В шаге от городка Биллмэна лежала пустыня. Юный Ингрэм, священник евангелистской церкви, сделал этот единственный шаг и сел в тени скалы посреди девственной природы. Все вокруг остро нуждалось в тени. Несмотря на то, что солнце едва поднялось над горизонтом (розовые и золотистые оттенки зари только-только исчезли), оно уже раскалилось добела и заливало пустыню невыносимым жаром. Когда колено Реджинальда Оливера Ингрэма подставилось его лучам, священник поспешил убрать ногу обратно в тень. Ощущение, что колено оказалась в фокусе гигантского зажигательного стекла, было настолько сильным, что юноша взглянул на брюки, ожидая увидеть, как дымится ткань. А ведь эта жара будет нарастать до полудня, после чего спадет, но не намного. Пока лик солнца не станет совсем красным, оно будет поливать пустыню своим белым огнем.

Словно мерцающим снегом была покрыта поверхность пустыни, если не считать того, что снег обычно лежит неподвижно, тогда как над песком висела тонкая призрачная дымка и чувствовалось движение горячего воздуха. Пески дрожали и пульсировали, как дрожит и пульсирует раскаленное добела железо. Мистер Ингрэм оторвал взгляд от листка бумаги, лежавшего на коленях, и внимательно оглядел то, что расстилалось вокруг него. Юноша жил в Биллмэне всего несколько дней — маловатый срок для того, чтобы рискнуть прочесть свою первую проповедь. Но он пересек континент с чемоданом, наполненным книгами, тщательно изучил справочники и теперь мог легко назвать вон тот гигантский сагуаро, и опунции, окруженные венцом кремового сияния под ярким солнечным светом; он знал теперь, как выглядит кактус «олений рог», и пустынный кустарник, и мескитовое дерево, растущее прямо на песке.

Когда юноша называл по имени все живое, попадающееся ему на глаза, у него возникало ощущение, что он находится в компании знакомых людей. Однако, по сути, все, что он наблюдал вокруг себя, значило для этой пустыни не больше, чем случайное белое облачко для широкого бледно-голубого простора летнего неба — оно не могло дать тень, потому что яркое солнце пронизывало насквозь призрачные облака, когда оказывалось прямо над ними. Точно также было и с этой растительной жизнью — несколько фантастических фигур, казавшихся странными карикатурами на животных, которых воткнули в песок, оставив конечности по-дурацки торчать наружу, и какие-то пятна растительности, похожие на дым, стелющийся над песком.

Однако мистер Ингрэм смотрел на все эти признаки пустыни без малейшего страха в глазах, потому что был облачен в духовную броню, притуплявшую остроту любой опасности и любого болезненного момента. Когда он закончил богословскую школу, мудрый святой старец сказал ему: «Теперь ты стоишь на пороге этого мира. Оставь позади свои многочисленные книги, свою начитанность. Будь человеком среди людей; меньше доверяй ангелам, а больше — людям!». Преподобный Реджинальд Ингрэм улыбнулся, вспомнив эту речь. Потому что при взгляде на лежавшую перед ним пустыню ему казалось, что здесь явно видна рука Господа, и он торопливо и энергично написал первые слова проповеди, которую намеревался произнести позже нынешним утром: «Дорогие братья и сестры, которых я встретил здесь, на краю цивилизации! Мы очень далеко ушли от своих родных домов и оставили позади множество старых идей. Можно сказать, мы перешагнули границу, до которой простирается закон; но мы не перешагнули границы Божественного влияния. И сегодня я хотел бы говорить с вами о свидетельствах присутствия нашего любящего Отца, которые разбросаны вокруг, хотя, боюсь, большинство из нас игнорирует эти свидетельства».

Закончив этот пассаж, Ингрэм сделал паузу, нахмурив брови с прозорливостью пророка или поэта. Затем он перевел взгляд на громаду Сан-Хоакинских гор, простирающихся на северо-восток; они высились, умытые потоками света, в воздухе таком чистом, прозрачном и сухом, что юноша видел тени, отбрасываемые скалами, и почти различал отдельные деревья, то тут, то там выступавшие над верхней границей леса. Выше леса была багряная полоса, а над ней лежали мерцающие шапки снега и вечного льда, чья призрачная прохлада веками предлагалась лежавшей под ними иссушенной пустыне. Мелькание крыльев привлекло внимание Ингрэма к порхающей бабочке, которая бесцельно носилась над песком вверх и вниз, вся прозрачная и словно украшенная драгоценными камнями, сверкающими в ярком солнечном свете.

Карандаш преподобного Реджинальда Оливера Ингрэма снова шустро побежал по бумаге:

«Здесь, за пределами закона, сознавая нашу собственную силу и находясь перед безжалостным лицом природы, мы готовимся к борьбе. Но наш Небесный Отец дает нам возможность жить без борьбы и в доказательство посылает на Землю множество безоружных существ, которые продолжают существовать, несмотря ни на что, и придают Земле красоту и кротость. Взгляните на бабочку, тихо порхающую над пустыней, безвредную, легкую, сверкающую на солнце, словно бриллиант…»

Ингрэм поднял глаза к небу в поисках вдохновения, чтобы закончить предложение, и заметил энергичного маленького кактусового вьюрка, балансирующего на безобразном шипе «оленьего рога».

«…или на вьюрка, — настрочил карандаш священника, — который похож на драгоценную статуэтку, когда солнце просвечивает сквозь его развернутые крылья…»

Юноша снова оторвался от бумаги и почти у самых своих ног увидел маленького желтого жучка, твердого и блестящего, словно кусочек кварца.

Он коснулся его резинкой на конце карандаша; это было все равно, что надавить на камень.

«…или на жучка, — радостно заторопился писатель, — словно золотой самородок на лике пустыни. И эти беззащитные создания, которые никому не могут причинить вреда и которые приносят миру радость, учат нас, что и мы…»

Что-то со свистом пронеслось в воздухе; длинный загнутый клюв вьюрка разрезал бабочку надвое. Половинки, покачиваясь, опустились на землю к самым ногам наблюдателя, но поскольку он долго стоял в неподвижности, птица, видимо, приняла его за часть пейзажа; поддев свою добычу, она поглотила лакомство и была такова.

Мистер Ингрэм опустил взгляд на лист бумаги и поджал губы в задумчивом сожалении. Однако немного погодя он продолжил: «…учат нас, что и мы также пришли в этот мир, чтобы сделать его прекрасным с помощью духовного труда, вместо того, чтобы своими руками делать его ужасным и опасным. Кротость могущественнее, чем гордыня…»

Он снова прервался, чтобы увидеть, как золотой жучок вступил в схватку с насекомым, уступающим ему размерами. Кем бы ни было это существо раньше, теперь оно стало неузнаваемым. Потому что желтый красавец, трепеща своими надкрыльями от радости или злости, уже разорвал более слабое создание на мелкие кусочки.

«Кротость могущественнее, чем гордость, — настаивал карандаш мистера Ингрэма, — и в реальности победы сильного вовсе не являются таковыми; вскоре они будут отмщены».

Едва он с такой беспощадностью закончил предложение, как новый шум крыльев снова привлек его внимание к вьюрку, который метнулся вниз со своего усеянного шипами пристанища словно молния и атаковал золотого жучка.

Схватки как таковой не было. Жучок полагался на крепость своей брони, и полагался напрасно, поскольку вскоре Ингрэм услышал треск его панциря, и спустя мгновение жучок исчез. После этого вьюрок вспорхнул на камень и уселся там, широко раскрыв клюв, втянув голову и распушив перья, словно добытая только что пища оказалась слишком тяжелой для его желудка.

— Надеюсь, ты подавишься! — сурово сказал священнослужитель птице. И написал: «Месть всегда рядом, и за нами постоянно наблюдает высшая сила. Победы, которые мы одерживаем, неминуемо оборачиваются поражением!»

Так написал этот Божий человек, и едва он закончил предложение, как его осенила новая идея. Ингрэм торопливо добавил: «Отложите свои ружья и ножи! Господь, который правит Небесами и Землей, несет мир. Доверяйте Ему, и Он избавит вас от проблем. Разве есть такое несчастье, которое Он не смог бы отвести от вас?»

Закончив, юноша испытал прилив торжествующей уверенности. В это мгновение он услышал свист, словно над ним пронесся поток стрел. Над головой Ингрэма на невероятной скорости спикировала тень; вьюрка стерло с лица земли; послышался пронзительный, леденящий душу крик, и огромный ястреб, упавший с голубых небес, унесся прочь, унося в когтях маленький комок перьев.

Ингрэм смотрел, как хищная птица грациозно и быстро поднимается в небо, описывая большие круги. Она напомнила ему людей, которых преподобный наблюдал в Биллмэне с тех пор, как приехал — худощавые, с виду тихие мужчины. Однако, вынужденные действовать, они наносили внезапный и смертельный удар. И снова Ингрэм почувствовал нечто большее, чем простую беспомощность; священнику показалось, что он слышит сдавленные смешки своих слушателей, в ответ на его слова о том, что сила и крепкая рука ничего не стоят.

Какой кротости мог он научиться у природы, где маленького жука поедает больший, большего — вьюрок, вьюрка — ястреб, парящий высоко в небе, который, в свою очередь, будет, возможно, сражен поднявшимся еще выше орлом? Однако Ингрэм не собирался так легко пасть духом.

Священник проследил взглядом полет ястреба до самых холодных вершин Сан-Хоакинской гряды, и величие Создателя снова завладело его воображением. Ингрэма переполняли новые идеи, они вели его карандаш с головокружительной скоростью, пока он не исписал несколько листов; и когда священник наконец поднялся и вышел из тени скалы, представ перед лицом слепящего солнца, проповедь, которая преследовала его с момента прибытия в Биллмэн, была закончена.

Возвращаясь в город, юноша то и дело поглядывал на исписанные страницы; и еще не дойдя до своей хижины, мог с уверенностью сказать, что текст крепко отпечатался в его памяти. Ингрэм секунду постоял перед своей дверью, глядя, как ветер несет по улице клубы пыли быстрее, чем скачет лошадь. И пусть идеи, которые пришли ему в голову этим утром, также пронесутся по умам его слушателей и освежат в их душах почти изгладившийся образ Создателя!

Он вошел в свой маленький домик и вздрогнул, увидев фигуру доминиканского монаха, чье грузное тело было одето в давно не стиранную полинявшую черную рясу, подпоясанную длинной веревкой. Монах обернулся и схватил Ингрэма за руку.

— Доброе утро, мистер Ингрэм, — сказал он. — Я брат Педро. Пришел, чтобы поприветствовать коллегу по работе, прибывшего в Биллмэн.

Ингрэму не понравилось слово «коллега». Юный Реджинальд обучался вере, которая не имела ничего общего с Римско-католической церковью; к тому же в этот момент он чувствовал такой подъем духовной энергии, такое презрение к плоти, что для него оказаться в одной упряжке с братом Педро было все равно, что запрячь вместе вола и пегаса.

Поэтому он отвернулся и, перебирая листы проповеди, мысленно прикинул позицию, которую ему следовало занять. Однако преподобный Реджинальд Ингрэм напомнил себе, что пути Господни неисповедимы, и решил заставить себя подружиться с доминиканцем. Евангелие предписывало с утра пораньше воспитывать в себе смирение.

Ингрэм предложил брату Педро стул и тем самым получил возможность созерцать туфли своего гостя. Они были сшиты из грубейшей воловьей кожи, но даже этот прочный материал был изношен до дыр. Края монашеской рясы тоже обтрепались, а лысая голова загорела почти до черноты. Видимо, этот человек много времени проводил на открытом воздухе. Сердце юного Ингрэма немного смягчилось.

— Вы читаете философские труды, как я погляжу, — заметил монах.

— А вы разве нет? — довольно резко осведомился Ингрэм.

— Сразу после школы — да, читал, — ответил доминиканец. — Но потом я забросил философию. Она оказалась почти бесполезной для моей работы.

— А! — холодно сказал Ингрэм.

— Нет, — продолжал его собеседник, — не то чтобы философию невозможно было перевести на язык, понятный обывателю; но у меня нет ни времени, ни способностей для такого труда. По работе мне приходится преодолевать большие расстояния, — объяснил он, — и цели моего пути разбросаны далеко друг от друга. — Он показал на свои разбитые туфли.

— То есть вы живете не в Биллмэне? — спросил Ингрэм.

— Я живу в районе площадью сто квадратных миль.

— Да ну! И вы так далеко ходите пешком?

— Иногда меня подвозят на телеге. Но люди в моем приходе очень бедны. Чаще всего мне приходится передвигаться пешком.

— Ужасная трата времени, — посочувствовал Ингрэм.

— Для тех, кто живет, и для тех, кто умер, — произнес доминиканец, — время мало значит в этом уголке земли. Вам доводилось наблюдать за сарычами?

— За сарычами?

— Эти птицы неделю могут провести в полете, без воды, пролетая в день сотни лиг; но если они будут зоркими и терпеливыми, они в конце концов найдут пищу. То же самое со мной. Я перехожу из деревни в деревню, из дома в дом. Но если за месяц мне удается совершить хоть одно хорошее дело, я доволен. Остальную часть времени я выжидаю в полете, если можно так выразиться.

Произнеся эту речь, монах посмотрел на свой круглый живот и довольно рассмеялся; он смеялся, пока не начал сотрясаться с головы до ног.

— Думаю, вы могли бы осесть здесь, — с энтузиазмом сказал Ингрэм. — Здесь живут несколько десятков мексиканцев. Знаете, количество их драк на ножах… прошу прощения, — прервал он сам себя, — я не собирался давать совет.

— А, но вы сделали это! — сказал Педро. — Становясь старше, мы все реже следуем советам и все чаще даем их. Ну, расскажите, что у вас на уме?

Ингрэм посмотрел на собеседника повнимательнее, опасаясь, что над ним надсмехаются, но встретился со взглядом таким чистым и улыбкой такой искренней и детской, что не смог удержаться и рассмеялся в ответ.

— Мне нечего сказать, — наконец объявил он. — Кроме того, что в Биллмэне не останешься без дела ни на секунду.

— В этом маленьком городишке, — сказал Педро, — люди перемещаются так быстро — уходят на рудники и возвращаются, туда-обратно, — что мне удается немногое: только венчать или хоронить их, пока они проходят мимо. Если бы это было обычное поселение, я мог бы купить здесь дом и жить среди этих людей до тех пор, пока не стал бы для них родным братом. Однако рудники наполняют их карманы деньгами. Их хватает на еду и текилу, и кое-что остается на то, чтобы играть в азартные игры или драться из-за них. Головы и руки здешних жителей настолько заняты, что они не нуждаются во мне, за исключением случаев, когда собираются жениться или умереть. Если бы я поселился среди них сейчас, они вскоре забыли бы, что я здесь нахожусь. Я стал бы для них тенью. Но поскольку я прихожу издалека и через большие промежутки времени, я для них кое-что значу. Иногда они ко мне прислушиваются. А большего я и не жду. Я не амбициозен, мистер Ингрэм. Но у вас своя паства, а у меня своя. Мои прихожане будут слушать меня по крайней мере два или три раза за свою жизнь. А некоторые из ваших вообще никогда вас не услышат. Но многие из них могут принять вас в свою повседневную жизнь. Это принесет гораздо больше пользы. Несомненно гораздо больше пользы. А я, увы, должен смириться со своей участью.

Слова монаха были намного серьезнее его манеры разговаривать — произнося свою речь, он улыбался.

— Впрочем, — добавил он, — у меня никогда не было особых талантов. Если не считать талантом способность выслушивать рассказы о скорбях человеческих. Вы, однако, можете более тесно общаться с людьми своего класса и завоевать всеобщее восхищение.

— Почему вы так говорите? — спросил Ингрэм, слегка нахмурившись, как человек, который не любит выслушивать пустые комплименты.

— Вы высокий, — сказал мексиканец, — вы молоды и сильны. Люди здесь грубые, но они не могут позволить себе пренебрегать вами.

С этими словами он показал на маленькую серебряную вазу, стоявшую на самом верху книжной полки, и пару висевших на гвозде боксерских перчаток.

Юный Ингрэм чуть улыбнулся и пожал плечами.

— Это было до того, как у меня появилась серьезная цель в жизни, — сказал он. — До того, как я нашел себя. Теперь я — человек.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять… почти, — ответил Ингрэм.

Брат Педро не улыбнулся.

— И как вы нашли себя? — спросил он мягко.

Оказалось, что Ингрэму до странности легко рассказывать о себе этому человеку с бронзовым мясистым лицом, с малоподвижными, но проницательными глазами. Реджинальд оперся локтями о колени и погрузился в воспоминания.

— Однажды, играя в футбол, я получил травму, но продолжил играть, не обратив на нее внимания. А потом мне пришлось лечь в больницу. У меня в организме оказался какой-то микроб, из-за чего болезнь развивалась очень быстро. Это была долгая борьба за жизнь. Но в промежутках, когда бред отступал и когда я осознавал, насколько близко подошла ко мне смерть, я размышлял о том, что делал все свои двадцать лет. Двадцать долгих лет — и ничего не сделано, ничего стоящего! Несколько забитых голов. Несколько тачдаунов. Редкие занятия боксом. И я решил, что если Господь пощадит меня, я сделаю для этого мира что-нибудь стоящее. И когда я снова стал хозяином своей жизни, начал изучать религию.

Ингрэм замолчал и подозрительно посмотрел на брата Педро.

— Кажется, я слишком много говорю, — заметил он.

— Говорить полезно, — уверенно сказал монах и вдруг тихо начал насвистывать простенькую мелодию. Ингрэм обернулся и увидел на пороге маленькую ящерицу с желтой спинкой, лежавшую в лучах яркого солнца. Она подняла голову, словно прислушиваясь к музыке. — Говорить полезно, — повторил доминиканец, убежденно кивнув.

Он поднялся.

— Ну вот, мы немного узнали друг друга, — сказал брат Педро.

— Я хочу задать вам тот же вопрос, который вы задали мне, — сказал Ингрэм. — Как вам посчастливилось выбрать свою профессию?

— Да я тут ни при чем, — ответил монах. — Моя мать отдала меня в церковь. Там я и остался, — добавил он и снова улыбнулся. — Если вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне. Возможности у меня небольшие, знания тоже. Но я кое-что знаю о сильных людях, живущих в этих краях.

— Об этих головорезах! — воскликнул Ингрэм, пожалуй, с излишней горячностью.

Брат Педро поднял коричневую руку.

— Не называйте их так. Хотя, впрочем… называйте, если вам хочется. Всегда лучше дать выход словам, чем удерживать их в душе. Но если бы не действия одного такого буяна, была бы здесь сейчас церковь? И оказались бы вы сами здесь, в пустыне, брат мой?

Ингрэм задумчиво прикусил губу.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — откровенно признался он.

— Не понимаете? — спросил Педро, и его улыбка угасла. На мгновение его глаза стали резкими и холодными, внимательно изучая лицо своего собеседника. — Может быть, вы действительно не понимаете, — наконец решил он. — Вы не слышали, как была построена ваша собственная церковь?

— Ее построил человек по имени Уильям Люгер. Я ведь всего четыре дня здесь живу.

— И вы не знаете, при каких обстоятельствах он оставил на церковь деньги?

— Нет. Пока не знаю.

— Ну-ну, — пробормотал монах.

Он снова уселся и скрутил папиросу, насвистывая нехитрую мелодию для зачарованной ящерицы. Папиросу он скрутил на мексиканский манер — в виде небольшого рога. И Ингрэм заметил, испытав при этом легкое отвращение, что пальцы доминиканца были буквально оранжево-желтыми — от никотина.

— Давайте, я расскажу вам, — сказал брат Педро, выпустив кольцо дыма к грубым балкам, подпирающим потолок. — Билли Люгер был типичным для этих краев человеком.

— Наверное, все-таки чуть лучше, чем остальные, — сказал Ингрэм, слегка напрягшись.

— Нет, — ответил доминиканец. — Он был именно таким. Тридцать лет он занимался тем, что клеймил скот — свой собственный и тот, который одалживал, если можно так выразиться, при каждом удобном случае. А потом, когда началась охота на серебро Сан-Хоакина и золото Сьерра-Негра, он с головой ушел в работу на рудниках. Он заработал на них несколько тысяч и однажды вечером отправился в город, где увлекся игрой в карты с Рыжим Джимом Моффетом. Моффет выстрелил в него, и когда Билли, умирая, лежал на земле, ему пришло в голову оставить свои деньги на основание церкви. Вот и вся история. Отчасти именно благодаря этому вы оказались здесь.

— А убийца? — с жаром спросил Ингрэм. — Его повесили, я надеюсь?

— А вы кровожадны, молодой человек, — улыбнулся монах. — Но здешние люди обожают стрелять из ружей и редко прибегают к веревке. Нет, Моффета не повесили. Он до сих пор жив, процветает и здравствует. Вы наверняка вскоре встретите его в городе.

— Крайне необычная история, — сказал Ингрэм, тяжело вздохнув. — Неужели никто не попытался отдать убийцу в руки правосудия?

— Дело в том, — благодушно сказал доминиканец, — что Моффет обвинил Билли, что тот во время игры прячет карты в рукаве. Полагаю, что очевидцы убедились в правоте Рыжего Джима… после того как развеялся пистолетный дым.

Брат Педро снова поднялся.

— Я знаю, вам сразу удастся приобрести в городе большое влияние, — заметил он.

— И на чем основывается ваш вывод? — спросил Ингрэм, снова настораживаясь.

— Куда идут женщины этого города, туда обязательно отправляются мужчины, хотя иногда немного отстают, — сказал монах и шагнул через порог в поток солнечного света.

Солнце отразилось от его лысины, словно от коричневого стекла пивной бутылки.

Брат Педро еще раз помахал рукой на прощание и устало потащился по пыльной улице, оставив Ингрэма в замешательстве стоять в дверях. Юноша не мог понять смысла его последнего замечания. Оно подозрительно походило на сарказм, но этого нельзя было сказать с уверенностью.

Вздохнув, Ингрэм вернулся в дом, чтобы закончить свою проповедь. Это было нелегко. Ему пришлось стиснуть зубы и заставить карандаш двигаться. Потому что время от времени у него перед глазами возникало зрелище — карточный стол и один человек, прячущий карты в рукаве.

Женщины? Ингрэм и не догадывался, что их так много в городе, в той его части, которая была отделена от мексиканских районов небольшой речушкой. Они заполнили больше половины передних скамеек в церкви, шептались и жужжали, а потом дружно принялись разглядывать священника с настойчивым любопытством, пока у него не возникло ощущение, что они не слышат ни слова.

Тогда он отвел от них взгляд и обратил всю силу своей небольшой речи в адрес дюжины мужчины, которые расположились на скамьях как можно дальше, прячась в затененных углах.

Они-то как раз слушали, и, судя по всему, им не казались убедительными рассуждения о мире. Мужчины то и дело обменивались мрачными взглядами. Пару раз преподобному Реджинальду Ингрэму показалось, что он видел слабую улыбку. Впрочем, он не мог сказать это с уверенностью. Он знал только, что церковь вдруг стала очень маленькой и что солнце нагревает ее с ужасающей силой. Было жарко, очень жарко; и священник отчаянно желал, чтобы через приоткрытое окно залетел прохладный ветерок и принес ему облегчение.

Увы, даже в таком маленьком чуде ему было отказано, и Ингрэм яростно сосредоточил свое внимание на проповеди — пробиваясь сквозь нее, как он часто делал на футбольном поле. Поверхность футбольного поля, однако, удобно расчерчена белыми линиями. Церковь — совсем другое дело. Ты можешь стоять у штанги, а в следующий момент вынужден бороться за право остаться в игре.

Однако юный священник прокладывал свои параллели. Желтый жучок и пестрый маленький вьюрок стали метафорой каждый по отдельности. Безжалостный ястреб не был упомянут вообще. И постепенно Реджинальд с уверенностью нарисовал свою картину, которую себе представлял: мир на земле и добрая воля, присущая всем живущим на ней людям. Ингрэм решил, что немного сплотил свою аудиторию. Что касается неучей на задних рядах — пусть себе поднимаются и пробираются бочком, скрипя туфлями, к выходу. Ни одна из женских головок не повернулась, чтобы посмотреть им вслед. Напротив, все они отчаянно внимали священнику. Среди них были и коричневые лица — несомненно англо-саксонского происхождения, несмотря на их цвет. И глаза, по контрасту, были до странности синими и яркими. Священнику начало казаться, что никогда прежде не видел он такое множество умных женщин в одном месте. Потому что, если хотите знать правду, мистер Ингрэм смотрел на противоположный пол сверху вниз. Женщины редко волновали его. Ни с одной женщиной не поговоришь о футболе, и лишь единицы могут рассуждать о религии с истинной убежденностью.

Священник закончил свою проповедь, и орган разразился пронзительным стоном, протестуя органисту, который поторопился обозначить музыкой окончание службы. Однако небольшая толпа не разошлась, и Ингрэм, сойдя с амвона, был мягко окутан волнами из тонкой кисеи органди и батиста, принесшими с собой свежий и бодрящий запах прачечной.

Леди представились; он серьезно и с важным видом выслушал их имена. Если уж ему придется работать с таким материалом, как этот, то следует любыми средствами как можно быстрее узнать его.

Как оказалось, женщины получили удовольствие от его проповеди. Ах, они получили большое удовольствие! Все, что говорил преподобный, было так верно! Если бы люди только остановились и подумали! Как хорошо он понял пустыню и их проблемы!.. Кто-то пригласил Ингрэма к себе домой на ланч. Затем предложения посыпались одно за другим.

Невысокая девушка со светлыми, почти белыми волосами и очень голубыми глазами оттеснила остальных, казалось, одним только жестом и, улыбаясь, встала прямо перед священником.

— Они не имеют на вас прав, — сказала она. — Моя бедная матушка не смогла прийти на службу, и она хотела, чтобы я запомнила каждое ваше слово. Как будто моя глупая голова на это способна! Поэтому вы просто обязаны пойти на ланч к нам домой… Отойди, Шарлотта! Не глупи! Конечно, мистер Ингрэм пойдет со мной!

И остальные приняли как должное, что мистер Ингрэм, разумеется, пойдет с этим существом с белыми волосами и невероятно голубыми глазами. Они сдались. А девушка увела Реджинальда из церкви.

У священника и в самом деле возникло четкое ощущение, что его увели. Приложив небольшое усилие, он вспомнил ее имя; оно было довольно необычное. Ее звали Астрид Васа.

Когда они вышли из церкви, к ним приблизился высокий мужчина, сдавленный тесным костюмом, явно купленным в магазине готового платья, и почти задушенный своим галстуком. Ухмылка на его красном лице явно адресовалась девушке.

— Иди сюда, Рыжий, — сказала она. — Мистер Ингрэм, это Рыжий Моффет. Рыжий, это мистер Ингрэм. Ну, ты знаешь — он работает в церкви и все такое. Правильно, мистер Ингрэм?

Задавая этот детский вопрос, девушка подняла на Реджинальда глаза и заслонила Рыжего Моффета изящным зонтиком от солнца, который она крутила на плече своей маленькой ручкой. Ингрэм хотел было насупить брови, но не удержался от улыбки, отчего исполнился еще большей решимости нахмуриться. Но его улыбка стала только шире.

— Рыжий работает на руднике, или что-то в этом роде, — объяснила Астрид Васа, пожимая плечиком в сторону мистера Моффета.

— Я владею рудником, — сказал Рыжий. — Это совсем другое.

Конечно, он был оскорблен. У Ингрэма возникло смутное ощущение, что мистер Моффет был очень оскорблен. Что касается его самого, Реджинальд задумался, как ему следует относиться к человеку, застрелившему основателя церкви, которой он теперь руководил. Но ведь сказано в Писании: подставь свою вторую щеку. Ингрэм, стиснув зубы, сосредоточился на этой мысли.

Они подошли к маленькому неокрашенному дому, окруженному частоколом. Впрочем, в Биллмэне очень мало домов было окрашено.

— Не знаю, стоит ли мне входить, — угрюмо сказал Моффет.

— Лучше пойдем, — сказала Астрид. — На обед у нас парочка отличных петухов — таких ты еще не пробовал.

— Я вообще-то занят, — сказал Рыжий, помрачнев еще больше. — Пока!

И он побрел вниз по улице, неуклюже переставляя ноги. Его походка напомнила Ингрэму одного нападающего из футбольной команды в колледже — этот парень невероятно искусно уходил на поле из-под удара и мастерски проводил интерференцию. С этого момента Ингрэм всерьез заинтересовался Рыжим Моффетом.

— Он не в духе, — поведала Астрид. — Он всегда хочет быть в центре внимания, с тех пор как купил этот дурацкий рудник. Входите!

Решетчатая дверь, пронзительно скрипнув, открылась. Перед ними стоял дородный мужчина в одной рубашке.

— Привет. А где Рыжий? — спросил он веселым голосом.

— Пап, это мистер Ингрэм, священник, я его только что уговорила…

— Привет, Ингрэм! Рад вас видеть. А где Рыжий, малышка?

— Не знаю. Он был не в духе и свалил. Что я могла сделать? Опять напридумывал себе…

— Ты, маленькая простофиля, — с грубоватой лаской сказал мистер Васа, — вот увидишь, однажды он ускользнет у тебя между пальцев.

— Пап, о чем ты говоришь! — воскликнула Астрид, сильно покраснев.

Родитель перевел взгляд на ее спутника и крякнул.

— Хм… — сказал он. — Значит, вот так.

— «Значит вот» как? — свирепо спросила Астрид.

— Да так. Заходи, садись, дай ногам отдохнуть. Послушай… ну не дурочка ли, а? Вытирать ноги о такого парня, как Рыжий… Знаешь Рыжего?

— Я редко с ним встречался, — осторожно сказал Ингрэм.

— Правда? Ну, нормальный парень. Иногда, правда, бывает зол. Да, зол, словно сам дьявол. Но честный. Ужасно честный. Знаешь, этот паренек купил шахту стоимостью в полмиллиона долларов там, в Сан-Хоакине. А глядя на него не подумаешь, да? Но я ее видел. Прямо слюнки текут. Бог знает, насколько глубоко уходит жила! Может, сотню лет будет приносить в год по сто тысяч, кто знает… А тут наша Асти — такой джентльмен у нее, можно сказать, в кармане, а она плюет на него через плечо. Дают — бери… Сестренка, ты точно простофиля, вот и все!

— Папа! — воскликнула Астрид, разделив слово на две части, каждая из которых несла в себе бездну смысла. — Ты ведь знаешь, что разговариваешь со священником — и сквернословишь, и говоришь глупости о Рыжем Моффете! Кто сказал, что он у меня в кармане? Кто вообще захочет иметь его в кармане? Уж точно не я. И зачем ты говоришь все это человеку, который здесь совершенный новичок?

— Ой, не заводись — все равно не получится подколоть меня, глупышка, — ухмыльнулся ее отец. — Кроме того, может быть, Ингрэм не собирается долго оставаться здесь в новичках. Что скажешь?

Эта бесхитростная прямота привела Ингрэма в замешательство. Не найдя, что ответить, он выдавил из себя улыбку, которую можно было истолковать по-разному. Астрид удалилась, чтобы скрыть румянец и вернуть своему лицу прежнюю бледность.

— Хорошая малышка, — произнес мистер Васа, — но легкомысленная. Чертовски легкомысленная! Хотя, если уж на то пошло, эти края сплошь состоят из легкомыслия и случайностей. Биллмэн сам случайность, знаете?

— Случайность? — вежливо переспросил Ингрэм.

— Конечно. Вы знаете, как он возник?

— Возник?

— Ну, конечно. Город должен возникнуть, разве нет? А, ну да, вы же только что прибыли из старых Штатов, где город пускает корни в такое глубокое прошлое, что о нем остаются лишь легенды, которые являются совершенной ложью. Нет, здесь все совсем не так. Мы еще не много царапин наскребли на пустыне, но все они — сплошь новые. Взять хотя бы Биллмэн. Старина Айк Биллмэн отправился к Сан-Хоакинской гряде, когда здесь начали открывать рудники. Тащил за собой обоз из фургонов, груженных разным товаром, который собирался продавать вдесятеро дороже, чем купил, старый негодяй! Но он здесь задержался. Сломал колесо фургона. Пока чинил, ребята толпами повалили по дороге, ведущей к Сан-Хоакину с одной стороны, и к Сьерра-Негра — с другой. Им нужна была еда и прочие мелочи, да так сильно, что цена не имела значения. Ну Айк и выудил свое барахло, и продал его здесь так выгодно, как мог бы продать, если бы пошел туда, в горы. Затем он построил себе здесь хибару, и привез еще больше барахла — не на рудники, а сюда. Другие парни последовали хорошему примеру. А потом некоторые из нас заинтересовались обоими местами — Сан-Хоакином и Сьерра-Негра, — так что мы поселились на этом перевале. Понимаешь? Так возник Биллмэн — благодаря простой случайности.

— Значит, вы тоже владеете рудником? — спросил Ингрэм, из вежливости стараясь проявить интерес к разговору.

В этот момент вернулась Астрид. Она внимательно изучила свою улыбку перед зеркалом и удовлетворилась результатом.

— Конечно, я владелец рудника. В смысле, у меня доли в двух рудниках. Вообще-то я был кузнецом, когда пришел сюда, чтобы…

— Пап, — перебила его Астрид. — По-моему, ни к чему вспоминать эту старую семейную историю. Уверена, мистеру Ингрэму неинтересно.

— Почему? — спросил Васа. — Разве это зазорно — быть кузнецом? Я никогда не сидел в тюрьме… дольше, чем одну ночь. Мне нечего стыдиться. Это крайне почтенное занятие, Ингрэм, кузнечное дело. Деньги, которые я на нем сделал, были честными. А эта игра с рудниками — просто удача! Я купил пару акций. И обе попали прямо в яблочко. Вот так-то! Теперь я разбогател. Могу продать их сейчас за сотню тысяч. А может, и больше. Неплохо, а? Но знаешь, я точно также был счастлив, когда колотил по железу, холодному и горячему. Есть вещи, для которых ты просто создан. Удача не сделает тебя счастливым, Ингрэм. Рудники мне всегда были до лампочки. Но зато я могу подковать лошадь так, что у тебя глаза на лоб полезут от удивления. Приходи как-нибудь посмотреть, как я работаю. Я до сих иногда заглядываю в свою старую мастерскую на пару часов — просто чтобы не терять форму.

Миссис Васа, настолько же маленькая, насколько огромен был ее муж, уже постаревшая, но выглядевшая по-прежнему неплохо, встала в дверях. Видимо, она оторвалась от работы на кухне и сейчас вытирала руки о передник, чтобы поприветствовать священника.

— Асти говорит, что проповедь была просто замечательная. Уверена, так оно и было, — сказала миссис Васа. — Входите же и перекусите с нами. Чрезвычайно рада, что вы пришли, мистер Ингрэм! Я была слишком занята, чтобы пойти сегодня в церковь. Знаете, церковь слегка внове для Биллмэна. Нужно время, чтобы привыкнуть ходить туда. Но мои дармоеды ужасно правильные; они почти никогда не пропускают воскресную проповедь. Я считаю, что ходить в церковь — это полезно. Успокаивает душу и утихомиривает. Как вы думаете, вам понравится Биллмэн, мистер Ингрэм?

Все это было выплеснуто без видимых усилий, пока все подходили к столу и рассаживались. Ингрэм мог бы попытаться быстро ответить на последний вопрос, но в этом доме не было нужды отвечать на вопросы. Вклиниться между главой дома и его женой было невозможно.

Потом была музыка. Ингрэм остался до ужина — и слушал в восхищении.

— Асти поет как птичка; будь я проклят, если это не так! — сказал отец девушки.

И это была истинная правда. Астрид аккомпанировала себе на пианино. Так же легко, как речь слетала с губ миссис Васа, так и песня лилась из уст ее дочери под чарующие звуки музыки.

— Тащил это проклятое пианино из самого Перевала Команчей, — сообщил Васа. — И никогда не жалел заплаченных денег, будь я проклят. Ну не здорово ли иметь девчонку, которая так поет? Ей следовало бы пойти на сцену, где ее пением наслаждались бы тысячи. Нет, честно, ей стоит петь на сцене! Но она никогда туда не попадет.

— Почему ты так говоришь, отец? — спросила миссис Васа.

— Потому что ее карьера уже спланирована и лежит перед ней здесь, в Биллмэне, — сказал глава дома.

— Карьера? — переспросила Астрид. — Что за карьера?

— Хм! — сказал бывший кузнец. — Разбивать сердца или по крайней мере пытаться!

— Папа, ты просто… — воскликнула Астрид.

— Из-за тебя бедная девочка может… — начала миссис Васа.

— А, замолчите! — сказал Васа. — Ингрэм узнает о тебе довольно быстро, Асти, если уже не узнал. Вот что я тебе скажу, Ингрэм. Если бы этой девочке не досталось при рождении такое смазливое личико, она могла бы добиться чего-нибудь в жизни. Но ее испортили восхищенные взгляды, которых она получает предостаточно. Сердце у нее доброе. Но зеркало постоянно твердит ей, что она Клеопатра.

— Надеюсь, вы не обращаете внимания на то, как он отзывается о своей плоти и крови, — обратилась миссис Васа к гостю.

Ингрэм улыбнулся — не без усилия.

— Запевай, дочурка, — скомандовал Васа. — Давай запевай, будь добра, и прекрати трясти передо мной своей головой. Меня уже не изменишь. Я слишком стар, чтобы меняться. Принимай меня таким, какой я есть — или иди прочь. Вот мой девиз. Может быть, на меня наложил отпечаток мой тяжелый молот, но, думаю, я сделан из правильного железа. Иди и спой, будь добра! Спой мне что-нибудь старенькое, что не требует излишней серьезности. «Анни Лори» — это как раз по мне. Что-нибудь милое и грустное. Или «Бен Болт». Будь я проклят, если это не шикарная песня, мистер Ингрэм. Что скажешь? «Бен Болт», малышка! И спой ее как следует, чтобы душу защипало!

Им был спет «Бен Болт», и потом «Анни Лори».

А потом мистер Васа заснул в кресле и захрапел. А миссис Васа объявила, что пойдет и приляжет на минутку. Какой теплый вечер! Мистер Ингрэм с готовностью извинил ее. Они с Астрид уселись в тени дома.

— Уверена, вы считаете нас ужасными людьми, — печально сказала Астрид, — из-за того, как ведет себя папа.

— Нет, — серьезно ответил Ингрэм. — Я совсем так не считаю. Он мне нравится. Он не притворяется. Он искренний. Знаете, по правде говоря, он мне ужасно понравился.

Было приятно смотреть, как засветилось ее лицо. Улыбка девушки была такой же, как ее пение — она несла в себе очарование, не передаваемое словами. Как такой прекрасный цветок мог вырасти на такой каменистой почве, подумал Ингрэм. А еще он высоко оценил основы этой культуры, в которой с такой легкостью сочетается великое и простое, сложное и безыскусное.

— Он считает, что мне нужно пойти на сцену, — сказала Астрид. — Но я никогда туда не попаду. Нет, мне придется остаться здесь, в пустыне.

— А вы хотите уехать?

— Не знаю, — сказала она. — Только… мне здесь так одиноко.

Девушка подняла на него печальные глаза.

— Бедное дитя! — Ингрэм был тронут. — Неужели вам одиноко?

Он придвинулся к ней чуть ближе, готовый утешить ее с искренней сердечностью.

— Ах, одиноко, одиноко! — вздохнула Астрид, продолжая глядеть на него страдающими глазами. — Знаете… нет, вы не захотите, чтобы я вам говорила…

— Почему же, захочу, — сказал вежливый священник.

— Вы знаете так много, и вы такой мудрый, и умный, — сказала Астрид. — Вы будете смеяться надо мной!

— Я совсем не такой, как вы говорите. И я не буду смеяться.

— Правда не будете?

— Нет.

— Ну, понимаете… конечно, у меня здесь много знакомых. Но хотя тут есть с кем поболтать — нет, вы, наверное, меня не поймете — здесь не с кем поговорить по душам.

— Бедное дитя! — сказал мистер Ингрэм. Ему показалось, что он уже говорил эти слова, но в них была такая правда, что он не смог удержаться от повтора. — Бедное дитя, конечно, я понимаю!

— Так было, пока вы не приехали, мистер Ингрэм. И я правда думаю, что с вами я смогу поговорить по душам!

— Сможете, моя дорогая! Конечно, сможете — в любое время, когда пожелаете.

— И вы не будете надо мной смеяться?

— Разумеется, нет.

— А когда вы устанете от меня, вы просто отошлете меня?

— Посмотрим, — сказал он дипломатично.

— О, вы сможете понять! — воскликнула Астрид. — Остальные — они просто думают, что я сама беспечность. Они и не догадываются, мистер Ингрэм, как близко иногда подбираются слезы!

Да, да! Но он может догадаться! Он может увидеть эти слезы прямо сейчас, просто заглянув в ее бездонные глаза.

Священник положил свою большую сильную руку на маленькую ладонь девушки.

Некоторое время они сидели в молчании. Ингрэм ощущал в себе готовность встретиться с миром лицом к лицу. Он чувствовал, что способен переживать и сострадать. И он был уверен, что однажды, когда у него появятся дети, из него получится любящий и нежный отец.

Для Ингрэма наступили дни тяжелого труда, поскольку он был занят созданием своего прихода, пытаясь соблюсти интересы различных людей и принимая всевозможные вклады, которые посыпались с потрясающей скоростью, когда он взялся за свою первую общественную работу — учреждение небольшой больницы.

Рудники Сан-Хоакина и Сьерра-Негра бесперебойно поставляли больных; из Биллмэна им обычно приходилось предпринимать длительное путешествие в дилижансе по выжженной равнине до Перевала Команчей, где они могли получить хоть какую-то медицинскую помощь. Ингрэм счел возможным основать в городе нечто большее, чем промежуточную станцию для больных людей. Его идею восприняли с энтузиазмом. Рабочие-мексиканцы быстро налепили глиняных кирпичей на берегу ручья, а беспощадное солнце высушило их до нужной крепости; после этого рабочие умело и ловко возвели стены больницы. В ней было три главные комнаты — изрядного размера, с высокими потолками и толстыми стенами, чтобы солнечный жар не превратил помещение в печку. К созданию внутренней обстановки подошли творчески — после того, как Ингрэм первым показал пример, отдав для больницы свою собственную койку, последовало множество пожертвований. Узнав, что священник добровольно решил спать на полу, некоторые жители проявили равную ему отвагу, лишив себя комфорта и коротая ночи на голых досках. В персонале недостатка не было, поскольку среди тех людей, которые рискнули попытать удачу в золотой лихорадке и лишились всех средств, были и врачи. Они вернулись в свою профессию и тем самым обеспечили больницу компетентным персоналом. Из мексиканок получились отличные медицинские сестры; время от времени им помогали добровольцы из женщин-прихожанок Ингрэма. Что касается средств на зарплату труда сотрудников и на разнообразные расходы, жители Биллмэна с готовностью порылись в своих кошельках; к тому же вскоре в больницу стали поступать отчисления со всех рудников.

Работа над больницей заняла Ингрэма на некоторое время и завоевала ему большое признание со стороны жителей города. Одновременно близилось к завершению строительство другого здания — верный признак того, что старые дни Биллмэна сочтены и цивилизация наконец взяла этот дикий городок в свои руки. Однажды к Ингрэму пришел худой маленький мужчина, такой иссохший и сгорбленный, что казался типичным порождением пустыни, созданным природой, чтобы жить долго безо всякой влаги. Его обтянутая кожей шея торчала из воротничка, окружности которого хватило бы, чтобы с удобством вместить шею великана. Его обувь нельзя было назвать опрятной. И когда он остановил свой меланхоличный взгляд на священнике, тот не сомневался, что визитер является очередным представителем племени бродяжек, докучавших ему время от времени.

И тогда маленький человечек сказал:

— Я шериф Тед Коннорс. Давно решил основать в городе тюрьму, потому что, сдается мне, удобнее места для тюрьмы не найти. Она никогда не будет пустовать. И я хотел бы узнать, как вам удалось заставить здешний народ раскошелиться на благое дело?

Они проговорили целый час, обсуждая всевозможные пути и средства. А уже на следующий день в верхнем слое песка была вырыта неглубокая траншея, ознаменовавшая собой начало строительства тюрьмы. Тюрьма была готова в течение всего лишь нескольких дней. А иссохший маленький шериф побрел из города, переложив свою работу на плечи более молодого, более крупного и более внушительного заместителя Дика Бинни.

— Теперь, когда у нас есть церковь и тюрьма, — сказал мистер Васа, — можно сказать, что Биллмэн как следует захомутали. А?

Ингрэм согласился. Он считал, что нужно подождать лишь несколько недель, пока беззаконие и грубость, имевшие место в городе, пойдут на убыль. Ему представилась возможность лично вкусить это беззаконие. Однажды ночью (накануне в городе открылась больница и в ней разместились первые пациенты, жертвы взрыва в шахте) в лачугу Ингрэма вошли люди в масках и пригласили его пойти с ними.

Они привели священника на главную улицу, которая в этот час была особенно пустынна, а затем вывели из города. Под одиноким деревом неподалеку собралась небольшая толпа. Там же стоял мужчина со связанными за спиной руками; на его шею была накинута веревочная петля; другой конец веревки был переброшен через сук над его головой.

Ингрэм понял, что оказался перед отрядом так называемого «комитета бдительности».

— Это вот Чак Лэйн, — сказал священнику хриплый голос. — Он хочет поговорить с тобой, парень, прежде чем будет повешен. Приступай и заканчивай поскорее. Спать хочется!

— Вы намереваетесь повесить этого человека? — спросил Ингрэм. — Без судебного процесса?

— Уф! — сказал предводитель толпы. — Разве тебя это касается? Послушай-ка, парень, если ты собираешь спорить, можешь поворачиваться и топать домой. Чак украл лошадь, он — подлец, и его за это повесят. Хватит с нас «заимствований» лошадей — в последнее время их было слишком много. И Чак будет примером номер один. Если тебе есть что сказать, скажи это Чаку, ладно?

Ингрэм размышлял недолго. В конце концов он был совершенно беспомощен перед этими вооруженными парнями. Протест не принесет пользы; он просто лишит жертву того душевного покоя, которого она желала.

Когда священник подошел к человеку с петлей на шее, остальные, с неожиданной любезностью, отступили назад, образов широкий круг.

— Все в порядке, ребята, — бодро сказал Чак Лэйн, заметив это движение. — Все, что я собираюсь сказать, может быть услышано и вами, джентльмены.

— Чак, — начал священник, — вы признаете себя виновным в преступлении, в котором вас обвиняют?

— Преступлении? — переспросил Чак. — Если позаимствовать лошадь, когда человек очень спешит, является преступлением — тогда, конечно, я виновен! Слушай, парень, разве за тобой ради этого послали? На самом деле я хочу узнать у тебя кое-что.

— Очень хорошо, — сказал Ингрэм, — если вы принадлежите какой-нибудь церкви…

— В церковь меня приводили однажды, когда я был ребенком, — сказал вор. — Больше она меня не интересовала. Но сейчас, когда я оказался здесь, вдруг ни с того ни с сего мне подумалось, что это подходящий момент выяснить, что там, на другой стороне. Что скажешь, Ингрэм?

— Вы хотите сказать, что находитесь в раздумьях? — спросил Ингрэм.

— Ну да, в раздумьях. Это будет конец — вроде как заснешь и никогда не проснешься? Слушай, ты умный парень. Неважно, что вы там болтаете, когда торчите в церкви, — я хочу, чтобы ты выложил мне сейчас всю правду. Я никому не расскажу, можешь быть уверен.

— Разумеется, будущая жизнь существует, — сказал Ингрэм.

— Можешь доказать?

— Да. У животных есть плоть и разум. У человека есть нечто большее. Он рождается, имея плоть, разум и дух. Плоть и разум умирают, но дух — нетленен.

— Говоришь ты довольно убедительно и уверенно, — заметил Чак Лэйн. — Ты и впрямь так думаешь?

— Да.

— Ага, ладно. Тогда вот что: какие у меня шансы попасть туда без… без…

— Какие у вас шансы на счастье? — мягко спросил священник. — Этого я не могу сказать. Только вы знаете, как жили и что думали.

— А причем тут моя жизнь? — удивился конокрад. — Разве то, что в голове, не важнее?

— Да, — сказал Ингрэм. — Грех скорее порождение ума, чем тела. У вас есть что-нибудь на совести?

— У меня? Ну, немного. Я получал удовольствие, когда мог, как сказал кто-то вперед меня. Однажды ударил ножом джентльмена из Чихуахуа. Но это был честный бой. Он набросился на меня со стулом. Еще я застрелил парня в Буте. Но этот подлец болтал повсюду, что разделается со мной. Так что это тоже не считается. А больше ничего важного не было. Эта история с лошадью — пустяк, я просто торопился. Ну вот, малыш, я выложил свои карты. Куда я попаду?

— Вы молоды, — сказал Ингрэм. — Вам немногим больше тридцати…

— Мне двадцать два.

Священник уставился на него в изумлении. О, какая долгая жизнь отпечаталась на лице молодого человека всего за несколько лет!

Чак, видимо, понял, потому что продолжил:

— Но морщины не появляются раньше сорока, — заметил он, — а к этому времени все может повернуться на сто восемьдесят градусов. Понимаете?

— Вы намеревались начать другую жизнь…

— Я всегда хотел быть фермером, если бы смог увеличить свои капиталы. Намерения у меня были нормальные, да денег не хватало.

— А как вы пытались их заработать?

— Главным образом картами.

— Азартные игры?

— Да.

— Вы честно играли, Чак?

— У меня никогда рука не поднималась мухлевать, — откровенно признался Чак. — Ну, мог спрятать в ладони пару карт. И все. А мне всегда попадались жулики гораздо ловчее, чем я сам. Так что все мои выигрыши улетали в трубу.

Ингрэм помолчал.

— Это навредит мне? — простодушно спросил Чак.

Настал мрачный момент, когда нужно было вынести приговор; Ингрэм ответил медленно:

— У вас в прошлом убийство, воровство и мошенничество. И, возможно, еще что-нибудь подобное.

— Что ж, — сказал Чак, — видимо, двери для меня закрыты?

— Не знаю, — сказал Ингрэм. — Это прежде всего зависит от вашего раскаяния.

— Раскаяния? — переспросил его собеседник. — Ну, я не могу сказать, что сожалею о том, как жил. Я никогда не выстрелил человеку в спину и никогда не обжуливал в карты пьяного или дурака. Я пытался обыграть шулеров, но шулеры всегда обыгрывали меня.

— Это все? — спросил Ингрэм.

— Почти все. Кроме одного — я хотел бы оказаться в команде нормальных парней на той стороне. Я всегда презирал хвастунов, головорезов и подлецов, которыми, должно быть, ад битком набит, Ингрэм. Но ты считаешь, что шансы у меня ничтожно малы, а?

В его голосе явно слышалась борьба между тоской и храбростью.

— Никто из людей не может быть вам судьей, — сказал молодой священник. — Если вы верите в милость Божью и сосредоточите на этой вере все свои помыслы, вы можете обрести спасение, Чак. Я буду молиться за вас.

— Помолись, старина, — кивнул Чак. — Пара молитв не причинят мне вреда, зато могут сделать много хорошего. И… послушайте… эй, парни!

— Ну? — спросил кто-то, подходя ближе.

— Я хочу, чтобы Ингрэм взял мои пистолеты. Это все, что я могу оставить после себя.

— Разве у вас нет каких-нибудь поручений, которые я мог бы выполнить? — спросил Ингрэм.

— Не хочу думать о людях, которые остаются после меня, — сказал вор. — У меня есть девушка в… а, не важно. Лучше пусть она никогда не услышит обо мне, чем начнет горевать и оплакивать. Пусть думает, что я сбежал и забыл к ней вернуться. Пока, Ингрэм!

— Джентльмены, — сказал Ингрэм, поворачиваясь к толпе, — я возражаю против незаконного…

— Кончайте с ним быстрее, — сказал кто-то, и внезапно три пары сильных рук подняли Чака в воздух.

Ингрэм услышал за спиной скрип, как от сильного трения, и, бросив взгляд назад, увидел, как под деревом что-то раскачивается и корчится в золотистом свете восходящей луны.

Смерть Чака Лэйна вызвала в городе волну оживления, потому что он не был рядовым вором или обычным преступником, и на следующий день священник случайно услышал один очень серьезный разговор.

Он остановился у дома Васа, чтобы поговорить о работе церковного хора с хорошенькой Астрид — она добровольно вызвалась организовать хор для церкви и проделала основательную работу в этом направлении. Там же топтался Рыжий Моффет; угрожающе взглянув на Ингрэма, Рыжий встал и зашагал прочь, пробурчав что-то в адрес священника.

— По-моему, Рыжий очень меня недолюбливает, — сказал Ингрэм. — Кажется, он имеет что-то против меня. Вы не знаете, в чем причина?

— Не знаю, — сказала Астрид со странной улыбкой. — Не имею ни малейшего понятия!

В этот момент по улице мимо них пронесся верхом на лошади доблестный заместитель шерифа Дик Бинни, и Рыжий Моффет громко окликнул его с противоположного тротуара.

— Бинни! Эй, Бинни!

Заместитель шерифа натянул поводья. Облако поднятой им пыли поплыло дальше по улице, и он стоял, залитый потоками дрожащего солнечного жара. И таким ярким был солнечный свет в этом уголке земли, и такой жар излучала здесь любая поверхность, что иногда молодому священнику казалось, что он живет в призрачном мире. Все было нереальным, окруженным воздушными потоками исходящего жара — или воображения.

Вот и сейчас нереальными казались Ингрэму эти двое мужчин, и лошадь, верхом на которой сидел один из них. Но зато очень реальным был голос Рыжего Моффета, крикнувшего:

— Бинни, ты был там прошлой ночью?

— Где?

— Ты знаешь, где.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты был одним из тех, кто повесил Чака Лэйна?

— Я? Шериф этого города? Да за кого ты меня принимаешь? С ума сошел?

— Неважно, за кого я тебя принимаю. Но ходят слухи, что ты был в команде этих трусов, вздернувших беднягу Чака.

Дик Бинни внезапно спрыгнул с лошади.

— Я не знаю, как это понимать, — сказал он. — Я не знаю, кому адресованы эти слова — парням, которые повесили Чака, или мне!

— А я говорю, — объявил Моффет, — что Чак был человеком честнее любого из тех, кто вздернул его. И если ты был одним из них, это адресовано и тебе!

Заместитель шерифа услышал достаточно, чтобы почувствовать себя оскорбленным, но, скрежеща зубами, не двинулся с места, раздираемый гневом и осторожностью. Однако молчание было равноценно признанию, что он был в отряде линчевателей. Поэтому Бинни сказал:

— То, что ты говоришь, меня не касается, Рыжий. Но если ты ищешь неприятностей, я к твоим услугам!

— Да уж! — фыркнул Рыжий Моффет. — Тебе ничего не стоит устроить проблемы кому угодно в нашем городе — теперь, когда у тебя за спиной закон! Ты теперь можешь совершать свои убийства руками вооруженного отряда.

— Да ну?! — прорычал Бинни, разъяренный до крайности. — Чтобы разобраться с тобой, мой юный друг, мне не нужен никакой отряд!

— Это обещание, Бинни? — спросил Моффет. — Предлагаешь мне встретиться с тобой как-нибудь?

— Когда захочешь, — бросил заместитель. — Но сейчас я занят. И не собираюсь стоять здесь и тратить время понапрасну, болтая со стрелком-профессионалом вроде тебя, Моффет. Только я тебя предупреждаю — с этого момента следи за собой, пока ты живешь в наших краях. Потому что я слежу за тобой. И в случае необходимости, одолжу тебе веревку, достаточно длинную, чтобы ты мог повеситься.

Он снова вскочил в седло и галопом умчался по улице, оставив Рыжего Моффета потрясать ему вслед кулаком и сыпать проклятиями.

Мистер Васа остановился на пороге своего дома и с задумчивым выражением лица слушал лингвистические упражнения Рыжего. Затем он вошел во двор, тяжело покачав головой.

— Вот что я вам скажу, — сказал Васа, здороваясь с дочкой и священником. — Теперь все не так, как было в наши дни! Мужество совсем зачахло! Совсем! Рыжий и Дик Бинни наговорили тут достаточно, чтобы весь город перестрелял друг друга в те благословенные дни, о которых я многое могу вам рассказать.

— Папа! — воскликнула его дочь.

— Послушай, — сказал бывший кузнец, — избавься от этой привычки чувствовать себя шокированной каждый раз, когда я открываю рот. Живи и учись, дорогая! Говорю тебе, Ингрэм, — в прежние времена никогда не было словесных фейерверков перед тем, как мальчики доставали оружие. Нет, сэр! Помню, стою я однажды в салуне старика Паркера. Прохладное было местечко. Пол поливали каждый час, и спрыскивали воздух, и повсюду лежали влажные опилки. От этого выпивка казалась гораздо вкуснее. У Паркера как будто все время была весна, даже когда на улице стояло жаркое лето. Ну вот, и выпивал там в этот момент молодой Митчелл. Тот самый парень, который выстрелил Питу Бруэру в спину. Он пил и рассказывал байки о работе грузчиком, с которой только что вернулся. Он заказал выпивку по кругу. «Плачу за всех парней», — говорит он. «Нет, не платишь», — говорит голос. Мы оглядываемся и видим Тима Лафферти, который только что вошел через ходящие ходуном двери. «Почему это не плачу?» — спрашивает Митчелл. «Не успеешь!» — говорит Тим. И они тут же выхватывают пистолеты, и едва я успел шагнуть назад, как две пули пролетели навстречу друг другу мимо моего носа. Ни один из них не промазал! Но Митчелл был застрелен насмерть. Так вот, в старые времена разговоров было столько, сколько нужно, прежде чем начать драться. Но сейчас… поглядите, как эти двое на улице треплются понапрасну, и ничего не делают. Смотреть противно!

— Ты что, считаешь Рыжего трусом? — резко спросила девушка.

— Рыжего? Не! Он не трус. И стрелять умеет. Но важно то, что мода теперь другая. Джентльмен с пистолетом, которым он собирается воспользоваться, считает, что должен написать книгу о своих намерениях, прежде чем спускать курок. В старые времена не тратили время на представление. Да, те времена уж не вернутся…

Выслушав его, священник серьезно спросил:

— Может быть такое, что заместитель шерифа присутствовал на линчевании в ту ночь?

— Ну а почему нет?

— Почему нет? Представитель закона…

— Старина Коннорс сделал ужасную ошибку, когда назначил Дика на эту должность. В чем-то Дик совсем неплох. Но у него в башке сидит идея, что закон для него полезнее, чем для остального народа. Он ненавидел Чака. И я думаю, что он присутствовал при повешении. Поэтому Рыжий и бесится. Он любил Чака. Хорошим парнем был этот Чак Лэйн!

— Вы знали его? — спросил священник с некоторой поспешностью.

— Спроси, знал ли я себя! Конечно, я знал его!

— Он был азартный игрок — и конокрад?

— Это был легкомысленный поступок — украсть лошадь. Уверен, что прибыв на место, он наверняка послал бы деньги в уплату за эту кобылу — как только они у него появились бы. Надо судить людей в соответствии с их взглядами, а не в соответствии со своими, молодой человек!

Так сказал мистер Васа, с великой уверенностью человека, который достаточно пожил на этом свете и многое о нем знает.

— Это зверство — линчевать человека, независимо от того, насколько он виновен, — заявил Ингрэм.

— Эй, погоди! — воскликнул кузнец. — Дело в том, что в наших краях катастрофически не хватает организованной системы закона. И я не виню тех ребят, которые повесили Чака. Конокрадство надо было остановить!

Такая двуличная симпатия со стороны мистера Васы поразила Ингрэма; он погрузился в молчание.

— Что-то ты похудел, как мне кажется, — продолжал Васа ничуть не бывало. — Расскажи, как тебе живется в нашем городе. Поди-ка в дом, Асти, будь добра. Мне нужно поговорить с Ингрэмом.

Астрид встала, улыбнувшись гостю, и медленно пошла к дому.

— Приятная у нее улыбка, а? — довольно неожиданно начал свою речь кузнец.

— Да, — задумчиво сказал Ингрэм. — Да, — повторил он, словно прокрутив в голове этот вопрос и вполне согласившись, — да, у нее чудесная улыбка. Она… она отличная девушка, по-моему.

— Хорошенькая малышка, — согласился ее отец, зевая. — Но не такая уж и отличная. Нет, не такая отличная, как ты думаешь. И пальцем бы не прикоснулась к домашней работе, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Понимаешь?

— О! — сказал Ингрэм, смутно чувствуя себя оскорбленным такой откровенностью.

— И она обожает тратить деньги. Взгляни хотя бы на ее пони. Взял ее с собой на торги Мак-Кормика, чтобы посмотреть все стадо. Ничего ей не подходило. «Я возьму вот эту бурую лошадку, папа», — говорит она наконец. «Эй, Асти, — говорю я, — не глупи. Эта бурая лошадка — скакун, кровей более древних, чем чертовы английские рыцари. Это точно!» — «Пусть», — говорит она, и поводит плечиком. «Взгляни, вот отличная гнедая лошадь, — говорю я. — Тихая, толковая кобылка. Полукровка. Сильная, ни одного недостатка. Наверняка хорошего нрава. В узде ходит, как шелковая. Взбирается в гору, как мул. Долго может идти без воды, что твой верблюд. Так вот, Асти, как ты посмотришь на то, чтобы я купил тебе эту лошадку… и разве она не красавица к тому же?» — «Мне она не нужна, — говорит она. — Эта лошадь подойдет для косоглазой Мэйм Лукас!» — «Асти, — говорю я, — что ты собираешься делать с лошадью, которая перебросит тебе через голову в ту же секунду, как ты сядешь в седло?» — «Снова заберусь в седло», — говорит она. «Чушь!» — говорю я. «Сам ты чушь!» — говорит она. Это взбесило меня, и я купил эту чертову бурую лошадь. Догадайся, за сколько? За одиннадцать сотен железных монет! Да, сэр! «А теперь ты поедешь на ней домой!» — говорю я в надежде, что конь свернет ей шею. Он старался, как мог, но эта девчонка сделана из каучука. Сбрасывал ее пять раз по дороге домой, и полгорода гонялось за тем конем, чтобы вернуть его Асти. Но она таки проехала на нем всю дорогу до дома, а потом три дня лежала в постели. Зато теперь он ест у нее из рук. Не подумал бы, что она такая настырная, а?

— Нет, — согласился священник в изумлении. — Не подумал бы!

— Никто не подумал бы, — сказал кузнец, — с виду — такая неженка. Но я говорю тебе правду. Ох, и дорого же обходится эта малышка! Если в витрине магазина выставлены десять пар туфель, она с закрытыми глазами выберет самую дорогую пару. У нее чутье на это, говорю тебе!

Ингрэм улыбнулся.

— Ты, наверное, думаешь, что она изменится, — сказал кузнец. — Но она не изменится. Это у нее в крови. Хотя Бог знает, откуда она это взяла. Ее мамаша никогда не была расточительной женщиной.

Одним движением сильных пальцев он свернул сигарету и чиркнул спичкой об колено. Множество бледных полосок на ткани брюк свидетельствовали о том, что он не первый раз прибегает к такому способу.

— Это я все не просто так говорю, — объявил он. — Веду кой к чему. Догадываешься, к чему?

— Нет, — сказал Ингрэм. — Я правда не догадываюсь, что у вас на уме.

— Так я и думал, — сказал Васа. — Некоторые из вас, умников, не могут понять намек пятилетнего ребенка. В общем, вот что я хочу знать: как далеко вы с сестренкой зашли?

— Зашли? — озадаченно переспросил Ингрэм.

— На чем вы пока остановились? Как она тебя зовет? Она уже называет тебя «милый»?

Мистер Ингрэм в изумлении уставился на него.

— Она уже берет тебя за руку? — продолжал допрос Васа.

Кровь древних предков застыла в жилах Ингрэма.

— Она частенько ведет себя так с парнями, — сказал кузнец. — По-моему, двое или трое даже удостоились ее поцелуя. Точно не знаю, но думаю, что не больше трех. Она такая мягкая и вкрадчивая. Но человек она хороший — в трудную минуту из всех людей я бы доверился Асти. Ну, так как обстоят у вас дела? Ты немного влюблен в нее? Или сильно влюблен?

Ингрэм начал краснеть. Отчасти из-за растерянности, отчасти от злости.

— Я испытываю к Асти, — сказал он с расстановкой, — исключительно братские чувства…

— Черт! — сорвалось с толстых губ мистера Васы. — Что за чушь ты несешь?

Услышав это, Ингрэм едва заметно прищурил глаза и слегка отодвинулся назад. В прежние времена это выражение в глазах Ингрэма заставляло вздрогнуть не одного дюжего футболиста из команды противника. Но кузнец выдержал этот взгляд со спокойствием человека, который носит при себе пистолет и знает, как им пользоваться. А еще носит на себе сто тридцать фунтов мускулов — и тоже знает, как ими пользоваться.

— Нечего обдавать меня такими холодными взглядами, дружок, — продолжал он. — Я намерен выяснить, на каком вы с Асти этапе. Говори же наконец!

— Ваша дочь, — медленно сказал священник, — очень приятная девушка, и я предполагаю, что на этом тему можно считать закрытой.

Он встал. Кузнец тоже поднялся.

— Ну что ж, — сказал Васа, пристально глядя на Ингрэма, — в таком случае давай пожмем друг другу руки и разойдемся друзьями. Идет?

— Конечно, — сказал Ингрэм.

Внезапно его руку сжала широкая и довольно грязная лапа, и юноша почувствовал нарастающее давление, словно мощные тиски сминали кости запястья. Однако орудование тяжелым веслом на мощной восьмивесельной лодке не прошло для Ингрэма даром. Более сухощавые и костистые пальцы священника извернулись в пухлой руке Васа, нашли точку опоры и начали набирать силу.

Через несколько секунд кузнец выругался и отдернул руку.

— Сядь-ка, — вдруг сказал он, глядя на свою покрытую пятнами кисть. — Давай, садись. Не ожидал я от тебя такой крепости! Вот что бывает, кода отлыниваешь от работы. Что-то я совсем ослабел…

Священник, тяжело дыша, последовал приглашению. Он сидел и ждал, не говоря ни слова.

— Видишь ли, Ингрэм, — помолчав, сказал кузнец, — я наблюдал, как сестренка ведет себя с остальными парнями, и видел, как она ведет себя с тобой. Она периодически теряет голову то от одного мальчика, то от другого. Но с тобой все немного иначе. Думаю, она крепко влюбилась. Ну, то есть для нее все обстоит именно так. А как это все обстоит для тебя? Только имей в виду, она оторвет мне голову, если решит, что я разболтал ее секрет.

Мистер Ингрэм посмотрел на высокое голубое небо и слепящее солнце. Он посмотрел на землю, высохшую от жары. Он посмотрел на мясистое лицо кузнеца, и в ответ на него пристально уставилась пара сверкающих черных глаз.

— Я не думал… — начал он.

— А ты попробуй, — сказал Васа с усмешкой.

В памяти священника вспыхнули ярко-голубые глаза Астрид и ее улыбка. Улыбка была с хитрецой, и на одной щеке приютилась ямочка.

— Я не знаю, — сказал Ингрэм, — фактически…

— Просто держал ее за руку? — с улыбкой докончил за него кузнец. — Что ж, Ингрэм, я не навязываю ее тебе. Просто предлагаю понаблюдать за собой. Такой девушке, как Асти, и пяти минут хватит, чтобы вскружить голову любому мужчине. И если она только почувствует, что у нее есть шанс обработать тебя — о, я знаю Асти! Она обрушит на тебя весь свой арсенал, от улыбки до слез. Ты будешь боготворить ее, стоя на коленях, либо будешь утешать ее — Бог знает, по поводу чего ей понадобится утешение! Но такие уж у нее методы, понимаешь? И вот еще что — Рыжий Моффет с ума по Асти сходит. Из всех ее воздыхателей Рыжий больше всего похож на настоящего мужчину. И у него есть все, что должен иметь ее муж — деньги, мужество и здравый смысл. У тебя есть здравый смысл. Думаю, у тебя есть мужество. Но я знаю, что у тебя нет денег. Имей в виду, я просто наблюдаю со стороны. Но, что бы ты ни собрался делать, советую тебе решать побыстрее. Потому что Рыжий, если он не услышит от Асти кое-что, в один прекрасный день уложит тебя из пистолета!

Сказав это, мистер Васа поднялся.

— С женщинами адски трудно приходится, — доверительно сообщил он. — Заполучить их означает оказаться в аду, потеряешь — то же самое. Действуй, Ингрэм!

— Я занят делами церкви, — сказал Ингрэм, слегка ошеломленный таким поворотом дел.

— А, то есть все это кажется тебе простой болтовней?

— Нет, конечно, нет! Спасибо за откровенность. Я не знал, на самом деле…

— Наверное, не следовало говорить тебе все это. Но уже все сказано, и тебе есть над чем подумать. Что бы ты ни решил, удачи тебе!

Они снова пожали руки, на этот раз с обоюдной опаской. А затем Ингрэм повернулся и вышел на улицу, низко опустив голову, в которой, словно тени, отбрасываемые вращающимся колесом, крутились мысли. Конечно, нелепо было думать о том, чтобы жениться на этой глупенькой девушке из городка на краю пустыни!

Но вообще-то Асти была не такой уж глупой. Если убрать из ее речи кое-какие грубые выражения — а она выучится быстрее, чем несется лошадь, — тогда…

Реджинальд подошел к церкви и остановился, едва замечая знакомые очертания. Он получил совет. Странно, но сейчас ему хотелось вернуться и увидеть Астрид, и в первую очередь выяснить, действительно ли она питает к нему интерес.

Предположим, что это так; но ведь он не готов еще сказать девушке, что любит ее! Ингрэм махнул рукой, словно желая выбросить все это из головы, и твердым шагом с решимостью на лице вошел в церковь.

На следующий день по Биллмэну пробежал легкий озноб, когда стало известно, что Рыжий Моффет выяснил имя одного из отряда «бдительных», участвовавшего в повешении Чака Лэйна. Мистер Ингрэм услышал эту историю от Астрид, когда она задержалась на несколько минут после занятия в хоре. Хор был большой, и хотя не удалось раздобыть достаточное количество мужских голосов, чтобы составить пару сопрано, все равно было приятно слушать гимны, мелодично исполняемые устами девушек.

Астрид осталась после занятия и рассказала Ингрэму поразительную историю. Мистер Рыжий Моффет, проявив небольшую смекалку, завладел той самой веревкой, на которой Чак Лэйн висел до самой смерти. Раздобыв эту веревку, мистер Моффет тщательно исследовал ее и точно опознал — поскольку на ее конце был мудреный узелок, завязать который мог только моряк. А в Биллмэне жил один ковбой и погонщик скота, который раньше служил рядовым матросом, — некий Бен Холмэн, парень сомнительной наружности и еще более сомнительной репутации.

Рыжий Моффет первым делом обшарил весь Биллмэн в поисках владельца веревки. Но Холмэн, услышав, что его разыскивают, решил сделать вид, будто его это не касается. Он ускользнул из городка в пустыню, где, как известно, не остается следов. Мистер Моффет отправился в погоню, но поднявшийся вскоре после побега Холмэна свежий ветер намел песка и стер все следы.

Рыжий Моффет вернулся в Биллмэн ни с чем и первым местом, куда он направился, взяв с собой веревку палача, было кладбище. Он посетил свежевырытую могилу и долго просидел с ней рядом. Рытье могилы и установку надгробного камня он оплатил самолично. На каменной плите были высечены грубые буквы: «Здесь лежит Чак Лэйн. Он был хорошим парнем, которому всегда не везло!»

Поговаривали, что автором надписи тоже был Рыжий.

Какими бы ни были мысли, проносившиеся в голове Моффета, пока он сидел в одиночестве на кладбище, у жителей Биллмэна не было ни малейшего сомнения насчет их смысла, словно Рыжий облек их в слова.

— Если вы знаете, о чем он думал, скажите мне, — попросил молодой священник Астрид.

— Да пожалуйста. Рыжий поклялся, что он не бросит поиски, пока не добудет скальп Бена Холмэна.

— Он собирается убить этого человека за то, что тот был одним из шайки? — спросил священник.

— Убить? — переспросила Астрид. — Но разве это убийство, когда человек проявляет верность другу?

— Этот друг, как вы его называете, уже мертв. И хотя средства для его убиения были незаконными, мне кажется, что юный Лэйн получил именно то, что заслуживал.

Услышав эти слова Астрид, которая сидела, слегка откинувшись на спинку кресла и покачивая ногой взад-вперед, нахмурилась.

— Что-то я не совсем понимаю, — сказала она. — Я считаю, что друзьям нужно хранить верность. А смерть в этом деле не имеет значения.

— Но Астрид…

— Интересно, — перебила его неучтивая девушка, — что скажут люди, если услышат, как я называю вас Реджинальд, или, скажем, Реджи!

— Почему вы смеетесь, Астрид?

— Ну, Реджи — это ведь модное имя, да?

— Никогда об этом не задумывался, — серьезно ответил молодой человек. — Но вернемся к нашему разговору — насчет того, что смерть не имеет значения…

— Я имела в виду, для человека и его друга, — сказала Астрид. — Ну, вы ведь живете после смерти, так?

— Да, — сказал Ингрэм. — Конечно.

— В таком случае, — торжествующе сказала девушка, — вы должны понять. Даже если ваш друг умер, вы захотите сделать для него то, что сделали бы, если бы он был жив. По-моему, это так просто!

— Мое дорогое дитя! — воскликнул священник. — Какую услугу окажет Рыжий Чаку Лэйну тем, что прогонит Бена Холмэна из Биллмэна и убьет его при первой возможности?

— Ну, Реджи… — протянула девушка. — А какую еще услугу можно оказать другу? Допустим, вы мой друг, и вы хотите, чтобы в церкви звучала музыка. Ну и я буду петь в вашей церкви, так ведь? — Она слегка сморщила носик и улыбнулась. — Или допустим, я друг, и вы хотите построить в церкви новый флигель — я бы построила его ради вас, если бы могла, разве нет? То же самое во всем. Вы помогаете другу, делая то, что он сам сделал бы для себя, если бы мог, но не может…

— Я не совсем понимаю, как это относится к тому, что Рыжий преследует Холмэна с целью убийства.

— Не понимаете? Вы иногда бываете таким чудным, Реджи! Ну, представьте, что Чак Лэйн мог бы вернуться на землю… И первым, что он захотел бы сделать — это освободиться от веревки и разыскать парней, которые его задушили! Конечно, он постарался бы найти того парня, который дал для этого дела свою веревку. Это же ясно, как Божий день!

— Астрид, Астрид! — воскликнул Ингрэм. — Неужели вы оправдываете убийство убийством?

— Но это не убийство, Реджи! Не глупите! Это просто месть!

— «Мне отмщение и аз воздам», сказал Господь.

— О! — фыркнула девушка. — Хотела бы я посмотреть, как долго вы будете сидеть спокойно и позволите, чтобы ваш товарищ погиб от рук головорезов, или бандитов, или кого-нибудь еще! Думаю, вы очень быстро полезете драться!

— Нет, — сказал священник. — Поднять руку, покусившись на жизнь человека? Астрид, нам ведь сказано — подставь вторую щеку!

— Конечно, — кивнула Астрид. — Все верно. Но знаете, нельзя позволять людям вытирать об тебя ноги. Это не принесет им пользы. Они от этого станут бандитами. Я считаю, что иногда человеку нужно поставить подножку, для его же блага!

— Моя дорогая Астрид, вы просто маленький софист!

— Что это значит?

— Софист — это человек, у которого хорошо подвешен язык и по его рассуждениям выходит так, что плохое оказывается хорошим, а хорошее — плохим.

Услышав это, Астрид в волнении вскочила.

— Представьте, Реджи, что вы стоите здесь — видите? И держите в руках пистолет…

— Я никогда не ношу пистолета, — мягко сказал священник.

— О, Господи! Просто представьте! Вы стоите вот тут с пистолетом в руке, а ваш лучший друг стоит в дверях церкви, и вы видите, как сзади к нему крадется бандит с ножом — скажите мне, Реджи, вы позволите этому бандиту всадить нож в спину друга, или застрелите подлеца — бесчестного, трусливого…

— Такое никогда не произойдет здесь, в храме Божьем, — прервал ее Ингрэм.

— О, ну просто представьте. Просто представьте! Вы можете хоть немножечко включить воображение, Реджи? Я иногда просто устаю от вас! Я уже почти готова поверить, что у вас нет настоящих друзей!

— Друзей? — очень серьезно повторил священник, и на лице его отразилась душевная боль.

— Простите! — воскликнула Астрид. — Я не хотела наступать вам на больную мозоль. Я вижу, что у вас они действительно есть, и…

— Нет, — сказал он. — Было время, когда у меня было много хороших друзей. Они были очень дороги мне, Астрид; но когда я посвятил себя этому новому делу… увы, они все отдалились от меня. Так много лет прошло с тех пор… я вел очень замкнутую жизнь… книги, учеба, служение Богу. Нет, боюсь, у меня не осталось больше ни одного друга!

— Это очень тяжело, — сказала девушка со вздохом. — Но готова биться об заклад, у вас есть друзья. Смотрите, вам ведь плохо от того, ну, то есть от мысли, что вы их потеряли?

— Я уверен, что у меня не осталось сожалений о мелких жертвах, которые я принес ради великой цели, которая стоит больше, чем я когда-либо мог…

— Стоп! — воскликнула Астрид. — О, хватит, хватит! Когда вы становитесь таким смиренным, как сейчас, мне всегда хочется заплакать — или побить вас. Вот прямо сейчас взяла и побила бы! Я вижу, что вам ужасно плохо, потому что вы потеряли всех старых друзей. Но тогда вы можете быть уверены, что им тоже плохо от того, что они потеряли вас. Значит, они по-прежнему остаются вашими друзьями и будут прыгать от радости, если вы только дадите им шанс! Расскажите мне о них, Реджи.

Священник покачал головой.

— Это довольно грустно, — сказал он, — думать о всех тех людях, которые были… нет, я предпочитаю не вспоминать об этом.

— Но я хочу знать! Послушайте, я рассказала вам о себе все. А о вас я не знаю ничего. Это несправедливо! Но весь смысл в том, что любой настоящий мужчина ради друга пойдет хоть в преисподнюю. Разве не так?

Священник молчал.

— Тогда я расскажу вам на примере Рыжего, — продолжала Астрид, в простодушии своем не подозревая, что может нанести обиду. — Они с Чаком были старые друзья. Чака линчевали. Ну и Рыжий бы гроша ломаного не стоил как человек, если бы не попытался сделать хоть что-то для своего старого товарища. Это же просто и понятно! Я хочу, чтобы вы признали это.

— Я не могу признать это, — медленно сказал священник.

— Черт побери! — воскликнула девушка. — Я уже по-настоящему верю, что у вас никогда не было стопроцентного друга — я имею в виду, такого, какие бывают в наших краях. Парень, который проедет верхом пятьсот миль, чтобы взглянуть на вас. Скорее всего, он никогда не напишет вам ни строчки. Но он будет драться за вас, умрет за вас, он безгранично верит вам, любит вас живым или мертвым, Реджи. Вот о каком друге я говорю!

Священник опустил голову. Он молчал; возможно, поток слов, хлынувший из этого взволнованного нежного ротика, заставил его увидеть всех людей, которые были в его жизни.

— Что вы видите? — внезапно спросила девушка.

— Я вижу себя, стоящего на скошенном поле, и тропинку, ведущую к бассейну, — грустно сказал Ингрэм, — и пустырь за школой, где мы обычно вели бои; и классные комнаты; и мужчин из нашего колледжа. Точнее, мальчиков — тогда они еще не были мужчинами. Они не могли стать мужчинами, пока не научились терпеть боль!

— Можно подумать! — со злостью сказала Астрид. — Неужели человек обязательно должен страдать, чтобы доказать, что он настоящий мужчина?

— А будете вы доверять стали, — вместо ответа спросил священник, — пока не узнаете, что она прошла испытание огнем?

— Что-то вы стали слишком высокопарным, — хмыкнула она. — Речь идет не только о людях, которые были вашими друзьями. Представьте, что девушка, ваша знакомая, в опасности — именно та девушка, которая вам больше всех нравится… предположим, она стоит вон там в дверях, а сзади подходит бандит-мексиканец — что бы вы сделали? Стали бы стрелять?

— Нет, я просто крикнул бы: «Астрид, прыгай!»

— Я… — начала Астрид.

В следующую секунду до ее сознания дошел весь смысл фразы; девушка охнула и залилась краской. Ингрэм и сам вдруг понял, что сказал, и уставился на нее с ужасом.

— Боже правый! — сказал преподобный Реджинальд Ингрэм. — Что я сказал?!

— Я в с-с-смятении! — сказала Астрид, слегка заикаясь.

— Я… на самом деле, эти слова… э-э-э… у меня и в мыслях не было, Астрид!

— Конечно. Вы не имели в виду… — начала Астрид.

— Надеюсь, вы простите меня! — воскликнул Ингрэм.

— За что?

— За то, что ляпнул такое…

— «Такое» что? — настаивала она.

— Вы… вы затрудняете мне возможность извиниться.

— Но мне не нужны ваши извинения!

— Моя дорогая Астрид…

— Я хочу, чтобы вы перестали говорить со мной свысока!

— Я вижу, что вы обижены и злитесь.

— Я могла бы чувствовать себя по-другому, если бы вы дали мне такую возможность, — заявила она.

— Не понимаю! — в отчаянии воскликнул Ингрэм.

— Я была бы ужасно счастлива, если бы вы действительно имели в виду то, что сказали.

Юноша беспомощно оглянулся. Дерзкая голубая сойка вспорхнула на подоконник открытого окна. Яркие сатанинские глаза птицы, казалось, смеются над ним.

— Понимаете… Астрид…

— Не надо! — крикнула она и топнула маленькой ножкой.

— Не надо что? — спросил он, растерянный как никогда.

— Не надо так ошарашенно смотреть на меня. Я не собираюсь делать вам предложение.

— Мое дорогое дитя… дружба, которую я питаю… которая… так прекрасна… это самое восхитительное, на самом деле… я не нахожу слов, Астрид!

— Говорить — это ваша работа, — сказала девушка. — Вам придется найти слова.

— Придется? — переспросил Ингрэм, вытирая горячий лоб.

— Вы не можете оставить меня в таком затруднительном состоянии, если только не испытываете сомнения на мой счет. Я хочу знать. Скажите мне, Реджи!

— Что? — воскликнул он в полном отчаянии.

— Вы заставляете меня злиться… я сейчас заплачу!

— Ради всего святого, не надо! Только не в церкви, когда…

— Это все, о чем вы думаете? О своей дурацкой старой церкви? Реджинальд Оливер Ингрэм!

— Да, Астрид!

— Видимо, мне придется сказать, что я люблю вас!

Мистер Ингрэм сел так внезапно, что стул заскрипел под его весом.

— Встаньте! — приказала Астрид.

Священник встал.

— Вам все равно! — крикнула она.

— Астрид… я слегка не в себе…

— Вам плохо?

— У меня подкашиваются ноги.

— Реджи, поклянитесь мне и скажите — вы когда-нибудь были влюблены?

— Насколько я знаю, нет.

— Никогда не были по-настоящему влюблены?

— Нет.

— Вы чувствуете легкое головокружение, и растерянность, и…

— Да!

— Значит, вы влюблены! — объявила Астрид.

— Вы так думаете?

— Вы никогда не признавались в любви?

— Никогда!

— Никогда за всю жизнь — ни одной девушке?

— Нет!

— Тогда вам лучше начать прямо сейчас.

— Астрид, это невозможно!

— Что невозможно?

— Жениться. Понимаете? Я священник, бедняк! У меня нет ничего, кроме моего жалованья…

— Черт с ним, с этим дурацким жалованьем! Я нужна вам?

— Да.

— Честно?

— Да.

— Больше всего на свете?

— Да.

— Больше ваших старых друзей — почти так же, как ваша церковь и работа?

— Думаю, да, — сказал он.

— Вам лучше присесть, — посоветовала Астрид.

Она села на стул рядом с ним и положила свою сияющую головку ему на плечо.

— Боже мой! — сказал Астрид.

— Что-то не так?

— Как же ужасно я счастлива! Реджи, почему вы дрожите?

— Потому что я пытаюсь удержаться, чтобы не прикоснуться к вам.

— А зачем пытаетесь?

— Мы сидим здесь в доме Божьем и перед ликом Его, Астрид.

— Все равно он когда-нибудь узнает, — сказала девушка. — Господь Милосердный!

— Что, дорогая?

— Ну и заставил же ты меня потрудиться!

Рассуждения Астрид относительно практических вопросов будущего были крайне просты и по существу. Они запросто смогут жить на его жалованье. Как? О, все, что ей нужно — это пара-тройка лошадей для верховой езды и несколько слуг-мексиканцев…

— У меня хватит денег, — сказал Ингрэм, — обеспечить одному человеку самую простую еду, и никаких слуг!

— Уф! — сказала Астрид.

Поразмыслив, она нашла другое решение. Она просто скажет отцу, что ей нужны деньги, чтобы выйти замуж. И, разумеется, мистер Васа даст их.

— Я не могу жениться на деньгах другого мужчины, — сказал Ингрэм.

— Но он не другой мужчина. Он мой отец.

Вместо ответа Ингрэм поднес ее руку к губам и почувствовал, как она задрожала, когда он коснулся ее.

— Я вижу, — сказала Астрид, — что никогда не буду хозяйкой в нашем доме. Придумала — ты станешь бандитом, Реджи!

Он улыбнулся.

— Но что нам делать? — спросила девушка.

— Работать и ждать… и я надеюсь… — начал он.

— Конечно, когда-нибудь все устроится, — перебила Астрид. — Но лучше, если ты пойдешь в горы и откроешь там парочку рудников, как папа. Реджи, это отличная идея! Потому что я правда хочу быть богатой. А ты нет? Тогда ты мог бы построить такую красивую большую церковь!

Ингрэм уставился на нее с ужасом и изумлением. В этой девушке так неожиданно и странно сочетались несмышленый ребенок и мудрая женщина, что он никогда не знал, как воспринимать ее слова.

Однако, предложив ему совершить путешествие в горы, чтобы стать богатым, Астрид тут же решила, что пока лучше не говорить ни слова об их помолвке.

— В основном из-за папы, — пояснила девушка. — Как только он тебя увидел, сразу сказал, что я брошу Рыжего и выйду за тебя замуж, если смогу. Вот глупый старикан!

— Так ты дала Рыжему обещание? — внезапно спросил Ингрэм.

— Рыжему? Нет конечно!

— Но ты же сказала «брошу его»?

— Ну, понимаешь… Однажды после состязания ковбоев… Рыжий тогда получил двойной приз — и за верховую езду, и за метание лассо. Ну вот, какое-то время после этого мы часто встречались, и как-то раз я сказала, что выйду за него замуж… возможно, когда-нибудь!

— То есть на самом деле вы с ним помолвлены? — сурово спросил Ингрэм.

Девушка отстранилась и уставилась на него.

— Какие ужасно трудные задачи стоят перед нами! — сказала наконец Астрид Васа. — Надеюсь, мы будем любить друг друга достаточно сильно, чтобы благополучно справиться с ними. Конечно… да, можно сказать, что я была с ним помолвлена.

— Но вы только что сказали, что не давали ему никакого обещания!

— О, Реджи, не загоняй меня в угол. Это несправедливо! Ты ведь ни капли не сомневаешься, что я люблю тебя, Реджи? Какое мне дело до всех остальных мужчин, после того, как я встретила тебя?

— Вы расторгли свою помолвку с ним? — спросил священник, безжалостно стремясь выяснить вопрос до конца.

— Ох, какой же ты оказывается зануда, — вздохнула Астрид.

— Так расторгли?

— Разумеется, она разбита на мелкие кусочки!

— Еще до сегодняшнего дня?

Глаза девушки широко, по-детски, распахнулись.

— Реджи, не надо! — умоляюще сказала она.

— Тогда я пойду и скажу ему сам, — заявил Ингрэм.

— Нет! — крикнула Астрид.

— Нет? Почему?

— Не приближайся к нему! Он… он убьет тебя, Реджи!

— Он убьет меня, если я скажу ему, что вы теперь…

— Даже не заговаривай с ним об этом! Я уже вижу, как ты лежишь мертвый! Он сказал мне, что сделает это!

— Сказал вам, что сделает что?

— Он сказал, что убьет другого мужчину, если я когда-нибудь отвернусь от него, после нашей помолвки!

— Он действительно сказал вам это? Негодяй!

— Да, прямо перед тем, как сделать мне предложение! — сказала Астрид.

— О!

— Он сказал, чтобы я как следует все обдумала. Потому что он собирается попросить меня выйти за него замуж. Он знал, что раньше я была помолвлена с другими мальчиками. Он сказал, что он не мальчик, а мужчина. И не намерен разлюблять девушку, на которой собирается жениться. Либо он получит все, либо ничего. И он сказал, что если я когда-нибудь надумаю уйти от него, он остановит меня, всадив пулю в джентльмена, к которому я уйду. Понимаешь, Реджи? Не приближайся к нему, потому что он ужасно метко стреляет!

Ингрэм ничего не пообещал. Он молча смотрел, как Астрид идет по улице, и слышал, как она весело прощебетала что-то проходившему мимо знакомому.

А потом священник погрузился в мрачные раздумья. Тот разговор со стариком Васа чрезвычайно ошеломил его; но эта развязка, последовавшая так внезапно и неожиданно, казалась ему уж совсем непостижимой. Все произошло в одно мгновение. Он не был готов к такому повороту событий. Слова слетели с его губ сами собой. И теперь Ингрэм оказался в руках маленькой светловолосой девушки пустыни, дочери грубого кузнеца и простой домохозяйки.

С замирающим сердцем вспоминал он людей, среди которых вращался в прежние времена. Но при мысли об Астрид мужество вернулось к нему. Было в ней что-то правильное. Она была настоящей, как звон колокола, сделанного из чистейшей колокольной бронзы.

Что касается Рыжего Моффета, Ингрэм не стал всерьез задумываться об этом джентльмене. Он вернулся в свой маленький кабинет позади церкви и просидел там час, подводя итоги и разбирая бумаги; и лишь благодаря огромным усилиям ему удалось выбросить из головы все заботы кроме тех, которые относились к церкви.

Бокс учит человека сосредотачиваться в критический момент; то же самое делает футбол. Ощущая искреннюю благодарность к этим двум видам спорта, священник работал в своей уединенной каморке, и только призрачный образ Астрид маячил где-то на задворках его сознания.

Было очень жарко. Но юноша испытывал угрызения совести каждый раз, когда снимал пиджак, находясь в священном здании. По правде говоря, во многих вопросах мистер Ингрэм был безнадежно ортодоксален. Он упрямо продолжал носить на себе броню устаревших ритуалов. Однако одежды, в которые облачена идея, частенько являются ее неотъемлемой частью; уберите манеры человека, и вы уберете самого человека; и очень немногие люди вспоминают о молитве прежде, чем встанут на колени. Движение порождает слово, слово порождает идею, а идея в итоге снова ведет к действию. Так что молодой священник, жестко державший себя в руках в своем кабинете, вряд ли догадался бы, что не он пользуется нормами и правилами, а нормы и правила пользуются им.

В разгаре работы раздался стук в дверь.

Ингрэм открыл дверь и оказался лицом к лицу с мистером Рыжим Моффетом. Хмурым и мрачным было лицо этого джентльмена, и, не тратя времени на приветствие, он сразу перешел к делу.

— Ингрэм, — сказал Моффет, — ты не нужен Биллмэну. Ты не нужен Астрид. Ты не нужен мне. До заката тебе лучше уехать из города!

Выдав эту короткую тираду, ковбой повернулся и пошел прочь, оставив священника изумленно глядеть ему вслед.

Он слышал о подобных предупреждениях. Человеку, пренебрегшему ими, обычно приходилось драться за свою жизнь прежде, чем наступало утро. Либо человек следовал совету и уходил.

Что делать ему?

В свое время Ингрэм занимался охотой и неплохо попадал из пистолета в цель. Но все это было много лет назад, и он, конечно, совершенно потерял навык. Кроме того, сейчас он просто не имел права принимать жестокие меры, даже ради самозащиты. Более нехристианский поступок он и представить себе не мог.

Что в таком случае ему делать?

Священник прокручивал в голове все варианты. Разумеется, он не собирался бежать из города. Разумеется, он не мог просить помощи… скажем, у Васы. Но что тогда остается ему делать?

В мрачном настроении священник покинул кабинет и вернулся в свою хижину, в которой принялся расхаживать взад и вперед, размышляя и бессчетное множество раз задавая себе один и тот же вопрос — и все не находя ответа. Великая злость на Моффета росла в его сердце. Потому что нападать на человека, который приносит мир в души людей, было величайшей несправедливостью. В другое время — несколько лет назад, когда не его шее еще не было пасторского воротничка, Ингрэм не озаботился бы полученной сегодня угрозой. Но прежние дни ушли, и теперь его руки были связаны!

Однако в жилах священника текла кровь древних римлян. Ему поручили эту миссию, и он будет стоять до конца, как те стражники в Помпее, остававшиеся на своем посту до тех пор, пока пепел и лава Везувия не похоронили их навсегда.

— О, — раздался с порога знакомый голос, — рад видеть нашего маленького желтого друга! Вы пустили его в дом, мистер Ингрэм, как я погляжу?

Мистер Ингрэм поднял глаза и увидел монаха-доминиканца в неизменной черной рясе. И было в этом коричневом мясистом лице что-то настолько успокаивающее и вселяющее уверенность, что юноша торопливо вскочил со стула, чтобы протянуть руку мексиканцу.

— Входите, брат Педро, — сказал он. — Входите и садитесь. Рад вас видеть!

— Спасибо, — сказал вошедший; опустившись в единственное кресло, он повернулся к ящерице и тоненько просвистел короткую мелодию. И рассмеялся, когда маленькое создание подняло голову и прислушалось.

— Готов поспорить, — сказал монах, — вы ни за что не подумали бы, что эта ящерица может двигаться быстро словно удар хлыста — глядя, как она одеревенело лежит на солнце и слушает мой свист, а?

Ингрэм не ответил. Какие же мелкие проблемы должны быть у человека, который может полностью отдаться созерцанию желтой ящерицы, лежащей на пороге!

Доминиканец снова повернулся к нему.

— Я подумал, что могу помочь вам, если вы не против, — сказал он.

— Помочь? — переспросил Ингрэм, чрезвычайно взволнованный.

— Да, — сказал доминиканец. — Я подумал, что смогу помочь вам собрать вещи.

Его слова заставили Ингрэма вскочить.

— Откуда вы знаете? — воскликнул он.

— Знаю? — повторил собеседник, словно удивившись этому вопросу. — О, я знаю все. Такая уж у меня работа!

— Скажите мне, откуда? — настаивал Ингрэм.

— Мы, мексиканцы, — сказал монах, — не похожи на вас, англосаксонцев. Наш язык напрямую связан с сердцем и глазами. Поэтому все, что мы слышим, или видим, или чувствуем, должно перетекать в слова — даже мелочи, понимаете?

— Не понимаю, как это относится ко мне, — пробормотал Ингрэм.

— Подумайте секунду, и вы увидите суть, — ответил темнокожий священник. — Вы ничего не знаете о мексиканцах, живущих в этом городе. Вы и не обязаны знать, потому что вам приходится работать с американцами. Но зато мексиканцы знают о вас. В настоящий момент некоторые из них лечатся в вашей больнице…

— Она не моя, — прервал его Ингрэм. — Я только предложил…

— И спланировал, и просил, и руководил, и набирал персонал, и добывал деньги. О, мы все знаем, дорогой брат! Все эти парни с коричневой кожей, которые лежали и лежат в больнице, благодарят врачей, но они не забывают и вас!

Ингрэм вытаращил глаза. Он не предвидел такой возможности, когда планировал постройку больницы.

— И разумеется, эти люди очень интересуются вами, — продолжал монах. — Они задают вопросы, они говорят о вас, и они находят того, кто может ответить — людей своего класса. Слуги в доме сеньора Васы — они мексиканцы, понимаете? И хотя среди ваших прихожан нет мексиканцев, зато при вашей церкви есть старик, который заботится о саде, и другой человек, который убирает территорию, — что ж, они видят! У них есть глаза, и они знают, как пользоваться ими так быстро… как, скажем, эта ящерица.

— Ну и что они вам рассказали? — нетерпеливо спросил Ингрэм.

— Они рассказали мне, — сказал доминиканец, — что у вас тоже есть глаза, брат, и вы знаете, как ими пользоваться.

— Этого я совсем не понимаю, — ответил Ингрэм.

— Ох, — сказал Педро, — наверное, мне следует выражаться яснее. Сеньорита, бесспорно, очаровательная девушка. Можем ли мы не поздравить вас с…

Он замолчал, улыбаясь.

— Ах да, — сказал Ингрэм. — Я уже понял, что в этом городе не бывает секретов.

— Кроме того, в тишине пустыни голоса разносятся очень далеко. Так что я услышал, что сегодня, возможно, вы будете очень спешить!

— То есть весь город скоро узнает о том, что Моффет сказал мне?

— Город? Возможно. Коричневая часть города узнает, будьте уверены! Можете в этом не сомневаться!

— Скажите, а что вы сделали бы на моем месте, брат Педро?

— Я бы не медлил. Сейчас же упаковал бы вещи и покинул бы город до заката. По правде говоря, еще до заката я был бы на приличном расстоянии от города.

Ингрэм покачал головой.

— Вы так не думаете на самом деле, — сказал он. — Если бы вам поручили подобную миссию, вы бы не дезертировали!

— Это самый прямой способ выполнить свою миссию, — возразил монах. — Даже если бы я не заботился о себе, то все равно бы уехал.

— Почему?

— Потому что мне показалось бы очень неправильным допустить, чтобы другой человек совершил смертный грех, подняв на меня руку. Если вы останетесь, Рыжий Моффет нападет на вас. Он пообещал это. И ничего на этой земле не помешает ему выполнить это обещание. Это закон, по которому он живет. Я понимаю это и, следовательно, никогда не встану искушением на его пути!

— Убежать от него? — спросил Ингрэм. — Но я не могу это сделать!

— Почему? — доминиканец серьезно посмотрел ему в глаза. — Потому что вы думаете, что это неправильно, или потому что вас заботит общественное мнение?

Ингрэм поднял голову.

— Общественное мнение? Вовсе нет!

— Боюсь, что вы имеете в виду «да», — без тени улыбки сказал Педро.

— Ну, может быть, и так. Я не хочу, чтобы люди называли меня трусом!

— А, — сказал собеседник, — вижу, для вас наступило трудное время. Для моей более гибкой натуры выход казался бы совершенно ясным. Но для вас — нет, для вас все по-другому! Однако я понимаю. Гордость — это упрямое чувство. Будет ли она поддерживать вас перед лицом этой бури?

— Будет! — уверенно сказал Ингрэм.

— Хорошо — тогда скажите мне, что я могу для вас сделать, брат?

— Ничего, — Ингрэм пожал плечами. — Что вы можете?

— Очень многое. Допустим, я обращусь за помощью кое к кому из своих соплеменников, живущих в этом городе.

— И что с того?

— Многое может из этого получиться. Например, они могут прийти к мистеру Моффету среди ночи и заставить его уйти из города…

Ноздри священника раздулись в порыве ярости, которую он подавил мгновенным волевым усилием. Он вспомнил мощную фигуру Моффета, его длинные сильные руки. И висевшие по бокам пистолеты в поношенной кобуре, отполированные не специально, а от частого использования.

— Если они просто так придут к Моффету, — медленно сказал юноша, — некоторые из них могут быть убиты.

Доминиканец молчал.

— Некоторые из них точно будут убиты. Моффет ни за что не даст им уйти живыми!

— А может, и нет, — сказал Педро. — Видите ли, есть такая вещь, как долг, которая не имеет ничего общего с гордостью. Возможно, долг этих людей заключается в том, чтобы увести Рыжего Моффета из города — чтобы он больше не представлял для вас опасности. Его гордость заставит его драться. Никто не знает наверняка, чем все закончится. Но, знаете, многое можно сделать с помощью мягкого подхода — и веревки. Сыромятный аркан в руках моего соплеменника может стать ножом, дубиной — или силком, достаточно крепким, чтобы удержать рвущегося на свободу льва. Может быть, действительно будет лучше, если вы позволите мне обратиться к своим друзьям!

Ингрэм покачал головой — с решимостью еще более яростной, чем прежде.

— Это мой собственный бой, — сказал он, — и я должен сам довести его до конца. Никто другой не может поднять руку вместо меня!

— Значит, вы умеет обращаться с пистолетом? — с надеждой спросил доминиканец.

— Умел. Но теперь я не ношу оружия.

— О, — воскликнул монах, — тогда у меня есть шанс оказать вам услугу. Я принесу вам револьвер…

— Нет, — перебил его юноша. — Евангелие говорит мне, что нужно делать в подобных случаях. Не противься злу!

— Наш Бог, — сказал доминиканец, — учит нас посредством иносказаний и редко говорит прямо. Однако Он прекрасно понимал, что разговаривает не с ангелами и не с демонами. Он хотел, чтобы мы воспринимали Его как человека, обращающегося к людям.

Ингрэм вдруг улыбнулся.

— Если бы даже у вас было двадцать языков, — сказал он, — вы все равно не смогли бы убедить меня! Спасибо, что зашли.

— Значит, я потерпел поражение?

— Нет, не поражение. Вы сделали для меня все, что могли.

— И что вы теперь будете делать?

— Молиться, — ответил Ингрэм.

— В таком случае, молитесь и за Моффета, — сказал монах. — Потому что ему грозит опасность совершить ужасное преступление! Ох, брат, в этом городе вы были почти на пороге счастья, а теперь, боюсь, вы оказались еще ближе к скорби!

— Я в руках Господа, — произнес священник с суровым выражением лица.

— Надеюсь, — сказал доминиканец, — что он укажет вам верный путь.

Он медленно побрел к двери, два или три раза останавливаясь и оборачиваясь к своему юному другу, словно новые аргументы готовы были слететь у него с языка; однако монах решил, что ни один из них не достигнет цели — таким каменным было выражение лица Ингрэма.

Проводив взглядом удаляющегося брата Педро, Ингрэм посмотрел поверх крыш домов, от которых поднимался дрожащий жар, на широкую жгучую поверхность пустыни.

Перед его мысленным взором встала другая картина — маленький жучок, поедаемый более крупным жуком, жук, поедаемый вьюрком, и вьюрок, умерщвленный ястребом. Поневоле священник задумался о порядке вещей, установленном в этом уголке вселенной, и о том, как извращено было здесь проявление Божественной Воли.

Затем он отошел от двери, растянулся на одеяле, постеленном на голом полу, и вскоре заснул.

Проснулся Ингрэм от звона в ушах; в комнате было очень жарко.

Пошатываясь, он побрел к двери. Воздух по-прежнему был неподвижен, не было ни малейшего ветерка; земля и дома, словно гигантские печи, изливали наружу жар, который вбирали в себя весь долгий день. Уже сгустились сумерки, и на город быстро опускалась ночь, но полоса тусклого пламени по-прежнему окутывала горизонт, зловеще обещая — каким был этот день, таким будет и день завтрашний.

Ингрэм умыл лицо и руки. Об ужине он и не думал. Рыжий предупредил, что священник должен покинуть город до заката, а солнце уже село!

Что же теперь будет?

Юноша заставил себя методично заняться делами. Его охватило жгучее трусливое желание выскочить из дома и спрятаться в каком-нибудь темном углу, но Ингрэм сурово подавил этот порыв. Он зажег лампу, подрезал фитиль, убедился, что он горит ярко и ровно — и сел в кресло с книгой в руках.

Буквы прыгали и расплывались перед глазами. Юноша никак не мог понять смысл текста, лежавшего на коленях.

Тогда он снова овладел собой — с таким неимоверным усилием, что у него со лба потек пот, вызванный отнюдь не жарой. Слова прояснились. Ингрэм начал понимать, о чем пишет автор.

А затем с улицы громкий голос выкрикнул его имя.

Священник сразу же узнал голос Рыжего Моффета. Ковбой стоял снаружи, в темноте. Возможно, поодаль собрались другие люди, чтобы понаблюдать за трагедией.

Священник сделал шаг и встал в дверях.

Лампа светила в окно прямо на улицу, и в свете этой лампы он увидел силуэт всадника.

— Я здесь, — сказал Ингрэм.

В этот момент что-то просвистело у него над головой. Мощные тиски брошенного лассо сжали его и сбили с ног; Рыжий Моффет пустил коня вскачь, волоча за собой свою жертву по толстому слою пыли.

Полузадушенный, Ингрэм почувствовал, что движение наконец прекратилось; внезапно ловкие руки закатали его в сеть, сплетенную из толстой веревки. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой; те же сильные руки подняли его и привязали к молодому деревцу.

Поблизости никого не было. Биллмэн тонул в темноте. Жители города приступили к вечерней трапезе, и Моффет выбрал самый удобный час, чтобы никто не помешал ему совершить задуманное.

Ковбой сорвал со священника рубашку и отступил назад.

— Собираюсь преподать тебе урок, которого тебе хватит надолго, дрянь! — объявил Рыжий Моффет. — Будь ты мужчиной, я пристрелил бы тебя средь бела дня. Но поскольку ты всего лишь священник, мне придется сделать это!

Кнут погонщика свистнул в его руке и огнем ожег спину Ингрэма.

Последовала дюжина ударов — и ни звука со стороны жертвы.

— Отключился, а? — хмыкнул Моффет.

Он чиркнул спичкой.

Кровь струилась по белой спине Ингрэма. Ковбой обошел вокруг и при свете спички встретился взглядом с такими глазами, какие никогда прежде не видел у человеческого существа.

Выругавшись, он уронил спичку. Затем сказал в темноту:

— Это проучит тебя. А если завтра я увижу тебя в Биллмэне, то устрою кое-что похуже!

Он ускакал прочь, и стук копыт его лошади потонул в густой пыли. Силы Ингрэма иссякли, но веревки, которыми он был связан, выдержали вес его тела. Жгучая ярость, вызванная стыдом и ненавистью, поддерживала его до тех пор, пока в бодрящей утренней прохладе люди не нашли его и не разрезали веревки.

Юноша рухнул на землю, как бревно, почти потеряв сознание. Его отнесли в дом и влили в него глоток виски. Один из ковбоев с задумчивым выражением лица сказал ему:

— Тебе лучше убраться из города, Ингрэм, пока Моффет в конец не разошелся.

В голосе говорившего слышалась издевка, смешанная с жалостью.

Ингрэм не ответил. Его нервы были в таком плачевном состоянии, что он не решился разомкнуть губы, боясь, что из них вырвется стон или вопль.

Он лежал, дрожа как в лихорадке, до позднего утра.

Затем он встал, снял разорванную одежду и, стиснув зубы, вымыл израненную спину. Он вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье, и что через полчаса должна начаться проповедь.

Священник твердым шагом направился в церковь — и не обнаружил там ни души!

Не было даже мексиканца, чтобы позвонить в колокол! Тогда Ингрэм позвонил в колокол сам, долго и громко, а затем вернулся в церковь и стал ждать.

Никто не пришел. В маленькую церковь через открытые двери вливалась знойная жара этого горького дня, но ни один человек не перешагнул порог, хотя прошло много времени после того, как проповедь должна была начаться.

Интересно, подумал Ингрэм, неужели деликатность удерживает толпу женщин, которые должны были быть здесь?

И в этот момент в церковь вошла не женщина, а неуклюжий великан Васа. Он подошел к священнику и сел с ним рядом.

Жалость и изумление читались в глазах кузнеца, но надо всем этим преобладала уничижительная насмешка.

— У меня для тебя записка от моей дочурки, — сказал Васа и протянул конверт.

Записка была удивительно короткой и по существу: «Как вы могли лежать и позволить кому бы то ни было сделать с собой такой? Мне стыдно и плохо. Уходите из Биллмэна. Никто больше не захочет видеть вас здесь!»

Подписи тоже не было. Слов было достаточно. А брызги и пятна, покрывавшие бумагу, говорили о слезах, вызванных горчайшим стыдом и отвращением, в этом не было сомнений. Ингрэм бережно свернул листок и положил его в карман.

— Я лучше пойду, — сказал Васа.

Он встал. И неожиданно добавил:

— Мне ужасно жаль, будь я проклят! Не думал, что ты окажешься человеком, который позволит кому-то…

Он замолчал, резко повернулся на каблуках и вышел. Ингрэм закрыл церковь и вернулся домой.

Деликатность не дала женщинам прийти в церковь этим утром? В местных жителях было не больше деликатности, чем в птицах и насекомых, населяющих окружавшую город пустыню. Люди отгородились от Ингрэма глубочайшим презрением.

К середине дня он понял, что должен сделать, и направился в телеграфный пункт. По дороге он встретился с сотней людей — но ни с одной парой глаз. Все отворачивались, едва завидев его приближение. Переходили дорогу, чтобы избежать встречи с ним. Только двое мальчишек выбежали к нему из подворотни, смеясь, улюлюкая, выкрикивая слова, которым научил их, вероятно, какой-нибудь взрослый.

Придя на телеграф, священник написал телеграмму следующего содержания:

«В Биллмэне я не принесу больше пользы; предлагаю вам назначить на этот пост другого (пожилого) человека; если нужно, дождусь его прибытия».

Телеграмма была адресована тем, кто отправил его в эту далекую миссию. Затем Ингрэм снова пошел по улице к своей хижине.

Ему хотелось бежать, но он заставил себя идти неторопливо. Ему хотелось пробираться до дома задворками, но он сдержался и продолжил свой путь сквозь толпу мужчин и женщин. Еще несколько мальчишек выбежали на дорогу, чтобы подразнить священника. Он услышал, как мать отозвала своих отпрысков:

— Мальчики, оставьте этого никчемного беднягу в покое!

Это было сказано о нем!

Входя в свою хижину, Ингрэм снова вспомнил, что сегодня воскресенье. Тогда он достал Библию и начал читать, заставляя себя вникать в текст, до тех пор, пока через порог не упала тень, протянувшись по полу до его ног.

Это был монах-доминиканец.

Он вошел и протянул руку. Ингрэм даже не взглянул на нее.

Тогда брат Педро сказал:

— Я многое предполагал, брат. Но о таком я и подумать не мог. Я думал, все решится просто, с помощью оружия. Я даже не представлял, что может быть что-то еще хуже! — Помолчав, он добавил: — Брат, я понимаю тебя. Остальные не видят истины. Сейчас ты их ненавидишь. Впоследствии ты поймешь, что они — как дети. Прости их, если можешь. Не сегодня, это слишком трудно. Но завтра.

Сказав это, он вышел также тихо, как вошел, и, переваливаясь, как обычно ходят толстяки, направился вниз по улице.

Спустя некоторое время монах поравнялся с домом Васы. В саду копошилась мать семейства, прервавшая свои домашние дела, чтобы наконец заняться овощами. Брат Педро прислонился к изгороди и заговорил с ней.

— Как Астрид?

— Девочка лежит в постели, — сказала миссис Васа. — Ей очень плохо.

— Плохо? — переспросил монах. — А что врачи говорят по этому поводу?

— А, врачам об этом знать нечего. В некоторых делах врачи бессильны, брат.

Педро побрел дальше по улице. Он зашел в гостиницу, где бездельники-отдыхающие обрушили на него град приветствий, предлагая разнообразную выпивку. Монах отказался от всего, не потому что считал ниже своего достоинства выпить кружку пива (или пульке, если была такая возможность), а потому, что обычно пил дома, а не в салуне. В дальнем углу гостиницы он встретил Рыжего Моффета.

Рыжий приветствовал его. Но поскольку монах молча продолжал свой путь, высокий ковбой встал перед ним.

— Послушай, Педро! В чем дело? Ты меня не видишь?

— Я не хочу говорить с тобой, Рыжий, — ответил священник. — Потому что если я заговорю, то могу не сдержаться.

— Полагаю, ты имеешь в виду Ингрэма, — сказал здоровяк.

— Я имею в виду Ингрэма.

— Ну а что я должен был сделать, по-твоему? Поднять на него пистолет?

— Могу я сказать то, что думаю, Рыжий?

— Валяй, старина. Ты можешь говорить все, что хочешь.

— Тогда я скажу тебе, что совершенно уверен — если бы ему не мешали угрызения совести, Ингрэм мог бы в одиночку уложить любых двух мужчин в этом городе!

— Это что, шутка? — спросил Моффет.

— Это не шутка, а достовернейший неопровержимый факт.

— Послушай, брат, этот парень — трус!

— Не говори мне это, Рыжий. Ингрэм просто держит себя в руках. Он не будет драться из принципа — даже ради спасения своей шкуры. И сейчас ты на гребне, а он — на дне. Но я не удивлюсь, если в один прекрасный день он поменяется с тобой ролями!

— Пусть поторопится, — хмыкнул Рыжий. — Этот трус получил свое. Он телеграфировал, чтобы его забрали отсюда.

— Неужели?

— Да, он завопил о помощи! — Рыжий злобно усмехнулся, не скрывая своего удовлетворения.

— Очень хорошо, — сказал доминиканец. — Он просит, чтобы его сменили на посту, потому что считает, что больше не может принести здесь пользу — после того, как ты опозорил его. Но говорю тебе, Рыжий — для тебя эта история еще не кончилась. Она будет очень-очень длинной!

Не сказав больше ни слова, монах с мрачным лицом вышел из гостиницы, оставив Рыжего Моффета стоять, погрузившись в раздумья.

Перейдя речушку, священник шел через беднейший район города, пока не оказался в кварталах своих соотечественников. Тема, занимавшая их умы, была той же, что и в более зажиточном районе Биллмэна.

К доминиканцу обратился прихрамывающий парень, только что вышедший из больницы:

— Брат, это правда, что наш друг, сеньор Ингрэм — не настоящий мужчина?

— Кто сказал тебе это? — рявкнул Педро.

— Но ведь… его высекли, как собаку!

— Хочешь, я скажу тебе одну вещь, друг мой?

— Да.

— Это большой секрет, амиго.

— Так скажи мне, брат!

— Этот сеньор Ингрэм — тихий человек. Но придет время, и все увидят, что он «muy diablo»!

Невозможно перевести эту фразу — «муи дьябло». Она означает «сущий дьявол» или «сам дьявол». Но она имеет и другой смысл. Можно сказать «муи дьябло» о человеке, не похожем на других, «белой вороне». А еще это выражение можно использовать, говоря о динамитном патроне. Услышав эти слова, батрак-пеон вытаращил глаза. Он ни на секунду не усомнился в словах монаха.

— Я буду хранить этот секрет! — воскликнул он. — Но… когда сеньор Ингрэм начнет действовать?

— Это знает только Бог и его совесть. Он начнет действовать в свое время!

Педро молча смотрел, как батрак убегает прочь. Он знал, что через полчаса весь город будет знать секрет о том, что сеньор Ингрэм, священник, каким-то мистическим образом является «муи дьябло». Брат Педро был в этом уверен.

Слухи в Биллмэне, как и во всех небольших западных городках, передвигаются со скоростью и неуловимостью змеи. Поэтому, переходя из уст в уста, среди жителей быстро распространилась новость о том, что Ингрэм, несмотря на полученное от рук Рыжего Моффета унижение, сильнее, чем кажется; что он на самом деле «муи дьябло». Священник просто выжидает время. И очень скоро случится то, что покажет людям его истинную сущность.

Слыша это, ковбои пожимали плечами и готовы были расхохотаться. Но слова эти не шли у них из головы. Было что-то в твердой походке Ингрэма, когда он шел по улицам в день своего позора, что заставляло задуматься. Люди повторяли про себя слова «муи дьябло» — и становились серьезнее. Наконец история достигла ушей Астрид Васа; девушка внезапно села в кровати, сверкая глазами.

Кто знает?

За пять минут она оделась. Еще через пять минут она была на улице, торопливо направляясь к Ингрэму.

Она обнаружила его стоявшим в хижине с телеграммой в руке, в которой говорилось, что заменить его на посту в Биллмэне прямо сейчас нет возможности и что он должен оставаться на этой должности неопределенное время. А пока ему следует описать в деталях, что случилось.

Услышав голос Астрид, зовущей его по имени, Ингрэм вышел на солнце и встал с опущенной головой, слегка наклонившись вперед, как борец, готовящийся получить удар. Девушка растерялась.

— Я только хотела сказать, Реджи, что написала ту записку, не подумав. Я надеюсь, что не обидела тебя… я имею в виду… я думала…

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Астрид легонько всхлипнула.

— Лучше бы я ее никогда не писала! — скорбно сказала она. — Я очень сожалею. И я не знала, что ты будешь… что ты… Ну, скажи хоть что-нибудь! — внезапно воскликнула девушка.

Юноша не проронил ни слова. Его молчание не было молчанием надувшегося ребенка. Нет, скорее он молчал как человек, которому нужно спокойно все обдумать. Словно невидимая рука оттолкнула Астрид от священника. Она почувствовала, что никогда больше не сможет быть с ним рядом.

Астрид начала сожалеть о сделанном, и сожалеть горько. Нельзя сказать, что она знала, что было на уме у мистера Ингрэма, или что он был за человек — но она чувствовала, что он отличается от всех остальных мужчин Биллмэна. А Астрид любила новизну.

— Ты не простишь меня! — простонала она вдруг.

— Простить? — хрипло повторил юноша. — О, да, я прощаю вас!

Никаких эмоций не было в этих словах. Он словно читал эти слова по книге, и это оказалось для Астрид горше, нежели самое гневное обвинение. Она выскочила на улицу и бросилась домой.

Отца дома не было.

Девушка побежала в кузнечную мастерскую и нашла его там. Из горна вырывались клубы дыма, огонь только что разгорелся; все полутемное помещение было окутано дымом, в котором словно змеиное жало извивалось пламя. Посередине стоял Васа, без рубашки, с обнаженной, заросшей волосами, грудью и красивыми руками, на которых играли мускулы. На нем был надет кожаный передник. В одной руке он покачивал четырнадцатифунтовый кузнечный молот.

— Папа! — позвала Астрид. — Я хочу поговорить с тобой!

— Эй, убирайся отсюда! — свирепо закричал ее отец.

Девушка ступила на пыльный пол и вдохнула тяжелый, нечистый воздух. В следующую секунду одним движением руки отец бесцеремонно оттолкнул ошеломленную Астрид к дверям.

Она была в бешенстве, потому что с тех пор, как ее впервые назвали полным именем Астрид, ни один человек не обращался с ней таким образом.

А потом два помощника, каждый из которых держал в руках огромные клещи, вытащили из пламени горна огромный брус железа. Девушка наблюдала, как брус кладут на наковальню. Затем молот в руках ее отца начал со свистом рассекать воздух круговыми движениями, и после каждого удара тысячи брызг жидкого огня разлетались по мастерской, освещая все заросшие паутиной уголки и высвечивая густой, как молоко, дым, который собирался под потолочными балками.

Морщась от этого дождя искр, помощники отступили подальше; удары участились. Астрид услышала, как ее отец отдает команды, и увидела, как железо переворачивают, двигают туда-сюда по наковальне в соответствии с его указаниями. А потом, испытывая брезгливость пополам со страхом, она поняла, что весь этот грохот, и дым, и ярость были нужны только для того, чтобы согнуть массивный кусок железа под нужным углом, и скруглить вершину этого угла.

Затем девушка увидела, как отец, зажав брус клещами, одной рукой опускает его в лохань с водой. Одной рукой! Груз, с которым едва справились бы двое сильных мужчин.

Послышалось угрожающее шипение, как будто огромный котел наполнили гремучими змеями. Вверх поднялись клубы пара, и мастерская потонула в тумане. И тогда, раздвигая туман перед собой руками, Васа подошел к Астрид и встал, возвышаясь над ней.

— Ну, милая, что ты хотела?

Девушка не ответила, лишь глядела на отца во все глаза.

— Я был слегка грубоват, Асти, дорогая, — сказал он. — Не злись на меня!

Но ее поразила не его предыдущая грубость, а теперешняя внезапная нежность. В голове у Астрид начала оформляться новая для нее и крайне важная мысль — что, возможно, само по себе сгибание железного бруса было несущественным. Железо станет частью какого-нибудь глупого механизма, и только. Но что было важным — так это то, что человек с помощью огня и молота обращается с этим твердым железом словно с воском, мнет и гнет его, и придает ему новую форму!

Так размышляла Астрид. И теперь она смогла понять грубость, с которой отец встретил ее. Потому что она встала между ним и его работой — этой магией работы! Она, Астрид, была в тот момент для отца ничем — просто помехой! А ведь раньше девушка считала, что в жизни избранных ею мужчин не может быть ничего важнее, чем она. Но теперь она начала догадываться, что для настоящего мужчины работа значит больше, чем завоевание женщины. Она была свергнута со своего пьедестала… неужели это и есть самое правильное положение вещей?

Правильное или нет, с ужасающей внезапностью девушка осознала, что она никогда по-настоящему не смогла бы понять ни одного мужчину, если бы не увидела воочию, как один из них сделал из своей работы кумира. Пусть даже было банальное придание формы железному брусу. Да, даже такая работа могла быть великой и важной, если относиться к ней соответственно. И именно так ее отец воспринимал свою работу — как нечто серьезное и очень важное. Да, он был таким, каким Астрид всегда его считала, — грубым, легкомысленным, безалаберным, но одновременно достойным уважения.

Так размышляла Астрид, и эти размышления заставили ее приветствовать отца так, как никогда не приветствовала раньше — с налетом благоговейного страха.

— Можешь уделить мне минутку, папа? — спросила она.

— Минутку? — переспросил Васа в изумлении. — Конечно, детка! Хоть час — чего ты хочешь? Что тебя беспокоит? Ты выглядишь такой расстроенной!

Взяв дочь под локти, он поставил ее на большой ящик. В другой раз она раскричалась бы, что он испачкал ей платье грязными руками. Но теперь она просто улыбнулась ему сверху — неуверенной, испуганной улыбкой.

— Ну, расскажи все своему старому папочке!

— Помнишь ту записку, которую ты отнес Ингрэму?

— Э-э-э… помню.

— Я сказала ему в этой записке, что он мне больше не нужен!

— Вот привет! По-моему, это было слишком!

— Папа, а перед этим мы договорились о помолвке.

— Да что ты?!

— И сразу после этого я оттолкнула его!

— А что еще ты могла сделать? Джентльмен, который позволяет…

— Нет!

Васа замолчал. Астрид тоже не произносила не слова.

— Ну говори же, — сказал он наконец.

— Я хочу вернуть его! Папа, ты должен вернуть его мне!

Мистер Васа запустил в волосы пятерню, покрытую сажей.

— И что мне делать, милая? Упасть на колени и умолять его жениться на тебе, после всего, что случилось? Послушай, давай я приведу его в дом. А тебе придется сделать остальное. Но… дочка, ты, часом, не свихнулась — выходить замуж за человека, который…

— Нет! — крикнула она опять.

Васа снова замолчал. Надо же, вдруг подумала Астрид, несмотря на всю свою силу отец так легко покоряется ее желаниям… Как будто считает, что в этом деле она соображает лучше, чем он.

— Я не могу говорить с ним! — сказала Астрид, всхлипнув. — Я только что встречалась с ним, но он лишь смотрел на меня и ничего не говорил, пока я не попросила его простить меня, и тогда он сказал, что простил… Но на самом деле он вычеркнул меня из своей жизни — а я не могу это вынести! Я не могу вынести это, папа!

— Ну, ну… — пробормотал кузнец.

Он спустил дочь на землю и вытер ей глаза.

— Я сделаю все, что могу, — сказал он. — Но я не знаю… По-моему, ничего хорошего в этом нет. Хотя по городу болтают, что Ингрэм совсем не такой, как нам кажется… что он «муи дьябло». Ты слышала это?

— Подожди и увидишь! — горячо ответила она. — Подожди и увидишь!

Васа кивнул, и девушка медленно пошла домой.

В этот день рушились, разбивались вдребезги ее прежние представления о жизни, а новые еще не оформились четко в голове, поэтому Астрид чувствовала слабость и страшную неуверенность. Она лишь догадывалась, что в мире мужчин правят такие силы, которые она и вообразить себе не могла.

А потом, в дверях своего дома она встретила Рыжего Моффета. Он ухмылялся и выглядел одновременно застенчивым и гордым собой, как ребенок, ожидающий похвалы.

Девушка отшатнулась от него.

— У меня болит голова, я не могу говорить с тобой, Рыжий, — сказала она ему вполне искренне. — Я хочу побыть одна.

С этими словами она прошла мимо него.

Рыжий был настоящим мужчиной, достаточно сообразительным, чтобы найти золотоносную жилу и разработать ее. Но он совершенно не понимал женский склад ума. С мужчинами всегда так. Чем более бравые, смелые и успешные они на своем собственном поле, тем более тупые, неуклюжие и неумелые они в обращении с женщинами, которые входят в их жизнь. И, наверное, всеобщий любимец женщин всегда бывает чуточку женственным или в какой-то степени шарлатаном. К женщинам нужен изысканный подход. Беседа с ними подобна хирургической операции на нервах. Малейшее неверное движение руки или слишком глубокий надрез — и в результате полный провал. Те, у кого подвешен язык и кто ловко жонглирует словами — только они и достигают успеха.

Но бедняга Рыжий не знал всего этого.

Он знал только, что любит эту девушку и что устранил из соревнования одного опасного соперника. Но вместо того, чтобы пожинать плоды победы, он встретился с откровенным презрением и брезгливостью.

Еще не понимая, что произошло, Моффет проводил Астрид до двери и даже коснулся ее плеча.

Она обернулась к нему, сжавшись, словно его прикосновение было заразным.

— Я хочу знать, — начал Рыжий, — почему ты стала такой…

— Ты бандит! — выкрикнула девушка.

Рыжий ошеломленно отступил назад.

— Бандит? — переспросил он в изумлении.

— Ты трусливый, громадный, неуклюжий, дрянной бандит! — кричала Астрид, наступая на него.

Рыжий не смог удержать свои позиции. Он ретировался через дверь, забыв о своей шляпе.

Астрид швырнула ее ему вслед.

— Надеюсь, я никогда больше не увижу тебя! — крикнула она вдогонку.

Ничто не оскорбляет нас так сильно, как нелогичность. Мы не ждем от мира чего-то великого. Однако мы желаем получать за свои поступки равнозначные награды — ну, может, чуть больше положенного. Если ребенок разрезал вашу лучшую шляпу, чтобы сделать для вас пепельницу, вы не должны бранить его, независимо от того, насколько сильно истекает кровью ваше сердце. Ребенок ожидает хоть немного похвалы, и он должен ее получить. Иначе, если вы укажете ему, пусть и осторожно, что он совершил ужасную ошибку и на самом деле заслуживает порки, тогда он будет унижен, пристыжен, он убежит от вас и начнет ненавидеть весь мир.

В точности такое состояние духа было у юного Рыжего Моффета. Он видел, как в Биллмэн с востока пришел чужак, какой-то священник — и собирался увести у него самую хорошенькую девушку во всем городе! Моффет остановил этот процесс своей крепкой рукой, а теперь вся слава, вся заслуженная награда отвергла его!

Ковбой надвинул шляпу на глаза и стиснул зубы. О, он был в такой ярости, что мог вырвать сердце у своего лучшего друга и швырнуть его собакам!

В Биллмэне его хорошо знали, юного Рыжего Моффета. И когда он был в таком настроении, вам вряд ли удалось бы нанять человека, чтобы перейти ему дорогу. Но Судьба, которая настойчиво тасует карты и любит раздавать их случайнейшим людям, выбрала из колоды самые презренные двойки и вручила их Рыжему Моффету.

Потому что в этот день в город вернулся Бен Холмэн. Поначалу его испугала ярость Рыжего; и поскольку он был только на одну треть диким котом, а на две трети подлецом, он поклялся себе, что никогда не перейдет дорогу этому кошмарному убийце. В прошлом самого Бена было много всяких убийств, но он всегда стрелял или ударял ножом сзади. Это позволяло ему лучше прицелиться и действовать более хладнокровно. Но когда он оказался лицом к лицу с другим ковбоем, носившим оружие, он тотчас обнаружил, что его сердце ушло в пятки.

Однако теперь он узнал хорошую новость — Рыжий убрал с дороги священника; все считали, что ему так или иначе придется это сделать, если он хочет удержать свою девушку, хорошенькую Астрид Васу. Бен Холмэн знал Астрид в лицо и справедливо полагал, что мужчина, которому удалось ее вернуть, будет настолько счастлив, что забудет прошлую вражду — и даже свою ненависть к тем, кто участвовал в убийстве бедняги Чака Лэйна.

Как бы то ни было, Бен был в некотором смысле азартным игроком, из тех, кому всегда нравятся неравные шансы. А какие шансы могли быть более неравными, чем эти? Итак, он решил вернуться в Биллмэн и попытаться умиротворить мистера Рыжего Моффета прежде, чем на него наставят пистолет.

Таковы были причины, которые привели Бена обратно в город. Это были хорошие причины; они были как следует продуманы, они были очень убедительными. Если бы он пришел на полчаса раньше, все было бы замечательно.

Но Бен Холмэн выбрал худший из моментов. Повернув за угол, он обнаружил, что прямо на него, на расстоянии менее двадцати футов, едет верхом Рыжий Моффет.

Времени на раздумья не было. Холмэн испустил вопль, словно объятый ужасом дикий кот, и выхватил свой пистолет с отчаянием загнанного в угол дикого животного. Он успел выстрелить первым; пуля сбила с Рыжего Моффета шляпу и подбросила ее в воздух. Моффету достался второй выстрел — и он не промазал. Его пуля ударила Бена Холмэна в горло, разорвала его спинной мозг надвое и заставила рухнуть бесформенной кучей на круп собственной лошади. Тогда Рыжий Моффет опустил свой дымящийся пистолет и увидел, что он наделал.

Он не испытывал никаких угрызений совести. Напротив, он даже тихо вздохнул от облегчения, словно решил наконец давнюю проблему. Затем он уложил свою жертву на землю, прикрыл лицо ковбоя упавшим сомбреро, и нанял дюжину прохожих-мексиканцев, чтобы они перенесли Бена на кладбище, находившееся рядом с городом.

Пожалуй, человек двадцать было похоронено там при подобных обстоятельствах. Двух их них Рыжий Моффет отправил туда самолично. Но поскольку он всегда платил за землю и за похороны, его никогда ни в чем не упрекали, и на этот раз он не ожидал ни малейших проблем.

Рыжий просто выполнил свой долг по отношению к Чаку Лэйну — этому порядочному, хорошему парню, — и облегчил свою совесть; о чем тут было еще говорить?

Но Судьба, как уже было сказано, — это коварная леди, которая любит смешивать карты и делать неожиданные раздачи. В Биллмэне вряд ли можно было найти хоть одного человека, которому было не все равно, жив Бен Холмэн или мертв. Его репутация была немногим привлекательнее репутации койота или любого другого трусливого хищника. И все знали, что Рыжий Моффет стрелял спереди, дождавшись, пока противник достанет оружие, и был к тому же трудолюбивым и честным членом общества. Однако так случилось, что Рыжий совсем недавно уже проделывал подобный фокус. А ничто так не раздражает публику, как возвращение актера на сцену, когда не было аплодисментов, дающих ему основание выходить на бис. Свой прошлый стрелковый подвиг Рыжий совершил менее трех месяцев назад. И теперь новость о смерти Бена Холмэна задела граждан Биллмэна за живое.

Убийство в краю ковбоев — это развлечение, которое время от времени прощается любому мужчине. Однако совершенно нельзя допустить, чтобы оно вошло в привычку.

Судя по всему, для Рыжего оно как раз и стало привычкой.

Более того, еще и суток не прошло с тех пор, как он избил священника. Если как следует подумать, вышеупомянутый священник никому не причинил вреда. В сущности, он был полезным и мирным членом общества. Доброе имя быстро умирает в городках шахтеров, впрочем, как и везде. Но Ингрэм построил больницу совсем недавно. И в этот момент в городе находилось много выздоравливающих. Нельзя сказать, что они доброжелательно отнеслись к такому грубому обхождению с их благодетелем. И теперь они с еще более мрачными лицами выслушали рассказ о новой жестокости Рыжего.

Как правило, жители западных городов быстро принимают решения. По правде говоря, частенько они даже не останавливаются, чтобы принять решение перед тем, как начать действовать.

Нынешний заместитель шерифа, Дик Бинни, не испытывал любви к Рыжему Моффету. Но он знал Рыжего, и знал Бена Холмэна, и арестовать первого за убийство второго в его понимании означало примерно то же, что арестовать человека за убийство волка, рыщущего по улицам города.

В офис Дика вошли восемь рослых, крепких мужчин с угрюмыми лицами. Они неторопливо расселись в креслах, на столе и на подоконнике.

— Дик, — сказали они, — мы считаем, что тебе стоит посадить Рыжего туда, где он в безопасности сможет остыть какое-то время. Из-за него показатель смертности в городе растет почти с такой же скоростью, как из-за оспы.

Дик Бинни оглядел лица вошедших и, поразмыслив несколько секунд, кивнул.

— Ребята, — сказал он с фальшивой бодростью, — я думал о том же.

Он встал и вышел из кабинета, а рослые мужчины шли вслед за ним на некотором расстоянии. Заместитель подошел к Рыжему Моффету, весело швырявшему камни в белку, забравшуюся на дерево.

— Рыжий, — сказал он, — мне и самому отвратительно этим заниматься, но я вынужден просить тебя пойти со мной.

Говоря это, он легонько похлопал Рыжего по плечу.

— Пойти с тобой куда? — свирепо спросил Рыжий. — О чем ты говоришь, парень?

— В тюрьму, отдохнуть, — ответил заместитель шерифа.

— В тюрьму? — удивился Рыжий Моффет. — Что за странная идея? — И, нахмурившись, спросил: — За что?

— За убийство Бена Холмэна.

— Это низко с твоей стороны! — со злостью сказал Рыжий Моффет. — Ты знаешь, что Холмэна уже давно пора было грохнуть, и единственное, что спасало его, — никто не хотел тратить пулю на это ничтожество.

— Разумеется, — согласился заместитель. — Ты прав как никогда. Вообще-то, Рыжий, хотя я и не могу назвать себя твоим другом, я ни за что не стал бы арестовывать тебя за убийство Бена. Только, понимаешь, общественное мнение… оно вроде как требует этого.

— Общественное мнение может убираться ко всем чертям, — сказал Рыжий.

— Конечно, — ухмыльнулся Дик Бинни. — Но когда к тебе приходят восемь общественных мнений, и все они вооружены, это… немного другое, не находишь?

Большим пальцем он показал себе за спину, и Рыжий Моффет увидел восемь здоровяков, стоявших поодаль в небрежных позах. Глаз у Рыжего был наметанный, и с одного взгляда он насчитал одиннадцать револьверов и три ружья. Это было оружие, выставленное на всеобщее обозрение. Без сомнения, было еще другое, скрытое от посторонних глаз.

— Хорошо, — согласился Моффет, — кажется, у тебя есть причины говорить так. Может быть, я и пойду с тобой!

И они пошли по улице.

— Надо бы обсудить кое-что, Дик, — сказал Рыжий Моффет. — Ведь если я позволил арестовать себя без единого удара, люди скажут, что со мной что-то не так.

Дик Бинни, шагавший рядом с ним, с готовностью кивнул.

— Это правда, — сказал он. — Я об этом не подумал.

— Боюсь, — поколебавшись, продолжал Рыжий, — что я не могу позволить тебе забрать меня, не сделав призовой выстрел, старина.

— Валяй, Рыжий, — сказал заместитель шерифа, — если мне суждено убить тебя прямо сейчас — учитывая, что я ненавижу тебя со всеми твоими потрохами и что я шериф, — это будет нормально. Но если тебе суждено убить меня — что ж, надеюсь, ты знаешь, как поступают с джентльменом, который убил шерифа?

Рыжий Моффет серьезно кивнул.

— Я знаю, — согласился он. — А ты сегодня ведешь себя со мной как порядочный человек, Дик. И если бы я не ненавидел тебя как подлого сукина сына, то счел бы тебя одним из лучших парней в этом городе.

— Когда-нибудь я выпущу тебе кишки, — сказал Бинни, — но сейчас я не собираюсь пользоваться своим преимуществом. Я скажу тебе, что я сделаю. Я положу руку тебе на плечо. Ты сбросишь ее. Я ткну тебя кулаком, и мы сблизимся, сцепимся, и начнем драться, как будто мы забыли о наших пистолетах. Понимаешь? Остальные подумают, что ты сопротивляешься аресту. Они подбегут к нам, и ты сможешь сдаться восьми вооруженным парням, не теряя достоинства.

— Идет, — согласился Рыжий Моффет. — Дик, я почти готов полюбить тебя, когда вижу, какая отличная голова у тебя на плечах!

После этих слов Дик положил руку на плечо своего спутника. Рука была тут же сброшена; и мистер Бинни совершил обещанный выпад. Однако он не просто сотряс воздух. У Бинни у самого был наготове крепкий кулак, и он треснул им прямо в челюсть мистера Моффета. У Рыжего волосы встали дыбом на макушке.

— Ах ты, сукин сын! — зарычал он.

И после этих слов он, поднявшись на цыпочки, произвел крепкий апперкот в подбородок заместителя шерифа.

Только благодаря большому везению Дик Бинни не упал на спину. Если бы он упал, восемь крепких молодцов, которые уже спешили к дерущимся, понаделали бы в Рыжем столько дыр своими пистолетами, что после смерти тот стал бы напоминать дуршлаг. Но по счастливой случайности заместитель шерифа упал не назад, а вперед. Он рухнул на руки Рыжему, который поймал и сжал его, и они притворились, что отчаянно борются, при этом заместитель шерифа тихо простонал:

— Ты ударил меня всерьез, олух!

В разгаре этой борьбы прибыл отряд спасателей, и под нос Рыжему сунулось приличное количество пистолетов. Он воздел руки вверх с неохотой, которая была притворной лишь частично.

— Кажется, у вас передо мной преимущество, ребята, — сказал Рыжий. — Чего вы от меня ждете? Приглашение в гости или что-то в этом роде?

— Он должен получить то, что получил Чак Лэйн. Проклятый убийца! — сказал чей-то суровый голос. — Сопротивление аресту и все такое. Удача, что мы оказались поблизости!

— Удача ни при чем, — объявил заместитель шерифа, который к тому времени смог стоять, не пошатываясь. — Я избил его до полусмерти ради собственного удовольствия, перед тем, как посадить его под замок. Пойдем в тюрьму, Рыжий, или я вышибу тебе мозги!

И так, в сопровождении добровольного почетного караула, Рыжий прошествовал по улице и был заключен в тюрьму, которой Биллмэн очень гордился. Ему выделили самое комфортабельное помещение, какое только нашлось в маленьком здании, и Бинни сел у его дверей и болтал с Моффетом, то и дело потирая челюсть.

— Когда ты выберешься из этой заварушки, Рыжий, — сказал заместитель шерифа, — я с радостью отлуплю тебя на дорожку. Но пока ты здесь, я постараюсь обеспечить тебе все удобства!

Нет ничего приятного в том, чтобы описывать отчаяние, охватившее юного Ингрэма, поэтому мы перескочим к тому моменту, когда Васа наклонился к почтовому ящику на его двери и прокричал в прорезь:

— Привет, Ингрэм! Я вернулся. Можно войти?

В ответ из дома послышалось неразборчивое бормотание.

— Да нет, — заявил великан, ничуть не смутившись, — я вижу, что нельзя, но все равно не теряю надежды. Я не могу себе этого позволить. Дело в том, старина, что ты здорово расстроил мою девочку. Мне пришлось прийти сюда, чтобы помириться с тобой ради ее блага. Какие у меня, по-твоему, шансы?

— Помириться? Со мной? — горько спросил священник. — А, понятно, это очередная насмешка. Я ведь и есть мирный человек, мистер Васа. Я думал, что доказал это всему городу!

Услышав горечь в его словах, кузнец не смог придумать ничего лучше, чем сказать:

— Ну, Ингрэм, люди, по правде говоря, сожалеют о том, что произошло. Ты, наверное, знаешь, что они сделали сейчас с Рыжим Моффетом?

— Не знаю, — сказал священник, бледнея от одного имени этого человека.

— Они посадили его в тюрьму! За то, что он с тобой сделал, — и за убийство Бена Холмэна.

— Он убил человека? — медленно переспросил священник.

— Насмерть застрелил.

— Однако это было в равном бою, полагаю? — спросил Ингрэм.

— Откуда ты знаешь? — удивился кузнец.

— Потому что он такой человек.

— Честно говоря, ты прав. Это был равный бой. А Холмэн был негодяем. Но все равно — мы слишком много вытерпели от Рыжего. Он должен получить урок. Но я тут подумал, что стоит прогуляться к тебе и спросить о моей дочурке. Ты порвал с ней окончательно и все такое, Ингрэм?

Священник промолчал.

— Ты подумай как следует, — предложил Васа. — Эта девочка вся — огонь и порыв. У нее бывает десять мыслей в минуту, и девять из этих десяти — неверные. Ты подумай и извести ее потом о своем решении.

— Спасибо, — сказал Ингрэм.

Мистер Васа почувствовал себя очень некомфортно.

К этому времени он сильно вспотел, и теперь, когда все было сказано, молча встал и вышел. Кузнец торопливо шел по улице, словно желая оставить неприятное чувство как можно дальше за спиной.

Нельзя сказать, что Реджинальд Ингрэм взбодрился духом после визита этого посла. Он так глубоко погрузился в пучину стыда, что чувствовал, будто ничто не может вернуть ему самоуважение. Однако теперь у него появился новый повод для самоистязания. Рыжий Моффет оказался в тюрьме. Должен ли он как христианин и священник посетить своего врага?

Ингрэм терзался, размышляя об этом, до тех пор, пока в его хижине не появился священник Педро. Он был переполнен новостями и мог рассказать в деталях обо всем, что касалось ареста Моффета.

— Дьявол наказан! — объявил доминиканец. — Теперь Рыжий Моффет корчится в тюрьме в страхе за свою жизнь.

— Как вы думаете, его повесят за то, что он сделал? — спросил Ингрэм со смесью тоски и любопытства.

— По закону — нет, — ответил священник. — Суд присяжных Биллмэна не может осудить Моффета за убийство Бена Холмэна, который был известным мерзавцем. Но для бедняги Рыжего есть другая опасность.

— Другая опасность?

— Ну конечно. Знаете, существует такая штука как толпа.

— Я не понимаю.

— Поймете, если этим вечером выйдете в центр города. По городу уже идет шепоток, и я думаю, что после наступления темноты вокруг тюрьмы соберется приличная толпа намеревающихся вытащить Рыжего и повесить.

— Погодите! — воскликнул Ингрэм. — Я думал, что Рыжий Моффет пользуется в городе популярностью.

— Шесть дней в неделю — да, — сказал доминиканец. — Но на седьмой день его враги могут оказаться в седле, а сегодня, кажется, и есть этот седьмой день.

Сказав это, брат Педро вышел, а Ингрэм погрузился в меланхолическое состояние, в котором он пропадал остаток дня.

Но когда наступил вечер, он уже знал, что должен делать. Он пойдет к тюрьме и будет рядом, когда наступит решительный момент. Что конкретно побудило его пойти, он не знал. Он не мог искренне сказать, что желает здоровяку Моффету добра. И тем не менее…

Идя по улице, священник твердил себе, что, в случае нападения толпы, попытается сделать для заключенного все, что может. Когда он добрался до окрестностей тюрьмы, то обнаружил там толпу, состоявшую из людей всех возрастов и социальных статусов. И у каждого на устах была одна тема — участь Рыжего Моффета, который сейчас сидел в тюрьме в ожидании своего конца.

Священник прошел через толпу, как привидение; казалось, никто его не слышит и не видит. Его присутствие было неосязаемым, не стоящим внимания.

Это была странная толпа — люди собирались маленькими группками то тут, то там, и говорили тихими, серьезными голосами. Иногда из толпы доносились более громкие и резкие голоса. Это кто-то вспоминал какой-нибудь дурной поступок со стороны Рыжего Моффета, какой-то эпизод из его прошлого, где не обошлось без стрельбы и крови.

Священник направился к тюрьме; он обнаружил, что дверь ее заперта на замок. Когда он постучал, приглушенный голос внутри сказал:

— Это священник, Ингрэм.

— Пусть тогда войдет, — сказал другой голос.

Дверь приотворилась ровно настолько, чтобы юноша смог проскользнуть внутрь; вслед за ним с улицы тут же ринулась толпа. Но дверь с громким стуком захлопнулась прежде, чем кто-либо достиг цели.

Снаружи послышались громкие проклятия, и в дверь заколотили люди с требованием, чтобы их впустили.

Внутри Ингрэм обнаружил заместителя шерифа и еще двух человек с бледными лицами, угрюмо взглянувших на него.

— Что тебе здесь нужно, Ингрэм? — спросил Дик Бинни. — Ты пришел надсмехаться над Рыжим Моффетом?

— Нет, — тихо сказал Ингрэм. — Но я бы хотел поговорить с ним, если возможно.

— Иди прямо по коридору. Найдешь его там.

И священник пошел по коридору, и за прутьями решетки, в тени, он увидел силуэт мужчины, лицо которого то и дело освещалось бледным красноватым светом, когда он затягивался сигаретой.

— Моффет? — спросил священник.

— Да. Кто это?

— Реджинальд Ингрэм.

— А, ты пришел сюда полюбоваться на мой конец?

— Я пришел сюда помолиться за тебя, брат, — сказал Ингрэм.

— Какого черта? — крикнул Рыжий Моффет. — Думаешь, мне нужен скулеж какого-то трусливого ублюдка священника?

Ингрэм, пошатываясь, подошел к прутьям решетки. Он схватился за них и почти повис, тяжело дыша; в крови и голове у него бушевала ярость. Человек за решеткой, в свою очередь, тоже приблизился к прутьям.

— Эй, — усмехнулся он, — неужели тебя так раздражает, когда я называю тебя по имени?

— Поддержи меня, Господи! — пробормотал Ингрэм, и чуть громче добавил: — Улицы заполнила толпа, Моффет. Когда она ворвется сюда, не думаю, что шериф и два его помощника смогут долго противостоять ей. И теперь, когда для тебя наступило время отчаяния, Моффет, я хочу знать, чем могу служить…

— Ты лжешь! — крикнул Рыжий Моффет. — На самом деле ты пришел сюда, чтобы насладиться тем, как меня убивают!

Ингрэм вздохнул. И в короткой паузе, последовавшей за вздохом, он серьезно спросил себя — может быть, арестант прав? Что влекло его в тюрьму с такой непреодолимой силой? Неужели он на самом деле считал, что может помочь Моффету? Надеялся, что сможет удержать толпу?

И тогда он сказал:

— Я надеюсь, что ты не прав, Моффет. Я надеюсь, что пришел сюда из лучших побуждений.

— Скажи правду, — усмехнулся Моффет. — Будь честен. Будь честен, парень, и пристыди этого лицемерного дьявола, который сидит во многих из вас, священников.

Снаружи раздался сильный всплеск шума и прокатилась волна криков, издаваемых людьми, столпившимися вокруг стен тюрьмы. Послышался требовательный голос предводителя, в ответ Дик Бинни прокричал, что арестант выйдет наружу только ценой дюжины жизней.

— О, Господи, — горько простонал Моффет, — дай мне пистолет и шанс умереть в бою! Ингрэм! Ингрэм! Найди мне оружие или хотя бы дубину! До чего я дошел — прошу помощи у собаки-священника!

Ингрэм в смятении отступил в дальний конец коридора; в голове его роилось множество идей. Он дрожал с головы до ног — как дрожал в прежние времена, ожидая сигнал, по которому рысью бросался на поле вместе со своей командой.

Снова послышался рев и топот множества ног — судя по всему, толпа обогнула тюрьму и начала ломиться в заднюю дверь.

— Черный ход, Бинни! Дик! Дик! Черный ход! — завопил Моффет.

Он бросился к прутьям и в исступлении сотряс их, но Бинни, изрыгая проклятия, уже бежал к задней двери тюрьмы. Двое его помощников решили, видимо, что с них достаточно. Они вышли из боя прежде, чем он начался, и Бинни пришлось встречать толпу в одиночестве.

Он был на расстоянии шага от задней двери, когда ее вышибли и толпа мужчин, хлынувшая в проем, сбила его на землю. Они ринулись по коридору, и их закрытые масками лица освещали тяжелые фонари, которые они несли с собой.

И тут у них на пути встал Ингрэм.

С воздетыми к потолку руками он казался великаном в странном прыгающем свете фонарей.

— Друзья и братья! — крикнул он. — Во имя Отца Милосердного я протестую…

— Уберите этого трусливого идиота с дороги! — крикнул чей-то голос; полдюжины грубых рук схватили Ингрэма и отшвырнули его в сторону.

— Вы двое, держите священника, — приказал другой голос. — И дайте мне те ключи, которые отобрали у Бинни.

Ингрэм чувствовал себя ужасно, стоя прижатым к прутьям решетки; его удерживали два дюжих парня, пока главарь толпы звенел ключами и торопливо подбирал их к замку.

— Он дрожит, как лист, — сказал один из державших Ингрэма другому.

— Конечно, — сказал второй, — он выглядит крутым, но совсем не такой. Он притворщик. А ну стой прямо, Ингрэм, а не то я тресну тебя по башке, слюнтяй!

Ингрэм замер.

Он услышал, как кто-то крикнул Моффету:

— Ну и что теперь скажешь, Рыжий? Роли поменялись, а?

— Я знаю тебя, Левша, — отвечал Рыжий Моффет спокойным голосом. — Ты никогда не слышал, чтобы я участвовал в линчевании. Всю свою жизнь я был за справедливость, и ты знаешь это, свинья!

— Я свинья? — сказал Левша. — Да я выбью всю дурь из твоей шкуры раньше, чем ты сделаешь шаг…

— Заткнись! — рявкнул главарь. — Эти ключи не подходят. Погодите, ей-богу, я нашел их!

В следующую секунду дверь камеры Моффета распахнулась.

И тогда Реджинальд Ингрэм собрал свои силы, как собирал их в те дни, когда свисток служил командой к началу игры. Руки державших его разжались, когда мускулы Ингрэма напряглись, точно стальные змеи. Священник отшвырнул мужчин в стороны и бросился в толпу.

Едва дверь камеры открылась, около полудюжины человек ворвались в маленькую клетушку; одновременно с этим раздался крик двух охранников:

— Глядите на Ингрэма! Он взбесился!

Остальные обернулись, не зная, чего ожидать, и в этот момент Ингрэм бросился сквозь них. Они показались ему скорее тенями, чем живыми людьми. Раньше он умел прорываться через линию тренированных и готовых к бою спортсменов. И сейчас юноша пронесся сквозь толпу не ожидавших нападения ковбоев и шахтеров, словно их и не было. Добежав до камеры, он захлопнул дверь с такой силой, что пружинный замок щелкнул и ключи с громким звоном упали на пол.

За ключами тут же протянулась рука; Ингрэм наступил на запястье — в ответ раздался вопль боли.

В ту же секунду две руки крепко охватили его туловище.

Разумеется, на футбольном поле это было бы нечестно; но это было не футбольное поле. Ингрэм крепко приложил кулаком в ухо противнику, и хватка ослабла. Но к нему уже бежали другие, мешая друг другу, не оставляя себе места для действия. А священник стоял, прижавшись спиной к двери камеры, в которой был заперт Моффет и полдюжины его несостоявшихся линчевателей. Положение было безвыходное.

Нервное напряжение, от которого еще несколько минут назад он дрожал, словно перепуганный замерзший ребенок, сейчас, в этот критический момент, помогало ему двигаться со скоростью молнии. Ни один его удар не прошел впустую. Не видя перед собой ничего, кроме чьей-то челюсти, он посылал удар за ударом в самый центр этой атакующей людской массы, разделив толпу надвое.

К нему тянулись руки, над его головой просвистела пущенная из ружья пуля. Но Ингрэм отмахнулся от наседавших, вырвав у кого-то из рук ружье. Едва он сделала шаг вперед, люди отступили, завопив от страха. Два или три человека повалились на пол. Перешагивая и наступая на упавших, Ингрэм свирепо врезался в колышущийся дикий рой. Удар приклада пришелся по чему-то мягкому; раздался крик боли. Ружье развалилось, словно оно было сделано из бумаги. В лицо Ингрэма плюнул огнем чей-то пистолет. Священник ткнул голым ружейным стволом в направлении слепящей вспышки; послышался стон и глухой стук падающего тела.

Паника охватила толпу, замкнутую в узком коридоре. Людям не хватало места, чтобы воспользоваться численным преимуществом. Многие падали прежде, чем неумолимый воин успевал обрушить на их головы свой праведный гнев. Нападавшие ринулись прочь; Ингрэм следовал по пятам.

Они бежали, сбивая друг друга с ног, наступая друг на друга; некоторые, набравшись смелости, оборачивались, пытаясь ударить своего противника, который казался им великаном.

Полдюжины раз в него стреляли почти в упор. Но паника заставляла дрогнуть руки, державшие пистолеты, и Ингрэм невредимым продвигался сквозь толпу, безжалостно нанося удары кулаком и попирая стонавших людей ногами.

Наконец толпа нарушителей порядка изверглась из задней двери тюрьмы. Когда она рассеялась, лежавшие на полу трое перепуганных беглецов кое-как поднялись на ноги, пошатываясь, миновали Ингрэма и растворились в спасительной темноте.

В эту дверь шагнул и Ингрэм. Он потряс сломанным ружьем вслед толпе, которая, убегая, крутилась и бурлила, как горный поток. Те, кто был позади, нажимали на передних; а оставшиеся в тюрьме больше смерти боялись оказаться лицом к лицу с этим жутким священником.

— Вы, трусливые псы! — крикнул Ингрэм громовым голосом. — Дверь тюрьмы открыта. Приходите, когда будете готовы! В следующий раз я встречу вас пулями — и буду стрелять наверняка. Слышите?!

Толпа издала вопль ярости. Несколько пуль просвистело мимо головы Ингрэма. Он расхохотался в лицо толпе, и шагнул назад в дверной проем.

Не закрывая дверь, он зажег фонарь, один из тех, что обронили убегавшие. В его свете оказался бы всякий, кто попытался бы переступить порог; но было бы странным, если бы запуганное до смерти войско линчевателей осмелилось приблизиться хоть на шаг.

Из камеры, где зачинщики оказались запертыми вместе с Рыжим Моффетом, теперь доносились громкие мольбы о помощи. Несостоявшиеся линчеватели выкрикивали имена своих соратников, которым посчастливилось убежать. Они умоляли открыть ту самую дверь, которую совсем недавно отпирали с таким ликованием.

Какой-то человек поднялся с пола, цепляясь за заднюю дверь тюрьмы, и пошатываясь, направился к Ингрэму. Это был Дик Бинни; по лицу его — куда пришелся удар прикладом тяжелого кольта — струилась кровь. В каждой руке у него было по пистолету, губы беззвучно шевелились. Ингрэм подумал, что никогда не видел человека в таком отчаянии.

— Ингрэм, — сказал заместитель шерифа, — Благослови тебя Бог за то, что ты дал мне шанс поквитаться с ними! О, негодяи! Они за это заплатят! Они за это заплатят!

В коридоре лежали пять человек, некоторые из них были без сознания, другие корчились от боли, не осмеливаясь просить помощи. По всему полу было разбросано оружие. Шериф и Ингрэм собрали его и сложили в углу. Вскоре вернулись помощники шерифа и, стремясь загладить свою вину, предложили охранять пленников. Их предложение было принято в презрительном молчании, и шериф направился к главному «призу» сегодняшнего вечера — шестерым зачинщикам, запертым в камере Рыжего Моффета.

Там Дик Бинни обнаружил странную картину.

Несмотря на то, что эти шесть человек были хорошо вооружены — по сути, вооружены до зубов, — им и в голову не пришло сопротивляться. Они столпились у решетки и жалобно умоляли шерифа выпустить их. Они обещали словно нашкодившие дети, что с этого момента будут вести себя хорошо. Они клялись заместителю шерифа в вечной благодарности.

Услышав это, Дик Бинни злобно ухмыльнулся. Он открыл дверь и позволил арестованным выйти по одному, тщательно обыскивая каждого и отбирая оружие. Затем они оказались в распоряжении Реджинальда Ингрэма. Несостоявшиеся линчеватели покорно шли перед ним, как стадо овец перед пастухом.

Потому что преподобный Реджинальд Ингрэм очень сильно изменился.

Одна из пуль оцарапала ему ухо, и его одежда была забрызгана кровью. Пиджак был разорван на спине. Один рукав рубашки оторвался напрочь, являя взору обнаженную руку, на которой перекатывались железные мускулы. И, наверное, самым главным украшением священника был огромный синяк — уже наливавшийся черно-синим — который закрывал один глаз, так что прищур Ингрэма казался прищуром самого дьявола.

Этот жуткий великан велел своим пленникам выстроиться вдоль стены, подгоняя их стволом ружья, выглядевшим в его руках куда ужаснее, чем заряженное оружие. Затем Ингрэм обратился к упавшим духом пленникам с веселым презрением. Их задержат за попытку убийства, сообщил он, и обращаться с ними будут так, как следует обращаться с трусами. Он сорвал с их лиц маски и назвал всех по имени. А они лишь тряслись от страха и пятились прочь.

Заместитель шерифа запер нарушителей порядка по одному в соседних камерах. Какое жалкое зрелище они собой представляли! К ним присоединились и трое еще не до конца пришедших в себя мужчин, буквально затоптанных Ингрэмом в коридоре. Остальные две его жертвы годились скорее для больницы, чем для тюрьмы, и помощники Бинни, как могли, оказали им медицинскую помощь.

Шум за стенами тюрьмы внезапно стих. Бинни опасливо выглянул в открытую заднюю дверь, подозревая, что враги могли тайно спланировать новое нападение, однако в поле зрения не было ни души. Видимо, хорошенько поразмыслив, нападавшие решили, что этой ночью сделали уже достаточно — точнее, попытались сделать. Вспомнив вдруг, что дома их ждут важные дела, они потихоньку разбежались.

Замок камеры щелкнул девятый раз, и уже девять человек сыпали проклятьями или стонали за своими решетками, когда на голое плечо священника опустилась рука. Он обернулся и оказался нос к носу с Рыжим Моффетом, на лице которого сияла победная ухмылка.

— Старина, — сказал Моффет, — из всего хорошего, что когда-либо для меня делали, лучшее…

Его речь прервал львиный рык священника:

— Моффет, с какой стати ты вышел из своей камеры?! Возвращайся туда немедленно!

— Я? — переспросил Моффет, моргнув от удивления. — Послушай, Ингрэм, ты вдоволь порезвился с овцами, но это не значит, что…

— А ну марш в свою камеру… щенок! — приказал Ингрэм.

— Только после тебя… — начал Рыжий Моффет.

Сообразив, что его слова не оказывают особого эффекта на это забрызганное кровью оборванное чудовище, Рыжий сопроводил свою речь мощным ударом правой снизу, прямо в челюсть Ингрэму.

Это был честный удар, от всего сердца, известный во многих городах и лагерях ковбоев Западных штатов. Когда он достигал цели — это была верная смерть, внезапный мрак или долгий сон. Но на этот раз удар почему-то не достиг цели. Голова священника слегка отклонилась в сторону, и тяжелая рука Моффета пронеслась у него над плечом; а потом, когда Рыжий стремительно вошел в клинч, Ингрэм двинул правым кулаком от колена, вложив в этот удар всю силу своей распрямившейся спины.

Удар пришелся Моффету точно под челюсть, заставил ноги ковбоя оторваться от пола, а голову — резко откинуться на спину. Сознание Рыжего окутала пелена тьмы, колени подкосились, и он рухнул на руки Ингрэму.

Священник поднял ковбоя и отнес в его камеру, бережно положил на койку и сложил ему руки на груди.

— Ты часом не убил его, Ингрэм? — в благоговейном ужасе спросил заместитель шерифа, не отрывавший взгляда от Моффета, пока Ингрэм выходил из камеры и закрывал дверь.

— Нет, — сказал Ингрэм, — он придет в себя через несколько минут. И, — добавил он, оглядевшись, — я надеюсь, что теперь здесь все будет спокойно, Бинни?

— Приятель, — усмехнулся Дик Бинни, — да в этом городе еще месяц никто не осмелится устроить беспорядки — после того, что ты сегодня натворил! И вообще — раз такие дела, предлагаю пожать друг другу руки!

И, раз такие дела, они пожали друг другу руки.

Невозможно описать то, что кипело в душе Реджинальда Ингрэма, когда он отпустил руку заместителя шерифа. Потому что в этот момент Ингрэм внезапно вспомнил, кто он такой. И осознал, что, как бы ни называлось его поведение, оно уж точно не подобало священнику!

Однако у преподобного не было времени ни обдумать произошедшее как следует, ни решить, как увязать все, что наделали его кулаки, с Евангелием. Ход его мыслей был прерван стуком лошадиных копыт, доносившимся с улицы. Через несколько секунд всадники остановились возле тюрьмы.

— Опять проблемы! За мной, Ингрэм! — крикнул Бинни, хватая ружье. — Это наверняка дружки тех парней, что сидят в камерах. Если они попытаются силой выломать дверь, я точно снесу кому-нибудь башку! Ингрэм, ты мне поможешь?

— Помогу, — сказал священник и машинально потянулся к оружию из арсенала заместителя шерифа. В его руках оказалась огромная увесистая двустволка, заряженная крупной дробью, — ею можно было разогнать целую колонну нападавших.

Послышались голоса и приближающиеся крики. Затем в заливавшем дверной проем ярком свете фонаря возникла фигура. Ингрэм прицелился…

— Нет! — завопил заместитель шерифа и ударил по дулу ружья как раз в тот момент, когда священник нажал курок. Двойной заряд пробил тонкую крышу и унесся к звездам. — Это женщина!

Да, это была женщина. Она бежала к ним с криком:

— Бинни! Дик Бинни! Где Реджи Ингрэм? Что вы с ним сделали?

На направленное в ее сторону ружье Астрид не обратила ни малейшего внимания словно это был безобидный пугач. С улицы к ней бежал Васа и несколько его соседей, собравшиеся защищать девушку. Астрид совершенно проигнорировала их. Она подскочила к заместителю шерифа и попыталась вырвать ружье у него из рук.

— Дик! Дик! Ты позволил этим скотам убить Реджи, и я…

— Эй, отпусти, а? — воскликнул Дик Бинни, тщетно пытаясь высвободить ружье, поскольку не был уверен в намерениях процессии, которая уже грохотала по тюремному коридору. — Да не трогал я твоего… Реджи… как ты там его называешь… Вот он сам может это сказать.

Девушка перевела взгляд на великана в изорванной одежде; только со второго взгляда она смогла узнать священника.

— Реджи! — завопила она.

В следующую секунду Ингрэма обняли, сдавили, потащили к свету, поцеловали, оглушили всхлипами и рыданиями — невозможно описать всю бурю радости, огорчения и ярости, исходившую от Астрид.

Оказалось, что великан-священник был невинным душкой, а все остальные мужчины — зверями и волками. Дальше выяснилось, что он святой ягненок, и что Астрид Васа любит его больше земли и неба вместе взятых; а человек, который сделал это с его глазом, достоин только ненависти и презрения, и она никогда больше не заговорит с ним…

— Но, послушай, Реджи, — выдохнула она наконец, — разве ты не чувствуешь, что получил от всего этого восхитительное, потрясающее, великолепное удовольствие?

Ингрэм растерялся. Ингрэм моргнул. Этот вопрос попал в самую суть его душевных терзаний.

— Да, — ответил он тихо и печально. — Боюсь, это в точности то, что я чувствую. И, — добавил он, — я ужасно подавлен, Астрид. Я опозорил себя, и свою профессию, и своих…

Конец предложения потонул в объятиях Астрид и ее бурном щенячьем восторге.

— Нет, вы только посмотрите не него! — воскликнула она. — Ему еще и стыдно! О, ты самый прекрасный, глупый, славный, несуразный, никчемный человек на свете!

И с этими словами она увела Ингрэма из тюрьмы.

К тому времени, как они вышли на главную улицу, весь город был на ногах. Никто не осмеливался выйти из дома в то время, когда по улицам шествовала толпа будущих линчевателей, но теперь было совершенно безопасно; люди высыпали на улицы, и поднялась большая суматоха. Около тюрьмы столпились семьи тех джентльменов, которые, как поговаривали, теперь были прочно заперты за решеткой. И Бог знает, что с ними станет, когда их отдадут в руки закона!

А по главной улице шел Ингрэм, с заплывшим багрово-синим глазом, совершенно не похожий на священника, под руку с Астрид Васой, и небольшое вооруженное до зубов войско сопровождало эту пару.

Толпа почтительно расступилась.

— Брат Педро все-таки оказался прав, — сказал один наблюдатель. — Этот парень точно «муи дьябло».

— «Муи дьябло»! — повторила Астрид, с обожанием глядя на своего героя. — Ты слышишь, что о тебе говорят?

— О, дорогая, — ответил ее изрядно потрепанный герой, — я слышу. И боюсь, это означает, что я больше не буду работать в церкви.

— Чушь! — сказала Астрид. — Ты будешь работать еще лучше, чем раньше. Ты можешь понастроить больниц по всей стране, если тебе захочется. Черт побери, я прямо сейчас заставлю папу дать тебе деньги на еще одну больницу!

Священник не ответил.

Он был слишком занят обдумыванием различных аспектов сложившейся ситуации, и больше всего его интересовало, что он напишет в отчете, который прочитают члены преподобного совета, отрядившие его в эту миссию на далекий Запад.

Поравнявшись с домом Васы, Ингрэм пожелал Астрид спокойной ночи и направился дальше по улице в свою маленькую хижину. И когда он шел, люди, которые возвращались от тюрьмы, смакуя подробности произошедшего боя, почтительно расступались перед ним, давая дорогу. Еще недавно священник был низвергнут в грязь, пал так низко, что и гроша ломаного не стоил в их глазах. Но теперь он стал совершенно другим. Он шагал через толпу, словно Северный бог сквозь зимнюю бурю и непогоду, чей образ недоступен взору смертного. Так Реджинальд Оливер Ингрэм прошествовал по главной улице к своей хижине.

Едва он вошел, в ноздри ему ударил сильный аромат сигарного дыма. Священник зажег фонарь и увидел брата Педро, сидевшего в его единственном удобном кресле. На лице гостя сияла широкая улыбка.

— Эти ваши сигары, — сказал брат Педро, — очень хороши. И я подумал, что в конце концов вы должны мне одну, раз вы оказались «муи дьябло».

В церковных делах Биллмэна произошли перемены. А как же иначе, ведь впервые за всю историю города церковь занималась чем-то еще кроме венчаний и похорон. Люди, у которых лишь недавно осталась в прошлом бурная молодость, взяли в привычку заходить в церковь по воскресеньям. Прежде всего потому, что там неизменно собирался лучший цвет общества. Вначале они приходили ради того, чтобы после окончания церковной службы поговорить о делах. Однако вскоре они стали проявлять чуть больший интерес и к самой церкви. Молодой священник разговаривал совсем не так, как святоша, вещающий с заоблачных высот. Он спокойно и серьезно говорил о тех проблемах души и сердца, которые интересовали всех людей, и так располагал к диалогу, что иногда на его риторические вопросы прихожане отвечали всерьез. Нельзя было сказать, что его паства излишне ревностная или что она относится к своей религии с противной серьезностью. Но еще до наступления зимы Биллмэнская церковь уже содержала две школы и больницу. Биллмэн обзавелся мэром и правовой системой, которая работала также гладко, как правовая система большинства городов на востоке Америки. И с большим интересом было замечено, что в политических кампаниях один выступающий всегда привлекал на свою сторону большую часть голосов — и это был не кто иной, как джентльмен в пасторском воротничке, молодой Реджинальд Оливер Ингрэм.

— Как это получилось? — спросил однажды приезжий из Невады. — Может быть, потому он имеет такое сильное влияние на жителей города, что у него такая хорошенькая жена?

— Я расскажу тебе, в чем заключается истинная причина этого, — ответил горожанин, отводя приезжего в сторону. — Посмотри-ка повнимательнее. Что ты теперь видишь?

— Я вижу высокого широкоплечего простачка священника.

— Дружище, я старый человек. Но не вздумай сказать такое кому-нибудь из молодых ребят в городе, иначе они снесут тебе башку. Я назову тебе истинную причину того, почему Ингрэм управляет городом. Это не только потому, что он проповедник. Это потому что он — «муи дьябло», и мы все это знаем!