсниками — он всегда меня брал с собой, хоть мне было скучно и не интересно. Вернее, не так: это Ольга со мной познакомилась, а не я с ней. Димка куда-то ненадолго отлучился, оставил меня одну, без присмотра. Подумал, наверное, что за десять-пятнадцать минут ничего со мной случиться не может, а оно взяло и случилось — Ольга случилась. Я сидела с закрытыми глазами, проклиная чертову вечеринку и Димку, который на нее меня зачем-то притащил, и тут услышала: «Она — Димина сестра? Какая интересная девочка!» «Интересная девочка» — дяди Толина фраза, давно забытая, фраза, с которой начался мой новый виток путешествия по смерти. Я вздрогнула и открыла глаза. Не испугалась, а… опять заинтересовалась. Ох, нельзя было этого делать! И… я сразу влюбилась в Ольгу. Влюбилась потому, что мне нужен был кто-то живой, кроме мертвой молекулы смерти. Димка не в счет.

Ольга была совсем взрослая, училась в аспирантуре иняза на испанском отделении. Она была очень красивой и очень умной, но дело не в том. Ольга потрясающе рассказывала об испанской инквизиции и так красочно описывала средневековые казни, будто сама на них присутствовала. Мне казалось, что я ощущаю запах, слышу — в самом деле слышу! — голоса, чувствую боль. Все это меня пугало, отталкивало, и в то же время оторваться было невозможно. В ее рассказах смерть выглядела совсем не так, как я раньше себе представляла, она была гораздо красочней, энергетичней, мощней. Не знаю, зачем Ольга выбрала меня, может, хотела найти во мне то, что я когда-то искала в Юле. Вероятнее всего так (мысль совершенно не оскорбительная!). Но она для себя сделала правильный выбор — никто лучше не смог бы ее понять, никого другого не смогла бы она так прочно опутать паутиной своих рассказов, так быстро, так намертво к себе привязать. И когда Димка, нерасторопный, утративший бдительность Димка, как всегда все на свете прошляпивший Димка, вернулся в комнату, было уже поздно: мы договорились встретиться на следующий день в кафе неподалеку от нашего дома, а я успела договориться с собой, что это хорошо.

Потом он пытался меня «спасти», вырвать из «страшных» Ольгиных лап, но встретил с моей стороны такой отпор, какого и во времена Юли не встречал. Мне было наплевать на страдания своего одинокого брошенного брата, мне нужна была только Ольга.

А потом…

Я думала: какой глупый шаг, совсем мой братец от отчаяния, что я от него все ускользаю и ускользаю, сошел с ума. Он продал нашу квартиру, и мы переехали в другую, на окраине города. Я тогда как-то не задумалась над тем, что новая наша квартира гораздо хуже и меньше прежней. Не сразу обратила внимание и на то, что Димка целыми днями где-то пропадает и что опять стал страшно экономить на всем, а мне денег так и вообще не выдавал. Я предполагала, что переезд он предпринял только для того, чтобы разлучить нас с Ольгой, и лишь отмечала: какой глупый шаг. Но оказалось… Шаг с его стороны оказался совсем не глупым, шаг был очень даже умным.

Переезд и экономия объяснялись просто: Димка закупил аппаратуру, Димка делал свой первый фильм. Вернее, два фильма — один художественный, второй документальный — оба о смерти Ольги. Тогда он первый раз заставил молекулу смерти работать на себя. Ольга хотела опутать меня паутиной увлекательной смерти. Димка опутал ее квартиру паутиной прослушек и микрокамер. Заснял, записал голос Ольги на пленку, дополнил графикой, снабдил молекулой смерти — спроектировал Ольгино самоубийство (для нее он выбрал петлю). Готовый фильм — последний день ее жизни — он послал ей по электронке и стал наблюдать: камеры оставались в квартире. Она посмотрела фильм раз сто, не меньше. А на следующий день абсолютно точно, до мельчайших деталей, повторила сюжет в реальности — привела приговор в исполнение. Реальность тоже была заснята и превратилась в фильм — часть вторая, документальная.

Димка и потом действовал именно так, он мне подробно объяснил процесс — трудоемкий и сложный. Вторую часть — документальную — он научился продавать, и она приносила немаленький доход. Тогда-то ему пришло в голову завести сайт в Интернете: «Эвтаназия» со слоганом: «Ваш единственный выход — смерть? Вы действительно в этом уверены? Тогда обращайтесь к нам» — и поставить дело на поток. Он объяснил, что мы делаем благое дело: люди, которые к нам обращаются, обречены на страдания, для них единственным разумным выходом является смерть, а мы просто облегчаем необходимый процесс, делаем его безболезненным. Полностью повторил слова дяди Толи! А я… После того как умерла Ольга, мне уже было все равно.

Нет, неправда, не все равно! Но я нашла спасительную формулировку: мы просто снимаем кино. Это кино. Это не смерть.

Это смерть, смерть, смерть! Это убийство!

Не Димка — убийца, мы оба с ним — убийцы. Я принимаю активное участие в создании фильмов — первой, художественной части, части-страшилки. Я придумываю сюжет, веду переписку с клиентами, тестирую их, определяю молекулу смерти. Мне нравится моя работа. Мне всегда нравилось играть в смерть. Даже когда она касалась любимых людей. Фильм о самоубийстве Ольги я до сих пор пересматриваю. А тогда…

Димка пришел очень поздно, от него пахло спиртным. Не разуваясь, он прошел в комнату, отодвинул меня от монитора — я скачивала из Интернета материал (конечно, это были все те же испанские казни!), — вставил диск.

— Вот и все, Динка, теперь ты от меня никогда никуда ни к кому не сможешь больше убежать, — выдохнул он водочным перегаром и с влюбленной ненавистью посмотрел на меня. — И не захочешь. Я один тебе буду рассказывать о смерти. И показывать смерть! До такого еще никто не доходил. Это изобретение погениальней изобретения нашего гениального родителя, дезертировавшего из своего инкубатора. Ты хотела смерти? Смотри. Я залью тебя смертью!

Тогда я еще не была такой, как сейчас, тогда я захотела убить Димку. А потом и себя. Нет, не так: Димку, отца, а потом и себя. Чтобы спасти мир от нашей ужасной породы. И даже предприняла кое-какие шаги, но… Через неделю я все отменила и стала смотреть, смотреть и пересматривать фильм, где умирала Ольга. А через год сама включилась в работу. Вру! Я все хочу найти себе оправдания и потому вру, вернее, недоговариваю правды. Через год я включилась в работу не потому, что смогла преодолеть себя только через такой большой срок, а потому, что Димка затеял новый фильм только через год после Ольгиной смерти.

Первый фильм был не очень удачным и не очень качественным, в дальнейшем мы научились делать их не в пример лучше. А последний наш фильм — уже самый настоящий шедевр. Жаль только, что мы так ошиблись с клиентом.

Да, наша тринадцатая смерть действительно оказалась несчастливой — Димкино суеверие совершенно ни при чем. Тринадцатая смерть нам отомстила. Тринадцатый сбился чуть-чуть с установки и успел нас «заложить» — переслал фильм своей знакомой, своей любимой, из-за которой у него и пошли все несчастья. И тогда Димка сказал… И тогда Димке пришлось…

Да, он уже подсуетился насчет четырнадцатой смерти, чтобы вывести число из разряда несчастливых. Называлось это на сей раз так — убрать опасного свидетеля. Вот мы и дошли до уголовных формулировок. Хотя… какая разница как формулировать?

Тринадцатый оказался нашим родственником — кто бы мог подумать, что у нас могут оказаться какие-то там родственники? — мужем папиной падчерицы. Мы и не знали, что у нашего папы имеется новая семья. Мы вообще ничего о нем не знали. Очень жаль, не стали бы связываться с этим Максимом. И вот теперь… Что теперь делать, непонятно. Отец обо всем догадался и позвонил Димке — не понимаю, как он сумел узнать номер телефона. Он его выдаст, наверняка выдаст! В тот раз не выдал, а теперь обязательно выдаст. И никакие оправдания типа «мы просто снимали кино» не помогут.

Щелкнул замок. Димка вернулся с переговоров. Чем у них все закончилось? На сей раз возможности подслушать у меня не было — Димка наотрез отказался открыть мне место встречи с отцом.

Я поднялась, продолжая смотреть в окно: девочка на велосипеде — Аленка, не Юля — заехала за деревья, и ее не стало видно. Стояла, не поворачиваясь, ждала и вдруг поняла, что совсем успокоилась: мне больше не страшно, ведь у меня есть брат, мой старший брат, самый надежный, самый преданный человек на свете, он всегда легко справлялся с нашими проблемами и, конечно, справился и теперь. Вот сейчас Димка подойдет, обнимет сзади за плечи и скажет: «Все хорошо, Динка. Больше тебе бояться нечего, папа… я смог с ним договориться». И мне совершенно неважно, что это будет означать: действительно Димке удалось уговорить отца не заявлять в милицию или к нашим четырнадцати смертям прибавилась еще одна, пятнадцатая.

Димка вбежал в комнату, не разуваясь и не раздеваясь, как тогда, когда он принес фильм о смерти Ольги. Ну да, и глаза совсем пьяные.

— Динка! — Он подбежал ко мне, крепко-крепко прижал к себе. — Диночка! Маленькая моя, любимая моя девочка!

Нет, спиртным от него не пахнет.

— Диночка, я… мы… он… Они сейчас сюда придут. Ты должна обещать… Нет, ты должна поклясться, моей жизнью поклясться, что не скажешь, не выдашь себя. — Он немного от меня отодвинулся, чтобы видеть мое лицо. — Нет, клясться не надо, потому что… Ты ведь и так ни в чем не виновата. Ты и не знала об этих фильмах, правда? Я что-то там делал, как-то зарабатывал на жизнь, крутился, а ты ничего не знала. Были какие-то фильмы, но ты их никогда не видела. У тебя другие интересы: ты готовишься поступать в медицинский.

— Димка, что случилось? Папа…

— Да, да, да! Садись вот сюда. — Он подтолкнул меня к стулу у окна, на котором я только что сидела. — Сейчас сюда нагрянет милиция, мне нужно подготовиться.

— Папа… он… Произошел несчастный случай?

— Нет, успокойся, ничего не произошло. Просто папа сообщил в милицию. Сообщил и назначил мне встречу, чтобы предупредить. — Димка криво усмехнулся. — Уж не знаю, зачем он хотел предупредить. Наверное, думал, что я пойду и повешусь.

— Димка!

— Все, все, Диночка, мне нужно подготовиться к их приходу. Ни о чем не беспокойся, все будет хорошо: ты не виновата, а я как-нибудь выкручусь.

Димка судорожно меня обнял, ткнулся губами в мои губы и выбежал в другую комнату. Я услышала, как заработал компьютер, полетели на пол пластмассовые коробки — вероятно, от дисков, — зашелестели листы бумаги.

Вышел он оттуда минут через пятнадцать, плюхнул на подоконник толстую зеленую папку.

— Ну что, Динка, простимся?

Я не обернулась — сидела и смотрела в окно. В дверь позвонили. Димка пошел открывать, я не обернулась.

Компромисс состоял в следующем: он называет Бородину имя преступника, сообщает его координаты, сдает все имеющиеся у него доказательства вины, предоставляет свидетеля-обвинителя (Тихомиров почему-то позвонил ему, а не в милицию), а тот в свою очередь позволяет ему присутствовать при задержании. Очень уж Андрею хотелось посмотреть на человека, чуть не отправившего его на тот свет, да еще таким злокозненным способом. Венька тоже просился, но Илья отказал ему наотрез: нечего задержание опасного преступника превращать в балаган.

— Он наверняка вооружен, — строго выговаривал Бородин. — Без крови взять его не удастся, пойдет стрельба, что ж тебя-то еще тащить?

— Ага, вооружен и очень опасен, — обиженно хмыкнул Вениамин. — Я мог бы быть чем-нибудь полезен. И потом…

— Что, в войнушку в детстве не наигрался? Мы ОМОН вызывать собираемся.

В самом деле, они готовы были ко всему, к любому фортелю, какой может выкинуть безумный Тихомиров-младший. И к тому, что он станет палить из автомата по каждому вошедшему в квартиру, и к тому, что решит взять в заложники сестру и, прикрывшись ею, как щитом, постарается сбежать, и, наконец, к тому, что никакого Дмитрия Тихомирова дома вообще не окажется, и придется долго сидеть в засаде, выжидая. Но уж в том, что по крайней мере дверь надо будет брать штурмом, никто не сомневался. И поэтому растерялись все, даже двое прихваченных с собой на всякий пожарный омоновцев, когда дверь открыли сразу же, без всяких проволочек, после первого же звонка и не только не выразили никакого удивления при виде непрошеных гостей, но и еще посторонились, чтобы они, то есть гости, культурно, не толкаясь, могли пройти в квартиру.

Так вот он какой, Дмитрий Тихомиров… Псих, он и есть псих. Впрочем, в лице молодого человека ничего «психического» не просматривалось — парень как парень, внешность его даже слегка разочаровала Андрея.

Может, они ошиблись адресом? Или, может, он совсем дурак и не понимает, зачем они к нему пожаловали?

— Тихомиров Дмитрий Борисович? — вопросил Илья удивленно.

— Да, проходите, — совершенно спокойно сказал Дмитрий и сделал совершенно нелепый в данной ситуации приглашающий жест рукой, мол, милости просим.

— Майор Бородин, уголовный розыск! — совсем растерявшись, рявкнул Бородин.

— Да-да, я так и понял. Проходите, пожалуйста, в комнату. — Тихомиров повернулся и первым пошел в комнату.

Это было уже нечто, выходящее за всякие рамки приличия, нужно было срочно что-то делать, как-то пресечь такое вызывающее — преступно вызывающее! — поведение. Так, очевидно, подумал Бородин и крепко схватил нахала (или сумасшедшего?) за локоть. Омоновцы, грозно щелкнув затворами, шагнули на подмогу, но Илья покачал головой, и они отступили.

— Вас не удивляет наш приход, Дмитрий Борисович? — Бородин развернул Дмитрия к себе лицом.

— Не удивляет. У меня все приготовлено, я знал… знал, что рано или поздно подобное произойдет.

— Знали, на что шли? — Бородин ухмыльнулся. — Вы это хотите сказать?

— И это тоже.

— Вы вообще понимаете, в чем подозреваетесь? — возмутился Илья.

— Вполне.

— Нет, наверное, не вполне, иначе… Иначе я и не знаю! Останьтесь здесь пока, — бросил Илья омоновцам. — Пойдемте, в самом деле, в комнату, — раздраженно сказал он Дмитрию.

Они втроем — Андрей, Илья и Дмитрий Тихомиров — прошли по узкому коридору в комнату. У окна на стуле сидела девушка, очевидно, сестра Тихомирова, Дина.

— Здравствуйте, — поздоровалась она вежливо, но совершенно равнодушно, как будто в квартиру пришла не милиция, а отряд слесарей из ЖЭКа проверить состояние труб.

— Диана Борисовна Тихомирова? — Бородин шагнул к ней.

— Да, — кивнула девушка, равнодушно пробежалась глазами по лицам вошедших и так же равнодушно отвернулась к окну.

И тут Илью прорвало, не мог он выдержать такого равнодушия.

— Гражданин Тихомиров! — резко повернулся он к Дмитрию и, сверкая глазами, провозгласил: — Вы подозреваетесь в ряде заказных убийств.

— Заказных? — Тихомиров наконец удивился. — Тут какая-то путаница. Убийства, которые я совершал, не являются заказными.

— Ну, это надо будет еще доказать.

— Я докажу, совсем не сложно доказать. — Дмитрий подошел к окну, взял с подоконника папку, протянул ее Бородину. — Здесь материалы в виде распечаток и диски всех фильмов, которые я сделал. Всего десять штук, каждый в двух частях.

— Подождите, я не понимаю! Вы что, не отрицаете, что совершали убийства?

— Какой смысл отрицать? — Дмитрий как-то по-детски улыбнулся. — Нет, не отрицаю. Только убийства были не заказные. Вы поймете, я все объясню.

— Сколько же человек вы… э-э… отправили на тот свет?

— Я сделал десять фильмов — их герои кончили жизнь самоубийством с моей помощью, вернее, с помощью молекулы смерти. Марину Перову мне пришлось убить как опасного свидетеля. И была еще одна смерть, с нее-то все, собственно, и началось. Но надо рассказать по порядку, иначе трудно понять.

— Итого получается двенадцать? — Бородин присвистнул.

— Двенадцать, — подтвердил Дмитрий, но как-то неуверенно.

— Ясно. Рассказывайте по порядку, а то действительно непонятно. Двенадцать загубленных душ — просто в голове не укладывается!

— Все началось двенадцать лет назад, — таким тоном, словно он рассказывает сказку, проговорил Тихомиров. — Мой отец разработал одну методику… ну, о ней, насколько я понимаю, вы знаете. Так вот, я ее выкрал. То есть не то что выкрал, а скинул на диск все наработки. И убил коллегу отца, который хотел ею воспользоваться, — Анатолия Владимировича Кисленко.

— Так это вы убили Анатолия Кисленко? — внедрился в разговор Андрей. — Вот оно что! Теперь мне понятно, почему ваш отец так боялся. Он ведь знал, что вы его убили, да?

— Знал.

— Вы избавились от него как от будущего конкурента? Дальновидно, ничего не скажешь. Сколько же вам тогда было лет?

— Шестнадцать. Но я его не как конкурента убил, просто так сложились обстоятельства… Это долго рассказывать и очень отвлечет, уведет в сторону. Я расскажу, но потом, потом! — Дмитрий нетерпеливо махнул рукой. — Тогда я не думал, что молекулой смерти когда-нибудь смогу воспользоваться сам, просто… Она меня увлекла, понимаете? Как идея увлекла. Первый фильм я сделал только через семь лет. Мысль заставить работать молекулу смерти пришла спонтанно. Я познакомился с одной девушкой, Ольгой Муратовой, которая очень любила рассуждать о смерти, считала, что нет ничего красивее красивой смерти, а особенно ее почему-то восхищали казни времен испанской инквизиции.

— Странный у нее был вкус! — Андрей усмехнулся.

— Да, странный. Я слушал, слушал и в конце концов не выдержал — решил дать ей прочувствовать во всей красе свою собственную смерть, раз уж ее так увлекает данная тема. Тогда-то и зародилась мысль о фильмах и об использовании отцовского открытия. Я купил две цифровые микрокамеры и прочую необходимую аппаратуру. Для этого пришлось продать нашу четырехкомнатную «сталинку» в центре и переехать сюда. Проникнуть в квартиру Ольги, чтобы поставить аппаратуру, мне было совсем не сложно — я просто выкрал у нее запасную связку ключей. Под видом хохмы предложил ей пройти тесты, она с радостью согласилась, так что определить ее молекулу смерти тоже не составило особой проблемы. Гораздо сложнее было создать мой первый фильм. Делать фильм вообще очень трудоемкое дело, хотя сейчас у меня задействуется шесть камер, что значительно все упрощает. А тогда… Страшно вспомнить, какой это был кропотливый труд. В течение месяца камеры снимали и записывали Ольгу в ее квартире, и из всех записей я смог смонтировать всего лишь десятиминутный ролик, использовав еще один третьесортный фильм с самоубийством главной героини. Получилось довольно кустарно, но, что поделаешь, первый блин всегда комом. Особенно намучился с двадцать пятым кадром, которым должна была идти молекула ее смерти. В конце концов пришлось обратиться к одному компьютерному доке, располагающему подходящей техникой и соответствующими навыками. Нет, фильма он не видел, он просто помог с программой. В общем, так или иначе, а фильм получился. И, что главное, он сработал — Ольга полностью повторила весь сценарий, а потом повесилась, как ее кинодвойник. На следующий день. Ее последний день и ее смерть тоже были сняты на камеру и превращены в настоящий документальный фильм. После того как ее похоронили (ни у милиции, ни у ее родственников и знакомых не возникло никаких подозрений, что смерть насильственная: она так много о ней говорила!), я забрал из квартиры камеры. Просмотрел, что получилось, и понял: вот оно то, что мне нужно! Я понял, в чем теперь будет состоять дело моей жизни — в создании документальных фильмов смерти. Я не сомневался, что их можно продавать: найдется немало любителей, готовых заплатить за такую подлинную смерть немалую сумму. Вот только где таких любителей найти? Не дашь же в газете объявление? Долго и неинтересно рассказывать, где и как я пытался найти сбыт своей продукции. Но однажды мне повезло: я встретил его, своего покупателя и будущего распространителя. На одной многолюдной вечеринке (я тогда только и делал, что околачивался на таких сборищах) случайно подслушал разговор. Тот человек сетовал, что весь наш кинематограф, да и импортный тоже, — сплошная липа. В последнее время все полюбили изображать смерть (что, в общем, понятно, тема интересная), но делают это так, что с души воротит. Ни разу ему не удалось посмотреть чего-то хоть сколько-нибудь «пристойного», как он выразился. А потом он вдруг перескочил на публичные казни и очень напомнил мне Ольгу. Я почувствовал в нем своего клиента: если не покупателя, то будущую натуру для нового фильма. В тот вечер подходить к нему не стал, позвонил на следующий день (его телефон попросил у хозяев). Мы договорились встретиться. И он купил фильм. И заказал новый. А потом через него я оброс постоянной и непрерывно растущей клиентурой. Второй фильм я сделал тоже по упрощенной схеме: использовал в качестве жертвы одного своего знакомого, поэта-неудачника, непризнанного гения. Он неоднократно пытался покончить жизнь самоубийством, я ему просто немного помог, облегчил процесс. Его смерть, как и Ольгина, тоже не вызвала ни у кого подозрений. Но дальше использовать знакомых было опасно, и тогда мне пришла в голову мысль завести в Интернете сайт помощи людям с психологическими проблемами. Хорошо его законспирировал, так что вычислить меня по нему было практически невозможно. Ко мне стали обращаться. Техника работы была не очень сложной. Сначала я просил клиента заполнить анкету — узнавал таким образом необходимые мне для дальнейшего сведения: адрес, место работы, количество родственников, проживающих с ним в одной квартире, и так далее. Если мне человек подходил, я предлагал пройти тест, из которого вычислял его молекулу смерти.

— А что, подходили не все?

— Конечно, не все, далеко не каждый подходил. С вами, например, майором милиции, я бы точно не стал связываться. — Тихомиров усмехнулся. — Впрочем, вы бы ко мне и не обратились, слишком любите жить. А мои клиенты были потенциальными самоубийцами. Можно сказать, я и не убивал их в нормальном понимании, только слегка подталкивал, рано или поздно они бы сами…

— Максим Алдонин, насколько мне известно, не был потенциальным самоубийцей.

— Раз ко мне обратился, значит, все-таки был.

— А кстати, как он оказался среди ваших жертв? Тоже по Интернету? Или вы сами на него вышли?

— По Интернету. Я и не знал, что он мой родственник.

— Ладно, — Бородин нахмурился, — рассказывайте дальше. Вы определяли молекулу смерти и что?

— Если она определялась, я продолжал работать с человеком, вступал с ним в длительную переписку, из которой постепенно узнавал о нем все, вплоть до мельчайших нюансов. Потом составлял примерный сценарий его последнего дня, проникал в квартиру, расставлял аппаратуру и делал фильм.

— Как вы проникали в квартиры?

— При помощи ключа. Есть у меня такая универсальная отмычка, хорошая вещь, швейцарское качество. Проникать в каждую квартиру мне приходилось несколько раз: чтобы поставить аппаратуру, забрать продукцию, а потом все снять и уничтожить фильм в компьютере клиента — фильм с молекулой смерти.

— Трудная у вас работа, как я посмотрю! Трудная и опасная. — Бородин с наигранным сочувствием посмотрел на Тихомирова. — И что, ни одного прокола не вышло? Ни разу не попались?

— Я был очень осторожен. Если бы не вышла промашка с Максимом… Ни у одного моего клиента до него не возникало желания показать кому-нибудь фильм или обратиться за помощью к родственникам — они мне полностью доверяли и строго соблюдали инструкции. А Максим… Может быть, вы правы, он действительно не был по сути своей самоубийцей, в отличие от прочих, и потому до самого последнего момента пытался сопротивляться, думал спастись. Возможно, все дело в этом. Он написал Марине письмо и переслал фильм, что зафиксировала камера, расположенная напротив его компьютера. По электронному адресу Марины я через некоторое время вычислил, где она живет. А потом ее увезли в роддом, где я ее при всем желании достать не мог.

— Вы с самого начала думали ее убить?

— Что мне оставалось делать? — Тихомиров развел руками.

— И вас не останавливало то, что женщина ждала ребенка? — Бородин сорвался на крик.

— Я не мог оставить ее в живых. Стал ждать, когда ее выпишут, и надеялся, что, пока она в роддоме, ей не до того, чтобы куда-то обращаться по поводу фильма. И вот наконец ее выписали. Но к тому времени у меня созрел уже весьма удачный план — тогда я даже порадовался, что вышла задержка. Пока Марина лежала в больнице, я стал проверять тех, к кому она могла обратиться, чтобы узнать, в курсе они уже или нет. И прежде всего стал следить за ее сестрой Натальей. О том, что она ничего не знает, я понял сразу: Наталья не пыталась вести самостоятельное расследование, заявлять в милицию или обращаться к частным сыщикам. Она, что, в общем, вполне понятно, после похорон мужа пустилась в жуткий запой — заливала горе. Каждый день Наталья напивалась до невменяемого состояния, приезжала домой на такси в виде груза и вряд ли что-то могла помнить наутро. Кроме того, она постоянно искала знакомств, тут же начинала рассказывать о своем горе, о предательстве мужа и сестры. Более удобной жертвы для моей цели трудно было и придумать. И я решил ее подставить, свалить убийство Марины на нее, причем так, чтобы она и сама думала, будто убила сестру. Завязать с Натальей знакомство ничего не стоило: я просто сел за соседний столик в баре, она ко мне сама обратилась и тут же начала исповедоваться. Я записал ее откровения на диктофон, а поздно вечером, когда она уже была совсем пьяной, посадил в машину, и мы поехали к Марине. Я остановился в подворотне соседнего дома, вырубил безутешную вдову с помощью клофелина, вытащил ключи и поднялся в квартиру. Марина уже спала. На кухне я нашел нож подходящего размера, вошел в спальню, ну и…

— Убили спящую женщину! — с ненавистью глядя на Дмитрия, выкрикнул Бородин.

— К сожалению, не спящую. Мне пришлось включить свет, и она проснулась. Вскочила с кровати, закричала, увидев меня… Я никогда раньше не убивал людей руками. Никогда! Это было очень трудно. Я и не думал, что это так трудно! И так ужасно!

— Ладно, не размазывайте! Что было дальше?

— Затем я сделал видимость того, что в квартире происходил небольшой интимный вечерок на двоих: поставил на столе в гостиной бутылку с остатками коньяка, ту самую, из которой пила Наталья (на ней было полно отпечатков ее пальцев), две рюмки (к сожалению, отпечатки мне удалось сделать только на одной, Маринины, но я подумал, что это не так и важно, раз Натальины имеются на бутылке), положил апельсиновые корки (Наталья всегда закусывает апельсином), аккуратно пересыпал окурки из пепельницы, которую умыкнул в баре, под стол бросил Натальину зажигалку, в прихожей повесил ее пиджак. Все должно было указывать на то, что Наталья приехала к сестре, они выпили, потом у них разгорелась ссора (из-за чего, вы бы легко вычислили, когда узнали, что Маринин ребенок — от мужа сестры), которая закончилась трагически. Но я продумал и другой вариант, на случай, если милиция почему-либо не арестует сразу Наталью и станет искать другого убийцу. Для этой цели я и записал ее откровения на диктофон. А на ноже, которым была убита Марина, сделал отпечатки пальцев Натальи — просто сунул ей его в руку — в тот самый момент она очнулась, но, кажется, ничего не поняла. Если бы что, я бы анонимно переслал в милицию нож и кассету. Но план мой по ходу изменился совсем в неожиданном для меня направлении. На следующее утро Наталья отправилась к сестре (я продолжал за ней следить, ночью остался в машине неподалеку от ее подъезда). Пробыла она там довольно долго, выбежала в состоянии почти невменяемом, села в свою машину и поехала. Я понял, что сестру она обнаружила, замела следы, а милицию не вызвала. Вот тогда я и решил ее шантажировать. План возник внезапно, я и продумать ничего толком не успел. Мне надо было ее срочно запугать, чтобы она себя выдала, как только с ней станет разговаривать милиция. А еще лучше, если бы она пошла и сама призналась. Но ничего не вышло: то ли она не испугалась моих угроз, то ли уж слишком сильно испугалась и растерялась. А милиция в тот день ее не побеспокоила. Тогда на следующее утро я ей позвонил и потребовал нереальную для нее сумму в тридцать тысяч долларов — для того чтобы она, если станет занимать у знакомых крупные суммы денег, привлекла к себе внимание — в дальнейшем данный факт должен был заинтересовать милицию. А еще я предпринял психологическую атаку: сказал, что к ней скоро придут из органов, так пусть будет готова. В конце концов я бы ее дожал, если бы не мой отец. Я понятия не имел, что Максим, Наталья и Марина — мои родственники, я ведь с шестнадцатилетнего возраста ничего не знал об отце. Он просто ушел, бросил нас с сестрой на произвол судьбы, скрылся в неизвестном направлении. Сначала высылал переводы без обратного адреса, а потом и этим уже себя не утруждал. Вот, пожалуй, и все. — Тихомиров перевел дух. — Если что непонятно, спрашивайте, я с готовностью отвечу на все ваши вопросы.

— Страшный вы человек, Дмитрий Борисович, — тихо произнес Бородин. — Самый страшный из всех, с кем мне приходилось иметь дело. Страшный и совершенно безответственный. Вы убили двенадцать человек, да и себя погубили, окончательно и безвозвратно. Вы в курсе, что вам грозит пожизненное заключение?

— Я понимаю. Да, я это очень хорошо понимаю.

— Двенадцать загубленных жизней и ваша тринадцатая. Не слишком ли много для ваших двадцати восьми лет?

— Тринадцать? — Дмитрий вдруг рассмеялся. — Да, в самом деле, тринадцать. Опять несчастливое число.

— Что?

— Нет, ничего, я так.

— К вам у меня больше нет вопросов! — Бородин повернулся к Дине, которая все время смотрела в окно, равнодушно молчала и вообще никак не реагировала на рассказ брата. — У меня вопрос к вашей сестре. Диана Борисовна, вы знали, чем занимается ваш брат?

— Нет, — спокойно сказала она, даже не повернувшись к Бородину, — не знала.

— И даже не догадывались, что он занимается чем-то, мягко говоря, незаконным?

— Не догадывалась.

— Интересная вы особа! — Бородина совершенно вывело из себя ее отстраненное равнодушие. — Вы не любите своего брата? Неужели вам все равно?

Дина ничего не ответила, она так и не повернулась.

— Ладно, заканчиваем! — Илья выглянул в коридор, крикнул омоновцам: — Все, уводим, будьте готовы. Собирайтесь! — кивнул он Дмитрию, подхватил папку с документами, задержал взгляд на Дине. — Можете попрощаться с братом.

Дина даже не пошевелилась, как будто и не услышала Бородина. Дмитрий рванулся было к ней, но вдруг остановился, потом резко повернулся и пошел к выходу. Илья двинулся за ним.

Андрей задержался в комнате. Ему хотелось сказать странной девушке что-нибудь такое, что вывело бы ее из этого невозможного, противоестественного равнодушия. Но в голове крутилась только одна фраза: «Вот и все. Молекула смерти распалась на атомы и больше никому зла причинить не сможет». Так и не придумав, что ей сказать, Андрей вышел из комнаты и тихо, стараясь не хлопнуть, прикрыл дверь. Сквозь стекло он увидел, что Дина так и не повернулась.

Девочка на велосипеде — не Юля, Аленка — все-таки упала. Не удержала равновесия и грохнулась. Но звука я не услышала, потому что как раз в тот момент щелкнул замок на входной двери — увели Димку. Я отлепилась от окна, теперь можно и повернуться.

Мне не хотелось, чтобы брат видел мои глаза — чистые, совершенно не замутненные безумием. Этого он бы не перенес. Вот такой парадокс получается: больше всего на свете Димка боялся моего сумасшествия, а сам потакал ему, лелеял, взращивал его во мне, оберегал от негативного влияния здравой мысли. Всю жизнь он свято верил, что я больна, безнадежно больна, а я ему подыгрывала, чтобы он сам не сошел с ума. Подыгрывала и временами заигрывалась так, что начинала верить в придуманный Димкой мир и мыслить теми образами, какие он изобрел для меня, исходя из диагноза моей болезни.

А никакой болезни и не было. Не было смещений — ни пространственных, ни временных. Не было провалов в памяти. Не было перестановки понятий. Я всегда прекрасно помнила и понимала — да и что тут было не понимать? — кто, когда и что совершил. Во всех смертях, случайных и явных, виновата я, только я.

В сущности, Димка не сумасшествия моего боялся, он больницы боялся и признания факта болезни общественностью. И только из-за одного этого шел всю жизнь на то, на что шел. И вот теперь дошел до конца. Такой самозабвенной, такой самоотверженной любви, наверное, больше нет нигде на свете. Он любил меня не только больше себя, не только больше жизни, но и больше смерти — иначе он давно бы понял про меня все и совершил убийство — самоубийство. Хотя представить Димку в роли убийцы — пусть даже убийцы самого себя — невозможно. На что был совершенно не способен мой брат — так это на убийство. До такой степени не способен, что, кажется, не смог бы убить, даже спасая собственную жизнь. Если бы началась война, Димку пришлось бы комиссовать по состоянию здоровья с диагнозом: убийствофобия. Божья овца он, Димка!

Ну могла ли я ему, такому, открыть когда-нибудь правду? Могла ли я повернуться к нему сегодня лицом? Могла ли я позволить увидеть свои ясные, здоровые глаза? Не могла, даже для меня это перебор. Я не желаю причинять зла своему брату — если бы Димка узнал правду, он бы вряд ли смог пережить свое открытие. Вот и пусть думает так, как думал всегда: его любимая сестра Динка — безнадежно больная девочка, которая не только не может отвечать за свои поступки, но никаких своих поступков и не помнит.

По той же самой причине я не стала ему мешать делать признание, давать показания против себя. Гораздо безобиднее для него провести пару дней в камере, чем узнать, что сестра его — монстр из монстров, чудовище из чудовищ, что оправдывающей все болезни и в помине нет. Он всегда брал мою вину на себя, и я ему позволяла, а пару раз так даже умышленно, запланированно подставила. Понимал ли он это? Наверное, все-таки да, совсем не понимать он не мог, особенно когда это было уж слишком явно. Зачем я так поступала? Зачем так мучила своего брата? Затем, что мне нравилось его мучить. И потом, мне ведь была прямая выгода: я всегда оказывалась вне подозрений, зачастую даже перед самой собой.

Я монстр, самый настоящий монстр. Впрочем, маму и Юлю я действительно любила. Зачем тогда их убила?

Мама всегда хотела умереть, а после дяди Толиных сеансов гипноза желание ее стало непреодолимым. Да она вообще не хотела и не способна была жить! Оттого и были все ее депрессии.

Мы стояли на больничном крыльце, мама вдруг притянула меня к себе и зашептала на ухо: «Ты обещала привезти мне таблетки. Церукал. От желудка. Ты поняла, какие таблетки я прошу?» Да, я тогда поняла, очень хорошо поняла, какие. Отлично поняла, что на самом деле находится в бутылочке из-под безобидного церукала. Мама тоже поняла, что я понимаю. Да она ведь и просила, надеясь, что я пойму. Зачем она-то меня на это толкала? Наверное, ей тоже нравилось мучить. Или она до конца меня раскусила, поняла все правильно, что я мучиться не буду? Впрочем, не совсем так: мне было трудно, потому-то я тогда и рассказала Димке о наших с ней разговорах о смерти, прекрасно зная, что теперь-то он меня к ней больше не пустит и таблетки отвезет сам. Нет, о том, что за таблетки в пузырьке, я ему, разумеется, не стала говорить. Тогда я в первый раз подставила своего брата. А потом…

«Это был церукал!» — визжал Димка и бился под кроватью. «Это был церукал!» — пытался уверить он меня всю жизнь и выискивал доказательства своей невиновности — наивный, доверчивый Димка! — и потому так обрадовался, когда в компьютере у отца откопал его дневник с обвинениями против дяди Толи. И молекуле смерти в тот момент обрадовался, и с легкостью простил мне его смерть — единственную смерть, которую Димка простил мне с легкостью. Впрочем, неправда, неправда! Димка все смерти мне прощал, только мучился ужасно. Прощал и брал на себя. А потом так к этому привык, что уже и вопроса для него не существовало — брать или не брать — он их, эти смерти, искренне начинал считать своими. И я так привыкла, что искренне начинала считать все смерти Димкиными, и позволяла себе его в них обвинять. И страдала, ужасно страдала, что брат мой — убийца. Это была моя любимая игра.

Я не просто монстр из монстров, я еще и извращенка.

Правда, и Димкина самоотреченность разве не извращение? Одной любовью ее не объяснишь, тут уже такой выверт, что ни в какие рамки не укладывается. И дело не в нашем сиротстве. Он мне все детство объяснял, что я у него одна осталась, больше любить некого. Но ведь детство-то потом прошло, и была Ольга. Димка мне и Ольгу простил, даже Ольгу! Временами мне становится просто противно. Как легко он сегодня рассказывал об убийстве Ольги!

Ольга. Самая красивая, самая умная женщина на свете. Она была старше Димки на четыре года, но это совершенно ничего не значило — у Ольги не было возраста, у нее не могло наступить старости — Ольга была как гений, как дух, вечное совершенство. Димка влюбился в нее до умопомрачения, и потому не смог от меня уберечь — слишком уж был счастлив и занят. Они подали заявление в ЗАГС, Димка продал нашу квартиру, Ольга оформляла документы на продажу своей — у нее возникли какие-то сложности. Мы собирались переехать в Питер. Вернее, не мы, а они, я-то знала, что никто никуда не переедет — сценарий Ольгиной смерти был уже сочинен. На следующий день после продажи квартиры я выкрала у Димки половину суммы вырученных за нашу четырехкомнатную «сталинку» денег и приступила к его постановке. Идея с фильмом пришла мне в голову на следующий день после той вечеринки, на которой познакомились Димка с Ольгой — мне сразу стало ясно, во что их знакомство выльется. К производству привлекла Димкиного же однокурсника — поэта-неудачника, но абсолютного компьютерного гения — одной мне было бы не справиться с технической стороной постановки. От него потом, к сожалению, пришлось избавиться. Но вот что странно — он же сам делал первый фильм, именно ему принадлежала идея ввести молекулу смерти двадцать пятым кадром, ну и как мог он попасться на ту же удочку? А ведь попался…

Ольгину смерть Димка переживал очень тяжело. Тяжелее даже, чем мамину. Он первым о ней узнал (конечно, не считая меня) — из фильма. Я ему сразу его показала — я его ненавидела тогда изо всех сил. Я его самого хотела убить, так ненавидела. И не убила только из ненависти — слишком уж она была сильной. Я думала тогда: он не вынесет боли и меня убьет, и сойдет с ума от горя, что убил свою обожаемую Динку.

Он мне простил и Ольгу, и фильм, мой извращенец-брат. Опять все списал на мое сумасшествие, на то, что я якобы не знаю, что творю, путаюсь в пространстве и времени, и вот уже все забыла и искренне считаю, что убил Ольгу он, что фильм — его изобретение. А я ему подыгрывала. Он всегда верил в мое сумасшествие, а я всегда ему подыгрывала.

Я не то что ему, я себе всегда подыгрывала! Мне нравилась роль несчастной девочки при брате-убийце. Мне всегда хотелось выть по покойнику, сильных страданий хотелось. И брата-убийцу хотелось. Выдуманные мною истории — это ведь просто мои мечты. Конечно, я им не верила, но… иногда все-таки верила. Да часто верила, очень часто! Может, Димка и прав: я сумасшедшая.

Но это тоже мечта. Уж мне ли не знать, что я абсолютно нормальная?

Я любила и ненавидела, как совершенно нормальная, я убивала и сваливала вину на Димку, как совершенно нормальная. Маленькое отклонение — девочка Юля. Тут у меня действительно произошел провал, но, скорее всего, от воображения и… Убийство Юли было непредумышленным, я не хотела ее убивать, во всяком случае, не тогда, на крыше. Мне она была нужна, очень нужна, больше даже, чем Димка, больше, чем когда-то мама, и уж гораздо больше, несравненно больше, чем гадкий дядя Толя (хотя экскурсии по смерти под его руководством мне нравились). Тысячу раз я пыталась восстановить сцену на крыше и так и не могла понять — толкнула я ее тогда или все-таки произошел несчастный случай? Димка стоял, широко расставив руки, защищал от меня Юлю, догадавшись о том, что я хочу сделать, — это я помню. Но вот дальше-то что? Толкнула я ее или нет, не успела, и она сама потеряла равновесие и свалилась?

Думаю, что все-таки толкнула. А потом и сама хотела броситься с крыши следом за ней. Я помню, как ползла к краю бордюра, а Димка меня оттаскивал, не пускал. И все же с уверенностью сказать не могу, был ли то несчастный случай или убийство.

По Юле я до сих пор скучаю. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не случилось то, что случилось на крыше. Скорее всего, рано или поздно, я бы ее все-таки убила.

Димка в камере будет плакать, горько, безутешно плакать — плакать не по себе, погибшему (он ведь и не сомневается, что погиб), не по тем, кого я убила, а по мне, воплощая в жизнь мамины предсказания. Нет, о камере она, конечно, и подумать не могла, речь шла о ее похоронах, но это все равно. Он будет плакать, потому что знает, что произойдет: я вставлю в компьютер диск с фильмом, в который включена моя молекула смерти, а потом до мельчайших подробностей все повторю в действительности. Я сказала Димке, что такой фильм существует. Он был сделан еще год назад для такого вот случая — в том, что случай рано или поздно представится, я нисколько не сомневалась. Понятно, не сомневалась, я же не сумасшедшая!

К краху я подготовилась основательно. Собственно, с самого начала, как только решила заняться своими кинематографическими изысками, начала готовиться. У меня есть документально подтвержденные доказательства Димкиной невиновности. Он о них не знает, бедный, он ведь думает, что я сумасшедшая. Он вообще не представляет, как можно убить в здравом рассудке и памяти. Он-то не смог, даже когда необходимо стало спасать положение, даже ради меня не смог. Впрочем, я на него и не рассчитывала, так только — дразнила его, наталкивая на убийство Марины ради избавления от опасного свидетеля. А ему определила другую роль — с нею он прекрасно справился, хоть и ужасно страдал, по своему обыкновению.

Мне тоже было трудно: убивать вот так, непосредственно, еще не приходилось. К тому же я боюсь крови и очень не люблю касаться чужих тел — до омерзения противно! Но что же мне оставалось? Марину необходимо было убить именно так — не отравить, не из окна вытолкнуть, не застрелить, а зарезать ее же собственным ножом, чтобы подозрения пали на Наталью. Все должно было выглядеть как убийство в состоянии аффекта. За Натальей, разумеется, тоже наблюдала я, а не Димка — братец мой тогда еще ни о чем не знал.

Без надобности я его вообще не посвящала в свои дела. Зато он часто обращался ко мне за помощью: Димка занимается разработкой компьютерных игр, а с фантазией у него бедновато, все его герои (мальчик и девочка попадают в сложные жизненные ситуации) получаются на одно лицо — у них наше с Димкой общее детское лицо, каким его всегда хотел видеть мой юродивый, мой святой брат. Что интересно: у нас с ним один оптовый покупатель — наивные детские, необыкновенно светлые компьютерные игры и мои смертоубийственные фильмы покупает один человек. Надеюсь, хоть реализовывает он их разным клиентам. Димка в показаниях следователю охарактеризовал его довольно точно — он такой и есть. И знакомство в самом деле завязалось на одной из вечеринок, именно там я с ним и сошлась, семь лет назад, после того как создала свой первый фильм — о самоубийстве Ольги.

Димка вообще следователю по всем пунктам рассказал правду, только перевернутую на себя. Рассказывал и был совершенно уверен: я уже все забыла, все перепутала и думаю, что убийца — действительно он. Не знаю уж, как Димка объясняет себе мои фильмы. Не может же он в самом деле думать, что я и их не помню? Создание каждого фильма — процесс очень сложный и длительный, какое безумие способно на подобное забвение? Скорее всего, мой брат просто старается об этом не думать. Или тоже играет в игру: мы просто снимаем кино. Сам-то он ничего такого не снимал и вообще до последнего момента, кроме Ольгиного, никаких фильмов не видел, а о роде моей деятельности имел самое смутное представление. Считалось, что я готовлюсь поступать в медицинский (его не смущало, что столько лет все готовлюсь!), но периодически впадаю в депрессию и тогда уже ничего не делаю: сижу у окна или бесцельно брожу по улицам. Димки целыми днями не бывало дома — работал в одной частной фирме, поэтому проверить, так ли все на самом деле, он не мог. Да вряд ли он хотел что-то проверять: его более чем устраивало существующее положение вещей, отношения наши после исчезновения с горизонта Ольги стали совершенно безоблачными — что еще моему брату надо? Он был счастлив, абсолютно счастлив, так счастлив, что впал в какую-то блаженную спячку и утратил всякую бдительность.

Тем ужаснее подействовала на него ситуация с Мариной. Бедный Димка, он совершенно не ожидал такого удара. Столько лет жил в покое и радости, в полной гармонии с самим собой, со мной и со всем миром, а тут на тебе! Удар ниже пояса.

Процесс разрушения счастья и покоя начался две недели назад. Димка пришел с работы с огромным пуком васильков, из чего можно было понять, что он не только не предчувствует никакого удара, но и пребывает в самом беззаботном состоянии духа, в самом небесном настроении. Я не вышла в прихожую его встречать, не выразила радости по поводу букета, никак не отреагировала на его «Привет, Динка, что поделывала без меня?» — сидела, отвернувшись к окну, и трагически молчала. Не дождавшись от меня ни ответа ни привета, Димка смущенно сунул цветы в вазу, вымыл руки и пошел на кухню готовить ужин. Он долго возился, хотя ужин был самый немудрящий — яичница с ветчиной и сыром, надеялся, наверное, наивный мой брат, что мрачное настроение у меня тем временем улетучится, и все у нас опять будет здорово. Потом мы ели: Димка нарочито весело рассказывал о том, как провел день, я сохраняла трагическое молчание. В середине какой-то очередной шутки я его перебила:

— Все это безумно интересно, но, видишь ли, Димочка, у нас жуткие неприятности.

Димка уронил вилку — кусок ветчины сорвался, скакнул по столу к моей тарелке, Димкины глаза посинели в предчувствии горя. Маленький дурачок, он и не представлял, что горе это — смертельное!

— К-какие неприятности, Динка? — чуть-чуть заикаясь, спросил Димка (знал бы он, о чем пойдет речь, наверное, вообще бы языка лишился).

— Жуткие, я же говорю. Помнишь, когда-то давно я сняла самоубийство Ольги?

— Помню… Но ведь это было давно. Разве теперь…

— Тот фильм был моим первым. Первая запротоколированная смерть, первая кинохроника убийства.

— Зачем ты вспоминаешь о нем сейчас, Динка? Все прошло, все сто лет назад закончилось. Ты же знаешь, это был просто фильм… фильм о несчастном случае… нет, не о несчастном случае, о самоубийстве, она ведь сама тогда… Я не виноват в ее смерти, Динка, она сама!

— Сама-а… — протянула я и растянула губы в гримасе плача. — Она сама, как и все остальные. Фильм о самоубийстве Ольги — первый фильм. Ты его тогда продал, да?

— Что значит первый? О чем ты, Динка?

— О том, что с десятым не повезло. Ты использовал не тот материал — он вышел из-под контроля, нарушил с такой любовью созданный тобой сценарий.

— Какой сценарий? Какой десятый? Я ничего не понимаю! — Вот тут мой братец забеспокоился всерьез: подумал, что я окончательно сошла с ума.

— Сценарий убийства, разумеется, — продолжала я его добивать. — Я нашла диски, Димка, теперь я все знаю. Ты все время делал фильмы, та ситуация с Ольгой натолкнула тебя на идею снимать самоубийства на продажу. Мы ведь все годы жили на вырученные от твоих кинематографических упражнений деньги, да? Я даже знаю, как ты все делал — использовал молекулу смерти. — Тут я ему подробно описала принцип производства фильмов и доведения клиентов до кондиции, кое-что, правда, пришлось повторить дважды, чтобы он лучше понял и запомнил — соображал он в тот момент туго, так был испуган и потрясен.

— Динка, но ведь это же бред какой-то! Я никогда ничего подобного не делал! — взмолился Димка.

Тогда я подвела его к компьютеру, вставила диск с последним фильмом о самоубийстве Максима Алдонина — с натуральным, документальным фильмом. А потом, когда Димка немного пришел в себя, дала ему просмотреть сценарный, искусственно выведенный, с молекулой смерти, и, почти издеваясь, попросила найти отличия. Существенным, впрочем, было только одно отличие — то, что настоящий Максим переслал по электронной почте искусственный фильм и письмо. Но бедный мой братец так с горя отупел, что не сразу смог его найти, пришлось подталкивать и наводить его на нужную мысль.

— Как видишь, теперь я совершенно в курсе всего.

— Динка! — Он обнял меня, крепко-крепко прижал к себе. — Прости меня, Динка, я все упустил, упустил! Бедная моя девочка! Что же теперь делать?

— Что делать? — Я истерически — лжеистерически — расхохоталась. — Ты у меня спрашиваешь, Димочка? У меня? Зачем ты спрашиваешь? Чтобы снять с себя ответственность? Чтобы потом с пеной у рта мне доказывать, что опять произошел несчастный случай?

— Что ты, Динка!

— Я знаю, знаю! Ты ее убьешь! — Я разрыдалась.

— Кого? Успокойся, Динка! Ну не надо, не надо, не плачь!

— Ты прекрасно знаешь кого — Марину Перову. Я знаю… я нашла… я все про тебя теперь знаю… — Я щелкнула мышкой. — Видишь, ты уже и адрес ее раздобыл. Думаешь, я не понимаю, зачем тебе ее адрес? Чтобы убить, чтобы убить! У тебя ведь нет другого выхода, да, Димочка?

Тут Димка начал страшно бледнеть, прямо на глазах — он понял, к чему я клоню, о чем прошу.

— Нет, Динка, нет! Мы найдем другой выход! Даже не думай о подобном! Не смей так думать! — взвизгнул он. — Не смей! Не смей! Не смей!

Димка сам впал в истерику и потому ужасно испугался за меня, потому потащил меня в ванную, поставил под душ, включил ледяную воду, чтобы привести в чувство.

А потом мы лежали, обнявшись, — так уже было много-много раз. А потом…

За Натальей я наблюдала уже несколько дней. Лучшую кандидатуру для моей цели и придумать было сложно: пила она, не просыхая, и всем, кто проявлял к ней хоть какой-то интерес, тут же начинала рассказывать о своих несчастьях. Во всех бедах винила свою сестру. В тот день она с самого утра сидела в баре «Альбатрос» недалеко от своего дома. Марину выписали из роддома, а ребенка оставили, что тоже было мне на руку. При помощи своего заветного ключа-вездехода я проникла к Марине в квартиру. Она спала, хоть был день в разгаре — четыре часа. Все работало на меня, сам черт помогал мне. Или бог решил наказать их всех, и потому закрыл глаза на происходящее и не вмешался? Не знаю. Я почти не волновалась: чтобы не думать о том, что мне предстоит сделать, повторяла про себя свою любимую фразу: «Мы просто снимаем кино»… Я действительно его снимала — за несколько дней до этого, когда Марина еще была в роддоме, я по всей квартире расставила камеры. Так что убийство было полностью заснято — для того чтобы доказать потом, если милиция все же доберется до нас, что убийство совершила я, а не Димка.

Когда с Мариной было кончено, я включила обогреватель и направила на нее, чтобы сбить экспертов с толку о времени наступления смерти. Вызвонила Димку с работы, все ему рассказала — разумеется, билась в истерике и обвиняла во всем его. А потом мы «вместе» придумали план, как перекинуть стрелки на Наталью. Я сказала, что, «когда следила за ним», видела их вместе сегодня в «Альбатросе» — чтобы он долго не искал Наталью, не терял драгоценного времени.

Димка справился, отлично справился со своей нелегкой задачей — чисто сработал. И потом держался молодцом. И даже когда позвонил отец, не побежал в ванную пилить себе вены. Не мог он себе этого позволить! Кто бы тогда взял вину на себя, когда приедет милиция?

В камере он будет плакать, безутешно плакать. Не по себе, погибшему, не по тем, кого я убила, а, как и предсказывала мама, по мне — безнадежно больной, беззаветно любимой Динке. Вчера я ему сказала: «Без тебя я жить не смогу и не буду. Если тебя не станет рядом со мной, я поставлю тот фильм, который ты сделал год назад, на всякий случай, с моей молекулой смерти, а потом повторю весь сценарий в действительности». Димка даже не спросил, какой такой якобы сделанный им фильм я имею в виду, — он и так все понял.

Фильма на самом деле не существует — все я выдумала. Не знаю зачем. Наверное, чтобы хоть как-то утешить Димку: смерть моя будет по возможности безболезненной: молекула смерти — надежная анестезия. Я поступлю по-другому — так, как и запланировала с самого начала: напишу сейчас признание, подкрепленное реальными доказательствами своей вины (запись убийства Марины, указания, где в ее квартире имеются мои отпечатки пальцев, кассеты с записью моих разговоров с реализатором фильмов и тому подобное), позвоню Ивану Ивановичу, адвокату, с которым я заключила заочный договор, заранее оплатив его услуги (он будет защищать Димку), а потом… Анестезия мне ни к чему — я слишком хорошо изучила смерть и нисколько ее не боюсь. Постановка мне тоже ни к чему — я столько поставила пьес смерти, что быть действующим лицом очередной не хочу. Я просто умру.

Не так-то просто, оказывается, просто умереть. Я представляла это так: горсть таблеток, стакан воды, прощай, Димка, простите те, кого я когда-то… — и сон, сон без конца и без края, как блоковская весна (возможно, напоследок мне даже успеет что-нибудь присниться — те, кого я когда-то… пройдут вереницей, чтобы помахать рукой на прощание). Я думала, мне не будет страшно: бояться можно того, чего не знаешь, а я так хорошо изучила смерть — столько раз умирала за себя и за других. Я думала, мне не будет жалко — кого и чего жалеть? Себя? Жизни, которой у меня, по существу, никогда и не было? Я думала, мне не будет больно и обидно — с самого начала знала, на что иду, и сознательно выбрала этот путь.

Да мне и не страшно, не жалко и не больно. Просто умирать не хочется.

А если не умирать? Выбросить в унитаз таблетки, вылить воду — и жить? Обязательств умереть я никому не давала. Димка? Но разве же я собиралась умереть, чтобы спасти Димку? Нет, это я Димку спасаю, потому что решила умереть. Так зачем же тогда…

Шесть лет назад, когда все только начиналось, я подумала: умру, как только меня постигнет неудача. И вот неудача постигла — путь завершен. Но можно начать новый путь, другой. Что мне мешает прожить еще одну жизнь?

Стакан с водой и горстка таблеток мешают. И приговор на пожизненное одиночество мешает. И неловкость перед смертью, за здоровье которой я обещала сегодня выпить стакан воды с горсткой таблеток.

Ну, залпом, быстро!

Зря я все-таки не сделала фильм — молекула смерти мне помогла бы.

Ничего не происходит. Ничего не происходит! Как страшно ждать смерти.

Сумерки затопили комнату. А я и не заметила, что наступил вечер. Надо бы включить свет — Максик не любит темноты, сейчас расплачется. Да и Димка ее не любит. Я пересадила малыша на диван, поднялась, подошла к выключателю. Приступ внезапной тоски вдруг накатил и затопил душу, как сумерки комнату.

— Наташка, ты чего? — Димка чутко реагировал на перемены моего настроения. — Ну что такое, сестренка?

Он подошел, обнял меня, прижал к себе крепко-крепко, как, наверное, когда-то прижимал свою Динку. Я погладила его по щеке — не знаю, гладила ли его так Динка?

— Все хорошо?

Димка смотрел с беспокойством и надеждой. Ну можно ли ему сказать, что плохо?

— Хорошо. — Я ему улыбнулась и в самом деле почувствовала себя лучше. — Конечно, хорошо.

Максик сполз с дивана и поковылял ко мне. Споткнулся, упал, но заплакать не успел — я его подхватила на руки. Димка вернулся к столу, разлил вино по бокалам.

Сегодня у нас праздник — у Димки закончился условный срок. Адвокат, которого наняла Динка, оказался отличным профессионалом — Димке дали всего лишь год условно, что в его случае почти ничего.

— За эпилог?

Я удивленно посмотрела на Димку.

— За что?

— За то, что все кончилось, — Димка протянул мне бокал.

— С освобождением! — поздравила я своего брата, не смея поверить, что все действительно кончилось — кончился наконец наш страшный год, который мы прожили, прижавшись друг к другу, как двое сирот. По одиночке мы просто не смогли бы выжить. А еще нам очень помогли наши родители — мама и папа. И маленький Максимка. Я взяла его из роддома через две недели после Марининой смерти. — За эпилог! — Я осторожно повторила Димкин тост и вдруг почувствовала, что тоска окончательно отступила.

Зорины Надежда и Николай

Хотите представить себя на месте детектива? Расследуйте таинственные преступления вместе с героями Надежды и Николая Зориных.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.