Моя история кому-то покажется несвязной. Но мир, в котором я жила и который описала, сам по себе был очень запутанный. Чтобы понять, нужно очутиться на моем месте. А я никому такого не желаю. Эта книга — попытка передать мое тотальное смятение и значительность горя, причиненного мне и моей семье.

Для меня эта история не являлась цепочкой событий. Даже после освобождения многое выглядит фрагментарным и неясным. Не без посторонней помощи я поняла, что мой взгляд на вещи незауряден. Я не обычный рассказчик… Я — это я… Мой опыт уникален. Да, иногда я хожу по касательной, но так устроены мои мозги. Если вам требуется более четкое изложение, давайте встретимся лет через десять, когда у меня все уложится в голове.

Джейси Ли Дюгард, 11 лет

Давайте проясним ситуацию! Меня зовут Джейси Ли Дюгард. В одиннадцать лет меня похитил незнакомец. Восемнадцать лет он держал меня на заднем дворе дома и не разрешал называть свое имя. Итак, вот мой рассказ о том, как один роковой день в июне 1991 года навсегда изменил мою жизнь.

Я решила написать книгу по двум причинам. Первая: Филлип Гарридо полагает, что никто не должен узнать, как он обошелся с одной маленькой девочкой… Со мной. Он также считает, что не несет ответственности за свои поступки. Я думаю иначе. Я собираюсь рассказать всему миру, что он и его жена Нэнси делали на заднем дворе. Я не стыжусь того, что произошло, и я более не намерена хранить тайны Филлипа Гарридо, укравшего мою жизнь. Ту жизнь, которую мне следовало прожить с семьей.

Я также пишу эту книгу в надежде, что она поможет тем, кто оказался в трудной ситуации. В любой трудной ситуации. Люди ужасаются, когда кого-то похищают, но мало кто обращает внимание на взрослых и детей, живущих в скорбных условиях. Моя задача — побудить людей бить тревогу, когда рядом что-то неладно. В нашем мире редко кому удается громко заявить о чем-то. А если и удается, то оказывается, никто не услышал. Надеюсь, общество изменит отношение к тем, кто хочет что-то сказать. Я — не единственный ребенок, пострадавший из-за безумного взрослого. Уверена, существуют семьи, внешне безупречные. Но если копнуть глубже, изумишься открывшейся бездне.

Многим затаиться в выстроенном собственными руками «заднем дворе» кажется проще и безопасней, чем выйти наружу. Но выйти следует, чтобы спасти человека или семью, которые не в состоянии помочь себе сами.

Возьмите мой случай: двое полицейских из Беркли заметили что-то подозрительное и заговорили об этом. Даже если бы их подозрения не подтвердились, они все равно поступили правильно. Я всегда буду благодарна им за это.

Прежде каждый день для меня был днем борьбы. Теперь, после восемнадцати лет стресса, жестокости, одиночества, скуки, совершенно одинаковых дней, я впервые с нетерпением жду завтра. Теперь я точно знаю — можно перенести тяжелейшие ситуации и выжить. И не просто выжить, но сохранить себя. Я сделала это. История учит, что даже когда надежда должна была бы уже умереть, она все равно теплится в сердцах людей.

Мне 2 года

Т. С. Элиот писал: «Я сердцу велел быть покойным и ждать без надежды; надежда ведь тоже обманет». Мои вера и надежда были обращены не к тем людям, но все же они есть во мне и по сей день.

Жизнь слишком коротка, чтобы размышлять о том, чего не имеешь. У меня были девочки, дающие мне силу, и кошки, греющие меня по ночам. Даже если в мире есть только один человек или вещь, за которые можно быть благодарным, этого уже достаточно.

Да, я не сомневаюсь: мне повезло. Я бы не выдержала все испытания без веры, что однажды мое существование наполнится смыслом. Испытания важны. Важно прожить каждый день полной жизнью, что бы она тебе ни готовила.

Мне восемь лет. Я сержусь Первый снеговик

Сегодня обычное утро понедельника, 10 июня 1991 года. Я проснулась рано и жду, что мама перед уходом на работу поцелует меня на прощание. Вчера вечером я ей напомнила об этом.

Итак, я лежу в постели и жду. Слышу, как закрылась входная дверь — мама ушла. Она забыла. Теперь я смогу обнять и поцеловать ее только вечером. Я еще немного понежилась, пока не зазвонил будильник. Встав, я обнаружила, что нет колечка, купленного накануне на ярмарке. Проклятие! Я хотела надеть его сегодня в школу. Поискала в постели. Тщетно. Если я еще провожусь, то опоздаю на автобус, и Карл, мой отчим, разозлится, потому что тогда ему придется меня везти. Он и так думает, что я безалаберная — и ищет повод, чтобы снова услать меня из дома.

Я прекращаю поиск и решаю надеть кольцо, подаренное мамой четыре года назад на семилетие, еще до того, как она встретила Карла. Я редко ношу его: мой одиннадцатилетний палец великоват для колечка. Оно серебряное, маленькое и изящное, в форме бабочки, похоже на родимое пятно на моем правом предплечье почти на уровне локтя. В центре бабочки — крошечный бриллиантик. Я пытаюсь протиснуть кольцо на безымянный палец, но оно застревает. Ладно, пусть будет мизинец. Мой сегодняшний наряд — розовые легинсы, любимый джемпер с котенком и сверху розовая ветровка. Прежде чем покинуть дом, заглядываю к малышке сестре. Вечером мама меняла белье сестренке, а я помогала, застилала постель. Я снова и снова пробую убедить маму, что мне нужна собака. Но она снова и снова повторяет «нет». А мне очень-очень хочется собаку. Вниз по улице в одном доме есть щенки, и при каждом удобном случае я бегаю туда и играю с ними сквозь забор. И почему мне нельзя иметь собаку? Мы писали сочинение в школе «У меня есть мечта». Я написала про собаку. Я бы назвала пса Бадди, и он всюду ходил бы за мной, выделывал всякие штуки и любил бы меня больше всех. Я очень надеюсь, что когда-нибудь мама разрешит мне собаку.

Вчера я показала полуторагодовалой сестренке, как можно высоко-высоко прыгать в кроватке. Она так хохотала. Мне нравится ее смешить. Я заглядываю к малышке, вижу, что она еще спит, и тихонечко выхожу.

Меня чуть подташнивает. Сначала я решаю сказать Карлу, что мне нездоровится и я не могу идти в школу, но передумываю. Не хочу с ним спорить и оставаться дома целый день. Я и в школу отправляюсь с облегчением, потому что это избавляет от его нотаций. Может, съесть что-нибудь? Я иду в кухню приготовить завтрак и ленч. Останавливаюсь на овсяных хлопьях, персиках и сливках. Часы на микроволновке показывают 6.30. Значит, скоро подниматься на холм, чтобы не пропустить автобус. Я быстро ем хлопья. Хорошо, что Карла нет в кухне и он не видит, как я расправляюсь с едой. Он и так считает, что у меня за столом зверские манеры, и не упускает случая напомнить мне об этом.

Как-то раз ему не понравилось мое поведение за обедом, и он заставил меня есть в ванной комнате перед зеркалом. Не думаю, что он поступил бы так с собственным ребенком. Я просто не понимаю, почему он меня не любит. С собой я беру сэндвич с ореховым маслом и джемом, добавляю яблоко и пакетик сока. Еще раз проверяю, не проснулась ли Шейна, но она спит, и я ухожу, не попрощавшись с ней. Карла я так и не повстречала. Наверное, он вышел куда-нибудь, так как обычно он дома смотрит телевизор. На террасе снаружи мой кот, Обезьян. Бабушка Нинни подарила его перед нашим отъездом в Тахо. Обезьян — черный манкс, и это значит, что он без хвоста. Я хотела назвать его Сапфиром за голубые глаза, но Карл решил, что Сапфир — дурацкое имя, и просто начал звать кота Обезьян. Сначала меня это страшно раздражало, и я продолжала именовать кота Сапфиром, но, когда он вырос, имя Сапфир действительно ему не шло, и я смирилась с Обезьяном. Интересно, что вот таким образом можно привыкнуть к чему-нибудь. Обезьян в основном обитает на улице, но на ночь я беру его с собой спать. Мне не хочется оставлять его на улице, потому что Бриджет, мамину кошку, съел какой-то зверь, когда мы переехали сюда, в Тахо. Это было ужасно: мы искали ее день за днем, а потом я наткнулась на то, что от нее осталось — немного шерсти. Печально. Обезьяна, скорее всего, рано оторвали от матери, потому что он обожает нежиться на моем ворсистом одеяле — наверное, думает, что я — его мама.

Я, Обезьян и Багси

На террасе я приветствую его, он мяукает, прося еды, и я даю ему горстку кошачьего корма. Я также вынесла морковку для Багси, черно-белого карликового кролика, который не такой уж и маленький. Багси уже был у Карла, когда мы познакомились несколько лет тому назад. Багси любит фруктовое мороженое со вкусом винограда. Чистить клетку — моя обязанность, не самая любимая. Он много гадит. Как-то я прочла в книге, что кролики за ночь съедают одну какашку. Интересно, что порой животные делают вещи, которые, на взгляд людей, бессмысленны. Но, думаю, им это зачем-то нужно. Но вот зачем — ума не приложу.

Я выхожу из передней двери к длинному настилу и ступенькам. Наш дом в Тахо напоминает мне лыжную станцию. Он расположен у подножия холма. Мы здесь с сентября прошлого года. Раньше мы жили в округе Ориндж. К нам в дом залезли, и мама с Карлом решили, что безопасней переехать в Тахо. Теперь мы живем в небольшом городке.

Я выросла в Анахайме, Калифорния. Я всегда считала, что когда мы съехались с Карлом, он убедил маму, что мне пора уже начинать ходить в школу самой. Моей маме не слишком нравилась эта идея, но она рано уезжала на работу и не могла подвозить меня в школу. Так что подвозил Карл. Карл иногда это делал, а иногда нет, и я добиралась пешком. Они дали мне ключ от квартиры, и это был первый год, когда я самостоятельно посещала школу.

Однажды я возвращалась из Лэмпсонской начальной школы, где училась в четвертом классе. Компания парней в машине начала кричать мне и призывно махать руками. Я пряталась в кустах, пока они не уехали, а затем помчалась домой и заперла дверь за собой. После я боялась ходить домой из школы и торопилась изо всех сил. Изредка мама или Карл забирали меня. Мне это нравилось. Тахо совсем не похож на Анахайм. Я могу здесь кататься на велосипеде где угодно и совсем ничего не боюсь.

Дом в Тахо зимой

Тут по соседству есть собака Нинья. Она по настроению сопровождает меня на холм по утрам. Я так хочу собственную собаку, которая всегда поднималась бы со мной по склону и ждала меня и встречала после школы. Нинья предпочитает мне Карла и гуляет с ним по выходным.

Сегодня я надеялась, что Нинья пойдет со мной, но ее не было. Я покричала Карлу, что уже пошла на горку. Он не показывается и не отвечает, но его фургон стоит рядом с гаражом. Отчим, наверное, возится с ним. Я начинаю подъем по правой стороне холма, а на изгибе беру левее. До летних каникул осталась неделя. У меня планы вместе со школьной подругой Шоуни поработать на ранчо. Она без ума от лошадей и рисует их для меня. Я люблю ее рисунки. Как-то она взяла меня на пробную объездку, и мне очень понравилось. Она классная наездница. Раньше она жила с мамой на ранчо, а теперь живет в квартире в миле от меня со своей бабушкой. Наши планы волнуют меня. Я хочу быть такой же наездницей, как Шоуни. Правда, еще надо спросить разрешения у Карла и мамы. Но я надеюсь, что именно это они позволят попробовать. Карл всегда говорит, что мне нужно больше нагрузки и учиться ответственности. А где же учиться, если не на летней работе? Во всяком случае, я так ему это преподнесу — посмотрим, что он скажет. У сестры Карла, моей новой тетушки М., есть две лошади. Кобыла и ее жеребеночек. Я с удовольствием хожу к ней в гости. Она просто прекрасно ко мне относится в сравнении с Карлом и его матерью В. М. обращается со мной как любящий человек. Она позволяет сидеть с ней на лошади, и мы ездим вкруг арены. Это так замечательно! У нее есть забавный кокер-спаниель, очень игривый.

Когда я жила в округе Ориндж, я брала уроки джаза. Мне они не нравились, я хотела заниматься балетом. Но когда мама пошла меня записывать, оказалось, что класс уже полон, и я пошла на джаз. Я робею, выступление перед публикой — нелегкое для меня испытание. Мы переехали в Тахо накануне финального концерта. Слава богу! Думаю, что я перед публикой спутала бы все на свете.

Когда мы переехали в Тахо и когда я пошла в школу, я вступила в девичью скаутскую организацию. Это опять было не моей идеей. Заводить друзей нелегко, но некоторые из скаутов учились со мной, так что мне было легче. Жаль, что я слишком робкая. Я обычно общаюсь с Шоуни, хотя она не в моей скаутской группе. Девочки все симпатичные, и мне нравится заниматься совместными делами и продавать печенье. У меня не очень получается ходить по незнакомым домам и предлагать купить выпечку девочек-скаутов, зато у меня хорошо получается поедать это самое печенье. Любимое — самоанское и тонкое мятное. Когда подходит моя очередь продавать печенье, я стучусь в дверь, а напарница заводит разговор. Преодолею ли я когда-нибудь робость? Наш класс едет в аквапарк в последнюю неделю учебного года. Я хочу поехать и повеселиться, но мое тело меняется, и это заботит меня. Я уже пыталась поговорить с мамой насчет бритья подмышек и ног. Я смущаюсь при мысли, что эти волосы увидят, но не знаю, как начать разговор. Надо что-то придумать: поездка состоится уже через несколько дней.

Поднимаясь в горку к школьному автобусу этим прохладным июньским днем, я думаю о том, что жизнь моя точно идет под чью-то диктовку. Когда я играю со своими куклами Барби, я заставляю их делать то, что я хочу. Я чувствую, что моя жизнь тоже кем-то планируется, и в этот день я чувствую себя как кукла на ниточках и не представляю, кто за них дергает.

Я подхожу к той части холма, где меня учили переходить через дорогу и Карл и мама, когда было решено, что я буду подниматься на автобусную остановку, чтобы попасть на школьный автобус. Здесь меня видно из подъезжающих машин, и я тоже вижу их. Переходя дорогу у поворота, я мечтаю о лете. Я шагаю по обочине, посыпанной гравием. Слева от меня кусты. Я слышу шум позади себя. Я оборачиваюсь, ожидая, что машина проедет по другой стороне дороги, двигаясь вверх по холму, но, к моему удивлению, она притормаживает рядом. Мои мысли так спутались, что я не сумела отметить необычное поведение водителя. Он открыл окно, и я остановилась. Мужчина немного высунулся из машины и спрашивает у меня дорогу. Его рука так быстро вылетает из окна, что я едва замечаю в ней какой-то черный предмет. Трескучий звук, и меня словно парализует. Я неуверенно пячусь: страх стирает все чувства, кроме одного — необходимости убраться отсюда. Дверь машины открывается, я падаю на землю и на руках отползаю назад, к спасительным кустам, чтобы спрятаться в кустах от человека, который приближается. Моя рука натыкается на что-то твердое, похожее на палку. Что это? Неважно, но я должна это схватить. Кто-то тащит меня, и я чувствую, что меня поднимают. Мои конечности тяжелеют — они весят целую тонну. Я пытаюсь вырваться. Парализующее ощущение возвращается, сопровождаемое странным звуком электрического разряда. Почему-то я не в состоянии сопротивляться. Не понимаю, почему тело отказывается подчиняться. Я намочила в штанишки. Странно, но мне не стыдно.

Кричу: «Нет, нет, нет!» Мой голос кажется мне самой грубым. Странный человек заталкивает меня на заднее сиденье, а потом на пол автомобиля. Не могу сконцентрироваться. Не понимаю, что происходит. Хочу домой. Хочу залезть в постель. Хочу играть с сестренкой. Хочу к мамочке. Хочу, чтобы время потекло вспять и дало мне возможность это изменить.

На меня набрасывают одеяло и сверху кладут что-то тяжелое. Мне тяжело дышать. Слышу голоса, но они приглушены. Машина едет, и я хочу из нее выбраться. Я извиваюсь и верчусь, но что-то пригвождает меня к полу. Я начинаю испытывать неловкость из-за того, что не могу контролировать мочевой пузырь, хочу встать и пойти домой. Понимаю, что у меня непорядок в мыслях. Знаю, что со мной происходит какая-то чушь, но не знаю, что с этим делать. Испуг, беспомощность, тошнота. У меня рвотные спазмы, но я боюсь, что задохнусь, и я подавляю их. Что-то подсказывает, что мне не помогут. Очень жарко, кожа будто горит огнем. Пожалуйста, ну пожалуйста, уберите это одеяло — я не могу дышать! Я будто бы кричу, но голос словно сохнет, и я не издаю звуков. Теряю сознание.

Когда прихожу в себя, слышу голоса. Машина остановилась. Где мы? Два голоса. Один мужской, а второй тихий и приглушенный. Одеяло все еще сверху, но груз с него убрали. Дверь машины открывается и тут же захлопывается. Наконец-то одеяло убирают с моего лица, и я вижу, что человек, сидевший на заднем сиденье, теперь впереди, но лица не разглядеть. Фигура невелика, возможно, это женщина. Мужчина, втащивший меня в машину, предлагает попить. Мне жарко, и рот совсем пересох. Он говорит, что у него есть чистая соломинка, так что мне не следует беспокоиться по поводу микробов. Я очень благодарна за питье, мой рот так высох, будто я кричала долгое время, но не помню, чтобы я кричала. Внезапно мужчина засмеялся. Он говорит, что не верится, как все обошлось. Хочу сказать ему, чтобы меня отпустили домой, но я напугана и боюсь рассердить его. Что мне делать? Не знаю. Но как бы я хотела знать. Мне страшно. Хочу уснуть и забыть о происходящем. Почему это происходит? Кто эти люди и что им нужно от меня?

Размышления

Вернувшись назад, в мир, я обнаружила в себе тягу к коллекционированию сосновых шишек. Я прошу знакомых, которые куда-то отправляются, привезти мне шишку. У меня есть шишки из Лейк-Плэсида, Мэйна и Орегона. В конце концов мы вместе с моим доктором поняли, откуда эта одержимость. Сосновая шишка — последний предмет, которого я касалась перед тем, как Филлип увез меня.

Твердая и шершавая шишка — последнее воспоминание о свободе перед восемнадцатилетним пленом.

У меня кружится голова. Похоже, я спала. Когда проснулась, машина снова остановилась. Все еще день. Мужчина говорит другому пассажиру, что мы дома, а затем что-то шепчет, но не разберу. Я не вижу другого пассажира, но слышу, как кто-то выходит из автомобиля. Мужчина, схвативший меня, предупреждает, чтобы я вела себя тихо, тогда мне не причинят вреда. Он говорит, что я должна вести себя очень спокойно, иначе раздразню агрессивных собак. Я не хочу делать ничего, что бы могло разозлить его либо его собак. Он кажется мне крупным. Он говорит, что отведет меня в дом и велит мне молчать. Он набрасывает одеяло мне на голову и ведет куда-то. Твержу себе, что сплю и скоро проснусь. Мама обнимет меня и скажет, что все это было ночным кошмаром. Но на самом деле это реальность, через которую мне надо пройти. Не помню ни одного кошмара, который был бы настолько правдив.

Внутри дома мужчина снимает с меня одеяло и велит сесть на плетеный диван. Это очень высокий человек. У него голубые глаза и каштановые волосы, которые начинают редеть на макушке. У него немного длинный нос, а кожа имеет бронзовый оттенок, как будто он слишком много времени проводит на солнце. Он не выглядит как злодей, он выглядит как вполне обычный человек, которых вы каждый день видите на улице. Но он не такой! Он не может… Или может? Он показывает мне черную штуковину с острыми металлическими концами. Он называет ее «оглушитель» и обещает применить его снова, если я попытаюсь удрать. Он включает его, и я снова слышу странный звук электрического разряда, который слышала ранее, когда мое тело перестало мне повиноваться. На диване, где я сижу, много кошачьей шерсти. Я поднимаю глаза и вижу кошку, сидящую на стиральной машине. Кошка похожа на персидскую, черепаховую, и тут есть еще одна — очень толстая, с мраморным оттенком. Я спрашиваю, могу ли я их погладить. Он отвечает, что могу, если они сами подойдут. Одна из них подходит, и я ее глажу. У нее шелковистая шерстка. Думаю, что эта кошка — единственная реальность, а все остальное — ночной кошмар. Но я внутри его. Человек велит мне идти за ним.

Возвращаясь к тем временам, я вспоминаю чувство ужаса. Мне было одиннадцать лет, совсем еще ребенок. Я была очень напугана и одинока. Я не знала, что мне предстояло испытать в течение восемнадцати лет, и если бы кто-то рассказал мне это, я бы ни за что не поверила. Я не представляла, что со мной будет. Что было у этого человека на уме, являлось для меня такой же загадкой, как иностранный язык. Я никогда ранее не подвергалась сексуальному насилию, и даже слов таких не знала. Все мои знания о сексе были взяты из кино или телевидения, а затем я переносила их на кукольные игры, когда укладывала Барби и Кена рядышком в кровать. Именно это у меня и считалось сексом. Глупо, правда? Но так и было. Моя тетушка Тина рассказывала, что однажды я у нее спросила, откуда берутся дети, и она мне объяснила. Не помню, чтобы я у нее об этом спрашивала, так же как и не помню ее ответ. Даже если бы я поняла или помнила ее ответ, я все равно не была готова к тому, что делал со мной Филлип. Никакая подготовка не помогла бы понять, как одно человеческое существо способно делать такое с другим человеческим существом, маленькой девочкой. И не понимаю этого до сих пор.

Я иду вслед за человеком. У меня нет выбора. Мне некуда бежать. Здесь негде спрятаться. Я не представляю, где нахожусь. Все перевернулось с ног на голову. Все, что я могу делать, — ждать, пока не придет мамочка и не найдет меня. Мне так хочется очутиться дома прямо сейчас. Я бы даже обрадовалась, если бы Карл, мой отчим, начал меня ругать. Все знакомое очень бы обрадовало меня. Все что угодно, только не находиться здесь с незнакомцем, который сделал мне больно своим оглушителем. Мы заходим в ванную комнату, он закрывает и запирает дверь. Душ включен, и он говорит, что мне нужно снять одежду. Я говорю «нет»! Почему он хочет, чтобы я сняла одежду? Я очень стесняюсь своего тела. Человек говорит, что, если я не разденусь, он сам меня разденет. От испуга я не могу пошевелиться, меня трясет, поэтому делаю самое легкое — просто стою. Он стягивает с меня штанишки и снимает кофту. Стою голая и очень смущаюсь. Он прячет всю мою одежду, обувь и рюкзачок в сумку. Он не замечает крошечного колечка у меня на мизинце. С облегчением думаю, что он и его тоже мог забрать.

Он раздевается, и я стараюсь на него не смотреть. Он спрашивает, видела ли я когда-нибудь голого мужчину, и я отрицательно мотаю головой. Я никогда не видела голых мужчин и не должна была их видеть. Незнакомец велит посмотреть на него. Я бросаю быстрый взгляд. Его половой орган такой смешной. Против своей воли я улыбаюсь, иногда у меня бывает нервный смех, я не хочу смеяться, это выходит само собой. Мужчина велит потрогать его. Он маленький и влажный. Мужчина говорит, что я должна сделать так, чтобы он вырос. В глубине души я считаю, что незнакомец — сумасшедший. Он самый странный и нелепый человек на земле! Я не хочу трогать член, но мужчина настаивает, и я беру его в руку. Он мягкий и бледнее, чем кожа вокруг.

Мужчина говорит, что этого достаточно, и велит встать под душ. Я не хочу, но он заталкивает меня и сам заходит следом. Он велит вымыться и дает мыло. Я бы хотела оказаться в своей постели, а не в душе с этим странным человеком. Делаю все, что он требует, не зная, что еще делать. Он спрашивает, брила ли я уже подмышки и лобок. Нет. Думаю, что этот человек хочет, чтобы я сделала то самое, о чем хотела спросить у мамы, но почему он заставляет меня делать это перед ним? Мы с классом собирались в аквапарк, и я намеревалась попросить разрешения побрить подмышки и ноги. Меня смущало, что другие увидят волосы на моем теле, но не знала, как объяснить это маме. Прошлым вечером я пошла к ней в спальню, чтобы задать свой «вопрос». В результате просто просидела у нее и ничего не спросила. Интересно, что бы ответила мама? Теперь я нахожусь рядом с незнакомцем, который сам задает странные вопросы, а я могу думать только о маме. Мама, должно быть, обеспокоена. Кто-нибудь сообщил ей, что меня забрал какой-то незнакомец? Как она найдет меня?

Мужчина бреет мои подмышки и ноги и собирается брить лобок. Зачем? Закончив, он говорит, чтобы я вышла из душа. Мне кажется, что я в ночном бреду и не могу им управлять. У меня капают слезы. Они горячие по сравнению с холодной кожей. Начинаю дрожать. Мне так холодно. Пытаюсь перестать плакать. Говорю себе, что должна быть стойкой. Похоже, моя жизнь мне больше не принадлежит. Мое тело тяжелеет, и мне хочется свернуться в клубок.

Происходящее не может быть правдой, говорю я себе, это только сон. Скоро я проснусь в своей постели. Мужчина протягивает полотенце. Я с радостью заворачиваюсь в него. Чувствую себя в тепле и безопасности. Хочу спрятать голову в полотенце. Чувство безопасности навевает воспоминания о том, как мама закутывала меня в полотенце после ванны. Мои внутренние шлюзы открываются, и беззвучные слезы превращаются в громкие рыдания.

Мужчина не знает, как реагировать. Говорит мне, чтобы я перестала плакать и успокоилась, он не собирается более ничего предпринимать. Мужчина обнимает меня. Я не хочу комфорта в объятиях этого ужасного человека, но здесь нет никого, кроме него, и я не без сопротивления затихаю рядом с ним. До этого времени я ни разу не плакала. Только про себя. Сейчас я ощущаю себя кроликом, которого успокаивает лев. Я так напугана. Слезы продолжают катиться по моим щекам, они теплые и увлажняют кожу. Но это опять молчаливые слезы. Человек что-то говорит, но я не слушаю. Человек снова говорит, но уже громче, и я начинаю бояться его громкого голоса. Делаю попытку вслушаться. Он говорит, что заберет меня куда-то еще, и я должна вести себя тихо, иначе попаду в беду, а если я буду вести себя как хорошая девочка, все будет прекрасно. Спрашиваю, можно ли надеть одежду. Он отвечает «нет» с усмешкой. Спрашиваю, когда я смогу пойти домой. Он отвечает, что пока не знает, но займется этим. Я говорю, что моя семья не из богатых, но она заплатит за меня выкуп. Он улыбается: «Неужели?» Говорю, что маме следует сообщить, где я нахожусь. Он молча смотрит на меня.

Я спускаюсь впереди него по маленькой лестнице к нижнему крыльцу. Он снова накинул на меня одеяло. Теперь на мне только полотенце и одеяло. У меня ничего нет: ни рюкзака, ни одежды, ни туфель. Все, что осталось — малюсенькое колечко бабочкой на мизинчике, что подарила мама. У меня ничего нет: лишь незнакомец да ноги, которыми я иду куда-то. Под ними — твердость бетона. Затем щекочущее прикосновение мокрой травы. Я не вижу ног: он ведет меня за шею, и я не могу опустить голову. Но я ощущаю землю и слышу поезд. Внушаю себе, что должна запомнить про поезд — когда меня найдут, я объясню, что меня держали неподалеку от места, где ходят поезда. Затем мои ноги ступают по палкам или небольшим веткам и грязи. Некоторые из них острые и колючие, кроме того, попадаются камешки, врезающиеся в ступни. Пытаюсь идти на цыпочках, но это тяжело, так как он шагает очень быстро. Камни остаются позади, под ногами снова твердый и холодный бетон. Открывается калитка или ворота, а потом закрывается за нами. Он возится с чем-то грохочущим и брякающим, похоже, с замком. Я вскользь думаю о том, где второй человек из машины. Под ступнями крохотная галька. Он советует мне быть аккуратнее, поскольку надо шагнуть на ступеньку впереди. Я ее не вижу и немного промахиваюсь, но он держит меня за руку, и я не падаю. На ступеньке грубый ковер. Не мягкий, домашний, а жесткий, уличный. Позади захлопывается дверь.

Он ведет меня дальше, в помещение. Затем мы входим в еще одну дверь. Он снимает одеяло с моей головы, и я вижу несколько одеял на полу. Очень похоже на то, как я спала, когда мы переехали к Карлу. Там была только одна спальня, и Карл предложил мне сделать «паллет» в гостиной. Он имел в виду, что на пол на рифленый матрас надо положить несколько одеял. Тут примерно то же самое, но без матраса. Мужчина говорит, что здесь я буду спать. Внезапно осознаю, как устала. Едва стою на ногах и дрожу от макушки до пальцев ног. Он говорит, что вернется и хочет, чтобы я осталась здесь и вела себя тихо. Он говорит, что дверь заперта, и напоминает о собаках снаружи, которые не любят нарушителей, а я буду нарушителем, если что. Он добавляет, что придется на меня надеть наручники, но они отделаны мехом, и мне не будет больно. Я отрицательно качаю головой и обещаю не пытаться убежать. Он говорит, что должен сделать это, поскольку еще не доверяет мне. Он велит завести руки за спину. Я продолжаю сидеть на полу. Он наклоняется и поворачивает меня так, чтобы надеть наручники. Я чувствую холод металла и прикосновение меха. Мне не нравится, что наручники давят на запястья. Он помогает мне лечь на бок. Лежать на боку с руками за спиной неудобно. Он говорит, что скоро вернется проведать меня и принесет еды. Затем он уходит, и я слышу, как он вешает замок на дверь. Слезы текут снова, сначала тихо, а потом беззвучные рыдания сотрясают мое тело. Я засыпаю.

Даже сегодня, когда я закрываю глаза и вспоминаю, у меня в ушах стоит звук этого замка. Я слышу скрип большой и массивной звуконепроницаемой двери, которая держит меня взаперти. При мыслях о том, сколько долгих часов я провела в этой комнате в одиночестве, где-то в животе возникает странное чувство.

Сейчас мне приходится бороться с чувством одиночества, даже когда я не одна. Думаю, оно возникло, когда Филлип поместил меня в ту комнату. Часы превращались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы и годы. Порой мне кажется, что я провела в одиночестве всю жизнь.

В последний год я достигла большой степени свободы. Время, проведенное с семьей, знакомство с новыми людьми и восстановление прежних дружеских связей стало мечтой, которая воплотилась в жизнь. Люди и животные помогают бороться с одиночеством. Я знаю, это идет у меня из головы, раз в действительности я не одинока, а оно возвращается. Я люблю побыть одна. Люблю читать, писать, играть с животными. Я даже не против иногда почувствовать себя одинокой: это шанс понять, кто я есть. Тем не менее мысли возвращаются к тем временам несвободы, и тогда мне хочется позвонить приятелю, сходить с кем-нибудь пообедать, в общем, побыть с людьми.

Я просыпаюсь одна в незнакомом месте. Не знаю, сколько времени проспала. Я пробуждаюсь в слезах, что странно, ибо мне никогда не снилось такого кошмара, который заставил бы проснуться в слезах. Я осознаю, что кошмар реален. Почему это происходит? Тело сковано и болит. Мысленно я хочу покинуть это место. Пытаюсь сесть, но наручники затрудняют подъем. Не очень ловко, но мне удается это сделать. Может быть, попробовать опять уснуть? Мысли заняты всем тем, что я должна была сделать в тот день. Что случилось, когда я не пришла в школу? Я попала в беду? Знает ли кто-нибудь, что произошло? Где моя мама? Она на работе? Она меня ищет? Видел ли Карл человека, что забрал меня с собой? Он отправил кого-то на розыски? Когда я смогу отправиться домой? Незнакомец отвезет меня? Эти вопросы вертятся в моем мозгу. Мысли все еще не обрели четкую форму. Не знаю, что делать. Хочу встать и убедиться, можно ли открыть первую дверь, чтобы посмотреть, что в другой комнате. Мне не удается сесть — постоянно падаю. Я так устала. Поворачиваюсь так, чтобы больше лежать на спине. Комната невелика. Моя домашняя кровать не поместилась бы сюда. Над моей импровизированной постелью есть окошко. Оно закрыто жалюзи и полотенцем, видно только немного света. Похоже на лунный. Как бы мне хотелось увидеть луну. Мы с мамой любили сидеть перед бабушкиным домом и смотреть на луну. Мы спорили о том, что красивее — полная луна или месяц. Я была за луну, мама — за месяц. Интересно, какая луна сегодня.

У меня чувство, словно меня держат здесь века. А сколько времени прошло на самом деле, час или больше? Не имею представления. В двух углах маленькой комнаты массивные высокие столы. Ножки утопают в ковре. На столах какое-то странное оборудование. Я не вижу верхние части, поскольку наручники не позволяют встать в полный рост. Оно массивное, и с моего угла видны скользящие ручки настройки. В стене, что отделяет эту комнату от другой, есть стекло. Стены из дерева, причем разные сорта дерева перемешаны, что создает многоцветную поверхность. Если я не ошибаюсь, это называется мозаичной отделкой. Хочу пощупать стену, но костяшка пальца едет вдоль стены. Она очень грубая, и, похоже, я занозила палец. Что же со мной будет? Мне неудобно. Я ворочаюсь с боку на бок. Мне хочется встать и пройтись. Ноги тяжелые, их начинает сводить. Я снова ложусь и засыпаю.

Полотенце на окне освещено солнцем. Когда я просыпаюсь, в комнате жарко — наверное, уже утро. Точно сказать не могу. Такая жара, что трудно дышать. Мне хочется пить, и я потею. Сколько времени прошло? Закрываю глаза. Захочется ли мне открыть их снова? Может, если уснуть, то проснусь в своей постели, и все окажется дурным сном. Я отдаюсь забытью.

Днем он пришел проведать меня. Принес еду из фастфуда и содовую воду. С этого момента мне трудно восстановить подробную последовательность событий. Наверное, он приходил по крайней мере раз в день и приносил еду и питье. Я впала в полную зависимость от него. Приходя, он снимал наручники, чтобы я могла поесть. Он принес ведро под туалет. Я ненавидела моменты, когда он снова надевал наручники, так что получалось — я ждала его прихода и минуты освобождения от них. Наручники хотя и были отделаны мехом, все равно въедались в запястья, кожа под ними не просыхала. В комнате было жарко, и с меня тек пот. Он сказал, что пытается раздобыть кондиционер и поставить в комнату. Между тем он принес вентилятор, который давал большое облегчение. Я спрашивала каждый день, когда он отпустит меня домой. Я не могу дословно воспроизвести ответ, но смысл сказанного вполне представляю.

Он пытался заставить меня улыбнуться, подражая различным смешным голосам. Он изображал английский акцент, техасский акцент, австралийский акцент. Воспринимаю это как часть плана по манипулированию мною в попытке примирить меня с ним. Он использует все возможности для завоевания моего доверия. Он стал для меня всем. Я зависела от него полностью — еда, питье, туалет. Он был для меня единственным источником развлечений. Мне так не хватало человеческого общения, что я уже с нетерпением стала ожидать его прихода; это выглядело так, как будто он приносил мне подарок в виде собственной персоны. В течение месяцев он был для меня всем миром. Я очень много спала. У меня не было других занятий, сон помогал лечить разбитое сердце. Кошмар стал моей средой обитания. Я мечтала научиться летать. Когда я просыпалась, то не имела никакого представления о времени. Немного света проникало сквозь полотенце на окне, вот и все. Я научилась определять время по посещениям Филлипа. Я знала, что он приносит еду ночью. Он не притрагивался ко мне с того эпизода в ванной комнате, пока не наступил один день. Примерно неделю спустя…

Слышу грохот замка и знаю, что он пришел меня кормить. Я очень голодна сегодня. Не помню, когда ела в последний раз. Не знаю, сколько суток я уже провела в этой комнате. Говорю себе, что надо считать дни, чтобы, когда меня спасут, знать, сколько меня продержали именно здесь. У меня нет возможности вести счет. С одной стороны, из-за наручников тяжело владеть руками, с другой стороны, у меня нет, на чем писать, и нечем писать.

Он всегда приносит мне содовую. Если сохранять обертки от соломинок, я потом смогла бы их посчитать, но он всегда забирает с собой весь мусор, а затем надевает наручники, так что у меня нет возможности спрятать обертку. Я пытаюсь вести счет дням по количеству закатов. Но я так легко засыпаю, что, когда пробуждаюсь, уже темно. Немного света проникает через оконце. Или раннее утро, или вечер. Когда на небе солнце и дует ветер, тень, отбрасываемая деревом на полотенце на окне, похожа на повешенного человека. Я прозвала это дерево «деревом палача». Однажды любопытство взяло верх, и я изо всех сил попыталась встать на ноги, сражаясь с наручниками. Мне это удалось, и я решила посмотреть, что за окном. Я схватила угол полотенца зубами и тянула и шевелила его, пока не освободила часть окна для осмотра. Во дворе ничего не оказалось, кроме средних размеров дерева с длинными ветками и густой листвой. Мне приятно видеть дерево, у меня нет сил уже выносить одиночества. Очень странно не ходить в школу каждый день. Иногда я скучаю по школе, а иногда мне приятно, что не надо вставать и идти туда. Однако я так скучаю.

Тут совершенно нечем заняться. Я придумываю истории. Однажды я придумала мальчика, который прилетел со звезд. Он летает по миру и, когда слышит, как плачет ребенок, всегда является выяснить, в чем дело. Я придумала, что однажды Звездный Мальчик услышал, как я плачу, потому что я плачу каждый день. Он решил, что я плачу не просто так, и перевернул землю в поисках меня. Когда он меня находит, он распахивает окно моей тюрьмы, я беру его за руку, и мы летим вокруг света. Но потом он возвращает меня в тюрьму, сама не знаю почему.

Я слышу гулкие шаги моего тюремщика в соседней комнате. Он входит в дверь с молочным коктейлем в руке. Сначала я улыбаюсь ему, хочу показать, что со мной все в порядке. Почему-то я думаю, что мне важно казаться довольной рядом с ним. Он садится и говорит, что сегодня нам кое-что предстоит. Он говорит, что даст мне коктейль и поесть после того, как мы закончим. Закончим что?

Внезапно я больше не хочу есть. Внизу живота появляется это ужасное чувство. Я хочу, чтобы он ушел, и хочу уйти сама. Я говорю ему, что не голодна и хочу домой. Он ставит коктейль на полку и наклоняется ко мне. Он велит снять полотенце и лечь на одеяло. Он снимает с меня наручники и вновь сковывает ими мне руки, но уже не за спиной, а спереди. Затем он садится рядом со мной и объясняет, что он собирается делать. Он снова встает и снимает всю одежду. Я не хочу, чтобы он это делал. Начинаю плакать. Он заводит мои скованные руки за голову. Я чувствую себя такой беспомощной и уязвимой. Такой одинокой. Он ложится сверху. Он тяжелый. Я продолжаю плакать. Он говорит, что все быстро закончится и мне бы лучше не сопротивляться, так как в этом случае ему не придется быть агрессивным. Я ничего не понимаю. Он раздвигает мне ноги и вставляет свою твердую штуковину мне между ног. Меня словно разрывают на две части. Наверное, это выйдет у меня из живота. Я такая маленькая, а он — большой.

Почему он делает это? Разве это нормально? Я пытаюсь вывернуться и сдвинуть ноги. Он берет мои ноги и силой разводит их. Он слишком большой и тяжелый для меня. Он держит мои руки за головой. Пытаюсь думать о чем угодно, только не о том, что со мной происходит. Смотрю куда угодно, только не ему в лицо. Чувствую слезы на щеках. Он издает странные звуки, хрюкает, пот течет с него прямо на меня. Мне трудно дышать. Внезапно он очень громко хрюкает и содрогается, придавливая меня всем своим весом. Я не могу шевельнуться. Он спрашивает, все ли со мной в порядке. Говорит, что в следующий раз будет легче, если я не буду сопротивляться. Говорит, что не будет так больно. Думаю про себя, что если бы ты этого не делал, мне бы вообще не было больно. Но я так испугана его действиями, что и слова против сказать не могу. Про себя я кричу: «НЕТ, Я НЕ В ПОРЯДКЕ… СЛЕЗЬ С МЕНЯ! Почему ты делаешь это? Что все это значит?» Он говорит, что все закончено, встает и сообщает, что принесет мне помыться. У меня кровь «там, внизу».

Я напугана. Я умираю? Почему идет кровь? Он говорит, что все в порядке, просто «моя вишенка лопнула». Не понимаю, что это значит. Он уходит и возвращается с ведром горячей воды и мочалкой. Снимает с меня наручники и говорит, что пойдет в другую комнату, а я пока могу вымыться. Моюсь и заворачиваюсь в чистое полотенце, сажусь опять на одеяла. Молочный коктейль забыт.

Я осталась там, где меня только что изнасиловали. Я тогда не знала, как это называется: слово «изнасиловать» отсутствовало в моем словаре. Сегодня я ужасаюсь, представив ту наивную маленькую девочку. Она все еще остается частью меня и иногда показывается и делает меня маленькой и слабой снова. Временами я чувствую себя так, точно мне одиннадцать лет. Но что-то внутри испуганной маленькой девочки позволило ей выжить, и именно она сделала меня той, кто я есть сегодня. Изнасилование было первым опытом из череды бесконечных половых контактов. Я не скажу, приходил ли он ежедневно для секса со мной или нет. Но знаю наверняка: это случалось так часто, что я не могла сосчитать. Каждый раз я старалась внутренне «отключаться», пока он не заканчивал. Я придумывала истории. Мне было легко прятаться в свой воображаемый мир. Я всегда была мечтателем, витающим в облаках. Я полностью потеряла счет времени, и это помогало не сойти с ума.

Узнать фамилию похитителя мне не хотелось. Потому что слышала, что, если узнаешь фамилию, он тебя не отпустит. Но уже через неделю я была в курсе, что его имя — Филлип. Не то чтобы он представился, а каким-то тонким способом сообщил об этом.

Не представляю, как я привыкла во всем полагаться на него. Помню, что жара неимоверно меня беспокоила, и я была очень благодарна, когда Филлип наконец установил кондиционер. Казалось, что у него есть ответы на все вопросы. Он был хорошим парнем, когда не использовал меня как сексуальный объект. Мне даже начало нравиться его общество. Я была наивна и отчаянно одинока. Я была заперта в комнате, и он был единственной связью с миром. Я могла только вынести и пережить все это.

Несколько часов спустя, лежа и пялясь в потолок, я заметила, что забытый молочный коктейль привлек муравьев. Я пожалела о том, что не выпила его, поскольку столь голодна, что у меня бурчит в животе. Длинная цепочка муравьев протянулась от окна до коктейля. Некоторые продвинулись дальше и начали обследовать меня. Может быть, я плохо пахну, и это их привлекает. Последний раз я была в душе в самый первый день. С тех пор единственный раз я мылась из ведра с водой. Из-за муравьев кожа чешется еще сильнее, чем из-за грязи. Они заползают в рот, оставляя острый вкус. Из-за наручников я практически не могу чесаться и смахивать насекомых. Как бы мне хотелось смыть всю грязь в горячей ванне.

Он обещал, что добудет котенка. Я не раз говорила ему, как я одинока и как люблю кошек, и рассказывала все о своих кошках. Я так взволнована — не могу дождаться, когда у меня появится котенок и я буду с ним разговаривать. Я целый день лежу в комнате и ничего не делаю. Мне так скучно.

Он больше не надевает на меня наручники. Однажды после секса он сказал, что, если я пообещаю хорошо себя вести, он забудет про наручники. Он решил это сделать, чтобы я чувствовала себя удобней. У меня было много вариантов реакции на эти слова, но все они были невежливы, и я просто кивнула. После того как он ушел, а я помылась в ведре, которое он оставил, мне пришла мысль о том, чтобы осмелиться побывать в смежной комнате. Я лежала не шевелясь, пока не удостоверилась, что наружный замок щелкнул, потом села и вслушалась в окружающие звуки. Иногда я слышу, как он идет прежде звука замка. Вообще я слышу много всего, чего раньше не замечала. Я слушаю внешний мир. Вот поезд — свисток и стук колес. Вот кто-то косит траву. Птицы. Самолеты в небе. Я так скучаю по улице. Мне так надоело здесь сидеть. Я скучаю даже по чистке зубов. Все бы отдала за зубную щетку! Никогда не забуду, как мой отчим Карл бранил меня за то, что я не почистила зубы. Он считает, надо чистить зубы после каждой еды. Признаю, что не всегда так поступала. Однажды моя подруга Шоуни позвонила, и он взял трубку, а мне не сказал. Она попросила разрешения взять меня с собой в кино. Думаю, он согласился, потому что скоро она постучалась в дверь. Я открыла и удивилась, увидев ее, так как не знала, что она зайдет: Карл не предупредил. Шоуни спросила, готова ли я ехать в кино — она думала, что Карл меня предупредил и я готова. Карл объявил, что я не поеду, поскольку не почистила зубы после завтрака. Он проверил зубную щетку, и она — сухая. Я стала умолять его — обещала, что немедленно почищу зубы, и добавила, что мне очень хочется в кино, и если бы я знала, я бы обязательно почистила зубы, но Карл отказал наотрез, и я, плача, осталась дома, а Шоуни отправилась в кино. Почему-то этот день крутится в голове. Я думаю о нем, потому что у меня нет зубной щетки, и Карл бы сошел с ума, узнав, что я не чистила зубы много недель. Было бы интересно на него посмотреть, если ему об этом рассказать. Я пытаюсь пальцем соскребать зубной налет. Поразительно, как быстро он образуется, особенно на коренных зубах, Языком полирую зубы. Будет ли у меня когда-нибудь зубная щетка опять?

Я много сплю, чтобы убить время. Если я когда-нибудь попаду домой, первое, что сделаю — обниму маму и не отпущу ее. Еще я очень тоскую из-за того, что не могу бегать. Мои ноги томятся без дела, мне так хочется поноситься с друзьями по улице. Если я попаду домой, мне бы очень хотелось завести собаку. Если мне повезет, я буду бегать вдоль моря с верным псом бок о бок. Я везде буду брать его с собой и никогда не буду одинока. Мы будем совершать длинные прогулки — я буду ехать на велосипеде, а он бежать рядом.

Я собираюсь с духом и решаю проверить, что в другой комнате. Когда я прокрадываюсь туда, там очень темно. В ней нет окон. Там ударная установка, микрофонная стойка и большие усилители звука. Филлип здесь музицировал до моего появления. Иногда он приносит гитару, играет и поет для меня. Эти песни я словно уже слышала. Однажды я спросила, и он ответил, что пишет сам. Он думает, что его ждет большое музыкальное будущее. Сомневаюсь. Он говорит, что его песни очень хороши и когда-нибудь он прославится. Знаю, что не надо этого делать, но все же пытаюсь открыть большую дверь на улицу. Она надежно заперта. На побег никакой надежды. Не знаю, что бы я стала делать, если бы дверь вдруг открылась. Не представляю, где нахожусь, а Филлип говорит, что его доберманы продолжают охранять двор. Боюсь, что он каким-то образом узнает, что я пыталась открыть дверь. Похоже, что он знает все. Не хочу попасть в беду. Я просто хочу домой.

Я очень осторожно, на цыпочках, возвращаюсь к себе и осматриваюсь. Теперь-то я могу поподробнее осмотреть странное оборудование на столах. Я спрашивала Филлипа о нем, и он сказал, что это микшеры для записи музыки. Еще он сказал, что они стоят тысячи долларов, но Пэт, его мать, купила их для его музыкальной карьеры. Он сказал, что сам может записывать свою музыку и не нуждается в чьей-либо помощи. Он может записать музыку, чтобы она звучала именно так, как он хочет. Раньше я никогда не слыхала о микшерах.

Сегодня перед уходом Филлип принес маленький черно-белый телевизор, он не принимает много каналов, но, по крайней мере, я слушаю, как разговаривают люди. Ночью прием гораздо лучше, и я смотрю ночные шоу. В течение дня работают только информационные каналы и телемагазины. Очень однообразно, но я привыкаю все больше и больше. Иногда, как например сегодня, засыпаю под голос некой дамы, которая пытается продать мне опаловое ожерелье.

Я просыпаюсь на следующее утро… Я думаю, что это утро. Филлип обычно навещает меня утром, а затем вечером, когда темнеет. Надеюсь, он принесет котенка сегодня.

Похоже, я давно не ела. Теперь я могу ходить в туалет, когда захочу. Он оставил в углу ведро, закрытое дощечкой. Я чувствую себя лучше, зная, что мне не придется терпеть до его прихода. Иногда выглядываю из окна. Я видела собак, о которых он говорил, забор и траву. Интересно, тут есть люди в округе? Где я?

Филлип отпирает дверь. Заходит. Слышу его шаги. Надеюсь, что он явился не для секса. Он входит в комнату и велит закрыть глаза. Говорит, что приготовил сюрприз. Закрываю глаза, а когда вновь открываю их, вижу котенка. Ему месяца два, он не такой уж маленький. Я разочарована, поскольку ожидала совсем малыша. Но я не хочу, чтобы Филлип это заметил, поэтому улыбаюсь и изображаю радость. Я действительно рада, что у меня будет компания. Котенок мяукает, и Филлип вручает его мне. Спрашиваю, это мальчик или девочка. Девочка. Кошечка выглядит как темный тигр, с полосками на спине. Я глажу ее. Филлип говорит, что сходит поищет для нее ящичек для туалета. Я выбираю имя и останавливаюсь на Тигре — Тигра из Винни Пуха. Тигра всегда веселая, никогда не грустит. Моя Тигра обследует пространство, а я за ней наблюдаю. Филлип приносит туалетный ящичек, воду и еду. Говорит, что должен отвезти Нэнси на работу. Нэнси его жена, человек, который был с ним, когда они похищали меня. Сначала он врал на мои расспросы, что это был какой-то человек, которого тут нет, но потом сказал правду. Интересно, познакомлюсь ли я с его женой Нэнси? Надеюсь на это. Мне так одиноко. Может быть, однажды она придет со мной поговорить.

У меня есть план — научить кошечку откликаться на имя. С трудом дожидаюсь, когда смогу начать. Он уходит и обещает вернуться попозже. Я опять надеюсь, что это не секс. Порой, когда я мысленно прошу, чтобы то, чего я не хочу, не случилось, так и бывает. Случается то, о чем я не думаю. Итак, я пытаюсь думать обо всем, что он может сделать, чтобы этого не произошло. Это — моя теория, но она не всегда работает, поскольку он неизбежно возвращается для секса. Он говорит, что я помогаю ему решить сексуальную проблему. Еще он говорит, что травмировал бы других людей своей «проблемой», если бы не привез меня сюда. Я ему помогла, никого другого он трогать не будет. По-моему, это звучит очень странно. Мне не хочется, чтобы он делал с кем-то еще то, что он делает со мной. Да и какой у меня выбор? Надеюсь, если я буду вести себя хорошо, он скоро отпустит меня домой. Когда он не причиняет мне боль, он любит меня смешить. Ему нравится, когда я улыбаюсь. В данный момент мне тяжело найти повод для улыбки, но лучше пусть он будет доволен.

Пожалуй, я уже пропустила поездку с классом в аквапарк. Интересно, как там было? Интересно, что сейчас делает Шоуни? Мне не хватает наших игр. Я собиралась послать письмо моей лучшей подруге Джесси. Я так скучаю по ней. С тех пор как я переехала в Тахо, я больше ее не видела. Увижу ли я ее когда-нибудь? Кто-нибудь ищет меня? Не было ни дня, чтобы я не плакала. Будет ли у меня впереди хоть один день без слез? А что сейчас делает мама?

Он придет, чтобы забрать мою Тигру. Мне так грустно. Он говорит, что не может больше терпеть этот запах, потому что кошка писает по всем углам. Мне хочется с ним не согласиться, но я сдерживаюсь. Мне кажется, что Тигре тут не очень хорошо. Ей хочется на волю, бегать и играть. Она устала сидеть в комнате. Думаю, поэтому она так себя и ведет. Я испытываю вину за то, что попросила кошку. Здесь нет места для котенка. Филлип говорит, что его тетя любит животных и возьмет Тигру. Я рада, что она попадет в лучшую обстановку. Но мне грустно потому, что я снова буду одна. Время пришло, и он ее забирает. Говорит, что, может быть, я ее еще увижу, так что мне не стоит плакать.

Тяжело писать об этих днях. Оказалось, что книгу очень нелегко создавать. Какая-то часть меня протестует против продолжения. Вновь вогнать себя в то душевное состояние, в котором я пребывала, непросто, и меня ломает изнутри. Чем больше я пишу, тем тяжелее становится. С одной стороны, я хочу продолжать. Если я не стану этого делать, значит, я продолжу защищать моего похитителя и насильника. С другой стороны, я немало потрудилась, чтобы оставить за плечами все эти события, а теперь воспроизводить их в деталях годы спустя мучительно. Опять залезать к себе в душу и проживать все то, что случилось… Но я хочу идти дальше, и я закончу книгу…

Я просто хочу спать. Сплю я много, потому что во сне могу мечтать о лучшем — о возвращении домой к маме и сестре. Когда я просыпаюсь, еще темно, но что-то меня разбудило. Я слышу лязганье замка. Он идет. Он обычно не приходит так поздно. Я испугана. Что он хочет? Он входит с фонариком. Делаю вид, что сплю. Крепко зажмуриваю глаза. Как долго я смогу притворяться, что сплю? Он нагибается надо мной. Уходи, кричу я про себя. Он трясет за плечо. Он шепчет: «Пора вставать, мы пойдем тут, по соседству» — и набрасывает на меня одеяло.

Несколько дней назад Филлип принес розовое в цветочек спортивное трико и нижнее белье. Так приятно что-то иметь на себе. Ненавижу раздеваться, когда он приходит для секса. Куда мы идем? Это что-то новенькое, я не покидала здание с первого дня.

Он говорит, что мне следует вести себя тихо, так как мы выходим на улицу. Я не вижу, куда он меня ведет, но это недалеко. Я сделала примерно десять шагов, и мы пришли «тут, по соседству».

Мы входим в другое здание. Здесь все по-другому. Мы в большой комнате, в ней три окна, два — по боковым стенам и одно у входной двери. На задней стене без окон кондиционер, расположенный между полом и потолком. На окнах железные решетки, и Филлип завешивает их полотенцами. Он использует фонарик и не включает свет, пока не запер двери. В помещении двойные двери — наружная, с тяжелой металлической решеткой, и внутренняя, деревянная, запирающаяся изнутри. Стою, закоченевшая от страха, и дрожу от макушки до пальцев ног. Неизвестность — самая страшная вещь для меня. Что здесь произойдет? Мне даже хочется вернуться назад, в свою комнатушку. Там я хоть знаю, чего ожидать. Осматриваю комнату, окна, закрытые полотенцами: никто не спасет, некуда бежать.

В центре комнаты — голубой диван, делящий помещение на две части. Перегородка у спинки дивана отделяет его от стола с другой стороны. На столе полно мусора. Справа от двери маленький холодильник, стоящий на деревянном шкафчике с ящиком внизу. Слева от двери туалет с ведром. Повернувшись, я вижу за диваном телевизор на тумбе. Замечаю черную мусорную корзину рядом с диваном. Под окном стоит табуретка.

Я заметила, что пытаюсь отвлечь сама себя от этой главы. Я увидела пятно на компьютере, и почему-то для меня очень важно оттереть его прямо сейчас, хотя оно существует уже много месяцев. Душа знает, что следующая глава будет нелегка. Я пытаюсь уклониться от нее. Умение избегать чего-либо сослужило мне хорошую службу в прошлом. Сейчас это простое неудобство. Я хочу не бояться сообщить людям о том, что в действительности происходило со мной все эти долгие годы.

Когда меня освободили, я была убеждена, что никакой книги написано не будет, никто никогда ни о чем не узнает. С тех пор я очень выросла. С помощью мамы, моей семьи и особенно доктора я пришла к пониманию, что могу строить жизнь для самой себя. Я сама могу принимать решения и не беспокоиться о том, что они не совпадают с чьими-нибудь желаниями. Но самое важное, что я смогла понять, — мне не нужно более защищать этого человека, Филлипа Гарридо. Он не заслуживает моего заступничества. Нужно было время, чтобы забыть чувство вины. Но теперь я поражена, насколько мне стало хорошо от осознания, что я ему более не подчинена.

Просто невероятно, сколь я была подвержена его манипулированию. Я не понимала его глубины. Только время и расстояние прояснили, что за жизнь была у Филлипа и какая жизнь бывает в большом мире. Там я твердила себе, что могло быть и хуже. Мне, по крайней мере, есть где жить. Но какое существование я в действительности вела? У меня не было дома. Не было семьи. Не было друзей. Я полностью зависела от Филлипа Гарридо.

Я не испытываю ненависти к Филлипу. Я не верю в ненависть. По-моему, ненависть требует слишком серьезных усилий. Люди, ненавидящие кого-либо, тратят столько энергии на это чувство, что пропускают много хорошего. Мне бы не хотелось жить такой жизнью. Что было, то было. Я смотрю в будущее. Первый раз за 18 лет я могу смотреть в будущее, а не жить настоящим. Я жила день за днем, не осмеливаясь заглянуть вперед. Если бы мое сердце наполняли ненависть, сожаление, размышления «что бы было, если…», разве осталось бы в нем место для чего-то еще. Не настаиваю, что каждый день на свободе славный и прекрасный, но даже и в худший из них я могу сказать: я свободна… свободна быть тем, кем хочу… свободна иметь семью и новых друзей… Мне нечего стыдиться, я полна сил и желания продолжить рассказ…

А потом я вижу его. В углу у стола стоит ведро с водой. О, нет! Я говорю себе, что не хочу… Нет!.. Нет! Но что я могу поделать? Ничего. Здесь никого нет, кроме него и меня. Дверь заперта. Я не расплачусь. Не хочу. Не буду. Он говорит. Я заметила, что он вообще много говорит, но ничего важного. Думаю, он любит слушать самого себя. Проще с ним соглашаться — если противоречить, он все объяснит более подробно, и это никогда не кончится. Он говорит что-то о «забеге». Я сомневаюсь, что речь о настоящей пробежке по улице: уже поздно и темно. Он объясняет, что собирается устраивать «забеги» время от времени, и я останусь с ним на несколько дней, в зависимости от того, сколько крэка он примет. Он говорит, что крэк — это наркотик, который позволяет ему долго оставаться в тонусе. Говорит, что сам удивляется, сколько крэка он может выкурить или вынюхать за один раз. Говорит, что может принимать дозу за дозой, и это не влияет на него так, как на других людей. Говорит, что может победить любого в соревнованиях, кто больше выкурит, имея крепкую устойчивость к любому виду наркотиков. Говорит, что объясняет мне все это, чтобы я понимала, что происходит и чего он от меня ждет. Говорит, что во время «забега», как он называл бодрствование в течение нескольких суток, он воплотит в жизнь все свои сексуальные фантазии, и я ему в этом помогу. Говорит, что крэк позволяет ему фокусироваться на чем-то в течение долгого времени. Говорит, что он оденет меня по своему вкусу, а затем, в зависимости от его настроения, мне придется его ублажать мануально и орально в разнообразных позициях, а также прыгать на нем, когда он сам будет мастурбировать.

Говорит, что мне следует начать с мытья в ведре воды, что в углу, и побрить вагину, поскольку он не терпит волосы — из-за них у него сыпь. Потом он меня оденет, а затем я сделаю макияж. Макияж? Почему он хочет, чтобы я сделала макияж? Почему я должна делать все эти вещи? Это все полный идиотизм, и я его ненавижу. Я не хочу делать то, чего хочет он. Не хочу снимать одежду. Не хочу ничего. Хочу домой. Так я думаю про себя. Внешне все, что позволяю, — несколько слезинок. Боюсь, он увидит меня плачущей и рассердится. Он уже велел мне не плакать: это помешает его фантазиям. Изо всех сил пытаюсь.

Он видит мои колебания и берется за оглушитель. Иду к ведру, моюсь, а когда заканчиваю, он достает сумку с одеждой и начинает наряжать меня во все обтягивающее. Он проделывает дырки в самых странных местах.

Когда он закончит? Хочу ли я, чтобы он закончил? Что произойдет потом? Наконец он доволен творением своих рук. Он велит мне лечь в постель определенным образом и сам раздевается. Достает маленькую коробочку с белым порошком. Не знаю, что это, вероятно, тот самый крэк, о котором он говорил. Он вытряхивает немного на стол, лезвием бритвы измельчает его, набивает в трубку, прикуривает и вдыхает дым. Спрашивает меня, не буду ли я; нет. Он говорит, что крэк помогает ему не спать. По-моему, это отвратительно, я ненавижу наркотики. Может быть, он делает все это из-за наркотиков? Он сворачивает самокрутку, которую называет косяком, и говорит, что это марихуана. Он опять повторяет, что у него сексуальные проблемы и что он забрал меня, чтобы я помогла ему их решить, и что, давая выход этим проблемам, я спасаю других. Почему я? Почему он сам не может разобраться со своими проблемами? Но я не хочу, чтобы другим было плохо. Пусть уж лучше мне, чем кому-то.

Ночь кажется бесконечной, и я очень устала. Он включил все лампы, из-за этого в комнате жарко. Я должна брать его пенис и дергать его вверх и вниз: он называет это «домкратить». Иногда он заставляет брать его в рот. Я ненавижу это делать, он такой отвратительный. Боюсь, что белая жидкость, которую он называет малафьей, попадет мне в рот. Он говорит, что крэк помогает ему продлить секс, так что он не кончит скоро, мне не следует беспокоиться. Все это длится и длится, а он смотрит свои книжки. Они выглядят как фотоальбомы, с вырезанными из журналов изображениями детей в разных позах и наклеенными на эти фотки пенисами из других журналов. Он смотрит на них и грязно обзывает их словами, которые я никогда и не слышала. Он продолжает делать одно и то же снова и снова. Когда кончится этот кошмар? Он также переключает телевизионные каналы, говорит, что ищет передачу с маленькой девочкой в шортиках.

По-моему уже утро. Солнце светит в окна, прикрытые полотенцами. Оно сквозит через трещины в стенах. Он смотрит на часы и говорит, что пора заняться сексом. Велит лечь на спину. Какая-то часть моего существа рада, что все скоро закончится. Я этого боялась, но хочу пойти спать. Я так устала. Он ложится на меня и предупреждает, что будет грязно ругаться, но мне не следует бояться. Ему просто надо выпустить пар.

Не могу удержаться от слез, но вслух не плачу. Он е…т меня изо всех сил и все время повторяет это слово. Моя голова между диваном и выдвижной кроватью. Я едва могу дышать. Он называет меня е…й шлюхой, п…й и еще по-всякому. Мне хочется оказаться в другом месте, но я здесь и не должна паниковать. Когда я противлюсь ему, мне делается еще больнее, поэтому я пытаюсь не уклоняться, но нелегко подавлять желание избавиться от этого потного отвратительного тела.

Все будет хорошо, говорю я сама себе. Он скоро будет хорошим парнем, который любит смешить меня и приносит вкусную еду. Чувствую, как он разряжается в меня. Наконец-то все кончилось. Он спрашивает, в порядке ли я? Мне не удается не разрыдаться. Он обнимает и говорит, что он закончил, что я могу помыться и пойти спать. В ближайшее время повторения не будет. Я так напугана, что и не знаю, о чем подумать. Хочется ему верить. Он отпускает меня, встает и надевает брюки. Уходит, чтобы принести свежей воды вымыться. Я остаюсь одна. Слышу звук запираемого замка. Зачем он это делает? Чувствую себя такой одинокой. Он возвращается с водой. Мне так больно, и у меня снова течет кровь. Он говорит, что, похоже, у меня начинаются месячные. Завтра он принесет тампоны и научит пользоваться ими. Сейчас он дает мне несколько бумажных полотенец, чтобы я могла положить их в белье. Когда я оделась, мне стало лучше. Он отводит меня обратно в студию и обещает, что скоро принесет вкусной еды. Я остаюсь в одиночестве, усталая и испуганная.

(Здания, описываемые мной, составляют часть заднего двора, который Филлип скрывал в течение восемнадцати лет.)

Теперь мне трудно смотреть на себя в те моменты. Я была там, и все дерьмо происходило со мной, но, оборачиваясь назад, я не могу не заглядывать в будущее. Я живу в настоящем, но в прошлом я вижу маленькую испуганную девочку, которая хотела выжить. Я больше всего на свете хотела оказаться дома у мамы, но не знала, как это сделать. Он сказал, что забрал меня, чтобы не причинить зло другим. Я чувствовала себя немного особенной, чувствовала себя нужной. Почему я считала, что этот человек нуждается во мне, я не знаю. Он говорил ужасные вещи. Например, что сделает из меня лучшую секс-рабыню на все времена. А потом ситуация менялась, и он был очень приятным человеком. Это приводило в замешательство. Когда Филлип сквернословил, я пугалась и ужасно себя чувствовала. Однажды он угрожал, что продаст меня, раз я не исполняю того, чего он ждет. А еще я слишком много плачу, и это мешает ему реализовывать фантазии, что я с ним не сотрудничаю, и ему из-за этого плохо. Я умоляла его ради бога не отправлять меня куда-то, обещая стараться, не противиться его желаниям и не сопротивляться. Он согласился подумать над этим. Предупредил, что люди, которым он меня продаст, посадят меня в клетку. Для меня лучше оставаться здесь, но он не уверен, что для него это будет правильным решением. Я рыдала на диване. Мне не хотелось попадать в клетку. Я верила, что его слова воплотятся в жизнь.

В тот же день он вернулся и сказал, что нам предстоит «забег». Я даже не осмелилась спросить, изменил ли он свое решение. Я лишь старалась делать все так, как он велит. Ни разу в жизни, пожалуй, мне не было так страшно, как тогда. Он больше не возвращался к этому разговору. Даже когда я снова пыталась бунтовать потихоньку.

Иногда я не прилагала столько усилий, сколько могла. Не так быстро изображала домкрат, специально забывала про губную помаду, притворялась спящей. Это были мелочи, на которые он не обращал внимания, но в глубине души я испытывала удовлетворение, зная, что не стараюсь изо всех сил. Я знала, когда надо было стать серьезной, уже начинала понимать его настрой.

«Забеги» стали главным ужасом моей жизни. Но приятных моментов не было и в перерывах между ними. Я всегда держала в уме следующий раз. Непреходящее чувство одиночества убивало меня. Но особенно я ненавидела опыты, когда он в какой-то позиции привязывал меня к крюкам, ввинченным в стену. Он закреплял их в стене, а потом ремнями подтягивал мои ноги. Как-то ночью он трудился над верной позицией несколько часов, пока не понял, что ему необходимо отправляться за Нэнси, которая заканчивала ночную смену в клинике для выздоравливающих. Сказал, что оставит меня привязанной, поскольку добился идеальной позы. Его долго не было. Мои ноги сводили судороги, а ремни сдавливали лодыжки. Я испытала облегчение, когда он вернулся, я хотела, чтобы все уже поскорее завершилось и можно было отправиться спать.

Это были ужасные времена. Не могу поверить, что я его когда-то жалела. Он всегда рассказывал, какой он замечательный человек. Просто не знает, как иначе решить свои проблемы. Мне нужно помогать ему, чтобы он не навредил другим. Общество не помогает таким людям, как он, и в мире много мужчин со сходными проблемами. Филлип извинялся передо мной. Он плакал после того, как трахал меня, и просил прощения. Говорил, что так он чувствует себя лучше. По непонятной причине в эти моменты я знала, что нельзя говорить правду о своей боли: это важно для выживания.

Филлип хотел, чтобы я видела в нем человека с проблемами, с которыми никто не помогает справиться. Он считал, что жизнь обманывает его, не исполняя желаний. В глубине Филлип Гарридо — эгоист, стремящийся только к удовлетворению своих прихотей в полной мере, но пытающийся представить себя самоотверженным и заботливым.

Первый год был самым худшим. Я ненавидела, когда он снимал на видео наш с ним секс или другие непотребные вещи. Камера была установлена в «единственно правильном месте под правильным углом». Он уверял, что видео снималось для него и никто больше его никогда не увидит. Он использовал отснятое, чтобы «дать мне отдых». Годы спустя, когда секс стал реже, Филлип врал, что уничтожил пленки. На самом деле он уничтожил только часть, а остальное сохранил.

Мы называли первую комнату, куда меня поселил Филлип после похищения, «студией», а позже, когда начались «забеги» и он привел меня во второе помещение на заднем дворе, его кодовым названием стало «по соседству».

Сейчас, оглядываясь назад, я обнаруживаю, что в «потайном заднем дворе» было не так уж много «потайного». Он даже не был хорошо укрыт. Он находился в середине поселка — в окружении соседей. Закамуфлированными были только ворота во второй двор. Не понимаю, почему полицейские, опекавшие Филлипа, ничего не знали об участке и его размерах. Это позволяет сделать вывод, что по-настоящему меня и не искали, всем было наплевать. Ниже приводится план участка.

План участка

Я так голодна, что ни о чем другом думать не могу. По телевизору нет ничего интересного. Мне не следует жаловаться: хорошо иметь телевизор и смотреть что хочешь. После последнего «забега» он позволил мне остаться «по соседству». Это помещение просторней, чем студия, где я жила. Здесь есть любопытные вещи. Филлип теперь зовет меня «ищейкой». Я спросила его почему. Он объяснил, что я задаю очень много вопросов и очень внимательно осматриваю его стол. Он смеется и, похоже, не обращает на это внимания. Интересно, как он узнал, что я осматривала его стол? Он знает все, и меня это пугает. В комнате окна забраны железными решетками, такими же, как и на двери. Окна завешаны полотенцами.

Первое время, когда я оставалась в ней, он приковывал меня наручниками к выдвижной кровати. Было очень неудобно, но по крайней мере я могла смотреть цветной телевизор. Прошло несколько месяцев, и меня уже не приковывают. Я могу вставать и ходить по комнате. Я выглядываю из окон, но видно немногое. Я вижу студию, как называет ее Филлип. По-моему, она похожа на амбар: из коричневых деревянных панелей, и в нее идет очень много проводов. Мне эта комната нравится больше, она просторнее и обширнее.

Филлип у двери. Он заходит. С ним невысокая женщина с длинными темными волосами. Филлип представляет ее как Нэнси, свою жену. Филлип хочет, чтобы мы стали друзьями. Он говорит, что Нэнси принесет мне обед. Они не задерживаются. Через некоторое время Филлип возвращается и говорит, что Нэнси немного ревнует, но она полюбит меня, если я буду хорошей девочкой и сделаю все, чтобы она меня полюбила. Не могу осмыслить, что у него есть жена, которая помогала в похищении. Я юна и верю в любовь — если вы женились, то должны быть верны друг другу. Это — еще один урок. Думаю, что она ревнует потому, что он занимается сексом со мной, а не с ней. Филлип рассказывал про Нэнси, что ей не нравится секс, поэтому я и ей помогаю. Я ненавижу секс и тоже отказалась бы от него. Не понимаю, почему должна ей помогать.

Когда меня познакомили с Нэнси, я была рада компании. Она стала приносить мне еду. Филлип говорил, что он побуждал ее разговаривать со мной и стать моим другом, но она ревнует.

Они принесли мне игровую приставку «Нинтендо», и это прикольно. Я не такая одинокая, как раньше. Нэнси и Филлип спят на раздвижном диване. Я сплю на полу на одеялах. Как-то раз Нэнси приходит и говорит, что искала для меня игрушечного медведя и наконец нашла что хотела. Она вручает мягкого пластичного пурпурного медвежонка. Я сразу влюбляюсь в него и ищу ему имя. Наверное, назову его Нурпур. Я крепко прижимаю его к себе каждую ночь. Мне кажется, Нэнси стала лучше ко мне относиться. У меня непростые чувства к ней. Она иногда проводит время со мной и рассказывает о своей работе с пожилыми людьми в лечебнице. У нее есть любимый клиент, старый итальянец по имени м-р Джиоветти. Ей нравится за ним ухаживать. Надеюсь, она скоро принесет мне обед.

Иногда, когда во время «забега» Филлип не спит несколько суток подряд, он заговаривает о том, чтобы пригласить Нэнси «принять участие в вечеринке». Я даже представить себе этого не могу. Какими глазами я буду на нее смотреть? Это просто отвратительно. Надеюсь, что у нее такие же чувства. Филлип пытается убедить ее. Молю бога, чтобы она не согласилась. Филлип также хочет посмотреть, как его пес Цезарь будет иметь секс со мной. Говорит, что у пса не такой длинный пенис и мне не будет больно. Надеюсь, это только разговоры и он все же не приведет собаку. Цезарь — один из доберманов, которые охраняют участок. По словам Филлипа, кобель Цезарь не слишком агрессивен, а вот сука Гера по-настоящему свирепа. У Филлипа такие мысли и идеи, что и не представить. Зачем кому-то нужен секс с псом? Почему Филлипу приходит в голову такая дикость? Не хочу быть здесь, хочу домой, к маме.

В комнате стоит мини-холодильник, загруженный упаковками с обычным и шоколадным молоком. Мать Филлипа работает уборщицей в школе и приносит домой молоко. Там также есть хлопья мне на завтрак. Филлип любит хлопья. Он часто встает среди ночи с чашкой в руке. Это меня очень раздражает. Мне не нравится, когда меня будит среди ночи звон ложки о чашку. Сон — мое единственное укрытие. Когда я не осмеливаюсь думать, я осмеливаюсь спать.

Дни тянутся скучно. Я люблю чем-то заниматься: из молочных пакетов мастерю для Барби диванчик и стулья. Я отрезаю боковины, а затем при помощи клейкой ленты придаю им нужную форму, использую ватные диски в качестве прокладок, затем наклеиваю ткань на поверхность — и вуаля! Прекрасная мебель для Барби. При возможности Нэнси приносит то, о чем прошу. Например, журналы «Дисней» и «Хайлайтс». После моего двенадцатилетия она дала мне «День рождения Барби». Странная неловкость произошла на мой день рождения. Я смотрю телевизор, входит Филлип и говорит, что они с Нэнси приготовили мне сюрприз. Я обрадовалась, что они помнят о моем дне рождения, и думала, что они сделают мне подарок. Он велит закрыть глаза. Я слышу, как входит Нэнси. Когда Филлип разрешает открыть глаза, я вижу Нэнси, сидящую на краю моей постели с легкой ухмылкой на губах. Она смотрит прямо на меня. Я думаю, это что-то означает, но не понимаю что. Я осматриваю комнату, ожидая найти какой-то пакет, но ничего не вижу. Филлип спрашивает: «Ну, ты видишь сюрприз?» Я встаю на ноги, чтобы повнимательней оглядеться. Нет, ничего. Он говорит: «Глупышка, это прямо перед тобой». Я смотрю перед собой и вижу только Нэнси. Я теряюсь окончательно, пожимаю плечами и замираю в ожидании. Все это время Нэнси поворачивает голову то так, то сяк и потряхивает ею. Филлип указывает на Нэнси: «Посмотри на ее волосы». Теперь они не длинные, как раньше, и пряди выкрашены в красный цвет. Нэнси улыбается: «Сюрприз. У меня новая прическа, и я хотела тебе показать». Я скрываю разочарование и говорю, что она великолепно выглядит. Я чувствую себя неловкой и эгоистичной из-за того, что надеялась на подарок.

Я скучаю по маме. Мама шила мне наряды для Барби. Она как раз сделала несколько платьев накануне похищения. Интересно, что она делает сейчас? Так ли она скучает по мне, как я по ней? Я изо всех сил пытаюсь не думать о грустном. Я люблю проигрывать воспоминания о доме в голове. Я не хочу забывать. Я боюсь не вспомнить, как выглядит моя мама. С одной стороны, я не хочу создавать ее мысленный образ, а с другой — хочу. Я скучаю по времени, когда мы бывали вдвоем и она почесывала мне спинку или готовила макароны с сыром. Я скучаю по ее песенке «Ты мое солнышко», по всяким мелочам вроде нарядов для Барби и поцелуям на ночь.

Я не хочу забывать и свою тетку Тину. Как она забрала меня из школы и повезла полюбоваться на плавучие венки на параде роз. Это была наша последняя встреча перед отъездом в Тахо. Я позировала ей для фотографии на память. Я, наверное, выглядела по-дурацки с высунутым языком, когда она меня сняла. Я так по ней скучаю. Она всегда была рядом, когда я была маленькая. Она учила меня завязывать «конский хвост» на голове Барби. После ее отъезда из дома дедушки с бабушкой, где мы жили вместе, она иногда забирала меня к себе в новый дом с ночевкой. Мы любили вместе смотреть «Русалочку». Думает ли она обо мне? Увижу ли я ее? Будет ли что-нибудь так, как должно быть?

Я написала последнюю страничку про дни рождения и поняла, как мало про них могу вспомнить за все время моей несвободы. Думаю, я рассказала им про свой день рождения, и поэтому Нэнси подарила мне «День рождения Барби», но про все остальные свои дни рождения рассказывать нечего, кроме того, что мне порой иронически дарили новую палатку. Все эти годы у меня не было ни торта, ни друзей, ни приятных воспоминаний.

Вспоминая дни рождения: мне один год

После первого года мы стали проводить все вместе больше времени. Филлип брал напрокат фильмы, покупал фастфудовскую еду, забирал Нэнси с работы, мы садились на выдвижную кровать, устраивали шведский стол и смотрели кино. Я помню страшные фильмы, такие как «Кошмар на улице Вязов». Я также помню «Черепашки ниндзя — мутанты». Мне доставляли удовольствие старые сериалы «Звездные войны», которые шли поздно вечером. В конечном итоге я начала смотреть «Звездные войны: следующее поколение». В «Звездных войнах» мне нравилось то, что, несмотря на существование преступлений во Вселенной, на Земле они исчезли. И что Земля стала чистой. Мне особенно нравилось такое будущее, потому что у меня его не было.

Нэнси принесла книгу о деревьях, и я переписала ее слово за словом в тетрадку. Нэнси всегда приносила мне что-нибудь — книжку, пастельные мелки. Это наводило на мысль, что я ей симпатична. С ее стороны было очень мило навещать меня, хотя, по ее словам, это было непросто. У меня был отдельный туалет с выдвижным ведром. Филлип выносил его куда-то во двор. Я долго привыкала к нему. Раньше я никогда не пользовалась другими туалетами кроме обычных, со смывом. По-моему, то, что он выносил ведро куда-то во двор, было крайне вульгарным, но постепенно я привыкла. Я привыкла к разным вещам. Когда ведро заполнялось, приходилось терпеть. Как-то раз мне так приспичило, что я не вытерпела и сходила в корзину для мусора. Туалетной бумаги мне тоже не хватало. Я повторно промокнулась бумагой с высохшей мочой. Знаю, звучит грубо, но что бы вы делали, если вам нужно, а у вас нет ничего? Ни воды из-под крана, ни возможности выйти купить рулон? Я использовала то, что у меня было. Я выживала. В углу на потолке рядом с туалетом жила паучиха. Я назвала ее Бьянкой и беседовала с ней. У меня было живое воображение двенадцатилетней девочки.

Я совсем не скучала по Нэнси. Я даже испытывала облегчение в ее отсутствие, так как не надо было терпеть ее дурное настроение и ревность. Она имела возможность дать мне уйти, но она ею не воспользовалась.

Нэнси приносит мне обед. Говорит, что это праздничный пасхальный обед. На календаре 1993 год, мне 13 лет. Я не чувствую себя на тринадцать, я все еще чувствую себя на одиннадцать. Не ощущаю себя тинейджером. Обед состоит из солонины с капустой: вкусно. Обычное меню — фастфуд, и мне приятно съесть что-нибудь домашнее. Жалуюсь Нэнси, что мне очень одиноко, и прошу поболтать со мной. Она соглашается. Обычно она отказывается, объясняя это тем, что чувствует вину за мое похищение. Говорит, что ей тяжело общаться со мной. Говорит, что в день похищения надеялась и молилась, что у Филлипа случится мигрень и он не в состоянии будет совершить задуманное. Я тоже была бы этому рада. Она мне рассказывает про свою работу в лечебнице для пожилых. Ей она нравится, но не нравятся женщины, работающие вместе с ней. Они очень много сплетничают. Рассказывает, что Филлип очень милый, что он приезжает к ней в перерывы и привозит цветы. Иногда они садятся к нему в машину и выкуривают косяк травы либо трубку крэка. Она говорит, что крэк помогает ей не толстеть. Она не хочет толстеть. Думаю, ей не стоит так уж заботиться о своем весе. Наверное, Филлип не сильно беспокоится о ее облике. У них с Филлипом странные взаимоотношения.

Она спрашивает про мою любимую музыку. Я называю Мэрайю Кери, Уилсона Филлипса и Уитни Хьюстон. После некоторой паузы она говорит, что ей нужно идти, но она придет переночевать со мной. Вечером ей хочется посмотреть фильм под названием «Нерожденный» — ей нравятся страшные фильмы. Я веду себя, как будто тоже хочу его смотреть. Я не поклонница страшных фильмов, но мне хочется, чтобы ей со мной было хорошо. Я ожидала, что Филлип тоже зайдет, но он не появился. Я пытаюсь сообразить, когда я видела его в последний раз, и прихожу к выводу, что это было несколько дней назад. Интересно, где он? Мне без него легче, я освобождена от секса, но чем дольше он отсутствует, тем длиннее будет следующий «забег». Я опасаюсь его возвращения.

Вечером Нэнси приходит и запирает за собой железную дверь. Это очень странно, потому что она всегда спит там, где Филлип. Спрашиваю о нем. Она отвечает, что он на острове с богатым другом. Его не будет месяц. Вот это да! Целый месяц без секса! Я так рада, но она выглядит грустной. Начинается фильм, страшный и отвратительный, в нем дитя шляется повсюду и всех убивает. Ужас! Затем мы слышим шум снаружи и обе вскакиваем. Нэнси боится выйти на улицу посмотреть, но потом отпирает дверь и выходит. Возвращается она меньше чем через минуту. Все в порядке. Собаки не лаяли. Нэнси позволяет ночевать с ней в большой постели, и я благодарна, так как не хочу спать одна. Раздвижной диван уже заменен настоящей постелью с матрасом. Она не скрипит. Мы ложимся. Утром она уходит. Я, скорее всего, не увижу ее до обеда. Я снова остаюсь в одиночестве.

Через несколько недель возвращается Филлип. Я рада его видеть. Его давно не было, и мне не с кем было поговорить. Нэнси не очень разговорчива, она много плачет. Трудно понять, чего она хочет, и иногда я не знаю, что ей сказать. Она напоминает мне черепаху — вы ведь никогда не можете с уверенностью сказать, о чем думает черепаха. С Филлипом легче общаться: по крайней мере, я знаю его мысли. Он меня смешит шутками и чудачествами. Говорит, что многому научился за этот месяц. У него какое-то странное устройство на лодыжке. Говорит, что этот месяц пробыл в тюрьме, а не на острове с богатым другом. Говорит, что полиция нашла наркотики в доме и арестовала его за нарушение режима содержания. Добавляет, что это была трубка Нэнси, положенная ею в ящик стола. Он спрашивает, хорошо ли Нэнси заботилась обо мне. Я киваю. Он еще немного говорит, потом ложится вздремнуть, а я тихо читаю, думая про себя, не настал ли конец моим мучениям. Что-то подсказывает, что еще нет.

По телевизору сообщают, что сегодня 25 декабря 1993 года. Пошел 907-й день моего заключения. Сегодня Рождество, и я одна, как и большую часть времени. Не с кем поговорить, некому меня обнять, разве только Филлип придет. Он иногда меня обнимает… Но любит ли он меня? Буду ли я всегда чувствовать себя такой одинокой? Стараюсь не задерживаться на вещах, которых у меня нет. Филлип благодарен мне за то, что я помогаю решить его проблемы. Он говорит, что читает Библию, и теперь ему помогает еще и Бог. Я так ненавижу секс, но в этом году мне все же легче, чем раньше. «Забеги» Филлипа теперь намного короче, и он в процессе их не принимает наркотики. Говорит, что пытается бросить. Последний «забег» был пару недель назад. Порой он приходит для быстрой мастурбации, но хотя бы не всегда мне вставляет. Говорит, что теперь он приберегает это для «забегов». Ненавижу наркотики, хорошо бы он их бросил. По-моему, они превращают его в другого человека. В остальное время он — хороший. Так я думаю во время секса, повторяя про себя, что это кончится, он вернется и снова станет «хорошим», каким может быть. Мне просто нужно пересилить чувство боли.

После возвращения из тюрьмы он очень много читает Библию. Говорит, что разгадал библейские тайны. Мне он не кажется по-настоящему религиозным. «Забеги» в последнее время по-настоящему пугающие, но я к ним уже привыкла. По крайней мере, я знаю, что ожидать. Он, как правило, следует привычному порядку, хотя бывает странным. Думает, что слышит голоса из телевизора, даже когда звук выключен. Спрашивает, слышны ли они мне. Я ничего не слышу, но боюсь с ним не соглашаться. Он купил устройство под названием «Бионическое ухо», повесил на стену, надевает наушники и часами фонендоскопирует стену. С одной стороны, это прекрасно, потому что мне не приходится его домкратить, но и очень странно. Что там? Говорит, человеческие голоса и разговоры. Я стараюсь не придавать значения, это дает мне возможность немного отдохнуть.

Сегодня праздник Рождества, но он не очень ощущается. Нэнси пообещала принести тарелку с рождественским обедом, что приготовила мать Филлипа. Они с Филлипом пообедали бы со мной, но тогда его мать останется одна, так что они придут попозже вечером. Интересно, что моя мама сегодня делает? Наверное, у них чудесный семейный обед. Надеюсь, что она счастлива. Уверена, что Карл доволен тем, что я исчезла. Буду ли я когда-нибудь счастлива? Я часто притворяюсь обрадованной, чтобы угодить Филлипу и Нэнси. Хорошее отношение к ним с моей стороны побуждает их делать что-то и для меня. Так что я таю свои истинные чувства.

Мои планы на Рождество следующие: 1. Посмотреть телешоу «Сегодня». 2. Пару часиков поиграть в «Super Mario Bros». 3. Поспать.

Надеюсь, наступит время ужина. Очень интересно. Я так одинока. Мне не с кем поговорить. Завтра, скорее всего, будет все то же самое.

В течение этих более спокойных месяцев меня много раз переводят из «студии» в дом «по соседству» и обратно. Я не знаю, для чего совершается рокировка. Вариант: к Филлипу приходят друзья покурить травы и помузицировать ночь напролет. Звуки доносятся из студии иногда до самого утра. Музыка очень громкая и мешает спать. Я уже привыкаю к ней, становится легче. Занятия музыкой, наверное, помогут ему в будущем, так что я учусь не обращать внимания. Я никогда не видела людей, заходящих в студию с ним. Знаю, что там была Нэнси, которая прокрадывалась, чтобы покормить меня. Я сначала считала, что там один Филлип, который возится со своим оборудованием и играет в одиночку. Я уже не исключала, что когда-нибудь он действительно станет музыкантом. Он написал несколько песен и самостоятельно освоил гитару. Раньше он играл на басу и удивился, как хорошо у него получалось на гитаре и клавишных. Филлип уверен, что ему не нужен никто, что с таким оборудованием он будет человеком-оркестром. Нэнси хочет играть на ударных. У нее есть учебники, она говорит, что барабаны — то, что ей нужно. Иногда я слышу, как она тренируется.

Как-то раз, когда я жила «по соседству», Нэнси сказала, что просматривает газеты, ищет для меня кошечку. На этот раз они хотят достать котенка. Не уверена, что горю желанием иметь котенка. Слишком тяжело было расставаться с предыдущим. Но не протестую. Нэнси в «Пеннисэйвере» нашла объявление о четырехнедельном котенке и позвонила по нему. Оказалось, что кошечка немного простужена, но я уже решила, что именно она мне нужна, и они за ней отправились. Она оказалась такой прелестной! Белая, пушистая, я назвала ее Снежинкой. Она была чудесной. Филлип был против того, чтобы она убегала из комнаты, так что я привязывала ее на поводок к столбику, о который Снежинка точила коготки. В отсутствие Филлипа я ее отвязывала. Во время же «забегов» она орала и мяукала, желая освободиться, кошачья шерсть прилипала к вазелину, который он использовал при мастурбации и для смазки. В общем, Снежинка мешала его фантазиям, и он в итоге от нее избавился.

В комнате «по соседству» у меня есть маленькая палатка. Они подарили ее на день рождения. У меня есть спальный мешок, полка, которую я использую как парту, и книжная полка. Есть у меня и телевизор. Когда Филлип приходит для секса, мне приходится покидать свое маленькое святилище. Филлип гораздо длиннее палатки, поэтому он не может в нее залезть. Он ложится на одеяло на полу, велит мне лечь рядом с ним, говорит, что постарается все сделать побыстрее, если я не буду сопротивляться. Я лежу со слезами на глазах, смотрю на свою палатку и мечтаю снова там оказаться. Мне принесли другую кошку, которую я назвала Затмением. Она пробыла у меня около месяца, а потом Филлип и ее забрал. Я вела дневник про нее, куда записывала все, что она делала в течение дня. Этот дневник — практически единственное мое имущество, которое мне вернули после того, как полиция забрала вещественные доказательства.

Когда я была еще совсем маленькой, бабушка достала мне Расти. Расти был рядом, пока я жила с мамой, тетей Тиной, бабушкой Нинни и дедушкой Поппи. Он был темный с желтоватыми полосками. Обитал на улице, так что, когда мы с мамой переехали в квартиру, я не могла забрать его с собой. Но, к счастью, мы жили в пяти минутах от дедушки с бабушкой, и я могла часто приходить. Когда я к ним приходила, я просто звала его, и он прибегал, где бы ни находился. Я скучаю по Расти. Когда мы переехали в Тахо, я уже его не видела.

Расти

Вскоре после того, как я сделала последнюю запись в дневник о Затмении, Филлип опять перевел меня в студию. Он велел запаковать все вещи из палатки в коробки и предупредил, что отдаст Затмение своей тетке Селии. По какой причине, не знаю. Он настоящий параноик. Сказал, что его тетушка Селия просто обожает кошек и кормит всех бездомных котов в округе. Сказал, что она позаботится о Затмении. Сказал, что если в дальнейшем все пойдет по-другому, возможно, я еще увижу эту кошку. Я ее так и не увидела.

Сейчас, оборачиваясь, не думаю, что они и впрямь потратили двести долларов на кошку. Мне просто необходимо было думать что-то хорошее про них. Я поняла, что, будучи «примерной» и не жалуясь, я зарабатывала большую свободу выбора. Но я не получала того, что мне было нужно. Это относилось к Филлипу, к его желаниям и нуждам. Он избавился от Затмения, когда был в «забеге». «Забег» продолжался несколько дней, и когда меня отослали «по соседству», Затмение исчезла. Я научилась никогда не задавать вопросов, поскольку ответы не приносили пользы. Каждый спор завершался тем, что он прав, а я нет. У него всегда был перевес.

На пару недель меня перевели в студию, а потом опять «по соседству». Я не представляла, чем объяснялись эти перемещения, и не спрашивала. Я просто делала, что мне велели. Не знаю, что случилось с Затмением. Через четыре года я получила другую кошку.

Пасхальное воскресенье 1994 года. Я опять живу в студии. Филлип сказал, что в округе ходят какие-то слухи о полиции, и я буду в большей безопасности в звукоизолирующей студии. Говорит, что я должна еще тише двигаться. Он убрал стену, отделяющую микшерную от музыкальной комнаты, — теперь это одно большое помещение. У меня новое ложе на полу в заднем углу. Там есть перегородка, чтобы мне было уютнее. Сегодня Пасха, и мы проводим этот день вместе — Нэнси, Филлип и я. У Филлипа с Нэнси есть ложе в центре комнаты — это матрас. Мы смотрим «Десять заповедей» с Чарльтоном Хестоном и едим свинину, приготовленную Пэт, матерью Филлипа.

Они велят мне закрыть глаза. Когда открываю, вижу пасхальную корзинку. Она полна конфет, есть там и два пасхальных кролика, мальчик и девочка. Благодарю их и выражаю восторг. Филлип говорит, что у него есть ко мне разговор. Они с Нэнси обратили внимание, что я набрала вес и переваливаюсь при ходьбе. Я знаю о прибавке в весе, но не думала, что смешно выгляжу при ходьбе. Говорю, что у меня часто болит желудок. Они отвечают: «Мы думаем, ты беременна». Я ошеломлена и напугана. Что со мной будет? А с ребенком? Я знаю, что детей рожают в больнице. По крайней мере, там мама рожала сестренку. Не понимаю, как я заведу здесь ребенка. Наверное, мне придется отдать его на усыновление, как я его буду растить в таком окружении? Интересно, что считает Филлип? Не думаю, что надо его спрашивать об этом перед Нэнси, спрошу в другой раз. Когда Нэнси обижается на что-нибудь, то она не приходит или не разговаривает со мной по многу дней.

Всю неделю меня преследует мысль о том, что ребенка надо отдать. Мне необходимо обсудить это с Филлипом. Филлип приходит с Чайной, прекрасным светлым кокер-спаниелем. Чайна принадлежит его матери Пэт. Он рассказывает мне, как Чайна у них появилась. Несколько лет назад он заправлял машину на заправке, дверца была открыта, и внезапно в салон запрыгнула собака. Он привез ее домой. Когда мать на работе, Филлип приводит Чайну ко мне. Он знает, как я люблю животных. С Чайной мне всегда веселей. Она кладет голову на мой растущий и болезненный животик, и все мои печали словно тают. Когда я лежу рядом с Чайной и чувствую, как ребенок толкается и лягается у меня под ребрами, то прихожу к пониманию, что я его никогда не отдам.

Отдать ребенка просто немыслимо. Я найду выход из положения, не знаю какой, но знаю, что не остановлюсь, пока этого не сделаю.

Связь между мной и ребенком, которую я ощущаю при толчках внутри, — это невероятное чувство. Я разговариваю со своим животом, рассказываю ему сказки. Я чувствую себя уже не такой одинокой. Мой организм растет каждый день, устраивая поудобнее ребеночка. Мои ребра выпирают, и это очень больно. Я ощущаю перемены, происходящие во мне. Я не знаю срока беременности, но думаю, что прошло уже много времени, просто я не сразу заметила. Так говорит Филлип. Он очень рад, что у меня будет ребенок, и не заводит разговоры о том, чтобы куда-то его отдать.

Сейчас, когда я обдумываю описанное мною, то прихожу к заключению, что не все происходило именно так, как говорил Филлип. Например, это чепуха, что какая-то собака случайно запрыгнула в его машину, когда он стоял на заправке. Это маловероятно, если вдуматься. Интересно, каким образом он заполучил Чайну? Тогда я не имела возможности сомневаться в его словах, но я думала об этом. Собаки не имеют обыкновения запрыгивать в незнакомые машины. Филлип постоянно рассказывал о том, как его любят животные. У него был ирландский сеттер по кличке Бейби. По его рассказам, ее щенки бежали к нему сломя голову, когда он их подзывал. Мне это не казалось чем-то особенным. Животные любят своих хозяев, даже если те к ним плохо относятся или обижают. Им так нужна любовь и привязанность, что животные сделают все, чтобы их добиться.

Чайна

Я снова переехала «по соседству». Филлип покрасил помещение в желтый цвет и разделил перегородкой на две комнаты. Он отдал мне половину без окон.

Как-то вечером, незадолго до рождения ребенка, пришел Филлип. Я смотрела телевизор. Он сказал: кое-что случилось и нам надо отсюда уехать. Я не покидала дом с момента похищения, а это было почти два года назад. Я спросила его о причинах, но он проигнорировал вопрос, ответив, что сделает все для того, чтобы ребенок и я были в безопасности, и что мне следует слушаться его. Сказал, что ему сообщили, будто полиция собирается осмотреть дом, и это небезопасно. Сказал, что набросит на меня одеяло и отведет в микроавтобус. Я чувствовала себя уставшей и не хотела идти. Но что я могла? Все было в его руках. Он объяснил, что Нэнси ждет нас в фургоне и у нее есть все необходимое. Я спросила, могу ли взять что-нибудь с собой, но он не велел. Я встаю, и он накидывает на меня одеяло. Я по-настоящему пугаюсь. А если его арестуют, что тогда мне делать? У меня сбивается дыхание, я делаю медленные вдохи и выдохи, успокаивая себя. Филлип ведет меня к микроавтобусу, велит забраться под заднее сиденье, а сам собирается поставить коробки в проход. Боже, как это глупо, думаю я про себя. Неужели мне нельзя тихонько сидеть в уголке. Он говорит, что это может быть опасно. Опасно для кого? Но я не спорю, а заползаю под сиденье. Это непросто, поскольку живот упирается в пол и мешает. Боюсь навредить ребенку. Я кручусь туда-сюда, ища удобное положение. В конце концов устраиваюсь, скрючившись на боку: сиденье низковато, и поворачиваться не очень удается. Мне так неудобно! Хочу оказаться в своей постели! Слышу, как заводится мотор и мы задом выезжаем на улицу. Интересно, куда мы едем? Филлип думает, что его могут услышать, когда он обращается ко мне, так что он заранее меня предупредил, что будет обращаться только к Нэнси. Он не хочет, чтобы кто-нибудь предположил, будто в машине есть еще один пассажир.

Поездка бесконечна. Сколько мы едем? Который час? Когда уезжали, еще только начинало смеркаться, а сейчас уже полная темнота, особенно под сиденьем. Я засыпаю, а когда просыпаюсь, автобус стоит. Филлип помогает выбраться, вытягивая меня из-под сиденья: мое тело онемело, долго скрюченное в одном положении. Какое счастье выбраться на волю!

Мы стоим перед жилым трейлером. Мне приходится при входе пригнуться. Ступеньки очень крутые. В гостиной — диван, и Филлип говорит, что я могу им воспользоваться. Я сажусь, а он и Нэнси проверяют остальные помещения. Он возвращается и спрашивает, не нужно ли мне чего. Я спрашиваю, где мы? Он отвечает, что этот трейлер принадлежал его подруге Вирджинии, а после ее смерти достался ему. Говорю, что мне очень надо в туалет. С той поры как я забеременела, мой мочевой пузырь не может долго терпеть. Я иду за ним в ванную комнату. Какая радость! Я не видела смывного туалета и раковины с краном так долго! Когда я возвращаюсь, он приказывает снова сесть на диван. Мне так хочется обойти дом! Обойти настоящий дом!

Я вижу кухню и спальные комнаты в задней части трейлера, но покорно сажусь на диван. Прошу воды, и Нэнси мне приносит. Филлип говорит, что нам нужно здесь переночевать, поскольку дома небезопасно. Интересно, что происходит в доме? Нашла ли полиция мои вещи в задних комнатах? Интересно. Филлип запирает входную дверь и говорит, что я буду спать на диване, а они с Нэнси — в спальне. Я не сразу засыпаю, вопросы вертятся у меня в голове, но все же засыпаю, а когда открываю глаза, уже утро, и Филлип с Нэнси разговаривают на кухне. Наверное, они ждали моего пробуждения. Они говорят, что уедут на несколько часов проверить, что происходит в доме, и привезти еды. Он говорит, что я могу встать и сходить в туалет, но лучше бы мне остаться на диване и поспать. Говорит, что все будет в порядке и мне не стоит бояться. Он скоро вернется. Я все равно напугана: а вдруг никто не вернется, что я буду делать тут совсем одна, да к тому же беременная? Я начинаю плакать. Говорю, что не хочу оставаться одна. Филлип повторяет, что ему необходимо убедиться, что дома все в порядке, а Нэнси привезет вкусной еды.

Итак, они с Нэнси выходят, раздается щелчок замка. Пытаюсь заснуть, но сна нет. Поднимаюсь и иду в ванную. Думаю, раз уж встала, надо осмотреть помещения. Конечно, он не велел мне делать этого, но какой вред причинит беглый осмотр? На цыпочках прохожу в холл и пытаюсь сообразить: а что, если он узнает? Он знает все. Но любопытство берет верх. Первая комната за холлом большая, но, кроме матраса, на полу в ней ничего нет. По другую сторону ванной есть еще одна комната, похожая на крытую галерею. Хорошо было бы иметь такую комнату нам с ребенком. Филлип говорит, что ищет возможность доставить трейлер к себе на задний двор. У нас тогда была бы ванная комната и кухня! Надеюсь, эта затея ему удастся. Возвращаюсь в гостиную. Мебель в ней выглядит очень старой и пыльной. А кухня здесь приличная. Открываю холодильник и мечтаю о том, как буду использовать его каждый день. Всегда иметь запас еды, как это здорово! Наконец я устраиваюсь на диване и засыпаю. Звук открывающейся двери будит меня. Я сначала пугаюсь — вдруг это не они? Но это они, и я рада их видеть. Они привезли бобы с чили. Нэнси разогревает их и дает мне вместе с тартильей. Филлип говорит, что мы можем вернуться домой, но не раньше чем стемнеет. Они идут в спальню вздремнуть, а я остаюсь ждать на диване. Я думаю о своей жизни, вызывая в памяти образы прошлого. Я не хочу забыть свою семью. Боюсь, что как-нибудь не смогу вспомнить, как выглядит мама. Уже и теперь ее черты сглаживаются в памяти. Наступает вечер, и Фил готов ехать, но, похоже, он снова взвинчен. Говорит, что правильней, если мы немного покатаемся, прежде чем вернемся домой. Я хочу домой. Почему он считает, что еще рано ехать? Он не отвечает.

Я снова забираюсь в автобус под заднее сиденье. После первой поездки я уже знаю, чего ожидать, но от этого мне легче не становится. После того как мы немного проехали, меня начинает тошнить. Я говорю, что меня сейчас вырвет. Филлип останавливается, и Нэнси приносит мне пластиковый пакет. Они просят немного потерпеть. Я пытаюсь, но движение машины заставляет съеденную фасоль подступить к самому горлу. Пакет слишком мал, чтобы вместить обед. Мне очень неудобно, и у меня нет пространства для маневрирования. После того как меня стошнило, мне легчает, но теперь я вынуждена лежать в этой мерзкой рвоте. Наконец Филлип объявляет, что мы приехали. Нэнси забирает пакет и счищает грязь с ковра. Я выхожу с глуповатой улыбкой: «Мне очень жаль, что так вышло». Про себя думаю: «Это не моя вина, зачем мы вообще ездили?» Но вслух, конечно, ничего не произношу, я вообще с ним не спорю. Я рада, что мы дома. Я помылась, переменила одежду и легла в свою собственную постель. Филлип говорит, что все закончилось и более не следует беспокоиться.

До сих пор не знаю, как воспринимать тот день. Я была рада, когда он закончился. Я всегда думала, что плыву по течению, хотя мама утверждает, что меня совсем маленькой звали «бычок», что я была очень упряма, когда дело касалось того, чего мне вправду хотелось. Я упиралась и была настойчива. Я никогда не воспринимала себя упрямицей, хотя сейчас понимаю, что есть немало подтверждений моего упрямства. Поначалу я задавала много вопросов обо всем — наверное, я была любознательной. Но с Филлипом быстро поняла, когда разумней отступить. Зачастую отсутствие вопросов облегчало жизнь. Ругань Филлипа очень действовала на меня. Невзирая на желание получить прямые ответы на вопросы, я научилась их не задавать, потому что ответы были очень развернутыми и заставляли меня забыть о первоначальном вопросе. Тем не менее многие вопросы во мне остаются. Чей был тот самый трейлер? Что в действительности случилось с владельцем трейлера?

Для того чтобы подготовиться к появлению ребенка, я смотрю много специальных телепередач. Филлип тоже смотрит телепередачи про детей. Особенно ему нравится ведущий с ТЛС, не помню его имени. Филлип взял в прокате видеофильмы про роды, и мы смотрим их вместе. Выглядит все это довольно устрашающе, но он говорит, что справится и все будет замечательно.

Дни идут за днями. Не представляю, что меня ожидает. Вся подготовка закончена. Филлип перевел меня в помещение рядом с комнатой «по соседству», у меня есть кровать, туалетный столик и собственный телевизор. Сегодня днем я смотрела «Доктор Куин: женщина-врач», мой любимый сериал. Я испытываю острые боли, но утром об этом не думала — боли случались и раньше. Но эта боль какого-то другого свойства и после обеда делается такой сильной, что я и двинуться не могу. Может быть, это уже схватки? Как мне хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, я так напугана! Никто не приходил ко мне целый день, и дверь заперта.

В 5 часов вечера появляется Нэнси. Она видит меня, скрюченную от боли, и бежит за Филлипом. Тот спрашивает, давно ли начались схватки и что-то еще, а Нэнси приносит чистые полотенца и горячую воду. Филлип напоминает мне о видеофильмах и еще раз убеждает в том, что знает, как поступать. Нэнси — медсестра-помощник, больше у меня никого нет.

Наступает ночь, а схватки не прекращаются. Я извиваюсь, верчусь и пытаюсь найти удобное положение тела, но ничего не помогает. Когда отходят воды, я решаю, что просто описалась. Я говорю об этом Филлипу. Наступает недолгое облегчение от того давления, что преследовало все месяцы, пока ребенок рос внутри меня. Но давление возвращается, когда приходит пора тужиться. В жизни не испытывала таких болей. Филлип велит тужиться сильней. Похоже на то, что это никогда не кончится. Ребенок не торопится на свет. Филлип обследует плод и обнаруживает, что пуповина обернулась вокруг шеи и не дает выйти. Пальцами он слегка сдвигает пуповину, я делаю еще одно усилие, и оно успешно! Нэнси обмывает девочку. Мне еще предстоит избавиться от плаценты. Это тоже никогда не кончится.

Потом они дают мне подержать девочку, а сами убираются и меняют простыни. Я так измучена и хочу одного — спать. Я кормлю ее в первый раз, и мы обе засыпаем. Моя девочка явилась на свет в 4.35 утра 18 августа 1994 года. Мне четырнадцать лет, и я очень, очень испугана.

Сейчас два часа ночи. Я не сплю. Она спокойна только тогда, когда я стою и качаю ее на руках. Интересно, будет ли она когда-нибудь ночью спать? У меня так болят соски от кормления. Я сказала об этом Филлипу, он обещал узнать у доктора. Надеюсь, он мне что-нибудь подберет, и мне полегчает. У меня теперь есть кресло-качалка, Филлип достал его в Армии спасения. Оно имеет плавные очертания и покрыто материей персикового цвета, довольно безобразное, но я рада его иметь. А. обожает качаться. Я качаю ее часами напролет и пою ей «Ты мое солнышко», как когда-то мне пела мать. Нэнси принесла мне кассетный магнитофон с любимой музыкой из Диснея, Филлип также дал несколько записей своих песен. Попробую поставить их для А., может, они ее усыпят. Я стараюсь поддерживать режим. Она просыпается около девяти часов утра для кормления, затем мы обе спим до полудня, она опять ест, а затем мы немного играем — в прятки или «маленьких поросят».

Моя прекрасная девочка. Фотография сделана «по соседству»

Ей уже около трех месяцев, и она растет с каждым днем. У нее просто огромные глаза, останутся ли они такими, когда она вырастет? Вечером я люблю ее купать, после ванны она лучше спит. Филлип поставил в соседнюю комнату микроволновую печь, и я в контейнере из-под влажных салфеток подогреваю воду. Раковины здесь нет, но Филлип покупает эти большие бутыли с водой, и обычно у меня хватает воды для купания ребенка и чистки зубов. У меня есть ванночка, чистые полотенца и тряпочки. Нэнси и Филлип обеспечивают меня всем необходимым для ребенка. У меня есть игрушки, одежда, подгузники и влажные салфетки. Она здоровенькая и любознательная.

С тех пор как она родилась, жизнь изменилась к лучшему. С этого времени Филлип не принуждал меня к сексу с ним, прекратились и «забеги». Когда я была беременна, он тоже щадил меня, только один раз мне пришлось снять рубашку и мастурбировать ему.

Филлип и Нэнси приходят ко мне гораздо чаще. Иногда они забирают с собой в студию А., там они спят. Думаю, Нэнси любит представлять, будто А. — ее ребенок. С одной стороны, мне приятно отдохнуть от ребенка, поскольку я нахожусь с ней неотрывно, с другой стороны, я немного ревную. Да и внимания мне тоже хочется.

Я так одинока. Иногда я мечтаю о своих бывших друзьях, особенно о моей первой подруге Джесси. Мы встретились в 1984 году, когда мне было четыре года, а ей — три. Мы с мамой только что переехали в новую квартиру. Нас было только двое — она да я. До этого мы жили в доме бабушки, и я была счастлива, что мы теперь живем в собственной квартире. Однажды я гуляла во дворе и увидела другую девочку, которая тоже вышла на улицу. У нее были длинные каштановые волосы, и она была очень худая. Она подошла ко мне, а я искала божьих коровок на кустах жимолости (мое любимое занятие). Она тоже начала искать. Я нашла божью коровку, показала девочке, а затем посадила ей на руку. Жучок упал на землю, она попыталась его поднять и случайно раздавила. Я начала плакать, и она тоже. Наши мамы вышли посмотреть, что случилось, а между тем она очень осторожно сняла другую божью коровку с куста и предложила ее мне. Я посмотрела на нее, улыбнулась и приняла дар. После этого мы были неразлучны, и наши мамы тоже подружились. Я скучаю по ней больше, чем когда-либо.

Когда мы подросли, меня на год послали жить к тетке и дяде, и Джесси присылала мне подарки. Однажды она прислала медведя, у которого на спине был тайничок для мелочей. Мне очень нравился этот медведь, и мне очень нравилась Джесси, ведь она меня не забыла. Интересно, что за жизнь у нее сейчас? Я всегда думала, что мы и похожие, и разные. Она была худая, а я толстушка. Она была дружелюбной и общительной, а я робкой и тихой. Мы обе жили с мамами, не зная своих отцов. Интересно, дружили бы мы сейчас, если бы я жила дома? Как бы я хотела домой, но я уже больше не спрашиваю об этом. Мне больно даже думать о доме. Просто я надеюсь, что в один прекрасный день все изменится. Не могу себе представить, что доживу здесь до седых волос, но не знаю, что готовит мне будущее. Все, что у меня есть, — это Филлип, и он всегда знает, что делать. Куда я пойду с ребенком? Кому я нужна?

Идет 1996 год. А. уже ползунок. Филлип привел в порядок комнату с решетками на окнах, чтобы мы жили там постоянно. Мне так и не позволено покидать комнату, но Филлип без особой спешки строит забор вокруг заднего двора для того, чтобы мы с А. могли немного побыть на солнце. Я жду не дождусь этого момента.

Сегодня Нэнси принесла с работы попугая. Была середина дня, и я подумала, что она несет обед. К своему удивлению, я увидела в ее руке птичью клетку. Она сказала, что попугая отдала женщина с работы, поскольку ее сын и дочь не ухаживали за ним. Я тоже поняла это, увидев у серо-желтой птицы большую каплю клея на клюве и выщипанные перья на груди. Попугаю не очень-то повезло. Нэнси сказала, что это будет ее попугай, но пока я могу подержать его у себя. Я была благодарна ей, думая, что научу его разговаривать и мне будет с кем поболтать. Нэнси сказала, что птица напугана и мне не следует ее трогать. Я подумала, что попугаю нужно время, чтобы начать доверять мне, и, может быть, постепенно он меня полюбит. Я тут же разработала план, но не стала его озвучивать. Я спросила, есть ли у него имя, Нэнси ответила отрицательно. Я предложила за ним понаблюдать и придумать имя в соответствии с характером. Я начала разговаривать со своим новым жильцом каждый день и подносить ладони к клетке. Попугай сначала очень беспокоился, увидев руки так близко, и всегда прятался в самом дальнем углу. Когда я ставила ему еду, он пытался меня ущипнуть, и я часто позволяла делать это. Мне было не больно, и я хотела показать, что не боюсь его. По выходным, когда Нэнси была дома, а на улице тепло, она выносила клетку во двор, говоря, что птице требуется свежий воздух и солнышко. Я завидовала. Когда Нэнси приносила обед, я напоминала ей, что попугая пора вернуть в дом.

Мои попытки приручить глупую птицу продолжались. После нескольких недель тренировок я осмелела и запустила руку в клетку. Когда он попытался ущипнуть меня, я осторожно отвела клюв со словами «нет, нет». Я повторяла это каждый день и через неделю уже держала руку в клетке, и он не протестовал. Я назвала его Сержантом, сокращенно Серж. Он шагал взад и вперед по клетке и почему-то напоминал мне армейского сержанта. Серж был большой любитель пения и музыки и всегда начинал петь, услыхав мелодию. В первый раз я заметила это, когда пела колыбельную А. и не услышала собственного голоса из-за пения попугая. Высвистывал он и под радио.

Перья на груди отросли, клей с клюва стерся. Сержант выглядел веселее и даже стал сидеть на моем пальце. Я брала его из клетки, и мы маршировали по комнате, что вызывало смех у меня и дочки. Я не хотела рассказывать Нэнси, чему научила попугая, боялась, что она его заберет или будет ревновать. Когда пришел Филлип и я вытащила попугая из клетки, Филлип был поражен, увидав, что сердитая и боязливая птица превратилась в гордого, поющего и марширующего попугая. Он тоже не советовал распространяться об этом Нэнси. Она могла рассердиться за мое ослушание не трогать птицу. Я объяснила Филлипу, что Нэнси запретила касаться попугая, потому что боялась — он будет щипаться. Я не хотела лишних проблем и действительно жаждала, чтобы Нэнси хорошо относилась ко мне. Я полюбила гордую серо-желтую птицу и надеялась оставить ее у себя, но была слишком робка, чтобы попросить Нэнси об этом. Я просто надеялась, что она ее оставит.

Лето пришло и прошло, настала осень. Нэнси уже не выносила Сержанта так часто, потому что холодало. Однажды она сказала, что заберет птицу на пару часов, так как на улице хорошая погода, а потом вернет. Я смотрела телевизор и не обратила на ее слова особого внимания. Немного позже Нэнси принесла обед, но я не напомнила насчет птицы. Поев, вернулась к телевизору и не вспоминала про Сержанта до самого вечера. Собравшись идти спать, я не увидела клетки в углу комнаты и поняла, что Нэнси про нее забыла. Я не могла связаться с ними: железная дверь всегда была заперта. Я вставала и подходила к окну и даже вывесила полотенце в окно, но никого не было видно. Света в студии тоже не было. Может быть, Филлип сегодня ночью устроил «забег» с Нэнси? Я надеялась, что с Сержантом все в порядке, хотя и боялась, что он замерзнет, если пробудет на улице еще сколько-то. Наконец появилась Нэнси с клеткой, и он выглядел нормально. Нэнси переживала, что не забрала его с улицы раньше. Они с Филлипом отправились к друзьям за наркотиком. Сержант выглядел как всегда и бурно свистел. После того как она ушла, я сказала Сержу, как мне жаль, что его оставили в темноте, и в знак примирения дала ему веточку проса. Он ее не тронул, а устроился на жердочке поспать. Я накрыла клетку полотенцем и тоже пошла спать.

На следующее утро, едва открыв глаза, я поняла: что-то не так. До этого каждое утро при пробуждении я слышала топот маленьких лапок по газете. Это было похоже на звук компьютерных клавиш. Но этим утром стояла полная тишина. Я немного посидела на краю постели, опасаясь окончательно убедиться в том, почему Сержант не издает звуков. В конце концов набралась смелости и заглянула в клетку. Я увидела свою дорогую птичку мертвой на дне клетки. Не знаю почему, но мне надо было потрогать его в последний раз. Он был холодный. Я много плакала в этот день. Самым тяжелым оказалось ожидание, когда придут Филлип и Нэнси, чтобы сообщить им, что Сержант умер. Когда Филлип наконец-то пришел, я заплакала и сказала, что Серж простудился и умер. Сначала он не поверил, что попугай умер от простуды, но потом понял, что другой причины просто нет. Нэнси в тот день не приходила. Потом я узнала — ей не хотелось меня видеть, потому что, по ее мнению, я бы обвинила ее. Это правда.

Я опять беременна. Я так боялась, что это снова случится. В последние годы Филлип лишь несколько раз устраивал «забеги» и меньше принимал наркотики. У него есть постоянная работа в детском саду у некоего Марвина. Марвин разрешает Филлипу забирать домой доски и каменные ступени. Филлип говорит, что все же построит высокий забор, чтобы я могла выходить на солнышко. Думаю, А. очень нравится бывать на воздухе. Нэнси иногда берет ее погулять, но я не выхожу. Они с Филлипом боятся, что меня увидят. Я не хочу, чтобы у них были неприятности. Куда я пойду? Отпустит ли меня Нэнси, если Филлипа здесь не будет? Наверное, нет: когда Филлип сидел месяц в тюрьме, она ничего не предприняла и даже мне ничего не сказала. Было бы просто чудесно когда-нибудь оказаться на улице.

Филлип пристроил к моей комнате три стены и установил там туалет, мини-холодильник и раковину с краном. Теперь у меня есть вода. Порой я иду в туалет, когда А. играет, просто для того, чтобы немного отдохнуть от нее. Знаю, что это неправильно и я должна находиться с ней непрестанно, но сил нет. Когда она понимает, что я ушла, она начинает барабанить в дверь. Я говорю, что приду, когда закончу с туалетом, но с ней точно случается припадок, она кричит и ведет себя так, словно не может ни секунды обойтись без меня. Когда дочь бьется в истерике, я просто не знаю, что и делать. Нэнси говорит, что нужно поставить стул в углу комнаты и отправлять ее туда. Я пробовала, но она просто встает с него и делает, что ей угодно. Она очень упрямая. Обычно целые дни мы играем. У нее миллион игрушек, которые приносят Нэнси и Филлип. По утрам она любит смотреть «Улицу Сезам» и «Барни», а я — учить ее азбуке. Ей уже три года, а я все кормлю ее грудью. Это тяжело, она уже большая, и у нее выросли зубы. Я прошу ее не кусать меня. Филлип утверждает, что кормить ее грудью — самое лучшее, что я могу для нее сделать.

Не знаю, с чего я взяла, что беременна, но знаю, что так оно и есть. У меня постоянное чувство тяжести. В последний раз, когда Филлип занимался сексом со мной, семя попало внутрь. Он сказал, что этот секс — в последний раз. Не знаю, можно ли ему верить, он уже обещал много раз. Он говорит, что работает над своей проблемой и я больше не буду страдать. Не знаю, что заставляет его так говорить, но я мечтаю именно об этом. Я ненавижу секс. Каждый раз и всегда. Он не приносит никакого удовольствия, хотя Филлип заверяет, что когда-нибудь мне понравится. Интересно, как он отнесется к известию о втором ребенке? Знаю, что он любит А. и клянется Богом, что не причинит ей никакого вреда. Он сказал, что однажды в студии взял ее на руки и молился Богу: «Боже, пожалуйста, не дай мне причинить этой девочке боль». Еще он сказал, что Господь излечил его от сексуальных проблем и поэтому он больше ко мне не притронется. Хочется ему верить. Иногда я мечтаю о побеге, но мне некуда идти. А теперь у меня будет второй ребенок.

Я слышу звук фургона. У фургона, на котором ездит Филлип, очень громкий звук мотора, и, хотя я его ни разу не видела, я всегда в курсе, когда Филлип уезжает и приезжает. Это напоминает мне рекламу «Доджей» с двигателями «Хеми», они очень шумные. Иногда я испытываю беспокойство, когда он уезжает. Смешанные чувства заставляют чаще биться мое сердце. Мне нравится, когда его нет, но я боюсь остаться одна. Знаю, что он всегда возвращается. Не хочу быть одной, но когда его нет, никто не придет ко мне заниматься сексом. Я не покидала этой комнаты с момента поездки на ночевку в трейлер.

Он приходит с рыбой и чипсами из фастфуда. Улыбаюсь и благодарю. Говорит, что у него есть сюрприз и мне следует перейти в студию, пока они с Нэнси соберут его. Говорю ему, что плохо себя чувствую, что я снова беременна. Он отвечает, что знает об этом и обо всем позаботится. Он говорит, что по-настоящему счастлив и уверен, что будет еще одна девочка, так как Господь знает его нужды. Мне семнадцать лет, и у меня будет второй ребенок.

Я иду в студию и там играю с дочкой, а через несколько часов возвращаюсь с ними в свою комнату и с удивлением вижу большую красную двухъярусную кровать. Нижний отсек предназначен для взрослого, а верхний — двойной. Нижний ярус на два фута выступает, так что можно спокойно сидеть, не боясь удариться головой. На верхний ярус ведет лестница, и А. хочет по ней взобраться. Филлип ей помогает, и она в восторге оттого, что сидит так высоко. Они спрашивают, нравится ли мне цвет, и я киваю, хотя на самом деле не люблю красный. Я бы предпочла синий, или черный, или даже серебряный. Но им обоим кажется, что мне понравится красный. Комната выглядит теперь еще меньше, чем раньше: думаю о том, что теперь А. мало места для игр, но кровать правда хорошая. Еще я ошарашена тем, что меня лишили возможности делать перестановки в комнате. Они меня развлекали.

Филлип каждый день трудится над забором, и он наконец готов. Я так рада тому, что выйду на воздух. Теперь я намного свободней. Нэнси просит закрыть глаза: сюрприз. Закрываю глаза, Филлип берет А., я беру за руку Нэнси, и мы выходим на солнышко, я чувствую его тепло на лице. Во дворе стоит старый стол для пикников и скамейка. Филлип и Нэнси говорят, что мы будем делать тут барбекю и станем настоящей семьей. Мне так хочется иметь семью и что-то делать. Здесь же стоит старый туалетный столик, а на нем — клетка с прелестной морской свинкой. Она такая милая. Филлип говорит, что зверек мой. Его соседка Д. больше не хочет его держать. Я взяла морскую свинку в руки, и она немножко взвизгнула. Я показала свинку А., и она засмеялась, а потом потерлась носом о ее мягкую шерстку. В последнее время я смотрю новую телепрограмму под названием «Седьмое небо». Там одна семья держит пса по кличке Счастливый. Думаю, морской свинке подойдет такая же кличка.

Но Нэнси продолжает называть свинку Гиневрой, хотя это — мальчик. По-моему, это неправильно. Нэнси иногда кажется мне странной, но я очень хочу, чтобы она полюбила меня. Не знаю, случится ли это когда-нибудь? Она ненавидит лето, потому что ей приходится ездить с Филлипом по школьным дворам и паркам и снимать на пленку девочек. Нэнси вынуждена развлекать девочек и упрашивать их сесть на шпагат или раздвинуть ноги, чтобы Филлип мог тайно их снять. Он прячет камеру, а однажды вырезал кусок из ее кошелька и поместил камеру туда. Это мерзко и отвратительно. Он говорит, что работал над своей сексуальной проблемой. Мне кажется, что это не так. Знаю, он продолжает курить крэк и траву вместе с Нэнси и мастурбирует под видео. Я не знаю, в чем состоит его проблема, но она существует. Надеюсь, что он не тронет девочек, которых снимает.

Филлип арендовал компьютер в прокатной фирме и купил принтер Canon. Он планирует начать свой собственный бизнес: многим людям нужны визитные карточки, и он начнет их печатать и продавать гораздо дешевле, чем другие компании. У него есть первый заказ от прежнего босса, Марвина. Филлип ушел от него, когда закончил забор. Однажды Нэнси рассказала мне, что до этого Филлип работал в той же лечебнице, что и она, уборщиком. Все хорошо к нему относились, но менеджер был вынужден его уволить за регулярные опоздания. Это было связано с употреблением наркотиков. Поэтому уволили и ее саму. Она нашла новую работу по программе поддержки клиентов. Нэнси новой работой довольна. Говорит, что один из ее клиентов по имени Бернард очень шумный, но славный человек. Ей не симпатичны другие сотрудницы, кроме одной, по имени Б., потому что она не так много сплетничает. Филлип хочет, чтобы Нэнси уволилась, когда появится второй ребенок. Он думает развивать печатный бизнес.

Мне нравится компьютер. Он новый, и у него очень много возможностей. У Филлипа был компьютер, старый и черно-белый. Этот новый просто потрясающий. Филлип разрешает мне приходить из комнаты в студию в определенные часы, когда Нэнси на службе. Я беру дочь и играю с ней на компьютере. Филлип купил несколько учебных программ, в том числе «Улица Сезам» для обучения счету и буквам. А. много занимается. Когда она спит, я осваиваю компьютер. Он цветной и работает под операционной системой Windows. Филлип купил программу для печати визитных карточек Corel Print House. Он показал несколько готовых визиток. Мне кажется, я могу сделать лучший дизайн. И аккуратней обрезать. Его визитки небрежно обрезаны, так как он торопится и сразу делает десять штук. Я предложила делать по одной, но он ответил, что слишком долго. Я не согласилась и предложила разрезать один лист. Он дал мне попробовать, и оказалось, что у меня получается очень аккуратно. У меня появилась мысль: места разрезов размечать тоненькими линиями. И резать легче, и визитки выглядят лучше.

На следующий день он дал мне первую работу. Это — приглашения на свадьбу. Я разработала дизайн, и он согласовал его с клиентом. Когда он вновь принес текст, я распечатала его на открытках, выбранных заказчицей. Работа получилась очень удачной, и я горжусь собой. Филлип сказал, что, по его мнению, я могу заниматься дизайном, а он будет обеспечивать заказы и помогать с распечаткой. Я продолжаю учиться работать на компьютере, а Филлип все нагружает и нагружает меня работой. Так чудесно не скучать целыми днями.

12 ноября 1997 года я проснулась в одиннадцать часов вечера от ужасной боли. Не могу понять ее источник. А. спит рядом со мной, я должна ее разбудить и отвести в соседнее помещение — студию, где спят Филлип и Нэнси. Предыдущей ночью они были «в забеге», но, надеюсь, уже закончили, так как, по-моему, я собралась рожать.

Я трясу А. и говорю ей, что рожаю, поэтому нам надо идти к папочке. Когда мы подходим к соседнему зданию, я должна выпустить руку А. и двумя руками рвануть тяжелую дверь студии. Иногда, когда я одна, я стою и неотрывно смотрю на эту дверь, когда-то запиравшую мою тюрьму. Теперь у меня другая тюрьма. Я могу бродить по двору, сколько мне вздумается, но я все равно пленница. Я чувствую, что меня связывают с этими людьми — моими похитителями — невидимые узы вместо наручников. Никому нет дела до того, что я здесь.

Мне удается открыть дверь, я снова беру руку А., помогаю ей подняться по ступенькам и войти в теплую комнату. Темно, я боюсь упасть и поэтому зажигаю свет. Филлип снова построил стену, что некогда была стеной моей тюрьмы — теперь там их спальня. Из стойки, которая раньше служила для клавишных инструментов, он смастерил кровати. Большинство музыкальных инструментов проданы для денег на наркотики и подгузники. Филлип спит на верхнем ярусе, и я трясу его с улыбкой на лице и надеждой в душе, что я не попаду в беду, хотя на самом деле сейчас это не так уж и важно. Он просыпается очень резко, видимо, сон был глубоким. Я говорю, что рожаю. Он будит Нэнси, она идет в дом за полотенцами и горячей водой, а Филлип берет аптечку первой помощи и что там еще нужно для рождения ребенка.

Схватки учащаются, и я хочу лечь куда-нибудь. Нэнси возвращается и помогает лечь, так мне гораздо лучше. Лампы слишком яркие для раннего пробуждения, но я знаю, Филлипу надо видеть. Он кладет мне в рот льдинки, а на лоб холодный компресс. Принимаю кодеин против болей. Я не хочу пить никаких лекарств, чтобы не повредить ребенку, но Филлип заверил, что никакого вредного воздействия на ребенка не будет, я ведь принимала кодеин с А., и с ней все в норме. Нэнси включает для девочки телевизор и отвлекает ее, чтобы она не беспокоилась обо мне. Слышу, как А. в соседней комнате задает вопрос за вопросом. Все, о чем я могу думать, это я и моя боль.

С А. мне казалось, что это никогда не кончится. Сейчас все прошло гораздо быстрей. Я родила вторую дочку в 2.15 утра 13 ноября 1997 года. Позже Филлип назвал ее С. Нэнси и Филлип захотели, чтобы я выбрала дочери второе имя из Библии. Нэнси предложила Руфь или Дж., и мне Дж. понравилось больше. Филлип часто читает Библию, не знаю, что он там ищет, но она позволяет ему сосредотачиваться, и я благодарна ей за это. Филлип признался, что разорвал уже две Библии и одну бросил в ведро, куда ходит по-маленькому во дворе. Он тогда был «сыт Господом по горло» и не думал, что когда-нибудь снова возьмет Библию в руки. Видимо, что-то произошло, раз у него теперь новая Библия. Он ее читает и обсуждает с Нэнси. Он твердит, что мне и Нэнси тоже надо изучать Библию. Говорит, что Господь излечил его от сексуальных проблем. Поверю в это, когда лично удостоверюсь.

Моя вторая маленькая красавица Размышления

Накануне того дня, когда мне предстояло свидетельствовать перед судом присяжных, мне приснился сон…

Я была в зале заседаний вместе с Филлипом и Нэнси. Филлип сидел за большим столом справа от меня, а Нэнси — за маленьким, прямо напротив меня. Я сидела в центре комнаты на плетеном стуле. Филлип задавал какие-то вопросы (не помню их), а я ухмылялась и повторяла, что не собираюсь на них отвечать, потому что не должна. Потом он сказал, что собирается меня обнять, и, когда начал подниматься с места, я позвала полицейского, который должен находиться за дверью. Офицер не появился, я немедленно встала и крикнула Филлипу, чтобы он ко мне не приближался, после чего пошла к выходу. Полицейского я нашла в холле, в нижнем белье в компании другого полицейского. Он сказал, что просит извинения, но ему нужно одеться. Потом я проснулась.

Для меня этот сон — свидетельство того, как мне тяжело доверять представителям закона. Когда они были нужны, их не было — ни наяву, ни во сне. Да, я знаю, что на суде меня будут отлично охранять и защищать. В то же время власти ничего не делали в течение восемнадцати лет, и мне нужно время, чтобы забыть это.

Новому младенцу исполнилось две недели. Я — мать двух здоровых девочек. Филлип и Нэнси позволяют мне находиться с ними в студии. Филлип говорит, что мы теперь — одна большая семья. Говорит, что он будет усердно заниматься своим бизнесом. Он хочет, чтобы Нэнси уволилась и сидела дома, помогая с детьми и с бизнесом, а он обеспечит нас заказами.

Мои дни посвящены детям и работе. А. уже исполнилось три года, и я пытаюсь отнять ее от груди. Я не могу кормить их одновременно. Филлип настаивает и рассказывает обо всех преимуществах кормления грудью. Я знаю, что это очень хорошо, но я не могу делать это столь долго.

Имя С. не подходит ребенку. Мы в конце концов начинаем звать ее Дж. Она родилась с опухолью над глазом, на ощупь как шарик. Там, где заканчивается бровь. Мне бы хотелось, чтоб ее обследовал доктор. Филлип сказал, что нужно наблюдать за опухолью, и если она будет расти, то он найдет способ показать ребенка врачу в одной из частных клиник. Нэнси может взять ребенка и, выдавая себя за мексиканку, не говорящую по-английски, прийти в клинику. Наверное, тогда лишних вопросов не зададут. Я надеюсь, что опухоль не будет расти и дочку не придется везти в больницу.

Филлип для бизнеса купил цифровую камеру. Он сегодня уезжает на целый день, и я хочу сделать несколько снимков А. и младенчика. Нэнси дала для ребенка прелестное платье — розовое в мелкий цветочек. Нэнси принесла его со своей работы, оно вязаное. У меня есть фотографии А. — как она ходит, купается, качается в своем любимом кресле. Филлип напечатал их для меня, и я сделала альбом. Я смогла начать ее фотографировать только в шесть месяцев, а до этого Нэнси один раз ее сняла, когда девочке был месяц. У меня нет ни одной фотографии ее новорожденной. Хорошо, что теперь есть цифровая камера, я могу делать сколько угодно снимков и тут же их печатать. Дж. выглядит такой хорошенькой, и я щелкаю несколько отличных кадров.

Филлип каждый день уезжает, чтобы обеспечить нас работой. Думаю, Нэнси скоро будет в состоянии уволиться и проводить целый день со мной и девочками. Филлип поставил радиостанцию, которую мы используем для связи с ним в пути. Почти каждый день он уезжает в семь или восемь утра и не возвращается раньше пяти или шести вечера. Чтобы вызвать его в пути, надо сказать: «Алло, алло, Небесный странник, ты копируешь?» «Небесный странник» — его позывной. Он говорит, что у нас тоже должны быть позывные, чтобы, когда он с нами связывается, мы знали, что это он, а не какой-то чужак на той же частоте. Позывной Нэнси — «Милая в голубом». Она говорит, что Филлип ее так назвал, когда они поднимались высоко в горы и по радиостанции связывались с водителями грузовиков. Я взяла позывной «Дейта» — мой любимый персонаж из фильма «Звездный путь: следующее поколение». А. хочет быть Тинки-Винки из «Телепузиков». Филлип говорит, что чем больше времени он проводит вне дома, тем больше работы он добудет. Передатчик позволяет ему ездить и не волноваться за нас.

А. все сильнее напоминает маму. Иногда я смотрю на нее и вижу маму, но мне не следует постоянно думать об этом, а то при взгляде на дочь становится грустно, и это неправильные чувства. Мне нужно думать позитивно, а не негативно.

Сегодня — первый день, как мои девочки пошли в настоящую школу. Не могу поверить, что я пишу эти слова. Именно об этом я так долго мечтала. Я делала все, что в моих силах, чтобы дать им образование на заднем дворе, но я сама доучилась только до пятого класса.

Филлип всегда считал, что школы — это ужасно, что детям правильней иметь домашнее образование, чем обучаться в публичных школах, где девочки подвергнутся дурному влиянию и разным опасностям, таким как грубый язык, наркотики, хулиганы и все прочее, от чего их следует оберегать. Я соглашусь с ним, что некоторые школы и впрямь не лучшее окружение для воспитания детей, но я все же доверяю школьному образованию. Я по-настоящему любила свою школу. Мне не всегда нравились дети, с которыми я ходила в школу, — в те моменты, когда они были грубыми, или я просто была слишком робкой, чтобы себя защитить, — но в целом мой опыт обучения в школе был позитивным. Вряд ли Филлипу нравилось учиться в школе, и это отношение, усугубленное употреблением наркотиков в колледже, и дало ему то самое искаженное восприятие мира. Думаю, что он пытался создать свой собственный маленький мирок, и это ему отчасти удалось, но за счет других людей. Я была одним из персонажей его мира, созданного в интересах его одного.

Мое собственное образование дошло до пятого класса, и, хотя я читала и занималась самообразованием все эти годы, я так и не стала учительницей. Спасибо Интернету! Я знаю, что думают люди, и мой ответ — да. Да, я размышляла о том, как с помощью интернета найти свою маму, но Филлип убедил меня, что отслеживает каждое мое действие в сети и знает все, чем и когда я там занимаюсь. Он сказал, что компьютер ведет запись всех действий и он может посмотреть эту запись в любой момент.

Филлип полагал, что через несколько лет он сможет нанять детям учителя. Девочки имели собственное представление о ежедневных занятиях, а это были девочки с характером, не то что их мамаша или «сестра», как меня называли в то время. Они не понимали, с чего это вдруг они должны учиться по расписанию. Они привыкли в течение дня заниматься чем заблагорассудится в пределах помещения и заднего двора. У них не было ни товарищей по играм, ни школьных уроков, ни походов на каток. Их день был занят видеоиграми, телевизионными передачами и программами, разрешенными Филлипом. Все же я заставила их заниматься с десяти до двух часов. Накануне я распечатывала задания и рабочие тетради и скрепляла их для каждой ученицы. У них было четыре предмета — арифметика, чтение/ письмо, обществоведение и естествознание. Для учебы я использовала специальные обучающие сайты, они давали очень хороший материал по всем предметам. У нас было несколько принтеров Canon, поскольку Филлипу они нравились, и он отдельно покупал картриджи к ним. Он сам их заправлял чернилами, которые покупал оптом, что очень удешевляло процесс печатания. У нас было много остатков бумаги, так что для печатания тетрадей с заданиями у меня было все необходимое. Вечером я не ложилась спать, печатая задания, а утром вставала около девяти. Я будила девочек, говорила, что им пора подниматься и одеваться, а потом идти в студию (теперь мы звали эту комнату офисом). Там они готовили двойное капучино со вкусом мокко, а я смотрела передачу «Утро».

Затем девочки завтракали в доме. Филлип велел им всегда сначала звонить. Девочки и я знали, что он был под надзором за изнасилование женщины. Мы никогда его об этом не спрашивали. Филлип опасался, что надзорный офицер может внезапно прийти, и не хотел, чтобы тот увидел девочек. В последнее время Филлип и Нэнси спали в доме его матери. Я всегда находила очень странным тот факт, что никто из надзирающих не догадывался, что на заднем дворе что-то есть. Думаю, им просто было наплевать, и они считали, что он полностью реабилитировался. Мне хотелось, чтобы все было по-другому. Мне хотелось, чтобы надзирающие задавали вопросы, а если он не смог бы ответить, что-нибудь изменилось бы. Но я также боялась перемен. Мне некуда было идти. Мне надо было заботиться о девочках. Но я мечтала о лучшей жизни для них. Сама я не могла этого сделать. Мне было нужно, чтобы кто-то освободил меня, но таких не нашлось.

Я испытываю смешанные чувства по отношению к школе. С одной стороны, в течение восемнадцати лет мне вдалбливали, что школы — плохие, дети учатся в них дурному и постоянное давление может навсегда разрушить их жизни, но, с другой стороны, когда я анализирую, кто мне все это рассказывает — похититель детей, насильник, педофил, эксгибиционист, извращенец, — я прихожу к выводу, что школы не так уж и ужасны. Я смотрю на дочь и вижу, что стало бы со мной, не будь я похищена и вырвана из жизни в возрасте одиннадцати лет.

Обе мои девочки сейчас ходят в школу. Когда они приняли это решение, я не хотела показать им, что напугана до смерти. Я могла думать только о том, как я буду без них одинока и что, если с ними что-нибудь случится, это убьет меня. Однако я знала, что мои высказанные тревоги ничего не изменят, и я поддержала их. Водила А. на собеседования по разным школам. Помогала Дж. решить, какая школа и какой класс будут ей в самый раз. Покупала вместе с ними школьные вещи. Затем, как-то внезапно, пришел первый день для А. Это был вторник. Я сделала ей овощной рулет. Спросила о ее ощущениях, она ответила, что возбуждена и нервничает.

Неделю назад мы посещали координационную встречу. Это был незабываемый опыт. Я была не в себе, как будто где-то в другом месте. А. подтолкнула меня локтем и сказала: «Эй, ты меня нервируешь». Я попыталась взять себя в руки и выглядеть вовлеченной в процесс. День для дочери закончился хорошо — она волновалась по поводу других детей, но, увидев, что они столь же напуганы, почувствовала себя уверенней. Я же продолжала быть не в себе, частично из-за того, что боялась, что обо мне подумают: «Как она может быть мамой этой девочки?» Я невысокого роста и, как мне говорят, выгляжу моложе своего возраста, к тому же я родила ее в четырнадцать лет. Так что любопытство людей вполне объяснимо. Тем не менее никто мне ничего не сказал, и я начала успокаиваться и получать удовольствие от нахождения в кампусе. Мы слушали выступление директора, он представил свою помощницу и повернулся к ней как раз в тот момент, когда она запустила палец в нос! Это помогло мне избавиться от напряжения, которое я испытывала. Я смотрела, как А. получала карточку ученицы, ключ от своего шкафчика в раздевалке спортивного зала, наблюдала, как она общается с другими детьми с широко раскрытыми глазами. Я поняла, что с ней все будет хорошо, а осознав это, обрела душевное спокойствие.

Гуляя по школе, я испытала чувство грусти из-за того, что потеряла, даже чувство ревности и зависти где-то в глубине. Я должна была иметь этот опыт, но меня насильно его лишили. Теперь у меня появилась возможность вновь прожить ту часть жизни, которой у меня не было. Я всегда мечтала ходить в школу. У меня были фантазии, что Филлип разрешит мне ходить в школу, и я представляла себе школьные дни. Иногда они были очень реальными, и мне казалось, что все происходило на самом деле.

Когда меня похитили, я чувствовала себя очень одинокой. Я не знала, где находилась, и не верила, что кто-нибудь меня найдет. Я боялась пытаться выбраться оттуда, думая о том, что, если даже я и смогу, не случится ли со мной чего-нибудь похуже? Я была очень напугана. Интересно, как бы все сложилось, если бы меня спасли в самом начале?

Знаю, что излишне многословна и немного отклоняюсь от темы, но именно Филлип дал мне ужасное представление о мире, который для меня состоял из педофилов и насильников. Сейчас я пришла к пониманию, что это не так. В мире есть изумительные, прекрасные и готовые помочь люди, которые стараются делать добро каждый день. Я была поставлена в такие условия, что считала внешний мир пугающим, и единственным местом, где могли себя чувствовать в безопасности мои дети и я — дом их отца. Он всегда обо всем заботился. У него на все был готов ответ. Если у меня возникали какие-либо сомнения, он всегда выслушивал меня, а потом объяснял, почему я не права и только его планы должны сработать. Одной из причин, почему я не уходила, было желание видеть своих детей в безопасности. Окружающий мир был полон угроз. Я боялась, что если уйду и возьму детей с собой, то буду не в состоянии их защитить. Я знала, что мне не надо за них беспокоиться — никто не похитит их с заднего двора так, как похитили меня.

Внешний мир и сейчас порой пугает меня, и иногда я хочу прижать детей к себе и не отпускать. Но я знаю, что принадлежу к ничтожному проценту людей. Похищения случаются очень редко. Мне приходится напоминать себе этот факт, когда мы расстаемся. Надеюсь, что они вырастут с большим чувством собственного достоинства, чем я. Меня воспитывали в уважении к старшим. В большинстве случаев это правильно, но бывают обстоятельства, когда каждый ребенок должен проявить силу характера и иметь право сказать «нет» взрослым, если он считает, что этот взрослый неправильно себя ведет. Я отдала свою волю похитителю и удовлетворяла его желания, хотя он был не прав. А где были мои желания? Где была моя свобода? Почему я чувствовала необходимость удовлетворять моего мучителя? Насилия над моим телом было недостаточно? Ему необходимо было и насилие над душой? Он обладал способностью повернуть каждую ситуацию к своей выгоде. А что случилось с моим упрямством? Я знала, что мне следует делать то, что велят, и не жаловаться. Я боялась сделать что-то не так: Филлип рассвирепеет, и неизвестно, что после этого случится. Инстинктивно я понимала, что нужно с ним ладить.

Я ненавидела все то, что он делал со мной. Но как я могла противостоять? Когда после он «благодарил» меня за то, что я помогаю решить его сексуальные проблемы, мне хотелось кричать и плакать и проситься домой. Я не хотела ему помогать ни в чем. Теперь я понимаю, что Филлип Гарридо был и остается эгоистом. Он украл меня у моей семьи, у матери, которую я любила всей душой и которая мне до сих пор очень нужна. Он творил со мной отвратительные вещи и извинялся передо мной за это, и я прощала его и врала, что все хорошо и я чувствую себя нормально. Я не чувствовала себя нормально! Он то вел себя как отвратительное животное, то плакал и просил прощения, приводя меня в замешательство. Теперь я знаю, что это было манипуляцией, игрой, в которую он играл всю жизнь. Когда он похитил и изнасиловал Кэти Кэлэвей, то использовал такие же банальные приемы, как и со мной. Не сопротивляйся, и тебе будет легче. Позволь мне реализовать свои фантазии, и все будет замечательно.

Он хотел, чтобы мы были семьей, но когда я возвращаюсь мыслями к тому времени, то понимаю, что мы притворялись. Притворялись, что все хорошо. Притворялись, что девочкам не нужна школа. Что не выходить из дома — нормально. Нормально не иметь друзей. Нормально для Филлипа слышать голоса. Он всегда будет отцом девочек, и этого не изменить. Но теперь у всех нас есть море возможностей. Мои дочери смогут сами распоряжаться своей жизнью, больше никто не запретит им выйти на улицу и пойти туда, куда им хочется.

До сих пор меня беспокоит, что я не могу защитить дочерей от всех опасностей. Но мне нужно обрести веру, что у них все будет хорошо. Когда мы слишком оберегаем своих детей, на самом деле мы оберегаем себя.

Моя мама пережила потерю меня. Ей помогло то, что у нее был второй ребенок, о котором она могла заботиться. Но мама никогда не теряла надежды найти меня в один прекрасный день. Теперь я это знаю.

Долго я предпочитала не думать о маме, потому что это было слишком больно. Я давала себе волю думать о маме только в дни ее рождения. Я позволяла себе плакать и вспоминать ее только тогда. Но иногда не получалось противиться мыслям о ней. Осталась ли она в Тахо? Думает ли она обо мне? Как-то раз меня посетило странное предчувствие, что она ушла из этого мира. Помню внезапное опустошение. Слава богу, это оказалось не так.

Нэнси бросила работу в лечебнице и теперь сидит дома. Филлип сказал, что его бизнес дает достаточно денег, чтобы обеспечить нас, пока он не станет известным. Он постоянно твердит о том, что когда-нибудь прославится благодаря своим песням. Говорит, у него есть песни для каждого, он даже написал песню для своей мамы. Нэнси внушает мне, что я должна его поддерживать, раздувать его тщеславие, чтобы он двигался вперед, а не вернулся к старому. Он проходит новый курс лечения, прописанный психиатром. Я узнала, что один из врачей диагностировал у него синдром дефицита внимания. Филлип говорит, что этот доктор изменил его жизнь. Наконец-то Филлип понял, почему ему все эти годы приходилось заниматься «самолечением». Синдром дефицита внимания лечат метамфетамином. Он говорит, что именно это он и пытался делать неосознанно. Теперь у него есть еще один психиатр, который прописал ему декседрин от синдрома дефицита внимания. Другой доктор диагностировал у него депрессивно-маниакальное состояние, которое лечится золофтом.

Я поняла разницу между поддерживающей и восстанавливающей терапией. Прочитав отчеты и вспомнив, что говорил Филлип, я пришла к выводу, что одним из врачей Филлипа был «восстанавливающий терапевт». Как-то раз Филлипа проверяли на наркотики, и тест оказался положительным. Когда результаты теста пришли, Филлип объяснил врачу, что он был на вечеринке и кто-то подсыпал ему наркотик в напиток. Доктор безоговорочно ему поверил и заступился за Филлипа перед наблюдательным советом. Филлип и Нэнси были на приеме у этого психотерапевта за три дня до моего похищения и четыре дня спустя. Я не утверждаю, что доктор знал о произошедшем, но странно, что он вообще не заметил ничего особенного в поведении Филлипа.

По моему мнению, и другой доктор Филлипа был «восстанавливающий терапевт». Филлип приходил к нему приблизительно раз в месяц, и врач считал Филлипа излечившимся пациентом. Мы печатали для этого доктора визитные карточки, бланки и конверты. Он требовал полного совпадения цвета на изображениях и шрифтах, это было сложно выполнить на чернильных принтерах, не всегда получалось, и мы вынуждены были перепечатывать.

Филлип сказал мне позже, что он все-таки сознался психиатру в «голосах». После чего тот в течение трех месяцев не реагировал на письма и сообщения Филлипа, и Филлип все это время не получал никаких лекарств. Он переключился на декседрин от синдрома дефицита внимания, а от депрессии не принимал ничего. Филлип говорил, что с Божьей помощью он мог справиться с маниакальными проявлениями своей натуры. Его заболевания проявлялись в длительном фокусировании на одном предмете. Или же мысли прыгали, пытаясь одновременно охватить пятьдесят разных предметов. Психиатр все же прислал Филлипу рецепт на лекарство против синдрома дефицита внимания. Но почему доктору было наплевать, что происходит с его пациентом и к чему может привести заболевание? По-моему, Филлип настойчиво просил помощи и не получил ее. Что тут скажешь? Затем упала его мама, и все стало еще хуже.

Филлип говорит, что Нэнси по-настоящему тяжело, когда он и девочки называют меня мамочкой. У нее было несколько абортов, так как из-за проблем с давлением она не могла позволить себе выносить ребенка. Из-за этого у меня возникла неприязнь к ней. Филлип говорит, что Нэнси чувствует себя аутсайдером, когда видит меня с детьми, и это разрывает ее сердце. Он говорит, что будет правильным поселить нас вместе как одну семью и чтобы дети и я называли Нэнси мамой, а меня девочки называли бы сестрой. Мне не хочется, чтобы Нэнси чувствовала себя аутсайдером, но мне также не хочется называть ее мамой.

У меня есть мама. Я люблю ее и скучаю по ней. Неужели Нэнси не понимает, как это тяжело для меня? Было бы, конечно, хорошо, если бы девочки не зависели полностью от меня, если бы мне помогали с ними, да и разговоры со взрослыми для них полезны. Понимаю, что поначалу А. будет в недоумении, так как она привыкла называть меня мамочкой. Но полагаю, она любит Нэнси, а если я буду называть ее мамой, то А. последует моему примеру. Филлип говорит, что, если мы начнем это сейчас, А. будет считать Нэнси матерью, а Дж. еще слишком мала и вскоре забудет про меня. Он говорит, что мне нужно выбрать себе имя.

Дня два я подумала, а потом определилась и назвала Филлипу и Нэнси свой выбор: Аллиса с двумя «л». Я любила смотреть «Кто здесь босс?» с Алисой Милано. Но мне хотелось другое написание этого имени. И девочки вырастут, называя меня именно так.

Вчера было четвертое июля, и Филлип предложил подняться на крышу амбара, посмотреть салют. Я боялась подниматься по приставной лестнице, а еще больше боялась находиться с девочками на крыше старого разваливающегося амбара. Но Филлип сказал, что он крепкий и надежный, и если он выдерживает его, то выдержит и нас. Итак, мы все взобрались на лестницу, и он перенес девочек на крышу. А. четыре года, а Дж. год, и она лазает везде, где может. Она всегда на ногах. Она лепечет: «Лиса, папа, мама».

Вечер сегодня теплый. Сияют звезды, а месяц стоит прямо надо мной. Сижу на крыше и думаю о маме и наших спорах о луне и месяце. Я думаю о ней и пою про себя песню, что мы пели вместе: «Я вижу луну, а луна видит меня. Боже, храни луну и, Боже, храни меня». Я так по ней скучаю.

Дж. беспокоится, она без остановки вертится. Нэнси пытается поговорить с ней и заставить посмотреть на салют. Думаю, громкие звуки пугают ее, и мне очень хочется взять ее на руки, но я не хочу, чтобы это выглядело, будто я отнимаю ее у Нэнси. Дж. верещит и старается освободиться из рук Нэнси. Она тянется ко мне, чтобы я ее забрала. Говорю Нэнси, что могу ее подержать, если она не возражает, но Нэнси считает, что девочку пугает салют. По ее мнению, нам следует вернуться в дом. Теперь уже озабочен Филлип, мы все спускаемся вниз. Нэнси дает ребенка, чтобы я покормила его грудью. Иногда мне кажется, что это мое единственное занятие. Дж. любит поесть, но еще для нее это возможность успокоиться. Она всегда столь беспокойна и неугомонна. Она очень любит свою соску, мы называем ее «дружком». Когда она оказывается у меня на руках, мне становится лучше. Тогда, на крыше, у меня сердце было готово выскочить из груди. Мне хотелось выхватить ее и прижать к себе. Не знаю, что бы я говорила Нэнси после этого. Наши отношения такие сложные. Я изо всех сил пытаюсь сохранить то хорошее, что есть между нами.

Филлип и Нэнси берут нас сегодня на пляж. Я немного боюсь, поскольку я не была среди людей так долго. Что, если я поведу себя как-то не так? Филлип говорит, что мы просто будем обычной семьей на пляже. Не о чем беспокоиться.

На пляже у меня возникает поразительное ощущение свободы, хотя я знаю, что несвободна. Мы паркуемся у скалистого утеса и выходим посмотреть на океан.

А. ужасается утесу и в страхе падает на колени. Я хочу успокоить ее, но тут к ней подходит Филлип и говорит, что отнесет ее к океану.

На пляже мы провели много часов. Мне очень нравится плескаться в воде с девочками, Нэнси тоже возится с нами. Филлип сидит на одеяле и читает свою Библию. После ланча мы гуляем вдоль пляжа. Мои ноги болят, хотя я и занималась физкультурой с Нэнси. Девочки счастливы, и я очень рада, что у них получился такой замечательный день. У Филлипа обгорела спина, мы возвращаемся к машине и едем домой, на задний двор.

Несколько недель спустя Нэнси хочет поехать со мной на маникюр. Она убеждает Филлипа, что это улучшит наши отношения. В глубине души мне не хочется никуда ехать, я боюсь. Филлип дает сто долларов и говорит, что Нэнси вывезет меня в свет. Говорит, что я получу удовольствие.

Сажусь в машину Нэнси, и мы едем в маникюрный салон. Я очень нервничаю. Вдруг маникюрша увидит дрожание моих рук? Когда мы приезжаем, я мысленно надеваю маску «я сделаю это» и следую за Нэнси. Она говорит встретившей нас японке, что нам нужен маникюр. Я сажусь на кресло и потягиваю руку мастеру. Слава богу, рука спокойна, но меня бьет внутренняя дрожь. Я хочу домой, к девочкам. Маникюрша спрашивает меня о чем-то, я автоматически отвечаю. Меня здесь нет. Я не являюсь реальной личностью. Я — никто. Никто не видит меня.

Мои ногти готовы, и мы снова в машине. Мы останавливаемся перекусить в ресторане быстрого питания и едим в машине. Нэнси очень нравится процедура обработки ногтей. У нее французский маникюр, и она говорит, что мастер обломала ей ноготь. Я утешаю ее, что этого не видно, что ногти изумительны.

Мы приезжаем домой. Филлип читает Библию, а дети смотрят «Король Лев». Ничего не изменилось, и вместе с тем изменилось все. Я выезжала сегодня и вернулась, и никто не заметил. Никто не озаботился спросить, кто я такая.

Наш следующий выезд — в супермаркет «Уолмарт». Я смущенно прижимаюсь к Нэнси. Никому не смотрю в глаза, руки дрожат… Кто-нибудь заметит?

Когда младшей дочери исполнилось два года, нас повезли в Брентвуд на фестиваль зерна. К поездке меня очень коротко подстригли и покрасили волосы в каштановый цвет. За беременность я поправилась на тридцать фунтов, и Филлип решил, что никто и ни за что меня не узнает. Я очень нервничала, когда мы приехали, держалась поближе к Филлипу, и шла, не поднимая глаз. Нэнси дала мне мешковатую черную футболку и черные джинсы. Тот день мне запомнился тем, что я молчала, а не кричала во все горло: «Эй, это я, Джейси!», хотя испытывала такое желание. Я была Аллисой, женщиной, которая родила двух дочерей, нуждающихся в защите от зла, царящего в мире, и это было моей основной целью. Филлип побуждал меня прокатиться на аттракционах. Я не хотела идти одна, но потом все же пошла на качели, которые кружатся вокруг своей оси. Качели кружились, а я думала о том, что хотела бы быть свободной, подобно людям вокруг меня на этих качелях. Свободной идти куда пожелаю, свободной быть самой собой. Но я не была.

В следующий раз мы выезжали на Хеллоуин того же, 1999 года на ферму Смита. Все надели маскарадные костюмы — мы с Нэнси были хиппи, А. была красоткой из «Красавицы и чудовища», а младшая дочка — Блу из «Умной собачки Блу». Филлип нарядился в свой старый рок-н-ролльный прикид в стиле 70-х, который он сохранил с тех времен, что играл в группе. Он взял гитару и пел всякому, кто готов был слушать. Конечно, выглядело это неловко, но народ вокруг был вежлив и дружелюбен. Дети выбирали тыквы, и это было для них настоящим удовольствием. Одно лишь оставалось неизменным: я знала, что мне предстоит вернуться на «потайной задний двор», где у меня не было настоящего дома, а лишь помещение и палатка.

За одним выездом следовал другой. Я научилась не смотреть людям в глаза. Я полагала, если буду смотреть, они станут задавать мне вопросы, на которые я не смогу ответить. Я держалась поближе к Нэнси, мои руки дрожали, когда я касалась каких-то предметов. Со временем выходы в люди стали проще, и мы даже брали девочек с собой в магазины. Но я так никогда и не избавилась от чувства, что в один прекрасный день кто-нибудь спросит: «Послушай, не ты ли та пропавшая девочка?» Но никто так и не спросил. Я была никем, и никто меня не видел.

Во дворе живет бездомная кошка с котятами, ее кормит Филлип. Он зовет ее «мама-кошка». Ее собираются забрать в дом к матери Филлипа. Филлип уже пристроил всех котят, кроме одного, которого он держит на привязи на заднем дворе. Он назвал его Блэкджек. Котенок очень дружелюбный, и я рада, что он есть, хотя мне не нравится, как Филлип к нему относится. Блэкджек еще не кастрирован, поэтому громко кричит, особенно по ночам, что действует Филлипу на нервы. Чтобы его утихомирить, Филлип выливает на него содержимое своего ночного горшка. Я прошу, чтобы он прекратил, но под воздействием наркотиков Филлип никогда меня не слушает.

Блэкджек прожил долгую жизнь. Я до конца ухаживала за ним, и именно я нашла его мертвым. Это было очень тяжело для меня. К этому времени я устроила специальный кошачий домик, куда он приходил ночевать, там я его и нашла однажды утром. Это было в 2002 году, он свернулся в клубок и так закоченел. Я много плакала по нему, хотя и могла предсказать, что скоро его не станет, потому что последнее время он был не в себе.

Несколько лет спустя, когда девочки были еще маленькие, я иногда выходила во двор, чтобы побыть одной. Желание сбежать переполняло меня, и, чтобы успокоиться, мне было необходимо побыть одной. Любимым местом были сложенные доски по другую сторону одного из заборов, которые перегораживали двор. Однажды я заметила бродячую кошку, долго сидела и наблюдала за ней. А потом откуда-то появились три котенка. Я выставила им молочка, чтобы приманить, но только один оказался дружелюбным, я спросила Филлипа, могу ли я оставить его себе. Он согласился. Остальных отвез в приют для бездомных животных. Я взяла мальчика, с длинной шерсткой. Назвала его Такер. Это был первый кот, которого я действительно могла считать своим. Я любила Затмение, но никогда не ощущала ее своей. Я сама нашла Такера, я его кормила, заботилась о нем. Я глубоко его любила. Он всегда был такой ласковый и преданный и приходил, когда я его звала.

Как-то вечером я звала его и звала, а он не приходил очень долго. Обычно я отпускаю кошек днем, а вечером приманиваю их едой, и они приходят в свой домик. Итак, в тот вечер я уже начала беспокоиться, что больше не увижу Такера. И вдруг он прыгает через забор и мяукает, прося еды. Такое облегчение!

Тогда же к нам во двор приходил черный бродячий кот, он переловил всех птичек, и мы решили, что нужно что-то делать. Мы поймали его и попробовали приручить. Я назвала его Счастливчиком. Он оказался тоже очень хорошим котом, с добрым характером, обожал поесть! Они жили вместе с Такером как братья много лет, а день их смерти разбил мое сердце. И даже сегодня, когда я пишу о них, к глазам подступают слезы.

Все началось накануне Хеллоуина. Я работала в офисе, когда вбежала Дж. и сказала, что у нас во дворе две огромные собаки. Действительно, я увидела во дворе двух больших хаски, которые пролезли к нам через прогрызенную в заборе дырку. Я прогнала их и заделала дыру доской. Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что мне следовало хорошо отремонтировать забор, но задним умом все крепки.

На следующий день я опять работала в офисе. Прибежали дети с сообщением, что псы снова у нас во дворе. В этот раз я не торопилась: собаки показались мне безвредными.

Я была уверена, что, как только покажусь во дворе, они тут же убегут к себе. И действительно, когда некоторое время спустя Филлип, Нэнси, девочки и я спугнули собак, они убежали к себе. А потом я пошла к своим котам, Такеру и Счастливчику, чтобы поздороваться с ними, но они не двигались, потому что были мертвы.

Я не могла пошевелиться в течение долгого времени. Филлип увидел меня, потом котов, а затем обнаружил огромную дыру, которые псы прогрызли в заборе. Дети тоже были на улице, но они не поняли, что произошло, просто увидели, что я стою на коленях и рыдаю. Я не могла сдержаться, это была такая потеря. Филлип остался со мной, а Нэнси забрала детей в дом. Не знаю, что она им говорила, а я продолжала рыдать во дворе. Филлип заглянул к соседям и рассказал им, что произошло; вскоре я услышала, как они ремонтируют забор. Я проплакала несколько дней, подолгу оставалась в постели и много спала; в первый день я так много плакала, что ночью у меня воспалились носовые пазухи.

Такер Счастливчик

В 2006 году мы с Нэнси привезли для девочек двух котят с дешевой распродажи. Дочки назвали их Принцесса и Дымка. Принцесса привязалась к младшей и ходила за ней как щенок. Дымка была более независимой, но проводила немало часов на коленях старшей дочери.

Когда меня с девочками освободили, нас разлучили с котами на шесть месяцев. Они много для нас значили. Они были частью семьи. Я всегда буду благодарна офицеру Бет, которая присматривала за ними и нашла для них временных хозяев. Вновь мы воссоединились в январе 2010 года.

Дневниковые записи

Весной 1998 года моим спрятанным внутри чувствам и эмоциям понадобился выход. Я знала, что Филлип не даст вести дневник, но мне было просто необходимо что-то записать. В восемь лет я мечтала быть писателем или ветеринаром. Мне очень нравилось писать рассказы, и за эти годы я придумала немало сюжетов. Я пыталась привить любовь к чтению детям и даже побуждала их сочинять собственные рассказы. Я долго обдумывала решение опубликовать дневники. Оно было нелегким, но все же я пришла к выводу, что мне важно описать свои мысли и чувства в заточении. Многие записи раскрывают, как сильно я жаждала свободы, как я хотела увидеть маму, и те противоречивые чувства, которые я испытывала к Филлипу и Нэнси Гарридо.

3 мая 1998 г.

Кто я такая? Сегодня не знаю. Я даже не знаю, кем бы хотела быть. Зато я знаю, кем была. Я была ребенком, стремящимся стать частью толпы. Я всегда думала о том, чтобы не сказать кому-нибудь что-то не так. Я хотела, чтобы меня любили, и подстраивалась. Когда я шла в очередную школу (а я их сменила четыре к 11 годам), мне было дискомфортно в роли новичка. Мне хотелось с кем-то дружить, не играть в одиночестве, но я робела. Знакомились обычно со мной. В моей последней школе в Тахо, которая называлась Мейерс, я в первый день качалась на качелях, думая про себя: «Почему я ни с кем не знакомлюсь?» Но не могла себя заставить подойти к группе детей. И вдруг одна девочка сама села ко мне на качели и начала разговор. Думаю, она была из России или Украины, ее звали Хелен. Потом она познакомила меня с Шоуни, которая стала моей лучшей подругой в Тахо. Она была высокой для своего возраста, а я низенькой, и я думала о ней как о своей защитнице. Она была без ума от лошадей, рисовала их для меня. Вместе мы провели немало прекрасных дней. У нее была собака по кличке Рауди, которая гуляла вместе с нами по холмам, где Шоуни жила со своей бабушкой. Мне нравилась эта собака, и я завидовала Шоуни. У меня были две собаки, когда я жила с бабушкой и дедушкой, но одну из них, по кличке Тиша, им пришлось отдать. Я плакала целыми днями. Хуже всего было то, что меня не предупредили, и ее неожиданная потеря потрясла меня. После этого дедушка с бабушкой повезли меня в Диснейленд и купили чучело собачки, которое выглядело точь-в-точь как Тиша. Я спала с этой собачкой каждую ночь. Интересно, что с ней случилось?

3 ноября 1998 г.

Мне бы хотелось когда-нибудь жить у океана. В маленьком коттедже, смотрящем на воду. Я спускалась бы по ступенькам прямо на теплый песок, слушала, как волны разбиваются о скалы, смотрела на чаек в ясном голубом небе.

Я скучаю по маме. Я изо всех сил пытаюсь воссоздать ее лицо, но не могу его вспомнить — ненавижу себя за это. Воспоминания уже такие расплывчатые, что походят на сон.

Как-то раз, когда мне было лет 7 или 8, я играла со своей лучшей подругой Джесси, а мама принимала душ. Мы решили поиграть в прятки. Я зашла в душ и сказала ей, что мы спрячемся, а когда она примет душ, пусть нас поищет. Наверное, вода в душе шла слишком громко, и она меня не услышала. Мы спрятались в шкафу. Когда она вышла из душа и увидела, что в доме никого нет, она подумала, что кто-нибудь нас забрал и увез. В то время я не понимала ее страх. Теперь понимаю. Она словно сошла с ума, а мы все прятались в шкафу: мы слышали, как она нас зовет, но я считала, что она с нами играет, и поэтому не покидала укрытия. Потом она закричала и выбежала из дома. Она кричала и искала нас: она была в таком состоянии, что даже не замечала, что одежда пришла в полный беспорядок. Когда она увидала меня в дверях, то бросилась ко мне и так сжала в объятиях, что я подумала, что она никогда меня не отпустит. Я начала плакать, извиняться и объяснять, как все получилось.

16 декабря 1998 г.

Я бы отдала душу за ее фотографию. Хотя нет, только не душу, потому что никто не может лишиться души, правда ведь? Или мы обмениваемся душами с тем, кого любим в течение жизни? Это возможно? Не знаю. Существует ли такая любовь? Каждый день я ощущаю невообразимую любовь к моим девочкам. Пусть они не знают о том, что я — их мать, но у меня невиданная связь с ними. Испытывает ли мама что-нибудь подобное? Знает ли она, что я где-то здесь? Знает ли она, что я скучаю по ней? Иногда просто не могу о ней думать, это слишком больно для меня.

22 декабря 1998 г.

Я хочу, чтобы все изменилось, но в своей жизни сама я ничего бы не меняла. Я бы не стала возвращать время назад и нарушать ход вещей. Я люблю своих детей. Жизнь не оставила на мне шрамов, но царапины все же есть. Например, это касается прикосновений. Не знаю, как стану относиться к мужским ласкам после того, через что я прошла.

Хочу в один прекрасный день встретить свою любовь. Такую любовь, о которой пишут в книгах, но надежды пусты и нереалистичны для меня. Филлип только и говорит об ужасных людях в этом мире. Не думаю, что в нем бывает такая любовь, о которой я мечтаю. Ну что же, у меня есть любовь моих девочек.

2 июня 2002 г.

Я скучаю по маме. Интересно, о чем она думает? Интересно, думает ли она обо мне? Иногда надеюсь, что не думает: не хочу, чтобы она грустила. А иногда приходит мысль, что, может быть, она довольна, что меня с ней нет. Не люблю эти мысли!

Воспоминания всегда со мной; некоторые из них туманны, но все равно они вертятся в голове. Сначала я пыталась избавиться от воспоминаний, которые сейчас для меня не отчетливы. Как-то раз он («он» значит Филлип, я пыталась опускать имена на случай, если Филлип прочтет) спал, а я сидела рядом и словно возвратилась во время, когда жила у дяди с тетей и их детьми, моими двоюродными братьями. Я несколько часов просидела рядом с ним, ожидая пробуждения и думая о прежней жизни. Не знаю, почему тогда я думала об этих временах. Наверное, из-за того, что у дяди с тетей я чувствовала себя такой же одинокой, как и сейчас. Мне было трудно без нее (мамы). Никто меня не слушал, когда я говорила, что не хочу жить с ними. Нельзя сказать, что тетя плохо ко мне относилась. Просто я была для них чужой, я хотела домой! Скучает ли она по мне?

16 июля 2002 г.

В чем состоит разница между душой и сердцем? По-моему, разница велика. Сердце — орган в моем теле. Душа — это я. Люди, встречавшиеся в моей жизни, помогали моей душе развиваться. Многие не прислушиваются к своей душе. Знаю, что это только слова, но как иначе мы выражаем свои мысли? Словами и поведением. Только человек использует слова при описании того, что нельзя пощупать. Мои коты, Такер, Счастливчик и Блэкджек, тронули мою душу. Я люблю их всей душой. Звучит глупо, когда пишу, но именно это чувство я к ним испытываю. Я одновременно бываю счастлива и схожу с ума из-за них. Блэкджек игрив и предан, Такер слишком любопытен и слишком любвеобилен. Счастливчик… даже не знаю, как его описать. Иногда он хочет, чтобы его почесали, но, когда я иду к нему, убегает. Понимаю, что у него до меня была трудная жизнь бродячего кота. Знаю, что он хорошо ко мне относится, раз крутится рядышком, хотя волен уйти в любую минуту. Понимаю, что он не уходит потому, что я его кормлю, но есть что-то большее. Я люблю, когда они собираются вокруг меня. Не могу правильно описать это чувство, но мне кажется, что я важна для них, они хотят быть рядом. Боже, как это глупо звучит.

22 августа 2002 г.

Вчера вечером я немножко плакала. Именно немножко. Мне было плохо. Иногда мне хочется убежать и жить в собственном мире. У меня были бы сверхъестественные способности — например, исцелять людей и зверей. Еще я бы понимала мысли животных и людей. Я бы вообще понимала животных. Я бы ездила по свету на огненной лошади с белоснежной гривой. Я была бы героиня в моем собственном мире. Я бы путешествовала и помогала встречающимся людям, и вокруг меня царило бы счастье. И где-то на пути я бы встретила свою половинку, и мы бы поехали вместе. По дороге мы бы повстречались со злом и вместе бы победили его, а потом жили счастливо. Боже, если бы я могла жить в своем воображаемом мире. Я знаю, что не убегу. Я слишком люблю своих девочек и не покину их никогда. Мы уйдем вместе либо не уйдем вообще. Пока получается, что не уйдем.

30 сентября 2002 г.

Я хочу изменить порядок вещей. Прежде всего, наверное, мне нужно изменить себя. Мне постоянно надо делать гимнастику. Я хочу быть в хорошей физической форме, да и умственной тоже. Иногда мне хочется вернуться в школу и еще поучиться. Здесь я учусь у него, у жизни, будучи ее частью, но порой чувствую себя такой беспомощной и неспособной сделать что-нибудь. У меня нет никаких навыков. Мне бы хотелось стать писателем, я так люблю писать, но не представляю, о чем. Я люблю читать сказки и мифы. А еще я люблю романтические новеллы. Нет, не о сексе, а о поиске любимого человека. Мне нравится мысль, что один человек может всю свою жизнь находиться в поиске другого человека, чтобы почувствовать себя целостным, как в романах Норы Робертс и Даниэлы Стил. Мне больше нравится Нора Робертс, потому что ее книги реалистичней. Нет, «реалистичней» — неверное слово. Ее истории имеют слабое отношение к реальности. Жизнь не бывает доброй к нам всем.

2 октября 2002 г.

Я писала, что не покину их. Знаю, что это правда, потому что я трусиха. Всегда была трусихой. Я так нервничаю, когда случается что-то непредвиденное: я становлюсь беспомощной и испуганной, а лицо превращается в маску и скрывает истинные чувства. Когда я расстроена или нервничаю, мой подбородок дрожит. У меня дрожат руки, и я ненавижу это. Они дрожат постоянно. Дома этого не происходит, а случается, когда я с Нэнси нахожусь среди людей. Я очень боюсь. Они видят меня?

16 декабря 2002 г.

Я хочу ощущения целостности жизни. Будет ли когда-либо у меня все необходимое? Любовь, Справедливость, Мудрость. По его словам, это ключевые понятия в жизни. А у меня они есть? У меня есть несомненная любовь. Справедливость? Есть ли справедливость в том, что произошло?

4 января 2003 г.

Как-то мне на ум пришла мысль: когда у нас будут деньги, он заработает их своей музыкой или еще как-нибудь, я найду лучших в мире учителей, психологов и докторов, а сама останусь в тени. Мы откроем бесплатную клинику для бездомных, которые будут сюда приезжать и общаться с животными. Животные приносят мне такое успокоение. Они заполнят пустоту и в сердцах бездомных людей. Клиника поможет им встать на ноги и обрести душевное равновесие.

31 января 2003 г.

Бесконечные мысли, перестаньте меня мучить. Я непрерывно представляю себе, как беру девочек, сажусь в машину, завожу ее и мы навсегда уезжаем из этого ужасного места. Знаю, что я не могу уехать, говорю себе об этом каждый день. Но мне так хочется очутиться далеко отсюда. Куда я поеду? Кто мне поможет? Смогу ли я найти работу? Он погонится за нами? Мне некуда идти. Эти мысли и чувства нужно подавить. Все будет хорошо. Я должна повторять себе это. Я даже не умею водить машину, но мысленно вижу, как я сажусь в нее и уезжаю отсюда. Не надо, пожалуйста, не надо.

22 февраля 2003 г.

Я хочу быть более независимой. Но как? Не думаю, что выживу в одиночку вне этих стен. Как мне позаботиться о себе и о детях? Все в мире так запутанно. Почему люди губят собственные жизни? Иногда ответы на вопросы кажутся мне простыми, а иногда очень сложными. Почему я должна так скучать по ней (моей маме)? Она уже давно не является частью моей жизни. Я даже не помню, как она выглядит. Узнаю ли я ее, если увижу? Обладают ли люди такой связью? Узнает ли ее моя душа? Не знаю. Надеюсь, что когда-нибудь у меня будет возможность выяснить это. Иногда она мне снится в смутных и неясных снах. Мое последнее воспоминание — она забыла поцеловать меня на прощание в то самое утро, когда уходила на работу. Она забыла. Когда я шагала по дорожке, которую устроила на заднем дворе Нэнси для тренировок, я думала о ней так много, что начинала плакать.

11 марта 2003 г.

Вместо клиники, наверное, лучше устроить для людей жилье или ранчо с лошадьми и всякими другими животными. Мы искали бы работу в окрестностях ранчо для тех, кому она нужна, и они не были бы бездомными. Я не так уж много знаю об управлении ранчо, но у меня есть цель узнать это. Мне очень хочется ранчо с лошадьми. Я хочу принимать всех раненых и нежеланных животных. Каждому найдется на ранчо местечко. В ответ животные будут дарить людям на ранчо ощущение, что они важны для кого-то.

4 апреля 2003 г.

Сны. Сны действительно что-то значат или они возникают из воспоминаний и событий текущего дня? Не знаю, надеюсь, что сны — это только сны. События, которые не происходили и не произойдут. У меня никогда, за исключением одного раза, не было ночных кошмаров. Несколько лет назад мне приснился сон про моего дедушку Поппи. Мне приснилось, что дедушка пытался перейти дорогу и попал под автомобиль. Поэтому, надеюсь, сны не имеют ничего общего с реальностью. Иногда мне хочется остаться во сне, когда мама там. Продлить его на минутку, чтобы еще немного побыть с ней, но я всегда просыпаюсь. Некоторые мои сны нехорошие, например, во сне я пытаюсь открыть глаза, но не могу, но я всегда знаю, что это только сон.

(Позже я узнала, что дедушку действительно насмерть сбила машина).

3 мая 2003 г.

Сегодня целый день чувствую себя одинокой. Не понимаю, почему это со мной иногда происходит. Имею в виду не то, что я одна. У меня есть семья. Но я хочу делать что-то самостоятельно. Жить такой жизнью, которую я выбрала сама, а не жизнью, где у меня нет никаких прав. Все идет вне моего контроля. Что я хочу? Может быть, чувствовать себя взрослее. Порой мне кажется, что я все еще в том возрасте, когда ЭТО случилось. Ненавижу себя в таком состоянии. Хочу повзрослеть. Но как мне это сделать здесь? А получилось бы в других обстоятельствах? Скорее всего, я была бы совершенно другим человеком. Пребывание здесь изменило меня. Всю свою жизнь я шла за кем-то, всегда пыталась нравиться людям и боялась кого-то расстроить.

6 июня 2003 г.

Чтение для меня — способ убежать от реальности. Спрашиваю себя, от чего я бегу? Не знаю… может быть, от самой себя? Не чувствую себя счастливой или умиротворенной. Когда я читаю, становлюсь другой, может быть, даже одной из тех прекрасных женщин, о которых читаю. Сильной, независимой, строящей собственную жизнь. Я должна научиться управлять телом и стать сильной и здоровой: я прибавила в весе после рождения детей, у меня изменилась фигура. Похоже, что мне и здесь не хватает мотивации. Не могу отказаться от еды! Нэнси всегда приносит гору сладостей, я их люблю, это плохо влияет на мой вес. Но я не могу отказать Нэнси. Может быть, однажды, когда я научусь управлять собой, я это сделаю.

11 августа 2003 г.

Мой кот Блэкджек сегодня умер. Пишу это в память о нем.

Почему мы позволяем себе любить, зная наверняка, что любимое существо нас покинет??? Мне будет его не хватать. Привязанность возникает в сердце так же легко, как и печаль, а мысли дробятся на такие кусочки, что, боюсь, потребуется вся жизнь, чтобы связать их воедино и примириться с потерей. Я всегда буду любить его.

21 августа 2003 г.

Жизнь течет так быстро. Прошло немало дней с последней записи, я ощущаю себя и такой же, и другой. Иногда не могу думать ни о чем, кроме своей внешности. О том, что я безобразная, потому что толстая и лицо усыпано прыщами. Я пытаюсь… Что я пытаюсь? Какое мне дело до того, как я выгляжу? Моя семья любит меня такой, какая я есть, только они видят меня, зачем же беспокоиться? Но я хочу быть привлекательной, не красавицей, а просто привлекательной. Я хочу здоровое тело и безупречную кожу. Я тщеславна? Мой нынешний внешний вид вгоняет меня в депрессию. Я ненавижу зеркала, но мне нужно зеркало, чтобы увидеть себя. Чтобы убедиться, что упражнения, которые мы с Нэнси делаем, себя оправдывают. Ненавижу унывать, хочу быть счастливой.

2 сентября 2003 г.

Не понимаю, почему я не счастлива. Я счастлива… Я должна быть счастлива. У меня есть больше, чем у многих людей. Просто я раздражена оттого, что никогда не увижу свою подругу Джесси, или мою настоящую семью. Полагаю, что я ее и не знала; я даже должным образом не знала и маму — вот это, наверное, и грызет меня… Боюсь, что у меня не появится шанса узнать маму. Что, если с ней что-то случится? Жизнь такая непредсказуемая. Она течет, а мы плывем по волнам. Порой мне хочется распорядиться своей жизнью. Зачем? Плыть по течению — в моих интересах. Я читаю книги о приключениях и романтической любви. Я мечтаю о ней, все о ней мечтают — посмотрите, сколько книг написано на эту тему! Я мечтаю об истинной любви, но не думаю, что она реальна. Все это — иллюзии, которые люди лелеют, чтобы жизнь стала более уютной в этом опасном мире. Они нужны, чтобы сердца не разбивались. Вряд ли любовь придет ко мне. Буду жить в одиночестве, потому что я не согласна ни на что, кроме истинных чувств.

12 октября 2003 г.

У меня есть внутренний выключатель. Сначала я пользовалась им, чтобы выжить. Теперь это привычка, часть моей натуры. Я выключаюсь, когда смотрю телевизор либо нахожусь вне дома. На людях я стремлюсь быть невидимкой. Я не смотрю на людей, не вижу. Я боюсь, что если я увижу их, то и они увидят меня. Я хочу жить нормальной жизнью и быть как все, но не могу: выключатель работает. Это не значит, что мне все равно, мне совершенно не все равно! Я думаю об этом больше, чем мне хотелось бы. Просто теперь не плачу при этих мыслях, потому что наплакалась на две жизни, наверное. Не могу сказать, однако, что люди меня не трогают, это будет ложь самой себе. Я хочу изменить мир, хочу, чтобы мои дети жили в лучшем мире.

8 ноября 2003 г.

[Запись о котенке, которого я назвала Золотцем, я нашла его на улице, но он болел и вскоре умер.]

Боже мой, как это ужасно! Как мне больно. Почему это так? Я знала его недолго. Я потеряла многих, кого любила гораздо сильнее, но это первое существо, умершее у меня прямо на руках. Кто-то посчитает меня сумасшедшей, потому что я оплакиваю всего-навсего животное, но у меня с ними большая связь, чем с людьми. Это неправильно? Я никогда не забуду Золотце. Как он сумел так быстро проникнуть в мое сердце?

9 ноября 2003 г.

Мне страшно. А вдруг я никогда не увижу маму. Вдруг она умрет! И я никогда ее не узнаю, и это не поправить. Я беспомощна. Мне становится немного легче, когда я пишу о своих чувствах. У меня нет никого, с кем я могла бы поделиться. Не думаю, чтобы Филлип и Нэнси хотели бы знать, о чем я думаю. Они меня особенно не расспрашивают, так что мне нетрудно все держать внутри. Я слышала выражение «время лечит». Надеюсь, что когда-нибудь смогу проверить, так ли это.

18 декабря 2003 г.

В анонсе сегодняшних новостей сообщаются домыслы прессы о том, что человек, убивший Полли Класс, также похитил и убил меня. Тяжело объяснить охватившие меня чувства. Быстро была показана моя фотография, а потом — и фотография убийцы. Филлип думает, что мне не стоит сегодня вечером смотреть новости. Полагаю, он прав. Не буду смотреть. Интересно, покажут ли маму. Надеюсь, они не будут опять бередить ей душу. Почему бы им не оставить все это в прошлом? Думает ли она, что я мертва? Я скучаю по ней сильнее, чем даже могу осознать.

Утверждения:

1. Только я могу это сделать.

2. Я контролирую количество потребляемой пищи.

3. Каждый день я становлюсь тем человеком, которым хочу быть.

4. У меня достаточно сил выполнить все, что я задумала.

30 декабря 2003 г.

Порой я забываю, кто я такая. Сегодня вечером меня посетило столько воспоминаний, и хороших и плохих. Время и разлука затеняют некоторые воспоминания, но самое основное всегда присутствует со мной. Когда-нибудь, когда я увижу маму, возможно, боль стихнет. Знаю, что я не первый человек, потерявший кого-то любимого, и уж наверняка не последний. Меня можно считать счастливицей: я знаю, что в один прекрасный день увижу маму. Не все могут сказать то же самое.

Это звучит глупо, но все не так просто. Представьте себе чью-то жизнь после вашего исчезновения из нее: вы сосредотачиваетесь на собственной жизни и ее событиях.

Теперь я задам вопрос: какую жизнь она вела? Я благодарна судьбе, да и она, наверное, тоже, что у нее есть моя сестра. Когда я пишу эти строки, ей 12 лет. Я даже и представить себе не могу, какая она. Интересно, что они делают вместе? Надеюсь, что они в основном счастливы, как и я. Интересно, спрашивает ли сестра обо мне и что мама отвечает. Не имею ни малейшего представления, что бы я говорила при подобных обстоятельствах. Думаю, что я счастлива тем, что когда-нибудь их опять увижу. Мне приятно просто произносить или писать эти слова.

31 декабря 2003 г.

Сижу в своей комнате (палатке) и фантазирую, где окажусь в тот же час и тот же день через год. Что изменится в новом году? Событие, выбивающееся из общего ряда, — смерть Блэкджека. Я буду помнить его всегда. Хорошее событие текущего года — обретение котенка Нео. Но если брать весь год в целом, он почти не отличался от предыдущего. Мы как будто завязли в пузыре. Пусть наступающий год будет полон перемен. Я хочу так много сделать. У меня ощущение, что мне не дадут возможности и шанса сделать то, к чему я стремлюсь. Филлип все усложняет. А у меня простой ум. Я предпочитаю незамысловатую жизнь.

3 февраля 2004 г.

Почему всегда есть что-то, мешающее нам двигаться вперед? Мы сражаемся за каждый шаг, даже не зная, куда этот шаг приведет, и все равно вынуждены сражаться.

Почему Филлип делает простое предложение таким сложным? Когда я смогу жить своей жизнью? Я хочу уже сейчас, я так устала! Почему люди считают, что имеют право на мою жизнь?

Что делает меня счастливой

1. Чей-то смех.

2. Когда мои кошки рядом.

3. Пение птиц.

4. Когда животные любят меня.

5. Голубое небо и пушистые облака.

6. Дождь.

7. Интересное занятие.

8. Океан.

9. Добрые слова по отношению ко мне.

10. Когда кто-то меня любит.

7 февраля 2004 г.

Сижу и размышляю, как тяжело меняются привычки. Я пытаюсь составить план на будущее, но это нелегко. У меня чувство, что будущего нет. Я думала, что со временем мне станет легче. Уже идет тот самый год, к концу которого я планирую изменить себя. Это очень медленный процесс, но у меня такое чувство, будто мир от этого зависит. Знаю, что это звучит эгоистично, но у меня правда такие ощущения.

13 марта 2004 г.

Я прошу прощения. Прощения за все. Прощения за то, что я не могу быть такой, какой он хочет меня видеть. Я даже точно не знаю, чего он от меня хочет. Я чувствую себя такой одинокой. Знаю, что это глупо, поскольку я не одинока. У меня есть коты и люди, которые меня любят. Просто я не знаю, что мне надо. Бывают дни, когда у меня ясный взгляд на все вокруг, все вещи кажутся простыми, но на следующий день все затуманивается, и я не знаю, чего хочу. Хуже всего ночами, потому что есть время думать. Иногда мне кажется, что я слишком драматично себя веду и слишком много жалуюсь. На что мне жаловаться? У меня есть еда, есть крыша над головой, если палатка не протекает. Я не хочу причинять Филлипу неприятностей, но, возможно, само мое присутствие — неприятность для него. Как же признаться ему, что мне хочется СВОБОДЫ приходить и уходить, СВОБОДЫ общаться с другими людьми. СВОБОДЫ.

23 мая 2004 г.

Я обычно не пишу о повседневной жизни, но сегодня был такой ужасный день, что мне надо описать его. Он начался плохо. Филлип был в плохом настроении. Обычно в таком состоянии он целый день спит на диване. Ненавижу, когда он такой ленивый. Мне приходится пахать, а он делает, что ему угодно. Нэнси еще накануне спрашивала разрешения поехать по дешевым магазинам, и он согласился. Иногда я люблю выезжать с Нэнси, а иногда нет. Она интересуется, куда бы я хотела поехать, а когда я ей отвечаю, она недовольна моим выбором. Поэтому я научилась сначала выведать у нее, куда ей хочется, а потом дать правильный ответ.

Сегодня мы едем в Гудвилл, в Питтсбург, а потом в Армию спасения в Антиохе. Я всегда показываю Нэнси одежду, которую собираюсь покупать, чтобы получить одобрение. В обувном отделе я положила кошелек на стул и села мерить пару обуви, выбранную Нэнси. Она оказалось велика, я поставила туфли на полку и пошла за Нэнси в соседний отдел. Минуту или две спустя я осознала, что оставила кошелек. Когда мы вернулись, кошелька нигде не было, его украли. Я, наверное, минуту не могла поверить. Мне казалось, что украли часть меня. Понимаю, звучит странно, но именно так я себя чувствовала.

Я извинилась перед Нэнси за свою безалаберность. Она взяла с собой деньги, чтобы оплатить счета за газ и электричество, они лежали в кошельке и теперь пропали. Я пошла в отдел для детей, а Нэнси стала звонить Филлипу. Сев на стульчик для малышей, я заплакала. Не знаю, почему я плакала, ведь я понимала, что могу с легкостью отработать эти деньги. Это было нечто иное. У меня было ощущение, что мне больше никогда не захочется покинуть «дом». Я не могла поверить, что кто-то украл принадлежащее мне, и чувствовала, что покидать дом опасно. Было небезопасно покидать задний двор дома Филлипа. Там, по крайней мере, я знаю, чего ожидать.

27 июня 2004 г.

Я чувствую себя одинокой и смятенной. Хочу бежать, но не знаю куда. Хочу кричать, но боюсь причинить кому-нибудь неприятности. Жить с любовью легко; трудно жить без любви, в которой нуждаешься. Стоит ли жить такой жизнью, какой живу я? Или есть смысл попытаться изменить жизнь, вне зависимости от того, чем это закончится? Ты делаешь выбор и живешь с последствиями своего выбора. Был ли у меня выбор в «тот день»? Могла ли я не пойти в школу? Меня бы наказали, но жизнь моя не переменилась бы столь драматично.

5 июля 2004 г.

Похоже, я тону. Все-таки мне хочется управлять своей жизнью. Я уже собралась распорядиться ею по своему усмотрению, но Филлип снова лишил меня этой возможности. Сколько раз ему будет это позволено? Боюсь, он не понимает, что произносимые им слова превращают меня в заключенную.

В последнее время много думаю о маме. Знаю, что понадобится всего несколько кликов в Интернете, и я смогу ее увидеть. Мне нужно ее увидеть. Так что же меня останавливает? Знание, что дальше первого шага не ступлю, и мне будет больно от этого. Я такая трусиха! Ненавижу бояться. Почему я не властна над своей жизнью! Настолько, что даже мои собственные мысли, похоже, не являются моими. Я даже не могу поделиться с Филлипом своими переживаниями, так как он вообразит, что за меня говорят ангелы. Не хочу нагружать его своими чувствами. Но почему я должна думать о том, чтобы не сделать ему больно, ведь он мне сделал. Не могу отвечать тем же. Не могу быть как они.

4 сентября 2004 г.

Киплю от возмущения. Не справляюсь с собой. По-моему, он ведет себя неправильно. Почему однажды он не может уступить и прекратить все контролировать! Дневник меня выручает. Не могу говорить с ним. Он превосходит меня, болтая без умолку. А я не нахожу правильных слов. Мои мысли не формулируются вслух. Почему? Я пытаюсь уклониться от конфликта, просто выйдя из комнаты, но при встрече он все равно начинает с того места, на котором я его прервала. Едва я его вижу, мне тут же хочется высказать ему, как неправильно он себя ведет. Но у него всегда виноват кто-то другой. Сейчас в основном ангелы. Если я буду противоречить ему, он решит, что дух противоречия внушен мне ангелами, и это опять никуда не приведет. Я мечтаю о том, чтобы жить подальше от Филлипа.

3 октября 2004 г.

Воспоминания о том, что он мне сделал, изгладились бы из памяти быстрей, если бы я не видела его каждый день год за годом. Я ненавижу вспоминать те дни. Мне бы хотелось забыть их навсегда. Я скучаю по маме. Я бы все отдала за одно ее объятие. Она отпустила бы меня еще раз?

По ночам, подобным этой, мне нужно надежное и крепкое объятие. У меня есть Нео, и он меня успокаивает, не знаю, что бы я без него делала.

28 марта 2006 г.

Мои мечты о будущем

1. Увидеть маму.

2. Увидеть пирамиды.

3. Подняться на воздушном шаре.

4. Научиться водить машину.

5. Поплавать с дельфинами.

6. Потрогать кита.

7. Совершить поездку на поезде.

8. Научиться ходить под парусом.

9. Написать бестселлер.

10. Кататься на лошади вдоль океана каждый день.

16 мая 2006 г.

Любимые песни/Артисты

Kelly Clarkson: Behind These Hazel Eyes, Miss Independent, Walk Away

3 Doors Down: Superman Kryptonite, Close to Home

KT Tunstal: Black Horse & the Cherry Tree

Maroon 5

Matchbox 20

Dido: White Flag

Nickleback

Green Day: Boulevard of Broken Dreams

One Republic

5 for Fighting

Jason Mraz: The Remedy

18 сентября 2006 г.

Сегодня он сорвался. Говорит, что это ангелы заставили его причинить мне боль. Не могу это принять! Он нанес мне глубокую рану, которая не так скоро излечится. Знаю, что переживу это. Победа останется за мной!

20 сентября 2006 г.

Выяснилось, что он опять забрал все деньги. Говорит, что ангелы заставили его сделать это. Он никогда не берет на себя ответственность, невзирая на то, что в прошлый раз обещал, что больше этого не повторится. И все же он опять забрал деньги. Он хочет, чтобы я верила, будто ангелы заставили его сделать это, а он невиновен. Знаю, что в глубине души он уверен, что у него есть веское основание взять деньги. Я хочу визжать и кричать на него. Но молчу. Не могу на него положиться ни в чем. Он также кричал на А… она плакала, в этом он снова обвинил ангелов.

21 сентября 2006 г.

Филлип и Нэнси спят весь день напролет. Я работаю целый день, а они спят. Это просто возмутительно! Сегодня они собирались поехать к психиатру и рассказать об ангелах и голосах, но Филлип сказал, что ангелы нагнали на него и Нэнси такую сонливость, что он не сумел сесть за руль и поехать к доктору. В конце концов они все же поехали. Может, психиатр окажет необходимую помощь.

27 сентября 2006 г.

Мне было грустно весь день. У меня ощущение, что все безнадежно.

5 ноября 2006 г.

Сегодня ангелы внушили Нэнси мысли о самоубийстве. Очень тяжело на душе, когда она говорит подобные вещи. Ощущение беспросветности.

21 февраля 2007 г.

Прошедший год был очень тяжелым. Мы никуда не движемся. Одна из наших клиенток услышала, как Филлип «разговаривает» с ангелами, и отказалась сотрудничать. Филлип говорит, что это ангелы заставили ее так поступить. Скоро все откажутся от нас. Недавно Филлип покаялся, что скрыл от нас часть заработанных денег и купил оборудование. Какое, он не сказал. Ему нельзя доверять ни в чем. Он говорит, что именно этого добиваются ангелы — восстановить нас друг против друга.

Я не хочу жить такой жизнью. Но я не сдамся.

16 марта 2007 г.

В последнее время я нахожусь под сильным давлением. Каждый хочет взгромоздиться на меня и поехать. Почему он так подавляет меня? Почему взвалил на меня всю работу?

Утверждения, которые помогают мне бороться с отрицательными эмоциями:

1. Я — творческий, позитивный, успешный и счастливый человек.

2. Я могу достичь любой поставленной цели.

3. У меня будет сильное здоровое тело.

4. Все возможно, если делаешь это с любовью.

5. Мне нетрудно каждый день вставать и делать упражнения.

6. Я буду есть здоровую пищу.

7. Я возьму в привычку быть счастливой.

8. Я буду более настойчивой.

9. Сегодня — замечательный день.

10. Каждый день я приближаюсь к достижению своих целей.

1 мая 2007 г.

Любимые цитаты

Что должно произойти, то произойдет. Чудеса случаются, пока есть время, а у времени нет конца.

Дин Кунц

Я сказал моей душе: будь покойна и жди без надежды, ибо надежда может оказаться ложной.

Т.С. Элиот

Места, куда я поеду

1. Египет.

2. Водопад Виктория в Африке.

3. Аляска, увидеть северное сияние.

4. Норвегия, увидеть северное сияние.

5. Италия.

6. Греция.

7. Ирландия.

8. Галапагосские острова.

Мать Филлипа Пэт сильно заболела. Филлип перевез ее в дом и разрешил детям приходить, чтобы составить ей компанию. Как-то ночью она упала, девочки позвали Филлипа, а тот вызвал «Скорую помощь». Ее забрали в больницу и диагностировали болезнь Паркинсона и начальную стадию старческого слабоумия. Нэнси, я и девочки взялись ее обслуживать, что оказалось нелегким делом. Она теряет способности двигаться и не может самостоятельно ходить в туалет. Теперь мне позволено быть в главном доме, где я несу свои дежурства. Нэнси теперь спит там, чтобы ночью быть под рукой, а девочки спят в домике голубого цвета, который всегда звался «по соседству». Я сплю в своей палатке на заднем дворе.

Каждые несколько лет я получаю новую палатку. Они недолго служат. Эта должна прослужить подольше, поскольку за месяц до установки Филлип построил для нее помост, что позволяет держать ее сухой. Сам Филлип спит в доме на диване или в свободной комнате с Нэнси.

Вступил в силу новый закон, и теперь офицер по надзору посещает Филлипа регулярно. Сначала во время его приходов мы с девочками прятались в помещениях на заднем дворе. Потом у Филлипа в голове все перемешалось, и он перестал обращать внимания, где мы находимся. Он разрешил девочкам спать в главном доме. Один раз офицер по надзору нанес Филлипу неожиданный визит и увидел Дж., спящую в свободной комнате. Мне об этом рассказали позже сами дочери, они испугались.

Вскоре офицера по надзору сменили. Однажды, когда я была в доме и ухаживала за матерью Филлипа, явился офицер и увидел меня. Но он ничего у меня не спросил, взял мочу Филлипа на анализ и ушел.

Такие визиты повторялись все чаще, и Филлип становился все более нервным и обеспокоенным. По его мнению, он ничего плохого не совершает, а такая слежка мешает ему нормально жить. Он хочет нанять адвоката и избавиться от надзора.

У нас есть и стиральная и сушильная машины, но обе сломаны, а стиральная машина нам крайне необходима. Наш печатный бизнес не так уж успешен, и у нас не хватает денег на автоматическую прачечную. Филлип все же починил стиралку, но ее надо вынести из дома, потому что канализация засоряется. Мы вытащили машину наружу. Она невероятно тяжелая, и мы выбились из сил, пока установили ее в центре двора под сосной. Филлип подключил, и, к нашему счастью, мы смогли стирать, а не накапливать груды грязного белья, особенно принимая во внимание болезнь Пэт и то, что она часто пачкает простыни.

С той поры как Пэт заболела, дом начал приходить в упадок. Нэнси обнаружила громадную лужу прямо посреди дома. Сгнили трубы. Отстойник у входа постоянно заполнялся водой, и Филлип научил нас сливать ее шлангом. Это приходилось делать трижды в день, иначе отстойник переполнялся и вода заливала пол. Собирать черную и грязную воду с пола — настоящее мучение. Ненавижу эту работу! Но еще больше я ненавижу обслуживать маму Пэт. Она стала слабоумной и хорошо относится только к своему любимому сыночку, который всегда прав. Она ужасно ругается, когда я везу ее в туалет, или выгуливаю, или делаю с ней упражнения. Она ненавидит всех, кроме Филлипа. Нэнси тоже нелегко с ней, но иногда Пэт хотя бы слушает ее. Мне кажется, она ненавидит меня от всей души и знает, кто я такая, хотя ей никогда не говорили. Думаю, она догадывается, что я имею отношение к темной стороне души ее сына, существование которой она не может признать.

До падения я видела ее всего пару раз. Она знает меня как Аллису, сестру беспризорных девочек, которых Нэнси привела с улицы. Так ей объяснил Филлип. На пенсии у нее было не много занятий: смотреть телевизор целый день и иногда ездить по магазинам со своей сестрой Селией, той самой, которой Филлип отдал моего кота. Селия недавно умерла, и Нэнси сообщила Пэт. Иногда она помнит об этом, иногда нет. Болезнь Паркинсона ест ее тело, а слабоумие — мозг. Печально. Но, может, и к лучшему, что она никогда не узнает о том, что сделал ее сын.

24 Августа Филлип взял девочек в офис ФБР в Сан-Франциско. Он сказал, что ему нравится, когда девочки ездят с ним. Люди внимательней относятся к его словам в их присутствии. А для меня то, что девочки хоть ненадолго выберутся из дома, — уже хорошо! В этом году мы никуда не выезжали. Нужно было ухаживать за Пэт, ее нельзя было оставлять надолго одну.

Когда Филлип с девочками к вечеру возвратились домой, все казалось обычным. Я спросила, все ли прошло по плану. Филлип рассказал, что встретил двух копов из кампуса Беркли, которые очень заинтересовались его идеями. По его словам, «они обалдели» (он очень часто использовал это слово для описания реакции людей), когда услышали об открытии Филлипа: другие люди могут слышать, когда он говорит внутренним голосом и транслирует это через «черный ящик». Он также завез документ под названием «Причины шизофрении» в офис ФБР в Сан-Франциско. По его словам, реакция была аналогичной. Филлип сказал, что теперь он сможет сосредоточиться на своей церкви «Господней Воли» и начать бороться «за Господа».

Я не обратила на все его высказывания особенного внимания, потому что слышала этот бред бесчисленное множество раз. Снова и снова Филлип рассказывал, что скоро мы расправим плечи, у девочек появится настоящий учитель, и нам не надо будет так усердно трудиться, чтобы свести концы с концами. Я, как всегда, решила сконцентрироваться на работе, которую надо сделать, и не задавать вопросов, чтобы вновь не получить разочаровывающие ответы, полные тумана.

На следующий день, 25-го, я была в офисе на заднем дворе, выполняла срочный заказ. Девочки играли на улице. Нэнси дежурила у Пэт, и Филлип, по-видимому, тоже был в доме, спал или читал Библию. Около 5 часов вечера внезапно прибежала Нэнси и сказала, что Филлип арестован. Я была шокирована. Сначала я решила, что она шутит, но увидела тревогу на ее лице. Я сказала ей, что нужно успокоиться, все будет хорошо. Филлип всегда повторял, если что-то случится, необходимо обратиться к адвокату. Поэтому я предложила поискать в «Желтых страницах» адвоката и поручителя. Еще я сказала, что Филлип использует право одного звонка, позвонит нам и научит, что делать. Я не хотела тревожить девочек и пугать их. У меня был огромный опыт сохранения внешнего спокойствия.

Мы с Нэнси рассказали об аресте девочкам. Они, как и мы, не имели ни малейшего представления, отчего это произошло. Мы знали, что Филлип отсидел в тюрьме много лет за изнасилование, а теперь находится под надзором полиции. В наши обязанности входило не попадаться офицерам на глаза, чтобы никто не узнал, что мы живем в доме.

Мы сидели, пытаясь сохранять спокойствие, и ждали звонка Филлипа. Вдруг вошел он сам через черный ход в сопровождении офицера по надзору. С одной стороны, мы были ошеломлены, с другой — испытали облегчение. Филлип всегда сам отвечал на все вопросы, и мы не знали, что без него делать. Нэнси подбежала к нему, обняла; мы с девочками наблюдали из гостиной, как полицейский снял с Филлипа наручники, велел ему утром отчитаться перед надзорным бюро в Конкорде и ушел. После многих часов, когда я заставляла себя сдерживаться, я расслабилась и заплакала. Может быть, со стороны это выглядело как слезы облегчения, но внутренне я ощущала их как слезы гнева. Да, я была в гневе! Гневалась на всех. Гневалась на офицера за то, что он сначала забрал Филлипа, а потом привел его назад. Гневалась на то, что мы так сильно зависели от Филлипа и без него чувствовали себя беспомощно.

Филлип считал, что везение, сопутствующее ему во всем, начиная с моего похищения и заканчивая сегодняшним освобождением, — результат работы ангелов. Его версия состояла в том, что перед тем как похитить меня, он развивал в себе способности слышать ангелов и теперь они помогают ему. Я всегда верила, что ангелы несут добро, и это сбивало меня с толку. Неужели Филлип был таким особенным, что в глазах Господа нуждался в защите? А может быть, он все придумал, чтобы найти себе оправдание? А что же я? Я ничего не стою и просто являюсь объектом для использования?

Следующим утром Филлип разбудил меня и сказал, что мы все едем в бюро по надзору. Ему надоели домогательства властей, и он хочет им показать, что у него все в порядке и он может продолжать выполнение своего «проекта/миссии». Филлип велел напечатать письмо адвокату в Конкорде о том, что проект продвигается и вскоре Филлипу понадобятся его услуги. Он хотел передать его по дороге. В бюро мне следовало говорить, что я — мама девочек, разрешила им жить с Филлипом, и я в курсе, что он осужден за сексуальные преступления. Если спросят о чем-то еще, молчать и требовать адвоката.

Мы сели в машину. Я сильно нервничала. Филлип сказал, что все будет в порядке и мы позавтракаем на обратном пути. Я пожала плечами. Про себя подумала: неужели он действительно надеется, что мы войдем в бюро по надзору и ничего не случится? Нэнси вообще не произнесла до бюро ни слова.

Когда мы приехали в бюро по надзору в Конкорде, Филлип повел всех нас внутрь. Мы сразу же встретили надзорного офицера Филлипа, и он вежливо попросил меня, девочек и Нэнси пройти в другое помещение, сказал, что детям нельзя находиться в комнате ожидания. Когда нас уводили от Филлипа, я взглядом спросила, что делать, он подмигнул — и это все. Офицер отвел нас в кабинет и поинтересовался, зачем мы приехали. Я представилась Аллисой и рассказала ему все, как велел Филлип. Он полчаса задавал вопросы (в основном мне): кто я такая и зачем живу в семье Гарридо. Затем дал свою визитку и отпустил.

Мы ждали Филлипа в машине. Нэнси была необычайно тихой, похвалила меня за то, что я великолепно провела беседу с офицером. Также она сказала, что не понимает, зачем Филлип нас сюда привез.

Вместо Филлипа вышли два офицера по надзору — один из них допрашивал меня, а второй — незнакомый. Они велели выйти из машины. Незнакомый агент попросил Нэнси и девочек присесть на бордюр, а надзорный офицер Филлипа предложил мне пройти с ним, так как у него есть несколько вопросов. У меня было ощущение, что я попала в беду. Он сказал, что я лгала. Сказал, что я не мать этих детей. Я посмотрела ему в глаза и заявила: «Я родила этих девочек и, значит, я — их мать!» Он возразил, что, по словам Филлипа, мы трое — дети его брата. Я растерялась.

Я испугалась, что агент заберет дочерей, так как считает, что я — не их мать. Я начала сражаться. Я попыталась противостоять ему, хотя мне было очень неприятно лгать, и сделала все возможное, чтобы убедить его. Я сказала, что Филлип обманывает, что я убежала от мужа-тирана и не хотела, чтобы кто-либо знал о моем местонахождении. Я говорила без умолку. Офицер ответил, что ему необходимо позвонить в службу защиты детей.

Филлип потратил годы на то, чтобы поселить во мне слепую веру, что он единственный всемогущий человек, знающий ответы на все вопросы. Находясь в одном шаге от спасения, я не могла разрушить стену, возведенную им внутри меня.

Пришла женщина-офицер, и девочек с Нэнси увели. Похоже, я становилась подозреваемой. Эта женщина полагала, что я вместе с детьми откуда-то сбежала. Мне сказали, что если я не назову своего имени и не расскажу все как есть, меня отправят в полицейский участок, снимут отпечатки пальцев и тогда выяснят, кто я на самом деле. Я не знала, что делать. Я спросила, можно ли увидеть Филлипа. Его привели ко мне в комнату в наручниках. Я спросила у него в присутствии полицейских, как мне себя вести. Я сказала, что девочек могут у меня забрать и я не могу этого допустить. Он всегда знал ответы на все вопросы. Теперь он лишь смотрел мертвыми глазами и повторял, что мне необходимо вызвать адвоката. Его увели. После этого меня оставили в комнате в одиночестве на час, давая возможность обдумать ситуацию, а потом вернулась женщина-офицер.

Я уже начала понимать, что Филлип не поможет, я осталась сама по себе и мне необходимо позаботиться о девочках. Но я так привыкла прикрывать Филлипа и Нэнси, что рассказать правду незнакомому человеку было тяжело. Несколько раз я требовала адвоката, но всегда получала один и тот же ответ: если я не совершила ничего плохого, зачем мне адвокат?

Женщина-офицер сочувственно заверяла меня, что с детьми все в порядке и я их увижу. Она снова спросила, как меня зовут, а я ответила, что не могу ей этого сообщить. Она сказала, что все имеет свою причину, и ушла. Вернувшись, сообщила, что Филлип признался в моем похищении. Она опять спросила мое имя и сколько лет мне было, когда меня похитили. Я ответила, что мне было одиннадцать лет, а теперь мне двадцать девять. Офицер была шокирована. Снова спросила мое имя. Я не смогла его произнести, но смогла написать. Дрожащей рукой на маленьком листочке я вывела:

И словно разрушились злые чары. Я написала свое имя в первый раз за восемнадцать лет. Она попросила написать дату рождения и имя мамы. Я спросила: «Я могу увидеть маму?» Она сказала: «Да!»

После того как они узнали мое имя и поняли, кто я такая, мне привели девочек. Было решено отвезти нас с детьми в полицейский участок в Конкорде, где нам будет удобнее.

В полицейском участке мне отвели отдельную комнату, а детей занимали в офисе. Думаю, они понимали, что мне необходимо побыть одной. Ко мне приходило много людей, в том числе та женщина-офицер, которой я написала имя. Несколько раз просили рассказать мою историю, и я вспоминала, как могла, со всеми деталями. Среди прочих со мной беседовали полицейские Тодд и Бет. Они представились и спросили, нуждаюсь ли я в чем-либо. Сначала я сказала «нет», но потом передумала, поскольку в соседней комнате Дж. громко рассказывала всем и каждому, как она беспокоится о своих крабах-отшельниках. Я попросила Тодда привезти из дома крабов и отдать дочери. Я также волновалась о котах и о двух соседских собаках, за которыми приглядывала. Полицейские обещали разузнать насчет животных. И тут слезы, которые я так долго удерживала, потекли ручьем.

В следующем эпизоде участвовали я, телефон и двое полицейских из округа Эльдорадо. Это был долгожданный звонок маме. Адреналин играл во мне: я не могла съесть ни крошки. У меня свело желудок. Полицейские спросили, хочу ли я что-либо узнать о своей семье, и первый вопрос, пришедший в голову, был: «А мама все еще с моим отчимом Карлом?» Мне сказали, что мама и Карл давно развелись и живут отдельно. Меня немного отпустило: я тревожилась, как вернуться в дом, где живет Карл. Я имела зуб на него, потому что он всегда пытался разлучить меня с мамой, когда мы жили вместе.

В комнате с двумя полицейскими и телефоном на столе я могла думать только о маме. Мне так много хотелось сказать, но пока я сидела и слушала телефонные гудки, язык точно прилип к гортани. Первый звонок был сделан к ней домой. Телефон все звонил и звонил, и когда они уже собрались положить трубку и попробовать другой номер, на том конце женский голос произнес «алло». Офицер спросил маму, и голос ответил, что она на работе, можно позвонить туда. Полицейский спросил, не дочь ли это, а когда получил ответ «да», объяснил причину звонка. Я сидела и слушала и не могла поверить, что они разговаривают с моей сестрой, которую я знала младенцем. Когда я жила на заднем дворе, в моих мыслях любимые люди приобретали вымышленный облик, становясь не реальными, а воображаемыми персонажами.

Полицейские завершили разговор с сестрой, пообещав связаться с ней после того, как позвонят маме, и положили трубку. Они позвонили маме на работу, и когда я услышала ее голос в трубке, то растеряла все слова. Я даже не помню, что говорила. Я потом спрашивала маму, а она ответила, что я сказала, что у меня малышки. Неужели я это сказала?! Я ведь имела в виду совсем другое — не то, что мои дети были малышами. Просто хотела дать ей понять, что я не одна, живу с детьми, и выяснить, примет ли она нас всех. Знаю, что никогда не брошу девочек, и если бы мама по какой-либо причине их не пожелала, не знаю, что бы я делала. Я отчаянно хотела общения с ней, но я сама была матерью, ответственной перед дочерьми. По счастью, нам всем открыли объятия. Мне кажется, я выкрикнула: «приезжай скорее!» А потом сказала: «я люблю тебя!» — вот и все, что запомнила из первого звонка. Мне бы хотелось запечатлеть каждую секунду, но мозг был перегружен эмоциями.

Тодд организовал нам троим ночлег в гостинице, и когда мы вышли из полицейского участка и сели в машину, то проехали мимо автобуса телевизионщиков. В гостинице напарница Тодда, Бет, принесла пижамы и туалетные принадлежности. Тодд отозвал меня в сторонку и сказал, что девочки не ели, потому что не ела я, и если бы я поела, то они бы последовали моему примеру. Я заявила, что проголодалась, и мы остановились на энчиладос.[1] Я заставила себя проглотить два кусочка, чтобы девочки поели. Нас оставили одних первый раз за день, я набралась духу и исповедовалась перед дочками. Мы сидели на постели, и я рассказывала про их отца и его вину за все случившееся, они воспринимали мои слова на удивление открыто и даже казались не особо удивленными тем, что услышали. Я сказала, что предстоящие времена будут очень тяжкими для них и для меня, но я предприму все усилия для того, чтобы обеспечить наше будущее. В любом случае мы будем вместе. Сказала, что никогда их не оставлю.

В дверь постучали. Два визитера оказались адвокатами, назначенными мне и дочерям. Мы отрекомендовались друг другу, и нас оставили в покое.

Я нервничала. На следующий день мне предстояла встреча с мамой и сестрой, которой я отчаянно жаждала. Девочки переживали за меня. Они спали в одной кровати, а в другой ворочалась с боку на бок я. Не думаю, что сомкнула глаза более чем на несколько минут в эту ночь. От слез у меня началась жуткая мигрень. А что, если мама не примет девочек? А что, если мама меня уже не любит? А что, если мама все еще с Карлом? Могла ли я сбежать раньше?.. В голову приходило много дум и страхов по поводу Филлипа и Нэнси, и к утру это совершенно меня измотало. Мир перевернулся кверху дном. Я боялась за дочерей: удастся ли защитить их во враждебном мире? Раньше, когда мы выезжали, их охранял Филлип. Теперь внезапно осталась я одна. Пока все, с кем я встречалась, были очень добры, и я чувствовала себя в безопасности. Но я боялась, что скоро это кончится и я останусь одна.

После бессонной ночи наступило утро. Узнаю ли я ее? Вспомнит ли она меня? Будет ли она тем же человеком, которого я помню? Будет ли она сердиться на меня? Признает ли она моих девочек как своих внучек? Слишком много вопросов и мыслей, слишком много, чтобы переварить. Когда выяснилось, что вместе с мамой приехали тетушка и сестра, мои волнения еще больше усилились. Как только кто-нибудь произносил слово «мама», я разражалась рыданиями. Агенты ФБР, которых сюда привезли, сказали, что они проведут с мамой краткую встречу, а потом мы увидимся. Казалось, что эта встреча никогда не кончится, но все же наступило наше время.

Девочки ободряюще обняли меня, и я последовала за одним из сопровождающих к лифту. Незадолго до этого меня спросили, не хочу ли я сначала встретиться с мамой один на один; я согласилась, попросив привести девочек позже. На первом этаже меня подвели к дверям комнаты, где ждала мама. Не знаю, правда ли я верила в то, что за дверью будет она. Меня убеждали, что этого никогда не случится. На пороге комнаты я застыла на минутку, просто не могла двинуться с места. Широко открытыми глазами я смотрела на дверь, затем глубоко вдохнула и заставила себя пройти в комнату.

И там была она! Я моментально поняла, что это она. Очень-очень долго я не могла вспомнить, как она выглядит. Какие-то черточки в дочерях напоминали маму, но я не могла идентифицировать, какие именно, поскольку забыла ее лицо. А теперь она стояла, широко распахнув объятия. Я подошла к ней; мама, плача и смеясь одновременно, обняла меня, и я почувствовала себя полностью в безопасности. Даже сейчас, когда я описываю встречу, слезы наворачиваются на глаза. Я сказала ей, что она пахнет точно так же, она ответила, что это запах табака. Но это был другой запах, памятный с детства. Все было так же: она — моя мама, и она обнимает меня. Ситуация казалась сюрреалистической.

Мы стояли и плакали в объятиях друг друга. Затем она немного отодвинулась, взглянула мне в глаза и положила руки на плечи. Она сказала: «Я знала, что снова увижу тебя. Помнишь, как мы когда-то сидели во дворе, качаясь и разговаривая про восходящую луну? Когда тебя увезли, я через луну общалась с тобой. На днях луна была полная и очень яркая, и я ее спросила: «Где ты, Джейси?» На следующий день мне позвонили и сказали, что тебя нашли». Я смотрела на нее в изумлении. Я тоже помню эту луну. Я выходила из палатки и почему-то подняла глаза и глядела на луну несколько минут. Обыкновенно я избегала смотреть на нее. Это было слишком больно, поскольку навевало воспоминания о маме. Но в этот раз луна была столь ярка, что привлекла мое внимание. «Теперь я с тобой».

Мы вволю наобнимались, а затем сели разговаривать, чтобы восполнить годы, проведенные врозь.

Я с мамой

Моя жизнь так сильно изменилась с прошлого лета. Теперь я могу быть матерью своих детей. Могу водить машину. Могу сказать, что у меня есть семья — своя собственная семья. У меня есть дочери, мама, сестра и тетушка. Я возрождаю отношения и со старыми друзьями. Я познакомилась со столькими людьми. Просто потрясающе иметь новых знакомых и считать некоторых из них близкими друзьями.

Когда я была в неволе, временами мне очень хотелось поговорить с кассиршей о погоде, но Нэнси всегда была рядом, и я знала, что о моем контакте она расскажет Филлипу. А затем начнется поучение. Я поняла, что вербальное воздействие бывает таким же разрушающим, как и физическое, а времени на восстановление требуется еще больше. Но мне надо лечиться и от того, и от другого. Я лечусь от физического и морального гнета, который испытывала так долго. Это нелегкая дорога.

Правда, мне повезло с психологом. У нее индивидуальный подход к традиционной терапии, во многом благодаря ей я достигла такого прогресса. С ее помощью я учусь отвечать сама за себя — это именно то, что ранее всегда встречалось в штыки, и Филлип объяснял, почему я была не права. Очень трудно постоять за себя, когда единственное, что говорит оппонент, — что ты не права, и приводит массу доводов в доказательство. Теперь я в состоянии принимать решения за себя и своих девочек, и пусть эти решения оказываются неверными, они все равно остаются моими, и это хорошо. Например, мое решение поехать с девочками в Слай-Парк на день рождения приятеля с ночевкой. Меня предупреждали о риске быть атакованными папарацци. Я упрямо желала, чтобы ночью девочки увидели метеоритный дождь Персеид. Мы провели сказочную ночь под звездным небом. Мы разложили одеяла и спальные мешки и наблюдали россыпи ночных огней. Мы купались в озере и ели на обед пирог, а потом гамбургеры! Мы наслаждались совместным отдыхом и не подозревали, что в нашу частную жизнь вторглись.

По возвращении домой я просмотрела снимки, которые были сделаны во время отдыха, и они озадачили и расстроили меня. Я ужасно себя чувствовала потому, что опять по неосторожности подвергла своих девочек публичному осмотру. Увеселительная поездка накануне школы обернулась настоящим кошмаром. Спасибо Нэнси Зельцер, моему менеджеру по связям с общественностью. Ей удалось договориться, чтобы в таблоидах на фотографиях лица детей были заретушированы. Все, чего я хочу для своих детей — невмешательства в частную жизнь и свободы.

Другим чувством стало сомнение в себе. Я приняла ошибочное решение, и, возможно, все остальные решения тоже будут неверными. Мне потребовалось несколько встреч с доктором, чтобы убедиться, что приключение было полезным. Правильно, что мы поехали в парк, несмотря на советы поостеречься, поскольку парк — публичное место. Если бы мы не поехали, а послушали советчиков, я бы не смогла удостовериться, насколько опасной для нас была поездка, и критиковала бы советчиков. Итак, для меня продуктивней было совершить поступок и извлечь урок из его последствий.

Несмотря на то, что я была отгорожена от внешнего мира и заперта на заднем дворе, мир находил возможность добраться до нас. Я помню 11 сентября, когда террористы направили самолеты в башни-близнецы и тысячи людей погибли. Я точно помню место, где я находилась, когда Филлип об этом сообщил. Он кричал своим печальным голосом: «Аллиса, ты слышала? Кто-то разбил самолет об одну из двух башен». Я как раз собиралась сходить в туалет в специальную ямку. Мой туалет был переполнен, а Филлип не любил часто им заниматься. Я вырыла себе ямку и сидела над ней, когда услышала новость. Я бросилась назад в студию, новости транслировал третий канал. На экране — картинка с горящими зданиями и кружащими вокруг вертолетами. Это было страшно. Я начала размышлять, что еще они будут бомбить и кто это сделал? Потом репортер стал рассказывать о людях, которые очутились в ловушке внутри зданий, и я заплакала. Филлип и Нэнси также плакали. Филлип сказал, что это «ангелы» направили террористов, вот почему когда-нибудь он покажет миру «ангелов». Эти слова в тот день звучали более разумно, чем то, что происходило в большом мире.

За исключением 11 сентября, в жизни у меня не было реальных «событий», достойных упоминания. У меня не было первой влюбленности, первого свидания, получения водительских прав. Помню, мне было двадцать один или двадцать два года, и мы с Филлипом поехали за бумагой для нашего бизнеса в Конкорд. На обратном пути застряли в пробке. Меня всегда тошнит в пробках. Мне стало плохо, и он на минутку остановился. Сказал: жаль, что меня тошнит, он собирался учить меня водить машину. Мне было так не по себе, что я не могла разговаривать, а только пожала плечами. Внутренне же я испытала сильное разочарование. Интересно, он на самом деле собирался меня учить?

Я всегда хотела водить машину. Мои девочки считали неправильным, что я этого не умею. Они спрашивали почему, а я врала, что мне пока не хочется, но, может быть, потом… Что еще могла им сказать? Они спрашивали и своего отца, а он отвечал: «Аллиса когда-нибудь научится водить, и я с нетерпением ожидаю этого дня». И снова мне оставалось надеяться, что этот день придет.

Однажды я поехала с Нэнси по магазинам, и она сказала: «Почему бы тебе не сесть на водительское место и не попробовать?» Я немножко испугалась. Мне было двадцать пять или двадцать шесть лет, и я никогда прежде не сидела на водительском сиденье. Я села, и она скомандовала заводить машину, но, наверное, я слишком сильно нажала на педаль и чуть не ударила задом грузовик, который подъезжал к нам. Нэнси натерпелась страху, и это был первый и последний раз, когда она дала мне попробовать. Так я и не научилась водить, пока мне не исполнилось двадцать девять и я не оказалась в большом мире.

Я не помню своего шестнадцатилетия. Я уже была мамой, моей старшей дочери было почти два года. Также у меня не было возможности окончить школу (хотя я все же надеюсь когда-нибудь получить аттестат зрелости).

Но я помню шестнадцатилетие своей сестры Шейны. Мне было двадцать шесть лет, и я жила в потайном дворе Филлипа в собственной палатке. Мне нравилось обладать собственным жильем. Когда печатный бизнес приносил хорошие деньги, Филлип позволял и мне и Нэнси кое-что покупать. Я купила розы для высадки вокруг палатки. Кроме того, я сделала каменную дорожку ко входу в палатку, чтобы во время дождя не заносить песок. У меня были собственные вещи, и мы с Нэнси ездили по дешевым распродажам, покупая одежду, обувь, безделушки.

Я проснулась 16 января 2006 г., и первое, что сделала, произнесла вслух, поскольку была одна: «Поздравляю с шестнадцатилетием, Шейна!» Мне очень хотелось быть рядом с ней и отметить день рождения. Мне было очень интересно, как она выглядит и счастлива ли. Интересно, устроила ли она вечеринку?

Филлип Гарридо лишил меня многих радостей, и одна из них — наблюдать за тем, как взрослеет моя сестра. Я любила Шейну с момента ее появления на свет и мечтала стать ей лучшей подругой. Она была мне, робкой девочке, компаньонкой 24 часа в сутки. Конечно, было тяжело замечать, что Карл любит ее гораздо сильнее меня, но это никак не влияло на мое к ней отношение. Никогда не думала о ней как о единоутробной сестре. Для меня она всегда была родной. Мне не терпелось, чтобы она выросла и мы бы вместе ездили на автобусе. Я видела других девочек с сестрами, и мне очень хотелось дождаться того дня, когда я смогу представить им мою сестру. А если ее станут задирать, я, как старшая сестра, приду на помощь и прогоню хулиганов. У меня было столько планов для нас двоих, но их украли.

Меня потряс вид девятнадцатилетней Шейны. Высокая, красивая, одетая во все белое. Первая мысль — может, она медсестра? Но нет: Шейна учится в колледже и пытается определить, кем хочет стать в этом мире. Думаю, что ей не стоит торопиться с выбором. Она очень сообразительная и восприимчивая. Мне нелегко сближаться с ней. Хватает забот с собственными детьми, а у нее своя жизнь. Шейна выросла, зная, что ее сестру Джейси похитили в одиннадцать лет, но помнить меня она не могла. С другой стороны, я-то ее помнила и помнила свои игры с ней, маленькой. Просто я не представляла себе человека, в которого она превратилась. У нас впереди целая вечность для выстраивания долгой дружбы. Основа ее уже есть — наша любовь друг к другу. Остальное придет со временем.

Мы с Шейной в год похищения

Шейна практически научила меня водить. Смешно звучит — младшая сестра учит ту, которая старше на десять лет. Но это было замечательно. Она была первой, кто сказал: «Ну, давай попробуем». И она оказалась отличным учителем, спокойным и уверенным в себе. Меня трясло, когда я впервые садилась в мамину машину (да, я брала ее машину). Я была на седьмом небе от радости, адреналин бил ключом, я просто сходила с ума. Я училась водить на очень извилистой дороге. Теперь понимаю, что это был для меня неоценимый опыт. После получения прав мне достался совершенно невообразимый подарок от неизвестного щедрого дарителя — новый, с иголочки, автомобиль! Для меня машина не просто машина: это символ вновь обретенной свободы! Я могу поехать с девочками куда угодно в любой момент.

Я не ас, но я была и остаюсь очень осторожным шофером. Мама поддразнивает меня за стиль вождения — «вцепляюсь в руль и смотрю только вперед», но мне нравится быть внимательной и благоразумной. Я каждый день вожу девочек в школу и забираю их, это потрясающе! Кто бы мог подумать, что я буду отвозить детей в школу, упаковывать завтраки для них, что мы сможем пойти на прогулку, когда захотим. Меня поражает тот факт, что я свободна.

Снимки украденной жизни

Вы когда-нибудь думаете дважды, прежде чем пойти на футбольный или баскетбольный матч с вашими детьми? Оцениваете ли вы, насколько это опасно? Я должна думать об этом каждый день, когда выхожу на улицу. Сделаю ли я сегодня что-либо такое, из-за чего моих детей сфотографируют и вторгнутся в их частную жизнь? Понимаю, что это не вопрос жизни и смерти, но тем не менее это для меня нелегкий выбор. Теперь я могу и хочу попробовать с ними многое из того, о чем раньше я только мечтала, — но всегда есть риск, что кто-то узнает меня и поймет, что они мои дочери.

Иногда я вновь ощущаю себя несвободной. Да, конечно, нужно послать все это к чертям собачьим, но в действительности я не могу себе это позволить. Америка — свободная страна, люди имеют право снимать тебя или твоих детей и продавать снимки по бешеным ценам. Я провела восемнадцать лет, прячась и скрываясь, а теперь, похоже, история повторяется. Знаю, звучит драматично, но что-то во мне погибнет, если придется сказать дочерям, что нам нельзя пойти куда-то вместе, чтобы не подвергать их риску быть замеченными со мной. Другие люди ходят на спортивные игры с участием своих детей, на школьные праздники, приглашают к себе на спагетти, и им не нужно оглядываться по сторонам.

Я пропустила так много в жизни. Невыносимо терять и секунду, но я обязана следить за безопасностью девочек. И здесь порой развести прошлое и настоящее удается с трудом. В прошлом я пряталась и нервничала на людях, привыкла не выделяться и не привлекать ничьего внимания, изменяла цвет волос, носила парик, надевала очки и шляпу. Теперь почти все то же самое. Внутри я веду постоянную войну за право быть тем, кем я хочу быть, и необходимостью быть кем следует, чтобы девочки не пострадали. Когда эта битва закончится?

Офицер Тодд сумел пронести крабов моей младшей дочери в номер отеля, когда мы были там. Тодд позвонил коллеге, который обыскивал дом Филлипа, и тот принес аквариум в полицейское управление. На следующий день Тодд с товарищем пронесли его в «Хилтон». Они поставили десятигаллонный аквариум на тележку, закрыли его полотенцами и так провезли мимо стойки портье, а затем подняли на лифте. Когда они постучались в дверь, комната была полна народу — представители ФБР, полицейские, адвокаты. Всем пришлось посторониться, чтобы Тодд с приятелем вкатили драгоценный груз. Дж. сидела на кровати, и когда Тодд снял полотенце с аквариума, самая широкая улыбка озарила ее лицо. Она тут же наградила Тодда званием «Королевский носильщик крабов номер один», а его товарища — «Королевский носильщик крабов номер два».

Офицер Бет занялась нашими кошками и соседскими собаками, за которыми я приглядывала. Приют для животных, куда они попали, стерилизовал кошек и обеспечил их всем необходимым. Всего на участке обитали шесть кошек: четыре котенка и двое бродяг, которых я кормила — Пэтчиз и Лили. Бет спросила меня, что я собираюсь делать с собаками. Так как я никогда не считала их своими, то попросила найти им хозяев. Она это сделала. У Пэтчиз оказался рак носа, и приют для животных обеспечил бедняжке лечение. У меня душа разрывалась от того, что я не увижу своих животных, но у меня не было ни дома, ни денег и ни малейшего представления о будущем. Девочки хотели сохранить хотя бы котят. Я спросила Бет, не пристроит ли она наших кошек, пока мы не устроимся, и она ответила: «Без проблем». Бет взяла Пэтчиз, который вылечился и обрел у нее семью, а Лили приютила подруга Бет, и теперь кошка счастливо живет у нее.

Длиннохвостый попугай моей старшей дочери благополучно к ней вернулся. За матерью Филлипа приехали из медицинского учреждения, и она тоже под присмотром.

Оправившись от шока, который я испытала, встретившись с мамой, сестрой и теткой, я начала думать о том, что случилось с моими лучшими подругами — Джесси и Шоуни. Джесси — неотъемлемая составляющая моих юных лет, и какая-то часть внутри меня никогда о ней не забывала. Шоуни — моя последняя подруга, и мне было интересно, как сложилась ее жизнь.

Однажды Тодд спросил, есть ли у меня друзья, которых хотелось бы увидеть, и я назвала Джесси и Шоуни. Он быстро нашел Шоуни на Фэйсбуке и сказал, что она замужем и имеет двоих детей. Тодд вступил с ней в контакт и оставил номер, по которому она может ему позвонить. Думаю, что сначала она отнеслась с недоверием к его предложению: первый звонок сделал ее адвокат. Но когда выяснилось, что Тодд и вправду полицейский, действующий по моему поручению, она успокоилась. Чтобы обеспечить мою безопасность, она посылала письма по электронной почте на имя Тодда в полицейский участок, а он мне их передавал. Было замечательно вновь обрести Шоуни. Ее бабушка Милли, которую я помнила по Тахо, умерла, несколько лет назад умерла и ее мама. Но она построила себе замечательную жизнь, и я за нее очень рада.

Первый раз я позвонила ей 5 ноября 2009 г. Я пригласила ее на день рождения дочери, но у нее тоже были дни рождения детей; мы договорились, что она приедет навестить нас в декабре. Когда я увидела ее в первый раз, то поняла, что она почти не изменилась и я бы наверняка ее узнала. Она собрала и привезла нам вещи, в которых мы нуждались. Рождество в этом году началось для нас очень рано. Нас навестил Тодд с семьей и привез каждой по новенькому велосипеду. Это было самое лучшее Рождество, но дело не в подарках: Возможность видеть счастливую, улыбающуюся маму и сестру, которая превратилась в красавицу, и знать, что тетушка не забыла меня — вот что было главным. Самым лучшим и дорогим подарком стало для меня воссоединение с семьей.

Тодд разыскал и Джесси. Она прислала через него письмо и домашнее шоколадное печенье. Первый раз я ей позвонила тоже 5 ноября, после разговора с Шоуни. Я очень нервничала перед тем, как позвонить и одной и другой, несмотря на то, что они писали мне и помнили меня. Тодд уверял, что обе хотят со мной говорить. Но вдруг я не найду нужных слов? Когда я набирала их номера, меня трясло, но с ними оказалось очень легко вести беседу. С Джесси я болтала полтора часа. В основном говорила она, но мне было очень приятно слушать, как она рассказывает о своей жизни. Я пригласила ее на день рождения Дж., она заплакала и обещала приехать.

Джесси провела за рулем девять часов, она привезла с собой семилетнюю дочь и свою мать, Линду. Она заезжала в наш переулок в таком возбуждении, что толком не припарковала машину, выскочила из нее, подбежала ко мне и заключила в крепчайшие объятия. Мы обе плакали, и в этот момент я почувствовала, что старые связи восстановились. Очень странное чувство: сознавать, что есть человек, который всегда будет близок тебе, что бы ни случилось. Это тяжело выразить словами.

Моя подруга была одновременно и новой Джесси, и той, прежней. Она была выше меня, что поначалу ввело в заблуждение: когда мы росли, было наоборот. У нее остались такие же длинные темно-каштановые волосы, и она была такой же худой, как и в детстве. Она очень похожа на мать. После первого приветствия она представила меня своей дочери, а я представила своих дочерей. Моя мама и сестра тоже были рядом, и мы все обнимали друг друга. Когда я обняла Линду, то испытала чудесное дежавю. До похищения мы с ней проводили вместе много времени. И, обнимая ее, я словно опять обоняла соленый морской воздух побережья, куда она возила нас, и ощущала песок на бутербродах, съеденных на теплых пляжах Южной Калифорнии. На следующий день мы украшали дом ко дню рождения Дж. Мы пригласили наших новых друзей, включая Тодда с семьей и Бет.

Первоначально я думала, что после освобождения мы поедем к маме домой. Я не знала, какие перспективы меня ожидают. Честно говоря, я делала то же, что делала всегда, — плыла по течению. У меня не было абсолютно ничего, кроме одежды (той, что на мне), дочек и 500 долларов, которые Тодд передал от благотворителя. Первой реакцией на деньги было недоверие: абсолютно незнакомый человек дает такую крупную сумму. Возник вопрос: «Почему незнакомый человек так поступает?» Тодд ответил: «Люди просто хотят вам помочь. Таких будет много». Бет подарила туалетные принадлежности и пижамы в самую первую ночь, за что я была ей благодарна. Я боялась всего. Но глубоко внутри меня свет, скрытый в течение столь долгого времени, начал разгораться и становился все ярче.

Специалист по воссоединению семей, живущий в двух часах езды от нашего отеля, выразил желание заняться мной и моими близкими. Сначала я отнеслась к этому скептически. Традиционное лечение не для меня. Я представила себя в маленькой комнате с незнакомым человеком и почувствовала внутреннее сопротивление. Много лет я работала над собой самостоятельно и считала себя своим лучшим целителем. Зачем мне встречаться еще с одним чужаком? За полтора дня я и так познакомилась с огромным количеством новых людей.

Но потом я узнала, что это пожилая дама, которая живет на ранчо и имеет лошадей. Моя старшая дочь всегда мечтала научиться верховой езде, и я подумала, что смогу договориться с этой женщиной о нескольких уроках. Я любила лошадей с того самого лета на озере Тахо с Шоуни.

Еще я хотела ее спросить о Филлипе и выслушать профессиональные соображения. Все, что я знала о нем, было таким непонятным. Психиатр, который работал с Филлипом, по-моему, совсем не помогал ему, и тот становился все большим параноиком. Даже когда Филлип говорил психиатру, что слышит голоса, ничего не менялось. Очень многие вещи, происходящие с Филлипом, приводили меня в замешательство.

Я поняла, что Филлип никогда не берет на себя ответственность за свои деяния, он изобрел способ объяснять все «теорией ангелов». Со временем эта теория эволюционировала: ее автор решил, что раз он слышит голоса ангелов в голове, то и другие должны как-то это услышать. И сконструировал черный ящик — коробку с кассетным магнитофоном внутри с записями шума болельщиков на футбольном матче и случайными записями радиопередач, которые он микшировал на кассете и воспроизводил. Еще Филлип брал пластиковые чашки из-под фастфуда и приклеивал их внутри коробки, чтобы получить иное звучание. Потом он подключал к коробке наушники и брал ее с собой, чтобы другие слушали его «способности».

Он заставлял меня с наушниками и усилителем «Бионическое ухо» часами сидеть перед кондиционером, называя этот процесс «подстройкой». Я и не знала, что думать по этому поводу. Не могла же я просто сказать: «Эй, ведь ты сумасшедший, это все бред!» А когда он возвращался, то садился напротив меня и без звука, шевеля только губами, повторял: «Ты меня слышишь?» Я спрашивала: «Если звуки идут из твоего мозга, зачем мне нужно смотреть на твои губы?» Он отвечал, что моему сознанию необходима визуализация. По какой-то причине я принимала это объяснение и сидела, покуда у меня не затекали ноги, пытаясь услышать что-то, отдаленно напоминающее его голос.

Как-то ночью я так устала, что у меня в голове и впрямь зазвучал его голос. Он перестал произносить слова «Ты меня слышишь?» и переключился на счет «раз», «два», «три», и мне показалось, что я ловлю слабый отзвук его счета. Он велел запомнить тот факт, что я слышала его, поскольку со временем ангелы заставят меня усомниться в этом. Теперь я думаю, что была сильно измучена и бессознательно обманула его (и себя), надеясь на прекращение испытания.

То же самое было и с нашими клиентами — они слышали то, что, как им казалось, должны были услышать. Это называется «массовое заблуждение», как я позже узнала. После этого случая желание Филлипа убедить других в его «способностях» возросло до одержимости. Он решил, что его миссия — помогать тем, кто слышит «голоса» и под их влиянием совершает дурные поступки, как та женщина, что бросила троих детей в воду. Он часто приводил этот пример, говоря, что мы должны «двигаться вперед» и помогать заблудшим. Это стало нашим основным занятием. Я печатала флаеры и рассылала электронные письма жертвам управления сознанием, параллельно ведя печатный бизнес. Когда я спрашивала Филлипа, почему он не расскажет о своем новом знании, полученном из Библии, священникам, служащим в окрестностях, он всегда отвечал, что дела следует делать в определенной последовательности и час еще не пробил. «Миссия» Филлипа закончилась в тот самый день, когда он привез нас в полицейский участок. Все изменилось.

Я хотела встретиться с ней по многим причинам, но главной было желание подвести черту под прежней жизнью. Мне нужно было сказать ей, что их с Филлипом действия были в корне неверными. Я не видела Нэнси более года, но для меня сидеть напротив нее в белой маленькой комнате было привычно. Я знала ее дольше, чем родную мать. Когда я снова обняла маму, меня переполняли различные ощущения — я была нервозна и возбуждена, счастлива и благодарна. При встрече с Нэнси ничего подобного не произошло. Я почти ничего не испытала. Думаю, из-за того, что мы не имели настоящей привязанности друг к другу. Наше совместное бытие было ложью, миром, придуманным ее мужем для удовлетворения своих желаний. Наша жизнь строилась как карточный домик — одно дуновение, и карты в беспорядке летят по ветру.

При встрече она продолжала называть меня Аллисой, а я возражала: «Нет, мое имя Джейси». Она бросала взгляд на меня, извинялась, а потом снова ошибалась, и опять я ее поправляла. Нэнси неправильно называла меня трижды, и каждый раз я ей указывала на ошибку. Она сказала, что сердце подсказывало ей в тот день: что-то случится в полицейском участке. Я возразила, что мы не могли продолжать такую жизнь, которую вели, ради девочек. Она спросила, интересовались ли ею девочки, а я сначала даже не знала, что ответить, и смотрела в пол. Она покачала головой: «Ведь нет…», и взгляд у нее был очень печальным. Я подняла на нее глаза и сказала правду. Я не хотела никакой лакировки. Я сказала, что ее встреча с девочками сейчас не может обсуждаться, что их с Филлипом поступки по отношению ко мне сбивают девочек с толку, и им нужна правда о нем. Я сказала, что Филлип — не тот человек, за которого себя выдает, и никогда им не был. Он всегда играл в одну и ту же игру — и со своей первой жертвой, и с Кэти Кэллоуэй, за которую сел в тюрьму перед тем, как похитить меня. Он уверял, что, когда ему удалось увезти меня с холма, его защищали ангелы. Ему даже и в голову не приходило, что в тот день именно я нуждалась в защите больше всех.

Мне бы хотелось верить, что все эти годы Нэнси испытывала вину из-за меня, но в любом случае она всегда вела себя эгоистично. Да, возможно, она и не хотела, чтобы я проходила через весь этот ад, но как можно было закрывать глаза, зная, что он делает со мной, одиннадцатилетней девочкой? Как она могла занимать маленьких девочек в фургоне и снимать на видеокамеру для своего мужа, как они раздвигают ноги? Думаю, она убедила себя, что делает это во имя любви. По-моему, это не любовь. Если вас кто-то ведет к пропасти, не следует закрывать глаза.

Нэнси сказала, что боялась со мной встречаться, так как думала, что я ее возненавижу. Я ответила, что не хочу пятнать себя ненавистью. Но то, что они с Филлипом сделали мне и моей семье, нельзя прощать. Страдали моя мама, сестра, тетушка, да и другие члены семьи. Нэнси сказала, что надеется на прощение со стороны моей мамы когда-нибудь. Но я ответила, что не могу за это поручиться. Она сказала, что все еще любит Филлипа. Я посоветовала не думать о Филлипе, который пробудет в тюрьме до конца дней своих, а думать о том, как воссоединиться с семьей и братьями, которых ее лишил Филлип, и распрощалась с ней навсегда; я ее больше не увижу. Я встала и вышла оттуда.

Так много событий произошло с этой встречи. В глубине души я сознавала, что когда-нибудь мы можем пересечься с Нэнси снова. Но судьба Филлипа и Нэнси от меня не зависела. Я поняла, насколько изменилась, когда поверенный Нэнси связался со мной. Я ничего не должна семье Гарридо и не понимаю, почему он счел возможным просить меня о помощи людям, державшим меня в заточении.

Дни, которые последовали за нашим освобождением, были наполнены неопределенностью. Мне не хотелось видеть психолога. Я распрощалась с прошлым и не желала к нему возвращаться. Боже, как я ошибалась.

Когда я все-таки решилась на сеанс, я поняла, что действительно хочу с кем-то поговорить. Я настроилась на одну волну с психологом, женщиной с простым характером и земной натурой. Ни она, ни ее коллега не относились ко мне как к особенному индивидууму или пострадавшей личности. Я не была центром для группы, и меня никак не выделяли.

Я по-настоящему жаждала стабильности — не только для себя, но и для девочек. Мне нужно было определиться, где жить. Даже невзирая на щедрые пожертвования, которые мы получали от незнакомых людей, у нас не было денег не только купить, но и арендовать дом. Вмешался национальный центр по поддержке пропавших и эксплуатируемых детей. Нам подобрали дом в уединенной части города. Это была прекрасная старая белая ферма. Она стояла обособленно. Здесь было пространство для прогулок без любопытствующих глаз соседей. С нами приехала только одна женщина — агент ФБР. Мы привыкли к ней, в ее присутствии мы чувствовали себя в безопасности. Живя вместе на ферме, мы учились быть семьей, приспосабливались к привычкам и бытовым предпочтениям друг друга.

Тогда же я получила предложение о продаже фотографий в журнал People. Сначала я настороженно отнеслась к этому. Я хотела надежности, а средства массовой информации представляли постоянную угрозу. Меня предупредили, что, если я не соглашусь сфотографироваться, они изыщут возможность сделать это без моего ведома. Я была, с одной стороны, свободной, а с другой — зависимой. Я чувствовала себя так, словно в голове установлена бомба с часовым механизмом, готовая взорваться. Мне хотелось столько всего делать вместе с девочками, но я не могла. Журналисты охотились за фотографией и не собирались отступать. После многих бессонных ночей я дала согласие журналу People. Я разрешила им сделать одну фотографию и пообещала одно заявление для прессы.

Накануне съемок я опять испугалась. Я поговорила с адвокатом, и он сказал, что теперь уже поздно отступать. Если я откажусь, мое имя смешают с грязью в прессе. Короче, от фотосессии не отвертеться. Теперь я понимаю, что просто могла не показываться. И все же я хотела, чтобы меня увидели. Я хотела, чтобы все знали, что я счастлива и благодарна за поддержку.

День съемок промчался в один миг. Фотограф изо всех сил пытался заставить нас с мамой улыбнуться. Мне не очень нравилось, как велась вся эта съемка. В одном из эпизодов мы оказались в загоне для скота с двумя лошадьми, Велкро и Фризей. Фризя, гнедая кобыла ганноверской породы, все время оттесняла меня на задний план, вставая между мной и фотографом. На одном снимке запечатлено, как я подныриваю под лошадь, чтобы меня стало видно.

Затем, совершенно внезапно, меня спросили, не соглашусь ли я сняться с дочерями. Я ответила, что это не входит в контракт. Но, чтобы не распространялись слухи, будто я прячу детей, мы сделали один снимок, стоя спинами к камере.

День получился странным, и я была рада его финалу. Когда журнал напечатали, я получила одобрение от всех друзей, и в результате осталась довольна, что согласилась на съемку. Теперь я наняла агента по связям с общественностью и держусь в сторонке от любопытствующих глаз прессы.

Специалист по воссоединению семей стала моим личным врачом, а мое излечение — непрерывным трудоемким процессом. В тот день, когда я пришла домой к Ребекке, чтобы познакомиться с ее лошадьми, я и попала на крючок.

Одним из первых заданий, которое нам было дано — причесать Велкро и Фризю. Но сначала их следовало поймать. Ребекка дала поводья и отправила в загон, чтобы мы их взнуздали. Мои дочери близки к природе, вскоре уздечка была надета на Велкро, и они уже возвращались к дому, а я и приблизиться не могла к Фризе, которая, очевидно, решила в этот день не даваться в руки представителям рода человеческого. Чем быстрее я двигалась к ней, тем быстрее она отступала. Я изменила тактику, сделав вид, что она меня совершенно не интересует. Это привлекло ее внимание, и скоро она ко мне подошла. Я чувствовала себя настоящей победительницей. Сердце замерло в груди, когда она подтолкнула носом мою ладонь. Я подумала: «Вот он, мой шанс». Повернулась к ней, погладила длинную атласную морду и поднесла недоуздок к тому месту, где, по моему мнению, ему следовало быть. Я раньше никогда не взнуздывала лошадей. Оказалось, мне чуть не хватает росточку. Стоя на цыпочках, я была уже на волосок от успеха, но не могла правильно надеть узду.

Подошла Ребекка и спросила, как идут дела. Сначала я не собиралась сдаваться, хотела справиться сама. Но Фризя убежала от меня. Ребекка предложила обратиться за помощью к дочерям. Я так и поступила. На этот раз Фризя мирно паслась и не обращала на нас внимания. Мы с девочками подошли к ней, и она, по-видимому, была не против. Она спокойно стояла, пока девочки надевали на нее недоуздок, потом вручили мне повод, и мы пошли к манежу.

Этот день принес новые знания о себе и моих представлениях о мире. Во время заточения я ни дня не представляла вне привычной обстановки и рутинных, повторяющихся занятий. Я никогда не думала о помощи. Интересно, почему? Иногда бывает трудно понять саму себя.

Случай на одном из занятий объяснил многое. На манеже я выстроила из бревен загон. Задачей было заставить лошадь зайти в загон без понуканий и использования рук. Сначала Велкро упиралась, и для меня это было метафорой моего нежелания возвращаться на «задний двор». Я час пыталась выполнить это задание, а потом решила, что больше не хочу заставлять лошадь, и объявила доктору, что довольна результатами упражнения. Мы с ней вернулись в кабинет и обсудили, что это упражнение значило для меня. Уходя, я увидела Велкро, нежащуюся на солнышке прямо посреди загона! Когда мы обсуждали результаты упражнения, я объяснила Ребекке, насколько все казалось проще и прямолинейнее на «заднем дворе». При принятии решений я испытывала груз ответственности и совершенно не была приучена к сложностям жизни. Я не хотела возвращения назад, но реальность на «заднем дворе» была менее сложной для меня во многих отношениях. И мне нужно было привыкать к новым реалиям.

Во время другого сеанса Ребекка принесла большой мячик и объявила, что у нас сегодня день игр. Она велела взять мячик и играть с лошадьми. Итак, с большим мячом пурпурного цвета, зажатым в вытянутых руках, я вошла в манеж и пыталась вовлечь одну из лошадей в игру. Я провела битый час, катая к Велкро мяч, но она никак не реагировала. Мяч отскакивал от ее ног и возвращался ко мне. «Игра» явно была односторонней. Но потом черный лабрадор Ребекки, Скай, примчалась в манеж, подхватила мяч и начала носом толкать его в мою сторону. Я подумала, что такая игра гораздо интереснее, чем с лошадью, и приняла подачу. Скоро у нас завязалась настоящая игра — я пасовала, а собака возвращала мне пасс. И тут Фризя медленно двинулась в нашу сторону. Сначала она не казалась слишком заинтересованной, но потом вовлеклась в забаву и уже сама подталкивала мяч к Скай. Было удивительно наблюдать игру с мячом лошади и собаки. Я сначала чувствовала себя неловко, а когда увлеклась, вдруг осознала, насколько важно бывает просто радоваться жизни и наслаждаться счастливыми моментами незамысловатой игры.

Лошади преподали еще один урок. Ребекка предложила упражнение, иллюстрирующее ситуацию, в которой мы оказались. Мои дочери хотели перестать прятаться и жить нормальной жизнью. Но они не представляли, насколько безжалостны средства массовой информации.

Упражнение началось с того, что каждый из нас получил по ведерку. Ребекка предупредила: лошади привыкли, что в таких ведерках им приносят овес, и поэтому они по привычке тянутся к ним, вне зависимости от того, есть в них что-то или нет. Этим они напоминают журналистов. Если они думают, что у тебя есть интересная информация или сюжет, то преследуют, невзирая на то, готов ли ты с ними ею поделиться и есть ли эта информация/овес вообще.

Итак, мы вошли в манеж с яркими желтыми ведерками. Впереди мама с сестрой, потом — девочки и в конце я. Я шла неохотно, поскольку Ребекка предупредила, что насыплет зерна только в мое ведерко. Меня совсем не радовало быть обладательницей овса/информации. Я хотела передать ведерко кому-нибудь, но кому? Я не могла нагрузить этой ношей членов семьи.

Сначала я пряталась за сестрой, и меня не трогали. Я сочла, что это верно отражает ситуацию, так как меня обычно не замечают. Затем сестра отступила в сторону. Лошади заметили мое ведерко, и началось безумие. Они узнали, где информация/зерно. Они наступали на меня, как будто никогда не видели овса, и момент олицетворял слепой напор СМИ.

Мы поняли, что нам нужна помощь. Ребекка посоветовала распределить зерно/информацию между членами семьи и не подпускать к нему лошадей максимально долго. Для меня это была прозрачная метафора: сколько можно сохранять информацию в секрете, если сотрудники National Enquirer готовы достать ее любыми способами?

Моя дочь сочла, что в силах противостоять прессе. Ребекка поманила ее в сторону от группы и что-то прошептала на ухо. Позже я выяснила, что она придумала и как это выполнить. Она насыпала зерна в ведро Дж. и велела ей убегать с информацией/зерном. Дочь так и поступила, а лошади погнались за ней точно бешеные. Это произошло моментально, я не успела удариться в панику, зато получила представление о том, как опасно пытаться скрыться с информацией.

В кабинете мы обсудили ситуацию и варианты ее разрешения. Мы связались с Нэнси Зельтцер, специалистом по связям с общественностью, и благодаря ей отношения с прессой урегулировались.

Другим «инструментом» терапии стала еда. В одном из таблоидов обсуждали, чем я кормлю девочек. Предположение: готовые замороженные обеды. Чушь. Мы едим вкусную и питательную домашнюю еду. Считаю, что крайне важно каждый вечер собираться и вместе ужинать. На «заднем дворе» у нас так не было заведено. Теперь я прививаю девочкам привычку к семейным ужинам, пока они живут вместе с нами. Надеюсь, они перенесут эту традицию в свои собственные семьи.

Мое любимое занятие на кухне — печь. Тетушка открыла секрет великолепного шоколадного печенья. В основном рецепт такой же, как на упаковке шоколадных чипсов, плюс еще кое-какие мелочи, по щепотке мускатного ореха и корицы. Главная фишка — не миксер, а ручной замес. И не следует месить слишком усердно, тогда печенье получается мягче.

Во время некоторых лечебных сессий повар Реббеки Чарльз брал детей на кухню и учил печь и готовить. Девочки с удовольствием нашли для себя местечко, где они могли быть полезными, с одной стороны, и чему-то научиться — с другой. Мы с детьми провели уже немало времени на занятиях семейной терапии с участием лошадей, и мне казалось, что перерыв сослужит им добрую службу. Как-то девочки помогали Чарльзу разбирать старую изгородь для скота. Он заметил, что работа им пришлась по нраву. Я не могла не изумиться ее символизму. Очень приятно, что Чарльз никогда не рассуждал на эти темы.

Мое психологическое развитие, мои изменения были медленными, но постоянными. Все, чему меня раньше учил Филлип, выставляло его в лучшем свете. Я верила, что он любит меня и девочек. Теперь я рассматриваю эту любовь как ненастоящую, а существующую лишь в его восприятии именно тогда, когда ему было выгодно нас любить. Но настоящая любовь не может быть временной и обусловленной. Я научилась этому у мамы.

Любые споры, которые происходили между мной и Филлипом, — о Боге, или ангелах, или Нэнси, или девочках, о чем угодно, — всегда заканчивались тем, что я сдавалась и выбрасывала белый флаг. Однажды я подрезала розы вокруг палатки, когда пришел Филлип и объявил, что один из наших клиентов собирается предоставить ему адвоката, чтобы сбросить с плеч надзор. Моя реакция, по-видимому, была не такой эмоциональной, как ожидалось, и он спросил, почему я не прыгаю от счастья. Разве я не рада, что наконец-то дела пойдут в гору? Да, я была бы рада, но шел 2006 год и на счету у Филлипа были уже десятки нереализованных идей. Так что в глубине души я совсем не впечатлилась его заявлением. Остаток дня был ужасен. Филлип то слонялся по дому, то спал. Сказал девочкам: «Аллиса виновата, что у меня дурное настроение, она позволила ангелам управлять ею». Так он манипулировал мной всегда. Если я делала что-то не то, дурная атмосфера дня была полностью моей виной. Я старалась этого не допускать, но он заводился ни с того ни с сего. Прекращал работу на несколько дней и не разрешал мне подходить к принтерам. И я сделала вывод: Иногда бороться не имеет смысла.

Филлип постоянно говорил о том, что ангелы контролируют наше сознание. Все плохие поступки людей происходят из-за их вмешательства. Когда я просила разъяснить, он заводил длинную речь о том, что ангелы живут под землей, и в один прекрасный день Филлип с помощью правительства откроет эту правду всем. Он говорил, что ангелы насылают ужасные сны — как будто его насилуют в тюрьме или он на машине летит в пропасть. Думаю, это в нем говорила совесть.

Мои дочери не понимают, почему я не могла за себя постоять. Это их разочаровывает. С чем я и работаю во время сеансов терапии. С моей уверенностью в себе. Во время сеансов я узнала, что слово «нет» является законченным предложением. Никогда не воспринимала это так. Я отношусь к типу людей, которые все новое тщательно обдумывают и тешат себя надеждой, что проблема рассосется сама собой. Но я выработаю в себе отвагу решать возникающие в жизни сложности. Я смогу принять решение, которое подойдет мне. Не важно, окажется ли оно впоследствии правильным или нет.

С Филлипом мне было проще: с годами я хорошо изучила его и умело избегала конфликтных ситуаций. Я привыкла полагаться на него и Нэнси. Но пора самой научиться решать свои проблемы. Хотя это нелегко.

Я все больше понимаю, какой искаженной жизнью жила на заднем дворе. И это помогает мне взрослеть. Из-за Филлипа я не развивалась нормально, и теперь надо наверстывать упущенное. Делать многое в первый раз в жизни, например самой идти в магазин или заливать бензин в бак. Я так боялась ошибиться и попасть в неприятную ситуацию. Но Филлипа рядом нет, и я могу себе сказать: «Да, я имею право на ошибку» или: «Да, я могу это сделать».

Я полюбила длинные прогулки с Ребеккой. Во время этих двухчасовых прогулок я говорю больше, чем в кабинете врача. Не знаю, почему так происходит. Наверное, я слишком долго сидела взаперти. Я обожаю находиться на свежем воздухе, совершать пробежки или наблюдать, как играют коты. Меньше всего я люблю беседовать в кабинете, но врач сумела сделать и это интересным для меня. Я неравнодушна к метафорам, и она предложила горящие свечи как символ моего прошлого, настоящего и будущего. Она спрашивала, о чем бы я хотела поговорить сегодня, и в зависимости от моего ответа я зажигала ту или иную свечу.

После нескольких сессий я обратила внимание, что свеча-прошлое сгорает быстрее, а ее свет тусклее. Для меня, любительницы образов, ясно, что мое прошлое заканчивается, тает. Оно становится чем-то совершенно другим по сравнению с тем, что я видела, когда первый раз зажгла свечу. Примечательно, что свеча-настоящее осталась такой же, как когда я зажгла ее впервые. Свеча-будущее совсем особенная. Ребекка подарила ее в день моего тридцатилетия. Она сделана в виде голов кобылы и жеребенка. В первый раз, когда я ее зажгла, она горела ярче, чем две другие, вместе взятые. Я не могу здесь придумать ничего иного, кроме очевидного: у меня яркое будущее, которое вместит в себя все, что я воображу.

Представляя это будущее, я вижу себя помогающей семьям восстановиться после драматических ситуаций. Семьи подобны снежинкам: двух одинаковых не бывает. И подобно снежинкам, они очень нежные и нуждаются в защите и охране от тех элементов, которые грозят нарушить их хрупкое равновесие. Когда две или несколько снежинок объединяются, они увеличивают свои шансы на выживание в постоянно меняющемся мире. Но в отличие от снежинок семьи, для того чтобы выжить в сложных условиях, нуждаются в помощи и поддержке.

То, что под давлением со стороны Филлипа и Нэнси считалось на заднем дворе семьей, на самом деле семьей не являлось. Но по воле провидения между мной и дочерьми образовалась связь, которая не рвется в нашей сложной ситуации. Теперь она может окрепнуть в изменившихся к лучшему обстоятельствах.

В последний миг свободы я хваталась за сосновую шишку, и она стала для меня символом всего, чего я была лишена. Теперь, когда я свободна, она тоже символизирует свободу и новую жизнь. Шишка напоминает, что всегда можно начать сначала. Я знаю, что не излечу мир. Но можно запустить этот процесс, и запускать его лучше всего в своей семье. Даже семья, распавшаяся под натиском каких-то невообразимых обстоятельств, способна построить новую дорогу, если ей помочь.

Фонд JAYC[2] предназначен для поддержки жертв насилия и эксплуатации, а также членов их семей. Я постараюсь обеспечить их кровом и необходимыми психологическими консультациями в самое важное — первое — время после воссоединения. Я дам им то, что получила сама.

Мне всегда хотелось помогать семьям и животным. И это удивительно, что после стольких лет страданий мои мечты воплотились в реальность. Я очень хочу помочь многим в ближайшие годы. И я надеюсь привлечь к этой деятельности и других людей. Иногда самая простая помощь имеет колоссальное значение.

Так много людей, которых хочется поблагодарить. Прежде всего я хочу сказать спасибо моей маме. Мама, ты самый отважный и стойкий человек из всех, кого я знаю. Если бы в моем сердце нашлось место для ненависти, то поводом послужили бы только страдания, которые ты перенесла из-за Филлипа и Нэнси Гарридо. Мама, ты никогда не переставала надеяться, что я вернусь, и вот я здесь, такая счастливая! Ты — весь мой мир и даже больше. Ты приняла внучек так, как я и не смела надеяться. У них есть бабушка, которая любит их без всяких оговорок. Не могу отблагодарить тебя должным образом за всю твою любовь и приветливость, с которой ты нас приняла. Спасибо и за поддержку всех моих решений. Как мать-одиночка, ты всегда была моей героиней.

В глубине души я знала, когда смотрела на луну, что ты меня ждешь. Твоя вера помогла мне пройти все это.

Прошу родителей, у кого похитили сына или дочь, не терять надежду. Национальный центр по поддержке пропавших и эксплуатируемых детей работал с самого начала, давая маме надежду. После моего возвращения эта организация оказала мне и моей семье неоценимую помощь. Благодарю их от всей души.

Моей сестре Шейне: что могу сказать? Я пропустила столько лет общения с тобой и теперь знаю, какие жертвы от тебя потребовались. Когда я была в заточении на «заднем дворе», ты заботилась о нашей маме. Ты росла рядом с ней, проливающей слезы о сестре, которую ты и вспомнить не могла. Мы должны были расти рядом, вместо этого потеряли детскую невинность и безмятежность. Не хочу больше ни секунды говорить о Гарридо: пора смотреть в будущее и отмечать минуты счастья. Знаю, что с моим возвращением твоя жизнь перевернулась еще раз. Спасибо за любовь, которую ты щедро нам дарила в переходный период. Когда ты учила меня вождению, я испытала первое реальное ощущение свободы за восемнадцать лет. Спасибо, сестренка. Я люблю тебя.

Моей тетушке Тине: ты — воплощение силы. Через два десятилетия я нашла тебя точно такой же, какой помнила: любящей тетушкой, крепко стоящей на земле. Для меня было неудивительно, что ты поддерживала маму и сестру в мое отсутствие. Ты была просто чудесной, когда я вернулась: мы с тобой сидели рядом, а мама заплетала мне волосы, и это напомнило детство. Годы разлуки остались позади. Теперь, когда я вижу, какой заботливой тетушкой ты стала для моих детей, слезы счастья наворачиваются на глаза. Я люблю тебя и благодарна, что ты такая, какая есть.

Моим близким: спасибо вам за то, что создали мне пространство и возможности для осознания, кто я есть. Вы дали мне время, необходимое для изучения нового для меня мира.

Тем из вас, кто помогал в обустройстве и был рядом при возвращении: хочу поблагодарить за силу и поддержку. Сразу после моего возвращения теплые слова и пожертвования давали надежду, что окружающий мир не так уж ужасен. Деньги помогли поверить, что мы с дочерьми выживем и продержимся хотя бы какое-то время. Мы оставили «задний двор», не взяв с собой ничего (не считая крабов).

Представителям округа Эльдорадо: хочу поблагодарить вас за постоянную поддержку, желание понять всю сложность нашей ситуации и бережное к нам отношение. Спасибо Триш Келлихер, которая очень благоразумно свела нас с Национальным центром по поддержке пропавших и эксплуатируемых детей, а те, в свою очередь, порекомендовали нам «Семьи в переходный период» Ребекки. Эти простые звонки обеспечили мягкую посадку и надежную опору. Я оказалась среди надежных и готовых помочь людей, обеспечивших ту степень анонимности, в которой нуждалась. Ни один из тех, с кем я встречалась, не раскрыл наше местоположение, даже тогда, когда машины с федеральными номерами заполнили все проезды и сделали наше пребывание очевидным. Все служащие, кого мы знали, от местного отделения полиции до сотрудников ФБР, вели себя очень благоразумно и сохраняли нашу безопасность.

Хочу поблагодарить Верна Пирсона и его сотрудников, которые помогали мне и держали в курсе дела во время процесса Гарридо. Верн всегда стремился действовать в тесной связке с командой психологов, работающих с моей семьей. Его желание контакта со мной и моей командой позволяло чувствовать свою значимость и ощущать себя частью важного процесса, влияющего на мою жизнь.

Команда Джейси со временем росла. Хочу поблагодарить всех и каждого ее члена. Всем врачам: спасибо за лечение, которое было так необходимо. Ребекке и Джейн: вы научили меня, что дружба — это не только соглашательство. Люди могут в чем-то не соглашаться, но при этом любить друг друга. Вы обе научили меня, как постоять за себя и как быть сильной матерью для своих детей.

Нэнси Зельцер: ваш совет и поддержка неоценимы, но важней всего наша дружба. Я бы пропала, если бы не ваши наставления и руководство в отношениях со СМИ. Ваша сила воодушевляет, и я надеюсь, мы многого достигнем вместе с фондом JAYC; да, я учусь рычать громче.

Морту Янклоу: ваша поддержка и одобрение являлись для меня постоянным источником силы с самого начала создания книги. Спасибо, что вы увидели во мне потенциал, которого я сама не замечала.

Вас оказалось очень много, всех тех, кто жертвовал своим временем во имя восстановления моей семьи. Я видела, сколько обязательств это накладывало, и хотя никто из вас ни о чем не просил, я хочу поблагодарить всех за любовь и поддержку. Вы открыли свои дома и сердца для меня и научили меня тому же. Все вы знаете, кого я имею в виду, но если вдруг забыли, то спасибо за развлекательные центры Чак Е. Чиз, торговую лихорадку магазинов Таргит, воспитание наших любимых животных, медицинскую помощь, выезды на снег, но прежде всего — за соучастие и сочувствие в горе и радости.

Детям моих новых друзей: спасибо за то, что научили моих детей играть в мяч, познакомили с современной музыкой, восприняли их необычность, спасибо за поддержку во время акклиматизации в незнакомом для них мире. А для одного из вас я попробую достать автограф Дуайта Говарда! Спасибо, что позволили вашим родителям заниматься нами, и за наглядное объяснение того, что быть другом — значит приехать и помочь.

Доктор Ребекка Бейли! Вы стали моим наставником. Вы никогда не относились ко мне как к жертве, но как к другу. Мы делили хорошие времена и плохие времена, и вы научили меня относиться с юмором и к тому, и к другому. Я поняла, что мы исповедуем одну и ту же философию: лучше смеяться и плакать, чем просто плакать. Наша совместная работа научила меня проницательности, и с вашей помощью я превращаюсь в зрелого человека, которым хотела быть. Слова благодарности не могут передать, как много вы для меня значите. Ваша постоянная поддержка и покровительство навсегда останутся для меня источником силы и душевного равновесия.

Энчиладос — мексиканская лепешка с начинкой.

Just Ask Yourself to Care (JAYC) — вели себе заботиться о других.