<p>Стивен Хантер</p> <p>Алгоритм смерти</p>

От 14 часов 47 минут

до 15 часов 19 минут

Пуля попала Санта-Клаусу чуть ниже левого глаза.

Она раскроила ему череп, проделав в задней части этого сосуда здоровенное выходное отверстие, и выплеснула на бледный атлас кресла узор ярко-красных брызг в духе извращенного абстракционизма. Что хуже, кинетическая энергия пули высвободила спазм верхней половины тела Санта-Клауса, отчего его шапка комично сползла набекрень и, зацепившись за ухо, повисла на нем подобно большому красному носку.

Четырехлетняя девочка, сидевшая у него на коленях, уставилась на все это не столько в ужасе, сколько завороженно. Она поняла, что «что-то тут не так», однако ее небольшой жизненный опыт еще не имел образца, с чем это можно было бы сравнить. Девочке еще были неведомы понятия ужаса и животного страха, охватывающего человека при виде бесцеремонно вскрытых и выпотрошенных кладовых живого организма, но она тотчас же повторила подобающий отклик своей матери, которая подхватила ее на руки и закричала, как и сотни тех, кто столпился вокруг кресла Санта-Клауса.

За несколько минут до этого

Все было как на войне, но только кормежка была гораздо хуже.

Это было… хождение по магазинам… в торговом центре… на следующий день после Дня благодарения, в самую черную из всех самых «черных пятниц».

Рей Крус решил для себя больше никогда не проверять свой коэффициент интеллекта, поскольку результаты, после того как он согласился на эту авантюру, оказались самоубийственно удручающими.

Рей покачал головой, и тут кто-то из толпы толкнул его в плечо. Этот человек покидал просторный пассаж «Колорадо» — названный так по реке, а не по штату, — в то время как Рей, наоборот, только направлялся туда. Виноват он? Возможно, а может быть, и не он, но Рей, неизменно вежливый, бросил взгляд на свою жертву, виновато улыбнулся, обнаружил, что это особа женского пола моложе двадцати, и, заключив, что он не зарегистрировался у нее в сознании как живое существо из органического мира, снова развернулся к тому, что было впереди.

А впереди были люди, смятение, алчность, толчея, отчаяние праздников, семейные трения, долг и ответственность, озвученные лишь наполовину, но полностью прочувствованные, сожаление и чувство вины, бесконечные и страстные. И все это присутствовало у Рея перед глазами, в длинном пассаже торгового центра «Америка», совершенно незнакомом, по обеим сторонам которого тянулись торговые точки, предлагающие стандартный набор сокровищ: ювелирные украшения, одежда, обувь, женское нижнее белье, игрушки, тут и там остановки, чтобы перекусить или выпить, и все это освещено через стеклянную крышу красно-желто-зеленым спектром праздничной иллюминации, хотя температура держалась на значении ровно семьдесят два градуса по Фаренгейту, а отголоски вездесущего шума также свидетельствовали о том, что это замкнутое помещение. Столько информации, столько роскоши, обилие лиц и нарядов, от красоты до гротеска, от здоровья до болезни, от младенчества до глубокой старости. Однажды Рей видел то же самое на сельском базаре в Афганистане, но только это был не Афганистан. Все это высасывало из него жизненные силы. Ему захотелось укрыться. Однако окружающая действительность шквальным артиллерийским огнем неумолимо терзала все его органы чувств. Он поймал себя на том, что обыкновенно непроницаемое выражение его лица помимо воли разбивается вдребезги, уступая место бесконечной меланхолии.

— Эй, морпех, что-то ты завял, — сказала Молли Чан.

— Мне сейчас придется вызывать санитаров, — пробормотал Рей.

— И это говорит такой здоровяк, как ты? Уверена, ты сможешь выстоять до конца. Мы вернемся с подарками, все будут счастливы, и тебе станет хорошо. Племянники будут тебя боготворить, сестры будут ломать голову, почему ты предпочел меня им, отец предложит тебе стать партнером в его деле, а мама… ну, что можно сказать про маму?

Рей зачарованно слушал все это. Семья. Это было нечто такое, что у него самого отняли много лет назад на шоссе неподалеку от Манилы, когда пьяный водитель направил свой грузовик лоб в лоб на машину, в которой мать и отец Рея возвращались домой из гостей. И даже известие о том, что его родной отец по-прежнему жив, так и не заполнило эту брешь у него в сердце. Быть может, эта задача окажется по силам многочисленному шумному, живому семейству Чанов.

Сейчас Рею было уже сорок два — минуло всего несколько месяцев, как он расстался с двадцатью двумя годами «гунг-хо»,[1] службы в морской пехоте Соединенных Штатов, на протяжении которых Рей только и делал, что стрелял сам и уворачивался от чужих пуль. В память об этом у него осталось множество шрамов, полученных в далеких странах, жарких и холодных, а также воспоминания, которые иногда — в последнее время реже, чем прежде, — накатывались на него: молодые парни, еще совсем мальчишки, истекающие кровью или разорванные в клочья, заразная дизентерия страха, иго долга, потребность идти до конца и закончить дело, даже если это его доконает. «Рей, что ты пытаешься доказать? Ахиллес умер миллион лет назад. Если ты не будешь себя беречь, кто-нибудь и тебе всадит стрелу в пятку».

«Я Гектор, а не Ахиллес», — отвечал Рей, прекрасно сознавая разницу.

Но затем, в Вашингтоне, в одном ведомстве, скрывающемся за аббревиатурой, куда его пригласили на собеседование по поводу трудоустройства после выхода в отставку, Рей познакомился с Молли Чан, и, быть может, эта встреча должна была все изменить — к лучшему. И произошло это, подумать только, в другом огромном торговом центре, в северной части Вирджинии.

— У вас такой вид, будто вы вот-вот расплачетесь, — послышался голос за спиной у Рея, который растерянно остановился на пересечении торговых пассажей, совершенно сбитый с толку.

Он обернулся. Молодая женщина, азиатского во внешности еще больше, чем у него самого, ниже его ростом, а ее лицо, в отличие от его мертвой голой пустыни, умеющей разве что только оставаться безучастной под вражескими пулями, было живым, озаренным изнутри умом и искрящейся жизнерадостностью. И еще у нее были…

— У вас широкие скулы, — пробормотал Рей.

— Совершенно верно. По одной с каждой стороны. И они никуда не денутся, сколько бы я ни ела.

— Я наполовину азиат, — смущенно произнес он.

— Я заметила обе половины, — подтвердила женщина. — Не сомневаюсь, это очень длинная история.

— Более длинная, чем сага Толкина.[2] И более тупая. По крайней мере — никаких хоббитов. Но вы были совершенно правы, я действительно вот-вот расплачусь. Зачем я пришел сюда? Это самое настоящее светопреставление. Мне нужно только купить кальсоны.

— Вы никогда прежде не бывали в торговом центре?

— Возможно. Точно не могу сказать. Я только что уволился из морской пехоты, после двадцати двух лет. На военной службе могут убить, но зато там выдают бесплатное нижнее белье.

Женщина рассмеялась, и это явилось своеобразным началом. Как быстро выяснилось, они ладят друг с другом, у них совпадают жизненные ритмы, они сходятся во мнении относительно того, кто на свете главные сволочи. А еще оба терпеть не могли самодовольных, заносчивых, напыщенных людей, оба верили в напряженный труд, скромность, сдержанность и честность. Оба не злоупотребляли выпивкой, но и не чурались спиртного. И оба были до неприличия умными. Ну что могло пойти наперекосяк?

Сначала по чашке кофе, затем пара обедов в ресторане, несколько приятных веселых сообщений по электронной почте, затем ужасное кино, потом произошло кое-что интересное, и вот Рей уже был в Миннесоте, в самом большом торговом центре Америки — он так и назывался «Америка», и эти буквы красовались повсюду, — в день самой оживленной в году торговли. Рей приехал в гости к родным Молли, живущим в расположенном неподалеку Сент-Поле, и сегодня Чаны всем своим многочисленным семейством отправились за покупками.

Семейство принадлежало к вьетнамскому племени хмон, которое в 60-х и начале 70-х мужественно и преданно поддерживало американцев, после чего (в связи с политической обстановкой) было переселено на Средний Запад. Молли родилась в Америке и в Азии бывала только в качестве туристки. Ей было тридцать четыре года, она работала в Вашингтоне юристом в Министерстве энергетики. Она была красивая, ее не устраивал ни один из мужчин, с кем она была знакома, и до сих пор она сама точно не могла сказать, почему заговорила с тем аккуратным парнем в торговом центре, искавшим кальсоны, но была очень рада, что это произошло. Рей рассказывал о своем прошлом туманно, не ведая о том, что в свое время, пока все еще не зашло слишком далеко, Молли обратилась к одному своему знакомому, которому когда-то оказала услугу, и получила краткий послужной список Рея, с описанием всех его пяти командировок в задницу и последнего путешествия в преисподнюю, закончившегося взрывом ракеты в Розовом саду Белого дома.

— Ну а сейчас, — спросил Рей, когда их влекло течением по второму этажу бурного пассажа «Колорадо», — признайся, нас занесло в это место случайно или же впереди есть какая-то осознанная цель?

По обеим сторонам тянулись нескончаемые ряды магазинов: модная женская одежда, игрушки, видеосалон. И повсюду огни, зеленые и красные, рождественские елки, гномы, Санта-Клаусы, вся полная корзина рождественского веселья, бесцеремонно взывающие к невинным и тем, кто легко поддается внушению.

— По-моему, прямо впереди есть одна точка, где торгуют роликовыми досками. Как мне сказали, моему племяннику Джорджу нужна какая-то особенная изолента. Значит, нам за изолентой. Покупаем ее и поворачиваем обратно.

— Надеюсь, это я еще как-нибудь выдержу, — сказал Рей.

— Ты будешь праздновать победу. Как всегда, — улыбнулась Молли. — Почему сейчас должно быть иначе?

Однако продвигаться вперед было очень непросто. Собираясь в огромном количестве, обычно вежливые и меланхоличные жители Миннесоты почему-то становились воинственными. Для них Рождество было вопросом жизни и смерти, жестким и агрессивным видом спорта, в который они играли с бо́льшим рвением, чем их любимые «Миннесота Викингс» который уже сезон, и они готовы были снести оказавшихся у них на пути двух экзотических чужаков вроде Рея, Рейеса Фиденсиу Круса, выросшего на Филиппинах, хотя и родившегося в другом месте, и Молли Чан.

Наконец Рей и Молли добрались до «Роллерграда». Рей молча наблюдал за тем, как его подруга купила моток ярко-красной изоленты, чтобы ее племянник смог со свистом носиться по улицам на миниатюрной доске для серфинга, установленной на шасси реактивного истребителя. Одного взгляда на эту шаткую конструкцию, созданную для скорости, азарта, адреналина, крепких ног и нежелания думать о плохом, свойственного четырнадцатилетним, хватило Рею для того, чтобы остро прочувствовать свой собственный возраст. Ему несколько тысяч раз приходилось бывать под пулями, однако роликовая доска напугала его до смерти. Он предпочел бы столкнуться один с десятком вооруженных до зубов талибов, чем прокатиться на этом смертоносном снаряде.

— Ну, вот видишь, все оказалось так просто, — сказала Молли.

— Я боялся, будет хуже, — признался Рей. — Ко мне потихоньку возвращаются силы. Значит, мы закончили, да?

— Да, мы закончили.

— То есть теперь мы можем заняться чем-нибудь другим?

— Если только ты не хочешь прокатиться на «Дикой мышке», — усмехнулась Молли.

— Я лучше еще раз отправлюсь в Афганистан, чем сяду в эту штуковину, — сказал Рей.

Меньше чем в двадцати пяти ярдах впереди пассаж под названием «Колорадо» вливался в огромное пространство, залитое солнечным светом, и на переднем плане по рельсам, извивающимся слаломной трассой, несся одинокий вагончик аттракциона «Дикая мышка», вытрясая восторженные крики из своих пассажиров-подростков. Это зрелище разворачивалось прямо за перилами балкона, ибо здесь посреди торгового центра было выделено место для обширного парка развлечений, под стеклянной крышей, своими контурами повторяющей знакомые всем очертания географической карты.

Тщеславие творцов торгового центра «Америка» в Индиан-Фолс, штат Миннесота, заставило их отказаться от обыкновенного здания в форме огромного пончика. Архитекторы постарались более или менее повторить очертания континентальной части Соединенных Штатов, и в результате получился стилизованный пятиугольник, морфический резонанс которого тотчас же вызывал в коллективном подсознании ассоциации с Америкой. Более того, здание было правильно сориентировано по сторонам света, поэтому его ровная прямая граница действительно находилась на северной стороне. Далее береговая линия штатов Вашингтон, Орегон и Калифорния изгибалась до угла Сан-Диего, после чего резко сворачивала на восток длинной стеной, которая образовывала два полумесяца, обозначающие изгиб мексиканской границы и побережье Мексиканского залива. В этом конце, приблизительно там, где в действительности расположен Таллахасси, наружная стена уходила на юго-восток, образуя выступ-полуостров, изображающий Флориду. Завершая фантазию, от крайней оконечности Солнечного штата до конца заснеженного Мэна снова шла прямая стена всего с одним изгибом, в честь той точки на Атлантическом побережье, где встречаются Флорида и Джорджия. Разумеется, это означало, что парк развлечений располагался на «Среднем Западе», или в центре огромного комплекса площадью семьсот пятьдесят тысяч квадратных футов, а закрывавшая его сверху стеклянная крыша повторяла очертания Великих озер.

С земли сооружение не представляло ничего интересного: с какой бы точки человек ни смотрел на торговый центр «Америка», он видел перед собой лишь нечто вроде корпуса авианосца, брошенного посреди заснеженных равнин Миннесоты. Однако к этому никто и не стремился. Комплекс был расположен как раз под трассой заходящих на посадку в огромный международный аэропорт Миннеаполиса и Сент-Пола самолетов, поэтому тысячи человек ежедневно видели его во всей красе с высоты тридцать тысяч футов, чего и добивались его создатели. Подобно египетским пирамидам, торговый центр «Америка» приобретал смысл, только если смотреть на него с неба.

Внутри, помимо пассажей, названных по именам рек, и зон, обозначенных в соответствии со сторонами света, создатели комплекса продолжали усердно обыгрывать тему географии. Остроумию их не было предела: многозальный кинотеатр — пятнадцать экранов — находился на четвертом этаже «Калифорнии», дорогие бутики, предлагающие роскошные коллекции мужской и женской одежды, были сосредоточены в Северо-Восточной зоне, на «Манхэттене», во «Флориде» располагались магазины, предлагающие товары для отдыха, вокруг парка развлечений на «Среднем Западе» скопились всевозможные рестораны, кафе и закусочные, и так далее, и так далее.

Самым дьявольским местом был парк развлечений. Помимо «Дикой мышки», в нем были и другие захватывающие дух аттракционы, один, в котором с бешеной скоростью крутились кресла, закрепленные на длинных тросах, другой, воплощавший чье-то представление о сплаве бревен по горной реке, где орущих посетителей носило по жидкости аквамаринового цвета с запахом насыщенной хлорки, и больше похожей на «Скоуп»,[3] чем на собственно Н₂О. Крики катающихся, стук колес вагончиков на рельсах, пестрое мельтешение, свист потоков возмущенного воздуха в сочетании с гомоном покупателей — все это многократно усиливалось под стеклянной крышей, призванной пропускать скудные лучи ноябрьского солнца Миннесоты и создавало невыносимую атмосферу. Здесь в полной мере проявлялись те две вещи, которые как нельзя лучше подходили торговому центру под названием «Америка»: торговля и скорость.

— Ну хорошо, — сказала Молли. — Тогда уходим отсюда.

— Я уже умер, — пробормотал Рей.

— Ой, подожди, — спохватилась она. — А теперь, если ты действительно хочешь порадовать свою Молли, позволь направить тебя в нужную сторону.

С этими словами Молли развернула его на сорок пять градусов, прямо на закусочную быстрого питания.

— Я чувствую запах картошки, — сказала она. — Картошка — это замечательно. Картошка, масло, соль, хрустящая корочка…

— Ну, — сказал Рей, — должен признаться, пахнет хорошо.

— Это верно, вот только, скорее всего, это запах не жареной картошки, а какого-нибудь химического препарата от «Монсанто».[4] Вероятно, он распыляется из баллончика.

— Можешь считать, что на меня он подействовал. Пойдем поедим жареной картошки и…

И тут раздался звук, хорошо знакомый Рею. Один, громкий. После чего еще и еще. Много. Частый треск, резкий, вызывающий боль, разлился по пассажам и площадям, слишком громкий, раздирающий слух, воспроизводящий себя многократными отголосками. Толпа на мгновение застыла, затем последовала паника, крики, хаос.

— Это выстрелы, — сказал Рей.

Человека, застрелившего Санта-Клауса, звали Махир. Это был здоровенный сомалийский боевик из группировки «Хизбуль-ислам», которую возглавлял генерал Хасан Дахир Авейс.[5] Эта группировка боролась с осквернителями истинной веры из группировки «Аль-Шабаб». Обе группировки расходились во мнениях по всем принципиальным вопросам; разногласия между ними можно было легко перечислить, если потратить на это года полтора или около того. Выстрел был сделан с расстояния ста пятидесяти футов, однако для Махира это были пустяки. В свое время он много стрелял на больших дистанциях, как правило, попадая в цель, и вблизи, поэтому для него не было ничего нового в самом виде смерти только что застреленного им человека.

Однако все остальное было необычным. Само это место, странное, непонятное сооружение, эти люди, привыкшие к богатству и комфорту, невыносимые запахи еды, красота молодых девушек — вся эта новая информация захлестнула Махира с головой, и он едва не поддался ее чарам. Но Аллах уберег его, помог остаться полностью сосредоточенным на предстоящей миссии.

Сделав выстрел, ставший сигналом к началу этой великой мученической операции, которой суждено было еще до конца дня отправить всех ее участников прямиком в блаженство рая, Махир обвел взглядом бросившихся врассыпную людей. Зрелище было таким забавным. Ха-ха, выражение ужаса на всех этих лицах. На войне редко удается увидеть подобный страх, потому что приходится постоянно двигаться. Но здесь все было иначе.

Махир стоял в окружении скопища безумных скоростных устройств, слушая доносящиеся со всех сторон выстрелы. Это его братья нанесли первый удар по неверным. Повсюду царили паника и страх, но в основном смятение, поскольку кто-то бежал в одну сторону, кто-то бежал в другую, все то и дело сталкивались друг с другом, и сшибленные с ног люди ползали по полу на четвереньках.

Махир чуть отступил назад, подальше от мечущейся толпы, сознавая, что при желании можно было стрелять и стрелять, убивать и убивать, но в конце концов, торопиться было некуда, поскольку времени будет еще предостаточно для подобных развлечений.

На огромном видеодисплее с картинками ССИКУ мирно урчала МЕМТАК-6.2, киберсвидетельство того, что в королевстве «Америка» все спокойно.

На самом деле можно было и не смотреть на экран, однако Фил Дикинс все равно наблюдал за происходящим. За аббревиатурой ССИКУ скрывалась Система сбора информации, контроля и управления, и именно она заправляла торговым центром посредством компьютерной программы МЕМТАК-6.2, разработанной германской фирмой «Сименс». ССИКУ заведовала всеми входами и выходами огромного комплекса, вентиляцией и кондиционированием, энергопотреблением, системой безопасности, а также всеми прочими системами жизнедеятельности торгового центра. Она руководила через компьютер, собирая необходимые для его работы данные. Система могла выполнять простые операции (в заданный момент времени отпереть все входные двери) и сложные (в случае сбоя канала спутниковой связи перенаправить все платежные операции с использованием кредитных карточек). У нее не было никаких предпочтений, у нее отсутствовали причуды, заскоки, сбои, она была начисто лишена обаяния и задумчивости и олицетворяла собой тупо упорядоченное совершенство немецкой инженерной мысли. С такой было лучше не выпивать вместе, так как в противном случае все могло закончиться блеванием в придорожной канаве и тоской по новому вторжению в Польшу.

Система устанавливала температуру, регулировала освещение, извещала службу безопасности о сигналах тревоги, контролировала процесс подтверждения платежеспособности кредитных карточек, следила за пожарной сигнализацией, проверяла исправность камер видеонаблюдения и записывающего оборудования. И что было в ней особенно круто — ох уж эти дотошные немцы! — так это удобный и дружелюбный графический интерфейс.

Таким образом, целую стену диспетчерской службы безопасности торгового центра «Америка», расположенной на четвертом этаже, занимал огромный экран с потоком непрерывно текущей информации, сияющий на темно-синем фоне, чем-то похожий на фамильное древо знатного семейства с планеты Дьюн.[6] Колонки цифр, идентификационные значки, красноречивые пиктограммы, и все это расположенное строгими рядами и доступное по первому же щелчку компьютерной мыши. Сама система, когда ей требовалось ласковое вмешательство человека (что случалось редко), управлялась по методу «нажми и забудь». Оператору достаточно было выбрать что-нибудь курсором и перетащить это в нужное место, и где-то далеко кондиционеры понижали температуру на два градуса, охранники на этаже извещались о том, что кто-то запихнул хлопчатобумажные трусики за бачок в мужском туалете «Гудзон» 3-122, а система обеззараживания воды в аттракционе «Сплав по горной реке» уменьшала содержание хлорки до двух сотых промилле, чтобы запах не так раздражал пожилых людей с повышенной чувствительностью обонятельных рецепторов.

Но до сегодняшнего дня никто никогда не стрелял в Санта-Клауса.

— Господи, кто-то только что застрелил Санта-Клауса! — вдруг крикнул один из дежурных. Это был компьютерный спец, которому в дополнение к его и без того многочисленным обязанностям было поручено следить за мониторами камер видеонаблюдения. — Боже милосердный, я не шучу! Бедняге снесло полголовы пулей…

— Вызывайте полицию, — распорядился Дикинс. — Черт, не могу представить себе, какому извращенцу…

— Фил, посмотрите на девятый монитор!

Фил, старший вечерней смены службы безопасности торгового центра «Америка», посмотрел на девятый монитор и увидел хаос, панику, мельтешение, стремительно разрастающиеся до эпидемии безотчетного стадного движения. Он знал, что на этот монитор выводится изображение с камеры, установленной на первом этаже в северо-западном конце пассажа «Колорадо». Закрепленная в плексигласовом ящике, камера с расстояния сто пятьдесят ярдов взирала на «зону Зет», как на профессиональном жаргоне именовался парк развлечений. Благодаря масштабности охвата системы видеонаблюдения Фил увидел, как паника распространилась с девятого монитора на восьмой, восточный вход в «зону Зет». Одновременно на телефонном коммутаторе замигали десятки лампочек, и послышались возбужденные голоса охранников, докладывающих о происходящем с места.

Тем временем огромная панель начала подавать сигналы тревоги: отслеживая потоки посетителей, она бесстрастно зафиксировала толчею и давку в трех дверях.

— Проклятье! — выругался Томасон, помощник старшего смены. — Взгляните на пятнадцатый монитор!

Фил ощутил, как холодное лезвие боли вонзается ему в солнечное сплетение. Он вынужден был сделать глубокий вдох, чтобы не свалиться в обморок. Пятнадцатый монитор выдавал те же самые симптомы: паника, беспорядочное бегство, мечущиеся толпы, хаос, страх, люди бегут, люди падают, детей сбивают с ног, стариков отталкивают в сторону. Ужас перетекал от одного монитора к другому, открываясь во всех ракурсах, — всего в торговом центре было установлено тридцать две видеокамеры наблюдения, и вскоре вся стена в диспетчерской уже была заполнена одним и тем же. На заднем плане размазанное изображение дула автомата изрыгнуло раскаленное добела пламя, приковавшее взгляды всех собравшихся, несмотря на то, что сюда не проникали никакие посторонние звуки.

— У меня стрельба! — кричал в телефон Томасон. — У нас в торговом центре идет стрельба, на первом этаже, господи, люди падают, повсюду кровь!

Это был абсолютный кошмар, которого, как уверяли все, никогда не должно было случиться. Однако кошмар наступил. Он был здесь. Все это происходило наяву. Фил сглотнул комок в горле, подавленный случившимся. Переводя взгляд с одного монитора на другой, он видел вооруженных боевиков, которые двигались по пассажам, сгоняя перед собой сотни безоружных людей. Ну конечно же: собрать всех посредине, в «зоне Зет», держать там или же устроить бойню. Фила захлестнуло отчаяние. Он как никто другой представлял себе, насколько сложным сооружением является торговый центр и какую трудную задачу придется решать правоохранительным органам: парк развлечений в самом центре огромного комплекса, петли и кольца рельсов на разной высоте. К тому же сзади магазины опутаны сетью служебных коридоров и лестниц — что-то вроде огромного трехмерного лабиринта.

В голове у Фила прояснилось. Он схватил с консоли красный телефон, напрямую связываясь с центральным управлением полиции штата, минуя местную деревенщину. Набирать номер не потребовалось; как только Фил снял трубку, ему тотчас же ответил дежурный:

— Экстренная служба полиции. «Америка», что у вас там случилось?

Фил уже полностью совладал с собой.

— У нас в торговом центре стрельба. Насколько я могу судить, боевиков двое — нет, трое, во всех главных пассажах. Я не могу рассмотреть, кто они, но у нас массовая паника. Мне срочно нужна помощь. Кто-то даже расстрелял Санта-Клауса.

— А может быть, это просто учебная тревога? Или у вас снимают кино?..

— Нет, нет, все происходит по-настоящему, черт побери, люди падают, течет кровь… — В голосе Фила зазвучали истеричные нотки.

Дежурный понял, что дело серьезное, а может быть, трубку взял другой полицейский, более опытный.

— Оставайтесь у себя в диспетчерской, — сказал он. — Мы немедленно направляем к вам людей. Нам нужно, чтобы вы наблюдали за мониторами. Вы меня слышите?

— Я вас слышу, — подтвердил Фил.

У него за плечами было добрых пятнадцать лет службы в полиции Сент-Пола, и ему уже приходилось бывать в чрезвычайных ситуациях. Несколько успокоившись, он повернулся к своему заместителю.

— Предупреди всех наших людей, чтобы безоружные не пытались задержать преступников. Их просто перестреляют. Господи, у нас нет оружия, у нас…

— Фил, я связался с отделением полиции штата в Индиан-Фолс, они направляют сюда патрульные машины, люди звонят по 911, к нам со всех сторон спешат полицейские.

— Это самая настоящая задница, — пробормотал Фил.

И тут же, со спокойствием настоящего профессионала, столкнувшегося с критической ситуацией, он взял наушники с микрофоном, надел их, подключился к консоли и обратился к своим людям, рассеянным по всему комплексу:

— Вызываю всех. У нас ситуация «десять тридцать два», вооруженный человек, возможно, не один. Повторяю, «десять тридцать два», вооруженный человек, возможно, не один, была стрельба. Ни в коем случае не пытайтесь задержать вооруженных боевиков, вы только сами пострадаете. Если возможно, уводите посетителей с линии огня, оказывайте медицинскую помощь, направляйте людей к открытым выходам. Я привожу в действие план эвакуации «А». Местная полиция уже извещена о случившемся, к нам спешит помощь. Ну же, ребята, не подведите, делайте свое дело, держитесь. Помощь прибудет в самое ближайшее время, кавалерия спешит на подмогу со всех сторон и…

Раздался негромкий хлопок, словно кто-то открыл упакованную под вакуумом консервную банку, и в помещении полностью вырубило электричество. Наступила кромешная тьма, через считаные мгновения сменившаяся тусклым красноватым заревом аварийного освещения. Однако огромный плазменный экран, еще совсем недавно переливавшийся всеми красками как свидетельство торжества немецкой технической мысли, остался черным, все мониторы системы наблюдения отключились, радиосвязь лежала брюхом кверху. Система бесперебойного питания почему-то не пришла на выручку, и утешительных звуков исправно работающей техники как и не бывало.

— Это еще что такое, твою мать? — воскликнул Фил.

И он не был единственным. Все шестеро человек, находившиеся в диспетчерской, разом принялись ругаться, тыкать кнопки, щелкать тумблерами, стучать по экранам, трясти наушниками, кричать в микрофоны.

— Успокойтесь, успокойтесь же! — рявкнул Фил.

Его подчиненные быстро взяли себя в руки.

— Эти ублюдки проникли в систему безопасности, — пробормотал кто-то. — Полностью нас отрезали!

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Фил, — сохраняйте спокойствие, нам еще только паники не хватало.

— Двери заперты, твою мать, — сказал кто-то.

Какое-то время все сидели молча в окружении погасших мониторов видеонаблюдения, мертвых систем связи, отключившихся кондиционеров. Горячий спертый воздух вызывал тошноту. Они в ловушке. В запертой клетке. Спрятанные в дверях мощные электромагниты получили от МЕМТАК-6.2 команду наглухо перекрыть все выходы, используя всю силу ферромагнитных сплавов, преодолеть которую можно было только направленным взрывом.

— Проклятье! — воскликнул вдруг кто-то. — Чувствуете этот запах?

Да, этот запах почувствовали все. Через вентиляционную решетку было только что подброшено какое-то химическое вещество. Воздух наполнился ароматом свежескошенного сена. Этот аромат напомнил Филу ферму в Айове, на которой он вырос, и он тут же вспомнил давно забытый семинар в полицейской академии, прослушанный двадцать с лишним лет назад, где говорили, что запах свежескошенной травы или сена указывает на присутствие вещества под названием «фосген».

Это был отравляющий газ.

«Только взгляните на этих белых баранов, разбегающихся во все стороны», — подумал Асад.

О, как они бежали! Что это были за люди? У них не было ни капли мужества, их сердца нельзя было сравнить с сердцем льва, они не ведали веры в Аллаха. Хлопок выстрела — и они бросились бежать.

— Какие трусы! — заметил Асад Салиму.

Задача Салима заключалась в том, чтобы прикрывать тыл. Он был этому совсем не рад. Это было так несправедливо. Разве он не такой же хороший боец, как Асад, а может быть, даже лучше? Разве он вместе с собратьями из «Хизбуль-ислама» не сражался в пустыне под городком Вабра с предателями из «Аль-Шабаба»? Разве он не жег их дома, не расправлялся с мужчинами, не угонял в концентрационные лагеря женщин и детей? Все это он делал, хвала Аллаху, да будет с тобой мир, брат мой.

Однако сейчас Салиму приходилось прикрывать тыл, в то время как этот подлец Асад автоматом славил имя Аллаха. Треск выстрелов вспарывал воздух, затем отражался отголосками от мерзких стен этого уродливого храма безбожной веры, с ее обнаженными женщинами в окнах, ее соблазнами, ее…

Но тут появился человек в белой рубашке, стоя на каком-то безумном мотоцикле, установленном торчком. У него на голове был шлем, и определенно, он был вооружен, потому что черные провода вели к наушникам у него в ушах, таким же, какие были у того иранского советника в пустыне под Ваброй, руководившего операцией, который и привел Салима и его собратьев к победе над осквернителями истинной веры из «Аль-Шабаба».

Автомат был наготове, прижатый к плечу, и Салим, ощутив прилив торжества и радости, сделал одиночный выстрел, наслаждаясь драмой, разыгранной малышом «калашниковым». Сквозь нечеткое пятно вырвавшейся из дула вспышки он увидел, как на груди врага расцвело темное пятно, и неверный рухнул, растянувшись безжизненной кучей без какого-либо изящества, словно его ноги мгновенно превратились в сырую глину. Значит, вот как они умирают, да? Без достоинства и мужества, как забитый на бойне скот.

— Асад, я убил одного! — восторженно произнес Салим.

— Ха! — усмехнулся его товарищ. — Я убил уже многих.

И все же, ужаленный похвальбой, прозвучавшей в голосе Салима, Асад решил, что ему нужно убить еще кого-нибудь, чтобы поддержать свое лицо. Поэтому он выбрал в стаде одну корову и выстрелил. Она была крупная, чернокожая, как и сам Асад, но слишком медлительная и неповоротливая, потому и оказалась в хвосте убегающей толпы. Однако сегодня Асад не знал пощады. Автомат с грохотом дернулся у него в руках, выплевывая горячую латунную гильзу, и хотя Асад не видел, куда попала пуля, негритянка тяжело плюхнулась, точно большое подстреленное животное. Рядом с ней упали еще двое, мужчина и ребенок, но мужчина тотчас же вскочил на ноги, поднял ребенка, и они побежали, оставляя скользкие кровавые дорожки, по которым их легко можно было проследить. Асад перевел взгляд на свою жертву. Негритянка лежала в расплывающейся луже крови, ее жирное лицо обмякло, а рядом с ней на коленях стоял маленький мальчик, оплакивающий свою убитую мать, поскольку он не знал, что сегодня пощады никому не будет.

— Мы убьем всех! — торжествующе воскликнул Асад, наслаждаясь сладострастным ароматом пороховых газов и отдачей малыша «калашникова», чувствуя, как по всему его телу разливается сознание того, что он делает богоугодное дело.

Толпа устремилась прочь от него с еще большей прытью, если такое было возможно, все эти матери, дочери, отцы и сыновья Запада, все до одного, про́клятые Аллахом и обреченные вечно гореть в огне, а он, Асад, служил исполнителем воли Аллаха, ее живым воплощением на земле. О, как все это было созвучно его представлениям о конце света — масштабы происходящего, бесконечная ярость, кровь, его собственная неумолимая беспощадность. Асад чувствовал себя небесным ангелом, которого господь послал очистить землю от тех, кто не желает покориться истинной вере. Его распирало от счастья. Уже сегодня он будет сидеть рядом с Аллахом, ощущая его тепло и милость, и получит любых девушек, каких только пожелает. И самый хороший момент: необязательно будет умирать, чтобы насладиться сексом. Ему пообещали живую западную девушку.

Асад решил отпраздновать это, расстреляв магазин женской одежды. Развернувшись к огромной витрине, он начал часто нажимать на спусковой крючок. Малыш «калашников» заплясал у него в руках, изрыгая адское дыхание пламени, дыма и стреляных гильз. Стекло покрылось пробоинами, затем разлетелось дождем лихорадочных блесток, а за ним манекены, одетые в то, что порядочная женщина прячет под буркой и показывает только своему мужу, под градом пуль раскололись и повалились в облачках белой пыли. В это мгновение Асаду казалось, что он расстрелял сам Запад, со всеми его искушениями, распущенностью, похотью и манящими соблазнами. Ему вспомнился стриптиз-клуб в Торонто, в котором он как-то побывал и также захотел расстрелять. Однако тогда ему объяснили, что нужно сдерживать свою ярость до того момента, когда можно будет дать ей волю.

Но тут по рации раздался суровый властный голос.

— Эй, вы, двое, — строго произнес имам, — мы видим вас на телевизионных экранах. Асад и Салим, верно? Вам было приказано не отвлекаться и не уничтожать имущество, бесцельно расходуя ограниченный запас патронов. Это не игра, это серьезная мученическая операция. Отнеситесь к ней серьезно, иначе вам в ней не место. А теперь все мальчики, слушайте внимательно. Вы мученики, а не бандиты. Задача заключается в том, чтобы согнать всех в центр и держать там под прицелом оружия. Ни в коем случае нельзя уступать искушению и поддаваться сиюминутным порывам. Коран это запрещает. Сура двадцать третья, стих одиннадцатый: «Узнай мудрость старших».

Во всем торговом центре «Америка» началось настоящее безумие. Люди в отчаянии метались из стороны в сторону, пытаясь подчиниться, бежать, спрятаться. Их мысли были сосредоточены только на одном: остаться в живых. Однако при этом они не теряли свои человеческие качества, а некоторые вели себя просто героически. Подростки в проклепанных черных куртках и с многочисленными серьгами во всех частях тела помогали пожилым женщинам. Молодые чернокожие парни из уличных банд помогали белым сторонникам республиканцев. Официанты-гомосексуалисты помогали спортсменам-старшеклассникам. Пожилые белые мужчины помогали молодым белым девушкам без каких-либо непристойных мыслей, по крайней мере в настоящий момент. Сомалийские бабушки помогали скандинавским бабушкам, и те отвечали им тем же. Упавших детей поднимали и вели вперед совершенно незнакомые люди. Врачи спешили к раненым, стараясь остановить кровотечение без повязок, своими собственными телами закрывая их от пуль. Подростки-эльфы, подручные убитого Санта-Клауса, успокаивали объятых паникой родителей, а одна даже бросилась к девочке, которую сбили с ног в давке, подняла ее и отвела… на самом деле идти было некуда, но девушка отвела малышку к ее кричащей матери, потерявшей ребенка. Никто никого не отталкивал, никто не топтал упавших, торопясь спастись сам. Никто не совершил грех «я должен остаться в живых любой ценой», заслуживающий наказания. Здесь, в этой зоне смерти, проявилось мужество не только мужчин, но и женщин. Но в конце концов всем не оставалось ничего другого, кроме как сесть на пол под дулами боевиков и надеяться на то, что те хотя бы на какое-то время насытились кровопролитием.

Однако в этом всеобщем движении осталась одна неподвижная фигура. Это был щуплый парень возраста от восемнадцати до двадцати пяти, который спокойно стоял у ограждения галереи четвертого этажа, взирая сверху вниз на парк развлечений из глубины пассажа под названием «Колорадо».

Он был в джинсах, выпущенных на стоптанные туристические ботинки, толстовке с надписью «ГАРВА-Д» (вторая буква Р стерлась после многочисленных стирок) и старенькой бейсболке, развернутой козырьком назад. По цвету кожи и правильной форме носа можно было предположить, что под бейсболкой скрывается копна светло-соломенных волос, и эта догадка была бы правильной. Скрестив ноги, парень стоял, опираясь на перила. У него был такой вид, будто он наблюдал за бейсбольным матчем, парадом или каким-то другим увлекательным зрелищем. В его мышцах, скрытых одеждой, не было ни напряжения, ни шока, ни страха — ничего, кроме полной расслабленности зрителя.

Парень прекрасно разбирался в том, что происходило у него перед глазами. Он с любопытством отметил, что боевики, действовавшие в пассаже «Рио-Гранде», оказались самыми агрессивными и первыми выгнали свое стадо в центральную часть «Америки»; в то же время толпы из «Колорадо» и «Гудзона» появились практически одновременно, столкнувшись и устроив давку. И наконец, показались отстающие из «Миссисипи», и этим беднягам повезло меньше всех, поскольку лучшие места оказались к этому времени уже заняты, и им пришлось довольствоваться периферией, где они оказались ближе всего к распаленным убийствами вооруженным боевикам, рискуя малейшим движением вызвать их недовольство и получить за это пулю.

Затем парень переключил свое внимание на кресло в середине, в котором сидел убитый Санта-Клаус. С высоты четвертого этажа он с трудом мог разглядеть изуродованное пулей лицо и брызги крови на атласе кресла. И все же парень нашел нечто причудливое и забавное в том факте, что этот бесконечно знакомый символ был мертв, окончательно и бесповоротно. Это зрелище многое компенсировало. Хотелось надеяться, что кто-нибудь его сфотографирует, потому что в этом образе было сказано все. Знакомый и обыденный, он тем не менее был доверху наполнен смыслом, что делало его образчиком спонтанного искусства.

Парень мысленно представил себе картинку на коробке: «Мертвый Санта-Клаус», рождественское побоище в торговом центре, видеоигра только для игровых приставок «Сони». Очень смешно, черт побери.

Игра началась.

От 15 часов 20 минут

до 16 часов 00 минут

Стрельба прекратилась. Рей лежал вместе с Молли и другими женщинами в дальнем зале магазина женской одежды «Фредерик» на втором этаже. Вокруг стояли женские торсы, усеченные выше шеи и ниже бедер, облаченные в купальники, кожаные корсеты, трусики, лифчики, однако никто не находил в этом ничего даже отдаленно смешного. За дверями магазина никого не было.

— О господи, — простонала одна девушка. — Господи, господи, господи, я не могу поверить, что это происходит…

— Я не хочу умирать! — подхватила другая женщина. — У меня дети. Я не могу умереть. Этого не должно случиться!

— Пожалуйста, милые дамы, — сказал Рей, — я тут не специалист, но будет гораздо лучше, если вы помолчите и возьмете себя в руки. Сокрушаться о том, как все это несправедливо, можно будет потом.

— Он прав, Филлис, — подхватил кто-то. — Заткнись. Радуйся тому, что Милта с детьми здесь нет.

— Я пришла сюда, чтобы купить Милту подарок на день рождения, черт побери! Он должен был быть здесь!

— Наверное, это какой-то извращенец с пистолетом, — заметила другая женщина. — Полицейские его быстро схватят. Как вы думаете, мистер, его схватят?

— Насколько я могу судить, стреляли из разного оружия, — сказал Рей. — Вот что меня тревожит.

— Я никак не могу дозвониться своему мужу. Мне нужно с ним связаться, но телефон…

— Сеть перегружена, — остановил ее Рей. — Все находящиеся в торговом центре, кто еще жив, пытаются позвонить домой. Пожалуйста, будет лучше, если вы сейчас не станете забивать себе этим голову. Просто постарайтесь расслабиться и успокоиться. Я не слышал выстрелов на верхних этажах. Похоже, все сосредоточено только внизу, так что постарайтесь успокоиться, и, по большому счету, это будет к лучшему.

— Если мы просто останемся здесь лежать, эти люди поднимутся сюда и нас убьют.

— Если бы они просто хотели устроить бойню, стрельба бы продолжалась. А сейчас я схожу на разведку и посмотрю, что к чему. Оставайтесь здесь, не поднимайтесь с пола. Не проявляйте ненужного любопытства.

Молли подозвала Рея к себе.

— Мои мать и сестра остались внизу, — сказала она.

— Дай я взгляну, что там происходит, — вполголоса ответил Рей. Затем, уже громче: — Здесь есть управляющий или продавец?

К нему подползла молодая женщина.

— Управляющая у нас миссис Ренфелс, но она в очень плохом состоянии. Меня зовут Роза. Я здесь работаю.

— Послушайте, Роза, мне нужно узнать все о камерах видеонаблюдения, установленных в центре. Они есть везде? Если я выскользну из магазина, а кто-то смотрит на мониторы, он меня увидит? Возможно, террористы завладели системой безопасности. Это был бы логичный первый шаг.

— Я не знаю, есть ли камеры в коридорах, понимаете? Я хочу сказать… дело в том…

— Роза, сядьте. Сделайте глубокий вдох. Никакой спешки. Все будет замечательно.

— Хорошо. Камеры в основном установлены на пересечениях, и они направлены вдоль пассажей. То есть они не установлены через каждые двадцать пять шагов, вот что я имею в виду. Когда нас принимали на работу, нас провели по всему комплексу, и я побывала в диспетчерской. Картинки на мониторах такие, что детали рассмотреть нельзя, понимаете? Пассаж длинный, в нем много мест, погруженных в тень. Я бы не поднималась во весь рост. Если вы встанете, а кто-то смотрит на монитор, вас сразу же обнаружат.

— Отлично, просто отлично, — Рей задумался. — Ладно, — сказал он наконец, — я выползу отсюда и постараюсь оценить, что происходит. Уважаемые дамы, пожалуйста, оставайтесь здесь. Как правильно заметила Роза, если вы попытаетесь бежать, вас сразу же увидят.

— Рей, что ты собираешься делать? — спросила Молли.

— Ну, наверное, для начала надо порыскать вокруг. Не могу же я просто здесь сидеть.

— Рей, ты можешь просто сидеть здесь. Последуй своему же собственному совету. Оставайся здесь. Жди. Помощь обязательно придет.

— Все это я уже тысячу раз слышал во всяких дерьмовых местах. И помощь никогда не приходила. Я только выскользну отсюда и посмотрю, что к чему. А вы, милые дамы, сохраняйте спокойствие.

Рей медленно прополз вперед. Он осторожно высунул голову в дверь. Коридор был пуст, хотя повсюду виднелись следы поспешного бегства: брошенные сумки и пакеты, опрокинутые коляски, в некоторых магазинах были разбиты витрины. Рей не увидел ни трупы, ни стреляные гильзы. Но затем он услышал стоны, гомон голосов, звуки, которые издает толпа. Шум доносился из просторного атриума, открытое пространство которого было огорожено перилами. Уму непостижимо, но по-прежнему звучала веселая рождественская музыка, а в парке развлечений продолжали беспощадно мигать праздничные огни. Нет, это была не безмолвная ночь, а шумный день.

Рей осмотрел коридор в обе стороны, но ничего не увидел. Все говорило ему вернуться назад в магазин. Забаррикадировать двери. Переждать. Боевиков не может быть много, уже сейчас правоохранительные органы откликнулись по полной, скоро произойдет штурм, а когда разразится буря, лучше будет находиться где-нибудь подальше.

«Твою мать! — мысленно выругался Рей. — Я полагал, что навсегда покончил с этим дерьмом». В него много стреляли, очень много, и по большей части он ничего не имел против. Это было неизбежно, именно так он выражал свою необычную, могучую, в чем-то даже определяющую способность всаживать пулю туда, куда хочет, из любого положения, с любого расстояния, под любым углом и из любого оружия. Вот что делало его невидимой тенью по имени Снайпер. Другие активно использовали эту его способность, главным в жизни стал для него успех задания, каким бы оно ни было, и кто бы его ему ни поручил. И вот теперь Рей знал, что все это уходило глубоко в прошлое, через многие поколения людей, наделенных такими же способностями, кто в большей, кто в меньшей мере, но все они неизменно обладали сверхъестественным, скорее всего, аутистическим (а как еще это объяснить?) чутьем совмещать мушку и цель, порой обходясь даже без мушки.

Но… сейчас? Здесь? Рей рассчитывал, что наконец вернулся домой, навсегда освободившись от войны, однако война последовала за ним, и он понял, что не свободен. Только что ему поручили новое задание, и хотя у него ныли кости, а дыхание вырывалось тяжелыми спазмами, Рей чувствовал себя обязанным перед… ну, он разбирался в своем долге лучше, чем в тех силах, которые этот долг породили. Поэтому он двинулся дальше.

И снова, проверив коридор и не заметив никаких признаков движения, Рей осторожно выбрался за дверь и пополз вперед. Он держался у самой стены, рассудив, что это зона теней, и если только кто-то внимательно не следит за изображением, поступающим с одной определенной камеры, установленной в доброй сотне футов дальше по коридору, на пересечении с другим коридором, то все будет в порядке. Рей прополз мимо нескольких магазинов и понял, что там также находятся люди. Ловкие, везучие, сильные, молодые успели к выходам и выбрались на улицу.

Рей увидел впереди балкон, а за ним скопление всевозможных аттракционов, закрученные в сумасшедшие кольца рельсы, горки, желоб с водой, крутящиеся двухместные качели. Шум снизу усилился. Нужно было выяснить, что там происходит.

Рей скользнул вперед еще на несколько шагов, к самому краю балкона, на мгновение поднял голову, быстро посмотрел вниз и тотчас же снова спрятался.

Проклятье!

Первым делом, разумеется, в самом центре парка мертвый Санта-Клаус, восседающий на своем залитом кровью троне, уронив голову набок, неподвижный, словно сама земля. Он был настоящим властителем смерти. Вокруг его величества, уныло рассевшиеся вдоль дорожек, пересекающих парк во всех направлениях, скопились не меньше тысячи человек, сбившихся в плотную кучу. Большинство из них находились в состоянии шока. Рей сразу же догадался, что произошло. Вооруженные боевики двинулись от краев, стреляя направо и налево. Убив много человек, они добились мгновенного, проникнутого ужасом повиновения и погнали посетителей торгового центра вперед, собрав их в парке развлечений. Тысяча заложников, среди опор и столбов «русских горок», под огромным стеклом высоко вверху в форме озера Мичиган. У Рея не было возможности присмотреться внимательнее, но он предположил, что заложники окружены боевиками. По два боевика на пассаж, всего как минимум восемь человек, команда на каждую «реку» в этой причудливой топографии торгового центра: «Колорадо», «Гудзон», «Рио-Гранде» и «Миссисипи».

Низко пригибаясь, Рей пробрался вдоль ограждения балкона так, чтобы его не было видно снизу, и высунулся еще раз, чтобы посмотреть на боевиков. Казалось, он увидел свой кошмарный сон: небрежные позы, вульгарные пестрые арабские платки, свободно обмотанные вокруг шей, но в остальном джинсы, толстовки и кроссовки. У всех были «калашниковы» той или иной модификации, но с такого расстояния и за такое малое время Рей не смог определить, что это, «АК-47» или «АК-74». Боевики держали автоматы с дерзким изяществом молодых борцов за веру, непроизвольно подражая человеку с телеэкранов, которому поклонялись столько лет, сознавая, насколько грозно они смотрятся. Стройные, сексуальные, безликие, смертельно опасные: воины Востока, пришедшие на Запад убивать.

И Рей увидел, какую кашу они заварили. Его рассудок, привыкший к тактическому мышлению, сразу же оценил ситуацию. Те, кто успел укрыться на верхних этажах, так и будут там оставлены; они слишком напуганы, чтобы спуститься вниз, и, по сути дела, останутся за скобками уравнения. Молодые, шустрые, храбрые: им удалось бежать, они словно одержимые промчались мимо боевиков, выскочили на улицу в выходы первого этажа, поднялись наверх, нашли другие способы выбраться из центра или надежно спрятаться. Кто же остался? Слабейшие из слабых, самые беззащитные среди беззащитных. Старики. Маленькие дети. Отцы и матери, привязанные к своим детям.

Боевики готовы были открыть огонь при первых же признаках штурма. Даже одиночными выстрелами, а слух подсказал Рею, что «калашниковы» переведены на полуавтоматический огонь, они смогут убить сотни человек, в то время как их братья будут сдерживать штурмовые группы у входа в пассажи в течение еще нескольких минут. Подняв взгляд, Рей увидел над собой окна в крыше, имеющие очертания озер. Похоже, пока что там никого не было, однако в любой момент на крыше могли появиться снайперы. Смогут ли они стрелять сквозь толстое стекло? Скорее всего, нет. Для того чтобы добиться хоть какой-то эффективности выстрелов, им придется сначала разбить стекло, а это полностью сведет на нет элемент внезапности. Армейский спецназ, ребята из «Дельты» или «Морские котики», смогут разбить стекло и спуститься вниз на веревках, однако все это время они будут представлять собой прекрасные мишени, при этом не имея возможности стрелять вниз из опасения задеть мирных граждан. Конечно, рассудил Рей, они могут просто накатывать волна за волной, как морские пехотинцы на Иводзиме,[7] однако подобное самопожертвование во имя высшей цели давно вышло из моды. Помимо всего прочего, оперативники такого уровня подготовки в настоящий момент находились в основном далеко за морем; где власти Миннесоты, даже при содействии ФБР, смогут быстро найти таких людей? А все происходящее указывало на то, что кто-то тщательно спланировал причинить максимальный вред за кратчайшее время.

Как вспомнил Рей, нечто подобное устроили в России чеченцы. Кажется, они захватили театр, не так ли? Сотни заложников, обилие взрывчатки, множество боевиков, попасть внутрь невозможно. Российские власти применили отравляющий газ. Однако газ сыграл злую шутку, и, хотя чеченцы были выведены из строя, погибла половина заложников. Американцы ни за что не пойдут на подобный риск. А поскольку среди заложников так много стариков и детей, чья дыхательная система уже изношена или еще не сформирована окончательно, применять отравляющий газ будет вдвойне опасно. И кто сказал, что у боевиков нет противогазов? Похоже, все остальное у них имеется.

«Твою мать», — подумал Рей. Внезапно он почувствовал себя им. Им? Да, им, тем самым типом, как там его, Вельзевулом, Люцифером или как еще, уродом, который все это задумал. Рей мысленно представил его себе, разновидность Усамы бен-Ладена, вероятно, пожившего в Америке, знающего все слабые и уязвимые места американцев, человека, обладающего особым злобным умом и огромной, да сгорит в аду его про́клятая душа, изобретательностью. Он продумал все досконально, чтобы удар получился как можно более сильным, жертв было как можно больше и все это получило максимальный резонанс. Время и место были выбраны идеально: здесь будут исключительно мирные граждане, в самом начале самого главного праздника Запада. Этот человек знал, кто станет заложниками, где наиболее эффективно расставить своих людей; он обладал стратегическим и одновременно тактическим даром. Рей знал, что происходящее уже попало в сводки мировых новостей, и во всех уголках земного шара умные головы пытаются определить, что это означает. Ни о чем другом нигде больше не говорили.

«С каким удовольствием я поймал бы этого подонка в перекрестие прицела», — подумал Рей.

Молли посмотрела на скользнувшего в дверь Рея.

— Ты видел мою мать и Салли? — спросила она.

— Нет, у меня не было времени. Уважаемые дамы, слушайте внимательно, я расскажу вам то, что, на мой взгляд, будет лучше всего.

Рей быстро изложил все то, что ему удалось узнать, оценил ситуацию, рассказал о том, с какими трудностями придется столкнуться правоохранительным органам.

— Как быстро они придут на помощь? — спросила одна из женщин.

— Боюсь, скоро это не произойдет. Нужно будет собрать сюда лучших людей, получить подробный план торгового центра, затем попытаться обойти систему безопасности, которую, вполне возможно, уже захватили террористы, и разработана-то она была лучшими специалистами как раз для того, чтоб никого сюда не пускать. Нужно будет выработать оптимальный план действий. Помимо всего прочего, террористы, возможно, выдвинут какие-то требования, что еще больше осложнит ситуацию. Судя по всему, это профессионалы, и операция была хорошо продумана. И поверьте, никто не станет торопиться принимать решения, которые могут привести к гибели тысячи мирных людей. Так что я сразу же предупреждаю: вам следует приготовиться к долгому ожиданию. Не надо рассчитывать на то, что все быстро закончится.

— Значит, нам остается просто сидеть здесь?

Рей повернулся к молодой продавщице Розе.

— Роза, что насчет служебного выхода?

— В задней части каждой секции проходит грузовой коридор. По нему нам завозят товар.

— И куда он ведет?

— Ну, грузовой лифт спускается в подвал, где находятся склады и терминалы.

— Первым делом террористы наверняка отключили лифты. Что насчет лестницы?

— Да, лестница есть.

— Мы сможем бежать, воспользовавшись лестницей! — радостно воскликнул кто-то.

— Нет, не совсем. Понимаете, я думаю, что сейчас террористы не собираются уделять особое внимание верхним этажам. Но пройдет время, и они, возможно, направят отряды наверх, чтобы собрать тех, кто там спрятался, и согнать их вниз, к остальным. Чем больше заложников у них будет в руках, тем более сильной будет их позиция на переговорах. Так что я бы поднялся на один этаж вверх, на третий этаж, и укрылся бы там. Потому что, когда боевики придут за нами, один отряд начнет сверху и будет двигаться вниз. А другой поднимется на второй этаж и двинется вверх. Поэтому в долговременном плане этаж посредине будет самым безопасным. К тому же если начнется штурм, возможно, кто-то из террористов отступит сюда, тогда здесь начнется стрельба, и поверьте мне, лучше будет оказаться подальше от этого места. Я понятно объясняю?

Послышались одобрительные возгласы, и Рей отметил, что женщины воспрянули духом от предложения заняться чем-то, что повысит их шансы на спасение. Все, кроме Розы.

— Роза, в чем дело?

— Еще когда только началась стрельба, мне пришла в голову та же самая мысль. Я выбежала в грузовой коридор и попробовала выйти на лестницу. Понимаете, все дверные замки в здании управляются компьютером. Кто-то их заблокировал. Мы взаперти.

— А двери прочные?

— Ну, не такие прочные, как наружные. Те стальные, обитые железом. Но и эти тоже прочные, из толстого дерева, и нужно будет добрый час колотить ногой, чтобы выбить замок. Или стрелять в него.

Рей ничего не сказал, но уже понял, что это означает. Да, это подтверждало его предположение о том, что террористам каким-то образом удалось завладеть компьютером, управлявшим всеми функциями торгового центра. Они централизованно заперли все двери, полностью взяв комплекс в свои руки.

Он внимательно изучил параметры ССИКУ, выведенные на его собственные мониторы программой МЕМТАК-6.2, и быстро проверил все ключевые моменты.

БЛОКИРОВКА ДВЕРЕЙ — ВКЛЮЧЕНА

ЛИФТЫ — ОТКЛЮЧЕНЫ

ЭСКАЛАТОРЫ — ОТКЛЮЧЕНЫ

Тут никаких сюрпризов. Достаточно было только войти в систему, и тогда сразу же становились понятны ее структура, лежащие в ее основе предпосылки, гений технической мысли немецких инженеров из «Сименса», их методичная дотошность, проявляющаяся в том, как они стряхивают со стола крошки от бутерброда и надраивают до блеска краны в ванной.

Он продолжал смотреть на монитор, изучая экосистему обширной империи.

КОНДИЦИОНЕРЫ — РАБОТАЮТ

КОНТРОЛЬ ТЕМПЕРАТУРЫ — 72 ГРАДУСА

РАСПЫЛИТЕЛИ СИСТЕМЫ ПОЖАРОТУШЕНИЯ — ВКЛЮЧЕНЫ

СИСТЕМА ОСВЕЩЕНИЯ ЛЮМИНЕСЦЕНТНЫМИ ЛАМПАМИ — ВКЛЮЧЕНА

ИСПРАВНОСТЬ ПРЕДОХРАНИТЕЛЕЙ ЗОНЫ ЗЕТ — 100 ПРОЦЕНТОВ

ЭЛЕКТРОПИТАНИЕ — СТАБИЛЬНОЕ

САНТА-КЛАУС — МЕРТВ

Нет, нет, последняя строчка на самом деле отсутствовала, но он любил черный юмор и мысленно добавил ее, одновременно размышляя над тем, на что еще можно было бы употребить свое могущество. Поскольку этой сети принадлежали еще десятки других торговых центров в Соединенных Штатах и Канаде, также управляемые через ССИКУ посредством программы МЕМТАК, и все они были связаны между собой, он мог запросто при желании устроить настоящий ад, запретив принимать кредитные карточки, сведя с ума кассовые аппараты, заблокировав входы и выходы, остановив лифты, приказав автоматам кока-колы по всей стране призывать покупать пепси… Честное слово. Но на самом деле главным было не это. Главной была… игра.

И напоследок, основное блюдо.

СЕТЬ ИНТЕРНЕТ — ОТКЛЮЧЕНА

Ха. Я слышу, как вы стучитесь в дверь, но войти не сможете.

Ну, на самом деле один способ войти внутрь оставался. Любопытно будет посмотреть, хватит ли у кого-нибудь ума додуматься до этого.

— Я не могу войти внутрь, — растерянно пробормотал компьютерный специалист полиции штата Миннесота. — Кто бы это ни был, он полностью отключил систему от сети. Она наглухо запечатана изнутри. Я перепробовал все обычные поисковые программы и ничего не смог добиться. Это самый настоящий сейф.

— А вы продолжайте работать, — сказал Дуглас Обоба, недавно назначенный начальник управления полиции штата. — Уверен, вы меня не подведете.

Последние слова полковник Обоба произнес с особой теплотой. «Уверен, вы меня не подведете». В этом заключался особый подход Обобы, известный пока только узкому кругу людей, но в скором времени, возможно, с ним предстояло познакомиться многим. Полковник обладал даром воодушевлять своих подчиненных, заставляя их поверить, сначала в себя, затем в свое задание, потом в общую программу, составной частью которой было это задание, и наконец, в административное подразделение, все это объединявшее. Вот почему Обоба стал в свои сорок четыре года самым молодым главой полиции штата, да к тому же еще и чернокожим. Эта новость явилась общенациональной сенсацией.

— Сэр, нам нужны более хитрые программы и более опытные программисты. Все это есть у федералов; возможно, они нам помогут.

— Я все понимаю, — сказал Обоба, — поэтому федералы уже в пути. Если мы будем работать рука об руку, дело будет сделано с минимальными потерями.

Он говорил с убежденностью человека, знающего правду.

Да и разве могло быть иначе? По сути дела, успех Обобы был предопределен. Сын выходца из Кении, аспиранта Гарварда, и студентки антропологического факультета Университета Рэдклиффа, он окончил юридический факультет Гарвардского университета и там же защитил диссертацию. Однако вместо того, чтобы пойти к американской мечте, какой бы он ее себе ни представлял, проторенным путем, Обоба поступил в управление полиции Бостона простым патрульным полицейским. Правда, его быстро взяли в отдел расследования убийств, и он стал его лицом в нескольких громких делах, показав себя сладкозвучным оратором, остроумным, излучающим некую ауру просвещенного служителя закона, что очень способствовало смягчению расовой напряженности в таком сложном городе, как Бостон.

Несмотря на то, что Обоба не раскрыл ни одного дела лично, не задержал ни одного подозреваемого, не участвовал ни в одной перестрелке, не возглавил ни один рейд, ни разу не давал показаний в суде, — через пять лет он ушел из бостонской полиции и стал ведущим следователем в подкомиссии Сената по расследованию правонарушений в государственных органах, где личный авторитет сделал его звездой, и на него обратили внимание уже на общенациональном уровне. Многие предлагали ему идти в политику, уверяя, что у него есть дар.

Однако Обоба отвечал, что он полицейский, и рьяно продолжал исцелять Америку прогрессивной правоохранительной политикой. Канула в прошлое эпоха выбивания показаний и принудительных признаний; наступили новые дни уважения ко всем и вся.

Обоба быстро поднялся до должности помощника комиссара управления полиции Балтимора, затем возглавил полицию Омахи, хотя его мало волновали заснеженные долины вдалеке от центральных средств массовой информации. Однако те продолжали уделять ему внимание, и он трижды прославился на всю страну, больше, чем какой-либо другой полицейский чиновник, в 2008, 2009 и 2010 годах. И вот наконец большой шаг, в главы управления полиции штата Миннесота, с обещанием поднять ее на уровень XXI века, сделать следственный отдел лучшим в стране и свести к рекордному минимуму количество жертв на дорогах. Пока что этого не случилось, и даже ни одна еще из поставленных целей не была достигнута, однако трудно было поставить это в вину человеку, которому приходилось бороться со старыми порядками и обычаями. Средства массовой информации любили Обобу за его старания. Каким-то образом он попал на обложку журнала «Нью-Йорк таймс», став героем хвалебной статьи, написанной Дэвидом Банджаксом.

И вот сейчас его первый настоящий кризис. Обоба понимал, что ситуация с торговым центром «Америка» катастрофическая. Первые сотрудники чрезвычайных служб, откликнувшиеся на вызов, столкнулись с самым настоящим кошмаром, попытавшись приблизиться к комплексу. Им навстречу устремились тысячи посетителей, в основном на машинах, полностью блокировав движение вокруг, так что подъезжающие полицейские только усилили общее смятение. Тем временем донесения с места событий оставались отрывочными. Служба безопасности центра не отвечала на вызовы и после первого сообщения о случившемся больше не выходила на связь. Телефонная сеть была перегружена тысячами звонков на номер 911, которые были вариациями на тему «В торговом центре террористы, вооруженные пулеметами» или «Я потеряла в толпе свою бабушку, помогите мне найти мою бабушку».

Бабушке придется подождать, если она еще не убита.

Однако Обоба также осознавал, что перед ним открылась потрясающая возможность, что можно было в определенном смысле считать ниспосланным даром. Он снова окажется в свете общенациональных юпитеров, и его решения, его руководящая роль — решимость в сочетании с осторожностью, твердость и сострадание, красноречие и мудрость — будут у всех на виду. Обоба не переставал повторять, что честолюбие тут ни при чем; все дело в том, чем он был одарен свыше. Даров было предостаточно; следовательно, теперь настал час расплачиваться по счетам.

— Знаешь, — шепнул ему на ухо по дороге к торговому центру его давнишний советник и наставник Дэвид Ренфроу, — такой шанс выпадает немногим. Эту возможность мы должны схватить за горло.

Обоба и его ближайшее окружение, включая мистера Ренфроу, сидели в полицейском штабном автобусе, стоящем на шоссе напротив громады торгового центра. Они находились приблизительно на месте Бермудских островов, ярдах в двухстах пятидесяти от Среднеатлантических штатов, строго на восток от них.

Полковник уже принял несколько организационных решений: один заместитель поддерживал связь с прибывающими местными отрядами спецназначения, распределяя людей по периметру торгового центра. Однако Обоба запретил пытаться проникнуть в комплекс и ввязываться в бой с преступниками. Ситуация оставалась совершенно неопределенной; было неясно, что происходит, кто эти люди и чего хотят. Меньше всего нужна была беспорядочная перестрелка между вооруженными до зубов спецназовцами и также вооруженными до зубов террористами в окружении мирных граждан. Погибнут сотни людей. Но Обоба также понимал, что внутри раненые истекают кровью, кому-то плохо с сердцем, нарастает всеобщая тревога, родители отделены от детей, родственники разлучены друг с другом, кто-то прячется по магазинам, кто-то объят паникой, кто-то, возможно, замышляет самостоятельно сразиться с боевиками.

Второму заместителю было поручено обеспечить связь, объединить всех в одну сеть и организовать поступление информации.

— От федералов никаких новостей?

— Из Миннеаполиса с сиренами быстро едет небольшая группа. Федеральный спецназ еще не готов. Отряд быстрого реагирования собирается в Квантико, но оттуда лететь три часа, а потом еще придется добираться из аэропорта. Так что на это потребуется какое-то время. Господин полковник, мы будем врываться внутрь? У всех выходов уже наготове бойцы в бронежилетах. Может, лучше не тянуть время? По сообщениям, внутри много раненых. Им нужна медицинская помощь.

— Ага, — пробормотал полковник.

Черной тенью навис вопрос о юрисдикции. Согласно федеральному закону, в любой ситуации, подходящей под определение «терроризм», ФБР забирало бразды правления в свои руки. Однако то, что происходило в торговом центре «Америка», до сих пор оставалось неясным: несмотря на сообщения о похожих на террористов безжалостных боевиках, это могла быть какая-то военизированная группировка белых экстремистов, какое-то ответвление НСА,[8] кучка озверевших безумцев, увешанных оружием. В этой стране от правых можно ожидать все, что угодно, особенно здесь, в провинциальной глубинке на Среднем Западе, где люди цепко держатся за оружие и религию, горько проклиная изменившуюся Америку, и в глубине души по-прежнему верят в старые порядки.

— Полковник, — вмешался Ренфроу, — нельзя допустить, чтобы здесь заправляло ФБР. Людям из Вашингтона тут делать нечего. И на то есть веские причины: им труднее координировать свои действия со здешними правоохранительными органами, место для них незнакомое, они не имеют доступа к информации из первых рук. К тому же не надо забывать и о соображениях политики. Вашингтон захочет вмешаться, но ты должен его сдержать.

— Знаю, знаю, — сказал Обоба. — У меня есть идея.

Идея полковника заключалась в том, чтобы использовать ФБР как инструмент проведения следствия. Пусть федералы допрашивают свидетелей, проверяют базы данных, собирают отпечатки пальцев; еще им предстоит связаться с УАТО[9] относительно баллистических экспертиз. Работы для них будет предостаточно. Но Обоба не собирался ни в коем случае уступать им общее руководство. Это возьмет на себя он и только он.

— Ни о каком штурме не может быть и речи, — объявил Обоба своим заместителям. — Я не собираюсь докладывать губернатору о том, что в его штате произошла самая кровопролитная бойня в истории Америки. Оцепите периметр, соберите врачей и санитаров, держите прессу в курсе, потому что мы обязаны правдиво информировать население о происходящем, и попытайтесь установить с этими людьми контакт. Должны же они чего-то хотеть, и я уверен, что, если мне представится возможность, я смогу на них повлиять.

— А может быть, они просто хотят перебить как можно больше народу? — предположил кто-то. — Может быть, чем дольше мы ждем…

Это был Майк Джефферсон, еще один заместитель, командир отряда специального назначения, человек от природы агрессивный. Он трижды вступал в перестрелки с преступниками и выходил победителем. Джефферсон мог стать занозой в заднице. Обоба опасался его, поскольку не доверял таким людям: мускулистым, гордящимся своим телом, со здоровенными ручищами, покрытыми татуировкой, чуть что готовый схватиться за оружие. Он знал, что, если дело дойдет до оружия, начнется настоящее безумие, и никто не сможет сказать, в какую сторону пойдут рикошетом пули. Сам он ни за что не возьмется за оружие. С другой стороны, сокрушать подчиненных было не в его натуре.

— Майор Джефферсон, это вы совершенно правильно заметили. Поэтому я хочу, чтобы вы занялись составлением плана штурма и были к нему немедленно готовы. В настоящий момент я считаю, что нам нужно дождаться прибытия федеральных сил, после чего мы проанализируем ситуацию и оценим все варианты действий. Но нельзя исключать худший сценарий развития событий, и это ваша задача.

Джефферсон понял, что под внешним «да» скрывается категорическое «нет». Проворчав что-то себе под нос, он отступил в сторону.

— Майк, двери заперты изнутри, — сказал кто-то. — Для того чтобы просто начать штурм, потребуется одновременно выбить пятьдесят дверей, а у нас для этого нет ни оборудования, ни взрывчатки. Такое есть только у федералов.

— Этого нет даже у федералов, по крайней мере в их конторе в Миннеаполисе, — сказал Джефферсон. — Свяжитесь с губернатором, пусть даст разрешение вызвать Национальную гвардию. Кажется, в Национальной гвардии Миннесоты есть часть особого назначения? Наверное, у этих ребят должен быть опыт. Также надо будет связаться с Министерством юстиции и, возможно, с Министерством обороны. Не исключено, что нам потребуется армейский спецназ.

— Майор, потребуется несколько часов, а то и дней, чтобы доставить сюда армейский спецназ.

— Подъезжает группа особого назначения из Миннетонки. Куда их направить? — спросил один из радистов.

— На мой взгляд, у нас слабые позиции в «Калифорнии», — сказал заместитель, отвечающий за общую координацию действий. Его задача заключалась в том, чтобы размещать различные подразделения, распределять между ними зоны ответственности, следить за тем, чтобы они не дублировали друг друга, а также обеспечивать всех тех, кто находится на передовой, едой, кофе, одеялами и прочими необходимыми вещами.

— Пусть займут позицию у входа в «Калифорнию», — сказал Обоба, после чего снова вернулся к своей главной теме, следуя основной теории управления, гласившей, что, поставив подчиненным задачу, нужно повторить ее снова, а как только закончишь, повторить еще раз. — Никаких контактов, никаких инициатив, пусть держатся подальше от комплекса. Их задача в том, чтобы обеспечивать медицинской помощью тех, кому удалось выбраться, а не разыгрывать из себя героев. Меньше всего нам нужны герои. А сейчас давайте устроим краткую пресс-конференцию. Нам нужно начать выдавать информацию. Мистер Ренфроу, вы готовы?

— Готов, сэр, — подтвердил Ренфроу.

Трудно было сказать, кто умер первым — миссис Голдбайн от инфаркта или мистер Граффик от ранения в спину. Определенно, смерть 67-летней женщины получилась гораздо более шумной. Несчастная схватила себя за грудь и захрипела, время от времени кашляя. Сидевшая рядом девушка, эмигрантка из Сомали, работавшая официанткой в ресторане торгового центра, взяла ее за руку, стараясь успокоить. Лицо миссис Голдбайн стало пепельно-серым. Поднявшись с пола, официантка в отчаянии подняла руку, привлекая внимание одного из боевиков. Тот начал проталкиваться сквозь толпу со знакомой заносчивостью вооруженного человека среди безоружных.

— Этой женщине очень плохо, — сказала ему официантка по-сомалийски.

— Ей не повезло, — усмехнулся парень.

— Она умрет, — настаивала девушка.

— Значит, так определил Аллах, сестра. Не связывайся ты с этими белыми дьяволами. Все они умрут рано или поздно. А если будешь со мной ласкова, может быть, я избавлю тебя от смерти.

— Ступай к такой-то матери! — ответила девушка по-английски.

Рассмеявшись, парень направился прочь.

— Что он сказал, что он сказал? — захотели знать сидевшие поблизости заложники.

Девушка решила не передавать им слова боевика.

— Он говорит, что ему все равно. Он мнит себя господом богом. Скоро ему придется разочароваться.

Склонившись над миссис Голдбайн, она увидела, что все уже кончено. Несчастная умерла.

В другой части толпы мистер Граффик лежал на руках у своей жены. Он принял на себя пулю, которая предназначалась ей. Пуля попала в нижнюю часть спины и вначале не вызвала сильного кровотечения и даже не причинила особой боли. Пошатнувшись, мистер Граффик продолжал подталкивать жену перед собой в безумной толчее по направлению к центральной части комплекса не потому, что там было спасение. Спасения не было нигде. Но закон наименьшего сопротивления погнал этот поток внутрь.

Мистер Граффик лежал на спине, устремив взгляд на расположенные на высоте четвертого этажа окна в потолке в форме Великих озер. Он не был человеком религиозным, ибо ежедневные восемьсот миль в кабине магистрального грузовика не располагают к духовной стороне жизни; при том он никогда не задерживался в одном месте настолько долго, чтобы у него возникала мысль пойти в церковь. Если мистер Граффик и поклонялся кому-то, то своей богине — жене.

— Не сдавайся, — возбужденно прошептал он.

Он знал, что такое война, не понаслышке: 1-я дивизия морской пехоты, Вьетнам, 1965–1966 годы, медали «Пурпурное сердце» и «Серебряная звезда».

— Джерри, — постаралась успокоить его жена, — просто лежи спокойно.

— Милая, послушай. Эти ублюдки ни в коем случае не должны увидеть твои слезы. Не дай им… Не дай им никакого удовлетворения. Когда я умру, сохрани каменное лицо и ничего не показывай. Помнишь, как меня застукали в борделе в Огайо? Ты тогда со мной целый год не разговаривала. Дорогая, вот это была выдержка. Знаю, в тебе это есть. Ты покажешь этим подонкам, какая ты сильная, и пусть они тебя боятся.

— Пожалуйста, Джерри, пожалуйста…

Она сидела в расползающейся алой лужице. Мистер Граффик истекал кровью, и теплая жидкость из его тела, промочив платье жены насквозь, капала на пол.

— Господи, как же я тебя люблю, — прошептал мистер Граффик и затих.

Неподалеку от них мужчину по имени Чарльз Дуган беспокоило волнение в кишечнике, с которым он ничего не мог поделать. Ему было стыдно. Одно дело — просто умереть, другое дело — умереть в штанах, полных дерьма. Он не подозревал, что недержание среди заложников является распространенным делом, потому что средства массовой информации предпочитали обходить стороной этот деликатный вопрос. Однако когда большое количество народу удерживают вместе помимо воли, отсутствие санитарных удобств быстро дает о себе знать, и эту печальную биологическую реальность приходилось принимать как должное.

Чарльз Дуган поднял руку. Один из боевиков приблизился к нему, грубо расталкивая заложников.

— Мне нужно в туалет, — пробормотал Чарльз.

— Дрищи в штаны, — усмехнулся парень, отворачиваясь прочь.

И, к своему стыду и ужасу, Чарльз Дуган именно так и поступил.

— Извините, — виновато обратился он к сидящей рядом девушке.

— Ничего страшного, — ответила Салли Чан. — Все в порядке.

Их было по меньшей мере тысяча, сидящих на выложенных плиткой проходах парка развлечений, подобрав под себя ноги и уронив головы. Над ними возвышались всевозможные горки и карусели, к этому времени уже остановившиеся. Абсурдные сооружения в данных обстоятельствах выглядели еще более нелепыми, но никто в толпе не обращал внимания на иронию соседства с захватывающими дух аттракционами, когда на тебя направлены дула автоматов. К тому же был еще мертвый Санта-Клаус, восседающий в своем кресле, скривившийся, со сползшей на ухо шапкой, уронивший голову набок под таким углом, который может вынести только мертвец, а на атласной обивке кресла краснели брызги крови, разлетавшиеся из входного отверстия пуль. Из громкоговорителя доносилась веселая песенка про звон рождественских колокольчиков, но никто не обращал на нее внимания.

Вооруженные боевики разгуливали по периметру, иногда пинками прокладывая себе дорогу в толпе, чтобы разобраться с какой-либо проблемой. Их лица оставались равнодушными, однако автоматы зловещего черного цвета, с перфорированными газоотводными трубками и изогнутыми магазинами, внушали ужас. Почти все видели такие по телевизору и знали, что это орудие не имеющей ничего человеческого категории безжалостных террористов, к какой определенно принадлежали их хозяева.

Время от времени бандиты подходили друг к другу, о чем-то переговаривались и громко смеялись. Или один из них исчезал в недрах торгового центра и возвращался, скажем, с засахаренными яблоками или жареной картошкой, и все принимались есть. Боевики обильно поглощали кока-колу и буквально разграбили кафе парка аттракционов, забирая молочные коктейли и сосиски в тесте. Один из них надел ковбойскую шляпу, натянув ее поверх головного платка, и все обзавелись новыми джинсами и кроссовками.

Кто ими командовал? Казалось, предводителя не было, однако движения боевиков не были случайными и более или менее подчинялись строгим законам: каждая пара держалась в своем квадранте периметра, держа автоматы направленными на сидящих людей. Заложники постоянно находились под прицелом, пальцы боевиков лежали на спусковых крючках. К тому же большинство заложников было убеждено в том, что террористы вооружены «пулеметами», и одного нажатия на спусковой крючок достаточно, чтобы выпустить веер пуль, которые будут косить людей пачками. Одной этой мысли уже хватало, для того чтобы все тихо сидели на полу.

Здесь не было места героизму. Любой массовый натиск на боевиков исключался вследствие невозможности скоординировать действия, а также сознания того, что это тотчас же приведет к массовой гибели. В воздухе все еще висел запах порохового дыма. Он был чем-то вроде гормона трусости, душившего на корню любые попытки к действию. Пойти на дула автоматов означало бессмысленную смерть, в то время как за стенами торгового центра рассредоточивались спасатели и военные.

Никки Свэггер подумала, что с воздуха торговый центр чем-то напоминал бристольский автодром. Огромное нелепое сооружение, выросшее на голом месте, своей странной формой автоматически затрагивало струнки патриотизма и самопожертвования у всех, кто смотрел на него с высоты. Комплекс был опутан сетью шоссе, ведущих к нему со всех окрестностей. Сейчас он напоминал автодром в день гонок: суета, суета, суета. Со всех сторон подъезжали машины, извергающие иллюминацию, которая озаряла вечерние сумерки хаотическим узором красно-синих вспышек. Из машин выскакивали деловитые люди в черном, быстро занимавшие позиции в укрытии. Вся картина пульсировала энергией, целеустремленностью, сосредоточенностью, высоким уровнем подготовки и сложным тактическим замыслом, однако не происходило ровным счетом ничего. Целая флотилия красно-белых карет «Скорой помощи» и прочих машин чрезвычайных служб собралась на одной из стоянок. За кольцом оцепления все шоссе были полностью забиты, и прибывающим отрядам правоохранительных органов приходилось бороться с пробками, прокладывая себе дорогу к торговому центру.

В наушниках Никки услышала голос Марти, ведущей в студии:

— Никки, великий Обоба устраивает брифинг.

— Не сомневаюсь, первый из многих.

— Он ничего толком не сказал, только то, что какие-то неизвестные захватили заложников, была стрельба, есть раненые, часть посетителей была эвакуирована из торгового центра.

— Ха, — усмехнулась Никки, — а кто этого не знает? Обоба назвал какие-либо временные рамки?

— Он только сказал, что к месту стягиваются полицейские со всего штата, федералы также подключаются, однако ситуация по-прежнему остается неясной. Никаких сведений о числе пострадавших, никаких временных рамок, никаких заявлений о позиции властей, ничего, кроме обычной пустой брехни «полтинника».[10]

Никки знала, что такое «полтинник», — она на протяжении пяти лет освещала работу полиции Бристоля, штат Вирджиния. Однако этот Обоба был такой брехун, каких еще поискать. Красивый, обаятельный, он быстро запоминал имена журналистов, знал, какие телекамеры и освещение используются, и умел сам наносить себе на лицо грим. Никки шутила: «Для полицейского он знает о гриме больше, чем кинодива».

Но она понимала, что происходящее сейчас важно не только для честолюбивого Обобы, но и для нее самой. Поработав некоторое время в корреспондентом газеты города Кейп-Корал, штат Флорида, Никки устроилась в редакцию новостей телестудии WFF в Сент-Поле. Этот сенсационный материал мог открыть перед ней дорогу в общенациональную телесеть, в Вашингтон или даже Нью-Йорк.

Никки взирала на происходящее с высоты две тысячи футов, находясь на борту вертолета телестудии, прозванного «страхолетом», потому что все боялись на нем летать. Обычно вертолет направляли на место дорожных аварий, но сейчас под управлением капитана Тома за штурвалом он кружил над торговым центром, а сзади Ларри Соумс и Джим Диль работали с телекамерами, отправляя изображение в студию, а оттуда на весь район большого Миннеаполиса. Никки надеялась, что сегодня Том не прикладывался к бутылке, и проклинала морскую пехоту Соединенных Штатов, в которой он когда-то служил, потому что именно благодаря этому Том устроился в телестудию, так как директор тоже в прошлом служил в морской пехоте. При этом Никки предпочитала не заострять внимание на том, что и сама имела некоторое отношение к морской пехоте, через своего отца, вследствие чего, по всей видимости, она и получила эту работу. По большому счету, телестудия представляла собой форпост морской пехоты на холодном севере Среднего Запада.

— Никки, я бы предпочел подняться еще на пару тысяч, — сказал капитан Том. — Оставаться так низко опасно.

Никки показалось, что он как-то неестественно комкает слова, однако полной уверенности у нее не было.

— Том, давай задержимся здесь еще чуток. Нам нужна хорошая картинка для эфира, а с большой высоты будут видны только размытые огни. Наши зрители должны видеть это проклятое место.

— Никки, я согласен с Томом. Если мы здесь грохнемся, то это уже будет сюжет чьего-то другого сенсационного репортажа. Тебе это вряд ли понравится, — это был Ларри, тот из телеоператоров, что постарше. Он знал, какая хрупкая и ценная штука жизнь, хотя Никки еще не осознала в полной мере эту истину.

Но зато она терпеть не могла уступать кому-либо другому свой сюжет: за яростное стремление биться до конца, наводящее ужас на многих, в телестудии ее прозвали «Мери Тайлер Мор из преисподней».[11]

Выглянув из иллюминатора, Никки увидела флотилию, толпу, густую тучу вертолетов других телестудий, кружащихся на той же высоте над страной Америкой и над одноименным торговым центром. Это было очень рискованное занятие; летчикам приходилось постоянно опасаться восходящих воздушных потоков, а также порывов ветра, дующего со стороны прерии, поэтому они старались держаться в добрых трехстах футах друг от друга; с другой стороны, все хотели получить в кадр главный приз, штабной автобус полиции штата, стоящий в нескольких сотнях ярдов к востоку от комплекса в окружении полицейских и других официальных машин, у южного входа в торговый центр с его знаменитой вывеской «Америка», установленной на высоте четвертого этажа, со схематическим изображением очертаний комплекса.

— Ребята, еще несколько секунд, — приказала Никки. — Марти, у тебя хорошая картинка?

— Лучшая из лучших, Никки, но ты пока что не спеши умирать. Если будет нужно принести себя в жертву ради рейтингов, мы дадим тебе знать.

— Ха-ха, — делано рассмеялась Никки. — Ну хорошо, уходим отсюда…

— Кажется, к нам гости, — сказал капитан Том, выводя всем в наушники радиоканал авиационной экстренной связи.

— Говорит штаб полиции. Я прошу все вертолеты телестудий подняться на высоту три тысячи футов и не спускаться ниже. Наш вертолет подлетает к комплексу, я хочу, чтобы вы не путались под ногами, иначе может случиться авария.

— Эй, кажется, наконец что-то произойдет, — сказал Джим, тот телеоператор, что помоложе, более энергичный.

— С такой высоты мы ни хрена не увидим, — пробормотала Никки. — Ларри, какой у тебя объектив? Нельзя ли будет приблизить картинку?

— Только за счет значительного ухудшения разрешения. Получатся пластмассовые игрушки на лужице пролитого горохового супа. Впрочем, никто ничего не получит.

— Проклятье! — выругалась Никки. — Ладно, все равно давай.

У нее внутри все оборвалось, так как капитан Том, преодолевая силу земного притяжения, быстро направил вертолет вверх, и комплекс стал удаляться, уменьшаясь в размерах. С высоты он выглядел особенно одиноким: раненая «Америка», по расчлененным артериям которой светящаяся кровь пульсировала навстречу багровому закату.

Это было так странно — ощущение близости к трагедии. Вот они, бодрые и веселые, зависли на высоте три тысячи футов над комплексом, а внутри разыгрывается страшная драма жизни и смерти. Никки со своими собратьями по ремеслу находилась здесь, чтобы видеть все воочию и рассказывать другим, однако речь шла о настоящей жизни и настоящей смерти, и в этом не было ничего чистоплюйского и мелодраматичного. И разумеется, все понимали, что если они поработают хорошо — как там говорилось в том старом фильме? — «Наверное, я могу смело утверждать, что вас ждут медали, новые звания и благодарности в личные дела!».

И тут Никки увидела.

Подоспевшую кавалерию? Не совсем.

— И это все? — недоуменно спросил Джим.

— Определенно, это не штурм, — сказала Никки.

Это был лишь одинокий «Белл Джетрейнджер» полиции штата, который поднялся со стоянки и полетел к торговому центру, мигая огнями.

— Они что, собираются напугать бандитов шумом? — спросил Ларри.

Вертолет, раскрашенный в желто-коричневые цвета полиции штата Миннесота, подлетел прямо к комплексу и завис в шести футах над крышей. Шестеро молодых парней в черном выпрыгнули из него и распределились по краям окна в форме Великих озер, расположенного в крыше как раз над центральным атриумом.

— Всего шестеро парней? — спросил Джим.

— Это не парни, — поправила Никки. — Это снайперы.

От 16 часов 00 минут

до 17 часов 04 минуты

— Ты там особенно не увлекайся! — крикнул кто-то весело специальному агенту Джеффри Нилу.

Нил был одним из светлых голов, технарей, которые работали в здании Центрального управления ФБР имени Гувера, не зная в жизни почти ничего, кроме компьютера. Он умел вскрывать любые замки, проникать в любые тайники — неуловимая тень в ночном киберпространстве. Поговаривали, что если он не облажается по-крупному, то возглавит отделение, однако это просто не могло не случиться, поскольку ребята с таким коэффициентом интеллекта, как у него, рано или поздно обязательно на чем-то прокалывались: кто влюблялся в проституток, кто пристращался к наркотикам, кто приходил к выводу, что с ним выходят на связь древние греки с помощью щетки для волос «Греческая формула», — что-нибудь такое же саморазрушительное, по какой-то причине неизменно притягивающее к своему смертоносному огню именно умников.

— Ха-ха, — усмехнулся за своей занавеской Нил.

Этот занавес полностью скрывал его второй компьютер, подключенный к Интернету. Рядом стоял другой компьютер, не скрытый занавесом и не подключенный к Интернету, и эти два компьютера с двумя мониторами заполняли крохотный закуток Нила в отделении компьютерных исследований огромного административного здания на Пенсильвания-авеню. Занавес, скрывающий детку, подключенную к Всемирной паутине, защищал ее от любопытных взглядов, являясь верхом политкорректности, ибо необходимо было нырнуть за него и лишь в обстановке полной секретности погрузиться в очень специфическую преисподнюю под названием «детская порнография».

По этим долгам приходилось платить, даже если ни у кого не возникало желания.

Но Нилу оставалось еще оттрубить три месяца из шести, в течение которых он должен был отработать в группе борьбы с детской порнографией. Это означало, что каждый вечер он возвращался домой, чувствуя себя использованным презервативом. Его собственная сексуальная жизнь, и до того невыразительная, была уничтожена. Чего только не делали люди с детьми! Мерзкие черви, поселившиеся у них в голове, заставляли их изобретать все новые изощренные виды пыток, надругательств, унижений, поз. Нилу хотелось просунуть руку сквозь экран и раскроить черепа ублюдкам — и не только жирным белым ребятам лет сорока, но и поразительно красивым людям всех рас, возрастов, демографических групп, самым обычным на вид людям, даже весьма незаурядным, — чтобы они жалобно скулили, истекая кровью в сточной канаве. Но он продолжал упорно работать, сознавая, что в конце…

— Эй, Нил, проснись, срочный вызов от самого высокого начальства. В Миннеаполисе захватили торговый центр, и нужно проникнуть в компьютерную систему, — это был его начальник, доктор Боб Бенсон.

— Системой завладели преступники? — спросил Нил.

— Похоже на то. Тысяча заложников, торговый центр наглухо заперт, местная полиция не смогла в него проникнуть. Сам догадайся, кому это разгребать.

— Я все понял, — сказал Нил.

— Живо поднимайся наверх для краткого инструктажа, затем спускайся сюда и принимайся за работу. Это дело такое горячее, что аж дымится. Детской порнухе придется немного обождать.

Нил быстро встал и направился к двери. Но затем он обернулся, схватил занавес, скрывавший навязанную ему мерзость, и сорвал его. Этот жест был сродни тому, как герой Джона Уэйна[12] в фильме «Искатели» отбрасывает кобуру своего ружья при виде пылающего ранчо. Он означал, что Джеффри Нил идет воевать не на жизнь, а на смерть.

По пути к торговому центру Уилл Кемп непрерывно разговаривал по телефону с Вашингтоном. Тема: политика. Тон: неприятный. Реальность: угнетающая.

— Тебе предстоит разыграть все это как нельзя лучше, — говорил помощник директора Ник Мемфис. — Он ни за что не согласится отдать общее руководство, если ты пойдешь наперекор, он будет взывать к средствам массовой информации, а те от него без ума, сам знаешь.

— Черт побери, так как же мне поступать? — спросил Кемп.

— Я бы не стал его задирать, — сказал Ник. — Пусть сам придет к тебе. Он будет вынужден прийти к тебе.

— Уж лучше он придет ко мне, черт побери, — пробормотал Кемп, глава отделения ФБР в Миннеаполисе, ветеран различных правоохранительных ведомств. В частности, у него за плечами была долгая служба в Техасе, в УАТО и управлении по борьбе с наркотиками, стоившая ему огнестрельного ранения в ногу. — Он ни хрена не смыслит в нашем деле.

И это была правда. Полковник Дуглас Обоба в действительности не сделал ровным счетом ничего. Его карьера была обусловлена исключительно умением появляться в нужном месте, произносить речи, получать награды, после чего подниматься на следующую ступень. При этом очень кстати были великолепные отношения с прессой, установленные благодаря таланту советника Дэвида Ренфроу, который занимался этим уже много лет, в разное время поддерживая главу нью-йоркской полиции и комиссара полиции Сан-Франциско. Обоба познакомился с Ренфроу, когда оба работали в комиссии Сената, и с тех самых пор с ним не расставался.

— Только никому этого не говори, — посоветовал Ник. — Держи все при себе. Во всеуслышание ты любишь и уважаешь его, как и все в Бюро. Он «тот самый», и нам это известно.

— Та еще задница, — пробормотал Кемп, и оба поняли, что он имел в виду.

По Вашингтону усердно ходили слухи, что следующим высоким назначением Дугласа Обобы станет пост директора ФБР: первый чернокожий на этой должности, самый молодой из всех, кто когда-либо ее занимал. Поэтому и Мемфис, и Кемп понимали, что любые их решения, принятые сегодня, в будущем, возможно, лягут на них тенью, если им придется работать под началом этого человека.

— Господин помощник директора, если я увижу, что он ставит под угрозу жизнь людей, я вынужден буду действовать. Вынужден буду. Вы же понимаете, всему есть свой предел.

— Послушай, быть может, наши страхи преждевременны? Быть может, ситуация не так плоха, как нам кажется, или же она разрешится мирно, без применения силы, и все разойдутся по домам без единой царапины. Если же случится худшее, в полиции штата Миннесота есть толковые люди, которые помогут ему советом.

— Вот только послушает ли он их?

Три модифицированных «Форда Рейнджера», черных и с тонированными стеклами, под пульсирующий красно-синий ритм подкатили к штабному полицейскому автобусу.

Первым выскочил Кемп, в черном бронежилете «Номекс», с пистолетом-пулеметом МП-5 на груди и пистолетом «глок» 40-го калибра в кобуре под мышкой. Из семерых остальных человек трое были вооружены так же, но четверо снайперов начали выгружать из багажников джипов большие неуклюжие кофры с винтовками.

— Специальный агент Кемп, я удивлен, что вы захватили с собой так мало людей, — сказал Обоба, облаченный в полное снаряжение. За ним неотступной тенью следовал Ренфроу.

— Полковник Обоба, я вызвал на место всех своих людей. Но добраться сюда не так-то просто. Остальные подъедут в самое ближайшее время.

— Все понятно, — сказал Обоба. — А теперь позвольте вкратце ввести вас в курс дела. Я поручил майору Джефферсону разработать план штурма. Майор Кармоди занимается снабжением. Майор Неймайер обеспечивает взаимодействие с медиками. Переговоры с боевиками я возьму на себя. Но, разумеется, нам потребуется провести следственные действия, и именно здесь, на мой взгляд, Бюро сможет внести максимальный вклад. Я решил передать Бюро все следственные действия — опрос свидетелей, сбор вещественных доказательств, проверку криминальных баз данных и все остальное.

— Сэр, не сомневаюсь, вам известно, что согласно федеральному закону Бюро обязано взять на себя все преступления, связанные с терроризмом.

— Разумеется, тут вы абсолютно правы, — широко улыбнулся Обоба, кладя свою большую руку на плечо Кемпу. Высокого роста, он возвышался над своим окружением, и было в нем что-то такое чарующее, что нельзя было его не любить, даже расходясь с ним во мнениях. — Но, полагаю, вы согласитесь, что ситуация еще не прояснилась, и мы не можем точно сказать, с кем имеем дело. Оперативная информация пока что не позволяет утверждать об иностранном участии — если не брать в расчет ничем не подкрепленные слова о каких-то платках, похожих на арабские. Уверен, вы согласитесь, что этого еще недостаточно для принятия решения. Это может быть просто группа каких-нибудь сумасшедших. Поскольку я уже организовал своих людей, полагаю, будет целесообразнее, если я и дальше продолжу осуществлять общее руководство. Естественно, если появятся новые доказательства, проясняющие ситуацию, я с радостью пересмотрю свое решение. Но, конечно же, вы понимаете и, уверен, согласны со мной, что главное — это не делить полномочия, а работать сообща. Не сомневаюсь, вы сможете плодотворно нам помогать.

— Да, сэр. Надеюсь, вы готовы слушать советы моих людей. У нас достаточно много опыта в подобных делах.

— Ну конечно, специальный агент Кемп. Более подробно вас проинструктирует майор Кармоди, и, если у вас будут какие-либо соображения, мы с радостью их выслушаем. Но позвольте сразу же решительно заявить, что я не собираюсь начинать штурм. Даже с учетом ваших людей сил у меня недостаточно, нет точной оценки ситуации, не хватает снаряжения. Мы попросили губернатора выделить подразделение Национальной гвардии, чтобы оно обеспечило оцепление периметра, и тем самым высвободятся наши спецназовцы, которых можно будет задействовать для других целей.

У Кемпа возникло подозрение, что вероятность задействования спецназа «для других целей» где-то между нулевой и абсолютно никакой; однако он сохранил лицо по-чиновничьи бесстрастным, чему учит долгая работа на государственной службе.

— Не надо вам объяснять, что к чему, — продолжал Обоба. — Оцепить периметр, установить контакт с боевиками и начать переговоры. Время на нашей стороне. Они устанут, проголодаются, им станет страшно. Мы будем как можно дольше торговаться с ними относительно их требований. Если вас интересует мое мнение, я бы на вашем месте провентилировал вопрос в Министерстве обороны и выяснил, какие химические вещества нам смогут предложить, если до этого дойдет дело.

— Я так и сделаю, полковник Обоба. Кроме того, я захватил с собой нескольких очень хороших снайперов. Я хотел бы разместить их на крыше.

— Ну конечно же, и мы объединим силы с меткими стрелками полиции штата. Но меня предупредили, что окна на крыше очень прочные. Толстый плексиглас, вмурованный в бетон. Не представляю себе, как сквозь них проникнуть. Да, мы направим снайперов, но, разумеется, ни о какой стрельбе не может быть и речи, они должны понимать, что их основной задачей является наблюдение.

— Так точно, сэр, — сказал Кемп.

Рядом стоял лихой Майк Джефферсон, командир отряда особого назначения полиции штата. Его подход был другим, однако начальства над ним было гораздо меньше. К тому же он не сомневался в том, что если вылетит с этого места, то его репутация бойца спецназа, вступавшего в перестрелки с преступниками, позволит ему моментально снова устроиться на работу в любой точке Америки. Кстати, сам Джефферсон подумывал об Айдахо.

Однако сейчас его инстинкты бойца пылали огнем. Его точка зрения: взять комплекс штурмом, вступить с боевиками в перестрелку, и к черту неизбежные потери и проклятия прессы. Главное — перебить боевиков всех до одного. Он был Кастером,[13] готовым поспешить на звуки выстрелов. Джефферсон терпеть не мог болтуна Обобу, на его взгляд, олицетворявшего ту отрасль полицейской психологии, которая требовала специально подготовленных «переговорщиков», способных устанавливать теплые, близкие отношения с преступниками, ублажать их, сочувствовать их боли, способствуя мирному разрешению кризиса. Он не сомневался, что Обоба, как это уже было давно известно, не боящийся звуков собственного голоса, возьмет эту обязанность на себя. Но он также понимал, насколько хрупкая ситуация сложилась; ему уже приходилось быть свидетелем, как все разбивается вдребезги. Его подход заключался в том, чтобы избавить всех террористов от боли выстрелом в голову.

Но Джефферсон видел, что никто не желает слушать его соображения. Он был уверен в том, что боевики хотят лишь убивать. Вот что произведет наибольший шум. Если они убьют пятьсот человек сразу же после Дня благодарения во славу великого Аллаха и исламской веры — нет, пока что никаких подтверждений того, что это дело рук исламистов, — в торговом центре под названием «Америка», внешне похожем на Америку, это и станет их победой. Проклятье, они уже убили Санта-Клауса! Нет никаких оснований считать, что эта операция не является самоубийством, а самоубийство — мученичество, как предпочитают его называть эти любители посношаться с козами, — является неотъемлемой частью их образа мышления.

Сказать по правде, Джефферсон не должен был быть полицейским. Он должен был быть помощником шерифа из далекого прошлого, с шестизарядным револьвером вместо «зиг-зауэра» в кобуре на поясе, таким был его менталитет. Джефферсон жил полной жизнью только лицом к лицу с вооруженными преступниками, и его метод решения всех проблем сводился к силовому противостоянию один на один. Коллективизм никогда не имел для него особого значения, особенно с того дня, как он в возрасте двадцати одного года один столкнулся в банке в Сент-Поле с тремя вооруженными грабителями, лицом к лицу (точнее, лицом к трем лицам), вступил с ними в перестрелку, получил две пули 38-го калибра в левое плечо и левую руку, но завалил всех троих, двоих наповал, из своего собственного табельного оружия — это был день револьверов 38-го калибра. И с тех самых пор ничто даже близко не могло сравниться с теми мгновениями максимального риска. Джефферсон был прирожденным стрелком, только и всего; можно было его любить или ненавидеть, но таким ему было суждено оставаться до конца своей жизни, что, учитывая его характер и отсутствие страха перед чем бы то ни было, могло произойти совсем скоро.

— Майк, — крикнул ему другой майор, — у нас есть подробный план комплекса, только что получили его от строителей, возводивших здание! Приехал и один из инженеров.

— Тащи его сюда. Может быть, он знает какую-нибудь маленькую калитку, ведущую внутрь.

Тем временем Обоба и Ренфроу, отойдя в сторону, быстро переговорили друг с другом.

— Ты был на высоте, — похвалил своего подопечного Ренфроу. — Вежливый, спокойный, никакой ненужной бравады.

— Вот только этот чертов Джефферсон — он с самого начала является головной болью. Я чувствую, он мне не верит — не верил и не поверит никогда. Считает себя крутым, а меня — нежной барышней. Как бы мне хотелось сплавить его в Интернешнл-Фолс,[14] регулировать дорожное движение!

— Полковник, ты вел себя с ним прекрасно. Да, Джефферсон головная боль, как и все спецназовцы. «Убивайте всех без разбора, бог узнает своих».[15] Но ты его укротил. Мой тебе совет: займи его чем-нибудь. Пусть суетится, подготавливает донесения, проверяет то и это. Не нужно, чтобы он торчал в штабе, сеял сомнения, вербовал сторонников. Пусть Джефферсон станет твоим мальчиком на побегушках, а ты побольше его хвали. Против этого оружия он не сможет устоять.

Салим то и дело посматривал на ту девушку-сомалийку в толпе. «Ступай к такой-то матери», — сказала она ему по-английски — единственная фраза, которую он знал. Ха-ха. Какой у нее дух! Горящие глаза, ровные белые зубы, пышная копна жестких волос. Из нее получилась бы замечательная жена. Интересно, сколько коз попросил бы за нее ее отец? Наверно, много.

Сидя в огромном торговом центре, положив малыш «калашников» на колени, туго обмотав лицо платком, с болтающимся в кобуре пистолетом, Салим позволил себе предаться мечтам. В этих мечтах отразилось его детство, которого у него не было. Вот он, сын вождя племени, кочующего в пустыне. Свирепый воин, он убивает и львов, и людей. Ему благоволит Аллах, и муллы единогласно утверждают, что ему предначертана великая слава. У него будет много жен, много наложниц и много коз. Он будет водить свое племя во многие победоносные сражения, и эта гордая африканская девчонка будет принадлежать ему.

На самом деле Салим родился в трущобе в Могадишо; его мать была уличной проституткой, отца своего он никогда не видел. Несколько лет он влачил существование грязной свиньи, довольствуясь объедками, стараясь выжить. Наконец, когда он стал достаточно взрослым, чтобы держать в руках «калашников», его взяли в военизированный отряд «Хизбуль-ислам» генерала Хасана Дахира Авейса. Это была его семья, такие же мальчишки, соратники по оружию, и беспощадные командиры, а также враги, которых нужно было безжалостно уничтожать во имя Аллаха.

«Ступай к такой-то матери!» — сказала эта девчонка! Какой дух, какая…

— Салим, по стеклянному блеску твоих глаз я вижу, что ты опять предаешься мечтаниям, — сказал сидящий рядом Асад. — Если имам перехватит такой взгляд, он побьет тебя палкой и отправит спать вместе с козами.

— Здесь нет никаких коз, — возразил Салим. — Это Америка. Здесь коз держат на улице. В этом прекрасном американском доме нет ни коз, ни козьего дерьма.

— Вот для чего мы здесь. Чтобы все это уничтожить и распространить волю Аллаха…

— И привести коз в дом, где их место!

Оба парня рассмеялись. Они сидели на скамейке в юго-восточной части парка развлечений, рядом с билетной кассой аттракциона «Сплав по горной речке», изогнутой трубы, заполненной водой, которая позволяла американцам насладиться восторгом стремительного спуска вниз в бурлящем потоке. Сейчас аттракцион опустел и успокоился. Со своего места парни не видели неприятного зрелища мертвеца в красном, восседающего на своем троне. Однако повсюду они видели объятых отчаянием американцев, притулившихся на корточках на полу. Первое время заложникам было приказано держать руки за головой, однако вскоре дисциплина ослабла.

Боевики сами еще были подростками: и их собственная дисциплина была далека от совершенства. Они должны были бдительно присматривать за пленниками, следить за тем, чтобы те не объединялись в группы и не замышляли восстание. Однако у американцев, похоже, начисто отсутствовал дух сопротивления, и они по большей части просто сидели, тупо уставившись перед собой. Салиму и Асаду уже приходилось видеть подобный безучастный ступор у жителей захваченной Вабры. Поэтому парни развлекались тем, что болтали, подшучивали друг над другом, посматривали на хорошеньких девушек, стараясь произвести на них впечатление юношеской бравадой, и утоляли голод в многочисленных заведениях быстрого питания, которыми изобиловал опустевший торговый комплекс. Их нисколько не беспокоило то, что рано или поздно сюда непременно ворвутся солдаты и полицейские, начнется стрельба, и сами они, скорее всего, погибнут. Их жизнь была такой суровой, что в смерти будет мало боли.

Но вдруг в наушнике, который был вставлен в ухо и прикрыт платком, раздался треск. Это был имам.

— Ты Асад, тебя так зовут, правильно?

— Да, имам, — встрепенувшись, подтвердил Асад.

— Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили?

Это правда. У него было особое задание.

— Да, имам, — сказал Асад в микрофон, закрепленный у горла.

— Так вот, время пришло. Ты сможешь найти это место?

Асад все помнил. Второй этаж, северо-западный сектор, пассаж «Колорадо», К-2-145. Вот его цель. Имам отметил ее на красочной рекламной брошюре с планом этажей. По таким брошюрам Асад и его товарищи ориентировались в торговом комплексе.

— Смогу, имам, — сказал Асад.

— Хорошо, — сказал имам. — Настало время забрать детей.

Мистер и миссис Джирарди робко приблизились к полицейскому, стоящему в самом внешнем оцеплении торгового центра. Огромный комплекс виднелся вдали, похожий в сгущающихся сумерках на перевернутое корыто, окруженное полицейскими и пожарными машинами.

— Ребята, — остановил их полицейский, — сожалею, но дальше я вас пропустить не могу.

— Сэр, — жалобно произнес мистер Джирарди, — мы ищем нашего сына. Ему четырнадцать лет.

— Мы впервые разрешили ему отправиться в торговый центр одному, — подхватила миссис Джирарди. — Обычно сюда вожу его я или он ходит со своими друзьями. Но он хотел купить подарки на Рождество.

— Да, мэм.

— От него нет никаких известий. Может быть, нам самим ему позвонить?

— Он вам не звонил?

— Мы ничего не слышали. Мы знаем только то, что показали по телевизору.

— Нет, я бы вам не советовал звонить сыну, — сказал полицейский. — Возможно, он прячется или ранен — в общем, мало ли что может быть, вы ведь не знаете, в какой он ситуации. Так что, наверное, лучше дождаться, чтобы он сам вам позвонил.

— Есть какая-либо информация о том, что происходит внутри?

— Нет, сэр. Мы еще только развертываем наши силы и организуем взаимодействие. Ситуация жуткая, и никто точно не представляет, что делать. Если честно, потребуется несколько часов, чтобы разобраться в происходящем, и еще больше времени, чтобы получить какую-либо информацию. Не сомневаюсь, с вашим сыном все в порядке. Он молодой, он сильный, он ловкий.

— В том-то и дело, что не совсем. У него астма. Он очень худой и слабый.

— Ну… — растерянно произнес полицейский. — Тогда, наверное, вам лучше всего разыскать палатку Красного Креста. По-моему, ее разбили с западной стороны. Вы сможете там отдохнуть, и, если появится какая-либо информация, вы сразу все узнаете.

— Не надо было отпускать его сюда одного… — пробормотала миссис Джирарди.

Она тяжело оперлась на руку супруга, и они прошли через оцепление.

Лавелва Оутс утихомирила рыжеволосого мальчишку. Хлопот с ним было больше всего. Возможно, потому что волосы у него были рыжие, мальчишка постоянно требовал внимания к себе и притом постоянно задирался с другими детьми. Он все время приставал к маленькой девочке с азиатской внешностью, которая лишь молча сидела и начинала плакать, когда к ней обращались. Отвесить ему хорошую затрещину? Лавелве очень этого хотелось, но она понимала, что так нельзя. Работу в наши дни найти нелегко, а лупить этих чертовых детей здесь не принято.

— Так, девочки и мальчики, а теперь мы сыграем в новую игру, — весело сказала Лавелва. — Вам всем нужно будет прятаться от чудовища. Как только я скажу: «Чудовище!», вы все должны будете спрятаться. Мы притворимся, что вокруг бродят злые чудовища. Но они вас не заметят, и все будет в порядке. Мы вместе спрячемся от чудовищ.

— Это страшная игра, — испуганно произнес Роберт.

Лавелва знала, что его зовут Робертом, потому что у него на рубашке была приколота бирка «РОБЕРТ 15–16». Однако четыре часа уже есть, а мама так и не пришла за Робертом. Может быть, она убита.

— Я хочу домой. Где моя мама? — жалобно всхлипнул Роберт.

— Не сомневаюсь, она уже идет сюда, — заверила его Лавелва.

— Я хочу в туалет, — сказала Линда.

— Пописать или другое? — спросила Лавелва.

— Все сразу, — ответила девочка.

— Ну хорошо, — сказала Лавелва. — Еще кто-нибудь хочет в туалет?

Поднялось несколько рук.

— Я отведу вас туда, — туалет находился в дальнем конце комнаты, — но всем нужно будет идти на цыпочках.

— Я не буду ходить на цыпочках, — сказал Ларри. — Цыпочки — это для малышей.

Лавелва работала воспитателем в детской комнате на втором этаже. Ее заботам были поручены семнадцать непослушных детей, троим из которых не было еще и восьми лет. И это был ее первый рабочий день! Проклятье!

Лавелва точно не знала, что происходит. Она была прикована к детской комнате, просторному помещению, заваленному поломанными игрушками и описанными куклами, расположенному на втором этаже. Примерно с час назад Лавелва услышала выстрелы — громкие резкие хлопки, отразившиеся гулкими отголосками от стен, углов и закутков огромного комплекса, очень страшные, — и сразу же отвела всех детей в заднюю часть комнаты и приказала лечь на пол. Подойдя к двери, она увидела, что плотный людской поток по коридору иссяк в считаные минуты. Люди бежали словно сумасшедшие с криками: «Там стреляют, там стреляют, у них пулеметы!» Лавелва поняла, что ей ни за что не удастся провести семнадцать детей в такой толпе, что малышей оторвут от нее, собьют с ног, может быть, даже затопчут. Куда подевалась ее начальница? Миссис Уотни, заведующая детской комнатой, не отвечала на звонки и на текстовые сообщения. Быть может, она тоже выбежала из торгового центра? Лавелва попробовала позвонить матери, но не смогла дозвониться. Тогда она позвонила своему брату Ралфи, хотя тот предупреждал, чтобы она никогда не беспокоила его, когда он работает. Неважно, она все равно не смогла дозвониться. Лавелва позвонила по 911. Никто ей не ответил. Она осталась совершенно одна.

Лавелва сразу же поняла две вещи: во-первых, будет гораздо лучше, если она останется с детьми здесь до тех пор, пока не придет какой-нибудь представитель власти, полицейский, пожарный, кто угодно, и не даст ей инструкции, и во-вторых, что, если здесь разгуливают вооруженные люди, ей самой тоже нужно вооружиться. Жизнь в ее вселенной, ограниченной центром Миннеаполиса между Двадцать восьмой улицей и Вашингтон-авеню, была жестокая, и вся молодежь носила при себе оружие. Лавелва не раз видела молодых парней, лежащих посреди улицы в луже крови, с остекленевшим взглядом. Таким был ее мир. Другого она не знала. Газеты непрестанно болтали о том, какая же это трагедия, однако такие слова как «трагедия» мало что значили для Лавелвы; у нее был более чем практичный склад ума, и она привыкла разбираться с тем, что есть, вместо того, чтобы мечтать о том, что могло бы быть.

Сгрудив детей в задней части комнаты, Лавелва отправила Линду в туалет. Сюзанна, Минди, Джессика и Марша тоже попросились в туалет. На самом деле попросились все девочки.

— Все идут по очереди. Никто не толкается. Выстраивайтесь друг за дружкой. Порадуйте мисс Лавелву, — распорядилась Лавелва, понимая, что инертные белые девочки постараются сделать именно так.

Разумеется, сама она не могла пойти вместе с ними; по правилам, воспитательница детской комнаты не имела права оставаться в туалете наедине с ребенком любого пола. Но, возможно, в такой день, как сегодня, правила можно было выкинуть в окно. И все же лучше их соблюдать, что бы ни происходило снаружи. Здесь, в детской комнате торгового центра «Америка», все правила будут четко выполняться.

Ну, все, кроме одного.

Лавелва обратилась к мальчикам:

— А вы выстройтесь вдоль стены. Мы все равно будем играть в игру, прятаться от чудовищ. Вы ляжете на пол и будете вести себя тихо. И чудовища вас не заметят. Игра будет долгой, так что лучше к ней привыкнуть. Я не хочу, чтобы кто-то хныкал или жаловался. Сегодня вы все — храбрые мальчики, вы меня слышите?

Мальчишки закивали. Рыжеволосый, «ЧАРЛЬЗ 15–17», спросил:

— А что такое храбрые?

— Ну, это как большие взрослые футболисты. Которые ничего не боятся.

— Мне страшно, — сказал Чарльз. — Сейчас это совсем другое.

— Да, ты прав, — согласилась Лавелва. — Совсем другое. Но, Чарльз, ты такой озорной, что я хочу назначить тебя вожаком, хорошо? Ты будешь самым храбрым.

— Да, мисс Лавелва, — сказал Чарльз.

Обернувшись, Лавелва подошла к своему столу — точнее, просто к столу, поскольку он лишь находился в комнате и не принадлежал никому из воспитателей. Она не увидела ничего такого, что можно было бы превратить в опасное оружие: ни ножа для бумаги, ни пилки, ни ножниц — ничего. Здесь не было даже линейки. Очевидно, поскольку вокруг крутились такие озорные сорванцы, комната была предусмотрительно освобождена от всех опасных предметов.

И тут взгляд Лавелвы упал на журнал дежурств, перекидную тетрадку, вставленную в скоросшиватель с тремя кольцами. Открыв скоросшиватель, она увидела, что вдоль корешка проходит стальная или, по крайней мере, просто металлическая пластинка. Раскрыв кольца, вытряхнула листы бумаги, затем сделала усилие и вырвала пластинку из корешка. Скоросшиватель оказался полностью изуродован, картонный корешок развалился, но зато у Лавелвы в руках остались одиннадцать дюймов острой стали, хотя и с ненужными довесками в виде трех колец. Захлопнув кольца, Лавелва засунула стальную полоску сзади за пояс джинсов. Затем она снова повернулась к мальчикам.

«ЧАРЛЬЗ 15–17» стоял, указывая в коридор.

— Я вижу чудовище, — сказал я.

Лавелва обернулась и сквозь стекло, отделяющее детскую комнату от коридора, увидела силуэт вооруженного мужчины.

Их было шестеро, но миссис Ренфелс, управляющая, совсем сломалась. Все шестеро женщины, все перепуганы насмерть, за исключением Молли, которая беспокоилась не столько за себя, сколько за мать и сестру Салли. Даже бойкая продавщица Роза притихла, охваченная страхом.

— Сейчас ты все равно не сможешь выяснить, что с ними, — сказал Рей Молли. — Сначала ты должна подумать о Молли. Полностью сосредоточиться на том, чтобы сохранять спокойствие и ждать. Только так ты сможешь победить.

Ни о каком уединении не шло и речи; все они втиснулись в крохотную кладовку в глубине магазина, устроившись под манекенами и коробками с бюстгальтерами, пеньюарами и всеми прочими предметами женского нижнего белья, созданными для возбуждения воображения мужчин, которые теперь казались совершенно чуждыми в этом мире.

— Я должна знать, — упрямо произнесла Молли, стараясь унять тревогу.

Салли в свои пятнадцать была невозможно хорошенькая, с умными живыми глазами, стройным девичьим телом и изяществом, еще только переходящим в женское обаяние, а мать по-прежнему оставалась уверенной и решительной, хотя она еще не до конца привыкла к американскому образу жизни. Молли было плохо при мысли о том, что двое самых уязвимых членов ее семьи оказались в смертельной опасности. Когда она в последний раз разговаривала с матерью и сестрой по сотовому, те находились на первом этаже, как раз там, где боевики окружили заложников. Но если им посчастливилось оказаться у внешнего периметра, может быть, им удалось прорваться к выходу? Молли изнывала от желания позвонить родным, но она с ужасом думала, что они могут сейчас сидеть в толпе заложников, про которую говорил Рей, и телефонный звонок привлечет к ним ненужное внимание.

— Как мне хочется выключить эту проклятую музыку, — пробормотала жена Милта. — Если я услышу «Рождественские колокольчики» еще хоть раз, меня стошнит!

— Только не на меня, пожалуйста, — поспешно сказала блондинка, которая, судя по всему, считала себя красавицей.

— Почему все это происходит? — простонала миссис Ренфелс. Это были ее первые слова с начала кризиса.

— Это все потому, что после одиннадцатого сентября надо было сбросить на них атомную бомбу, — заявила жаркая блондинка, несомненно, привыкшая по поводу и без высказывать собственное мнение и своей красотой подавлять на корню возможные возражения. — Если бы мы сожгли их всех дотла, ничего этого не было бы.

— Нельзя убить миллиард человек только потому, что, скажем, тринадцать из них — психи и уроды, — возразила жена Милта.

— Да нет же, можно, и запросто. Достаточно нажать кнопку — и все они сгорят в огне.

— Это самое дикое…

— Ну хорошо, хорошо, — вмешался Рей. — Я не собираюсь становиться командиром и приказывать вам, но все же будет лучше, если вы воздержитесь от ссор до тех пор, пока это все не кончится. Возможно, вам придется работать вместе, и вы должны видеть в соседе своего близкого родственника. Вот когда будете обсуждать сценарий будущего фильма, спорьте сколько угодно.

— Он прав, — подхватила Роза. — Давайте держать свои чувства в узде, так будет лучше для всех нас.

— Тебе легко говорить, — проворчала миссис Ренфелс. — Ты молодая, тебе нужно думать только о себе самой. А у меня трое детей. Если со мной что-либо случится… О, ну почему все это происходит?

— Мэм, — сказал Рей, — я вовсе не хочу вас учить, как думать, но я в прошлом служил в морской пехоте и побывал в боях. Если позволите, я бы посоветовал сегодня больше не употреблять это слово на букву «п». Я имею в виду слово «почему». Порой нет никаких почему, и если зациклиться на том, почему все так, а не иначе, не останется времени заниматься делом. Мне не раз приходилось видеть такое. Погибают те, кто не может поверить в то, что идет бой, кто не может поверить в то, что кто-то пытается их убить. Им все это кажется таким несправедливым, и они так поглощены жалостью к самим себе, что они забывают, как использовать свое дорогостоящее снаряжение. А те, кто не задает бесполезных вопросов, остаются в живых; они сразу же понимают, что попали в другой мир и им нужно разбираться с тем, что перед ними, с максимальной концентрацией внимания.

— Очень дельный совет, — похвалила Роза.

— Может быть, нам следовало бы сдаться, — предложила блондинка.

— Ни в коем случае, мэм, — возразил Рей. — Напротив, вы должны думать о том, как вам повезло. Кто-то убит, другие, возможно целая тысяча, находятся под дулами автоматов. Вы же здесь, по крайней мере сейчас, в безопасности. Никто не знает, что вы здесь, и никто, это я точно говорю, вас не ищет. Просто сохраняйте спокойствие и не теряйте веру в бога и тех людей из правоохранительных органов, которые, уверяю, как раз сейчас усиленно трудятся над тем, чтобы нас освободить.

— Великолепная работа, — похвалил Обоба. — Майор Джефферсон, это замечательный план. Я восхищен.

Джефферсон принялся развивать свою точку зрения:

— Мы не будем одновременно взрывать все двери и двигаться по пассажам, лишенные возможности вступить в действие до тех пор, пока не доберемся до парка развлечений. Так не пойдет, потому что у боевиков будет время, которое потребуется нашим людям для продвижения по пассажам, чтобы открыть огонь по заложникам. По одному боевику в конце пассажа, стреляющему в нападающих, хватит, чтобы задержать штурм на шесть или даже восемь минут. Это слишком долго.

— Продолжайте, майор.

— Поэтому мы отбираем шестерых стрелков, имеющих боевой опыт, все вооружены МП-5, лазерные целеуказатели с красной точкой, переводчики огня на одиночные выстрелы. Такие ребята у нас есть. Кое-кто из наших людей хорош, кое-кто из федералов очень хорош, а Фил Мейсон из спецназа Эдины — трехкратный чемпион Седьмого района по стрельбе. Я состязался с ним, он чертовски хорош и чертовски хладнокровен. Итак, мы вшестером спускаемся под землю в трубу, которая проходит от автостоянки номер восемь до торгового центра. Она приведет нас прямо под «зону Зет». У меня есть парень из блумингтонского спецназа, он был армейским сапером, побывал в «песочнице».[16] Мы закладываем шесть зарядов, чтобы проделать отверстия в полу. В условленный момент мы отрубаем электричество, комплекс погружается в темноту. Потребуется несколько секунд на то, чтобы включился генератор аварийного энергоснабжения. Но боевики сразу же видят дыры в полу и предполагают, что оттуда полезут вооруженные люди. Нет-нет, это отвлекающий маневр. Мы же тихонько выходим наверх через воздуховоды под билетными кассами «зоны Зет», вот здесь, — Джефферсон указал на плане, — и в одном определенном месте, указанном инженером-строителем, находим у себя на пути только половые доски и линолеум. Как только боевики бросятся отражать предполагаемый штурм из-под земли, мы ударим по ним с тыла. Они обязательно должны будут перекрыть отверстия в полу, проделанные нами. Выстрелы в голову, цели обозначены; мы уложим всех быстро, прежде чем толпа успеет запаниковать. Но, господин полковник, нужно начинать прямо сейчас. Потребуется время, чтобы провести людей по воздуховодам под кассы «зоны Зет», определить место и заложить взрывчатку, и чтобы…

— И снова я не могу вам передать, как я восхищен, — перебил его полковник Обоба. — План изобретательный, тщательно продуман, учтены все факторы. Я очень рад, что теперь мы сможем всесторонне его обсудить.

Он прикоснулся к плечу чересчур рьяного майора, словно благословляя его. И отвернулся, оставив Джефферсона с недоуменным выражением лица и сознанием того, что ему снова ответили «нет», которое на этот раз еще больше было похоже на «да».

— В комплексе выстрелы! — возбужденно объявил один из радистов. — Снайперы ФБР докладывают, что в комплексе выстрелы!

Дейв Макэлрой первым выпрыгнул из вертолета, первым занял позицию. С воздуха было отчетливо видно, что окна в крыше очертаниями напоминают Великие озера, но, когда Макэлрой подбежал к южной оконечности Мичигана, туда, где должен был находиться Чикаго, он увидел просто озеро Стекло, точнее, озеро Пластик, огромное пространство толстого прозрачного плексигласа, сквозь который нужно было каким-то образом проникнуть. Но сначала надо было приготовить снаряжение.

Расстегнув кофр, Макэлрой достал винтовку «Ремингтон-700» с оптическим прицелом «Льюпольд», дающим десятикратное увеличение. И винтовка, и прицел были выкрашены в матовый зеленый цвет, сливающийся с листвой. Затем снайпер осторожно освободил от застежки-липучки длинную зеленую трубку и внимательно ее осмотрел. Это был глушитель «Джемтех», около восьми дюймов в длину и полтора дюйма в диаметре, и под наружным кожухом состоял в основном из перегородок, камер и отверстий, чья цель была максимально продлить путь расширяющихся пороховых газов, чтобы, когда они наконец вырывались в атмосферу, их скорость была бы уже небольшой и звук выстрела получался похожим не на резкий оглушительный треск, а на слабый хлопок. Тщательно закрутив глушитель по резьбе на дуле, Макэлрой вставил в ствольную коробку затвор, достал из кармашка для боеприпасов коробку отборных патронов «Федерал» с пулей весом 175 гран и, вставив пять в магазин, закрыл затвор, досылая последний в патронник. Затем он щелкнул рычажком предохранителя, хотя в них и не верил, перекинул ремень через плечо и встал, чтобы осмотреться.

Прямо перед ним тянулась стенка высотой около пяти футов, образующая колодец обширного окна, бывшего озером Мичиган. Разумеется, окно представляло собой не цельный кусок плексигласа, а было разделено на секции размером двадцать на двадцать футов. Осторожно заглянув через край самой южной секции, Макэлрой получил возможность разглядеть толпу подавленных покупателей, втиснутых в проходы и открытые площадки парка развлечений, под углом девяносто градусов с высоты около ста двадцати футов сквозь толстый пластик; рассмотреть подробности было трудно. Наконец он опознал одного из боевиков, в основном по черному предмету, который тот держал под рукой, и черно-зеленой тряпке на голове. Затем появились детали: пистолет, нож, микрофон у горла. Если не прозрачная преграда, сделать прицельный выстрел было бы проще простого, и Макэлрой попросил бога снайперов, чтобы ему представилась возможность выстрелить.

Он взял рацию.

— Снайпер номер пять готов, занял позицию, — доложил он сержанту полиции штата, сидевшему в штабном автобусе.

— Вас понял, Пятый. Пожалуйста, доложите обстановку.

— У меня хороший угол зрения на происходящее, практически вертикально вниз. Я на месте Чикаго в самом низу Мичигана, и, следовательно, мне хорошо видны балконы напротив, то есть с восточной стороны. Там никакого движения. Выстрел сделать не могу, повторяю, выстрел сделать не могу. Стекло, пластик или что там еще очень толстое; пожалуй, я его не разобью, даже если бы у меня был долбаный молоток.

— Напоминаю, никаких выстрелов, это категорическое требование. Оставайтесь на позиции и время от времени докладывайте обстановку, а мы будем решать, что делать.

— Я могу поговорить с начальником из ФБР?

— Нет, Пятый, он сейчас на совещании у руководителя операции. С минуты на минуту ожидается прибытие губернатора штата.

— Попросите его связаться со мной, как только он освободится. Прием.

— Вашу просьбу понял, Пятый, сделаю что смогу, но ничего не обещаю. Конец связи.

Вот, кажется, и все. Оделся, собрался, а выстрелить не в кого. Точнее, выстрелить нельзя. А жаль. С такого угла боевики выглядели неподвижными мишенями в тире.

«Милостивый бог снайперов, к тебе взывает твой скромный слуга Дейв. Пожалуйста, до конца дня позволь мне уложить хотя бы одного из этих ублюдков». Но Макэлрою был хорошо известен нрав их божества, и он понимал, что оно приходит на помощь только тем, кто помогает себе сам.

Дейв Макэлрой, тридцатидвухлетний ветеран Бюро, участник сотни рейдов, побывавший на периферии двух-трех перестрелок, но сам еще ни разу не сделавший выстрел, испытывая чувство ненависти к цели, огляделся вокруг. Естественно, внизу простиралась Миннесота, погружаясь в темноту в угасающем свете заходящего солнца, тут и там разрываемую яркими пятнами зажигающейся иллюминации. Вдалеке виднелись автострады, заполненные машинами, огни городских кварталов и торговых центров, — обычная американская картина. Затем была еще сама крыша, плоская, покрытая черным асфальтом сцена, на которой разыгрывалась эта драма. Эта плоскость была огромная, выходящая за рамки человеческих масштабов, вероятно, больше, чем палуба авианосца или стоянка перед футбольным стадионом, уходящая в бесконечность. Примерно в миле — по крайней мере, так показалось Макэлрою, — возвышались стойки промышленного оборудования, вероятно, система кондиционирования и обогрева. Еще были шесть маленьких будок — до смешного похожих на домики-укрытия, которые зимой устанавливают на замерзших озерах миннесотские рыбаки, — предположительно, это были двери, ведущие на лестницы. Макэлрой решил, что все эти двери заперты, но он рассудил, что толковый оперативник наверняка сможет их взломать, тем самым открывая дорогу вниз. Но в штабе наверняка уже подумали об этом.

Затем, гораздо ближе, были эти проклятые окна в форме озер, прямо посреди бескрайней равнины. Макэлрой заметил по всему периметру Мичигана равномерно распределенных ребят, таких же, как он сам, в черной одежде, с «глоками» 40-го калибра в кобуре под мышкой и длинными зловещими винтовками, кто в черной шапочке, кто в кевларовой каске, все в беспомощных позах, обусловленных глухой стеной непроницаемого стекла, отделяющей их от потенциальных целей.

«Я проберусь сквозь это долбаное стекло, — подумал Макэлрой. — Проберусь, все равно проберусь».

Но как? Это был не абсурдный фильм, где парень лезет в сумку и случайно натыкается на нужный инструмент, какую-нибудь пилу с алмазным напылением, управляемую компьютером, да еще и миниатюрную, которая разрежет эту штуковину словно масло. Нет, черт побери, он оставил ее дома. Не было у него с собой и белковой смеси для спортсменов и лекарства от кашля, которые можно было смешать, получив серную кислоту и растворив пластик. У него не было ничего, твою мать.

Макэлрой подошел к краю окна, разглядывая его идеальное однообразие. Зачем строители сделали его таким прочным? А что, если кто-то где-то схалтурил, что, если где-то что-то было выполнено не так, как нужно, и в месте стыковки стекла и бетона можно проделать дыру, открывая линию для выстрела? Нет, ничего подобного, все стыки были плотно подогнаны друг к другу. Ладно, пусть…

Краем глаза Макэлрой заметил внизу какое-то движение.

Что это?..

Глядя вниз подобно небожителю, он увидел, как двое боевиков направились в гущу толпы, прокладывая себе дорогу пинками. Остальные их прикрывали. Боевики расчистили место. Затем схватили пятерых заложников, двух женщин, двух мужчин и подростка, вытащили их в середину свободного пятачка и поставили на колени.

Это напоминало подготовку к казни.

«Пожалуйста, бог снайперов, дай мне сделать выстрел!»

Но он не мог выстрелить. Наглухо отделенный толстым стеклом.

Один из боевиков подошел к стоящим на коленях заложникам сзади и по очереди выстрелил им в затылок. Макэлрой ощутил вибрацию выстрела, которая встретилась со стеклом, заставив его зазвенеть. Ему захотелось отвести взгляд, но он не смог.

Казненные заложники некрасиво падали вперед, с силой ударяясь лицом об пол. Распростертые, они застыли, словно тряпичные куклы. Через мгновение сначала у одного, затем у другого и, наконец, у всех из головы вытекла черная лужица, и эти ручейки плазмы устремились по полу, следуя по зазорам между плитками, и слились в одно большое озеро крови, оставив посредине один возвышающийся островок.

— Штаб, вызывает Пятый. Прямо подо мной боевики только что расстреляли пятерых заложников, убили выстрелом в затылок.

— Вас понял, — последовал ответ.

— Боже милосердный, давайте взорвем это треклятое стекло и прикончим подонков! Они не знают, что мы здесь; если нам удастся пробить стекло, мы перестреляем их всех за тридцать секунд!

— Нет, нет, ни в коем случае! Пятый, вам приказано ничего не делать, а только ждать и наблюдать. Если будет принято решение действовать, вас об этом известят и назначат цели.

— Проклятье, они убивают людей и…

— Пятый, говорит штаб, не засоряйте эфир бесполезными причитаниями. Соблюдайте дисциплину.

— Сэр, пожалуйста, соедините меня со специальным агентом Кемпом…

— Вся информация должна проходить через штаб, — последовал ледяной ответ.

От 17 часов 04 минут

до 17 часов 26 минут

— Все это, конечно, ужасно, — пробормотал полковник Обоба.

Он сидел посреди штабного автобуса полиции штата в окружении своих заместителей и представителя ФБР Кемпа, не в силах поверить в поступившее от снайперов сообщение о том, что боевики только что казнили пятерых заложников. Мистер Ренфроу, сидевший слева от полковника, промолчал.

— А что, если это липа? — предположил кто-то. — Может быть, это актеры или еще кто, или сообщники боевиков, заранее затесавшиеся в ряды заложников и…

— Это все настоящее, — оборвал его Майк Джефферсон, выведенный из себя командир спецназа. — Боевики обращаются к нам — кровью.

— Я просто…

— Полковник Обоба, взгляните на время. Сейчас пять часов. Боевики убили пятерых заложников в пять часов. В шесть часов они убьют шестерых, в семь — семерых, и так на протяжении всего вечера. Они не выдвигают никаких требований, но только нам потребуется много мешков для перевозки трупов. Это чистое убийство. Нам нужно выдвинуть штурмовые отряды на исходные позиции, отдать приказания, раздать необходимое снаряжение для пролома перекрытий и быть готовыми действовать.

— Боевики обязательно будут разговаривать с нами, — упрямо промолвил полковник. — Просто таким способом они привлекают наше внимание.

— Они и так уже привлекли наше внимание, черт побери! — воскликнул Джефферсон. — Во имя всего святого, твою мать, террористы с «калашниковыми», стреляющие во все, что движется, — они полностью владеют нашим вниманием!

— Нет, — возразил Обоба, по-прежнему учтивый, по-прежнему невозмутимо мудрый, по-прежнему собранный. — Боевики должны продемонстрировать, что способны казнить заложников. Это отправная точка. Отныне все переговоры будут вестись с учетом этого. Боевики обозначают свои правила — вот что они делают. Они обязательно будут говорить с нами еще до шести часов. Задолго до шести часов. И они понимают, что для подготовки штурма мы должны выполнить огромную работу по снабжению, планированию, оснащению, передвижению и координации, поэтому они ставят перед нами проблему, чтобы замедлить нас, сбить с толку, лишить наши действия эффективности.

— Проклятье! — дал выход своему отчаянию Джефферсон. — Господин полковник, разрешите мне начать выдвигать людей на позиции под комплексом. Мы должны быть готовы пробить пол, это единственный путь, и для того чтобы сделать это в будущем, нам нужно выдвинуть людей уже сейчас. Нельзя будет просто вышибить двери и ворваться внутрь.

— А что, если высадить штурмовую группу на крышу с вертолетов? — предположил кто-то. — Разве там нет дверей? Можно будет спуститься сверху.

— Нет, — возразил Кемп. — По крайней мере, если говорить о главном ударе. Чтобы доставить достаточные силы, понадобится десяток вертолетов. Боевики это заметят. Если штурмовые группы взорвут двери, им потребуется десять минут, чтобы спуститься на первый этаж. А если они воспользуются альпинистскими тросами, то на какое-то время превратятся в отличные мишени для боевиков. Так что много подготовленных и обученных людей погибнет зазря, помимо нескольких десятков заложников.

Обоба полностью отключился от этой дискуссии. Он повернулся к мистеру Ренфроу, и они обменялись взглядами, красноречиво говорившими: «Ты только послушай этих идиотов!» Советник кивнул, выражая свою уверенность в способностях полковника Обобы. Он знал, что, если тот сможет просто обратиться к боевикам, заставить их увидеть безнадежность своего положения, неизбежный исход, дело сдвинется с мертвой точки. Обоба обладал для этого соответствующей силой. Он умел убеждать, вдохновлять.

— Господа, я хочу, чтобы пока что все наши люди оставались на своих местах, — наконец сказал Обоба. — Связисты, продолжайте прослушивать эфир. Вдруг боевики захотят говорить с нами. Мы должны выяснить их требования. Как только мы выясним их требования…

— Их требования просты: много людей должно умереть, вот какие их требования, — вмешался Джефферсон. — Это откровенный рейд убийц, как это было в Мумбаи[17] и во Всемирном торговом центре. Боевики просто хотят убрать с земли как можно больше людей и тем самым обеспечить себе бессмертную славу и вознесение на небеса. Они уверены, что, когда все это закончится, каждого из них оттрахают по полной семьдесят две прекрасных гурии…

— Майор Джефферсон, — остановил его Обоба, демонстрируя тень раздражения, — по-моему, вы ясно высказали свою точку зрения. Перед тем как я дам свое разрешение на какие-либо активные действия, мне нужен от вас письменный план штурма, перечень имеющихся в вашем распоряжении средств и перечень того, что вам потребуется. Искренне надеюсь, мне не придется отдавать такой приказ. Николс, свяжитесь с Министерством юстиции и выясните, будет ли с нами сотрудничать Министерство обороны в вопросе выделения военных саперов, «Морских котиков» и группы «Дельта». Специальный агент Кемп, я жду от вас доклада о ходе расследования в Миннеаполисе, а также о запросе в УАТО насчет происхождения оружия.

— Сэр, — сказал Джефферсон, — это не расследование, это война.

— Майор Джефферсон, вы уже пятьдесят раз высказали свою точку зрения. Пожалуйста, выполняйте мои приказы, иначе я вас отстраню от работы. Я не могу воевать одновременно с боевиками и с вами.

— Слушаюсь, сэр.

— Сэр, — спросил кто-то, — мы сообщим о казни заложников прессе?

— Ни в коем случае, — решительно заявил мистер Ренфроу, который редко вмешивался в оперативные и тактические вопросы, но сейчас не смог сдержаться. — Если об этом станет известно, давление на нас еще больше возрастет.

— Справедливое замечание, — согласился полковник. — А вы поддерживаете это предложение, специальный агент Кемп?

— Да, господин полковник, — сказал Кемп, мысленно поблагодарив бога за то, что его это непосредственно не касалось.

— Сэр, — доложил полковнику один из заместителей, — приехал губернатор.

— О, твою мать! — пробормотал кто-то.

Так получилось, что Никки как раз в этот момент наблюдала в бинокль с высоты три тысячи футов за одним снайпером, которого она окрестила «Чикаго». Несмотря на то что сгущались сумерки и снайпер казался крошечной неясной фигуркой, Никки отчетливо увидела, как он вдруг резко выпрямился, затем снова наклонился вперед, напряженный, словно пытаясь усилием воли пробить толщу стекла и проникнуть в атриум; его рука метнулась к рации на поясе, включая ее, — Никки знала, где искать, потому что какое-то время освещала работу бристольской полиции. Снайпер быстро заговорил в микрофон у горла. Никки обвела взглядом периметр плексигласового озера, отыскивая остальных снайперов, и отметила, что все пятеро говорят по рации.

— Там что-то только что случилось, — сказала она.

— Почему ты так решила? — спросил оператор Джим.

— Я видела, как снайпер вздрогнул, а теперь все докладывают по рации.

Никки связалась с Марти в телестудии.

— Из оперативного штаба никаких новостей?

— Нет, никаких. Поступило сообщение о том, что на место приехал губернатор. Возможно, вам придется приземлиться и отправиться туда, если состоится пресс-конференция.

— Марти, сегодня от пресс-конференций не будет никакого толку. Прессу используют лишь для распространения обнадеживающей чепухи, в надежде на то, что боевики следят за новостями. На мой взгляд, пресс-конференции — это пустая трата времени, и меня просто бесит, что Его светлость сегодня вечером подставит свою жирную ряху под объективы телекамер.

— Успокойся, Мери Ричардс,[18] я только высказала свое предложение.

— Итак, здесь определенно что-то случилось, и…

И тут Никки пришла в голову одна мысль. Две недели назад она была в торговом центре и купила сумочку в магазине под названием «Бумажники, сумки и все остальное», милом заведении, пахнущем дешевым одеколоном, где продавались очень неплохие сумочки из натуральной кожи. И вот сейчас Никки достала эту самую сумочку и стала в ней рыться, потому что она запомнила, куда засунула кассовый чек. Да, действительно, чек оказался именно там, среди других смятых чеков, на 100 долларов из банкомата, где она снимала деньги, на 35 долларов 47 центов с заправки, на 22 доллара 75 центов из универсама «Сейфуэй».

Вспомнив очень приятную молодую продавщицу, которая ее обслуживала, Никки посмотрела на нижнюю часть и увидела приписанные от руки слова: «Большое спасибо, Аманда Бирковски».

— Марти, — сказала она, — ну-ка, быстро, прогони фамилию Бирковски через поисковую систему и посмотри, что получится.

— Никки, я…

— Марти, сделай, что я прошу. У меня нет времени объяснять. Фамилия достаточно редкая, так что попаданий будет немного.

Как оказалось, с кодом Миннеаполиса и Сент-Пола на фамилию Бирковски было зарегистрировано всего три телефона. Никки набрала первый номер, ей никто не ответил, тогда она набрала второй.

— Здравствуйте, — сказала она, услышав женский голос. — Это телекомпания WFF. Я могу поговорить с Амандой?

Голос женщины дрогнул.

— Аманда в торговом центре.

— Я вам сочувствую, миссис Бирковски, — сказала Никки, определив по тембру, что это не сестра, а мать.

— С ней все в порядке, — продолжала миссис Бирковски. — Пока что. Она в торговом центре, у себя в… как вы сказали, кто вы такая?

Никки объяснила, какое отношение она имеет к Аманде Бирковски.

— Что вам нужно?

— Я пытаюсь связаться с Амандой. Она вам звонила? Насколько я понимаю, у нее сотовый телефон и она позвонила вам, чтобы сказать, что у нее все в порядке, что ей ничего не угрожает — по крайней мере, в настоящий момент.

— Я не могу дать вам номер ее телефона.

— Я вас понимаю. Но… вы не могли бы позвонить дочери, продиктовать ей мой номер, и, если она захочет, она сможет мне перезвонить, хорошо? Просто я считаю, что люди имеют право знать, что там происходит. Это моя работа. Информации нет практически никакой, а это всегда означает что-то плохое.

Аманда перезвонила через три минуты. Вместе еще с двумя продавщицами и двумя покупательницами она пряталась в служебном помещении магазина «Бумажники, сумки и все остальное» на первом этаже комплекса, в кромешной темноте. Пока что они чувствовали себя неплохо, поскольку боевики не собирались прочесывать магазины в поисках спрятавшихся посетителей.

— Ровно в пять часов ничего не произошло? — спросила Никки.

— Мы услышали пять выстрелов. Бах. Бах. Бах. Бах. Бах. Не автоматная очередь, ничего похожего, а пять отдельных выстрелов. Затем мы услышали толпу — все эти люди издают звуки, словно огромное животное. Мы услышали то, что я назвала бы ревом, даже не знаю, затем, похоже, боевики рявкнули какие-то приказания. Точно ничего нельзя сказать, но, судя по всему, произошло что-то ужасное.

— Пять выстрелов? — переспросила Никки.

— Да, именно. Я могла бы осторожно выбраться и попытаться…

— Нет, нет, ни в коем случае, оставайтесь там, где находитесь.

— Нас скоро освободят? Я имею в виду, полиция.

— Полиция здесь повсюду, но, если честно, я не вижу никаких признаков подготовки к штурму.

— Все это так ужасно…

— Послушайте, если что-нибудь произойдет, и вы захотите, и это будет безопасно, вы сможете мне перезвонить? А если я увижу, что полиция собирается врываться в комплекс, я предупрежу вас через вашу мать, хорошо? Чтобы вы улеглись на пол, укрылись. Сама я вам звонить не буду, потому что не знаю, какая у вас будет ситуация. Справедливо?

— Благодарю вас, — сказала Аманда.

— Дорогая, не надо меня благодарить. Это вы у нас храбрая и мужественная.

Через минуту Никки вышла в эфир с сообщением о том, что в атриуме были выстрелы. Предположительно, боевики начали расстреливать заложников.

— Они только что расстреляли пятерых человек, — сказал Рей.

— Ты не можешь это утверждать, — возразила Молли.

— Нет, могу, — сказал Рей.

Казалось, отголоски выстрелов все еще звучат в причудливой акустике огромного комплекса. Все в магазине «Фредерик» напряженно застыли, услышав эти звуки, и на протяжении нескольких минут никто не сказал ни слова, до тех пор пока Рей первым не нарушил молчание.

— Быть может, какой-то юнец просто поднял автомат и пять раз нажал на спусковой крючок, потому что ему так захотелось, — предположила Молли.

— Нет, — сказал Рей. — Тогда выстрелы бы получились более частыми, — раз-два-три-четыре-пять. Эти же выстрелы были прицельными. Один выстрел, перейти к следующему заложнику, выстрелить, перейти к следующему. Боевики только что расстреляли пятерых человек.

Все молчали. Рей, Молли, продавщица Роза, объятая ужасом управляющая магазином и еще три покупательницы просто лежали в темноте складского помещения.

— Вы можете сходить и проверить, как в прошлый раз, — наконец сказала Роза.

Рей ответил не сразу:

— Нет. Нет, если я уйду, то больше не вернусь. Кто-то должен что-то делать, и я, вероятно, единственный человек с соответствующей подготовкой, находящийся рядом, а полиция понятия не имеет, как сюда проникнуть.

— Рей… — начала было Молли, но Роза не дала ей договорить.

— Если вы уйдете, что делать нам? Просто лежать здесь? Нас шесть женщин, а вокруг разгуливают типы с пулеметами. Что нам делать? Что с нами будет?

— На мой взгляд, с вами все будет в порядке, — уверенно сказал Рей. — Вам помощь не нужна. А вот тем, кто внизу, нужна.

— Вы ничего не сможете сделать, — настаивала Роза. — Их там целая куча, все с армейским оружием. Что сможет сделать один человек? Вас просто убьют. У вас нет даже пистолета, не говоря уж о пулемете.

— Она права, — подхватила Молли. — Если боевики тебя заметят, они тебя убьют. Только и всего. После всего того, через что тебе пришлось пройти, какой-нибудь молокосос пристрелит тебя в магазине дешевых распродаж, а через шесть часов террористы заключат сделку с полицией и улетят на Кубу с миллионом долларов, и что даст твоя смерть?

— А если я буду прятаться в магазине женского нижнего белья, что даст моя жизнь? — возразил Рей. — С вами все будет в порядке. Как я говорил, оставайтесь здесь, психологически свыкаясь с мыслью о долгом ожидании, не ждите помощи ни через час, ни через день, ни через неделю, и вы останетесь в живых.

— Он считает себя Джоном Уэйном, — с горечью промолвила Молли. — Джон Уэйн был вымыслом. Его никогда не существовало. Он мечта, легенда, призрак.

— Он существовал, — сказал Рей, — и его звали Боб Ли Свэггер. Он мой отец.

— У вас даже нет оружия, — жалобно произнесла Роза.

— Значит, нужно будет его раздобыть, — сказал Рей.

— Так, — тихо промолвила Лавелва. — А теперь, девочки и мальчики, давайте пройдем в туалет, договорились? Следующая игра будет называться «прятки в туалете».

— Мисс Лавелва, — сказал «ДЭВИД 15–16», — мне страшно.

— Дэвид, бояться нечего. Никто не сделает тебе ничего плохого, поверь мисс Лавелве, хорошо, малыш? А теперь, ребята, пошли, давайте наденем неслышную обувь, возьмем неслышные голоса и пройдем в туалет, и все будет в порядке.

Каким-то образом — Лавелва чувствовала страх детей в иссякнувшей энергии, в опустившейся тишине, в безвольной вялости, разлившейся по маленьким тельцам, — ей удалось отвести всех в туалет.

— Ларри, — обратилась она к старшему мальчику, — ты будешь здесь главным, слышишь? Вы остаетесь здесь и ждете возвращения мисс Лавелвы. Все ведут себя тихо и слушаются Ларри.

— Мисс Лавелва, мне тоже страшно, — сказала «ШЕРРИ 16–18».

— Все хорошо, Шерри, — успокоила девочку Лавелва. — А когда все кончится, мисс Лавелва угостит вас чем-нибудь вкусненьким, жареной картошкой или мороженым, что захотите, это будет подарок от мисс Лавелвы.

Похоже, это несколько успокоило детей.

Лавелва выскользнула из туалета. Она очутилась одна в просторном помещении. Посмотрев через прозрачные стеклянные блоки, огораживающие детскую комнату, она ничего не увидела. Быть может, террорист их не заметил? Может, он уже ушел?

Асад не умел читать по-английски, однако у него была брошюра с планом торгового центра, и имам обвел детскую комнату кружком. Да, это пассаж «Колорадо», да, К-2-145, номера были правильными. Очень помогало то, что каждый магазин имел адрес, указанный на схеме, и хотя познания Асада в английском языке были скудными, адрес «СЗ К-2-145» он разобрал. Он правильно предположил, что это означало северо-западный сектор, пассаж «Колорадо», второй этаж, магазин номер 145, а поскольку нечетные номера располагались слева, а четные — справа, 145-й должен был быть слева. Несмотря на то что Асад не сомневался в том, что у него полная свобода действий, он двигался осторожно. Ему было прекрасно известно, что во многих магазинах по-прежнему прячутся посетители. А что, если кто-нибудь из них сейчас выскочит и набросится на него? Но тут Асад усмехнулся. Ни один американец не осмелится на такое. Это сплошь мягкотелые, деградировавшие люди, и здесь, в этом дворце роскоши и алчности, их рефлексы и боевой дух, если такое у них и было, оказались задвинуты на задворки шоком и ужасом. Сейчас они лежат в темноте, хнычут, молятся своему нелепому богу на кресте, просят его: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».

С первого раза Асад промахнулся. Посмотрев на магазин, он увидел адрес «КОЛОРАДО 2-157». Развернувшись, Асад направился обратно по коридору. Здесь было тихо и пустынно. Повсюду валялись брошенные сумки, опрокинутые коляски, потерянные шапки, куртки, ботинки — наглядные свидетельства безудержной паники. Кое-где виднелись разбитые витрины, но никаких следов мародерства не было видно.

Асад медленно двигался вдоль магазинов, время от времени останавливаясь, чтобы убедиться в том, что ему ничего не угрожает. Тишина. И наконец он нашел то, что искал. На протяжении приблизительно тридцати шагов броское стекло витрин уступало место стеклянным блокам, а в середине была двустворчатая дверь. Вывеска над нею наверняка объявляла о сути расположенного здесь заведения, хотя Асад и не смог ее прочитать. Бесшумно приблизившись к стеклянным дверям, он заглянул внутрь, и вскоре его глаза, освоившись в полумраке, разглядели игрушки на полу, опрокинутую детскую мебель и все остальное в том же духе. Несомненно, это то самое место, где должны находиться дети. Но в комнате было пусто. Быть может, всех детей увели отсюда, вот только Асад не представлял себе, как это можно было сделать. Наверное, они внутри, прячутся.

Скользнув внутрь, Асад весь превратился в зрение, всматриваясь в полумрак, и повсюду, куда обращался его взгляд, за ним следовало дуло малыша «калашникова», палец лежал на спусковом крючке, а прикрепленный оранжевый магазин был полностью снаряжен патронами.

И тут Асад увидел ее.

Как и он, она была чернокожая. Она стояла лицом к нему, в двадцати пяти шагах от него. Ее лицо было непроницаемой каменной маской. Окинув взглядом ее телосложение, Асад определил, что она не сомалийка, с тонким, как у него, носом, узкими губами и высоким лбом, но все равно уроженка Африки, спокойное лицо народов, обитающих южнее Сахары, широкий нос. Волосы были уложены в африканском стиле, мелкие завитки по всей голове.

— Сестра, — произнес по-сомалийски Асад, а девушка ответила по-английски, единственной фразой, которую он знал.

— Ступай к такой-то матери, — сказала она.

Не действовало абсолютно ничего. Разоблачая детскую порнографию, нужно проникать. Прокладывать себе дорогу через примитивные схемы защиты, обходя ловушки, отыскивая потайные ходы. Приходится закидывать наживку и ждать, когда клюнет, запускать программы дешифрования и перебора паролей, и в конце концов, имея терпение, изобретательность и прочную нервную систему, ты попадаешь внутрь. Далее работа заключается в том, чтобы вскрыть всю сеть, выяснить, кто покупает эту мерзость, кто ее распространяет и производит. После чего остается только обратиться к дельцам, разыграв роль некоего Джона А. Смита, преуспевающего адвоката, отца пятерых детей, члена престижного клуба и вице-президента ассоциации юристов, жаждущего посмотреть на насилие над детьми, и тогда можно уже складывать все воедино, документально оформлять доказательства и идти к тому федеральному или местному судье, у кого больше рвения и пыла. И на этом все закончится. Да, ты перепачкаешься с ног до головы, но при этом завалишь тех, кто гораздо грязнее.

Однако сейчас ни одна из имеющихся программ не работала. У того, кто вел эту игру, была очень толковая голова.

Джеффри Нил перепробовал все. Он, как одержимый, составлял усовершенствованные алгоритмы, написал столько программ, что этого хватило бы для запуска новой социальной сети, однако ССИКУ оставалась неуязвимой благодаря неприступной защите, встроенной в программу МЕМТАК-6.2, и упорной решимости устоять перед соблазном войти в открытый режим.

— Ну, Джефф, как дела? — спросил доктор Бенсон.

— Этот тип очень хорош. Он ужесточил все протоколы так, что я даже близко не могу подойти к ССИКУ, просто чтобы посмотреть на нее. Я уже заглянул на интернет-страничку «Сименса», но то, что провернул этот парень, выходит даже за рамки их возможностей. Господи, он мог бы зарабатывать миллиард в год, если бы писал программы для Стива или Билла,[19] и при этом трахаться направо и налево с классными девочками, а он занимается таким дерьмом?

— Может, ему не нравятся классные девочки, — заметил Бенсон. — Итак, что ты собираешься делать дальше?

— Молиться.

— Замечательно. Тогда я говорю, что ты…

— Молиться в смысле «разговаривать с богом». Под богом подразумевается тот программист из «Сименса», который все это разработал. Так что раздобудьте-ка мне побыстрее переводчика, Боб, потому что я ни слова не знаю по-немецки.

Лавелва смотрела на него. Вот, значит, он какой. Сомалиец, похожий на других сомалийцев, которых много в этих краях, худой, заносчивый, из него буквально сквозит самовлюбленность, потому как он считает себя таким красивым: тонкий нос, тонкие губы. Предположительно, его волосы представляли собой густую черную пену, такую сомалийскую в своей жесткости, однако сейчас определить это было невозможно, потому что на голове был туго завязан платок с характерным узором, перетянутый лентой. Парень был в мешковатых джинсах и толстовке, обыкновенная уличная шпана, а Лавелва повидала таких достаточно, и не только сомалийцев; но только этот держал в руках «калашников», а в кобуре на поясе болтался пистолет. Парень был на взводе. Его глаза казались слегка безумными — это давал о себе знать агрессивный бред нубийских воинов-львов; именно поэтому сомалийские банды внушали такой ужас в Ист-Сайде и вообще повсюду, где оставляли свой след.

Парень окликнул Лавелву на своем тарабарском наречии.

— Ступай к такой-то матери, — ответила та.

Ее не запугает этот юнец, она не отдаст ему детей. Ни за что, ни за что, ни за что.

Парень усмехнулся, демонстрируя белоснежные зубы. Он приблизился к Лавелве, полный бравады и уверенности в себе, лев, гордящийся своим большим автоматом и ножом. И снова обратился к Лавелве на своем варварском языке.

Парень шагнул вперед.

— Дети, — сказал он. — Ты давать мне дети, — на ужасном английском. — Сейчас давать мне дети.

— Ты от меня ничего не получишь, Джек, даже не мечтай, — ответила Лавелва.

— Дети. Моя хотеть дети. Имам хотеть дети. Вниз, вести дети. Сейчас.

Он подтолкнул Лавелву дулом своего «калаша». Потом еще раз, гораздо сильнее, так, что наверняка остался синяк.

— Хотеть умирать, сестра? Я убивать, нет проблем. Бах-бах, стрелять, черный сестра мертвый, затем брать дети. Может, убивать один ребенок. Нет проблем, нет проблем.

Парень снова подтолкнул ее, но не увидел то, что было зажато у нее в руке. Это «что-то» взметнулось вверх и саблей полоснуло его по лицу, породив ослепительную вспышку в глазах и острую боль, разлившуюся по всей голове. Парень отпрянул назад, оглушенный невыносимым страданием, дуло автомата опустилось вниз, но затем боль преобразовалась в ярость, и он бросился на Лавелву, готовый убить ее голыми руками. Они неуклюже сцепились друг с другом, кружась в ту и другую сторону, и девушка еще раз полоснула его по лицу своим оружием, нанесла еще один рубящий удар, от которого у него из глаз посыпались искры. Но парень был сильнее, он навалился на Лавелву, повалил на пол и оказался верхом на ней. Он убьет сучку голыми руками, придушит ее, после чего отправится за детьми.

Пресса была от него без ума. Как всегда. Он знал, что журналисты проецируют на него самые сокровенные свои мечты, и он без труда впитывал в себя их чувства, тем самым укрепляя собственный образ. После краткого описания текущего положения, сделанного этим идиотом, занимавшим должность пресс-секретаря при губернаторе, сам губернатор изрек несколько банальных фраз о своей уверенности в способности миннесотской полиции и объявил о том, что привел в состояние боевой готовности части Национальной гвардии, и их прибытие на место ожидается в течение ближайших пяти часов. Затем специальный агент ФБР Кемп, представляющий федералов, сказал, что сюда спешит помощь из Вашингтона и со всей Америки, а в здании имени Гувера на Пенсильвания-авеню аналитики и следователи отдают происшествию все свои силы. После чего идиот пресс-секретарь предоставил слово полковнику Обобе, и все заулыбались, черпая уверенность в его сдержанном спокойствии, в исходящей от него харизме.

Он поднялся на подиум перед штабным автобусом, освещенный тысячей телевизионных софитов, не говоря про ртутные фонари на алюминиевых столбах, уже расставленных на месте благодаря тому, что все это происходило на автомобильной стоянке. Позади него, огромный и безликий в сгущающихся сумерках, возвышался сам торговый центр, взметнувшийся вверх футов на сто. Комплекс был окружен кольцом машин чрезвычайных служб и полицейских крейсеров, и все они были озарены адским огнем включенных мигалок, так что темнота разрывалась пульсирующими красными и синими огнями. В воздухе на высоте три тысячи футов ровным строем кружила флотилия вертолетов, ревом своих двигателей заглушая пресс-конференцию.

— Как всем вам известно, мы столкнулись здесь с ужасной ситуацией. Я хочу просто повторить слова губернатора и наших друзей из ФБР. Полиция штата Миннесота в моем лице взяла на себя ведущую роль в разрешении проблемы, и мы быстро оцепили торговый центр. Но мы не ковбои, и это не Додж-Сити.[20] Нашим врагом являются даже не столько эти заблуждающиеся люди внутри, сколько само насилие. Мы не собираемся устраивать шоу и демонстрировать, что способны и на еще большее насилие. Насилие означает смерть, а смерть для нас неприемлема. Так что мы воспользуемся альтернативными путями снижения напряженности, надеясь на то, что с течением времени эмоции остынут, и на повестке дня встанет не насилие, а справедливость. Я вам это обещаю.

— Правда, что боевики начали расстреливать заложников?

Проклятье! Каким-то образом одной тележурналистке удалось связаться с кем-то в комплексе, и она рассказала, что, по словам очевидцев, были сделаны пять выстрелов. Мистер Ренфроу как раз разговаривал по телефону с телестудией, резко осуждая выпуск в эфир этой информации, даже если она и соответствовала действительности, так как это могло поставить под угрозу срыва всю операцию.

Но, очевидно, пять выстрелов не могли означать полномасштабный штурм; единственным заключением была казнь заложников, и в этой драме для журналистов было особенно омерзительное очарование. Американские граждане поставлены на колени и убиты выстрелами в затылок в торговом центре в самом сердце Америки в первый день рождественского сезона, на следующий день после Дня благодарения, самого семейного — кое-кто скажет, слишком семейного — праздника в году.

— Я не могу подтвердить или опровергнуть информацию о расстреле заложников, — только и смог сказать Обоба.

Однако его прямо-таки вывела из себя та резкость и враждебность, с какой был брошен ему этот вопрос. К подобному обращению он не привык.

— Но в торговом центре действительно были выстрелы?

Дорожка была очень узкая, но полковник упорно держался ее.

— Я не могу подтвердить или опровергнуть информацию о том, что в торговом центре были выстрелы. Очевидно, имея дело с подобной ситуацией, мы предпочитаем держать все тактические подробности при себе.

— Если боевики начали расстреливать заложников, разве вы не должны пойти на штурм?

— Мы никому ничего не должны, — ответил Обоба. — Трагедия начинается именно тогда, когда мы позволяем себе завязнуть в ситуации «мы должны».

Гм. Нет, ему определенно не нравился этот враждебный тон. Больше того, вдруг он почувствовал, что его тошнит от журналистов. Он обвел взглядом сотню лиц. Где любовь? Куда она пропала? Это начинало его раздражать. Надо будет обсудить все с Ренфроу.

— Я не говорил, что боевики убивают заложников. И я не буду обсуждать здесь наши тактические планы. Разумно предположить, что эти люди следят за всеми нашими публичными заявлениями.

— Кто они?

— Это пока нам неизвестно. Как я сказал, они еще не предприняли попыток связаться с нами и не предъявили никаких требований. Я могу твердо заявить, что мы оцепили торговый центр и никто оттуда не уйдет. В настоящий момент мы изучаем различные варианты действий. Как вы можете догадаться, это очень сложная операция, и мы не собираемся делать поспешные и глупые шаги.

— А разве не было признано, что в «Колумбайне»[21] следовало сразу же попытаться обезвредить стрелявших? Вместо этого полиция расставила оцепление вокруг, а люди тем временем истекали кровью. Не то же ли самое вы сейчас делаете?

Еще один нелепый вопрос! За кого себя принимают эти козлы? Где Ренфроу?

— Это не «Колумбайн». Этот комплекс во много раз больше той школы, количество боевиков до сих пор неизвестно, считается, что их десять или даже больше, они прекрасно информированы, действуют в соответствии с тщательно продуманным планом, вооружены до зубов профессиональным оружием. Как сказал специальный агент Кемп, к нам направляются подразделения особого назначения из армии и флота, и они подходят для такой работы гораздо лучше нас. У меня в распоряжении есть по меньшей мере двадцать отрядов, готовых ворваться в комплекс, но сначала нужно скоординировать их действия и каким-то образом открыть им дорогу внутрь; обеспечить, чтобы они шагали в ногу друг с другом и чтобы у них были четкие цели, определенные разведкой. В настоящий момент ничего этого нет, так что мы находимся в режиме ожидания и наблюдения.

— Дамы и господа, — вмешался губернатор, — хотя в торговом центре действительно были сделаны выстрелы, у нас нет никаких доказательств того, что были убиты люди. Возможно, просто какой-то юнец решил поразвлечься.

Замечательно! Этот безмозглый тупица только что проболтался о выстрелах!

— Полковник Обоба, Том Кифейвер, телекомпания Эн-би-си. — Красивая прическа, известная всей стране. Он уже не раз освещал громкие события. — Уютно ли вам обозначать свои позиции, когда в нескольких десятках шагов, возможно, умирают люди?

— Ребята, я полагаю, что всем нам нужно вернуться к работе. Прошу нас извинить.

С этими словами полковник мужественно развернулся и направился к штабному автобусу. У двери он остановился и обернулся. Губернатор давал интервью общенациональным и крупнейшим местным каналам новостей. Журналисты терпеливо ждали своей очереди. Похоже, губернатор упивался моментом.

У Лавелвы перед глазами все поплыло. Дико ухмыляясь, сомалиец сдавил большими пальцами ей гортань. Из ран у него по лицу текла кровь, капая на лицо Лавелве. Девушка отчаянно вырывалась и сопротивлялась, и еще дважды ей удалось с силой полоснуть подонка корешком тетради, но оба раза тот заранее видел удар и успевал отвернуться, опустить голову, так что импровизированное лезвие попало ему по затылку и по уху, разрезав кожу, но не причинив достаточно сильной боли. Теперь девушка полностью была в его руках. Все кончено. Нехватка кислорода превратила легкие Лавелвы в лопнувшие воздушные шары, и ей показалось, что ее закручивает бурлящий водоворот.

Но вдруг парень расслабился. Его пальцы, стиснувшие горло Лавелвы, чуть разжались, пропуская в легкие глоток воздуха, в котором она так отчаянно нуждалась. Однако его пальцы по-прежнему оставались у нее на шее. Он заговорил по-сомалийски. Девушка не понимала ни слова, но она уловила общий смысл.

— Ха, девчонка, смотри, что делает с тобой Асад! Ха, сейчас я отправлю тебя в геенну огненную, преисподнюю для неверных, куда попадают те, кто идет против Аллаха. Я твой убийца, твой повелитель. Ты осмелилась мне перечить — и ты умрешь, как скоро умрут неверные повсюду, узнавая могущество ислама.

Что за чушь! Парень был на взводе, гордый своей великой победой, не желая упускать это мгновение, наслаждаясь убийством. Лавелва ударила его еще раз, но он только моргнул, тряхнул головой и сказал:

— А теперь умри, сучка!

Его большие пальцы с силой стиснули ей горло, быстро перекрывая поток воздуха, и она, вдохнув сухую пустоту, отчаянно забилась, чувствуя, как силы ее оставляют, моля бога о том, чтобы ей удалось спасти детей, она так старалась спасти детей и…

И тут кто-то свернул парню шею.

Свернул одним четким мощным движением, и Лавелва услышала хруст позвоночника, сломавшегося пополам. Между тонких губ вывалился язык, глаза закатились, голова повисла набок, словно лопнувшая пружина, пальцы потеряли силу, и парня сняли с Лавелвы, словно мешок картошки, и положили на пол, с которого ему уже не суждено было подняться.

Лавелва увидела над собой какого-то мужчину с азиатской внешностью.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Господи, да он меня едва не придушил, твою мать.

— Просто расслабься, успокойся. Он больше никогда никого не задушит, договорились?

Мужчина, как теперь разглядела Лавелва, был худой, жилистый; все его поджарое тело под футболкой говорило о том, что он воин, вены на запястьях вздулись от крови.

Обернувшись, он быстро и умело обыскал мертвого сомалийца, первым делом забрав у него «калашников», затем быстро отстегнув подсумок с боеприпасами, — магазины были странного оранжевого цвета, знаете, как апельсиновое мороженое, — после чего снял ремень с ножом и пистолетом. Опытным движением он проверил пистолет, передернув затвор назад и убедившись в том, что в патроннике есть патрон, а потом начал преобразовывать себя в того, кого только что убил. Наконец, закончив, он снова повернулся к Лавелве:

— Ну как, стало лучше? Придется тебе целый месяц походить с синяками, но в остальном, думаю, все будет в порядке. Не могу поверить, красавица, что ты полоснула его этой финкой. Храбрости тебе не занимать — и я готов в любой момент взять тебя в свою команду.

— Вы кто? — спросила девушка.

— Зовут Реем. Послужил в морской пехоте, вот почему сейчас я встаю на тропу войны. Кроме меня, этим не занимается никто. В общем, я следил за этим шутом и увидел, как он заглянул сюда.

Лавелва посмотрела на убитого парня. Она уже видела этот взгляд, на улицах. Выражение «я сплю», пустые глаза, ничего не видящие, это угасание, говорящее «теперь я ничто». Человек натыкается на пулю или на нож с написанным на нем его именем, падает, превращается в безжизненное ничто, как это произошло с ублюдком-сомалийцем. Лавелве по-прежнему хотелось выпотрошить его, вытащить из живота скользкие внутренности и повесить их сушиться. Но нет. Он уже мертв.

Обернувшись, девушка увидела, что морпех-китаец изучает рекламный проспект торгового центра, судя по всему, отобранный у убитого козла.

— У тебя здесь дети?

— Семнадцать. В дальней комнате. Этот подонок говорил, что пришел за детьми.

— Точно, это место отмечено на плане. Значит, боевикам нужны дети, они хотят взять их в заложники, вот и прислали этого клоуна. Ладно, мы отведем детей чуть дальше по коридору в магазин женского нижнего белья. Там есть несколько женщин, они помогут тебе следить за малышами. Ну как, тебе по душе этот план?

— По душе.

— Построй их в цепочку, пусть идут, держась за стену, будто это игра. Тогда видеокамеры наблюдения не заметят их в полумраке. Понятно?

— Понятно.

— И это нужно сделать быстро. Не знаю, как скоро остальные обнаружат, что этот герой войны не вернулся с детьми.

Все это было разумно. Впервые, с тех пор как началась стрельба, Лавелва слышала что-то позитивное.

— Я также собираюсь спрятать этого типа, — продолжал азиат. — Если боевики его найдут, возможно, это их разозлит, и они выместят свою злобу на заложниках. У них внизу, в парке развлечений, около тысячи человек.

— Да, сэр, — сказала Лавелва.

— Слушай, как тебя зовут?

— Меня зовут Лавелва Оутс.

— Итак, мисс Лавелва, повторяю, ты отлично поработала. Если бы я мог, я наградил бы тебя медалью. Вступить в схватку с вооруженным убийцей… Мало у кого хватило бы на это духу.

— Да, сэр, — повторила Лавелва, втайне очень довольная похвалой.

Затем она прошла в дальнюю комнату и вывела детей из туалета под предлогом новой игры: крадучись пройти по коридору. Притвориться киской или собачкой. Двигаться на четвереньках.

Когда Лавелва построила детей, труп уже исчез, как и китаец-морпех. Как и автомат.

«Но он знает, что нужно делать», — подумала Лавелва.

Прошло некоторое время, прежде чем в палатке Красного Креста обратили внимание на мистера и миссис Джирарди; вследствие своих личных качеств они и поодиночке, и вдвоем оставались совершенно незаметными. Они просто стояли там и смотрели, как медсестры занимаются теми счастливчиками, кому удалось вырваться из торгового центра: кто упал и растянул связки, кто порезался, кто получил ссадину. Медсестры обрабатывали раны и разносили булочки и стаканы с соком. Тем временем полицейские в форме ходили между теми, кто лежал на койках или дожидался врача, и опрашивали свидетелей в надежде узнать какую-нибудь новую информацию, которая может оказаться важной. Однако этот процесс велся очень небрежно; от полицейских требовали результатов, и они, поняв, что у свидетеля ничего нет, быстро оставляли его, что вызывало недовольство и жалобы. И вся эта безумная суета происходила под брезентовым навесом, освещенным люминесцентными лампами, и в их чересчур ярком свете все казалось слишком резким: красный цвет многочисленных эмблем Красного Креста, синий и серый цвета полицейских мундиров, белые халаты медперсонала.

Наконец к супругам Джирарди подошла какая-то женщина.

— Вам уже помогли?

— Нет, мэм, — ответил мистер Джирарди. Ему было пятьдесят два года, сутулый, лысеющий. Человек совершенно невыразительный по всем меркам, он сливался с толпой.

— В чем дело?

— Полицейский на улице предположил, что у вас может быть какая-то информация. Наш сын Джимми, ему четырнадцать, он сегодня впервые отправился в торговый центр один. У нас нет от него никаких известий.

— А, — пробормотала женщина.

— Вот мы и подумали, может быть, у вас есть какая-то информация. Может быть, составили какой-нибудь список. Тех, кому удалось выбраться, и тех, кто остался внутри.

— Для своего возраста Джимми низкорослый, — подхватила миссис Джирарди. — Я никогда не отпускала его одного, но он так настаивал на том, чтобы купить подарки заранее…

— Господи, — сказала женщина, доброволец из респектабельного пригорода, — я вам сочувствую. К сожалению, пока что нет никакой новой информации и никаких имен. На самом деле мы развернули палатку совсем недавно, мы здесь, чтобы оказывать медицинскую помощь тем, кто серьезно пострадал. Я ничем не могу вам помочь. Могу только предложить вам булочку и сок. Хотите?

— Нет, мэм. Большое вам спасибо.

— Попробуйте сходить в пресс-центр. Это палатка, где собрались все журналисты и люди с телевидения. Наверное, именно там можно в первую очередь узнать новую информацию.

— Благодарю вас, — сказала миссис Джирарди. — Вы были очень любезны.

От 17 часов 26 минут

до 17 часов 48 минут

Мозговеды изрекли свое слово. То есть пришел предварительный доклад, подготовленный отделом психологического анализа, подразделением Бюро, которое на основе улик составляло психологический портрет преступника. Началось все с расследования громких серийных преступлений, затем «псих-ан» был прославлен в книгах, кино и на телевидении. Однако, несмотря на свою славу, эти ребята редко покидали свое логово, непримечательное здание на территории учебного центра ФБР в Квантико. Поскольку им приходилось работать по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, складывая разрозненные детали в единый портрет для тех, кого это интересовало, а таких было немного, их называли мозговедами. В большинстве своем они были похожи на тех возбужденных типов, которые осаждают магазины в дни распродаж.

— Очень любопытный набор параметров, — сказал Кемп своему заместителю Джейку Уэбли, когда они вместе изучили документ, только что пришедший по электронной почте. — Мозговеды указывают на то, что этот тип прекрасно знаком со всеми тонкостями торгового центра, а это, в конце концов, не просто торговый центр. Это означает, что он здесь работал и знает центр вдоль и поперек. Скорее всего, все началось как фантазия, которая постепенно стала таким непреодолимым соблазном, что он не смог устоять. Вероятно, это ядро его тайной жизни на протяжении последних трех или четырех лет.

— Если это так, полагаю, разумно дальше предположить, — сказал его заместитель, — что настоящей жизни у него нет. Итак, я вижу некоего безумного технаря, переполненного завистью и обидой, который работает в каком-то глухом закутке торгового центра, убежденный в том, что никто не понимает, какой он особенный.

— Очень хорошо, — заключил Кемп. — Значит, нам нужно найти этого типа. Вероятно, его выставили с работы или грозили выставить, у него нелады с дисциплиной и все говорят: «Джои, ты такой умный, ну почему с тобой одни проблемы?», и никто не понимает, что проблемы с ним как раз потому, что он такой умный.

— Проклятье, — выругался Уэбли, которому уже много раз приходилось наблюдать подобную динамику. — Итак, первый наш шаг — поиски того, кто подходит под этот портрет. Я направлю людей переговорить с управляющими всех магазинов и…

— Подожди, — остановил его Кемп. — Это еще не все.

— Можно не сомневаться, всегда будет продолжение, — пробормотал Уэбли.

— Чистая правда. Так, этот тип залез в главный компьютер комплекса и завладел всеми системами безопасности. Это означает, что ему пришлось взломать несколько уровней защиты, преодолеть множество барьеров, избежать всевозможных ловушек — он продемонстрировал хакерское мастерство мирового класса, возможно, на уровне «Викиликс».[22]

— Надеюсь, у наших компьютерных гениев хватит ума с ним справиться. Терпеть не могу умников, — продолжал Уэбли, — от них все беды в мире. Они помешаны на технике и мнят себя суперменами, а нам, простым смертным, тупицам с коэффициентом интеллекта сто тридцать,[23] остается только подбирать за ними дерьмо.

Оба они, облаченные в бронежилеты и каски и украшенные пистолетами-пулеметами и гранатами со слезоточивым газом, находились в сотне шагов от большого штабного полицейского автобуса, устроившись в своем собственном штабе, только что подъехавшем маленьком связном микроавтобусе, который обеспечил им прямой контакт с Бюро и всеми его возможностями.

— Ну хорошо, — сказал Кемп, — добавим к психологическому портрету глубокий интерес к компьютерным знаниям. В торговом центре магазинов двадцать занимаются компьютерами и компьютерными играми. В них работает сотня обозленных на жизнь «интегралов». Может, одного из них выгнали с работы, или ему постоянно дают втык за дисциплину, он поссорился со своей подружкой — или еще что-нибудь. И это должен знать кто-нибудь из его приятелей. И так мы выйдем на нашего друга, узнаем, кто он такой, и получим тот или иной способ давления на него.

— Я сообщу всем нашим командам.

— И еще, мозговеды также указывают на то, что несмотря на свой блестящий ум, этот тип продемонстрировал странные, возможно очень показательные, бреши в своих познаниях. Впрочем, быть может, это какой-то тонкий стратегический ход. Я имею в виду телефоны.

— Да, действительно странно. Он мог бы обрубить сотовую связь в своей маленькой империи, но не сделал этого.

— То есть… он не сделал этого, потому что глуп и упустил проблему из виду? Маловероятно. Не сделал этого, потому что не знал как? На самом деле это было бы проще простого. Достаточно заглушить частоту белым шумом, а это можно сделать с помощью обычной микроволновки. Или же он не сделал этого, потому что знал, что такое крупное событие вызовет мега-мульти-квадриллион телефонных звонков, и рассчитывал на то, что это надолго выведет из строя всю связь? Или, может, ему также была нужна та негативная информация, тот мусор, который это породит?

— Хороший вопрос.

— Есть еще проблема с электричеством, — продолжал Уэбли, хватаясь за эту ниточку обеими руками. Он ловко занимался этой умственной гимнастикой, с первого взгляда проникая в суть вещей. — Должно быть, этот тип вырубил питание в диспетчерской службы безопасности, когда ее захватил. Но оставил главную линию включенной. Мы тоже не перекрыли подачу электричества, поскольку это перепугало бы заложников. Но мы легко можем сделать это в любой момент, и, скорее всего, нам придется на это пойти в преддверии штурма.

— Разве в комплексе нет аварийного генератора?

— Есть, на крыше, — подтвердил Уэбли. — И вот вопрос: что этот тип смыслит в энергоснабжении? Предусмотрел ли он действия в темноте? Есть ли у боевиков приборы ночного видения? Потому что если есть, то мы, вообразив, что мы со своими очками круче всех, запросто можем шагнуть прямо в западню. Или мысль об электричестве просто не пришла ему в голову? А может быть, он знает об этом уязвимом месте и о уязвимости аварийного генератора. Мы можем отключить электричество и свет за тридцать секунд — по крайней мере, мы так думаем. Но этот тип прекрасно разбирается в технике, у него соответствующий склад ума. Он любит самовыражаться через технику. И я удивлен, что он обошелся без взрывчатки. У тех молодых подонков из «Колумбайна» были бомбы, может, мы имеем дело с таким же типажом. Возможно, когда мы отправимся взрывать аварийный генератор, он окажется заминированным. Так что имеет смысл уже сейчас отправить туда людей.

— Хорошая мысль. Проследи за этим.

— Будет сделано. Но то, что я вижу, никак не соответствует образу полуграмотного террориста в тюрбане, размахивающего Кораном. Сам понимаешь, что я имею в виду. Тут ничего не указывает на ислам и международный терроризм. Несмотря на сообщения об арабских платках. Твою мать, сейчас кто угодно может заказать такие платки по Интернету. Их обожают носить девицы. Нет, я вижу другой образ: извращенец-компьютерщик, озлобленный на власти, — заключил Уэбли.

— Согласен. Однако…

— Что однако?

— Однако есть еще один компонент, который никак не вяжется с первым рисунком, — заметил Кемп, словно теперь настал его черед демонстрировать блестящий ум. — Что в этой картинке не так? Я тебе скажу: как этот тип, этот озлобленный технарь, этот программист из преисподней, как он, во имя всего святого, набрал закаленных боевиков и пустил их по пассажам расстреливать маленьких девочек?

— Хороший вопрос.

— Ему нужны люди, нужна огневая мощь, нужен маленький отряд подготовленных людей. Ему нужно составить четкий план действий, организовать связь — с такой задачей может справиться профи из «Зеленых беретов» или «Морских котиков». Но никак не президент шахматного клуба, обиженный на то, что его выставили из компьютерного салона.

— Так что, возможно, у него есть напарник. Их двое. Смышленому мальчугану каким-то образом удалось привлечь на свою сторону опытного бойца. Сам понимаю, очень неправдоподобный союз.

— Нет, подобные экземпляры не тусуются вместе, об этом не может быть и речи.

— Ну хорошо, — согласился Кемп, — тогда, быть может, ты попросишь наших ребят в Вашингтоне проверить профессиональных военных, ветеранов «Грейвульфа»,[24] бывших «беретов» и «котиков», проживающих в окрестностях Миннеаполиса. Кроме того, пусть кто-нибудь из местных займется подростками, умными, но с заворотами. Поджигателями, телефонными террористами, может, коммуняками и социалистами, сам знаешь, таких называют активистами. На мой взгляд, начать лучше всего будет с Университета штата Миннесота, а также со школ для «одаренных и талантливых», а таких, полагаю, здесь немало.

— Я немедленно всем этим займусь, — сказал Уэбли. — Если мы обнаружим нечто похожее, быть может, мы выйдем на нашего типа или типов.

— Я поделюсь нашими соображениями с Обобой. Возможно, он бросит на это следователей полиции штата, кроме того, может, удастся заручиться помощью полиции Сент-Пола и Миннеаполиса.

— Хорошая мысль, Уилл, — согласился Уэбли. — Вот только даже если мы определим, кто всем этим занимается, как это поможет нам его остановить? Я хочу сказать, если мы приведем сюда его рыдающую мамашу и дадим ей мегафон, он, может быть, расплачется, а может, и окончательно сорвется с катушек.

— Да сам знаю, — угрюмо пробормотал Кемп. — У меня жуткое предчувствие, что мы потеряем еще многих и многих людей, и не вижу, черт побери, как мы можем этому помешать.

Макэлрой кое-что нашел. Он нашел это, проведя пальцами по месту соединения стекла и бетона вдоль всей петли нижней оконечности озера Мичиган, от Милуоки, мимо Чикаго и Гэри и дальше через территорию штата Мичиган почти до самой границы с Канадой. Едва различимая на ощупь неровность, словно цемент не до конца затвердел.

Достав фонарик «Шурфайр», Макэлрой посветил лучом и обнаружил, что видит в ярком свете чуть отличающийся цветом участок бетона, цемента или чего там еще, чем был заделан шов между стеклом и крышей. Затем он достал зловещий длинный нож «Спайдерко», который носил пристегнутым в накладном кармане на бедре, и раскрыл его, обнажая лезвие. В случае необходимости этим лезвием можно было убить, пронзить тело до расположенных в глубине кровеносных органов. В настоящий момент такой необходимости не было, однако прочное острие выглядело обнадеживающе, и Макэлрой, усевшись на штукатурку или как там ее, начал скоблить и ковырять. Поверхность быстро поддалась, и он понял, что это место было каким-то образом повреждено, возможно, водой из прохудившейся трубы, или сюда попала молния, — в любом случае эксплуатационная служба комплекса быстро залепила образовавшуюся трещину, использовав непрочный бетон или что-то вроде того, шпаклевку, а потом замазала все поверх краской. Срочный ремонт, ничего дорогостоящего — не забывайте, на дворе экономический кризис.

Это было как раз то, что искал Макэлрой. То, что доктор прописал, решил он. Агрессивно начав ковырять, он быстро обнажил толстую сталь рамы. Разумеется, лезвием ножа с такой не справиться, но дальше под ней снова шла мягкая шпаклевка, и Макэлрой, воодушевленный своим открытием, работал с отчаянной целеустремленностью, чувствуя себя суперменом. Бог снайперов ответил на его молитвы.

Макэлрой потерял счет времени, ему показалось, что прошло всего несколько секунд. За это время он полностью раскопал трещину в бетоне, следя за тем, чтобы выгребать весь мусор наверх, иначе тот мог бы просыпаться с высоты пятого этажа на толпу заложников и боевиков. Однако шпаклевка была почему-то сырой, и влажность обеспечивала сцепление. Нож отскребал не мелкую пыль, а капельки какой-то липкой глины, очень неприятной на вид.

Ничего грандиозного, но Макэлрой вскрыл узкую щель вдоль стальной рамы окна в крыше. Стрелок посмотрел вниз, и ничто не заслоняло ему поле зрения. Достав бинокль, он увидел то, что смог, теперь приближенное десятикратным оптическим увеличением.

Ему открылся вид на несколько футов главного пассажа, который вел к балкону, выходящему на парк развлечений, — расстояние около двухсот футов, угол приблизительно сто тридцать пять градусов. Дистанция пустяковая, никаких поправок на угол возвышения и на боковой ветер: Макэлрой видел перед собой один из пассажей, «Колорадо»; судя по тому, что он запомнил из плана комплекса, и между ним и потенциальной целью не было ничего, кроме воздуха. Можно ли будет сделать выстрел? И это был главный вопрос, который нужно было решить до того, как возникнет вопрос «Что это будет за цель?».

Подняв винтовку вертикально прикладом вверх, Макэлрой просунул глушитель в проделанное отверстие, занял положение для стрельбы, изготовился, прильнул глазом к окуляру оптического прицела… и ничего не увидел.

Проклятье!

Отверстие получилось достаточно широким для дула, однако прицел был установлен на целый дюйм выше ствольной коробки и смотрел прямо на стальную раму.

Макэлрой надавил на винтовку, пытаясь вкрутить глушитель глубже в шпаклевку, чтобы опустить дуло хоть на дюйм, что дало бы ему возможность воспользоваться преимуществами прицела «Льюпольд» с десятикратным увеличением.

Не-ет. Рычаг недостаточный. Вытащив винтовку из щели, Макэлрой снова взялся за нож. Хотелось надеяться, что ему не придется перереза́ть кому-нибудь горло или вскрывать консервные банки, потому что он безжалостно затупил смертоносную остроту лезвия; впрочем, новый нож он сможет себе позволить.

Фу! Макэлрой скоблил, скреб, тер, плевал, он подумывал даже о том, чтобы помочиться, — все, что угодно, лишь бы размягчить этот цемент, так как шпаклевка уже закончилась, и теперь приходилось сражаться с усилившимся сопротивлением чего-то значительно более твердого. Казалось, прошло несколько часов, он чувствовал, как по спине струится пот, чувствовал боль в запястьях и пальцах, онемевших и уставших давить на бетон с помощью ножа.

Наконец Макэлрой отсел назад. Похоже, он проделал отверстие в толще бетона прямо под рамой. Будет ли этого достаточно? Закончены ли его труды?

Снова взяв винтовку, Макэлрой повторно вставил ее в щель, приложил к плечу, стараясь определить, как далеко он продвинулся, много ли еще осталось, наконец посмотрел в оптический прицел, увидел свет, размазанные узоры, что-то непонятное. До него дошло, что прицел сфокусирован на двести ярдов, а тут расстояние гораздо меньше, всего семьдесят пять; его палец метнулся к колесику фокусировки, и вдруг он с удивлением увидел лицо террориста, пробиравшегося по коридору. Оторвавшись от прицела, Макэлрой посмотрел в окно и убедился в том, что не ошибся. Это действительно был мужчина, который крался вдоль балкона, и в руке он сжимал «калашников», его голова была обмотана арабским платком, а перед губами торчал микрофон, закрепленный на наушниках.

Снова прильнув к прицелу, Макэлрой отчетливо увидел лицо, рассеченное четырьмя нитями перекрестия с рисками делений. Можно сделать смертельный выстрел, и никто ничего не услышит. Осталось только получить разрешение.

Поразительно, но во внешности этого типа не было ничего арабского; скорее, он был похож на китайца.

Это снова был Уэбли, заместитель Кемпа, и на этот раз он приблизился к своему начальнику чуть ли не тайком.

— Одному из наших ребят на крыше удалось проделать дыру в мягком материале рядом с оконной рамой, — шепотом произнес Уэбли. — У него есть цель.

— Тактически оправданная? — спросил Кемп.

— Так точно. В самом центре комплекса, идет по коридору второго этажа. Один человек, изолированный, «АК-74», неизвестно, что он там делает. У моего снайпера винтовка с глушителем, он взял его на мушку; может уложить бесшумно, так, что остальные не узнают.

— Очень любопытно, — пробормотал Кемп.

— Уилл, мы должны завалить этого типа.

— Сначала нужно получить санкцию Обобы.

— Он скажет «нет», гарантирую. И ты это знаешь. Я это знаю. Он не хочет рисковать, не хочет применять силу, не хочет никого убивать. Не представляю себе, как он вообще оказался в нашем деле.

— Джейк, потише. Мало ли кто может услышать.

— Уилл, давай завалим этого типа. И тогда их будет одним меньше. Обобе ничего не нужно говорить. Это наш снайпер, наша операция, мы должны использовать этот шанс.

Все нутро призывало Кемпа ответить отказом, поэтому он сам очень удивился, когда сказал:

— Что ж, давай своему снайперу зеленый свет. Врежем подонку по полной.

— Снайпер пять, даю разрешение уничтожить цель, — услышал Макэлрой.

— Вас понял, действую, — ответил он, стараясь совладать с приливом восторга по поводу того, что наконец пришло разрешение убить, тот приказ, которого он ждал всю свою жизнь. Макэлрой едва сдержался, чтобы в то же мгновение не дернуть спусковой крючок…

Его остановила снайперская мудрость, прятавшаяся где-то в глубине; быть может, это вмешался бог снайперов, успокаивая его. Он слишком долго находился в этом неудобном положении, дисциплина тела начинала сдавать, поза была неустойчивая, потому что ему не на что было опереться, винтовка не стояла на сошке, у него не было подушки или упругой левой руки под прикладом, чтобы успокоить дрожь. Все было не так, как нужно, твою мать, а в снайперской школе ничего не говорили про такую импровизированную позицию.

Макэлрой стоял полусогнувшись, сосредоточив весь вес своего тела на пояснице, которая уже начинала протестовать. Он слегка расставил ноги, но ему не удавалось распрямить колени; напротив, он вынужден был держать их чуть согнутыми, чтобы следить за целью. Винтовку он держал исключительно за счет силы своих рук, и это вызывало онемение указательного пальца правой руки на спусковом крючке и сигнализировало о боли напряженным запястьям и кистям. Вот-вот могли начаться судороги, непроизвольные движения, приходящие из ниоткуда, способные испортить выстрел, который он уже делал десять тысяч раз. Отступив назад, Макэлрой опустил винтовку, вдохнул полной грудью прохладный воздух, наслаждаясь его ласковым прикосновением к легким и пересохшему горлу, чувствуя, как приток кислорода добавляет свежей энергии уставшим мышцам, и усилием воли снова взял себя в руки.

Опять заняв согнутое положение, он поднял винтовку, понимая, что ему нельзя будет тратить много времени на наблюдение за целью: нужно будет нажать на спусковой крючок при первой же возможности. Снайпер выкрутил локти внутрь, одновременно указательный палец сдвинул рычажок предохранителя вперед. Ему стало горячо, даже хорошо, он был готов танцевать рок-н-ролл. Прижавшись щекой к прикладу, Макэлрой посмотрел в окуляр, дождался, когда картинка прояснится, и увидел, что неизвестный тип продвинулся чуть вперед и теперь был где-то на фут ближе к своей цели — к балкону, откуда открывался вид на заложников.

И вдруг на него накатилось сомнение. «Почему этот тип ведет себя так осторожно? Почему не разгуливает так, словно все здесь принадлежит ему с потрохами? И почему он какой-то азиат?»

У Макэлроя не было ответов на эти вопросы.

Но, с другой стороны: «У него «калашников». Он в мусульманском, конкретно, в арабском платке. У него микрофон с наушниками, пистолет, нож, как и у остальных, кого я видел. Это террорист, иначе быть не может, это единственное разумное объяснение».

«Нужно его убить, — подумал Макэлрой. — Нужно убить его быстро, пока снова не начались судороги».

Он чуть переместил винтовку, опуская дуло с учетом того, что неизвестный медленно продвигался вперед, почувствовал, как спусковой крючок напрягся, сопротивляясь легчайшему нажатию указательного пальца, и как раз в это мгновение четыре прямых угла перекрестия застыли на лбу азиата — идеальный прицел.

Винтовка выстрелила сама собой.

Стрельба от первого лица в своем апогее. Абсолютная реальность и логическое завершение. Конец пути.

Он наблюдал на большом экране за седьмым номером. Он понимал, что ему нужно следить за остальными мониторами, просматривать этот пассаж и ту лестницу в поисках любых отклонений, возможной угрозы, опасности, медлительности и расслабленности в действиях ребят, но он не мог оторваться от этого экрана.

На всех автоматах втайне от их обладателей были установлены миниатюрные видеокамеры, закрепленные под самым дулом, и каждая камера посылала в реальном времени изображение через сеть Wi-Fi торгового комплекса. Все эти изображения поступали к нему в штаб и выводились на большие экраны, которые заполняли всю стену рядом с мониторами системы видеонаблюдения. Картинки, картинки, повсюду в этой погруженной в полумрак комнате, заполненной свечением мониторов, превращающих все вокруг в голубовато-серое сияние, что только еще больше усиливало сюрреалистическую реальность этого пространства.

Разумеется, изображения с видеокамер на автоматах поступали на карту памяти ТБ-6 и записывались на ней, но он мог выбирать повтор и снова раз за разом воспроизводить понравившийся отрывок.

И вот сейчас он просматривал картинку, отснятую седьмой камерой, наверное, уже в четырнадцатый раз подряд. Этот автомат держал в руках Махир, самый зрелый и самый надежный из всех боевиков — тот, который убил Санта-Клауса. Дрожащее видеоизображение застывало не сразу, но даже когда дуло обводило заложников, выбирая наугад пятерых обреченных и выхватывая их из толпы в мельтешении абстрактных силуэтов и черно-бело-серых образов, можно было отчетливо разглядеть некоторые кадры: выражение ужаса в глазах женщины, угрюмый опущенный взгляд старика, тупое безразличие на лице ничего не понимающего подростка. Затем картинка снова становилась смазанной: Махир выводил их на расчищенный пятачок и ставил на колени. Пока что никто еще не догадывался о том, что будет, потому что это выходило за рамки их понимания. Америка еще не успела познакомиться с той бессмысленной жестокостью, таким презрением к человеческой жизни, свойственным борцам за веру. Ах да, конечно, две тысячи девятьсот человек во Всемирном торговом центре, но то была безликая цифра, не имеющая конкретного смысла. Смерть же этих пятерых окажется гораздо более ужасной и навечно запечатлится в западном сознании, когда новость попадет во Всемирную паутину. Однако это случится еще только через несколько дней.

Итак, вернемся к настоящему. Пять человек, стоящие на коленях, опустив руки. Махир замирает на месте, дуло его автомата больше не мечется по всему комплексу, и нечеткость изображения уменьшается до редких шальных электронов. Крошечная видеокамера взирает вперед из-под ствольной накладки и видит дуло как черный расплывчатый зубец в правом верхнем углу экрана, навечно закрепленный в изображении.

Женщина первая. Камера показывает крупным планом ее затылок, так как Махир буквально прижимает дуло ей к голове. Женщина даже не догадывается о том, что ей суждено войти в историю, и мирно ожидает избавления, которое никогда не наступит. Вспышка, изображение дергается, становится смазанным, облачко дыма — и картинка снова замирает, наполняясь светом, так как женщина падает вперед, чуть вздрагивает и застывает, мгновенно прекратив свое существование. Вместе с животной смертью тело перестает контролировать мышцы, они разом расслабляются, и женщина валится вперед, словно взорванное здание, прямо на пол. Входная рана почти не видна, потому что пуля прошла сквозь волосы, опалив их, раздвинув на мгновение, но они по-прежнему скрывают повреждения, полученные хрупким черепом.

Дуло поворачивается к следующей жертве, мужчине. Тот оглядывается на своего палача, и его глаза округляются от животного ужаса. Вспышка, изображение дергается и становится смазанным, облачко дыма, изображение застывает. Мужчина валится вбок, из кадра. Дальше очередь молодой женщины, полностью погруженной в отчаянную молитву. Она вся съежилась, подбородок вибрирует в такт причитаниям о загробной жизни и взываниям к божеству, из которых состоит официальное обращение к высшей силе; затем вспышка, изображение дергается и становится смазанным, облачко дыма, изображение застывает. Нечто необычное. Женщина не падает сразу, а по какой-то причине остается стоять на коленях еще секунду-другую, и только потом словно плавится изнутри, как будто ее сердцевина становится жидкой, и буквально отлетает вперед.

Четвертым идет старик, он пытается в гневе встать и наброситься на своего палача, поэтому камера дергается дважды — сначала когда Махир, как томагавком, оглушает старика дулом автомата, заставляя его снова опуститься на колени, и затем опять вспышка, изображение дергается и становится смазанным, облачко дыма, скрывающее сам выстрел. Разочарование, потому что пуля попадает старику над ухом и опять исчезает в волосах.

Последний кадр лучше всего. Это подросток, скорее даже ребенок. Щуплый, светловолосый. Лет тринадцать-четырнадцать. Вспышка, изображение дергается и становится смазанным, облачко дыма, но голова взрывается, превращается в нечто настолько стремительное, что это даже не успевает запечатлеть видеокамера: это уже не голова, а какой-то разбитый, опустевший сосуд, начисто лишенный связи с представлениями об анатомии человека. Он лопается, однако кости подростка такие легкие, а мускулатура настолько несущественная, что его падение получается совершенно незрелищным.

Махир отступает назад и небрежно обводит дулом свою работу. На полу пять тел, оскверненных, лишенных всего человеческого, запечатленные жестокой черно-белой видеографией камеры, закрепленной на автомате. Махир обходит вокруг казненных, держа дуло направленным на них на тот случай, если потребуется сделать еще один выстрел, но все пятеро мертвы, застыли неподвижно, словно мешки с тряпьем, а позади на каменных плитах пола скапливается общая лужица крови, подпитываемая из пяти источников.

Сидя в окружении мониторов, Эндрю нажимает клавишу на клавиатуре и снова выводит на экраны изображение в реальном времени с видеокамер на дулах автоматов. Он вынужден признать, что эти камеры оказались совершенно бесполезными, если не считать редких, особых случаев, вроде того, за которым он только что наблюдал. В основном это мельтешение пола, поскольку ребята бродят туда и сюда, и иногда можно увидеть поникших заложников, объятых ужасом, или взглянуть вдоль пустынного пассажа, когда того или иного парня отправляют с каким-нибудь заданием.

Эндрю смотрит на часы. Пора.

От 17 часов 48 минут

до 17 часов 55 минут

Это было все равно что получить удар по голове лопатой для уборки снега. В первую очередь это была даже не боль, а шок, поскольку весь мир разлетелся на безумные осколки, память очистилась, а сознанием полностью завладело ощущение, которое лучше всего можно было описать словами: «Это еще что такое, твою мать?» Казалось, прошло несколько минут, прежде чем вернулась ясность мышления, а именно мыслью: «Я только что получил пулю в голову». Однако следующий логичный вопрос: «Почему я еще жив?» — так и не оформился. Вместо этого колени Рея подогнулись словно ватные, он распластался на полу в первобытной панике и быстро забился в какой-то закуток в стене, где ему пришлось делить несколько квадратных футов вместе с фонтанчиком питьевой воды.

Рей заставил себя все вспомнить: первым делом кто он такой, затем вспомнил, как тридцать один год назад тискал левую сиську Лизе Фонг в раздевалке средней школы номер два военно-морской базы Субик-Бей, потом что находится в торговом центре, захваченном гуннами, и только после этого до него дошло, что в него стреляет снайпер. В него! Подумать только! Рей втянул в себя грудь, на тот случай, если какой-нибудь ее дюйм выступал за край фонтанчика с водой, приглашая сделать новый выстрел. И еще он осознал, что попал в ловушку.

Конечно, можно было рискнуть и побежать, но даже сейчас снайпер, где бы он ни находился, не спускает с него глаз, жадно массируя перекрестием прицела край стены, спасшей Рея от смерти. Он постарался думать: а что, если боевики захватили с собой снайперов и рассовали их по всему комплексу на тот случай, если начнется движение тех, кто прячется в магазинах на верхних этажах? Однако это предположение было чересчур натянутым. Да, такое возможно, но… это полное безумие, и, следовательно, этого не может быть.

Следовательно, что за хрен в него стрелял? И почему он промахнулся?

Для того чтобы сделать следующий шаг, не требовалось быть гением. Естественно, это стрелял снайпер правоохранительных органов, вероятно, с противоположной стороны атриума, с другого балкона второго этажа. Он входит в состав группы, которой каким-то образом удалось проникнуть внутрь комплекса, и теперь она выдвигается на исходные позиции для штурма. Снайпер смотрит в оптический прицел, видит типа с «калашниковым» и платком на голове, понимает, что у него есть цель, получает разрешение (а может быть, и нет?). И он всаживает Рею пулю в голову, но только по какой-то причине промахивается.

«Чтоб тебе пусто было, Джек», — подумал Рей.

Однако это пожелание Джеку никак не решало насущной проблемы. И чем больше думал Рей, тем очевиднее для него становилось, что снайпер находится не напротив и даже не выше, на третьем или четвертом этаже, а значительно выше. Судя по всему, он стрелял через окно в крыше. Если бы снайпер находился на одном уровне с Реем, он ни за что бы не промахнулся, однако если он был высоко, то угол прицеливания получился острым. Если стреляешь вниз, нужно обязательно целиться ниже, поскольку пуля попадет выше точки, куда целиться. Снайпер забыл это правило и взял в перекрестие прицела голову Рея, и пуля прошла выше, пробив платок, но лишь скользнув по макушке, пролив красную жидкость, но не затронув серое вещество. Но, твою мать, было очень больно.

Рей чувствовал, как кровь стекает сквозь волосы. В ушах у него по-прежнему стоял звон, и ему никак не удавалось унять дрожь. Господи, он был на волосок от смерти, так близко, как только можно побывать, не оказавшись в ее объятиях.

Рей попробовал прикинуть, каким будет его следующий шаг. Гм, быть может, обманное движение, чтобы вызвать выстрел, затем стремительный рывок в паузу, необходимую, чтобы передернуть затвор. Но, предположим, Джек стреляет не из неавтоматической винтовки, а из какой-нибудь новой навороченной полуавтоматической штуковины, поэтому винтовка перезарядится сама за одну сотую долю секунды, и Рей, высунувшись после обманного движения из своего укрытия, поймает свинцовую пилюлю.

«Похоже, ублюдок припер меня к стенке», — подумал Рей.

— Снайпер пять, снайпер пять, отзовитесь, — услышал в наушниках Макэлрой.

Проклятье!

— Снайпер пять, цель поражена? Снайпер пять, отвечайте! Черт побери, Макэлрой, что там у тебя?

Макэлрой узнал голос своего непосредственного начальника. Отмалчиваться дальше было нельзя.

— Я сделал один выстрел, — сказал он.

— Можешь подтвердить поражение цели?

— Э…

— О, твою мать, Макэлрой, ты промахнулся? Господи Иисусе, ты точно получишь от меня по полной!

— Нет, я его зацепил; я видел, как пуля пробила платок в задней четверти головы, но он остался жив. Кажется, я здорово ему всадил, но он укрылся в нише. Там он сейчас и сидит.

— Ты держишь его на мушке?

Да уж, он держал боевика на мушке, хоть и изнывая под тяжестью винтовки. Макэлрой стоял в этом неуклюжем полусогнутом положении с вытянутыми руками уже добрых семь минут, обливаясь потом, несмотря на температуру всего сорок градусов по Фаренгейту; поясница у него ныла, словно получив пулю, руки и запястья боролись с накатывающимися судорогами, и он постоянно смещался то в одну, то в другую сторону, стараясь найти более удобную позу. Самое страшное, перекрестие прицела уже начинало описывать круги, которые все увеличивались. Макэлрой не знал, долго ли еще сможет удерживать винтовку и успеет ли подстрелить боевика, если тот внезапно покинет свое укрытие.

С другой стороны, он не хотел упускать этот шанс. «Я выдержу. У меня хватит силы. Я подкараулю этого типа, что бы ни случилось».

— Я держу его на мушке, — подтвердил Макэлрой.

— Доложи ситуацию.

— Этот тип забился в щель. Он выведен из игры. Полагаю, истекает кровью. Скоро он умрет. Сами знаете, выстрел в голову не всегда приводит к мгновенной смерти и иногда даже бывает несмертельным. Но этот тип сегодня больше не сделает ничего плохого, это я обещаю.

— Хорошо, но пока ты караулишь его, кто следит за твоим окном и докладывает о происходящем?

— Докладывать нечего, здесь ничего не происходит.

— Ладно, покарауль его еще немного, но, если мне придется, я тебя заберу и прикажу вести разведку.

— Я преподнесу вам его голову, — сказал Макэлрой, мысленно добавив: «Я преподнесу себе его голову».

Завибрировал сотовый телефон. Замечательно. За ним охотится снайпер, он получил пулю в голову, повсюду вокруг расхаживают вооруженные боевики, а у него телефон трясется.

Каким-то образом Рею удалось вытащить из кармана шедевр инженерной мысли, заключенный в пластмассовый прямоугольник, тщательно следя за тем, чтобы не выставить локоть за край ниши, приглашая пулю, увидел на дисплее, что ему звонит Молли, и нажал кнопку ответа.

— У тебя все в порядке? — взволнованно спросила Молли.

— Не совсем, — признался Рей. — Я тут вроде как застрял.

— Со мной связалась сестра. Рей, она в числе заложников. И мама тоже.

— В настоящий момент я ничем не могу им помочь.

— Рей, что мне ответить Салли?

— Если начнется штурм, пусть они ложатся на пол. Ни в коем случае нельзя бежать. Вся стрельба будет вестись на уровне пояса и груди или выше. Если лежать, будет гораздо безопаснее. Пусть ползут подальше от центра в какой-нибудь закуток и будут готовы в любой момент притвориться мертвыми. Все закончится быстро. Начнется стрельба, поднимется паника, и им нужно постараться не привлекать к себе внимание. Если они поддадутся панике и побегут, кто-то, возможно, посчитает их за движущуюся цель — и неважно кто, боевики или наши.

— Хорошо, я все ей передам.

— Дети добрались до вас?

— Да, теперь здесь полно народу. Все женщины помогают их успокаивать. А эта девчонка-воспитательница — она что-то!

— Из нее получился бы отличный морпех. А теперь извини, мне только что пришла в голову одна мысль. Нужно заканчивать разговор.

— Хорошо. Будь осторожен.

«Это ты ему скажи», — подумал Рей.

Но теперь, когда телефон уже был у него в руке, он быстро вошел в список контактов и позвонил единственному человеку, который мог ему помочь, странному, нелюдимому, немногословному человеку, который, как они выяснили совсем недавно, оказался его родным отцом.

— Это Свэггер, — послышалось записанное на автоответчик сообщение. — Оставьте свой номер, и, может быть, я вам перезвоню. Хотя, скорее всего, не перезвоню.

Ха-ха. Великолепный образчик сухого юмора, которым, помимо своей классной стрельбы, славился старый хрыч, однако в настоящий момент его сыну не было от этого никакого прока.

Пролистав список контактов, Рей наконец наткнулся на другой возможный вариант.

«Ник Мемфис, ФБР», — гласила запись.

Этот личный номер был известен лишь считаным единицам, поэтому Ник Мемфис несколько удивился, почувствовав, как у него в кармане позвякивает телефон. Раскрыв аппарат, он увидел определившийся номер Рея и нашел странным, что этот человек вообще ему позвонил, тем более сегодня.

— Крус, как у тебя дела? Давненько не слышал твой голос, очень рад, что ты позвонил. Но на самом деле, Рей, я сейчас занят…

— И я тоже. Готов поспорить, ты сейчас следишь за сообщениями о ситуации с террористами в Миннесоте. Так вот, я там в самой гуще.

Мемфис опешил. Он действительно находился в оперативном штабе ФБР в здании имени Гувера в Вашингтоне, занимаясь, по большому счету, лишь тем, чтобы направлять людям на месте предостережение заниматься не столько боевиками, сколько феноменом по имени Дуглас Обоба, очень скользким типом. На другом этаже их компьютерные асы безуспешно пытались взломать наглухо закрытую компьютерную систему торгового центра; здесь все не отходили от телефонов, отчаянно стараясь получить хоть какую-нибудь наводку о том, кто стоит за всем этим, другие занимались вопросами снабжения, координировали действия подразделений правоохранительных органов, продолжавших стекаться в Индиан-Фолс, среди которых была и группа специального назначения ФБР, уже вылетевшая из Квантико, а третьи поддерживали непрерывную связь с Уиллом Кемпом, главой миннесотского отделения ФБР, помогая ему советами и отвечая на его вопросы, а также следя за ситуацией и оценивая его действия.

Рей вкратце объяснил, что с ним произошло.

— Господи, — пробормотал Ник, подумав, как жестоко обошлась бы судьба с Крусом, если б он после своей легендарной службы в морской пехоте погиб от пули, выпущенной по ошибке снайпером ФБР.

Оглянувшись по сторонам, он увидел Рона Филдса, главу школы снайперов ФБР, заслуженного мастера меткой стрельбы. Филдс разговаривал по телефону.

— Так, Крус, — сказал Ник, — оставайся на связи. Я сейчас попробую вытащить тебя из зоны смерти. — Подойдя к Филдсу, он сказал: — Ронни, у меня проблема.

Филдс предоставил ему обычный ответ ветерана спецназа, даже если речь шла о том, что за снайпером морской пехоты охотится снайпер ФБР в захваченной террористами копии Америки, расположенной в самом ее сердце, в лучшее эфирное время. Если Филдс и увидел в этом что-либо смешное, нелепое или хотя бы просто неожиданное, то не подал и вида. Есть проблема, ее надо решить. Молча кивнув, он нажал несколько кнопок и передал трубку Нику со словами:

— Уэбли, заместитель Кемпа, находится на месте.

— Уэбли слушает, — послышался голос.

— Это Ник Мемфис.

— Да, мистер Мемфис.

Ник буквально почувствовал, как Уэбли тотчас же напрягся, сообразив, что говорит с большой вашингтонской шишкой, возможно, впервые в жизни.

— Уэбли, у вас есть снайперы на крыше?

— Так точно, сэр, — подтвердил тот. — Как раз в настоящий момент один из них держит на мушке…

— В этом все дело, — перебил его Ник. — Тот, в кого он целится, свой. Бывший морпех, сам снайпер. Остановите своего человека.

— Слушаюсь, сэр.

— И дайте его на линию.

— Будет исполнено, сэр.

После небольшой паузы, необходимой для установления соединения, Ник услышал:

— Снайпер пять, говорит штаб. Не стрелять по цели, это приказ. Не стрелять.

— Проклятье, я загнал его в щель. Рано или поздно он оттуда высунется, и я его пригвозжу…

— Снайпер пять, я получил информацию, что вы стреляете по своему.

— Что? У него «калашников», он в платке и…

— Снайпер пять, говорит помощник директора ФБР Ник Мемфис. Этот человек, в которого вы стреляли, — бывший морской пехотинец, сам опытный снайпер. Прекратить огонь! Возможно, нам удастся как-нибудь его использовать.

— Он может подать сигнал? Показать три пальца?

Отложив трубку, Ник взял свой сотовый.

— Рей, покажи три пальца. Я сейчас на связи с тем самым парнем.

— Это не придурок, он мне их не отстрелит?

— Да, голос у него возбужденный, но он держит себя в руках.

Последовала пауза.

Затем снайпер пять сказал:

— Я получил подтверждение. Вижу три пальца. Прекращаю огонь.

— Отлично, отлично, — обрадованно произнес Уэбли.

— Так, Рей, у тебя все чисто. По крайней мере, снайпер пять больше…

Казалось, эта мысль осенила всех разом, и в общем гомоне нельзя было разобрать ни слова до тех пор, пока все не умолкли, предоставив Нику озвучить то, о чем все подумали.

— Уэбли, я тебе сейчас дам номер телефона Рея. Его зовут Рей Крус, двадцать два года в морской пехоте; наверное, лучший снайпер из всех. Пять командировок в пески, отличный, замечательный, великолепный боец. Я понятия не имею, что он там делает, но он там, и мы будем полными кретинами, если его не используем. Пусть снайпер пять с ним свяжется. Возможно, они будут работать вместе, разбираясь с боевиками так, как это не по силам никому.

— Вас понял, господин заместитель директора.

Ник снова обратился к Рею.

— Парень на крыше свяжется с тобой. Снайпер пять, имени не знаю, но, может, вы с ним увидите что-нибудь такое, чего не видим мы, и поможете нам.

— Я понял, — ответил Рей и окончил связь, чтобы дождаться нового звонка.

— Сэр, — спросил Уэбли, — мне доложить старшему агенту Кемпу об этом контакте?

— Ты знаешь Кемпа, я — нет. Решать тебе.

— М-м… он не слишком горит желанием ввязываться в это дело. Похоже, для всех участников все кончится плохо, будут серьезные последствия.

Внутренняя культура Бюро. Нередко именно она и становилась главной проблемой. Каждый агент знал, что для продвижения по службе и почетного выхода в отставку с последующим трудоустройством в солидные охранные фирмы необходимо иметь двадцатилетний стаж без единого пятнышка, а это неизбежно пресекало любую инициативу. Никто не хотел допустить крупный ляп и получить за это по шее. И никто, похоже, не замечал, что непокорный бунтарь Ник Мемфис не только удержался на плаву, но и поднялся на вершину служебной лестницы. Впрочем, даже сам Ник понимал, что это исключение из правил, во многом обязанное фантастической помощи другого такого же непокорного, Боба Ли Свэггера. Но остальные предпочитали действовать осторожно, и карьерные соображения проявлялись в ответственных решениях так, как этого никто не мог предположить. Никто не был в этом виноват; просто такова была культура Бюро.

Поэтому Ник сказал:

— Знаешь, Уэбли, у твоего начальника и без того много забот. И я не хочу, чтобы он был вынужден что-либо скрывать от Обобы. Так что до тех пор, пока мы не разберемся, что к чему, мы это будем держать при себе, договорились? Если Рею придется двигаться, ему придется это делать очень быстро, и мне бы не хотелось, чтобы, помимо своих многочисленных врагов, ему приходилось преодолевать еще и сопротивление начальства.

— Я полностью с вами согласен, — сказал Уэбли.

Маме не было страшно. Ее старческое морщинистое лицо напряженно застыло, не выказывая ничего, кроме боевой ярости. А она кое-что знала о боевой ярости: она родилась в горном племени страны, разоренной войной, росла, постоянно чувствуя запах авиационного керосина от кружащихся в воздухе американских вертолетов, наблюдая осветительные ракеты, висящие на парашютах в ночной темноте над колючей проволокой, слушая отдаленные, а иногда и не очень отдаленные автоматные очереди. Она умела производить сборку и разборку автомата «АК-47» и карабина СКС. Умела ставить мины, перерезать человеку горло, ориентироваться на местности и застывать неподвижно, словно мертвая, когда солдаты северовьетнамской армии в своей нелепой форме (ей казалось, что они похожи на обезьян) выслеживали ее. К пятнадцати годам она потеряла троих братьев. Ее отец Гуамо Чан с американскими коммандос неоднократно ходил в тыл к ненавистным северянам. Мама вышла замуж в семнадцать лет за бойца по имени Фын, храбрейшего из храбрых. Когда он однажды не вернулся с задания, мама год и один день носила траур, после чего в восемнадцать лет вышла замуж за другого бойца, Данг Яна, своего нынешнего мужа, в настоящее время Дэнни, владельца туристического агентства на Центральной авеню в Сент-Поле.

Мама хорошо помнила день, когда весь мир кончился и стало понятно, что северяне одержат верх. Американцы проявили великодушие, они не бросили своих верных союзников. Однако их действия не отличались мягкостью, и последовавшая неразбериха едва не завершилась трагедией. Беспорядочное мельтешение лагерей для беженцев, вертолетов, кораблей и снова лагерей для беженцев привело маму и тех членов ее семьи, кто остался жив, в чрево холодного, далекого, незнакомого города. Она начала новую жизнь и вырастила пять дочерей, и больше ее уже ничто не пугало.

И эта грязь тоже ее не пугала. Парни с автоматами, чернокожие парни с автоматами, похожие на тех, кого иногда можно увидеть на улицах Сент-Пола. Такие не испытывали никакого уважения к старшим, к семье и своему клану, у них начисто отсутствовала этика настоящих воинов, они даже не умели читать и писать. Пустое место. Мама плевала на подобные ничтожные создания.

Но она боялась за свою дочь Салли, которая сидела рядом с ней в пятне света, проникающего сквозь окна в крыше высоко наверху, посреди океана заложников, чем-то напоминающего лагеря беженцев, где маме пришлось провести столько месяцев. Они сидели, сложив руки на затылке, согнанные сюда паникой толпы, оказавшейся под огнем. Кто-то уже умер. Кто-то плакал, кто-то сломался, кого-то охватило тупое равнодушие близкой смерти, многие молились об избавлении или пытались успокоить перепуганных детей, но все старались оставаться незаметными.

Однако мама увидела, что на ее Салли уже обратили внимание. Это был палач, расстрелявший пятерых заложников. Пожалуй, он был чуть постарше остальных, и в нем было что-то угрюмое. Среди всех боевиков он один был — во вьетнамском языке это называлось словом «хав», то есть «гордый» или, возможно, «заносчивый», хотя даже после стольких лет мама знала английский не настолько хорошо. Это проявлялось в том, как он держал свое оружие — с нарочитой небрежностью и презрением. Остальная мразь не замечала ничего вокруг. Пустые взгляды не могли оценить того, что находилось прямо перед ними, словно ни жизнь других людей, ни другие места ничего для них не значили. Эти юнцы были лишены глубины. То, что их сформировало — война, нищета или что еще, — оставило их пустыми, не способными ничего чувствовать. Такие возьмут то, что им предложат, жизнь или смерть, красоту или уродство, судьбу или удачу, и сделают то, что было приказано. Но они не будут выбирать. Не будут думать, не будут просеивать, не будут принимать решения. Но этот убийца принял решение.

Салли, младшая, была хрупким весенним цветком, распустившимся до начала сезона дождей. Она буквально источала нежность, сладость, еще не перешедшую в спелость. Еще слишком молодая, Салли не успела развиться в женщину, однако по тому, как заглядывались на нее мужчины, можно было понять, что она обладала редкой, буквально неземной красотой. Молли, старшая, пошла учиться и теперь работала юристом в столице; Анни вышла замуж за зубного врача японца с практикой в престижных пригородах Сент-Пола; Джинджер стала звездой софтбола национальной величины и едва не попала на Олимпиаду — впрочем, у нее еще все было впереди; Дженни училась на первом курсе медицинского факультета Университета Блуминдейла. Но Салли, поздний ребенок, прощальный подарок господа, была любимицей семьи. Изящные ушки, идеальный носик, лучистые глаза и густые роскошные волосы, забранные в хвостик. Мама в ней души не чаяла.

Но убийца заметил Салли. Она сидела рядом с мамой, сжавшись в комок, и старалась успокоить как маму, так и себя саму. Замшевые сапожки, черные легинсы, короткая голубая джинсовая юбка, толстовка с эмблемой Университета Сент-Пола, слишком легкая для осенней погоды, хотя Салли, уроженка Миннесоты, была гораздо более крепкой, чем ее мать, выросшая в тропиках, и относилась к холоду с пренебрежением, как и белые люди.

Толпа расступилась, пропуская прущего напролом боевика. Шагах в десяти он остановился, наклонился и грубо вырвал сумочку у какой-то женщины. Раскрыв сумочку, он схватил бумажник и вытащил пачку банкнот, после чего отшвырнул сумочку и решительно направился сквозь толпу объятых ужасом заложников к Салли. Остановившись перед ней, боевик властно посмотрел на нее сверху вниз, словно завоеватель, каковым он себя и считал. Он широко улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы. Затем шагнул к маме, наклонился и со словами «У меня нет коз. Возьми вот это» швырнул ей деньги.

— Я покупаю у тебя твою дочь. Теперь она моя. Сегодня она станет моей невестой.

Громко расхохотавшись, боевик нагнулся и засунул руку Салли под толстовку и лифчик, наслаждаясь нежной упругостью ее маленькой левой груди. Мама увидела на лице дочери боль и стыд, и девушка, оскверненная, буквально поникла у нее на глазах. Рассмеявшись, верзила подмигнул маме и удалился прочь.

Мама проводила его взглядом. Она знала, что ей делать. Чуть сместившись назад к невысокому каменному парапету, ограждавшему территорию маленького зимнего сада, она украдкой протянула руку и набрала пригоршню сочной черной земли. После чего сделала так еще раз, еще и еще.

Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы позвонить кому нужно, найти кого-нибудь, свободно владеющего немецким языком, получить номер телефона от представительства «Сименса» в Нью-Йорке и в конце концов связаться со штаб-квартирой компании в Штутгарте, сначала с пресс-секретарем, затем с вице-президентом, получить звонок с подтверждением от федеральной полиции Германии (они были так осторожны, черт побери!), и вот наконец на линии был Ганс Иоахим, пятидесяти четырех лет.

Однако Джеффри Нилу казалось, что он разговаривает по телефону не с пятидесятичетырехлетним мужчиной по имени Ганс Иоахим, а с тридцатидвухлетней женщиной по имени Холли Бербридж, сидящей рядом с ним. Она выступала в роли переводчика, и вскоре ритмичные задержки ответов словно перестали существовать.

— Сэр, насколько я понимаю, это вы возглавляли группу разработчиков программы МЕМТАК-6.2, которая управляет системой ССИКУ в нескольких крупных торговых центрах Америки.

— Ну, не столько возглавлял, — ответила Холли. — Скорее, я осуществлял общую координацию. Общие задачи ставились руководством компании и, увы, согласовывались с отделом маркетинга, после чего комиссия по экологии и профсоюзный комитет выдавали свои замечания, и, разумеется, все эти замечания нужно было тщательно учитывать, после чего проходили слушания, в ходе которых все заинтересованные стороны устно высказывали свои соображения перед комиссией, состоящей из…

Господи Иисусе! Сколько же это займет времени!

— Сэр, мы имеем дело с чрезвычайной ситуацией. При всем своем уважении к вам, Herr Doktor Ingenieur, давайте перейдем к делу. — Этот цветастый оборот Нил почерпнул из какого-то романа о Второй мировой войне.

Недовольно — это прозвучало даже в голосе Холли — герр Иоахим поправил:

— Я не доктор-инженер, я просто инженер. Хотя я и окончил Гамбургский университет…

— Сэр, преступники полностью перекрыли доступ к программе, и нам никак не удается ее разблокировать. Это необходимо сделать в самое ближайшее время, речь идет о человеческих жизнях. Нам нужно войти в программу и взять в свои руки систему безопасности комплекса. Уверен, сэр, что вы, блестящий специалист, сможете предложить какой-нибудь обходной путь, какую-нибудь лазейку…

Не то слово.

— Лазейку! — гневно взорвалась Холли. — Я ничего не забываю! Я не оставляю никаких лазеек! Это вам не компьютерная игра, это одна из самых сложных программ в мире. Она контролирует все. Мы написали целый миллион километров компьютерных кодов только для управления системой вентиляции. И…

Ник снял с головы наушники, дожидаясь, пока этот тевтонский тайфун уйдет в сторону моря. Наконец, услышав паузу, он поспешно вставил:

— Я не имел в виду какие-либо недочеты или ошибки в работе. Несомненно, вы умнее меня, потому что я не могу проникнуть в вашу программу, и мне нужна ваша помощь…

— Система управления огнем, — перебил его немец.

— Система управления огнем? Комплекс оснащен оружием?

— Нет, нет, огонь в смысле пожар, пожарные команды, пожарные машины. Нам пришлось работать с другой фирмой. Весьма деликатный вопрос. Японцы. Очень заносчивые люди. Им нельзя выкладывать всего.

— Вы не могли бы выразиться более определенно?

— У японцев лучшие в мире аппаратные средства и программное обеспечение систем пожаротушения, и такие высокие стандарты обуславливаются тем, что все эти системы напрямую связаны с Токио. Японцы могут отслеживать и решать любые проблемы в любой точке земного шара, не выходя из своей штаб-квартиры. Посредством такого нехитрого приспособления как — возможно, вы о нем слышали? — как телефон.

— О господи, — пробормотал Нил.

— Да. А сейчас я дам вам номер телефона и имя инженера, с которым нужно переговорить. Японцы тоже очень осторожные, так что я советую вам предварительно заручиться поддержкой вашего государственного департамента. Вы хотите проникнуть в программу? Вот как вы сможете в нее проникнуть.

Решения. Дуглас Обоба, при мудром содействии мистера Ренфроу, мастерски овладел искусством принимать правильные решения. К нему снова вернулась уверенность в себе, которую лишь слегка поколебал враждебный настрой журналистов на пресс-конференции. К нему обращались по разным вопросам самые различные люди. Но их было слишком много. Кого-то можно было просто задвинуть подальше и благополучно забыть.

Джефферсон, горячая голова, командир спецназа постоянно крутился рядом, отчаянно жаждя получить от Обобы «добро» и ввязаться в бой. Ну разумеется, стрелять, перестрелять всех: отличная мысль, весь торговый центр завален трупами, а на полу море крови. Но Джефферсон, как и другие ему подобные, был настолько одержим своей идеей, что это делало его глупым. Такими легко манипулировать лестью и вниманием, тем самым избавляясь от них.

Другие решения: может быть, оставить у дверей еду и отойти назад в надежде на то, что боевики, кто бы они ни были, заберут ее и распределят среди заложников? А что насчет медикаментов, успокоительных средств? Ренфроу согласился, что ответ на оба предложения должен быть положительным. А почему бы и нет? На заложников давит жуткий стресс, хотя с этим все равно ничего нельзя поделать.

Далее, давление со стороны прессы. Корреспонденты общенациональных телеканалов выколачивали из Обобы новую информацию, но Ренфроу справедливо заметил, что, если дать журналистам почувствовать себя приглашенными в узкий круг, возможно, они станут обращаться помягче. Притом Ренфроу также добавил, что будет крайне нежелательно, если в разгар такого кризиса полковник начнет давать эксклюзивные интервью; это только сыграет на руку его врагам. Так что тут приходилось выдерживать тонкий баланс, поэтому Ренфроу предложил сделать краткое заявление корреспондентам всех общенациональных телесетей, на фоне захваченного комплекса, для большей правдивости. Он также позаботился о том, чтобы раздобыть для полковника необходимую экипировку, и тот теперь блистал великолепием в черном комбинезоне и бронежилете, с «береттой» в кобуре на поясе, а также с рацией, шоковыми гранатами и наручниками, в новеньких высоких ботинках на шнуровке, полноправный участник происходящего.

А сколько неприятностей! Почему до сих пор нет никакой существенной информации? Чем занимается ФБР? Чтобы чем-то занять федералов, полковник поручил им провести расследование. У них есть доступ к всевозможным федеральным базам данных, так почему же они до сих пор ничего не выудили? Только пустая мелочь от мозговедов, которую показал Кемп, но на самом деле это отписка, перечисление очевидного. Сплошное расстройство. Предполагалось организовать информационный центр под командованием одного из заместителей, куда стекались бы данные из архивов, допросы свидетелей (многие взятые на бегу), рекомендации других правоохранительных ведомств, где бы это все систематизировалось, изучалось, оценивалось, после чего — и это самое главное — представлялось полковнику, однако тут наблюдалось полное фиаско: слишком много информации, поступала она слишком быстро, причем большая их часть недостоверна: слухи и домыслы. Так что до сих пор эта затея не принесла никаких результатов.

И все это время Обобе приходилось помнить о стрелках часов, неумолимо приближающихся к шести вечера. Прошло уже три часа с того момента, как все началось. Три долгих часа. Предположим, в шесть вечера боевики расстреляют еще шестерых заложников. Тогда придется предпринимать какие-то действия, не дожидаясь семи. Нельзя же и дальше наблюдать со стороны, как в семь часов расстреляют семерых, в восемь — восьмерых, и так далее. Ну почему эти люди не хотят разговаривать с ним? Скажите же, что вам нужно. Мы начнем диалог. Обозначим свои позиции. Никто не идет на подобное, чтобы потом молчать. В этом нет никакого смысла. Обоба не сомневался в том, что, если переговоры начнутся, он рано или поздно заставит боевиков согласиться с его точкой зрения. В этом заключался его величайший дар, который его никогда не подводил. Интеллект, человечность, сострадание, отзывчивость: вот в чем его тайное оружие, которому предстояло одержать победу.

— Сэр, — вдруг послышался чей-то голос, один из многих.

— Да, да, в чем дело? — спросил Обоба.

Обернувшись, он увидел, что на улице Джефферсон беседует с тележурналистом. Ему не хотелось, чтобы подчиненные в этот напряженный момент критиковали его. Еще он увидел своего пресс-секретаря, спешащего, вероятно, с новым распоряжением губернатора, а за окном в сгущающихся сумерках журналисты болтали между собой и смеялись, и полковник догадался, что они насмехаются над ним и…

— Он хочет говорить.

…а ему срочно нужно в туалет, он не ужинал, а без еды он не может сосредоточиться и…

— Кто хочет говорить?

— Он, — выразительно произнес связист.

Внезапно в штабном автобусе наступила полная тишина.

— Тот, кто находится внутри?

— Сэр, звонок из диспетчерской службы безопасности торгового центра. Я проверил, номер правильный, вызов исходит из комплекса. Звонящий представился членом какой-то организации под названием «Бригада Мумбаи». По его словам, он хочет говорить, иначе в шесть часов будут расстреляны еще шестеро заложников.

За три месяца до этого

Имам Надифа Аба запер двери мечети Эль-Таква, выходящей на Бедфорд-авеню, и, проверив, нет ли поблизости его врагов, направился к своей машине.

А врагов у него было немало. Разумеется, ФБР, но федералы по крайней мере держались на расстоянии. Далее, молодые американские негры, которые считали его дураком, издевались над его чувством собственного достоинства, набожностью и постоянно пугали угрозами физической расправы, завершавшимися ударом, замиравшим в дюйме от его лица. А если имам вздрагивал и отшатывался назад, юнцы разражались хохотом.

Но хуже всех был преподобный Рид Хобарт из баптистской церкви Спасителя на Миннесота-авеню, который однажды вообразил, что к нему обратился лично его бог, поставив перед ним задачу прогнать из Миннесоты всех нехристиан. За плечами у преподобного была долгая история всевозможных самозваных крестовых походов, и сам он, вероятно, находился под наблюдением ФБР за предполагаемую связь с радикальными подпольными группировками, выступающими за запрещение абортов. Однако при всем том Хобарт жаждал публичности, поэтому на протяжении двух недель он каждый день в десять часов утра появлялся на улице перед скромной мечетью имама Абы и устраивал четырехчасовые мирные, но очень шумные акции протеста.

«ИСЛАМ — ПОЛНЫЙ БРЕД», — было написано на одном плакате; «УБИРАЙТЕСЬ К СВОИМ КОЗАМ!» — призывал другой; а еще был «УСАМЕ БЕН-ЛАДЕНУ КАЮК», но хуже всего было заявление «КОРАН + СПИЧКИ = ХОРОШИЙ КОСТЕР». Подумать только, как был осквернен священный текст! Это наполняло имама яростью, болью и ненавистью, подтолкнув его еще на шаг к тому насилию, которое дремало у него глубоко в душе. Но он сознавал, что если нанесет ответный удар преподобному Хобарту, с его огромной головой, увенчанной пышной гривой, и раскатистым голосом, то лишь выставит себя на всеобщее посмешище. Ну как истинно верующему сохранять свое достоинство в такой адской обстановке?

Однако сегодня преподобный, похоже, решил устроить себе выходной, поэтому по дороге к машине никто не осыпа́л имама оскорблениями. Пересекая пустынную стоянку, справа от себя он увидел ярко освещенные небоскребы центральной части Миннеаполиса, кошмарными видениями сияющие в темноте на удивление прохладной августовской ночи. Разумеется, это был метафорический Запад, мерзкий и соблазнительный, сплошной глянец, блеск, разврат и похоть, наглые чернокожие юнцы, орущие хвалу лживым белым святым. Имам презрительно фыркнул, выпустив в воздух облачко неодобрительного пара, и сознательно отвернулся от этого озаренного огнями образа всеобщего упадка, от этого Вавилона неверных.

Это был озлобленный мужчина сорока двух лет, высокий и худой, подобно большинству сомалийцев, с горящими глазами, белоснежными зубами, скулами, острыми, как бритвы, и копной красивых мелких кудрей на голове. Он тосковал по сухому зною и одиночеству пустыни, по ослепительному палящему солнцу, жаждя понять путь, предначертанный ему Аллахом, мечтая о великой миссии в жизни, которую сейчас приходилось тратить на то, чтобы навязывать истинную веру редеющему кругу соотечественников, наблюдая в бессильном отчаянии за тем, как на каждого новообращенного приходятся по два отступника, купившихся на соблазны Америки и отвернувшихся от истинной веры. После гибели Святого воина Усамы и последовавших за ней варварских празднований имам постоянно находился в состоянии пылающей ярости.

Поежившись, он плотнее укутался в дешевое пальто, спасаясь от холода. Несмотря на суровые условия, в которых ему приходилось существовать, его дух оставался стойким. Имам в мечтах представлял себя воином, перед которым содрогалась Вселенная; он горел нетерпением и жаждой деятельности. Оглянувшись по сторонам, имам поискал свои «тени» из ФБР. Иногда они были рядом, иногда их не было. Возможно, ФБР тут даже было ни при чем, поскольку имам числился во всех списках террористов, в основном за свои гневные заметки в нескольких местных газетах на сомалийском языке, таких, как его последняя статья «В войне с извращенцами-гомосексуалистами Аллах требует не только беспощадной жестокости, но и сострадания», составленная на основе выдержек из Корана, но с более современным звучанием, обусловленным пламенным авторским стилем имама и его милосердным отказом от традиционного побивания камнями в пользу более гуманного выбрасывания из окон. Так будет легче всем, в том числе и согрешившим, к которым имам относился не без сочувствия.

Сегодняшний вечер выдался на редкость приятным. Отсутствовал не только преподобный Хобарт, слава богу; но, похоже, не было и федеральных агентов. Их всегда можно было легко узнать, потому что их седаны неизменно были строгих темных тонов, без обычных для американцев наклеек на бамперах, и в них сидели двое довольно одутловатых белых мужчин, судя по виду, умирающих от безделья. Они следили за имамом, держась на почтительном расстоянии, иногда провожая его до самого дома, а иногда нет, в зависимости от бог знает каких признаков, указывающих на то, собирается ли он сегодня взрывать Америку.

Так что этот вечер был свободным. Взглянув на часы, имам увидел, что у него есть еще час до последней вечерней молитвы, подумал о том или ином искушении — маленьком бокале вина, прогулке по страницам свежего порнографического журнала или просмотре событий 11 сентября так, как их представил канал «Аль-Джазира»,[25] — но затем решил целиком посвятить сегодняшний вечер возвышенному и святому.

Открыв дверь своего «Форда Темпо», имам сел в машину, завел двигатель, подождал, когда на ветровом стекле испарится влага, и влился в поток транспорта, проверив в зеркала заднего вида, не выехал ли кто-нибудь на Бедфорд-авеню следом за ним. Никого. Однако у него в машине кто-то выпрямился на заднем сиденье и вальяжно откинулся на спинку.

У имама внутри все сжалось. В Америке его никогда не покидал страх, что какой-нибудь сумасшедший последователь такого маньяка, как преподобный Хобарт вознамерится уничтожить ислам в лице его верного слуги, будто тот замышлял взорвать Америку, хотя, если честно, такая задача действительно числилась в списке неотложных дел. Имам мысленно обругал себя за то, что не проверил заднее сиденье. Он находился на войне, ему приходилось постоянно быть начеку. Имам молил Аллаха о том, чтобы это еще не был его смертный час. И услышал, как американский голос произнес:

— Если вы беспокоитесь насчет ФБР, сегодня вечером их не будет. Они появляются только по нечетным числам в нечетные месяцы и по четным в четные. По нечетным месяцам смена продолжается вторую половину суток, по четным — первую. Раньше за вами наблюдали круглосуточно все семь дней в неделю, но сами понимаете… бюджет урезали.

У имама пересохло в горле. Он с трудом сглотнул комок.

— Кто вы такой? — спросил он, облизнув губы. — Вы от преподобного Хобарта?

— Не совсем.

— Тогда кто? Пожалуйста, сэр, говорите.

— Не оборачивайтесь. Направляйтесь к себе домой обычной дорогой. Ваша машина прослушивается, но я на время направил усилия ФБР в другое русло.

— Откуда вам это известно?

— Я взломал федеральную компьютерную сеть и изучил все их технические новшества. Чтобы следить за вашей машиной, федералы подключились к новой беспроводной системе компании «Форд». Это дает им возможность слышать все, что происходит в машине, отслеживать ее местонахождение по навигатору GPS, дистанционно заглушать двигатель и все остальное. Я написал маленькую программку и переключил канал ФБР на другую машину. В настоящий момент федералы следят за одной мамашей, которая везет своих ребят на тренировку по футболу. Им это кажется какой-то аномалией. Итак, я буду говорить, пока вы ведете машину. Вы поставите ее в своем гараже. А теперь слушайте внимательно и запоминайте все, что я вам скажу.

— Вы придерживаетесь истинной веры?

— Заткнись и слушай. Моя вера не имеет никакого значения, и ты все равно ее не поймешь. Прими мою помощь, считай меня посланцем своего бога, но сейчас помолчи и слушай.

Снова сглотнув комок в горле, имам уставился на дорогу перед собой.

— Я хочу сделать им больно. Очень больно. Почему? Не твое дело, святой отец. Может быть, просто потому, что я люблю рок-н-ролл. Но мне нужны боевики. Мне нужно, чтобы к середине ноября двенадцать сомалийских воинов джихада тайно переправили в Канаду и разместили в конспиративном доме у границы. Это должны быть последователи истинной веры, малограмотные, воспитанные в строгом религиозном послушании. Истинная вера, семьдесят две гурии и вся такая чушь. Чем сильнее у них запачканы в крови руки, тем лучше.

— Это невозможно, — пробормотал имам.

— Я уже тебе сказал, нет ничего невозможного. У тебя есть связи с полудюжиной организаций политических беженцев. Также ты поддерживаешь контакты с «Хизбуль-исламом» в Могадишо, и генерал обеспечит тебя всем необходимым, если ты сможешь его убедить. А ты сможешь его убедить.

— Что все это значит?

— Америка, точнее, торговый центр «Америка». Знаешь это место? Мерзкая вульгарность в десяти милях от города в Индиан-Фолс. Оживленное, очень оживленное место. На следующий день после Дня благодарения там будет столпотворение. И твои боевики его расчистят.

— Это невозможно.

— Нет ничего невозможного. Я обеспечу оружие, открою доступ, снабжу планом. Я возьму контроль над системой безопасности комплекса. Мы преподадим урок во славу твоего бога и моего, которого никто не забудет. Твоя задача — достать людей, продержать их до нужного времени и переправить на место. План несложный и не потребует тренировок. Эти ребята просто пойдут по пассажам, стреляя из автоматов. Затем они на какое-то время захватят заложников. Только и всего. Никто из них не останется в живых, это операция мучеников за веру. Я приглашаю тебя присоединиться ко мне в смерти и славе. Вместе мы накажем американцев за их грехи, за убийство Святого воина в его постели.

— Потребуются деньги и согласие. Подобные вещи не делаются без финансирования и разрешения высшего руководства. Мы должны изучить план и убедиться в том, что выбранный курс является верным, а также задуматься над политическими последствиями. Наша линия — не голый нигилизм, а четкая политическая позиция.

— Чушь собачья. Выслушай мои правила и прими их, или все это пройдет мимо, и ты будешь обречен вечно гореть в аду. Никаких сообщений по электронной почте. Электронная почта дырявая, как решето. Никаких телефонных звонков, они прослушиваются. Никаких записей. Никаких социальных сетей и прочих подростковых глупостей, на которых обыкновенно прокалываются такие, как вы. Никакого дилетантства.

Не должно быть никаких физических или электронных свидетельств запланированного события, абсолютно никаких. Все, что было записано, можно восстановить. Сам имам не будет отклоняться ни на шаг от рутины последних нескольких месяцев, если не считать переговоров с великим генералом Хасаном Дахиром Авейсом в Сомали, исключительно по спутниковому телефону, который будет предоставлен. Но он не должен будет контактировать с другими организациями, в том числе с ячейками «Аль-Каиды» — ни с кем, поскольку все средства связи следует считать скомпрометированными. Имам не должен ни у кого спрашивать разрешения. Все будет проходить на местном уровне, при личной встрече, под гарантией рукопожатия и обоюдной принадлежности к истинной вере.

Имам не знал, что ему ответить. Это мечта, призрак, кино? Но затем он представил себе торговый центр «Америка», объятый пламенем, залитый кровью, заваленный грудой тел собак-неверных, густые облака дыма, запах паленой плоти, маленькую «Америку», пылающую в самом сердце большой Америки, и эта картина тронула его до глубины души. Святой воин будет отомщен.

Имам свернул к своему неприметному маленькому дому в самом обычном районе.

Он въехал в гараж и остановился.

— Быстро выбирайся из машины и заходи в дом, ничего не говори и не записывай. Строго придерживайся заведенного распорядка. Вот конверт, в нем десять тысяч наличными, этого должно хватить. Ни в коем случае не клади деньги в банк, потому что банки поднимут тревогу. В этом деле они против нас. Договорись о том, чтобы в течение ближайшего месяца отправиться в Сомали за ребятами. Ничего на бумаге, ничего по телефону, ничего по электронной почте. Оставайся сосредоточенным, упорным, целеустремленным, и я подарю тебе славу, о которой ты даже не мечтал.

— Это ловушка? Ты провокатор? Тебя подослали, чтобы ты заставил меня совершить ошибку? Что…

— Ты хочешь доказательств, я правильно понял? Не доверяешь белому парню? Считаешь меня помешанным или агентом козлов из «пятидесятки»? Гм, чем же мне тебя убедить?

— Ты должен обратиться в…

— Ну, нет. О, кажется, придумал. Я преподнесу тебе один милый подарок. И это рассеет все твои сомнения. Не хочешь кулек восхитительных конфет? А как насчет подарочного сертификата в универмаг распродаж? Может быть, новый будильник, который будет звонить пять раз в день?

Имам молча проглотил это святотатство.[26]

— Ну хорошо, друг мой. Поищи под приборной панелью перед сиденьем справа. Вот твой подарок. Наслаждайся им от души.

Сначала имам подумал, что это еще одна шутка. Но, присмотревшись, он действительно разглядел в полумраке салона под панелью какой-то предмет. Нагнувшись, имам нащупал зеленый пластиковый мешок для мусора. Он поднял его на сиденье, ощутив четыре фунта веса, повозился с ярко-желтыми завязками и раскрыл пакет.

Внутри была большая, красная и довольно возбужденная голова преподобного Рида Хобарта.

— По-моему, она будет смотреться просто великолепно на каминной полке, ты не находишь? — спросил парень.

Выскользнув из машины, он скрылся в темноте. И тут внезапно приборная панель ожила ревом включившегося радио.

«Роллинг стоунз», нестареющий хит «Нарисуй это черным».

От 17 часов 55 минут

до 18 часов 14 минут

Нажав кнопку ответа, Рей поднес телефон к уху.

— Говорит специальный агент Макэлрой, — услышал он.

— Нет, — поправил Рей, — говорит тупица Макэлрой. Растяпа и болван Макэлрой. Тебе когда-нибудь приходилось стрелять сверху вниз?

— Пожалуй, нет, — признался снайпер.

— Нужно брать ниже. Если прицелиться точно, пуля уйдет выше. С тебя пятьдесят.

— Долларов?

— Отжиманий.

— Вообще-то я сейчас занят, — сказал Макэлрой.

— И я придумал тебе новое занятие. Отложи винтовку в сторону, тебе слишком опасно ее доверять. Ты будешь искать мне изолированные цели, вне визуального контакта с главными силами, а я буду их убирать. Мы будем постепенно уменьшать их число так, что они ничего не заметят.

— Э… сержант, это противоречит правилам. Мне нужно будет получить одобрение свыше, и, если честно, я не слышал, чтобы кому-нибудь приходилось действовать с такими широкими полномочиями. Определенно, это противоречит нашим правилам.

— Это противоречит вашим правилам. И не противоречит моим. Мои правила простые: выслеживать и убивать, одним выстрелом. Вот чем я занимался всю свою жизнь. Вот чем я займусь сейчас. Я смогу стрелять бесшумно, так что об этом можно не беспокоиться. А теперь я отправляюсь на охоту, искать и убивать этих ублюдков. Если ты станешь моим наблюдателем наверху, моим личным разведывательным спутником, ты окажешь мне большую помощь. В противном случае я займусь этим в одиночку. Это произойдет в любом случае, Макэлрой. Ты должен решить прямо сейчас, с кем ты.

Снайпер ФБР молчал, и Рею показалось, что телефон буквально уловил вибрацию горла, сделавшего пересохший глоток. Наконец Макэлрой сказал:

— Ладно, я в деле. Здесь все равно ничего не происходит. — Помолчав, он добавил: — Но сначала, может быть, вы сообщите какую-нибудь информацию, которую я передам в штаб. Вы ведь забрали барахло у одного из них, я прав?

— По-моему, он ничего не имел против. Чернокожий мужчина, возраст около двадцати двух лет. Я бы сказал, сомалиец, если судить по тем, кого я видел в Миннесоте. Симпатичный парень, даже со свернутой шеей. Документы я у него не проверял.

— Однако оружие у него вы забрали. Что можете сказать?

— Так, пистолет «Хеклер и Кох П-7», очень потрепанный, на мой взгляд, списанный из арсенала полиции какой-нибудь европейской страны. Чтобы из него выстрелить, нужно со всей силой жать на спусковой крючок, очень необычное оружие. На гильзах 9-мм патронов иностранное клеймо, у меня не было времени, чтобы изучить их более тщательно. Патроны грязные, словно они лет тридцать пролежали в коробке. «Калашников» новый, «АК-74», не «сорок седьмой». На ствольной коробке перебитое клеймо фирмы WIT, Ларедо, штат Техас. Похоже, это болгарский или румынский клон, серийный номер я не разобрал. Патроны 5,45х39 — аналог Восточного блока для 5,56 НАТО. Пуля маленькая, весом всего шестьдесят гран, быстрая и смертоносная. Боеприпасы, судя по всему, также списанные, клеймо отсутствует, грубая стальная гильза, выкрашенная в защитный цвет, под пулей красный ободок, капсюль покрыт медью. Магазины пластмассовые, буро-оранжевого цвета, таких я насмотрелся по всему Ближнему Востоку и Афганистану, так что, полагаю, тоже хлам производства Восточного блока. Рация «Радио-шэк», дешевая и примитивная. Нож я не стал брать, но это штык-нож от «калаша», также списанный. Все это можно найти в дерьмовом оружейном магазине, торгующем старой рухлядью, так что, наверное, с них и нужно начинать.

— Я все понял. Передам информацию в штаб, пусть засадят УАТО за работу.

— Давай за дело. А я тем временем выхожу на охоту. Чем больше боевиков мы положим, тем легче будет проходить штурм, когда в игру вступят тяжелые фигуры. А когда такое начнется, я смогу отвлечь на себя внимание, а также сдерживать тех, кто попытается убежать. Ты мой наблюдатель, Макэлрой, договорились?

— Так точно, сэр, — подтвердил Макэлрой.

— Вот и отлично. А теперь ищи мне цели.

Закрыв телефон, Макэлрой достал рацию. Связавшись с Уэбли, заместителем главы миннесотского отделения Бюро, он передал ему информацию насчет оружия, которую только что узнал от Рея. Окончив связь, Макэлрой устроился у кромки «озера Мичиган», достал бинокль и принялся за работу. За это время в ста футах внизу мало что изменилось. Со своего вертикального угла обзора Макэлрой увидел человеческую массу, скопившуюся в проходах парка развлечений, тут и там скрытую пятнами крон деревьев, пластиковых или еще неизвестно каких. Мертвый Санта-Клаус по-прежнему восседал в своем кресле. Ну почему его не накрыли простыней? Люди сбились в такую плотную кучу, что в толпе трудно было разобрать отдельные фигуры. Большинство сидело на корточках, тупо уставившись перед собой; кое-кто все еще держал руки на затылке или на шее. Многие пытались украдкой разговаривать по сотовым телефонам. По периферии разгуливали боевики, картинно держа в руках автоматы. Их было легко узнать по ярким платкам на голове, превращавшим их в великолепные мишени. Если начнется штурм, выявлять боевиков будет проще простого. Никто не подумал об этом или же, наоборот, тот, кто тщательно планировал захват центра, не пропустил и эту мелочь, но посчитал ее не заслуживающей внимания. Сам Макэлрой не знал, как к этому относиться; не знал он и того, что делать в ситуации, когда небольшая горстка установила полный контроль над такой массой людей.

Снайпер задумался: да, действительно, если бы все заложники разом поднялись и бросились на одного из боевиков — скажем, вот на того чувака, который курил, прислонившись к колонне, по виду скорее не террорист, а просто шпанюк, — они практически наверняка опрокинули бы его и вырвались на простор пассажа. Однако для этого им нужно было действовать слаженно, и первые человек двадцать или около того познакомятся со своей собственной смертью. Никакие двадцать американцев среднего класса на такое не пойдут, ни при каких условиях: боевой дух пропал, и сегодня никто из тех, кто находится внизу, не погибнет от собственного мужества. Они будут покорно сидеть и ждать, пока власти проведут спасательную операцию, и молиться о том, чтобы, когда это начнется, они остались в живых. Тот, кто все это устроил, прекрасно знал психологию жертв, свойственную посетителям торгового центра «Америка» и в стране в целом.

Макэлрой поискал взглядом признаки наличия взрывчатки, канистр с бензином, быть может, баллонов с горючим пропаном — всех видов оружия массового поражения в стиле торгового центра, но ничего не увидел: только люди, молодые мужчины, если он правильно различал их гибкие, подвижные фигуры, и их автоматы. Тела пятерых расстрелянных заложников оттащили к ограждению, отделяющему аттракцион «Дикая мышка».

Цели? Ни одной. Если снайпер-морпех замочит одного из боевиков, тот упадет у всех на виду, толпа на это отреагирует, остальные боевики это увидят, и игра будет окончена. Боевики расстреляют еще десятерых заложников, потом еще десятерых, и так до тех пор, пока Крус не сложит оружие: вот каким было красноречивое послание первых пяти смертей.

И вдруг… да. Ну хорошо, возможно, да.

Трое боевиков, отделившись от остальных, поднялись на второй этаж и заняли позицию над толпой. Присмотревшись внимательнее, Макэлрой определил, что у их автоматов большие магазины емкостью сорок патронов, вероятно, от легких ручных пулеметов. Эти трое стояли на балконе, курили, смеялись, шутили, толкались, пихали друг друга. Несомненно, их направили сюда, потому что сверху открывался отличный вид на всю толпу, и в случае штурма они могли стрелять не сквозь плотную людскую массу, а по ней. Боевики находились на том же этаже, что и снайпер-морпех, но не прямо напротив него, а справа, в соседнем пассаже. Он был в «Колорадо», а они в «Рио-Гранде». Со своего места Крус не мог в них стрелять, но, если он сместится в противоположную сторону до следующего пассажа, к «Гудзону», ничто не помешает ему сделать прицельный выстрел. А если он поднимется на этаж выше, его позиция станет еще лучше.

Достав телефон, Макэлрой нажал кнопку.

— Да?

— Так, трое поднялись на твой этаж. Они справа от тебя, в четверти оборота вокруг атриума. Мне кажется, тебе откроется хороший угол, если ты сместишься влево. Тогда ты окажешься прямо напротив них. А если ты поднимешься на один этаж, угол будет еще лучше.

— С моей технологией сделать сразу несколько выстрелов я не смогу, — возразил морпех.

— Ну, может быть, они разделятся. Или кто-нибудь из них останется один, и тогда ты сможешь его завалить.

— Хорошая мысль. Мне потребуется какое-то время, но я попробую обойти кругом и забраться выше. У тебя случайно нет плана комплекса? Может быть, тут есть какой-нибудь проход, чтобы сократить путь?

— Нас только высадили сюда, ничего толком не объяснив. Все делалось в спешке. Мы просто не успели об этом позаботиться. Если хочешь, я могу связаться со штабом и…

— Нет, нет, так мы только даром потратим время; разные люди будут предлагать свое мнение и настаивать на том, чтобы их выслушали. Сегодня эффективнее действовать, и только действовать. Понятно?

— Понятно.

— Ладно, я выдвигаюсь на позицию. Если увидишь какое-нибудь движение в мою сторону, предупреди меня.

— Понял, будет сделано, — сказал наблюдатель.

Макэлрой устроился так, чтобы не выпускать из виду цели.

Наконец-то. Он с важным видом подошел к телефону. Пробил его час. Всю свою жизнь он изобретал неотразимые аргументы, мгновенно подстраивал их под ситуацию и произносил своим увещевательным голосом, и в конце концов оппонент вынужден был с ним соглашаться. Он не сомневался, что сможет сделать то же самое и сейчас, блестящий мастер кратко конспектировать ключевые моменты, гений сострадания, генератор мегавдумчивости. Оглянувшись, полковник Обоба увидел стоящего рядом Ренфроу, который поддерживал его своим сочувственным, даже влажным взглядом.

— Третья линия, сэр.

Сняв наушники, Обоба взял трубку и нажал кнопку «3».

— Говорит полковник Дуглас Обоба, суперинтендант полиции штата Миннесота. Будьте добры, с кем я говорю?

— Ты знаешь, кто я такой, — послышался голос, спокойный и собранный, не тронутый иностранным акцентом, может, чуть более молодой, чем можно было ожидать. — Я тот, кто находится в торговом центре с тысячей заложников и десятью тысячами патронов. Можешь заняться арифметикой. У меня есть требования.

— Сэр, не сомневаюсь, мы сможем что-нибудь придумать. Все ваши требования будут внимательно выслушаны. Но я сразу же хочу четко заявить: я советую вам немедленно прекратить то, что вы делаете, освободить всех заложников, сложить оружие и сдаться властям. Никто больше не должен пострадать.

— На самом деле мне все равно, пострадает ли кто-нибудь еще или нет, — ответил голос. — Я ничего не имею против того, чтобы пострадали другие. У меня в руках заложники, ergo,[27] у меня в руках сила. Ты заткнись и слушай, а я скажу тебе, что нужно сделать, в какие временны́е сроки, и чего ты можешь ожидать от нас. Еще одно предложение «совета» — и я расстреляю ребенка. Если хоть раз назовешь меня «молодым человеком» или «сынком», расстреляю еще одного ребенка. Еще раз скажешь: «Я хочу сразу же четко заявить», я расстреляю десятерых. А теперь, если ты хочешь спасти этих людей, ты должен сделать то, что я скажу, и очень быстро. Времени у тебя будет в обрез. Это понятно?

— На мой взгляд, подобным воинственным настроем ничего не добиться. Мы должны спокойно, неторопливо, рассудительно…

— Имам, расстреляй эту девочку, — оборвал его голос.

— Нет! Нет! Пожалуйста, вы не можете…

— На самом деле могу. Я видел тебя по телевизору, я знаю, кто ты такой: ты честолюбивый козел, убежденный в том, что сможешь добиться всего своим языком. Засунь все это куда подальше, или погибнут люди, ты меня ясно понял? Я не мыслю рационально, я не признаю́ очевидного и не собираюсь торговаться. Я убью много людей. Заткнись, твою мать, и делай то, что я говорю, мальчик с обложки журнала «Тайм»!

Обоба сглотнул комок в горле.

— Пожалуйста, продолжайте, — натянуто произнес он.

— Замечательно. Гм, сейчас уже почти шесть часов. Ровно в шесть я расстреляю еще шестерых заложников. Если только ты не обратишь внимания на мои слова и я не увижу действия.

— Вы не сможете…

— Смогу. Все, что захочу. Должен сразу сказать, что этот план зиждется на скорости. Ты должен будешь крутиться как белка в колесе, чтобы выполнить мои требования в те узкие временны́е рамки, которые я определю. Но это можно сделать. Если я не увижу твоего рвения, я подкреплю свои требования казнью заложников. Я хочу, чтобы у тебя не было времени обдумывать ответные действия, планировать штурм, умничать, устраивать совещания. У тебя не будет времени что-либо обсуждать и выдвигать встречные предложения. Все будет закончено в течение трех часов, или ты войдешь в учебники истории как самый большой дурак в Америке. Если ты сделаешь все, что я скажу, и сделаешь это быстро, не теряя напрасно время, большинство из этих баранов останется в живых. Ты о них беспокоишься; если честно, мне на них наплевать. Это стадо, а любое стадо можно проредить, таков закон природы.

«С этим не поспоришь», — подумал полковник.

— Продолжайте, — произнес он вслух.

— В исправительной тюрьме штата Миннесота трое парней отбывают срок от десяти до пятнадцати лет за ограбление банка. Ты должен помнить это громкое дело. Братья Юсуф, Джахиль и Халид Каафи. За свое преступление они получили гораздо больше, потому что они черны, хотя никто этого открыто не признаёт. В любом случае их преступление было политическим, они пытались достать деньги для своих товарищей по оружию, оставшихся дома. Мои друзья, которые сейчас рядом со мной, очень расстроены тем, что к этой троице отнеслись как к обыкновенным преступникам. Им это кажется таким несправедливым. Неужели ты не понимаешь, что законы неверных нельзя применять к тем, кто придерживается истинной веры? Вот урок, который нужно тебе преподать. Братья Каафи, отличные ребята и герои, должны быть немедленно освобождены и доставлены в международный аэропорт Миннеаполиса, где они поднимутся на борт «747» компании «Эр-Сауди», который в 19.55 вылетит в Йемен. Времени у тебя будет в обрез. Если мест не будет, вышвырнешь троих пассажиров за борт. Далее, если к семи вечера я не увижу по Си-эн-эн подтверждение того, что освобожденные пленники садятся в автобус, я расстреляю еще семерых заложников. Если в девятнадцать пятьдесят пять их не будет в самолете, я прикажу устроить бойню, которой ты так боишься. Согласись, это будет классный финал твоей карьеры. После этого тебя не пригласят в Принстонский университет и даже не возьмут в бойскауты. Что касается следующей партии, которую я расстреляю, шестерых в шесть часов, я начну с евреев. Затем, если мне что-либо не понравится, я, возможно, нарушу свои же правила, хотя я терпеть этого не могу, и расстреляю в семь тридцать семь с половиной детей. В определенный момент я разрешу каждому своему человеку изнасиловать приглянувшуюся ему женщину, а если ты знаком с образом мышления мусульманских мужчин, ты должен знать, что все они выберут девочек десяти-двенадцати лет. Если начнется штурм, я прикажу всем своим людям открыть огонь по заложникам. Ты должен подчиниться. Заложники будут освобождены, после того как я увижу, что самолет поднялся в воздух, взял курс на Йемен и через несколько минут оказался в воздушном пространстве Канады. Когда заложники будут освобождены, мы не сдадимся. Мы займем оборону. А вы сможете устроить штурм. Будет отличная стрельба. Мы не боимся смерти. Сюжет требует кульминации, и мы ее предоставим. Америка этим насладится. Хочу предупредить тех, кто пойдет на штурм: хотя в конечном счете вы и одержите верх, приготовьте много-много мешков для трупов. Я понимаю, что в данных обстоятельствах лучше было бы уничтожить нас «умной» бомбой. Но вы на это не пойдете. При взрыве пострадает слишком много обувных магазинов. Аллах акбар, долбаный ублюдок!

Говоривший разорвал соединение.

Рей решил не искать лестницу, чтобы можно было бы стрелять сверху вниз, так как это требовало времени, а также усилий по преодолению запертых дверей. Вместо этого он как мог быстро двинулся вперед, оставаясь в тенях, сгустившихся там, где встречались стены и пол, скользя, пригнувшись, под витринами магазинов. Пришлось весьма кстати и то, что он по-прежнему ежедневно занимался в тренажерном зале. Рей знал, что запас жизненных сил является основой победы; ему без труда удавалось передвигаться с большой скоростью, не по-пластунски, тем волнистым червеобразным движением вперед, а на четвереньках, подобно снайперской крысе, выискивающей добычу. У него мелькнула мысль: «Когда будут снимать фильм, эту чушь вырежут».

Переход получился долгим, и Рей был вынужден перебарывать свою усталость, в первую очередь с напряжением шеи, так как ему приходилось держать ее выгнутой назад, и использовать зрение для изучения местности впереди в поисках потенциальной угрозы. Тот, кто следил за камерами видеонаблюдения, не отличался особым вниманием; звонков от Макэлроя с предупреждением об ответной реакции боевиков не поступало, перед собой Рей ничего не видел, хотя, пробираясь вдоль магазинов, он слышал в каждом шорох, дыхание, ерзание тех, кто укрывался внутри. Ему потребовалось шесть минут, чтобы спуститься по «Колорадо» до внешнего кольца, пробраться по кольцу и подняться по «Рио-Гранде», и наконец он снова оказался на балконе, выходящем на атриум, но только в четверть оборота против часовой стрелки.

Рей устроился не у самого ограждения, а чуть поодаль. Посмотрев в щель между стальными полосами, он увидел цели. Теперь их оставалось лишь двое, поскольку один боевик скрылся в неизвестном направлении. Рей раскрыл сотовый телефон.

— Так, я на месте. Куда подевался третий?

— Несколько минут назад он просто ушел и спустился на лифте вниз. Похоже, центральный лифт работает. Я видел этого парня, он присоединился к тем, кто внизу.

— Отлично, значит, их двое. Придется изловчиться.

— Что ты собираешься сделать?

— Использовать свое секретное оружие: смертоносную картошку.

У Рея за пазухой было полно богатых крахмалом клубней. По пути он заглянул в «Жареную картошку», расположенную рядом с магазином женского нижнего белья, и захватил семь или восемь самых крупных, шишковатых и неровных картофелин.

— Картошка! — удивленно произнес Макэлрой.

— Из картофелины получается отличный одноразовый глушитель. Смотри и учись, салага!

Выбрав самую большую картофелину, Рей снял «калашников» с плеча и насадил клубень на дуло, вгрызаясь пламегасителем и мушкой в рыхлую клетчатку так, чтобы добрых два дюйма овоща налезли на ствол. Картофелина оказалась прочно закреплена.

Распластавшись по полу, Рей поднял автомат к плечу и сдвинул вниз большой стальной рычажок предохранителя, расположенный на правой стороне ствольной коробки. Нахлынули старинные воспоминания, связанные с этим оружием. Перестрелка в песках — Афганистан, Ирак, кто теперь вспомнит? — он вместе со смешанным отрядом морских пехотинцев и армейских коммандос в доме на окраине какой-то забытой богом деревушки. У него был трофейный «калашников», и он стрелял, стрелял и стрелял всю ночь напролет. Наверное, он убил человек тридцать, не меньше, а когда утром подоспела помощь, в доме не оказалось ни одного убитого, хотя были тяжелораненые. Автомат был грубым, разболтанным, грязным, но, черт возьми, он исправно выполнял свою работу на протяжении всей долгой и трудной ночи.

— Но разве первая пуля не разнесет картофелину вдребезги? Будет ли у тебя время, чтобы насадить на дуло вторую?

— Хороший вопрос, — согласился Рей.

Чуть перекатившись на левый бок, он вытащил второй клубень и подтолкнул его вперед, поближе к дулу.

— Когда первый парень упадет, второй в это не поверит. Он застынет от неожиданности. Я надену на ствол картошку номер два и замочу его.

— Даже не знаю, — неуверенно пробормотал наблюдатель. — Этот тип уже побывал на войне. Возможно, он просто разрядит магазин в твою сторону и начнет орать… так, подожди-ка, подожди-ка. Один из них только что ушел. Я потерял его из виду, не могу сказать, куда он идет.

— Я его видел. Он направился в сортир. Это через четыре или пять магазинов дальше по коридору. Я разберусь с ним, когда он выйдет. Второй парень ничего не услышит, и следующим я завалю его.

— Господи, у тебя стальные нервы, — с уважением произнес наблюдатель.

— Я профессионал, — сказал Рей. — Это мое ремесло.

Снова растянувшись на полу, он занял положение для выстрела, начиная с конечностей. Ноги раздвинуты, ступни разведены наружу для лучшего упора, мышцы напряжены, приклад крепко прижат к плечу, упирается в кость, а не в мышечную ткань, дыхание уменьшено до медленного втягивания воздуха, последняя фаланга указательного пальца лежит на изгибе спускового крючка. После того, как сделано остальное, все дело в том, как нажать. Рей уже нажимал на спусковой крючок миллион раз. Он мастерски отработал это движение: уверенное, плавное, без бокового смещения, равномерное увеличение давления, унция за унцией, до тех пор, пока курок не срывался с боевого взвода, после чего именно там, где и рассчитывал Рей, неизбежно появлялась дырка.

В сотне ярдов от него борец за веру вышел из туалета, на таком расстоянии маленький человечек, вытирающий руки бумажным полотенцем, довольный собой, испытывающий облегчение, — вероятно, за всю свою жизнь ему лишь считаное число раз приходилось справлять нужду в комфорте, потому что в следующее мгновение он шагнул прямо на пулю.

Пуля попала ему над правым глазом, и голова дернулась так, как никогда не дернется голова человека в полном здравии, и он упал на пол, предположительно с глухим стуком, хотя Рей на таком расстоянии ничего не услышал. Услышал же он влажный шлепок: это картофелина, приняв инъекцию пороховых газов, которые со сверхзвуковой скоростью вырвались из дула вслед за выходящей пулей, взорвалась приглушенными брызгами, за микроскопическую долю секунды превратившись в измельченное на отдельные атомы месиво. В воздухе повисло облачко картофельного тумана.

Быстро сместив автомат назад, Рей насадил на дуло второй клубень и снова занял положение для стрельбы, точно так же, как прежде. На этот раз он прицелился в боевика на балконе, который стоял, равнодушно прислонившись к ограждению. Тот факт, что у него над плечом только что просвистела пуля, изуродовавшая лицо его напарника, начисто от него ускользнул, и он узнал, что настал его черед, только когда следующая пуля забрала его жизнь так, что он даже этого не почувствовал.

— Ищи мне следующую цель, — сказал Рей.

Как выяснилось, японцы оказались гораздо менее страшными, чем неуступчивый герр Doktor Ingenieur Иоахим, и переговоры прошли успешно. Так что всего через несколько минут специальный агент Нил снял трубку обычного стационарного телефона и набрал прозаический номер, начинающийся с «800».[28] Загрузив в свой сотовый телефон программу связи с модемом, он через Wi-Fi подключился к компьютеру. Таким образом его телефон принимал и посылал через Wi-Fi тональные сигналы модема, которые затем по телефонной линии поступали в торговый центр. Быстро запустив все необходимое программное обеспечение на мобильнике, Нил через последовательный порт USB связал его с компьютером.

Тем временем разворачивающаяся драма собрала в маленьком кабинете целую аудиторию. Здесь были доктор Бенсон, двое молодых практикантов, которых можно было посылать за кофе, Холли Бербридж, поскольку ни у кого не хватило духу ее прогнать, настолько она была хорошенькая, и еще несколько программистов, компьютерных спецов и агентов.

Зазвонил телефон, как он мог бы зазвонить в любой американской пиццерии, и через несколько секунд серия щелчков известила об установлении соединения. У Нила уже был пароль доступа, полученный от японцев; он ввел цифры, и механический голос сообщил, что он «на связи».

Нил быстро переключил линию с телефона на компьютер, и через несколько секунд, после непродолжительного помаргивания экрана и треска в трубке, появилось меню на японском языке.

— Твою мать, — пробормотал Нил. — Кто-нибудь умеет читать по-японски?

— Нил, а ты у нас разве не специалист по японской порнухе? — спросил кто-то.

— Да, но только в том, что касается секса на рабочем месте. Здесь от этого никакого толку.

Но тут у него зазвонил сотовый телефон.

Нил ответил. Это была Юко Ямато, японская программистка.

— Специальный агент Нил, приношу свои извинения, я забыла предупредить, что у нашей программы очень сложное меню.

— Оно похоже на карту вселенной, — сказал Нил.

— Переведите курсор на третье пустое окно в правой колонке. Это внешние связи. Наберите там любые символы, затем нажмите «Ввод», это красное окошко внизу справа, всего с двумя иероглифами, похожими на цветок и на лыжный трамплин.

Нил сделал все так, как было сказано, и тотчас же получил сообщение о том, что он вошел в английскую версию программы МЕМТАК-6.2.

От 18 часов 15 минут

до 18 часов 55 минут

Полковник Обоба сразу же переговорил по телефону с губернатором, затем связался с Ренфроу и попросил его сделать заявление для прессы о том, что боевики выдвинули требования, которые в настоящий момент обдумываются на самом высшем уровне руководства штата.

В шесть часов не было расстреляно ни одного заложника.

— Ну, это уже что-то, — удовлетворенно произнес полковник.

Он сказал это, не обращаясь ни к кому конкретно. Рядом с ним находился один только Кемп, нетерпеливо ожидавший приказа готовиться к штурму. Однако Ренфроу заранее подготовил полковника к этому и встретил главу местного отделения ФБР с каменным спокойствием.

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказал он, после того как Кемп закончил свои довольно пространные рассуждения, — и будьте уверены, специальный агент, что я уделю ей всестороннее внимание. И возможно, по прошествии какого-то времени именно этот путь я выберу. Однако необходимо тщательно взвешивать такие ответственные решения.

— Проклятье, — выругался Кемп, — требование освободить этих сомалийцев доказывает, что эти ублюдки действительно международные террористы. Этой операцией займется ФБР, а местные правоохранительные органы будут оказывать нам посильную помощь. И отныне решения принимаете не вы.

— Агент Кемп, возможно, вы слишком поспешно делаете выводы. Ни ваши, ни мои следователи пока что не обнаружили никаких связей этой группы с террористическими организациями. Я до сих пор не слышал ни о каких свидетельствах иностранного участия. Со мной разговаривал молодой белый мужчина, говоривший без какого-либо акцента. А этих заключенных едва ли можно считать международными террористами. Это обычные грабители, простые уголовники.

Кемп был ограничен в своих доводах, поскольку понимал, что в определенном смысле полковник прав. Отдел психологического анализа тщательно изучил запись разговора полковника с предводителем террористов. Заключение гласило, что это мужчина, который родился и вырос в Америке, возраст лет двадцать — двадцать пять, высокий коэффициент интеллекта и прекрасное владение языком. Чего только стоил один его лексикон — например, «зиждется» вместо «основывается» или «ретивость» вместо «быстрота». Ну а фраза «сюжет требует кульминации» вообще обеспечила бы ему не меньше 790 баллов в отборочном тесте.[29] Психологи также указали и на другие моменты, такие как склонность к правильным сравнительным оборотам в речи, свойственной практически исключительно людям высокообразованным, а также тонкую иронию. Террорист использовал широко известное клише «Аллах акбар» в сочетании с «долбаным ублюдком» из уличного жаргона; слушатель испытал шок, услышав вместе эти две фразы в таком жестком ультиматуме, на чем и строилась ирония. Уж в чем, в чем, а в иронии исламские террористы никогда замечены не были.

Однако на самом деле главным было не это. Главным была стратегия.

— Господин полковник, я не пытаюсь вырвать у вас бразды правления. Повторяю еще раз, и я говорю от имени Бюро, меня беспокоит то, что вы не предпринимаете никаких шагов к разработке в качестве запасного варианта плана штурма и, похоже, не собираетесь этого делать. Боевики в любую минуту могут начать стрелять, погибнут люди, а мы не готовы что-либо предпринять. Мы должны что-то делать.

— Но также может случиться, что боевики воспримут наши приготовления к штурму как провокацию и начнут стрельбу. Мы спасем гораздо больше жизней переговорами, чем штурмом.

Еще один великолепный гамбит, предложенный Ренфроу.

— У нас недостаточно людей, — продолжал полковник. — У нас нет снаряжения, чтобы одновременно взорвать все двери. Мы вынуждены дожидаться саперов Национальной гвардии. Штурм неизбежно приведет к кровавому побоищу. Гораздо лучше договориться с боевиками и уладить все мирным путем. Я не могу с чистой совестью пойти другим путем.

— Сэр, мы должны подготовить позицию, чтобы в случае необходимости действовать оперативно…

— Ума не приложу, почему губернатор медлит с ответом. Я официально заявляю о том, что необходимо удовлетворить требования террористов. Пусть этих сомалийцев немедленно доставят из тюрьмы в аэропорт и отправят в Йемен. Надо как можно скорее покончить со всем этим, освободить заложников. Только такой путь является для меня морально приемлемым. Нужно во что бы то ни стало придерживаться строгих моральных принципов.

— Да, сэр, — пробормотал Кемп.

— А теперь, пожалуйста, займитесь своим делом. Результаты вашего расследования имеют для нас огромное значение, и я не сомневаюсь, что вы справитесь с заданием. — Полковник приложил все силы, чтобы его голос прозвучал спокойно и уверенно.

Пробурчав что-то невнятное, Кемп быстро ушел.

— Здорово ты его обработал, — одобрительно шепнул Ренфроу.

— Спасибо, — сказал Обоба.

Ему не хотелось показывать даже своему ближайшему помощнику, как вывел его из себя этот разговор. Ох уж эти силовики, им бы только пострелять. Вот в чем беда правоохранительных органов: слишком много лихих стрелков, слишком много фанатиков своего дела, слишком много стариков джонов уэйнов, получающих наслаждение от права творить насилие, маниакально одержимых любовью к оружию, хотя они частенько кривят душой и не признают это в открытую. Меньше всего полковнику было нужно, чтобы эти безрассудные любители побряцать оружием ему все сейчас испортили. Кемп, Джефферсон — одного поля ягоды…

И вдруг у него внутри все оборвалось.

Где Джефферсон?

— Где майор Джефферсон? — рявкнул полковник поверх плеча маячившего рядом Ренфроу майору Кармоди.

— Я уже давно его не видел…

Обоба почувствовал, что Джефферсон что-то затевает.

— Срочно найдите мне Джефферсона! — приказал он связисту.

И снова никто не заметил мистера и миссис Джирарди. В палатке пресс-центра, отгороженного неприступной желтой лентой от штабного автобуса полиции штата и микроавтобуса ФБР, было полно народу.

Внутри уже успели установить автоматы по продаже прохладительных напитков и кофеварки. Журналисты просто стояли и переговаривались друг с другом или говорили по сотовым телефонам. Телеоператоры, которым приходилось таскать на себе тяжелое оборудование, воспользовались затишьем и устроились на многочисленных складных стульчиках — первоначально в этой палатке должна была разместиться столовая, и лишь потом ее превратила в сумбурный пресс-центр орава журналистов.

Наконец к супружеской паре подошел мужчина в костюме. Судя по всему, это был не журналист, поскольку у него не было того неряшливого вида, свойственного большинству представителей прессы, он не держал в руке блокнот или сотовый телефон.

— Я могу вам чем-либо помочь? — спросил он. — Меня зовут Дэвид Джаспер, я капрал полиции штата Миннесота. Я помощник мистера Ренфроу. Мне поручили присматривать за этим местом. У вас есть журналистские удостоверения? Здесь могут находиться только те, у кого есть журналистские удостоверения.

— Наша фамилия Джирарди, — сказал мистер Джирарди. — Никаких удостоверений у нас нет. Никто у нас их не спрашивал.

— Что ж, по всей видимости, дежурный был занят чем-то другим. Ситуация крайне напряженная.

— Мы здесь по поводу Джимми.

— Прошу прощения, — сказал Джаспер, мягко оттесняя супругов от журналистов.

— Наш сын Джимми. Ему четырнадцать, но для своего возраста он маленький. Сегодня я впервые отпустила его в торговый центр одного.

— Он вам не звонил?

— Нет, сэр.

— Братцы, скажу вам прямо, здесь творится черт-те что. Полнейшая неразбериха, и никто понятия не имеет, что происходит внутри.

— Мы думали, у вас есть какой-нибудь список пострадавших. Может быть, Джимми ранен, и его отправили в больницу?

— Вы не пробовали обратиться в Красный Крест?

— Это они направили нас сюда.

— О, понимаю, вас гоняют по кругу. Что ж, я вам сочувствую, но в такой ситуации оказались далеко не одни вы. Потребуется несколько дней, чтобы во всем разобраться. Мой вам совет — отправляйтесь-ка лучше домой и ждите вестей. Быть может, ваш Джимми…

Внезапно все журналисты оживились, кое-кто бросился к молодому капралу, отпихивая супругов Джирарди в сторону.

— WFF в прямом эфире сообщает о том, что достигнуто соглашение с боевиками. Черт побери, почему у нас ничего нет?

— Где Обоба? Нам нужно подтверждение!

— Подождите, подождите, — постарался успокоить журналистов капрал Джаспер. — Я сейчас все узнаю.

Забыв о Джирарди, он схватил сотовый телефон. Супруги молча проводили взглядом, как весь цирк переместился в другое место.

В руке у Никки, кружащей в вертолете на высоте три тысячи футов над торговым центром, зазвонил сотовый телефон. Взглянув на определившийся номер, она поняла, что это миссис Бирковски, мать продавщицы кожгалантерейного магазина, прячущейся в комплексе.

Никки тотчас же нажала кнопку ответа.

— Да, миссис Бирковски?

— Мисс Свэггер, мне только что позвонила моя дочь и сообщила новость, как мне кажется, радостную.

Никки буквально подскочила в кресле второго пилота, и вместе с ней подпрыгнула усыпанная огоньками равнина, окружающая Индиан-Фолс. Неужели все завершится благополучно? Возможно ли такое?

— Пожалуйста, поделитесь со мной этим известием, — попросила Никки.

— Аманда говорит, что боевики радостно скачут, и некоторые в восторге даже палят в потолок.

— Что это может означать? — спросила Никки.

— Полагаю, руководство штата согласилось удовлетворить их требования. Это означает, что заложников скоро освободят.

— Да, мэм, — сказала Никки. — Больше Аманда ничего не добавила?

— Ну, она сказала, что толпа словно взревела, это был рев счастья, рев возбуждения. Скоро я снова увижу свою девочку. Мне просто захотелось поделиться с вами своим счастьем.

— Миссис Бирковски, я очень рада за вас. Но, пожалуйста, предупредите Аманду не покидать укрытие до тех пор, пока комплекс не окажется полностью в руках полиции. От таких людей всякого можно ожидать.

— Да, да, разумеется, но разве это не прекрасно?

— Это просто замечательно, — согласилась Никки.

Она переключилась на Марти в студии.

— Так, у вас ничего не происходит?

— Что ты имеешь в виду? — спросила та.

— Я хочу узнать, что сообщают наши люди на земле. Не было ли каких-либо срочных новостей? Не намечается ли новая пресс-конференция? Нет ли какого-либо движения вроде подъезжающих автобусов, машин «Скорой помощи», или может, полицейские покидают свои позиции рядом с комплексом?

— Ничего такого. Полный застой.

— А что насчет стрельбы внутри?

— Никаких сообщений. Ничего, на западном фронте без перемен.[30] А в чем дело?

— Мне поступила информация из комплекса о том, что боевики радуются, палят в воздух, а заложники неожиданно пришли в восторг и стали выражать облегчение.

— Этого достаточно, чтобы выходить в эфир?

— Определенно, все говорит о том, что власти приняли условия террористов.

— Даже не знаю, что сказать, Никки. В общем… так, подожди-ка, я вижу картинку с места, там пресс-секретарь, он подзывает журналистов, включаются прожектора…

— Отлично, это то самое, срочно выходим в эфир.

— Давай, крошка.

Телеоператор Джим откинулся назад, упираясь спиной в переборку, и включил фонарь на камере. Никки услышала, как ее микрофон подключается к общей линии, услышала глупую музыкальную заставку, после чего раздался слащавый голос диктора Фила Рестона:

— Срочное сообщение от съемочной группы телекомпании WFF с вертолета, кружащего над торговым центром «Америка», где террористы удерживают больше тысячи заложников. Страшная трагедия продолжается уже четвертый час. В эфире Никки Свэггер, служба новостей телекомпании WFF.

— Нашей съемочной группе только что стало известно, что боевики, находящиеся внутри комплекса, начали торжествующе палить в воздух, а сами заложники испытывают облегчение и радость. Это позволяет предположить, что руководство штата согласилось удовлетворить требования террористов, пока что еще не преданные огласке, этот ужасный кризис ожидает мирная развязка, и вскоре все заложники будут освобождены.

Хотя Никки не могла видеть экран, она догадалась, что в кадре снова появился диктор, произнесший своим глубоким голосом в лучших традициях Теда Бакстера:[31]

— Никки, когда можно ожидать подтверждения этой грандиозной новости?

— Вся информация пока что предварительная, — сказала Никки, — но мы будем следить за развитием ситуации и…

— Никки, Никки, мне сообщили, что суперинтендант полиции штата полковник Дуглас Обоба, руководитель оперативного штаба, сейчас сделает заявление. Мы переключаемся на оперативный штаб.

Поскольку монитора на борту вертолета не было, Никки уставилась в пустоту, слушая только голосовое сопровождение.

Голос полковника Обобы прозвучал спокойно и уверенно:

— Меньше часа назад человек, назвавшийся генералом некой организации «Бригада Мумбаи», вышел на связь с нами из комплекса, где он со своими товарищами удерживает под дулами автоматов примерно тысячу заложников, многие из которых ранены и нуждаются в медицинской помощи. Этот человек потребовал немедленно освободить трех братьев — Юсуфа, Джахиля и Халида Каафи — из исправительной тюрьмы штата, где они отбывают наказание за ограбление банка, доставить их в международный аэропорт и посадить на борт самолета компании «Эр-Сауди», вылетающего в Йемен. Он дал нам всего один час, пригрозив начать расстреливать заложников. Я только что получил известие о том, что требования террористов будут выполнены, что заключенные уже находятся в пути в аэропорт.

Один из операторов толкнул Никки в бок, затем поднял указательный палец, показывая, что она преподнесла сенсационную новость первой, черт побери. И неважно, что она опередила официальное заявление всего на какие-нибудь полторы минуты: она первой сообщила о мировой сенсации!

— Боевики, захватившие заложников, сказали, что как только самолет покинет воздушное пространство Америки, все заложники будут освобождены без дополнительных условий. Это все, что у меня есть для вас на настоящий момент.

Никки услышала тысячу посыпавшихся на полковника вопросов, ни один из которых не получил ответа, и воочию представила себе, как этот самодовольный индюк сходит с импровизированной трибуны.

— Отличная работа, Никки. Малыш, эта сенсация принадлежит тебе. Клянусь, еще до конца этой недели ты уже будешь работать в Нью-Йорке.

— Мне просто повезло, — смущенно ответила Никки, — и, по большому счету, это не имеет значения… ого!

Вертолет внезапно метнулся в сторону и вниз, проваливаясь на десять невесомых футов, пока капитану Тому не удалось снова зацепиться лопастями несущего винта за воздушный поток. В это же самое мгновение мимо мелькнула черная тень, неуютно близко.

— Ублюдок! — пробормотал капитан Том. — Дружок, научись летать, прежде чем вторгаться в такое набитое битком пространство.

— Он нас едва не протаранил! — испуганно произнес один из телеоператоров.

— Том, ты должен доложить о его действиях, — сказал другой.

— Фу, — ответил Том, — это просто дилетант, он не привык держать в воздухе строй. И все же что за придурок!

Но Никки видела, как близко от них пролетел второй вертолет, и у нее внутри все продолжало бурлить. Внезапно она осознала, что могла сейчас погибнуть.

— Том, честное слово, он кого-нибудь точно собьет. Этого нельзя так оставлять.

— Завтра я подам официальную жалобу, — сказал Том, естественно, подразумевая, что никакой жалобы он подавать не станет.

Однако Никки не давало покоя еще кое-что.

— Я успела разглядеть эмблему. Это был вертолет POP, той компании, что готовит новостные сюжеты на горячие темы.

— Как я и говорил, дилетант. Он может летать, только строго следуя за шоссе.

— Но мне казалось, что у POP настали трудные времена. Не помню, кто мне сказал, но я слышала, что они поставили свой вертолет на прикол и собирают материал где попало.

— Я тоже это слышал, — подтвердил один из операторов.

— Может быть, и так, — проворчал Том. — Так или иначе, он скрылся.

И это действительно было так. Кем бы ни был этот POP, он стремительно взмыл вверх, и Никки уже не могла различить его на фоне темнеющего неба.

Сообщение пришло к майору Майку Джефферсону, когда тот стоял вместе со своими отобранными тайком стрелка́ми на стоянке у входа в систему обогревательных труб, ведущих к подвалу под зоной билетных касс парка развлечений. Получив от полковника вежливо сформулированный приказ не лезть не в свое дело, Джефферсон понял, что в открытую он ничего не добьется. Поэтому он решил просто собрать людей и выдвинуться на исходную позицию.

— Майк, — сообщил ему по зашифрованному радиоканалу другой майор, — полковник требует, чтобы ты вернулся. Он отзывает весь спецназ назад и подгоняет к комплексу целую флотилию автобусов.

— Что?! — воскликнул Джефферсон. — Это еще что за хрень? Вы там что, спятили?

— Послушай, Майк, — попытался урезонить его коллега, — не надо срывать свою злость на мне. Решение принял полковник. Мы разыграем все мирно. Наверное, ты уже слышал, что террористы выдвинули требования, мы на эти требования согласились, и теперь они освободят заложников, возможно, в течение часа. Малейший признак враждебных действий против них — и они откроют огонь и уложат десятки, а то и сотни заложников. Тебе приказано вернуться в штаб и распустить бойцов по своим подразделениям.

— А что произойдет, если после того, как все будет сделано и подонки Каафи уже будут на пути к свободе и славе, долбаные боевики несмотря ни на что откроют огонь по заложникам? Но только в этом случае у нас уже не будет возможности подоспеть в считаные минуты, и они будут просто убивать, убивать и убивать, до тех пор пока мы не выломаем двери?

— Решения принимаем не мы, Майк. Командует парадом полковник, и все сходятся в том, что он поступает правильно. Пресса от него без ума. Для нее он любимчик, герой, победитель. Вот и весь сказ. Предположим, ты на всякий случай устроишься в подвале, один из твоих ребят уронит свой «сорок пятый», грохнет выстрел, и боевики, запаниковав, начнут пальбу?

— Это опытные, прекрасно обученные люди. Никто из них не выронит «сорок пятый». К тому же «сорок пятый» просто так не выстрелит. К тому же у нас «глоки» и «зиги».

— Майк, ты лучше вернись, хорошо? Мы обязательно отметим то, что ты возражал, но это лучшее, что я могу сделать.

Объявив о решении своей звездной группе спецназовцев, Джефферсон получил от них то, что сам только что выдал другому майору: недоумение, ярость, ощущение того, что ускользает нечто важное.

— Если сейчас этим ребятам все сойдет с рук, — заметил кто-то, — весь мир увидит, что открылся сезон охоты на Америку. Мы обязаны дать отпор террористам сейчас и уничтожить их всех до одного. Это наш долг.

— Ты предлагаешь устроить революцию? — спросил Майк. — Хочешь, чтобы мы нарушили приказ? Ты хоть понимаешь, что это значит? Для начала конец карьеры для всех. Возможно, юридическое преследование, потому что без официального приказа мы — лишь вооруженные ополченцы. А это означает суд, штраф, может, даже тюремный срок. Ты хочешь отправиться за решетку после того, как сам стольких отправил за нее? Да ты не продержишься и трех ночей, и перед тем, как перерезать тебе горло, тебя по высшему классу отымеют в задницу.

На том все и закончилось.

Разойтись по своим подразделениям, присоединиться к общему отступлению, освободить дорогу для автобусов и надеяться, что полковник и прочие большие шишки приняли правильное решение, а если выяснится, что это не так, вернуться в комплекс, когда там все закончится, и наблюдать со стороны за работой криминалистов и уборщиков.

— Я вам вот что скажу, — заявил Джефферсон. — Мы пойдем назад медленно, очень медленно. Теперь, похоже, под землю мы уже не спустимся, но кое у кого из вас припасены патроны для вышибания дверей, ведь так?

Ребята в касках и бронежилетах, вооруженные пистолетами-пулеметами МП-5, карабинами АР и винтовками «Ремингтон-870», закивали.

— Отлично, я буду тянуть время. А пока что зарядите-ка ружья патронами для вышибания дверей. Если все провалится к черту, мы всего в пятидесяти ярдах от этих дверей, — Джефферсон указал на вход с надписью «СЕВЕРО-ВОСТОК», от которого как раз отходили бойцы отряда специального назначения одного из округов, — и мы сможем быстро добраться до них и вышибить их, если и не за пять секунд, то уж точно за одну минуту.

— Майк, мне пришла идея получше.

— Да?

Объяснив свой план, стрелок добавил:

— И это не совсем революция. Скорее, военный переворот.

— Нет, — усмехнулся Майк, — это спецназовский переворот.[32]

Макэлрой нашел ему еще одну цель. По-прежнему находясь на втором этаже, Рей двигался по внешнему кольцу против часовой стрелки в направлении пассажа «Гудзон», и тут раздались выстрелы.

Он вздрогнул, подумав, что его заметили и в него стреляют, откатился назад, срывая с плеча автомат, понимая, что удача от него отвернулась и скоро он сам получит пулю в голову. Но выстрелы звучали разрозненно, случайно, никак не залпом, и Рей сообразил, что на самом деле это отголоски, доносящиеся по коридорам из открытого пространства парка развлечений, где держат заложников. Затем он услышал другой звук, первобытный, животный, и не смог определить, что это такое: это был какой-то шум толпы, гул, рев, вибрация. И выражал он… радость. Ну, возбуждение, возможно, облегчение. Разумеется, это был звук тысячи непроизвольных вздохов, вырвавшихся одновременно, как будто всем этим людям сообщили хорошую новость. Это было нечто противоположное массовому ужасу: массовое расставание с ужасом.

Рей подождал, когда шум затихнет. Он был озадачен, но оставался настороженным. Снова поднявшись на четвереньки и закинув автомат за спину, он приготовился двинуться дальше. Подождав какой-либо знак, который указал бы правильный путь, Рей ничего не увидел и решил продолжить реализацию собственного плана.

Он направился вперед, высматривая признаки малейшего движения. Ничего. Все было тихо. Завернув за угол, Рей очутился в просторном, ярко освещенном помещении обувного магазина DSU. Выглянув в стекло витрины, он увидел внизу пассаж «Гудзон» и атриум. Отсюда ему открылся вид на водяную горку; запах хлорки, ударив в нос, воскресил в памяти бассейн на военно-морской базе Субит-бей, где прошло его детство, и солнечные деньки, проведенные там. Рей рассеянно подумал, что сталось с бассейном после закрытия базы. После чего его мозг сразу же снова переключился на войну. Рей мысленно выругал себя за то, что позволил своему мозгу небольшую передышку в самый разгар боевых действий, и снова двинулся вперед, надеясь на то, что успеет добраться до ограждения до того, как боевик, прохлаждающийся там, докурит сигарету и уйдет.

Но тут — вибрация сотового телефона.

Вечно в самый неподходящий момент! Господи, ну не звони же мне, Молли, черт бы тебя побрал!

Однако это оказалась не Молли.

— Сержант, это Макэлрой. Только что мы получили приказ. Мы должны прекратить какие-либо действия. Достигнуто соглашение с боевиками, мы должны отступить, заложников освободят, как только самолет поднимется в воздух…

— Что ты несешь, черт побери?

— Соглашение, соглашение. Мы высылаем из страны каких-то сомалийцев, якобы «политических заключенных», боевики освобождают заложников.

«Твою мать», — подумал Рей. Это противоречило всему, во что он верил. Если не давать этим ублюдкам отпор, они начинают наглеть. Видя, что мы отступаем, они становятся еще более алчными и окончательно теряют мозги, и кровь продолжает литься рекой. Войну нужно вести до победного конца — или же вообще ее не начинать.

— Сержант, ты меня слышишь? Пожалуйста, дай подтверждение.

— Твою мать, — пробормотал вслух Рей.

— Это относится и к тебе тоже. В штабе беспокоятся, как бы кто-либо, не получивший приказ, не сорвал бы случайно соглашение. Так что ты должен прекратить любые действия. Лучше всего заберись в какой-нибудь магазин, отдохни до конца дня, а мы доведем эту игру до конца. Потом мы придем сюда и заберем тебя.

— Рей, — послышался в телефоне новый голос, — это Мемфис, я все слушаю. Обоба считает, что дело сделано, ты должен поступить так, как говорит Пятый. Выпусти пар.

— Предположим, эти ребята не сдержат свое обещание, — возразил Рей. — Я пять раз воевал в далеких местах с этой братией, и я знаю, что они могут смотреть тебе прямо в глаза и раскрывать до дна свое сердце, но при этом нагло врать, поскольку для них ложь, сказанная неверному, это и не ложь вовсе, а выражение любви к Аллаху.

— У нас есть приказ, — напомнил Макэлрой.

— Рей, не тебе рассуждать, как и почему. Мне тоже это не нравится, но…

— Вас сейчас заберут вертолеты? — спросил Макэлроя Рей.

— Пока что еще никто ничего не говорил.

— У вас там есть взрывчатка?

— Конечно же, нет.

— Ладно, слушай меня. Вы должны предусмотреть запасной план. Это все, что я хочу сказать.

— Слушай его, Пятый, — вмешался Ник.

— Вы должны придумать, как пробить отверстие в окне.

— Легко тебе это говорить, но…

— Вы должны придумать, как пробить отверстие в окне. Объединись с другими снайперами, сообща вы что-нибудь придумаете. Не знаю как, но вы должны придумать способ быстро разбить это долбаное стекло, чтобы можно было разобраться с боевиками. Возможно, у вас будут считаные секунды. Решите эту задачу сами, и сделайте это прямо сейчас.

— По сути дела, ты предлагаешь мне ослушаться приказа.

— Снайпер пять, — вмешался Ник Мемфис, следящий за разговором в оперативном штабе в Вашингтоне, — делай то, что говорит Крус, а если дело дойдет до разноса, сошлись на меня, я уж сам со всем разберусь, понятно?

— Так точно, понятно, сэр, — ответил Макэлрой.

— Уэбли, а если ты сейчас нас слушаешь, ты ничего об этом не знаешь.

— Я ничего не слышал, сэр, — заверил Мемфиса Уэбли, который также следил за разговором. — А ты, Макэлрой, живо принимайся за работу.

Убрав телефон, Рей решил отыскать магазин у самого балкона, чтобы в случае чего можно было без промедления начать действовать. Вдруг он почувствовал рядом чье-то присутствие. Обернувшись, он увидел меньше чем в трех шагах вооруженного боевика. Тот недоуменно уставился на него, и в эту долю секунды завороженной неподвижности Рей успел сообразить, что боевик пытается решить головоломку. «Почему этот тип здесь, одетый, как мы? Почему он не сомалиец? С кем он говорил по телефону?»

В следующее мгновение они с Реем набросились друг на друга.

Мертвый Санта-Клаус, восседающий в своем кресле, смотрел невидящим взором на бесконечные страдания, которые ознаменовала его смерть. В противоположном конце толпы заложников женщина умерла от сердечного приступа. Мужчина рядом с «русскими горками» был очень-очень близок к смерти; ему срочно требовалось переливание крови. Грудной ребенок расплакался и никак не хотел успокоиться. Повсюду людей переполняли горечь и отчаяние, они старались украдкой позвонить своим родным, чтобы попрощаться с ними и сказать, как они их любят. Что хуже всего, воздух наполнился запахами жизнедеятельности кишечника. В целом это производило впечатление конца света: огромная толпа заложников, втиснутая в проходы парка развлечений, в окружении гигантских скелетообразных опор различных аттракционов, а вокруг, словно в издевку, висят праздничные перетяжки и призывы подкрепиться и звучат без умолку сводящие с ума рождественские мелодии. «Безмолвная ночь, волшебная ночь, все хорошо, все прекрасно», и все в таком же духе.

Но маме несколько раз уже доводилось видеть конец света, однако она осталась жива, поэтому и сейчас она особо не переживала. Мама крепко прижимала к себе Салли, потому что не хотела, чтобы та смотрела по сторонам, показывая свои прекрасные глаза и лицо. Она понимала, что красота и обаяние девушки подобны маяку, который привлекает к себе внимание, в данной ситуации совершенно ненужное.

На своем родном языке мама молила Будду об избавлении, но еще она призывала смерть всей той мрази, которая устроила этот кошмар. Повсюду вокруг мама видела потухшие взгляды и смятение. Она продолжала каждые несколько минут незаметно набирать в сумочку пригоршню земли. Как раз сейчас пришло время зачерпнуть еще одну горсть.

Но тут…

Трое или четверо ребят с автоматами вдруг разом запрыгали от радости и принялись хлопать друг друга по спине. Затем один поднял автомат вверх и принялся палить в воздух, а остальные продолжали колотить его по спине. По толпе пробежала волна шепота, которая докатилась до мамы и Салли и захлестнула их.

— Достигнуто какое-то соглашение! Скоро нас отсюда выпустят! Осталось продержаться еще совсем чуть-чуть!

Мама не поверила в это ни на одну секунду. Ей уже приходилось иметь дело с такими ребятами: они слишком любили свое оружие, свою власть. Они были начисто лишены мудрости и воображения; им было неведомо чувство ответственности. На самом деле это были дети, и даже если кто-то руководил ими — никаких признаков этого, если не считать наушников в ушах, позволяющих предположить, что где-то находится предводитель, отдающий приказы, — они все равно будут вести себя как дети: глупые и бессмысленно жестокие.

Затем поступило подтверждение. Кому-то удалось поймать на смартфон экстренный выпуск новостей Си-эн-эн, в котором говорилось, что в ситуации с захватом заложников в Миннесоте появилась надежда на благополучный исход конфликта. Это известие разлетелось по толпе, получая подтверждения и от других владельцев смартфонов. Теперь оптимизм стал осязаемым на ощупь, принося облегчение. О, как же это хорошо! Мама позволила себе наполовину поверить в эту счастливую новость, однако суровый опыт жизни в этом мире по-прежнему не давал ей полностью расслабиться.

Салли подняла голову.

— Мама, в чем дело? — спросила она по-вьетнамски.

— Хорошие новости. Говорят, скоро нас освободят, заключена какая-то сделка.

— Слава богу, — пробормотала девушка.

— Салли, не верь в спасение до тех пор, пока оно действительно не придет. Остерегайся чувства признательности и облегчения. Возможно, впереди нас ждет долгий, трагический день и тебе еще потребуется использовать все свои умения, чтобы прожить его до конца.

Внезапно на мать и дочь упала тень. Обе испуганно подняли взгляд.

Перед ними стоял здоровенный негр, который расстрелял заложников, а затем купил себе Салли в качестве невесты, — с небрежно лежащим на плече автоматом, излучая самоуверенность, гордость собой, злорадство. Он улыбнулся, обнажая сверкающие белые зубы. Затем присел на корточки.

— У меня будет брачная ночь, — объявил негр, — когда придет время. Ты полюбишь меня, и, возможно, когда ты отдашься Махиру, Махир тебя спасет. Мученики веселятся, так как знают, что скоро им предстоит убивать.

Парень повернулся к имаму.

— Итак, ты сможешь недолго присмотреть за этой лавочкой?

— Извини, что ты…

— О, пока что ничего не произойдет. Ребят Каафи отвезут в аэропорт, затем по телевидению покажут драму посадки и взлета, и все большие шишки изрекут свое слово, после чего мы переведем игру на следующий уровень. Ну а мне тем временем нужно кое-что проверить. Ты можешь остаться здесь. Я вернусь через секунду.

— Да, конечно.

Сунув руку под консоль, парень достал пакет, в котором мог лежать только противогаз. Или еще одна голова. Однако это был противогаз. Парень натянул его на лицо, тщательно расправил. Затем подошел к консоли, вооружился компьютерной «мышкой», перетащил курсор на поле «ДИСПЕТЧЕРСКАЯ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ» и щелкнул кнопкой. Пиктограмма сообщила ему, что помещение по-прежнему заперто. Парень нажал «ОТКРЫТЬ».

Потом он встал, прихватил «калашников» и вышел в коридор. Ему предстояло сделать всего четверть оборота по внутреннему кругу, и коридор был совершенно пуст. Кое-где были разбиты витрины, валялись брошенные коляски, кто-то в спешке потерял туфли. Здесь царила та постапокалиптическая атмосфера, которая так нравилась парню, — огромное тебе спасибо, Джордж Ромеро,[33] и всем твоим последователям. Он прошел мимо огромного, пустынного, ярко освещенного магазина, в котором было выставлено на продажу больше телевизоров, чем в любом другом магазине Америки, увидел внутри безжизненные руины, но по-прежнему вокруг царила мертвая тишина, поскольку все спрятавшиеся покупатели приняли его за убийцу и дрожали от страха в своих щелях. Следом за магазином была дверь без вывески, ведущая в диспетчерскую службы безопасности.

Отпертая компьютером дверь повиновалась толчку и впустила парня в проход, ведущий к другой, тяжелой стальной двери, которая также весело отворилась.

Внутри: ничего приятного.

Шестеро мертвецов. Не повезло вам, ребята, вы оказались не в том месте не в то время. Но так устроена наша Вселенная. Парень не ощутил ни капли жалости к этим убитым — в этом заключалась его своеобразная особенность, если можно так сказать. Он не увидел в них людей, которые еще совсем недавно были живыми, имели свои семьи, растили детей. Сейчас они в своих гротескно скрюченных позах вызывали у него лишь отвращение.

Парень подошел к таинственному устройству, установленному на стене. На нем ярко сияла маленькая зеленая лампочка. О, эти уроды считают себя такими умными, уверены в том, что обо всем догадались. Какому-то умному мальчику из ФБР, АНБ или ЦРУ, находящемуся где-то далеко, удалось подключиться к системе, и он решил, что сатана кое-что упустил. Что ж, его можно только пожалеть. Таков удел всех слабых и добродетельных.

Парень дважды ударил прикладом по мигающему зеленым огоньком модему, вторым ударом разбив вдребезги пластмассовый корпус, исторгнувший на пол свои внутренности из проводов и печатных плат.

Он сделал то, о чем всегда мечтал: разбил машину. В ее спутанных, оборванных проводах, в осколках пластмассы и сломанных соленоидах парень увидел будущее.

Ну, разве это не клево?

За два месяца до этого

Мистер Рейли был озадачен. Владелец магазина «Спортивных товаров и снаряжения Рейли» — хотя формально фирма по-прежнему принадлежала его жене, умершей три месяца назад, — расположенного в глухом провинциальном городке Твин-Фолс, штат Миннесота, он недоуменно таращился на два ящика, один большой, другой маленький, лежащих на грузовой тележке сотрудника службы доставки UPS. Наклонившись к ящику, мистер Рейли прочитал на транспортной накладной адрес отправителя: «ЗТИ, Ларедо, штат Техас». Он хорошо знал эту компанию, «Западный Техас импорт», поставлявшую в его магазин дешевое списанное оружие из стран бывшего Восточного блока, которое он продавал охотникам из рабочего класса, не имеющим возможности купить крутую охотничью винтовку американского производства.

За этой встречей растерянного старика и мужчины в коричневом комбинезоне наблюдали около сотни чучел животных, в основном рогатых, хотя среди них, разумеется, были также барсуки, утки и даже, как это ни странно, один лесной сурок, известный своей мудростью и проницательностью. Также на уютных стенах, обшитых деревом, были развешаны винтовки, в основном неавтоматические, несколько карабинов «АР», несколько ружей. В стеклянных шкафчиках в ярком свете люминесцентных ламп лежали сияющие пистолеты и револьверы, аккуратно разложенные тем, кто серьезно подошел к вопросу демонстрации товара и цен, краеугольного камня розничной торговли.

— Я просто не могу понять, почему ящик такой большой, — наконец сказал мистер Рейли Уоллесу, сотруднику UPS.

— Мистер Рейли, вы хотите отказаться от товара? Никаких проблем. Я просто загружу ящики обратно в машину, и мы их возвратим назад.

— Ну, — неуверенно произнес мистер Рейли, — давайте спросим у Эндрю. — Обернувшись, он окликнул: — Эндрю, Эндрю!

Из склада вышел Эндрю. Это был высокий худой парень лет двадцати с небольшим — лучшее, что появилось в жизни мистера Рейли после смерти Флоры. Пунктуальный, трудолюбивый, абсолютно надежный, отлично обращается с покупателями, честный. У Эндрю было бледное лицо и копна светлых волос. Мистеру Рейли казалось, что он знал его всю свою жизнь. Именно абсолютная аккуратность Эндрю превратила магазин в шедевр торгового предприятия.

— Он не понимает, почему ящик, присланный ЗТИ, такой большой, — объяснил Уоллес.

— Мистер Рейли, я все проверю. Быть может, два или три заказа пришли вместе?

— Вы не будете отказываться? — спросил Уоллес.

— Нет, пожалуй, не буду, — сказал мистер Рейли. — Хорошо, Эндрю?

— Да, сэр. Я проверю по компьютерным данным. Конечно, всякие случаются ошибки, но, кажется, мы действительно заказывали крупную партию китайских карабинов СКС, так что, возможно, это как раз они. А может быть, просто какой-то заказ продублирован. Такое уже случалось. Я все выясню, и, если действительно произошла ошибка, вы сможете завтра забрать ящики, Уоллес.

— Без проблем.

Уоллес тщательно провел цифровым считывателем по полоскам штрих-кодов на обеих транспортных накладных, тем самым аккуратно фиксируя на веки вечные тот факт, что оба ящика были доставлены по назначению.

Эндрю взял тележку за ручки, снялся с якоря и откатил ее на склад. Вернувшись с пустой тележкой, он передал ее Уоллесу, тот принял у него управление, развернулся, подождал, когда мистер Рейли отопрет дверь, поскольку магазин уже закрылся, и вернул ее в свой коричневый грузовик. Помахав ему на прощание рукой, мистер Рейли обвел взглядом свой магазин, расположенный в загнивающем торговом центре, пришедшем в упадок после того, как такие гиганты как «Кабела» и «Мидуэй»[34] разложили на прилавке все мыслимые товары всего в одном щелчке «мыши».

— Эндрю, ты с этим разберешься? — спросил он.

— Можете не беспокоиться. Наверное, на это потребуется какое-то время, мне нужно будет порыться в записях и, возможно, связаться с ЗТИ. А я еще даже не начал перекладывать пистолеты в сейф.

— О, я этим займусь.

— Нет, нет, — возразил Эндрю. — Я знаю, что вы устали. Я позабочусь обо всем.

Это несказанно обрадовало старика. На витрине было выставлено больше семидесяти пистолетов и револьверов, и хотя магазин никогда еще не грабили, старик хотел, чтобы его так никогда и не ограбили, что каждый вечер обрекало его или Эндрю на полчаса тяжелой работы: нужно было убирать оружие с витрин и складывать его в два больших сейфа за прилавком, которые потом запирались. Винтовки можно было оставлять на витрине; воровали оружие в основном негры из города, а их интересовало только то, что имело короткий ствол.

— Хорошо, Эндрю. По моим прикидкам, к нам сейчас в любой момент может нагрянуть с проверкой инспекция УАТО, и я не хочу никаких неприятностей. Пока была жива Флора, никаких неприятностей не было, она так аккуратно вела все записи. А я в этом не силен, сам знаешь. Не мой склад ума. По мне, лучше разговаривать об охоте с покупателями. Даже не знаю, что бы я без тебя делал.

— Ничего страшного, я добью все до конца, и к тому времени, как вы завтра придете в магазин, все будет тип-топ.

— Ты только не забудь…

— Знаю, знаю, — не дал ему договорить Эндрю. — Надо занести поступление в реестр УАТО. Не беспокойтесь, все будет сделано.

Эндрю знал правила УАТО вдоль и поперек, возможно, даже лучше, чем Флора. Если какое-либо оружие проводило двадцать четыре часа в розничном магазине, его требовалось занести в толстую прошнурованную тетрадь, по которой можно было проследить его путь от поступления до продажи розничному покупателю или, что случалось крайне редко, до возврата оптовому поставщику.

— Мистер Рейли, можете возвращаться домой. Я все проверю, и если произошла ошибка, то приклею новые транспортные накладные и подготовлю ящики к обратной отправке, и Уоллес завтра сможет их забрать.

— Спасибо, Эндрю. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Старику потребовалось какое-то время, чтобы собраться и уйти домой. После смерти Флоры он стал ужасно рассеянным. Брался за дело, бросал на половине, хватался за другое. В итоге получалось только то, что бедняге Эндрю приходилось доделывать за него десяток начатых дел. Мистер Рейли признавал эту свою склонность и то, что он чересчур зависим от Эндрю, однако ему так и не удавалось до конца привести в ясность ум, затуманившийся после смерти жены. И все же в конце концов он был готов идти домой. Мистер Рейли крикнул, прощаясь с Эндрю, отпер, затем снова закрыл входную дверь, сел в машину и уехал, гадая, успеет ли он в семейный ресторан «Сиззлер», пока там еще действуют дневные скидки.

Как только старик покинул магазин, Эндрю ножом отрезал от большого ящика пакет с документацией и достал из него упаковочный лист. Он прекрасно знал, что в ящике лежат шестнадцать «АК-74» болгарского производства, полученные от ЗТИ. Эти списанные автоматы были ввезены в Соединенные Штаты компанией «Сенчури армс» из Вермонта. Слесари «Сенчури» без должного уважения разобрали автоматы, заменили детали, предназначенные для ведения автоматического огня, на другие, американского производства, позволяющие стрелять только одиночными выстрелами, что в соответствии с законом об автоматическом оружии открывало им дорогу на американский рынок розничной торговли оружием, после чего довольно небрежно вновь их собрали. Как правило, после подобной переделки механика автоматов продолжала работать, но иногда случалось, что она больше не действовала. Затем автоматы были оптом проданы компании ЗТИ, которая пометила их своим клеймом, упаковала и приготовилась выплеснуть в бескрайнее море американского оружия, насчитывающее уже свыше трехсот миллионов стволов и продолжающее неуклонно расти. В маленьком ящике лежали две сотни оранжевых магазинов китайского производства, которые считались на рынке лучшими. Отдельно магазины никого не интересовали, поэтому их оборот не регулировался правилами УАТО.

Эндрю списал с упаковочного листа серийные номера автоматов и прочую информацию. Затем, снова взяв нож, аккуратно вскрыл ящик, следя за тем, чтобы в спешке ничего не сломать и не разодрать. Эндрю достал из ящика автоматы, упакованные по одному в пенопластовые коробки, и разрезал изоленту. В каждой коробке лежал автомат, с покрытым плесенью брезентовым ремнем, магазином на десять патронов, специально для продажи в Соединенных Штатах, штык-ножом, латунной масленкой и отвратительно переведенной инструкцией. «Семьдесят четвертые» были классным оружием. Эндрю впервые увидел их в первой версии «Современного боя», где «голубые наемники» использовали их при освобождении советской ракетной шахты в Узбекистане, захваченной мусульманскими террористами. В этой версии автоматы работали отменно, хотя, разумеется, по сравнению с классическими 47-ми 74-е стреляли пулями меньшего калибра, аналогом 5,56 мм НАТО. Самым клевым в играх серии «Современный бой», в отличие от «Медали почета», «Черных наемников» или «Коммандос», было то, что в них принималась в расчет кинетическая энергия пули, поэтому, чтобы завалить хаджи из 74-го, требовалось целиться в центр массы. Приходилось делать эту поправку, как и в реальной жизни, так как в противном случае победителем выходил именно хаджи.

В любом случае, «калашниковы» не преподнесли никаких сюрпризов — обычный «красный» дизайн, сугубо утилитарный, не обремененный эстетикой, красноречиво говорящий только одно: эта штуковина предназначена для того, чтобы убивать людей, с грубым спусковым крючком и дешевой отделкой. Это оружие было ориентировано для маленьких смуглых человечков — небольшая пистолетная рукоятка, укороченный приклад, как раз то, что нужно повстанцам, пытающимся свергнуть правительство, поддерживаемое Соединенными Штатами, в этом и заключалось назначение «калашникова» в этом мире. Стальные детали были штампованными: грубо выгнутыми в пресс-форме каким-то огромным грохочущим механизмом в унылом, душном цеху, похожем на преисподнюю, на заводе на берегу зловонной речушки, в каком-нибудь вечно затянутом смогом восточно-европейском или китайском городке. Автоматы изготавливались по лицензии своих создателей из тогдашнего Советского Союза на государственном предприятии рабочими, получающими гроши от Министерства обороны. Отработав смену, рабочие возвращались в свои убогие, нищие дома, а их продукция миллионами отправлялась в горячие точки. Вот почему оружие получалось таким паршивым; никакого искусства, в отличие от добрых старых «винчестеров» и «ремингтонов», стоящих в шкафах магазина старика Рейли.

Далее Эндрю заполнил пенопластовые коробки стальными обломками списанных тележек из магазинов, которые он купил за наличные и тайком переправил в магазин мистера Рейли. Примерно по шесть фунтов в каждую коробку, просто беспорядочный набор колесиков, труб, решеток, винтов, гаек и шайб. Заклеив крышки изолентой, он убрал коробки обратно в ящик и аккуратно запечатал его упаковочной лентой. В результате получилась упаковка, идентичная по размерам и весу той, которую привезли, с так же лязгающим при перемещении содержимым. Без рентгена обнаружить разницу было невозможно.

Затем Эндрю направился к компьютеру и распечатал транспортную накладную с адресом ZTI, которой залепил прежнюю, с адресом «Спортивных товаров и снаряжения Рейли». Вот только в новой накладной имелись две тщательно сфабрикованные ошибки: в почтовых кодах «Западный Техас импорт» и «Спортивные товары и снаряжение Рейли» было исправлено по одной цифре: там, где в коде ЗТИ стояло «4», появилось «3» из кода магазина Рейли, и наоборот. Очевидно, компьютерный сбой.

И, наконец, главное блюдо. Это был штрих-код службы доставки UPS, самоклеящаяся этикетка, ключ ко всей системе UPS. Код был подделкой, старательно выполненной хитроумным Эндрю вручную в его логове в пригороде Миннеаполиса. Человеческий глаз был не в силах его разобрать, но компьютер направит ящик в штат Нью-Мексико, в несуществующий магазин на несуществующей улице. Там сбитый с толку водитель оптическим считывателем прочитает адрес отправителя и отошлет ящик туда. Однако ящик не вернется к мистеру Рейли; вместо этого он отправится в другой несуществующий магазин на другой несуществующей улице. После чего ящик попадет в склад грузов, не доставленных по назначению, расположенный в Шенектади, штат Нью-Йорк, вместе с тысячами других упаковок. В связи с приближающимся Рождеством и предпраздничной лихорадкой склад будет перегружен, сотрудники UPS собьются с ног, стараясь отправить грузы адресатам или вернуть их отправителям.

Завтра Эндрю занесет факт возврата ящика в прошнурованный реестр УАТО и в журнал, выдаваемый службой UPS всем своим клиентам. Никто многие месяцы не хватится пропавших автоматов, которые, по мнению отправителя, были доставлены адресату, а по мнению мистера Рейли, были возвращены обратно. При этом не пропадут никакие деньги, что могло бы насторожить бухгалтерию, поскольку Эндрю похищал тысяч по пять долларов в месяц у своего состоятельного отца посредством таких же изощренных компьютерных стратегий и оплатил покупку именно из этого фонда.

Никаких церемоний и нежностей — только не с таким оружием. Хватая автоматы по пять-шесть штук, словно дрова для печки, Эндрю оттащил их к своей машине и бросил в кузов. Магазины удостоились того же самого грубого обращения. Все эти крошки были предназначены для суровых условий — вот что делало их идеальным оружием для операции, которую Эндрю назвал про себя «операция Мумбаи» в честь пакистанских боевиков, устроивших кровавое побоище в этом индийском городе и убивших сто шестьдесят человек.

Эндрю позволил себе мимолетную отдушину в своем строго сфокусированном внимании. Он питал ностальгию по Мумбаи, словно сам был там в отряде убийц, расхаживал по широким коридорам гостиницы «Тадж-Махал», по темным переулкам города, по базарам, с «калашниковым» в руках и сумкой с гранатами. Все, что двигалось и дышало, становилось целью. Это была ночь полной анархии, спустившейся на Мумбаи, залившая город потоками раскаленных латунных гильз: выброшенные стремительно мелькающим взад и вперед затвором, работавшим в режиме автоматической стрельбы. Хлопки ударной волны при разрывах советских гранат, объятые ужасом фигуры, метавшиеся в темноте и затихшие навсегда, пронзенные роем пуль калибра 5,45 мм. Эндрю коллекционировал апокалипсисы; он обожал эти последние стадии полного крушения, когда Троя полыхала огнем, когда «красные» танки катились по Берлину, когда обезумевшие сипаи бросали английских женщин и детей, беспомощных и кричащих, в колодец в Канпуре.[35]

Почему? Сам Эндрю не мог это объяснить, как не могли объяснить и многочисленные психологи и психиатры, бравшие за свои советы большие деньги. Возможно, все дело было в избытке какого-то химического вещества в головном мозге, или он в детстве случайно застал свою мать делавшей минет отцу; возможно, в школе кто-то из старшеклассников врезал ему по морде, навсегда превратив его в человеконенавистника, или может, он просто олицетворял зло в ветхозаветном смысле. В конце концов, Эндрю много раз замечал, что зло — зверски весело. Честное слово.

Вернувшись в этот мир, каким его знаем мы, Эндрю снова принял тот образ, который демонстрировал окружающему миру большую часть времени, — уравновешенного, привлекательного, старательного, изобретательного, исполнительного молодого человека. Вернувшись в магазин, он аккуратно перенес семьдесят пистолетов и револьверов в сейфы, в десятый раз подмел пол — с некоторыми привычками трудно расстаться, — убедился в том, что все в порядке, после чего включил сигнализацию, вышел через заднюю дверь, закрыл ее за собой и запер на замок.

Проехав около тридцати миль в осенней ночи, спустившейся на Миннесоту, Эндрю наконец свернул с шоссе, следуя за знаком, указывающим на конечную цель его пути, крикливое большое здание, окруженное просторной равниной опустевших автостоянок. Знак гласил: «Добро пожаловать в торговый центр «Америка».

От 18 часов 55 минут

до 19 часов 20 минут

Первым выйдя из оцепенения, Рей прыгнул вперед и двинул головой в лицо боевику, почувствовав, как хрустнул сломанный нос и потекла кровь. Но если большинство людей такой удар мгновенно вывел бы из боя, этот маленький жилистый крепыш просто принял на себя сокрушающую тяжесть всего веса тела Рея и повалился на пол, но, сильно ударившись о каменные плиты, стал извиваться как угорь, а его маленькие, но поджарые и накачанные мышцы принялись лихорадочно изгибаться, ища точку опоры. Сомалиец оказался проворнее Рея, который сам был довольно шустрым; определенно, ему доводилось бывать в рукопашных схватках, и каким-то образом он смог выскользнуть из-под Рея так, что тот больше не мог использовать преимущество своего веса. Противники переплелись, пытаясь сломать друг другу хребет, разделенные лишь какими-то дюймами.

Рей увидел в расширившихся черных зрачках безумную силу. Не обращая внимания на кровавую слизь, текущую из расплющенного носа сомалийца, и зловоние из его рта, он старался упереться в пол, чтобы снова загнать противника под себя, однако тот был слишком шустрый. Рей ухватил одну руку сомалийца за запястье, из чего следовало, что у того оставалась свободной только одна рука. Их руки переплелись словно змеи, ища дорогу к горлу противника. Рей снова нанес удар головой, однако шея у него была не настолько длинна, чтобы удар получился сильным, поэтому все ограничилось лишь тем, что у обоих противников из глаз посыпались искры.

Но тут сомалийцу удалось высвободить ногу, и он что есть силы всадил Рею коленом по яйцам, отчего у того перехватило дыхание. Рей ослабил хватку, и боевик смог выдернуть руку и схватить штык-нож, прежде чем Рей успел снова перехватить его запястье. Но теперь в игру уже вступила острая сталь, и оба противника, в борцовском противостоянии двух прижатых друг к другу тел, бросили все свои силы и внимание на то, чтобы завладеть лезвием, в надежде рано или поздно вонзить его в тело врага, поразив какой-нибудь кровеносный орган. Внезапно Рей, обученный искусству рукопашной схватки и обладатель шести черных поясов в шести различных видах единоборств, резко отпрянул назад, предвидя, что противник по инерции подастся следом за ним, и, когда это произошло, он снова усилил давление. Теперь распрямленная рука сомалийца не имела пространства для упора, и Рей начал заламывать ее назад. Тут вдруг боевик исхитрился укусить его за ухо. Боль оказалась не такой уж сильной, однако неожиданность этого чуть ли не интимного действия заставила Рея потерять бдительность: сомалиец, потерпев поражение в схватке за нож, быстро одержал верх в поединке без оружия, пропустив змеей свою руку в брешь в обороне Рея и лишь на какое-то мгновение положив запястье поперек его горла. Теперь ему достаточно было пережать трахею и продержать Рея так в течение трех минут, и его враг умрет.

Противники производили такой шум, словно шесть свиней затолкали в загон, предназначенный только для трех: они сопели, кряхтели и судорожно дышали. Их легкие качали воздух туда-сюда, дыхание вырывалось подобно волнам, накатывающимся на берег. Кислород, как горючее, необходимое для схватки, ценился дороже золота, и оба всасывали его при малейшей возможности. Обильно струящийся пот покрывал напряженные мышцы липким слоем боевой смазки. У обоих не было ни одной осознанной мысли в голове; оставалось только интуитивное чутье человеческого тела, сила, воля и инстинкт самосохранения.

Рискнув расстаться с упором в пол, Рей высвободил ногу, обвил ею щиколотку противника и начал ее заламывать в надежде вынудить сомалийца ослабить хватку. Какое-то время казалось, что у него получается, но затем сомалиец сделал невероятно изобретательный ход. Он бросил нож, и Рей, заглотив наживку, отпустил его руку, чтобы схватить оружие. Но в это самое мгновение рука жилистого сомалийца метнулась в образовавшуюся брешь и вцепилась Рею в горло, погружаясь большим пальцем в гортань. Рей заморгал, ему в лицо брызнула кровавая слизь, и тут сомалиец, как змея, оторвал свое запястье левой руки от шеи Рея и тотчас же снова обвил этой самой рукой ему шею, приподнявшись настолько, чтобы задействовать и силу плеча, после чего уже оба его больших пальца сомкнулись на кадыке Рея, надавливая на него изо всех сил. Рею оставалось только удерживать противника в вертикальном положении, чтобы тот не мог навалиться на него всем телом, однако теперь на самом деле это был лишь вопрос времени, поскольку сомалиец перекрыл приток воздуха ему в легкие на добрых семьдесят процентов.

Рей попытался просунуть руку в тиски, сомкнувшиеся у него на шее, однако противник буквально задавил его, не оставив пространства для маневра, даже несмотря на то, что при этом ему пришлось чуть сместить свою руку вправо, и большой палец оказался поверх другого. Рей со всей силой ударил его костяшками пальцев в ухо, почувствовав, как разрываются ткани и брызжет кровь, однако жилистый крепыш был настолько близко к победе, что не обращал внимания на боль. Его взгляд затуманился безумной кровожадностью, он стиснул руки…

Рей краем глаза успел увидеть, как что-то мелькнуло в воздухе, и ударило его несостоявшегося убийцу в висок хорошим хуком боксера-тяжеловеса, вызвав громкий хруст, резко прозвучавший в воздухе. Сомалиец обмяк на какое-то мгновение, ослабив хватку, и непроизвольно вскинул руки, закрывая голову, отчаянно стараясь не отрубиться после такого мощного удара. Каким-то образом Рею удалось нащупать штык-нож и перекатиться вбок, оказавшись верхом на своем извивающемся противнике. Левой рукой придушив крик, который мог вырваться из горла сомалийца, правой он перехватил штык-нож, крепко сжав рукоятку, занес его назад, после чего с силой выбросил вперед. Рей почувствовал, как лезвие вошло в мягкую плоть между ребрами, раскрывая ее, проскользнуло по ребру и уткнулось в легкое. Выдернув штык-нож, Рей сдавил горло противника, встал на колени, увеличивая силу удара, и снова вонзил острую сталь в тело боевика. Потом еще раз и еще. Сомалиец судорожно дергался, сопротивляясь до самого конца. Его глаза вылезли из орбит, высунутый язык извивался подобно умирающей змее, но под конец, пропитанный насквозь собственной кровью, он обмяк и затих.

Рей скатился с него еле живой от изнеможения. Перевернувшись на спину, он жадно вдыхал воздух, пытаясь отдышаться после изнурительной схватки. Какое-то время ему казалось, что во всем торговом комплексе больше не осталось воздуха, но затем кислород хлынул ему в легкие, принося с собой прохладу и ясность мысли. Рей сделал три или четыре глубоких вдоха, чувствуя, как трясутся от напряжения руки. Весь перепачканный чужой кровью, он посмотрел в глаза своей спасительнице.

Это была та чернокожая девушка, Ла… — как ее там, Рей не мог вспомнить, Ламелба, Лавиолетта, Лавива… — есть, Лавелва!

— Господи, ты подоспела вовремя.

— Мне пришлось врезать подонку «восьмеркой», — виновато промолвила Лавелва, показывая погнутую клюшку для гольфа. — Надеюсь, мне не сильно влетит за то, что я ее испортила.

— Милая моя, когда все это закончится, я куплю тебе целую сумку таких клюшек, — сказал Рей. — А теперь уходим отсюда.

Ренфроу срочно собрал пресс-конференцию, и все же пришлось ждать несколько минут, пока телевизионщики расставили свои камеры. Полковник Обоба поднялся на подиум в сопровождении губернатора и всех своих заместителей за исключением Джефферсона. Кивнув нескольким знакомым журналистам, он повернулся в ту сторону и в эту, принимая вспышки фотографов, после чего подошел к микрофону. Ренфроу надеялся, что полковник не переусердствует со всякими «я сделал то» и «я сделал это», но, впрочем, тот сам знал за собой подобную слабость.

— Я счастлив сообщить, что мне удалось добиться успеха, — начал Обоба. — И готов объявить, что кровопролитию и смерти пришел конец. Я провел переговоры с человеком, называющим себя командиром «бригады Мумбаи», и я смог разрешить это противостояние. Предводитель боевиков выдвинул определенные требования, и руководство штата согласилось пойти на уступки. Как только эти требования будут удовлетворены, боевики освободят больше тысячи заложников, которых они удерживают силой, и мы снова получим доступ к торговому центру.

Он ни словом не упомянул про угрозу террориста устроить классную перестрелку после того, как заложники покинут комплекс. Ему не хотелось, чтобы взрыв сомнений и упреков обрушился на него до того, как штурмовые группы сделают первый выстрел.

Пресса восприняла это известие со сдержанной радостью. Да, все хорошо, все прекрасно, то да се. Но, разумеется, сюжет уже получил завязку, пробуждая в памяти самый древний обычай. Зло нанесло удар, появившись из ниоткуда, и пролило кровь; оно должно было быть наказано кровью. Бесчисленные фильмы требовали великого апофеоза. Хотя никто не признавал этого вслух, журналисты, а также миллионы людей по всему миру, следившие за происходящим, были слегка разочарованы: они ожидали, что в торговом центре «Америка» будет стрельба.

Но только не полковник Обоба. Он видел в такой развязке очередной триумф своих теорий относительно новых, прогрессивных правоохранительных органов, свидетельство того, что, если обращаться с уважением даже с самым закоренелым преступником, взывая к его человечности, можно достичь великих свершений.

— Какие уступки были сделаны террористам? — хором спросил десяток голосов.

— Пока что эта информация остается засекреченной. В свое время вы все узнаете. А пока что я хочу сказать, что полиция Миннесоты, которая первой откликнулась на этот беспрецедентный кризис, проявила себя с самой…

— Предположим, боевики лгут. Предположим, они замыслили расправиться с заложниками, но хотят сперва добиться значительных уступок от…

— Я лично, — перебил полковник, — вел эти переговоры. Я внимательно вслушивался в голос этого человека, и я уверен в том, что мне удалось установить с ним человеческий контакт, несмотря на пропасть, которая разделяет наши культуры и политические воззрения, мы оба осознали, что необходимо положить конец убийствам. Я чрезвычайно горжусь прогрессом, достигнутым сегодня. Благодарю вас, дамы и господа.

После того как он ушел, Ренфроу стал отлавливать поодиночке журналистов ведущих изданий, по-отечески разжевывая им, что к чему.

— На самом деле, — говорил он, — вам неплохо было бы добавить, что кое-кто из полицейских старой закалки хотел ворваться в комплекс, стреляя направо и налево, однако у полковника Обобы хватило силы духа ответить им решительным отказом. Он лично разговаривал по телефону с предводителем боевиков и вытащил нас из этой задницы. Вот в каком ракурсе вам следует освещать этот сюжет.

Наконец кропотливая работа принесла первые плоды. Бюро поручило УАТО проверить все случаи поставок в район Миннеаполиса — Сент-Пола крупных партий списанных автоматов «АК-74» производства России или стран Восточного блока, а также патронов 5,45х39, в первую очередь с российской пулей 5С7 весом 56 гран, и сотрудники УАТО начали обзванивать оптовых торговцев оружием по всей стране. Меньше чем через час всплыл магазин «Спортивные товары и снаряжение Рейли» в Твин-Фолс, штат Миннесота, который согласно данным компании «Западный Техас импорт» регулярно на протяжении полугода получал ежемесячно по две коробки — две тысячи патронов. Более того, ЗТИ всего несколько месяцев назад поставила в этот же магазин шестнадцать автоматов, переделанных под американские стандарты компанией «Сенчури армс». Сотрудники УАТО сразу же отправились домой к мистеру Рейли с включенными сиренами и подняли с постели старика, вздремнувшего после обеда. Еще через десять минут его уже привезли в магазин, и он отпер дверь, оснащенную сигнализацией по стандарту УЛ-3.

Мистер Рейли проверил бухгалтерскую книгу. Нет-нет, у него в магазине нет никаких «АК-74», хотя, как помнится, несколько недель назад сюда по ошибке действительно привезли один ящик, который нераспечатанным был возвращен на следующий же день, вот почему в прошнурованном реестре эта поставка была снята с учета сразу после того, как ее поставили на учет. Возможно, в ящике были «АК-74»? Понимаете, пуля калибра 5,45 мм слишком слабая для оленя, поэтому мистера Рейли она не интересовала. Вот СКС, советский автоматический карабин предыдущего поколения с магазином на десять патронов; он стреляет пулей 30-го калибра, которая обладает приблизительно такой же убойной силой, что и наша 30–30, поэтому…

Сотрудники УАТО связались с ЗТИ и обнаружили, что компания автоматы обратно не получала, деньги за поставку назад никто не требовал, поэтому все были уверены в том, что мистер Рейли оставил товар себе. Затем в ЗТИ подтвердили, что это действительно были «АК-74». УАТО связалось с UPS и выяснило: в базе данных есть отметка о том, что ящик забрали на следующий день, однако отметка о том, что он был возвращен отправителю, отсутствует. Это означало, что ящик, скорее всего, находится на складе отправлений, не доставленных адресату, то есть придется долго копаться в архивах…

Одному сотруднику пришла мысль проверить патроны. Мистер Рейли отпер склад и обнаружил, что осталась всего одна коробка. Включив компьютер, он проверил оптовые закупки и увидел, что магазин на протяжении полугода регулярно получал по два ящика боевых патронов к российскому автомату, по 1016 патронов в каждом. Сейчас же на складе лежала всего одна жестяная коробка, из чего следовало, что одиннадцати коробок нет, а мистер Рейли никак не мог поверить в то, что продал столько патронов за шесть месяцев. Сам он за все время не продал ни одной коробки и ни одного «АК-74», потому что занимается охотничьими ружьями, а не автоматическим оружием для партизанской войны. Мистер Рейли был озадачен, немного обижен и в первую очередь удручен, потому что его прекрасный помощник Эндрю ушел неделю назад, очень прискорбно, а у него самого уже нет возможности заниматься розничной торговлей, особенно теперь, когда требования УАТО стали такими сложными и…

— Как фамилия этого помощника? — поинтересовался кто-то.

Его зовут Эндрю Никс. Выпускник колледжа, очень порядочный, трудолюбивый. Замечательный парень. Мистер Рейли отправился искать адрес Эндрю. Неужели Эндрю попал в беду?

Рей оттащил убитого террориста в ближайший магазин и оставил его там. Остался кровавый след, ведущий к трупу, но тут уж ничего нельзя было поделать. Забрав все оружие и снаряжение, Рей протянул автомат и подсумки с магазинами своей новой напарнице. Он показал девушке знаком, чтобы та следовала за ним. Пройдя по коридору, они нырнули в ювелирный магазин «Пандора» и оба обессиленно рухнули на пол.

— Спасибо, — наконец сказал Рей.

— Все в порядке, — ответила Лавелва. Она до сих пор не сняла с груди бирку со своим именем. — Я просто не смогла сидеть с этими дамами и слушать их причитания. Господи, как же много они трещат! Мне нужно было уйти оттуда, потому что начинала болеть голова. Кто эти люди? Чего они хотят?

— Похоже, это какая-то военизированная группировка исламского толка, вероятно, связанная с Сомали, если судить по внешнему виду этих ребят. В городах-близнецах ведь много сомалийцев, так?

— Это точно. Если хочешь знать мое мнение, то слишком много.

— Я не знаю, кто ими командует. Кто-то весьма толковый, ему удалось завладеть изнутри системой безопасности комплекса. В парке развлечений больше тысячи заложников. Боевики уже расстреляли пятерых и грозятся расстрелять еще. Они выдвинули какие-то требования, и, насколько я понимаю, мы эти требования приняли. Последний мой приказ гласил ничего не предпринимать и ждать, когда все закончится.

— Но никто же не знал, что этот тип станет тебя душить.

— Да, по-видимому, его никто не предупредил о перемирии. Ладно, давай немного здесь передохнем и посмотрим, что будет дальше. У меня есть связь по телефону со снайпером ФБР на крыше. Если нашим ребятам что-либо понадобится, они нам позвонят.

— Знаешь что? — сказала Лавелва. — Это мой первый день на новом месте. Я не хочу потерять работу. Я разорвала скоросшиватель, понимаешь, чтобы достать стальную полоску, которой врезала тому первому типу. Теперь вот клюшка… Как ты думаешь, у меня будут неприятности?

— На мой взгляд, — усмехнулся Рей, — пока что ты действуешь просто отлично.

Твою мать!

Вот так бывает. Только что было, и теперь ничего уже нет.

Джеффри Нил путешествовал по блок-схеме ССИКУ и уже подбирался к подпрограмме функций системы безопасности, чтобы вызвать ее и отпереть двери, как вдруг…

Ничего. Пусто, ничего, ничегошеньки, нуль. Непроницаемый мрак неприступного киберпространства.

— Что случилось? — крикнул Бенсон.

Толпа, набившаяся в кабинет, воспламенилась. Крики, болезненные стоны, хор ругательств. Даже очаровательная Холли Бербридж поморщилась.

— Проклятье, он догадался, — пробормотал Нил.

— Что?

— Ну, это был очень хрупкий путь внутрь. Специальных аппаратных средств нет. Все шло по проводам. Технология древняя, все равно что космический корабль из фантастического фильма 60-х годов с толстыми жгутами проводов повсюду. Она не в пространстве, кибернетическом или каком-либо еще, а там, это прибамбас, волшебный ящик, что-то похожее на коробку климат-контроля на стене, у всех на виду. Вот и все. Этот тип видит, как на ней загораются лампочки, и разбивает ее вдребезги. И мы теперь в полной заднице.

Все молчали.

Наконец Нил сказал:

— Доктор Бенсон, вы у нас главный. Есть у вас какие-нибудь мысли?

— Никаких, — угрюмо произнес доктор Бенсон.

— Итак, раз это никуда не привело, — сказал Нил, — ребята, не хотите ли поставить мюзикл?

— Джефф, почему у тебя так хорошо получается вытаскивать из кустов всяких извращенцев, а тут ты сел в лужу?

— Потому что извращенцы — полные кретины, а этот сукин сын сверхумен.

— Или ему везет.

— Умный — значит везучий. Глупый — значит невезучий. Жаль, что этот подонок не фотографировал четырехлетних малышей в… Так, так, так.

Эти «так» вытекли из подсознания Нила словно жидкость из разбитой бутылки, однако в данном случае они сработали не на разрушение, а на созидание. Ему показалось, что он… что, может быть… было что-то, такое смутное, неуловимое, он ухватился, но это тотчас же ускользнуло прочь. Он…

— В чем дело?

— Подождите минутку. Дайте мне кое-что обмозговать.

За месяц до этого

Имам наблюдал за тем, как две его дочки играют в сгущающихся сумерках осеннего вечера, опустившегося на Миннесоту. На улице было шестьдесят градусов по Фаренгейту, воздух оставался прозрачным и спокойным, сквозь ветви раскидистых вязов с порыжевшими листьями, растущими в парке на Двадцать третьей улице, на небе показывались первые звезды. Девочки Сари и Ами, шустрые, живые, очаровательные, веселились и резвились. То и дело раздавался их звонкий смех, словно все в этом мире заслуживало радости и веселья. Девочки качались на качелях. Сначала Ами раскачивала Сари, теперь Сари раскачивала сестру.

— Не раскачивай ее слишком сильно, — окликнул имам старшую дочь. Он опасался, что бьющая из Сари ключом энергия выбросит младшую сестру с качелей словно из катапульты, и та взлетит в воздух. Эта картина нередко являлась ему в кошмарных снах: его дочери падают. Имам просыпался в темноте, обливаясь по́том, и спешил проведать своих детей. Нет, у девочек все было в порядке.

Щуплая фигура подсела к имаму на скамейку, но тот даже не повернулся. Краем глаза он увидел, как молодой парень достал толстенную потрепанную книгу в мягком переплете под названием «Преступление и наказание», раскрыл ее на загнутой странице и сделал вид, будто погрузился в чтение.

— Ты опоздал, — заметил имам.

— Не совсем, — возразил парень, не отрываясь от книги. — Тебя сюда провожало ФБР. Это был всего один агент, у него не было аппаратуры для подслушивания, и долго он здесь не задержался. На мой взгляд, обычная выборочная проверка. Агент уже уехал. Я проводил его до шоссе, чтобы убедиться наверняка, и вернулся обратно.

— А, — пробормотал имам. — Значит, теперь мы в безопасности?

— Если только ты не двойной агент, тогда мы действительно в безопасности. Ну, как прошла поездка?

— Все получилось прекрасно. Я связался с генералом Авейсом. Он отобрал двенадцать молодых бойцов. Как ты и просил, все неискушенные западным образом жизни, незараженные Интернетом. Они с трудом умеют обращаться с сотовым телефоном.

— Отлично.

— Один из них, Махир, немного постарше, более опытный. Если так можно выразиться, сержант. Он их командир.

— Хорошо. Пусть он убьет Санта-Клауса. Он будет мне повиноваться, так? Я не хочу, чтобы он вставал в позу. Когда я отдам этому Махиру приказ, от него не придется ждать дерьма?

— Я говорил с ним. Махир будет орудием твоей воли, точно так же, как ты будешь орудием воли Аллаха.

— Мы с тобой устроим теологические дебаты в аду относительно того, чью волю я выполняю.

— Величайшая трагедия, что ты не знаешь истинной веры и вообще какой-либо веры или системы, которая стремится к установлению порядка. Ты любишь только смерть и живешь лишь ради уничтожения. Такой замечательный молодой человек, Аллах выбрал тебя для этой задачи и свел нас друг с другом, и мы с тобой вместе, неверующий и святой, нанесем страшный удар и отомстим за трагически погибшего великого Усаму. Затем я отправлюсь на небеса, брат мой, и стану первым, кто встретит тебя там с распростертыми объятиями, поскольку уверен, что Аллах в виде исключения откроет для тебя двери рая.

— На самом деле нельзя сказать, что у меня вообще нет веры, — заметил парень. — Я поклоняюсь церкви Святой Джоан Джетт.[36] Я люблю рок-н-ролл. Вот мое божество. А теперь выкладывай подробности.

— Через одного брата, возглавляющего фонд помощи сомалийским беженцам в Торонто, я переправил в Канаду всех двенадцать человек, воинов за веру, группами по трое-четверо. Они получили временные канадские визы и разместились в общежитии благотворительного фонда в пригороде Торонто. Им дан строжайший приказ ни с кем не вступать в контакт, ни с кем не общаться, не разговаривать с неверными, выполнять все правила общежития, вести себя скромно, плыть по течению. Но в назначенный день они будут готовы: все побывали в бою. Это бойцы «Хизбуль-ислама», они воевали в Вабре и Могадишу…

— Пожалуйста, не надо. Я пытался разобраться в гражданской войне в Сомали с помощью Интернета. Это было все равно что читать письма Стивена Крейна с фронтов Пятой пунической войны.[37]

— Вечные насмешки, даже если я ничего не понимаю. Все эти люди потеряли своих братьев, сестер, родителей. Это закаленные воины, не знающие пощады, и они, не дрогнув, сделают все необходимое.

— То, что нужно, — одобрительно произнес парень.

— За неделю до назначенного дня их привезут к оживленному пограничному переходу в Ниагара-Фолс, где они скрытно переправятся в Штаты, спрятавшись в грузовике, который регулярно пересекает границу. Этот грузовик принадлежит еще одному собрату по вере, владельцу компании, торгующей коврами. Далее я лично отвезу всех из Олбани сюда, где они отдохнут несколько дней в конспиративном доме. Ты точно уверен в том, что их не надо будет свозить заранее в торговый центр, по одному — по два, чтобы они прониклись духом того, что им предстоит сделать?

— Сожалею, нет. Кто-нибудь из них влюбится в девушку-сомалийку, которая торгует видеодисками, работает официанткой в кафе или собирает плату за парковку, его мысли не будут сконцентрированы на работе, и он изгадит все дело. Непременно найдет способ все обгадить. Этим ребятам были обещаны священный джихад, истребление неверных и прямая дорога в рай. Я позабочусь о том, чтобы все эти обещания были выполнены, но они, в свою очередь, должны соблюдать строжайшую дисциплину до тех пор, пока не начнется веселье. Это основополагающее правило — тут никаких комедий, иначе нас накроют и уничтожат. Больше я этого повторять не буду. Тебе нужны еще деньги?

Имаму было стыдно насчет денег. Часть суммы, полученной от парня, он использовал, чтобы дважды насладиться услугами проститутки в Сомали, на покупку видеодисков с самой грязной порнухой и чтобы сводить своих девочек в детское кафе «Чакс и чиз», где им очень нравилось. У него еще оставалось больше шестисот долларов. Но он не мог отказаться от такого предложения.

— Ну, — смущенно пробормотал имам, — наличные всегда пригодятся.

— Никаких пиршеств, никакой тайной вечери с молодыми ягнятами. Малейшее — малейшее отступление от обычного распорядка может насторожить федералов. Пока что они, похоже, еще ни о чем не пронюхали, но мы уже так близки к цели, и мне бы не хотелось, чтобы все это развалилось, а я остаток своих дней зазря провел за решеткой, по три раза на дню удовлетворяя похоть своих сокамерников.

— Я все понимаю и повинуюсь. Я тебе очень благодарен.

— Вот и отлично, на том и остановимся.

— Есть еще один момент.

— Хорошо, какой?

— Смерть.

— Моя любимая вещь, в любой раскраске. О чьей смерти мы говорим?

— О твоей и моей.

— Она придет тогда, когда придет. Это ничтожная плата за высшие цели. Меня смерть не слишком пугает.

— Да, но… неужели у тебя нет никого, кого тебе хотелось бы увидеть снова?

— Разве только чтобы расхохотаться им в лицо.

— Но если задуматься о бегстве…

— Это невозможно.

— Ну… а если возможно?

— Гм, — задумчиво произнес парень.

— Так получилось, что у одного из моих последователей есть брат. Этот брат служил пилотом вертолета в военно-воздушных силах Марокко. Затем ввязался в радикальную политику, его арестовали, пытали, бросили за решетку. Ему удалось бежать, и в конце концов он оказался в Канаде.

— Любопытно.

— Он отличный пилот. Сейчас работает в одной сельскохозяйственной фирме, обрабатывает поля. Разбрызгивает на сорняки отраву. Убивает всякую дрянь.

— Замечательная работа.

— Так вот, я тут подумал, что в этот день воздух будет забит вертолетами. Полиция, военные, но в основном средства массовой информации.

— Можно не сомневаться, в небе будет твориться самое настоящее вертолетное светопреставление.

— Предположим, если будет устроено так… — И имам изложил свой план.

От 19 часов 21 минуты

до 19 часов 35 минут

Никого не удивило то, что дом оказался респектабельным. Он стоял футах в ста от дороги, в тени деревьев и обладал всеми наворотами вроде крыльца, башенок на крыше и гаража на три машины. Этот фешенебельный район в северной части Миннеаполиса облюбовали миллионеры, вокруг стояли такие же дорогие особняки, и весь квартал круглосуточно оберегался от суровой окружающей действительности охранниками в форме.

Три машины остановились перед домом, и отряд возглавил Билл Саймон, заместитель начальника местного отделения ФБР Кемпа. У него был только номер ордера на обыск, но не его бумажное воплощение, поскольку сам ордер, полученный на бегу, еще находился в пути от судьи штата.

Саймон постучал, и дверь открыл мужчина лет под шестьдесят с живописной густой копной седых волос на голове и стаканом виски в руке. Саймон сразу же отметил признаки высшего класса: кроссовки, джинсы в обтяжку, толстый свитер из шотландской шерсти на мощном торсе, вымуштрованном в тренажерном зале, очки в металлической оправе. За левым плечом хозяина маячила его жена, вероятно, охотничий трофей, ибо на вид она была по меньшей мере на десять лет моложе, привлекательная женщина с восхитительными золотисто-каштановыми волосами, также в обтягивающих джинсах и клетчатой рубашке. В руке у нее был бокал вина.

— Мистер Никс? Джейсон Никс?

— Совершенно верно, сэр, — ответил Никс, сразу же догадавшись, с кем имеет дело. — Вы из ФБР, правильно? Это по поводу Эндрю? У вас есть какие-то новости? У нас нет от него никаких известий. Я несколько раз пытался дозвониться до магазина, но тщетно. Я очень встревожен.

— Да, сэр, — подтвердил Саймон. — Мы действительно из ФБР, и приехали по поводу вашего сына. Нам известно, что он заведует одним из ваших магазинов в торговом центре, но у нас есть ордер на обыск.

— Что? — изумился Джейсон Никс.

— Сэр, у нас есть подозрения, что ваш сын связан с боевиками, захватившими торговый центр. Он определенно причастен к закупке оружия и боеприпасов, которые они используют. У меня есть номер федерального ордера на обыск вашего дома, выданного судьей четвертого округа Рафаэлем. Если хотите, вы можете в этом убедиться, проверив номер по Интернету.

— О господи, — пробормотал Джейсон Никс, отступая в сторону и пропуская агентов в дом.

Допросом занялся лично Саймон, а тем временем эксперты и криминалисты спустились вниз, где жил Эндрю. Пока Саймон разговаривал с родителями, был слышен треск дерева — это агенты специальным тараном выламывали запертую дверь.

— Моему Эндрю нужен адвокат? — спросил Никс.

— Возможно, сэр. Вы хотите сделать звонок? На самом деле мы сейчас очень спешим, как вы сами можете догадаться, но в то же время я хочу, чтобы ваш сын воспользовался всеми правами, положенными ему по закону.

— Нет, нет, продолжайте.

На заднем плане корреспондент Эн-би-си с экрана телевизора сообщал о том, что микроавтобус выехал с территории тюрьмы и заключенные через несколько минут поднимутся на борт самолета.

— Я сейчас просматриваю личное дело Эндрю, — сказал Саймон. — Вижу, у него были кое-какие неприятности.

— Да, с этим парнем вечно были одни хлопоты, — подтвердил отец. — Столько ума и столько злобы. Я потратил уйму денег на адвокатов, чтобы не дать Эндрю отправиться за решетку. Он мой единственный ребенок, что я мог поделать?

— Да, сэр. Уже при беглом взгляде я вижу неоднократные задержания за хранение наркотиков, вижу, что Эндрю трижды выгоняли из элитных частных школ и он с огромным трудом смог окончить четвертую…

— Коэффициент интеллекта у него на уровне гения.

— Каким-то образом ему удалось поступить в Гарвард.

— Я сделал щедрое пожертвование университету, и, возможно, это сыграло определенную роль. Но Эндрю определенно и сам был достаточно сообразителен. Просто к тому времени он еще не успел остепениться.

— Проучился он совсем недолго?

— Меньше года. К сожалению, это был очень прискорбный год. Эндрю обозлился на людей, стал рассылать по электронной почте обидные письма, переживал, что не он изобрел социальные сети, поскольку кто-то уже изобрел их до него. Затем он с головой ушел в программирование, занялся написанием компьютерных игр, стал взламывать закрытые базы данных. Бросил учебу и в конечном счете снова вернулся к наркотикам, рок-музыке и модному нигилизму. Вам наверняка знаком такой тип: любовь к разрушению, тяжелый рок, вымышленная жизнь, наполненная насилием. Не знаю, отчего у этого ребенка такие проблемы. Мы дали ему все, поддерживали его во всех его начинаниях. С двенадцати лет Эндрю регулярно наблюдался у психотерапевта. Он прошел все мыслимые курсы лечения, перепробовал все антидепрессанты и препараты, избавляющие от наркотиков. Риталин принимал целыми тоннами. Иногда это помогало на какое-то время. Но затем неизменно наступала регрессия: рок-н-ролл, компьютеры, воинственный нигилизм, озлобленность, обращенная на… наверное, на меня. Я заработал много денег. Это была большая ошибка.

— Вы предприниматель?

— У меня дар к розничной торговле, — подтвердил Джейсон Никс. — Я просто плыву по течению и высматриваю возможности. Поверьте, я не Стив Джобс и не Билл Гейтс, я просто умею выбирать нужный товар. В 70-е я продавал одежду для хиппи, в 80-е — кроссовки, в 90-е — компьютеры, и вот теперь я торгую компьютерными играми. Классный товар. Я торгую и другими товарами, не такими классными. Мне принадлежат несколько ресторанов быстрого обслуживания, три местных универмага, торговый центр в Канзасе, ресторан и три мотеля в Висконсине, три заправочные станции вдоль автострады И-92. А еще я владею сетью магазинов «Стрельба от первого лица». Знаете, что это такое?

— Боюсь, нет.

— Игры со стрельбой в киберпространстве. Эндрю на них вырос. Вероятно, он один из лучших в мире в том, что касается работы большими пальцами на игровой приставке. Главный магазин сети находится в торговом центре. Два года назад я попросил Эндрю взять его на себя, и впервые в жизни он оказался на своем месте. Из него получился великолепный управляющий.

— И именно там Эндрю сейчас?

— Да. Он там бывает каждый день.

— Вам известно, что ваш сын полгода проработал в магазине спортивных товаров в Твин-Фолс?

— Что? Это был не он.

— Он воспользовался федеральной лицензией на оптовые закупки огнестрельного оружия, выданной магазину, чтобы приобрести шестнадцать автоматов, шестнадцать списанных пистолетов и свыше десяти тысяч патронов.

В комнату вошел один из агентов.

— Фил, — обратился он к Саймонсу, — вам нужно взглянуть кое на что.

— Все такие счастливые, — заметил мистер Джирарди.

— Говорят, скоро все кончится.

Пожилая супружеская пара оказалась, по сути дела, нигде. Их выпроводили из пресс-центра, а возвращаться назад в палатку Красного Креста не было смысла, особенно поскольку в самом ближайшем времени ее должны были открыть, чтобы принимать тяжелораненых. Джирарди стояли примерно посредине между этими двумя палатками, ярдах в трехстах от громады торгового центра «Америка», по-прежнему окруженного полицейскими машинами с включенными мигалками. Несколько минут назад начали собираться автобусы, но не у самого комплекса, а в нескольких сотнях ярдов справа от него, чтобы, получив сигнал, подъехать к выходам и загрузить освобожденных заложников, которых сначала доставят на сортировочный пункт, после чего развезут по другим местам. Все это было ужасно сложно, и супруги Джирарди видели повсюду машины и суетящихся людей.

Уже похолодало, градусов до сорока по Фаренгейту, и миссис Джирарди зябко ежилась.

— Наверное, ближе подходить не следует, — сказала она. — Нас обязательно остановят.

— Просто останемся здесь. Уверен, осталось еще совсем недолго.

— Видите ли, — говорил полковник Обоба своему другу Дэвиду Банджаксу из «Нью-Йорк таймс». Они сидели на складных стульях перед торговым центром «Америка», а мистер Ренфроу держался поблизости, но так, чтобы не попадать в объективы телекамер. У них за спиной скапливались автобусы, готовые перевозить освобожденных заложников. — Я придерживаюсь того мнения, что в правоохранительных органах не место держимордам, раздающим тычки направо и налево. Я осознал это еще много лет назад, когда служил простым патрульным полицейским в Бостоне.

Банджакс прекрасно знал, что полковник патрулировал улицы Бостона меньше трех недель, после чего посвятил себя более блистательной деятельности, что соответствовало его незаурядной личности. Однако он все равно записал эти слова Обобы, хотя тот уже их говорил, когда Банджакс брал у него интервью для журнала «Нью-Йорк таймс» в прошлый раз.

— Я всегда считал, что силовые действия должны занимать в работе правоохранительных органов самое последнее место. Главное — это наставление, совет, постоянное присутствие, абсолютное следование букве закона, но также терпение, сострадание и дисциплина, и все это подчинено стремлению к разностороннему подходу. Никто не должен испытывать страха при виде полицейского. Надеюсь, именно такие правоохранительные органы я олицетворяю.

— Сэр, — сказал Банджакс, — насколько я слышал, в вашем окружении были те, кто хотел ворваться в комплекс, паля направо и налево. Это правда?

— Мы обсуждали различные варианты, Дэвид, самые различные варианты. Однако порой истинное мужество заключается в том, чтобы ничего не предпринимать. Порой вместо того чтобы оказывать давление, нужно дать предполагаемым преступникам осознать абсурдность ситуации, которую они сами создали, показать им, что разумное решение спасет их жизни, а не отнимет. В большинстве своем люди не убийцы. По большей части они просто пытаются сделать так, чтобы их услышали, на них обратили внимание, увидели в них личность, индивидуальность, называйте это как хотите. И как только им предоставляют такую возможность, ситуация разряжается. Уверен, что эти ребята считают свое дело правым и справедливым, и кто на самом деле скажет, что это не так? На земле есть место различным убеждениям; вот почему мы так ценим разносторонний подход, и я развивал эту концепцию везде, где работал, и намерен развивать и впредь, везде, где мне предстоит работать.

— Если позволите, сэр, отлично сказано. Но раз уж речь зашла о «везде, где вам предстоит работать», правда ли, что ваша кандидатура рассматривается на должность нового директора Федерального бюро расследований? И успешное разрешение этой кризисной ситуации придется тут очень даже кстати.

— Ну, не будем заглядывать так далеко в будущее, Дэвид. Что будет, то будет. Да, неплохо было бы возглавить ФБР и опробовать свои идеи в общенациональном масштабе, но…

К ним подошел мистер Ренфроу.

— Сожалею, что вынужден вас прервать, но мы получили известие о том, что братья Каафи прибыли в аэропорт и доставлены к самолету. Дуг, сейчас ты должен освободиться для телевизионщиков.

Полковник и Банджакс обернулись. Рядом установили телевизионный монитор, и действительно на экране было видно, как трое заключенных, все еще в оранжевых костюмах, нервные и возбужденные, один за другим поднимаются по трапу в самолет.

— Вы должны этим гордиться, — заметил Банджакс.

— Я этим горжусь. Между нами, в моем окружении были те, кто собирался взорвать под полом комплекса бомбы и ворваться внутрь с оружием в руках. Боже милосердный, вы можете себе представить, что это была бы за бойня? И все ради чего, чтобы не выпускать из тюрьмы трех жалких грабителей, которые через несколько лет все равно вышли бы на свободу?

— Не хотел бы я оказаться на вашем месте, если б такое произошло.

— Вы совершенно правы. Нам пришлось бы посылать за дополнительными мешками для перевозки трупов, и, боюсь, достаточного количества не нашлось бы во всей Миннесоте.

Саймон вошел в выломанную дверь в просторную комнату Эндрю Никса, расположенную на первом этаже отцовского дома. Первым, что он увидел, были плакаты рок-группы под названием «Мегадет» на стенах, жуткие образы одурманенных наркотиками музыкантов, загримированных под ангелов Армагеддона, с побеленными лицами, подведенными глазами, с длинными черными ногтями и всклокоченными волосами, кроваво-красные губы, электрогитары, похожие на оружие, лица искажены в языческих масках смерти, словно у Конана-варвара у стен какого-то обреченного Хайборийского города.[38] Другие портреты: улыбающиеся лица Дилана и Эрика, прославившихся в «Колумбайне», угрюмый одиночка по имени Сын Хи Чо из Виргинского технологического института,[39] Чарльз Мэнсон,[40] Чарльз Уитмен,[41] какой-то странный тип с затравленным взглядом и косматой прической в стиле 40-х и даже двое хлыщей в старомодных нарядах, в которых Саймон наконец узнал Бонни и Клайда.[42] Сплошь стрелки-психопаты, маленькие человечки с большими пистолетами, творцы разрушения и кровопролития. Наконец прояснилась и личность косматого типа: Саймон узнал в нем Говарда Анру,[43] который еще в далеком 1949 году взял «люгер» и вышел прогуляться, уложив тринадцать человек, один из известных маньяков-убийц.

Затем он увидел мощный компьютер, и один из агентов запустил программу МЕМТАК-6.2, которая, как было известно Саймону, управляла системой безопасности торгового центра «Америка». На экране появилась бесконечно сложная и, скорее всего, неприступная блок-схема. На столе рядом с незаправленной кроватью были разбросаны кипы чертежей, сделанных компанией «Окленд инжиниринг», которая в 1992 году возводила торговый центр. На многих из них красным карандашом были обозначены коридоры, проходы, лестницы, узкие места с указанием площади в квадратных футах.

В книжном шкафу стояли самые разные книги — классическая революционная стратегия Мао, Дебрэ,[44] Гевары и Троцкого, не говоря про Сунь Цзы[45] и Макиавелли,[46] «Колумбайн» Дейва Каллена, подборка армейских наставлений по проведению террористических и контртеррористических операций, справочники снайпера, пособия по изготовлению самодельных бомб, брошюры о психологической войне, тактике партизанских действий и слежки за людьми, выпущенные различными радикальными издательствами.

— Разумом он готовился к войне, — заметил кто-то.

— Если говорить о разуме, то это полный псих, — возразил другой агент.

— О господи, — пробормотал третий, — вгляните-ка вот на это.

Он показал пачку газетных вырезок, посвященных преподобному Риду Хобарту из баптистской церкви Спасителя в Миннеаполисе, который прославился шумными демонстрациями перед мечетями в центре города, но затем внезапно бесследно исчез.

— Возможно, это наш Эндрю помог мистеру Риду отправиться на тот свет, — предположил один из агентов.

— Ладно, — подвел итог Саймон, — на мой взгляд, этого уже достаточно. Я свяжусь с Кемпом, а вы тем временем сфотографируйте и опишите все это. Тут надо все проверить.

— Интересно, а что в этом шкафу? — сказал другой агент, открывая дверцу.

Взрыв проявил себя еще до того, как превратился в лезвие ослепительного света. Стена огромной энергии на какую-то долю секунды остановила ход времени, а в следующее мгновение всех, кто находился в комнате, отшвырнуло назад до тех пор, пока они не остановились, налетев кто на что. Грохот получился оглушительный, во все стороны яростно понеслись куски расщепленного дерева, впиваясь в тела сотней ран.

Саймон, который в момент взрыва находился в глубине комнаты и поэтому избежал основного удара, обнаружил, что у него сломаны три ребра. С трудом переборов страшную гнойную вялость, которая сковала свинцом его члены и попыталась отключить головной мозг, он заморгал, выдохнул облачко ядовито-горького воздуха, огляделся по сторонам и сквозь дым, затянувший все вокруг, увидел у стены молодого агента, совершенно неподвижного, по всей видимости мертвого. Саймон внезапно разозлился на себя самого за то, что не смог вспомнить его имя. Нужно было брать себя в руки, подниматься, принимать командование, составлять отчет, вызывать сюда санитаров и взрывников из УАТО, и все это одновременно.

Затем он разглядел сквозь пелену отца парня, стоящего в дверях.

— О боже, Эндрю, — воскликнул тот, — что ты натворил!

«Тик-так, тик-так», — думал Джеффри Нил. Оглянувшись вокруг, он увидел сверлящие его насквозь взгляды собравшихся. Но ему никак не удавалось связать воедино разрозненные элементы. Сначала «извращенцы» и «торговый центр», затем… затем что-то еще, но что? Нилу казалось, его осенило, он увидел возможность, шанс…

— Извините. Мне показалось, у меня что-то есть. Я ошибся.

— Ладно, — сказал доктор Бенсон, — наверное, тебе нужно просто еще раз попробовать проникнуть в программу комплекса, вдруг…

— Так, так, так! — вдруг быстро повторил Нил. — Следите за ходом моей мысли, хорошо? Мы отслеживаем извращенцев, так?

— По-моему, с этим все согласны, — подтвердил кто-то.

— Итак, у меня в прицеле есть один тип из Калифорнии. Его зовут Брюс Уайетт, тридцать четыре года. Я досконально исследовал жесткий диск его компьютера. Малыши, одетые ковбоями, больше вам ничего знать не нужно. Так вот, этот Уайетт работает, кажется, в отделении корпорации «Рил-дил» в Сакраменто. И я собираюсь зайти на его жесткий диск и поискать связи. Он вроде как системный администратор, и у него есть выход на сервер своей корпорации. Вот через него я свяжусь с корпорацией «Рил-дил». Я войду в ее главную программу, не на открытую интернет-страничку, доступную всем лохам, а заберусь в самое нутро, где находятся все данные по обслуживанию, безопасности и финансам, и, возможно, там будет выход на все отделения, хотя бы через электронную почту. После чего мне, возможно, удастся определить, которое из пятидесяти или сколько их там отделений…

— Джефф, их, вероятно, больше пятисот.

— Итак, я проникаю в операционную систему, а оттуда в подсистему в торговом центре, в большом магазине на четвертом этаже, и в зависимости от того, кто все это разрабатывал и сколько денег было потрачено, вполне может быть, найдется какой-нибудь незадокументированный портал, связанный с общей ССИКУ, и я смогу им воспользоваться. Тогда я войду в систему.

— Принимайся за работу, — сказал доктор Бенсон.

— Значит, мы ждем, когда станет тихо, и только тогда выходим из укрытия, — спросила Лавелва Оутс. — Вот что нам говорят?

— Вот что нам говорят. Все кончено, террористы одержали верх. Заложников обменяют на заключенных. После того как освободят заключенных, освободят заложников.

— И что будет потом?

— Не знаю, — сказал Рей. — Пусть над этим думают умные головы.

— Это неправильно, — сказала Лавелва. — Неправильно, что боевики убили столько людей, перевернули здесь все вверх дном и в конце концов добились чего хотели.

— Но готова ли ты убить тысячу невинных, чтобы наказать человек пятнадцать боевиков? Ответ я не знаю, но я полагаю, что смысл всех этих отрядов полиции спецназначения заключается как раз в том, чтобы можно было убить этих пятнадцать, не жертвуя тысячей. Однако, похоже, сегодня это не сработало, так?

— Нет, не сработало.

— Тот, который собирался меня придушить, наказан по полной. Так что сегодня справедливость хоть в чем-то восторжествовала, все благодаря тебе, поэтому ты можешь гордиться этим до конца жизни.

— И все равно это неправильно, — смущенно промолвила Лавелва.

Они сидели на полу за прилавком парфюмерного магазина, в окружении таких сладостных ароматов, что от них начинала кружиться голова. Крусу казалось, что его вырвет. Однако у него есть приказ, так что он будет сидеть смирно, а все объяснения оставит на потом. Никакая иная линия поведения даже не рассматривалась.

У него завибрировал сотовый телефон.

Выудив аппарат из кармана, он нажал кнопку ответа.

Они заговорили все сразу: Макэлрой, но также Уэбли, и Ник Мемфис из далекого Вашингтона.

Затем разговор взял на себя Мемфис:

— Крус, ты сейчас где?

— В парфюмерном магазине, по-прежнему на втором этаже. Мы убили еще одного боевика, но, по-моему, никто этого не заметил.

— Отлично, мы установили личность главаря. На самом деле это парень двадцати двух лет. Работает здесь, в торговом центре, управляющим в магазине под названием «Стрельба от первого лица». Это он обманом заказал оружие, он смыслит в компьютерах, и, возможно, он собирается повторить «Колумбайн», но только уже накачанный стероидами.

— Значит, за всем этим стоит какой-то долбаный юнец?

— Он работает в комплексе, ему должны быть известны все средства безопасности, коридоры и проходы, и в прошлом у него уже были нелады с законом, хранение наркотиков, рассылка угроз через Интернет, даже поджог, но каждый раз все заминалось деньгами папаши. Он уже много лет наблюдался у психиатра и в последнее время вроде как «пошел на поправку».

— Значит, не пошел, — заметил Рей.

— Ты наш единственный человек в комплексе. Нам нужно, Рей, чтобы ты нашел способ подняться на четвертый этаж и прошел в пассаж «Рио-Гранде». Эта «Стрельба от первого лица» находится там, «Рио-Гранде» 4-312. Мы полагаем, именно там ублюдок устроил свою штаб-квартиру, и туда переключено все управление. Ты поднимешься и будешь ждать снаружи. Если все пройдет хорошо, возможно, ты нам и не понадобишься. Если же дела будут плохи, тебе придется ворваться туда и быстро замочить этого парня и всех, кто вместе с ним. Извини, не могу тебе достать ни бронежилет, ни оружие. Вообще-то ты можешь никуда не идти, но, с другой стороны, если во всей Америке кто-то и способен это сделать, то только ты.

«Да, я, — подумал Рей. — Всегда я. Я, воин. Я, герой. Я, морпех. Я, снайпер».

— Крус, почему молчишь? — встревожился Мемфис. — У тебя все в порядке?

— Уже в пути, — ответил Рей.

— Послушай, — сказал Мемфис, — я все понимаю. Тебе казалось, что война осталась в прошлом, однако это все никуда не делось, и даже дома тебя по-прежнему пытаются убить. У тебя очаровательная невеста, куча заманчивых предложений насчет работы, будущее видится в розовом свете, и тут появляются эти уроды с автоматами. Сожалею, но так уж получилось.

«Держись подальше от слова на букву «п», — напомнил себе Крус. — В этом мире нет никаких «почему». Есть только «есть», а именно, то, что нужно делать дальше, и это нужно сделать. Отец без раздумий пошел бы на это, и если бы его убили в самую последнюю секунду, его смерть не была бы омрачена пустыми сожалениями. Нет никаких «почему», есть только «есть».

— Крус, ты сделаешь это?

— Я пропустил время послеобеденного сна, — усмехнулся Рей, — но, похоже, мне придется провести без него еще один день.

— Крус, когда все это закончится, я куплю тебе целый магазин матрацев, и ты сможешь спать целый день напролет.

— Ловлю тебя на слове, — сказал Крус.

Он устало поднялся на ноги.

— Не знаю, куда ты собираешься идти, — сказала Лавелва, — но я иду с тобой.

Некоторые вещи не оправдали своих надежд. В частности, видеокамеры на автоматах. Время от времени, как, например, при казни заложников, они предлагали кое-что очень интересное. Но по большей части видеокамеры просто отслеживали случайные перемещения дул автоматов в руках боевиков, причем скорость движения приводила к тому, что изображение становилось полностью абстрактным, а его информативность уменьшалась до нуля. Эндрю довольно быстро перестал наблюдать за этими камерами. Они чем-то напоминали лавовые лампы[47] на стене: очень мило, когда выпьешь или наширяешься, но в остальном совершенно бесполезно.

Эндрю сидел в кресле в своем командном пункте в служебном помещении магазина «Стрельба от первого лица» перед целой стеной таких абстрактных бестолковых изображений. На другой стене, что было гораздо важнее, выводились изображения с камер видеонаблюдения. Они, по крайней мере, позволяли отслеживать развитие событий. Например, с помощью камер, установленных у наружных выходов, Эндрю видел, что мрачные ниндзя в черном из отрядов специального назначения отошли назад или по крайней мере скрылись из виду, и теперь у всех дверей выстроились вереницы автобусов. В соответствии с инструкциями Эндрю водители всех автобусов открыли двери и вышли на улицу, встав впереди с поднятыми руками, без курток, чтобы продемонстрировать свой безоружный статус.

Хо-хо, еще один день в офисе.[48] Все шло прекрасно.

На большом мониторе, на который выводились данные ССИКУ, полученные программой МЕМТАК-6.2, ничего не было. Все, что должно было быть заперто, оставалось запертым, все, что должно было быть открыто, оставалось открытым.

— Что происходит с номером шесть? — вдруг встревоженно спросил имам.

— Я ничего…

— Он неподвижен. Лежит на полу. Что с ним случилось?

Эндрю посмотрел на шестой монитор на стене, куда выводились изображения с видеокамер на автоматах. Ему потребовалось какое-то время, чтобы разобраться в том, что он увидел, но затем он сообразил, что изображение перевернуто набок. Вывернув голову, чтобы найти правильный ракурс, Эндрю разглядел, что это нечто, снятое с уровня пола, то есть не пол, не коридор, ничего, содержащего информацию, но при внимательном рассмотрении это оказался нижний фут стены под витриной какого-то магазина, на уровне пола.

— Автомат лежит на полу, — сказал Эндрю. — Похоже, парень просто бросил его и отправился за мороженым. Или, быть может, камера оторвалась от дула в какой-то переделке и упала набок на пол. Сам парень этого не заметит. Он даже не знает о том, что она там.

— Или его убили, а автомат положили на пол, и он просто лежит, ничего не показывая.

— Вызови его, — распорядился Эндрю.

Имам заговорил по-сомалийски:

— Номер шесть, Хамад, ты меня слышишь? Хамад! Кто-нибудь видел Хамада?

Выслушав ответы, он доложил:

— Хамад отправился на второй этаж вместе с Фейсалом.

— Какой это монитор?

— Номер восемь.

Эндрю перевел взгляд на восьмой монитор. Гм, похоже, тут все было в порядке — мельтешение и дрожь дула, увлекающего за собой видеокамеру.

— Асад! Где Асад? — продолжал имам. — Я час назад отправил его за детьми. Где Асад?

Асад был под номером четыре. Эндрю и имам уставились на монитор, и какое-то время на нем не было ничего определенного, те же самые дрожь и мельтешение. Но затем изображение стабилизировалось. Камера нацелилась вместе с автоматом на дверь. Потом она поднялась к потолку, слева появилась чья-то рука, крепко насадившая на дуло какой-то большой предмет неправильной формы.

Эндрю едва сдержал смешок. Этот предмет был похож на картофелину.

После чего дуло опустилось и снова навелось на дверь, остановившись чуть выше запора, управляемого компьютером. Дуло дернулось, предмет неправильной формы — это действительно была картофелина! — растворился в облаке мельчайших брызг, и запорная скоба вылетела из дверного косяка, освобождая замок. Гм, любопытно. Стрелявший знал, что стрелять надо не в сам замок, стальной и неуязвимый, а в косяк, который был сделан из дерева и не мог устоять перед кинетической энергией стремительной пули. Этот тип — он что, профессионал? Все это напомнило Эндрю то мгновение, когда Грязный Гарри прыгает на крышу школьного автобуса с железнодорожного моста, приводя Скорпиона в бешенство.[49]

На мониторе дуло опустилось на пол, показывая кроссовки «Нью бэленс», и Эндрю понял, что их владелец прошел в дверь, которую только что вышиб, и начал подниматься по каменной лестнице.

Внезапно все это приобрело смысл. Кто-то охотится за боевиками. Какой-то партизан бесшумно расправился с Асадом, завладел его автоматом, после чего смастерил из картошки импровизированный глушитель — это было прямиком из «Боевого наставления морской пехоты», инвентарный номер МК-118-341: «Способы изготовления глушителей из подручных средств». И вот теперь этот человек расчистил себе путь на запертую лестницу и поднимается наверх, то есть к нему, к Эндрю. Кто это, Бронсон, молодой Иствуд, Брюс Уиллис?[50] Или же это просто какой-нибудь неуклюжий пожиратель гамбургеров, который в нарушение внутреннего закона торгового центра пронес оружие и теперь ведет войну в одиночку?

Нет. Этот человек знал, как выбить замок; он профессионал. Может быть, «Дельта», «Морские котики» или толковый парень из группы специального назначения ФБР.

На такое развитие событий Эндрю никак не рассчитывал, однако вместо страха он испытал возбуждение. Это уже становится действительно интересно. О, в итоговом документе все будет просто классно. Каждому повествованию нужен трагический герой; таким героем станет этот тип. Это также дополнит повествование новой сюжетной линией. Эндрю ощутил прилив адреналина.

Он сообразил, что на огромной карте памяти где-нибудь должны быть зафиксированы те моменты, когда этот таинственный человек расправляется с Асадом, Фейсалом, Хамадом и со всеми теми, с кем он уже успел расправиться. И еще Эндрю понял, что теперь охотник несет с собой автомат, не догадываясь, что под стволом закреплена видеокамера.

Подойдя к экрану системы комплекса, Эндрю выбрал в меню управление лифтами и включил все лифты.

— Скажи Махиру, чтобы он направил двух человек на четвертый этаж. Пусть они поднимутся на лифте и займут позицию в магазине напротив нас. Скоро к ним пожалуют гости.

— О, — добавил он, — в игре это будет смотреться просто классно!

— Вот оно, решающее мгновение, — сказал мистер Ренфроу.

Он и полковник Обоба стояли в штабном автобусе и смотрели прямую трансляцию по каналу Эн-би-си. На экране трое парней Каафи бежали по трапу самолета компании «Эр-Сауди». В каждом их движении сквозила бесконечная радость. Еще два часа назад эти трое молодых ребят не сомневались, что ближайшие десять лет проведут в жуткой, грязной западной тюрьме; а теперь они могли мечтать и строить планы на будущее, вдыхать свободу и предвкушать прикосновение к женской плоти, гордиться тем, что они выполнили волю Аллаха, и принимать поздравления от имамов и собратьев по вере. Возможно, со временем им представится еще одна возможность нанести удар по неверным, неся смерть и отмщение за жестокое убийство Святого воина.

— Ты молодец, — сказал мистер Ренфроу.

— Это ты молодец, — поправил полковник.

— Мы оба молодцы, — заключил мистер Ренфроу. — А теперь смотри, мир, мы идем!

— Меньше чем через полчаса самолет покинет американское воздушное пространство, и уже ничто не сможет помешать этим ребятам вернуться домой, к свободе. Наши военные ни за что не станут сбивать самолет, а саудовские пилоты не подчинятся приказу развернуться назад. Заложники будут освобождены, братья Каафи окажутся в Йемене и вскоре переправятся в Могадишо, и тогда, пожалуй, я предоставлю своему доброму другу Майку Джефферсону возможность зачистить комплекс, он у нас так любит все эти «бух-бух». Он сможет войти в торговый центр и вступить в перестрелку с боевиками. Тем самым зло будет наказано, мои руки останутся чистыми, и, как ты верно сказал: смотри, мир, мы идем.

— Полковник, тебе пора дать эксклюзивное интервью Эй-би-си. Это единственный общенациональный канал, на котором ты еще не засветился. Да, и «Фокс-ньюс»…

— «Фокс» меня терпеть не может.

— Однако сегодня и он будет пресмыкаться перед полковником Обобой.

— Ну хорошо, давай…

Но словно в кошмарном сне кто-то стоял между ним и дверью, за которой ждала съемочная группа Эй-би-си, с софитами, телекамерами и хлещущей через край любовью.

Это был Уилл Кемп, горячая голова из ФБР.

— Я полагал, его здесь нет, он занят расследованием, — пробормотал полковник вполголоса своему помощнику, однако как только Кемп оказался в зоне слышимости, он натянул на себя свою личину мудрого, хладнокровного политика и сказал: — Уилл, должен сказать, ваши люди необыкновенно быстро и эффективно установили личность Эндрю Никса, и как только все заложники покинут комплекс и мы войдем внутрь, это поможет нам завалить маленького мерзавца.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Кемп.

— Я обязательно доложу директору, как хорошо поработали вы и ваша команда, особенно если учесть то, какой груз ответственности на вас давил. Не сомневаюсь, директор останется доволен, и вам это зачтется сполна.

— Да, сэр, — сказал Кемп, — прошу прощения, но я хотел бы обсудить кое-что другое.

— Уилл, я сейчас направляюсь к журналистам. Занятие не из приятных, но, к сожалению, в нашей работе от него никуда не деться.

— Да, сэр, если позволите, я буду краток.

— Конечно, Уилл, выкладывайте, что у вас там. Но, пожалуйста, в двух словах.

— Сэр, я все думаю, разумно ли было отводить спецназ так далеко от комплекса. Меня тревожит, правильно ли мы поступили, предоставив тем, кто находится в торговом центре, такую свободу действий. Я хочу сказать, что, если они начнут расстреливать заложников, нам придется потратить пять или шесть минут, чтобы нанести ответный удар, и за это время они успеют многих убить. Согласно нашим данным, у боевиков по крайней мере десять тысяч патронов и шестнадцать скорострельных автоматов.

— Уилл, знаете, меня это тоже беспокоит. Ужасно беспокоит. Но все дело в том, что в такой ситуации приходится идти на риск. И я решил на него пойти. Я уверен в том, что мусульмане останутся удовлетворены своей пропагандистской победой, какой бы пустой она ни была. Я хочу сказать, что нам, по сути, приходится иметь дело с мышлением тринадцатого столетия, и внимание этих людей легко чем-то отвлечь. Слава, которая ожидает их в этой жизни, надежда стать героями в глазах своих братьев по вере — для них это значит очень много.

— Сэр, меня беспокоят не они. В первую очередь меня тревожит этот проклятый белый парень с его безумным нигилизмом и жаждой крови, влюбленный в Эрика Харриса и Сына Хи Чо, от него можно ожидать все что угодно, то есть абсолютно. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы у нас имелся снайпер, готовый всадить пулю в его голову.

— Уилл, ваша тревога оправдана и вызывает восхищение. Но я опасаюсь, что, если мы сейчас вернем спецназ на позиции и разрешим снайперам на крыше пробить стекло, это подтолкнет боевиков к решительным действиям. Так что, по моему разумению, нам нужно сохранять спокойствие еще какое-то время. После чего мы спустим спецназ с привязи и хорошенько проучим этого юнца.

Развернувшись, полковник натянул на лицо широкую улыбку и вышел к телекамерам Эй-би-си.

Они медленно карабкались вверх по стальным ступеням в темной лестничной шахте со второго этажа на третий. Крус двигался впереди, крепкая девчонка Лавелва следовала за ним.

— Сэр! — окликнула она.

— Зови меня Реем. Никакой я тебе не сэр.

— Это пулемет? Я еще ни разу не стреляла из пулемета.

Она сжимала «АК-74», отобранный у боевика, которого Лавелва оглушила клюшкой номер восемь, а Рей добил штык-ножом. Крус вдруг осознал, что его напарница не знает о российском автомате ничего, помимо того, что видела в кино, однако все равно идет вместе с ним.

— Нет, это не пулемет. Так, сейчас я тебя научу, как им пользоваться.

Они присели на корточки, и Рей заговорил шепотом:

— Итак, эта штуковина стреляет с такой скоростью, с какой нажимаешь на спусковой крючок. Автоматического огня нет. Тридцать выстрелов. Но сначала ее нужно зарядить, снять с предохранителя, поставить на боевой взвод, и еще неплохо будет прицелиться.

Нажав на защелку, он отъединил магазин.

— Вот эта похожая на банан штука заполнена патронами. Ты знаешь, что такое патрон?

— Это пуля?

— Ну, приблизительно. Смотри, патроны видны, они удерживаются губками магазина.

— Какие они маленькие.

— Да, они маленькие. Но летят они быстро, ударяют сильно и наносят очень серьезные повреждения. Итак, для того, чтобы зарядить автомат, нужно вставить магазин патронами вверх, так, чтобы пули были направлены в сторону ствола. Смотри, как я это сделаю. Представь, будто это что-то вроде дверной петли. Нужно вставить выступ в передней части магазина в отверстие приемника. Видишь?

Рей показал несколько раз. Затем девушка взяла магазин и стройное, худое, чуть ли не игрушечное оружие и, подражая своему учителю, в конце концов вставила передний выступ магазина в отверстие приемника.

— Хорошо. Теперь, когда он вставлен, осталось довести его назад или вверх до конца. Вот так, совершенно верно, доводи его; видишь, как он встает на место? А теперь приложи небольшое усилие, надави на него, пока…

Раздался щелчок защелки.

— Отлично, теперь переверни автомат.

Лавелва послушно сделала то, что он сказал.

— Видишь этот рычаг — стальную полоску на правой стороне ствольной коробки? Видишь, как она поднимается вверх и перекрывает вот эту прорезь?

— Вижу.

— Это предохранитель. В таком положении автомат нельзя перезарядить, из него нельзя выстрелить. Предохранитель блокирует затвор. Видишь? — Рей сдвинул затвор на дюйм назад, пока тот не наткнулся на препятствие в виде рычага предохранителя и не остановился. — Готов поспорить, дальше ты сама догадаешься, что нужно сделать.

— Нужно сдвинуть предохранитель вниз.

— Совершенно верно.

Большим пальцем Лавелва провернула длинный рычажок вниз, так, что тот перестал преграждать путь затвору.

— А теперь нужно зарядить автомат — отвести затвор назад, позволяя патрону подняться в патронник.

— Хорошо, — сказала девушка.

Она перехватила автомат так, чтобы держать его более уверенно, упирая прикладом в бедро и поддерживая напряженным локтем.

— А теперь видишь вот эту рукоятку или зубец? — спросил Рей, указывая на рукоятку затвора.

— Вижу.

— Отведи ее до упора назад и отпусти.

Лавелва с трудом отвела затвор назад, преодолевая усилие возвратной пружины, после чего тот сам устремился вперед, загоняя перед собой в патронник патрон калибра 5,45 мм.

— Отлично, теперь ты готова к рок-н-роллу. Автомат будет стрелять каждый раз, как ты нажмешь на спусковой крючок. Ты знаешь, как стрелять, это как в кино. Только не держи его боком. Смотри вдоль верха, совмести прорезь прицела с мушкой, наведи на цель, следи за мушкой и нажимай на спуск, только не дергай.

Рей вспомнил, как водил Молли в тир. Молли храбро старалась. Она притворялась, что хочет научиться стрелять. Усиленно делала вид, что ей это интересно.

— А мне не будет больно? — спросила Молли.

— Не будет, если ты все сделаешь правильно. Я тебе покажу, как это делается.

Он усадил ее, повозился с ее запястьем, рукой и плечом, совместил голову с осью ствола, посмотрел в прицел, поправил мешочек с песком.

— Хорошо, о чем ты думаешь?

— О том, что у нас будет на ужин.

Рей рассмеялся.

— Ты безнадежна.

— Вовсе нет. Я полна надежд. Я надеюсь, что скоро все это кончится.

Так оно и произошло. Они вышли из тира и отправились ужинать. Весь вечер прошел в веселье и смехе. И вот сейчас Рей гадал, вернется ли он когда-нибудь к этому простому мирному общению с любимой женщиной. Неужели это что-то из ряда вон выходящее? Похоже, весь мир как-то с этим справляется…

Они с Лавелвой добрались до конца лестницы.

— Итак, дальше начинается вражеская территория, — сказал Рей. — Я открою дверь выстрелом, как уже делал, и прыгну в коридор. Низко пригибаясь. Мы проверим налево, проверим направо. Затем я перебегу через коридор и буду прикрывать тебя. После чего пройдем в магазин, он в семидесяти пяти футах по левой стороне.

— Нет, — вдруг сказала Лавелва. — Не делай этого.

— Что?

— Тебя убьют.

— О чем это ты?

— Тебя ждут.

— Никто даже не знает, что я здесь.

— Нет, он знает. Этот парень — он знает.

— Лавелва, что ты говоришь?

— Разве ты не видишь? Это же игра.

— Я ничего не…

— Это игра. Тот парень превратил весь этот комплекс в свою гигантскую игру. Ты сказал, он заправляет «Стрельбой от первого лица»? Я там бывала. Все эти чокнутые ублюдки с отсутствующим взглядом, черные, белые, желтые, неважно, они помешаны на том, чтобы убивать и взрывать все к чертям. Для них это все настолько реально, что они забывают о том, что сидят в торговом центре, окруженные магазинами женского нижнего белья. А этот парень повелевает всем этим. И что делает повелитель? Расширяет свои владения, правильно?

— Да, он псих, но почему ты…

— Я тоже играю в игры, — перебила его Лавелва.

— Мы теряем время.

— Тебя убьют, и ты больше не будешь терять время. Послушай меня. Я много играю в компьютерные игры. И мне нравится забывать о том, кто я такая. Я не хочу быть бедной девчонкой без стабильной работы и без перспектив в жизни, один брат которой убит, а второй укладывает ковровые покрытия. Я хочу быть Алекс в «Чародеях дворца Уэйверли», и я постоянно пытаюсь пройти через лабиринт, понимаешь? Мне нравится этот сюжет. Я не люблю мальчишечье дерьмо, где только взрывают и убивают, но я люблю девчачье вроде чародейки Алекс. И поэтому мне известно главное правило любой игры. С первой попытки пройти уровень невозможно.

— Что?

— Так построены все игры. Одни доходят до этого быстро, другие так никогда это не понимают. Но всегда есть другой путь. Всегда. И только так и можно победить. Ты ищешь, ищешь и ищешь, и в конце концов находишь другой путь, потому что, если пойти первым же путем, который ты нашел, тебя обязательно кокнут.

Рей задумчиво посмотрел на нее.

— Рей, пожалуйста, послушай меня, — взмолилась девушка. — Я тебе точно говорю: за этой дверью смерть, это абсолютно точно.

От 19 часов 35 минут

до 19 часов 55 минут

— Наконец-то, брат мой, — сказал имам.

Он плакал. Его глубоко тронули кадры того, как трое молодых бойцов в оранжевых тюремных костюмах бегом поднимаются по трапу в самолет, и вот они уже на борту, и за ними герметично закрылась дверь. Самолет вырулил к началу взлетно-посадочной полосы, затем с ревом поднялся в воздух. Подобный триумф невозможно было представить.

Имам посмотрел на Эндрю. Парень был озарен отсветом экрана телевизора. Он был достаточно привлекателен, в западном духе: светлые короткие волосы, нос, похожий на маленький лыжный трамплин, толстовка, голубые джинсы, ботинки на шнуровке, бейсболка, развернутая козырьком назад. Его лицо было начисто лишено выражения. Он не проронил ни слезинки. Освобождение трех героев не произвело на него никакого впечатления. Он нисколько не радовался успеху своего великого начинания, подобного которому не совершил ни один борец за веру, включая самого Святого воина, принявшего мученическую смерть Усаму.

Эндрю действительно удалось освободить трех заключенных из американской тюрьмы. Наивные, недалекие, невинные братья Каафи вошли в банк на следующий день после гибели Усамы, вооруженные пневматическими пистолетами, и в порыве исламского рвения попытались ограбить его, чтобы тем самым внести свой вклад в общее дело. Вероятно, это было глупейшее ограбление банка в истории, скорее фарс, чем настоящее преступление, поскольку безмозглые тупицы даже не потрудились закрыть оранжевые кольца на дулах своих пистолетов, говорящие о том, что оружие не является боевым. Их без труда задержал улыбающийся 63-летний охранник.

Но прокурору почему-то захотелось оторваться по полной, и после судебного процесса, продолжавшегося полгода, братья отправилась за решетку с максимальными сроками. А в тюрьме хрупкость, нежность, красота и изящество молодых сомалийцев обусловили то, что их ежедневно изуверски насиловали американские подонки. Имам не в силах был это терпеть. Страдания братьев по вере причиняли ему невыносимую боль. И вот теперь ребята на свободе, и все благодаря неверующему американцу с сомнительными жизненными принципами по имени Эндрю.

— Мы такие гаденькие, — наконец равнодушно произнес Эндрю.

— Эндрю, — спросил имам, — я должен знать почему? Тебя не ожидают в раю девственницы — только ничто, пустота, согласно твоим же собственным верованиям. Если загробной жизни нет, эта жизнь для тебя не может иметь смысла. Но я не могу такое принять. Пожалуйста, в это мгновение величия открой мне свои мотивы.

Эндрю даже не потрудился ответить на этот страстный призыв взглядом в глаза. Очевидно, его мало интересовало слово на букву «п» — почему. Этот вопрос задавали ему тысячу раз, учителя, полицейские, университетские профессора, мозговеды, адвокаты, родители, мимолетные подружки, все и каждый. Сам он предпочитал не забивать себе этим голову. Для его слуха это была набившая оскомину мелодия, нудным фоном звучащая у него в голове. Он пожал плечами.

— Ну, во-первых, я сделал это, потому что все вас ненавидят. Это так клево. Мне нравится, как вы подпитываетесь собственной ненавистью, которая делает вас упорнее и сильнее, укрепляет вашу веру, хотя для меня в ней нет никакого смысла, твою мать.

На самом деле Эндрю было наплевать на придурков Каафи. Такие кретины изначально обречены, и рациональное функционирование естественного отбора обусловило их выбраковку из стада, ну а то, что ночами вытворяли с их задницами в тюремных джунглях сокамерники, нисколько его не волновало. Сострадание не значилось в списке его душевных качеств; больше того, он находил забавным то, что смазливые, нежные молодые сомалийцы подвергались групповому насилию. На самом деле все это освобождение заключенных было затеяно только ради того, чтобы потянуть время, выиграть часа три, дать возможность средствам массовой информации занять свои места, и тогда заключительный акт будет разыгрываться в лучшее эфирное время на глазах у всего земного шара.

Он задумался на мгновение — а тем временем величественный лайнер подрулил к концу взлетно-посадочной полосы и развернулся, ориентируясь вдоль длинной ленты бетона, — и наконец занялся той головоломкой, которую представлял собой Эндрю Никс.

Идеи, отвлеченные понятия, устремления, побудительные причины — все это оставалось для него туманным. Он не понимал, что такое государство, нация, его нисколько не волновали «американские интересы», а правительство для него являлось лишь некой сущностью, которая не позволила кадрам убийства Усамы попасть в выпуски теленовостей.

Игра для него была всем. Она стояла на первом месте. Игра предлагала структурные рамки, набор правил, нарастающую литанию удовлетворенных ожиданий, уровень за уровнем, и так до кульминации, и в ней заключался весь смысл. Неужели этого так никто и не понял? Ну же, козлы, я хочу увидеть кульминацию, кадры убийства, когда боец «Морских котиков» всаживает два куска свинца, летящих со скоростью три тысячи футов в секунду, в известную всему миру рожу Главного террориста, и тот судорожно дергается назад в моментально возникшем облаке плазмы и мозгового вещества. Я хочу увидеть его закатывающиеся глаза, превращающиеся в одни белки, за долю секунды до того, как у него подгибаются колени, и он успевает увидеть собственные мозги, украсившие стены и потолок. Но нет. Мы вдруг стали такими деликатными. Вы нарушили правила игры. Вы закрутили величайший сюжет со времен Второй мировой войны, потребовали нашего внимания, а, когда наступила кульминация, вы жеманно отвели глаза, козлы. Вы — долбаные онанисты. Вы нарушили правила игры.

Ну как он мог сказать имаму: «Эй, чувак, я только что преобразовал торговый центр «Америка» в величайшую многоуровневую интернет-игру. Она будет поддерживать одновременно тысячи игроков, которые смогут действовать заодно, но также и друг против друга, воспроизводя полномасштабные боевые действия в реальном месте. Игроки смогут быть мною или героем-спецназовцем, который меня заваливает, и я готов поспорить, что поразительно большое количество предпочтет сыграть за меня. Я создаю сцены для новой игры. Вместо того, чтобы использовать сгенерированные компьютером образы и звуки, я стану первым, кто задействует картинки и звуки реальной кровавой бойни, происходящей в реальном месте и в реальном времени, с реальными действующими лицами, настоящей жизнью и смертью. Какие сюжеты! Чудодейственные ошибки, бесстрашные мамаши, педики-официанты, ценою собственной жизни спасающие клиентов, подростки-убийцы, целеустремленный, хотя и безнадежно помешанный имам, Махир, убивший Санта-Клауса, — ничего лучше не может и быть!

Уверен, что это обеспечит реализм, отсутствующий в других играх и в моем мире, единственном, до которого мне есть дело, единственном, в котором я преуспел, единственном, где я нашел уважение, преданность, любовь и свой идеал, а именно, бессмертие. Нет, речь идет о чем-то большем: это божественность. И они это поймут, поколения игроков, которые впитают созданную мной культуру, станут ее героями и злодеями. Итак — неужели я сумасшедший? Все это есть на диске. Лучшая в истории стрельба от первого лица. Переправь этот диск в «Викиликс», и мир будет потрясен. Стрельба от первого лица как произведение искусства, подобное «Одиссее» или «Войне и миру». У меня не только хватило воображения все задумать, я нашел волю это осуществить. А мне нет еще и двадцати пяти».

Однако имаму ни за что не понять тот парадокс, что, если искусство является созиданием, оно также должно быть и разрушением. Поэтому Эндрю решил остановиться на отговорке, которая удовлетворяла большинство людей и в которую отчасти даже верил он сам.

— Я с детства любил все ломать, — сказал он, не столько чтобы что-либо объяснить, сколько чтобы просто положить конец разговору. — Это такое же человеческое устремление, как похоть, алчность или страх. Ты только задумайся. Определенная крохотная часть человечества испокон веку испытывает жажду уничтожения, настолько глубокую и непреодолимую, что, должно быть, это обусловлено где-то на хромосомном уровне. Ген разрушения. ДНК теории анархизма. Может быть, Аллах, а может быть, Великий волшебник из страны Оз, не знаю, кто там на самом деле прячется за занавесом, он в каждом поколении бросает несколько семян, из которых вырастаем мы, прирожденные крушители всего и вся, потому что он знает, что кто-то должен разнести к черту весь этот мусор, чтобы кто-то другой смог начать сначала и отстроить все заново, найдя себе занятие на понедельник. Ибо в противном случае чем бы мы занимались весь день напролет, год за годом? Изготавливали часы с кукушкой?[51]

Имам, разумеется, не уловил намек ни на «Волшебника из страны Оз», ни на классную фразу Уэллса из «Третьего человека», однако общий смысл он понял.

— Я полагаю, — сказал он, — Аллах к тебе прикоснулся. Он просто забыл шепнуть свое имя тебе на ухо.

— Вот видишь, — усмехнулся Эндрю, — все совершают ошибки.

В этот же день,

несколькими часами раньше

Грузовик въехал в подземный грузовой терминал пассажа «Рио-Гранде» в половине двенадцатого дня, и Эндрю уже был на месте, чтобы встретить его. Как обычно, здесь было пустынно, поскольку все поставки, которые поддерживали жизнь торгового центра «Америка», даже в «черную пятницу» происходили после полудня, в промежутке между утренним и вечерним наплывами покупателей.

Эндрю проследил, как они выбираются из кузова, двенадцать сомалийских парней, затравленно озирающихся по сторонам, в дешевой одежде, пакистанских копиях фирменных джинсов, малайзийских клонах модных курток и китайских кроссовках. Несомненно, ребята были потрясены увиденным, хотя это был всего-навсего просторный склад, расположенный в полутемном подвале комплекса, вдалеке от потребительского блеска самого торгового центра. Рявкнув приказания, имам быстро согнал их в грузовой лифт, на котором все четырнадцать, зажатые в тесной кабине, поднялись на четвертый этаж и попали в другой погруженный в полумрак коридор, проходящий за магазинами, идущими вдоль пассажа «Рио-Гранде». Эндрю показывал дорогу, и где-то через сто футов он отпер электронный замок своего магазина, открыл дверь и провел всех на склад. Предварительно он старательно расчистил помещение, так что места хватило всем. Больше того, воинов ислама ждали шесть больших упаковок жареных цыплят и холодильник, полный банок кока-колы, а те, даже самый старший из них по имени Махир, пребывали в каком-то зачарованном тумане, не в силах разобраться в том, где они находятся, каким будет их задание, какая судьба их ждет впереди. Им сказали, что операция завершится мученической смертью, и никто не сомневался в том, что до конца дня окажется на небесах, но еще до того, как попасть на небеса, послужит вере более славно, чем это сделали Мохаммед Атта[52] и девятнадцать героев 11 сентября, что он насладится всеми до последней секундами предстоящего, и что задача его заключается в том, чтобы повиноваться Аллаху, представленному здесь волей имама. Их не волновало, кто этот белый парень; главным были цыплята, и ребята нашли их восхитительными, как и кока-колу, хотя один из них поинтересовался вслух, по-сомалийски, есть ли здесь диетическая кола, и, казалось, разочаровался, обнаружив, что ее нет.

Имам предложил всем отдохнуть. Он знал, что дорога получилась долгой и утомительной. Еще его беспокоило то, что, поскольку у него самого руки не будут обагрены кровью неверных, путь в рай ему еще не гарантирован. Эти тревожные мысли превратили имама в хронического онаниста (три раза только за одну прошлую ночь!), при том он еще втайне прикладывался к бутылке и изредка пользовался услугами шлюх.

Поддерживали его не вера в Аллаха и не любовь к погибшему Усаме, а вера в Эндрю. Эндрю все знал, все предусмотрел, был спокоен, решителен, добр, справедлив, пристоен, он относился с уважением к железным догмам исламской культуры, в особенности в том, что касалось неверных, несмотря на то, что сам был неверным. Однако на это обстоятельство можно было закрыть глаза: такой одаренный парень, такой преданный воин. Имам любил Эндрю так, что это граничило с неприличием, хотя, разумеется, он не был извращенцем — в священном тексте совершенно недвусмысленно говорится о судьбе мужчин, любящих других мужчин, — однако теперь он по крайней мере понимал, как такое возможно. Он любил Эндрю так же, как арабские вожди много десятилетий назад в ту великую войну любили Лоуренса Аравийского,[53] принимая помощь от неверного, поскольку сознавали, что в сердце своем этот белый человек является бедуином.

Замысел Эндрю заключался в том, чтобы чем-нибудь занять ребят в течение этих последних нескольких часов, оградив от серьезных вопросов о судьбе, долге и вере. Сейчас, так поздно, когда до цели уже оставалось совсем близко, думать слишком много было ни к чему. Посему Эндрю поручил троим парням под строгим присмотром имама притащить одиннадцать жестяных ящиков с советскими патронами 5,45х39, вскрыть их ножом, вытащить боеприпасы из промасленных картонных коробок, после чего все принялись снаряжать оранжевые магазины. Работа была не из простых, и ребятам она не нравилась. Однако Махир, самый старший, сурово погонял лентяев, заставляя их не отлынивать, хотя пальцы вскоре заболели и онемели, запихивая патроны в узкие щели магазинов, через острые края, обдирающие и даже разрезающие кожу, преодолевая сопротивление пружины, которое возрастало по мере того, как изогнутый оранжевый рожок заполнялся все больше и больше. Естественно, всем уже приходилось прежде снаряжать магазины «калашей», но только не в таком количестве. Обыкновенно ребята носили с собой по два-три магазина, и если только не разгорался очередной конфликт, магазины оставались нетронутыми в подсумках по нескольку дней, а то и недель. И вот теперь им внезапно пришлось снарядить каждому сразу по двадцать магазинов, и обязанность эта была не из приятных, даже несмотря на то, что она предвещала радость убийства и великую славу. Затем, чтобы хоть как-то скрасить уныние, Салим рассказал про то, как его козу сбил грузовик, и он содрал с водителя втридорога. Изюминка: это была чужая коза!

На протяжении всего этого не было сказано ни слова о планах. Предстоящие реалии оставались такими же туманными, как и прежде. А время шло. Наконец часов около двух, когда последний магазин был забит доверху, все ребята убедились в том, что кроссовки у них крепко зашнурованы, после чего по очереди навестили ведро в маленькой каморке слева и сделали ему щедрое подношение, когда были снова произнесены молитвы, наконец настало время.

Имам попросил ребят разделиться по своему желанию на пары, и тут возникли кое-какие непредвиденные трудности, поскольку Ашкира разозлило то, что Салим уже объединился с Асадом. Для Ургаса мысль провести последние часы своей земной жизни в паре с Ашкиром оказалась просто невыносимой, но в конце концов Махир взял Ашкира своим собственным напарником, после чего Ургасу осталось только скорешиться с Мадино, которого он по крайней мере не презирал, хотя у него и не было с ним ничего общего.

Когда с этим было покончено, имам прошел по ребятам, раздавая платки, которые он приказал повязать на шеи, но спрятать под воротники рубашек, чтобы можно было достать их, когда придет время действовать, и тем самым облегчить задачу распознания своих в толпе. Также имам раздал рации с наушниками и микрофонами у горла, посредством которых ему предстояло направлять своих людей во время операции.

Затем имам предложил всем сесть. Он кивнул Эндрю, тот выдвинул грифельную доску и развернул ее, открывая схему. Самые сообразительные сразу же узнали разрез того самого сооружения, где они находились, увиденный сверху вниз. Комплекс имел в плане вид кособокого пятиугольника, две нижние стороны которого были слегка вогнутыми внутрь. Середина этого странного сооружения, похоже, была свободной, хотя ее пересекала сеть проходов, а по всем углам находились большие квадраты, подписанные незнакомыми английскими названиями, которые кое-кто из ребят разобрал как «Нордстром», «Сирс», «Мейси» и «Блумингдейл».[54] Четыре широких прохода, почему-то названных «Колорадо», «Рио-Гранде», «Миссисипи» и «Гудзоном», вели от внешнего периметра к центру.

Имам заговорил по-сомалийски:

— Сегодня, мои братья-паломники, тот день, когда мы нанесем удар по западному зверю в его логове. Через несколько кратких минут я вас отпущу. Вы, воины веры, будете вооружены автоматами, пистолетами, ножами, и вам предстоит здесь убивать, крушить и разорять, как это предписывает священный текст. Сегодня ночью вы уже будете отдыхать на небесах, мои братья, окруженные вниманием очаровательных девственниц, которые будут вечно ублажать вас вином, финиками и плотскими наслаждениями. Позвольте показать вам путь к славе.

Но сперва я должен вас предупредить. До сих пор мы оберегали вас от соблазнов Запада. Вы были отобраны за вашу чистоту, невинность и преданность вере. Двинувшись вперед, вы увидите диковинные вещи, которые могла породить только загнивающая цивилизация, одежду, игрушки и еду, а также прочие пустые, но яркие безделушки. Вы должны быть сильными. Вы должны устоять перед искушениями. Сегодня день священного джихада, а не праздного веселья! Более того, вы не должны соблазняться бесстыдной плотью Запада. Вы увидите ее повсюду, и своей лживой распущенностью она уничтожила многих истинно верующих. Я выбрал вас, потому что вы крепки духом и сердцем. Вы сможете смотреть на эту грязь и плеваться с отвращением. Вы не пошатнетесь, не дрогнете, не уступите соблазну, не забудете свой долг.

А долг ваш заключается в следующем. Не привлекая к себе внимания, вы пройдете к лифтам, указанным на схеме. Никто не увидит ваши автоматы, спрятанные под одеждой. Наушники в Америке — обычное дело, и неверные примут их за сотовые телефоны, господствующие в их жизни. Все группы из двух человек спустятся в лифте на первый этаж. Оттуда каждая пара пройдет по коридорам, названным в честь рек, «Колорадо», «Миссисипи», «Гудзон» и «Рио-Гранде», — имам указал на пассажи, — и в назначенный час по моему сигналу Махир застрелит царя неверных, восседающего на троне вот здесь. Услышав звук выстрела, вы наденете платки на головы, крикнете: «Аллах акбар!», чтобы неверные знали, кто явился истреблять их в их собственном святилище, и откроете огонь, двигаясь по коридорам вот сюда.

Имам указал на запутанную сеть дорожек в середине.

— Это западная страна игрищ, заполненная нелепыми устройствами, позволяющими без риска насладиться скоростью. Вы погоните неверных сюда, убивая всех, кого посчитаете нужным, сгоняя их в страну игрищ, где все они столпятся и остановятся. Их будут встречать Махир и трое его помощников. Затем вы прикажете всем сесть на пол и будете их охранять.

Пройдет час, может быть, два, пока мы с моим другом будем выдвигать неверным требования, которые послужат нашему делу. Мы собираемся приказать им освободить трех наших братьев, несправедливо брошенных в тюрьму, чтобы и они тоже вернулись к славе, а Запад почувствовал нашу несгибаемую волю, узнал, что никакими решетками не удержать истинного воина веры.

Наконец дошел черед до автоматов.

Эндрю заранее проверил каждый, убедившись в том, что они действуют исправно, и сейчас уверенно раздал оружие ребятам. На молодых парней новенькие автоматы подействовали как стимулятор сексуального влечения к оружию. Они жадно толпились, горя желанием потрогать, подержать, погладить новый «калашников». Началась обычная оргия любви к оружию. Получив автомат, каждый парень с широко раскрытыми от восторга глазами передергивал затвор, нажимал на спусковой крючок, прикладывал приклад к плечу, смотрел в прорезь прицела. Кое-кто из самых молодых целился, издавал чавкающие звуки, подражающие автоматным очередям, обильно брызжа слюной, и показывал, как оружие дергается в режиме автоматической стрельбы, представляя, что истребляет евреев, или если тех по какой-то причине не было, то просто неверных, также заслуживающих смерти, но почему-то расправа над ними не приносила того упоительного восторга, который давало убийство евреев.

— Да, — сказал имам, — сейчас это игра, но скоро, мои молодые бесстрашные борцы за веру, все будет по-настоящему, как и кровь, которую вы прольете, в том числе, в мученичестве, и свою собственную, чтобы открыть перед собой врата в рай и заслужить любовь Аллаха.

— Аллах акбар! — крикнул кто-то, и остальные подхватили этот крик, так, что он усилился до тревожных пределов, поэтому Эндрю пришлось толкнуть локтем возбужденного имама, чтобы тот опомнился и приказал всем умолкнуть.

Ребята достали по одному плоскому оранжевому «банану» из подсумков на груди и умело вставили их в приемные отверстия, практически в идеальном синхронизме, как на учениях, и звуки двенадцати щелчков слились воедино. Для чьего-то слуха это показалось блаженной мелодией.

Наконец каждый из парней получил по просторной верхней одежде, дешевой шинели из синего габардина, когда-то давно сшитой для призывников чехословацкой армии, а теперь они оптом были закуплены Эндрю в магазине армейского снаряжения. Шинели были достаточно просторными, чтобы поглотить парней вместе с автоматами, плотно прижатыми к груди или вытянутыми вдоль бока, рука на пистолетной рукоятке. Ничто в их внешнем виде не выдавало смертоносную суть: молодые сомалийцы, все по-своему привлекательные, чем справедливо они гордятся, с высокими точеными скулами, шоколадной кожей, замечательной шевелюрой курчавых волос и яркими живыми глазами, все в одежде, неотличимой от одежды их сверстников, сомалийцев и кого бы то ни было еще, разбросанных по всему миру.

— Когда братья Каафи окажутся на свободе, — заключил имам, — настанет время убивать. Никто вам не помешает, поскольку все неверные — трусы. Они могут только сбрасывать бомбы и пускать ракеты, оставаясь вдалеке. У них нет мужества вступить в схватку лицом к лицу. Они не выносят вида крови, их пугают раны, которые может нанести пуля. Но вы, мои молодые львы, закаленные в боях. Изувеченная плоть неверных, реки пролитой вами крови, свернувшейся на полу, станут вашим подношением истинной вере, откроют вам дорогу к вечной славе. Вы отомстите за Усаму!

«Кто такой Усама?» — подумал Асад.

От 19 часов 55 минут

до 20 часов 01 минуты

— Из комплекса никаких известий? — спросил полковник Обоба, купаясь в отсветах телевизионного монитора, который рассеивал темноту штабного автобуса, снова и снова показывая кадры того, как братья Каафи поднимаются по трапу, как за ними закрываются двери, как самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу.

— Все тихо, сэр.

— Замечательно, — удовлетворенно произнес полковник.

Тут он ощутил рядом чье-то присутствие; это был мистер Ренфроу, неслышно приблизившийся к нему.

— Я уже давно не видел Джефферсона, — шепнул полковнику Ренфроу. — Я ему не доверяю. Возможно, он замыслил какое-то сумасшествие. Проверь-ка ты его.

— Скажите, где майор Джефферсон? — громко спросил полковник Обоба.

— Сэр, мы его не видели.

— Связист, немедленно дайте мне майора Джефферсона.

— Слушаюсь, сэр.

Надев наушники с микрофоном, полковник как раз успел услышать запрос по первому каналу:

— Вызываю всех, где майор Джефферсон? Майор Джефферсон, пожалуйста, немедленно отзовитесь.

Последовала зловещая тишина.

Полковник следил по монитору, как реактивный лайнер выполнил пируэт, разворачиваясь на взлетно-посадочной полосе.

— А, штаб, прошу прощения, докладывает Джефферсон.

— Майор, будьте добры, скажите, где вы находитесь? — строго спросил полковник.

— Сэр, я с командиром отряда спецназа из Мендота-Хейтс, пытаюсь уладить конфликт со спецназом из Розвилла по поводу ситуации с горячим кофе. Пустяки, я решил вас не беспокоить, но, если хотите, я сразу же вернусь в штаб, как только здесь разберусь, и обо всем вам доложу.

— Нет, нет, занимайтесь своим делом, Майк, я полностью вам доверяю, вы это прекрасно знаете. Если сможете раздобыть телевизор, посмотрите, как эти мерзавцы улетают домой. После чего приготовьтесь принимать освобожденных заложников.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Джефферсон. — Будет исполнено.

— Ну хорошо, — сказал Крус, — ты у нас волшебница из торгового центра «Америка». Ты знакома с правилами игры, а я нет. Ты будешь у нас начальником разведки, а я лишь необстрелянный новобранец. Я найду другую дорогу.

— Этот тип помешан на компьютерных играх, потому что он в них дока. Нужно воспользоваться против него его же собственным оружием.

Рей быстро просчитал варианты.

— У тебя есть сотовый?

Девушка такого возраста, поколения, культуры, разве она может не иметь сотового телефона?

— Конечно. — Лавелва показала свою «Нокию».

— Запиши мне на руке свой номер.

Достав из кармана джинсов шариковую ручку, девушка черкнула ему на запястье последовательность цифр.

— Я возвращаюсь назад. Поднимусь сюда каким-нибудь другим путем. Еще не знаю каким, но я обязательно придумаю.

Но Лавелва поняла, что Рей уже принял решение. Путь наверх был только один. Рею придется вернуться в атриум, выходящий на парк развлечений, и с риском для жизни перебраться с балкона третьего этажа на балкон четвертого этажа. Каким-нибудь треклятым способом, которому учат в морской пехоте Соединенных Штатов.

— Когда я буду готов, ты подойдешь к двери и выстрелишь пять или шесть раз в дверной косяк рядом с запором, как мы уже делали, и толкнешь дверь нараспашку. Если наш вундеркинд поставил там в засаде своих боевиков, те бросятся к двери, чтобы прихлопнуть тебя, когда будешь выходить. Вот только ты к ним не выйдешь. Выйду я откуда-нибудь из другого места. И прихлопывать буду я. После чего мы отправимся в магазин, откуда этот приятель ведет свою игру, и разберемся с ним. Ты все поняла?

— Я тебя не подведу, Рей.

— В чем в чем, а в этом я нисколько не сомневаюсь.

— Итак, самолет на взлетно-посадочной полосе, — сказала Марти по радио Никки. — Он поднимется в воздух через считаные секунды, максимум через минуту.

— Я все поняла. Мне это не нравится. По мне, мы верим, что эти подонки сдержат свое слово, будто они члены бридж-клуба или кто там еще.

— Наш Необыкновенный Обоба принял решение. Ладно, мне пришла в голову одна гениальная мысль, тебе понравится. И я тоже отправлюсь в Нью-Йорк вместе с тобой, Мери Тайлер Мор.

— У Мери Тайлер Мор в ее епархии нет места лодырям и лентяям, Марти, — усмехнулась Никки. — Что у тебя на уме?

— Ну, это определенно принесет мне региональную «Эмми».[55]

— Марти, ты хочешь получить «Эмми»? Тогда тебе придется разоряться на дополнительные столики в банкетном зале.

— Такая молодая, а уже такая циничная.

— Ладно, выкладывай свой сценарий «Унесенных ветром».

— Как только самолет поднимется в воздух, пусть капитан Том, если, конечно, он еще трезв…

— Эй, Марти, — вмешался Том, — я капли в рот не брал последние три минуты!

— Том снижается и зависает над главным входом с восточной стороны.

— Понятно.

— У вас будут драматичные кадры заложников, покидающих комплекс и идущих к автобусам. Кто-то хромает, кому-то нужна помощь, кто-то торопится, но при том всеобщие радость и облегчение.

— Ясно.

— Дайте мне крупным планом лица. Мне нужны лица.

— Лица.

— Затем камера отъезжает, снова надвигается вплотную, фокусируется, и все видят в открытом люке вертолета телекомпании WFF новую звезду Никки Свэггер, мисс Сенсацию, ведущую репортаж об освобождении заложников. И все это в одном непрерывном кадре. Это будет просто фантастика, и, может быть, кадр попадет в общенациональный эфир.

Никки эта мысль понравилась.

— О, да ты просто великолепна, Марти, — сказала она.

Крус спустился к выбитой двери и осторожно прокрался вдоль пассажа «Рио-Гранде» к балкону над атриумом. Распластавшись на полу, он подполз к металлическому ограждению и увидел с высоты трех этажей сквозь полог деревьев, вероятно искусственных, море заложников, заполнившее проходы парка развлечений, и боевиков вокруг. В просвет между зарослями Рей смог хорошенько рассмотреть Санта-Клауса. По-прежнему мертвого.

Он достал телефон.

— Снайпер пять слушает. Говори, Крус.

— Мы полагаем, боевики устроили засаду на лестнице. Я собираюсь пойти кружным путем, но он будет нелегким. Лифты не работают, все лестничные клетки заперты. Поэтому мне придется у всех на виду карабкаться с этого этажа на следующий. Ты меня видишь?

Последовала пауза, в течение которой Макэлрой возился с биноклем, пока наконец не отыскал морпеха, лежащего на спине у самого ограждения балкона.

— Я тебя нашел.

— Мне нужны разведданные. Видишь кого-нибудь из боевиков?

— Нет, они все внизу. На верхних этажах никакого движения. Ты уверен, что это хороший план?

— А ты можешь предложить что-нибудь получше?

— Дружище, у меня нет никаких мыслей. Но ты долго будешь оставаться у всех на виду, и если боевики тебя заметят, подстрелить тебя будет проще простого, и даже если пуля не сразит тебя наповал, ты грохнешься с высоты головой или спиной вниз и надолго переломаешь себе что-нибудь важное. К тому же, возможно, это сорвет сделку с освобождением заложников.

— Ты забыл самое главное. Я до смерти боюсь высоты.

— Ну хорошо, я бы сместился футов на пятьдесят влево. Там между балконами соседних этажей проходят опоры. Кажется, они украшены какой-то липовой отделкой в духе начала века. Может, этого будет достаточно, чтобы упереться руками и ногами.

— Отличная работа.

— У тебя есть гарнитура к телефону?

— Ага. Дома в коробке.

— Ладно, языком я тебя все равно наверх не подниму. Я буду наблюдать и… — И что? Макэлрой не мог сделать ровным счетом ничего. Ему оставалось только наблюдать со стороны. — Удачи тебе, морпех. Semper fi и все остальное.

Убрав телефон, Рей отполз влево на пятьдесят футов. Он понимал, что времени у него в обрез и нельзя шуметь. Нельзя потеть, кряхтеть, тяжело дышать, глотать — вообще ничего нельзя. Это была чистой воды акробатика на смертельно опасной высоте перед аудиторией убийц, которые, хотелось надеяться, не имели привычки поглядывать вверх. К счастью, поскольку творцы парка развлечений утыкали все деревьями, смотреть вверх мешало густое сплетение искусственных ветвей. Одно слово: «пластик». Может, это поможет.

Приподнявшись, Рей еще раз огляделся вокруг.

Никто из боевиков-сомалийцев не насторожился. Они бесцельно бродили, собирались маленькими группками, вероятно, в нарушение приказа, и в целом выглядели вполне довольными. Если они и гадали, куда запропастились их приятели под номерами с первого по четвертый, то никак это не показывали.

«Ну хорошо, — сказал себе Рей, — пошел!»

«Не хочу идти», — ответил он себе.

Как там говорила Молли с неизменной улыбкой на лице? «Что ж, тебе не повезло».

Сначала Рей прислонился к ограждению балкона, надежно ухватившись за опору, имевшую добрых шесть дюймов в поперечнике, того же самого желтовато-зеленого цвета, как и все остальное в этой желтовато-зеленой металлической вселенной. Затем он поставил ногу на выступающий завиток стали, тщеславное подобие кованой чугунной решетки на балконе здания в старом центре Нового Орлеана на Бурбон-стрит, и действительно выступ оказался довольно прочным, и Рей взобрался вверх, сознавая, что теперь весь вес его тела держится только на этом куске лжечугуна. Подтянувшись, он почувствовал, что держится достаточно надежно, и, разжав на мгновение руку, перехватился выше. У него дрогнула нога; он поскользнулся, но каким-то образом успел спохватиться и, опередив проскальзывание, крепко уперся ногой в чугунный выступ. Удержав равновесие, Рей уцепился за опору обеими руками и поднял вверх вторую ногу, ища опору для мыска.

Твою мать, но где же она? Господи, опоры не было. А тем временем его скрюченные пальцы — все, что отделяло его от серьезных намерений земного притяжения, — начинали ныть от судорожной боли. Они тоже скользнули вниз, и теперь он держался уже если и не самыми кончиками пальцев, то уж точно последними фалангами.

Не смотреть вниз. Только не смотреть вниз.

Рей принялся пинать мыском свободной ноги по опоре, словно цирковая лошадь, выстукивающая на манеже свой возраст, с каждым разом все выше и выше, пока наконец, когда он уже был на грани полного истощения, его нога не наткнулась на что-то достаточно большое, чтобы принять его вес, и он снова подтянулся вверх.

Очень быстро это превратилось в неудачный карьерный рост: Рей удерживал все свои двести фунтов, упираясь лишь кончиком мыска, вклинившегося в минимально возможное углубление, протягивал свободную руку вверх, ища, за что бы ухватиться, чувствуя, как его вторая рука соскальзывает, и за какое-то мгновение до того, как сорваться, он подавался вперед, высвобождая опорную руку, после чего бросал себя в пустоту, стиснув пальцами какую-нибудь стальную завитушку, отчаянно вцепившись в нее, и это позволяло ему распрямиться и вытянуться, его нога также находила якорную стоянку, и он поднимался чуть выше.

Рей остановился, застыл неподвижно, чувствуя, как струйки пота стекают по лбу в глаза и на нос, струятся под мышками. Его дыхание вырывалось судорожными глотками, а первобытный страх падения вызывал отчетливый образ в духе примитивных спецэффектов 60-х годов: он кружится по горизонтальной спирали, удаляясь от объектива, проваливаясь все ниже и ниже, и наконец с силой ударяется о землю, подобно кукле или манекену. И тут Рей услышал крик.

«Ну вот, — подумал он, — я труп». Он внутренне сжался в ожидании выстрела, который настигнет его и собьет вниз.

Невозможно установить, кто увидел его первым. Однако достоверно известно, что Эстер Гринберг, 69 лет, биржевой маклер, не имеющая собственных детей, но ставшая наставницей многим, единственная сообразила, что нужно предпринять, и у нее хватило мужества это сделать.

Кто-то толкнул ее в бок и нагнулся ближе.

— Они здесь, — послышался сдавленный шепот. — Коммандос. Полицейские. Спецназ.

Застыв, Эстер кивнула, застигнутая врасплох этой новой реальностью.

— Наверху, — продолжал шепчущий голос.

Медленно, словно просто потягивая затекшие мышцы, Эстер подняла голову и увидела его. Сперва она подумала, что это один из боевиков. Но затем она поняла, что это не так. Этот человек двигается медленно, он не негр, он свой.

Оглянувшись, Эстер увидела двух боевиков, болтающих и смеющихся. Наконец они наскучили друг другу. Тот, что повыше, был самым опасным. Отвернувшись от своего дружка, он начал лениво осматриваться по сторонам, так, как поступил бы на его месте любой молодой парень, умирающий от скуки. Он посмотрел налево, направо, затем стал поднимать взгляд и…

— Не-еееее-ет! — во весь голос крикнула Эстер, поднимаясь на ноги. — Я больше не могу это выносить! — завопила она так, словно давая выход переполнявшему ее ужасу. — Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня!

Эстер побежала прямо на высокого боевика с автоматом. Тот следил за ее приближением безжизненными глазами, а другие заложники тщетно пытались ее схватить, остановить от самоубийства. Но Эстер добежала до боевика, и тот раскроил ей череп прикладом «калашникова», небрежно попыхивая сигаретой.

«Очумевшая американская сучка, — подумал он. — Что на нее нашло?»

Выстрела так и не последовало. Рей услышал внизу какой-то шум, топот ног, однако у него не было возможности выяснить, в чем дело. Он выждал мгновение, пока не утихла паника, еще раз напомнил себе не смотреть вниз, потянул ногу вверх, отыскивая упор, бог знает какой, и снова полез вперед, ощущая разливающуюся по рукам боль физического напряжения, жаждая поскорее избавить свои пальцы от необходимости сжимать мертвой хваткой выступ.

И вдруг до него дошло, что он уже на месте, забрался наверх. Теперь у него под ногами была прочная солидность балкона четвертого этажа, но только он находился по другую сторону от ограждения, требовался лишь умелый и ловкий перекат, и он приземлился на пол четвертого этажа. Он жадно вдохнул воздух, дожидаясь, когда хоть немного успокоится его бешено несущееся сердце, и наконец проскользнул к стене, выпрямился и приготовился идти дальше.

Посмотрев на окно в крыше, которое теперь было уже не так далеко, Рей помахал, и чья-то фигура там — вероятно, Макэлрой — помахала ему в ответ. Достав телефон, Рей нажал кнопку.

— Господи, какое-то мгновение мне казалось, что тебе хана, — сказал Макэлрой.

— Похоже, бог приглядывает за дураками, — усмехнулся Рей. — Ты можешь заглянуть вдоль коридора?

— Угол не слишком удобный. Я вижу всего футов пятнадцать.

— Ладно, я двинусь туда и займу позицию. Если что-нибудь случится и боевики начнут расстреливать заложников, я шагну вперед, завалю тех, кто караулит меня в засаде, и направлюсь в магазин «Стрельба от первого лица».

— Он по левой стороне, приблизительно посередине.

Затем Рей позвонил Лавелве.

— Так, — сказал он, — каким-то образом мне удалось забраться наверх. Я сейчас на балконе, справа от коридора. Что там у тебя?

— Ничего. Я просто жду.

— Хорошо. Если я подам сигнал, ты должна будешь выстрелить в косяк, а не в саму дверь. Тебе надо только выбить гнездо запора, оно врезано в дерево и штукатурку, после чего ты пнешь ногой дверь и быстро отойдешь назад. Это заставит боевиков выскочить из засады, я с ними расправлюсь и пойду в магазин. Как только услышишь мои выстрелы, можешь смело следовать за мной. Красавица, ты готова? Ты не обязана никуда идти. И можешь просто спуститься вниз по лестнице.

— Я пойду с тобой.

— Ты настоящая принцесса-воин, храбрейшая из храбрых. Ну хорошо, еще немного, и настанет наш черед вести стрельбу от первого лица.

Снайперы собрались в кучку приблизительно там, где в действительности находится город Расин.

— У нас есть только шоковые гранаты, — сказал кто-то.

— А взрыв от них получается слабый, только грохот и вспышка.

— Твою мать, — пробормотал Макэлрой. Он только что вернулся после того, как произвел рекогносцировку для Рея, в надежде на то, что проблему удалось решить, однако его ждало разочарование.

— У меня есть две красные дымовые шашки, — сказал другой снайпер.

— Забудь о дымовых шашках.

— Может, если мы все разом ударим прикладами в одно место…

— Во-первых, скорее всего, ничего не получится, во-вторых, точно собьется пристрелка оптических прицелов. Нет, так не пойдет.

— Да это я так, просто рассуждаю вслух.

— Хорошо, хорошо, — подбодрил товарища Макэлрой. — Все рассуждаем вслух, может, что и получится.

— Эй, — сказал снайпер из полиции штата, — у нас есть кевларовые каски. — Он постучал пальцем по твердой черной скорлупе. — А что, если колотить по стеклу ими? Так мы проделаем дыру, но не собьем пристрелку.

— Пластмассовыми касками эту дрянь не пробить, — возразил другой стрелок.

— Да нет же, она прочная, — настаивал снайпер из полиции штата.

— У кого-нибудь есть с собой шанцевый инструмент?

— Здесь не Вторая мировая война, окопы рыть никто не собирался.

— А что, если мы ножами расковыряем ту канавку, которую проделал снайпер из ФБР? Если мы все поработаем, может, нам удастся ослабить кладку, и тогда уже можно будет стучать касками.

— Пожалуй, так лучше. Я хочу сказать, больше мы все равно ничего не можем предпринять, верно, ФБР?

— Похоже на то, — согласился Макэлрой, протягивая руку к ножу.

Однако при этом его запястье скользнуло по гладкому цилиндру шоковой гранаты, пиротехническому устройству, предназначенному для получения громкого звука и яркой вспышки, призванных дезориентировать преступника. Однако мощность заряда недостаточна, чтобы…

— Так, — встрепенулся Макэлрой, — сколько у нас шоковых гранат?

Быстрая ревизия дала ответ: двенадцать.

— Двенадцать гранат. Я вот тут подумал, а что произойдет, если они рванут все разом?

— Взрыв нужно сдержать в замкнутом объеме, — заметил кто-то. — Направить в нужную сторону. Несколькими направленными зарядами взрывают большие здания.

— А что, если воспользоваться касками и…

— Но гранаты должны взорваться одновременно. Для этого потребуются взрыватели, провода, все то, что есть у военных саперов, но чего нет у нас. Я не вижу…

Но Макэлрой увидел.

— Вот что мы сделаем. Мы возьмем одну каску. И наполним ее шоковыми гранатами. Гм, дайте-ка сообразить, они действуют как обычные гранаты, ведь так?

— Точно.

— Отлично, мы обматываем, не знаю как, бинтуем, перевязываем, заклеиваем скотчем, чем-нибудь мягким и гибким предохранительные рычаги гранат, понятно? Рычаги будут зафиксированы. Затем мы выдергиваем чеки, но ничего не происходит, потому что рычаги привязаны. Потом мы осторожно пропускаем проволоку или ленту или еще что-нибудь через веревки, которыми стянуты предохранительные рычаги гранат. После чего кладем гранаты на стекло и накрываем их каской, наверное, еще надо будет придавить каску сверху чем-нибудь тяжелым.

— По-моему, что-то ты перемудрил. Ты что, Макгайвер?[56]

— А почему бы просто не пропустить веревку через кольца чек? — предложил один из снайперов. — Так будет проще.

— Да, проще, но чтобы выдернуть разом столько чек, потребуется значительное усилие, и веревка может порваться или застрять, — возразил Макэлрой.

— Он прав, — согласился снайпер из полиции штата.

— Итак, если все пойдет плохо и эти сволочи внизу начнут расстреливать заложников, мы дернем за веревочку, освободим связанные предохранительные рычаги, сработают взрыватели, и примерно через три секунды все двенадцать гранат рванут более или менее одновременно, а каска направит значительную энергию совместного взрыва вниз. Готов поспорить, это проделает в стекле большую дыру. После чего мы вступим в бой и перестреляем всех боевиков, каких увидим. Все понятно?

— Да, все.

— Ну а если заложников освободят, нам нужно будет просто вставить чеки на место, и тогда все разберут свои игрушки. Договорились? Тогда за работу.

— Это уже что-то.

Он перескочил от Брюса Уайетта к операционной системе «Рил-дил», затем вошел в систему безопасности «Рил-дил», из нее в связной коммутатор, и дальше…

Темный лес.

На экране появилось больше четырехсот закодированных названий, обозначающих магазины и торговые точки сети «Рил-дил», охватывающей все Соединенные Штаты. Один из этих магазинов должен был находиться на четвертом этаже торгового центра «Америка» в Индиан-Фолс, штат Миннесота. Но какой?

Гениальные системные администраторы «Рил-дил» так хорошо знали свою империю, что не потрудились разделить общий список по отдельным категориям. Ни по регионам, ни по объемам продаж, ни по ассортименту. Ничего, только бесконечные колонки бессмысленных символов вроде «РД/ОПСИС-5509-3.4Х». Проклятье, как во всем этом разобраться?

— Пусть кто-нибудь свяжется с руководством «Рил-дил», — распорядился доктор Бенсон. — Попросим соединить с системным администратором, и пусть он нам…

«Так близко, — подумал Джеффри Нил. — Так чертовски близко!»

Казалось, 747-й «Эр-Сауди» дожидался разрешения за взлет целую вечность. Полковник Обоба, не отрываясь, смотрел на телевизионный монитор: из двигателей вырывались раскаленные газы, превращая реальность позади себя в расплывающееся дрожащее марево, что говорило о нарастающей мощности. Затем наконец самолет помчался вперед, набирая скорость, и камера провожала его на фоне мелькающих и сливающихся унылых полей и пригородов Миннеаполиса. В самом конце долгих полутора тысяч ярдов бетона «Боинг» задрал нос, вздрогнул, оторвался от земли, вздрогнул еще раз, убирая шасси, и, поднявшись в темнеющее небо, развернулся вправо, на север, начиная долгий путь в Йемен.

Радостных криков в штабном автобусе не было, но полковник почувствовал сердцем прилив восторга. Он сделал все, что мог. Дал боевикам то, что те хотели. Обуздал своих диких ковбоев, жаждавших разнести комплекс, паля направо и налево. Полковник ощутил небывалое умиротворение, сознавая, что никто, кроме него, не смог бы преодолеть этот коварный, опасный путь, полный препятствий, отделявший то, что он застал, только прибыв сюда, и этот благодатный момент.

— Прими мои поздравления, Дуг, — шепнул ему на ухо мистер Ренфроу. — Ты провернул все это. Ты сделал дело.

— Спасибо, — ответил Обоба. — Я не мог…

— Сэр, это он. Эндрю Никс.

Взяв трубку, полковник с удивлением поймал себя на том, что обливается по́том.

— Вы все видели? — начал он. — Вы получили своих заключенных. Слава богу, мы избавились от них. А теперь освобождайте заложников.

— Замечательно. Кстати, небольшое изменение плана, — сказал Эндрю. — Пожалуйста, лицезрейте во всей красе полную мощь Звезды смерти. — Он помолчал в надежде на то, что ссылка на «Звездные войны» придаст его тщательно обдуманному заявлению больше энергии. — Имам, — продолжал он громким голосом, чтобы было слышно всем, — прикажи воинам веры открыть огонь. Пусть они расстреляют заложников. Всех до единого. Полковник, я сейчас снова включаю камеры видеонаблюдения, чтобы ты вместе со всей Америкой увидел эту бойню и научился трепетать в ужасе перед исламом.

От 20 часов 01 минуты

до 20 часов 14 минут

Ник Мемфис, находившийся в оперативном штабе в здании имени Гувера на Пенсильвания-авеню, услышал приказ убивать, отданный Эндрю Никсом, мечтающим о славе Эрика Харриса и Сын Хи Чо, воином ислама, чемпионом в стрельбе от первого лица, полным козлом, и еще до того, как предложение было закончено, он уже кричал в микрофон, подкрепляя свои слова жестами:

— Макэлрой, вышибай окно к черту, вышибай его и поражай цели! Рей, ты можешь поддержать снайперов?

Однако Ник на мгновение опоздал, поскольку Макэлрой, также услышавший эту декларацию намерений, уже выдернул шнур и почувствовал, как веревка, скреплявшая предохранительные рычаги шоковых гранат под кевларовой каской, освободилась, и в следующую секунду прогремел взрыв, громкий и резкий, многократно усиленный в своей действенности собирательным эффектом каски — да еще придавленной тяжестью пуленепробиваемых бронежилетов, — которая направила всю энергию вниз, сквозь стекло, разодрав толстый плексиглас, превратив его в облачко мельчайших сверкающих брызг, подобных капелькам воды, и открыв дыру с неровными краями, похожую на прорубь во льду.

Казалось, разорвался артиллерийский снаряд. Кевларовая каска отправилась на орбиту; грохот шоковых гранат, специально созданных для этой цели, усиленный в двенадцать раз, словно острыми иглами вонзился в барабанные перепонки всех, кто находился поблизости, а от ударной волны и последующей вибрации содрогнулась земля.

Еще не оправившись от звона в ушах, Макэлрой уже схватил винтовку и через мгновение занял положение с упором у края окна, глядя в оптический прицел на затянутое дымом внутреннее пространство комплекса. В том, что он увидел, не было ничего определенного: клубящееся марево, нечто абстрактное. Далеко внизу заложники разом поднялись и бросились врассыпную, а по периметру толпы вспышки, частая дробь выстрелов, шоковая волна энергии, свидетельствующие о том, что боевики открыли огонь. Еще через секунду другой снайпер, с биноклем, уже кричал:

— На два часа, вижу боевика, вспышки выстрела. Дейв, на два часа!

Макэлрой мысленно представил себе циферблат, прикинул, где находится соответствующее деление, развернулся и увидел вспышки, увидел тощего чернокожего парня в черном и арабском платке, выпускающего пулю за пулей из своего «калашникова»; вспышки выстрелов озаряли лицо юнца, показывая его возбуждение, радость, наслаждение. Он стрелял с бедра в мечущуюся толпу перед собой, и Макэлрой навел перекрестие ему на переносицу — десятикратное увеличение показало лицо так же отчетливо, словно на экране телевизора, да еще высокой четкости, — он вспомнил, что стреляет вниз, поэтому опустил винтовку примерно на угловую минуту, и тут винтовка дернулась у него в руках; он выстрелил инстинктивно, не дожидаясь приказа, указательный палец правой руки принял решение самостоятельно, и Макэлрой записал на свой счет первого убитого врага: пуля раскроила боевику голову, выбрасывая черную пенистую жидкость, у него подогнулись ноги, и он упал на пол, тяжело, навсегда.

— Чистое попадание! — воскликнул наблюдатель.

Макэлрой стремительно выполнил ритуал передергивания затвора, резко вверх, резко назад, стреляная гильза вылетела в сторону, словно горячий пирожок из духовки, выпеченный мамой, затем резко вперед, мягко вниз.

— Переходи на десять часов, вижу вспышки, их двое, убей их, Дейв, завали обоих!

Макэлрой развернулся, увидел в окуляре прицела быстрое мельтешение, нашел в конце лихорадочного перехода через пространство цель, почувствовал, что взял слишком низко и у него нет времени искать голову, и его более сообразительный палец послал пулю весом сто семьдесят пять гран с полым наконечником боевику в грудь, чтобы та отправилась по нисходящей траектории, раскрылась подобно зонтику или стальному цветку с острыми как бритва лепестками, отыскала сердце и взорвала его, что она и сделала, и результатом стала мгновенная смерть.

— Рядом с ним, рядом с ним, рядом с ним! — продолжал кричать наблюдатель, и Макэлрой выбросил стреляную гильзу, дослал в патронник новый патрон и нашел свою следующую цель, как раз в тот момент, когда парень откликнулся на смерть своего напарника и, подняв взгляд, увидел прямо над собой футах в ста снайпера с винтовкой.

Через какую-то долю секунды тот уже исчез, скрылся под навесом балкона второго этажа, и Макэлрой ощутил волну стонущего отчаяния.

— Найди мне цели! — крикнул он.

— Ищу, ищу, ищу! — ответил наблюдатель.

— О нет!.. — пробормотал мистер Джирарди.

Над крышей огромного здания распустившимся цветком сверкнула яркая вспышка, вслед за которой послышался треск взрыва.

Внезапно повсюду вокруг закипела бурная деятельность.

Казалось, взрыв гальванизировал всех до одного, и через считаные секунды мимо бежали люди, машины срывались с мест, и даже вертолеты, зависшие в небе, клюнули вниз. Со стороны комплекса донеслись звуки, хоть и приглушенные, которые могли быть только выстрелами.

— Я надеялся, что все улажено, — растерянно промолвил мистер Джирарди.

— Наверное, что-то пошло наперекосяк, — предположила его жена.

— Я полагал, все кончено, — сказал мистер Джирарди, — и теперь вот это…

Все до одного боевики услышали в наушниках вопль имама.

— Мои паломники! — бушевал тот. — Пришло время отомстить за грехи крестоносцев и за смерть Святого воина! Убейте неверных, убейте всех до одного, мои храбрые воины, очистите мир от этой заразы и скверны!

Отложив пакетик со сладкой кукурузой, Файид подмигнул Хани, поглощавшему холодную жареную картошку из картонной коробки, и Хани весело подмигнул ему в ответ. Теперь начинается главное веселье!

Оставшиеся боевики распределились по периметру обширного покорного стада белых баранов, заполнившего парк развлечений, подняли автоматы к бедру, развернулись, липкие от сладостей пальцы потянулись к рычажкам предохранителей — в тех случаях, когда ребята потрудились поставить оружие на предохранитель, и все открыли огонь.

Только Надиф и Хадар колебались. Бо́льшую часть времени они провели, поглощая всевозможную жратву, стараясь не смотреть в глаза пленникам. Можно сказать, эти двое нашли друг друга во время долгого мучительного испытания, когда они добирались сюда и прятались; они увидели друг в друге отсутствие жажды убивать, что выделяло их среди суровых, жестких лиц тех, кто окончательно спятил. От природы пассивные, они выполняли свои обязанности с минимумом жестокости и рвения. Сначала они шли по «Миссисипи», стреляя в лампочки под потолком и разбивая стекла витрин, любуясь тем, как манекены разлетаются вдребезги от множественных попаданий пуль калибра 5,45 мм, выпущенных в упор, летящих со скоростью три тысячи футов в секунду, что их очень забавляло. Что же касается проделывания дыр в живой плоти, это им совсем не нравилось. Надиф и Хадар держались у самого внешнего периметра толпы сбившихся в кучу заложников, избегая смотреть в глаза своим жертвам, неохотно общаясь со своими товарищами, то и дело отлучаясь в туалет и совершая быстрые набеги на предприятия быстрого питания.

Сердце у них не лежало к священному джихаду. Надиф мечтал о том, чтобы стать врачом, Хадар хотел сочинять стихи. Стихи! У него были добрые глаза и мягкое лицо, чуть ли не женское в своей привлекательности. Но когда войска генерала Авейса разорили его деревню и убили родителей, перед ним встал выбор: взять автомат или умереть.

Хадар выбрал автомат, но, единственный среди боевиков, он до сих пор не убил ни одной живой души. Сегодня ему предстояло убить первого человека, однако приближение этого момента вызывало у него в желудке нарастающее чувство тошноты.

— Пришло время выполнить волю Аллаха, — сказал Хадар без особого воодушевления.

Оба понимали, что если они не будут делать то, чего от них ждут, то будут сурово наказаны. Ребята крайне неохотно собрались приступить к выполнению своей неприятной обязанности.

Но как раз в это мгновение где-то высоко над головой взорвалось небо. Все посмотрели вверх и увидели последствия взрыва, на краю окна странной формы в крыше, и помимо раздирающего слух шума, пролился дождь осколков, внезапный сухой ветер острых обломков, и все непроизвольно заморгали, зажмурились, закрыли лица.

Всего секунда или две, но, вероятно, в тактическом смысле это сыграло важную роль, поскольку все произошло настолько неожиданно и стремительно, что оцепеневшая толпа очнулась и повела себя совершенно непредвиденным образом. Увидев, что подоспела помощь как раз в тот момент, когда началась стрельба, многие поднялись на ноги, наконец обретая мужество бежать. Они бросились врассыпную подобно углям, разбегающимся от огня.

Файид выстрелил в одного бегущего, завалил его, развернулся, быстро выстрелил в бегущую толпу, внезапно с ревом устремившуюся на него, но с изумлением обнаружил, что никто не упал, и понял, что в толпе много просветов и гораздо лучше целиться, чем палить наугад с бедра, вскинул автомат к плечу и…

Первый выстрел Макэлроя размозжил ему голову.

Остальные боевики этого не заметили. Они были слишком поглощены усмирением толпы и начинающимся побоищем и также обнаружили, что стрельба вслепую в брюхо зверя дает крайне неудовлетворительные результаты, но за то время, которое им потребовалось, чтобы упереть приклад в плечо и напрячь колени для выстрела стоя, многие из них потеряли интерес к происходящему при помощи Макэлроя, Рея Круса и других снайперов, уложивших их прицельными выстрелами.

Рей услышал новость. Отшвырнув сотовый телефон, он подбежал к ограждению балкона и вздрогнул, поскольку как раз в этот момент прямо у него над головой рванул букет шоковых гранат, составленный Макэлроем, ослепительно ярко и с оглушительным грохотом, пробив дыру в окне на крыше, повторяющем очертаниями озеро Мичиган, и обрушив вниз дождь осколков. Перевесившись через ограждение, Рей осмотрелся, выискивая цели. У него был только «Хеклер и Кох П-7», пистолет немецкого производства, принятый на вооружение в полиции многих европейских стран, который боевикам каким-то образом удалось раздобыть на рынке списанного оружия. До сих пор Рею еще не приходилось иметь дело с таким, но по отзывам он знал, что точность боя у него очень высокая. Две руки стиснули маленькую рукоятку, энергия мышц многократно усилилась адреналином, разлившимся по жилам, — Рей поднял пистолет, ориентируясь на вспышки выстрелов. Он не смог различить самого боевика, но по вспышкам прикинул, где тот должен был находиться, и трижды быстро нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся у него в руках, выбрасывая после каждого выстрела стреляную гильзу, однако отдача получилась не слишком сильной, ось ствола была направлена так низко относительно угла рук, что локти практически полностью поглотили ее энергию, и он смог сразу же вернуться к цели. Три выстрела, вспышки прекратились, хотя Рей и не мог сказать, то ли он завалил боевика, то ли просто напугал, вынудив искать укрытие.

Но он сообразил, что те боевики, которые предположительно караулили его в засаде у выхода с лестницы, тоже услышали взрыв шоковых гранат, а также его выстрелы, поэтому он развернулся; колени по-прежнему напряжены, руки сложены в равнобедренный треугольник, и тут же их увидел — черт побери, девчонка оказалась права, — в тот самый момент, когда оба выскочили из магазина футах в шестидесяти справа, вскидывая автоматы к бедру, чтобы прикончить неверного. П-7 поддержал свою репутацию: для 9-мм патрона дистанция большая, но Рей тем не менее сделал все аккуратно и чисто, всадив пулю в первого боевика, отбрасывая его назад и усаживая на пол. Мысленно приказав себе не торопиться, Рей плавно продолжил вращение, поворачиваясь к второй цели, провожая ее, поскольку боевик находился в движении, и навел мушку на переднюю грань бегущего силуэта. Но тут Рей увидел вспышку — он услышал, как все затихло, потому что его привыкший к войне мозг полностью отключил окружающий мир, не оставив ничего, кроме цели, — и тотчас же сообразил, что его противник в спешке выстрелил с бедра, не целясь, и промахнулся. Рей ощутил, как курок сорвался с боевого взвода, пистолет чуть подпрыгнул, боевик замедлил бег, пошатнулся, получив попадание, и сразу же выпрямился. В это мгновение на противоположном конце коридора распахнулась дверь, появилась Лавелва с «АК-74» в руках и начала стрелять. И хотя стреляла она в общем-то наобум, по крайней мере три пули из выпущенных ею двадцати с лишним нашли цель, и второй сомалиец сполз на пол, погружаясь в кому и затем в смерть.

— Тащи сюда автомат! — крикнул Рей.

Лавелва подхватила «калашников» у одного из боевиков и бегом бросилась к нему.

Рей схватил автомат так, словно это была эстафетная палочка, развернулся, посмотрел в прорезь прицела, ища в царящем хаосе и смятении цели, навел мушку на новые вспышки выстрелов, еще не загашенные, и всадил три или четыре пули в точку непосредственно сзади, где, как подсказала ему интуиция, присел на колено стрелявший. Если боевик действительно находился там, он или рухнул на пол, или отпрянул назад, прячась под нависающими балконами, так, что Рей его больше не видел.

Затем внимание Рея привлекло какое-то столпотворение посреди парка развлечений внизу, и он, присмотревшись, увидел, что там началась драка, куча-мала, — это опомнившиеся заложники окружили одного из своих мучителей и вымещали на нем свои страдания. Однако сделать выстрел Рей не мог.

Спецназовский переворот был основан на неповиновении.

— Вот возвращается мой отряд, — двадцать минут назад заметил один боец, когда они сидели на корточках в тени стоянки напротив входа в пассаж «Рио-Гранде». — У всех черные каски, в них они похожи на ребят из «Дельты».

— Классные каски, — подхватил другой. — Мы хотели заказать такие же, но бюджет урезан…

— Можешь не объяснять, — остановил его Джефферсон.

— Так вот, а что, если мы подойдем к ним, поменяемся касками и отошлем их в штаб? Если они не будут снимать каски, никто не поймет, что это они, а не мы. Я знаю Ника Крюса, он командир. Ник согласится.

— И тогда мы сможем находиться совсем рядом, если этот долбаный воздушный шарик лопнет, — сказал третий. — А там кто знает?

Это означало, что Джефферсон и его группа первоклассных спецназовцев, нарушивших приказ, оставалась неподалеку от входа в «Рио-Гранде», и им не требовался официальный приказ действовать. Услышав приказ Эндрю, отданный боевикам, бойцы просто двинулись вперед.

Короткая перебежка до входа. Оба бойца с ружьями приставили дула к замку на железной двери и одновременно выстрелили. Металл ударил по металлу с оглушительным лязгом высвободившейся энергии, к которому добавился грохот сдвоенного выстрела, поднимая децибелы до уровня ядерного взрыва. Никто даже глазом не моргнул, настолько все были накачаны адреналином, насколько все жаждали ворваться внутрь и вступить в бой, после нескольких часов вынужденного безделья. Дверь выгнулась под двойным ударом двух стальных снарядов, выпущенных в нее со скоростью тысяча футов в секунду, искривилась, разорвалась, открывая два шрама и ожога от раскаленных пороховых газов в том месте, где пули пробили в ней узкие тоннели. Джефферсон что есть силы пнул дверь ногой — но та даже не шелохнулась.

— Проклятье! — крикнул он, отчаянно дергая и толкая дверь, однако дверь не открывалась.

Внутри раздались выстрелы.

— Боевики начали расстреливать заложников, господи, это война! — раздался чей-то объятый ужасом крик.

«О господи! — подумал Джеффри Нил. — Думай!»

Боже, спасибо тебе за кино. Кажется, это было в каком-то фильме про Вторую мировую войну? Фашисты охотятся за радиостанцией подпольщиков, работающей в многоквартирном доме. Они ловят сигнал, но не могут определить, с какого он исходит этажа. Тогда они начинают по очереди отключать на этажах электричество, и когда передача прерывается, становится ясно, что это тот самый этаж.

Спасибо вам, фашисты. Спасибо тебе, телевидение.

Нил перевел курсор на поле «ОБЩЕЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭЛЕКТРОПИТАНИЯ» и вырубил все до одного магазины «Рил-дил» во всех универмагах, торговых центрах, супермаркетах, забегаловках и дырах по всей Америке. От Толедо до Таксона, от Нью-Йорка до Натчеза, а также по всем прочим осям координат, какие только захочется провести, и все они погасли, все четыреста с лишним.

Всего на одну секунду. Затем один за другим магазины начали оживать, так как дежурные электрики подходили к щиткам и нажимали кнопки «ВОССТАНОВИТЬ», быстро наполняя системы живительным соком, и вот уже все четыреста с лишним символов снова появились на экране. Все, кроме одного, дежурный электрик которого в это время лежал на полу в окружении плачущих сотрудниц магазина и покупательниц, моля бога о том, чтоб остаться в живых. Нил перевел курсор на этот магазин, щелкнул клавишей, оживляя его, отыскал «ВНЕШНИЕ СВЯЗИ», снова щелкнул клавишей и вошел в программу МЕМТАК-6.2, вывел меню с пиктограммами, нашел позицию «БЛОКИРОВКА ДВЕРЕЙ — ВКЛЮЧЕНА», поставил на нее курсор и щелкнул клавишей.

Появилось сообщение «БЛОКИРОВКА ДВЕРЕЙ — ОТКЛЮЧЕНА».

«С тобой все кончено, козел!» — подумал Нил.

С громким лязгом перемещающихся массивных металлических частей двери задрожали и отворились, выпуская на улицу зловоние пороховых газов.

— Пошли, пошли! — закричал Джефферсон, подгоняя своих людей, хотя в этом и не было надобности. — Переводчики огня в полуавтоматический режим, лазерные целеуказатели включены, ищем цели!

Бойцы обнаружили перед собой широкий проход под названием пассаж «Рио-Гранде», захлестнутый бурлящим потоком бегущих, хлынувшим на них: это заложники, находившиеся у внешнего периметра толпы, устремились навстречу свободе и спасению, своим огромным числом сметая боевика, поставленного для того, чтобы их сдерживать. Тот успел сделать несколько выстрелов, прежде чем его сразила пуля 308-го калибра, выпущенная Дейвом Макэлроем, выводя из боя и из жизни, навсегда.

Выстроившись острым клином, спецназовцы двинулись вперед, размахивая МП-5 с криками: «Полиция, полиция, освободите дорогу!» И словно по волшебству, толпа расступалась, их пропуская. Бойцы слышали над головой выстрелы, видели всеобщее смятение, не догадываясь о том, что другие стрелки уже занялись убийцами.

Низко пригибаясь, бойцы рассыпались по комплексу, выискивая цели, продвигаясь к боевикам, которые оставались на месте, продолжая вести огонь. Двое заметили террориста, метнувшегося в магазин компакт-дисков, последовали за ним, увидели тень от его ног, поняли, что он укрылся за отдельно стоящим шкафом, объятый ужасом, переключили переводчики на автоматический огонь и выпустили по шкафу каждый по тридцать патронов, расстреляв в клочья плакаты с исполнителями рэпа, звездами тяжелого рока и духовной музыки и уничтожив все, что находилось между ними и их целью. Сам боевик получил не меньше сорока пуль за те несколько секунд, что простоял под свинцовым градом, и когда бойцы подбежали к нему, они обнаружили, что тот уже мертв, как древняя история.

Тем временем посреди парка развлечений в самой гуще охваченных паникой заложников величественно поднялся человек с «калашниковым», Конан-разрушитель, Чака-зулус,[57] Атилла. Казалось, он только что сокрушил своих врагов, сбросил их в море, услышал жалобные причитания их женщин; он издал подобающий крик, боевой рык средневекового воина, словно вопрошая, кто осмелится в него выстрелить.

Его все равно изрешетили пулями.

Неужели все это происходило на самом деле? Возможно, на самом деле ничего этого не было. Понимаете, это было настолько нереально, что практически наверняка на самом деле ничего этого не было.

Однако, похоже, это происходило на самом деле.

Полковник Обоба зажмурился, подержал глаза закрытыми, а когда их открыл… да, черт побери, кажется, это происходило на самом деле.

Как только Эндрю Никс щелчком «мышки» восстановил работу камер видеонаблюдения торгового центра, ожили мониторы, выплескивая в реальном времени изображение в штабной автобус. Собравшиеся офицеры полиции увидели, как молодые парни из «Бригады Мумбаи» открыли огонь по толпе. Контраст между яркими вспышками выстрелов и полумраком парка развлечений получился настолько резким, что картинка быстро стала абстрактной, распавшись на режущие глаз пульсирующие огни, затирающие все детали фона, и на экранах остались только пятна раскаленного белого света и расплывающееся марево, не различимое глазом.

— Господин полковник, мне направить спецназ? — спросил майор Кармоди.

— Срочно найдите Джефферсона! — воскликнул кто-то. — Черт возьми, где он, почему ничего не делает?

— Господин полковник, наверное, нужно отдать спецназу приказ взорвать двери, а тем временем мы должны предупредить наших и федеральных снайперов на крыше, чтобы они вступили в дело.

— Твою мать, где этот Джефферсон? — послышался раздраженный крик. — Весь день он собачился насчет безделья, и вот теперь представление началось, а он отправился обедать!

Но Обоба молчал. Казалось, безумие происходящего на экране полностью его оглушило. В конце концов, как можно понять сумасшествие?

Наконец полковник сказал:

— Я не хочу подвергать заложников ненужному риску. Пусть ситуация прояснится, прежде чем…

— Сэр, боевики расстреливают заложников! — перебил его Кармоди. — Ради всего святого, мы должны их остановить!

— Я не хочу судить поспешно. Возможно, террористы блефуют, может быть, это еще одно предупреждение, может быть, они перестанут стрелять. Я не вижу необходимости их провоцировать…

— Сэр, я…

Что случилось со всеми этим людьми? Когда полковник говорил, спокойно и убедительно, уверенно и твердо, глядя прямо в глаза, с сочувствием и состраданием, прекрасно владея голосом, он ожидал, что его будут слушать. Так было всегда.

— Это все, господа, — сказал Обоба. — Вот мое решение. А теперь все ждут, пока дело не прояснится, после чего докладывают мне. Мистер Ренфроу, будьте добры, свяжитесь с моей машиной. Я буду на улице.

С этими словами он развернулся, схватил свою куртку и покинул автобус.

Какое-то мгновение оставшиеся ошеломленно таращились друг на друга. Затем один за другим повернулись обратно к мониторам.

— По-моему, там уже есть наши люди, — заметил кто-то. — Не знаю, как они туда попали, но, судя по звукам, там не побоище, а перестрелка.

Все увидели, как с противоположных сторон в кадр вышли бойцы спецназа, облаченные в черное, низко пригибаясь, словно одна только эта агрессивная поза могла их защитить. Они прокладывали себе дорогу выстрелами, полосуя обезумевшую толпу лучами лазерных целеуказателей, мечущимися из стороны в сторону. Мониторы выхватили двух героев-спецназовцев, которые вышибли всю дурь из террориста, укрывшегося в магазине компакт-дисков; затем боевик, выпрямившийся во весь рост посреди толпы, был сражен наповал сразу несколькими выстрелами.

— Отличная стрельба, твою мать, — одобрительно промолвил кто-то.

— Наверху что-то взорвалось, — объяснил другой офицер. — Каким-то образом снайперам удалось разбить окно в крыше, и теперь они тоже вступили в дело.

— Господи Иисусе, — пробормотал Кармоди. Он повернулся к мистеру Ренфроу. — Я направляю к комплексу наших людей, в качестве прикрытия, — чуть ли не с мольбой добавил он.

— Тем самым вы нарушите приказ полковника Обобы, — возразил Ренфроу, однако без особой убежденности. На его белом, как полотно, лице, обычно таком невозмутимом, отразилось напряжение, которое проявилось в стиснутых челюстях, резких жилках, вздувшихся на шее. — Но, быть может, вам следует… — У него в горле поднялась волна слизи, и он избавился от нее, громко и влажно хлюпнув. — Уг-ххх-хх… не знаю, даже не знаю…

— Всем подразделениям, — сказал в микрофон Кармоди, — даю разрешение приблизиться к комплексу и вступить в боевой контакт с террористами. Как только спецназ войдет в здание, поставить сортировочные кордоны на всех выходах, подготовить носилки и санитаров. Предупредите все медицинские бригады, пусть выдвигаются с включенными сиренами, однако пока что нет никаких данных о количестве раненых. Возможно, оно окажется значительным. Так что пусть медики мобилизуют все свои силы.

— Ларри, и машины «Скорой помощи», — подсказал кто-то.

— И подгоните к выходам машины «Скорой помощи» для транспортировки раненых. Немедленно!

Наступила тишина. На экранах разворачивалось сражение, ребята из спецназа стреляли стоя, в движении, с колена, продвигаясь вперед, приближаясь к центру.

В темноте прозвучал чей-то голос:

— Вперед, ребятки, вперед!

Махир более или менее забыл про джихад, про мученическую смерть, он забыл обо всем, кроме секса. Ему нравилось и убивать, и забирать деньги из бумажников убитых, но лучше всего был секс, а для него секс и насилие означали одно и то же, по крайней мере, так говорил весь его недолгий жизненный опыт. Когда пришел приказ имама, Махир единственный из боевиков не снял оружие и не открыл огонь. Вместо этого он, упиваясь своей силой, своим величием, внушающей ужас свирепостью, двинулся сквозь толпу, а коленопреклонные смертные расступались перед ним, крича и моля о пощаде. Сброд! Сегодня здесь воинов не было! Ха!

Смерть его не пугала, поскольку он уже не раз смотрел ей в лицо и имел с нею дело, и не только во имя джихада. По большому счету, джихад был ему глубоко по фигу. Просто джихад предлагал лучшую возможность заниматься разбоем, что было его призванием в жизни, грабить, что он любил, и наслаждаться плотью, особенно если речь шла о ребенке-девственнице, что было его страстью. И Махир знал, где найти ребенка. Он решительно направился к этой девчонке, прокладывая себе дорогу пинками и ударами приклада. Сейчас она будет принадлежать ему.

И ему еще никогда не доводилось видеть никого, похожего на эту китаянку. Такая бледная, нежная, такая испуганная. Махир влюбился в ее изящные ушки, в идеальную линию рта, в грациозные руки и пальцы. Он мысленно представил себе ее обнаженной, покорной его воле, вынужденной выполнять то или иное кощунство, и следствием этого стала эрекция, твердая, как камень, и огромная, как гора. Он овладеет этой девчонкой.

Махир приблизился к ней, съежившейся в объятиях своей заступницы — матери, тетки, бабки или кого там еще, и ногой отпихнул старую каргу прочь, чтобы ничто не мешало ему взять ребенка. Он наклонился, протянул свою сильную руку, обхватил девчонку за хрупкий бицепс и привлек к себе — и тут весь свет померк, за исключением его глаз, позади которых взорвались реактивные снаряды советского производства, заполнив ночное небо своим сиянием. Махир заморгал, силясь вернуться к реальности.

Старая сучка со всего размаха трахнула его своей сумочкой, описав ею над головой полную дугу полумесяца, и сумочка опустилась с такой силой, будто была наполнена свинцом.

Но едва только к Махиру вернулась способность видеть, старуха ударила его снова, врезав ему по голове тайфуном энергии, и его сознание заполнилось звездами. Казалось, небеса обрушились ему на череп, и он ощутил мгновение полного оцепенения, но тут его со всех сторон захлестнули потоки других стерв. Какая дерзость, какое бешенство, какая самоуверенность! В одиночку ни у кого бы из них не хватило силы помешать ему высморкаться, однако вместе, всем весом, кипящей безумной яростью они оглушили Махира, и ему потребовалось слишком много времени, чтобы прийти в себя.

Он отбивался, кричал, корчился и наконец даже укусил чью-то худую руку, подставившую себя, за что был вознагражден пронзительным визгом и вкусом крови во рту, и ему удалось высвободить ногу и отпихнуть кого-то прочь; он потерял равновесие и завалился направо, но затем снова встал, с ревом расшвыривая женщин во все стороны. Гиены! Стервятники! Изгнанные из прайда старые львицы с пересохшими влагалищами! Мусорщики саванн! Махиру захотелось убить их всех. Сверкнув взглядом, горящим ненавистью, он вскинул автомат и крикнул по-сомалийски:

— Шлюхи и стервы, сейчас я вырву сердца из ваших тел, перед тем как оттрахать!

Но тут он обнаружил у себя на груди целое созвездие красных точек. Светлячки?

На самом деле это были лучи лазерных целеуказателей, за которыми тотчас же последовали 9-мм пули, ударившие его быстро и сильно; они показались ему первыми каплями начинающегося ливня, и он напоследок испытал чувство долгого падения на землю.

Никки поискала взглядом снайпера, которого она окрестила Чикаго; казалось, он был повсюду. Наконец она обнаружила его в толпе снайперов приблизительно посередине западного берега «озера Мичиган», там, где в реальности располагается город Расин.

— Снимай снайперов, снимай снайперов! — воскликнула Никки, и буквально в следующее мгновение Чикаго отпрянул назад, а еще через секунду ослепительная вспышка проделала дыру в «Мичигане», высвобождая резкий удар взрывной волны, который почувствовали даже те, кто находился в вертолете.

— Господи, я успел! — воскликнул Ларри, ветеран телекамеры, только что единственный из операторов заснявший кадры разрушения стекла в крыше, которым в ближайшие семьдесят два часа предстояло обойти весь мир.

— Начался штурм! — заорала Никки, продолжая следить, как Чикаго с винтовкой в руках выпрямился у края дыры в стеклянном озере и начал выискивать цели.

— Давай, давай же, черт побери! — приказала она, и поскольку ей удалось опередить остальных, вертолет WFF возглавил безумный воздушный налет средств массовой информации, которые до этого момента послушным строем кружились над комплексом на высоте три тысячи футов, но теперь развалился и рассыпался. Журналисты не рассуждали; им нужно было любой ценой добыть классные кадры для своих телекомпаний.

Вниз сквозь сгущающиеся сумерки. Капитан Том опустил вертолет так быстро и резко, что все, кто находился на борту, оторвались от сидений, ощутив нечто подобное невесомости. Оба телеоператора судорожно вцепились в переборки, но Никки, воинствующая принцесса, Мери Тайлер Мор из преисподней только кричала:

— Давай, давай, спускайся к входу, Том, черт бы тебя побрал, давай же! — Она обернулась к двум мужчинам. — А ну, живо за работу, мать вашу, нам нужна картинка!

Нагоняй от возбужденной и разъяренной Никки был на самом деле гораздо страшнее, чем свободное падение под управлением 60-летнего бывшего летчика морской пехоты, находящегося в легком подпитии, поэтому операторы проползли вперед к своим камерам и начали снимать, а поскольку они были первыми, им единственным удалось нужным объективом, четко и в фокусе снять кадры того, как бойцы отряда спецназа под командованием Майка Джефферсона самовольно бегут к северо-восточному входу в комплекс с оружием наготове. А еще через тридцать секунд двери, все двери этого выхода, распахнулись, и из них хлынул поток спасавшихся бегством заложников. Одновременно ко входу подъехала колонна машин «Скорой помощи», с красными мигалками, — на самом деле ко всем входам с разных сторон. Из машин быстро выходили врачи и санитары, начиная разворачивать сортировочные пункты. Санитары с носилками ждали, когда освободятся от людей пассажи, чтобы поспешить внутрь комплекса.

— Никки, что у вас происходит? — послышался в наушниках голос ведущего в студии, чье имя на мгновение вылетело у Никки из головы.

— Ну, похоже, в тот самый момент, когда предводитель террористов отдал своим людям приказ открыть огонь, какая-то группа спецназа, находившаяся за пределами здания, ворвалась внутрь при поддержке снайперов на крыше и завязала бой с террористами. По всей видимости, как раз в этот момент в парке развлечений идет перестрелка, но заложники или были освобождены, или нашли какой-то способ бежать. Эта толпа, которую вы видите, покидает комплекс через северо-восточный выход; бегущие люди — это заложники, также вы можете видеть медиков, которые направляются в комплекс, чтобы помочь раненым. Я не могу сказать, хорошая это новость или плохая: никаких данных о потерях у меня еще нет. Пока неизвестно, что происходит внутри торгового центра, однако не вызывает сомнений, что события здесь достигли своего апогея.

Никки услышала, как ведущий говорит:

— Мы до сих пор не получили подтверждения из штаба о начале штурма, мы понятия не имеем, откуда появились спецназовцы, и не знаем, кто находится внутри.

У Никки зазвонил сотовый телефон.

— Никки Свэггер слушает, — ответила она, нажимая кнопку.

— Я на свободе, я на свободе! — послышался восторженный крик, и Никки узнала голос Аманды Бирковски, продавщицы из магазина «Бумажники, сумки и все остальное».

— Аманда, я могу выпустить вас в эфир?

— Мне все равно, я просто хотела поблагодарить вас.

Переключившись на Марти, Никки сказала:

— Выпускай меня в эфир, у меня очевидец с места событий.

И Марти впервые в жизни сработала быстро.

— Говорит Никки Свэггер из WFF. Я сейчас говорю с очевидцем событий Амандой Бирковски, которая прошла через весь этот ад. Аманда, вы можете рассказать, что произошло?

— Мы услышали выстрелы и крики, и тотчас же прогремел взрыв, где-то вверху, а потом снова выстрелы. Это была самая настоящая перестрелка, как в кино. Затем мимо побежали заложники, и я побежала вместе с ними, а двери были открыты, и все те, кто прятался в магазинах и на верхних этажах, выскочили из укрытий и бросились к выходам, и вот теперь мы на свободе.

— Вы видели раненых, убитых?

— Я видела плачущих людей. Слышала позади стрельбу. Я не знаю, сколько человек были задеты пулями и убиты, но мне просто хочется поблагодарить вас, огромное спасибо вам и тем храбрым полицейским, кто сражался за наше спасение, они такие мужественные.

— Аманда, разыщите пункт первой помощи, убедитесь в том, что с вами все в порядке, позвоните своей маме и, пожалуйста, пожалуйста, расслабьтесь и отдохните. И спасибо вам за ваше мужество и помощь.

Конечно, эти слова, прозвучавшие как сопровождение творящемуся внизу хаосу, а также кадры взрыва на крыше и врывающихся в комплекс спецназовцев через тридцать секунд вышли в общенациональный эфир, а еще через тридцать уже разнеслись по всему земному шару.

От 20 часов 14 минут

до 20 часов 47 минут

Вне всякого сомнения, Надиф и Хадар из всех сомалийских боевиков были самыми безобидными. И потому Вселенная наградила их самой жестокой смертью в соответствии с правилом наказывать наиболее строго самых кротких и смиренных.

Теперь, когда разверзлась преисподняя, эти двое посчитали идею стрелять в невинных людей пугающей. Одно дело повелевать, как это было прежде, стрелять в неясные тени, спасающиеся бегством, и совсем другое — просто убивать людей в джинсах и бейсболках, даже если их лица казались размазанными белыми пятнами, начисто лишенными выражения.

Да, они стреляли, наобум, с бедра, пассивно-агрессивные до самого конца, неряшливо выпуская по одной пуле в секунду по белым людям, которые вскочили с места и теперь бежали на них, охваченные паникой. Но у обоих не хватило духа убивать, поэтому они целились поверх голов, разбивая фасад балкона второго этажа ярдах в ста от конца парка развлечений, где они находились. Громкий взрыв сверху напугал их, вынудив отпрянуть назад, затем кто-то выстрелом сверху ранил Надифа в ногу; ничего серьезного, только после этого оба окончательно потеряли охоту к активным действиям.

Казалось, через какие-то считаные секунды в толпе появились американские аквалангисты-ниндзя, — во имя Аллаха, как им удалось проникнуть сюда так быстро? — с черными пистолет-пулеметами в руках, испускающими длинные пронизывающие красные лучи, которые несли смерть всему, к чему прикасались. Ребята увидели, как Махир, поднявшийся над морем разъяренных женщин, был завален скоплением красных точек, посредством какого-то волшебства связанных с пулями. Обоих парней обуяла паника, но по-разному. Надиф решил взобраться на небеса, в то время как Хадар вознаградил себя прогулкой на лодке.

На самом деле это оказалась не лодка, а бревно. Хадар уже давно поглядывал на сплав по горной речке, находя его очень интересным. Вода была такой голубой и пахла такой свежестью. В ней не было ни крокодилов, ни водорослей, ни дохлой рыбы, ни нефтяной слизи. Хадар взбежал по лестнице к началу спуска и обнаружил, что попал на посадочную площадку, где в зеленовато-голубой жидкости качались выстроившиеся ровными рядами бревна. Ему пришло в голову забраться в одно из бревен, спрятаться и дождаться, пока его арестуют, но почему-то решил, что так не пойдет. Хадар пожалел о том, что предварительно не разузнал, как заставить бревно пройти по каналу до той точки, откуда его словно по волшебству поднимут вверх, — вот только вода не течет вверх, разве не так? — после чего бревно заталкивали в тоннель, откуда оно уже устремлялось вниз в водовороте поворотов и виражей. У-уу-ух! Но Хадар понятия не имел, как это сделать.

Вместо этого он прыгнул в воду, которая оказалась теплая, словно моча, и побрел к подъемному механизму, расположенному футах в пятидесяти от него, рассудив, что под пенящимся потоком воды скрываются ступени и он сможет забраться вверх и спастись. Увы, его плеск привлек внимание ниндзя, поднявшихся на ту же платформу, где только что находился он сам, и они что-то отчаянно закричали ему на непонятном языке.

Не раздумывая, Хадар сорвал с плеча «калашников» и вскинул его, словно собираясь стрелять, вот только никак не смог вспомнить, поставлен ли автомат на предохранитель; но вода вокруг него тотчас же взорвалась гейзерами и брызгами, поскольку охотники выстрелили первыми, и он погрузился в зелено-голубую мочу, в окружении пузырьков воздуха и неизвестно откуда взявшегося бурлящего красного облачка.

Что же касается Надифа, он в качестве смертельного аттракциона выбрал себе «Дикую мышку». На самом деле у него не было времени сесть в вагончик и отправиться в путь, даже если бы он знал, как это делается, но он легко перескочил через ограждение, пересек искусственный сад и добрался до самого сооружения, кружевного сплетения стальных труб, поднимающегося к окнам на крыше на высоте четвертого этажа. Надиф начал карабкаться наверх. Судя по всему, для целей обслуживания сооружение было оснащено сетью перекладин и выступов, с помощью которой человек в сносной физической форме мог добраться до любого его участка, и Надиф полез вверх, грациозный и ловкий, повинуясь энергии сильных, упругих мышц и тонких длинных костей. Он поднимался все выше и выше, забираясь на горб самой большой горки, вероятно, намереваясь незаметно заползти на рельсы и спрятаться там. У него успела мелькнуть торжествующая мысль, что его стратегия увенчалась успехом и ему удастся затеряться в сомалийской общине Миннеаполиса, раздобыть фальшивые документы, жениться, завести детей и прожить долгую и счастливую жизнь. Однако его заметили. К сожалению, его заметил снайпер.

Это была последняя цель, пораженная Макэлроем, и именно ей предстояло в будущем терзать его неприятными воспоминаниями. Остальные боевики держали оружие в руках, и он убивал их, чтобы спасти жизнь заложникам, как того требовал долг. Но этот парень подставил свою спину, его автомат болтался на плече, и, право, он выглядел не опаснее альпиниста-любителя, сторонника здорового образа жизни, который выписывает журнал «Внешний мир», закупается в магазинах спортивных товаров и обещает всем своим знакомым, что обязательно «сделает» Мак-Кинли,[58] затем Маттерхорн,[59] ну а что касается Гиндукуша — «посмотрим, посмотрим». В точности такой же парень работал в кливлендском отделении ФБР.

Однако в то же время этот тип был вооружен, и он усердно спешил на самую верхнюю точку аттракциона «Дикая мышка», откуда он сможет причинить много вреда ребятам из спецназа и заложникам. Поэтому колебания Макэлроя продолжались не дольше секунды и резко сократились после того, как наблюдатель сказал:

— Дейв, цель на «русских горках», около десяти часов, дистанция больше ста футов.

Угол был не таким уж и острым, поэтому Макэлрой не стал корректировать прицел, а просто навел перекрестие между лопатками как раз в тот момент, когда начал выбирать свободный ход спускового крючка, и, когда курок сорвался с боевого взвода, лопатки уже успели чуть сместиться за эту идеальную точку.

Разумеется, последствия получились очень патетическими. Боевик не упал сразу. Он был слишком сильным и ловким. Его ступни сорвались с опоры, одна рука метнулась в сторону, и секунды три он провисел на другой руке, судорожно дергая ногой. Затем наконец и последние четыре пальца уступили давлению смерти, боевик провалился вниз, повинуясь земному притяжению, мысок его ботинка зацепился за выступ, разворачивая вверх тормашками, и он продолжил падение почти горизонтально, ударившись о землю сначала спиной, так что его руки и ноги разметались в стороны в облаке пыли от клумбы, чьи цветы он смял.

— Отличный выстрел, — похвалил наблюдатель. — Это уже три, да, или четыре?

— Он был третьим, но это все равно что стрелять луговых собачек, — пробормотал Макэлрой. — Быстро приедается.

Рей больше не видел, в кого стрелять. И к этому времени в парк развлечений откуда-то ворвались бойцы спецназа, принимаясь зачищать территорию. Рей проследил, как они завалили здоровенного верзилу, окруженного толпой разъяренных женщин, загнали другого боевика в магазин, откуда вскоре вырвались звуки двух гневных очередей, красноречиво сообщивших, что «ИГРА ОКОНЧЕНА», и, наконец, его внимание привлекло быстрое движение в периферийной области зрения, он увидел боевика, который сорвался с самой высокой горки аттракциона, грохнулся на клумбу и затих там.

Внизу раздались крики спецназовцев:

— Слева все чисто, цели уничтожены!

— Справа все чисто, цели уничтожены!

— В центре чисто, полагаю, все цели уничтожены!

— Проверить все цели, быть осторожными, при малейшем движении открывать огонь.

Отряд спецназа проделал меланхолический ритуал окончательной зачистки, не доставляющий радости никому, и затем Рей услышал:

— Здесь все чисто, здесь все чисто, много жертв среди заложников, срочно сюда медиков!

Затем в эфир вышел кто-то из штаба.

— Говорит штаб, разрешаю медикам войти в комплекс, разрешаю медикам войти в комплекс. Пусть идут сюда и принимаются за раненых. Всем медицинским постам, быть готовыми к приему раненых.

— Отлично, — сказал Рей Лавелве, вставляя в свой «калашников» новый магазин. — Сейчас я отправлюсь туда, где, на мой взгляд, прячется наш вундеркинд. Ты оставайся здесь и не высовывайся. Не делай никаких резких движений, одна не спускайся вниз. Сейчас время очень напряженное, тебя запросто может пристрелить какой-нибудь горячий парень, ты слышишь?

— Рей, ты не обязан это делать.

— Ну, я ближе всех к месту.

— Рей, все кончено. Пусть этого мальчишку берет полиция. Это ее работа, пусть она в кои-то веки ею займется. А ты просто останься со мной и отдохни. Перекусим жареной картошкой.

Рей усмехнулся:

— Я тебя слышу, слышу. Но так дело не делается. Я должен довести все до конца. Я ближе всех к месту. Может, этот подонок знает тайный выход отсюда или где здесь надежно спрятаться, или он думает оклематься и снова убить много людей, — не знаю, но, чем быстрее с ним будет кончено, тем лучше. И как это уже было проверено на практике, «скорее» значит я.

— Я иду с тобой, — решительно заявила Лавелва.

— Милая, это будет поединок лицом к лицу. Тут нужно четко представлять себе, что делать, и я не смогу думать еще и о тебе. Я отдаю тебе строгий приказ, как это принято в морской пехоте: сиди здесь и жди прихода наших. — Отвернувшись от нее, Рей достал сотовый телефон. — Макэлрой и все прочие, я сейчас направляюсь в магазин «Стрельба от первого лица» за нашим мальчишкой и остальными, кто там окажется.

— Крус, это Мемфис. Сними свой платок и прочее, что ты нацепил поверх своей одежды. У тебя есть белая футболка?

— У меня форменная футболка защитного цвета.

— Уэбли, прикажи всем своим людям не стрелять, повторяю, не стрелять в вооруженного человека в армейской футболке защитного цвета.

— Здесь также еще есть одна молодая негритянка, — продолжал Рей. — Ее зовут Лавелва. Девчонка супер, она прошла через все это бок о бок со мной. Ее тоже нельзя трогать. Она будет сидеть в коридоре без оружия, держа руки на виду.

— Уэбли, ты слышал?

— Немедленно передаю все своим людям, — подтвердил Уэбли. — Они скоро будут наверху. Рей, иди и возьми его.

— Уже иду.

— Удачи тебе, морпех, — напутствовал Рея Макэлрой. — Я буду тебя прикрывать столько, сколько смогу.

Рей поднялся на ноги, но Лавелва предприняла последнюю попытку.

— Рей, ну почему ты строишь из себя героя, на фиг? Герои умирают молодыми, оставляя своих подружек с опухшими от слез лицами.

— Может быть, и так, но я в ответе перед своими предками.

— Из Китая?

— Нет, гораздо хуже: из Арканзаса.

Стрельба затихла. Эндрю повернулся к угрюмому имаму. Тот также сообразил, что время пришло. Эндрю почувствовал себя еще одним своим героем, Гитлером, сидящем в своем бункере, с грохочущими по улицам Берлина русскими танками.

Встав, он подошел к игровой консоли, нажал кнопку, и из щели выскочила карта памяти. Эндрю положил ее в конверт, выложенный изнутри мягкой бумагой, уже подписанный и с маркой. Запечатав конверт, он протянул его имаму.

— С тобой все будет в порядке. Я провожу тебя до двери. Поднимешься наверх, твой пилот опустится на крышу, и ты улетишь отсюда. В такой кутерьме никто ничего даже и не заметит. Здесь будет настоящее сумасшествие. Затем ты бросишь письмо в почтовый ящик в Канаде, и оно придет на адрес канадского отделения «Викиликс». Там будут знать, как с ним поступить. Небольшое редактирование, небольшие купюры, добавить хронометраж и кое-какие технические данные — и вот готовая игра, лучшая стрельба от первого лица из всех, какие когда-либо были созданы. У тебя в руках величайшее повествование всех времен и народов. Оно будет жить миллион лет, ты это понимаешь?

— Понимаю, брат мой. Но еще не слишком поздно. Ты можешь уйти вместе со мной.

— Не-ет, в сценарии этого не было. Я с самого начала знал, на что иду, и подготовился: правила построения сюжета. Обязательно нужна кульминация. У нас есть герой, я злодей. Нам нужен поединок: он и я сразимся не на жизнь, а на смерть. И неважно, кто из нас погибнет; повествование будет законченным. Не беспокойся, «Викиликс» слепит это из кадров Си-эн-эн и видео, заснятого на сотовые телефоны.

— Пусть будет так, мой друг.

— Если я увижу Аллаха, я передам ему от тебя привет и выражу надежду на то, что у него еще остались девственницы.

— Мы встретимся в раю.

— Или в аду. Не имеет значения.

Они обнялись, однако им больше нечего было сказать друг другу, а время поджимало. Бережно сжимая свое сокровище, имам развернулся и вышел через черную дверь.

Взяв свой портативный компьютер, Эндрю убедился в том, что тот по-прежнему получает изображение со всех телекамер на автоматах, выбрал четвертую и вывел ее на экран. Он увидел то, что видело дуло автомата того человека, который шел за ним по следу, увидел целенаправленное продвижение по «Рио-Гранде» к магазину «Стрельба от первого лица», где его ждал Эндрю.

Никс взял свой автомат, тот, который не был оснащен видеокамерой, и закинул его на плечо. Развернувшись, он выскользнул в служебный коридор, пробежал мимо нескольких закрытых дверей и наконец толкнул одну, заходя сзади в обувной магазин «Пэлэс». На полу на корточках жались друг к другу несколько женщин, объятых ужасом.

— Вы из полиции? — спросила одна из них.

— Не совсем, — усмехнулся Эндрю. — Я иду смотреть кино.

Быстро проскочив мимо витрины «Стрельбы от первого лица», Рей увидел, что магазин, похоже, пуст. В последний раз проверив свой «АК», он убедился, что автомат поставлен на боевой взвод и снят с предохранителя, после чего ворвался внутрь, низко пригнувшись, в духе спецназа, автомат у плеча, постоянно перемещаясь из стороны в сторону, глаза в поисках информации раскрыты так широко, что на них можно сажать самолет. Все стены были завешаны плакатами, изображающими сверхчеловеков со стилизованными автоматическими винтовками в руках, что-то вроде штурмовиков СС, а также турнирными таблицами первенства «Я, убийца», цитатами таких гениев военной мысли, как Наполеон, Бедфорд Форрест,[60] Джефф Купер[61] и Сунь Цзы, набивших оскомину банальностей. Однако здесь пахло не по́том морской пехоты, а чем-то другим: пластиковой упаковкой.

Почти все свободное место этого сумрачного помещения без верхнего освещения было отдано стеллажам с коробками компьютерных игр, поставленных посредине. Рей осторожно обошел вокруг, пригибаясь, готовый к стрельбе. Его указательный палец изнывал от стремления нажать на спусковой крючок и выстрелить в любую тень, в малейший намек на нечто определенное, однако здесь были только игры, аккуратно расставленные обложками наружу, все мыслимые боевые игры, известные человечеству, созданные по мотивам всех войн в истории человечества, для всех типов компьютеров. Ни звука, ни движения. Рей провозгласил это место пустым.

За стойкой с кассой находилась дверь во внутреннее помещение, и Рей подошел к ней, резко пнул ее ногой, прошел внутрь, низко пригибаясь, и снова его встретила тишина и застывшая неподвижность полумрака, рассеянного сиянием электрического освещения.

Это была комната с мониторами, логово зверя. Похоже, здесь также было пусто, но Рей метнулся вперед, чтобы убедиться наверняка. Да, чисто.

Теперь он сосредоточился на том, чтобы проанализировать увиденное. Несомненно, здесь находился штаб боевиков. На стене мониторы камер видеонаблюдения, которые показывали в основном пустые коридоры, кроме первого этажа, где писком моды было столпотворение: суетились медики, ухаживая за ранеными, ребята из спецназа обеспечивали охрану периметра, все пытались помочь, а также разобраться, что здесь произошло, где наши, где плохие, — в общем, обычная рутина правоохранительных органов на месте преступления.

Но на другой стене Рей увидел ряд мониторов, которые показывали… в общем, они не показывали ровным счетом ничего. Везде застывшее изображение. Экраны были сплошь черными, или картинка была повернута набок, бессмысленная, хотя изредка мелькали смазные ботинки и сапоги, или же это была пустая безликость стены, увиденная в упор с расстояния в несколько дюймов. Это еще что за фигня? Одно изображение казалось более живым, чем остальные, на четвертом мониторе, и Рей, присмотревшись внимательнее, увидел кроссовки, «Нью бэленс», такие же, как у него…

Боже милосердный! Это были его собственные кроссовки! Маленький ублюдок закрепил на винтовках беспроводные мини-камеры!

Рей поискал и под дулом своего «калаша» увидел маленькое аккуратное устройство, прикрепленное к стволу зажимом, и у этого устройства имелся объектив. За всеми дополнительными прибамбасами, установленными на «АК», — пистолетной рукояткой на цевье, ствольной коробкой с креплением для оптического прицела, новой стальной прицельной планкой, — Рей его не заметил. Направив дуло на монитор, он получил бесчисленные зеркальные отражения — видеокамера снимала саму себя снова и снова, изображение уменьшалось в размерах, сжимаясь в ничто, — но повел автомат дальше, на тот случай если Эндрю следил за монитором, чтобы скрыть от него то, что он, Рей, только что наткнулся на этот секрет.

Игра! Лавелва была права. В своем извращенном сознании вундеркинд создал в реальном времени и месте величайшую в мире игру и записал все на видеокамеры, чтобы какой-то редактор соединил все воедино в огромное киберсостязание смерти, основанное на картинках сегодняшнего побоища.

И тут до Рея дошло, что впервые ему стало известно нечто такое, о чем мальчишка не подозревает. «Я знаю, он постоянно знает, где я нахожусь и что делаю. Вот как он узнал, что я войду в ту дверь. Даже сейчас, на бегу он получает картинку с моей камеры, смеется надо мной и ждет, когда я к нему приду».

Рей поставил автомат на пол, направив его в никуда, и уселся за консоли, подсоединенные к остальному оборудованию сплетением выходящих из них проводов. Больше всего его заинтересовал большой экран главного компьютера. Судя по всему, на него по-прежнему выводилось главное меню системы безопасности, и Рей быстро передвинул курсор на поле «ЛИФТЫ», щелкнул клавишей, увидел моргание, услышал щелчки, и наконец поле снова зажглось, показывая, что «ЛИФТЫ ВКЛЮЧЕНЫ», после чего сделал то же самое с полем «ЭСКАЛАТОРЫ». Однако он отметил, что блокировка дверей уже отключена. Вот как?

На столе зазвонил стационарный телефон.

Рей помедлил, подождал, наконец снял трубку.

— Это ты, герой? — послышался голос.

— Ты Эндрю? — спросил Рей. — Лучше выходи и сдавайся. Здесь повсюду полиция. Тебя пристрелят в считаные секунды. Я возьму тебя живым.

— Господи, да ты действительно герой. Ты Джон Уэйн, твою мать. Это так классно! Я бы такое ни за что не сочинил.

— Послушай, парень, тебе вколют иглу, это точно. Но на это потребуются годы, и все эти годы мы с тобой будем знать, что ты являешься богом для миллионов таких же полоумных, как ты сам, но далеко не таких же изобретательных. Ты насладишься каждой секундой этого и даже той ненавистью, которую выплеснут на тебя все остальные; ты повеселишься так, как не веселился никогда в жизни. И не вздумай притворяться, будто именно это не было твоей главной целью.

— Ты понял все превратно, Уэйн. Дело совсем в другом. Я пустой, но не настолько. Все дело в игре. А игре необходим громкий финал. Так что лучше ты приди ко мне, прежде чем все эти любители подледного лова из Миннеаполиса не поднимутся сюда и не продырявят меня как кусок швейцарского сыра. Будет гораздо клевее, если меня убьешь ты или мы с тобой убьем друг друга, тем самым придав всему блеск античной трагедии. Кстати, если хочешь меня найти, вот тебе тонкий намек: я в многозальном кинотеатре.

— Сдавайся!

— Не могу. Мы поднялись на высший уровень игры. Я должен узнать, кто победит.

От 20 часов 57 минут

до 21 часа 35 минут

Эндрю был разочарован воздушной кукурузой. Она остыла, зачерствела и стала какой-то тухлой. Ну вот: хороший сотрудник сети кинотеатров «Регал», настоящий профессионал, остался бы на своем посту, поддерживая кукурузу горячей на протяжении всего побоища, потому что кто может сказать, когда кому-нибудь понадобится свежая, только что поджаренная воздушная кукуруза. Однако в наши дни хороших работников днем с огнем не найти.

Эндрю сидел в одном из пятнадцати зрительных залов мегакомплекса, расположенного в четверти оборота по часовой стрелке от «Миссисипи», глядя на мелькающие на экране кадры. Это был добрый старый боевик, один из его любимых, и он был несказанно рад тому, что автоматизированный механизм управления кинопроектором продолжал сеанс, невзирая на то, что человеческая составляющая системы, похоже, дала сбой, хотя, разумеется, нельзя судить обо всей программе по одному случаю. В этом фильме много стрельбы, смерти, много смачных острот, главный герой в одной майке и говорит с джерсийским акцентом. Фильм был хороший, возможно, один из лучших в своем жанре, даже несмотря на то что некоторые моменты, обусловленные стремлением завоевать максимальную зрительскую аудиторию, — например, с участием этого кругленького сообразительного полицейского-негра, — по прошествии времени казались чересчур затянутыми и плоскими. Если бы было можно, Эндрю их перемотал бы.

Время от времени он поглядывал на свой портативный компьютер, продолжавший получать изображение с видеокамеры номер четыре, то, что видело дуло автомата героя, который сейчас шел по его следу, и таким образом Эндрю знал точное его местонахождение. Вряд ли герой заявится к нему в одной майке. Нет, нет, Эндрю мысленно представил себе ветерана спецназа в черном костюме, возможно, в шерстяной шапочке на голове, с микрофоном у рта, подключенным к наушнику. Может быть, отец семейства, прежде ему еще никогда не приходилось заниматься подобным, он перепуган до смерти, однако в своей закоснелости решительно настроенный до конца следовать Правилам. «Сдавайся!» Ага, точно, «вы имеете право хранить…», и так далее, бла-бла-бла и бла-бла-бла.

В настоящий момент его мысли полностью сосредоточены на войне. Он думает: «Убью этого маленького подонка!» Впрочем, нет, только не в современной Америке. Вероятно, его голова занята чем-нибудь вроде: «Будут ли у меня неприятности из-за того, что я несколько минут назад грубо прикрикнул на коммандера Джексона? Будет ли этот рейд засчитан как сверхурочные, успею ли я разобраться с бумажной волокитой, чтобы на следующей неделе отправиться в круиз по Карибскому морю? Нужно ли мне нанять агента, если меня пригласят консультантом для фильма, или же лучше сначала написать книгу? А если так, то где мне найти писателя, чтобы тот изложил все на бумаге вместо меня?» Вот за такие мысли и можно поплатиться жизнью.

Эндрю снова взглянул на маленький экран. Герой уже находился у входа в кинотеатр, проводя дулом своего автомата по окошку кассы. Затем изображение резко дернулось, так как он быстро метнулся к кассе, укрылся за ней, просунул дуло в дверь буфета, обведя просторный опустевший зал и задержавшись на приятном полумраке «холла», своими диванами и креслами трогательно имитирующего уют типичной американской гостиной. Затем еще один рывок — герой заглянул в шкафчик в углу, где хранил свое снаряжение обслуживающий персонал, увидел несколько опрокинутых мусорных баков на колесиках. Составленные в углу швабры, стопку рулонов туалетной бумаги для сортиров, и бутылки с жидким мылом для умывальников. Однако никаких бумажных полотенец. Похоже, в кинотеатре предпочитали использовать эти ужасные сушилки.

Ничего не найдя здесь, наш герой прокрался за угол и наконец оказался в длинном коридоре, из которого двери вели в зрительные залы. Несомненно, этот тип сообразил, что он, Эндрю, находится в одном из них. Догадается ли, в каком именно? Или будет действовать методом проб и ошибок? Подоспеет ли подкрепление? Позовет ли он на помощь? Гм, вероятно, он пойдет до конца, поскольку должен понимать, что Эндрю знает комплекс вдоль и поперек и, возможно, ему известны все входы и выходы, так что даже сейчас, на самой последней стадии игры, он еще может удрать. Поэтому герой должен действовать быстро, сблизиться со своим противником, чтобы задержать его или убить.

Эндрю негромко хихикнул. Это действительно классно. Все получилось гораздо лучше, чем он предполагал, даже несмотря на то, что количество убитых явилось большим разочарованием. Эндрю рассчитывал, что ребята-сомалийцы поработают гораздо лучше, но, похоже, многих из них успели втихаря убрать, а оставшиеся не смогли открыть плотный огонь, и те немногие, кто продержался до самого конца, сдрейфили и палили наобум, хотя им было приказано целиться и целенаправленно расстреливать заложников. Нет, определенно, хороших исполнителей в наше время днем с огнем не сыщешь.

Прижимаясь спиной к стене, Рей скользил по коридору среди украшений в духе эпохи золотого века кино, плакатов с невероятно красивыми человеческими существами, мимо брошенного мусорного бака на колесиках, к первой двери. В одном из зрительных залов впереди затаился малыш Эндрю, вероятно, за креслами, дожидаясь, когда кто-нибудь заглянет внутрь, обозначившись четким силуэтом на фоне освещенного дверного проема и озаренный спереди отсветами от экрана. И тогда Эндрю его убьет, после чего, возможно, скроется, воспользовавшись заранее подготовленным путем бегства, известным ему одному. Однако если Рей не поторопится, не исключено, что мальчишка все равно сбежит; маленький ублюдок настолько умен и так тщательно все предусмотрел, что, возможно, у него действительно есть путь отхода, и ему удастся перехитрить всех и вырвать победу.

Рей обвел взглядом таблички, маленькие афиши, извещающие о том, какой фильм крутят в каком зале. Ну да, вероятно, наш малыш сыграл и на этом. Это в его духе: нигилист, но задорный, «рубящий фишку», насмешливый, превращающий все в шутку, даже считающий себя комедиантом, который сокрушил систему в самый большой для нее день. Игра не стоила бы свеч, если бы он сделал все в духе примитивных арабских террористов, тупо выкрикивающих славу Аллаху; нет, для этого Эндрю слишком крут. Он все сделает, но сделает небрежно, с комедийной искоркой, поэтому как бы ни обернулось дело, его последователи, а их будут миллионы, если судить по тому, как все получилось, — поймут шутку, посмеются над ней и в своем сердце сохранят особое уважение к великому Эндрю Никсу, классному до самого конца, более классному, чем Дилан и Эрик, более классному, чем Чо, более классному, чем Джаред.[62]

Услышав веселую музыку, доносящуюся из ближайшего кинозала, Рей поднял взгляд и увидел, что там крутят диснеевскую семейную комедию. Эндрю ни за что на свете не будет схвачен живым и тем более мертвым на фоне этой пародии на семейное счастье.

Рей осознал, что ему предстоит разгадать головоломку на тему кино. Чтобы получить над парнем преимущество, он должен определить, в каком зале тот прячется. А для этого нужно расшифровать смысл фильмов и понять, какой лучше выражает эмоциональный настрой Эндрю. Жаль, что рядом нет Роджера Иберта,[63] у которого можно было бы спросить совет.

Рей прочитал названия фильмов.

И все понял.

Ну, конечно. Только так. И не иначе. Вот оно, то, что ему нужно.

Это был пятый зал слева. Рей приблизился к нему, пытаясь сообразить, как ему…

«Он знает, что я здесь.

Он будет знать абсолютно точно, когда я войду в дверь, потому что он ориентируется по изображению с видеокамеры, вот в чем вся хитрость, это даст ему фору в секунду, и этой секунды ему хватит, чтобы меня прихлопнуть. Я захожу, моргаю, ничего не вижу. Он наводит мушку и быстро выпускает три пули в упор, после чего я падаю. А он уходит назад или куда там еще. Возможно, кончает с собой. Но этого требует его «сюжет», он и я наконец вместе. Рей вернулся, и Эндрю его уложил. Лорел и Харди, Мартин и Льюис, Скорсезе и Де Ниро,[64] Эндрю и Рей.

У Рея было всего около двух секунд на то, чтобы принять решение, и он оглянулся по сторонам в поисках вдохновения в то время, как из-за дверей доносилось напряженное музыкальное сопровождение, вызывающая мурашки и прилив адреналина синкопированная рапсодия кровавых спецэффектов, выстрелов, взрывов, ударов, смерти, с ударными на заднем плане, поддерживающими ритм, и гитарными аккордами, неудержимо несущимися вперед, к Армагеддону или по крайней мере к словам «конец» и «фильма».

Рей направил дуло на афишу над входом, чтобы Эндрю, совсем близко, взведенный до предела, понял, что он наконец здесь и готов к последнему решительному поединку.

Имам добрался до лестницы, ведущей на крышу. Он поднялся по железным ступеням, слушая, как отголоски его шагов гулким эхом разносятся в никуда, и оказался перед дверью. Достав из кармана куртки сотовый телефон, имам выбрал из списка контактов нужный номер и нажал кнопку дозвона. Ответа можно не ждать. Пилот почувствует вибрацию телефона в кармане, снизится, имам пробежит двадцать шагов до открытого люка, запрыгнет внутрь, и вертолет улетит прочь, на бреющем полете и с погашенными огнями, следующая остановка Канада. Затем долгая дорога домой, тайком, а потом бесконечная слава, любовь собратьев по вере, восторг от сознания того, что он Мохаммед Атта, но без неприятного дополнения в виде мученической смерти. И затем наконец долгие годы славы, достойная смерть и нежные объятия самого Аллаха.

Имам открыл дверь — изнутри оказалось достаточно легкого толчка, согласно требованиям пожарной безопасности, — и шагнул на крышу.

Солнце уже зашло, оставив на западе апокалипсический багровый подтек на низко нависших тучах, подобный ране на стене самой Вселенной, возвещающей о конце времени. В лицо имаму ударил холодный ветер, наполняя его легкие надеждой, однако зрелище, открывшееся его взору, было настолько необычным, что он зачарованно застыл.

Это была сцена из великой войны начала прошлого века, когда юркие самолеты со сдвоенными крыльями кружились у самой земли, пролетая в считаных дюймах друг от друга, мечась из стороны в сторону, проворные, как птицы, — воистину, стая машин смерти. Разумеется, теперь это были вертолеты, а не бипланы, и сейчас, в мгновениях от апофеоза, они растеряли последние остатки приличия и носились как сумасшедшие, выискивая лучшую позицию для съемки, зависая у самой земли и взмывая вверх. Воздух кишел ими, и речь шла не столько о реальных объектах, имеющих размеры и форму, сколько о некоем присутствии, мельтешении массы и движения, озаренной красными и белыми огоньками. Имама оглушил рокот несущих винтов, надрывный рев множества мощных двигателей, пожирающих авиационный керосин, которые также вносили свой вклад в бурлящий водоворот общей вибрации, плотной волной ударившей его.

Он присел на корточки рядом с дверью, расположенной в крохотном сооружении, похожем на сарай, на самом краю обширной крыши, одном из многих подобных зубцов, выступов и прочих абстрактных наростов, превращающих погруженную в темноту крышу в неповторимую безликую пустыню. Достав фонарик, имам включил его и стал размахивать над головой, сознавая, какой это крошечный сигнал в огромном кипящем котле кружащихся вертолетов.

Однако ангел не бросил его. Одна из кружащихся над головой «пташек» тотчас же отделилась от общей стаи, и хотя имам не смог определить ее тип, по тому, как целенаправленно она спикировала прямо на него, он понял, что это его билет в Мекку.

Стрельба от первого лица. Эндрю присел на корточки за рядом кресел, откуда открывался прекрасный угол на дверь в зрительный зал, сжимая в одной руке автомат, аккуратно балансируя портативным компьютером на левом колене. Он видел то, куда было направлено дуло автомата его противника. Герой снова посмотрел на афишу, держа оружие наготове, и Эндрю увидел название фильма, который прокручивался у него за спиной на большом экране, затем увидел, как дуло опустилось, уставившись на дверь, и понял, что герой застыл перед дверью, напряженный, внутренне готовясь к последней схватке, к основополагающему, но в то же время наиболее опасному из всех тактическому упражнению: проникновению в помещение, занятое противником.

Видеокамера вплотную приблизилась к двери, превращая изображение на экране в размытое пятно, и в этот самый момент Эндрю выпрямился, поднял автомат к плечу и перенес свой взгляд от виртуального к реальному. Мушка у него перед глазами была не скоплением электронов в киберпространстве, а венцом технологий смерти Восточного блока, созданных конструкторским гением Михаила Калашникова, и как только дверь распахнулась всего в десяти футах от того места, где находился Эндрю, и его противник ворвался внутрь, низко пригнувшись, стремительно, направляясь прямо на него, Эндрю трижды в него выстрелил, всаживая три пилюли со скоростью около трех тысяч футов в секунду прямо в центр массы. Однако когда Эндрю сфокусировал взгляд, он рассмотрел, что поразил не пригнувшегося человека, а мусорный бак на колесиках, с закрепленным на пластмассовом ободе «калашниковым» с видеокамерой на дуле, и тотчас же следом в дверях показался сам человек. Эндрю, поскольку свет быстрее звука и пуль, увидел три яркие вспышки, распустившиеся в его сложенных руках, классический равнобедренный треугольник, как говорится во всех учебниках, и сразу же поймал себя на том, что отлетает назад, неуклюже хватаясь за подлокотник, и корчится в кресле, а три влажные и глубокие раны начинают генерировать невыносимую пульсирующую боль. Еще через мгновение над ним склонилось лицо, поджарый жилистый парень, наполовину китаец с коротко подстриженными волосами, ногой выбил у него из рук автомат и сказал в сотовый телефон:

— Макэлрой, я его взял, он серьезно ранен, живо зови сюда медиков. Я в пятом зале кинотеатра.

Захлебываясь кашлем, Эндрю пробормотал:

— Я думал, что получу Брюса Уиллиса, а мне достался долбаный Киану Ривз, твою мать.[65]

Турбулентный поток с силой тряхнул вертолет WFF вправо, и только мастерство капитана Тома, пусть и несколько поблекшее, позволило ему удержаться в воздухе.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Том.

Это был тот самый вертолет компании POP, который пронесся мимо всего в каких-нибудь дюймах, снижаясь к крыше комплекса.

Оба телеоператора также выругались; близкое дуновение смерти оставило особенно неприятный привкус во рту и сознании, поскольку опасность, казалось, уже осталась позади. Одна только Никки проводила взглядом маленькую винтокрылую машину, которая спикировала на крышу, уменьшаясь в размерах.

— Том, — сказала Никки, — что это был за вертолет? Я не знаю такой тип.

— Он пролетел мимо так быстро, что я не успел хорошенько рассмотреть. По-моему, это была «Алуэтт», французская «пташка», такие используют для обработки полей удобрениями…

— А такие применяются на телевидении?

— Знаешь, вот ты заговорила об этом, и я что-то не припомню…

Никки увидела, как маленький, проворный вертолет опустился на крышу рядом с чем-то, напоминающим сарай с дверью.

— Это террористы, — вдруг сказала Никки. — Никакие это не телевизионщики. Вертолет прилетел, чтобы помочь кому-то смыться.

Мгновение тишины, несмотря на нарастающее крещендо шума, врывающегося со всех сторон, и турбулентных волн, хлещущих в открытые двери. Что делать, что делать?

Никки догадалась первой:

— Спустись и зависни над ним. Не дай ему подняться в воздух. Мы должны его остановить. И нужно связаться с «полтинником». Пусть сюда поспешит полиция. Ну а вы, ребята, включайте свои камеры, черт бы вас побрал!

Вспомнив Вьетнам, быстрое приземление под неприятельским огнем, капитан Том выжал до отказа ручку мощности, повышая до предела обороты несущего винта, и здоровенный «Белл» в крутом пике устремился на свою добычу.

Вертолет опустился на крышу в двадцати пяти шагах, своим несущим винтом нагоняя воздух волнами, подобно океанскому прибою, и имам шагнул им навстречу, ощутил полную их силу, отступил назад, пригнулся, сосредоточился и, собравшись с духом, начал короткую перебежку к открывшемуся люку.

Винтокрылая машина внешне напоминала огромное механическое насекомое: пузырь стекла кабины изображал выпученные глаза, изящные лыжи выступали в роли сложенных лапок, хрупкий, похожий на трубку хвост заменял туловище, а вращающиеся лопасти своим мельтешением представляли трепещущие крылья. Подбежав к вертолету, имам увидел Хаджи, машущего ему рукой, воспользовался лыжей как подножкой и, подтянувшись, забрался внутрь и плюхнулся в свободное кресло.

— Хвала Аллаху, он нам помогает! — воскликнул имам, и хотя Хаджи не мог его услышать, он улыбнулся в ответ, крепко стиснул ему запястья, после чего снова развернулся к пульту управления, готовый подняться в воздух.

Однако в это мгновение над ними внезапно зависла чья-то тень. В ужасе посмотрев вверх, имам сквозь стекло кабины увидел другой вертолет, наглухо запечатавший их в тесном гробу воздушного пространства, и этот незваный пришелец, будучи более крупным и более быстрым, мог навязывать свою волю.

— Давай! Давай! — закричал имам. — Ты должен взлететь!

Но пилот второго вертолета ловко маневрировал своей тяжелой машиной, и стоило Хаджи сдвинуться вперед, как его соперник уже оказывался спереди, перекрывая ему дорогу; точно так же происходило и при попытках вильнуть вправо или влево, и имам в ужасе наблюдал, как лицо Хаджи сжимается в отчаянную гримасу затравленного зверя.

— Набирай высоту, он струсит и освободит путь! — завопил имам, не сознавая того, насколько бесполезно и глупо пытаться таранить лыжи другого вертолета лопастями своего собственного несущего винта.

Однако именно это и произошло, сознательно или в результате неловкого маневра, и маленькая «Алуэтт» судорожно вздрогнула, вдребезги разбивая свои лопасти о раскосы лыж под брюхом «Белла», после чего, потеряв равновесие, закружилась, догоняя собственный хвост, и, получив вращательный момент, устремилась по нисходящей спирали навстречу смерти.

Имам закричал, увидев, как широко разверзлась пасть преисподней. Взрыв получился жарким, очень жарким.

— Перестань говорить, — отрезал Рей. — У тебя продырявлены оба легких, ты истекаешь кровью, и я попробую остановить кровотечение. Расслабься, думай о чем-нибудь приятном, скоро сюда подоспеют врачи.

Эндрю рассмеялся.

— Не шути, — объяснил он. — Я ввязался в это не ради денег или девчонок, а ради славы. Завтра я стану самым знаменитым человеком на земле, а твое имя никто никогда не вспомнит. Так что на будущий раз: всегда выбирай роль сверхзлодея. Герои остались в прошлом.

Парень снова рассмеялся, затем поморщился от боли. Рей сорвал с его шеи арабский платок и попытался преградить путь ручейкам крови, вытекающим из трех отверстий, оставленных девятимиллиметровыми пулями. Он быстро понял, что это в принципе бесполезно, и несмотря на обстоятельства, ощутил ту подавленность, которая всегда захлестывала его при виде человека, который безнадежно истекал кровью, издавая отвратительные звуки и корчась, и вскоре затихал навсегда.

— Ты можешь подумать…

— Я сказал тебе заткнуться, — оборвал его Рей. — Ну где же эти чертовы врачи? Тебе нужно переливание крови, хирургические зажимы и коагулянты, и быстро. Черт побери, где же они?

Заглянув умирающему парню в глаза, он увидел в них веселье. Да, нужно было отдать ему должное: никакого раскаяния и жалобного нытья. Эндрю Никс оставался самим собой до самого конца.

— Не сдавайся, — сказал Рей. — Ты сможешь продержаться на одной силе воли. Сосредоточься. Не позволяй себе умереть. Борись, черт бы тебя побрал, медики будут здесь…

— Все это не имеет значения, — остановил его Эндрю. — Завтра моя игра разойдется по компьютерам и игровым приставкам всего мира. И теперь это уже нельзя остановить.

Рей прижал туго свернутый платок к ране, откуда вытекало больше всего крови. Какое-то мгновение ему казалось, что кровотечение несколько утихло, однако человеческое сердце является настолько мощным гидравлическим насосом, а парень получил такие критические ранения, что кровь просто нашла другое выходное отверстие, и алые ручейки из двух других ран усилились.

Затем — жуткий грохот разорвал воздух, и за ним тотчас же последовала мегавспышка света и раскаленного жара. Пламя вытянуло из зрительного зала воздух, образуя вакуум, потом огонь погас и кислород снова стал доступен. Прикрывая Эндрю собственным телом, Рей жадно вдохнул живящую прохладу и, обернувшись, увидел, что в дальнем конце кинозала крыша прогнулась под ударом пылающей машины, вертолета. Стекло кабины покрылось частой паутиной трещин, лопасти несущего винта погнуты, сорваны, расплавлены, а в креслах два неподвижных тела, безучастных к лижущим их языкам пламени.

Огонь сожрал эмблему POP на борту, скручивая краску в завитки так, как это происходит со словом «Розовый бутон» в кульминационном моменте фильма «Гражданин Кейн».

— Проклятье, — пробормотал Эндрю. — Этого не должно было случиться!

И тут в зал ворвались сотрудники ФБР, кто-то схватил Рея и вытащил его из зала, а медики столпились вокруг Эндрю, оказывая ему запоздалую помощь, от которой теперь уже все равно не было никакого толку.

— Как вы догадались? Как вы догадались? — настойчиво крикнул Рею в ухо человек в каске и очках ночного видения.

— Я не понимаю…

— В каком кинозале? — не унимался федерал. — Он ведь мог быть в любом.

Мимо спешили другие спецназовцы и медики. Рей указал вверх.

Афиша пятого кинозала гласила:

«Кинематографическое общество Миннеаполиса представляет Только один вечер Хит восьмидесятых «Крепкий орешек» Задай им жару, твою мать!»

Наконец кто-то прикрыл мертвого Санта-Клауса простыней.

Мистер Ренфроу понял: ключом к победе является агрессия.

— Так, отлично, — сказал он. — Я говорю от имени полковника. Никто из офицеров не имеет права общаться напрямую с представителями средств массовой информации. Все контакты с прессой только после согласования со штабом. Повторяю, любые контакты с прессой только через штаб полковника Обобы. А теперь быстро доставьте сюда майора Джефферсона.

— Прошу прощения, кто вы такой? — вмешался Кент. — Полагаю, именно я должен обеспечить доступ средств массовой информации к действиям ФБР в данном эпизоде.

— Нет, специальный агент Кемп. Эту операцию осуществила полиция штата Миннесота. Я от имени полковника займусь связями с общественностью. Мне достаточно снять трубку вот этого телефона, и меньше чем через три минуты у меня будет постановление суда, затыкающее вам рот. Если не верите, я докажу вам это на деле.

Затем к мистеру Ренфроу в штабной полицейский автобус доставили майора Джефферсона, официального героя последних событий. Попросив всех покинуть автобус, Ренфроу обратился к майору.

— Поздравляю, — начал он. — А теперь перейдем к делу. Вот что я вам предлагаю. Нам с вами известно, что полковник Обоба сегодня не слишком отличился. Поэтому я дам вам то, что вы хотите. Я уберу его отсюда ко всем чертям. Впрочем, Обоба и не собирался здесь долго задерживаться. Так что это только ускорит события.

— Сэр, я…

— Помолчите. У меня нет времени на пререкания. Я говорю от лица канцелярии полковника. Вот реальность. Средства массовой информации его обожают. Они жаждут приписать ему успех этой блистательной операции. Следовательно, мы дадим им то, что они хотят. Полковник предложил идею тайной подготовки штурма, и вы ее осуществили. Его план оказался блестящим. Полковник перехитрил этого юнца-психопата и его сомалийских боевиков. Вот сюжет вкратце, понятно?

— Да он же застыл, как леденец на палочке! — взорвался Джефферсон. — Если бы снайпер на крыше и какой-то морпех внутри не уменьшили силы боевиков наполовину, а какой-то компьютерный гений из Вашингтона не обскакал эту шпану и не открыл входные двери, вы бы сейчас имели на руках тысячу убитых заложников!

— Полковник предложил блестящий план. Если вы попытаетесь изложить средствам массовой информации другое повествование, они вас уничтожат, и ничего хорошего из этого не выйдет. Я даже скажу вам наперед, каким будет ответный ход. Полковник настолько хорошо разбирается в людях, что понял: если поручить вам разработать план штурма, на вас будут чересчур давить вопросы самолюбия, местнических интересов, политики, былых обид и политкорректности. Поэтому он мастерски вас разыграл, и, когда настала пора действовать, у вас не осталось времени на всю эту чушь, и вы все сделали быстро, решительно, прямолинейно, максимально эффективно, в духе классического спецназа. Просто идеально. Полковник вас не обидит, он сделает так, чтобы вы заняли его место — а это большее, что можно ждать от любого руководителя. Вы просто не в состоянии постичь все тонкости этого гения.

— Вы что, шутите?

— И не надейтесь, что на вас свалится благословение с неба: вас выставят завистливым, ревнивым подчиненным, который не смог смириться с тем, что его обскакал его чернокожий начальник. Вас будут травить до тех пор, пока ваша карьера не окажется разбита. А что предлагаю я: Обоба получает высокую должность в Вашингтоне и уезжает отсюда, предварительно поблагодарив и наградив, и вы до конца дней своих сияете блеском золота. Итак, выбор за вами.

— Долбаные проходимцы, вы готовы угробить весь мир, твою мать! — пробормотал Джефферсон. — Вы берете все стоящее и порядочное и извращаете в нечто совершенно прямо противоположное, так что никто, кроме вас самих, не может уследить за той игрой, которую вы ведете!

— Сказано красиво, но я сделаю так, как говорил. Добро пожаловать в мир, в котором мы живем. И с вами этот мир обошелся весьма неплохо, Джефферсон, не забывайте. Вы получите продвижение по службе и искреннюю благодарность полковника Обобы. Это лучшее, что вам только смогут предложить.

Никто не помешал им приблизиться к комплексу, и теперь они просто стояли у дверей, из которых выходили сотни людей, и каждому нужно было позвонить, что-то рассказать, связаться с близкими, любимыми. Никто не обращал внимания на мистера и миссис Джирарди.

Они стояли, глядя на надвигающуюся волну освобожденных заложников.

— Отлично, — сказал мистер Джирарди, — настало время действовать.

Он сбросил мешковатую куртку, открывая ладно скроенный двубортный костюм, сунул руку в карман и достал пачку визитных карточек.

— Братцы, — начал он, — я Джек Шейстер из юридической фирмы «Шейстер и Джекелл». Братцы, вам выпало хождение по мукам, и кто-то должен вам за это заплатить.

Он принялся раздавать визитные карточки людям, а те, все еще не оправившись от шока, рассеянно их принимали.

«Шейстер и Джекелл Юридические консультанты круглосуточная горячая линия 309-555-21-32 «Мы представляем ваши интересы, и ваши противники плачут».

— Братцы, — подхватила его жена, также раздавая визитные карточки, — я Моника Джекелл. Вы должны получить компенсацию за потерянное время, за боль, за страдания, и мы здесь, чтобы справедливость восторжествовала.

Три месяца спустя

Рей и Молли сидели в ресторане в Вашингтоне. В самом ближайшем времени они должны были пожениться и вылететь в Сент-Пол на церемонию бракосочетания, на которую были приглашены все до одного хмоны, проживающие в Соединенных Штатах. По такому случаю даже старик Боб Ли собирался прилететь из Айдахо. Должны были быть Дейв Макэлрой с женой, Ник Мемфис, Джек Уэбли и Уилл Кемп. Лавелва также обещала быть, если ей удастся получить увольнение, однако с этим могли возникнуть проблемы, поскольку она сейчас проходила курс молодого бойца в центре подготовки морской пехоты. Однако сегодняшний вечер, за неделю до начала свадебного безумия, Рей и Молли решили провести вдвоем.

Они заказали мартини с водкой, полусухой мартини и «Абсолют», никакого вздора насчет «взболтать, но не перемешивать»,[66] просто то, что приготовит бармен. Рей все равно не заметил бы разницы. Это была пятница, поздний вечер, поскольку они работали допоздна, Рей недавно был назначен старшим инструктором школы снайперов ФБР в Квантико под началом Рона Филдса, а Молли по-прежнему заведовала юридическим отделом Министерства энергетики. Внешне они были похожи на двух представителей среднего класса, имеющих азиатские корни, добившихся в жизни успеха, каких немало в космополитическом Вашингтоне.

— Смотри, — воскликнула Молли, — это твоя сестра!

И действительно, это была она на экране телевизора. Под логотипом общенациональной телевизионной сети появилось необычайно красивое лицо, и молодая женщина заговорила:

— Сегодня президент назначил полковника Дугласа Обобу, — врезка показала обаятельного чернокожего полицейского, пожимающего руку президенту в пресс-зале Белого дома, — суперинтенданта полиции штата Миннесота, новым директором Федерального бюро расследований, самым молодым и первым чернокожим человеком на этой должности. Полковник оказался в центре внимания всей страны в «черную пятницу» в ноябре прошлого года, когда возглавил действия правоохранительных органов против террористов, захвативших торговый центр «Америка» в пригороде Миннеаполиса. — Тут камера показала то, что сняли тогда операторы Никки: огромный комплекс, напоминающий очертаниями Америку, затянутый дымом и огнем, в окружении машин «Скорой помощи» и других чрезвычайных служб с включенными мигалками, — Обоба разработал дерзкий секретный план штурма, благодаря которому удалось свести к минимуму количество жертв этого трагического события. Всего тридцать семь убитых и меньше двухсот раненых — а эти цифры могли быть во много раз больше.

Затем слово взял президент:

— Я не знаю другого такого американца, кто проявил бы себя так достойно в минуты кризиса — и не только в минуты кризиса, но и в повседневной жизни, — кроме Дуга Обобы. Он один из лучших сотрудников полиции нашей страны, тут не может быть никаких сомнений, и я жду, что он принесет все свои качества, мужество, ум, творчество, но в первую очередь сочувствие и сострадание, в наше главное федеральное правоохранительное ведомство.

Мужчины снова пожали друг другу руки под вспышки фотоаппаратов.

— Насколько я слышал, там все было не совсем так, — заметил Рей.

— Ну, боже мой, — сказала Молли, — что ты можешь знать? Я хочу сказать, тебя ведь там не было.

И оба громко рассмеялись, не в первый и, вне всякого сомнения, далеко не в последний раз.