Залп орудийного огня эхом прокатился по излучинам гор в сторону юга. Целый час шестнадцать солдат в серых шинелях наблюдали зеркальные вспышки на острозубых вершинах. Они видели, как незадолго до этого конный патруль армии северян в голубых мундирах рысью въехал в ущелье.

Грохот выстрелов постепенно стих. На жуткие десять минут воцарилась тишина, безмолвие, приводящее в трепет не меньше, чем пронзительные вопли умирающих в Вальверде на Рио-Гранде или в Каньоне Апачей в Глориете.

Майлз Оверстрит, лейтенант армии Конфедеративных Штатов Америки, трясущимися руками достал бинокль и направил его на ущелье. Это был высокий, худой, угловатый мужчина в грязном сером мундире. Безысходность тяжелым грузом лежала на его плечах. Его сшитая вручную шинель была потерта и изношена за многие тысячи миль, проведенных в седле, за сотни боев и сотни ночей, проведенных на сырой земле. Тысячи миль, начиная от Сан-Антонио. Тысячи миль пота, жажды и крови.

А потом прошли индейцы — полсотни индейцев один за другим верхом проскакали на север. Копыта их неподкованных лошадей выбивали по камням звонкую дробь, далеко разносившуюся в прозрачном утреннем воздухе. Ликующие вопли вырывались из их глоток, словно крики чудовищ из детских кошмаров. За собой краснокожие вели дюжину неоседланных лошадей — не диких индейских мустангов, а откормленных скакунов армии Севера.

Дубленая кожа Оверстрита еще сильнее натянулась на выступающих скулах. Несмотря на пробиравший его после холодной ночи озноб, через пыль и жесткую щетину на щеках лейтенанта прочертили свои дорожки ручейки пота. Он опустил бинокль и посмотрел на остатки своего отряда. Пятнадцать человек, глядя в прицелы, лежали на земле, образуя стрелковую цепь.

— Подъем! — скомандовал лейтенант. — За ними!

Стоял апрель 1862 года. Территорию Нью-Мексико раздирала Гражданская война, в которой белые воевали против белых, а краснокожие против тех и других. Чуть меньше года назад энергичный полковник Джон Р. Бэйлор вывел Второй Техасский кавалерийский полк из захваченного форта Блисс, чтобы завоевать Нью-Мексико и присоединить его к недавно образовавшейся Конфедерации. За ним пришел генерал Генри Хопкинс Сибли со своим огромным войском. Эти люди были скверно одеты, голодны, плохо вооружены, но восемь месяцев боев и лишений ознаменовались чередой побед — форт Филлмор, Сан-Августин, Вальверде, Альбукерке. Наконец они подняли флаг Конфедерации над самим Санта-Фе и отчаянно двинулись дальше через всю Калифорнию до золотящихся на солнце полей, к открытому морю.

А потом в один жаркий день в ущелье Глориета произошла катастрофа. Мрачным людям в серых лохмотьях пришлось повернуть на юг в сторону Техаса, и сладкий вкус победы сменился у них на губах горьким пеплом. Люди вроде Майлза Оверстрита, верившие в победу, вынуждены были теперь бессильно смотреть, как под атаками дикарей, о которых никто и подумать не мог, гибнет мечта всей их жизни.

Лейтенант прислушался к щелчкам однозарядных карабинов, захваченных индейцами у северян, пока его люди готовились к бою, у которого мог быть только один конец. Один из солдат, отбросив оружие, в страхе вскочил на ноги.

— Васкес! — обратился Оверстрит к темнокожему солдату, который до войны пас скот на поросших кустарником полях под Сан-Антонио. — Верни Хатчету ружье. Его маленький мятеж закончился.

«Его люди!» Эта мысль вызвала горькую улыбку на обветренных губах лейтенанта. Самые жалкие солдаты были в полку Сибли, и именно на Оверстрита повесил их майор Сканлинг. Тысячи раз лейтенант проклинал тот день, когда увел победу прямо из-под острого носа майора, известного охотника за славой. Узнав об этом, Сканлинг растянул губы в улыбке. Но его глаза не могли скрыть закипающий гнев. После этого Сканлинг перевел Оверстрита на другое место, и вручил ему этих людей — бывших заключенных, сменивших тюрьму на поле боя.

— Нам нужен хороший офицер вроде тебя, чтобы держать их в руках, — сказал майор Сканлинг, и в его желтых глазах вспыхнул злорадный огонек. — Возьми их. Задержи северян настолько, чтобы основная масса наших войск смогла уйти. Удерживай каждое ущелье, пока хватит сил, затем отступай и удерживай другое. Мы выигрываем время за счет тебя… за счет тебя и твоих жалких отбросов, которые называют себя солдатами. Давай, Оверстрит. Иди и стань героем!

В тот момент он возненавидел майора, и ненависть его росла с каждым разом, когда ему приходилось использовать свое оружие, чтобы не дать половине отряда разбежаться. Теперь всему этому пришел конец.

За спиной Оверстрита юный Сэмми Мак-Гаффин встал на колени и склонил голову в молитве.

— Ты бы лучше лег и приготовился к встрече с индейцами, сынок, — грубовато сказал лейтенант.

Парнишка взглянул на него с удивлением.

— Вы не верите в силу молитвы, сэр?

— Я верю в то, что человек сам должен заботиться о себе.

Индейцы остановились на расстоянии трехсот ярдов от расположения конфедератов. Они выкрикивали оскорбления, вызывая противника на бой, размахивали захваченными у янки мушкетами и ружьями и потрясали свежими скальпами, болтающимися на оружейных стволах. Затем они неожиданно вскочили на своих малорослых коней и галопом умчались в сторону восходящего солнца, обратив к горам свои победные вопли.

Оверстрит стоял, открыв рот, с трудом веря в то, что произошло — просто не осмеливаясь верить.

— Они уходят! — звонким, почти срывающимся голосом воскликнул Сэмми Мак-Гаффин. — Они оставили нас в живых. Но почему?

В ответ прозвучал скрипучий голос Тоби Уиллера, большого плечистого мужчины средних лет, обладателя короткой черной бороды, топорщившейся, как иглы дикобраза.

— У индейцев всегда так, парень, — растягивая слова, сказал техасец. — Для них убийство — это что-то вроде спорта. С виду они горячатся, но обычно убивают ровно столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить свою жажду убийства. Они совершают несколько успешных вылазок, а потом бахвалятся ими у себя в лагере. Индейцы выходят из боя до того, как потерпят поражение. Возможно, завтра у них снова засвербит, и они придут за нами. Но не сегодня.

Солдат, которого звали Хатчет, уже поднялся на ноги и теперь седлал лошадь.

— Что ж, меня они здесь не найдут, — сказал он.

— Остановись, Хатчет! — крикнул Оверстрит, едва сдерживая ярость. — Ты уйдешь только вместе с остальными.

Хатчет обернулся и смерил его злым взглядом светло-голубых, как мелководный ручей, глаз, которые постоянно находились в движении. Он схватил левой пятерней свою правую руку, как всегда делал в моменты гнева. На вылинявшем сером рукаве темнело пятно — там, где раньше были нашиты сержантские шевроны. Хатчет был вором. Он лишился звания, когда покинул войско, чтобы отправиться грабить изрешеченный пулями захваченный город.

— Послушай, лейтенант, ты сам знаешь, что мы уже разбиты. С одной стороны эти проклятые янки, с другой — краснокожие. У нас нет шансов. Так что я предлагаю удрать, как это сделали остальные войска, и вернуться в Техас с волосами на голове.

Оверстрит стоял, выпрямившись во весь рост и крепко стиснув зубы.

— Мы отправимся в Техас вслед за остальными, Хатчет. Но мы сделаем это как мужчины, а не как побитые шавки. Мы используем любой шанс одержать победу над северянами. Только попробуй сбежать, и я пристрелю тебя!

Он нарочито медленно отвернулся от задохнувшегося в ярости Хатчета, почти готовый получить пулю в спину. Когда-нибудь эта пуля настигнет его. И лейтенант знал наверняка: любой из его отряда поклянется, что их командир погиб от вражеской пули.

— На коней! — скомандовал он своей банде негодяев. — Мы идем на юг.

Оверстрит двинулся впереди, выпрямившись в седле во весь рост, как когда-то, до выхода из Союза, сидел на коне в отряде техасских рейнджеров. Плечи его были расправлены, но в глубине души росла уверенность, что Хатчет прав. Напрасными, бессмысленными были все те мили, завоеванные тяжелым трудом. Все дни, когда от непрерывной скачки немел копчик и сухой язык прилипал к нёбу. Все те люди, которых они потеряли. Хорошие люди, бойцы. Они умирали храбро, по крайней мере большинство из них. Но их смерть была напрасной.

Тупая боль пронзила плечо Оверстрита, и в сотый раз в его памяти всплыли злые слова, сказанные девушкой, работавшей во временном госпитале в Альбукерке. Линда Шафтер, так ее звали, и она полностью была на стороне Союза. «Беженка с дальнего юга», — сказал ему кто-то. Ее имя было американским, как и произношение. Но гордая Испания струилась в ее волосах цвета воронова крыла, скрывалась в пронзительном взгляде почти черных таз, в нежном овале лица — ненависть к конфедератам только усиливала ее волевую красоту. Девушка работала в госпитале только потому, что вместе с солдатами-техасцами там лежали и раненые заключенные-северяне.

Оверстрит до сих пор помнил острый запах азотной кислоты, которой прижигали ему рану, и те едкие слова, сказанные девушкой после того, как он почти потерял сознание от жгучей боли.

— Запомни хорошенько, — сказала она, — всего этого не случилось бы, если бы вы, техасцы, сидели дома. Это земля Союза. Может быть, вы и захватите ее, но никогда не сможете удержать. Вы проиграли еще до того, как начали войну.

Она была права. Их армия оказалась разбита. Было мучительно больно отступать, оставляя столько всего незаконченным, столько надежд, которым не суждено было сбыться. Но даже это отступление могло быть не таким ужасным, размышлял лейтенант, если бы им удалось выиграть еще хотя бы один бой, одержать еще хотя бы одну победу в качестве последнего жеста. Всей душой жаждал Оверстрит этого одного, последнего шанса!

Среди пятнадцати человек в его отряде было двое, которым он доверял чуть больше остальных. Прежде чем войти в ущелье, он отправил Васкеса и здоровяка Тоби Уиллера проверить, нет ли там засады. Когда они вернулись и издалека прокричали «гип-гип ура!», привстав в стременах и размахивая шляпами, он двинулся вперед.

Тела солдат Союза, скальпированные и изуродованные, болтались на виселицах, словно тряпичные куклы. С первого взгляда Оверстрит понял, что оружие и боеприпасы индейцы забрали с собой. Несколько месяцев назад это зрелище вызвало бы у него приступ тошноты, заставив поспешно отвернуться. Сейчас же он только скривился и проехал мимо.

Его серые глаза искали тело старшего офицера. Увидев на плечах изрешеченной пулями шинели капитанские нашивки, лейтенант спешился и склонился над мертвым мужчиной. Где-то здесь должны быть документы.

В кармане мундира Оверстрит нашел конверт, уголок которого густо пропитался кровью. Вскрывая его, он заметил, что бывший сержант методично обыскивает карманы солдат Союза.

— Хатчет! — прогремел гневный голос лейтенанта. — Ты готов грабить даже мертвецов?

Солдат зыркнул на него мутным взором, затем отвел глаза.

— Должно быть, здесь побывали индейцы с местной фактории, лейтенант. По крайней мере они знали, что такое деньги. Ни в одном кармане не осталось и монетки.

— Садись на свою лошадь, Хатчет, — сухо приказал Оверстрит.

Он вытащил письмо из конверта. Читая его, лейтенант почувствовал, как забилось сердце и закололо в кончиках пальцев.

Оверстрит мечтал об одном последнем шансе — разве что дьявола не молил о нем. И вот он появился, предоставленный ему кровавой бандой размалеванных дикарей. Лейтенант перечитал письмо, боясь, что мираж рассеется. Но он не рассеялся. В письме был приказ офицеру Союза взять конный отряд и отправиться на ранчо Уолтона Шафтера, расположенное к западу от Рио-Пекос. Там отряд должен был приготовить для погрузки партию винтовок и боеприпасов, которые были спрятаны год назад войсками Союза, отступавшими на север из форта Стэнтон.

Оверстрит смял письмо в кулаке. Десять фургонов с оружием! Этого недостаточно, чтобы долго вести войну, но хватит для одного хорошего боя, если использовать с умом. И кто знает? Потребовалась всего одна битва, закончившаяся тем ужасным разгромом в ущелье Глориета, чтобы повернуть обратно серый поток, который почти достиг Нью-Мексико. Десять фургонов с оружием. Ничтожно мало, но кто может сказать наверняка, что им не удастся остановить отступление и направить серые легионы в новую атаку, которая дойдет до самой Калифорнии?

Солдат Бринкли, трясясь от страха, заговорил с лейтенантом и разрушил чары.

— Ради Бога, сэр, давайте уйдем отсюда! У меня внутри все извивается, словно клубок змей.

Оверстрит увел людей из зловещего места подальше в ущелье. Сидя в седле, он перечитал письмо, пожалев, что полковник-янки не точно указал местонахождение ранчо. Хотя, скорее всего, капитан Союза знал, куда двигаться.

Перед глазами лейтенанта стояло имя — Шафтер. «Шафтер и его дочь… должны вернуться…» Оверстрит вспомнил темноволосую, темноглазую девушку из госпиталя. Ее фамилия тоже была Шафтер. Неужели это она? Нет, не может быть. Красивое лицо девушки неотступно преследовало его с тех пор, как он покинул Альбукерке. Но Оверстрит знал, что никогда не увидит ее снова.

В южной части ущелья они остановились, чтобы дать отдых лошадям. Солдат Бринкли снял свой поношенный серый мундир с большой синей заплаткой на правом рукаве.

— Долго еще до форта Блисс, сэр? — спросил он. — Неделя? Десять дней?

Оверстрит нащупал в кармане письмо. Лучшего времени, чтобы сообщить новость, не найти. Он рассказал своим людям о приказе полковника-янки, наблюдая, как в направленных на него взглядах нарастает мрачная злоба. Лейтенант был готов к проблемам, но не ожидал, что они возникнут так быстро. Испуганно расширив глаза, Бринкли дернулся в седле и повернул лошадь назад.

— Только не я, лейтенант! Я не останусь в этой стране и за десять фургонов золота.

Он пришпорил лошадь. Еще один солдат вскочил в седло и, грохоча по камням, поскакал за ним.

Чуть помедлив, Оверстрит достал кольт-драгун, с которым не расставался в отряде техасских рейнджеров, и выстрелил поверх голов убегавших.

Они мгновенно остановились и повернули назад. Смертельная бледность проступила на их лицах даже сквозь грязь и щетину.

— Забери у них оружие, Васкес, — приказал Оверстрит темнокожему солдату. — Они отправятся в форт Блисс вместе с остальными.

Он почувствовал на себе взгляд водянистых глаз Хатчета.

— Мы далеко от дома, лейтенант, — сказал тот небрежно, так небрежно, что у Оверстрита холодок пробежал по спине.

Он вспомнил адский полдень неделю назад, когда они заставили отступить отряд янки в заваленном камнями каньоне. Мимо его уха просвистела пуля и ударила в камень, обдав лицо гранитной пылью. Она была пущена не из ружья Союза. Обернувшись, лейтенант увидел, как Хатчет опускает карабин. Но что он мог доказать среди всего этого крика и шума?

Все еще ощущая холодок в спине, Оверстрит прервал стоянку и поднял людей. Отряд двигался в полной тишине, темы для разговоров исчерпались. На закате они остановились, чтобы приготовить легкий ужин, затем продвинулись еще на несколько миль вперед и разбили лагерь, не зажигая огня.

Когда заря окрасила розовым цветом восток, Тоби Уиллер потряс Оверстрита за плечо.

— Два человека исчезли, сэр.

Лейтенант вскочил на ноги и торопливо огляделся в холодном полумраке.

— Бринкли и Толлмэн, сэр, — Уиллер потер заросший щетиной подбородок. — Из-за нехватки людей нам пришлось вернуть Бринкли оружие и поставить его на карауле в ночь. Чтобы он не сбежал, мы оставили с ним Толлмэна. По всему выходит, что он уговорил Толлмэна уйти с ним. — Грубоватое лицо Уиллера сердито скривилось. — Хуже всего, сэр, что они забрали с собой солидную часть продовольствия. А у нас его и так было мало. Хотите догнать их?

Оверстрит стиснул зубы, подавив проклятие.

— Пусть уходят. Если мы их поймаем, нам придется выделить еще двух человек для их охраны. Поднимайте людей, надо двигаться дальше.

В бессильном гневе лейтенант ударил кулаком по ладони. Что еще можно ожидать от людей, которых дал ему майор Сканлинг?

Отряд двинулся дальше, проведя верхом весь день — с того момента, когда восток окрасился в персиковые тона и до той минуты, когда последний красный луч исчез в темнеющем западном небе. Каждый раз, когда они проезжали поселение или встречали темнокожего колониста, Оверстрит посылал Элайю Васкеса, чтобы тот по-испански расспросил о ранчо Шафтера. В течение трех дней ответом было лишь пожатие плечами.

Но однажды они встретились с мексиканцем, пасшим небольшое стадо овец. Когда Васкес вернулся от пастуха, на его усталом лице сияла улыбка.

— Он говорит, что это на юге, недалеко от Рио-Пекос. Говорит, что Шафтер со своим стадом проходил здесь не так давно.

Оверстрит отсалютовал пастуху и повернул отряд на юг. Пастух лишь мельком глянул на солдат, как глянул бы на караван груженых мулов или вереницу запряженных в телеги быков. Для этих людей война уже давно стала привычной.

Солдаты осторожно пересекали каньоны и овраги, змеившиеся в поисках щелочного течения реки Пекос. Наконец люди, натянув поводья, остановили лошадей, и глазам их предстали бурные коричневые воды, которые прокладывали себе путь между горами и внушающей страх Льяно-Эстакадо, Мечеными Равнинами.[1]

Здесь имелись определенные свидетельства пребывания индейцев, поэтому Оверстрит послал разведчиков дальше вдоль склона горы и запретил охотиться за свежим мясом.

Через некоторое время Уиллер вернулся.

— Впереди поселение, сэр. Судя по всему, какая-то фактория. По мне, так это скорее лагерь индейцев, чем что-либо другое.

Оверстрит взобрался на небольшой холм и достал бинокль. Ни малейших признаков отрядов янки. Единственное длинное, Г-образное здание с небольшим сараем позади. С одной стороны к нему примыкал заросший кустарником загон, в котором паслись несколько индейских малорослых лошадей. Валявшиеся повсюду мусор и грязь свидетельствовали о том, что лагерь давно заброшен.

Служа на границе, Оверстриту не раз доводилось испытывать внезапное ощущение опасности — точно такое же чувство охватило его и сейчас. Нахмурившись, он свернул бинокль и присоединился к отряду.

— Васкес, мы с тобой пойдем туда одни. Остальные останутся здесь. Если начнутся проблемы, — обратился он к своим людям, — спасайтесь бегством. Если нет, присоединяйтесь к нам через десять минут.

Поразмыслив, он вручил Уиллеру бинокль. Затем два человека в грязной и изорванной серой одежде въехали в поселение.

Настороженность не покидала Оверстрита. Судя по выражению лица, то же самое чувство испытывал Васкес. Нервы у Васкеса были из такой же крепкой стали, как и длинный нож, висевший у него на поясе. Однажды он по самую рукоятку вонзил этот нож в плечо другого солдата в Альбукерке, потому что тот солдат приставал к девушке, чья кожа была такой же темной, как у Васкеса.

Из средней двери здания вышел смуглый тучный мужчина и в нерешительности остановился около грубой глиняной стены. Засунув большие пальцы рук за пояс невероятно грязных брюк, он изучал приближавшихся всадников в серой одежде. Затем он перевел взгляд на их лошадей. По выражению лица мужчины Оверстрит понял, что за каждого животного он не пожалел бы отдать зуб.

— Спроси его сначала, нет ли здесь в округе каких-нибудь отрядов янки, — обратился лейтенант к Васкесу.

Солдат быстро заговорил на испанском. Торговец пробормотал что-то в ответ, сопровождая слова жестами, и отрицательно покачал головой.

Васкес повернулся к лейтенанту.

— Говорит — нет, нет здесь северян. Говорит, что люди в сером всегда были для него друзьями. Еще спрашивает, одни ли мы.

Внезапно Оверстрит осознал, что нечто в лице мужчины совершенно не было мексиканским. У него были голубые глаза. И теперь, приглядевшись, он увидел, как рыжим отливали на солнце спутанная борода и волосы, скрытые широкополым сомбреро. От этого открытия у него мурашки побежали по коже.

В следующую секунду лейтенант увидел около дюжины смуглых мужчин, молча стоявших у дверей по всей длине глинобитной постройки. Среди них было несколько мексиканцев, но большинство были индейцами. Все были вооружены; они медленно образовали вокруг двух солдат широкий круг. Оверстрит подавил паническое желание схватиться за кольт. Он не успеет даже вынуть его из кобуры.

Один из индейцев был одет в серый солдатский мундир с синим пятном на правом локте. У Оверстрита волосы зашевелились на затылке. Мундир Бринкли! Двум дезертирам не удалось уйти далеко.

Торговец перешел на английский.

— Нет причин для тревоги, лейтенант. Здесь все — хорошие друзья для южан.

При этих словах губы его сложились в подобие улыбки, обнажив желтые зубы. Торговец шагнул по направлению к солдатам. Внезапно он протянул руки и схватил поводья обеих лошадей прямо под уздцы.

Выругавшись, Васкес схватился за нож на поясе.

— Отставить, Васкес! — рявкнул Оверстрит. Зияющая пасть смерти глядела на них из стволов дюжины мушкетов.

— Будь я на вашем месте, я бы тихонько слез с лошадей, — продолжал торговец, и в голосе его слышались торжествующие нотки. — Стоит мне подать сигнал, мои мальчики прирежут вас обоих. Они любят смотреть, как течет кровь.

Гнев пополам со страхом ударил Оверстриту в голову. С пересохшим горлом он подчинился приказу. Но едва успел перекинуть левую ногу через спину лошади, как внезапное волнение охватило мексиканцев и индейцев. Улыбка исчезла с лица торговца. Он отпустил лошадей и попятился.

Оказалось, что солдаты-южане, не дождавшись командира, бесшумно подъехали к фактории и окружили здание. Все они держали в руках оружие. Легкий шепоток всколыхнул разношерстную компанию поселенцев фактории — они решали, опустить оружие или стоять на своем. Наконец один веснушчатый старый индеец опустил свой древний дульнозарядный револьвер, и остальные последовали за ним.

Оверстрит испытал огромное облегчение, глядя, как его люди на конях въезжают во двор. Испуг ушел, оставив после себя секундную слабость. Во главе отряда ехал Уиллер, восседавший на лошади гордо и надменно, словно генерал-янки. Он отсалютовал лейтенанту, затем жестом приказал мексиканцам и индейцам выстроиться в ряд.

Оверстрит повернулся к Васкесу, который довольно быстро взял себя в руки.

— Скажи им, пусть все выйдут из здания во двор. Скажи, что любой, кто замешкается или попытается бежать, получит пулю.

Еще три индейца, две неопрятно одетые скво и растрепанная мексиканка вышли из здания и встали в ряд с остальными.

— Хорошо, ребята, — сказал лейтенант, и в голосе его слышалась жажда мщения, — обыщите все комнаты. Если что-то пойдет не так, стреляйте не медля.

В этот момент Сэмми Мак-Гаффин осадил свою лошадь перед индейцем, одетым в серый мундир.

— Смотрите! — крикнул он, показывая пальцем. — На нем шинель Бринкли!

Индеец, очевидно, решил, что юноша требует предать его смерти, и в отчаянии рванулся к лошади. Он выхватил из рук парнишки карабин. Раздался выстрел, и мальчик, судорожно дернувшись, закричал от боли. В левом плече у него зияла большая рана.

Наблюдая, как парнишку перевязывают, Оверстрит спросил Уиллера:

— Думаешь, он сможет ехать верхом?

Уиллер кивнул.

— У него нет выхода. Во время суматохи двое краснокожих ускользнули. Даже пешком они найдут и приведут сюда подмогу не позже, чем через неделю.

Обыскивая ферму, солдаты нашли только пару старых дульнозарядных ружей, немного пороха, комнату, полную товаров, которыми обычно торгуют индейцы — в основном мерзким виски — и зловонную кипу бычьих шкур.

Оверстрит кивнул на шкуры.

— Здесь не водятся буйволы, Уиллер. Держу пари, их выторговали у степных племен в Техасе.

— Если вы спросите меня, сэр, — сказал здоровяк, растягивая слова, — то я скажу, что мы попали в так называемый «пост команчеро». Грязная компания индейских торговцев, которые выменивают оружие, виски, пленных женщин и детей — словом, все, из чего можно извлечь выгоду. Меня бы вполне устроило разрешение перерезать глотки этой банде, прежде чем мы уйдем отсюда.

Лейтенант поймал за руку Даффи, невысокого тощего забияку, который в этот момент сделал большой глоток контрабандного виски. Солдат подавился, на глазах его выступили слезы.

— Ужасное пойло, сэр, — просипел он — виски все еще жгло ему горло. — Производить такую дрянь просто противозаконно! Выпьете со мной глоток?

Оверстрит покачал головой.

— Нет. И если я еще увижу, что ты пьешь его, я заставлю тебя маршировать до тех пор, пока твои пропитые мозги не взорвутся. Вылить всю эту дрянь!

Солдаты сложили в кучу оружие, порох и остальные товары. Оверстрит велел им взять с собой все, что может пригодиться.

— Остальное сожгите, — добавил он.

У толстого торговца отвисла челюсть.

— Ради Бога, лейтенант! — воскликнул он, отчаянно жестикулируя. — Вы же не оставите нас тут безоружными? Тут полно врагов!

— По взглядам твоих краснокожих дружков, — сквозь зубы процедил Оверстрит, — я бы сказал, что у вас тут достаточно друзей, которые готовы встать на защиту. — Он собрался было отвернуться, но тут ему в голову пришла идея. — Как тебя зовут?

Торговец прищурил обведенные красным глаза.

— Хоуден Тейт Боуден. А зачем вам это знать?

Оверстрит протянул руку и схватил мужчину за грязный воротничок рубашки.

— Ты знаешь, где находится ранчо Уолтона Шафтера?

Толстяк кивнул.

— Как не знать. Все проблемы, какие у нас случаются, всегда приходят оттуда.

— Тогда садись в седло, — выдохнул Оверстрит. — Поедешь с нами.

Торговец начал было спорить, но Уиллер ткнул его в живот дулом карабина, и Боудену пришлось послушаться.

Седлая в загоне толстую малорослую лошадь, он бросал на Оверстрита полные ненависти взгляды.

— Клянусь, ты не уйдешь далеко… — бормотал он, — мои друзья пойдут за тобой, не успеет осесть пыль, поднятая вашими лошадьми… завтра в это же время ваши скальпы будут сохнуть на шестах…

Оверстрит со злостью схватил мужчину за шиворот и грубо толкнул его к лошади.

— Если ты собираешься заманить нас в засаду, лучше забудь про это. Ты умрешь вместе с нами, потому что прежде всего мы перережем тебе горло, как мясник быку. Запомни это. А теперь — вперед!

Они посадили раненого парнишку в седло, и один солдат поехал рядом с ним, поддерживая под здоровую руку. Отряд тронулся в путь. Впереди ехали трое солдат, подгоняя взятых у индейцев лошадей. Оверстрит один раз обернулся назад, чтобы взглянуть на черные клубы, высоко поднимавшиеся в подернутое дымкой небо. Увидев отчаяние на жирном лице Боудена, он испытал мрачное удовлетворение.

Лейтенант знал, что индейцы с фактории не станут преследовать их пешком, и уж точно они не пойдут за помощью к северянам. Но они могут получить подмогу с другой стороны — от темнокожих дикарей с размалеванными лицами, вооруженных мушкетами и короткими луками, а также копьями и ножами для снятия скальпов. Эта мысль заставила Оверстрита пришпорить лошадь.

Они ехали до поздней ночи, затем разбили лагерь, не разжигая огня и не разогревая ужин. Всю ночь Сэмми Мак-Гаффин стонал, ворочаясь в болезненном полусне. До рассвета отряд уже был на ногах и снова двинулся в путь, то и дело оглядываясь назад в ожидании погони.

Это был длинный путь, трудный путь. Устало покачиваясь в седле, Оверстрит позволил памяти вернуться назад сквозь годы и вспоминал другие дороги, которые он прошел в своей жизни. Эти путешествия тоже были длинными, и он проделал их, сидя на лошади стремя в стремя со своим отцом. В детстве расстояния значили для него немного, потому что в дороге всегда находилось что-то интересное. И всегда горел властный огонь в глазах старого Джоба Оверстрита.

Джоб Оверстрит был миссионером. В черном пальто и с Библией в кармане он изъездил границу верхом вдоль и поперек, неся Слово Божие разобщенным поселенцам, которые годами не бывали в церкви. Это была трудная жизнь, которая заставила мальчика оставить все свои слабости на обочине дороги. Но все эти трудности стоили того благоговейного трепета, который охватывал Майлза, когда он внимал полному величественной страсти голосу отца, стоявшего перед толпой слушателей на поляне, склоне холма или на берегу реки.

Но постепенно, исподволь, в нем произошли перемены. У юного Майлза Оверстрита появились другие интересы. Все реже и реже совершал он длинные верховые поездки рядом со старым Джобом. Страстный голос отца больше не вызывал дрожи в позвоночнике, и сомнения постепенно вытесняли веру, которая жила в душе Майлза столько времени.

Он никогда не забудет то день, когда спрыгнул с лошади возле невысокого бревенчатого сруба, служившего им домом, и сказал отцу, что вступил в отряд техасских рейнджеров. С болью наблюдал он, как на загорелом худом лице отца проступает горькое разочарование.

— Не спеши принимать решение, сынок, — тихо сказал Джоб, и только сейчас Майлз заметил, как сильно поседел его отец. — Печально видеть, как человек отворачивается от Библии и берется за оружие. Оружие приносит отчаяние и смерть человеческому телу. Но Библия, сынок, Библия, это пища, вода и жизнь для души.

Но Майлз был молод, дерзок, радостен сердцем, и, повернув коня, он ускакал прочь. Быстрый взгляд, брошенный через плечо — тогда Оверстрит еще не знал, что видит отца в последний раз. Эта картина так и врезалась ему в память — отец, стоявший, словно мощный дуб, слегка ссутулив широкие плечи и склонив голову в молитве.

Вскоре после этого Джоб Оверстрит отбыл на побережье, чтобы утешить поселенцев, умиравших от эпидемии желтой лихорадки. Но лихорадка поразила и его самого. И когда ушла эпидемия, ушел из жизни и Джоб Оверстрит.

Эта новость поразила Майлза словно удар грома. Человеку, который всю свою жизнь отдал служению Господу, пришлось умереть в страдании, выполняя миссию милосердия… Вера Майлза Оверстрита угасла и никогда уже не возвращалась.

В полдень лейтенант стал замечать, что Боуден снова уводит их слегка на восток. Его охватила тревога, и он послал разведчиков вперед, чтобы разузнать ситуацию.

Возвращения их не пришлось ждать долго. Васкес мчался, пришпоривая лошадь и возбужденно размахивая шляпой.

— Индейский лагерь, сэр! — задыхаясь, прокричал он. — До него около мили. Там сорок или пятьдесят человек. Этот негодяй, — он указал на Боудена, — пытается привести нас прямо к ним!

Оверстрит в ярости повернулся к торговцу.

— Ты вел нас по ложному пути, Боуден! Помнишь, что я сказал тебе?

Толстые щеки вмиг побледнели, воспаленные глаза расширись от страха. Внезапно Боуден пришпорил лошадь и помчался вниз по каменистому склону, видимо, надеясь добраться до индейского лагеря. Полдюжины солдат вскинули ружья.

— Не стрелять! — крикнул Оверстрит. — Вы приведете сюда весь лагерь.

Он помчался за Боуденом. Толстая индейская лошадка не была достойным противником откормленному кавалерийскому коню, пусть даже уставшему от многодневных переходов. Поравнявшись с торговцем, Оверстрит протянул длинную руку и, обхватив его за шею, выдернул из седла. Затем швырнул предателя на землю и бесстрастно наблюдал, как тот, кувыркаясь, бьется об острые камни. Выждав немного, лейтенант спешился, рывком поднял торговца на ноги и несколько раз ударил его кулаком в лицо, снова заставив повалиться на камни.

Краем глаза он заметил, что Васкес поймал лошадь торговца и ведет ее назад.

Наконец Оверстрит остановился, стиснув кулаки и наблюдая, как кровь струится по жирному подбородку.

— Я повторю, что сказал тебе в фактории, Боуден. Ты должен привести нас на ранчо Шафтера. Если понадобится, я обвяжу веревку вокруг твоей шеи и потащу тебя по камням. Но ты поведешь нас, и поведешь в нужном направлении!

С разбитых губ Боудена не сорвалось ни слова, но в потемневших глазах бурлила ненависть. Он с трудом взобрался на лошадь и снова поехал впереди, слегка сменив курс на юго-запад.

Им пришлось разбить еще один сухой холодный лагерь. Лежа без сна, завернувшись в грязное одеяло, Оверстрит снова дал волю мыслям. В основном они вращались вокруг девушки из Альбукерке. Было приятно вспоминать ее темные глаза, ее красивое лицо. Время стерло грубость ее слов, тех единственных слов, которые она ему тогда сказала. Странно, но иногда просто мысль о женщине может успокоить переполненную тревогой душу мужчины.

Оверстрит вернулся в гостиную и огляделся. Он знал, что солдаты обыскали каждое здание. Судя по всему, тайник спрятан где-то за пределами ранчо. Он крутнулся на пятках и почувствовал, как индейский ковер под его ногами вдавился в грязь. Внезапная догадка осенила его. Лейтенант шагнул назад, отогнул угол ковра, а затем скатал весь ковер в рулон. И не увидел ничего, кроме грязного пола.

В нетерпении Оверстрит толкнул дверь и вошел в другую комнату. Он осмотрел пол под двумя коврами меньшего размера. Ничего. Но в третьей комнате он нашел то, что искал. Наполовину похороненный в грязи, на полу лежал завязанный узлом конец веревки. Лейтенант потянул за веревку и увидел, как большой кусок грязного пола немного приподнялся. Оверстрит позвал своих людей.

С помощью здоровяка Тоби Уиллера и еще одного солдата он поднял дверцу люка и откинул ее, повернув в кожаных петлях. Даже не заглядывая в пахнущий плесенью туннель, он уже знал, что нашел тайник. Лейтенант осторожно протиснулся в отверстие и спрыгнул вниз. Уиллер последовал за ним, в то время как остальные солдаты ждали наверху, чтобы помочь им выбраться.

— Бьюсь об заклад, сэр, — сказал Уиллер, — это старый туннель, вырытый на тот случай, если обитателям ранчо придется спасаться бегством. Готов поспорить на кварту хорошей кукурузной водки, что он заканчивается в зарослях, которые мы видели позади дома.

Возбуждение бурлило в жилах Оверстрита, словно теплое мексиканское вино.

Он постоял мгновение, не решаясь заглянуть дальше. Пыль щекотала ему ноздри, — пыль, которая лежала тут годами, а теперь взметнулась под солдатскими ботинками.

— Что я вам скажу, сэр! — восторженно позвал Уиллер из глубины тоннеля. — Тут полно пороха, детонаторов и тому подобного. Настоящий небольшой склад оружия, вот что это такое!

С колотящимся сердцем Оверстрит пробирался в полумраке, исследуя огромный тайник. Они все были здесь — коробки с ружьями, которые, судя по всему, никогда не открывались; стоявшие один на другом бочонки с порохом; штабеля ящиков с патронами и детонаторами. Какой же можно устроить бой, располагая всем этим! От этой мысли у Оверстрита мурашки побежали по коже.

Он стоял, глядя на арсенал, и к нему возвращались воспоминания, отрезвляющие воспоминания о людях, которых он знал, о людях, которых он вел в бой. Многие из них были мертвы, они давно лежали в чужой земле, погибнув за дело, смысл которого они, скорее всего, даже не понимали. После Глориеты Оверстриту стало казаться, что все эти смерти были напрасными. Теперь, подумал он, возможно, они не были напрасны.

Он почувствовал, что сейчас надо бы помолиться. И в который раз пожелал, чтобы у него снова была та вера, которая так много для него значила в детстве, — простая, каменно-твердая вера его отца. Но та вера ушла, растворилась, беспомощная перед агонией желтой лихорадки, перед войной, пролившей столько крови.

Оверстрит не склонил головы и ни к кому не обратился. Но стоя в пыльном полумраке, он поклялся, что если придется, отдаст свою собственную жизнь, чтобы сделать все эти смерти ненапрасными.

Лейтенант поставил охранные посты в каждом конце тоннеля. Шафтер безропотно наблюдал за его действиями. Левая рука по-прежнему лежала на груди, пальцы нервно теребили рукав парализованной правой. Лишь приглядевшись, можно было заметить на его лице признаки гнева.

— Ну что ж, лейтенант, вы нашли тайник. Что вы будете делать с оружием?

— Мы возьмем его с собой, если сможем. Если не сможем, то взорвем. В одном можете быть уверены, мистер Шафтер, от этого оружия не погибнет больше ни один солдат Конфедерации.

Полуулыбка тронула иссеченные годами губы Шафтера.

— Вы не сможете унести все на своем горбу.

— Теперь я могу сказать вам, сэр. — Угловатая фигура Оверстрита прислонилась к глиняной стене. — Сюда вот-вот прибудет обоз, состоящий из десяти фургонов армии Севера. Его цель — увезти отсюда оружие. Все, что есть в тайнике, поместится в фургоны, можете не сомневаться, но они будут принадлежать уже Джеффу Дэвису.

Шафтер уронил руку. Лицо его покрылось пятнами, голубые глаза стали жесткими.

Линда Шафтер шагнула вперед, сжав кулаки.

— Янки не отдадут фургоны так просто, лейтенант. Вы знаете это. С обеих сторон будут умирать люди, сражаясь за них. А потом, если вы победите, то возьмете оружие и используете его, чтобы убивать других солдат. Вы не считаете, что убийств уже достаточно?

Оверстрит оттолкнулся от стены и снова встал прямо. Он пристально смотрел в молящие темные глаза девушки, чувствуя, как внутри нарастает сожаление, и борясь с ним.

— Убийств действительно было слишком много. Но будет несправедливостью по отношению к погибшим, если мы сдадимся, пока у нас остается хоть крупица надежды.

Лейтенант надел шляпу, собираясь уходить, и добавил:

— Боюсь, с этого момента нам придется следить за вами. — При этих словах горло его сжалось. — То есть если вы не дадите мне слово, что не попытаетесь бежать или послать за подмогой.

Девушка дерзко взглянула на него.

— Вы знаете, что мы не дадим слова. Если у нас будет шанс, мы обязательно пошлем предупреждение.

— Это ваш выбор. — Оверстрит поклонился с серьезным видом. — Мне очень жаль.

Уходя, он слышал, как Шафтер сказал дочери:

— Он солдат, Линда. Союзник или нет, он солдат.

В последующие часы Оверстрит дюжину раз подходил к караульным, расположившимся на возвышении в нескольких сотнях ярдов к северу от основного здания. Он брал бинокль, одолженный Уиллеру, и обводил взглядом мерцающий горизонт.

— Ты ничего не видел, Тилли?

— Нет, пока ни намека на обоз.

Лейтенант возвращался в дом, пиная комья грязи носками ботинок и в нетерпении барабаня пальцами по бедру.

Снова и снова его мысли возвращались к девушке, и он находил в этом мрачное удовольствие. Оверстрит говорил себе, что Линда на стороне врага, и его тянет к ней только потому, что он давно уже не был с женщиной. Тем не менее лейтенант снова поскреб щетинистый подбородок и отправился искать бритву и мыло.

Позже он навестил Сэмми Мак-Гаффина. Раненый парнишка лежал на грубо сколоченной кровати и матрасе, набитом кукурузной шелухой. Похудевшее лицо его было бледным. Увидев входящего Оверстрита, он попытался приподняться на локте.

— Тебе нужно лежать, Сэмми, и не волноваться, — сказал лейтенант.

Парнишка покачал головой.

— Я поправлюсь, сэр. — Он помедлил, и сквозь боль на его лице проступила тревога. — Насчет тех фургонов, сэр… Надеюсь, они прибудут сегодня?

— Я сам хотел бы это знать, — Оверстрит присел на край кровати. — Готов отдать десять тонн золота янки, чтобы эти фургоны прибыли сегодня до наступления ночи. Каждый час ожидания означает, что идущая за нами колонна армии Севера становится к нам на один час ближе.

Оверстрит увидел, как задрожали руки мальчика.

— Жестокий бой будет за эти фургоны, да, сэр? — Сэмми пытался совладать со своим голосом.

— Возможно, — кивнул лейтенант.

— Если мы проиграем, сэр… — голос мальчика все-таки дрогнул, — мы попадем в тюрьму к янки. Они бросят нас в темницу и оставят там гнить. — Его голос сорвался, и парнишка зарыдал. — Я боюсь, сэр! Я не хочу оказаться в тюрьме!

Оверстрит положил руку на худенькое плечо.

— Не волнуйся, Сэмми. Ты не попадешь в тюрьму.

Он встал и с помрачневшим лицом вышел из комнаты. Прежде лейтенант намеревался оставить Сэмми здесь, где он мог бы отдохнуть и получить уход. Но теперь он знал: чего бы это ни стоило, он возьмет юношу с собой.

Солнце уже клонилось к горным вершинам на западе, когда на ранчо рысью примчался часовой, по грязному лицу его стекали струйки пота.

— Фургоны, сэр! Движутся к нам, примерно в миле отсюда. Насчитал двенадцать. Два человека в авангарде, скачут верхом в нашу сторону.

Чувствуя нарастающее возбуждение, Оверстрит начал раздавать приказы.

— Отведите лошадей в заросли и спрячьте из виду. Соберите всех штатских в одну комнату. Разместитесь вокруг здания, держите оружие наготове.

Жителей ранчо согнали во внутренний дворик. Оверстрит вышел вместе с ними.

— Мы постараемся все устроить так, чтобы никто не погиб, — сказал он. — Лучше всего вы поможете нам, если будете вести себя тихо и спокойно.

Взглянув в окно, лейтенант увидел, что два всадника янки почти достигли внешних ворот. Вспотевшими руками Оверстрит достал свой кольт.

— Мистер Шафтер, выйдите и встаньте в дверях патио, чтобы они могли видеть вас. Не пытайтесь подать сигнал… если не хотите, чтобы погибли люди.

Шафтер встал в арке. Лейтенант отступил назад, но продолжал наблюдать, как два солдата из армии северян осторожно приближаются к ранчо. Оба натянули поводья. Один, высокий человек в сержантской форме, держал перед собой седельный карабин. Другой — судя по одежде, офицер — положил руку на рукоять пистолета, не доставая его из кобуры.

Тяжело дыша, Оверстрит прошептал:

— Шафтер, помашите им, чтобы они вошли. Скажите им, что все спокойно. Помните: одно неверное движение, и они умрут.

Он видел, как шея Шафтера залилась краской. Владелец ранчо поднял здоровую руку, приветствуя входящих на индейский манер.

— Спускайтесь с коней и входите, — ровным голосом сказал он.

Офицер Союза подозрительно обвел взглядом двор и патио.

— Полагаю, вы — Шафтер?

Шафтер кивнул.

Капитан-янки наконец расслабился и спрыгнул на песок. Капрал из вежливости спрятал карабин в кобуру, затем последовал примеру офицера.

Шафтер шагнул назад в комнату. На секунду его пылающие глаза встретились с глазами Оверстрита, и лейтенант мог разглядеть в них стыд и гнев. Войдя в помещение, офицер заморгал, оказавшись в полумраке после яркого света. Внезапно его глаза расширились, а рука скользнула в кобуру — он увидел Оверстрита.

— Не двигайтесь, капитан, — резко сказал лейтенант, направляя на него кольт. — Вы мой пленник.

Капрала-янки эти слова застали прямо в дверях. Он припал к земле, оглядываясь на лошадь, словно прикидывая, как далеко ему придется прыгнуть, чтобы добраться до своего карабина.

— Выброси это из головы, солдат, — спокойным голосом сказал лейтенант, — ты под прицелом дюжины ружей. Тебе не удастся добраться до лошади.

Солдат встал, дрожа скорее от ярости, чем от страха.

Капитан в бессильном негодовании поднял руки; Оверстрит шагнул к нему и вытащил его пистолет из кобуры.

— Чего вы хотите?

— Того же, что и вы — оружия Союза. Мы конфискуем ваши фургоны. Дайте им знак, пусть въезжают.

Фургоны уже показались в поле зрения, так что легко можно было сосчитать их.

Краска залила лицо капитана армии северян.

— Они останутся стоять снаружи, пока я не скомандую им входить. А я этого не сделаю!

Он блефует, сказал себе Оверстрит.

— Вы сделаете, если не хотите, чтобы ваши люди погибли, капитан. Мы готовы убивать, если придется.

Но капитан не блефовал.

— Лучше потерять здесь несколько человек, чем дать вам возможность захватить это оружие и убить гораздо больше.

Оверстрит оглядел с ног до головы высокую фигуру сержанта и понял, что нужно делать.

— Уиллер, — позвал он.

Уиллер вошел в комнату в сопровождении рядового.

— Капрал примерно твоих размеров, — обратился к нему лейтенант. — Как думаешь, сможешь убедить его одолжить тебе ненадолго свою форму?

Капитан-янки рассвирепел.

— Послушай, солдат, если ты хоть на минуту наденешь эту форму, ты станешь шпионом! Очень возможно, что тебя повесят.

Уиллер слегка осклабился, так что чуть приподнялась черная щеточка усов, и ответил скрипучим ленивым голосом:

— Если хочешь повесить меня, капитан, тебе придется дождаться своей очереди. У меня на родине куча народу, которые имеют право первенства на эту привилегию. Это главная причина, почему мне пришлось покинуть Техас.

Он увел здоровяка-сержанта в другую комнату, откуда вскоре донеслись звуки короткой потасовки, затем сильный удар. Минутой позже в дверях появился Уиллер, одетый в грязную голубую форму.

— Кажись, я все-таки побольше размером.

Оверстрит возликовал в душе. Сработало!

— Теперь выходи и встань у ворот. Помаши им, чтобы въезжали. Если они будут задавать вопросы, скажи, что ты из передового отряда, прибывшего сюда два дня назад. Запри ворота, когда въедет последний фургон. А потом — береги свою шею.

Стоя в воротах, Уиллер помахал шляпой, взятой у капрала-янки. К этому времени фургоны остановились, явно следуя заранее данному приказу. Теперь они снова двинулись вперед.

Оверстрит уже мог слышать крики погонщиков мулов. Сердце его колотилось у самого горла, когда первый фургон прошел через ворота, а за ним второй, третий. На каждом фургоне сидел погонщик, управлявший тремя парами мулов. Фургоны мерно катились через ворота; неожиданно за спиной лейтенанта раздался нарастающий шум.

— Глядите, сэр! — Это кричал солдат, оставшийся в помещении, когда Уиллер ушел.

Оказалось, что капитан-янки уже почти добрался до двери. Не имея времени на размышления, Оверстрит поднял пистолет и обрушил его на голову офицера. Охнув, тот упал ничком на индейский ковер, покрывавший грязный пол.

Линда Шафтер бросилась к мужчине. Перевернув его, она сказала что-то на испанском. Одна из мексиканок быстро принесла ей миску с водой и кусок материи. Вытирая лицо лежавшего без сознания офицера, девушка подняла голову. Ее темные глаза в ярости метнулись на Оверстрита, губы дрожали от невысказанных слов. Лейтенант не слышал их, но хорошо понимал смысл, и от этого ему было очень больно.

Двенадцать фургонов въехали в большой двор. Оверстрит видел, как Уиллер закрыл ворота, затем метнулся в сторону.

Сглотнув комок в горле, лейтенант шагнул к двери.

— Давайте, ребята! — прокричал он. — Выходите!

Техасцы в серых мундирах вышли вперед почти одновременно. На секунду среди потрясенных всадников и погонщиков-янки воцарилась тишина. Затем они закричали все сразу, выхватили карабины и пистолеты. Один из погонщиков хлестнул своих мулов, разворачивая их к воротам, но тут же остановился, увидев, что они заперты. Тогда он спрыгнул на землю, намереваясь отпереть их, но отпрянул, услышав, как лязгнул затвор карабина Уиллера.

Со стороны северян раздалось с полдюжины беспорядочных выстрелов, но их цели были слишком подвижными. Шум и неразбериху перекрыл уверенный голос Оверстрита:

— Бросьте оружие! У вас нет шансов. Мы захватили вашего офицера.

Солдаты нехотя подчинились. Они побросали ружья и карабины на землю и выстроились в линию, высоко подняв руки. В течение двух минут фургоны были захвачены.

Оверстрита очень заинтересовали два дополнительных фургона; в них обнаружился корм для животных и запас продовольствия для солдат. Остановившись на секунду, лейтенант осознал, что сердце его стучит, как паровой двигатель. Невероятно, но им это удалось! Его отряду — банде самых отпетых негодяев в команде Сибли! Вряд ли хоть один человек из отряда стоил своей шкуры. Но они захватили двенадцать фургонов янки и склад оружия. Как далеко теперь до безопасного места? Сто миль? Сто пятьдесят? Тяжелый путь, это в лучшем случае. Но у них уже есть преимущество.

Оверстрит торопливо пересчитал солдат-янки. Двенадцать погонщиков мулов, по одному на каждый фургон. Сопровождающий эскорт, состоявший из десяти всадников, не считая офицера и сержанта. Маловато для такого дела. Но, возможно, людей было мало в расчете на то, что передовому отряду собирались предоставить достаточно большой эскорт на обратном пути. Офицер Союза опрометчиво не принял в расчет угрозу со стороны индейцев.

Лейтенант обратился к своим людям:

— Половина из вас возьмет погонщиков и уведет животных от фургонов, не разделяя упряжек. Отведите их к воде. Проследите, чтобы они поели и отдохнули. В пути им это вряд ли удастся.

Послышалось бряцанье цепей постромков и беззлобные ругательства погонщиков мулов, пока животных освобождали из фургонов и уводили в упряжках. Оверстрит повернулся к оставшимся солдатам.

— Теперь выстроите фургоны дышлами к воротам. Торопитесь! Нам нельзя терять ни минуты.

В течение четверти часа фургоны были поставлены бок о бок, задними бортами к квадратному главному зданию. Сопровождаемые конвоем, вернулись погонщики мулов. С конвойным отрядом пришел Уиллер, по-прежнему одетый в голубую форму.

— Не возражаете, лейтенант, если я сделаю перерыв и переоденусь в приличную одежду? Я краснею от стыда каждый раз, когда бросаю взгляд на желтую полоску, идущую вдоль этих штанин.

Жалоба, произнесенная солдатом в его протяжно-ленивой манере, вызвала улыбку на лице Оверстрита и немного разрядила обстановку.

— Давай живее, капрал. Насколько я понимаю, с этого момента ты произведен в капралы.

Лейтенант бросил быстрый взгляд на запад. Солнце почти касалось верхушек гор, и тонкие облака отсвечивали пурпуром на фоне пламенеющего неба.

— Мы начнем нагружать фургоны прямо сейчас, — обратился он к своим солдатам и к пленникам. — И будем грузить всю ночь, если понадобится. Мы должны быть готовы отправиться в путь утром, во что бы то ни стало.

Часть солдат-янки оправились поднимать из тоннеля ящики с оружием, бочонки с порохом и коробки с детонаторами. Другие северяне принимали снаряжение возле люка и выносили на улицу, чтобы грузить в фургоны. Один раз пришлось прерваться на короткий перекус; пленники и охранники вместе ели горячую пищу, приготовленную из продуктов, найденных в добавочном фургоне.

С наступлением темноты мужчины зажгли фонари и свечи и продолжали трудиться, потея и чертыхаясь, в мерцающем оранжевом свете. Фургоны нагружались доверху и крепко затягивались брезентом поверх ободьев.

Оверстрит позволил капитану-янки, которого звали Террел Пэйс, наблюдать вместе с ним. Пэйс пятнадцать лет назад покинул Вермонт, десять лет назад — Пойнт, и два года провел в жестоком холоде и жгучей жаре, которые сменяли друг друга на территории Нью-Мексико.

— У вас нет ни малейшего шанса, Оверстрит, — сказал он. — Отвага заменяет вам здравый смысл, и это убьет вас. Если вы думаете отправиться на запад и наткнуться на свои собственные отряды, забудьте об этом. Большая часть бригады Сибли находится по другую сторону Рио-Гранде, пробивая себе путь назад к форту Блисс в Техасе. По этой стороне идут Союзные войска Кэнби. Солдаты армии северян поймают вас прежде, чем вы достигнете реки.

— Мы пойдем на юг, — упрямо сказал лейтенант. — Мы можем получить помощь в форте Слэнтон.

Пэйс улыбнулся.

— Попробуйте, лейтенант. У форта Слэнтон тоже есть хороший шанс оказаться в руках Союза прежде, чем вы доберетесь до него.

Лейтенанта охватило беспокойство. Он не осознавал, что ситуация была настолько скверной. Конечно, была вероятность, что офицер лжет. Но Оверстрит понимал, что вероятность эта ничтожно мала, настолько мала, что на нее не стоило и рассчитывать.

Тогда остается одно направление, мрачно решил он. Им придется оставаться по эту сторону водораздела Пекос и миновать форт Слэнтон. Они попытаются провести фургоны через Гваделупу и войти в форт Блисс с востока. И на протяжении всего этого извилистого маршрута им никто не поможет. Никто, кроме Господа Бога.

Почему эта мысль так поразила его, подумал он вдруг. Долгое время ему даже не приходило в голову просить помощи у Бога…

Со стороны внутреннего дворика внезапно послышались крики. Выпучив глаза от возбуждения, к Оверстриту подбежал дружок Хатчета, Далтон Корбелл.

— Лейтенант, Тилли зовет на помощь! Говорит, один из мексиканцев Шафтера сбежал.

Ведя офицера Пэйса перед собой, Оверстрит поспешил к зданию и вбежал в комнату, где он оставил гражданских под охраной. Охранник, Тилли, еще не совсем пришедший в себя, растерянно потирал затылок. Оверстрит увидел ликующий огонь в глазах Линды Шафтер. Тонкая улыбка прорезала морщинистое лицо старого разведчика. Оверстрит быстро пересчитал людей и обнаружил, что один отсутствует.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал охранник, кривясь от боли. — Я решил, что смогу подружиться с Шафтером, и чересчур расслабился. Кто-то ударил меня по голове, так что я почти потерял сознание. К тому времени, как мне удалось встать на ноги, один из мексиканцев сбежал.

Оверстрит в гневе шагнул к старику с искалеченной рукой. В прищуренных голубых глазах хозяина ранчо он увидел торжество.

— Теперь у вас точно ничего не получится, лейтенант. Я послал за подмогой Филиппа Шавеза, одного из лучших своих людей. Вам ни за что не найти его в темноте. А он найдет дорогу. Ему не составит труда поймать чью-нибудь сбежавшую лошадь. И как только он найдет какой-нибудь отряд Союза, армия будет у вас на хвосте.

Техасец Корбелл взревел от ярости. Он был сделан из того же теста, что и его дружок Хатчет. Схватив разведчика за кожаную рубашку, он поднял его в воздух и впечатал свой кулак в живот старика.

Оверстрит схватил солдата за шинель и оттащил в сторону.

— Черт возьми, Корбелл, прекрати! Хочешь, чтобы я отправил тебя к Хатчету?

Лицо Корбелла покраснело до самой шеи. В руке он сжимал револьвер.

— Его следует повесить, вот что нам нужно сделать! Ну-ка, пустите меня. Я всажу ему пулю в лоб!

Оверстрит вырвал из рук солдата оружие.

— Это ни к чему, Корбелл! На его месте ты сделал бы то же самое, если бы у тебя хватило мужества. Но ты трус, как и твой дружок Хатчет, и как большинство в этом жалком стаде. Мужество у вас появляется только тогда, когда вас загнали в угол. А теперь убирайся! И скажи Уиллеру, что я хочу его видеть.

Перед дверью Корбелл помедлил, глаза его пылали яростью.

— Помни, что Чейни Хатчет сказал тебе, лейтенант. Ты далеко от дома!

С помощью офицера Союза Оверстрит поднял старика и положил его на кровать. Линда Шафтер бросила на лейтенанта долгий взгляд. Ему показалось, что глаза ее стали чуть мягче.

— Спасибо, лейтенант… — сказала она, запинаясь. — Он наверняка убил бы папу. — Ее губы дрожали, когда она взяла руку отца.

Оверстрит обернулся к вошедшему Уиллеру.

— Мы не можем терять ни минуты, капрал, — сказал он. — Ускорьте погрузку фургонов.

Уиллер нахмурился.

— Боюсь, люди и так уже работают на пределе возможностей.

— Им придется работать быстрее. Привлеки всех своих людей кроме тех, кто стоит в карауле.

— Сделаю все возможное, сэр, — сказал Уиллер.

Оверстрит подозвал мексиканцев, которые тихо сидели в комнате.

— Вы пойдете с Уиллером. Он даст вам задание. Да, Уиллер, пошли за Хатчетом и тем торговцем, Боуденом. Пусть немного потрудятся.

На лице офицера промелькнула усмешка.

— Кажется, вы перехитрили целый отряд северян, только чтобы проиграть ловкому старому разведчику, Оверстрит. Почему бы вам не сдаться?

— Мы не сдадимся, Пэйс, — холодно сказал лейтенант, — пока не окажемся в форте Блисс, или пока весь порох до последней крупинки не взлетит в небо, чтобы вы никогда не использовали его против Конфедерации.

В течение часа был нагружен последний фургон, и туннель опустел. В нем висела удушливая пелена пыли. Уставшие люди, с головы до ног перепачканные грязью, выбрались наружу.

Оверстрит повернулся к востоку. Пока ни лучика света. Но уже недолго осталось ждать того момента, когда солнце потеснит темноту с горных вершин. Он велел повару-янки приготовить завтрак и отправил погонщиков, под охраной своих солдат, запрягать мулов в тяжело нагруженные фургоны. Затем он вошел в комнату, где лежал Сэмми Мак-Гаффин. У постели сидела Линда Шафтер. Мальчик повернулся, чтобы видеть офицера, но подняться уже не пытался. Боль пронизывала все его тело.

— Как думаешь, ты можешь идти, Сэмми?

— Вы не можете посадить его в один из ваших набитых битком фургонов, — запротестовала девушка. — Вы убьете его!

— Я в порядке! — в высоком голосе Сэмми звенел страх. — Я могу отправляться в путь хоть сейчас. Пожалуйста, не оставляйте меня этим янки!

Оверстрит попытался улыбнуться.

— Мы не оставим тебя, Сэмми.

Выйдя из комнаты, девушка с тревогой схватила за руку лейтенанта, которого неожиданно взволновало ее прикосновение.

— Если вы действительно намерены взять мальчика с собой, можете начинать молиться за него. Ему это понадобится, — горько сказала Линда.

— Я обещал Сэмми, что не оставлю его здесь, потому что он боится попасть в плен к янки. Что касается молитвы, я оставляю это вам. На свои молитвы я еще ни разу не слышал ответа.

Наблюдая, как мулов запрягают в фургоны, Оверстрит заметил, что коротышка Даффи слегка пошатывается. Сначала он подумал, что солдат просто устал, тем более что для этого были причины. Чтобы развеять подозрения, лейтенант подозвал Даффи к себе. Глаза солдата были затуманены, а изо рта несло спиртным. В руках он держал раздобытую где-то бутылку виски. Оверстрит выдернул бутылку у него из рук и разбил ее о землю.

— Уиллер, — резко сказал он, — когда мы тронемся, привяжи Даффи за руку к борту фургона. Пусть идет пешком, пока не протрезвеет.

Когда все мулы были запряжены, а люди плотно позавтракали, Оверстрит приказал всем собраться перед аркой внутреннего дворика.

— Офицер Пэйс, — сказал он, — я собираюсь взять с собой ваших погонщиков. Точнее, столько, сколько смогут контролировать мои люди.

Офицер сдвинул брови, словно не мог в это поверить.

— Вы хотите сказать, что остальных оставите здесь, на свободе?

Оверстрит кивнул.

— Остальную часть вашего отряда, офицер. Они останутся без лошадей. Но вы — вы пойдете с нами. — Отвечая на немой гневный вопрос в глазах собеседника, он продолжил: — Уверен, что без вашего руководства ваши люди не смогут сильно навредить нам.

Затем Оверстрит остановился напротив тучного торговца. От него исходило невероятное зловоние — смесь паров алкоголя, запаха табака, буйволиных шкур, сала и пота.

— Я с удовольствием повесил бы тебя, Боуден. Сам Сатана согласится, что ты этого заслуживаешь. Но есть вероятность, что янки рано или поздно повесят тебя сами. Поэтому я тебя отпускаю.

Сухая ухмылка показалась на обрюзгшем, заросшем щетиной лице. А в голубых глазах, вспыхнувших злобой, засветилась жажда убийства.

— Тебе когда-нибудь приходилось снимать скальп с человека, Оверстрит? — спросил торговец.

Лейтенант покачал головой. По спине у него пробежал озноб.

— Кровавое занятие, — продолжал Боуден. — Но ты не представляешь, какое удовлетворение получаешь, если снимаешь скальп с человека, которого ненавидишь. — Он сделал паузу, чтобы придать своим словам большую выразительность. — Я собираюсь получить твой скальп, лейтенант!

Даже в полутьме Оверстрит мог видеть неукротимую ненависть, пылавшую в глазах торговца. Озноб снова коснулся спины, и лейтенант отвернулся.

— Ну что ж, ребята, — обратился Оверстрит к солдатам. — На коней!

Офицер Пэйс шагнул вперед.

— Я еще раз попытаюсь образумить вас, лейтенант. Армия Союза ни за что не даст обозу с оружием добраться до ваших границ!

— Они ни за что не получат его, — мрачно ответил Оверстрит.

— Возможно. Но если они увидят, что не могут захватить оружие, то без промедления взорвут его, чтобы вы, южане, не смогли им воспользоваться. Несколько пуль в нужное место — и все фургоны взлетят в небо.

Лейтенант застыл. Он осознал, что Пэйс прав.

— Даже если это убьет вас и ваших погонщиков? — спросил он, уже зная ответ.

— Да. Нас всего тринадцать. Но кто знает, сколько людей погибнет, если вы доставите обоз к своей границе!

Оверстрит с силой потер лицо. Если бы только был способ… Что-то, что могло бы удержать янки, заставить их избежать боя за этот обоз…

Он огляделся, и глаза его остановились на девушке, Линде Шафтер. Странно, что в такой момент он мог думать только о ее красоте, о той теплой волне возбуждения, захлестывающей его при малейшем ее прикосновении. И тут лейтенанта осенила идея. Единственная вещь, которая может удержать войска Союза. В других обстоятельствах это была бы трусливая мысль, достойная презрения. Но сейчас идет война. Идет борьба, в которой один выиграет, а другой проиграет — борьба за десять фургонов, доверху наполненных оружием и боеприпасами, стоивших сейчас больше, чем десять фургонов золота.

— Прошу прощения, мисс Шафтер, — медленно сказал Оверстрит, — но мне придется попросить вас отправиться с нами. Вам лучше пойти собрать свои вещи.

Девушка ахнула. Старый Уолтон Шафтер сорвался со своего места, словно раненый медведь.

— Она моя дочь, Оверстрит! Я не дам тебе этого сделать!

— Боюсь, у вас нет выбора, сэр. — Голос лейтенант был полон сожаления. — Как и у меня. Если бы выбор был, я бы и не подумал брать ее с собой.

Офицер Пэйс выругался.

— Вы собираетесь купить себе защиту ценой жизни женщины, Оверстрит?

Лейтенант покачал головой.

— Не мою защиту, офицер. Защиту обоза. Теперь любой отряд янки, которому удастся догнать нас, будет предельно осторожен и вряд ли решится стрелять в фургоны.

Оверстрит чувствовал на себе гнев старого разведчика, словно обжигающий жар августовского западного ветра. Он обернулся, чтобы убедиться, что его люди, включая Хатчета, уже оседлали лошадей. Погонщики Союза тоже заняли свои места на фургонах. Сэмми Мак-Гаффина осторожно уложили на стопку одеял в продуктовом фургоне. Оверстрит указал на первый фургон.

— Забирайтесь, офицер.

Через мгновение из дома вышла девушка, держа под мышкой дорожную сумку. Старый Уолтон Шафтер обнял ее здоровой рукой.

— Знаю, нет смысла умолять тебя оставить ее здесь, лейтенант. Поэтому я просто предупреждаю тебя. Если хоть один волос упадет с ее головы, во всем Техасе ты не найдешь места, чтобы спрятаться. Куда бы ты ни пошел, я выслежу тебя. Помни об этом, Оверстрит. А я уж точно не забуду!

Глаза старика показались лейтенанту дулами двуствольного ружья. По коже пробежал озноб.

— Ей никто не причинит вреда, мистер Шафтер — никто, кроме янки. Обещаю вам. Как только мы покинем опасную территорию, я отправлю вашу дочь обратно в сопровождении офицера Пэйса и его людей.

Помогая девушке подняться в фургон, где лежал Сэмми, и сесть рядом с погонщиком, мужчиной средних лет, Оверстрит почувствовал новую волну трепета, когда коснулся ее кожи. Но пронзительный гневный взгляд Линды ударил его словно хлыстом, когда она на мгновение подняла на лейтенанта горящие глаза.

Он вскочил в седло, поднял руку над головой и крикнул:

— Впере-е-е-ед!

Мулы натянули постромки, и одно за другим колеса груженых фургонов начали вращаться. Сопровождаемый звоном цепей и щелканьем кнутов, обоз медленно проехал через ворота. За воротами фургоны повернули направо, и дышла их устремились на юг в сторону Техаса.

Тем временем Оверстрит согнал всех оставшихся солдат-северян и гражданских в небольшой сарай и поставил Васкеса охранять их.

— Оставайся здесь три часа, — сказал он темнокожему солдату. — К этому времени мы должны уйти достаточно далеко, чтобы они не смогли навредить нам, имея возможность передвигаться только пешком.

Затем лейтенант повернулся и пошел вслед за висевшей в воздухе тонкой пылью, поднятой обозом. Лучи солнца только начали пробиваться сквозь дымку над горами, и вершины отбрасывали на долину длинные зазубренные тени, далеко убегающие по изборожденной трещинами земле. В холодном утреннем воздухе стоял пар, поднимавшийся от тяжело идущих мулов и раздувающих ноздри лошадей.

Оверстрит скорее почувствовал, чем увидел лошадь Уиллера рядом с собой.

— Что ж, сэр, — сказал капрал, — кажется мы на пути… в ад или в форт Блисс, смотря что встретится нам первым.

С того времени, когда свет утренней зари веером залил бесконечную, изрезанную даль, Оверстрит то и дело оборачивался в седле, с тревогой всматриваясь через плечо в поисках столба пыли, всадника или пешего человека. Каждый раз, когда его взгляд возвращался к мерно движущимся фургонам, легкая улыбка трогала его губы. Но вскоре беспокойство снова овладевало им, и он снова вынужден был оборачиваться.

Незадолго до полудня их нагнал Васкес, благоразумно пустивший свою лошадь сберегающей силы рысью.

— Были какие-нибудь проблемы? — осведомился лейтенант.

Васкес улыбнулся, показав широкий ряд сверкающих зубов под коротко остриженными черными усами.

— Только с толстяком команчеро, Боуденом. Он попытался выпрыгнуть в окно. Я пустил ему пулю вслед, она прошла аккурат в миллиметре от его головы. Ай, какими проклятьями он осыпал мою бедную голову! — Солдат хохотнул, затем вмиг посерьезнел. — Думаю, этого человека стоит бояться, лейтенант. Он еще опаснее, чем янки.

В полдень Оверстрит остановил обоз у небольшого водопоя, чтобы животные могли отдохнуть и напиться, а солдаты — перекусить наскоро приготовленными галетами и холодным беконом. Он отправил Уиллера проверить груз в каждом фургоне, чтобы убедиться, что его везут достаточно осторожно.

Через несколько минут у последних фургонов послышались резкие голоса. Оверстрит увидел, как Чейни Хатчет, прижавшись спиной к задней двери фургона, потрясает кулаком над Уиллером.

— Что здесь происходит? — рявкнул лейтенант, подбегая к мужчинам.

Хатчет развернулся к нему. В его водянистых голубых глазах зажегся дерзкий огонек, и он со злостью схватил свою правую руку левой.

— Я просто сказал Уиллеру, что уже проверил фургон и он может уходить.

Оверстрит мгновенно догадался, в чем дело.

— Что ты прячешь в этом фургоне, Хатчет?

Пятна краски проступили на впалых щеках Хатчета сквозь слой пыли.

— Ничего, лейтенант. Я просто сказал, что здесь все в порядке, и я не люблю, когда меня считают лжецом.

Оверстрит, облизнув внезапно пересохшие губы, шагнул вперед.

— Отойди в сторону, Хатчет. Я сам проверю этот фургон.

Хатчет схватил его за плечо и дернул назад, но лейтенант успел увидеть маленькую черную шкатулку, втиснутую между двумя ящиками с винтовками. Его окатила жаркая волна гнева.

— Значит, ты снова прокрался в комнату девушки и украл ее шкатулку с драгоценностями!

Хатчет молниеносно, словно заяц, юркнул в фургон и схватил шкатулку. Когда он выпрыгнул обратно, правая рука его лежала на рукоятке пристегнутого к поясу пистолета.

— Это мое, Оверстрит! Я оставлю шкатулку себе, даже если придется взорвать эти фургоны и отправить тебя в Царствие Небесное.

Оверстрит ощутил прилив страха, но он не мог позволить себе показать это. Шагнув вперед, лейтенант сказал нарочито ровным голосом:

— Ты знаешь, что не сможешь выстрелить в меня, Хатчет. Тебя поставят к стенке или повесят. Оставь в покое пистолет и отдай мне шкатулку.

В водянистых глазах солдата отразилась неуверенность. Оверстрит попытался использовать это преимущество и прыгнул к Хатчету. Воришка метнулся в сторону, на ходу доставая пистолет из кобуры и направляя его на Оверстрита. Лейтенант мгновенно остановился, сердце его бешено колотилось. Но Хатчет колебался, и Оверстрит понял, что этот человек не собирается стрелять.

Он схватился за дуло, грубо вырвал пистолет из пальцев Хатчета и швырнул в сторону. В глазах воришки полыхнула внезапная ярость, смешанная с отчаянием. Взревев, словно дикий зверь, Хатчет бросился к Оверстриту. Споткнувшись, он уронил шкатулку. Белые жемчужины засверкали на каменистой земле, кольцо, блеснув на солнце, укатилось под камень.

Бросок Хатчета вывел лейтенанта из равновесия. Он упал на спину, от удара перехватило дыхание. В мгновение ока Хатчет оказался сверху, и обрушил кулак в лицо лейтенанта. Оверстрит сбросил его, перекатился в сторону и потянулся к ногам противника. Он едва успел увернуться, когда Хатчет швырнул в него увесистый камень.

Лейтенант попытался напасть снова — повернувшись так резко, что, казалось, захрустели кости, он ударил Хатчета под дых. Тот согнулся пополам и взвыл от боли, но тут же выпрямился и неожиданно резким движением ударил Оверстрита в висок. Лейтенант споткнулся, заморгал, пытаясь избавиться от вспышек, взрывающихся у него перед глазами. Хатчет снова ударил его, и он отлетел назад к колесу фургона.

В следующее мгновение Оверстрит собрался с силами и бросился вперед. На полному ходу он врезался в Хатчета, тот споткнулся, закачался, и лейтенант, воспользовавшись растерянностью противника, начал наносить ему сильные удары в лицо и живот. Ярость двигала его кулаками, он колотил, крушил, дробил, пока Хатчет не согнулся пополам и не рухнул ничком на землю.

Оверстрит стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки так крепко, что ногти вонзились в кожу. Он вытер пот с лица и увидел, как на серой ткани рукава расплывается красное пятно.

— Унеси этот пистолет, Уиллер, — сказал он наконец. — И проследи, чтобы больше он его не получил.

Лейтенант секунду помедлил, глядя, как Линда Шафтер бережно собирает драгоценности и складывает их в шкатулку. Их глаза встретились, затем девушка отвела взгляд, и на щеках ее заиграл румянец. Оверстрит сплюнул, шатаясь, подошел к лошади и нащупал свисавшую с седла фляжку. Смочив горло, он прислонился к лошади и огляделся, чувствуя на себе множество взглядов.

— Уведи их всех, — резко сказал лейтенант Уиллеру. — Они и так уже видели слишком много.

Он налил воду в ладонь и попытался умыть лицо, но вода просочилась сквозь разбитые пальцы. В голову словно забивали молотом гвозди. Оверстрит сел на землю и, закрыв глаза, приложил мокрую руку ко лбу.

Секундой позже он услышал звяканье крышки фляжки и почувствовал успокаивающее прикосновение влажной ткани к горящему лицу. Подняв глаза, лейтенант увидел Линду Шафтер — склонившись над ним, она бережно обтирала лицо смоченным водой носовым платком. Прикосновение ее пальцев к щекам вызвало у Оверстрита внезапное чувство спокойствия. Он смотрел на девушку, почти забыв про боль, дав волю своим мыслям.

— Я ведь ваша должница, — сказала она, отвечая на немой вопрос в его глазах. — После того, что вы так дрались за меня…

Лейтенант покачал головой.

— Этот бой начался задолго до того, как мы встретили вас. — Он дернулся, когда ткань коснулась раны на щеке.

— Я не хотела сделать вам больно, — извиняющимся тоном сказала девушка. Ее темные глаза встретились с глазами Оверстрита.

— Не хотели? — тихо спросил он. — А следовало бы, после всех неприятностей, которые я вам доставил.

Она не ответила. Закончив умывать его лицо, Линда повернулась и пошла обратно к своему фургону. Оверстрит наблюдал за ней, полностью отдавшись охватившей его теплой волне возбуждения.

Темнота накрыла лагерь, словно одеяло, и вместе с ней пришел безымянный ужас, который Оверстриту случалось испытывать раньше, патрулируя границу в отряде рейнджеров. Это было трудноуловимое, странное предчувствие, которое любой пограничник со временем научался уважать и слушаться. Оверстрит сидел в одиночестве, опершись спиной о колесо фургона, пытаясь разобраться в своих ощущениях. К нему подошел Тоби Уиллер и сел рядом.

Помолчав некоторое время, он спросил:

— У вас тоже мурашки бегают по коже, сэр?

Лейтенант кивнул.

— Это плохо, — коротко добавил он.

С противоположной стороны кольца фургонов до них донеслось нестройное пение. Голос сорвался на высокой ноте и продолжил песню на низких тонах, запинаясь и фальшивя.

— Кто это? — спросил Оверстрит.

— Даффи, — с сожалением ответил Уиллер. — Думаю, припрятал бутылку в одном из фургонов, пока мы стояли у Шафтера. Душу дьяволу продаст за глоток виски. Хотите, я отберу у него бутылку?

Оверстрит покачал головой.

— И без него проблем хватает. Оставьте этого пьянчугу в покое. Надеюсь, от завтрашнего похмелья башка у него разорвется на части.

Однако через некоторое время он обратил внимание, что голос Даффи постепенно удаляется. Он торопливо вскочил.

— Этот болван намеревается пройти через охрану, Уиллер! Идите-ка, притащите его обратно.

Уиллер не успел дойти до дальнего конца круга, когда немелодичная песня Даффи внезапно оборвалась. В следующую секунду раздался такой душераздирающий вопль, что у Оверстрита волосы встали дыбом.

Вразнобой выстрелили карабины охраны. Из темноты донесся быстрый перестук копыт, затем послышалось еще два выстрела. В мгновение ока весь лагерь был на ногах.

Длинные ноги Оверстрита вынесли его за пределы кольца фургонов в темноту далеко впереди большинства бегущих солдат. Уиллер и охранник стояли, склонившись над распростертым телом коротышки Даффи. В сердце солдата еще подрагивало длинное оперенное копье. Рядом с мертвыми скрюченными пальцами лежали осколки бутылки.

Через некоторое время в горах тут и там замелькали огоньки. Небольшие огоньки, явно принадлежащие индейцам. От этого зрелища у Оверстрита кровь заледенела в жилах.

За своей спиной он услышал злорадное хихиканье.

— Пощупай-ка голову, Оверстрит, убедись, что волосы еще крепко сидят на ней. Это индейцы Боудена, вон там. Он поклялся, что доберется до тебя. — На лице Хатчета блуждала дьявольская усмешка. — Я буду торжествовать, доверху набивая карманы золотом, пока волки будут драться над твоими костями.

С холодной яростью Оверстрит повернулся к Васкесу.

— Хатчет знал, что это случится. Посади его к остальным пленникам. И если он сделает хотя бы попытку сбежать, всади в него пулю, не раздумывая.

Он вернулся на свое место и продолжил наблюдать за огнями. Нетерпение начало свою медленную пытку. Лейтенант ощущал непреодолимое желание двинуться вперед, но об этом не могло быть и речи. В такой темноте легко, чрезвычайно легко устроить засаду. Кроме того, его люди валились с ног от усталости и мулы нуждались в отдыхе, потому что даже мула можно загнать до смерти.

Но в эту ночь почти никто не сомкнул глаз. Оверстрит лихорадочно ворочался, завернувшись в грязное одеяло и лишь изредка погружаясь в мучительную дремоту; он слышал, как остальные тоже ворочаются, не в состоянии заснуть. Из фургона, где лежал Сэмми Мак-Гаффин, доносились слабые стоны. Не выдержав, лейтенант отшвырнул одеяло и поднялся на ноги.

Линда Шафтер тоже не спала, сидя рядом с мечущимся в бреду юношей. В ее глазах Оверстрит увидел боль — боль из-за собственного бессилия.

— Как давно он в таком состоянии? — спросил он.

Девушка устало подняла на него глаза, затем снова перевела взгляд на мальчика.

— Ему стало хуже в последние два часа. Боль будет усиливаться, пока ему не станет лучше, либо пока он не…

Оверстрит мягко положил руку ей на плечо.

— Идите, поспите хоть немного, Линда. Я посижу с ним рядом.

Она покачала головой.

— Я не могу спать, думая о том, что происходит там, — она указала маленьким подбородком на горы.

Лейтенант опустил голову. Его руки дрожали.

— Простите, что я взял вас с собой, Линда. Я бы никогда не сделал этого, если бы не мечтал…

Не говоря ни слова, девушка положила голову ему на грудь. Он торопливо обнял ее и прижал к себе, пытаясь совладать с сотрясавшей его дрожью.

— О, Майлз, — прошептала Линда, — я боюсь!

Долгое время он сидел, держа девушку в объятьях, успокаивая ее, пытаясь отвлечь и заставить думать о другом, расспрашивая о ее семье.

— Мою маму звали Мария Мартин де Виллариэл, — начала рассказывать Линда. — Ее семья занимала высокое положение в правительстве Санта-Фе. Она умерла, когда мне было десять лет. Тогда папа отправил меня к своим родственникам в Миссури. Там я ходила в школу и жила с теткой и ее мужем.

— Я вижу в твоем лице испанские черты, — сказал Оверстрит. — Особенно в твоих глазах. Но я не слышу ничего испанского в твоем голосе.

— Тебе интересно, почему у меня нет акцента? Дети в Миссури смеялись надо мной из-за него, дразнили. Мне надоело все время драться с ними, так что пришлось воевать со своим акцентом. — Она расслабилась и улыбнулась. — И я выиграла эту битву!

Пустив лошадь вниз по каменистому склону, Оверстрит оглянулся, чтобы узнать, нет ли за ними погони. И увидел ее — вопящую, украшенную перьями волну, набегающую на них, словно прилив на побережье Галвестона. Он замолотил шпорами в ребра лошади и прихлопнул по крупу животного своей шляпой. Камни с громким стуком летели из-под стремительно мелькающих копыт.

В нескольких сотнях ярдов перед обозом лейтенант увидел довольно ровное открытое пространство, пересекаемое с одной стороны извилистым оврагом. Двигаясь рядом с головным фургоном, капрал Уиллер ждал появления Оверстрита. Лейтенант помахал шляпой, призывая его ускорить ход обоза. Ему пришлось сделать это всего раз. Уиллер, мигом сообразив, в чем дело, начал действовать. За несколько секунд фургоны набрали максимальную скорость, какую только можно было выжать из животных. Брезентовые чехлы, покрывавшие груз, хлопали на ветру.

Офицеры на полном ходу подскакали к обозу как раз тогда, когда он достиг открытого пространства. Оверстрит помахал шляпой, изображая дугу, и фургоны быстро выстроились в круг, скрипя железными ободьями колес на скользких серых камнях. Перекрикиваясь, люди бросились распрягать животных и загонять внутрь круга. Затем десятки рук схватили ружья, и люди, упав ничком, заползли под фургоны. Положив пальцы на спусковые крючки, они пытались совладать с дыханием прежде, чем их захлестнет размалеванная волна индейцев.

С дрожащими от возбуждения руками Оверстрит соскочил с седла, отпустил лошадь и повернулся к капитану-янки.

— Можете вы дать слово, что, если я вооружу ваших погонщиков, они потом не используют оружие против нас?

Пэйс кивнул:

— Я даю вам слово.

Оверстрит прокричал приказание северянам залезть в фургоны и взять себе оружие и патроны. Затем, убедившись, что все готовы, быстрым шагом вошел внутрь круга.

На одном из фургонов стояла Линда Шафтер, с трудом пытаясь спустить тяжелый ящик с ружьями на землю.

— Нам нужно построить убежище для Сэмми, — выговорила она, переводя дыхание. Оверстрит помог ей составить ящики на землю, затем спустил вниз Сэмми. Мальчик громко стонал и сжимал кулаки, то бредя, то стискивая зубы от боли. От приступа жалости у лейтенанта перехватило горло. Судя по всему, у парнишки не было шансов.

— Линда, — сказал он, — вы тоже спрячетесь за те ящики.

Она послушалась не медля ни секунды. Но вдруг повернулась, поймала Оверстрита за руку и притянула к себе.

— Майлз, — умоляюще сказала она, и в черных глазах заблестели слезы, — ради Бога, береги себя!

Он опустился на колени и поцеловал девушку. Затем торопливо поднялся и встал рядом с фургонами, наблюдая, как индейцы приближаются с трех сторон. Дикие вопли и грохот неподкованных копыт по каменистой земле заставили его содрогнуться. Поначалу лейтенант мог разглядеть только силуэты сильных краснокожих тел на спинах лошадей. Затем стали различимы перья на головах, вопящие рты, обведенные краской глаза. Тогда Оверстрит приказал своим людям открыть огонь.

От оглушительного грохота ружейных выстрелов он вздрогнул и на секунду закрыл глаза. Затем, когда едкая пелена порохового дыма немного рассеялась, лейтенант увидел, как несколько лошадей, лишившихся всадников, беспорядочно мечутся под градом пуль. Команчи выстроились традиционным для индейцев кольцом, описывая круги вокруг обоза. Ревели ружья, падали индейцы. Но и в фургоны сыпались стрелы, словно град из черной тучи. Оверстрит слышал, как за его спиной пронзительно кричат мулы.

Стрельба все продолжалась. Земля перед кольцом фургонов была усеяна корчившимися людьми и лошадьми. Индейцы начали отступать, постепенно расширяя кольцо и останавливаясь, чтобы подобрать раненых товарищей.

Стрелы продолжали стучать по фургонам, но уже не так часто, как в первые минуты боя. Наконец команчи, взмахнув поводьями, ускакали за пределы досягаемости ружейных выстрелов. Сквозь оседающую пыль и медленно рассеивающийся пороховой дым Оверстрит видел, как они взбираются на вершину горы.

Он поднялся на крышу фургона и насчитал около двадцати индейцев, неподвижно лежащих на земле. Можно было сказать, что на данный момент Боуден разбит. Но сердце лейтенанта сжалось в комок, когда он признался себе, что индейцы не разбиты навсегда. И он понимал, что они никогда не будут разбиты окончательно.

Оверстрит спустился с фургона, чтобы подсчитать потери в своем лагере. Обнаружилось, что два человека погибли — один из северян и солдат из его отряда. Трое было нетяжело ранены. Двух мулов задело пулями, и еще трое были в настолько плохом состоянии, что пришлось отдать приказ пристрелить их. Множество мулов и лошадей получили небольшие порезы и царапины от стрел.

Оверстрит обессиленно опустился на землю, наблюдая, как Линда Шафтер ловкими и бережными движениями перевязывает раны трем солдатам. В ее лице не было ни кровинки. Он отвел взгляд, проклиная себя за то, что взял девушку с собой.

Рядом с ним опустился на колени капрал Уиллер.

— По-моему, двигаться вперед нет смысла лейтенант. Они снова собираются вокруг нас. Едва мы тронемся в путь, как они набросятся на нас, словно стая кошек на хромую мышь.

Оверстрит обвел взглядом изрытую копытами землю, забрызганные кровью камни, и сердце сжималось у него в груди, а сжатые кулаки в бессильном гневе стучали по коленям. Трезвое понимание безнадежности их положения нарастало среди людей, пока наконец лейтенант не стал видеть его в глазах каждого человека. Со страхом глядели они друг на друга, на своих офицеров, на серые горы, которые, казалось, уставились на них сверху вниз со злорадной ухмылкой.

В этот момент Оверстрит заметил движение среди животных. Он поднялся и увидел, что Чейни Хатчет и его дружок Корбелл вскочили на коней. У них в руках были ружья.

— Вы сошли с ума? — крикнул Оверстрит. — Слезайте с лошадей, пока кто-нибудь из команчей не всадил в вас стрелу!

— Не будь кретином, Оверстрит! — выпалил в ответ Хатчет. — Боудену не нужно ничего, кроме этих фургонов. Отдай их ему, и он всех нас оставит в покое. Он сам сказал мне это, когда мы сидели под замком на ранчо Шафтера.

— Слезайте с лошадей, — с расстановкой повторил лейтенант.

— Черт возьми, послушай, Оверстрит! Индейцы будут на нашей стороне, они будут воевать ради нас против янки. Подумай о том, какая это будет победа. А если мы пойдем с ними, мы разбогатеем. Золото и серебро только и ждут того, чтобы мы набили ими свои карманы!

Мрачная улыбка появилась на лице лейтенанта.

— Золото и серебро! Это единственное, к чему ты проявляешь интерес с тех пор, как мы вышли из Сан-Антонио, Хатчет. Тебе нет никакого дела ни до Техаса, ни до Конфедерации.

— Ты прав, Оверстрит, — лицо Хатчета скривилось. — Я не слышал, как играет оркестр и как дурак Сибли толкует о победе. Я слышал лишь звон золота в моих карманах. Там, где идет война, идет и грабеж, и я хочу получить свое. Если бы не ты, Оверстрит, я получил бы его! — Жадно сверкнув глазами, он закончил: — Я иду с Боуденом.

Вокруг собрались все солдаты, глядя на Хатчета и Корбелла, поднявших свои карабины.

— Бросьте оружие! — рявкнул Хатчет. — Предупреждаю, что убью любого, кто не бросит.

Послышалось поспешное лязганье стали о камни.

— Мы уходим отсюда, чтобы встать на сторону победителей, — сказал он, выпрямившись в седле. — Золота хватит на всех. Кто идет с нами?

Единственным ответом ему были проклятия на испанском, которые изрыгал Васкес, гневно глядя на дезертиров.

— Как насчет вас, янки? — спросил Корбелл. — Цвет ваших штанов не имеет здесь значения.

Один из северян вышел вперед. Корбелл махнул ему, чтобы тот взял лошадь и оружие. Пэйс закричал, приказывая вернуться, но солдат в голубой шинели не остановился.

Хатчет снова перевел на лейтенанта полный ненависти взгляд.

— Осталось одно маленькое дельце, прежде чем мы уйдем отсюда. Мой давний должок тебе, Оверстрит. Однажды я промахнулся…

Он поднял ружье. Дыхание Оверстрита остановилось, и он застыл, не в силах двинуться с места. Глаза сами собой закрылись, страх сжал горло.

В следующую секунду у него в ушах прозвучал грохот выстрела, но удара пули он не почувствовал. Лейтенант открыл глаза и увидел, как Хатчет согнулся пополам, а затем вывалился из седла, свесившись вниз головой — ноги его застряли в стременах. Испуганная лошадь перепрыгнула дышло и в панике кинулась прочь, волоча всадника по камням. Но Хатчет уже не почувствовал этого, потому что был мертв, еще не коснувшись земли.

Оверстрит резко повернулся. Между фургонов стояла Линда Шафтер, сжимая в руках дымящийся карабин. Карабин Сэмми Мак-Гаффина, о котором Хатчет позабыл.

Не стихло еще в горах эхо выстрела, как Корбелл поспешно выпустил в толпу пулю и погнал лошадь прочь. Рука Элайи Васкеса совершила едва уловимое движение. В следующую секунду Корбелл наклонился назад и выпал из седла. Из его горла торчал острый нож темнокожего солдата.

Поддавшись внезапной панике, дезертир-янки пришпорил коня. Вслед ему щелкнул выстрел. Лошадь под ним упала. Солдат в голубой шинели покатился по камням, затем вскочил на ноги и бросился бежать.

Капитан Пэйс поймал быстро движущуюся фигуру в прицел карабина и нажал курок. Неуклюже взмахнув руками, солдат упал и застыл без движения, пальцы его судорожно сжались в дюйме от скрюченного тела мертвого индейца.

Пуля, пущенная Корбеллом, попала в солдата Конфедерации. Оверстрит опустился рядом с ним на колени, но обнаружил, что уже слишком поздно что-либо делать. Четыре человека были мертвы — и все произошло за считанные секунды. С горящими глазами Оверстрит отвернулся от ужасного зрелища, ища взглядом Линду Шафтер. Он подошел к ней.

Девушка стояла на том же месте, глаза ее блестели от слез. Лейтенант обнял ее и почувствовал, как ее дрожащие руки сжались у него на спине. Линда спрятала лицо у него на груди и разрыдалась, давая выход своему потрясению. Оверстрит стоял, крепко прижимая ее к себе и испытывая в этот момент странное умиротворение.

Наблюдая за суетой, внезапно охватившей лагерь, Оверстрит почувствовал прикосновение теплой маленькой ладони к своей руке. Рядом с ним стояла Линда. Она ничего не сказала, даже не подняла на него глаз, но он чувствовал исходящие от нее понимание и поддержку.

К ним подошел капитан Пэйс.

— В какой-то степени, лейтенант, я почти сожалею, что так получилось. Вы мой враг. Но я считаю, что вы заслуживаете лучшего.

Оверстрит благодарно кивнул.

— Все сделано, сэр, — подбегая, доложил Уиллер.

— Тогда возьмите лошадей и мулов и перегоните их вон в тот овраг. Заберите с собой всех раненых. И мисс Шафтер.

Девушка схватила Оверстрита за руку, глаза ее расширились от внезапной догадки.

— Майлз, — закричала она, — что ты собираешься сделать?

— Я подожду, пока вы все будете в безопасности, — ответил он, старательно избегая ее взгляда. — Затем я подожгу порох. После этого я тоже приду в овраг… если смогу.

Девушка продолжала крепко держать его за руку.

— Ты не сможешь сделать это, Майлз… Майлз!

Оверстрит повернулся к Пэйсу.

— Ради Бога, капитан, заберите ее с собой!

Он прислонился к фургону, закрыв глаза и прислушиваясь к крикам солдат, уводящих животных, к стуку копыт, рыданию девушки.

Затем он остался один — последний человек, стоявший возле фургонов. Девять фургонов с оружием, с помощью которых можно было присоединить Нью-Мексико к Конфедерации. На Оверстрита внезапно нахлынули, сжимая горло, мечты, горькие и безнадежные, которым не суждено было сбыться. Отбросив их, он достал из кобуры кольт и направил его на черную полоску пороха, которая вела к бочонку, поставленному под один из самых нагруженных фургонов.

Он услышал леденящие кровь крики команчей, которые снова пошли в атаку. Видя внезапный отход отряда, они решили, что обоз достался им. Оверстрит закрыл глаза и нажал на курок. Пистолет подпрыгнул в его руке. У его ног вспыхнуло пламя. Желтый огненный шар метнулся по извилистой полоске черного пороха, отмечая темным дымом свой след. И тогда Оверстрит повернулся и бросился бежать так быстро, насколько могли нести его ноги. В его ушах смешались вопли индейцев, шипение горящего пороха, тревожные крики солдат, ожидавших его в овраге. Овраг был в сотне футов впереди него, в семидесяти пяти, в пятидесяти…

Жуткий взрыв, раздавшийся за спиной лейтенанта, сбил его с ног, словно рука великана. Он вскочил и побежал снова — только для того, чтобы быть сбитым опять. Помогая себе руками, он прополз на коленях последние несколько футов, оставшихся до оврага, и перевалился через край.

Оглянувшись назад, он увидел, что в центр взрыва попали несколько индейцев. Торговец Боуден лежал на земле в сотне ярдов от кольца фургонов — его лошадь упала, и толстяк пытался отползти в сторону.

Огонь перекидывался от одного фургона к другому, могучий рев взрывающегося пороха сотрясал землю, языки пламени взметались высоко в небо. Оторвавшееся колесо одного из фургонов взлетело вверх и, упав на землю, покатилось в сторону оврага. Повсюду клубился черный дым.

Наконец весь порох был взорван. Огромные облака черного дыма медленно уплывали прочь. От потрескивающего пламени, которое пожирало остатки фургонов, поднимались тонкие струйки бледно-серого дыма. Вскоре и он развеялся, оставив лишь тлеющий пепел, там и сям сгоревшие остатки осей или дышло, торчащее в небо, словно обломанный черный палец.

Оверстрит поморгал, пытаясь избавиться от рези в глазах и глотая последние остатки великой мечты. Линда Шафтер держала его за руку.

— Мне очень жаль, Майлз, — прошептала она.

Он услышал, как кто-то просит воды. Это был знакомый голос, заставивший его резко обернуться. Сэмми Мак-Гаффин!

— Пожалуйста, — снова проговорил мальчик слабым голосом. — Я сух как порох. Кто-нибудь может дать мне стакан воды?

Внезапная радость за Сэмми заслонила глубокую печаль в душе Оверстрита.

— Очнулся! — взволнованно воскликнул он.

Линда кивнула.

— Да, Майлз. Он начал приходить в себя еще до того, как мы покинули фургоны. Боль, терзавшая его столько времени, утихла.

— Как вы этого добились? Что вы делали?

Темные глаза девушки устремились на него.

— Единственное, что мне оставалось. Я молилась за него, Майлз.

Его глаза повлажнели прежде, чем он успел сморгнуть.

— Я рад, что вы делали это, Линда. Я рад, что вы молились.

Оставшиеся в живых команчи снова собирались в группы неподалеку от тлеющих фургонов. Теперь их было гораздо меньше, чем утром. В свой бинокль Оверстрит наблюдал, как они жестикулируют и спорят между собой. Затем Боуден отделился от них и поскакал к оврагу. С ним отправились двое из троих индейцев, которые были с ним на переговорах у подножия горы.

За сто пятьдесят ярдов до оврага Боуден натянул поводья. Его лошадь явно хромала, и Боудену не удавалось сидеть в седле ровно.

— Оверстрит! — прокричал он. — Мне нужен только ты. Выходи, а остальные могут быть свободны.

Паника вспыхнула в глазах Линды. Капрал Уиллер подскочил к Оверстриту.

— Не делайте этого, сэр! — взмолился он. — Боуден лжет. Он прирежет вас, а потом — в любом случае — прикончит и нас.

Лейтенант сжал кулаки. Страх охватил его. Он попытался справиться с ним, но страх оставался, прячась в темных углах его души, леденя кровь и заставляя дрожать ноги.

— Это обещание, Боуден? — хрипло крикнул он. — Ты не причинишь вреда остальным людям?

— Я даю тебе слово, — прокричал Боуден в ответ. — Выходи, и я уведу индейцев.

Страх все еще владел им, и Оверстрит медлил. Затем, из далекого прошлого, он снова услышал голос отца, повторяющего слова, которые лейтенант слышал много лет назад и вспомнил только сейчас: «Нет смысла ожидать, что Бог даст тебе возможность жить вечно, сынок. Но если человек верит в Него, он сможет умереть с миром в душе».

Внезапно Майлз Оверстрит страстно захотел поверить снова, как верил много лет назад. Страх отступил. Дрожь прекратилась. Лейтенант повернулся лицом к своим солдатам, сглотнул комок в горле и заговорил с ними ровным голосом:

— Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Все это время я ненавидел вас, во всяком случае, большинство из вас. Я считал вас негодяями, отбросами бригады Сибли. Сотни раз я желал, чтобы вы все умерли. Но теперь я даже рад, что все так случилось. Негодяев и трусов больше нет. Остались только храбрые люди. И что бы ни случилось со мной, я хочу, чтобы вы знали: я горжусь, что мне довелось командовать вами! Это большая честь для меня — служить с такими солдатами.

Затем Оверстрит повернулся к Линде и взял ее руку. Он поцеловал ее мокрую от слез щеку, дрожащие губы, а затем мягко отстранил девушку от себя.

— Молись за меня, Линда, — сказал он тихо. — Молись за меня.

Он бросил свой карабин на землю и отстегнул кобуру кольта. Потом выбрался из оврага и направился к Боудену, твердо ступая и распрямив плечи.

Голос отца продолжал звучать у него в голове: «Да, пусть я иду по долине смерти, но я не боюсь дьявола… не боюсь дьявола».

Он вгляделся в каменные лица команчей, потом перевел взгляд на Боудена. Одежда торговца была разорвана, он весь был покрыт царапинами, оставшимися после того, как ударной волной его швырнуло на землю. Полосы засохшей крови исчертили обрюзгшее заросшее бородой лицо. Палец Боудена дрожал, лежа на спусковом крючке длинноствольного мушкета. Глаза его горели ненавистью.

Торговец пробормотал что-то нечленораздельное и начал поднимать оружие.

Тогда лейтенант остановился и встал навытяжку по стойке «смирно». Серый животный страх снова попытался выбраться из темных уголков его души, но Оверстрит заставил себя слушать голос своего отца. «Не боюсь дьявола… не боюсь дьявола…»

Боуден приложил мушкет к плечу и нажал курок. Ничего не произошло. Он снова и снова пытался выстрелить, изрыгая проклятья и отчаянно колотя по прикладу кулаком. Видимо, оружие было повреждено при взрыве. Торговец швырнул мушкет на землю, и лицо его исказилось яростью.

Индейцы наблюдали за этим в каменном молчании, пока Боуден не прекратил ругаться. Затем один из них вытащил из-за пояса длинный нож и вручил его торговцу. Оверстрит не мог слышать слов, которые краснокожий прошептал Боудену, но понял их смысл. Ружье против безоружного человека — недостойно для мужественного человека. Борьба один на один, чтобы острое лезвие вонзилось в сердце врага — вот как поступают истинные мужчины.

Но Боуден отшатнулся от ножа, и Оверстрит заметил страх, промелькнувший на его лице. Он заметил и то, что индейцы тоже увидели этот страх и отступили от торговца. Индейцам присуще врожденное уважение к мужеству и стойкое презрение к трусости.

Боуден понял свою ошибку. Дрожащими руками он выхватил копье у одного из команчей. Зажав его под мышкой и злобно пришпорив лошадь, торговец бросился к офицеру. Майлз Оверстрит стоял неподвижно, наблюдая, как оперенное копье стремительно движется прямо ему в сердце. Он опустился на одно колено и увидел торжество на свирепом лице Боудена.

Когда лошадь оказалась почти над ним, лейтенант бросился вперед и плашмя упал на землю. Боуден слишком поздно увидел его движение. Острие копья на полной скорости вошло в камни. Реакция торговца была слишком замедленной. Не успев отпустить копье, он свалился с лошади, словно на ходу налетел на низко растущую ветвь дерева.

Оверстрит вскочил на ноги и бросился к копью. Он обнаружил, что копье сломано. Тогда он схватил длинный обломок древка. Боуден в отчаянии потянулся к острию копья. В следующую секунду толстяк снова был на ногах, держа острие словно нож. Его губы растянулись, обнажив почерневшие зубы, и он казался диким зверем, намеревающимся во что бы то ни стало убить свою жертву Однако в покрасневших глазах Оверстрит видел страх. И тогда его собственный страх исчез, как исчезает смытый волной песок.

Боуден стремительно приближался, держа обломок копья перед собой. Оверстрит перехватил древко и протаранил им мягкий живот торговца. Услышав, как тот резко выдохнул, он прыгнул вперед, чтобы усилить свое преимущество. Схватив левую руку Боудена в попытке отклонить острие, целившееся ему в горло, лейтенант изо всех сил вжал древко в ребра торговца. Но толстый слой жира поглотил удар, словно подушка.

Взревев, как медведь, Боуден рванулся вперед. Оверстрит споткнулся и упал на спину. Боуден нырнул за ним и резко ткнул копьем вниз, однако Оверстриту удалось откатиться в сторону. Острие задело его правое плечо и проделало дыру в серой шинели. В следующую секунду лейтенант подобрал под себя колени и что было сил пнул Боудена. Он почувствовал, как каблуки его сапог впечатались в мягкую плоть. Дернувшись, Боуден грязно выругался.

Лейтенант снова перекатился в сторону, вскочил на ноги и бросился на торговца. Его пальцы сжали острие копья, дернули на себя — и Боуден, отшатнувшись, упал на спину. Оверстрит наступил коленом на его правую руку, раздавливая плоть об острые камни. Завопив от боли, Боуден отпустил копье. Оверстрит схватил копье обеими руками и, навалившись всем телом, вонзил его в грудь противника.

Потом он поднялся на ноги и отвернулся, чувствуя, что желудок словно завязали в тугой узел. Два индейца смерили долгим взглядом корчившегося на земле торговца, жалобно скулившего в ожидании смерти, которая окутывала его тяжелой серой пеленой. Они посмотрели на Оверстрита, затем повернули лошадей и двинулись на восток. Лейтенант стоял, глядя им вслед, пока весь отряд не скрылся за горами. У него возникла твердая уверенность, что индейцы не вернутся. Тогда он обернулся и пошел назад к оврагу, и заходящее солнце бросало на его лицо красный отблеск.

Степь, настолько голая и лишенная каких бы то ни было опознавательных знаков, что для удобства перемещения европейцам в прошлые века пришлось ставить метки — огромные столбы. — Примеч. переводчика.