У Володьки «честное пионерское» — всё равно что «здравствуй» или «прощай». Сто раз на день можно от него услышать.

Вот послушайте, что вчера, например, было.

Старшеклассники обещали взять наше звено с собой на экскурсию в Краснокамск — бумажный комбинат осматривать. Это в награду за то, что мы помогли им школьную библиотеку перенести в другую комнату и на книги кармашки наклеили.

В половине восьмого утра нам велели быть на вокзале. Конечно, Володька, как всегда, дал честное пионерское слово, что будет готов, когда я за ним зайду.

Ну вот. Стучусь я к нему в семь часов. Никто не отзывается. Значит, отец с матерью уже на работу ушли. А Володька? «Ну, ясное дело!» — думаю. И так забарабанил в дверь, что собаки на дворе залаяли.

Слышу за дверью: шлёп-шлёп.

Это Володька, босой ещё, бежит открывать дверь.

Вхожу. Володька, конечно, ещё не умытый, мечется в одних трусах по комнате и бормочет:

— Вот, понимаешь, тут сам вчера положил. Хорошо помню. Честное пионерское…

Это он про свои носки. А они лежат спокойно на стуле, под книгой. У него вечно так: щётка сапожная на столе валяется, а книга где-нибудь в углу брошена.

«Эх, — думаю, — дам я сейчас ему тумака и уйду. Охота, в самом деле, из-за него на вокзал опаздывать!»

— Да вот они, твои носки, — говорю. — Такое у тебя слово? Я ждать не буду. Я пойду.

А он уже носки напялил и брюки ищет.

— Ага, — кричит, — попались! — обрадовался, что штаны нашёл.

Рубашка тоже скоро отыскалась, за стулом.

— Нет, — говорю, — я пойду и вообще заходить к тебе больше никогда не буду.

А он приплясывает, торопится:

— Я сейчас, минуточку, секундочку… Честное пионерское.

Вдруг встал и озирается по сторонам.

— Чего ещё? — спрашиваю.

— Ремень…

Нырнул Володька под кровать, выполз оттуда, в другую комнату побежал, потом опять под кровать полез. Чихает там, возмущается:

— Лежит, наверное, где-нибудь и смеётся над нами.

А ремень висит себе на дверной ручке. Но мне не до смеха стало, когда я на часы взглянул.

Вытащил я Володьку за ноги из-под кровати:

— Вот он, твой ремень.

— Ну вот, сам видишь, — говорит мне Володька. — У меня, в общем, порядок, только я ещё не привык к нему. Честное пио…

— Брось болтать, скорее поворачивайся! Смотри, уже четверть восьмого…

Он мигом рубашку натянул так, что она затрещала по швам, даже пуговица отлетела.

— Давай, давай скорей! — кричу. — Растяпа сонная!

Вдруг смотрю: опять он засуетился, глаза таращит во все углы. Снова под кровать полез — свои ботинки искать.

Стал я ему помогать. Всю комнату обшарили. И за корзиной в углу смотрели, и сундук отодвигали — не нашли, вспотели оба.

Сел я на стул, чуть не плачу от обиды. А Володька кружится по комнате и вдруг что-то на этажерке принялся искать.

Вскочил я — и к двери. Уцепился за меня Володька, в глаза засматривает.

— Подожди… — жалобно просит.

Ну конечно, жалко мне его стало. Всегда он так… на психологию мою действует.

— Обувай, — говорю, — что-нибудь другое. Есть же у тебя. Только скорее!

— Я в калошах пойду, — хнычет он.

Меня смех разобрал, как представил я себе Володьку на экскурсии в одних калошах.

Ну, он догадался наконец: брезентовые туфли надел.

Мы уже бежать кинулись, вдруг Володька как шлёпнет себя ладонью по лбу — и назад. Откинул угол матраца, а там его злосчастные ботинки лежат.

— Это, — говорит, — я придумал, чтоб не забыть ботинки утром почистить! Ну ладно, бежим. А то и в самом деле опоздать можем. Честное пионерское, опоздаем!

Прибежали мы на перрон, пыхтим, отдуваемся, видим: последний вагон уплывает от нас.

Опоздали… Сдержал слово Володька.

На перемене Машу Птицыну окружили девочки. Сразу же стало известно, что новенькая — отличница и что ей было жалко уходить из своей школы.

После уроков звено осталось на сбор.

Ваня Игнатьев молча стоял у окна, почёсывал затылок, поглядывая то на Машу, то на ребят. Их было четверо, не считая новенькой.

— Чего же тянуть? Начинай, Ваня, — разом заговорили ребята.

— Вот, значит, ребята, в нашем звене… в общем, прибавилось…

— Пернатых, — добавил Серёжа Волькин, тоненький, стриженный под бокс паренёк.

Маша улыбнулась, откинула назад косичку и прикрыла ресницами смеющиеся глаза.

— У нас в звене, — продолжал невозмутимо Ваня, — все ребята занимаются техникой. Так что, может быть, Маше будет неинтересно…

— Если хочешь, можно в другое звено, где есть девочки, а оттуда мы кого-нибудь из ребят возьмём, — предложил Коля.

Но Маша сказала просто:

— Я не хочу, я буду с вами, ребята.

— Значит, так… — начал снова Ваня; он перехватил смеющийся взгляд девочки. — Так, значит…

Ребята рассмеялись.

— Сегодня надо решить, — заговорил Ваня деловито, — кому мы теперь должны оказать техпомощь. Давно уже мы никому не помогали. Одним словом, какие будут предложения?

Маша с любопытством посмотрела на ребят. Она подняла руку, как на уроке, и спросила:

— А что такое «техпомощь», ребята?

— Это мы техническую помощь оказываем кому нужно, — пояснил звеньевой.

Маша отрицательно покачала головой.

— Ну, если кому-нибудь в доме надо что-нибудь починить: кран, например, или электроплитку, репродуктор или выключатель исправить, понимаешь?

— Понимаю, понимаю. Вот здорово! Это как тимуровцы, да?

— Не совсем, мы без всякой таинственности. Прямо приходим в дом и делаем, что нужно.

— Ой! Как хорошо! Это вы сами придумали?

— А что, мы, по-твоему, ничего не можем придумать? — обиделся Витя.

— Нет, я так… У меня предложение хорошее…

— Говори, — разрешил Ваня.

— В детском садике…

— Где? — хором переспросили ребята.

— В детском садике номер восемь, что на Ленинской улице, очень много поломанных игрушек, там, знаете, такие чудесные малыши, такие малыши!..

— Подожди, — прервал Ваня. — При чём тут детский сад?

— Эх! — махнул рукой Витя. — Думал и правда что-нибудь дельное скажет, а она, оказывается, сама ещё в детский сад ходит!

— Но вы только послушайте, ребята! Только послушайте!.. — Маша встала и умоляюще сложила руки. — Игрушек там много, но они часто ломаются! Ведь малыши что? Раз-раз — и сломали! Ну вот, ходила воспитательница в мастерские — не принимают, говорят: «Мы велосипеды ремонтируем, пишущие машинки, а вы — с игрушками».

— И правильно!

— Что — правильно? Что — правильно? — возмутилась Маша. — Разве это правильно, когда игрушки малышам починить некому!

— Пускай новые покупают! Да что, в самом деле? Я против! — решительно сказал Витя и вжикнул застёжкой-молнией. Нагрудные карманы его чёрной вельветовой куртки и брючные карманы все были на этих застёжках. Открывал и закрывал «молнии» Коля так, что по одному звуку можно было безошибочно судить о его настроении.

Остальные зашумели и поддержали его.

— Совочки там всякие, мячики — это не по нашей части. Мы техники! Ты не обижайся, Маша. Мы вот ветряной электродвигатель начинаем строить, а ты… игрушки! — растолковывал ей Ваня.

— Но там и заводные игрушки есть, механические, — пыталась соблазнить ребят Маша.

— Нет, в игрушки мы не играем! — ответил за всех Ваня.

— И в куклы тоже, — съязвил Витя.

— Но ведь и я… — Маша не договорила. Она села за парту, обиженно поджав губы, и до конца сбора не сказала ни слова. Сбор закончился, а ребята так и не придумали, кому бы оказать техпомощь.

Недели через три в школе произошло маленькое событие. В адрес пятого звена шестого класса «А» пришло письмо с обратным адресом: «Детский сад номер восемь».

Снова в пустом классе после уроков собрались четверо ребят и одна девочка. Ваня, стоя у окна, вертел в руках нераспечатанное письмо и, как всегда, медлил. Маша сидела чуть-чуть бледная и глядела прямо перед собой. «Что в этом письме?» — с тревогой думала она и прятала под фартуком руки в царапинах и рыжих пятнах йода.

— Ну, чего ты? Вскрывай! — торопил звеньевого Витя.

Ваня, пошелестев бумажкой, начал читать:

— «Дорогие пионеры! Мы сами писать ещё не умеем и попросили сделать это за нас нашу воспитательницу… — Ваня поднял глаза на ребят, недоуменно пожал плечами и продолжал читать: — Большое спасибо вам за помощь…»

— Что?! — крикнул, вскакивая с места, Витя.

— Вот, благодарят, смотри сам…

— Дальше читай, дальше, не мешай. Витька! — потребовали ребята.

— «У нас теперь прибавилось игрушек. Мячики, которые вы починили, высоко подпрыгивают и очень красивые, потому что хорошо выкрашены. Ведёрки и совочки тоже очень красиво раскрашены. Они стали как новые. А у тачек ручки и колёса теперь целые.

Вот только заводная лягушка скачет назад, а вперёд не может. И грузовик ездит только по кругу, потому что у него только одно колесо вертится…» — Ваня прервал чтение и принялся почёсывать затылок.

Витя схватился за щеку и скривился, как от зубной боли, а Коля обеими руками обхватил голову и стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Да! Кто-то здорово напортачил там, — промолвил наконец Ваня. — Но откуда они взяли, что это мы?

— Это я… напортачила, — вдруг сквозь слёзы выговорила Маша.

Ребята промолчали.

Маша с первых же слов письма догадалась, о чём идет речь. Беря игрушки в починку, она говорила в детском саду, что ремонтировать их будет пятое звено её класса.

— А ну, читай дальше, — потребовал Коля.

— «Есть у нас ещё электрическая железная дорога, большая, вокруг всей комнаты, но вагончики не катаются. Это, конечно, очень трудно починить. Мы, когда вырастем большими и станем пионерами, тоже будем помогать маленьким. Приходите к нам, а то мы видели только одну Машу. С приветом…» Тут подписи, ребята. Смотрите, какие каракули, никогда таких не видал! — заулыбался Ваня.

— Ладно! «Не видал»! — передразнил Витя. — Сам такой же грамотный был когда-то!

Ваня положил письмо на стол и спросил:

— Ну, какие предложения будут?

Маша снова подняла руку:

— У меня есть предложение, очень хорошее предложение…

Машино предложение было принято.

И теперь в детском саду номер восемь, что на Ленинской улице, к неописуемому восторгу малышей, бегают по рельсам вокруг комнаты игрушечные вагончики электрической дороги. А заводная лягушка прыгает вперёд, как ей и полагается.

Мне всегда очень нравилось сидеть на уроках географии и слушать. Только отвечать у карты я не любил. Особенно, если карта «немая». Посмотрю на залив какой-нибудь или остров, и только хочешь показать это место на карте — вдруг сомнение берёт, правильно ли?

Я как-то признался в этом Витьке-Профессору — длинный такой парень у нас в классе есть. Его Профессором прозвали потому, что он близорукий сидит на уроках в очках, и от этого у него очень умный вид. Выслушал он меня и наговорил такого, что я ещё больше стал «немой» карты бояться. Говорит: «Это у тебя невроз!» И даже лечить меня взялся. «Холодной водой, — говорит, — буду тебя окатывать». Отец у Витьки доктор. «А ведь всё может быть, — думаю. — Может, и правда болезнь у меня такая. А что дома будет всякий там невроз, когда табель с двойками покажу, так это уж наверняка!»

Как-то после занятий это перед самыми каникулами было — вызывают меня в учительскую. Вхожу, смотрю: в учительской только один Николай Иванович сидит.

«Сейчас, — думаю, он меня песочить будет за двойки». А он ничего. Только посмотрел на меня внимательно и говорит:

— Ты, я слышал, электрик толковый.

«Издалека, — думаю, — начинает».

— Надо заставить карту заговорить. Смотри, — и показывает мне карту.

Как взглянул я на неё, сразу весь обомлел и в ушах зашумело, потому что карта была «немая».

«Неужели, — думаю, — спрашивать будет?» И чувствую, что ничего не смогу ответить. Опять, наверное, этот самый невроз начинается.

— Нужно, сверяясь всё время с обычной картой, — говорит Николай Иванович, — электрифицировать «немую», устроить так, чтобы над картой всякий раз, как ученик правильно покажет, зажигалась лампочка.

— Знаю! — обрадовался я. — Знаю, как это сделать!

Дома я прежде всего схему на бумаге начертил. Простую очень схему.

Надо, например, указать остров Сахалин — я один штепсель втыкаю в гнездо против надписи «Сахалин», другим — дотрагиваюсь до шляпки гвоздика, вбитого в то самое место на «немой» карте, где этот остров нарисован. А так как гнездо и гвоздь отдельным проводом соединены, то и лампочка над картой загорается. Если же я ошибусь и дотронусь штепселем до шляпки любого другого гвоздика, светового сигнала уже не будет.

На лицевой стороне карты только гвоздики поблёскивают, будто звёздочки рассыпаны. Даже красиво получилось!

Лампочку я прикрепил на самом верху карты. Сделал проводку.

И вот стал я проверять свою работу.

Дотрагиваюсь одним штепселем до шляпки гвоздя на карте лампочка вспыхивает. Я тоже будто весь вспыхиваю. Приятно!

Так несколько раз по всей карте прошёлся, всё время сверяясь с обыкновенной картой. Сигнализация получилась что надо.

Я уже наверняка знал, что теперь смогу указать на карте всё, о чём бы ни спросил меня Николай Иванович.

Карта стала такая знакомая, нестрашная, будто она и не «немая» вовсе.

И тогда я подумал: «А что, если и в самом деле заставить её человеческим языком говорить? Ведь теперь такая техника — всё можно!»

Утром я пришёл в школу, когда ещё совсем никого там не было.

Первым был урок географии.

Повесил я свою карту; а за ней так, чтобы сразу не заметили, поставил…

Нет, я потом скажу, что я поставил за картой.

Стали ребята собираться. И, конечно, сразу все к карте бросились. Но я их не пускаю, не разрешаю осматривать её.

Наконец звонок! И сразу же Николай Иванович вошёл. Он, как всегда, быстро подошёл к столу и громко с нами поздоровался. Потом он на карту взглянул.

— А почему лампочки нет? — спрашивает Николай Иванович.

— Не надо её, — говорю.

Все как засмеются!

— Почему — не надо? — спрашивает, нахмурившись, Николай Иванович. — Ты разве не понял, что следовало сделать?

— Понял, — отвечаю я. — Вызовите меня, пожалуйста.

— Ладно, выходи, отвечай…

Я подошёл к карте и штепселя в руки взял. Смотрю: дрожат у меня штепселя.

«Спокойно, — внушаю я себе. — Спокойно».

— Покажи залив Кара-Богаз-Гол, — говорит мне Николай Иванович.

Воткнул я один штепсель в гнездо напротив слова Кара-Богаз-Гол, а другой к шляпке гвоздика на карте приставил, который был вбит в то место, где залив обозначен.

И тут карта как крикнет моим голосом: «Правильно!»

Ребята с мест повскакали — и к карте. Хорошо, что Николай Иванович их остановил. А то ведь могли сразу обо всём догадаться.

Николай Иванович, такой довольный, подошёл ко мне и стал называть реки, города.

И я всякий раз указывал штепселем, а карта говорила: «Правильно».

Потом Николай Иванович спросил:

— Ты как думаешь, почему хорошо сегодня отвечаешь?

— Да ведь теперь карта не «немая», — говорю я.

Потом он к ребятам повернулся:

— Так что же ему следует сегодня за ответ поставить, ребята? По-моему, пятёрку. А?

Тут я взял да и включил устройство. Карта, конечно, забубнила: «Правильно! Правильно!»

Все ребята засмеялись, и Николай Иванович тоже.

Велел принести мне дневник и сесть на место.

Ребята стали руки тянуть: каждому ведь охота у говорящей карты ответить.

В этот раз все очень хорошо отвечали.

После урока я показал ребятам своё устройство. Это был самый обыкновенный самодельный магнитофон. Кусок ленты я склеил в замкнутое кольцо и записал на нём несколько раз одно только слово «правильно». Штепселями подключалась не лампочка, а громкоговоритель магнитофона. Только и всего!

Когда стала подходить наша очередь выступать, мы с Лёнькой перенесли всё на сцену, за кулисы, и стали готовиться. Намотали на головы скрученные жгутом полотенца — как будто мы индусы в чалмах. Одели халаты с широченными рукавами, расшитые звёздочками и блёстками. Ноги обули в разрисованные туфли с огромными, загнутыми кверху носами. А лица вымазали коричневым гримом. Лёнька хотел чёрным, чтоб страшнее быть, да драмкружковцы не дали. «И так, — говорят, — очень даже симпатичные факиры».

Потом прицепили мы себе длинные бороды из крашеной пакли, чтоб совсем нас никто не узнал, и ждём.

Конферансье Коля Зайцев из седьмого «В» вышел на сцену и говорит:

— Товарищи! Сейчас начнутся чудеса. Прошу трёх свидетелей на сцену.

Сразу трое ребят вскочили на сцену, а Коля громко, чтоб все слышали, распоряжается:

— Осмотрите внимательно пол. Видите, никаких приспособлений нет. Пол как пол.

Ребята соглашаются:

— Верно, нет.

— А сейчас вы видите: я беру обыкновенную табуретку и ставлю её на пол.

Ребята осмотрели и табуретку. Да ещё как осмотрели! Чуть по частям не разобрали. Пришлось им признать, что и табуретка обыкновенная.

После этого Коля забежал за кулисы, взял у нас ящичек, из которого торчала небольшая разукрашенная ёлочка, и вынес на сцену. Он поставил ящичек с ёлкой на табуретку и сказал свидетелям:

— Если желаете, можете осмотреть и ёлку.

Те, конечно, осмотрели со всех сторон.

— А в ящичке что? — загалдели свидетели.

Тогда Коля приложил палец к губам, отвёл ребят в сторону и, издали указывая на ящичек, громким шёпотом сказал:

— Тсс… Там шайтаны, джины, черти, понятно?!

Свидетели засмеялись, и с ними весь зал.

Анна Ивановна заиграла на рояле какой-то медленный восточный танец, и тут мы с Лёнькой вышли на сцену. В зале раздались смех, аплодисменты. Кто-то с первого ряда крикнул:

— Эй, факир, на бороду наступишь!

Мы встали по обе стороны ёлки, шагах в четырёх от неё. У меня в руке был горн, в другой короткая палочка, на шее висел медный таз. У Лёньки ничего не было, он должен был говорить.

— Мы факиры и можем делать чудеса! — начал Лёнька.

Слышу: в зрительном зале захихикали, зашушукались.

Я боялся взглянуть туда. А Лёнька продолжал как ни в чём не бывало:

— Ёлка, засветись огнями! Абара, кабара, хох!

Как только он сказал: «Хох»! я ударил палочкой по медному тазу. На ёлке мгновенно вспыхнули лампочки.

— Ёлка, танцуй вальс! — крикнул Лёнька. — Абара, кабара, хох!

Я что было сил дунул в горн. Ёлка вздрогнула и, как живая, стала поворачиваться, сверкая украшениями.

Я немного успокоился: всё шло хорошо.

— Ёлка, ёлка! — подвывая диким голосом, заклинал Лёнька. — Крути, верти! Стоп! Абара, кабара, хох!

Я тотчас же сунул в рот два пальца и свистнул. Ёлка остановилась.

— Ёлка, потуши огни!

И, как только Лёнька сказал: «Хох!» — я снова ударил по тазу, и лампочки на ёлке сразу погасли. Нам аплодировали громко и долго.

Конечно, все очень заинтересовались нашим чудом. На сцене свидетели искали, в чём секрет. Они ползали по полу, пытаясь обнаружить скрытую проводку от нас к ёлке, но, конечно, её не было.

Все в зале стали требовать, чтобы мы открыли ящик, на котором была укреплена ёлка.

Вдруг на сцену, тяжело переваливаясь, полез Минька Ключарев. Его ребята Топтыгиным зовут, потому что он толстый и неуклюжий, похожий на большого медвежонка.

— Ребята! — закричал он. — Тут, я вижу, тёмный народ обманывают!

В зале засмеялись.

— Ребята! Я понял, в чём секрет!

— Объясняй! — кричали из зала. — Валяй, Топтыгин!

— Послушайте, ребята, тут это «абара, кабара» ни при чём и «хох» ни при чём. Тут вот оно что!

Минька быстро приблизился ко мне. И не успел я отскочить от него, как он трахнул своими кулачищами по тазу — бомм! — и на ёлке вспыхнули лампочки.

Не успел я ещё ничего сообразить. Минька уже выхватил у меня горн и как дунет в него! Ёлка завертелась. В ту же минуту Минька сунул в рот пальцы, свистнул, и ёлка остановилась.

— Вот! Понятно?! А они: «Абара, кабара»… Дураков нашли! — и пошёл со сцены.

— Постой! — в отчаянии закричал Лёнька. — Нет, ты погоди! Ты объясни, почему? Почему?

Из зала тоже стали кричать:

— Да, объясни, почему? Почему?

Кто-то, сложив руки рупором, трубил:

— Объяснений требуем!

Минька повернулся лицом к зрителям, развёл руками и, добродушно улыбаясь, заявил:

— Не знаю.

— Слезай, Топтыгин, — закричали зрители. — Пускай факиры объяснят.

Вижу, Лёнька совсем из себя вышел: сорвал бороду, сдёрнул с головы чалму, сбросил с ног туфли, халат и остался в своём костюме с пионерским галстуком. Только забыл, что лицо у него коричневое.

— Вот, смотрите, тёмный народ, — крикнул Лёнька и открыл переднюю стенку ящика. — Тут аккумулятор, вот тут электромотор, чтобы ёлку вращать. Это редуктор-замедлитель, чтобы ёлка не очень быстро кружилась. Вот это стальные пластинки, камертон, знаете такой? — спрашивает ребят Лёнька.

— Знаем! — кричат ребята. Некоторые с мест повскакали, толпятся около сцены.

— Каждый камертон, — объясняет Лёнька, — на какой-нибудь звук особенно сильно отзывается. Этот начинает дрожать, когда звуковые колебания от горна его коснутся, а этот — от свиста. Понятно?

— Ясно! Давай дальше!

— А это электромагниты. Они срабатывают и включают мотор или электролампочки, как только какой-нибудь камертон задрожит. А эти вот пластинки, припаянные к камертону, замыкают всю цепь. Вот вам и всё чудо. Называется это телемеханика, что значит управление механизмом на расстоянии. Можно по радио управлять, можно по проводам, а можно и звуком… Сами сейчас видели!

Нам ещё долго хлопали, пока Коля наконец не закрыл занавес.

За кулисами я с наслаждением сбросил чалму и всю остальную факирскую одежду. Стали мы с Лёнькой грим с лица стирать, смотрим, к нам ребята вваливаются. Впереди Минька Топтыгин.

— Эй, факиры! Идём есть мороженое.

— Ладно, — отвечаю я, — а то ведь с прошлого года мороженого не пробовал.

— С прошлого года? — изумился Минька.

Тут все ребята стали над ним смеяться:

— Эх ты, Топтыгин! Прошлый-то год только вчера кончился.

И мы все пошли в буфет есть мороженое.

Конечно, нас с Лёнькой теперь весь год Факирами будут звать. Это уж как водится.

Поступить на корабль юнгами мы решили с Генкой давно. Деньги на дорогу у нас уже были отложены.

Только вот как дома? Генка хотел, чтобы сначала его отец и мать не знали ничего. Лучше потом, когда нас зачислят на довольствие и форму выдадут, письмом им сообщить про всё и фотокарточку, конечно, выслать.

А можно и телеграфом. Примерно так: «Поиски прекратите точка Всё в порядке точка Юнга Геннадий Шаповалов точка Одесса точка Флотилия Слава точка».

Очень убедительно эта самая «точка» в телеграммах получается.

А я решил выложить маме всё начистоту.

Думаю: «Пока она телеграмму получит, очень будет волноваться, а у неё сердце плохое, ей нельзя».

Главное надо быть твёрдым! Если мама увидит, что это мной решено бесповоротно, то почему же ей не согласиться отпустить меня в Одессу?

Дома я честь честью пообедал сначала. А потом набрался духу и говорю:

— Мама, у меня к тебе дело, — твёрдо так говорю, серьёзно. — Я, мама, решил стать моряком!

А мама отвечает:

— Правильно решил! Мне кажется, из тебя будет неплохой моряк. Душа у тебя открытая. — И даже вроде обрадовалась, нитку откусывает и на меня смотрит, улыбается.

«Эх, — думаю, — надо мне сразу, до конца всё сказать!»

И говорю:

— Мамочка, я решил теперь же стать моряком, а не после когда-нибудь.

Смотрю, мама шитьё в сторону откладывает, хмурится, но не кричит, не бранится, а тихо переспрашивает:

— Теперь же? Решил, значит?

Я даже рот от удивления открыл.

«Вот так штука, — думаю. — Даже уговаривать не пришлось».

Надо бы радоваться, а я что-то не радуюсь. А уж чего лучше, кажется? Как бы мне сейчас Генка завидовал!

Смотрю, мама убрала совсем шитьё, пошла к Лидочке, сестрёнке.

Слышу, она говорит:

— Вот, Лидок, мы теперь совсем одни остались. Папы у нас нет. Вадик тоже от нас уезжает.

Лидочка, конечно, ничего не понимает — маленькая она. Ей всё равно: уезжает так уезжает. А я-то понимаю, как мама переживает. Но креплюсь.

Раз решил — значит, решил. Бесповоротно.

На другой день мама говорит как бы между прочим:

— Ты уж заявил директору?

— Нет, — отвечаю.

— Нехорошо. Нужно сказать. И попрощаться с учителями тоже нужно.

«Что это она, — думаю, — смеётся, что ли? Как это у меня язык повернётся про такое секретное дело сказать?»

А мама, вижу, не смеётся, какое там! Не до смеха ей. Говорит:

— Теперь мне на час раньше нужно будет вставать, чтобы Лидочку в садик отводить.

Лидочку всегда я отводил.

— Потом, — продолжала она, — придётся мне на час позже домой возвращаться.

«За Лидочкой после работы будет заходить», — подумал я.

Да, в самом деле забот маме прибавится. И в магазин, и за водой, и мало ли ещё чего по хозяйству, что я делал. Но креплюсь, хотя, конечно, очень жалко мне маму.

— Лидочку, — говорит опять мама, — придётся по воскресеньям в садике оставлять.

И Лидочку мне тоже жалко стало.

«Ну ничего, — думаю. — Я ей буду игрушки присылать, ракушки из разных морей».

— Я, мам, всю зарплату тебе буду присылать.

— Да какая у тебя зарплата, у юнги? Наверное, никакой и не будет, — грустно отвечает мама.

— Должна быть зарплата, хотя бы маленькая, а должна.

— Нет, сынок, проживём как-нибудь с Лидочкой.

И вот такие разговоры пошли каждый вечер. Ну хоть совсем домой не приходи!

Да и в школе разве отпустят? Ведь закон такой есть, всеобуч называется: все обязаны среднее образование получить. Закон! Поди попрощайся тут!..

Генка, гляжу, тоже хмурый ходит. Раньше всё приставал ко мне, торопил.

«Ты, — говорит, — своего счастья не понимаешь! Если бы меня отец отпустил сам, как тебя мать, так я бы!..»

А теперь смотрю, молчит Генка, только вздыхает. Я уже стал думать, что он без меня решил уехать. Но оказалось совсем другое.

Прихожу как-то к нему, а он грустный такой сидит.

— Вот, — говорит, — смотри! — и даёт мне газетную вырезку из «Комсомольской правды».

Я прочитал.

— Ничего особенного, — отвечаю, — объявление обыкновенное. В мореходное училище объявляется набор.

— «Ничего особенного»! — передразнивает меня Генка. — Штурманов дальнего плавания готовят в этом училище. Понимаешь — дальнего! Это тебе не юнга какой-нибудь.

— Так ведь надо школу кончить, чтоб туда поступить!

Генка выхватил у меня вырезку, разгладил ладонями, сложил вдвое, потом вчетверо, аккуратно и в нагрудный карман спрятал. А сам молчит.

Потом принялся свою голову поглаживать. Его недавно остригли наголо, и голова у него стала круглая, как шар.

Я тоже молчу, понимаю, о чём он думает. Конечно, штурманом лучше бы, только в училище экзамен конкурсный. Тут надо школу кончать только на одни пятёрки! А у Генки сплошь тройки. Куда уж ему!

Потом показал мне Генка открытку: парусный корабль «Товарищ».

— Учебный, — объясняет Генка.

— Знаю.

И тут как-то получилось, что мы оба разом вздохнули.

По дороге домой я всё время думал про объявление, про нас с Генкой и про то, что я вот могу, если захочу, окончить школу на пятёрки, а Генка — нет. А потом подумал, что и Генка сможет, надо только помочь ему подтянуться.

И вот, пока то да сё, расхотелось мне уезжать.

А тут ещё мама заболела. На работу ходила, но всё-таки чувствовала себя плохо.

«Вот, — думаю, — если без меня вдруг всерьёз расхворается, тогда что?»

Не поехали мы с Генкой в Одессу.

Он, правда, говорит, что только из-за меня остался. А сам так на учёбу навалился, что все удивляются. Врёт он, что с горя за учебники засел. Я знаю, в чём тут дело! Я и сам занимаюсь теперь изо всех сил, ну и Генке, конечно, помогаю.

А с мамой мы решили, что после школы я в мореходное училище поступаю. Это уж твёрдо!