В этот город Юджин переехал иа Техаса. В первое время он Юджину не понравился. Бостон — крупнейший город в штате Массачусетс, имеющий сразу несколько прозвищ: «штат залива», «старая колония», «пуританский штат», «штат печеных бобов». Первые месяцы Бостон не вызывал у Юджина никаких положительных эмоций. Но что поделаешь, если Юджин Грин — молодой, перспективный ученый и ему обещаны хорошая зарплата и квартира. Но постепенно любопытный новый житель Бостона поинтересовался историей штата. Он узнал, что прозвище «пуританский штат» Массачусетс получил из-за того, что в 1620 году на его территорию с корабля «Мэйфла-уэр» высадился большой десант пуритан, которые и основали первую постоянную английскую колонию Плимут. Пуритане после первой же тяжелой зимы, собрав осенью обильный урожай, отметили первый в истории США День благодарения. Коренные жители штата отчаянно сражались с пришельцами. С середины восемнадцатого века Массачусетс превратился в один из основных центров движения за независимость североамериканских колоний. Произошли первые вооруженные столкновения между повстанцами и английскими войсками.

После войны за независимость Массачусетс был центром восстания во главе с Шейсом.

Некоторое время Юджину Грину довелось поработать в таких городах штата, как Кембридж и Вустер. Юджин там занимался чистой наукой, но все равно он постоянно слышал что-то о Бостоне.

В Кембриджском университете он запоем читал архивные материалы о том, как в двадцатые годы в Бостоне проходил судебный процесс над профсоюзными активистами Сакко и Ванцетти. После того как Юджин окончательно устроился в Бостоне, он с большим любопытством изучил его историю поподробнее. Он узнал, что только с 1845 по 1850 год в бостонском порту высадились более сорока тысяч ирландских беженцев. Бостон и впоследствии остался главными воротами ирландской эмиграции в Америку, последний всплеск которой пришелся на 1947 год, когда в Бостон прибыли тридцать семь тысяч выходцев из Ирландии. Юджин душой и сердцем поддержал идею ирландской общины Бостона воздвигнуть мемориал в память своих предков-ирландцев, нашедших приют на американской земле в годы так называемого великого голода. Это бедствие, поразившее Ирландию сто пятьдесят лет назад, наполовину сократило население Ирландии. Миллионы ее граждан умерли от голода и болезней, а два миллиона ирландцев бросили родные места и предпочли искать спасение от голода на чужбине. Теперь Юджин Грин уже гордился тем, что он — житель Бостона, самого значительного финансового центра на восточном побережье Америки после Нью-Йорка.

Он с удовольствием бродил по этому основанному англичанами городу, который своими кирпичными домиками, узкими переулками и обилием зелени напоминает Лондон. Мыс под названием Код почти на сто километров уходит в глубь Атлантического океана, а его пляжи очень красивы своими дюнами. Юджин свободное время чаще всего проводил в дюнах, купался в водах Атлантического океана. Но, надо признать, что такие вылазки удавались все реже и реже. Юджин с головой ушел в научную деятельность. Его буквально поглотила теоретическая разработка мощных суперпроцессоров.

Так случилось, что любознательность и постоянное желание шарить по Интернету привело к тому, что он наткнулся на знакомую фамилию, обладатель которой был коллега Юджина русский ученый Колешко. В своей статье Колешко утверждал, что совершил буквально революционный прорыв и разработал образец нового суперпроцессора. Грин однажды встречался с Колешко. Это произошло здесь, в Бостоне, на международной конференции. Они познакомились, и русский, доверившись Грину, продемонстрировал в частном порядке опытный образец нового суперпроцессора. Правда, образец давал частые сбои, но с тех пор прошло столько лет. Грин подумал, что техническое воплощение оригинальной идеи не просто назревало, а, вероятно созрело до уровня внедрения в производство.

Американец прекрасно понимал, какие выгоды и преимущества будут у той страны, которая смогла бы поставить созданный суперпроцессор себе на службу.

Юджин Грин считал себя патриотом. Он обратился к начальству с предложением выйти на русского ученого и действовать так, чтобы возможное открытие стало в первую очередь достоянием Соединенных Штатов. Но начальство пропустило доводы Юджина Грина мимо ушей. И тогда Грин обратился в Госдепартамент. Там его внимательно выслушали и направили… в ЦРУ. В этом ведомстве ему досконально объяснили, что для того, чтобы Соединенные Штаты могли воспользоваться плодами открытия русского ученого, ему придется самолично отправиться в Россию. На размышления Юджину Грину отводились целые три недели. Грин не раздумывал и недели — поездка в Россию сама по себе представлялась ему невероятно заманчивой. А в случае успеха перед Юджином Грином открывались блестящие перспективы.

Перед тем как отправиться в Россию, Юджин Грин, как бывший морской пехотинец, был призван на службу. За несколько месяцев прошел курс спецподготовки. Затем молодой ученый, отправляющийся в Россию, получил подробный инструктаж, после чего Юджину Грину был вместе с билетом в Лондон вручен чек на солидную сумму для текущих расходов. Величина этой суммы буквально поразила молодого ученого, до сих пор жившего то на стипендию, то на выделенный на исследование грант, то на собственные подработки.

— Вам следует селиться в престижных, но сравнительно недорогих отелях, — сказал чиновник разведывательного ведомства, выдавший ему чек. — Упаси вас Бог экономить на накладных расходах. Это сразу вызывает подозрение.

— Сэр, — сказал Юджин, — судя по вашему возрасту, вы работаете здесь по крайней мере треть века.

— Да, — согласился чиновник, польщенный подобным вниманием к своей особе. — Если хотите знать, я здесь уже тридцать пять лет. И, — чиновник облокотился на стол, — могу вам дать адресок одного очень сведущего в русских делах человека. Пообщайтесь с ним. Как можно более неформально. Беседа окажется чрезвычайно полезной для вас…

— Чем же он прославился, этот специалист?

Чиновник перегнулся через стол и зашептал прямо в ухо. Юджин почесал в затылке и согласился:

— Ладно, давайте адрес.

И Юджин отправился в Чикаго.

В грязной пивной, где околачивались нигеры и нельзя было продохнуть от вони марихуаны, Юджин толкался битый час, оглядываясь по сторонам, чтобы найти нужного ему человека. Он искал полковника разведуправления морской обороны США в отставке некоего мистера Тайс-са, который должен был в частном порядке дать ему инструкции.

Юджин представлял себя отставного шпиона румяным, широколицым крепышом, каким привык представлять русских. Но неожиданно худой небритый субъект, стоявший напротив него, сказал ему:

— Уж не меня ли ты разыскиваешь?

Юджин смущенно кивнул.

— Что, трудно признать в оборванце бывшего агента спецслужб.

— Мистер Тайсс? — прошептал Юджин.

— Он самый! — ничуть не смущаясь и громко, почти криком, заявил оборванец, — да ты не обращай внимания на внешность. Я так досадил русским, что они охотятся за мной и здесь, в Америке.

И в самом деле, трудно было поверить, что этот неряшливый тип с совершенно седыми бровями украл у русских рецепт клея, которым они крепили керамические плитки к своему «Бурану». Клей русских оказался ровно в сто раз дешевле американского, чем Тайсс еще больше насолил компании, производящей аналогичный клей для американских «челенджеров».

— Я давно на пенсии, но никогда не отказываю себе в удовольствии проинструктировать таких птенчиков, как ты. Так вот, ты уже знаком с философией нашей организации.

— Да, — кивнул Юджин. — В основных чертах…

— Ты сможешь ее сформулировать? В двух словах?

— Разумеется, — опять кивнул Юджин. — Разведывательная деятельность, это…

— Да брось ты, — взмахнул рукой седобровый. — Это формулируется так: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Когда я сам переступил неоперенным птенцом порог нашей организации, я был поражен тем, что все шло вразрез с моими представлениями о деятельности разведки. Я всерьез подумывал убраться оттуда ко всем чертям. Представь себе — никакой тебе физподготовки — ни каратэ, ни джиу-джитсу… Хочешь этим заниматься — в свободное от основной работы время… Стрелять из всех видов оружия может только Сталлоне или Шварценеггер… Объясняется все просто — если настоящий разведчик понадеется на какой-нибудь приемчик, допустим, даже в виде какого-нибудь простого боксерского хука, то в разведке ему делать нечего. Что это, интересно, за разведчик, который таскает в кармане по пистолету? Он что, Джеймс Бонд? По-настоящему разведчики располагают единственным — своим умом.

Юджин смущенно улыбнулся. Что-что, а ум в нем присутствует — ведь он имеет ученую степень.

— Так вот, — продолжил мистер Тайсс. — Ты просто расписался в получении официального задания, и у тебя есть несколько месяцев свободного времени, чтобы раздобыть свою сенсацию, именно свою! Если работать на цель, то из этого выйдет один пшик. К примеру, ЦРУ прошляпило индийскую атомную бомбу. Именно прошляпило, я тебе говорю. Прозевали и ядерную программу Пакистана… А все потому, что они это искали, а индийцы и пакистанцы это сумели спрятать.

— Но, сэр, меня интересует Россия?

— Тебе, дружок, хочется конкретики? — скептически улыбнулся мистер Тайсс. — Вот поезжай туда, вернешься и расскажешь.

Они беседовали долго, пока заведение не закрылось. Юджин Грин понял, что ничему у бывшего разведчика он не научится. В России предстояло учиться на собственном опыте. В том числе и на собственных ошибках. Это была единственная польза, которую Грин извлек от встречи со старым разведчиком.

Лондон встретил Юджина Грина неприветливо. Этот город показался ему чересчур гигантским, уродливо гигантским — к центру город Юджин на метро добирался почти два часа. Здесь, в электричке лондонского метро, на Юджина нахлынули воспоминания о недавней встрече с Джеком Тайссом.

«Правильно работающий мозг, — утверждал матерый разведчик, — основной инструмент шпиона. Если провал, то ни кулаки, ни пистолеты не спасут».

Не раз и не два старикан называл Юджина сынком. Приходилось терпеть. Все-таки авторитет. Только вот откуда Джек узнал, что Грин получил задание, да еще был в курсе, какое именно? Почему же, однако, Тайсс назвал утверждения о сверхскоростном процессоре, как он выразился — «бредом пьяного койота». Даже иронизировал, готов был держать пари, что Юджин, как мнящий из себя Джеймса Бонда, попытается соблазнить официантку буфета в Российской Академии наук, чтобы та подслушала в разговорах академиков о существовании сверхскоростного процессора. Откуда вообще старикан знал, что Юджин по электронной части?

«Вот что значит опыт», — вздохнул бывший морской пехотинец, пробился к двери, вышел на перрон и стал подниматься по эскалатору. Сразу на выходе из метро он и очутился в условленном месте. Взглянул на часы, и тотчас услышал:

— Ты пунктуален до неприличия!

Юджин оглянулся. Лондонский резидент оказался худощавым мужчиной бесцеремонного вида с совершенно рыжей шевелюрой. Его сразу можно было выделить из лондонской толпы, которая представляла собой невероятное смешении наций, рас и культур. В худощавом чувствовался европеец, настоящий лондонец. Покрытое глубокими морщинами лицо выглядело уставшим.

— Ты направляешься туда, — продолжил худощавый, — где часы служат для красы. Следовало бы поупражняться в безалаберности, — резидент смерил Юджина насмешливым взглядом. — Теперь ты настоящий разведчик, поэтому должен мыслить и вести себя так, как те люди, которых он должен постоянно изучать!

— Хорошо, в следующий раз я обязательно опоздаю, — согласился Юджин.

— А я не ожидал, что ты так молод, — заметил резидент.

— Разве это недостаток?

— Очень существенный. Тебе надо быть начеку. Я имею в виду вопрос моральной устойчивости. Надо помнить, что ударная сила русской контрразведки — женщины.

— О, насчет этого можно не беспокоиться, — отмахнулся Юджин.

— Ты трансвестит? — уставился на Грина резидент.

— Нет, — испуганно пробормотал Юджин. — Просто у меня есть женщина, которой я… верен.

— Ладно, приступим к делу. Я не могу сказать точно, — продолжил резидент, — когда ты отправишься по ту сторону, так сказать, добра и зла. Все будет зависеть от эффективности подготовительного процесса. Некоторое время ты побудешь в Азербайджане, в Баку, под видом английского сотрудника одной из совместных нефтяных компаний. Думаю, на это уйдет один-два месяца. Если же подготовка пойдет эффективно, то ты отправишься в Россию значительно раньше. Мне сообщили, у тебя вполне приличный русский?

— Да, сэр, — сказал Юджин несколько печальным тоном. Его не радовала перспектива торчать в Баку несколько месяцев.

— Давайте пройдемся, — рыжий резидент указал рукой в направлении автостоянки, где блестели хромом и никелем «Ягуары», «Роллс-Ройсы», «Паккарды» и «Мерседесы».

— Надеюсь, ты не очень боишься холода?

— Нет, сэр.

— Ну раз ты не полный профан в русском, останется за малым — освоиться со спецтехникой. Я не зря назначил встречу возле автостоянки. Отправишься в Россию на вот таком «Мерседесе». В нем будет все — печка, холодильник, теле-и аудиоаппаратура, навороты для спутниковой связи. И все смонтировано на немецком автомобиле массовой серии. Надеюсь, ты понимаешь, для чего этот автомобиль нужен?

— Для моей полной автономии.

— Совершенно верно. Мы работали столь продуктивно, что Советский Союз развалился. Теперь у них полный бардак. Их система не потянула в той экономической круговерти, в которую мы ее втянули…

Юджин уловил хвастливые нотки в голосе резидента.

— Как мне выходить на оперативную связь?

— Мы решили, что удобнее всего тебе быть корреспондентом, а не глубоко законспирированным агентом разведки. Так проще. К чему тебе знать, кто, к примеру резидент американской разведки в Москве?

— Это на случай провала, что ли? Вы мне не совсем доверяете?

— Не ерунди. Подстраховаться никогда не помешает. Ты будешь передавать информацию одному приятелю в посольстве Ее Величества.

— В британском посольстве?

— Совершенно верно. Информация потом дойдет по назначению. Ну, кажется, все.

Резидент с тоской посмотрел на Юджина.

— Куда прикажете отправиться сейчас? — спросил Грин.

— В Баку! Торчать в Лондоне не придется. Только на пару недель прилетишь на ознакомление с автомобилем.

Юджин облегченно продохнул.

— Через Баку можно попасть хоть в Иран, хоть в Северную Корею. Все-таки в настоящее время Баку — столица мирового шпионажа. Если потребуется перейти на нелегальное положение — вот шифры. В банке бакинского отделения «Credit Swiss», в ячейке для хранения документов получишь дальнейшие инструкции, а также документы на имя Петрявичюса Николая.

— Насколько я понимаю, это литовская фамилия?!

— Совершенно верно.

— Но ведь я ни слова не понимаю по-литовски, — попробовал возразить Юджин.

— Не беспокойся. Это отработанная практика. Большинство тех, кто переходит на нелегальное положение, имеют «легенду» не коренных граждан, а натурализованных. То есть этап «родился, учился, венчался» должен по «легенде» проходить на территории другого государства.

— С какой целью?

Резидент поморщился, пробурчал:

— Чтобы трудно было провести тщательную проверку на уровне соседей-родственников-од-нокашников. Улавливаешь? Если русские и заподозрят Петрявичюса Николая в каком-либо антигосударственном прегрешении, то для того, чтобы проверить, был ли на самом деле такой тип, им придется ехать в Литву.

— Разве это сложно?

— Ты, я вижу, — вздохнул рыжий, — элементарного представления не имеешь о таком понятии, как пограничный и таможенный контроль. У русских до сих пор с этим чудовищная волокита. Одно упоминание об этом нам может показаться мелочным. Но над этими бессмысленными «мелочами» русские безвозвратно, бессмысленно растрачивают свое и чужое драгоценное время. Если посчитать, сколько анкет я заполнил за годы моей работы в России, то станет тошно! А сколько различного рода подписал я налоговых деклараций, валютных свидетельств?! А сколько мне потребовалось справок о пересечении границы, разрешений на пребывание, разрешений на выезд, заявлений на прописку и выписку?! А сколько часов отстоял я в приемных консульств и органов власти, перед каким числом чиновников высидел, сколько выдержал опросов и обысков на границе?! Только пройдя все это, начинаешь понимать, как много русские потеряли в сравнении с остальным человечеством. Как много отнято у их производительности, творческих сил, ихнего воображения из этих бесполезных и вместе с тем унижающих душу мелочей!

— По крайней мере мне не придется терпеть эти унижения?! — робко спросил Юджин. — Ведь у них теперь демократия. Кроме того, на нелегальное положение я должен буду перейти в крайнем случае.

— Да, это верно. Тебе только в крайних случаях нужно будет представляться Петря-вичюсом. Не все русские охотно идут на контакт с иностранцами. Тем более с нами, американцами. Легенда этого Петрявичюса прилагается.

Рыжий вдруг почему-то скептически осмотрел Юджина с головы до ног. Юджин смутился.

— Знаешь, мне тебя жаль, — сказал рыжий. — Я тебе скажу честно, уже по твоем одному внешнему виду, как только тебя увидел, я понял, что ты не работал ни на подхвате, ни в добывании, ни в обработке информации. Короче, в разведке ты пока ноль! Полный!

Юджин стиснул зубы. Неужели он и в самом деле такой?!

— Нет, я уже был там, — солгал Юджин и кивнул головой на восток. Солгал второй раз в жизни — первый раз он солгал, когда в колледже тайком от родителей пробовал марихуану.

— Ну пусть был, — с легким раздражением согласился рыжий. — Допустим, был. Но не в России. Разве что в Венгрии или Чехии. Ладно, ты парень симпатичный. Поэтому вот тебе мой совет — среди русских в последнее время появились умные люди, которые ищут способ передать нам информацию. Причем — иногда абсолютно безвозмездно. Дело в том, что эта информация, переданная нам, хотя и подрывает долгосрочные стратегические интересы России, но приводит к балансу, паритету сил в мире. Допустим, русские изобрели невероятно мощную бомбу, куда мощнее любой водородной. Их политические лидеры сразу же станут диктовать волю всем остальным народам мира по инерции имперского мышления. Поэтому для их ученых, чтобы не быть слепым орудием в руках недальновидных политиков, есть смысл допустить утечку информации. Ты что-нибудь слышал о психотропном оружии?

— Пришлось вплотную с ним столкнуться, — сказал Юджин и посмотрел на косточки кулака.

Оказывается, в разведке то и дело приходится врать. — Только… разве это не фантазии тех, кто занимается профессиональной дезинформацией мирового общественного мнения?

— Отнюдь нет! — воскликнул рыжий. — Оно существует реально. Но русские, впервые получившие в этой области преимущество, тут же лишились его, потому что произошла именно такая утечка информации, о которой я говорил… А теперь так и вообще — их лучшие специалисты работают на Пентагон. Так что мой совет — ищи подобного патриота, который по пьяной лавочке, разухарившись, решит спасти человечество, свою Россию, а заодно и твою карьеру, парень. Подведем итог: в одном случае ты должен быть журналистом, а в другом — ученым-электронщиком, которому понятны научные проблемы, которые гложут того, кто во имя прогресса хочет передать секреты русских. И Петрявичюс — крайний вариант. Понятно?

Юджин согласно кивнул.

При перелете из Лондона в Баку Юджин Грин разговорился в самолете с соседкой по креслу — недавней американской школьницей. Из ее откровений следовало, что она решила самостоятельно перед поступлением в колледж изучить Закавказье.

Сюзанна, так звали девушку, оказалась активисткой «Гринписа». Баку интересовало ее еще и по той причине, что там планировалась международная акция за чистоту Каспийского моря.

Веки у Сюзанны были густо накрашены какой-то немыслимой коричневой краской, одета она была в более чем короткую юбочку и напоминала собой работницу американского супермаркета — была такой же рослой, перезрелой и вела себя отнюдь не как маменькина дочка.

Некоторое время она интересовала Юджина, а потом он перестал слушать ее болтовню. Глупышка, убедившись, что Юджин никак не реагирует на россказни, стала усиленно играть глазками, а в довершение ко всему вроде бы невзначай потерлась ногой о его ногу. Юджин даже не улыбнулся — любая попытка соблазнить его во время ответственной работы, как он считал, была обречена.

При других обстоятельствах он, возможно, даже стал бы оказывать девушке знаки внимания. Разве не приятно ухаживать за таким свежим, таким юным существом, каким казалась Сьюзи, так девушка просила называть ее, после немного мумифицированной мисс Блэнчард, оставшейся в Калифорнии, в Силиконовой долине, хранить супружескую верность мужу.

Нельзя было представить, что Сьюзи в недалеком будущем может оказаться чьей-либо женой. Разврат сидел у нее под кожей, застыл в ямке между волнующих сисек, затаился в мощных бедрах… Школьница? Какая она школьница?! Впрочем, нынешняя вторая волна акселерации и не таких сексапильных монстров создает. Нет, такая обязательно пойдет по рукам.

В аэропорту они расстались, даже не попрощавшись, — Юджин поспешил дать знать о своем прибытии резиденту американской разведки в Азербайджане.

Поселился Юджин в отеле далеко за городом. Отель был приличным, хотя и недорогим. В нем словно тени бродили какие-то типы: толстые турки, сухие и жилистые чечены, небритые курды. Возле них толпами вертелись женщины, явно не жены и не дочери обитателей отеля. Среди них были сочногубые славянки, худые грузинки, круглощекие представительницы Среднего Востока.

Прошел день, второй, третий, а работники американской резидентуры что-то не спешили на встречу с Юджином. Днями Грин бесцельно бродил по Баку, поражаясь грязи и горам мусора, заполонившим город, а вечерами торчал у телевизора или наблюдал с балкона номера, как на открытой террасе ресторана дефилирует разношерстная восточная публика.

Он ждал, когда же наконец на него выйдут те, которые должны были провести с ним что-то вроде вводного курса.

Иногда он ездил в дипломатическое представительство, чтобы потолкаться там среди европейцев. Однажды после такой поездки, возвратясь в отель, Юджин входил в вестибюль. Его уже узнавали швейцары и официанты в баре и ресторане. Впрочем, он никогда не скупился на чаевые, чтобы не прослыть сквалыгой.

Проходя на этот раз через вестибюль, Юджин скользнул взглядом по лицам людей, собравшихся в фойе первого этажа и, уже войдя в лифт, ощутил томящую его, непроизвольную работу памяти. В чем дело? Вставляя ключ в дверь своего номера, он вспомнил: там, внизу, мелькнуло знакомое лицо.

«Вот я и становлюсь опытным разведчиком!» — обрадовался Юджин. Работа памяти становится чисто автоматической. Юджин стоял посреди комнаты, потирая виски, стараясь возобновить работу памяти, чтобы до конца вспомнить, кого же он увидел?

Он не сумел поймать зрительный образ и, мысленно обругав себя, спустился в фойе. Он вглядывался в лица всех, кто был в вестибюле. Вот она, черт побери! Круглая проказливая рожица, мелкие черные кудряшки… Так это же Сьюзи, та самая девушка, с которой он познакомился в самолете и которая так неумело выдавала себя за американскую школьницу!

От скуки он готов был слушать ее болтовню хоть целые сутки!

Девушка тоже узнала его, шагнула навстречу, бесцеремонно бросилась в объятия Юджина.

— Джон! Ты здесь?

При первом знакомстве Юджин назвался Джоном. Теперь приходилось привыкать к этому незапланированному имени.

Сьюзи на этот раз имела несколько потрепанный и блеклый вид. Никакой косметики, глаза с голодным блеском, на коленях — подозрительные синяки.

Редко, если не единожды ему выпало счастье встретить такую девчонку — с побитыми коленками, шершавыми, как апельсинные корки, совсем как в детстве или, пожалуй, и в юношестве, когда девчонки липнут к парням, как мухи на мед.

Они прошли в ресторан отеля и просидели в нем до позднего вечера. Девушка отчаянно флиртовала. То и дело ее нога вроде бы случайно касалась под столом его ноги, а в довершение всего

Сьюзи обвила ногами его ногу под столом и всячески намекала на выбор в его пользу.

«Ясно, — думал Юджин, — как провела эта взбалмошная особа время. С местными студентами. Оттянулась, что называется, на всю катушку!»

Юджин подумал, что можно воспользоваться нынешним расположением девушки, но он не решился затащить Сьюзи к себе в номер — давало знать о себе повышенное чувство ответственности. Помня о задании, Юджин решил быть твердым как скала. Он по-отечески пожурил Сьюзи, расспросил, что именно привело ее в этот загородный отель. Девушка уклончиво ответила, что условилась встретиться здесь с другом из «Грин-писа», но его до сих пор нет.

— У тебя есть друг? — удивился Юджин. Сьюзи уклонилась от ответа. В конце концов Юджин выяснил, что в одном из номеров отеля должно состояться что-то вроде сеанса медитации, но чтобы попасть туда, надо было приобрести у турок или курдов порцию кокаина. Наркотик облегчал медитирование.

— Тебе нужны деньги для этого? — уставился на Сьюзи Юджин.

— Нет. Я просто никогда раньше не пробовала наркотик. Не могу решиться.

— Тебе лучше отсюда уехать, — посоветовал Юджин. Недоумевая и поеживаясь от неприятности — с наркотиками он в жизни не встречался, — Юджин распрощался, оставив девушку в ресторане.

Придя к себе в номер, Юджин, следуя многолетней привычке, сразу же лег спать. Но едва он сомкнул веки, как ему стало сниться какое-то озеро, посреди которого бушевал смерч, а Сюзанна, почему-то босиком бежавшая по волнам, убегала от этого смерча и просила о помощи. Смерч налетал на нее… Вот-вот он закрутит ее в свои смертоносные вихри. Юджин проснулся в холодному поту.

«Уж не влюбился ли я? — подумал он. — Да еще в кого? В девчонку, способную переспать за ужин с шампанским, за порцию кокаина?» Однако, не выдержав, Грин наспех оделся и сошел в ресторан, работавший круглосуточно.

Сьюзи сидела на прежнем месте, а к ней никто не присаживался, хотя ресторан был набит битком около полуночи прибыла партия каких-то очередных то ли курдских, то ли дагестанских беженцев.

По всей видимости, девушке сильно хотелось спать, но она курила сигарету за сигаретой, взбадривая себя. Было довольно свежо, и она накинула на себя пушистую кофту и стала похожа на маленького беспомощного верблюжонка.

Юджину стало жаль ее. Он подошел к ней и предложил ей снять номер.

— Спасибо, не надо, мистер Грин, — подчеркнуто холодно отказалась девушка.

Тогда Юджин со спокойной совестью пошел к себе и завалился спать. И что за наваждение — она опять приснилась ему… Теперь уже более соблазнительная, то есть попросту говоря — голая, как ребеночек в ванночке, она карабкалась к нему под простыню. И тут он опять проснулся, но теперь уже не от внутреннего толчка, а от еле слышного стука.

Юджин осмотрелся — чем бы это вооружиться. Если бы у него был пистолет или хотя бы нож. Сердце отчаянно колотилось. Он на цыпочках подошел к двери.

— Это я, Сьюзи, — услышал он.

— Что случилось?

— Джонни, впусти меня…

Как и положено разведчику в таких ситуациях, Юджин прислонился спиной к стене и отпер. Девчонка ввалилась в номер. Ее колотил озноб.

— Я не могу без тебя. Наверное, это любовь. Я пыталась уйти, но не смогла… Ты такой сильный, добрый…

Юджин усадил ее на диван, налил виски, чтобы она успокоилась, хотя девчонка была изрядно выпившей или делала вид, что ее развезло.

«Почему она здесь? Притворяется?» — подумал Юджин. Он понимал, что в этот момент надо было просто обнять девчонку и она успокоиться. Но Юджин прекрасно понимал, что могло последовать за этим.

— Знаешь, — сказала Сьюзи, — кто мой кумир? Джеймс Бонд.

Юджин насторожился.

— Я просмотрела все фильмы о нем. Я прочла все сценарии этих фильмов…

— Ну и?

— У него было более полусотни женщин каждый год. Считай, каждую неделю — свеженькая.

— На что ты намекаешь? — поежился Юджин.

— У тебя музыка есть? Поставь что-нибудь.

Они потанцевали, а затем Сьюзи сказала:

— Я хочу показать тебе стриптиз…

— Ты этим занималась в Америке?

— Нет, только для тебя, дорогой.

У Юджина еще оставалась надежда на то, что дело ограничится шуткой, каким-нибудь фокусом, но он ошибся.

Сьюзи швырнула мохнатую кофту на диван, встала посреди комнаты и стала извиваться так, словно изображала змею. Медленно, медленно, гибко, не без изящества. Так же медленно, не прекращая извиваться, расстегивала пуговки на блузке. Одна пуговица, вторая, следующая…

— Сьюзи, прекрати! — запротестовал Юджин. Но девушка не унималась. Вероятно, девушка все же заполучила порцию кокаина. Вот блузка оказалась на полу, вот сползла на пол юбчонка. Еще несколько жестов и… девочка танцевала нагишом.

Юджин налил себе виски и залпом выпил. Затем с решительным видом подошел к Сьюзи и отвесил ей мощный шлепок по заднице. Она испуганно вытаращилась на него. От второго шлепка, еще более чувствительного, она совершенно протрезвела. Вся дурь мигом выскочила у нее из головы.

— Я тебе говорила, кто мой кумир. Это не маркиз де Сад.

— Да, говорила, — все еще тяжело дыша, произнес Юджин. — Но я не садист.

— Мне кажется, что он страдал от одиночества. От постоянных стрессов, от недостатка любви и внимания в нем развилась склонность к насилию.

— Вот как?! — удивился Юджин. — Интересно, в ком? В маркизе или Джеймсе Бонде. Имея такое огромное количество женщин, я не удивился бы, что он окончил свои дни в госпитале.

— Ты боишься СПИДа?

— Я хочу получать удовольствие от секса, а не использовать секс как средство для достижения неизвестно каких целей, — проговорил Юджин. — Слава Господу, Джеймс Бонд не мой кумир, я не собираюсь ему подражать. А теперь оденься. Спать будешь на диване. Завтра поедем в американское посольство.

Он помог ей одеться и заботливо укрыл покрывалом.

Утром, когда он проснулся, девушки след простыл.

Каково же было его изумление, когда он встретил ее в Баку на вечеринке в американском торговом представительстве, куда он заглянул случайно. Она была все та же, но была одета прилично. Вечернее платье делало ее совершенно иной. Строгие линии убранства выгодно отличали ее от той, прежней Сьюзи, которую он знал. Единственное, что портило ее, так это то, что она была стопроцентной американкой. Это сразу выделяло ее даже среди стриженных эмансипированных немок, чопорных англичанок, не говоря уже о француженках или женах итальянских бизнесменов, почему-то облюбовавших американское представительство.

Сьюзи как ни в чем не бывало подошла к нему, они разговорились. В сутолоке решили держаться вместе — все-таки они никого не знали кроме друг друга в этой азиатской стране.

Они провели восхитительный вечер. Сьюзи познакомила его с гринписовацами, которые все без исключения оказались милыми молодыми американцами и европейцами. Некоторые из них были с явными гомосексуальными замашками, от которых Юджина, как бывшего морского пехотинца, просто воротило.

Виски текло рекой. Вечеринку решено было продолжить. К удивлению Юджина, компания направилась именно в тот отель, в котором он проживал.

Один из гринписовцев, англичанин, особенно женообразный, бесцеремонно попросил адрес «надежного» друга. Юджин пожал плечами.

— Мне нужно укрытие на одну ночь, — сказал явный гомик и подмигнул Юджину. — У вас номер свободный.

— Я предпочитаю одиночество, — заявил Юджин тоном, не терпящим возражений.

Этот женообразный скот по имени Том едва не испортил продолжение вечера своей выходкой. Где-то внизу, в фойе ресторана, он стал приставать к Сьюзи. Она пожаловалась Юджину. Ни слова не говоря, Юджин вывел упиравшегося гомика на террасу и встряхнул так, что у того клацнули зубы.

— Если ты еще раз к ней притронешься — пеняй на себя!

— А если я… ревную тебя к ней?! Ведь я только наполовину инвертированный…

— Ты, английская двустволка! — прошипел Юджин. — Услуги дантиста очень дороги.

— Но ты мне нравишься! — Том раскинул руки для объятий.

Это было выше всяческих сил. Юджин врезал этому подонку так, что тот перелетел через перила террасы и приземлился в кустах каких-то азиатских ягод.

«Как бы он себе шею не сломал?!» — подумал Грин, заглядывая вниз. Том кряхтя, пытался подняться. Вот он пришел в себя, взглянул вверх, увидел Юджина и произнес:

— Ладно. Я обещаю тебе, что буду вести себя смирно. Приставать больше не буду.

Когда Юджин вернулся в зал, Сьюзи опять была навеселе и когда они танцевали, она шептала ему слова любви, но на этот раз он не пустил ее в свой номер. В конце концов каждый выбирает свою судьбу сам.

Веселая компания, в которой тусовалась Сьюзи, не покидала отель с неделю. Юджин по мере возможности старался обходить девчонку, но все же иногда был вынужден проводить время с ней. Она по-прежнему строила из себя романтически влюбленную, а Юджин играл роль отца, призванного наставить сие заблудшее чадо на путь истины.

Резидент ЦРУ что-то не спешил выходить на связь, и это не только томило, но и вызывало определенные подозрения со стороны Юджина.

«Уж не проверяют ли меня? — не раз думал он. — Отель полон подозрительных личностей…»

Юджин Грин убедился, что среди тех, кто изображал себя диссидентами и выдавал себя за героических мучеников российского империализма и ярых исламистов, были люди, которые бесцеремонно следили за каждым из постояльцев отеля и все вынюхивали.

Эта ужасная, как ему казалось, почти дикарская страна оказалась, как установил Юджин на собственном опыте, испытательным полигоном для обкатки спецагентов. Агенты всех разведок мира кишели здесь — смуглая азербайджанка, которая опоражнивала мусорную корзину, не раз при нем поправляла лиф, причем так, что резинку оттягивала слишком далеко, чем следовало. Официант, который обслуживал подозрительно медленно, вслушиваясь, казалось, в биение сердца клиента.

Чемоданы таинственным образом открывались, в холлах гостиницы навязчиво улыбались женщины, один наряд которых стоил целое состояние. Удивительно энергичные «гринписовцы», о которых никогда никто не слышал, вдруг объявлялись и приглашали подписать то или иное воззвание.

Однажды, к вечеру, стоя на балконе, Юджин увидел, что внизу, под окнами отеля какая-то нетрезвая парочка пытается заняться любовью. Вот женщина не устояла на ногах, упала на руки, а мужчина пытался пристроиться сзади. Женщина уползала на четвереньках, а мужчина удерживал ее за платье.

Наблюдая за парой, оставаясь абсолютно равнодушным, Юджин пришел к выводу, что в позе пары, стремившейся к любви, было что-то интернациональное, видовое, общечеловеческое.

И тут ему показалось, что женщина, ползающая внизу, это Сюзанна.

«Нет, не может быть», — подумал Юджин. Слишком невероятным показалось ему подобная возможность. Неужели Сьюзи, так романтически влюбленная в него Сьюзи стоит на лужайке внизу террасы, и стоит в довольно неприличной позе — на коленях, нагнувшись, словно ее рвало, а возле нее шатались какие-то мужчины.

Некоторое время Юджин сомневался, думал, что это не Сьюзи. Мало ли кто может оказаться жертвой горячего турка или подзагулявшего азербайджанца, сына какого-нибудь бывшего коммунистического лидера? Приглядевшись, Юджин убедился — это несомненно была она! Что же она делала там?

Еще недавно Сьюзи пыталась добиться его, Юджина Грина, расположения, но так и не смогла этого сделать. И вот теперь он видел ее, раскоряченную, в полусумраке на лужайке…

«Теперь понятно, — подумал Юджин, — откуда у нее эти синяки на коленях…»

О эти сильные, заголенные ноги в удобной спортивной обуви! Столько таких ног, загорелых и блестящих, Юджин перевидал в Америке. Ноги тех девочек, которые питаются исключительно фруктами, орехами и свежими бифштексами. Он слишком хорошо знал, что возраст и подсознательная уверенность в физическом совершенстве, нет, превосходстве женского пола над мужским придавали обладательницам этих ног определенное нахальство. Любая из таких девочек, к разряду которых относилась, несомненно и Сьюзи, могла запросто переспать с барменом только за приют в комнате позади бара, или за угощение, или, в конце концов, за двадцатку, а то и просто так, от скуки — но никогда по причине более или менее серьезных чувств.

Грин спустился в бар и принял солидную дозу виски. С непривычки сразу захмелел. Вышел из бара на террасу, спустился по ступенькам, вошел в тень голубой ели, откуда ему слишком хорошо было видно, что делалось на лужайке. Пока Сьюзи была одна. Он видел ее, Сьюзи, зад, белый, не совсем загорелый под южным солнцем. Юджин отвернулся, закрыл глаза рукой, представил себе участок кожи без загара, к которому так стремятся мужчины.

Юджину стало горько и противно и он возвратился в бар, где заказал бутылку джина — виски на сегодня уже достаточно.

Юджин первую порцию почти не разбавил тоником, но мысли о молоденькой американке не давали покоя.

«А ведь эта прелестница сразу казалась вполне морально устойчивой женщиной!» — пронеслось в голове.

Вторую порцию Юджин Грин слегка заправил тоником.

«Ну нет, чем более женщина очаровательна, — решил сделать вывод он, — тем более она… Гм… развратна. Само очарование и есть разврат… Они все развратны с младых ногтей…»

Его рука сама нащупала стакан, зазвенели кубики льда. В джин он плеснул лишь немного тоника.

«Она выглядит почти девочкой, по-американски небрежной к своим позам и движениям. И вместе с тем у нее такой вид, что каждому она словно говорила: «Давай сделаем это. Где угодно и как угодно! Я согласна!»

Юджин хлебнул прямо из бутылки. В баре в воздухе плавал цветной дым, в ушах визжали поросята.

«А мнит себя голливудской кинозвездой или, по крайней мере, манекенщицей, — упрямо ворочалось в голове. — Вот тебе и маленький флиртик! Да ее в поганый порноклуб стриптизершей не возьмут!»

Из головы все не выходила сцена — лужайка, утопающая в сумраке, свежий горный воздух и работающая пара.

«А ведь Азербайджан — зона интересов Соединенных Штатов, — ворочались в голове тяжелые мысли. — И такой разврат. Кто бы мог подумать, что в этой стране проповедуют ислам? В кошмаре не может присниться такое собачье траханье на лужайке перед отелем восточной страны…»

Тут его кто-то хлопнул по плечу. Он оглянулся. Перед ним стоял женоподобный «гринписовец». Юджин слез со стойки. Он не сомневался, что на этот раз он врежет этому педику как следует.

— Стой, — вскинул руку женоподобный. — Обойдемся без рукоприкладства. Если я не сомневаюсь, вы не Джон, как представились Сюзанне, а Юджин Грин, да?

Юджин вытаращился на говорившего, затем шагнул к нему.

— Парень, успокойся, — выставил вперед руки женоподобный. — Все в порядке. Мы тебя проверяли, как ты поведешь себя в экстремальной ситуации.

— Ах ты сволочь! Том-двустволка!

— Не ори! Ты пьян. Но это нормально. Ты выдержал экзамен! Ты молодец! Ты не поддался мне, как голубому! И ей не поддался!

Юджин, не веря собственным ушам, вытаращился на женоподобного. Ему еще больше захотелось съездить ему по его противной физиономии. Наконец до него дошел смысл слов, которые говорил этот негодяй.

— Но почему вы так? — простонал Юджин.

— Вот это и есть извечная проблема разведок всех стран, парень. Гораздо легче узнать — что, чем почему? — человек, выдававший себя за англичанина, был абсолютно трезв. — «Что» часто само всплывает на поверхность, — продолжил мужчина. — А вот «почему» — это уже как сработает серое вещество, если, конечно, таковое имеется. Если же в черепе один мозжечок — то в разведке таким типам делать нечего. Иди, проспись, парень. И еще, дам тебе совет. Не рискуй жизнью. Лучше провалиться, чем рисковать жизнью. Ясно, что глупо ставить себя в опасное положение. Пока ты здесь, в Баку, опасность не так серьезна. В России все будет значительно хуже…

Юджин Грин с трудом поднялся в номер. Да, он сильно нагрузился. Чудом попав ключом в замочную скважину, вошел в комнату. Его начала мучить жажда. Завалившись в ванную комнату, он открутил кран и хлестал воду прямо из струи, отбросив все американские условности. Он знал, что, утоляя подобным образом жажду, можно запросто подхватить холеру. Но, вероятно, на то он и здесь, чтобы что-либо подцепить. Не Сьюзи, так холеру…

К своему удивлению, обнаружил на своей кровати чужого человека, зарывшегося под простыню с головой. Вначале Юджин подумал, что он попал не в свой номер. Шатаясь, он протащился к двери и взглянул на табличку на двери. Номер был его. Он вернулся к постели и по фигурке определил, что вдобавок ко всему незваный гость был женщиной. То, что это была женщина, еще более разъярило Грина. Он в ярости принялся тормошить незнакомку. А когда он стащил простыню с нее, то узнал в незнакомке Сьюзи!

— Черт побери! — заорал Юджин. — Что ты делаешь в моем номере? Как ты в него попала?

— Отстань! — отмахнулась Сьюзи.

— Как ты можешь здесь быть… — рычал Юджин, — после всего того… что произошло там… на лужайке!

— Ты пьян, я хочу спать! Хватит условностей… Мы оба находились на работе…

— Нет, как ты можешь находиться в моей комнате! — все допытывался Юджин.

Получив пару шлепков, довольно неточных, по ягодицам, Сюзанна свесила ноги с кровати и… соблазнительно и беспомощно посмотрела на него.

— Слушай, разве Том тебе ничего не сказал?

Юджин угрожающе зарычал, шагнул к ней.

Его качало. Он рухнул на кровать, и та тяжело скрипнула, словно жалуясь на свою незавидную участь.

— К черту Тома, к черту все…

В голове звенели колокола. Юджин еще почувствовал, как с него стаскивают ботинки, а потом тяжело забылся.

Ночью его безудержно штормило, а под утро приснился целый бассейн кристально чистой минеральной воды. О, сколько бы он отдал, чтобы утолить жажду. Несколько раз он порывался встать, но заботливые руки удерживали его.

— Тебе надо было пройти любовный тренинг и научиться бить голубых, — сказала Сьюзи. — Только тогда тебя можно отпустить в Россию. Что же, поздравляю. Ты, дорогой, сдал экзамен на отлично. Блестяще прошел испытание А кроме того, ведь ты и в самом деле нравишься мне…

— Это все еще продолжение испытаний? — еле ворочая языком, пробормотал Юджин.

— Нет, все кончилось.

— Сьюзи! — страдальчески произнес Юджин. — Наверное, твои предки были русскими? Это надо же так достать человека, вымотать из него всю душу…

— Возможно, — высокомерно подняла голову Сьюзи, — что некоторые мои предки были русскими…

— Вы, русские, любите выхаркивать ваши чувства, — помотал Юджин головой, — именно выхаркивать.

— Это не так уж и важно. Главное, что ты прошел все испытания, офицер морской пехоты! Сейчас тебе подыскивают проводника из местных, который поможет тебе добраться до Москвы. В Москве ты встретишься с уже завербованным специально для тебя агентом. Словом, через день-другой ты получишь разрешение на въезд в Россию. А пока тебе лучше выспаться…

Пока Юджин Грин спал, Сьюзи хорошенько похозяйничала в его номере. Она не только закрыла шумевший несколько часов кран, не только внимательно изучила все вещи, бумажник, но даже вынула стельки из его обуви, надеясь найти там какую-либо записку, шифр или что-то еще, что могло представлять интерес для ее рода занятий. Разумеется, стельки обратно в ботинки она и не подумала поместить — велика важность!

Юджин чувствовал, как несколько раз она ложилась рядом, прижималась к нему, а он спросонья лягал ее ногой — не приставай, мол, продажная тварь. Слишком ярко даже в затуманенном мозгу стояла перед глазами лужайка, где в сумраке копошились тела.

— Я обижусь! — горячо шептала она. — Ведь я была на работе! На задании!

Юджин рычал, стиснув зубы.

— Ты хотел взять меня благородным способом, да? — не отставала Сьюзи. — А этого не надо было делать! Благородство вымерло вместе с мушкетерами и русскими белогвардейцами… Меня можно было просто взять и все! Я не верю, что ты такой монах!

Юджин оттолкнул ее локтем, натянул простыню на голову. Но от Сьюзи, казалось, можно было избавиться, только уничтожив ее. Юджин стал серьезно подумывать об убийстве. К черту задание! К черту суперпроцессор, который он хотел выудить у русских. Он здорово увяз только на подходе к заданию! Сначала эта стерва, что прикинулась бывшей школьницей! Потом гадкий гомик, который оказался резидентом… А с этой, поди, весь штат американской резидентуры пе-ретрахался!

Юджина тошнило, и Сьюзи заботливо сопровождала к туалету. «Ну побей, если хочешь. Меня всегда били!» — канючила она. Сьюзи то лежала рядом, то делала какие-то бодрящие коктейли, и к полудню Юджин был опять пьян и мало что соображал. Вечером к нему возвратилась способность «шевелить мозгами» и он понял, что если не уедет из этого проклятого отеля, этой изуверской «школы истинных разведчиков», то непременно сойдет с ума.

К счастью, на следующий же день резидент, выдававший себя за англичанина Тома, организовал выезд Юджина в Россию.

Пересечение азербайджано-дагестанской границы прошло без осложнений. Неувязки начались непосредственно на российской территории.

Несколько раз машину останавливали подозрительные типы в милицейской форме и требовали непонятно за что деньги. Азербайджанец, сопровождавший Юджина, неизменно поворачивался к нему и всякий раз потирал пальцами, предлагая заплатить. Юджин платил. В конце концов он пришел к выводу, что в Дагестане все дороги приватизированы, и проезд по каждой стоит немалых денег.

Боже праведный, что это были за дороги! У Юджина вытрясло все внутренности уже за первый день езды. Но и это еще можно было вынести. Хуже было другое. Проезжая небольшие селения, Юджин поражался тому, что никто не выполнял, да и не собирался выполнять правила уличного движения. Он знал, что Россия лишь отчасти европейская страна с ее европейским укладом. Но это было где-то на севере, а здесь, в Дагестане, во всем, а наиболее ощутимо, зримо — на дорогах, на улицах чувствовалось азиатское начало. Буквально каждая минута грозила автокатастрофой. Гористый край как ни странно напоминал Юджину Египет, где правил уличного движения вообще нет. То есть они есть, установлены, но их никто не собирается выполнять. Уличные пробки в Каире разгоняют при помощи пулеметной стрельбы поверх голов, чему сам Юджин был свидетелем, когда студентом побывал в стране вечных пирамид.

Юджин вел машину сам. Ему никоим образом не хотелось пользоваться услугами завербованного азербайджанца, подвергнув тем самым собственную жизнь опасности. Впрочем, его проводник, возможно, и не догадывался о настоящих переживаниях Юджина. Он невозмутимо просвистел всю дорогу, насвистывая какой-то незатейливый мотивчик.

Москва развеяла сомнения Юджина в цивилизованности русских. Город понравился ему размахом, простором, необычной, вознесенной к небу архитектурой, общительными, открытыми и веселыми людьми.

Русский агент оказался вертлявым, довольно молодым человеком. Он назвался Димой Сидо-ренковым и сразу же предложил:

— Давай поужинаем. На широкую ногу, я угощаю.

Юджин согласился, потому что понимал: в России за бутылкой решают буквально все проблемы, связанные с делом, с работой.

Почему-то Сидоренков привел Юджина в ресторан, который располагался неподалеку от Генерального штаба. Среди посетителей заметил людей в форме высших офицеров.

В ресторане Сидоренков грозился всеми правдами и неправдами достать любой из военных секретов. Разумеется, сумму, за которую он намеревался это сделать, он назвал фантастическую и, разумеется, в долларах.

— Мы теперь служим только за валюту. Иначе какой расчет…

— Да, я знаю, у вас инфляция…

— Без моей помощи ты вряд ли сможешь попасть к тем людям, которые владеют интересующими тебя секретами, — утверждал Сидоренков.

— Почему ты… предал родину? — неожиданно для самого себя спросил Юджин.

— Когда моему отцу было ровно десять лет, он был репрессирован, — немного подумав, произнес молодой человек.

Если бы молодой человек ответил, не задумываясь, Юджин поверил бы. Но заминка в несколько секунд навела Грина на мысль, что Си-доренков неискренен. Надо было держать ухо востро.

Рюмка к рюмке, сопровождаемые русскими закусками, делали свое дело. Юджин оглянулся и увидел: в клубах дыма в ресторанном зале сидят почти одни военные.

Ничего конкретного с Сидоренковым Юджин не решил. Нужно было уходить. Сидоренков подозвал официанта, с трудом выговаривая слова, задал Юджину вопрос:

— Деньги у тебя есть?

— Сколько надо?

Денег в руки Сидоренкову Юджин не дал, просто заплатил по счету, причем довольно внушительному. Насколько помнил Юджин, в ресторан приглашал сам Сидоренков. Платить пришлось Юджину. Это убедило Юджина, что Сидоренков не тот человек, к которому возникает симпатия «с первой рюмки». Кроме того, впервые в жизни Юджин убедился в «русской щедрости» и «русском гостеприимстве». Угощать по-русски означало завести угощаемого в ресторан и расплатиться из его же кошелька.

На выходе из ресторана Сидоренков вдруг заявил, что повезет Юджина на квартиру к человеку, который связан с учеными, работавшими в интересовавшем Юджина направлении.

«Уж не хочет ли этот тип за мой счет воспользоваться услугами такси? — подумал Юджин. — Доберется домой и заявит, что нужного человека нет?!»

— Куда мы поедем? — спросил Юджин.

— На квартиру к академику Богомолову, — заявил Сидоренков. — Богомолов — известный авторитет в электронике.

На квартире, куда привел его Сидоренков, их встретил человек, назвавший грузинскую фамилию, имевший узкое, как лезвие ножа, лицо. Вновь организовалось застолье — привычный звон бокалов, обжигающий армянский коньяк. Вскоре Юджин расслышал шепот горячих губ и шорох юбок в соседних комнатах.

— Девочки?! — предложил ему Сидоренков.

— Нет, — ответил Юджин.

— Мальчики? — спросил тогда грузин, удивленно поднимая брови.

— Меня интересует в первую очередь дело, — сказал Юджин, раздражаясь. Сославшись на необходимость сделать очень важный звонок, он распрощался.

— Америкашка, богатый, черт, — краем уха услышал Юджин, когда уходил.

Сидоренкову нельзя доверять. Черт знает кого подсунули. Этот разгульный тип мог подвести под монастырь — квартира, на которую он его притащил, оказалась чем-то вроде борделя. Ни Богомолова, ни другого какого-нибудь ученого Юджин так и не увидел.

Чтобы день не пропал, Юджин решил вернуться в прежний ресторан. Уж слишком много там было военных.

Прежний стол оказался незанятым.

«Чем мы их хуже как народ?» — спросил себя Юджин, наблюдая за соседями. Он заметил, что с него не спускает глаз немолодой светло-русый мужчина.

«Вот, к примеру, этот тип, что пялится на меня. Совершенно нордическое лицо, ничего монгольского…»

А тот человек, на которого обратил внимание Юджин, думал приблизительно то же самое. Он тоже смотрел на Юджина и мысленно рассуждал, чувствуя толчки сердца в голове — действовал алкоголь: «Вот парень. С волевым лицом, с мощной челюстью… Настоящий американский ковбой. Нет, есть еще у России и люди, и порох в пороховницах… У американцев мужики, конечно, тоже что надо, зато девушки наши куда миловиднее…»

Фамилия этого человека была Поликарпов. Он взял графинчик с водкой, поднялся и подошел к столику, за которым сидел Юджин.

— Можно?

— Давай, — равнодушно пожал плечами «ковбой», как мысленно окрестил его Поликарпов.

Они выпили по рюмке теплой, противной водки.

— Ты где служишь? — не церемонясь, в лоб задал вопрос Юджин.

— Я из тех, — сказал Поликарпов, — кто от рядового до полковника братья-славяне — чурок в наши ряды не брали. Ни чурок, ни прибалтов, а евреи сами не шли.

— Вот как?

— Вот так! И приказ на боевое применение нашей части мог отдать только Главнокомандующий. Да и то не всегда…

— А когда?

— Только с согласия Совета Министров СССР.

— СССР. Но такой страны, дружище, давно нет.

— Нет, — согласился Поликарпов. — За это и выпьем.

Они выпили.

— Так что за секретная такая часть, дружище, — делая равнодушный вид, спросил Юджин, понимая, что излишняя настойчивость может повредить. Но собеседник уже был изрядно пьян и потерял всяческую осторожность.

— ПРТБ! — проговорил он неудобопроизносимую аббревиатуру.

— Как, как?

— Пэ-эР-Тэ-Бэ. Передвижная ремонтно-техническая база.

— Ну, секретность нашел, — выдавил из себя Юджин.

— Не веришь? Да я бы ни за что не стал говорить — накипело! Понимаешь?! Мы многие годы жертвовали для Родины самым дорогим, что есть у человека, — здоровьем, а нас, как последних стройбатовцев, расформировали и забыли. Ты-то сам из каких будешь?

— Тоже почти моряк, — не солгал, а сказал правду Юджин. — Морская пехота. А ты, говоришь, здоровьем жертвовал?

— А то нет. Слушай, ты что, прибалт? Выговор у тебя странный… У меня сейчас аллергия, случаются приступы бронхиальной астмы. И все из-за того, что я работаю… — Поликарпов сделал еще более таинственный вид, наклонился к Юджину и прошептал: — Я работаю со спецбоепри-пасами.

— Боеголовки? Ты что, в стратегических?

— Цыц! — цыкнул Поликарпов на Юджина и снова оглянулся. — Не в этом дело. Не в стратегических. В ПВО!

— В ПВО? Впервые слышу.

— Ну ты вот морская пехота. Но и до вас дошло. Раньше только на «пэвэошные» ракеты типа «земля-воздух» ядерный боеприпас монтировали.

Это для усиления поражающей мощи. Понимаешь?! Допустим стоит на гражданском объекте, скажем, городе, тридцать зенитно-ракетных комплексов. А бомбардировщиков налетает штук пятьдесят. Один ЗРК ведет один самолет. Вот тогда и вступают ракеты с ядерной начинкой… Теперь новый класс этих ракет появился, но для управления ими нужна самая совершенная вычислительная машина… Настоящий суперкомпьютер…

Юджин внутренне сжался. Именно компьютеры были его коньком.

— Я три месяца курсы проходил… По обслуживанию этих ракет непосредственно на подлодке. Я ведь не моряк, а таких специалистов у подводников нет. Но мне все равно где облучаться, правда?

— А что, сильно фонит?

— Во всяком случае, начальство как ветром сдувает, когда снаряжали ракету… У каждого заряда — свой срок готовности…

— Наверное, не каждый может работать с подобными цацками, а? — все выспрашивал Юджин.

— Платят неплохо, вот и работаю… А у моих друзей, что вместе служили, у кого рак, у кого просто лучевая болезнь… Я вот пока держусь… Проходил недавно ВВК…

— Что такое? — осторожно спросил Юджин.

— Ты че? Военно-врачебную комиссию.

— Ну и как?

— Да так, вроде бы все нормалек. А впрочем, если бы не это, — Поликарпов поднял рюмку, — то, наверное, давно загнулся бы. А водочка, говорят, выводит радиацию… Сейчас готовлюсь обслуживать подлодку, что вернулась из дальнего похода. Там монтируют одну штуку. «Эльбрус» называется… Не слышал? Да где тебе…

Сердце у Юджина учащенно забилось. О какой подлодке говорит этот Поликарпов, о каком таком «Эльбрусе» идет речь? Ведь проект, по которому идут работы над самым быстродействующим проектом тоже называется «Эльбрус»…

Неожиданно в зале ресторана появился Си-доренков. Юджин первым заметил его. Странно, тот был совершенно трезв. Но когда он быстро нашел Юджина, то стал изображать из себя поддатого. Он бесцеремонно грохнулся на кресло и сообщил, не обращая внимания на Поликарпова:

— Почему ты ушел? Ведь я не смог расплатиться… Баб для тебя специально вызвали. Они скандал подняли — гони, мол, монету…

Поликарпов, увидев, что у Юджина уже есть приятель, обиделся и ушел за свой столик. Си-доренков посмотрел ему вслед.

— Я знаю его. Он бывший подводник. Ходил на атомной подлодке. Любит прихвастнуть… Нет, без меня тебе здесь не разобраться…

— Нет, — перебил Юджин Сидоренкова. — Я буду действовать самостоятельно. По крайней мере, в этот вечер.

Юджин Грин поднялся и направился к тому столику, за которым сидел Поликарпов. Но тот впал в мрачное алкогольное оцепенение. Тогда Юджин попытался вступить в разговор с человеком в форме капитана третьего ранга. Капитан отвечал односложно.

Юджин не обратил внимания, как рядом присел Сидоренков, как обвел зал глазами. Никто не обращал ни на него, ни на его гостя внимания.

Сидоренков незаметно подмигнул капитану третьего ранга.

— Слушай, — Сидоренков положил руку на плечо американца. Тот оглянулся. В это время капитан третьего ранга мгновенно провел рукой над рюмкой Юджина. Раздалось едва слышимое шипение…

— Ну что, выпьем за знакомство? — неожиданно бодро, как посчитал Юджин, предложил капитан. Обрадованный Юджин опрометчиво выхлестал содержимое рюмки.

Юджин Грин пришел в себя от легкого удара по щеке и увидел перед собой незнакомого мужчину. Из-за шума в голове он никак не мог сосредоточиться и вспомнить, кто он. Тот еще раз ударил его по щеке.

— Слава богу, очнулся. Ты в порядке? — спросил мужчина по-английски.

— Что со мной такое, — ответил Грин тоже по-английски, — где я?

— Не беспокойся, — произнес мужчина. — Ты в безопасности.

— Я был… Да, я был в ресторане… Ох, эта русская водка… — Грин говорил, как с сильнейшего перепоя, и вдруг он смолк, усиленно хлопая глазами. Он никак не мог сфокусировать взгляд.

— Тебе хабзда, парень, — теперь мужчина заговорил по-русски. — Я знаю, что ты офицер американской разведки. Ты проболтался во сне.

Юджин Грин только сейчас вспомнил, где он видел этого типа. Да ведь это тот самый капитан третьего ранга.

— Я долго спал? — с тревогой в голосе спросил Грин.

— Средство, которое я испытал на тебе, уложит и медведя, не то что такого гаврика, как ты… — в голосе мужчины послышалось нескрываемое самодовольство и злорадство. — Этого средства еще никто не осиливал. Никто…

— Здесь какая-то ошибка, — пробормотал Юджин. — Я английский журналист…

— Хрен ты кенгуровый, а не журналист. Что называется, мели Емеля, твоя неделя, — вдруг глаза мужчины стали злыми. — Если бы я захотел, я бы тебе такой допросик учинил! Так что давай, выкладывай все сам!

Юджин встряхнул головой. С ним явно что-то случилось не то. Неужели ему подмешали в спиртное какую-то гадость?

— Ты офицер иностранной разведки, — продолжил унылым и одновременно злым голосом мужчина. — Сюда, в Россию, проник незаконно, по фальшивым документам.

В руках у мужчины Грин с трудом рассмотрел книжечку, вероятно, собственный паспорт.

— Это ошибка, я журналист.

— Ты несомненно обладаешь секретными сведениями, — не обращая внимания на слова Юджина, проговорил мужчина. — Как минимум, тебя расстреляют.

— Не расстреляют, — буркнул Грин по-русски, понимая, что запираться обессмыслено. — Смертная казнь в России отменена.

— Это все фигня, — ухмыльнулся мужчина. — Тебя пришьют задолго до суда. Приколют втихую.

«Вот она, Россия!» — подумал Грин и почувствовал: во рту у него пересохло так, что казалось, язык шуршал, как гремучая змея в родном штате, только что сбросившая шкуру.

— Но знай, если станешь с нами сотрудничать, то останешься жить. А в будущем тебя обменяют на какого-нибудь нашего агента.

— Мне претит ваша русская склонность к нахальству, к разрушительству! — произнес Юджин.

— Даже если тебя ожидают там, у тебя, в Штатах, неприятности, я постараюсь, чтобы стало известно, что ты дал показания под воздействием наркотиков, — заявил капитан.

— Вы, русские, мните себя хирургами, а то и вообще могильщиками. У меня тоже есть… мужество и стойкость. Как вы докажите, что я… шпион?

— Постой, — сказал капитан. — Сначала я отвечу тебе насчет нахальства и разрушительст-ва. Мы считаем, что человечеству угрожает отнюдь не то, чем вам изо дня в день забивают головы, — разрушение экологической среды, истощение ресурсов или перенаселение. Мы считаем, что настоящая угроза — замедление процессов развития, отсутствие устремлений, превращение человека из творца в потребителя. Потребление приводит к полному истощению и опустошению духовного мира человека и, главное, человеческих эмоций.

Юджин криво улыбнулся:

— Вы бросаете камешек в мой огород. Эмоции?! А разум, почему вы сбрасываете со счетов разум!

— Разум! — воскликнул эфэсбэшник, а то, что перед ним был работник ФСБ, Юджин не сомневался. — Да именно гипертрофическое развитие разума приводит к тому, что постепенно подавляются эмоции, мораль, эстетические категории. Вы, американцы, считаете, что разум гораздо естествен для человека, чем чувства. Вот почему вы ничего так и не изобрели стоящего…

— Это неправда!

— Правда! У вас, американцев, почти напрочь отсутствует интуиция и прозрение как наивысшая форма познания.

— А братья Райт, а…

— Да полноте, — взмахнул рукой мужчина. — Райт — ирландцы.

— Но они…

— Ваш разум, — продолжал свою беспощадную критику сотрудник ФСБ, не обращая внимания на оправдывания Юджина, — бесполезен и беспомощен. Ваш мозг, лишенный естественных стимулов, жизненных соков, быстро атрофируется. Ваша нация постепенно остывает. В результате этого США в скором будущем превратится в материк говна…

— Не оскорбляйте Америку! — воскликнул Юджин.

— Вот тебе и доказательство, — улыбнулся капитан, — что ты американец.

— Но с чего вы взяли, что эмоции и воображение важнее разума!

Неожиданно раздался глухой удар в дверь.

— Открывай, сволочь! — угрожающе закричали на лестничной площадке. — Иначе в щепки разнесем!

Это даже был не крик, а какое-то утробное рычание.

На стук из соседней комнаты выскочил ошеломленный Сидоренков. Он забегал по квартире.

— Что ты здесь делаешь? — удивился Юджин.

— Отстань, — испуганно ответил Сидоренков. В дверь посыпались частые удары.

— Открывай, сволочь! Мы все видели… Чекисты хреновы! Вашу мать! Зачем вы это сделали, зачем херни в рюмку насыпали?

Сидоренкову ничего не оставалось делать, как открыть дверь. В квартиру ворвались несколько человек, вооруженных пистолетами. Их возглавлял новый знакомый Юджина Поликарпов. Все вошедшие гурьбой набросились на Сидоренкова и на мрачного капитана, мигом затолкали их на кухню.

— Уходим отсюда, — бросил Поликарпов. — Это контрики! Особисты! Эфэсбэшники! Не связывайся с ними… Пойдем лучше выпьем с нами.

Компания, освободившая Юджина, состояла из классных мужиков. Они наперебой рассказывали, как заметили, что в рюмку ему подсыпали какую-то гадость, как потом его, ослабевшего, потащили из ресторана. Дальнейшее Юджин уже знал.

Все вместе решили отпраздновать освобождение Юджина в гостинице, в которой он остановился.

— Ты свой парень, вот мы и решили помочь тебе, — уже в который раз повторял Поликарпов.

Юджин ничего не понимал. Разум его отказывался что-либо понять в этой кутерьме, которая произошла всего за один вечер его пребывания в России.

И тогда американец Юджин Грин пошел на единственный способ вербовки этих русских парней — рассказал правду. Разумеется, не всю. Он посчитал, что достаточно рассказать, что он ученый, ищет русского коллегу, который через Интернет попросил о помощи.

Поликарпов вытаращил глаза.

— Так ты настоящий американец?

— Американец.

— Все равно не верю.

Тут уже Юджину пришлось рассказать немного о себе. Надо же было как-то убедить Поликарпова. Тот пришел к нему на следующий день, чтобы и в самом деле помочь выйти на Ко-лешку. Привел с собой очень умного и предприимчивого человека по фамилии Губерман. У того на руках оказался целый ворох документов. Из них следовало, что Алексей Колешко участвовал в конкурсе на соискание научного гранта, но конкурс не выиграл.

— Молодой ученый нуждается в средствах, — сказал Губерман. — Если вы ими располагаете, он готов поделиться с вами нужной информацией.

— Сколько? — задал вопрос Юджин.

— Десять миллионов долларов, — едва слышно проговорил Губерман.

— Я должен знать, насколько он продвинулся на пути совершенствования своего опытного образца, — озабоченно нахмурился Юджин. — Достаньте мне его… Или документы, согласно которым я был бы уверен, что деньги будут потрачены не зря.

Губерман пожевал толстыми губами и кивнул головой в знак согласия.

— Только одна просьба, — прощаясь, сказал Губерман. — Ни академик Богомолов, ни сам Колешко не должны знать, что я имею дело с вами.

— Это почему?

— Богомолов — бывший руководитель проекта, он из Российской Академии наук. Пронюхает о нашей сделке — потребует свою долю.

— А Колешко почему не должен знать?

— Возникнут сложности… — поморщился Губерман. — Понимаете, молодой ученый, никогда не занимавшийся финансами, может не совсем адекватно прореагировать…

После долгих переговоров договорились о деталях.

Передача налички должна произойти в одном из московских ресторанов. При этом Юджин Грин настоял на том, чтобы деньги были переданы непосредственно молодому ученому.

Алексей Колешко, молодой ученый, подогнал свои видавшие виды «Жигули» к одному из московских ресторанов, припарковал машину и вошел в фойе. Взглянув на часы, он остановился, увидел громадное, на всю стену, зеркало, наблизился к нему и стал затягивать узел галстука.

«Да, рановато я приперся», — глядя на собственное отражение, подумал он и продолжил рассматривать себя в зеркале. В стекле отражался коренастый брюнет, чем-то напоминавший известного финансиста Михаила Задорнова. Те же усики, та же лысина и даже такие, как у Задорнова очки. Правда, прикид совершенно не тот. Колешко грустно взглянул на штанину, на внутренней стороне которой только вчера обнаружились две небольшие дыры — моль постаралась. Поникала, сволочь, а на обновку денег нет.

Внешне Колешко был спокойным, вернее, он старался не выдать своего волнения, но сердце его учащенно билось. Ему предстояла опасная, скорее, авантюрная операция. Алексей мог завладеть немалой суммой — десять или пятнадцать тысяч американских долларов. Для Алексея это была действительно большая сумма. Нет, молодой, почти нищий ученый не собирался кого-то грабить, брать ресторанную кассу, завладевать чужими деньгами мошенническим путем. Колешко собирался взять собственные, как он считал, деньги и попытаться сделать так, чтобы эти его денежки остались при нем.

Он представлял, как все произойдет…

По сценарию, который предложили пригласившие его в ресторан люди, за ужином и дружеской беседой ему передадут вышеозначенную сумму. Затем после ужина, спустившись в машину, Колешко должен передать деньги господам Губерману и Сохадзе. Те выделят ему пятую часть суммы. Поделятся, так сказать, по-братски, по совести. Они обещали это сделать, но то, что они выполнят это обещание, верилось с трудом.

Потом, по ихнему же, Губермана и Сохадзе, сценарию, они пьют мировую (или курят «трубку мира», — как выйдет) и разбегаются.

Но у Колешко был свой собственный сценарий предполагаемого развития событий.

Человек от Сохадзе во время инструктажа сказал Колешко, что деньги должен передать мистер Юджин Грин, американец, тоже ученый, и тоже молодой человек. Пять лет назад Колешко встречался с ним на Бостонской научной конференции, посвященной миниатюризации в электронике. Они даже некоторое время переписывались, а потом их переписка как-то сама собой угасла.

Три дня назад, поздно вечером, почти ночью Губерман и незнакомый Колешке южанин приехали на дачу, в местности, которая называется Горбаха, вытащили его с постели и предложили… получить грант в размере десяти-пятнадцати тысяч долларов. Точная сумма не называлась, что сразу вызвало у Алексея подозрение.

Вначале Колешко обрадовался. Губермана Борйса Исааковича он знал. До недавнего времени тот работал снабженцем на номерном радиозаводе, потом, после снятия завесы секретности с их НИИ при радиозаводе, стал крутиться по отделам, доставая нужные материалы, поставляя компьютеры. В последнее время организовал фирму, торговал всем, что приносило прибыль, пускался порой в какие-то немыслимые обороты. Снабженец, предприниматель, доставала из него был просто фантастический. Колешко не раз пользовался его услугами, и даже некоторой поддержкой, — Губерман отпускал ему реактивы и оборудование для экспериментов с символической наценкой.

Но радоваться было рано. Оказывается, он недооценил организаторские способности Бориса Исааковича. То, что стал рассказывать Губерман на даче Колешки, повергло молодого ученого в шок. Только сейчас он, Колешко, узнал о существовании конкурса на соискание гранта. Губерман без ведома и разрешения послал все его, Колешки, данные, перечень опубликованных статей и тему предполагаемого научного проекта на конкурс. Все в этом подложном участии в конкурсе было правдой, но обратный адрес, по которому Губерман общался с устроителями конкурса, был фальшивым, выдуманным. То есть он существовал в реальности, но это был адрес офиса Губермана в Арсеньевске, городе, в котором находился НИИ.

Губерман объяснил Алексею, что мистер Юджин Грин, один из организаторов конкурса, изъявил желание передать деньги лично в руки господину Колешко, с которым он имел честь быть лично знакомым. И поэтому Борису Исааковичу пришлось срочно разыскивать истинного соискателя гранта. Как говорится, стыд не известь, глаза не выест. А десять или пятнадцать тысяч американских долларов на дороге не валяются…

Дальше в объяснениях Губермана была какая-то недоговоренность: Колешко чувствовал, что даже при минимальных размерах гранта в десять, максимум пятнадцать тысяч он не может быть выплачен целиком вот так сразу. Из общения с научными собратьями Алексей был в курсе, что деньги выдаются по крайней мере помесячно, по факту проделанной работы, и в зависимости от полученных результатов. Кроме того, для получения денег даже в размере месячной толики требуется многостраничный отчет о проделанной работе, заполнение многочисленных стандартных анкет.

А тут за дружеским ужином ему передадут десять или пятнадцать тысяч долларов США наличкой, без всяких отчетов, без всей этой стандартной бюрократической канители! Возможно, даже не потребуется расписка о получении вышеозначенной суммы. Единственный гарант сделки — фэйс самого Колешки.

— А если бы Грин просто передал эти деньги вам? — спросил Колешко в тот вечер. Спросил без обиняков. Губерман также без обиняков ответил:

— Искренне признаюсь — я на такой шахер-махер и рассчитывал.

— Так это мошенничество, — отметил Колешко. — Какой срок в Уголовном кодексе дают за это?

— Пока нам дают деньги, — вмешался другой незнакомый гость необычно категорическим тоном, присущим всем выходцам с Кавказа.

Колешко понял, что это афера, и афера крупная. Прикрывшись его именем, его же и хотели объегорить. Но вышел прокол. Обидевшись, сгоряча Колешко наотрез отказался. Он даже подумал, что если на то пошло, Юджин Грин в конце концов сам отыщет его и сполна выложит причитавшиеся ему денежки. Ведь проект в самом деле существует! Подлога в этом не было. Колешко уже пятый год почти в одиночку долбался над созданием суперпроцессора, каковых в мире еще не было. Он месяцами не получал зарплаты, а если что и перепадало от начальства — это были нищенские подачки.

— Если ты не согласишься, — развязным тоном произнес кавказец, фамилия у которого была Сохадзе, — ты будешь жалеть до конца жизни.

— Это угроза? — поднял брови Колешко.

— Воспринимай, как хочешь.

— Ты подумай, — убеждал Колешку Губерман, — если ты отказываешься, то никому от этого добра не будет. Хорошо, если американец, узнав о неладном, просто уедет. А возможен и худший вариант: о сделке станет известно ФСБ. Они начнут всех трясти…

— Да что тут церемониться, — вдруг произнес Сохадзе. Он поднялся и подошел к окну, отдернул занавеску. — Посмотри…

Колешко взглянул в окно. На улице перед дачным участком стоял джип и несколько дюжих молодцев в спортивных (среди лета-то) шапочках бродили вокруг машины.

— А у тебя жена и двое детей, — глаза кавказца неприятно сузились. — Малюток… — ехидно добавил он.

— Владик, перестань, — неискренне возмутился Губерман.

Волна гнева ударила в голову. Колешке захотелось вскочить, наброситься на эту наглую кавказскую харю. Но он сдержался.

— Кого мы обманем, так это американских налогоплательщиков, — бормотал Губерман, хлопая бесстыжими глазами.

— Но я не хочу участвовать во всей этой грязи…

— Киллера нынче без работы, — немигающим взглядом Сохадзе уставился на Колешке. — Нам придется хлопнуть этого янки прямо в ресторане. Ты этого хочешь? Какого хрена ты, дол-бак высоколобый, выпендриваешься…

Ученый понял, что это наезд. Этот Сохадзе — обыкновенный бандит, которого Губерман взял для большей сговорчивости. Будь они один на один, он послал бы Бориса Исааковича на три веселых. Да, так и было бы…

— Ну так как, Алексей Николаевич?!

Раздумывать было некогда. При одной только мысли, что его дочери-дошкольницы могут попасть в лапы этого чрезвычайно неприятного типа, который пришел выбритым, а щетина за время разговора успела почернеть, липкий страх овладел Колешкой. С одной стороны, ему не верилось, что ему самому, жене, детям может что-либо угрожать. С другой — по нынешним временам несчастья, смерть, физическая расправа были вполне закономерной, высоко вероятной, достоверной реальностью.

А тут еще этот Сохадзе вытащил из-под плеча оружие — громадный, словно дуэльный, пистолет, и заткнул его за пояс.

«Может, согласиться? Но потом, что будет потом?» — подумал Алексей и начал готовиться к драке. Нет, его на испуг не возьмешь. В конце концов он когда-то на третьем курсе ходил на секцию каратэ и не без успеха.

И надо было такому случиться, что в этот момент в спальню забежали его дочери. Пришли проститься на ночь. Обе с куклами проскользнули мимо Сохадзе, расставившего ноги в каких-то почти ковбойских то ли сапогах, то ли в ботинках, взобрались на диван к Колешке, поцеловали в щеки и стали разглядывать незнакомцев. Жуткий, мертвящий страх овладел Колешкой. Ведь этому уроду с пистолетом за поясом ничего не стоит отобрать чью-то жизнь.

Колешко с трудом совладал со страхом, выпроводил дочерей и не своим голосом произнес:

— Сколько я получу лично?

— Вот это другое дело, — Губерман суетливо потер руки.

Как оказалось, деньги должны быть поделены на пять частей.

— Как я понимаю, трое соискателей гранта здесь, — сказал Колешко. — Кто еще два?

— Кто? — уставился на него Губерман. — Шмаков и Богомолов…

— Богомолов?! — воскликнул Колешко. — Как?

Что начальник местной ФСБ Шмаков мог участвовать в афере, Колешко понимал, но чтобы Богомолов, академик, его учитель, всеми уважаемый наставник, кристальнейшей души человек, и вдруг связался с Губерманом, мошенником, когда-то отсидевшим за свои проделки три года, молодой ученый отказывался верить.

— А вот так, — почему-то торжествующе произнес Губерман. — Без его, так сказать, услуг, успех нашей экшен не имел бы места быть…

И тут Колешко вспомнил, что академик Богомолов недавно женился. Взял жену, годившуюся ему не то что в дочери — во внучки. Свой поступок объяснял словами Гёте, когда-то в семьдесят лет влюбившегося и добивавшегося руки семнадцатилетней девицы: «Alles, immer noch Maed-chen». Что означало в переводе Василия Илларионовича — девочки прежде всего.

Раз Богомолов не упустил случая разжиться деньгами, то почему он, Колешко, должен отступаться?

Выпроводив гостей-проходимцев, свалившихся как снег на голову, Колешко охватил голову руками и крепко задумался.

Как быть? Что делать?

Первым желанием было немедленно бежать куда-нибудь, где есть телефон и звонить в Москву другу детства, ныне майору ФСБ Максиму Степаненко.

Он даже натянул на ноги брюки, но не застегнул молнию — так и остался сидеть с совершенно спутавшимися ногами и мыслями.

То, что он так берег, лелеял в мечтах, оказалось попранным, использовано нечистоплотным дельцом в целях личного обогащения. Впрочем, скорее всего Губерман использовал только те отчеты, которые Колешко подавал Богомолову, научному руководителю проекта. Все это старье, хотя и засекреченное. У Колешки было кое-что посущественней. Одно опубликование в научных журналах того, что уже им сделано, вызовет сенсацию в научном мире. Ему уже удалось добиться того, что суперпроцессор «Эльбрус-3», как он его окрестил, по размерам не больше пальчиковой батарейки питания. Предшественник этого изделия — «Эльбрус-1» — был размером с печатную машинку. «Эльбрус-2» так и остался в чертежах — финансирование прекратили, коллектив, работавший над миниатюризацией и увеличением мощности процессора, развалился… И только он, Алексей Колешко, жертвуя всем, в одиночку продолжил работу…

Черт бы побрал этого Губермана! Ведь все данные, даже устаревшие, о проекте, который этот идиот представил на конкурс, до сих пор засекречены! Выходит, если он станет участвовать в этой мошеннической сделке, получит хоть какую-то толику денег от Юджина Грина, то ему светит статья! Фактически это шпионаж в пользу иностранного государства.

Тьфу, вот пакость! Шмаков, кэгэбист Шмаков тоже дольщик, подельник. Вероятно, именно он снял гриф секретности. И Губерман первый попользовался ситуацией. Опять-таки, почему же тогда он, Колешко, не может получить причитающиеся ему денежки?

А если Шмаков… нарушил закон, и данные до сих пор являются гостайной? Тогда фактически на Шмакова ляжет вся ответственность…

Голова трещала от напряжения. Нет, обращаться к Степаненко рано. Колешко снял брюки и прилег на кровать. Дверь отворилась. Колешко знал, что на пороге спальни стоит Ира, его жена. По запаху ночного крема он понял, что Ира сегодня хочет спать с ним. Вот, приспичило. Он даже не повернулся к ней — ему было не до нее.

Постояв с минуту, жена ушла.

Нет, надо использовать возникшую ситуацию на все сто процентов в свою пользу. Не на двадцать процентов, как ему предлагали, а на все сто! Тогда у него появится реальный шанс довести проект до завершающей стадии! В противном случае ему корпеть еще пять-десять лет. И кто-то другой обгонит его.

Колешко вскочил, схватил с прикроватной тумбочки сигареты, жадно закурил.

Тьфу, какая гадость этот табак, эта ужасная питерская дешевка!

— Нет, я не должен курить эту вату, пропитанную никотином, — прошептал он. — Я возьму то, что по сути дела принадлежит одному мне… И не буду курить вообще, хватит…

И не надо бояться, что его могут посадить за передачу секретных данных иностранцу. По опыту общения с представителем ФСБ, курировавшему закрытое НИИ, он знал, насколько сложно доказать, что тот или иной секрет стал достоянием гласности как результат целенаправленной сделки. Напечатали статью, проглядели… Ну участвовал в международном конкурсе и невольно выдал то, что до сих пор считалось засекреченным. А об этом уже весь мир давно знает…

Нет, до получения денег с ФСБ связываться не стоит. Это бессмысленно. Уж во всяком случае деньги у него отберут. А он знал, как ими распорядиться. Нет, себе он и гроша не возьмет. Ему нужны средства, чтобы продолжить работу. Ведь он ясно представляет конечную цель и вышел на финишную прямую…

Колешко относился к тому типу ученых, которых не интересовала ни мировая слава, ни возможное присуждение Нобелевской премии. Просто он делал рывок в совершенствовании процессоров. Быстродействие нового процессора на порядок, а при дальнейшем усовершенствовании на два порядка больше, чем у ныне существующих самых быстродействующих западных аналогов. И сотворит это чудо он — русский ученый Алексей Колешко.

Но прежде всего для осуществления мечты нужны были деньги, обыкновенные деньги. Молодой ученый принялся разрабатывать план, как обставить двух мошенников, предложивших участвовать в сделке.

Сценарий Колешки заключался в следующем. «Жигули» он поставит у парадного входа в ресторан. Это для отвлечения внимания. Уходить же будет на другой машине. За два дня до передачи денег Колешко попросил Максима Степаненко дать доверенность на автомобиль «Ауди». Пояснил, что якобы его «Жигули» нуждаются в серьезном ремонте, а у него появилась кое-какая постоянная клиентура. Дело было в том, что недавно Ира плакалась Максиму на бедность, тот одолжил денег. Им, эфэсбэшникам, хорошо. Оклад приличный, и по большей части ничего особенного не делают, груши хреном околачивают. Степаненко с сектантами воюет… И вот он, Колешко, молодой ученый, был вынужден оставить лабораторию и заняться добычей денег путем частного извоза для возврата долга. Таким образом, просьба дать доверенность на автомобиль, чтобы недельку, пока якобы «Жигули» в ремонте, потаксовать, была вполне обоснована. Именно иномарку друга Колешко заранее поставил во дворах за рестораном. Колешко намеревался покинуть ресторан через черный ход. Разумеется, с деньгами.

Конечно, возникнут проблемы. Но в институте Алексей занимался и боксом, и подводным плаванием, и даже на каратэ довелось походить. В крайнем случае — применит оружие. Недавно приобрел на «Луже» у залетного эстонского коммерсанта весьма удобный газовый пистолет с двумя обоймами. Одну обойму выстрелял в лесу для тренировки. Заряды смешанные: слезоточивый газ и мельчайшая, как мак, дробь. Говорят, сносит кожу с лица за милую душу.

Таким образом он намеревался просто-напросто уйти, убежать и от Губермана, и от этого противного грузина Сохадзе, который, как он понял, обеспечивал силовую поддержку аферы.

Но вот что будет потом? Колешко не особо задумывался. Когда у него будет десять тысяч американских баксов, сам черт ему будет не брат. Возможно, он раздаст деньги равными долями всем тем, кто уже не верит в конечный успех проекта и перестал ему помогать. Может, он заберет жену и детей, образцы своего изделия «Э-3» и исчезнет, растворится.

Нет, это глупо. Если бы у него была сумма в десять раз большая, это было бы реально. А за десять тысяч особо не разгуляешься. Но главное — для продолжения работы ему нужна лаборатория.

Разумеется, если все выйдет удачно, последуют наезды и Губермана, и этого узколицего бандита Сохадзе. Придется потерпеть. В случае — припугнуть милицией, ФСБ. В конце концов не он сам, а Губерман затеял эту опасную игру.

Нет, все будет по-другому. Скорее всего, он часть денег раздаст коллегам по работе, часть оставит для будущего, возможно, некую часть придется отдать бандитам, тому же Сохадзе. А вот Губерман не получит ни шиша!

Колешко еще раз поправил галстук, искоса взглянул на штанину — не слишком ли заметны дырки. Перевел глаза на часы. Кажется, пора. Но прежде он решил выглянуть на улицу. Толкнул стеклянную дверь, вышел наружу, прошелся вдоль улицы. Среди припаркованных авто выделялась «Волга», возле которой крутились какие-то два типа. Когда Колешко появился на улице, оба отвернулись и со скучающим видом стали рассматривать прохожих на тротуаре противоположной стороны улицы.

Колешко вернулся в фойе, наблюдая за отражением улицы на стекле двери. Вышло так, что как только он повернулся, оба молодчика посмотрели ему вслед.

«Пастухи! — понял он. — Уже на месте… Значит, я подстраховался не зря. Ну и стойте… Флаг вам в руки!»

Он мог только догадываться, что должны были делать «пастухи». А перед Леонидом Яровым, по кличке Ярик, и Ашотом Мирцхулавой, по кличке Мирча была поставлена задача предельно четкая: отобрать деньги у молодого ученого прямо на выходе из ресторана, инсценировав разбойное нападение. Если клиент станет артачиться — применить силу. Губерман для большей убедительности попытается вступиться за клиента, но ему пригрозят огнестрельным оружием. Со-хадзе должен был повалить Колешко и прикрыть собственным телом. Якобы спасая от бандитской пули молодое научное светило. Бить можно только Губермана — тот безоружен. Важно, чтобы рядом оказались случайные прохожие. В качестве свидетелей для возможного будущего разбирательства. Но до этого дело вряд ли дойдет.

Если нападению что-то помешает — милицейский наряд, патруль или что-то еще, операция переносится на парковочную стоянку.

Предусматривался еще и третий вариант. Это уже на тот случай, если возле ресторана ничего не получится. На двух автомобилях, «БМВ» и «Волга», настичь желтые «Жигули» номер такой-то, подстроить небольшую автокатастрофу и завладеть находящимся в «Жигулях» черным чемоданчиком. Одним словом, тем, в чем будут деньги.

Последний вариант развития событий был наименее желателен. Хотя оба, Ярик и Ашот, в своих сугубо специфических кругах славились тем, что могут «на тачках делать понты».

Потому-то Сохадзе и взял их на дело. Дело несложное, не грязное, и даже вообще без «мокрухи». Клиента было приказано бить «сильно, но осторожно», беречь его светлую голову. В случае, если окажет сильное сопротивление, станет дергаться, можно слегка по этой самой светлой голове пристукнуть. Но не насмерть, а так, чтобы эта самая голова впоследствии варила.

В ресторане еще не начался музыкальный бум, но посетители довольно быстро заполняли зал. Колешко опознал «свой» заказанный столик. Он был накрыт на четыре персоны. Графинчик с водкой — в бисерной росе, оранжевая икра заманчиво тускнела ядреными шариками.

За несколько минут до девяти появились гости. Юджина Грина Колешко узнал сразу. Он подошел к столику в обществе Бориса Губермана и Владислава Сохадзе.

После шумных приветствий, обоюдосторонних выражений радости и поздравлений с успехами в работе, символического пригубления рюмок перешли к собственно деловой части встречи. Юджин Грин оглянулся — не наблюдает ли кто за их столиком — и подтолкнул ногой небольшой кожаный дипломат к ногам Колешки. Алексей взял дипломат, удивившись, зачем для десяти-пятнадцати тысяч такая большая тара, да и вес дипломата удивил. «Пару кирпичей к сумме добавил, не иначе», — подумал он.

Юджин Грин незаметно передал Колешке небольшой листочек с четырехзначной цифрой. Алексей понял, что это код замка и тут предложил тост. Сохадзе, увидев, что у Колешки неполная рюмка, попытался долить.

— Мне нельзя, — отвел его руку Алексей. — Я за рулем.

Зато собеседники не отказали себе в удовольствии выпить.

В ресторанном зале становилось все многолюднее. На возвышении тренькали на гитарах, настраивая инструменты трое музыкантов. Несколько пар отрешенно танцевали между столиками под звуки фонограммы.

— За дружбу, — снова предложил американец.

— За дружбу, — согласились Владик и Губерман.

Колешко не удержался и незаметно для соседей набрал код, нажал на кнопки замка дипломата. Подпружиненная крышка поднялась. Молодой ученый глянул вниз. От того, что он там увидел, у него захватило дух, а голова буквально закружилась. В дипломате ровными плотными рядами лежали увесистые пачки американских долларов. Даже с первого взгляда их было так много, что никак не могло быть ни десять, ни пятнадцать, ни даже сто тысяч долларов. В дипломате была кошмарная по понятиям Колешки сумма!

Молодой ученый справился с охватившим его волнением и тут же захлопнул крышку дипломата. Быстро прикинул. Сотки! В каждой пачке по сто бумажек. Это десять тысяч. Всего упаковок штук пятнадцать-двадцать. Если в два ряда — то все тридцать-сорок. Кого это Губерман решил объегорить?

Кровь прилила к лицу. Колешко ухватился за графинчик с водкой.

— Ты же за рулем? — уставился на него Губерман.

— Полрюмки можно, — ответил Колешко, но налил полную.

«Гады, — подумал он, выпив, — в дипломате, может, полмиллиона баксов… Кого это они решили на…?»

— За встречу, — поднял рюмку Сохадзе, — и чтоб не последняя.

Народу становилось все больше и больше. Музыканты ударили по струнам. Невообразимый грохот заложил уши. Возле возвышения собрались танцующие.

Раскрасневшиеся Сохадзе и американец громко разговаривали.

«Пора!» — решил Колешко и почти прокричал на ухо Губерману:

— Мне надо позвонить.

— Пожалуйста, — проговорил тот и вынул из внутреннего кармана мобильный телефон.

Колешко дрожащими от волнения руками стал набирать номер.

— Дай я наберу, — предложил Губерман.

— Зачем вы меня обманули, — спросил Алексей.

— Тебя никто не обманывал, — ответил Губерман, возясь с телефоном. — Так вышло.

Колешко быстро встал и пошел среди танцующих, крепко сжимая в руке ручку дипломата. Сохадзе метнулся наперерез к выходу из ресторана. Колешко завернул за возвышение, на котором играли музыканты. Там находилась дверь, через которую входили и выходили официантки. Через этот вход он попал в длинный коридор с множеством боковых входов. Он увидел Сохадзе, который уже догнал его в этом слабо освещенном коридоре. Колешко выхватил пистолет и выстрелил в Сохадзе. Тот охватил лицо руками и упал на колени. Колешко свернул в первую попавшуюся дверь и очутился в зале, где стояли плиты, котлы, среди которых суетились женщины в белых халатах. Он увидел в конце дверь и метнулся туда. За дверью была лестница. Алексей спустился по ней и очутился на заднем дворе ресторана. Перебежал площадку и перемахнул через небольшой кирпичный забор с ровными отверстиями в половину кирпича. Увидел, что из ресторана выскочил растерянный Губерман в сопровождении американца. Следом за ними вышел Сохадзе, прижимая платок к лицу. Они что-то кричали и размахивали руками.

«Хрен вам…» — злорадно подумал Колешко и прошел вдоль стены какого-то строения во двор жилого дома, где стояла «Ауди» Максима Степаненко. К своему ужасу он обнаружил, что не сможет выехать из двора — с десяток машин жильцов плотно застопорили его машину.

Он оглянулся. Губерман уже перелез через забор и что-то закричал, увидев Колешку. Алексей бросился ко въезду во двор, обогнул угол здания, перешел улицу и быстро пошел к ресторану. У него оставалась надежда, что он сможет воспользоваться собственным автомобилем.

Мирча и Ярик увидели «клиента» с дипломатом в руках, когда у входа в ресторан уже толпились менты. «Клиент» подошел к желтым «Жигулям», сел в них и стал выжидать, когда милицейская машина отъедет в сторону.

Мирча и Ярик заняли места в автомашинах — в силу вступал третий, самый невыгодный, но теперь вынужденный вариант развития событий.

Выждав, когда желтые «Жигули» отъедут от парковочной площадки, Ярик связался по рации с Мирней.

— Цыпленок вылупился, я преследую первым.

— Понял, я отстану.

«Жигули» выехали на магистральную улицу, несколько раз свернули в проулки, словно водитель подозревал, что за ним слежка. Было около одиннадцати вечера, но на улицах было еще довольно много машин. В этом оживленном движении «Волга» и «БМВ», сменяя друг друга, провели «Жигули» до кольцевой дороги. Когда по развязке выскочили на шоссе в сторону Рязани, Ярик предупредил Мирчу, который сидел за рулем «Волги»:

— Близко не подъезжай, спугнешь.

Некоторое время все три машины ехали цугом: «Жигули» впереди, а в метрах ста-ста пятидесяти за ними одна за другой следовали «Волга» и «БМВ». Бандиты от скуки переговаривались по рации.

— Как думаешь, — интересовался Ярик, — что у него в дипломате? Ломы?

— Может, и ломы, — ответил Мирча. — Только вряд ли. Скорее всего документы какие-нибудь. Сморчок какой-то, а я думал боров доб-ренный.

— Ну, он не сморчок, парень плечистый, а если велено поаккуратней обращаться, значит, жизнь его представляет какую-то ценность. Подъеду-ка я ближе.

Оба бандита повели себя беспечно, слишком близко подъехав к преследуемому. Вероятно, водитель «жигуленка» заметил ненавязчивое присутствие белой «Волги» и шоколадно-коричневого «БМВ». Поэтому за постом ГАИ «Жигули», выйдя из пределов милицейского контроля, вдруг резко прибавили в скорости и стали уходить.

— Клиент уходит, — сообщил по рации Мирна, ехавший на «Волге».

— Вижу, — ответил Ярик и приказал: — Ну, дорогой, выжми из своей развалюхи все, на что она способна. Шоссе пусто, можно клиента делать.

— Оружия у него точно нет? — поинтересовался Мирна, хотя их предупреждали, что клиент безоружен.

— Ты что, Владику не веришь?

— Верить никому нельзя, — ответил Мирна. — Если я увижу у него в руках пушку, я буду стрелять.

— Как знаешь, — буркнул в микрофон рации Ярик.

Мирна выжал педаль газа до упора, но «Волга» разгонялась неохотно. Машина была старая, повидала виды. Когда стрелка спидометра достигла ста десяти, машину стало трясти, как в лихорадке. Когда стрелка спидометра переваливала за сто тридцать, машина забренчала, грозя рассыпаться на куски. Мирна был вынужден снизить скорость. «Жигули» уходили.

Но тут дорога превратилась в стиральную доску — верхний слой асфальта был снят по причине ремонта. Всякое преимущество в скорости беглец потерял. «Волга», разбрызгивая камешки, стала настигать «Жигули». Вот она поровнялась с ними. Мирна резко повернул вправо, чтобы ударить «Жигули».

Маневр удался. Послышался скрежещущий звук удара. «Волгу» отбросило в сторону, она пронеслась вперед. «Жигули» завизжали тормозами, ударились по касательной бампером о столбик придорожного ограждения, но не остановились, отскочили и проехали вперед.

Проезжая мимо «Волги», водитель «Жигулей» высунул из окна руку, вооруженную пистолетом. Он несколько раз подряд пальнул в направлении водителя «Волги». Мирна, пригнувшись к рулю, бросил машину влево и вылетел на встречную полосу. Прямо в лоб «Волге» несся какой-то грузовик. Мирна лихорадочно вывернул руль и чудом ускользнул от столкновения.

Колешко выжимал педаль газа, уходя все дальше и дальше. Он уже возликовал, что смог так лихо расправиться с преследователем. Эту долбаную «Волгу» он видел возле ресторана. Вряд ли она уйдет от столкновения с грузовиком…

Колешко взглянул в зеркало заднего вида. И обнаружил, что его стала настигать другая машина — «БМВ», неизвестно откуда появившаяся. Колешко раньше не видел ее. Иномарка долбанула «жигуль» с таким расчетом, чтобы столкнуть в кювет. От этого коварного удара «жигуль» вильнул в сторону, резко затормозил, но на проезжей части шоссе удержаться не смог. Поскольку дорожного ограждения на данном участке дороги не было, «жигуль» нырнул в кювет и плавно перевернулся на правый борт.

«БМВ» пронесся по шоссе на несколько десятков метров дальше и тоже слетел с дорожной полосы, также нырнув в кювет, и зарылся носом в противоположную сторону кювета.

Хотя удар был ожидаем и он был начеку, но все же от резкой остановки при столкновении с «Жигулями» он долбалнулся головой о руль, а потом — от удара при окончательной остановке умудрился разбить левую скулу о переднюю стойку.

Когда Ярик выбрался из «БМВ» и направился к перевернутой на бок машине, преследуемый водитель уже умудрился вылезть из машины. Руками он зажимал разбитое лицо. Между пальцев сочилась кровь.

— Ты ранен? — с ехидным участием спросил Ярик у водителя. Тот пробормотал что-то неразборчивое. И тогда Ярик ухватил водителя за короткие волосы и ударил головой о коленку. И без того ошеломленный водитель даже не пытался оказывать сопротивление. Он упал на колени, стал ощупывать голову руками, словно чужую.

— Где, подлюка, твое оружие? — нагнулся над ним Ярик. — Какого хрена ты стрелял в моего друга?! А?!

Носок ботинка въехал водителю под ребра.

— Где пушка?

Водитель слабо взмахнул рукой, указывая на машину. Ярик быстро обыскал карманы пострадавшего — не врет ли? — но оружия не нашел. Тогда Ярик подошел к «Жигулям» и заглянул внутрь. В салоне все разбросано от удара и падения. Наклонившись, осмотрел выпавшие из бардачка мелочи, нагнулся еще ниже и подцепил пальцами пистолет, выдернул обойму. В полутьме разглядел желтенькие пластиковые пули.

Тьфу ты, газовый!

Послышался громкий стон. Ярик оглянулся. Водитель уже стоял на ногах. Вот он сделал несколько неуверенных шагов к машине. Его пошатывало.

Ярик передернул затвор пистолета и оглянулся. Хотя было вечернее время, на трассе в любую секунду могла появиться попутная или встречная машина. Обязательно остановится. Обычные, рядовые водители сердобольны. А вдруг есть пострадавшие и требуется помощь? Но в данный момент шоссе было пусто.

Ярик был по характеру мстительным. То, что водитель стрелял в его товарища, не давало ему покоя. С досады он навел пистолет на скрюченного водителя и нажал на спусковой крючок.

Послышался громкий хлопок. Отдача была чуть сильнее, чем ожидалась.

«Дробовый!» — мелькнула мысль. Едва Ярик сунул пистолет в карман, как салатового цвета «Мерседес» пролетел мимо. Ярик знал, что это была подстраховочная машина, в которой сидел сам Владислав Сохадзе или, как его еще называли, Хозяин. Ярик подумал, что скорее всего Хозяин успел заметить, как он, Ярик, стрелял в водителя. «Скажу, что газовый. Пальнул, чтобы попугать», — решил бандит и с облегчением вздохнул.

Несколько секунд он, пошатываясь, приходил в себя, затем направился к перевернутой машине, ухватил «кейс» и, обрадовавшись его приятной тяжести, сиганул на противоположную сторону дороги, где уже поджидал его развернувшийся «Мерседес» Хозяина. Засевшую в кювете «БМВ» они бросили — иномарка числилась в угоне.

Сохадзе был вне себя от внезапно охватившей его ярости. Когда все втроем, в том числе с подобранным возле «Волги» Мирней приехали к нему на дачу и вывалили содержимое дипломата на стол, он зашелся от яростной брани. Вместо ожидаемых денег в ухваченном на месте автокатастрофы чемоданчике оказались… книги. Какие-то справочники по радиоэлектронике. Сохадзе ухватил одну книгу, другую, перелистал, словно между страниц могли оказаться вожделенные купюры. Разъяренно набросился на Ярика — почему не удосужился открыть дипломат, чтобы на месте убедиться, что в нем.

— Владик, — оправдывался Яров. — Откуда мне было знать, что он сюда книг напихал! Ты сказал нам — нужен дипломат, вот мы и сделали дипломат.

— Идиоты! Вас только ларьки трясти посылать! — взревел Сохадзе. Все его лицо было испещрено мелкими ранками — следы от выстрела из газового пистолета. Хорошо, что «клиент» стрельнул издалека, пальни он с нескольких шагов — рожу пришлось бы ремонтировать.

— Дак кто знал? Ты ведь сам сказал — мне нужен дипломат! — лениво отбрехнулся Яров.

Тусклый блеск в серых, не типичных для выходца из Кавказа глазах Хозяина превращался в горячие угольки. На висках набухали синеватые вены. Он резко поднялся.

— Встать, когда я говорю! Негодяи! Расселись!

Ярик и Мирча без особого энтузиазма, но довольно быстро поднялись. Стали оправдываться.

— Командир, разве мы…

— Молчать! — рявкнул Сохадзе. Он понимал, что сам виноват в том, что связался с подобными дуболомами, каковыми были оба, и Яров, и этот землячок — то ли грузин, то ли армянин Мирна.

Сохадзе отвернулся, стал быстро говорить. А поговорить он любил. Оба пособника Сохадзе, переминаясь с ноги на ногу, перемигнулись. Если Хозяин начинал говорить о себе, о своих заслугах, можно быть спокойным — ему нужно по крайней мере десять минут, чтобы выговориться… Сейчас он будет втолковывать им, что, мол, они все были обделены в момент дележки гигантского имущества, и теперь каждому из них причитается своя доля, которую они должны взять собственными руками благодаря собственному уму.

Нет, он, Сохадзе, не мечтает стать после «большого передела» хозяйчиком двух-трех торговых палаток, ресторана или пивнухи. Ему нужна власть. Он плечом, кулаком пробьет себе дверь в жизнь. Зубами вцепится в свое будущее. Настало подходящее время для таких, как он. И пока единственные помощники для него: пуля и смерть… Их дало ему, как и тысячам других выходцев из братвы, само время.

Сохадзе со злостью и, от этого коверкая слова, громко закричал:

— Бараны! Только бараны могут так поступать, как поступили вы…

Поразглагольствовав, он стал рассуждать более спокойно:

«Деньги остались в «Жигулях», вероятно, они в багажнике, а машина разбита. Что делать? — думал он. — Не дай бог менты обнаружат. Могут заныкать, а могут, что значительно хуже, заактировать и сдать в РУБОП… А это уже пиши пропало…»

Злобно выругавшись и еще раз обложив сплоховавших пособников витиеватыми матами, Со-хадзе уселся в свой салатовый «Мерседес» и поехал на место аварии.

Пострадавший в аварии вел себя беспокойно. Он то и дело вскакивал с носилок в салоне машины скорой помощи, испуганно оглядывался и ни за что не хотел расставаться с небольшим рюкзаком, прижимая его к груди. Глаза его почему-то сильно слезились, с локтя снесена одежда вместе с кожей.

В приемном покое института имени Склифосовского ему объяснили, что ничего с его вещами не случится, рюкзак полежит до поры до времени на складе. Потом получит обратно лично в руки.

— А если пропадет?

Ему опять объяснили, что еще не было случая, чтобы что-то из личных вещей больных пропало. Портмоне с деньгами и документами можно взять с собой.

Чтобы пострадавший не был таким беспокойным и агрессивным, врач приемного покоя ввела ему с помощью шприца дозу успокоительного средства.

— Там рукописи, работа моя, — стал виновато оправдываться пострадавший. Обмякшего, его переодели во все больничное и увезли на каталке в палату.

К этому времени, а уже было около часа ночи, слегка помятые «Жигули» поставили на колеса.

В свете фар патрульной машины гаишник сматывал рулетку. Со скучающим видом Сохадзе подошел к гаишнику и со слащавым выражением на лице спросил:

— А кто потерпевший?

— Да хрен его знает… — пожал плечами гаишник.

— А где он сейчас? Скорая увезла?

— Скорая, — кивнул мент.

— Куда?

— Что-то ты любопытен, я погляжу? — уставился на Сохадзе гаишник. — А ну-ка документики?

— Ты че, командир? — развел руки с самым добродушным выражением на лице Сохадзе. — Узнать нельзя?

— Да пошел ты… Любопытный очень, — отмахнулся гаишник.

Сохадзе отошел от гаишника в темноту, пожевал губами. «Интересно? Нашли ли они деньги в машине?» Может, сунуть этому дебилу в форме работника ГИБДД двадцатник с портретом одного из американских президентов, чтобы раскололся: Нет, за двадцатник не расколется. Деньги возьмет и наврет с короб. Вероятно, он просто не в курсе. Но тогда придется обзванивать приемные покои больниц. Сколько их в Москве? Скорая могла приехать из любой московской Станции скорой помощи. Боткинская, первая городская, институт имени Склифосовского?

Сохадзе вновь подошел к гаишнику.

— Слушай, командир, — сказал он, подманивая его в темноту. — У тебя разменять полстольника не найдется?

В темноте рука мента автоматически потянулась за деньгами. Ощутив в сумерках плотную бумагу заокеанской валюты, гаишник нерешительно спросил:

— Что надо?

— Сдачи не надо, — проговорил Сохадзе и указал на «Жигули». — Кто это был?

— Дурик какой-то. С рюкзаком… А увезли скорее всего в Склифосовку… Рюкзак, говорит, санитарам, с книгами, хочу забрать с собой… Пропадут…

Услышав про рюкзак, Сохадзе быстро уселся в машину и погнал в сторону Москвы.

В приемный покой больницы, куда более суток назад поступил пострадавший в аварии на Рязанском шоссе, ровно в семнадцать ноль-ноль, когда открывался склад вещей поступивших больных, заявился лобастый молодой мужчина, предъявил документы на имя оперуполномоченного одного из территориальных подразделений Московской городской милиции и попросил осмотреть вещи недавно потерпевшего в дорожной автокатастрофе.

Смотрительница склада оказалась особой весьма недоверчивой. Она присматривалась к заклеенному пластырем лицу посетителя, долго не могла решить, что ей делать. Для начала позвонила в палату, куда поступил новенький. Дежурная медсестра сообщила, что новенький по фамилии Ко-лешко убыл под расписку.

— Как убыл? — удивилась смотрительница склада.

— Так и убыл, — ответила медсестра. — Отпросился у врача. Под расписку.

— Ну вот, я же говорил вам… — сказал оперуполномоченный, бывший свидетелем этого телефонного разговора. — Этот субъект подозревается в совершении преступления. Тяжкого… Вот ой и сделал ноги…

Оперуполномоченный был уверен — до склада больной, чтобы забрать свои вещи, дойдет не скоро.

Смотрительница уставила на оперативника безбровые глаза. Тот смотрел на нее солидно, спокойно, всем своим видом подчеркивая, что он представитель законной власти и его присутствие здесь вызвано обостренным чувством долга перед законом.

— Хорошо, — пробормотала женщина. — Я только сначала позвоню в милицию, чтобы удостовериться…

— Да что звонить?! Обалдели вы тут… — возмутился оперативник.

— А ты не груби… — взвилась смотрительница. — Покажь корочки?!

Оперативник ткнул ей корочки.

— Куда звонить-то?

— В отделение милиции префектуры Северного района, — вполне внятно произнес мужчина. — Вот номер…

— Я номер и сама узнаю… — отмахнулась смотрительница. Минут пять она по справочной узнавала номер нужного ей отделения милиции.

— Работает ли у вас… — спросила смотрительница и выразительно посмотрела на странного посетителя.

— Кочанов Вадим Григорьевич… — поспешил подсказать мужчина.

— Работает, — кратко ответили, словно отрезали, в трубке.

Но смотрительница и на этом не успокоилась. Ее подозрения еще больше усилились, потому что она ни разу в жизни не видела, чтобы человек с наружностью южанина носил русскую фамилию.

— Все равно не отдам! Нарушение!

— Да я на службе, твою растакую… — прошипел, теряя контроль над собой, посетитель, назвавшийся Кочановым. — Посажу по статье сто сорок четвертой, укрывательство следов преступления!

Сохадзе подумал, что ему стоит только вытащить пистолет, как эта старая карга выпадет в осадок. Ему до чертиков хотелось продырявить неуступчивую ведьму и уйти, забрав нужное. Но палить из пистолета, пусть даже с глушителем, рискованно — во дворике дежурят машины, курят санитары.

Сохадзе извлек из кармана сто рублей, выложил их на стол.

Старуха проворно спрятала купюру под журнал регистрации, опустив глаза пробормотала:

— Фамилия?

— Чья? — Сохадзе судорожно стиснул зубы.

— Того, чьи вещи вы хотите забрать… — невнятно пролепетала женщина.

— Фамилия? — глаза у посетителя на секунду стали испуганными. Но после некоторой заминки он произнес: — Колешко… Алексей Николаевич, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения.

Оформив журнал выдачи, смотрительница склада прошла в дверь комнаты хранения, долго пробыла там, затем вынесла, держа обеими руками, небольшой, зеленого цвета, немного выцветший и туго набитый рюкзачок и мешок с одеждой.

«Деньги!» — сразу определил Сохадзе. Он сглотнул обильно набежавшую слюну, протянул руку к рюкзачку, но смотрительница поставила рюкзак возле себя и принялась оформлять еще одну бумажку.

— Теперь ваша фамилия?

— Моя? — Сохадзе помотал головой. — Кочанов…

Он с трудом назвал фамилию, указанную в фальшивой ксиве, потому что только сегодня утром купил ее у знакомого «золотых рук мастера», штамповавшего поддельные документы за умеренную цену.

Старая карга все писала. Сохадзе подумал, что можно было уговорить старую каргу отдать вещи и без денег. Уболтать, заморочить голову. Нет, ему не было жалко ста рублей. Ему было обидно, что даже такая мелкая вошь, как эта старуха, кичится своим положением государственного служащего, качает права и держит его, Владислава Сохадзе, за лоха.

Когда смотрительница протянула ему журнал, чтобы он расписался, Сохадзе резко взмахнул кулаком и обрушил его на голову старухи. Женщина жалобно ёкнула, стукнулась подбородком, покрытым пухом, о стол и отключилась. Сохадзе приподнял журнал регистрации, смахнул свой стольник, вырвал из рук старухи расписку и, закинув рюкзак на плечо, был таков.

А в это время потерпевший Колешко, проведя в отделении травматологии почти день, стал уговаривать дежурного врача отпустить его домой. Рентгеновский снимок показал, что череп и все остальные кости целы. Правда, Колешко здорово подташнивало, что свидетельствовало о легком сотрясении мозга. Да и локоть сильно болел. Но именно локоть спас ему лицо, когда бандит неожиданно выстрелил из его же пистолета.

— Вам надо лежать и еще раз лежать, — объяснял ему лечащий доктор. — Вам даже ходить нельзя.

Колешко настаивал на своем. Врач, заставив беспокойного пострадавшего в аварии написать расписку, в которой потерпевший брал всю ответственность за возможные осложнения на себя, отпустил его на все четыре стороны.

Но Колешко не интересовала ни одна из этих четырех сторон. Его интересовал собственный рюкзачок, где-то застрявший на больничном складе. Вещи со склада выдавал только один человек и строго по расписанию: утром с девяти до одиннадцати, вечером с семнадцати до девятнадцати — примерно в это время проходила плановая выписка больных.

Колешко вышел из отделения травматологии, прошел по коридору к лифту, долго ожидал его. Позавчерашняя авария выбила его из колеи, но ночь он провел более или менее спокойно — сказалось действие успокоительного. Да и осознание того, что остался цел — руки и ноги, а главное — голова — в порядке, придали ему силы. Еще больше воодушевляло то, что он стал хозяином громадной суммы, которая была упрятана в рюкзак. Правда, чувство тревоги по-прежнему наполняло его. Он стремился во что бы то ни стало как можно быстрее забрать свои вещи и уйти, уехать, исчезнуть. Он уже давно сообразил, что авария на шоссе дело рук «синих», то есть бандитов, и что он у них на крючке.

«Интересно, — думал Алексей. — Насколько я разворотил морду этому Сохадзе?»

Едва Колешко очутился в лифте, чтобы спуститься вниз, в подвал, где находился склад, в котором лежало то, из-за чего и поднялась вся кутерьма, как почувствовал, что сзади его сильно толкнули. Алексей выставил руки вперед, чтобы не врезаться носом в стенку лифта, быстро развернулся и с некоторым ужасом увидел перед собой небритое лицо кавказской национальности. Та самая рожа, которую он мельком видел в окне «Волги», пытавшейся его подбить. В уголке ехидной улыбки дырка отсутствующего зуба. Рука кавказца сжимает коротенький револьвер, которым он упирает под ребра Колешки.

— Посиди на полу, дорогой, — сказал кавказец. — Покатаемся немного.

С этими словами мужчина нажал кнопку верхнего этажа. Лифт стал подниматься, а Колешко, понуждаемый бандитом, опускаться. Вот кавказец, не спуская глаз с Алексея, нажал кнопку «стоп», а затем кнопку одного из нижних этажей. Лифт дернулся и сменил направление движения.

Колешко сидел на полу, вжимаясь спиной в стенку лифтовой кабины, с ужасом чувствуя неприятный холодок от ствола револьвера, который теперь кавказец вставил ему прямо в ухо. Скорее всего от волнения голова у него стала опять раскалываться от невыносимой боли. Боль усиливалась при малейшем толчке, и он был вынужден терпеть ее. Голова не болела только тогда, когда лифт замирал на короткое время, когда темнорожий тип с выпученными глазами переключал кнопки на панели управления, чтобы лифт сменил направление движения.

«Тянет время, сволочь, — подумал Колешко. — А его сообщники шурудят на складе… А там мой рюкзак! Надо выходить из положения…»

Он искоса осмотрел кавказца. Тот был значительно выше его ростом, здоровый, но главное — вооружен.

Кабина лифта доехала доверху и кавказец снова заставил ее ехать вниз, почти до нулевого этажа, то есть до подвала. Внизу он опять погнал кабину вверх. При всем этом кавказец не спускал с Колешки глаз, иногда вынимая из его уха револьвер и почесывая его мушкой свой отвисший, похожий на молодой огурец-уродец, нос.

«Я с ним не справлюсь. Если бы не авария, мы еще потягались бы, кто кого, но с сотрясением мозга мне с ним не совладать… Тем более — револьвер».

Когда лифт почти дошел доверху, кавказец опять через кнопку «стоп» включил нулевой этаж.

По пути в наружные дверцы лифта почти на каждом этаже стали стучать. Стучали как и больные, так и медперсонал, которым надоело ждать непонятных «катальщиков»…

«Это хорошо, что стучат, — подумал Колеш-ко. — Если я наброшусь на этого болвана, все будут в курсе… Но что мне делать дальше, если даже я отберу у него пистолет?! Без милиции не обойдется. Нет, все-таки не стоит даже рыпаться…»

Когда лифт в очередной, уже в четвертый или пятый раз стал подниматься, Колешко не выдержал. Он быстро оттолкнул руку с пистолетом и, поднимаясь, изо всех сил ударил кулаком насильника снизу в челюсть. Тот настолько увлекся переключением кнопок, что буквально на долю секунды потерял бдительность и пропустил удар. От удара его голова сильно мотнулась, он потерял равновесие, и если бы Колешко продолжил, то успех был бы, без сомнения.

Но все вышло по-другому. Колешко вложил в удар всю силу, от чего с ним самим случилась неприятность. От сильного сотрясения он схватился за голову и зажмурил глаза. Опомнившийся после неожиданного удара кавказец обрушил сверху вниз на его голову кулак с зажатым в нем револьвером. Колешко охнул и медленно сполз на пол лифта. Невыносимая боль раскалывала череп. Теперь ему было уже все равно что с ним будет.

Кавказец, полностью оправившись от удара, уже размахнулся, чтобы произвести повторный удар. Но тут он обнаружил, что в этом нет никакой необходимости. Угостив Колешку хорошим пинком ноги в бок, он остановил лифт на ближайшем этаже.

Дверцы раскрылись и на кавказца обрушился гнев собравшейся толпы, жаждавшей воспользоваться услугами лифта. Кавказец вскинул руки вверх и проговорил, кивком головы указывая на сидящего на полу Колешку:

— Сумасшедший! Бросается на нормальных людей… Где санитары? Санитары!

Хитрость удалась, толпа почтительно расступилась, кавказец прошел сквозь нее и был таков.

Колешко же с трудом пришел в себя, под испуганные взгляды выковылял из лифта, уселся на скамью в располагавшемся рядом холле и, обхватив голову руками, переживая мучительную головную боль и приступ тошноты, с трудом соображал, где он находится и что с ним произошло.

Когда Алексей Колешко окончательно пришел в себя, он медленно спустился в приемный покой и спросил у первого встречного медработника, где можно получить его одежду и вещи.

Ему сообщили, что вещи получают на складе, который находится в цоколе здания.

Колешко был уверен, что все кончено. Он уже не ожидал увидеть своего туго набитого долларами слегка полинявшего рюкзачка цвета хаки.

На складе Колешко обнаружил за столом какую-то старуху, она была без сознания. Алексей вынул из ее рук клочок бумажки, прочитал всего несколько букв. Не расписка ли это?

Выбежал на эстакаду, к которой парковались машины скорой помощи. Только одни «рафики».

— Слушай, — спросил он у первого подвернувшегося под руку санитара. — Тут мужик с рюкзаком не проходил?

— А вон он в тот «Мерседес» уселся, — указал санитар на машину, которую Колешко не увидел.

— Где? В который…

— А вон в тот, салатового цвета.

В это время из-за машин скорой помощи показался «Мерседес». Салатового цвета.

Колешко рванулся наперерез машине, но та объехала его по широкой дуге, на несколько секунд застыла на выезде из больничного комплекса, а потом с ревом выехала на улицу.

— Стой, сволочь! — закричал Колешко, он ясно увидел знакомое лицо. — Сохадзе! Сука! — взревел Колешко. Лицо его скорчилось, как у обиженного ребенка. «Мерседес» весело просигналил, занимая свое место в веренице машин.

Голова от крика разболелась. Что же, тут кричи, не кричи — не поможешь. Автомашина уходила, безвозвратно унося бесценное содержимое рюкзака.

Колешко охватил рукой голову, пошатнулся. Все пропало! Так влипнуть! А ведь думал сколотить бригаду, собрать парней покрепче, чтобы подстраховаться. Дурак, форменный дурак, дубина! Понадеялся на одного себя, захотел в одиночку вырвать такие деньги из лап бандюг, душегубов, настоящих хищников. Надо было что-то предпринимать. Колешко тоскливо осмотрелся.

В унылом больничном сквере на бетонных плитках ворковали голуби. Две женщины в бесформенных халатах с грохотом катили тележку с баком. Жизнь продолжалась.

Черт бы побрал эту невезуху! Надо обращаться, пока не поздно, к Максиму Степаненко. Он в ФСБ, у него связи. И почему не рассказать ему все сразу?! Придумал лгать, когда одалживал машину, выкручиваться. Ну вот, теперь попался, теперь вот и расхлебывай. Все равно теперь придется обращаться к нему.

Кстати, что с машиной Максима? Вряд ли «Ауди» уцелеет. Вторые сутки без присмотра. Побьют окна, проколют шины…

Колешко посмотрел на часы. Половина пятого. Боже, ведь совсем рано. Ладно, к Степаненко он успеет обратиться. Алексей закрыл глаза и попытался вспомнить номер уехавшей машины. Память его, словно озаренная вспышкой молнии, высветила номер исчезнувшего «Мерседеса».

Эх, как просто все решилось бы, будь деньги законными. Заявил бы, в конце концов, в милицию. А это все равно придется делать. Пусть деньги, которые были в рюкзаке, достанутся государству, казне, но никак не преступникам, обыкновенным бандитам.

Ковыляя, Колешко покинул пределы территории больницы, вышел на проезжую часть дороги и стал голосовать, надеясь тормознуть какого-нибудь частника.

Интересно, откуда «синие» пронюхали о том, что он здесь, в Склифосовке? Кто заложил его? Конечно, менты…

Никто из проезжавших не обращал на него внимания. Колешко посмотрел туда, куда уехала машина с его деньгами. Буквально в трехстах метрах от него на перекрестке образовалась небольшая пробка, и Колешко вдруг заметил салатовый «Мерседес».

«Черт, догнать можно. Хоть бы какая сволочь остановилась, — нервничал Колешко, взмахивая рукой. — Если этот не остановится — звоню в милицию!»

«А что милиция? — шевельнулась мысль. — Как ты сможешь объяснить происхождение денег? Гонорар? Подарок? Грант иностранного спонсора, в конце концов? А где документы? Ведь должны быть хоть какие-нибудь документы… Если Губерман продал американцу гостайну, то это вообще можно залететь по-крупному… Шпионаж!»

К его счастью, частник, которому он махнул рукой, свернул с проезжей части улицы и остановился у обочины. Колешко молча уселся на переднее сидение — у него не было выбора.

Водитель в свою очередь подумал: «Богатый клиент, раз не спрашивает о моей готовности ехать куда-либо…»

— Ну, — спросил частник, трогая с места.

— Надо догнать «мерс». Салатового цвета… Только что уехал с перекрестка.

— Ну-у… — не совсем довольно протянул частник. — Вы что, из органов?

Колешко посмотрел на частника, отрицательно крутанул головой. Частник затормозил, но Колешко не собирался покидать машину.

— Я не мент, не сотрудник ФСБ, — проговорил он. — И не бандит. Пойми, мне надо догнать этот долбаный «Мерседес».

— У меня машина не бардак на колесах!.. — буркнул водитель.

— Эх, если бы ты знал, насколько это важно… — пробормотал Колешко, сунул руку в карман и выложил на панель новенькую стодолларовую купюру. Из тех, что были в дипломате.

Частник хмыкнул, смахнул хрустящую купюру с панели и рывком бросил машину вперед.

— Номер ты хоть знаешь? — спросил он, напряженно вглядываясь вперед.

— Знаю… — произнес Колешко, откинувшись на спинке сиденья. — Мы должны его найти… Это очень важно…

Водитель увеличил скорость, одну за другой обходя попутные машины. Делал он это как-то неуверенно, повинуясь лишь внутренней потребности отработать полученные деньги. Разыскать и тем более догнать «Мерседес» в Москве дело нешуточное, если вообще возможное.

— Давно «мерс» ушел?

— Да уже минуты три как будет, — проговорил Колешко. — Нет, больше. С перекрестка он ушел минут как пять.

— За пять минут знаешь куда можно доехать?

— Знаю… — неуверенно протянул Алексей. Он понял, что нужно каким-то образом придать себе большей уверенности, чтобы эта уверенность передалась водителю.

— Деньги увел, — сказал он.

Частник равнодушно пожал плечами.

— Очень большие деньги, — добавил Колеш-ко. — Очень большие…

— А при чем тут я? — пробормотал частник.

— Ударил меня, сволочь, — сказал Колешко, морщась от головной боли. — Понимаешь, я ученый. Иностранцы выделили грант. Но не через Академию, а наличкой. Понимаешь?

— Допустим, — насторожился частник.

— Один негодяй узнал об этих деньгах…

— И увел? — частник взглянул на Колешко, как будто он был форменный дурак.

— Увел. Это годовая зарплата для целого коллектива сотрудников, деньги на материалы, на редкие детали для кое-каких… механизмов. Во всяком случае для меня это очень большая сумма. За всю жизнь не заработать.

Частник оживился.

— Оригинально, — сказал он. В его голосе послышалось разочарование, но тем не менее он еще чуть-чуть добавил газу, несмотря на то, что они и так шли на пределе допустимой для движения по городу скорости.

— Вот он! — воскликнул Колешко, увидев знакомый «Мерседес». Но впереди опять был перекресток, горел красный свет и перед перекрестком образовался накат, то есть обычное скопление автомобилей, ожидающих зеленого сигнала. Между преследователями и беглецом было не менее десятка машин. «Мерседес», отстояв положенное на светофоре, повернул и исчез на одном из очередных поворотов.

— Гони! — немного истерично приказал Колешко.

— Сейчас сделаем, — спокойно произнес частник, добавил газу, проскочил на уже загоревшийся красный свет и вывернул на поворот. Сигнальные огоньки «Мерседеса» приятно радовали глаза.

— Что же вы за такие ученые, что иностранцы вам деньги платят? Небось, на военных работали? — поинтересовался частник, почему-то снижая скорость.

— На военных, — нервно кивнул Колешко. — Заказ Министерства обороны. Десять лет вкалывали. А тут государство отказалось финансировать. А мы почти у цели… — Колешко взглянул на частника. — Ты не бойся, государственных тайн мы не выдавали… Денежки вот бы только отобрать, отбить…

Колешко почему-то испугался, что выложил водителю все начистоту. Тот, с виду молодой парень, улыбнулся.

— Значит, «Мерседес» салатового цвета увез твои деньги?

— Да. Поможешь?

— А мне какой процент?

Колешко набрал воздуху в легкие, буркнул:

— Ты, видимо, из коренных москвичей. На ходу подметки рвешь.

— Я должен знать, ради чего рискую.

— Дело не в процентах, лишь бы не ушли, понимаешь?

— Но все-таки, — настаивал на своем парень. — Бензин ведь не бесплатный…

— Еще два стольника гарантирую… — глухо произнес Колешко.

— Ну ради этого можно и погоняться, — согласно кивнул головой парень и решительно увеличил скорость.

В паре бандитов, устроивших ученому Ко-лешко автокатастрофу, Леонид Яров был блондин, Ашот Мирцхулава словно для контраста — брюнет. Оба высокие, еще молодые, но уже с заплывшими жиром мускулами, как и у всякого, кто не слишком утруждает себя разного рода силовыми или гимнастическими упражнениями, а любит посидеть за хорошо уставленным яствами столом.

Они были всегда рядом, дополняя друг друга злобностью, агрессивностью и, как ни странно, некоторой беспросветной тупостью. Когда вышел прокол с дипломатом, из слов Сохадзе узнали, что там была очень солидная сумма.

Им было приказано идти в больницу, чтобы подстраховать Хозяина, который решил на этот раз взяться за добывание вещей «клиента» сам. С самим «клиентом» в лифте возился Мирча, а Ярик стоял на стреме на лестнице, ведущей в цокольный этаж. Когда дело закончилось, они встретились на выходе из больницы и спокойной походкой, плечо к плечу, направились прочь.

— Зачем ему эта дрянь, вещи больного… — проговорил Мирцхулава.

— Да деньги там, — сказал Ярик. — Эх, Ашот, Ашот. Неужели ты не понимаешь?

— И сколько денег?

— Тысяч сто, сто пятьдесят, а может и больше…

— Сто пятьдесят тысяч? — удивленно взглянул на друга Мирча. — Это сколько баксов?

— Дурак ты, Мирча, — опять же спокойно проговорил Ярик. — Ты думаешь сто пятьдесят тысяч российскими рублями?

— Что, зелеными? — остановился Мирча.

— Ну, блин, батика у тебя, Ашот, ни хрена не шурупит.

— Так что, точно долларами?

— Ну а чем же еще!

Некоторое время Мирча и Ярик шли молча. Потом они как по команде остановились, взглянули друг на друга, некоторое время стояли, потом снова зашагали. У каждого было свое на уме, но в основном ход их мыслей совпадал.

— На хрена, чтобы нас за говно держали, а? — первым нарушил тишину Мирча. — Мне этих денег хватит вот как, — он полоснул ладонью по шее.

Ярик неодобрительно взглянул на товарища. Тот пояснил:

— Я имею в виду половину.

Опять пошли молча.

— Тогда в чем дело? — вздохнув, произнес Ярик. — Едем к Сохадзе.

Леониду тоже до черта надоело быть у Сохадзе мальчиком на побегушках. Он давно прикинул, что в обычный дипломат может влезть столько денег, что ему хватит на всю жизнь. Пусть даже придется поделиться с Мирцхулавой, все равно денег будет много. Но чтобы завладеть этими деньгами, надо было решиться пойти против Хозяина. Хорошо, что крамольную мысль первым произнес Мирча.

Леонид Яров, и Ашот Мирцхулава были своего рода неудачниками среди братвы. Ни по каким статьям не выдерживали суровой дисциплины в среде организованных банд. Обоих выгоняли по причине беспробудной пьянки то из одной более или менее устойчивой группы, то из другой. Пробовали работать на «лохотроне» — менты сняли на камеру и пригрозили посадить. Несколько раз попадались с фальшивой валютой. Заняться чем-нибудь серьезным не хватало ни ума, ни фантазии. Записаться в киллеры — не было авторитета: никто из мало-мальски серьезных в криминальном мире людей не стал бы с ними связываться. Оба могли пойти на «мокрое» дело, но чтобы провернуть его так, что не станет известно имя заказчика, у них гарантии не было, поэтому никто и не рисковал.

Познакомились с Сохадзе, тот держал их на подхвате. Настоящих дел не было, жить приходилось на скудные подачки Хозяина. И вот им, опять-таки обоим, подворачивался случай заграбастать приличную, и такую вожделенную сумму — каждому по нескольку десятков «кусков» в настоящей валюте.

Именно поэтому оба и поехали на дачу Сохадзе.

Хозяина на даче не оказалось. Внутрь высокой ограды их впустил сторож бомжовского вида. Они прождали некоторое время на террасе, укрытой зарослями плюща, перешептываясь и строя планы. Вот появился салатовый «Мерседес», въехал в подземный гараж. Вскоре появился оттуда с небольшим рюкзачком и сам Сохадзе. С самодовольным видом пригласил войти в коттеджик. Там развязал шнурки рюкзака, высыпал содержимое на стол. Из разверстого устья рюкзака выпало несколько книг, затем посыпались тугие, остро пахнущие машинным маслом пачки серо-зеленой валюты — долларов США.

— Вот как надо работать, олухи! — сказал Сохадзе, и вслед за этими словами он тут же получил оглушающий удар чем-то невероятно тяжелым по затылку.

Ударил Ярик. Ударил кожаной дубинкой, наполненной свинцовой дробью. Когда Сохадзе осунулся на пол, Ярик коротко приказал Мирче:

— Принеси простыни из спальни…

— Что? Задушим?

— Дурак, свяжем, пусть полежит, пока мы сделаем ноги.

Плотно упаковав хозяина дачи в простыню и закрыв его в спальне, Ярик и Мирна взяли дипломат, который они вчера привезли сюда, на дачу, вытряхнули из него все книги, нагрузили долларовыми пачками и подались прочь.

Хозяин остановленной Колешкой легкового автомобиля оказался толковым парнем и довольно опытным водилой. Но чтобы догнать салатовый «Мерседес» ему понадобилось не менее получаса. По совету Колешки парень обошел «Мерседес» и ехал некоторое время впереди. Они вместе следили за тем, в каком ряду едет «Мерседес», предугадывая его дальнейший путь. Грабитель — а именно так можно было назвать негодяя, оглушившего старуху-кладовщицу и забравшего чужую вещь, некоторое время кружил по Москве, затем выбрался за пределы МКАД и, обогнав машину, в которой находился Колешко, погнал по Ленинградскому шоссе. Вскоре он свернул на дорогу, ведущую в один из дачных поселков.

Поворачивать сразу за ним было опасно. Пришлось выждать некоторое время, потом развернуться, пропустить несколько автомобилей дачников, возвращающихся с дач, и только затем устремиться за «Мерседесом». Им повезло —

Колешко заприметил дачу, в ворота которой вкатил «Мерседес» с обидчиком.

— Проезжай дальше, — сказал Колешко водителю. — Остановись ближе к забору.

Итак, половина дела сделана. Сохадзе найден. Но что ему, Колешко, сейчас предпринять? Незамеченным к даче, пусть даже только для того, чтобы заглянуть в окно, не подойдешь. Вон за решеткой мелькнула чья-то фигура. Судя по внешности, тип более или менее приличного бомжа. Из таких набирают смотрителей дач, сторожей.

— Ну?! — понудил Колешку к дальнейшим действиям хозяин машины. Колешко нерешительно взялся за ручку дверцы.

Что, собственно, он думал, когда устроил погоню за «Мерседесом»? Даже если бы у него был автомат Калашникова, он ничего бы не смог сделать. В поселке каждая дача буквально прилеплена к другой. Не пошумишь.

— Ты подожди, — сказал Колешко, вышел из машины и пошел по дачной улице. Проходя мимо коттеджа, увидел, что на террасе появился тот самый небритый тип с кавказской наружностью, который задерживал его в больничном лифте. Колешко ничего лучшего не придумал, как вернуться к автомобилю и продолжить наблюдение из его салона.

Кавказец поманил «садовника» пальцем, отсчитал ему несколько купюр. Бомжеватый «садовник» почти опрометью помчался прочь от дачи.

— За водярой послал?! — предположил хозяин машины.

— Может, и за водярой… — отозвался Колешко.

Тут на террасе появился еще один человек, молодой блондин. В руках у него Колешко увидел дипломат, который ему вручили в ресторане. Воровато озираясь, они выгнали из подземного гаража «Мерседес», раскрыли ворота, выкатили на улицу и неторопливо поехали по дачной улице.

Ворота так и остались раскрытыми.

Колешко рванул в коттедж. Обнаружив оглушенного и связанного Сохадзе, с одного взгляда понял, что произошло. Нет, не этот плюгавый тип интересовал его. Рюкзак, пустой, безжизненный, словно выпотрошенное животное, валялся в гостиной возле стола. Колешко быстро обыскал незадачливого хозяина дачи и нашел то, что искал, — оружие. Пистолет Макарова с полной обоймой. Затем схватил свой рюкзачок и бросился прочь — нужно было устраивать новую погоню.

На этот раз у него было преимущество — он был вооружен.

Сохадзе очнулся от невыносимой боли. Затылок раскалывало. Первое движение — ощупал подмышку. Оружия не было.

«Ах, сволочи! — подумал он. — Каких змеюк на груди пригрел. Придется кончать. Обоих. И я найду их».

Притопал старик-сторож с двумя бутылками водки. Он развязал хозяина. Сохадзе послал его подальше и стал звонить «своему человеку» в региональном управлении ФСБ, которому он иногда отстегивал приличные суммы за кое-какую информацию.

Созвонился. Вкратце рассказал, что произошло. «Свой человек» пообещал действовать оперативно.

На ноги были подняты сотрудники милиции. Перед ними была поставлена задача определить местонахождение двоих лиц, угнавших «Мерседес» салатового цвета номер такой-то. Один из преступников — славянин, другой — лицо кавказской национальности. Вооружены, на колесах, вообще — очень опасные рецидивисты.

Через час из милиции работнику ФСБ поступил сигнал: «Мерседес» салатового цвета номер такой-то замечен на Ленинградском шоссе в районе города Клин…

Сержант милиции, сделавший сообщение о «Мерседесе» в центр, только что отошел от этой машины, зажимая в кулаке три сотенные бумажки. За триста долларов он пропустил бы самого Басаева. Пропустить он, разумеется, пропустил, но вот сообщить о двух подозрительных типах тоже сообщил. Не обязан перед теми, кто дает взятку, отчитываться в своих дальнейших действиях. Вряд ли этих ублюдков поймают. А если и поймают, то вряд ли они станут «закладывать» мента, который за три сотенные пропустил их, не истребовав документов. Он не обязан проверять документы у каждого. А эти двое не вели себя подозрительно. Кроме того, документы у них могли быть в полном порядке.

Объехав патрульно-постовую машину, Леонид Яров спросил у Мирцхулавы.

— Ну, что ты, Мирча, будешь делать с этими деньгами?

— Ты еще не отъехал от мента, а уже спрашиваешь, — ответил тот.

— С такими деньгами нам не страшны любые милицейские кордоны, — ухмыльнулся довольный Ярик. — Сейчас еще и «Мерседес» толкнем. Разберут на запчасти… Так ты в Грузию подашься? На родину?

— Нет, мотану на Запад.

— И что тебе Запад? Ты просадишь деньги за полгода…

— Нет, я высмотрю себе небольшой меховой магазин. Стану торговать соболями и горностаями. У меня есть подвязки в Сибири.

Яров скептически поморщился.

— А что? Представляешь, какие шикарные женщины будут у меня примерять меха, — мечтательно произнес Мирча, приглаживая короткие, жесткие волосы, густо нависшие над приплюснутым лбом.

— Брось ты к дьяволу свои меха. Сейчас на Западе они не в моде. Ты лучше скажи, что станем делать буквально на днях? Ведь надо на время куда-нибудь слинять, а то Сохадзе быстро нас вычислит…

— Давай купим путевки. В Турцию или вообще на Канары…

— Прежде чем покупать путевки, мы должны деньги разбить, правда?

— Само собой, — согласился Мирцхулава.

— Так вот, делим деньги, потом разбегаемся в разные стороны. Иначе вместе нас быстро вычислят. Ты вот уже, считай, прокололся. В турагентстве твои данные останутся?

Мирча потер шею.

— Да, с путевками можно влипнуть. Надо документы хорошие достать. На чужую фамилию.

— Правильно, это обязательно. Хорошо, что задаешься таким вопросом. Никак тебя уму-разуму не научу. Лично я из Москвы не рып-нусь. Есть угол, где меня сам черт не отыщет. Все у меня будет, и бабы, и жратвы море какой хочешь. Пересижу, как-нибудь полгода, вытерплю…

— А потом?

— Когда все утихнет, открою ресторан. Вот тогда-то и у меня появятся первоклассные девочки. Кабаре заведу. Музыка, шампанское рекой…

— Меня все дураком обзываешь, а дурак-то ты сам, — сказал Мирча. Беспокойные серые глаза засуетились.

— Это почему же я дурак?

— Да потому, что в Москве тебя вычислят за одну секунду, у Сохадзе связи.

— Связи? Ну и хрен с ними, с его связями. Что я, в своем ресторане свою фамилию на пепельницах стану писать? Ресторан будет на подставное лицо.

— Сохадзе надо было мочить, тогда и проблем не было бы, — вздохнул Мирцхулава.

— Так в чем проблема?

— Проблема? Земляк все-таки…

— Вот поделим деньги, скинемся по тыщ десять на киллера, и не будет у тебя земляка.

Колешко стоило больших трудов уговорить частника продолжить преследование, теперь уже двоих бандитов. Некоторое время они мчались по Ленинградскому шоссе, стараясь не упустить из виду все тот же «Мерседес» салатового цвета. Вот полчаса быстрой езды, вот еще полчаса, вот уже пошло на второй час.

— А если они того, в Петербург решили махануть? — уныло проговорил частник.

Колешко пожал плечами, мол, в Петербург, так в Петербург.

Однако вскоре, уже за пределами Московской области, после полутора часов езды «Мерседес» замедлил свой стремительный бег и остановился перед постом ГАИ. После поста «Мерседес» тормознул на одном из перекрестков, пропуская встречный транспорт, чтобы свернуть с магистрали налево.

Водитель преследовавшей бандитов машины хотел тоже поменять ряд движения, чтобы свернуть.

— Подожди, не перестраивайся, — сказал Колешко, — засекут. Проедем немного дальше и развернемся.

— Можно и так, — согласился водитель, — здесь ментов нет. Они сзади остались.

Колешко отметил про себя, немного раньше выхватив взглядом с придорожного указателя название города: «Клин! Ага, здесь где-то будут устраиваться… Все-таки нормально от Москвы отпилили…»

«Мерседес» свернул, а Колешко с частником проехали вперед, развернулись на месте для разворота, благо оно попалось менее чем через сто метров. Колешко в это время не упускал «Мерседес» из виду, хотя это было не просто — уже начало смеркаться.

Преследуемая машина далеко не ушла. Она лихо затормозила у въезда в городок возле первой попавшейся телефонной будки, подняв облако пыли. Один из бандитов покинул машину и направился к будке звонить. Другой оставался в кабине за рулем.

Колешко решил действовать оперативно. Главное — застигнуть бандитов врасплох. Он коротко приказал:

— Подъедешь, резко затормози.

Пока частник набирал скорость, пояснил:

— Пока тот будет звонить, я с этим управлюсь…

С этими словами он вытащил из-за пояса пистолет, который забрал у главаря бандитов в коттеджике. Пересчитал патроны в обойме. Всего семь штук. На двоих хватит. Загнал обойму в рукоятку, передернул затвор, досылая в ствол патрон.

— Я в такие игры не играю, — пробурчал было частник, искоса наблюдая за манипуляцией с оружием. Колешко так взглянул на водителя, что у того исчезло всякое недовольство.

— Не бойся, трупов не будет, — успокоил его Алексей.

Расчет застигнуть бандитов врасплох должен был сработать еще и по той причине, что и на улице, и на дороге никого не было. Никто не сможет помешать. Собственно, это было только начало городка, телефонная будка стояла на повороте. Дальше, метрах в пятидесяти, высилось какое-то административное здание, а еще дальше начинались жилые постройки, одноэтажные домики. На осветительных мачтах медленно разгорались только что включенные лампы.

Водитель-частник в точности исполнил просьбу. Разогнав машину, он резко, с визжанием тормозных дисков затормозил возле «Мерседеса». Колешко на ходу выпрыгнул из машины, присел на одно колено, сосредоточился и пустил пулю в телефонную будку, метя не в человека, а рядом с ним. Пуля с громким звоном размолотила стекло будки. Звонивший вогнул голову в плечи и осел на пол. Вторую пулю Колешко послал в заднее окно «Мерседеса», чтобы ошеломить бандита, сидящего за рулем. Третий выстрел пришелся в колесо… Затем рукояткой пистолета раздолбал стекло возле водительского места.

— Руки на руль! — рявкнул он в испуганное лицо того самого кавказца, который «катал» его на лифте. Кавказец послушно вскинул руки на рулевое колесо.

Бандит, выскочивший, как ошпаренный, из разбитой телефонной будки, пытался понять, что происходит. Колешко наставил оружие на него и заорал:

— Ложись, сука! На землю, быстро!

Выстрел поверх головы подействовал, словно удар электрическим током. Бандит шлепнулся на колени, потом распластался на асфальте и накрыл голову руками.

«Четыре патрона! Осталось еще три…»

В этот момент рука кавказца скользнула вниз. Колешко с удовольствием долбанул стволом пистолета кавказцу в ухо и опять рявкнул:

— Руки на руль, ублюдок!

Желанный дипломат лежал на заднем сиденье «Мерседеса». Колешко, приставив пистолет к затылку кавказца, спокойно открыл заднюю дверцу, отщелкнул замки — знакомая серая зелень приятно щекотнула взгляд. Колешко захлопнул крышку, взял дипломат, отошел от «Мерседеса», выстрелил для острастки в сторону телефонной будки, так как лежащий бандит поднял голову. Пуля опять попала в стекло будки, осколки брызнули во все стороны, лежащий бандит опять обхватил голову руками.

— Я вам, суки, покажу! Не шевелиться! Частник развернул по малому радиусу свою машину и тормознул возле Колешко.

— Гони на Москву! — приказал ему Колешко, вскакивая в салон.

Майор ФСБ Максим Степаненко проснулся глубокой ночью от неясной тревоги. Приподняв голову над подушкой, он прислушался. В комнатах стояла тишина, за стенами квартиры жила своей обычной ночной жизнью Москва.

И все же, почему он проснулся? Может, подумал майор, звонил телефон? Звонок был случайный и оборвался?

Спал Максим всегда чутко: память успела бы четко зафиксировать сигнал телефонного аппарата, если звонок, разумеется, был.

Что могло его разбудить?

Максим, откинул край одеяла, нащупал ногами шлепанцы и прошел на кухню, щелкнул выключателем, зажигая свет.

Какая рань, всего три часа ночи.

Взгляд его остановился на банке с молотым кофе. После смерти матери он стал заправским кофеманом: устойчивая связь между кофе и ледяным отношением матери к нему нарушилась. Подобно многим холостякам, к тому же еще и одиночкам, майор устраивал себе при помощи бодрящего напитка ночные бдения, в пещерной тишине которых пытался разобраться как в самом себе, так и в сложных перипетиях дел, которыми занимался по службе.

Едва днище чайника глухо зашипело, в прихожей послышался какой-то странный звук, словно кто-то скребся в дверь.

Степаненко насторожился, освободился от шлепанцев, беззвучно прошел в прихожую и приник ухом к замочной скважине.

Скорее почувствовал, чем услышал, что за дверью кто-то есть. Максим озадаченно прикинул: текущие дела были столь незначительны, что никому из тех, кто в них фигурировал, в голову не могло прийти беспокоить его ночью. Все же, наученный опытом, Степаненко посчитал нужным предостеречься. Он проскользнул в зал, натянул тренировочный костюм, вооружился пистолетом, вернулся в прихожую и только затем взглянул в глазок.

То, что он там увидел, сильно озадачило его! Перед дверью с измученным лицом стоял его бывший одноклассник Алешка Колешко.

«Пьян он, что ли?» — мелькнула мысль. В самом деле, вытянутое широкоугольной оптикой дверного глазка лицо друга как нельзя более свидетельствовало в пользу последнего предположения. Его трудно было сравнить с тем Ко-лешкой, который неделю назад бодрым голосом приглашал в гости, на дачу, расположенную на лесном озере сравнительно недалеко от Москвы, а потом попросил на несколько дней попользоваться его «Ауди».

Сейчас, в данный момент, Колешко стоял, пошатываясь, не решаясь нажать на кнопку дверного звонка. Что же случилось?

— Ты один? — глухо спросил майор ФСБ.

— Макс?! Слава богу, ты дома… — также глухо пробормотал Колешко. — Открой…

Щелкнул замок, и первое, что увидел Степаненко, это увесистый рюкзачок, который его друг протолкал впереди себя.

— Что с тобой, Алеша? — спросил Степаненко, когда друг очутился в прихожей. — Загулял, что ли? Или Ира выгнала?

— Разбился! — с досадой вымолвил Колешко, наблюдая, как Степаненко запирает дверь.

— Вот те на! Где? — уставился на друга майор ФСБ.

— Сразу за кольцевой дорогой. По «рязанке»…

— Влип? — с неодобрительной миной посмотрел на Колешку Степаненко. Видя, что тот не совсем понимает его, пояснил: — Я имею в виду — виноват?

— Да нет. «Волга» подрезала… Белая…

Степаненко зажег в прихожей свет и заметил, что раны на голове у друга обработаны йодом, а обтертости покрыты корочкой.

— Ты хоть цел? Может, скорую…

— Да цел я, цел. Кости целы, во всяком случае, а вот «жигуль» вдребезги.

— «Жигули?»

— Твоя «Ауди» цела… Я на ней и приехал. Так вышло.

— Иди в ванную, сейчас мы тебя взбодрим, — сказал Максим и потянул на себя рюкзачок, который Колешко по-прежнему держал в руках. Алексей как-то нервно дернулся, но рюкзак выпустил.

— Ого! — майор едва удержал рюкзак одной рукой. — Что тут у тебя?

— Да так, книги…

Степаненко умостил увесистый рюкзак в пустой угол под телефонной полкой, отметив про себя, что его нежданный ночной гость проводил рюкзак настороженным взглядом.

В ванной комнате Степаненко наметанным глазом определил, что Колешко говорит правду — он был помят, исколот осколками стекла, но не избит.

— Умывайся, а я — на кухню.

К этому времени чайник уже закипел. Степаненко до половины налил кипяток в турку, дополнил минералкой, и вскоре в чашках задымился кофе. Умытый и немного посвежевший Колешко некоторое время наблюдал, как хозяин квартиры колдует над кофе, затем уселся за стол.

— Это мой фирменный, на минералке, — пояснил Степаненко.

— Кофе, минералка, — пробормотал Колешко. — А я кофе в последнее время редко пил.

— Я помню, ты пил кофе немеряно, литрами… Врачи запретили?

— Политики… — буркнул Колешко.

Степаненко недоуменно уставился на него.

— Да, да! Политики, финансисты и прочая нынешняя олигархствующая и жирующая шваль, — опять буркнул Колешко, уже раздражительно. — Развалили, б…, страну. Все развалили… Экономику, науку. Это в какой такой стране ученый не может позволить себе чашку кофе?!

— Да, известные дела, — согласился Степаненко, понимая, что крыть ему нечем — за последние годы его друг, будучи молодым ученым, изрядно обнищал.

— Ну рассказывай, что стряслось? — не терпелось Степаненко. — Тебе сахару сколько?

— Авария как авария… — отмахнулся Колешко, то ли от предложенного сахара, то ли от просьбы хозяина квартиры рассказать о причине столь внезапного визита.

— А что ты такой взъерошенный? Может, все-таки ты виноват. Превысил скорость там или…

— Да ну, виноват! — вяло взмахнул рукой Колешко. — Я под сто кэмэ даже не шел, а он, гад, сзади вынырнул, занял левую полосу, сигналит на опережение, а потом как долбанет… Вот это ударчик был. Думал, голову оторвет…

Степаненко смотрел, как оживает от чашки крепчайшего кофе его друг. Редко они встречались в последние годы. Все по телефону, да по телефону. Жизнь развела по разным путям-дорожкам. Колешко был задиристым пареньком из параллельного класса, которому прочили спортивную карьеру. А он неожиданно выбрал научную. И, как мог судить Степаненко по внешнему виду, выбор на сегодняшний момент, был неудачным. Из парня-крепыша Колешко превратился в этакого педанта-сухаря с ранними залысинами и выпирающим, как у беременной женщины, животиком. Хотя коренастость у него осталась прежняя.

Степаненко вспомнил, как где-то полгода назад ему позвонила жена Колешко и со слезами в голосе просила поговорить с ее непутевым, как она считала, муженьком.

— В чем проблема? — поинтересовался тогда Степаненко. — Пьет?

— Если бы пил… Денег нет… — в трубке слышалось прерывистое дыхание. — Его друзья коттеджи возвели, на иномарках катаются, а он все над открытием своим корпеет, будь оно неладно… На одном хлебе сидим.

— Я могу подбросить сотню-другую? — произнес тогда Максим. Никогда бы он не стал предлагать деньги, если в обращении Иры, жены Колешко, к нему — Максиму Степаненко, не было своих резонов.

Ира была не просто школьной подругой Степаненко. Она была его девушкой. Алексей отбил Иру у него еще в десятом классе, а на втором курсе института они, Алексей и Ира, поженились. У них постоянно появлялись проблемы в семейной жизни, и Ира иногда находила время и повод жаловаться Максиму на своего мужа, но Степаненко знал, чем могут окончиться подобные жалобы, и предпочитал не вмешиваться в чужую семью. У него были в семейном плане свои проблемы, а потом — свободных женщин было в избытке.

Жили Колешки в так называемом наукограде, городе-спутнике недалеко от Москвы. Городок до недавнего времени был закрыт, все в нем было поставлено на службу отечественной оборонке. Но вот заказы от Минобороны приказали долго жить, научный люд обнищал, стал разбегаться, а упрямый Колешко продолжал за медный грош, как выразилась Ира, просиживать штаны в лаборатории.

После того звонка Степаненко раздобыл денег, передал их Ире, которая приезжала ради этого в Москву. Женщины оставались женщинами — из чувства благодарности Ира почему-то призналась ему, что она глубоко несчастна с Алексеем, который «женат» скорее на своих научных проектах, нежели на ней. Женщина всем своим видом показывала, что она нуждается в утешении, но Максим был не из тех, кто мог воспользоваться случаем, чтобы наставить рога собственному другу, пусть даже и умыкнувшему у него в свое время эту самую женщину.

Степаненко не знал, как распорядилась деньгами Ира, но вскоре она позвонила и сообщила, что деньги может вернуть, так как муженек наконец-то вернулся к реальности, стал «таксо-вать», то есть подрабатывать ночью на машине. Это было правдой. Колешко несколько раз привозил пассажиров в первопрестольную, звонил Максиму, все в гости приглашал.

Словно читая его мысли, Колешко порылся в кармане куртки, вытащил стодолларовую купюру. На удивление новенькую, хрустящую…

— Вот, — сказал он. — Должок за мной числился. Это половина. В следующий раз, когда…

Он не окончил фразы — в квартиру позвонили.

Этот звонок произвел на Алексея Колешко странное действие. Он испуганно посмотрел в проход к прихожей, перевел взгляд на Максима. Нельзя сказать, чтобы на его лице отобразился испуг. Его лицо скорее изображало недоумение — почему хозяин квартиры после звонка в дверь остался совершенно спокоен и даже не поднялся, чтобы поинтересоваться, кто же беспокоит его среди ночи?

Звонок повторился.

— Т-с-с! — прошептал Колешко. — Это они!

Степаненко выразительно посмотрел на друга.

— Кто «они»? — вполголоса спросил майор ФСБ.

Колешко приложил палец к губам. Степаненко криво улыбнулся, с бравадой вынул пистолет, до сих пор покоившийся у него в кармане тренировочных штанов и здорово их оттягивавший, и прошел в прихожую.

Степаненко взглянул в глазок и не раздумывая открыл дверь. На пороге стоял его знакомый, коллега и даже в некотором отношении приятель Дима Сидоренков. Дима работал в отделе по делам науки. Парень он был хоть куда. С ним Максим сдружился, когда вербовали агентов среди «ночных бабочек».

— Ты чего так рано?

— На грибную охоту, — удивленно произнес Сидоренков. — Мы же договорились.

— А не рано ли?

— Уже четыре… Пока доедем. Мы так условились — как можно раньше. Ты че? Перепил? Вижу, у тебя гость?!

— М-да, — Степаненко потер лоб. — В самом деле. Завтра, то есть уже сегодня, суббота. Совершенно вылетело из головы. Что ж, проходи.

Степаненко представил Колешке Сидорен-кова.

— Друг детства. Один из тех, кто знает род моих занятий. Мы — кофейничали, давно не виделись, вот и проболтали до утра.

— Мне в эту ночь тоже не спалось… Решил к тебе подъехать, смотрю, а у тебя свет в окне, вот я и решил подняться. Извини, не знал, что у тебя гости…

Посидели. Попили теперь уже не кофе, а чай. Но разговор явно не клеился. Слишком разные они были: Колешко, Дима Сидоренков, Степаненко…

— Я слышал, что когда ты брал с поличным российский филиал «Аум Синрике»… — сказал Колешко, — тебе здорово досталось.

— Было дело, — неохотно ответил Степаненко. — Да зажило, как на собаке…

— Ты ведь знаешь, я не очень слежу за печатью. Работа… Вот уже почти десять лет работаю над проектом. То командировки, то эксперименты… Марию Деви, эту «богиню» Белого братства, опять-таки, ты брал?

— Брал, — скептически поджав губы, произнес Степаненко. — В последнем случае вообще туго пришлось. Действовал в одиночку.

— В одиночку? — удивился Сидоренков. — Тебе же помогали…

— На словах помогали. Да, на связи были, но когда приехали, я уже все сделал.

— Завидую тебе — ты человек, абсолютно трезво смотрящий на мир, — вздохнул Колеш-ко. — Я вот долбал столько лет одну тему. Был даже военный заказ на нее. Не вышло. Заказ отменили, секретность сняли. У меня даже куратор кэгэбэшный был… Фамилия, кажется, Шмаков… Он начальник местной службы безопасности.

— Шмаков? — удивился Сидоренков. — Знакомая фамилия. Ну так как грибная охота? Откладывается?

— Похоже, что да, — ответил Степаненко. — Вот человек попал в аварию. Машину разбил. Как я понимаю, — Степаненко обратился к Алексею, — тебя надо доставить домой.

— Домой куда? — поинтересовался Сидоренков.

— В другой город, — дипломатично ответил Степаненко.

— Тогда я пойду. Может, завтра, то есть в воскресенье? — произнес Сидоренков.

— После субботы в лесу делать нечего, — произнес Степаненко. — Ладно, если я освобожусь, то позвоню.

Сидоренков ушел. Степаненко выглянул из окна кухни и проследил, как Дима вышел из подъезда, сел в машину и уехал.

— В самом деле вы собирались ехать за грибами?

— Грибы грибами, — задумчиво произнес Степаненко, все еще глядя в окно. Рядом с «ракушкой», в которой хранилась «Нива» соседа, стоял «Форд», который он раньше никогда не видел. Мало того, ему показалось, что Сидоренков, прежде чем сесть в свою машину, слегка кивнул в сторону этой машины.

«Что-то я подозрительным стал в последнее время…» — подумал Степаненко и обратился к другу:

— Ну так что, поедем вместе?

— Поехали, — сказал Колешко и ухватился за свой рюкзачок. Степаненко почесал нос и задержал указательный палец у щеки. Говорить о своих вдруг возникших подозрениях не стал.

Едва они вышли на улицу, как мотор «Форда» взревел и он вкатил в арку дома, направляясь на выезд из двора. Степаненко успел заметить, что в машине сидело двое, а номер был транзитным. Рассмотреть детально, что за люди сидели в салоне, он не успел.

Пока Степаненко возился с «Ауди», стал накрапывать дождь.

— Ну вот, — недовольно пробормотал Колешко, подставляя руку под капли. — Под дождем пилить дольше придется…

— Не жалуйся, меньше машин будет на дороге…

Когда садились в машину, Степаненко обратил внимание, что Колешко не бросил свою ношу — рюкзак — на заднее сиденье, а прижимает его к груди.

«Непонятно, что там у него… — подумал Максим. — Он вообще странно ведет себя… Словно в рюкзаке есть что-то невероятно ценное».

Майор ФСБ уже не сомневался, что в рюкзаке и в самом деле находится что-то очень стоящее. Во всяком случае, для самого Колешки. Почему же он молчит, не хочет ничего рассказать?

Степаненко поднес ключ к скважине замка зажигания. А вдруг сейчас как рванет? Черт бы побрал все эти тайны, секреты, недоговоренности…

Впрочем, подозрительность есть результат того, что не выспался как следует, накачался кофе и теперь весь день станут одолевать как дурные предчувствия, так и всякого рода подозрения. К примеру, вот этот «Форд», которого во дворе раньше никогда не видел…

Степаненко вздохнул и стал прогревать мотор.

На почти пустой улице обратил внимание на то, что за его машиной, то отставая, то приближаясь, следует темно-зеленый «Фольксваген». А ведь он ожидал увидеть «Форд»!

Да нет же, «Фольксваген» вовсе не преследует их, вот он свернул налево.

Чтобы отвлечься, Степаненко ткнул пальцем в магнитолу.

— Ты любишь Визбора? — удивился Колеш-ко, вслушавшись в музыку.

— Да так. Кассета подвернулась, слушаю иногда.

— Визбор — апологет того поколения, которое не желало платить по общему счету.

Степаненко пожал плечами.

— Современная популярная песня, — продолжил демонстрацию своих познаний в современной музыке Колешко, — постмодернистская…

— Я в этих «измах» не секу, честно признаюсь, — сказал Степаненко. — И вообще, замотался и стал так далек от культуры. В театре последний раз был в прошлом году. И то по службе.

— Постмодернистская означает антироман-тическая, наполненная скепсисом, иногда цинизмом. Под стать нынешней молодежи…

Некоторое время они молчали.

— Мы уже не молодежь, — сказал Степаненко, — я где-то читал, что причина новой востребованности Визбора в том, что дети ищут поддержки, опоры и находят ее, как правило, у дедов…

— Они сейчас говорят: «То, что наши отцы не доделали — это мы».

— Да, дети, выбравшие «Пепси», зашугали отцов. Сейчас требуется или дикая агрессивность, или христианская всепокорность…

— А чем ты занимаешься сейчас? Я имею в виду твои научные интересы?

— Клонированием тлей, — пробормотал Колешко.

— Ты же, насколько я помню, инженер-электронщик.

— Был проект. Закрыли, перестали финансировать. Надо искать спонсора. Немца какого-нибудь, итальянца. А тут свои люди завелись, суетятся предлагают молочные реки с кисельными берегами… Как узнают, что работы море, просвета не видно, сразу отваливают. По существу, есть только идея! Для ее воплощения нужны деньги, труд, усилия многих людей: техников, ученых, простых работяг-лаборантов, которые способны месяцами снимать показания с датчиков, проводить нудные исследования.

Колешко откинул голову на подушку подголовника, закрыл глаза. Вскоре он заснул.

За пределами МКАД Степаненко опять обратил внимание на то, что далеко позади, то и дело перестраиваясь из ряда в ряд, движется уже знакомый темно-зеленый «Фольксваген».

«Ага, это неспроста, — подумал он. — Надо присмотреться».

Он сбросил скорость, но и «Фольксваген» тоже отстал, потом совсем исчез, словно Степаненко спугнул его. Максим неожиданно улыбнулся. Он вспомнил анекдот и, не глядя на друга, начал рассказывать: «Слышал, в России придумали умную бомбу, но никак не могут вытолкнуть ее из самолета». Колешко молчал. Степаненко тронул его за локоть и тот проснулся.

— Уф! — сказал он, потягиваясь. — Едва не проспал. Через километр надо сворачивать.

— Сворачивать, так сворачивать, — добродушно произнес Степаненко.

— По гравейке на километров тридцать ближе, — сказал Колешко. — Кроме того, по пути будет озеро. Искупаемся. Жарко.

Через час езды по свежеподсыпанной гравейке впереди показалась развилка. Степаненко хотел свернуть туда, куда указывала наезженная колея, но Колешко остановил его:

— Сворачивай. Нам к озеру.

— Как дорога? — спросил Степаненко, указывая глазами на колдобины.

— Дорога нормальная, немного на корнях трясет, но терпимо… Я всегда по лесу еду, срезаю к даче километров семь. В объезд все одиннадцать, а напрямик, вдоль озера, гораздо ближе, километра три-четыре.

И в самом деле, через два-три километра дороги сквозь стволы вековых сосен блеснула вода.

— Озеро просто замечательное, — сказал Колешко. — А там рядом и дачка моя. Чего ж нам переться в объезд? Часто, когда я на озере, Ира крикнет со двора, а я слышу и иду, скажем, обедать.

— Ты прав, — согласился Степаненко. — Но у «Ауди» низкая посадка…

— Ничего. Я всегда напрямик езжу, если из столицы. Сейчас погода сухая, колдобины без воды. Видишь, с утра в Москве дождило, а здесь сухо.

Машину бросало на ухабах, колеса стучали по узловатым лесных корням и корягам. Несколько раз земля чиркнула о днище «Ауди».

— Закрой машину, — попросил Колешко, когда они остановились, чтобы искупаться.

— Пожалуйста, — спокойно ответил Степаненко. Терпение и любопытство его лопнули. Теперь он не мог не поинтересоваться, что же находится в загадочном рюкзачке. Улучив момент, когда Колешко спустился к воде, Степаненко ощупал рюкзачок и, обнаружив под руками то, что и ожидал — деньги! Он даже приоткрыл клапан рюкзака, чтобы убедиться, что в нем деньги, причем доллары. Упаковок двадцать-тридцать. Солидный куш. Интересно, откуда они у бедного ученого?!

Степаненко запер машину на ключ и стал спускаться к воде. Теперь неожиданное появление Колешки ночью принимало совершенно другой оборот. Но Степаненко решил молчать. Надо было делать вид, что ничего, ровным счетом ничего не случилось, и он не знает о существовании каких бы то ни было денег.

Лесное озеро и в самом деле было прекрасным. Круглой формы, окольцованное крутыми берегами, оно лежало в сонной летней дреме. Вековые ветлы, намертво сковавшие плотину корнями, ниспускали ветви к воде. На выступах берегов клонились березы, готовые ухнуть в озеро вместе с подмытыми корнями. Позади них темнел вековой лес с шапками лиственниц посередине. Рыболов в колпаке из газеты на противоположном берегу озера клевал носом. На водосбросе колокольчиком била струя, отыскавшая в заслоне щель.

Искупавшись, Колешко и Степаненко лежали под лучами солнца на полоске желтого песка под обрывом.

— Хорошо здесь, да?

— Природа здесь изумительная, — согласился Степаненко.

— Это Горбаха. Собственно, так называется бор вон на той горке. Здесь все располагает к медитации. Я иногда чувствую, что природа мне здесь словно говорит: я тебя вырастила, я тебя научила понимать и любить прекрасное, я — твоя колыбель. Лучшее, что ты видел и слышал во вселенной, дала тебе я, природа…

— Что-то у тебя философское настроение, — проговорил Степаненко.

— Философское? — переспросил Колешко. — Да нет. Слушай, если бы ты знал, какого я дурака свалял в жизни!

Степаненко насторожился. Прежде всего его интересовало происхождение денег в рюкзаке. Неужели Колешко расколется и расскажет все.

— Вот мне говорят: у тебя прелестная жена, милые дети. Да и сам ты семьянин, какому позавидовать. Думают, что и я, и жена моя счастливы…

— Разве это не так?

— Совершенно не так, — сказал Колешко, — скажу по секрету: моя внешне счастливая жизнь — сплошное и печальное недоразумение.

Лицо Колешки исказила саркастическая улыбка.

— Как-никак ты мой друг, Макс, и тебе я могу довериться. Кому как не другу излить свою печаль. Знай, что женился я и странно, и глупо.

У Степаненко стало портиться настроение. Да, в школьные годы Ира, нынешняя жена Колешко, нравилась ему. Он был влюблен в нее по-юношески страстно, скучал по ней, когда долго не видал. Много позже не раз вспоминал Иру, и его воображение рисовало красивую и изящную женщину, которая могла быть его женой. Но увы! Она стала женой друга. Когда она звонила, ему было приятно слышать ее голос, и в то же время он давал себе отчет, что она принадлежит другому.

И вот теперь эти откровения Колешки.

— Ты не знаешь, что я, когда ухаживал за Ирой, предлагал ей выйти замуж раз десять. Она отказывала мне, потому что была ко мне… совершенно равнодушна. Да, в ее отказах фигурировал и ты… Она не раз повторяла мне, что ты ей гораздо интересен. Ну что ж, я в угаре любви ползал перед ней на коленях и просил руки, как милостыни. В конце концов крепость пала. Она так и сказала мне: «Я не знаю, люблю ли я тебя, но буду тебе верна…» Я, как дурак, принял это условие как дар небес. Вот и все.

— Что значит «вот и все»?

— А то, что я к ней отношусь, как и прежде, а Она тоже по-прежнему равнодушна. Да что тут говорить! Она рада, когда я уезжаю из дому или засиживаюсь допоздна в лаборатории. Я не знаю наверное, любит она меня или нет, но ведь мы толчемся под одной крышей, спим, имеем детей… Мне все это осточертело! Ненавижу то ее, то себя… Иной раз кажется, бросить все к чертовой матери, уехать куда глаза глядят, в Америку, в Австралию, в Новую Зеландию… На край света… Но как бросить женщину с двумя детьми в нынешние времена? Как она выживет? А тут еще этот кавардак, что не знаю, как выпутаться! — Колешко в сердцах ударил кулаком в песок.

— Скажи честно, твоей жизни угрожает опасность? — напрямую спросил Степаненко, опираясь на локоть. — Какой кавардак ты имеешь в виду?

Колешко перевернулся на живот и криво улыбнулся:

— Да ну, какая опасность. До опасности пока дело не дошло.

И сразу же они оба услышали истошный женский крик, почти визг:

— Алеша! Дети! Дети!

Колешко вскочил, выбежал вверх на обрыв. Последовал за ним и Максим. Едва взглянув на дорогу, он почувствовал: ужас внезапно охватил все его существо. То, что он увидел, совпало с его самыми дурными предчувствиями. Такое могло разве что присниться в кошмарном сне. На дороге стоял темно-зеленый «Фольксваген», а какой-то мужчина крепко держал одну девочку, которая с криком пыталась вырваться из его цепких рук. Другая же девочка добровольно садилась в машину. Это были его дети!

Степаненко схватил одежду и быстро побежал к машине. Следом за ним, забыв об одежде, бежал Колешко. Они бухнулись в машину. Степаненко никак не мог попасть ключом в замок. Но и здесь Максим обратил внимание, что Колешко сразу бросился к своему рюкзаку, словно в нем находились по крайней мере три пуда необработанных алмазов.

Когда двигатель взревел, Степаненко выжал из машины все, на что был способен двигатель. Щепки и шишки вековых сосен полетели из-под колес. Взвывая и натужно ревя, машина выскочила на гравейку, но сразу же заглохла. Степаненко попытался завести ее, но не тут-то было.

— Запомни, запиши номера! — прокричал он Колешке, возясь с замком зажигания. Впрочем, заводить машину не стоило — развязка наступила неожиданная.

«Фольксваген», не проехав и сотню метров, остановился, дверца распахнулась и из машины вышли обе девочки — целые и невредимые. «Фольксваген» запылил по гравейке и исчез за поворотом.

— Да заводись ты! — крикнул Степаненко, ударив кулаком по рулю. И машина, словно послушавшись его приказа, завелась.

Девочки шли по дороге навстречу машине.

— Выходи! — сказал Степаненко, резко тормозя. — Ты успокой детей и жену, а я их перехвачу. Ведь, как я понимаю, та дорога, по которой мы приехали сюда, намного короче объездной, по которой убрались эти негодяи?

— Да, — кивнул Колешко. — Только я с тобой.

— Нет, — категорическим тоном сказал Степаненко. — Я поеду один. Ты иди к детям, успокой их.

— Т-ты не знаешь д-дороги… — белый, как мел, бормотал Колешко.

— Знаю, запомнил. — И мотор бешено заревел.

Захлебываясь и урча, машина быстро преодолевала лесную дорогу, Степаненко выжимал из нее все силы, но в некоторых местах дороги приходилось сбрасывать скорость почти до минимума. Одно дело — ехать по ямам и выбоинам не спеша, другое — спешить, чтобы если не захватить, то во всяком случае взглянуть на «педофилов», как мысленно окрестил Степаненко непонятных «дядей», которые пытались увезти дочерей Колешки.

У Степаненко все меньше оставалось уверенности в том, что ему удастся настичь похитителей. Но вот наконец среди сосен показался просвет и пошел ровный участок дороги. Степаненко выжал педаль газа до упора.

Те негодяи в «Фольксвагене» семь километров объездной, но хорошей дороги, одолели за несколько минут, но все же Степаненко повезло, и он выскочил им наперерез.

Его машину вынесло на подсыпанную гравей-ку, он резко затормозил, выкрутил руль и бросил свою машину прямо навстречу «Фольксвагену». Его рука стала нащупывать в ворохе одежды пистолет.

Но тут случилось неожиданное. «Фольксваген» неожиданно затормозил, остановился, правая дверца отворилась, вначале показалась голова какого-то небритого субъекта в солнцезащитных очках, затем в руках этого субъекта появился какой-то предмет.

Да это же автомат!

Степаненко ударил по тормозам. В предмете в руках негодяя трудно не узнать оружие. Самое распространенное среди людей, которые могли отважиться на похищение детей, — автомат Калашникова.

Машина еще не остановилась, как гулкая автоматная очередь разрезала воздух и несколько пуль фонтанчиками вспороли пыль и гравий перед самым капотом его машины.

«Мимо! Ага, пугают только! — обрадовался Степаненко. — Нет, стрелять в меня, на поражение вообще вы, сволочи, не осмелитесь!»

Он быстро переключил скорость и сдал назад. Степаненко рулил, оборачиваясь, чтобы посмотреть дорогу, лишь изредка. Такому приему вождения его научили еще давно. Главное — все его внимание было устремлено вперед. Он уже нащупал пистолет и загнал в патронник патрон. Но тягаться со своим «Макаровым» против «Калашникова» не собирался. Как любил говорить инструктор по стрельбе: «никаких песен безумству храбрых»…

Если бы он только выстрелил, то от «Фольксвагена» ударила бы такая очередь, да не под колеса, а прямо в лобовое стекло, что от него клочья полетели. Прошили бы насквозь.

По статистике Степаненко знал, что больше всего стреляют и убивают от испуга, из трусости, реже — от звериной жестокости и совсем мало — из расчета. Поэтому стрелять из «Макарова» не стал — зачем провоцировать?!

Увидев, что предпринявший попытку лобовой атаки ретируется, седоки «Фольксвагена» успокоились, стали ждать, когда дорога освободится.

Вот Степаненко съехал на лесную дорогу, углубился на десяток метров в лес. «Фольксваген» взревел и вихрем пронесся мимо.

Каким бы острым зрением не обладал Степаненко, номер машины разобрать не удалось. Мешала клубившаяся пыль. Да это было и ни к чему — скорее всего номера были поддельные. Но все же майору ФСБ хорошо запомнилась эта темно-зеленая иномарочка.

Он с досадой ударил ладошкой по баранке и вышел из салона. Бандитов и след простыл. Степаненко взглянул на часы. Все произошедшее: от криков жены Колешки, то есть с момента появления «Фольксвагена», и его исчезновения прошло чуть более десятка минут. Несмотря на то что эти минуты пронеслись в стремительном темпе, казалось, что прошла целая вечность.

Он вспомнил, в каком безмятежном состоянии духа был буквально десяток минут назад, когда решил окунуться в изумительной красоты озеро.

Степаненко развернулся и поехал к даче друга. Нет, тут что-то нечисто. И всему виной — деньги. Довольно солидная сумма. Около двух сотен тысяч, если не больше. Да… Нет не зависть, просто любопытство разъедает, откуда они у него? Работал над военным проектом… Неужели толкнул какую-нибудь секретную документацию на Запад? Вероятно, что-то стоящее, если дали такую сумму. Впрочем, за это можно и сесть.

Степаненко выехал к озеру, проехал по дороге, идущей вдоль живописного берега. Рыболов в шапке из газеты продолжал клевать носом. Для него ровным счетом ничего не произошло.

Скорее всего, Колешко попросит у него защиты. Захочет, чтобы он, Степаненко, обезопасил его таинственный и такой прибыльный бизнес. Возможно, предложит войти в долю. Странно, однако, почему он не сделал этого до сих пор?! Почему выжидает? Не доверяет? Боится?

Впереди показался дачный поселок. Но на дороге и у крайних дач никого не было. Степаненко не знал, какая именно дача принадлежит его другу. Все они были однотипные, потому что служебные.

Степаненко выбрал наугад один из домов, остановил машину. Садовая калитка дачи была открыта. Едва Максим вошел туда, на тропинке возникла поджарая немецкая овчарка и глухо заурчала. Рыжие подпалины ходили ходуном. Торчком нацелила на него уши… Умный взгляд маленьких желтых глаз не обещал ничего хорошего. Отступать было некуда.

«Неужели у Алексея есть собака?» — подумалось Максиму. Он пошел прямо на собаку. Ноздри зверя, хотя и домашнего, подрожали, и вдруг она, опустив голову, дружелюбно махнула волчьим хвостом.

Дача была двухэтажная, состоящая по фасаду из застекленных рам. На крыше примостилась на стальном добротном кронштейне тарелка спутниковой телеантенны.

«Ничего себе дачка, — оценил Степаненко. — Для ученого, который вечно жалуется на нехватку денег, вполне прилично. Интересно, откуда средства?»

Как ни крути, а опять и опять возникли нехорошие мысли, что Колешко уже давно имеет деньги, и деньги немалые. И связаны эти деньги с военными секретами, с которыми он имел дело по прежней работе.

«А если честно заработал? Ночным извозом занимался в свое время… Много не выручишь… Может, жена стала зарабатывать, родственники? Нет, ни по линии родителей самого Колешки, ни его жены вроде ни заокеанского наследства, ни больших прибылей не намечалось…»

Степаненко прекрасно знал родителей Иры — не могло быть у стариков таких денег. Поражало и то, что дача была ухоженной, всюду цвели экзотические растения, дорожки были посыпаны гравием, даже в горшках цвели цветы. Это было вовсе странным — не мог же Алексей Колешко собственными руками наводить здесь марафет. И не мог содержать садовника. Впрочем, кто его знает. Алексей был очень скрытным человеком.

Впрочем, что тут думать. Вероятнее всего — дача не его собственная. Он ее или снимает, арендует, а впрочем, кто его знает…

Из одного из раскрытых окон доносился стук ножей, доносились соблазнительные запахи. Максим направился туда, постучал в двери, которые, вероятно, вели на кухню. Это и впрямь оказалась кухня. На ней майор обнаружил тучную женщину, которая оглянулась и удостоила его кивком головы. Одним взглядом оценив приготовления на кухне, Степаненко подумал, что, вероятно, он все-таки не туда попал — продуктов и посуды хватило бы на прокорм целого научно-исследовательского института, а не семьи безденежного ученого.

Его догадку подтвердило следующее обстоятельство. Дверь, ведущая из кухни в комнаты внезапно распахнулась, и показалась еще одна женщина. Не обращая внимания на Максима, она требовательным тоном спросила у кухонной работницы:

— Варвара, почему китайский кисло-сладкий соус такой соленый?

— Какой привезли из ресторана, — отрезала тучная женщина и без подобострастия взглянула на хозяйку.

— Маша?! — обрадованно произнес Степаненко, узнавая в женщину партнерше по одному из давних дел.

Женщина взглянула на Максима, слабо вскрикнула. На ее лице скорее выразился испуг, нежели радость. Она замерла. Максим не ошибся. Это была та самая его первая завербованная из валютных проституток девица, с которой он так удачно провернул не одно дело.

Маша, так ее звали, никак не ожидая увидеть работника федеральной службы безопасности на кухне дачи, изумилась, но не подала виду. Это было в ее стиле.

— Боже мой, — шепотом произнесла она и выставила вперед ладони, точно просила ее не пугать. — Максим! Какая неожиданность!

— Да, как видишь, я, — сказал Степаненко.

— Вижу, что ты, но не могу поверить собственным глазам.

У Степаненко сладко замерло сердце. Маша относилась к тому разряду женщин, побыв с которыми, одни мужчины теряют голову, а другие как минимум не в силах забыть.

— Я здесь по делу, — беря инициативу на себя, сказал Степаненко. — А ты какими судьбами?

Маша схватилась за голову, не щадя прически. Тоненькие выщипанные брови выразили испуг — она умела двигать ими, как ей заблагорассудится. От природы обладала артистическим даром. Растерянная улыбка не сходила с ее лица.

— Как ты прошел садом? Я не слышала, чтобы Байкал лаял. Он должен был разорвать тебя в клочья.

— Я умею ладить не только с женщинами, но и с животными, — пошутил Степаненко.

Маша вдруг серьезно всмотрелась в Максима. В глазах у нее выразилась озабоченность.

— Ах да, я и забыла, ведь ты умеешь… Вас учат. Впрочем, все это ерунда. А ты ничего выглядишь, красавец, как и прежде.

Она засмеялась на ласковой ноте, откровенно любуясь им, но Максим знал, что, будучи красавицей, Маша всегда напрашивалась на комплименты. Чем больше она их получала, тем больше они ей требовались. И все превращалось в игру. Уже при первом знакомстве, давным-давно, эта игра возбуждала Максима, но теперь… Он чувствовал, что непринужденность, с которой держится Маша, стоит ей изрядных усилий.

— Что же ты так смотришь на меня? — спросила Маша, довольная, что с нее не сводят глаз. — Неужели я так подурнела?

Максим глядел на нее и лихорадочно соображал — почему их дороги могли перекреститься? Почему Маша здесь, на даче Колешки, его школьного товарища.

Маша угадала его мысли:

— Вижу, у тебя на языке один вопрос, дома ли Алексей?!

— Да, Мария Никоноровна. Мне надо к нему.

— Ты знаешь что? Ты ошибся адресом. Дача Алексея рядом, но я тебя не отпущу.

— Это почему?

— Дело в том, что на соседнем дворе нет его автомобиля, а значит, нет дома и его хозяина. Это во-первых, а во-вторых, у моего мужа день рождения. Я тебя никуда не отпущу…

Степаненко с трудом сдержался, чтобы не хмыкнуть. Маша вышла замуж?! Вот это новость!

— Что же мы стоим на кухне, идем в комнаты, — пригласила его девушка.

— Как-нибудь в другой раз, — отказался Степаненко.

С Машей Демидовой Степаненко познакомился, вербуя агентов среди валютных проституток. Ну и шикарная это была девочка! Терпеть не могла серости, на дух не выносила людей с коммунистическими «шизами» в голове. «Жить нужно ярко!» — был ее девиз.

Она уже тогда имела и сама водила машину, причем ездила очень быстро. Маша считала, что скорость — сила, которая движет прогресс и бизнес. Относилась к разряду тех женщин, которые не ждали возле моря погоды. Такие сами брали от жизни все, что могли. И даже больше. Терпеть не могла, если кто-нибудь ее жалел. Предпочитала жалеть других. Считала, что сожаление унижает человеческое достоинство, мешает идти в ногу со временем.

Вербуя ее, Максим рассчитывал на длительное сотрудничество. Не так, как действовали его коллеги, которые предпочитали использовать грубый шантаж — застукать в номере с клиентом, узнать адрес родителей, место учебы, работы.

Разумеется, подключать деканат или начальство проще, но этим истинного доверия агента не завоюешь. Степаненко чувствовал: Маша любит сильных людей, сильных телом и душой. Он в достаточной степени «зарисовался» перед ней, и она легко согласилась работать с ним. Агент из нее получился первоклассный. Она умела находить общий язык с мужчинами. Знала, что они хотят. В своем роде занятий она не видела ничего такого, за что ее должна была мучить совесть. Она считала, что стыд — понятие, которое актуально для бедных.

В своей «профессиональной» среде принадлежала к разряду высших валютных проституток. Родители, творческие люди, почти элита, даже не подозревали, чем она занимается. Думали, делает деньги, держит торговые точки… Маша и на самом деле завела несколько палаток по всей Москве. Не ради денег — для отвода глаз.

Однажды в минуты близости Максим спросил, что было бы, если бы ее отец узнал, что она занимается проституцией.

— Послушай, не задавай детских вопросов. Во-первых, отец никогда не узнает, а во-вторых, из любых обстоятельств есть выход.

Максим иногда хотел понять, почему именно девица из самой благополучной семьи пошла на панель. И приходил к выводу, что у нее просто-напросто авантюрный склад характера.

Вообще, Маша любила называть вещи своими именами. Они чем-то были схожи: Максим и Маша. Абсолютно трезвым взглядом на жизнь и стремлением к резкой смене событий. Может, они поэтому и сошлись так близко.

Вероятно, обоюдная тяга к приключениям была протестом против того, что благополучные родители считали подвигом жить от зарплаты до зарплаты, и чтобы не было стыдно перед соседями. Может, это был протест против того, что в обоих семьях — и у Максима, и у Маши чтили, как они оба выражались «идиотские коммунистические традиции».

Проблем с поведением и учебой в школе у Маши не было. Разве что она была более скрытной, чем ее подружки, которые выбалтывали все. Впервые переспала с парнем в шестнадцать лет по большой любви, но эта любовь быстро прошла.

Обладая специфической внешностью, умением, опытом, навыками, Маша давала себе отчет, что она так называемая сладкая женщина, от которой мужчины сходили в постели с ума.

А она понимала, что за подобные «сумасшествия» нужно выкладывать приличные бабки. Работала так, чтобы иметь постоянных и денежных клиентов.

Посредством своих клиентов она поступила в вуз, училась и благополучно окончила его, прокладывая себе путь телом.

Когда выяснилось, что Максим сотрудник тогда еще КГБ и что от нее требуются осведомительские услуги, Маша открыто сказала, что она согласна «стучать», но станет делать это не из чувства страха перед возможными репрессиями, а потому, что он, Максим, ей нравится. Свой бизнес она называла проституцией, никак не скрывая это. Считала, что лучше иметь узкий круг постоянных клиентов, чем работать в гостинице, по вызову, или же на «панели». Но, в сущности, она ничем не отличалась от тех, кто выжидал своих клиентов на «стометровках», будь они любительницы или «герлы» из ночных дискотек, обслуживающие узкоглазых.

На тот момент, когда Максим вышел на нее, у него был чрезвычайно сильный аргумент для вербовки: у Маши был ребенок. В восемнадцать лет она залетела, родила, потом прятала своего сына от собственных родителей. Он мешал работе, делал ее уязвимой. Но Степаненко не сыграл на этом. Наоборот, он как мог помогал.

И вот теперь такая неожиданная встреча. С грустной улыбкой на губах Степаненко приближался к нужному дому.

Колешко и его жена нетерпеливо ожидали Максима. Они уже успокоились сами, успокоили детей, накрыли на открытой веранде стол. Степаненко объяснил свое отсутствие тем, что он немного заплутал.

Сели за стол. Максим невольно взглянул на Иру. Все та же. Нисколько не изменилась, не состарилась. Разве что прическу изменила. Короткая мальчишечья стрижка, которой Ира отдавала предпочтение, ушла в небытие. Густые темные волосы были заплетены и уложены на голове короной.

— Я на соседнюю дачу попал, — сказал Максим. — Познакомился с хозяйкой.

— Это молодая жена Богомолова, — пояснила Ира, сдвигая брови. Степаненко не знал, кто такой Богомолов, но смолчал, невольно любуясь

Ирой. Его всегда поражали ее брови. Они были прямые, но нежные, собольи. Они не портили ее красивое лицо, а лишь придавали ему некоторый суровый оттенок. Ресницы были длинные и загнуты вверх, припухлые губы слегка выдавались вперед. А ведь когда-то он, Максим, еще юношей целовал их.

— А сколько лет этому Богомолову? — поинтересовался Степаненко.

— В прошлом году шестьдесят стукнуло, вместо Иры ответил Алексей. — Сдурел на старости лет.

— Он не был женат?

— Был. И жена, что называется, при полном здравии и уме. Влюбился. Я с Василием Илларионовичем на эту матримониальную тему даже продолжительную беседу имел.

— Василий Илларионович — это Богомолов? — спросил Степаненко.

— Да, — кивнул головой Колешко. — Так он готов был жизнь покончить самоубийством из-за этой, извините, девки.

— Она не девка, — протестующе воскликнула Ира.

— Да ладно тебе, не девка. Короче, размышления об убийстве были не слишком серьезны. Они протекали, так сказать, в плане заданной драматической коллизии — развод под старость лет и все прочее.

— Ну и что?

— Да ничего. Разводится… А эта Маша уже здесь, на его даче хозяйничает. Жить-то надо. Ну поменял старую жену на молодую, что тут за конец света?!

С трудом дождавшись, когда он и Колешко останутся одни, Максим не стал терять время, тем более, что Ира увела детей на послеобеденный сон.

— Что у тебя в рюкзаке? — задал вопрос в лоб Максим.

— Я «таксовал» и случайно наткнулся на пассажира с рюкзачком и деньгами… — не моргнув глазом, солгал Колешко.

— Так? — взметнул брови Степаненко. — Почему ты мне не сказал сразу?

— О чем? Что я деньги нашел? Не хотел выдавать секрет.

Степаненко видел, что уголки рта Колешко слегка вздрагивают. Ясное дело — он иронизировал.

— Послушай, Алексей, если ты думаешь, что я поверю твоим словам, ты глубоко ошибаешься. Давай поговорим начистоту…

— Начистоту, так начистоту, — вздохнул Колешко. — Ты давно зарплату получал?

— В прошлом месяце.

— Вот видишь, — почти торжествуя, произнес Колешко. — А я не получаю ни зарплаты, ни пособия по безработице, ничего вообще не получаю! Ты вот неплохо устроился…

— Я получаю деньги из налогов граждан, которых призван защищать! В том числе и тебя.

— Знаем, знаем эту защиту. Вы призваны в первую очередь блюсти Интересы не граждан, а государства…

— Пойми, Алеша, это предрассудок… Мы были такими же совками, как и все… Я имею в виду мы — органы безопасности. Но ведь есть такая вещь, как переоценка ценностей… Мы сейчас другие, пойми!

— Другие, — многозначительно протянул Колешко. — Как ты себя поведешь, если я скажу, что мой неоконченный проект финансируется, причем тайно, из бюджета некоего государства, России отнюдь не дружественного, если учитывать последние события на Балканах?!

Степаненко улыбнулся.

— А никак я себя не поведу, — произнес он. — Только если бы ты сказал мне правду прямо, как вошел в квартиру, то мы, во-первых, сэкономили уйму времени, а во-вторых, никто бы и не узнал, откуда вас все-таки финансируют.

— Верится с трудом, но, как я понимаю, выхода у меня нет.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Ведь я же не по службе с тобой знаком? Нет. Я выступаю как частное лицо. Вот что, Алексей. Ты хорошо знаком с хозяином соседней дачи?

— С Богомоловым? Еще бы! Это мой непосредственный начальник.

— Кто он?

— Крупнейший ученый в теории микроэлектроники.

На террасе показалась Ира с самоваром в руках.

— Настоящий, не электрический, — сказала она. Явилась она переодетой в белое кимоно, шитое цветами. Расставляя чашки, она все время запахивала на себе непослушную просторную одежду. Колешко бросил на эту перемену в одежде несколько косых взглядов. Степаненко взял Алексея под локоть и отвел в сторону.

— Слушай, мне нужно знать детали об отношениях Богомолова и ее новой жены. Понимаешь, это очень важно.

— Обязательно расскажу, но сначала будем пить чай. С вареньем.

Они удобно устроились за столом, и Колешко начал рассказ.

— Это история известная, но настолько сумбурная, что противоречит всякому здравому смыслу.

— За всяким делом, как бы хаотично оно ни выглядело, стоит своя логика, — многозначительно произнес Степаненко.

— Ну да, конечно, — согласился Колешко. — Так вот, никто не знает, откуда эта Маша взялась. Короче, встретились они, как водится в таких случаях, случайно. Она попросила проводить ее. По пути их застал дождь. Она настояла, чтобы он переждал непогоду в ее квартире, благо это было по пути к метро. В квартире она заставила его снять сырой пиджак и пошла приготовить кофе…

— Ты откуда знаешь такие подробности?

— Дело в том, — сказал не без некоторого удовольствия Колешко, — что Богомолов, как я уже тебе говорил, мой начальник. Когда началась вся эта катавасия с женой, я имею в виду развод, он мне, что называется, плакался в жилетку. Короче, они выпили кофе с коньячком, много смеялись, и Маша, оживленная тем, что почти беспричинный смех нравится Богомолову, уложила нашего старикана в кровать. Дождь не перестал и, когда Богомолов уходил, она уговорила взять дамский зонтик, и академик, никогда не носивший зонтов, пришел домой с этим самым дамским зонтиком. Дома рассказал жене в забавных красках всю историю. Разумеется, о главном, постели, не рассказал. Его Оля смеялась вместе с ним. Знала бы она, чем все закончится!

Колешко взглянул на Иру. Та не отвела глаз, но вскоре ушла. Степаненко заметил эти переглядки, но не подал виду.

Степаненко, внимательно слушая Колешко, соображал: кому понадобилось «подложить» Машу старому академику? Впрочем, это ведь просто узнать. Кто-то из отдела по науке. Возможно, Дима Сидоренков в курсе.

— Для чего я тебе подробно все рассказал?! — вздохнул Колешко. — А для того, чтобы ты понял, что за деньги я с такими трудностями припер из Москвы. Богомолову легче достать деньги на проект — у него довольно широкие международные связи. Однако он этим не занимается, у него молодая избалованная любовница. Вот в чем проблема. Он весь в поисках денег для удовлетворения ее прихотей. Я же получил наличными на продолжение исследований. Это и многомесячная зарплата сотрудникам лаборатории, и средства на закупку кое-каких расходных материалов, понимаешь?!

— Чего же не понять. Только в обмен на что?

— На что? Разумеется, кое-какой информацией пришлось поделиться. Поэтому пойми меня правильно, весьма нежелательно, если Богомолов узнает о существовании этих денег. В таком случае он поймет, что его обошли. Станет наводить порядок, дисциплину, ревновать, в конце концов. Я имею в виду научную ревность. Ревность к лаврам первенства.

— А что за проект у вас?

— Вычислительная техника, вернее, процессоры к ней, — не совсем охотно проговорил Колешко. — Мы разрабатываем одно направление в этой отрасли, которое официально признано тупиковым. Во всем мире работы по этой проблеме свернуты, но, кажется, нам удалось справиться с трудностями и нащупать один заманчивый обходной путь. Осталось сделать финишный рывок.

— И что тогда, Нобелевская премия? — пошутил Степаненко.

— Ну, на открытие это не потянет, но перед компьютерщиками всего мира откроются широчайшие перспективы. К примеру…

— Ладно, объяснишь как-нибудь в другой раз, — отмахнулся от Колешки Степаненко. — А теперь расскажи, кто на тебя наседает? Что за типы хотели похитить детей?

Они даже не подозревали, что в этот момент сама Демидова Маша наблюдала за Степаненко и Колешко из окна соседней дачи. Многое бы она отдала, чтобы стать свидетельницей разговора своего бывшего куратора и молодого ученого.

Этот негодяй, настоящий убийца Сохадзе, шантажировал ее ребенком. Задача была поставлена предельно простая — заставить Богомолова выдать научные секреты заокеанским толстосумам. Разумеется, денежки будут заблаговременно прибраны к рукам.

У Сохадзе мощные связи с ФСБ. Но она знала, что это своего рода самодеятельность направлена отнюдь не на обеспечение безопасности государства, а ради личного обогащения.

Маша знала, что Сохадзе прижал американца в ресторане, заставил его сойти вниз, потом привез его к ней, на ее московскую квартиру. Сохадзе выпытал у американца телефон его жены, позвонил какому-то Ахмету, вероятно, в Чечню, и назначил сумму выкупа — два миллиона.

— Мне надо к Богомолу! Он и так ревнует, — сказала тогда Маша. Ей не терпелось уйти прочь от бандитов.

Если Степаненко уже здесь, то рано или поздно банду Сохадзе возьмут. Всплывет все, в том числе и ее связь с этой бандой. Ей запросто могут влепить срок.

Тюрьма? А что станет с сыном? Ведь ее даже вынудили согласиться выйти замуж за старика, чтобы держать последнего в узде. Они что-то там затевают, но что именно, Маша не знала.

Маша еще раз внимательно посмотрела на веранду соседнего дома. Над головами мужчин вился сизый дым сигарет. Все-таки, о чем они говорят? Просто болтают? А если прямо сейчас пойти и признаться во всем Степаненко. Он поможет. Он честный. Она согласна отвечать за то, что участвовала в мошенническом сговоре. Но ведь денег она не получила за это ни копейки. Суд учтет это, Степаненко поможет…

— Марусик! — услышала она противный, плотоядный голос Василия Илларионовича. — Я приехал.

Маша вздохнула, подтянула колготки, подправила грудь, ущипнула щеки, чтобы навести на них румянец и пошла навстречу своему нет, не мужу, а очередному клиенту.

Из рассказа Колешки, затянувшегося допоздна, Степаненко понял, что о существовании денег пронюхали бандиты, какая-то шайка. Они и взяли Колешко в оборот. Чудом он смог не только противостоять им, а даже выйти победителем из схватки.

— Преступники чрезвычайно мстительны, — сказал Степаненко. — Они тебя не оставят в покое: ты перехитрил их, поставил на колени… Поверь моему опыту.

— Вот потому я и обратился к тебе за помощью, — развел руками Колешко.

Степаненко прикусил губу и задумался. Проблема казалась простой только на первый взгляд. Организовать охрану Колешки, даже всей его семьи было несложно. Но ничего хорошего из этой охраны не выйдет. Рано или поздно охрана зевнет. Надо было выявить и устранить причину той угрозы, которая исходила от преступников. Если они хотели завладеть деньгами, то поезд ушел, денег они не получат. Остается месть. Значит, нужно найти и устранить каким-то образом носителей этой мести. А это уже довольно сложная задача. Вероятно, вокруг Колешки и его научной группы действовало целое организованное преступное сообщество. Осведомители, наводчики, непосредственные исполнители. И, естественно, главари. Неподступные, непобедимые, действующие закулисно, одними только советами и, главное, инициирующие любой преступный замысел. Бороться против таких в одиночку чрезвычайно трудно, если вообще мыслимо. Тут нужна целая бригада. Без помощи работников МВД не обойтись. Вряд ли он, Максим Степаненко, сможет настоять, обратившись к своему начальству, на том, чтобы вычислить и «ликвидировать» банду. Все упрется в так называемую общественную значимость дела. Вдобавок раскрутке дела через Москву помешает дружба, вообще личное знакомство Колешки и Степаненко.

Однако Степаненко решил попытать счастья. Вдруг ему все же удастся инициировать через ФСБ розыск и обезвреживание бандитов? А если повезет, то ему предложат самому возглавить временную оперативную группу?!

Для начала нужно было прощупать почву среди работников регионального управления ФСБ в данной местности.

— Вот что, Алексей, — сказал Степаненко. — Ты должен обзавестись сотовым телефоном. В нем — твое спасение. Это на первое время. А дальше что-нибудь придумаем.

— Тогда я пойду спать, а то валюсь с ног, — сказал Колешко. Он пожал руку Степаненко и ушел.

— Я постелю тебе на веранде, — сказала Ира. — Там прохладнее.

Степаненко заметил, что Ира старается избегать его взгляда. Впрочем, он ловил себя на том, что старается в ее каждом движении, жесте увидеть то, что она не любит своего мужа. Максиму казалось, что он видит это.

Ира убирала посуду, смахивая с висков рассыпавшиеся прядки волос. В этом Максиму чудилась ее взволнованность, хотя Ира и старалась казаться невозмутимой. Впрочем, иногда она вдруг высоко поднимала локти, переплетала пальцы на голове и так подержала руки несколько мгновений. Но в одно из этих мгновений он заметил, что она уловила его взгляд, остановленный на ней, когда ее широкий рукав кимоно скатился на плечо и раскрыл белый бок с темной ямкой подмышки. Она перехватила взгляд и не сразу опустила руки, и Максим понял ее готовность продолжать начатую игру. Немного погодя она повторила жест, будто подтверждая, что он верно понят.

— Пойду покурю, — сказал Степаненко. — Ты не хочешь пройтись по саду?

— Нет, — кратко ответила Ира.

Степаненко вышел в сад. Светила луна, и тени ягодных кустов были особенно черны. На соседнем участке за оградой слышалось шумное дыхание овчарки.

«Ира всем своим видом показывает, — пронеслось в голове, — что она тоскует…»

Степаненко обошел дом, закурил под распахнутыми настежь окнами веранды. Ира возилась с постелью.

— Чудная погода, — произнес Степаненко.

— Да какая разница, — раздался ответ. В голосе Иры слышалось едва скрываемое раздражение. — Погода или дождь?! Не все ли равно когда скучать?

«Да, точно тоскует», — обрадовался Максим тому, что его предположение оказалось верно.

— Да, если скучать, то разницы в самом деле нет, идет дождь или светит луна или солнце, — сказал он.

— Все готово, — сказала Ира через окно, почему-то сердито глядя на Максима, — если хочешь, иди спи.

Степаненко стало не по себе. Из головы не выходило признание Колешки по дороге из Москвы о неудачном браке.

«Да, она глубоко несчастна, — мелькнула мысль».

— Пожалуй, я все же пройдусь, — сказал он и медленно прошел к крыльцу дома, в глубине души надеясь, что Ира все же решится выйти.

Он не ошибся, дверь тихонько скрипнула, Ира появилась на пороге, укутанная в теплый платок.

Вдвоем они медленно побрели по залитому лунным светом участку. Становилось свежо, луна отблескивала в крупной росе. Степаненко прекрасно давал себе отчет, что у него нет никаких намерений относительно Иры, он даже почувствовал себя неловко, оказавшись наедине с женой друга. Но что-то было в поведении Иры не совсем понятное, интригующее.

За ягодными кустами был ветхий забор, за которым густели кусты черемухи. В зарослях ее стояло что-то вроде беседки. Когда они уселись на еще теплые деревянные скамейки, то оказалось, что из беседки открывается вид на заболоченную лужайку, от которой несло вечерней сыростью. Дальний край лужайки зарос непролазными кустами курчавой ивы. В необычайно прозрачном воздухе при свете луны отчетливо выделялся каждый листок, каждая травинка — все это не шевелилось, спало.

Степаненко сидел так, что видел лужайку, а когда слегка поворачивал голову, то ему был виден дом. На втором этаже этого дома спал муж Иры.

«Как ужасно, — подумал Максим, — что Алексей разоткровенничался. Ведь знаю наверное, что сейчас произойдет… Ира откроется, а я… А я буду обнимать, прижимать ее к себе, эту сказочную узкобедрую фею, целовать собольи брови, а ее припухлые губы напомнят забытый с юных лет вкус. Густые волосы рассыплются… Под кимоно она будет голой, как рыба…»

— Комары! — поежилась Ира и придвинулась к Максиму. Он обнял ее и случилось так, как он только что предполагал. Даже совпало то, что эта женщина под кимоно и в самом деле оказалась совершенно голой, и, как чувствовал Максим руками, холодной, озябшей от вечерней сырости.

Говорить они ничего не говорили — обходились без слов. От этого бессловесного времяпрепровождения, от мелких движений, от раскрыто-сти Иры Степаненко испытывал сладкую неловкость, даже стыд. Но контролировать себя он не мог. Слишком дороги были воспоминания юношества.

На следующее утро, усадив в машину Иру и детей, Колешко и Степаненко отправились в академгородок, расположенный рядом с корпусами радиозавода, когда-то работавшего в две смены, а теперь дышавшего на ладан.

Максиму казалось, что Колешко все знает о том, что произошло ночью. Он находил лицо приятеля смущенным, а голос странным, сиплым. Степаненко корил себя за слабость, которой поддался вчера. Ведь он уедет, а им жить, растить детей…

Когда они поднялись на нужный этаж, Колешко обнаружил дверь своей квартиры взломанной!

Молодой ученый толкнул дверь и быстро вошел внутрь. В квартире царил беспорядок. Все было перевернуто вверх ногами, разбросано по полу. Явно что-то искали.

Степаненко с интересом стал рассматривать раскуроченный замок.

— Этот замочек считался неприступным для взломщиков, — сказал Колешко, возвращаясь к двери. Степаненко скептически взглянул на друга.

— Да, да! — воскликнул Колешко. — Он стоит не меньше двухсот долларов. Мне ребята поставили опытный образец. Квартира была защищена замком-невидимкой с использованием инфракрасных лучей. Система «Форт». Замок был разработан и запатентован учеными Российской Академии наук. Я уверен, что действовал кто-то из них, или же гений-одиночка, который смог «расколоть» секрет замка.

Милицию Колешко вызывать ни за что не захотел.

— Ты уже выяснил, что у тебя пропало? — спросил у друга Степаненко.

Колешко пожал плечами.

— Вроде все на месте… Впрочем, мелочь какую-нибудь могли унести.

— У тебя здесь, в квартире, тайник или сейф, или что-нибудь в этом роде?

Колешко подошел к дивану и вынул из его спинки обычную, под крокодиловую кожу, папку с молнией из желтого металла. Расстегнул ее. В руках у Колешко появились дискеты и несколько металлических, похожих на батарейки-пальчики, цилиндриков.

— Вот, все на месте…

— Они это искали?

— Нет, им и в голову не пришло… Впрочем, вряд ли это обычные квартирные воры… Кстати, как ты думаешь, что это? — с этими словами Колешко протянул Максиму один из цилиндриков.

— Это? — Степаненко взял протянутую вещь. Она показался необычайно тяжелой. Во всяком случае тяжелее обычного металла — стали или железа. — Внутри ртуть, что ли?!

— Нет. Кое-что посущественней. Так как ты думаешь, что это?

— Ну какой-нибудь элемент автономного питания?

Колешко торжествующе улыбнулся.

— Это процессор новейшего поколения, — почти ликуя, произнес он. — Таких процессоров пока всего несколько. Правда, пока они капризны в работе, но я знаю, как сделать их работу более надежной.

— Ты хочешь сказать, — проговорил Степаненко, — что именно над этой штукой ты ломал голову десять лет?

— Не один я. Добрая половина нашего «наукограда». Целый закрытый творческий коллектив. Мы трудились лет десять и создали настоящий суперпроцессор и технологию его изготовления. Осталось только довести это изделие до требуемой надежности и внедрить в промышленном масштабе. Тогда можно получить громадные дивиденды, отбросив на десятилетия фирмы «Интел» и прочие. Тут можно похлеще Била Гейтса разбогатеть.

— Нашему теленку да волка бы съесть, — съехидничала Ира.

Степаненко стал соображать. Судя по всему, следы взлома были свежими. Во всяком случае — сегодняшними. Разумеется, бандитам не до этих цилиндриков. Их в гораздо большей степени интересует «серая зелень». Если вызвать милицию с кинологом, то хорошая ищейка вывела бы к тому месту, где грабители сели в машину. Машину среди бела дня кто-нибудь обязательно видел. И Максим не сомневался — это был темно-зеленый «Фольксваген».

— В милицию заявлять не будешь? — спросил он Колешку.

— Ни в коем случае! — покачал головой ученый.

— М-мда, — сказал Максим. — Будем действовать по-другому.

Остаток дня ушел на то, чтобы отремонтировать дверь и вставить новый, теперь уже самый простой, какой нашелся в местном магазине, замок. Невесело поужинали, переночевали. Степаненко перевез Колешку с семьей обратно на дачу, а сам вернулся в город, чтобы найти там руководителя местного отделения ФСБ.

Никого на месте не оказалось. Степаненко прождал до обеда, потом вытребовал у дежурного домашний телефон полковника ФСБ, который возглавлял региональное управление федеральной службы безопасности в этом городе. Домашний телефон полковника не отвечал. Тогда Степаненко раздобыл у все того же дежурного офицера домашний адрес.

Дверь квартиры полковника ФСБ Шмакова долго не открывали. Степаненко, прозвонив несколько раз подряд, прислушался. В глубине квартиры раздался едва различимый шорох — в квартире явно кто-то был Степаненко принялся терзать звонок, затем стучал, потом снова звонил, и, в конце концов, не выдержав, забарабанил в дверь кулаком. За дверью послышались шаги, она резко распахнулась.

На пороге стояла красивая и разодетая женщина. Из-за нее выглядывала другая женщина. Не менее красивая, похожая на фарфоровую куколку. Нет, пожалуй, на мраморную статуэтку.

— Чем обязана? — спросила женщина с вызовом.

— Могу ли я видеть господина Шмакова, Андрея Ильича?

Женщина оглянулась.

— Видишь, уже доложили, — сказала она «статуэтке». Точеное лицо последней осталось непроницаемым.

— Что ж, раз пришли, заходите, — сказала первая женщина.

— Тогда я пойду, — сказала та, к которой обратилась первая.

«Статуэтка» ушла, смерив Максима нескрываемым презрительным взглядом. Эдакие полцентнера мрамора и льда в лайкровых колготках.

Хозяйка квартиры с любопытством уставилась на него. Модное платье чудесно обрисовывало ее фигуру. Степаненко отметил белизну ее кожи, большие, словно у пугливой лани, азиатские, с легкой раскосинкой глаза, и решил, что от такой женщины лучше держаться подальше, если не хочешь пропасть со всеми потрохами.

— Насколько я понимаю, хозяина квартиры нет? — проговорил он.

Женщина неопределенно развела руками, но отступила в глубину прихожей. Степаненко не понял этих жестов, но на всякий случай вошел в квартиру. Хозяйка закрыла дверь, причем замок щелкнул дважды.

Степаненко взглянул в глубину комнат, негромко позвал:

— Андрей Ильич?

Женщина иронично хмыкнула, жестом пригласила Степаненко пройти в гостиную.

В большой комнате под ярко пылающей шестирожковой люстрой был накрыт стол. Было сильно накурено. Шторы на застекленный балкон открыты. На столе, отливающем белизной скатерти, Степаненко быстро насчитал четыре неиспользованных прибора, а возле крайних двух клочки серого пепла, распластанные апельсины, ломтики лимона…

— Где же… хозяин? — обернулся Максим к даме.

Женщина уперлась рукой о дверной косяк, уткнулась губами в сгиб локтя и уставилась на гостя.

Степаненко насторожило непонятное поведение хозяйки квартиры.

— Осмелюсь предположить, — проговорил он. — Вы… жена Шмакова.

— Садитесь, — устало махнула она рукой. — Муж скоро будет.

— Нет-нет, я подожду в машине… — Степаненко попытался войти в прихожую, но женщина преградила ему дорогу и едва ли не силой усадила на диван.

— Сидите! — категорическим тоном приказала она, усаживаясь в отодвинутое от торца стола кресло. — Угощайтесь. Я вам налью…

В рюмку, журча, полилась водка.

— Я за рулем, — произнес он, стараясь говорить так, чтобы голос его звучал как можно более бесстрастно. Но вместо этого голос его зазвучал низко, волнующе. Он подсознательно кадрил такую приятную на вид женщину, с вызывающим видом покачивавшей ногой с направленным в его сторону носком загнутой, татарского покроя, домашней туфельки.

«Вот чертовка!» — подумал Степаненко. Он не ожидал такого пристального внимания к собственной персоне. Тем более такой красавицы. Да еще жены Шмакова. Ведь она сама назвала последнего мужем.

— Андрея нет, — наконец определенно ответила женщина. — И будет он не скоро. Очень не скоро.

Женщина, решила усесться поближе. Для этого ей надо было обойти угол стола, что она и сделала, на ходу пошатываясь. Платье красиво подчеркивало покачивание крутых бедер. Вот она слегка споткнулась на ровном месте, затем не совсем изящно пришвартовалась рядом с Максимом.

— Простите, вы жена Андрея?

Женщина неодобрительно взглянула на Степаненко, но кивнула утвердительно, спросила:

— А вы по… работе?

«Хороший из нее конспиратор, — подумал Степаненко, также утвердительно кивая. — Спросила «не по службе», а именно «по работе».

— Кэгэбисты хреновы, — вдруг сказала женщина, глядя перед собой. — Рыцари плаща и кинжала…

Степаненко пропустил ее слова мимо ушей. Кажется, она не в духе. Вероятно, какой-то испорченный праздник. Скорее всего, неудавшийся день рождения. Интересно, что за женщина была та, которая ушла, похожая на фарфоровую статуэтку в лайкровых колготках. Почему они так долго не открывали дверь? Чем, интересно, они тут занимались? Что выпивали, ясно…

Вот женщина сконцентрировала слегка плавающий взгляд на нем.

— Я слышала, что кэгэбисты становятся особенно смелыми, когда остаются с женщинами наедине. Профессиональное умение, так сказать, да? Или вы по политическим, из второго отделения? Вы же из Москвы?!

— Второе отделение ловило шпионов, — ответил, решив не особо таиться Степаненко. — Политическими занималось пятое.

— Так хоть занималось. А нынешние защитники секретов родины чрезвычайно распутны, умеренно интеллигентны и постоянно подшофе, да?

— Вам не нравится профессия мужа? Вы его не воспринимаете? — поинтересовался Степаненко, поднимаясь и, обойдя весь стол по кругу, направился к двери. Он понял, что от этой женщины можно ожидать все что угодно, кроме информации, где можно разыскать ее мужа.

— Положительно любой эфэсбэшник может восприниматься только в том случае, когда он борется не против своего народа: «своих» бандитов, «своих» наркодельцов, «своих» взяточников, но против чужеродного элемента — иностранцев, — сказала женщина, медленно вставая и тоже направляясь к двери. — А вы?! Вы… Ладно, мне думается, вам и в самом деле пора уйти. Но прежде скажите, вы москвич?

— Москвич, — холодно ответил Степаненко. Слишком холодно. Казалось, тон его ответа несколько отрезвил женщину, и она решила больше не разговаривать с ним.

Женщина повернулась к двери, стала сражаться с замками, беспомощно оглянулась. Максим посмотрел ей в глаза и прочитал в них затаенное страдание. Страдание от одиночества, от какой-то непонятной безысходности. Если он сейчас уйдет, то навсегда останется врагом красивой и изящной, хотя и крупноватой женщины. Она готовилась к празднеству, к шуму, к веселью, возможно, к любви, но на ее праздник никто не пришел. Разве что одна из подружек…

Степаненко шумно втянул воздух, в нос ударил запах ее волос, тонкий аромат духов, скрытый, далекий запах ее тела. Ему почему-то стало не по себе.

— Помогите, — прошептала женщина. — Тут столько замков, что я…

Он кивнул, слегка отстранил ее, стал щелкать рычажками замков и, покосившись, еле устоял на ногах, так закружилась голова. В разрезе платья он увидел, как спелый налив, ее грудь.

Замки были побеждены. Женщина распахнула перед ним дверь и холодно пожелала всего хорошего.

Дверь медленно закрывалась за спиной Степаненко, но до конца так не захлопнулась — он услышал тихий голос женщины:

— Вы не представились?

— Максим, Максим Степаненко, — поспешно, полушепотом произнес майор.

— Если он появится, я сообщу ему… — сказала она, открывая дверь пошире и опираясь на косяк.

О, какая дивная поза!

— Но все-таки, как мне его найти?! — почему-то тоже прошептал Степаненко.

Женщина поманила пальчиком Максима внутрь квартиры. «Определенно, я стал пользоваться успехом у женщин, — подумал Степаненко, отважно шагая в квартиру, — вчера Ира, теперь вот эта…»

Он шагнул внутрь квартиры, прикрыл дверь за собой. Ее руки внезапно обвили его шею. Он было отпрянул, но уперся спиной в дверь. Женщина прижималась к нему всем телом, поймала его взгляд. В ее глазах была, как выразился бы поэт, бездна. Их губы слились в поцелуе. Рефлекторно, сам того не желая, Степаненко положил руку пониже ее спины. Через тонкую ткань не прощупывалось белье.

— Идем, — с трудом владея собой, произнесла женщина. При этом ее рука безошибочно, дважды, щелкнула замком, надежно запирая дверь.

Степаненко на ходу сбросил пиджак, но едва наклонился над страстной хозяйкой квартиры, как она неожиданно вскрикнула… и изо всех сил, наотмашь, влепила Максиму звонкую пощечину. Оплеухи, следовавшие одна за другой, ошеломили на минуту Степаненко.

— Ах ты… — вскричал опешивший Степаненко. — Блядь благородных кровей! — выругался он, держа хозяйку квартиры за руки. Она вырвалась из его рук, хотела броситься к двери, но он сильно толкнул ее, заступил дорогу своим телом и стоял, остолбеневший, с налитым кровью лицом. Ему нужно было забрать собственный пиджак, но таким образом, чтобы не выпустить женщину из квартиры. Чего доброго, эта дура начнет кричать, что ее изнасиловали!

Некоторое время они, тяжело дыша, не сводили друг с друга глаз.

— Вот что… — наконец сказал он спокойно. — Не знаю как вас по имени-отчеству. Я сам понимаю, что это не совсем красиво… И за поступок мой, и за скверное слово прошу прощения.

— Мне не нужны ни ваши извинения, ни, тем более, вы сами… Уходите.

Пиджак мигом очутился на нем. Но Максим не ушел, а молча стал ходить по комнате. Он понимал, что женщину прежде всего надо успокоить. Она сидела в кресле, потихоньку всхлипывая, то и дело вытирая неизвестно откуда появившимся платочком лицом. Ткань платья на груди была в темных пятнах от слез. Настоящих, неподдельных.

— Вам надо принять что-либо успокоительное, — сказал Степаненко. — Хотите, давайте выпьем. Вместе…

— Я и так уже пьяна, — женщина охватила лицо руками.

— Где я могу найти Андрея Шмакова? — Степаненко боялся, что его голос прозвучал опять слишком жестко.

Женщина поднялась, подошла к секционному шкафу, откинула створку, быстро набросала на клочке бумаги адрес, через плечо подала Максиму.

— Не надо давать волю чувствам, — вздохнув, сказал Степаненко.

— А вам не надо строить глазки, — уже успокоившись, сказала женщина. — Надеюсь, вы не станете трепаться…

— А ничего не было…

— Да, ровным счетом ничего, — женщина, словно в знак примирения, улыбнулась, тяжело вздохнув при этом. — И не думайте, что вы победили. Адрес я дала, потому что… Словом, Андрей почти не бывает дома…

По адресу, раздобытому столь странным образом, Степаненко нашел за городом приличный коттедж, обнесенный металлической решеткой в человеческий рост.

Калитку открыла толстогрудая женщина с немигающим взглядом. Степаненко представился. Женщина провела Степаненко в дом, усадила в гостиной на диван, обтянутый коричневым американским велюром. Не успел Степаненко как следует осмотреться, как в гостиную вошла девушка лет тринадцати-четырнадцати. Она казалась значительно старше своего возраста, с развитой фигурой.

«Дочь?! — подумал Степаненко. — Конечно же, не жена и не любовница… Правда, на мать не похожа…»

Девочка поздоровалась, уселась на другой конец дивана и, откинув полу пеньюара, демонстративно заложила нога за ногу таким образом, что стали видны ее трусики.

«Это еще что за новости?» — подумал Степаненко, отводя взгляд.

— Папа скоро будет? — не выдержал он напряженного молчания.

— Сейчас придет, — тоненьким, певучим голоском ответила девочка, сняла ногу с коленки, раскинула полы пеньюара, плотно сжав коленки.

Степаненко неодобрительно посмотрел на девочку. Совсем еще подросток. Хотя фигура что надо. Такие уже чувствуют зуд не только в гениталиях, но и всей шелковистой, туго натянутой кожей, которая уже не могла обойтись без раздевающего взгляда и того, что следовало после. Впрочем, эта девица переросток. В смысле — тело выросло, а мозг немного отстал. Поэтому стоит ли любоваться ляжками девицы, выросшими, словно у бройлерных цыплят, но с такими же куриными мозгами?!

А девица засунула пальцы в трусики и уставила немигающий взгляд на Степаненко. Хорошо сформированная грудь при вздохах подымала шелковый зеленый пеньюар.

«Детская нимфомания…» — мелькнула мысль, когда Степаненко внимательно изучал лицо с сочными зовущими губами, обрамленное короткой подростковой прической. Взгляд у девочки был наглый, вызывающий.

Стукнула дверь. Девочка отдернула руку, закрыла полы пеньюара.

В гостиную вошел хозяин, высокий плечистый мужчина лет сорока пяти. Широкое открытое лицо со спокойным взглядом вдумчивых глаз, уверенные движения, медленная походка — все говорило о том, что характеру этого человека не свойственна суетливость, торопливость.

«Мужчина как мужчина, а дочь — блядь», — подумал Степаненко. Поздоровавшись, он на какое-то мгновение задержал руку Максима в своей руке, бросил тревожный взгляд на девочку.

— Алиса, мне нужно поговорить с гостем…

Девочка послушно встала и удалилась.

Степаненко рассказал о случившейся с молодым ученым неприятности, опуская кое-какие подробности. Он представил все, что произошло с Колешко, как внезапный, не мотивированный ничем наезд бандитов. Руководитель регионального управления ФСБ внимательно слушал его.

— Беда мне с этими учеными, — сказал он. — Готовы годами корпеть над своими пробирками, установками и черт знает над чем еще, а когда у них что-нибудь получается, требуют вознаграждения. Раньше все было отлажено: госпре-мии, звания, почет, персональные дачи и прочее. Теперь всего этого нет, кануло в Лету. Вот они и засуетились… Одни сразу уехали, другие тут что могут распродают… А Колешко, — Шмаков наморщил лоб. — Нет, без картотеки я не вспомню. Кажется, до недавнего времени был засекреченным. Ну да ладно. И что же ты просишь у меня для твоего Колешко?

— Ненавязчивый контроль.

— Mr, — Шмаков нахмурился. — Это сложно.

— Если на Колешко обратили внимание местные преступники, то это не так сложно, как вы думаете…

— Местные? Вряд ли. Впрочем, помогу. Ничего не обещаю, но займусь. В прошлому году тут прихлопнули одного, так сказать, посредника. По фамилии Карпов. Конечно, еврей, и конечно, что-то вроде промышленного шпионажа. Все вынюхивал, где что плохо лежит. Я имею в виду те технологии, которые раньше были задействованы в оборонке, а теперь остаются невостребованными.

— Я попробую через Москву организовать прикрытие, — сказал Степаненко. — Думаю шугануть бандюг, чтобы они оставили Колешку в покое.

— Шугануть? — удивленно повел плечами Шмаков. — Вряд ли тебе это удастся.

— Почему?

— Полагаю, что он сам станет искать с ними встреч.

— Но он не такой, как они.

— Знаешь, Максим, я определил в людях, с которыми имею дело по роду занятия, несколько типов поведения: обычная братва — дуболомы; начальство братвы — паханы, это которые похитрее. Вот два типа поведения. Еще два — иностранная разведка и женщины. И за последние годы выкристаллизовался пятый, особый тип поведения. Присущ исключительно ученым.

— И в чем же он заключается?

— В любом случае они сначала тратят жизнь на черт знает что, а когда обнаруживается, что кроме их пробирок и установок есть еще и солнце, и все то, что под этим солнцем греется, бросаются наверстывать упущенное время. Вот есть тут у нас академик Богомолов, может быть, ты слышал. Известная фамилия. Крупнейший авторитет в области радиоэлектроники. Так вот, старую жену пробросил, уже пенсионерку, а взял, прости за невольную рифму — почти пионерку. Были бы парткомы, старушка пришла бы жаловаться туда. А так — заявилась ко мне, плачет, верните мужа…

Шмаков говорил, а Степаненко слушал его вполуха, все время думал о странном поведении его жены. Да и дочери. Впрочем, большой странности тут не было. Жили порознь. Отец с дочерью, мать отдельно.

— …а тут вышло, что инвестиции, которые Богомолов привлек для своих исследований, исчезли неизвестно куда, — продолжал Шмаков. — Какое-то общество с ограниченной ответственностью взяло деньги, обещали прокрутить и вернуть с лихвой, но вдруг исчезли… Прокуратуре тут работать да работать, а тихо все. Значит, поделились. Нынче все делятся… Администрация Президента с ФСБ, ФСБ с МВД, менты с преступниками, убийцы с жертвами…

После контакта со Шмаковым Степаненко в тот же день возвратился в Москву. На следующий день его вызвало начальство и он получил первую головомойку. Нет, не за несанкционированное отсутствие, а за то, что вмешивался в дела регионального управления ФСБ. И хотя Степаненко понимал, что никуда он не вмешивался, крыть ему было нечем. Промолчал. Он понимал, что Шмакову достаточно было сделать один звонок и пожаловаться, чтобы здесь, в Москве, приняли соответствующие меры. Вероятно, вокруг до недавнего времени закрытого НИИ крутились хорошие деньги, и кто-то побеспокоился, чтобы чужие не совали туда нос.

Домой Степаненко попал лишь поздно вечером — пришлось по работе наверстывать упущенный день. Как обычно его встретил на лестнице пушистый полуперс. Он вплелся в ноги и стал мордочкой тереться о ботинки.

Кота вырастила мать. После ее смерти Степаненко отдал пушистого наглеца соседке. Та иногда выпускала кота на лестничную площадку, где он с любопытной тоской смотрел в щель лестничных маршей. Когда Степаненко возвращался домой, кот иногда встречал его. Случалось и так, что животное по привычке заходило в прежнее жилище, жило у Максима до тех пор, пока он не возвращал его соседке или выдворял на лестничную площадку. Слишком больно Максиму было видеть, как кот разгуливает по квартире в поисках прежней хозяйки. Сердце екало от неприятного воспоминания — мать обожала кота, казалось, больше, чем сына.

Неприятности на работе почему-то всегда ассоциировались с матерью. Кот вился в ногах, когда Степаненко открывал квартиру. На этот раз раздосадованный незаслуженным нагоняем на работе, Степаненко не выдержал и отшвырнул кота ногой. Полуперс обиженно зашипел.

Последующие дни он пытался выйти на бандитов. Перебрал картотеку, переговорил с многими сотрудниками, и через несколько дней ночью Степаненко разбудил звонок сотового телефона. Звонил Колешко.

— Максим, буду краток. Бандиты осадили дачу.

— Что? Тебя плохо слышно, говори громче! Ты по сотовому?

— Да. Я уже вызвал милицию. Но боюсь, они не успеют.

— Тогда отдай деньги. Понял?! Отдай…

В трубке послышалось шипение.

— Говори же, — почти прокричал Степаненко.

— Жалко. Жалко денег… — слышалось в трубке.

— Я потом этих бандюг из-под земли достану… — опять прокричал Степаненко. — Всю службу на ноги поставим.

— Эти деньги несколько незаконные… Я же тебе рассказывал. Пойми, — слышалось в ответ. — Теперь я выжатый лимон, я им все рассказал. Это миллиарды, это много миллиардов долларов, Макс, они ничего не понимают. Это будущее России.

— Какие миллиарды? Ты бандитам отдай деньги. Не погибать же из-за этого мусора? И сам погибнешь, и жена, и дети. Отдай деньги!

Потом Степаненко услышал странный звук, похожий на грохот ломаемой мебели, звон разбитого стекла. Возможно, это и был именно этот звук. Степаненко представил, как на дачу пробираются вооруженные до зубов бандиты, вышибают дверь или приставляют к окну второго этажа лестницу… А там дети, Ира.

Степаненко закричал в телефон:

— Скажи номер свой! Свой номер назови!

Но трубка не отзывалась. Ровное шипение доносилось из нее, словно кто-то жарил на сковородке только что отваренные шампиньоны.

Степаненко чертыхнулся. Быстро оделся, сунул пистолет в подплечную кобуру, сотовый телефон — в карман, бросился из квартиры.

Как достать вертолет?

Прямо из машины позвонил знакомому пилоту, обслуживавшему их ведомство. Сонный голос ответил:

— Извини, не могу. Даже утром и весь завтрашний день. В прошлый раз и так влетело. Если бы попутный рейс — пожалуйста.

«Нет, я не успею, — лихорадочно думал Степаненко, выруливая на Рязанское шоссе. — Путь неблизкий».

К рассвету он прибыл на дачу Колешки. В доме и на участке уже хозяйничала милиция. По их мрачным физиономиям он понял, что произошло самое ужасное, что могло произойти. Оттолкнул на пороге возникшего перед ним сержантика, прошел по лестнице на второй этаж. Ира, жена Ко-лешко, с воем бросилась к нему.

— Где Алексей…

— Они… Они забрали его с собой, — с трудом выговорила Ира и зарыдала.

Он обнял ее, усадил на диван. Насмерть перепуганные дети забились в угол, подтянув одеяло под подбородки.

В комнате появился широкоплечий мужчина в милицейской форме, еще один в штатском, два дюжих омоновца.

— Кто вы такой? — спросил широкоплечий.

— Я майор ФСБ Максим Степаненко.

— Если вы из ФСБ, — сказал широкоплечий, — у вас должно быть официальное предписание для участия в следственных действиях…

— Колешко мой друг.

— Тогда вообще вам здесь не место, — нагло заявил мужчина в штатском.

— А вы кто такой? — почти пронзительно прокричал Степаненко, теряя над собой контроль.

— Я? Руководитель следственной бригады майор Якушев, — проговорил мужчина в штатском. — Если вы… из Москвы, друг семьи, разрешения все равно надо спрашивать, а не лезть напролом. Вы толкнули сержанта милиции. Это вам не Москва.

Не отвечая, Максим потянул за руку Ирину. Она послушно двинулась за ним. Закрывшись в спальне, Степаненко попросил Иру рассказать, что произошло. Всхлипывая и дергаясь, бедная женщина сообщила, что все началось с того, что вечером соседи обнаружили мертвого пса.

— Байкала?

— Да, они отравили его. Я сразу подумала, что это отравление. Но Алеша не захотел тебе звонить.

— Почему?

— Ты что, не знаешь его? Он никогда не обращается за помощью к другим, он привык полагаться только на самого себя… И вот… Ночью они ворвались сюда… Сначала на первый этаж… Мы забаррикадировались в зале… Там мебель потяжелее…

— У него было оружие?

Ира взглянула на него. Глаза были запухшие.

— Не бойся, говори.

— Да, — прошептала она. — Он выстрелил, раз или два. Нет, точно два раза. Больше патронов у него не было… Они выломали дверь, набросились на него… Я кричала, я звала на помощь, но что я могла поделать?

— Ты сделала все, что могла, успокойся, не кори себя. Значит, они увезли его?

— Да.

— Они деньги нашли? — полушепотом спросил Степаненко.

Ира взглянула на него.

— Нет, кажется, нет.

В дверь раздался стук.

— Тсс, — прошептал Степаненко. Дверь отворилась, заглянул следователь в звании майора.

— Нам надо для протокола… Допросить… — запинаясь, проговорил он. Рубашка на нем была явно не свежая, глаза злые, красные, чувствовалось, он измотан, давно не может выспаться как следует.

Ира вопросительно взглянула на Максима. Он кивнул ей.

— Пострадавшая, следуйте за мной… — сказал майор.

Понимая, что допрос продлится долго, не теряя времени, Степаненко ринулся в город, к Шмакову. Увидев Степаненко, тот встревожился. Максиму даже показалось, в его глазах затаился испуг.

— Знаю, в курсе, — проговорил Шмаков, — но поделать ничего не могу. Это обычная уголовщина.

— Его похитили, — сказал Степаненко. — Надо организовать поиски.

— Этим уже занимается милиция, — спокойно добавил Шмаков и холодно добавил: —

Насколько мне известно, тебе запретили заниматься этим делом.

«Вот оно что, — подумал Степаненко. — Не все так просто…»

— Все-таки надо помочь, — в голове Максима появились просительные нотки, — по-товарищески, как коллега коллеге, Андрей Ильич, помоги.

— Твоего друга «рубанули» обыкновенные бандиты, — сказал Шмаков. — Тут нет ни политики, ни каких-либо государственных интересов. Одни частные интересы…

— Любой государственный интерес состоит из суммы частных… Да ладно, — вздохнул Степаненко, понимая, что добиться помощи от Шмакова без указки из Москвы он не сможет и придется действовать самому. Он молча, не прощаясь, направился к выходу. Получалось, что на дачу Максим вернулся ни с чем. Следователи, окончив свою писанину, уехали, оставив возле дачного участка милицейский наряд. Убитые горем жена Колешки и дети сидели в доме одни. Сейчас Ира вовсе не походила на ту очаровательную замужнюю женщину, способную провести ночь при луне с чужим мужчиной. В ее глазах читались испуг и вина. Точно такую вину испытывал и Максим. И вдобавок к ней — стыд за собственное бессилие предпринять все, чтобы немедленно найти пропавшего отца семейства.

Степаненко вернулся в Москву. Утром следующего дня ему позвонил Шмаков. Сочувственным голосом он сообщил, что Алексея Колешку нашли мертвого на дне озера… Вызванные из Арсеньев-ска водолазы вытащили из воды еще не успевшее разбухнуть тело. Труп обезображен до неузнаваемости. На теле видны следы пыток.

— Благодарю за информацию, — ледяным голосом проговорил Степаненко. — Всего хорошего.

Он пошел к начальству и взял отпуск за свой счет на несколько дней. Нужно было помочь Ире. Его отпустили.

— Но никакой самодеятельности, — предупредил его начальник управления. — Хватит с нас тех жалоб, что уже есть. Менты есть менты, не встревай.

Максим сделал все, что мог, для Иры. Поддерживал ее за локоть, отвез детей к ее матери в Москву, предлагал куда-нибудь уехать. Но после похорон мужа Ира осталась жить в академгородке, в пустой квартире. Степаненко часто звонил ей, приглашал к себе, в Москву. Ему хотелось вывести женщину из депрессии, помочь преодолеть горе.

— И к детям ближе будешь…

Ира отказывалась.

Несмотря на запрет начальства заниматься делом об убитом молодом ученом, Степаненко поклялся, что отомстит за друга. Он взялся за дело. Отпуск пролетел незаметно, и он приступил к служебным делам.

Несколько недель после смерти Колешки прошли в суматошном ритме. Степаненко был вынужден разгребать образовавшиеся завалы, вызванные его отсутствием на рабочем месте. В основном это были жалобы православных на различные секты. По тоталитарным сектам в последнее время особой активности не замечалось. Мысль отомстить за убитого Колешку, найти убийц не покидала Максима. Он ломал голову, пытаясь понять, чем же таким занимался ученый, из-за чего его деятельность была окружена плотной завесой местного ФСБ. Ладно, пусть он работал над военным заказом, пусть смог получить в частном порядке деньги на продолжение работы, что вызвало интерес бандитов. Но почему начальство ФСБ, в том числе и московское, не дало возможности ему, Степаненко, попытаться найти негодяев. Неужели все упирается в деньги?

Используя бюрократические порядки, он официальным путем затребовал у Арсеньевской милиции результаты судебно-медицинской экспертизы убитого Колешки. Ему отказали — опять вмешался Шмаков. Он предупредил Максима, что если он и впредь будет активничать, то ему не поздоровится. Шмаков пригрозил вновь выйти на его начальство.

Если Колешку убили из-за денег, рассуждал Степаненко, пусть это было даже сто пятьдесят-двести тысяч долларов США, на взятки могла уйти половина. Таким образом покупалась гарантия того, что никто не станет копаться, искать не только исполнителей, но и истинных убийц, то есть заказчиков. Если же предположить, что Шмаков получил пятьдесят тысяч «зеленых», то он не подпустит его, Максима, к Арсеньевску на пушечный выстрел. Предположение, конечно, с известной долей натяжки, но если уж рассматривать все варианты, то следует допускать и такой, самый гнусный. Шмаков отвалит изрядную сумму и сюда, в Москву, чтобы Максима замотали в рутинной работе, не выпускали из поля зрения.

Подозревать приходилось всех.

Степаненко не раз вспоминал шуточный разговор с Колешкой о характере его работы, когда тот ответил, что занимается клонированием тлей. Кажется, тогда Колешко утверждал, что для воплощения его идеи нужны деньги, труд, усилия многих людей: техников, ученых, простых ра-ботяг-лаборантов, которые способны месяцами снимать показания с датчиков, проводить исследования. Вероятно, среди них найдутся союзники. Стоит только поискать. Но для этого нужно иметь свободное время, очень много свободного времени. А отпуск у Максима был только в декабре.

И все-таки, почему Колешко обратился к нему? Разве только для того, чтобы вернуть «Ау-ди»? Ведь попросил отвезти домой! Не просто так, не на уху пригласил, а чтобы обезопасить себя. Но почему — не говорил, скрыл, что у него крупная сумма. Неужели так боялся бандитов? А его последние слова по сотовому телефону: «Теперь я выжатый лимон, я им все рассказал. Это миллиарды, это многие миллиарды долларов, Макс, они ничего не понимают. Это будущее России…»

Нет, что-то здесь было не так…

Максим терялся в своих предположениях, не знал, что предпринять…

Человек чувствует себя одиноким, если в трудные минуты жизни ему приходится самому принимать то или иное решение. Если у человека есть старший товарищ, к которому можно обратиться за советом, за дружеской поддержкой, даже просто за участливым словом, то чувство одиночества исчезает.

У Максима был такой человек. Роберт Гаврилович Селезнев вышел в отставку из органов пару лет назад. В свое время Степаненко проходил вместе с ним стажировку в «Интерполе». Селезнев, будучи уже в возрасте, получил возможность поехать на Запад в качестве поощрения. Степаненко, впервые попав в настоящий капиталистический город, ощутил невероятный азарт. Кровь играла в жилах, душу пронизывало авантюрное настроение. Селезнев не разделял его воодушевления, только посмеивался. Как ни крути, они потомки чекистов, надо держать марку, и по борделям особо не шастать.

Степаненко не знал, была ли у Селезнева эта поездка на Запад первой, но тот вел себя совершенно спокойно, словно все внешняя, красочная сторона западной цивилизации утратила для опытного разведчика ощущение новизны.

У них было много свободного времени. Кровь у Степаненко бурлила. Селезнев лишь ради чувства товарищества сопровождал его в ночных похождениях. Перебирали адреса борделей, причем Селезнева больше всего интересовала цена — хотел сэкономить и на этом. Да и по тем временам доллар имел значительно больший вес, чем сейчас, пожалуй, до августовского кризиса девяносто восьмого. Селезневу хотелось привести как можно больше «баксов» в Россию. Он утверждал, что на это «дело», он имел в виду девочек, в России можно было потратить гораздо меньше и с большим успехом.

Однажды они попали в передрягу. Пришлось расстаться с золотыми часами и приложить все усилия к тому, чтобы их не сдали в полицию. Общие невзгоды если не сдружили, то сблизили Максима с Селезневым. Потом, после стажировки, они иногда встречались, обменивались мнениями по тем или иным проблемам. Как-то незаметно Селезнев стал играть роль старшего друга и советчика. Обладал большим опытом, ошибался редко.

На этот раз Степаненко напрямую попросил у Роберта Гавриловича совета. Что делать? Как найти убийц друга?!

— Так-с, — задумчиво произнес Селезнев. — Ты наговорил мне бочку арестантов Колешко, Богомолов, бандиты, рюкзак с долларами, Шмаков, жена Колешки, двое маленьких детей. Ты скажи, какая твоя цель?

Степаненко внимательно и с горечью в глазах посмотрел на Селезнева.

— Вижу, ты и сам толком не знаешь, чего ты хочешь, — пробурчал Роберт Гаврилович. — Видимо, ты хочешь просто очистить свою совесть, да? Или все же отомстить за друга?

— Я хочу восстановить истину…

— Нет, дорогой, — проговорил Селезнев. — Тебе стыдно за собственную беспомощность перед Ирой, женой убитого Колешки…

Степаненко не совсем уверенно кивнул.

— А может, в тебе играет подспудное желание завоевать сердце дамы. Ты как-то обронил, что Ира твоя бывшая пассия…

— Не совсем… — воспротивился Степаненко. И подумал: «Вот черт, в проницательности не откажешь… Знал бы, какую лунную ночь я провел с Ирой, вообще разложил бы на лопатки…»

— Ну, если не хочешь вернуть расположение женщины, это уже лучше… Кстати, она тебе сейчас не перестала нравиться?

— У меня были женщины и получше.

— М-да. Ладно, в любом случае толку от того, что ты станешь разворачиваться в Арсеньев-ске, не будет, — сказал Селезнев. — Колешку не вернешь. Кого-то упечь в тюрягу на скорую руку не получится. Все же, Максим, советую тебе пару раз съездить в академгородок, пошурудить там. Это успокоит тебя… А потом, потом пройдет время, все забудется… Скорее всего дело Колеш-ки — обычная уголовщина. Хуже будет, если тебе повезет…

— В каком смысле?

— Если ты натолкнешься на что-нибудь серьезное. В таком случае ниточки обязательно выведут в Москву.

— Значит, все-таки стоит этим делом заняться? Только вот как? Начальство категорически против.

— Да это тебя Шмаков заложил. За ним числятся кое-какие грешки, вот он и против того, чтобы кто-то лишний в его парафии шурудил. Вот что. Ты поезжай в Арсеньевск. На выходные. Пару раз съездишь, а там будет видно. Кстати, этот Богомолов — стреляный воробей. К нему присмотрись. Дам я тебе адресок одного человечка. Правда, он уже в летах. Он в деле, конечно, уже не помощник, но переночевать у него сможешь.

— А как, Роберт Гаврилович, расценивать последние слова Колешки…

— А?! Будущее России? Не знаю, — Селезнев пожал плечами. — Ученые всегда с таким, понимаешь, вывихом. Они более чем кто способны переоценивать собственные достижения.

— Алексей мне показывал действующий образец, — сказал Степаненко. — Не знаю, насколько он был эффективен…

— Допустим, — прервал его Селезнев, — твой друг и в самом деле что-то там изобрел. Допустим, что иностранцы «заказали» братве этот кристалл или что там у него было. Даже если они завладели опытным образцом, это ничего не даст. Саму технологию изготовления им не выкрасть… Не совсем серьезно все это.

Солнечный луч пробился через щель в шторах, подкрался к красивой спящей женщине и разбудил ее. Эльвира шумно вздохнула, понежилась и открыла глаза. Часы показывали половину десятого. Повернувшись на бок, Эльвира погладила плюшевого тигренка, лежавшего под боком. Как было бы хорошо, если бы поутру ее кто-нибудь так гладил.

Как ей не везет в последнее время. Несмотря на физическое здоровье, она чувствовала себя глубоко несчастной. Нет, она была замужем, но муж у нее был болен глупой и непорядочной болезнью. Его интересовали только маленькие девочки.

Эльвира прошла в ванную комнату, напустила воды и скользнула в нее. Вода едва не выплеснулась через край. Как давно она не была на юге, как давно у нее не было поклонника!

Она испытывала повышенную потребность в мужской ласке даже тогда, когда муж, скрывая свою редкую болезнь, жил с ней. Нельзя сказать, чтобы он не исполнял свои супружеские обязанности, но все происходило механически, без огонька, без задора. Он-то, вероятно, и выбрал ее в жены, уже зная, что у нее в первом браке не было детей. А когда они удочерили двоих девочек, уже больших, Эльвира поняла, что с сексуальной ориентацией мужа что-то не совсем в порядке. И однажды она застала его с одной из удочеренных.

Эльвира пыталась развестись, но он смог убедить ее, что это лишнее. Можно жить порознь и наслаждаться жизнью. Несмотря на свой порок, муж быстро продвигался по служебной лестнице. Она не знала, чем он там занимался, но у него всегда водились деньги, и деньги немалые. Он выстроил себе шикарную дачу, скорее не дачу, а настоящий маленький дворец, обнес ее высоченной металлической решеткой и занимался в этом дворце со своими маленькими стервами-прости-туточками тем, что могла породить его разнузданная и извращенная фантазия.

Единственное, что он требовал от нее — вести на людях себя как можно пристойнее. Арсеньевен — городок маленький, все на виду. Этим он ограничивал ее свободу в отношениях с мужчинами. Многие из знакомых и свободных мужчин просто боялись Эльвиры. Кому взбредет в голову иметь жену руководителя регионального управления ФСБ в любовницах?

Тогда Эльвира связалась с теми людьми, для которых большинство людских законов не писаны. Она поняла свою ошибку слишком поздно. Эти люди были хуже зверей. Они и были звери. Она заинтересовала их в первую очередь только для того, чтобы ее муж оказался у них на крючке. Так и вышло.

А время шло, уходило безвозвратно. Ей казалось, что она стареет с каждым днем. В своей интимной жизни Эльвира все больше стала предаваться фантазиям, все чаще увлекалась спиртным. Подумывала даже попробовать наркотики. Может, думала она, новые, неизведанные ощущения заменят хоть на какое-то время неизбывную тягу живой, бунтующей плоти к противоположному полу.

Муж обеспечивал ее достаточно, она могла и не работать, на работе были подруги, коллектив, хоть какое-то общение с людьми. Она мечтала найти человека, с которым она бы могла, как вычитала у какого-то писателя, состариться.

Нельзя сказать, чтобы она сидела сложа руки. Ходила по ресторанам, кафе. В Арсеньевске ресторанов было всего два, в гостинице и в центре города. Зато всяких забегаловок была уйма. Но в них ошивалось одно жлобье. Все чаще ее походы по питейным заведениям заканчивались тем, что какие-то люди настойчиво усаживали ее в машину и приказывали таксисту или частнику везти домой. Однажды ей удалось затащить такого таксиста в постель. Он, торопливо сделав свое дело, быстро смотался, даже не захватив ее телефон, который она настойчиво предлагала. Глупенький, он не знал, какие райские наслаждения его могли ожидать.

Эльвира вышла из ванны и стала перед трюмо в прихожей выбривать подмышки. Зеркало трюмо бесстрастно отразило женщину с фигурой не более как тридцатилетнего возраста. Налитая грудь, полные плечи, мощный, но стройный торс с закругленными бедрами. То, что она не рожала, сохранило ее тело, но так хотелось отдать кому-то свою нежность. Черные глаза были загадочны, а пухлые губы так и манили поцеловать.

Эльвира улыбнулась сама себе и вспомнила, как на ее день рождения к ней неожиданно приволокся какой-то мужнин коллега. Стоило ей повести бровями, как он без ума набросился на нее, пробовал завалить, как самец. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы она не опомнилась…

Правда, она была в тот день в дурном расположении духа. В ее день рождения к ней пришла только одна из подруг… Только одна!

Эльвира подумала, что если бы не легкая проседь в черных волосах, ей можно было бы дать лет двадцать пять, хотя он, конечно, намного старше.

А тот мужчина, коренастый блондинчик, ничего себе. Затвердело у него мгновенно. Поди, он нормальный семьянин, жена, дети. Вот бы ей такого…

Эльвира внимательно посмотрела на себя. Нет, она слишком располнела в последнее время. Надо сесть на диету, иначе она превратиться в этакую клушу…

Она взбила волосы, решив прическу сделать к вечеру. Надев белье, черную юбку и легкую белую блузку, Эльвира спустилась во двор, вышла на улицу и, выстукивая каблуками по тро-туару неторопливую мелодию одинокой женщины, отправилась на прогулку.

Навстречу ей попалась парочка в обнимку. Еще какие-то сосунки, не обращая внимания на прохожих, целовались на лавочке в тени вековой липы. Эта несносная молодежь раздражала ее. Городишко такой провинциальный, а нравы как в Москве или Питере.

Это раздражение дало ей повод зайти в первый попавшийся по пути бар.

В пятницу Максиму удалось вырваться с работы пораньше. Дорога в Арсеньевен заняла чуть менее четырех часов. Степаненко хотел весь вечер пятницы посвятить активным поискам убийц Колешки. В выходные особо не развернешься… Впрочем, за двое суток он надеялся разыскать хоть что-нибудь, что могло вывести на след внезапно пропавшего ученого.

По адресу, который дал Степаненко Селезнев, в старой хрущовке-полуторке на втором этаже проживал мрачный старикан с кустистыми бровями — некто Воронов Владимир Степанович. Степаненко представился, назвал имя Селезнева. Старик пошевелил бровями, поправил желтенький динамик слухового аппарата в ухе, достал с антресоли подушку без наволочки, из темновишневого шкафа — стопку постельного белья. Провел в меньшую комнату квартиры, указал на диванчик без покрывала, буркнул:

— Ключей не дам. Я всегда дома.

Вслед за этим старик предложил чаю. Степаненко вежливо отказался.

— Тогда чего-нибудь покрепче? — старик немигающими, выцветшими глазами посмотрел на гостя.

— Вечером, Владимир Степанович, — согласился Степаненко. — Пока у меня дела, а я за рулем.

Воронов понимающе зачмокал. Степаненко быстро покинул свое новое пристанище. Он решил еще до вечера попытаться установить контакт с теми людьми, которые могли опознать на фотороботах типов, причастных к гибели Колешки. Фотороботы он сочинил на компьютере по памяти. Он видел бандитов, когда они стреляли в него из автомата. За компьютером помогал ему Дима Сидоренков. Он каждые выходные все предлагал совершить грибной поход.

Степаненко подъехал к первому попавшемуся по дороге пивному бару. Внутри заведение было отделано под псевдорусский стиль со стволами настоящих берез, бочками на цепях, братинами и прочим этнографическим барахлом.

Было около восьми вечера. У стоек торчала молодежь, уставившись в телевизор, по которому крутили то ли клипы, то ли боевики. Степаненко взял кружку темного пива, уселся за стол таким образом, чтобы ему было видно лицо работающего бармена. Телевизор глушил и раздражал.

Понаблюдав за барменом, Степаненко решил, что ему можно показать фотороботы бандитов. Для начала Степаненко показал фоторобот лица кавказского типа. Бармен пожал плечами. И совершенно неожиданно взгляд Степаненко скользнул по фигуре женщины, сидевшей рядом на высоком табурете. Стройный стан был туго схвачен черной юбкой. Максиму почему-то показалось, что он знаком с этой женщиной. Он взглянул со стороны и чуть не оторопел. Нет, он не ошибся. Женщина оказалась уже известной ему женой Шмакова.

Ошибки быть не могло. Правда, теперь черные волосы казались не так черны; они были с проблесками ранней седины, а юбка слишком туго обтягивала бедра, что указывало на их полноту. Вообще, женщина на этот раз имела весьма затрапезный вид: стакан в руке усиливал это впечатление.

Почувствовав, что ее разглядывают, жена Шмакова посмотрела в сторону, затем оглянулась. Несколько мгновений она не узнавала Максима, затем ее брови изогнулись, а губы брезгливо дернулись.

— Добрый вечер, — улыбнулся женщине Степаненко. — Вы не против, если я присоединюсь к вам.

— Не возражаю, — ответила она, слегка подвинулась, хотя в этом не было никакой необходимости. Она указала глазами на соседний табурет и сделала какой-то жест бармену. Степаненко обошел женщину и уселся на табурет. Бармен поставил перед ними две рюмки и наполнил их коньяком.

— Это в качестве компенсации, — указала женщина глазами на рюмку, — за ваш не совсем удачный визит.

— Благодарю, — ответил Максим. — Сдается мне, в прошлый раз мы выступали в одинаковых ипостасях, и посему несем ответственность в одинаковой мере.

— Потому рюмки и две, — быстро нашлась с ответом женщина.

— Если бы и на этот раз вы отказали мне в компании, уверяю вас, я стал бы вас преследовать более настойчиво, — сказал Степаненко, согревая коньяк в ладони.

— Почему?

— Вы из той редкой породы женщин, от которых мужчины теряют не только головы.

— Вот как? — женщина кокетливо поправила прическу и облизала пересохшие губы.

— Думаю, нам пора узнать имена друг ^руга, я могу напомнить свое имя.

— Не надо. У меня, как жены… — женщина замялась, подыскивая нужный оборот речи, — жены работника определенного ведомства прекрасная память.

Степаненко отметил, что у женщины при произнесении последней фразы конвульсивно передернулись плечи.

— Вас зовут Максим, а меня Эльвира.

Говорили они громко, чтобы перекричать музыку, глушившую разговор.

— Думаю, что нам есть о чем поговорить, Эльвира, — сказал Степаненко. — Только здесь шумновато.

Женщина насторожилась.

— Послушайте, давайте поужинаем, — предложил Степаненко. — Вместе. Или вам нравится здесь?

Женщина отрицательно покачала головой. Они молча допили коньяк. Женщина сползла, в буквальном смысле этого слова, с табурета, и тут ее нога подвернулась. Если бы Степаненко вовремя не подхватил ее под руку, женщина неминуемо рухнула на пол. Несмотря на внешнее изящество и красоту, в ней было пудов шесть веса.

«Бывают такие, — отметил про себя Степаненко. — Тяжелая кость, называется…»

Он помог даме утвердиться на ногах. При этом Максим отметил, что кофточка у Эльвиры из какой-то искусственной ткани, на шее — несколько цепочек из золота, в ушах — дорогие сережки.

Она подала ему свою черную, в тон юбке, сумочку из натуральной кожи.

Степаненко признался себе, что женщина на этот раз не вызывала в нем того страстного желания, какое взыграло тогда, когда он застал ее одну в ее квартире. Особенно предавали женщину туфли, черные, но потертые, утратившие первозданный шик и давно нуждавшиеся в уходе.

— Проклятая обувь, — пробормотала Эльвира, ступая на тротуар. — Я чуть не упала.

Степаненко подвел ее к своей машине, открыл дверцу. Эльвира с удовольствием уселась на переднее сиденье. Степаненко сел за руль. Он чувствовал себя отлично. После дороги из Москвы у старикана он принял душ, переоделся, тщательно выбрился и по этой причине благоухал хорошим мужским одеколоном. Двадцать пять граммов коньяка «за галстуком» довершали картину.

Перед тем как тронуться, Степаненко сказал:

— В этом городе я рискую заблудиться. Поэтому будьте моим гидом.

— Лучше всего поедем в гостиницу. Там меньше всего городских. Таким образом мы устраним причину для беспокойства как вам, так и моему мужу.

— Логика у вас железная, — сказал Степаненко. — Честно говоря, я до таких тонкостей не додумался. Если приезжих в вашем городе много, мы в самом деле затеряемся среди них…

Степаненко посмотрел на профиль попутчицы и почувствовал: то волнение, которое он испытал когда-то в квартире Эльвиры, опять овладевает им. А ведь раньше он никогда не терял головы из-за женщин. Какими бы они не были. Вероятно, он просто не встречался еще с таким вот видом женщин, которые превращают мужчин во взбесившихся самцов. Он подумал, что ничто не мешает ему устроить сегодняшний вечер так, что он останется с этой подвыпившей и роскошной красавицей один на один. Представив, как он сожмет ее в своих объятиях, как покроет ее точеный профиль бесчисленными поцелуями, Степаненко почувствовал легкое головокружение.

— Надеюсь, — сказал он, — наши отношения сложатся более удачно, чем в прошлый раз.

— Сворачивайте, — приказала Эльвира. — В конце этой улочки платная стоянка. Здесь мы поставим вашу машину. А на счет отношений не беспокойтесь. Если бы на ваш день рождения пришел только один друг, и вы бы полезли на стену.

«Значит, все-таки я угадал на счет неудавше-гося праздника», — отметил про себя Степаненко, ловко припарковывая машину.

Когда мотор машины заглох, Степаненко быстро вышел, чтобы подать руку Эльвире. Он на несколько секунд задержал ее руку в своей, но она освободилась, давая понять, что ей, замужней женщине, подобные компрометирующие знаки внимания ни к чему. Это тоже был штришок к ее образу, характеру, пока не совсем ясному. Степаненко старался понять, что движет этой женщиной, каковы мотивы ее поступков, насколько она сможет оказаться ему полезной в том деле, которое привело его в Арсеньевск.

К гостинице, высоченному зданию из стекла и бетона, они вышли переулками. С центрального входа заходить не стали — Эльвира завела его во внутренний двор, откуда они без труда через служебный ход проникли на лестницу, по которой поднялись на этаж, где располагался ресторанный зал. На лестнице им повстречалась девушка в пышной наколке и пустым подносом в руках, которая поздоровалась с Эльвирой, назвав при этом ее Эльвирой Тенгизовной.

Узеньким коридорчиком они прошли в ресторанный буфет, из которого вошли в ресторанный зал. Степаненко отметил, что их появление осталось незамеченным — никто не обратил внимания на них. Эльвира провела Степаненко между уже занятых столиков к пустому столику возле стены у подиума. Он располагался рядом с сервировочным столиком, был закрыт от зала колонной и фикусом, словно нарочно поставленным для этой цели.

Официантка подошла к ним сразу же, как только они коснулись стульев. Степаненко протянул меню даме. Он обратил внимание, что официантка поздоровалась с его попутчицей весьма вежливо, даже официально. Затем произошло следующее. Степаненко как заправский кавалер предложил:

— Ну что закажем? Разумеется, начнем с шампанского?

— Да, — односложно ответила Эльвира и вместо того, чтобы указать в меню на те или иные блюда, стала шептаться с официанткой. Степаненко прекрасно знал, что воспитанная дама разговоры с обслуживающим персоналом оставляет за кавалером. Если же Эльвира сделала заказ сама, то, вероятно, этот момент у нее отработан до механического повторения. Не такова ли ее черта характера, психология, сила привычки? Вероятно, подобное она проделывала уже не один раз.

Раз это вошло в привычку, Степаненко не стал перечить и корчить из себя «настоящего мужчину», но решил быть начеку.

Принесли шампанское, различных салатов, блюдо с какой-то рыбой, белое вино. Когда официантка отошла, Эльвира подняла бокал.

— За успехи на вашем поприще!

Степаненко внимательно посмотрел на женщину, не притрагиваясь к бокалу:

— Скажите, Эльвира, я могу рассчитывать на вас?

— В каком смысле?

— В смысле полагаться на вас. Полагаться полностью, целиком. В некотором роде даже сотрудничать.

— Я против своего мужа не работаю… — сухо произнесла Эльвира.

— Нет-нет, — Степаненко протестующе вскинул руку. — Это никак не касается вашего мужа. Если вы знаете, недавно, с неделю назад, убили молодого, перспективного ученого. Фамилия его была Колешко. Он мой друг. Я здесь без ведома, даже против воли своего начальства. Поэтому я заинтересован в том, чтобы ваш муж не знал о моем присутствии в Арсеньевске.

Эльвира пригубила бокал, но не поставила его на стол, нахмурилась. Вид у нее был самый потерянный. Степаненко отметил про себя, что правильно угадал момент этой своеобразной вербовки, вхождение в доверие. Трудно поставить бокал, когда стол накрыт, а впереди целый вечер.

И все-таки женщина бокал поставила. Степаненко насторожился. Он ожидал резкой отповеди. Вряд ли легкий шантаж тем, что произошло между ними, мог гарантировать то, что Эльвира сыграет роль информатора.

— Мой муж никогда не посвящал меня в свои дела, никогда не рассказывал о чем-либо, — Эльвира сделала паузу, губы ее дрогнули. — Я ровным счетом ничего не знаю…

«А может, она мне не помощник?» — пронеслась мысль.

— Поймите, я сама жертва…

Лицо Эльвиры болезненно искривилось, стало некрасивым, как у больного ребенка. Она могла расплакаться в любой момент. Степаненко видел перед собой слабую, измученную неизвестно какими проблемами женщину.

— Я же не говорю, что речь идет о вашем муже, — стараясь быть как можно убедительным, проговорил он. — Мне нужен человек, который хоть немного ориентируется в этом городе, знает людей.

Эльвира недоверчиво взглянула на него. Он вздохнул, достал из внутреннего кармана пиджака листочек с двумя изображенными на них лицами. Степаненко попотел над этими изображениями, составляя их на компьютерном фотороботе вместе с Сидоренковым.

— Вот, взгляните, я должен их разыскать, и все! Больше ровным счетом ничего. Клянусь, хотя в данной ситуации клясться глупо.

Эльвира взглянула на изображения, равнодушно перевела взгляд на Максима.

— Точно все? — в ее голосе слышалась жалоба, словно ей предложили таскать мешки с цементом.

— Все! — ответил Степаненко. — Конечно, хорошо было бы показать эти рожи официанткам, вдруг кто-нибудь видел их…

— Я с удовольствием… — загорелась вдруг Эльвира. — Я помогу…

С этими словами она схватила бокал, подняла его над центром стола. Ее примеру последовал и Степаненко. Они чокнулись.

— Ну что же, я к вашим услугам, — сказала Эльвира. — Делу время, потехе час. Давайте-ка эти рожи сюда, я быстренько.

«Быстренько» затянулось более чем на полчаса. Однако Эльвира вернулась с торжествующим видом.

— Этот, — указала она на кавказца, — был в Арсеньевске с месяц назад. Некоторое время, всего пару дней, жил в гостинице, вечера просиживал в ресторане. Зовут Мирна. Зойка, посудомойка наша, с ним была. Он то ли грузин, то ли армянин… Сначала с Наташей, буфетчицей, крутил, да она его отшила.

— А этот? — Степаненко пальцем постучал по другой карточке, отмечая про себя, что, вероятнее всего, Эльвира или работает в этом ресторане, или когда-то работала.

— Этот ни на кого не похож. То есть таких много, русский парень, да?! — спросила Эльвира.

Степаненко кивнул и спрятал оба листка бумаги.

Некоторое время они молчали, поглядывая по сторонам. В бутылке шампанского пузырьки газа медленно отслаивались от стенок и поднималась вверх.

— Теперь ты думаешь, как от меня отделаться? — жалобно спросила Эльвира.

Степаненко взялся за бутылку.

— Если ты думаешь, — вдруг сказал он, сам того не желая, переходя на «ты», — что я побегу к вашей Зойке-посудомойке, то ты ошибаешься.

Эльвира подставила бокал.

— А мой муж такой, — вздохнула она. — Именно такой. Только дело, вечное дело, будь оно проклято… Вечные поиски… Впрочем, ваша профессия в том и состоит, что вам приходится вечно кого-то разыскивать… Ну что, потанцуем?

Дальше вечер покатился как по маслу. Постояльцы гостиницы наполнили ресторанный зал, возник равномерный, обычный для такого времени полупьяный шум.

Степаненко понял, что остальное время этого вечера будет потеряно: музыка глушила разговор.

Эльвира всякий раз, как только начинала звучать музыка, всем своим видом показывала, что она хочет танцевать. Деваться было некуда, и они без конца танцевали среди незнакомых людей.

Собственно, о конце вечера Степаненко не задумывался. Он чувствовал: его просьба, призыв к сотрудничеству все испортил. Эльвира выглядела холодной, равнодушной. Максим чувствовал себя ее двоюродным братом. Она даже тоскливо постреливала глазками по сторонам.

«Вот бл… профессия», — выругался про себя Степаненко, представив, что было бы, если бы он приехал сюда, в Арсеньевен, просто так, без этих чертовых клочков бумаги с бандитскими рожами на них.

Можно, конечно, поступить по-другому. Показать бандитские рожи как бы невзначай, а потом… Потом отдаться зову природы… Впрочем, это была бы другая серия, другой вариант развития событий… Возможно, возникла бы натянутость отношений, незаданные, проглоченные вопросы. А так — все ясно, прозрачно и в любой момент, изъяви дама нежелание быть с ним, можно уйти.

Степаненко давно отметил, что пользоваться успехом у женщин можно только в том случае, если не относиться к ним утилитарно, потребительски. Глупо тащить женщину в постель ради того, чтобы она рассказала какую-то мелкую деталь того или иного дела. Лучший способ — открытость, надежность, предсказуемость. Тем более не следует мельтешить, суетиться ради сомнительных сексуальных утех.

Впрочем, насчет сексуальных утех не все было потеряно. Шампанское было выпито, они заказали бутылку водки, но Степаненко старался не пить, ссылаясь на то, что он за рулем. Хотя за руль ему уже никак нельзя было садиться.

— Не бойся, — говорила Эльвира. — Тебя никто в Арсеньевске не тронет: ты со мной. Все менты города знают, кто я.

Графинчик с водкой, заказанный вслед за шампанским, к концу вечера опустел. Эта пустота довершала образ Эльвиры, делая его цельным, законченным. Дама, лишенная внимания, пробующая утопить одиночество в спиртном.

В очередной раз Степаненко пригласил Эльвиру танцевать. Если бы не те хлопоты, ради которых он прибыл сюда, Максим почувствовал бы себя совершенно раскрепощенным, как на отдыхе. Но расслабиться не получалось. Где-то одна была Ира, ее дети, оставшиеся без отца.

— Стоп, — вдруг тревожно прошептала Эльвира. — Здесь мой муж!

Степаненко, не подавая виду, что он озабочен, спросил:

— Нам надо уходить?

— Желательно.

— Где он?

— За крайним столиком с противоположной стороны, — быстро прошептала Эльвира.

Степаненко повернул даму под ритм танца в нужном направлении, посмотрел на крайний столик. Там сидело четверо мужчин. Среди них выделялся своей статью величавый старик с седеющей шевелюрой. Двое других были: один типичный еврей, если судить по внешности, другой — узколицый кавказец, скорее всего грузин.

Эльвира нервно затеребила рукав Максима:

— Уходим!

Но в планы майора ФСБ вовсе не входило бегство.

— Слушай, Эльвира, — сказал он, — между нами что-нибудь было?

— Нет, но…

— Вот и танцуй спокойно… Если бы мы переспали тогда, в прошлый раз, тогда другое дело. Но у меня чистая совесть… Надеюсь, и у тебя.

— Чистая совесть? Не у всех она чиста… — ядовито прошипела Эльвира.

— Ты лучше скажи, что это за люди сидят с твоим мужем?

— И тогда сразу уходим?

— Да, — был вынужден согласиться Степаненко.

Они сделали еще один круг.

— Седой старик — Богомолов, — прошептала Эльвира, — это какой-то ученый, из академгородка. Еще один, худой, — Сохадзе.

— Кто он?

— Он? Да сволочь одна…

— А толстенький, невысокого роста…

— Это Губерман. Бизнесмен… Все, я ухожу…

Перед тем как уйти, Степаненко решил совершить безопасный, но чрезвычайно нужный маневр. Он, используя естественное укрытые — фикусы, колонны и сервировочный столик сразу за колонной, прошелся рядом со столиком, за которым сидели интересовавшие его люди. Маневр дал неожиданный и поразительный результат. Степаненко услышал: кто-то из двоих — то ли узколицый грузин, то ли толстенький еврей, рассерженным, почти разъяренным голосом произнес:

— Вы обещали свести меня с Колешкой. Где Колешко? Где мои деньги? Теперь оказывается, Колешко мертв?! Один вопрос: где Колешко, где мои многие тысячи? И главное — где обещанная документация?

Если бы Степаненко задержался хоть на одно мгновение, чтобы дослушать до конца так заинтересовавший его разговор, на него сразу же обратили бы внимание. Поэтому, сцепив зубы, он прошел дальше, нисколько не заботясь, что в любую секунду Шмаков может узнать его и окликнуть.

Не окликнул. Скорее всего, не увидел. Занят другим. Интересно, чем же?! Ладно, занятный впоследствии может выйти разговорчик…

Он догнал в коридоре Эльвиру и перед тем, как уйти, Степаненко еще раз показал Эльвире фоторобот кавказца.

— Посмотри еще раз внимательно, — сказал он. — Этот, как ты его назвала, Сохадзе, не похож на этого типа?

Эльвира поводила пальцем по лицу кавказца и отрицательно покачала головой.

— Хотелось бы, чтобы ты, Эльвира, — сказал Степаненко, — по возможности свела меня с этими людьми.

Эльвира неопределенно покачала головой.

— Это сложно?

— С Богомоловым я не знакома, только… с Губерманом.

— А Сохадзе?

Глаза у Эльвиры вспыхнули.

— Это подлец. Не знаю, как таких земля носит. Слушай, мне надоело все… Ты похож на моего мужа… Когда он ухаживал за мной, он то и дело просил о мелких услугах. — В голосе женщины звучало явное неудовольствие. — Зачем ты подсовываешь мне эти бумажки? Уходим.

Степаненко уже не в первый раз пожалел, что так необдуманно сунул чертовы фотороботы женщине.

Они покинули ресторан тем же путем — через кухню. Прошли к стоянке. Стоянка была переполнена. Машина Степаненко оказалась в самом дальнем углу, закрытой от улицы. Они сели в машину. Эльвира выглядела уставшей.

Степаненко некоторое время посидел молча. Когда он сунул руку с ключом в замок зажигания, Эльвира неожиданно охватила его шею руками, губы жадно искали поцелуя. Он ответил. Это, казалось, продолжалось вечно. Однако он сидел в сиденье водителя в удобной позе, а она прижималась к нему таким образом, что ее ребра упирались в руль. Прервав поцелуй, она умостила голову на его грудь, ее рука скользнула под рубашку.

— Я всю жизнь мечтала забыться на груди мужчины, настоящего мужчины… — прошептала она.

— Может, поедем…

— Молчи, ничего не говори… — оборвала его она.

— Нет, я просто говорю, можно отъехать куда-нибудь… — его рука скользнула по ее спине, пальцы нащупали пластиковый язычок молнии.

— И что? В машине? — Эльвира отпрянула от него. — Богатый опыт? Дай мне сигарету.

Степаненко тоже закурил, закашлялся, чтобы скрыть неловкость, пробормотал:

— Насчет опыта ты в известной мере права.

— Так на этом сиденье ты уже кого-то трахал? Нет, Максим, я не из таких, — проговорила она.

Он снова попытался обнять ее.

— Не надо, — трезвея, прошептала она. — Я очень серьезно отношусь к подобным вещам. Считаю, что любовь одно из тех редких подарков судьбы, которые нельзя опошлять. Неужели ты хочешь, чтобы я, как самая последняя ресторанная шалава задрала ноги на сиденье и улеглась здесь, прямо в машине? А? Доверившись чуткости стояночных сторожей? Или, может, ты знаешь другие позы и мои ноги не будут видны? Чего же ты молчишь?

Впервые за весь этот сумбурный вечер Степаненко по-настоящему смутился. Впрочем, подумал он, ситуация с любовью фактически повторялась. Только проходила в более спокойной обстановке, на его территории. Он и раньше встречался с подобным типом женщин. Без боя они не сдаются…

Правда, Степаненко и не надеялся, что эту женщину можно будет завоевать просто так, походя. Он даже не строил на этот счет планов. Все должно идти своим чередом. Да — да, нет — нет. Однако упоминание о серьезных чувствах заставило сердце учащенно биться. Эльвира была симпатична ему. А вдруг он ошибается? Вдруг Эльвира подарок судьбы?

— Едем домой? — спросил он осторожно.

Эльвира отодвинулась, заправила блузку в юбку, застегнула молнию на юбке, и вздохнув, спросила:

— Ты хочешь остаться один?

Этой фразы Степаненко больше всего и боялся. Он понял, что Эльвире мужчина нужен, не как самец, а как человек, который был способен ее выслушать. От сознания того, что он может «застрять», Степаненко покоробило. Из опыта, и довольно основательного он знал, что подобные связи чрезвычайно опасны. Женщина, вбившая себе в голову «любовь», хуже всякого зарубежного шпиона. Самое опасное в такой связи — это когда не знаешь, как себя вести. Никто и ничто не подскажет, когда можно форсировать события, а когда следует идти на попятную. В первом случае можно прослыть жеребцом, в другом — евнухом. И в обоих случая можно нажить себе смертельного врага. Женщина всегда чувствует мужчину гораздо тоньше, она с ювелирной точностью определяет уровень его заинтересованности в продолжении знакомства.

В данной ситуации Степаненко решил не рисковать.

— А как ты хочешь?

— Отвези меня домой, — просто сказала Эльвира. — Скорее всего, муж будет ночевать дома. Это с ним иногда бывает…

— Ну что же, с удовольствием, — проговорил Степаненко и мысленно обругал себя ослом.

— Вот, я же говорю, — произнесла Эльвира. И опять, по ее голосу нельзя было понять: обиделась ли она, осталась ли равнодушной, или был еще какой-то иной вариант.

Степаненко дал полный газ, Эльвира вросла в сиденье. Примерно за квартал перед своим домом она попросила остановить машину. Он притормозил. Эльвира порывисто поцеловала его в щеку и, прежде чем он успел прижать ее к своим губам, покинула машину. Захлопнув дверцу, она наклонилась (стекло было приспущено, когда она курила) и шепнула:

— Позвони завтра. Сегодня я не могу быть ни с кем. Может быть, завтра…

Эти последние слова, как и поцелуй, были многообещающими. Видимо, незапланированная встреча с мужем выбила ее из колеи и она не рискнула предаться плотским утехам.

На следующий день, едва дождавшись девяти утра, Степаненко, не рискнув позвонить Эльвире с квартиры своего квартирного хозяина, вышел на улицу и нашел ближайший телефон-автомат.

Эльвира деловито сообщила ему адрес, по которому проживала Зойка, ресторанная посудомойка, которая могла что-либо знать об опознанном ею же бандите.

Степаненко воспользовался случаем напомнить Эльвире о возможной встрече. Эльвира сухо ответила:

— Сегодня я занята.

Степаненко повесил трубку и облегченно вздохнул.

«Занята, так занята», — подумал он. Эта фраза развязывала ему руки. По крайней мере некоторое время он будет свободен. Не мешкая, он устроился в машину.

День выдался очень жарким. Уже с утра солнце сильно припекало, а ближе к полудню жгло немилосердно.

Около часа дня автомобиль майора ФСБ остановился возле дома, где проживала посудомой-щица. Дверь ему открыл мальчик лет семи-восьми. Он заявил, что мамы нет дома и что она в магазине.

«Ага, мать-одиночка», — подумал Степаненко. Он спустился вниз и стал ожидать. Вот прошла молодка лет двадцати пяти с упругими, круглыми, как яблоко, икрами.

Он пошел за ней. Дверь нужной квартиры перед самым носом захлопнулась.

«Невежливо», — подумал Максим и нажал на кнопку звонка. Дверь тут же открылась. Свет тусклой лампочки в прихожей не давал возможности рассмотреть лицо хозяйки.

— Могу ли я с вами поговорить?

Женщина настороженно рассматривала его.

— Я от Эльвиры… Вчера вам показывали фотографии.

Женщина наморщила лоб.

— Ах да, администратор ресторана, Эльвира Тенгизовна, показывала… Проходите, чего же вы стали?!

Женщина провела его в зал двухкомнатной квартиры. По обстановке можно было предположить, что квартира знала лучшие времена.

— Так вы из органов?

— Да, — сказал Степаненко.

Хозяйка попросила разрешения взглянуть на документ, удостоверяющий его личность.

«Научились, знают права», — подумал Степаненко, достал и протянул удостоверение, раскрыв его перед самым лицом. Он по опыту знал, что подобный способ предъявления документов ошарашивает людей, они успевают прочесть верхнюю строчку, а фамилию не успевают зафиксировать взглядом. Впрочем, с Зойкой это не играло никакой роли.

Степаненко рассмотрел ее. Нельзя было сказать, что была она привлекательна — ее портило небольшое пучеглазие, впрочем, это было дело вкуса. Накинутый впопыхах халатик не был застегнут на все пуговицы. Степаненко видел в прорехе свежее молодое тело. Неизведанная плоть слегка вскружила голову Максиму, оставшемуся ни с чем после вчерашних разборок с Эльвирой.

— Так я насчет Ашота, — проговорил он.

— А что случилось? — взгляд Зойки опять стал испуганным. Рукой она прикрыла прореху на халатике, другой застегнула пуговицы.

— Да ничего особенного. Вы не бойтесь…

— Он всегда маленько под мухой был. Он и трезвый, не совсем… А как выпьет, так дурак дураком… Что же вы стоите, садитесь.

Степаненко уселся.

— Может, вы есть хотите? — вдруг выпалила Зойка.

— Не откажусь, — сам не зная почему, быстро согласился Максим. Сложная натура Эльвиры так утомила его, что ему хотелось пообщаться с этим безыскусным, простым и наивным существом.

— Вы посидите тут, а я на стол накрою.

Когда она появилась вновь, то была одета получше, на губах блестел след от помады.

— Вот мужики пошли… Придут, извините, переспят, а потом… Потом милиция их ищет… — говорила хозяйка квартиры. — Помогите мне раздвинуть стол.

— Не стоит, — попытался отказаться Степаненко, но Зойка настояла на своем.

— У меня гости редко бывают, — пояснила она. — Мне самой хочется по-человечески посидеть.

— Но я ненадолго.

— У меня есть что рассказать об этом Ашоте, — стала уверять его хозяйка. Когда они раздвигали стол-книгу, их руки нечаянно соприкоснулись.

Степаненко взял женщину за руку, посмотрел в глаза. Она не отвела глаз, не отвернулась. Смотрела просто, по-доброму, не напрягаясь и не настораживаясь.

— Вы не подумайте, — сказала она, — я женщина честная… Жизнь и так нелегкая, а тут еще всякие… Надо же один одному помогать, правда?!

— Правда, — согласился Степаненко, выпустив руку. Он наблюдал, как на столе появляется вполне приличная еда.

Степаненко заметил, что он явно ей по нутру. Решил не форсировать развитие событий в этом направлении, но и не ретироваться. От болтушки многое можно узнать. Даже больше, чем от платного информатора.

В завершении сервировки на столе появилась бутылка водки.

— Мне нельзя, — сказал Степаненко. — Я на службе… И за рулем.

— Ах да, вы на службе, — играя глазами, проговорила Зойка. — Но одну капельку можно, правда?!

«Хорошая женщина», — подумал Степаненко. Ему почему-то не хотелось уходить из квартиры, где на окнах были чистые, свежестиран-ные занавески, а в блюдечках стояла цветущая герань.

Зойка вышла в прихожую, позвала сына, они о чем-то пошептались и мальчик ушел на улицу. Хозяйка квартиры некоторое время пробыла в комнате одна. Оттуда доносился какой-то шорох, шум задвигаемых штор, шипения спрея. Появилась Зойка уже переодетой… в халат. Только не в прежний, а в цветастый, из тяжелой махровой ткани. Глаза ее тускло горели.

— Может, вы мне лампочки в спальне поменяете? — в руках женщина держала две лампочки в картонных упаковках. — Перегорели в люстре, а заменить некому.

Степаненко все понял. Им, как обыкновенным здоровым мужиком, овладело неотвратное желание. Не подчинился этому зову природы он не мог. Не скажешь ведь: «Нельзя, я на службе!»

Что потом из этого будет, Степаненко не задумывался. В конце концов, сегодня суббота. Выходной. Взаимоотношения директора ресторана Эльвиры Тенгизовны и посудомойщицы Зойки его меньше всего беспокоили. Обе в равной степени были женщинами, а он был холостяк.

Они прошли в ту комнату, в которой требовалось заменить лампочки.

— Только не приставайте, я этого не люблю, — проговорила она, но он уже обнял ее и не выпускал из объятий до тех пор, пока в дверь не позвонили..

— Это сын, — прошептала Зойка, вскакивая и облачаясь в махровый халат. — Рас-шторьте окна.

Когда Степаненко уходил, женщина неожиданно сказала:

— А я думала, вы не такой…

— Что значит, не такой?

— Ну, у нас разные слухи ходят. О комитетчиках, о муже Эльвиры Тенгизовны, например.

— Что мы людоеды? — пошутил Степаненко.

— Нет, но… Он ведь с женой не живет.

— Ну и что? — Степаненко навострил уши.

— Тут у нас, — Зоя сделала заговорщицкое лицо и перешла на шепот, — втихомолку поговаривают об ужасной судьбе двух девчонок, которых он взял из детского дома.

— Из детского дома?

— Да, чтобы удочерить. Одной было лет двенадцать, старшей — четырнадцать. Младшая и теперь живет на даче. За ней служанка, говорят, следит.

— А старшая где?

— Убежала. На вокзале шлялась как проститутка. Ее обратно вернули в детдом… Говорят, лечили…

— Ну ты же понимаешь, что это все сплетни, — проговорил, поморщившись, Степаненко.

Женщина неожиданно протянула ему бумажку. Степаненко взглянул, увидел номер телефона и надпись: Борис Исаакович.

— Кто такой Борис Исаакович?

— Это начальник Ашота, которого он охранял. Эту бумажку он мне передал через Эльвиру Тенгизовну. Давно это было…

— Так она знакома с ним? Я имею в виду Ашота.

Женщина неопределенно пожала плечами и почему-то слегка покраснела.

— Ты звонила Ашоту по этому телефону?

— Всего один… Нет, два раза, — девушка покраснела, на этот раз сильно.

— А этот Борис Исаакович, кто он?

Зойка пожала плечами.

— Чем он занимается?

— Помню, что бизнес какой-то.

— Торгаш?

Зойка опять смущенно пожала плечами.

Сев в машину, Степаненко задумался. Насколько можно верить сплетне о педофилии Шмакова? Вероятно, доля истины в этом есть. Только этим можно объяснить поведение удочеренной девочки, которую он видел у Шмакова в его загородном доме. Да и Эльвира ведет образ жизни, вполне объяснимый эротической странностью мужа.

Эротическая странность? Пожалуй, это самое мягкое определение. Не Шмаков ли надоумил бандитов попытаться похитить у Колешки девочек?!

Впрочем, это все потом. Сейчас главное — найти Бориса Исааковича. Есть ли в Арсеньевске соответствующие информационные службы, способные определить и выдать адрес, по которому находится телефон с данным номером?

По идее, если такая служба есть, она должна работать и в субботу.

Черт побери, вообще кто такой Борис Исаакович?

Через несколько минут Степаненко подкатил к новомодному, на европейский манер сколоченному супермаркету, купил коробку конфет и отправился на местную телефонную станцию.

Перед тем как войти в двухэтажное здание с узкими, словно бойницы, окнами, Степаненко извлек из бардачка коробку с макияжем, вынул оттуда русые усы, тщательно приклеил их под нос. Всмотрелся в зеркальце заднего вида. Вроде бы натурально.

На телефонной станции он поймал на лестнице какую-то девицу, показал номер телефона и попросил дать адрес.

— Что вы? — девушка взметнула брови так высоко, что казалось, они улетели под волосы. — Мы никому не даем подобных справок.

Степаненко переложил коробку с конфетами из одной подмышки под другую.

— Девушка, — прошептал он, улыбаясь и стараясь казаться обольстительным. — Все останется между нами.

Степаненко укорял себя, что не успел сочинить какую-нибудь небылицу, вроде розыска убежавшей невесты.

— Не положено, — проговорила девушка, упрямо не глядя на коробку конфет.

— Где ваше начальство? — холодно спросил Степаненко. Ему никак не хотелось предъявлять удостоверение сотрудника ФСБ.

— В субботу никого нет, — ответила собеседница, отдуваясь от жары. Вдруг она, оглянувшись, хотя никого в коридоре не было, спросила:

— А это законно?!

— Незаконно, но последствий не будет, — улыбнулся Степаненко и протянул коробку конфет.

Девушка взяла конфеты и скрылась за дверью кабинета, на котором висела табличка «Бухгалтерия». Вскоре девушка вышла из кабинета, закрыла дверь на ключ и прошла туда, где работали непосредственно телефонистки. Девицы хихикали, поглядывая на Максима через приоткрытую дверь. Он слышал их слова:

— Не мужчина, а маленький танк.

— Такая жарища, а он в костюме, при галстуке… Усы торчат, как у таракана.

«Черт бы вас побрал! — в мыслях выругался Степаненко, отвернувшись и поправляя усы. — Запомнят же. Стоит любой из них проболтаться, и я засвечусь.

Наконец заветный адрес оказался у него на руках.

«Улица Тимирязева, тридцать два, — прочитал он. — Ага, теперь найти эту Тимирязева».

Проехал по улицам города. Для того чтобы спросить дорогу, он останавливал машину и отходил от нее. Эта мера предосторожности не казалась ему лишней.

Когда нужная улица была найдена, он решил поставить «Ауди» в начале улицы, а к дому номер тридцать два пройти пешком.

Впрочем, все это были глупости — в субботу по раздобытому адресу могло никого и не быть.

Он двигался по улице Тимирязева и по-новому видел многое из того, мимо чего раньше проходил совершенно безучастно. Он видел провинциальный, захолустный городишко с деревьями, выросшими из чугунных решеток… Худые, изможденные лица встречающихся людей, грустные глаза ребятишек, провожавших его из-за высоких заборов, за которым росли тенистые сады. Перед некоторыми домами до тротуара зеленели крохотные грядки. И что особенно бросалось в глаза — бесчисленное множество разных объявлений и рекламой, расклеенных на столбах, на блоках стен, на заборах, на специальных витринках. На концах каждого объявления висела бахрома телефонов. Особенно раздражала Степаненко реклама, в которой сулили что-либо бесплатное: бесплатный выигрыш, бесплатная пачка сигарет, бесплатная бутылка пива. Дух торгашества заполонил страну… К чему все это приведет? Вот и Колешко, очнувшись из летаргического сна своих научных изысканий, решил что-то продать. И, скорее всего, попал на бандитов.

Почему же не видел ты, Максим, всего этого раньше, а если видел, то почему равнодушно проходил мимо? И вот, теперь твой друг мертв, а ты идешь, наклеив фальшивые усы, чтобы найти и покарать тех негодяев, похозяйничавших на Горбахе.

А вот и дом под номером тридцать два. Он был трехэтажной развалюхой, правда, недалеко от центра. Стоял он в окружении бревенчатых одноэтажных домов, столь характерных для забытых Богом русских провинциальных городов. Несмотря на то что верхние два этажа были с трещинами и осыпавшейся штукатуркой, фасад по цокольному этажу был облицован импортной керамической плиткой, а на первом этаже был сделан ремонт — окна были настежь — сохла краска.

Степаненко прошелся вдоль фасада. Через окна в цокольном этаже, забранных роллетами, увидел: в комнатах за вполне приличными офисными столами сидят какие-то люди, светятся экраны компьютеров. Однако никакого намека на парадную дверь и вывеску, свидетельствовавшую о наличии здесь какой-либо фирмы со стороны улицы не было.

За углом обнаружился вход в полуподвальное помещение. На торцевой стене здания блестела стеклом вывеска, на которой красовалась надпись «Технобизнес». На окнах — все те же рол-леты. Дверь — обыкновенная, деревянная, приоткрытая, вероятно, по причине жары.

Степаненко, не найдя кнопки звонка, постучал в дверь. Никакой реакции. Тогда он толкнул дверь пошире, прошел внутрь и сразу очутился в кабинете, тесно заставленном конторской мебелью. Никакой приемной, в которой могла быть секретарша. Вместо приемной был крошечный, метр на метр предбанничек, вход из которого в собственно кабинет был перекрыт дверью-решеткой. Впрочем, тоже незапертой.

За столом, спиной к окну, закрытому вполовину прикрытыми роллетами, перед разложенными бумагами, склонившись над ними, сидел толстенький, плечистый человек с крупным носом, выдававшим в человеке представителя одного из древнейших человеческих родов. Человек был густоволос, но шевелюра давно нуждалась в уходе парикмахера. Одет был в белую, очень свежую тенниску.

Степаненко оттолкнул от себя решетку и кашлянул, выдавая свое присутствие. Но человек был так погружен в свои размышления над раскрытым органайзером, что не обращал на Степаненко никакого внимания.

«Губерман! Точно он. Губерман Борис Исаакович!» — подумал майор ФСБ. Несомненно перед ним был тот самый человек, которого Максим видел в ресторане в обществе Шмакова и компании.

Степаненко окинул взглядом помещение. Вероятно, фирма находилась наверху, на первом этаже, но по причине ремонта перебралась сюда. В пользу этого свидетельствовало то, что в потолке комнаты был люк, который в этот момент был открыт, то есть поднят вверх. И открыт он был для лучшей вентиляции. Судя по всему, можно было предположить, что фирме «Технобизнес» принадлежали цокольный и первый этажи.

Глядя на многочисленные папки, скоросшиватели, принтеры, калькуляторы, рулоны бумаги, факс в углу, работавший компьютер, на экране которого кружился флажок «Майкрософта», Степаненко предположил, что фирма процветает. И все же настораживало отсутствие традиционной секретарши. Впрочем, ее могли отпустить по причине субботы, ремонта и вообще, летнего времени.

— Могу ли я видеть руководителя данного заведения? — произнес Степаненко, шагая из предбанника в этот импровизированный кабинет.

Хозяин кабинета быстро взглянул на Степаненко поверх очков. Умный это был взгляд, даже не проницательный, а просто умный.

— Чем могу служить? — произнес Борис Исаакович, а что это был именно он, Степаненко не сомневался. Губерман задал вопрос, одновременно придав лицу вопросительное, участливое и вместе с тем благодушное выражение.

Ну и жарища в конторе была. Не помогал и жужжащий старенький настольный вентилятор, и открытые настежь двери и окна.

Степаненко молча достал из кармана листики с фотороботами бандитов и положил их перед хозяином кабинета. Теперь он уже не сомневался, что видел этого человека со столь выдающимся в прямом и переносном смысле носом вчера в ресторане. Именно этот тип тонким и пронзительным голосом упомянул фамилию Ко-лешко.

Носатый тип едва взглянув на листочки бумаги, вскочил, благодушие исчезло с его лица. Он схватил и захлопнул свой органайзер, потом попытался засунуть его в переполненный ящик стола, затем сел, хлопнул органайзером по столу и тоненько захихикал.

Степаненко следил за поведением хозяина кабинете, не теряя самообладания.

Вот руководитель «Технобизнеса» достал из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, платок, протер очки.

— Вот-вот, укатали сивку крутые горки, — проговорил он, давясь смехом. — Как я понимаю, вы из органов? — наконец стал он объяснять свое поведение.

Степаненко кивнул. Хозяин поднялся с кресла, с почтением протянул руку и представился:

— Губерман.

— Андреев Василий Семенович, — назвался Степаненко первой пришедшей на ум фамилией. Он понял, что требовать удостоверение Губерман не станет.

Все еще не переставая хихикать и посмеиваться, Губерман разгладил листочки, пробормотал:

— Я же говорил им, сколько раз, эхе-хе! Вот, уже и органы заинтересовались… Что они натворили?

— Ничего особенного…

Губерман опять взглянул на Степаненко поверх очков, сказал утвердительно:

— Я здесь ни при чем. Мало того, я сам мясо! Понимаете?! Их мясо! Я с самого пер-рвого р-раза говорил им, что это дело слишком дурно пахнет.

Когда хозяин кабинета волновался, картавость его была слишком очевидной.

— Выгодные дела редко благоухают, — сказал Степаненко. — Значит, вы и есть господин Борис Исаакович Губерман?

— Да, я… — насторожился Губерман.

— Так это ваши люди?

— Эти мордовороты? Какие они мои?! — протестующе поднял руки Губерман. — Я их знал два месяца… Скажу по секрету, — хозяин кабинета прислонился к стене, взглянул на окно, находящееся на уровне тротуара. — Это так называемая крыша… Понимаете? Какие же они мои? Мне не нужна охрана. У меня под ихней охраной дела не пошли. Никакой прибыли… Вы же видите, — Губерман обвел рукой помещение, — разве уважающий себя бизнесмен станет ютиться в такой дыре? Мне не по карману такие охранники.

— Все-таки, чьи они? Откуда взялись?

— С улицы пришли, понимаете?! — Губерман беспомощно развел руками. — Наехали… Давай, мол, отстегивай… Что я мог сделать, одинокий еврей в этом ужасном городе?

Степаненко понял, что излишняя настойчивость в данный момент ни к чему. В любом случае уже хорошо, что ему не пришлось представляться хозяину кабинета. Не следовало сразу раскрывать свои карты. Впрочем, можно попробовать чуть-чуть нажать, пока хозяин кабинета окончательно, словно ежик, не свернулся в клубок и не наставил иглы.

Степаненко достал свою красную книжицу, потом, словно передумав, спрятал ее и произнес:

— В любом случае в милиции вам, господин Губерман, придется писать объяснительную, откуда вам известны эти типы, как долго они у вас работали, сколько вы им платили и массу других мелочей. Дело серьезное. Оба обвиняются в убийстве. Может быть, слышали, в Горбахе?

— Я веду честную торговлю, — сказал Губерман холодно. — Мне делают заказ, я его выполняю. Меня целый месяц трясла проверка и ничего не нашла… Ничем не могу помочь.

Ежик сворачивался.

— Ну что же, до скорой встречи, — в тон Губерману, казенным голосом, проговорил Степаненко и упруго шагнул на выход, делая вид, что он рад, что визит закончился так быстро.

— Подождите, я думаю у нас найдется о чем поговорить, — остановил уходившего хозяин кабинета. Лицо его выражало страдание. — Присаживайтесь.

Степаненко уселся. Солнце падало ему на грудь, но ноги и лицо оставались в тени.

— Все это… — Губерман помолчал, словно решая, следует ли ему говорить то, чего не следовало. — Все это проделки Сохадзе.

«Ага, это тот тип с узким лицом», — догадался Степаненко.

Губерман с многозначительным видом вытащил из ящика стола зеленую коробку и раскрыл перед Степаненко. Внутри оказались отличные гаванские сигары. Степаненко когда-то пробовал курить сигары, но ни знатоком, ни ценителем этого кубинского зелья он не был. Его замешательство Губерман расценил по-своему:

— Ах да, ваша служба и опасна и трудна. Среди вашего брата курильщиков не много. Впрочем, я тоже не спец…

Тем не менее Губерман взял одну из сигар, повертел ее в толстых пальцах. Пальцы и сигара были одинаковой толщины.

Степаненко прекрасно знал, что совместное курение или же распитие спиртного всегда располагает к особой доверительности, поэтому протянул руку:

— Позвольте?!

— Пожалуйста, пожалуйста… — Губерман поспешил раскрыть уже захлопнутую коробку. — А насчет этих типов скажу одно, но только между нами: это все Сохадзе. Он нанимает людей, которые умеют разговаривать только кулаками. С той проклятой минуты, когда я согласился помочь ему, у меня сплошные неприятности, которые, похоже, никогда не кончатся.

Подражая любителям сигар, Степаненко повертел сигару в пальцах, понюхал, откусил кончик, нагнулся над столом. Губерман открыл другой ящик стола, стал рыться в нем.

— Вот она, — сказал он. В его руках появилась изящная позолоченная зажигалка. — От секретарши осталась…

Дым от сигары, густой, вязкий и необычно синий, был ароматен. Он вился тоненькой струйкой вверх и исчезал в проеме люка, в самом деле распахнутого по причине изнуряющей жары.

— Вот что я хотел у вас спросить, — невнятно, еле разборчиво проговорил Губерман. — Сколько вас устроит?

— Сколько меня устроит? — механически повторил Степаненко. Несколько секунд он и в самом деле соображал, сколько же ему нужно денег. Пожалуй, миллиона с него будет довольно. Даже меньше, тысяч триста-четыреста. Главное — устроить жизнь Иры, ее детей. Но таких денег этот прощелыга в очках не даст. Бросит обглоданную кость — максимум штуки три или четыре. Потом бойся всю оставшуюся жизнь…

Он отрицательно покачал головой.

— Если вы меня арестуете, сорвется крупнейший контракт! — просвистел Губерман. — А вы вмешаетесь, вы это можете… По нашей общей нищете мы даже не способны понять, как это серьезно. Я имею в виду открытие Богомолова и Колешки… Там, на Западе, — Губерман ткнул почему-то на север, — все по-другому. Как это объяснить моим компаньонам?!

Степаненко удивлялся все больше. Оказывается, все так просто. Колешко и в самом деле открыл что-то стоящее.

— Да что тут объяснять! — развел руками Борис Исаакович, достал из кармана обширный свежайший носовой платок и стал утирать вспотевшее лицо. — Это называется правовой бес-пре-дел!

— Правовой беспредел? — удивился Степаненко.

— Да, да! Вы же не по собственной инициативе пришли. Я знаю, я уверен. Вас прислали!

Вверху, над их головами послышались шаги. Кто-то ходил по первому этажу. Губерман даже взглянул в открытый люк, чтобы увидеть того, кто там ходил.

Странные это были шаги. Так ходит вор ночью в пустой квартире.

— Я вижу одно. Вас уже купили! Да! Да! — разгоряченно прошептал Губерман. — Я вас обвиняю! Вас, офицера советской, то есть, пардон, российской правоохранительной службы, купили те, кто не хочет стать нищим.

— Как это понять? — Степаненко и в самом деле не понимал обвинений, выдвигаемых в полемическом пылу Губерманом.

— Если ты владеешь акциями современного электронного предприятия, и эти акции стоят на добрый десяток миллионов баксов, а ты заказал на миллиона три-четыре яхту, и вдруг акции превращаются в пустые бумажки, и ты не можешь продолжать строить свою яхту и за долги у тебя с молотка продают дом, то лучше подстраховаться, заплатить совсем небольшие деньги и сделать так, чтобы никакой русский гений не изобрел процессор, быстродействие которого на порядок выше самых лучших, самых последних американских разработок, — Губерман почти злобно постучал ладонью по монитору работавшего компьютера.

Степаненко впитывал каждое слово Губермана, словно губка воду.

— Поймите, не патриотизм приводит этих людей сюда, а самый обычный собственный шкурный интерес. И это так просто понять… И Союз они развалили не потому, что завидовали нам… Нет. Наш советский, все нараставший хаос угрожал их пусть себе и мещанскому, комфортабельному благополучию. Вот в чем вопрос. Нет, надо быть умным, надо учиться… А за комфорт в настоящем, и обеспечение такого же комфорта в будущем американец готов напечатать и выложить любую сумму баксов.

— То-то и оно, что напечатать! — сокрушился Степаненко.

— Вот именно, напечатать, — сказал Губерман. — МВФ откуда деньги берет? Из кармана американского налогоплательщика, да? Это мировая эмиссия! Ладно, давайте о наших баранах. Вас устроит, скажем, миллион?

— Миллион? — поразился Степаненко.

— Да, миллион. В американской валюте, — Губерман смотрел серьезно.

«Миллион меня точно устроит, — подумал Степаненко. — Вернее, Иру и ее детей. Только Борис Исаакович, похоже, считает меня соловьем, которого можно кормить баснями».

Он чуть склонил голову, повернув к стене и вдруг увидел в окне, как на тротуаре появились две пары чьих-то ног. Впрочем, прохожие то и дело проходили мимо, и в этом мелькании ног ничего удивительного не было. Но ноги, одна пара в грязных кроссовках, другая в каких-то кожаных штиблетах с кисточками, остановились. Окно было расположено по отношению к тротуару таким образом, что ноги можно было видеть до колен, то есть можно было определить, в каких брюках были прохожие. Оба остановившихся напротив окна прохожих были одеты в камуфляжные армейские брюки.

Несколько секунд Степаненко, слушая монотонный голос Губермана, пуская густой сигарный дым, наблюдал за этими ногами.

— Поймите, иностранцы «положили» глаз на будущее России. Они заплатят любые деньги, чтобы суперсовременный процессор — «Эльбрус», быстродействие которого на несколько порядков выше зарубежных аналогов, либо остался что называется под сукном, или же оказался там, у них, в Силиконовой долине…

Степаненко не сводил глаз с показавшихся ему подозрительных ног. Он не совсем понимал, что сейчас ему говорит Губерман.

— Уже сейчас акции фирм, представители которых контактировали с разработчиками «Эльбруса», довольно ощутимо пошли вверх. Идет натуральная перекачка средств в эти фирмы, обещающие многомиллиардные прибыли. Я согласен, что кое-что в моем бизнесе незаконно. Но кто сейчас может достойным образом продавать то, что по праву принадлежит России. Я лавирую в сложнейшем переплетении интересов — МВД, ФСБ… И все подконтрольно Президенту. Я не говорю о вас. Но ваши коллеги готовы лишь выслужиться, неважно, что открытие не состоится.

Каждый тянет одеяло на себя. Одни ученые уезжают… другие зажали свои открытия до лучших времен. А тут еще бандиты, эта так называемая братва вмешивается… Нет, один честный майор ФСБ, Максим Степаненко, сам по себе ничего не сделает.

— Откуда вы знаете мою настоящую фамилию?! — воскликнул Максим, не сводя глаз с ног, которые по-прежнему топтались перед окном. И вдруг ему в голову тюкнуло, что это сочетание кроссовок, штиблет и камуфляжа не просто подозрительно, но и смертельно опасно.

Не успел он справиться при помощи анализа с этим «тюком» в голову, как человек, обладатель кроссовок, опустился на одно колено. Степаненко не увидел лица человека, только его руки. И в этих руках он увидел нечто более существенное, чем лицо, — он увидел укороченный автомат Калашникова с длинным черным цилиндром глушителя.

В следующее мгновение Степаненко отпрянул в сторону, вырывая на лету из подплечной кобуры свое собственное оружие, и сразу же вслед за этим автоматная очередь прошила стекла окна, роллеты и наполнила помещение сизоватым пороховым дымом. Пули с глухим долбающим звуком ушли в противоположную от окна стенку.

Стрелявший не видел Губермана: тот сидел у самого окна, прислонившись спиной к стене. Стрелявшему была видна, и то с трудом, его шевелюра над краем подоконника. Но стрелок целился в Максима, тоже коренастого, и тоже в белой тенниске.

Стеклянные брызги накрыли хозяина кабинета. Он охватил голову руками и сполз под стол. Следующая очередь с характерным сталистым звоном вконец размолола роллеты и изрешетила противоположную стену. Степаненко давно лежал на полу. Он прополз в маленькую прихожую. Он не сомневался, что убийцы наверняка пройдут в кабинет, чтобы убедиться в результатах своей работы. Ведь это так просто — обойти угол здания, толкнуть дверь и заглянуть внутрь. На это им потребуется не более десятка секунд. Тягаться со своим пистолетом против автомата Степаненко не намеревался. Он взглянул вверх, на потолок, где был открыт люк. Он мог вспрыгнуть на стол, подтянуться на руках и оказаться на первом этаже здания. На это уйдет две-три секунды. На первом этаже окна распахнуты — можно уйти через любое.

Но ведь не за ним же охотились убийцы?! Им нужен был Губерман! А он был еще жив! Охотники перепутали его, майора ФСБ Максима Степаненко, с Губерманом. Теперь они постараются убрать обоих. Степаненко — ненужный свидетель.

Губерман успел столько рассказать! А сколько еще знает?! Его нужно было во что бы то ни стало спасти! Действовать нужно молниеносно!

Степаненко метнулся к столу, нагнулся, взял Губермана за шиворот и рванул вверх, пистолетом указывая путь вверх, в люк.

— Быстро! Вверх.

Губерман успел немного прийти в себя, засуетился, схватил органайзер, стал срывать пиджак со спинки кресла.

Уже скрипнула первая, наружная дверь, затем кто-то ударом ноги распахнул ее. Степаненко не раздумывая три раза подряд выстрелил в предбанничек. Послышалось матерное ругательство. Степаненко еще выстрелил несколько раз подряд, подталкивая Губермана пистолетом, чтобы тот взбирался на стол. Но тот все еще возился со своим пиджаком. Не теряя ни секунды, Степаненко прыгнул на стол, на ходу оттолкнулся прыжковой ногой, вцепился в край люка, быстро поджался на руках и взметнул тело наверх. Через секунду он был уже на свежекрашеном полу первого этажа.

Вслед за ним наверх вылетела папка под крокодиловую кожу с молнией из желтого металла. Черт побери! Знакомая вещь! Да ведь это папка Колешко.

Степаненко свесился в люк и протянул руку уже стоявшему на столе Губерману. Тот, к его удивлению, протянул вначале пиджак. Степаненко схватил пиджак и в сердцах швырнул его обратно, вцепился в руки Губермана и стал тащить его наверх. В любую секунду убийцы могли открыть огонь из предбанничка или же просто швырнуть в помещение гранату через разбитое выстрелами окно.

Но Губерман, по-звериному осклабившись, вырвался из рук Максима, нагнулся, схватил пиджак, что-то вытащил из внутреннего кармана и только тогда протянул руки вверх. Степаненко немного позже понял, почему бизнесмен возился с пиджаком. Он достал из него небольшую, толстенькую замызганную от частого и длительного уже употребления записную книжечку, которую и держал в руках, когда Степаненко стал тащить его вверх.

Ну до чего же грузен был Губерман! Будь он полегче, Степаненко запросто выхватил бы его из люка. Но пока он тянул его, раздалась шипящая, словно плюющаяся автоматная очередь. Ноги, таз, даже живот Губермана, все еще остающиеся в полуподвальном помещении, были прошиты пулями.

Степаненко почувствовал: по телу Бориса Исааковича пробежала ужасная конвульсия. Он стал почему-то в три раза тяжелее, но Степаненко все же втянул несчастного бизнесмена наверх. Тот судорожно вцепился в него, широко раскрыв рот от боли и удивления.

Степаненко быстро оценил ситуацию. Ясное дело, они станут добивать Губермана, чтобы быть уверенными в его смерти. Кроме того, им не нужен свидетель, то есть он, Степаненко. В любой момент кто-либо из бандитов мог показаться или в окне, или войти на первый этаж через известную им дверь. Ведь это они совсем недавно ходили по первому этажу!

Надо уходить, уходить через окна, выходящие в заросший внутренний двор: высокая крапива и лебеда заглядывали внутрь оконных проемов.

Степаненко, не выпуская пистолет, ухватил Губермана под обе руки и потащил его к окну. Но дотащить не успел. В окне, расположенном с торца здания, как раз над входом в полуподвальное помещение, мелькнула тень, и в следующее мгновение раздался уже знакомый сталистый, харкающий звук.

Губерман дернулся в его руках, прошитый еще одной очередью, а Степаненко, бухнув наугад из пистолета в сторону окна, инстинктивно залег за обмякшее тело бизнесмена, прикрываясь им как своего рода защитным барьером.

Это было нехорошее движение, эгоистическое — прятаться за другим, но в тот момент Степаненко не был способен ни размышлять, ни давать моральные оценки собственным поступкам.

Жуткий, мертвящий страх овладел им, когда раздалась автоматная очередь и он мгновенно понял, а скорее позвоночником почувствовал: в пустой гулкой комнате, на голом, скользком, недавно выкрашенном, с еще не совсем высохшей краской полу перед шестью или восемью настежь распахнутыми окнами он отличная мишень. Тем более мишень, что в руках пистолет с пустой обоймой — при последнем выстреле затвор с клацающим звуком отошел в заднее крайнее положение.

Но все это Степаненко сообразил, а, вернее, вспомнил потом. В данный момент, ощущая конвульсии умирающего бизнесмена, он понял, что в любой момент из любого из окон могла ударить автоматная очередь. Максим отвалил Губермана от себя, быстро перезарядил обойму и несколько раз выстрелил по окнам, не давая противнику возможности высунуться.

Степаненко еще намеревался добраться до люка, возле которого лежала знакомая папка с молнией из желтого металла, но шальная очередь заставила его вновь залечь за Губермана.

Пули прошли верхом. Степаненко выстрелил в окно, опять наугад, для острастки нападавших. Бизнесмен кончался, с хрустом сжимая в ладони записную книжечку. Степаненко вырвал ее из рук бизнесмена, в два прыжка достиг окна, оперся ладонью на подоконник и прыгнул в заросший крапивой внутренний дворик. Он не думал о том, что мог оставить отпечатки пальцев на этом чертовом подоконнике (или думал, но выбора у него не было — надо было на что-то опереться, не нырять же вперед головой на какую-нибудь кучу битого кирпича). Времени на раздумывание не было. Он спасал собственную жизнь.

Сиганув через дворик, Степаненко переметнулся через забор и очутился в густом вишняке. Он присел и осмотрелся. Недалеко стоял старый дом, расположенный посередине глухого, заросшего сада. От улицы усадьба отгорожена высоким, почти двухметровым дощатым забором.

Степаненко приник к щели, чтобы понаблюдать за домом, откуда он только что убежал.

Вот в глубине комнаты мелькнула фигура одного из бандитов. Вот он настороженно выглянул в окно. Стандартное настороженное лицо. Славянин, блондин.

Выйти из дома наружу, во дворик, бандит не решился. Неинтересно ему с автоматом наперевес охотиться за убежавшим свидетелем по городским дворикам.

Бандит скрылся в окне, через секунду раздался одиночный лязгающий звук.

«Добили! Губермана добили…» — мелькнула мысль.

Степаненко обошел дом, направился в глубину сада. Найдя обомшелую калитку со скрипучими завесами, Степаненко осторожно выглянул. Видны одни только заборы. Не улица, а проулок. И никого нет. Только далеко на улице, куда выходит проулок, вышагивают обычные, ничего не подозревающие прохожие. Степаненко быстро пошел прочь от места убийства. Вышел на Тимирязевскую и поспешил к своему автомобилю.

По дороге он много раз оглядывался, заглядывал за заборы и только после того, как убедился, что он вне поля зрения бандитов, сел в машину и завел двигатель.

Вот это влип! И потом — следует ли ему сообщать в милицию?! Ведь в конце концов менты запросто могут взять его след! Черт! И пули, выпущенные из пистолета, найдут. Вот так наследил.

Степаненко выехал на центральную улицу Арсеньевска и только тогда почувствовал: сидит в чем-то мокром. Посмотрел вниз, макнул пальцами под бедрами, поднес к глазам — кровь! Его собственная кровь!

Скорее всего пуля, пробив еще живое тело Губермана, зацепила и его. Горячий кусочек металла пробил штанину и вошел по касательной под кожу. Степаненко ощупал пулю. Есть, сидит, гадина… Крови вроде бы немного, но брюки пропитались ею, кровь стала стекать на сиденье.

«Куда теперь? Отправиться к старикану?! Но я весь в крови. Старухи на скамеечке у подъезда сразу обратят внимание… Связать с убийством проще простого… Нет, не так надо делать…»

Он проехал мимо поворота к дому старика, выехал на трассу. Перед постом ГАИ свернул на первом попавшемся повороте — если менты его остановят, то беды не миновать.

Дорога привела в дачный кооператив. Маленькие, аккуратные домики с крохотными ухоженными участками. Дальше пошла деревня, за деревней запруженная небольшая речушка. Поставил машину боком к деревне, вышел из машины, снял брюки и стал полоскать в воде.

Пуля, сидящая под кожей, стала беспокоить. Ее можно было выдавить, заставив ее идти тем путем, по которому она вошла под кожу. Но это будет адская боль. Степаненко взял из бардачка карманный нож, подержал над огнем зажигалки, подождал, чтобы лезвие остыло. Вспорол кожу… Ага, пуля еще глубже… Сделал надрез. От боли в глазах потемнело. Концом лезвия выковырял пулю. Она оказалась на удивление маленькой. Маленькая металлическая гадина… В глазах потемнело еще больше, стало подташнивать.

Где-то в аптечке есть антибиотики, стрептоцид, йод. Разорванная кожа в месте входа пули кровянилась, сильно кровоточила рана, сделанная ножом. Быстро заклеил рану пластырем, наложил несколько слоев бинта.

Вымыл брюки, выполоскал чехол сиденья, вытер тряпкой кровь с винилового покрытия сиденья и с резинового коврика.

Боже, почему кровь такая липкая! Как сладкий резиновый клей…

Затем еще раз рассмотрел вынутую из собственного тела пулю, протер ее носовым платком и опустил в кармашек бумажника.

Брюки на капоте, несмотря на палящее солнце, сохли медленно. Во всяком случае ему так казалось. К машине со стороны деревни стали собираться любопытные ребятишки. Пришлось сесть в машину, втащить в кабину еще влажные брюки и тронуться с места.

Брюки натянул перед городом, не выходя из машины. Мокрая ткань причиняла боль, правда, боль быстро утихала.

Вскоре он оказался у дома, где жил Воронов.

Все его предостережения насчет бабулек оказались напрасными — лавочка у подъезда оказалась пуста. Степаненко без каких-либо осложнений проник в квартиру старикана. Перед ним таиться не стал.

— Подцепил пулю, — объяснил он, проковыляв в отведенный ему угол и улегшись на диванчик.

— Ну тогда раздолбай, — наставительно произнес старикан. — Я сорок лет прослужил, и ни разу не царапнуло. А так ты…

Он еще добавил существительное, совсем не употребительное ни в разговоре, ни тем более в печати.

Старик стоял, выжидательно глядя на майора. Понимал, что сейчас последуют распоряжения ли, просьбы ли.

— Надо в аптеку сходить, — произнес Степаненко. Он уже стискивал от боли зубы. С первого взгляда ему показалось, что его рана — пустяковая царапина. Теперь пульсирующая боль, казалось, дергала все правое бедро.

Когда старик, взяв протянутые деньги, ушел, Степаненко поднялся, сбросил одежду и внимательно осмотрел рану. Рана как рана. Пуля прошла путь не более как четыре сантиметра с внутренней стороны бедра.

И тут Степаненко обнаружил на локтях и коленях следы невысохшей краски. Подошвы ботинок тоже были в краске. Он посмотрел на свои руки. И они были со следами краски… Вроде бы, когда брюки полоскал, ничего не было.

«Черт побери! — выругался он. — Вероятно, руль в машине в краске».

От духоты в квартире, от пережитого, от усталости на него навалилась такая дремота и апатия, что не хотелось не только думать, но и шевелиться.

«Уж не потеря ли это крови дает о себе знать?» — мелькнула мысль.

Пришел старик, принес медикаменты. Хорошая чайная чашка крепчайшего кофе вернула силы и возможность более или менее сносно соображать.

Немного отдохнув, Степаненко позвонил Эльвире, воспользовавшись квартирным телефоном.

— Нам надо встретиться, — стараясь быть спокойным, попросил он.

— Хорошо, — обрадовалась она. — Где?

— На старом месте. Возле бара, в котором мы увиделись…

Через пятнадцать минут подобрал ее возле бара. Эльвира запрыгнула в машину почти на ходу. Некоторое время они ехал молча. Степаненко лишь изредка косился на ее голые колени. Эльвира на этот раз оделась по молодежной моде и была похожа на Софию Ротару на сцене. Особенно Максима раздражали ее перчатки, похожие на велосипедные.

Везде по городу была милиция. Завидя милицейский наряд, Степаненко сворачивал.

— Что случилось? — встревожилась Эльвира.

Степаненко выругался, почти не разжимая губ. Эльвира положила руку на его колено. Они выехали из города и остановились на пустыре.

— Что же все-таки случилось? — спросила Эльвира.

Степаненко уткнулся лбом в руль.

— В переплет попал. Ты еще не слышала о расстреле на улице Тимирязева?

— Расстреле? Кого там расстреляли?!

— Кого? Неужели ты не знаешь?

Эльвира откинулась на спинку сиденья. Степаненко повернулся к женщине, взял ее руки в свои.

— Максим, почему ты не хочешь ничего рассказать?

— Да что рассказывать. Предстоит разбирательство. Кажется, мне сухим из воды не выйти. Если что случится, тебе ни в коем-случае не следует говорить, что адрес Губермана дала мне ты.

— Я? Я не давала тебе его адрес, — удивилась Эльвира. — А что с ним?

— Его нет.

— В смысле как нет? В городе нет?

— Вообще нет.

— В Израиль уехал?

— Его отправили к праотцам.

— Одним мерзавцем меньше, — вдруг произнесла Эльвира.

— Ты знала его? Все у тебя мерзавцы: Соха дзе, Губерман. Не удивлюсь, если в их число попаду и я.

— Нет, они все мерзавцы, а ты — нет.

До ближайших домов было метров триста. На пустыре никого. Эльвира обвила его шею руками и стала жадно целовать. Он отвечал ей.

Вскоре она задышала, как морская гигантская черепаха, откладывающая на пляже яйца. Ноги ее были закинуты на переднюю панель. Они были удивительно белы. Видимо, Эльвира никогда не загорала.

Степаненко приподнял голову и осмотрелся. Никого. Впрочем, вооружившись биноклем, со стороны домов можно разобраться, что творится в машине. Номер машины тоже легко прочитать.

— Боже, — прошептала она, — здесь так неудобно.

Степаненко, всячески скрывая, что он ранен, делал свое дело. Это было мучительно, неприятно — он боялся, что она обнаружит наклеенный пластырь и пристанет с расспросами.

— Черт возьми, почему мы не можем проехать ко мне? — вдруг сказала Эльвира, отстраняясь от него. — У меня такая широкая постель…

— Но…

— Без никаких но…

Степаненко запустил двигатель и включил скорость…

Машину поставили в соседнем дворе. Поднялись в квартиру. Эльвира достала бутылку водки.

«Это как раз кстати, — подумал Степаненко. — Почему бы не расслабиться. Шмаков вряд ли будет, если Эльвира так уверенно привела его сюда. Лучше укрытия не придумать. Факт, что по словесному описанию меня станут разыскивать. А я здесь, в квартире руководителя регионального управления ФСБ… Что же, жена Цезаря вне подозрений… Хорошо, что впереди воскресенье…»

Степаненко, сославшись, что надо умыться, прошел в ванную комнату. На самом деле был вынужден проверить пластырь на ране. Ему показалось, что пластырь каким-то образом сбился и кровь смочила брючину. Рана оказалась в порядке, правда, из-под сбитого во время возни в машине пластыря сочилась сукровица.

«Какой секс?! — подумал Степаненко. — Но она ждет… Кроме того, надо выспросить, кто же такой Сохадзе, кто у него в подручных…»

Когда вернулся в комнату, увидел: Эльвира, совсем голая, лежит в постели. Красивое холеное тело лоснилось. В другой раз Степаненко не заставил бы себя уговаривать, тем более, Эльвира, крупная телом женщина, была в его вкусе.

Он погасил свет, лег рядом.

Потом он почувствовал, как кровь из его раны слегка увлажнила ткань простыни.

Они покинули постель только к полудню следующего дня. Степаненко сразу уехал. Несколько раз по дороге на Москву он, словно Штирлиц, ставил машину на стоянку и дремал.

Домой добрался поздно вечером. Поставил машину во дворе и, несмотря на то что чертовски устал, — хотелось содрать с раны пластырь, нырнуть в ванну. Но Максим решил прогуляться до ближайшего кафе, которое было еще открыто, поесть и хорошенько промочить горло.

За едой и выпивкой пролистывал записную книжку Губермана. Не обращал внимания на девушек, сидевших рядом и строивших ему глазки. Не заметил, как изрядно нагрузился. Но так было нужно — алкоголь хорошо снимал нервное напряжение.

Притащился домой поздно. Стал рыться в карманах в поисках ключа. Нашел, стал на ощупь пытаться попасть в замочную скважину. Лампочка на лестничной площадке не горела. Потом, спустя сутки, Степаненко анализировал этот свой приход и, злясь на самого себя, корил себя за то, что не придал этому обстоятельству абсолютно никакого значения.

Темнота на лестничной площадке была не единственной странностью, на которую ему следовало бы обратить внимание. Не обратил он внимания и на то, что кошка, которая встретила его на лестничной площадке, не захотела заходить в квартиру, когда он раскрыл дверь. Это тоже было более чем странно. Такого раньше никогда не было. Он даже разозлился и протолкнул кошку ногой в квартиру. Она шмыгнула на кухню.

Степаненко прошел в прихожую и, не зажигая свет, с облегчением освободился от обуви. И, как бы он ни был пьян, почувствовал: в квартире он не один. Но сделать что-нибудь — схватиться за пистолет или просто выскочить на лестничную площадку — не успел. Крепкие руки схватили его, прижали к входной двери, быстро и ловко выдернули пистолет из подплечной кобуры. Брякнул металл, на запястьях он ощутил браслеты наручников. Степаненко рванулся, попытался развернуться для удара, но получил чем-то тупым и твердым, видимо, собственным пистолетом, удар по голове.

Сумрак в комнате быстро съежился до размера сияющей точки… Через несколько мгновений сияющая точка расширилась, но в глазах по-прежнему очертания предметов и фигур были зелеными. Почему-то потянуло на рвоту. Как сквозь вату услышал:

— Ша! Кореш! Будешь дергаться, получишь по кумполу…

Голос был хриплым, незнакомым. Говорили громко, не таясь. Его бесцеремонно взяли за шиворот и втолкнули в комнату. На пороге он споткнулся и, чтобы не вытянуться на полу во весь рост, упал на колени.

Вспыхнувший свет ослепил его.

— О! Да он лыка не вяжет… — раздался голос. Максиму показалось, что он уже слышал этот мягкий баритон.

Жмурясь от яркого света, Степаненко язвительно пробормотал:

— Если бы знал, что у меня гости, вернулся бы трезвым.

Он почему-то думал, что «гости» — сотрудники ФСБ. Начальство не могло оставить безнаказанным его самовольный визит в Арсеньевен.

Визит коллег, даже в такой форме не был бы странным. Губерман мертв, а он, Степаненко, был на месте убийства. Степаненко смутно понимал, что на него попытаются навесить это убийство. Нет, не для того, чтобы посадить, а с целью профилактики. Мол, ослушался, теперь попробуй-ка выпутаться, братец.

Когда Степаненко немного пришел в себя, стал воспринимать реальность более отчетливо, увидел: в кресле сидит мужчина, прикрывая лицо каким-то журналом. Судя по длиннющим ногам, он был довольно высок. Одет он был почему-то так, словно явился только что из Дворца бракосочетаний. Не хватало только цветка в бутоньерке. Туфли с металлической оковкой носка. Когда-то подобные туфли были в моде, но потом вышли.

— Кто вы такие и что вам надо? — грубо спросил Степаненко.

— А ты не петушись, выверните-ка ему карманы, — приказал франт. Голос его был с типичным кавказским выговором.

Подручные главаря обыскали карманы и выложили на ковер все, что в них было, в том числе портмоне, записную книжку Губермана, скомканный носовой платок, зажигалку…

— Ага, вот она, — проговорил франт, живо ухватившись за записную книжку. — Не скажешь, парниша, откуда эта вещь у тебя, а?

Степаненко успел заметить, что у главаря бандитов, узкое лицо, глубоко посаженные глаза. Степаненко не сомневался, что перед ним был Сохадзе.

— Темнить не буду. Мне нужна небольшая папочка, — сказал мужчина, сунув записную книжку себе в карман. — Если быть точнее, все ее содержимое.

Глаза еще больше привыкли к свету. Степаненко внимательно рассмотрел незваных гостей. Всех их было четверо. Трое в масках с прорезями для глаз, и только четвертый, Сохадзе, был без маски, но он прикрывал лицо журналом «Плейбой».

— Вы знаете, на кого вы руку подняли? — угрожающе проговорил Степаненко.

— Знаем, что ж не знать, — сказал франт. — Ты быстрее приходи в себя и перестань нас запугивать.

«Назвать его или нет? — подумал Степаненко. — А вдруг это не Сохадзе?»

Главарь бандитов посмотрел на Степаненко немигающим взглядом поверх журнала, которым прикрывался.

— Поднимите-ка ему мордочку! — приказал он.

Один из бандитов подошел к Степаненко сзади, взял его за волосы, направил голову так, чтобы Максим смотрел на Сохадзе.

— Все правильно, — проговорил франт. — Максим Степаненко — стандартное лицо славянской внешности. В меру полное, сероглазый, скорее блондин, чем шатен. Ага, крепок физически. Мне так и описали тебя… Ну что, где папочка?

— Отпусти волосы, ублюдок! — гневно вскричал Степаненко, дергаясь и косясь на бандита, державшего его за волосы.

— Не нравится мне он. Настучите ему немного по башке, — проговорил главарь банды. — А я пока журнальчик почитаю. Занятная штучка.

Степаненко почувствовал тупой удар кулаком в затылок. Он втиснул голову в плечи. Сохадзе, если это был именно он, вдруг захлопнул «Плейбой», который рассматривал, слегка прикрылся локтем, поднялся и изо всей силы ударил носком ботинка Максима в грудь. Степаненко уткнулся головой в пол.

— Видите ли, он еще и ерепениться… Ведите себя вежливее, господин хренов сотрудник Федеральной Службы безопасности.

Максим сжался, ожидая повторного удара. Теперь сомневаться не приходилось — это были люди из того, третьего мира, где законы не писаны. От удара грудина, казалось, треснула. Справившись с болью, майор ФСБ прохрипел:

— Дайте мне сигарету.

— Вот так бы сразу, — проговорил франт. — Поднимите его и погасите верхний свет!

Степаненко усадили на диван. Франт, по-прежнему прикрываясь журналом, теперь уже свернутым в рулон, выбросил из пачки «Кэмэл» сигарету, дал прикурить. Степаненко заметил, что в квартире все перерыто. Черт бы их побрал! Папка осталась в Арсеньевске, на полу возле мертвого Губермана. Теперь Степаненко не сомневался — это была папка погибшего Колешки. Почему он не схватил ее? Не смог, не успел… В тот момент дорога была каждая секунда…

— Мне кажется, вы немного ошиблись адресом, — сказал Степаненко, жадно втягивая дым сигареты, словно в этом дыме могло быть его спасение.

— Не прикидывайся дурачком, — проговорил франт. — Достоверно известно, что ты был в Арсеньевске. Это раз, а два — что ты посетил фирму «Технобизнес»…

«Откуда это тебе, рожа, известно? — мелькнула мысль. — Кто мог выдать? Вряд ли те налетчики знали меня…»

— В-третьих, ты подстрелил, вероятно, из этой вот хлопушечки, — франт помахал пистолетом Максима, — одного уважающего себя парня. И в-четвертых, этот парень ушел без того, за чем пришел, а именно — он ушел без папки, за которой пришел…

«Странно, — подумал Степаненко. — Папка осталась рядом с Губерманом. Почему налетчики не отдали ее этому выфранченному говнюку…»

— Спрашивается, куда могла подеваться папка?

— Что я вам, родить должен эту папку? — буркнул Степаненко. Он докурил сигарету и бросил окурок на пол, несмотря на то, что это была его собственная квартира.

— Опять шутки шутишь, — прошипел франт. — Я сказал, что мы пришли за папкой, и мы ее получим.

— Я не оглох и повторяю, — Степаненко был готов ко всему, — у меня нет никакой папки…

Степаненко начинал понимать, что с этой папкой ведется какая-то двойная игра и что он жертва этой игры. Вероятно налетчики для того, чтобы запутать след или выиграть время, доложили этому типу, что якобы он, Степаненко, унес папку. Но признаться в том, что папка осталась возле люка, в офисе Губермана, нельзя. Ведь это единственное, что может потом привести к искомому результату. Только кто же все-таки выдал его? Может, его предала Эльвира? Ради чего?

Поди разберись…

Степаненко решил пока что все отрицать.

— Вы принимаете меня за другого, — проговорил он и сразу же краем глаза заметил, как франт дал знак одному из головорезов. Степаненко внутренне напрягся. Он ожидал, что его станет бить один из бандитов, но они ринулись на него все скопом.

Удары сыпались на него, как град. Особенно болезненны были удары ботинками под ребра. Степаненко свернулся в клубок, стараясь не закричать от нестерпимой боли. Давненько он не попадал в подобный переплет. Пожалуй, даже никогда. Первый раз в жизни его бьют, и бьют умеючи.

Бандиты «работали» минуты три, и когда отступились, тяжело дышали.

— Умница, что не кричал, — сказал франт. — Иначе бы хлебало заклеили. Эй, ты, — франт обратился к одному из бандитов, — возьми ключи от машины и посмотри там. Быстро!

Когда бандит вышел, неожиданно зазвонил телефон. Бандиты переглянулись. Телефон звонил и звонил.

«Кто бы это мог быть? — подумал Степаненко, чувствуя себя побывавшим в мясорубке. — Ира? Сидоренков? Селезнев? Во всяком случае тот, кто, скорее всего, знает, что я в Москве…»

Телефон умолк, но через секунд пять-семь, необходимых для повторного набора номера, зазвонил опять. Франт не выдержал, быстро поднял трубку, невнятно буркнул в микрофон:

— М-да?!

На другом конце провода кто-то что-то стал рассказывать. Франт играл желваками.

— Нет, — вдруг сказал франт. — Вы ошиблись номером…

И бросил трубку.

— Шеф, что будем делать? Время идет… — пробасил один из головорезов. В его руках Степаненко увидел электрический паяльник. Бандит размотал провод, оглянулся, высматривая розетку электропроводки. Все мышцы тела у Максим рефлекторно сжались.

— Знаешь, как лечат внутренние ожоги прямой кишки? — спросил франт, обращаясь к Степаненко. — Если организм крепкий, то обходятся без удаления обожженного места, а если послабее, то кишку все-таки удаляют. Сантиметров десять-двадцать. В любом случае тебе придется пользоваться месяца два калоприемником. Знаешь такую вещь… Она много места не занимает… Есть западные модели, а есть и отечественные. Советую отечественные. Наши удобнее.

Степаненко бросило в холодный пот.

«Вот подонки!» — подумал он, с тоской наблюдая, как бандит выбросил из розетки вилку электронных часов, воткнул вилку паяльника.

Степаненко вскочил, метнулся к окну. Его перехватили.

— Брыкается, гад!

Один из бандитов ударил рукояткой пистолета по голове, но промазал, и удар пришелся по уху.

— Не уродуй мне человека, — строго приказал франт. Максима повалили на пол, связали ноги простыней, заклеили рот скотчем. Второй простыней, продев ее под наручники, подтянули руки к ногам.

В этот момент пришел бандит, который проверял машину.

— Нет ничего.

— Ты все обыскал?

— А как же?! Все… И багажник, и в салоне. Ничего! Ровным счетом ничего!

— Снимите с него брюки.

Один из бандитов стал возиться с брючным ремнем Максима.

Спасения ждать было неоткуда. И Степаненко приготовился к худшему, возможно, к смерти.

И все же это спасение пришло. Кто-то позвонил в дверь. Бандиты насторожились. В дверь еще раз позвонили, затем она приоткрылась и раздался старческий голос:

— Максим? Кошка у тебя?

Степаненко услышал, как кошка, отозвавшись на голос новой хозяйки, стремглав помчалась откуда-то то ли из кухни, то ли из ванны прочь из квартиры. Старушка, добившись своего, бормоча извинения и ругая полуперса, захлопнула дверь.

— Ты, раздолбай, — прошипел франт, обращаясь к ходившему на улицу к машине бандиту, — почему дверь не закрыл?

— Я захлопнул!

— Уе…! Быстро закрой дверь!

И тут опять зазвонил телефон.

Сохадзе поднял трубку, секунды три слушал, потом брезгливо бросил ее.

— Вот, б… — выругался он. — Похоже, засекли… Уходим… Только тихо.

Бандит, впопыхах скручивая паяльник, обжегся. Он чертыхнулся, помахал обожженными пальцами в воздухе. В воздухе сладко запахло паленой кожей. Сохадзе со злостью вырвал телефонный провод из розетки. Другой бандит, словно демонстрируя силу, оборвал шнур вместе с трубкой от телефонного аппарата.

— Мы еще встретимся, — пообещал Сохадзе.

Дверь хлопнула. Степаненко явственно услышал, как защелкнулся замок.

Он некоторое время лежал на полу, прислушиваясь к биению собственного сердца.

Как ему повезло! Какая счастливая развязка! А ведь запросто могли изжарить задницу.

Степаненко попытался языком протолкнуть скотч. Где там! Скотч приклеился намертво.

Что делать? Бить ногами в стену, чтобы вызвать соседей? Допустим, придут. Дверь все равно не откроют. Вызовут милицию, какого-нибудь дежурного сантехника, чтобы вскрыл дверь.

А если вызовут «Службу спасения»? Скорее, и то, и другое. Как глупо будет он выглядеть! Что подумают соседи? Сотрудника ФСБ бандиты связали простынями. Как буйнопомешанного…

Он подтянул колени к животу, скорчился, перекатился и встал на колени, согнувшись дугой. В таком положении сантиметр за сантиметром можно перемещаться по квартире.

Надо добраться до кухни, там нож. Путь на кухню занял несколько минут. На кухне он лег на спину и долго пробовал подцепить ступней ручку ящика кухонного шкафчика. Наконец, это ему удалось. Ящик поехал в пазах, раздался грохот — ножи и вилки разлетелись по полу. Ага, вот он — самый острый нож. Вначале освободить ноги, затем продеть наручники под ноги…

Степаненко с полчаса возился на полу, разрезая простыню. Когда это ему удалось, он поднес руки в наручниках ко рту, с остервенением отодрал скотч, глубоко вздохнул…

Руки оставались в наручниках. Это тоже проблемка.

— Ну, сволочи… — в ярости прохрипел он. — Только добраться до вас… Мало не покажется…

Хуже всего то, что бандиты унесли пистолет. Личное оружие… Теперь не утаишь, придется открывать карты, писать объяснительную. Впрочем, рано или поздно о его визите в Арсеньевен начальству станет известно. Выбирать не приходилось.

Максим долго не мог прийти в себя, валялся на диване в наручниках, иногда от бессилия что либо-сделать немедленно скрежетал зубами.

«Ничего, придет ваш час…» — возникали и потухали мстительные мысли.

Поковырялся с наручниками, но освободиться от них не смог. Покинул эту проблему на завтра, так и лег, в наручниках, спать.

Хотел уснуть — не мог. Липкий, омерзительный страх охватывал всякий раз, когда смыкал глаза. Успокоился лишь тогда, когда закрыл дверь на внутренний запор. Хотел даже забаррикадировать, но посчитал, что это уже будет лишним.

«Дурак, какой дурак, что решил расслабиться, — думал он. — Выпил и потерял бдительность…»

Лишь под утро Максим забылся тяжелым сном.

Утром раздались частые звонки в дверь. Степаненко дернулся, схватился за нож — думал, что вернулись бандиты.

— Максим? Степаненко! — кричали из-за двери.

— Кто это? — проворчал Степаненко, отшвыривая нож. Голова трещала то ли от побоев, то ли с похмелья. Он даже не помнил, каким образом нож очутился у него в руках. Вероятно, ночью положил рядом с собой. Для успокоения.

— Да открой, Максим…

По голосу Степаненко узнал Сидоренкова.

Степаненко открыл дверь.

— Боже, что с тобой? — охнул Дима. — Кто тебя так отделал?

Степаненко бессильно уронил голову на грудь, отвернулся в сторону зеркала. На него взглянула плоская, как блин, физиономия с лиловыми пузырями под глазами.

Сидоренков прошел в квартиру.

— Что случилось, Максим. Да здесь же настоящий погром!

Степаненко буркнул:

— Сигареты есть?

— Ты уже курить стал! — воскликнул Сидоренков, но сигареты из кармана достал. — Ну, скоты! Рассказывай, чего ты молчишь? Кто?

Степаненко хмыкнул, Гюжевал распухшими губами.

— Херня все…

— Что? — уставился на него Сидоренков. — Неужели ты хочешь сказать, что тебя отметелили за твои какие-нибудь донжуанские проделки? Слушай, что я тут разболтался, может, тебе скорая нужна?

— Да ладно, помоги лучше с этим разобраться… — Степаненко вытянул перед собой руки в наручниках.

— Вот это да! Кости целы? Я понимаю, что ты можешь терпеть…

— Слушай, под ванной у меня ящик с инструментами. Принеси, а?

— Нет нужды, — проговорил Сидоренков и извлек из внутреннего кармана набор никелированных отмычек. Он минуты три возился с наручниками.

— Вот, квалификацию не потерял… — ликующе произнес он, когда браслеты ослабили свою мертвую хватку.

Степаненко ухватил наручники и с яростью швырнул их в стену.

— Ну что? Господ ментов будем вызывать? — Сидоренков стал искать телефон.

— Нет, это дело не милиции!

— Да на тебя страшно смотреть. Тебя всего искалечили! Блин! Телефон сломан!

— До свадьбы заживет, — вздохнул Степаненко, пуская дым изо рта. — А телефон новый куплю.

— Зеленкой тебя обработать?

— Если не брезгуешь.

Степаненко прошел в ванную и внимательно осмотрел себя. Да, вид у него был ужасный.

Сидоренков быстро подсоединил оборванный телефон.

Проверил, работает ли компьютер. Вообще Дима был ценен тем, что был технически подкован. Запросто чинил любую сложную электронную технику. Правда, ремонт чаще всего состоял из выдувания пыли или замены предохранителя. Но зато в компьютерной технике Сидор — так называли Сидоренкова коллеги между собой — был дока.

Цель визита Сидоренкова заключалась в том, что он сообщил Максиму, что в выходные дни его разыскивало начальство. Даже вышли на него, Сидоренкова, и приказали достать внезапно пропавшего майора ФСБ со дна моря.

— Зачем я им понадобился. Случилось что?

— Я не в курсе. Но твой полковник был страшно сердит.

Тучи над Степаненко явно сгущались.

— Ладно, я позвоню ему. Пойду, когда немного оклемаюсь, ты же видишь, в каком я состоянии. А теперь сделай одолжение, закупи мне жрачки денька на три.

Когда Сидоренков ушел, Степаненко сразу же подсоединил модем к компьютеру, уселся перед клавиатурой. Вскоре на экране замелькали сайты его родного ведомства. Он раскрыл записную книжку Губермана, набрал один из электронных адресов. Компьютер затребовал пароль. Степаненко несколько раз безуспешно попытался проникнуть на засекреченную страницу. Нет, нужно знать код. Вероятно, Губерман держал пароль в памяти. Черт побери, Сидор должен помочь. У него все задатки заправского компьютерного хакера.

Сидоренков приволок продуктов, уставился на мерцающий экран.

— Дима, ты сможешь проникнуть вот на этот сайт, — Степаненко указал ему адрес в записной книжке.

Сидоренков уселся за клавиатуру, пощелкал клавишами.

— Это через центральный вход можно сделать. Но меня зарегистрируют.

— Не тебя, а меня, — сказал Степаненко. — Входи.

Несколько манипуляций и страница раскрылась. Степаненко отстранил коллегу, уселся перед экраном, стал шевелить распухшими губами, проговаривая то, что читал:

— Арсеньевен… Радиозавод… Дело Губермана… Черт! А ведь он снабженцем проработал десять лет!

— Так это старое дело! За восемьдесят пятый год. Вот смотри, — Дима ткнул в экран пальцем, — осужден. Пять лет дали, но потом срок скосили.

На экране замелькали цифры, таблицы, экономические выкладки, свидетельствующие о том, как год за годом радиозавод сдавал позиции.

— Тебя интересует Арсеньевский номерной радиозавод?

— Меня интересует научно-исследовательский институт при этом заводе. Ага, вот, Шмаков, Селезнев… Мать честная, Селезнев! И все, пусто. Почему пусто, Дима!

Сидоренков к этому времени уже соорудил яичницу.

— Стерли, — отозвался он. — Уничтожили. Иди ешь.

— Слушай, Дима, — сказал Степаненко. — В твоих интересах молчать, что я шастал по этому сайту, правда?!

— Мг, — согласился Сидоренков с набитым ртом. — Но тебя все равно прижучат.

— А я уж как-нибудь отвечу перед Всевышним, почему я это делал.

Раздался звонок в дверь. Сидоренков, не выпуская вилку из рук, открыл дверь.

На пороге стояла Ира, вдова погибшего Ко-лешки.

Увидев Степаненко, она охнула.

— Что с тобой?

— Да напали какие-то скоты. Видишь, как избили, — Максим отвернулся.

«Странно, — подумал он. — Почему Ира здесь? Неужели это только случайное совпадение?»

— Надеюсь, это не связано с делом… Колеш-ки? — проговорила Ира, входя в квартиру. — Боже, — воскликнула она. — Вы что тут, подрались?

— Было дело… — Степаненко незаметно для Иры подмигнул Сидоренкову. Тот, не зная, что за женщина пришла к другу, быстро собрался и ушел.

— Тебе нужно улечься, — строгим тоном приказала Ира. — Я сделаю примочки, потом займусь уборкой.

Оказавшись в горизонтальном положении, Степаненко и в самом деле почувствовал себя значительно лучше.

Первым делом ему нужно было хорошенько выспаться. И он на какое-то время задремал.

Проснулся Степаненко, когда Ира уже накрыла на стол. Он прошел в ванну. Взглянул в зеркало. Никаких изменений в лучшую сторону. Наоборот, лицо приобрело одутловатость. Кряхтя, как старик, полез в ванну. После ванны немного полегчало. Проходя из ванной комнаты, неожиданно увидел в прихожей папку. Дешевенький дермантин под крокодиловую кожу.

— Что это? — вскричал он. — Это папка Алексея?

— Да, — настороженно проговорила Ира. — Незадолго до… этого… — Ира помрачнела, — Словом, он сказал, что если с ним что-нибудь случится, то чтобы я передала папку тебе…

— Почему ты не сделала этого раньше! — воскликнул Степаненко.

— Я не знала… Не до этого было. Понимаешь… Совершенно вылетело из головы.

— Да, да… — пробормотал Степаненко, измученный, сбитый с толку.

Ведь существовала еще одна папка! Тютелька в тютельку как эта! И она осталась возле убитого Губермана!

Он почувствовал себя обманутым.

Какие-то мерзавцы отбивают у тебя печенку из-за папки, которую он видел возле мертвого Губермана. Затем появляется еще одна папка, о которой он не знает ни сном ни духом.

Черт, если бы Ира своевременно передала ему эту чертову папку, возможно, ничего не было бы. Во всяком случае Сохадзе на наехал бы со своими костоломами на него.

Степаненко расстелил на полу газету, положил папку плашмя и расстегнул молнию. Брошюрки, книги, большая готовальня. Пролистал одну брошюрку. Ротапринтное издание. В заглавии закавыченное слово «Эльбрус». Открыл готовальню. В готовальне цилиндрики, похожие на малюсенькие батарейки-пальчики. Те самые, которые незадолго до своей смерти Ко-лешко показывал ему. Некоторые без корпусов, видно внутреннее сложное устройство. На торцах позолоченные шпенечки электрических разъемов.

«Что это? Неужели те самые опытные образцы суперпроцессора, из-за которого заварилась вся каша?» — пронеслось в голове. Как проверить? Обратиться к Сидоренкову?

Сам Степаненко в радиоэлектронике разбирался не особо.

В папке оказались еще и коробки с компьютерными дискетами: обычными и магнитооптическими. Дискеты пронумерованы: «Эльбрус-1», «Эльбрус-2», «Эльбрус-3» и так далее. А вот и общая тетрадь большого формата. Кажется, рукопись. Степаненко пролистал ее, обращая внимание на карандашные пометки. Кажется, почерк его, Ко-лешки.

Так. Теперь Максим не сомневался, что папка принадлежит покойному Колешке. Но что за папка тогда была у Губермана? Фуфло? Подделка? И зачем Сохадзе понадобилась одна из этих папок? Которая из них нужна Сохадзе? Кто блефует?!

Еще раз расспросив Иру об обстоятельствах, при которых она получила папку от покойного мужа, Степаненко принял решение спрятать папку в надежное место до лучших времен, когда все уляжется и события станут более или менее понятными.

Теперь можно было подумать, что делать с Ирой. Никогда Степаненко не попадал в такое сложное положение. Его мужскому самолюбию льстило то глубокое чувство, которое испытывала к нему Ира, но честная натура не позволяла ему играть чувствами человека, отвечать на них дешевым и легкомысленным флиртом.

Для того чтобы заниматься реальным делом, нужно иметь некий минимум душевного комфорта. Нужно наконец внести ясность в отношения с молодой вдовой. Степаненко не исключал возможность взаимных чувств, но ведь еще не прошло и сорока дней…

Почему она приехала? Как она могла изменить памяти своего, пусть и нелюбимого мужа так быстро?

Несколько раз звонил он ей, и она тоже ему звонила. Жаловалась, плакалась…

Степаненко вспомнил ее слова: «Я с ума сойду… Одна…»

И вот теперь она здесь, в его квартире. И он не знает, что ему делать.

— Я несколько дней побуду с тобой, ты же без помощи не обойдешься, — решительно произнесла Ира и начала убирать посуду.

Через два дня вечером они вышли погулять по вечерней Москве. Перед этим Ира была молчалива, и Максим понял, что предстоит объяснение. Это несколько упрощало проблему.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — первой нарушила молчание Ира и запнулась, как бы подбирая слова. — Видишь, мне трудно говорить. Если бы ты только знал, что творится в моей душе. Я давно собираюсь сказать тебе об этом, но все как-то не получалось.

Степаненко внимательно слушал.

— Во время наших предыдущих встреч ты старался как можно быстрее распрощаться, вечно торопился… — продолжила Ира. — Как большого счастья я жду каждой встречи с тобой. Если бы ты спросил меня, чем я живу сейчас, я бы ответила: живу мыслями о тебе, живу встречами с тобой.

Ира взяла Максима под руку, прислонилась головой к его плечу.

— Милый мой, славный Макс, я откровенно скажу… — она замолчала на мгновение, подбирая нужное слово, которое в таких случаях не удается сразу найти.

— Я люблю тебя, мой славный, мой милый, мой любимый… Давно люблю.

Степаненко насторожился. Да, он догадывался о ее чувствах, но чтобы все было так серьезно…

Он осторожно взял ее руку, припал губами к маленькой теплой руке.

— Не говори ничего.

— Нет, я сейчас брошусь тебе на шею…

— Что ты делаешь, Ира? Люди увидят…

— Боже мой! Пусть смотрят все, пусть смотрит весь мир. Разве я могу стыдиться своей любви? Разве она оскорбляет тебя? Разве тогда, в беседке, у нас не было того, что называется любовью?

Женщина обхватила его шею руками, принялась целовать. «Спектакль! — подумал Степаненко. — Не удивлюсь, если в это время нас кто-нибудь фотографирует, черт побери!»

— Не надо, Ира, не надо… — растерянно повторял он, не зная, как вести себя, чтобы не обидеть человека, к которому относился так тепло, по-дружески.

— Почему ты молчишь? Почему не ответишь мне?

— Что же мне ответить тебе, Ира?

Она отстранила от него горячее лицо, проговорила взволнованно:

— Я не требую… Прости меня… Я не прошу немедленного ответа. Только дай надежду. И я буду счастлива. Ну что же ты молчишь?

— Я думаю, Ира…

— Я не буду нарушать твоих мыслей.

В проходном московском дворике они присели на скамеечку. Ира была возбуждена, взволнована.

— Прежде чем ответить, я прошу тебя успокоиться… — сказал Степаненко. — Ты услышишь, возможно, неприятные тебе слова. Искренне признаюсь, что ответить взаимностью на твою любовь я не то что не могу… Если хочешь, не имею права.

Ира низко опустила голову.

— Не сердись, Ира. Я по-прежнему уважаю тебя… Да, когда-то я сильно любил тебя. Но прошло столько времени. Не знаю, как сложится предстоящая жизнь. Я должен отомстить за Алексея… Понимаешь? Но и тогда… Послушай, возможно ли повернуть время вспять? Вернется ли то, юношеское?

Степаненко вздохнул. Ира привлекала его как и прежде, но такая страстная демонстрация чувств с ее стороны была подозрительна.

Ира тоже вздохнула.

— Знаешь, Макс, я не перенесу этого. Твои слова такой страшный удар для меня, который выбивает из-под моих ног все, и даже жизнь: я не смогу жить без тебя.

Он встал и подал ей руку.

— Нет, Ира, не говори так. Ты взволнована…

Ира, не принимая его руки, поднялась.

— Тогда, тогда прощай навсегда. Нам надо расстаться, чтобы никогда-никогда не видеть друг друга, не слышать. Прощай… Короче, я не хочу винить тебя, не имею на это никакого права. Не каждому удача в жизни.

Макс потянул ее за руку:

— Сядь. Успокойся.

Она послушалась.

— Моя славная Ира, — проговорил Степаненко, тщательно подыскивая слова. — Ты очень нравишься мне. Быть может, я даже склонен полюбить тебя… Понимаешь, склонен. Но у тебя не найдется ни одного слова, чтобы осудить меня только за то, что сейчас не время… заниматься этим. Я не осуждаю тебя, но во всяком случае хочу — чтобы ни случилось, что бы ты была верна памяти Алексея. А пока, я надеюсь, я хочу верить, что ты будешь моим верным и надежным другом, моим товарищем, на которого я могу рассчитывать в тяжелую минуту…

Ира сжалась в комочек, прошептала:

— На все, на все я согласна.

Он обнял ее.

— Ну вот и хорошо, славная моя, милая девочка.

— Если я нужна тебе, как хороший друг, я всегда в твоем распоряжении.

На следующий день, облаченный в парадный костюм горчичного цвета, с лицом, украшенным лиловым фингалом, который приобрел после косметических ухищрений Иры зловещий сиреневый оттенок, Степаненко вышел на улицу. Расположения духа было самое мерзкое.

Машину вел с трудом — глаза разбегались, чувствовалась неясная тревога.

Начальник управления, шеф Степаненко — человек в очках с золотой оправой, в звании полковника, встретил его так, словно ничего с внешностью Максима не произошло. Он едва взглянул на него, здороваясь. Даже не встал из-за своего стола из карельской березы. Это не предвещало ничего хорошего. Настораживало и то, что у полковника две морщины, идущие от крыльев носа к углам рта, были выражены резче, чем это было обычно.

По этим двум морщинам Степаненко безошибочно определял настроение шефа. Вероятно, когда полковник смеялся, морщины исчезали вовсе. Но Степаненко никогда не видел полковника смеющимся.

— Чем ты занимаешься? — буркнул полковник.

— Пока ничем…

— Я вообще говорю, чем ты занимаешься? — повысил шеф голос.

Степаненко не нашелся с ответом.

— Ты специалист по тоталитарным сектам, да?

— Да… — не совсем уверенно пробормотал Степаненко.

— А теперь скажи, есть ли в Арсеньевске хоть какая-нибудь религиозная община? — полковник встал и оперся о край стола.

— А? — понудил он его к ответу, не повторяя содержание вопроса.

Степаненко опять промолчал.

— По моим сведениям, там только один православный приход. Но если бы даже там были «трясуны» или объявился очередной чокнутый мессия, призывающий людей сжечься во имя прихода конца света, я все равно бы тебе не поверил. Понял?!

— Чего уж тут не понять, понял.

— Чтобы тебя, — голос из угрожающего шепота грозил перерасти в пронзительный крик, — в этом городке больше не видели, понял?! Там работают мои ребята. Так что не суйся, ради бога. Сунешься, п… тебе будет. Ты хоть это понял, Робин Гуд хренов?!

— Так точно, товарищ полковник.

Степаненко не помнил, как двигался по коридорам исторического здания.

Выскочив из здания на Лубянке, он как ошпаренный сел в машину, охватил руль обеими руками, уперся лбом в тыльные стороны ладоней…

«Что-то здесь не так. Почему полковник такой злой? И что значат его слова — «сунешься — крендец тебе будет»? Раз так говорит, значит, чего-то боится. Не чего-то, а именно того, что он, Степаненко, может туда сунуться. Но почему?»

Само построение фраз, грубое ругательство, которое выскочило из уст всегда корректного полковника, — все убеждало его в мысли, что полковник лично заинтересован в том, чтобы информация о событиях в Арсеньевске не получила широкую огласку. Это, по крайней мере, тот минимум, в котором полковник заинтересован. Дело не в том, что Степаненко помешает бригаде, которая там работает. Скорее всего, никто там и не работает. Сколько было случаев, когда полковник просил Степаненко подстраховать работу тех или иных коллег, помочь разобраться в криминальных или связанных с деятельностью иностранных спецслужб делах. Достаточно было умного совета, совместного анализа, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. А тут явный запрет, да еще в такой грубой форме.

Как узнать, что именно известно полковнику о событиях в Арсеньевске? Допустим, он может предположить, что он, Максим, пообещал Ире, жене убитого Колешки, найти убийц ее мужа. Это лежит на поверхности. Ему известно, что он был в Арсеньевске и разговаривал со Шмаковым. Но что известно ему о последнем визите?

Прочитал криминальную сводку об убийстве Губермана? Надо срочно посмотреть в компьютере, что там написали об этом арсеньевские менты. Неужели дано его, Максима, собственное словесное описание его, как одного из участников перестрелки или даже убийства? И кроме всего прочего — какую роль во всей этой кровавой кутерьме играет Селезнев?! Почему сайт о делах Селезнева в Арсеньевске вытерт?

Степаненко запустил двигатель, он решил ехать к Селезневу.

Селезнев был не в духе.

— Твое дело? — угрюмо спросил он.

Степаненко понял, что речь идет об убийстве Губермана.

— Нет, — отрицательно покачал головой Степаненко. — Даже близко нет.

— А я думал, что это ты постарался. Решил мстить за этого… — Селезнев поморщился, припоминая фамилию, — Колешки, да?

— Колешко. Я же все рассказал в нашу прошлую встречу, — проговорил Степаненко.

— И ты полез туда, чтобы отомстить?

— Чтобы найти настоящих убийц, — сказал Степаненко. — Они до сих пор разгуливают на свободе, хотя ясно как Божий день, кто они.

— Из тебя лихой сыскарь в эмвэдэшных структурах получился бы. Ладно, рассказывай все сначала. О каждом твоем шаге…

Степаненко рассказал старому другу и наставнику все, начиная со странного ночного визита Колешки и кончая вторичным вызовом к начальству на ковер. Разумеется, кое-какие детали интимного плана, а также факт существования папки, которую ему привезла Ира, он опустил.

Селезнев долго думал, ходил по комнате, курил.

— Да-а, — наконец протянул он. — Видимо, без предыстории не получится…

— Я в курсе, что Губерман отсидел несколько лет.

— О-о! Это уже кое-что. Хотя это дела давно минувших дней. Списал с ведома начальства несколько килограммов контактного золота. Но есть более свежие примеры проделок Губермана. Он за гроши продал высококлассные бортовые ЭВМ…

— Бортовые?

— Для атомных подлодок… Действовал не один, а через сеть подставных лиц и фирм. Нагрели государство на добрый десяток миллионов долларов. Из них более половины ушло на взятки. Потому-то ни наши отцы-командиры, ни верхушка МВД этого не заметили. Лично мной было столько представлений сделано, — я ведь Арсеньевен знаю не понаслышке, что можно было обклеить эту комнату. Не стану же я самолично в Генпрокуратуру обращаться, правда?!

— Правда.

— А знаешь, почему никто и глазом не моргнул? К этой электронной афере были причастны высокопоставленные особы, которые «пасут» Президента.

— «Пасут»? — Степаненко уставился на Селезнева.

— Ну «доят». Ладно, начну тоже сначала, а то ни хрена не поймешь. Так вот, слушай, — Селезнев уселся на диван рядом с Степаненко. — В начале девяностых во внутренних дворах одного Минского завода стояли десятки готовых для отправки на подлодочные верфи Калининграда, Архангельска и Дальнего Востока бортовые электронные машины. Но строительство подлодок к тому времени в больших масштабах прекратилось. В связи с развалом СССР подлодочные «эвээмки» перешли в собственность суверенной Беларуси. Заметь, некоторые уже были проплачены Министерством обороны.

— Ну! — пожал плечами Степаненко. — Тогда много чего такого делалось… Этого не раскопать никогда.

— Тогдашний Совмин республики тем не менее разрешил заводу продать ненужные в совершенно сухопутной республике бортовые ЭВМ для подлодок. Тем более, что именно тогда разразился компьютерный бум, когда стали широко внедрятся персоналки, шел массовый переход на четыреста восемьдесят шестой процессор, резко подешевела компьютерная память, не за горами маячили «Пентиумы»… Короче, умные люди поняли, что бортовые ЭВМ, величиной с двухкамерный холодильник, и это заметь, без дисплея, могут стать металлоломом. Решено было сбыть их. Хоть за бесценок. Шкаф шкафом, но тем не менее на эти «эвээмки» выстроилась очередь потенциальных покупателей. И на это были свои причины. Даже не из-за золота, которого в этом шкафу было достаточно… Если ты помнишь то время, то на счетах вновь создаваемых различных ООО и прочих, внезапно появлялись громадные суммы. Одни быстро обналичивали и покупали валюту, другие — приобретали недвижимость… Короче, быстро съедаемые инфляцией деньги нужно было куда-то вкладывать. И вот предлагаются почти бесплатные ЭВМ! Каждая с ее памятью, оперативными способностями, широчайшими возможностями подключения мультимедиа, несмотря на ее громоздкость, могла использоваться в любом мало-мальски имеющем нужду в объемах вычислений предприятии, будь то исследовательский институт, центр по обсчету метеосводок и так далее. И вот что еще, пожалуй, самое важное: у некоторых стран могла быть настоятельная нужда в подобной технике…

— Уж не Северную ли Корею ты имеешь в виду?

— Ливия, Пакистан, Индия… Тот же Иран! Ведь ЭВМ была оборудована защитой от ядерного удара, от любых электронных, вообще лучевых, имеющих ионизирующую природу излучений.

— Понятно, — кивнул головой Степаненко.

— Но, дорогой Максюха, было еще нечто такое, о чем тебе следовало бы знать. Некоторые ЭВМ имели индекс «Э». Именно эти машины ценились дороже, поскольку на них стоял более совершенный процессор под маркировкой «Эльбрус».

— «Эльбрус»! — повторил немного удивленный Степаненко.

— Да, а что ты удивляешься? Слышал о таком?

— Только краем уха, — Степаненко пришел в себя. — Вообще-то в электронике я дуб дубом.

Селезнев со странным выражением лица посмотрел на друга.

— Нет, ты что-нибудь слышал об «Эльбрусе»? Конкретное?

— Ровным счетом ничего. Покойный Колешко как-то обмолвился, но я тогда не придал этому значения… О чем сейчас жалею.

— Короче, о существовании машин с маркировкой «Э» узнали в госдепартаменте США. Если еще короче, разрешение на покупку двух десятков ЭВМ получило некое научно-производственное объединение «Современные технологии» Академии наук России. Вместе с одной из, скажем так, военных структур, они планировали заняться установкой этих ЭВМ на метеорологических центрах в Сибири, чтобы на месте обрабатывать сводки метеорологов. Это было в те времена, когда газеты уши прожужжали о конверсии. «Современные технологии» даже кредит под это дело смогли выбить. Короче, с истории этих машин и началось мое расследование. Первым делом я познакомился с самой ЭВМ с маркировкой «Э». Она чрезвычайно эффективна. Проста в обслуживании и эксплуатации, кроме того, работает при любом климате. У тебя же есть дома персоналка, да?

— Да.

— Так вот, обыкновенные персоналки боятся перепадов тока, да? И насчет перегрева ох-ох! Правда…

— Скорее, проблема переохлаждения, — согласился Степаненко, хотя он ни разу не сталкивался с подобными проблемами со своим компьютером. Однако знакомый журналист Евстигнеев, который выполнял роль наладчика его системы, предупреждал, что насчет перепада температур компьютер — техника капризная…

— Короче, эта ЭВМ для подлодок — отличная вещь. Она имеет различные степени защиты: при ее разработке учитывались различные нештатные ситуации. Я уже об этом говорил. А что касается износоустойчивости, то она просто невероятная. Склепали, как говорится, на века! Так вот слушай, как наших яйцеголовых кидану ли. Однажды в НПО неожиданно заявился денежный мешок — некто Губерман, в то время председатель кооператива «Надежда», и предложил профинансировать покупку ЭВМ. С одним условием: получением и транспортировкой будет заниматься системщик Рогожин, доверенное лицо Губермана.

— Рогожин! — удивился Степаненко. — Системщик?!

— А чему ты удивляешься? Так числилось по документам. На самом деле Рогожин должен был контролировать получение от этих ЭВМ прибыли. Ведь в дальнейшем академики должны были рассчитываться, отдавая большую часть прибыли от эксплуатации ЭВМ. Но время шло быстрее, чем могли предполагать ученые люди. Сам пойми, какая к черту эксплуатация, если речь шла только о торгашеской сделке. Думаю, ученые это понимали, вероятно, настаивали на своей доле прибыли, но их просто-напросто оттеснили. Ладно, пойдем дальше. Под ширмой того, что в Сибири собираются устроить несколько классных вычислительных центров для решения народнохозяйственных задач, Губерман нашел способ выбить кредит. Перед тем как деньги были переведены на счета НПО, к его директору академику Богомолову заявился Губерман и попросил- подмахнуть пустяковую бумажку — договор-поручение, согласно которому «Надежда» якобы поручает НПО купить эти машины. Как объяснил Губерман, с помощью этой бумаги банку, дающему деньги под покупку, проще провести их по различным платежкам. Богомолов — специалист в микроэлектронике, в банковских делах был профан и бумагу подмахнул. Таким образом, по факту выходило, что не «Надежда», а сами академики оплатили ЭВМ. И вот, за неделю до получения ЭВМ, Богомолов, почувствовал неладное, обратился с письмом в Комитет по делам науки: дело было в том, что само НПО развалилось — ученые, думавшие в нем заработать, разбежались. Но на деле же НПО продолжало жить и здравствовать, только вместо Богомолова ЭВМ стал заниматься некто Рогожин или Рогож-цев, извини, уже не помню. Но ведь Губерман тоже имел документы на ЭВМ. Он их и получил с завода. Исполнительный директор НПО Рогожин обратился в прокуратуру, обвиняя «Надежду» в хищении ЭВМ. Прокуратура завела дело, но спустила все на тормозах. Таким образом окончился первый виток отношений упомянутых выше лиц.

— И что дальше?

— Дальше? Дальше Губермана стали интересовать лишь процессоры с маркировкой «Э». Именно их собирались производить в Арсеньев-ске. Когда мне стало известно, что Губерман мертв, я ради вящего любопытства позвонил Шмакову. Он в курсе всех этих дел. Так, он сообщил мне, что в руки следственных органов попал органайзер Губермана. Там всего несколько записей. Старая записная книжка бесследно исчезла. Вот если бы она оказалась у нас, многое бы прояснилось. Мы бы точно смогли распутать этот клубок.

Степаненко обратил внимание на то, что Селезнев говорил не «ты», а «мы». Неужели Роберт Гаврилович только по инерции причисляет себя к когорте действующих сотрудников? Или все же видит в этом собственный интерес?

Выходя от Селезнева, Степаненко пожалел, что не смог сохранить записную книжку Губермана. Ею завладел Сохадзе, а ведь так просто было сунуть ее куда-нибудь, чтобы она осталась. Ясно, что поступил непрофессионально. Дурак, одним словом. Но кто мог знать, что бандиты станут поджидать его дома?!

Анализируя по дороге домой все, что рассказал Селезнев, Степаненко не мог понять, в какой связи с вышеназванными лицам находился Колешко. Только потому, что был причастен к разработке и созданию ЭВМ с маркировкой «Э», то есть «Эльбрус»?

От визита к Селезневу остался неприятный осадок. Слишком нудно и пространственно рассказывал он о том, что знал. Складывалось впечатление, что мошенники вроде Губермана и эфэ-сбэшники вроде Шмакова продают секреты Родины. Колешку так охомутали, что тот не знал, как выйти из положения и действовал в одиночку? Потому и погиб, не выдержав неравной борьбы?! Даже не решился открыться ему, другу детства: не доверял ФСБ?

Все в этом деле было покрыто мраком неизвестности, туго запеленато в покрывала секретности. Максиму предстояло слой за слоем снимать все эти покрывала, рвать паутину, опутывающую истину.

Вторая половина лета, вопреки ожиданиям, выдалась необычно сухой и жаркой. Казалось, что солнце решило выжечь всю траву, засушить деревья. Когда проходили редкие дожди, в основном ночью, звонил Сидоренков и предлагал устроить вылазку в подмосковные леса за грибами.

«Дались ему эти грибы? — думал Степаненко. — Раньше за ним такого не замечалось. Уж не ненавязчивый ли это контроль? Да и какие грибы в такую сушь?»

Однажды ему позвонил старый приятель — журналист Олег Евстигнеев. Звонил он так, без

дела. Степаненко обрадовался. Олега послал сам Бог. Если ему, кадровому работнику ФСБ, запретили заниматься делом Колешко, то почему бы журналисту, птице свободного полета, не отправиться в Арсеньевен? Пусть потолкается там, попробует расколоть на интервью Богомолова, пусть встретится со Шмаковым, посетит Арсень-евскую милицию. Просто так, ознакомительный визит. Собираю, мол, материал для публицистического очеркового цикла — «Жизнь провинции» или «Малые города России»…

Олег прибыл к Степаненко по первому зову. Он не был загружен по работе, наоборот, сам выискивал тему для статьи, и тему серьезную.

На подробное изложение всего, что Евстигнеев должен был знать перед тем, как отправится в Арсеньевен, ушло целых два вечера. Чайник каждый вечер ставился на плиту раза три, а дым на кухне стоял коромыслом.

— Короче, будем надеяться, что «Владыке всюду мнятся беды», а «Тиран предчувствьем бед томим», — проговорил Степаненко.

— Проще народное: на воре и шапка горит, — сказал Евстигнеев.

— Они обязательно себя выдадут: и Богомолов, и Шмаков. Ого, подумают, пресса заинтересовалась, что-то пронюхала. Станут суетиться, наделают ошибок. Если удастся, ты разыщешь Сохад-зе и его костоломов. Только предупреждаю, будь осторожен. Этот Сохадзе — зверь, а зверь, зажатый в угол, очень опасен.

На этом они расстались, чтобы встретиться по возвращении журналиста из добровольной командировки…

Из Арсеньевска Евстигнеев вернулся через три дня. Вернулся измотанный, но с полным набором впечатлений, правда, имевших весьма косвенное отношение к убийству Колешко.

— Ну и шумиха поднялась там, — объявил он. — Все прячутся, как школьники при виде учительницы по семейному воспитанию. Как только увидят журналистское удостоверение, рот на замок и отворачиваются. Только один Богомолов стал хвастать, что его исследовательская группа даже после трагической смерти ведущего ученого, то есть Колешко, не свернула работы. Он здорово расстроен тем, что финансирование его института внезапно прекращено.

— Как ты думаешь, это связано с гибелью Колешки?

— Только догадывается…

— Как насчет Рогожина?

— Его фамилия Рогожцев. Это нынешний мэр города.

— Мэр города?

— Да, бывший местный мафиози, который организовал сбор дани с частных фирм и торговых предприятий, коммерческих палаток, некоторых казино, различных питейных заведений, а также своей доли в торговле живым товаром. Оказалось так, что все прибыльные точки оказались в руках представителей южных регионов, и все это с ведения мэра. Но действует он через одного своего заместителя.

— Что, это мэр типа Коняхина?

— Типа. О Рогожцеве уже не раз писали. Но он умеет заметать следы. Мне удалось в Арсе-ньевской прокуратуре пролистать его дело по поводу бортовых ЭВМ. Рогожцев задолжал крупную сумму знаменитому «Гермесу». И когда на него наехали кредиторы, Рогожцев пообещал продать машины и расплатиться с долгами. Об этом узнал председатель «Надежды»…

— Губерман?

— Да, он самый. Короче, он состряпал акты сдачи-приема машин, по которым выходило, что «академики» выполнили поручение самой «Надежды» и передали машины ей. Следователь прокуратуры занимался этим делом почти год, и толку не добился. С одной стороны, разрешение на приобретение ЭВМ имело НПО «Новейшие технологии». С другой — за машины уплатила «Надежда». Именно то самое поручение, которое подмахнул, не разобравшись, академик Богомолов. Ты об этом мне рассказывал. Поскольку в качестве собственника ни одна организация официально еще не была зарегистрирована, следователь направил претендентов в арбитражный суд, а уголовное дело постановил прекратить. Так что в этом отношении Рогожцев вроде бы чист. Но я знаю, как можно на него кое-что накопать.

— Как же?

— Сейчас в Москве особая следственная бригада занимается делом Артаханова. Слышал? Так вот. Мои друзья-коллеги как-то случайно поделились ксероксом этого дела. Случайно я запомнил фамилию Рогожцев. По приезде в Арсеньевен как только узнал фамилию мэра городка, сразу вспомнил о деле Артаханова. Суть его касательно Рогожцева такова: будущий мэр обращался к Артаханову за помощью в выколачивании долгов.

— А кто такой Сохадзе?

— В городе появился недавно. Его характеризуют как прожженного дельца, человека без родины, готового на все. Опасный тип. Поговаривают, что он правая рука Рогожцева. Но вместе их никогда не видели. Один из моих арсеньевских коллег утверждает, что именно этот Сохадзе подсунул академику Богомолову его нынешнюю молодую женушку, Марию Демидову.

— О Демидовой я расскажу как-нибудь отдельно… — вставил Степаненко. — По-моему, она тут ни при чем.

— Заметь, дачи Богомолова и Колешки рядом.

— Это случайность… — сказал Степаненко.

— Пусть случайность, — согласился Евстигнеев. — Но нельзя скидывать и этот фактор со счетов… Почему не предположить, что в задачу Маши Демидовой входило уговорить академика, руководителя до недавнего времени закрытого института, пользоваться услугами Губермана?

Степаненко задумался, закусив сгиб большого пальца. Маша Демидова и в самом деле могла сыграть роль и приманки, и провокатора в руках опытных аферистов. Если бы он поехал в Арсеньевен вместе с Евстигнеевым, то смог бы с Демидовой поговорить начистоту.

— Как насчет материалов судебно-медицинской экспертизы тела Колешки? — поинтересовался следующим вопросом Степаненко. — Я уже говорил, что та документация, которую выдали на руки Ире, никак не удовлетворила меня.

— Удалось поговорить с одним из довольно незначительных человечков из милицейской команды. Труп сильно обезображен, но раз жена признала, что это именно ее муж, Алексей Колешко, последующая задача упростилась.

— Что Шмаков? Виделись?!

— Прессы боится как черт ладана. Удалось собрать только слухи. Насчет его так называемых дочерей…

— Думаешь, он влип в историю со своим пристрастием к маленьким девочкам?

— Абсолютно возможно.

— Н-да, негусто. Слежку за собой не чувствовал?

— Только в последний день. Проводили на поезд… Слушай, Максим, что это у тебя за болванка на руке.

Степаненко улыбнулся:

— Готовлюсь к сражению.

Чтобы рука не отвыкла от точного веса оружия, Максим держал прибинтованным к руке по нескольку часов в день груз, равный весу пистолета.

— А, маленькие чекистские хитрости? — съехидничал Евстигнеев. — Слушай, это твое дело с Губерманом и компанией поразительно смахивает на дело о другом представителе древнего восточного народа.

— Ну? — уставился на друга Степаненко.

— Прошлой зимой в Арсеньевске был убит некто Карпов. Сошло бы это преступление за заурядное нападение с целью грабежа, если бы киллеры слегка не лопухнулись.

— Карпов? Постой, постой, — Степаненко оживился. — Шмаков упоминал эту фамилию, называл причины преступления, но я не придал его словам большого значения. Давай, расскажи…

— Дело было зимой. Мороз загнал киллеров в подъезд, и они топтались так долго, что их видели жильцы. Это раз. А два — грабители не взяли деньги, зато прихватили папку Карпова с секретными документами. Их повязали прямо на вокзале. Содержимое папок изумило следователей. Дело сразу замурыжили. Именно это и дает основание полагать, что Карпов занимался своего рода вымогательством у заокеанских хозяев.

— Почему ты предполагаешь, а не утверждаешь? Ты что, дела не видел?

— Разогнался. А кто мне его выдаст? Я пробовал, да ничего не вышло, — махнул рукой Евстигнеев. — Следователи и близко не подпускают к материалам. Вероятно, у этого Карпова было на руках то, за что американцы могли выложить приличную сумму. Карпова убрали очень грамотно — ломиком по голове. Ведь это не заказуха, а тяжкие телесные… Расследованием занялись по линии уголовного преступления. До того, как оперативники появились в офисе Карпова, кто-то там хорошенько пошуровал и, надо думать, унес то ли компромат, то ли ценнейшие сведения, представлявшие собой гостайну.

— То есть Карпов шпионил?

Евстигнеев уставился на Степаненко.

— Что ты вытаращился?

— В ФСБ кто работает: ты или я? В том-то и дело что шпионил. Право предполагать это дают документы, с которыми мне удалось познакомиться знаешь где? У Богомолова!

— И что ты из них узнал?

— Я видел фотографию цилиндрика в иридиевой оболочке величиной с наперсток. С торчащими, как у паука, лапками контактов. Некий суперпроцессор. Правда, опытный образец и не доведенный до промышленного производства. Его рассекретили, потом, в связи с изменившейся международной обстановкой — войной на Балканах, военные наложили лапу на этот секрет. Богомолов сам отдал им копию документации и опытный образец.

— М-м-да, — вздохнул Степаненко. — Тут сам черт не разберется…

— Самое интересно то, что в деле об убийстве Карпова тоже фигурирует фамилия нынешнего мэра Арсеньевска Рогожцева. Они были совладельцами какой-то фирмы.

— Это уже кое-что, — обрадовался Максим. — Ведь Рогожцев с Губерманом тоже не сумел поладить, судился.

— Сдается мне, что если ты выйдешь на Ар-таханова, он может рассказать много интересного. Дело ведет следователь Зверев. По отношению к прессе на все сто процентов оправдывает свою фамилию.

— Я выйду на Зверева и попробую расколоть Артаханова, — сказал Степаненко.

В голосе его звучала уверенность. Но прошло несколько дней и уверенность Максима стала уменьшаться.

Все попытки пробиться на прием к Звереву через секретариат МВД оказались тщетными. Как только узнавали, что их беспокоят из ФСБ, сразу отсылали к пресс-службе МВД, мол, вся доступная информация находится там. Пресс-секретарь забалтывал дело. После нескольких неудачных попыток выйти на контакт другим путем Степаненко понял, что следователь Зверев не желает с ним встречаться. Вот тебе и «плотное взаимодействие» двух ведомств, между которыми всегда была и будет конкуренция.

Разумеется, если бы Степаненко работал официально, а не в частном порядке, добраться до Зверева ему помогло бы предписание своего собственного начальства. Но выхлопотать подобное предписание без ведома последнего было невозможно. «Химичить» Степаненко не решался. Он даже достал телефоны специальной следственной бригады, занимающейся делом Артаханова, пробовал дозвониться наобум — безуспешно. Воркующий женский голос всякий раз отшивал его. Впрочем, что было бы, если он дозвонился? Что можно узнать за три-пять минут телефонного разговора, если не видишь ни лица собеседника, ни его жестов?

Степаненко вообще не любил вести заочные разговоры. Что за разговор, если ты не видишь собеседника? Плюс постоянный, въевшийся в плоть и кровь страх, что обоих могут подслушать «добровольные» помощники, а на поверку — стукачи из своих. Вот и приходилось свято верить в утверждение, что более семидесяти процентов информации содержится в интонации и поведении собеседника, нежели в обыкновенных словах.

В конце концов Степаненко решил организовать со Зверевым неформальную встречу. При этом был риск нарваться на крупные неприятности — следователя охраняли несколько «шкафов» с пуленепробиваемыми затылками.

Всеми правдами и неправдами Максим достал домашний адрес Зверева, начертил на листке схему, как он добирается на работу, пометил крестиками, где он мог случайно выйти из машины. Степаненко действовал так, словно хотел совершить на Зверева покушение.

Из этой затеи ничего не вышло. Зато помог случай. В ближайшую субботу в МВД отмечали свой юбилей. В Кремле по этому поводу устраивали торжественный прием. Степаненко узнал, что Зверев будет на приеме. Какая возможность как бы чисто случайно подступиться к следователю и завести разговор на нужную тему. Но где достать пригласительный билет на прием?

И вот неожиданно накануне его вызвал к себе начальник управления.

— Сходи в Кремль, — сказал он, — а то, я вижу, ты скучаешь без работы. Особенно по выходным.

Подколку Степаненко понял.

В субботу рано утром Степаненко достал из шкафа свой лучший парадный костюм горчичного цвета, яркий галстук. Лучшей возможности познакомиться со Зверевым трудно придумать.

В Кремле все было как обычно. Множество приметных лиц отирались друг возле друга, шушукались, плели свои вечные интриги в ожидании Президента. Здесь, в Георгиевском зале, можно увидеть самые различные, порой трудновообразимые варианты собеседников. Вот Кин-дер-сюрприз Сергей Кириенко при помощи акцентированной жестикуляцией разговаривает с Кремлевскими бровями — Виктором Черномырдиным. Вот мирно беседуют Степашка и Макси-мыч. Это настоящий и предыдущий премьеры. Вот шастает в поисках собеседника Скорый без расписания — министр Аксененко. Говорят, в последнее время он в фаворитах у Ельцина… Вот глава президентской администрации с блестящим лбом Александр Волошин по прозвищу Сахарная голова мирно толкует с неприступным, как скала, генералом Лебедем, который не нуждается ни в каких кличках.

Надобность в подобном приеме была относительной. Просто руководителю державы нужно в очередной раз после лежки в ЦКБ появиться перед публикой в самом что ни есть лучезарном виде, произнести чеканные фразы в зале с хорошей акустикой, вручить кресты и звезды, подержать бокальчик с шампанским.

Зверев был широкоплечий мужчина с вдумчивыми глазами. Максима подвел к нему один знакомый из структур МВД, когда-то работавший на пару с ним. Поговорили о том о сем. Степаненко понял, что Зверев не тот человек, от которого можно что-либо узнать, не сделав ни одного вопроса, хотя он и говорил о том колоссальном давлении, которое оказывают на следствие те или иные промышленно-финансовые группы, о могуществе своего подследственного Артаханова, который продолжает влиять на события, оставаясь за решеткой.

Потом, после торжественной части, когда пришло время тостов, они все втроем и сели вместе за стол.

— А ведь я, Иван Евдокимович, — сказал Степаненко, выбрав удачный момент, когда они остались одни за столом, — не могу пробиться к вам на прием… И как раз по делу Артаханова.

Зверев остановил взгляд на майоре. В его глазах светилась усталость.

— Нет, нет, — быстро проговорил Степаненко. — Меня не интересуют банковские дела… Меня интересует всего лишь один частный случай по делу об убийстве коммерсанта по фамилии Карпов. Поскольку я знаю, что организация Артаханова подменяла собой Арбитражный суд, то есть занималась выколачиванием долгов, а Карпов как раз пострадал от этого. В печать просочилась информация, что в этом деле фигурирует фамилия некоего Рогожцева. Он сейчас мэр небольшого городка.

— Вы хотите узнать что-то конкретное? — насторожился Зверев. — В этом деле полторы тысячи эпизодов.

— Да нет, — ответил Степаненко равнодушно. — Давайте, нежели говорить о бандитах, лучше поговорим о чем-нибудь другом, более приятном.

Но дело было сделано. Зверев, как истинный профессионал, и тем более рьяная тягловая сила расследования, не мог говорить ни о чем, кроме как о работе. Именно на это Степаненко и рассчитывал.

— Вы совершенно правы, — сказал Зверев. — Есть множество вещей, разговор о которых будет гораздо приятнее, чем разговор о концерне Арта-ханова. Правда и в том, что целью Артаханова было создание глубоко законспирированной преступной организации, связанной с проблемами неплатежей.

Зверев с подозрительностью посмотрел на Максима, слегка постучал по краю тарелки, как бы привлекая внимание слушателей, и продолжил:

— Я поражаюсь, как Артаханов умело использовал пробелы действующего законодательства. Надежно подбирал кадры и фактически с момента регистрации своей структуры в Минюсте занялся противоправной деятельностью. О-о! Как они широко размахнулись. Проникали в каждую щель, как тараканы. Сдается мне, копировали ваше ведомство.

— На что вы намекаете, Иван Евдокимович, — протестующе произнес Степаненко. — Уж не на то ли, что кое-кто из наших советовал Артаханову, каким образом структурировать свою криминальную шарашку?!

Зверев выпил рюмку водки, поморщился, словно на него вылили ушат холодной воды.

— Вы же не знаете, молодой человек, — проговорил он, — что сообщество работало как часы: организаторы и руководители были своеобразной заводной пружиной этих часов. А это все, извините, бывшие кэгэбэшники и менты. Подтянутые, дисциплинированные, пунктуальные…

— В самом деле это бывшие сотрудники КГБ и МВД? — поразился Степаненко, чтобы раззадорить следователя.

— В основном, — кивнул Зверев. — А вот общественными связями и улаживанием конфликтов с привлечение коррумпированных лиц занималась юридическая служба… И что самое интересное, — Зверев поднял рюмку, — все юристы у них не просто с красными дипломами, а имеют различные ученые звания… Ваше здоровье.

Когда Зверев пил, его кадык выписывал сложную траекторию. — Это я вам рассказал кое-что о структуре… Но вы хотели узнать о ком-то конкретно? — спросил Зверев после закусывания.

— Да-да, — кивнул Степаненко. — О господине хорошем Рогожцеве Андрее Федоровиче.

— А кто это?

— Темнить не буду. Это нынешний мэр города Арсеньевска, — доверительно проговорил Степаненко.

Зверев закрыл глаза, стал вспоминать. Яблоки глаз бегали под кожей век.

— Нет, не припомню, — сокрушенно вздохнул он.

— Если вы разрешите мне нанести визит Ар-таханову в его уединении, я бы напрямую спросил его об этом, — почти равнодушно проговорил Степаненко.

Зверев бросил быстрый взгляд на Максима:

— А ты, майор, хитрец. Я готов ответить на любой твой вопрос. Подготовиться и ответить. Но пускать тебя к Артаханову не намерен.

— Не намерены? А если будет предписание… — Степаненко указал большим пальцем правой руки в потолок, — сверху?

— Ну, с разрешения вышестоящего — пожалуйста. Э-э, майор, чехарда какая-то пошла, — следователя слегка развезло, но он держался. — Раньше служишь-служишь и знаешь, когда и через сколько лет кто где будет сидеть. А теперь — прыгают как блохи. Они все, — следователь тоже ткнул пальцем в потолок, — из замов и управделами администрации Президента вскакивают в кресла то секретарей СБ, то в директорские кресла…

— Это который нынешний? — улыбнулся Степаненко.

— Который нынешний. Он секретарь Совбеза и директор ФСБ, — хитро улыбнулся Зверев. — Вот от него-то писульку ты и принеси. Чтобы мне потом боком этот твой визит к Артаханову не вылез. Нет-нет, прыткие в вашем ведомстве ребята. Того и гляди, нынешний в премьер-министры угодит. Надо же!

— Ваш уже угодил, — произнес Степаненко, намекая на Степашина. Зверев не сдержал улыбку.

— Ну тогда давай за это и чокнемся, — предложил он.

Они выпили.

«Зверев хочет подстраховаться и посылает меня к Путину, — подумал Степаненко. — Это хорошо, от Путина предписание я как-нибудь достану…»

Владимира Путина Степаненко знал как облупленного — когда-то давным-давно на занятиях каратэ были спарринг-партнерами. Потом их пути-дорожки разошлись. Путин был старше

Степаненко, имел тягу к администрированию, управлению. Обладал большой амбициозностью. Почему такому и не карабкаться вверх по карьерной лестнице? Тем более, если есть поддержка. Это только им, таким, как Степаненко, подставлять головы под чугунные кулаки братвы, брать шпионов, вырывать «заблудшие» души из лап сектантов.

Впрочем, к Путину тоже еще надо добраться. В последнее время шеф ФСБ вертелся, как волчок. Причем только в самых верхах, где-то возле Президента.

— Хорошо, — сказал Степаненко Звереву, подымаясь. — На днях у вас такая бумага будет.

— Ты уж извини, — полковник тоже встал и развел руками. — Дружба дружбой, служба службой.

Несколько дней ушло на то, чтобы дозвониться до Путина. Степаненко без конца напоминал помощникам, чтобы те сообщили директору ФСБ, что звонил майор Степаненко, что есть разговор на два слова.

— Кто вы такой, Степаненко? — спрашивали у него помощники. — Из какого отдела? Кто ваш начальник? Почему напрямую? У вас план, а у нас расписание, нет ни одной свободной минуты… А тут какой-то Степаненко.

— Владимир Владимирович знает. Просто назовите мою фамилию — Лев-чен-ко! — с просительными нотками говорил в трубку Максим. —

Из управления по борьбе с религиозными сектами экстремистского толка.

— Вам назначено? Эта встреча по плану? — слышался шелест бумаги. — Ваше управление отчитывается через месяц, что за чехарда?! У вас что, начальник в отпуске?

— Нет, но вы сообщите… Лев-чен-ко моя фамилия.

С Путиным Степаненко перестал поддерживать знакомство еще до назначения его на должность директора ФСБ. Но когда его представили Путину уже как директору в качестве лучшего специалиста управления, не однажды глубоко внедрявшегося в ту или иную тоталитарную секту, Путин дружески улыбнулся и обнял его, назвав при этом «старым приятелем», а впоследствии ставил Степаненко в пример остальным, как профессионала высочайшего класса, хотя сам Степаненко таковым себя не считал.

Конечно, Максим был доволен подобными отношениями и никогда не злоупотреблял доверием.

И вот, кажется, пробил час, когда можно было и побеспокоить «старого приятеля».

В конце концов Максим так надоел помощникам и секретарям, что те уже не поднимали трубки, и ему повезло — в наушнике неожиданно раздался голос самого Владимира Владимировича. Степаненко быстро назвался.

— А, майор, специалист по сектам. Ты так позвонил или по делу?

— И так, и по делу. Как ваши дочки?

— Растут, — устало ответил Путин. — Давай лучше сразу к делу.

— Мне нужно встретиться с Артахановым.

— Артахановым? Это который по банкам?! В чем дело?

— МВД его некоторым образом опекает. Не дают встретиться…

— С Артахановым? Он что, ваххабит, что ли?

— Да нет, — ответил Степаненко и в двух словах обрисовал ситуацию. Рассказал о насильственной смерти Колешки — друге детства, о научном коллективе, который рассекретили, и что в региональном управлении ФСБ не посчитали нужным иметь за многолетними разработками этого коллектива соответствующий контроль. В результате — снова смерть. На этот раз коммерсанта…

Путин хмыкнул.

— Кто этим занимается?

Это был вопрос, которого Степаненко боялся больше всего. Ответ на него невозможно было ни придумать заранее, ни опустить — надо было говорить правду. Но две секунды молчания Путин расценил по-своему.

— Я понимаю, — сказал он, — что сама по себе ФСБ системообразующая структура, которая при помощи спецсил и спецсредств изнутри контролирует практически все силовые ведомства, в том числе и саму себя…

— Да-да, — быстро согласился Степаненко. Он сообразил, что Путин думает, что он, Степаненко, собирается кого-то «подсидеть».

— Чем я могу помочь? — спросил Путин. — Ведь основная задача моей… нашей спецслужбы обеспечивать достоверной информацией свое политическое руководство. Этим обеспечиваются национальные интересы страны.

Путин был в своем амплуа — говорил общими и вполне обтекаемыми фразами.

— Владимир Владимирович, речь идет именно об этих самых национальных интересах, — скрывая вздох, произнес Степаненко.

— Что же конкретно я могу сделать для тебя?

— Нужно предписание в МВД о допуске к подследственному Артаханову.

— Зайдешь в секретариат, я подпишу.

В трубке раздались короткие гудки.

Лишь пару дней спустя, возвращаясь к этому довольно странному разговору, Степаненко понял, почему Путин в обход заведенных правил и служебных инструкций решил исполнить просьбу майора из низового звена ФСБ. Директор ФСБ сидел на чемоданах — буквально на следующий день Путин Владимир Владимирович был представлен Борисом Ельциным Государственной Думе в качестве претендента на пост главы правительства.

Сыграло простое человеческое чувство — идущий на повышение чиновник всегда необычайно чуток к любым, даже не совсем законным, просьбам своих подчиненных.

Молоденькая секретарша с напудренным носиком окинула глазом Степаненко с ног до головы, как бы давая оценку его одежде, прическе, манере держаться.

«Видно, из ФСБ, — думала она. — Ну и что из того? Однако он хорошенький и такой молодой, не то что мой полковник…»

Этот вывод не очень ее обрадовал и, наморщив свой лобик, она спросила тем официальным сухим тоном, которым могут разговаривать только секретарши, которые имеют некоторую власть над своим начальником.

— Вы к полковнику Звереву?

— Не к полковнику Звереву, а к товарищу Звереву.

— Извините, он теперь не принимает. Важное совещание.

— Что же, я подожду. Время есть.

— Хотите, ждите, только я должна сказать, что… начальник не любит, когда в приемной сидят посторонние лица.

— Спасибо, что сказали, я посижу в коридоре.

— Сидите, пожалуй, здесь, — милостиво разрешила секретарша, которую интересовало каждое новое лицо. Да и делать было нечего. Подруги обзвонены, журнал просмотрен. Скучно зевать одной.

Вскоре друг за другом из кабинета высыпали следователи. Степаненко устремился навстречу Звереву. Тот уже был в курсе, что Путин угодил в премьер-министерское кресло, поэтому заимел самый подобострастный вид. Он даже не взглянул на предписание, которое предъявил ему Степаненко, схватил его за руку и стал сердечно тискать ладонь.

Весь анекдот был в том, что Максим не знал о ельцинском распоряжении. Он отнес подобст-растие Зверева на счет того, что у полковника свои связи в административном аппарате ФСБ, и кто-то уже заложил Степаненко с потрохами, сообщив полковнику о дружеском телефонном разговоре Степаненко с Путиным.

— Имей в виду, — сказал полковник, — Артаханов на начальных этапах принимал личное участие в акциях, о которых я тебе рассказывал в прошлый раз. Будь настороже… Опасный тип.

Зверев сделал многозначительное выражение лица, словно то, что его подследственный был опасным типом, могло поставить его значительно выше Степаненко.

— Опасный, но не упертый, — продолжил Зверев. — Впрочем, ты не новичок в этих делах, знаешь, какие они бывают. Артахан, как его еще называют, по ориентировкам разыскивался сыскарями УБОП при УВД Новгородской, Тверской, Ивановской областей. Когда накрыли его офис, а он, как известно, располагался в здании очень солидного банка, там обнаружили несколько комнат, сильно смахивавших на тюремные камеры. Решетки на окнах, тюфяки на полу… И представь себе, эти камеры тоже не пустовали… Мне кажется, мы имеем полную возможность привлечь его… Я сделаю это, можешь поверить мне… — Зверев продолжал держать Степаненко за руку. — Я тут крутанул по компьютеру и накопал столько документов касательно фамилий Рогожцев, Карпов, а теперь и Губерман. К примеру, нашел копию заключенного договора по эксплуатации и обслуживанию неких ЭВМ.

— Не было ли среди них машин с индексом «Э»? — поинтересовался Степаненко. Он поражался резкой перемене в отношении полковника к его скромной персоне.

— Я целое утро разбирался в этих документах. Сплошной криминал. Кооператив «Надежда» занимался экспортом ЭВМ, имевших стратегическое значение!

— Скажите, не встречались ли в документах машины с индексом «Э»…

— Машины с таким индексом фигурируют в другом деле, — торжествующе произнес Зверев. — Некто Карпов Александр Адамович, директор фирмы «Прометеус», продал десять таких машин всего за десять тысяч долларов в Австрию. Чтобы тебе было ясно, что почем, десять тысяч долларов стоит одна мало-мальски приличная стационарная машина для студентов в институтах США. А тут десять машин. По тысяче за штуку.

— Интересно, продажа была осуществлена с разрешения Комитета по науке?

— Конечно, все визы были получены. Но сделка не была реализована в связи с преждевременной кончиной господина Карпова. При нем наши сотрудники обнаружили два паспорта: российский и австрийский. Карпов на поверку оказался президентом австрийской фирмы. Продавал, таким образом, эти ЭВМ сам себе. Похоже, его кокнули именно те, кто раскрыл этот маленький секрет. Вы согласны?

— Согласен, но трудно усмотреть в этом повод для убийства?!

— Нет, не трудно. Ведь все последующие машины уже по настоящим, коммерческим ценам улетели в неизвестном направлении. Делами в фирме Карпова стал заправлять именно тот Ро-гожцев, о котором вы просили узнать.

— То есть, — произнес удивленный Степаненко, — заказать и Карпова, и Губермана мог именно Рогожцев?

— Мог, не мог, — пожал плечами Зверев. — Вопрос риторический. Убирали конкурента, заметали следы. Черт его знает…

Степаненко обратил внимание на то, что Зверев заранее выписал разрешение-пропуск на посещение Артаханова и теперь держит его в руках.

«Что же случилось, — подумал он, — что Зверев прямо стелется передо мной?»

— Если дела вязли в Арбитражном суде, то единственный выход — обращаться за справедливостью в криминальный мир, — продолжал Зверев, — в структуры, оказывающие услуги по самым неограниченным возвратам кредитов, выбиванию долгов и решению всякого рода споров. Своего рода теневой Арбитражный суд.

Зверев всем своим обликом и поведением был похож на человека, которого разбудили ночью и сообщили ему невероятно страшную новость: такой человек испуган, дрожит, но еще спросонья не понимает, что произошло и в чем дело.

— Вот разрешение, — проговорил Зверев. — Артаханов арестован по подозрению в организации преступного сообщества по двести десятой статье УК РФ. Развернуто масштабнейшее уголовное дело, по которому одних только свидетелей проходит более тысячи, в том числе и многие высокопоставленные чиновники… Понимаешь, о чем я намекаю? Если тебе нужен этот Рогожцев, пожалуйста. Но никого больше не трогай, понимаешь? Вот о чем я вас прошу… При обыске изъято более тысячи аудио- и видеозаписей. Там кого хочешь можно увидеть…

Степаненко взял пропуск, распрощался со Зверевым.

Он и раньше знал от Евстигнеева, что Артаханов, мудрый восточный человек, имевший кличку Артахан, смог так работать с должниками и кредиторами, что дела его пошли в гору. Те, кто отказывался платить, получал своеобразную «черную метку». Проще говоря, юристы концерна передавали сведения о должниках в службу безопасности. У Артаханова были буквально поминутные отчеты наружного наблюдения за рядом российских предпринимателей. И многие дела Артаханов проворачивал благодаря связям в МВД. То есть у него были свои крышевики в погонах. На самом деле это обыкновенная продажность. Все общество опутано ею. Вот потому так трудно подступиться к Звереву. В деле Артаханова замешаны фигуры, имеющие политический вес. Потому следователь и просил, чтобы Степаненко по возможности не задавал лишних вопросов…

Когда Степаненко встретился с Артахановым, то он оказался далеко не таким, каким представлял себе его Максим. Возможно, раньше это и был тот грозный крестный отец если не мафиозного клана, то во всяком случае организованной преступной группировки, как ныне их привыкли сокращать, — ОПГ. Но теперь это был жалкий, сломанный затянувшимся следствием человек. От прежнего Артаханова остался лишь свирепый взгляд, от которого, казалось, останавливалась кровь в жилах.

В комнате для проведения следствия Степаненко кратко изложил суть своей просьбы: Арсень-евск, «Надежда», долги за проданные ЭВМ.

Артаханов, гладко выбритый, что подчеркивало его необычную восковую бледность, скорее, желтизну кожи южного человека.

— Ты должен поклясться, что не выдашь меня…

— Поклясться? Во всяком случае, вреда тебе не принесу.

— Власть имущие косвенным путем узнают, что информация получена от меня. Я многое знаю, но должен принять меры, чтобы обезопасить, как говорится, самого себя.

— Повторяю фамилии: Карпов, Губерман.

— Стой, припоминаю таких, — сказал Артаханов. — Но этих не пришьете. Это не мои. Гарантирую, майор.

— Фамилия Рогожцев вам что-нибудь говорит?

— Рогожа? — Артаханов нахмурился. — Он на свободе?

— Он мэр города Арсеньевска.

— Недолго, видимо, быть ему мэром, раз вы здесь.

— Недолго, — согласился Степаненко.

— Только мои ребята не участвовали в этом деле, — сказал Артаханов. — У него своя служба безопасности была. Вот что еще… Кто-то из его людей приехал из Германии после пластической операции. Очень опасный тип. Связи с Чечней и все такое…

Степаненко замер. «Уж не о Сохадзе ли речь?»

Артаханову можно было верить. Почему Степаненко так решил, трудно было сказать.

Но практически встреча с Артахановым ничего сенсационного не дала. Как и поездка Евстигнеева в Арсеньевск. Надо было самому ехать в Арсеньевск. Тайно. Так, чтобы никто, даже Евстигнеев, не знал.

Первым делом Степаненко направился к знакомому мастеру, который ремонтировал автомобили у себя в гараже. Заказал изменить цвет своего авто и достать несколько фальшивых номеров.

— За это и срок могут впаять, — заявил мастер.

— Не бойся, в случае чего скажу, что сам склепал. И вот еще что, за дополнительную плату ты сможешь сделать так, чтобы на моторе заводской номер нельзя было прочитать?

— Это делается и без дополнительной оплаты, — хмыкнул мастер. — Новый выбить не смогу, а старый забить — проще простого.

Степаненко решил не брать чужой машины. Зачем рисковать? И не потому, что боялся утечки информации. Он знал, что и с ним, и с его машиной в случае обострения ситуации может случиться всякое.

Как и в прошлый раз, из дому выехал в пятницу, почти в шесть вечера. Единственный документ — поддельные водительские права на имя некоего Потапова Петра Петровича.

И сразу же, на выезде из двора, заметил слежку. Возле газетного киоска напротив своего дома увидел двоих. Один пожилой, в довольно поношенном, но аккуратно выглаженном костюме. Второй человек был моложе — в новеньком сером костюме, в начищенных до блеска желтых ботинках, с черной полоской усов. Оба стояли с газетами в руках и посматривали на дом. Как раз в том направлении, куда выходили окна его, Степаненко, квартиры.

«Наружна?! — мелькнула мысль. — Черт, надо было отдать ключи соседке. Пусть иногда заходила бы вечером, включала и выключала свет…»

Долго плутал по Москве. Убедился, что за ним нет «хвоста», и выехал на «рязанку». Превышая скорость и рискуя быть остановленным гаишниками, погнал на восток…

Эльвира открыла сразу, едва он нажал на кнопку звонка, словно ожидала его с минуты на минуту.

— Что с твоим лицом? — поинтересовалась она.

— Ровным счетом ничего, — смутился Максим.

— Ты словно все это время пролежал в больнице…

— Было дело. Прихворнул немного… — соврал Степаненко с чистым сердцем. Синяки ведь тоже болезнь.

— Неправда, тебя кто-то избил… — проговорила Эльвира. — Я знаю, почему у здоровых мужиков бывают такие желтые пятна под глазами. Впрочем, не похоже, чтобы вы, рыцари плаща и кинжала…

— Перестань, — сказал Степаненко. — Какие-то придурки чуть не изуродовали меня.

Он прошел в комнату и уселся на знакомый диван. Окинул взором комнату. Похоже, Эльвира особо не утруждала себя уборкой. При дневном освещении комната почему-то выглядела убого. На мебели лежала пыль, на стенах красовались выцветшие, местам обшарпанные обои.

— Ну и зачем ты приехал на этот раз? — поинтересовалась Эльвира. — Что-то вид у тебя больно решительный.

Степаненко достал сигареты.

— Мне так захотелось, понимаешь?

— Что значит «захотелось»? — Эльвира сделала вид, что рассматривала свои покрытые фиолетовым лаком ногти.

— Дело не в том, что мне надо решить в Ар-сеньевске кое-какие проблемы. Это само собой. Дело в тебе…

Он лгал. Но его ложь была оправдана. Только таким образом можно было переиграть эту хитрую женщину, добиться от нее искренности. Никто, кроме Эльвиры не мог навести на него Со-хадзе. К этому выводу он пришел, рассуждая логически.

— Кроме всего, может, я влюбился…

В раскосых глазах женщины блеснул затаенный огонек.

— Ты серьезно?

Молчание Максима было более чем красноречиво. Ресницы Эльвира вздрогнули. Степаненко понял, что его тактика верна. Ей уже было давно за тридцать и последний раз в любви ей признавались, скорее всего, в предыдущем, десятилетии.

Она присела на диван, подвинулась к нему.

— Почему же ты молчишь? Что, язык проглотил?

— Да, да, Эльвира! Я ничего не могу с собой поделать, — с жаром проговорил Степаненко.

— Ты что, серьезно? — Эльвира изучала его взглядом.

— Я не хочу сказать, что нахожу в тебе массу достоинств… Пойми, мне скоро уже сорок лет, а я одинок…

— Я тоже одинока, — прошептала Эльвира.

— Найти родственную душу так сложно.

Эльвира взглянула на него почти испуганно.

«Не верит, дура, собственным ушам, — подумал Степаненко. — Как легко их обманывать, этих самовлюбленных, злобных, стареющих одиночек…»

И вдруг его взгляд упал на угол, где секционная мебель подходила к стене. Между мебелью и стеной оставался небольшой промежуток. Как раз такой, чтобы туда могла поместиться такая небольшая вещь, как папка из искусственной крокодиловой кожи с замком-молнией из желтого металла. И она там стояла. Точь-в-точь такая, какой была у покойных и Колешки, и Губермана.

Степаненко не удивился.

«Это что? Уже третья по счету? Интересно, что там внутри? — мелькнула мысль. — Каким образом проверить содержимое?»

И тут он заметил, что Эльвира наблюдает за ним. Она перехватила его удивленный взгляд, остановившийся на папке. Степаненко насторожила улыбка, играющая на ее сочных губах. Стало ясно — ей удалось разгадать его замыслы.

— Извини, мне кажется, что я где-то уже видел подобную папочку.

— Мало ли? — произнесла Эльвира и с независимым видом поправила роскошные черные волосы. — А я вижу, ты способен делать обыск одними глазами. Это твое профессиональное или врожденное, собачье?

Степаненко проглотил оскорбление, промолчал, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Давай лучше сходим куда-нибудь, пообедаем… — предложила Эльвира, подавая ему хрустальную пепельницу. Степаненко раздавил в пепельнице сигарету, поднялся.

— С твоего позволения я посмотрю эту вещь…

Он шагнул к папке, но Эльвира метнулась наперерез.

— Зачем тебе это делать? — волнуясь, спросила она. — И вообще, что ты позволяешь себе в чужой квартире?

— Я должен посмотреть эту папку, — тоном, не обещающим ничего хорошего, проговорил Степаненко.

— Но ты объясни мне, в чем дело?

— Я хочу, чтобы ты, Эльвира, поняла раз и навсегда: погиб мой друг. Я незаконно взялся за расследование этой истории, чтобы посадить на скамью подсудимых убийц, а может быть, и их покровителей. На данный момент все против меня, поняла?! Я завяз в дерьме по самые уши. В прошлый раз чуть не застукали возле трупа Губермана…

Максим шагнул к Эльвире, крепко взял ее за руки.

— И мне кажется, все вращается вокруг этой папки! Вернее, вокруг ее содержимого.

— Любезный, — Эльвира приходила в холодную ярость. — Ты забываешься. Стоит мне позвонить, как…

— Можешь звонить кому угодно и куда угодно… — перебил ее Максим. — Я успею до прихода кого бы то ни было узнать то, что должен узнать.

— Я знала, что все эфэсбэшники скользкие, противные твари, — проговорила Эльвира. — Может, ты и меня обыщешь, а? — Эльвира с ехидной улыбкой приподняла юбку, обнажая крупные, мускулистые бедра. Но Степаненко был неумолим: всем своим видом показывал, что добьется своего.

— Ладно, — сказала Эльвира, опуская юбку. — Я в своей жизни много наделала глупостей. Ты — одна из них. Связавшись с тобой, я почти каждый день получаю сюрпризы.

— Я не сомневаюсь, что папку тебе передал тип по фамилии Сохадзе.

Брови Эльвиры удивленно изогнулись, она обвяла и, если бы Степаненко не усадил ее на рядом стоящий диван, еще не известно, устояла ли она на ногах.

— Он скотина, — сказала она. — Он заставлял меня ездить к нему, словно я девочка для вызова по телефону. Но эта сволочь еще дорого заплатит за то, чтобы отстать от меня!

Лицо ее исказилось от сдерживаемого гнева.

— Ты не знаешь, как он меня шантажировал…

Плечи ее вздрогнули, она закрыла лицо руками. Степаненко присел рядом, приобнял.

— Перестань плакать, — как можно более спокойным тоном произнес Степаненко, но Эльвира упала лицом в шитую бисером кошку и разрыдалась.

Максиму ничего не помешало исследовать содержимое папки. К своему неописуемому удивлению, он обнаружил несколько брошюр, рукописи, готовальню. Почти точно такой набор, что был и в папке, которую передала ему Ира. В готовальне он обнаружил цилиндрики, которые уже держал в руках.

«Что за чертовщина», — подумал Степаненко, разглядывая золоченые иголочки контактов. Он озадаченно нахмурился. Точно такую папку он отдал на сохранение в верные руки… Никому в голову не придет искать ее в гараже у автомобильного мастера…

И вот еще одна папка! Вывод напрашивался один — подобных папок, а главное, с похожим содержимым в природе существовало по крайней мере два экземпляра. Вероятнее всего одна была куклой, то есть поддельной… Для чего кому-то понадобилось устраивать подобный маскарад? Колешко позаботился? Бандиты получили «липу»? Неужели он обнаружил на квартире у жены руководителя местного ФСБ ту самую папку, которая была у Губермана на момент его гибели? Какой именно папки от него добивался Сохадзе?

Правда, вот в этой папке не было дискет, зато была еще одна вещь — видеокассета. Степаненко хмыкнул, повертел ее в руках, попытался прочесть нацарапанные на наклейке какие-то слова.

И тут Эльвира, отпрянув от подушки, словно тигрица, бросилась на него.

Степаненко от неожиданности выронил кассету и оттолкнул женщину. Тут Эльвира ухватила хрустальную пепельницу и запустила ею в него. Пока он уклонялся от этого опасного предмета, она подобрала видеокассету, выбежала из комнаты, вскочила в ванную и захлопнула дверь. Оттуда донесся треск и грохот. Не понимая мотивов поведения Эльвиры, боясь за последствия — ведь в состоянии аффекта можно многое натворить — Степаненко подошел к ванне и прислушался.

С завываниями и визгом Эльвира разбивала кассету, рвала пленку на куски. Требовалось срочно открыть дверь. Но как? Выбить? Дверь открывалась наружу… Степаненко посмотрел в щель. Ага, обычный шпингалет. Если женщина не повернула задвижку вокруг оси, можно попробовать действовать перочинным ножом. Степаненко просунул в щель нож и стал орудовать им, насколько позволяла ширина щели. Его действия окончились успехом — дверь распахнулась. Эльвира с криком набросилась на него, молотя его кулаками.

— Вы все скоты, подлые низкие твари…

Степаненко едва успел перехватить ее руки, сильно встряхнул. Ладони женщины были изрезаны магнитной лентой, лицо было измазано кровью. Степаненко встряхнул женщину, силой нагнул ее голову под кран, открыл воду. Струя холодной воды ударила в голову, размывая прическу. Эльвира мгновенно успокоилась, осунулась, стала беззвучно плакать.

Степаненко собрал обломки видеокассеты, смотал куски ленты в бесформенный клубок.

«Что на ней было, что вызвало такой приступ ярости?» — подумал он, вынося остатки видеокассеты из ванны. Уцелевших кусков вполне хватит, чтобы понять, что было на видеокассете.

Он вернулся к женщине. Эльвира дрожа телом и стуча зубами, уже пересела на край ванны, стянула с крючка полотенце, стала вытираться. Она всхлипывала, как ребенок.

— Ты не знаешь, ты ничего не знаешь, — бормотала она. — Они шантажировали и меня, и его…

— Кого его?

— Его… — Эльвира высморкалась, — ведь тебя прислали из центра, чтобы потопить Шмакова…

— Сколько раз говорить, меня не интересует твой муж…

— Никто из вас не называет своих истинных намерений…

— Поверь, я не делаю подкоп под Шмакова! Моя задача совершенно иная! Если угодно, я могу тебе все объяснить! Только наберись терпения!

Эльвира успокаивалась все больше. Она уже чувствовала себя виноватой за несдержанность.

«Не удивительно, — подумал Степаненко. — Будь Эльвира женщиной миролюбивого нрава, ей трудно совладать с собой… А с таким взрывным характером и подавно».

— Слушай, Эльвира, если ты думаешь, что я способен читать мысли, ты ошибаешься…

— Сохадзе приходил… — проговорила женщина. — Потом Рогожцев… Душил от ревности…

— Кто тебя душил?

— Сохадзе… Они оба приходят, Рогожа и Со-хадзе… Какие сволочи… О! Если бы ты избавил меня от этих бесконечных мучений!

— Избавлю! Я нащупал кое-какие концы. Но опять-таки, мне, возможно, придется обращаться за помощью к твоему мужу. Начальство упрямо не дает добро на то, чтобы я занимался этим делом…

— Каким делом?

— Убийством в Горбахе… Они вообще не хотят, чтобы я здесь находился. Что за этим кроется, я не знаю. Кстати, почему видеокассета привела тебя в бешенство? Зачем ты разбила ее? Кассеты легко копируются…

Эльвира отбросила полотенце, посмотрела на изрезанные ладони. Раны были неглубоки, кровь уже перестала течь.

— Ты прав. Таких видеокассет у них тысячи. Они грозятся разослать их по всем адресам, какие можно только раздобыть… Представляешь, этим они меня шантажируют. Я борюсь, как могу, а он… — Эльвира выделила интонацией местоимение «он», — давно у них на крючке. Им помыкают, как хотят.

— Эту папку кто тебе принес?

— Кто? Рогожцев…

Эльвира вздохнула, прошла в комнату, не стесняясь Максима, сбросила с себя мокрую одежду, вытерлась насухо махровой простыней, облегченно вздохнула.

— Поедем куда-нибудь. Я не могу здесь находиться.

— А я не могу шастать на машине в городе, в котором за мной следят из-за каждого фонарного столба.

— Знаешь, если ты будешь бояться, у тебя ничего не получится. Надо действовать с открытым

забралом. Тогда ты все поймешь. Они обязательно станут делать ошибки. Слушай, — Эльвира оживилась, — завтра к нам приезжает губернатор. В горсовете у них какая-то конференция или совещание, а вечером в ресторане гостиницы большой прием. На приеме будут все… Ты их всех увидишь… Всех, кто тебя интересует.

— У меня нет подходящей одежды.

— Думаю, старенький смокинг Шмакова тебя вполне устроит.

Старый чекист не удивился, увидев Степаненко на пороге квартиры. То, что Степаненко появился у него без предварительного на то согласования, изменило отношение его к Максиму. Старик почувствовал себя хозяином положения и теперь диктовал условия игры. Он водрузил на столик запотевшую бутылку водки и сказал:

— Уделишь старику минуту внимания?

Минута затянулась на долгие часы. Старик с головой был погружен в политику.

— Одна надежда на выборы, — бормотал он, выпив сто граммов, — люди стали трезвомыслящими. Пойми, Максим, коммунисты не пройдут.

— В семнадцатом им труднее было взять власть, — сказал Степаненко. — А вот взяли. Сейчас могут запросто, как нацисты в Германии, прийти к власти легитимным путем.

— Нет, не пройдут. Коммунисты по определению безродны. Они истории не знают. Казалось бы, мелочь, чепуха. Вот, моя бывшая супруга жила на улице Грановского. Известный русский филолог, общественный деятель, преподаватель, владыка умов молодежи. Местная дума перепутала с каким-то большевиком и изменила название улицы. Почему? Очень плохо знают историю России. Кому мешал Грановский? Нет, его вдруг смахивают. Таких мелочей очень много. Не ведают, что творят. А без знания истории нет чувства родины, нет чувства долга перед родиной. У нас вообще никто истории толком не знает…

Степаненко курил, щурился, чувствовал себя попавшим в западню. А старик продолжал разглагольствовать, словно наверстывал годы, проведенные в одиночестве:

— Возьмем время, когда Россия оказалась в тисках: с запада крестоносцы, с востока — мон-голо-татары. Александр Невский выбрал из двух зол меньшее. Выбрал татар — потому как они скотоводы. В этом гений Александр Невский. Немцам нужны были наши пашни. Побратался^-с сыном Бату-хана Сартаком и тем самым сделался приемным сыном самого хана. Поэтому и Москва, крошечный городишка, стала столицей. Переяславль был крупнее, чем Москва. Татары поддержали Невского. Со спокойным тылом разгромил крестоносцев. Вот что значит правильное прочтение смутного времени. Когда России очень трудно, приходит Александр Невский, приходит Дмитрий Пожарский, Козьма Минин… И они придут. Нас еще до точки не довели. Ладно, вижу, ты уже дремлешь, пойдем спать.

Перед тем как лечь спать, Степаненко тщательно вычистил пистолет, подготовил гранату-имитатор. Взрыв ее способен на несколько минут ослепить и оглушить несколько человека не причинив им особого вреда. Граната компактная — небольшая пластиковая коробочка с металлическим кольцом предохранительной чеки. Завтра он прибинтует ее к ноге. Мало ли что его ждет после банкета… Надо быть готовым ко всяким неожиданностям. Завтра вообще трудный день. На этот прием соберутся все замешанные в деле разворовывания госсекретов лица. Они все связаны круговой порукой. Степаненко не сомневался в этом. Попробовал бы только кто-нибудь не явиться на этот прием. Это сразу бы вызвало подозрение, кривотолки… Тут хочешь не хочешь, а должен идти, если ты в обойме. Другое дело, если ты не в обойме, не из числа избранных.

Когда-то Рогожцев окончил с грехом пополам политех. В учебных аудиториях его почти не видели — больше просиживал на блатхатах, дуясь в карты со знакомым криминалитетом. Получив диплом, Андрей Федорович на инженерскую зарплату жить не собирался. В то время процветали кооперативы и все криминальное отребье жировало на них. При помощи знакомых, бывших не в ладах с законом, Рогожцев прибрал к рукам один из кооперативов, занимавшихся пошивом брюк. Ему нравилось быть начальником и ничего не делать. Отстроил кабинет под мореный дуб, обставил такой же хорошей мебелью, повесил бронзовые люстры и, сидя за столом, похожим не то на постамент, не то на саркофаг, любовался «шедеврами» искусства, развешанными на стенах. Нажимал кнопки селекторной связи на столе, и в широко отворенных дверях появлялось прелестное создание с упругой походкой и блудливым взглядом.

— Вызывали, Андрей Федорович?

Размер дохода от кооператива вполне устраивал Рогожцева, но с развитием событий в стране появилась возможность отхватить кусок пожирнее. У местного радиозавода не было никаких перспектив, научно-исследовательский институт при заводе плотно опекало КГБ, потом ФСК… И все же среди знакомых Рогожцева появились вначале Карпов, а затем Губерман. Они удачно провернули операцию с вычислительными машинами для подводных лодок. Рогожцев был в курсе всех сделок, его люди обеспечивали силовое прикрытие в случае разного рода неувязок.

Потом Губерман пронюхал, что научно-исследовательский институт буквально напичкан разного рода секретными ноу-хау, за которые можно было получить бешеные бабки за рубежом. Игра была опасной, ФСБ не дремало. Но эта игра стоила свеч.

Рогожцеву удавалось контролировать в Арсе-ньевске все. В том числе и ФСБ. Поэтому ничего удивительного не было в том, что на последних выборах его избрали мэром города.

Все криминальные дела пришлось передать преемнику — Сохадзе. Но у него голова с винтами. Корчит из себя слишком крутого. Допустим, Карпова надо было убрать, но вот зачем было убивать Губермана? А зачем было трогать молодого ученого?

Дальше — больше. Сохадзе стал мнить себя настоящим хозяином города. Чуть что — грозился устроить пресс-конференцию. Прошлое было пудовой гирей на ногах у мэра…

Недавно в Арсеньевен приезжал какой-то подозрительный тип. Журналюга. Пытался встретиться почти со всеми должностными лицами города, что-то все вынюхивал… Сохадзе хотел подослать к нему своих тупоголовых костоломов, которые способны лишь набить человеку морду. Они и этого не успели сделать — журналист вовремя унес ноги.

Рогожцев слишком поздно понял, что легализовавшись, он стал заложником собственных амбиций…

Сохадзе не получил приглашения ни на прием, ни на банкет. Но он не сомневался, что попадет туда. Впрочем, он мог туда и не ходить. Ему надоело пресмыкаться перед всякого рода политическими выскочками. Он все чаще вспоминал диверсионную школу, товарищей, где-то они теперь? Преподаватели, офицеры, спецплощадки и тиры? Где знаменитый Хаттаб?

Чаще всего Сохадзе вспоминал короткую практику в спецлагере. Им ежедневно выделяли несколько пленных, иногда меньше, иногда больше. На этих людях они обучались владению ножом и кинжалом, приемам оглушения и связывания человека, метким выстрелам в затылок. Над курсантами часто потешались, посмеивались старые опытные боевики и ловко показывали, как одним ударом ножа остановить человеческое сердце, и как бить, чтобы не убить сразу, чтобы вытащить из человека все, что он может сказать, чувствуя дыхание близкой, мучительной смерти.

Но все это легкая и в конце концов нехитрая работа. Куда труднее специальная теоретическая работа. Их, будущих диверсантов и шпионов знакомили с особыми методами психологической обработки русских. От них взяли расписку, что, если они хоть заикнутся об услышанном на лекциях, их ждет в лучшем случае смерть, и не только их, но и всех близких, всех родственников.

Сохадзе знал, что все его предыдущие действия есть закономерный рефлекс на происходящие в стране политические конвульсии. Попав в российский спецназ, он видел, как офицеры решали не только боевые задачи, но и не упускали случая «хапануть» свое. Сохадзе тоже ходил продавать чеченам оружие. Потом была спецопера-ция. Попался. Встала дилемма — смерть или свободная Россия. «Свободная от Ичкерии», — как шутили чечены. К нему отношение было особое — ведь он был нерусским.

Ширка и шмаль — вот методы, при помощи которых они действовали. Потом наступает ломка. Не от наркоты, а от промывания мозгов. Дороги назад нет. Вот тогда-то он и попал в спецлагерь Хоттаба. После установления мира ФСБ охотилось за ним… Умудрился сделать пластическую операцию в Германии. Вот почему лицо у него такое узкое… Теперь он глубоко законспирированный агент спецслужб Ичкерии. Ежемесячно из Арсеньевска идут поступления для закупки оружия, техники для нужд боевиков…

Сохадзе знал, что академик Богомолов в числе первых получил приглашение на торжественный прием в честь визита губернатора. Формально в Арсеньевске отмечали какой-то праздник. Мэр города устроил торжественный банкет, на который были приглашены высшие чины местных учреждений, все сколь-нибудь весомые и значащие люди. Когда Богомолов сообщил о предстоящем банкете своей молодой жене, Маша вначале отказывалась от приглашения.

Тогда Сохадзе настоял на том, чтобы Богомолов появился на банкете с Машей. Он объяснил Богомолову, что показаться среди людей с очаровательной молодой женой было чрезвычайно престижно — у каждого свое сокровище. Академик принялся — упрашивать жену:

— Нет, нет, душечка, отказываться от этого приема ты не только не должна, но и не имеешь права. Быть на приеме — это, так сказать, твой государственный долг.

Сохадзе, слушая, как старый олух упрашивает Машу, подумал: «Ведь стоит мне только глазом моргнуть, как эта сука согласится…»

Завтрашний банкет был важен. Сохадзе никогда не упускал возможности показаться на людях. Пусть все знают, что не Рогожцев, мэр, а он, Владислав Сохадзе, хозяин города.

Приглашение Маши на прием он надеялся использовать прежде всего в личных целях. Он знал, что губернатор дал согласие присутствовать на приеме. Знал Сохадзе и о пристрастии губернатора к молодым красивым девушкам. Да, он, Сохадзе, уже имел случай убедиться в этой слабости высшего должностного чина. Это было сразу после выборов в губернаторы. Однажды во время одной неформальной встречи — на шашлыке, организованной избирательным штабом будущего губернатора для теневиков — поднимался вопрос о путях возврата средств, выделенных последними для финансирования только что успешно завершившейся избирательной кампании — губернатор заметил среди техперсонала красивую смуглую девушку. Он не спускал с нее глаз и, когда собрание подходило к концу, спросил у одного из своих заместителей, что это за особа. Заместитель обратился за помощью к Со-хадзе, и он удовлетворил любопытство губернатора.

Он доложил, что девушка из буфета ресторана, обслуживавшего мероприятие, она молодой повар и зовут ее Таней. К завершению пикника губернатор отозвал его в сторону. Он начал разговор официально:

— Поскольку ваша организация, так сказать, самая сильная в городе, об этом говорит сумма, выделенная для поддержки моего штаба, мы найдем пути и способы возврата денег.

— Благодарю за доверие, — просто, но льстиво ответил Сохадзе.

Губернатор здесь же, как бы между прочим, перешел к другому вопросу, который, видимо, в данном случае интересовал его больше, чем возврат денег. Он фамильярно взял за пуговицу собеседника:

— Вот что, милейший, вы для меня свой человек. Поручаю вам: поговорите деликатно с этой вашей стряпухой… Намекните, что для нее будет совсем не плохо, если она перейдет на работу ко мне, ну… в качестве личного повара.

— Смею заметить, — сказал Сохадзе, — эта девушка с совсем небольшой практикой.

Он полагал, что на роль любовницы гораздо лучше подойдет профессионалка Маша, которая в те времена еще не была занята Богомоловым. Губернатор окинул своего собеседника довольно презрительным взглядом, но тут же милостиво улыбнулся:

— Поймите, милейший, что мы говорим с вами, как мужчина с мужчиной.

Сохадзе кивнул головой в знак того, что наконец понял высокую просьбу. Как легко и просто русские попадаются в силки собственных порочных страстей.

Однако выполнить деликатное поручение оказалось не так просто. Тихая и покорная девушка после первого намека о возможном переводе ее на службу непосредственно к губернатору категорически отказалась: она, видите ли, не имеет достаточно практики, чтобы готовить таким высокопоставленным особам.

Когда же Сохадзе начал нажимать, она прямо сказала:

— Знаете, любовницей я никогда не была и, могу вас заверить, никогда не буду…

Сохадзе охватила злость.

— Дура, да ты же купаться в молоке будешь…

— Никто и ни к чему меня не принудит…

Сохадзе решил смягчиться, действовать более осторожно.

— А я что-либо предлагаю гадкое, что было бы несовместимо с твоей девичьей честью!

Когда Таня не поддалась ни на какие уговоры, Сохадзе дал ей срок подумать. Но прошло и два, и три дня, и девушка оставалась при своем мнении. Тогда Сохадзе сделал так, что ее уволили с работы. И одновременно договорился со службой занятости, чтобы ее не ставили на учет. Он хотел взять девушку на измор. Весь этот коварный план потерпел неудачу. Через неделю он узнал, что девушка покончила с собой, заглотнув несколько упаковок адельфана. После смерти она оставила весьма нехорошую записку. Записку пришлось выкрасть у следователей и уничтожить.

После этого случая сам губернатор даже ни разу не заикнулся о несчастной девушке. Вероятно, из ежедневной ментовской сводки происшествий он раньше Сохадзе узнал о ее судьбе, а главное, о содержании записки. Но вот после исчезновения записки Сохадзе стал пользоваться исключительным доверием губернатора. Это помогло ему избежать многих неприятностей, в том числе и тех, которые грозили ему со стороны Рогожцева.

Теперь, когда Маша будет на приеме, в голове у Сохадзе роились новые планы. Как-никак Маша — профессионалка. Уговаривать ее долго не придется, сама свое дело знает. Если у губернатора взыграет похоть, и он обратит на нее свое милостивое внимание, наклюнется кое-что интересное…

С Богомоловым разобраться будет не сложно…

Вечер начался довольно вяло. В ожидании высокого гостя приглашенные слонялись по залу, как сонные мухи. Расфуфыренные дамы ходили с постными лицами, искоса поглядывая на центр зала, где высился стол, уставленный всевозможными яствами.

Вдруг все гости примолкли и отступили к стенам, чтобы расчистить место у входа в зал. Послышался шепот:

— Губернатор, губернатор…

Действительно, в зале появился сам губернатор с женой и свитой ближайших помощников. Он поздоровался за руку с некоторыми приближенными, остальных приветствовал поднятой рукой. Сохадзе тем временем шептал Маше, поручив Богомолова одному языкастому прощелыге:

— Ну что ты спряталась за этим нафталинным старьем, — кивнул он головой на жен местных чиновников. — Твое место там, впереди.

На него зашикали, но здесь губернатор раскрыл рот и Сохадзе был вынужден сделать вид, что весь превратился в слух:

— Сердечно поздравляю вас с праздником. От имени народа благодарю вас за те ростки патриотизма, которые вы так лелеете…

После приветственного слова выступил мэр города, затем говорил академик Богомолов, кто-то из криминалитета рвался к микрофону, но ему слова не дали.

После речей начался пир со здравицами, откуда-то появились стулья, шведский стол растащили по боковым столиками, и банкет превратился в обычную российскую пьянку с задушевными разговорами и пьяными слезами обиды за матушку-Русь…

Эльвира ориентировалась в ресторанных подсобках, как крыса в подвале, поэтому провести Степаненко в зал, где гудел банкет, не составило ей особого труда. Правда, на входе непосредственно в зал стоял мрачный молодой тип, сурово взглянувший на Степаненко.

— Свои, — заявила ему Эльвира.

В зале публика была настолько разношерстной, что вряд ли охраннику придет в голову сообщить своему начальству, что через черный ход в зал администратор ресторана провела какого-то левого человека.

Публика и в самом деле была до удивления пестрой. Присутствовал даже известный столичный сатирик. Он хохмил, стараясь расшевелить сливки местного общества: деловых людей, торгашей, журналистов. Ему понравилась местная водка, он вскоре стал отпускать в адрес Москвы похабные шуточки. Жена губернатора, тощая, с тарелкообразным лицом блондинка, близоруко щурилась и пыталась угощать всех подряд. Мэр города беспрестанно бегал от одного гостя к другому и вел беседы сразу со всеми. Сам губернатор чувствовал себя хозяином. Он прямо лучился оптимизмом и громогласно предрекал отечественному бизнесу, малому и большому, блестящее будущее в ближайшем будущем.

Первого из знакомых персон Степаненко заметил академика Богомолова. Нет, лично он его не знал. Просто рядом с ним, похожая на черный тюльпан в хрустальной вазе, сидела Маша. Она играла роль молодой жены. Молодой человек с аккуратно подбритыми усиками крутился возле нее. Очень знакомые глаза.

Глубоко посаженные, но широко расставленные. Где он мог видеть их?

— Эльвира, как зовут вон того типа с усиками?

— Которого?

Как и у большинства красивых женщин, у Эльвиры было плохо со зрением.

— Да вон тот кавказец. Сдается мне, что я знаю его. Уж не Сохадзе ли это?

Эльвира сощурилась. В этот момент Сохадзе, а это несомненно был он, повернулся и посмотрел на них. Он сразу узнал Степаненко, но не подал виду. Он стоял, уставив на него немигающие глаза на узкой, плоской с боков морде и вертел в руках пустой бокал.

Степаненко подумал, что в этот момент можно подойти к нему и смело дать по этой наглой морде. Правда, возле Сохадзе то и дело вертелся грузный человек с тупым взглядом и неопрятной косичкой на затылке. Возможно, телохранитель.

— Я пошел, — сказал Степаненко. — Ты уж извини, что я тебя бросаю.

Сохадзе тоже пошел ему навстречу. Глаза их опять встретились. Степаненко прочитал во взгляде бандита угрозу. Фамильярничать не стал, чтобы еще больше не обозлить негодяя.

— Буду краток, — сказал он. — У меня есть то, что вы так усердно разыскивали.

— Что ты хочешь? — хрипло произнес Сохадзе.

— Давайте совершим маленькую сделку: я вам отдам папку в обмен на записную книжку. Идет?

— Какую книжку?

— Ту самую, которую вы отобрали у меня на квартире…

Раздался короткий смешок. Сохадзе презрительно смерил Максима взглядом.

— Какой твой расчет?

— Расчет прост: круг за кругом раскручивать дело об убийстве Алексея Колешки. До тех пор, пока не найду убийц.

— Что ты с ними собираешься делать?

— С убийцами? Думаете, я хочу, чтобы они сидели? Нет-нет! Я действую как в том анекдоте: парень устроился в милицию, проработал полгода, а зарплату не ходит получать. Начальник вызывает и спрашивает: ты что же зарплату не получаешь? А он и отвечает: а я думал, что выдали пистолет, и крутись, как можешь…

Сохадзе криво улыбнулся, задумался.

Нет, не собирался Степаненко затевать судебное разбирательство с людьми подобного сорта. Черт с ними, с этими убийцами. Слишком хлопотно собирать доказательную базу для того, чтобы на суде обошлось без какого-либо юридического прокола. Он хотел их поссорить, внести в их отношения раздрай, переполох, пусть ищут виноватого, пусть грызутся, как волки в стае, как пауки в банке, уничтожая друг друга.

— Ну что же, я согласен, — кивнул Сохадзе. — Каким образом можно произвести… обмен?

— Соблаговолите прийти в десять утра в местное отделение ФСБ. Придете?

«Если ответит сразу, значит, не придет, — подумал Степаненко».

— Буду как штык, — произнес Сохадзе твердым, уверенным голосом.

«Т-очно врет. Для него главное, — подумал Степаненко, — быть уверенным в том, что я остался в Арсеньевске… За ночь многое может измениться…»

— Вот мой номер сотового телефона, — сказал Степаненко, протягивая листочек бумаги. — Если у вас изменятся планы, я к вашим услугам.

Отходя от Сохадзе, Степаненко поймал печальный, немигающий взгляд Маши. Вероятно, она в западне, из которой ей не выбраться. Но она сама себе выбрала линию жизни. Сейчас ей трудно помочь. Ей никто не поможет, если она сама не решится сделать первый, самый важный шаг.

Теперь насчет завтрашней сделки. Если получилось так, что папок две, то какая из них настоящая? Во всяком случае более ценная? Та, которую принес Эльвире Рогожцев? Или та, которую ему передала Ира? Нужна ли ему записная книжка Губермана? Ведь можно так с этой книжкой копнуть, что мало не покажется. Евстигнеев поможет опубликовать собранный компромат… Вот посыплются головы!

Эльвира успела хорошенько поддать. Она показала Максиму еще и мэра города Рогожцева. Это был самоуверенный коренастый тип с выпуклым лбом. Он беспрестанно вертел головой, шушукался с вальяжными, толстыми молодыми людьми, которых Эльвира определила как местных воротил теневого бизнеса.

К концу банкета Степаненко торжествовал — все, что он хотел увидеть, увидел. Правда, торжествовать было рано. Люди Сохадзе или даже самого Рогожцева могли подстеречь его прямо у выхода из гостиницы или выследить, куда он отправиться. Только сейчас, когда банкет кончался, он почувствовал напряжение. Игра с папкой и записной книжкой Губермана была очень опасной, но она стоила свеч. Степаненко почувствовал азарт и уже не мог остановиться. Ему казалось, что знание того, что папок существует две, давало ему определенное преимущество.

Плохо было то, что Сохадзе, а возможно и Рогожцев, установили связь между ним и Эльвирой.

— Не грызи кулак, — проговорила Эльвира. Степаненко словно очнулся — так глубоко задумался.

— Я заметила, когда думаешь, ты закусываешь сгиб большого пальца на правой руке, — сказала Эльвира и потянула его за рукав. — Уходим, здесь так скучно…

На улице стал накрапывать дождь. Асфальт заблестел и вечерние огни отражались на нем маслянистыми пятнами. Некоторое время Степаненко и Эльвира стояли под козырьком гостиницы, делая вид, что они пережидают дождь. На самом деле Степаненко зорко высматривал, нет ли за ними слежки. Сложность состояла в том, что вокруг было слишком много людей, машин, кругом царила суета. В каждой из шикарных иномарок перед гостиницей могли сидеть люди, которым было велено не спускать глаз с него и с Эльвиры.

— Примем меры предосторожности, — сказал Степаненко. — Я пойду первым. Ты иди по улице, я тебя подберу.

Он сбежал с парапета и благополучно добрался до припаркованной на другой стороне улицы машины. С трудом вывел из сутолоки различных авто свою «Ауди» на проезжую часть дороги. Отъехал, подобрал Эльвиру. Когда выбрались на центральную улицу, Максим заметил, что одна встречная машина повернула и поехала за ними.

— Ага, вот они, сволочи, — пробормотал он. — В «Опеле»…

Эльвиру немного развезло и она не совсем понимала грозящую им обоим опасность. Впрочем, опасность нависла только над Максимом. Он свернул в переулок, резко развернулся, чтобы посмотреть — кто в «Опеле», ехавшем за ними. Оказалось — двое. Ничем не примечательные лица. Они среагировали на его маневр по-своему — прижались к обочине.

Степаненко выехал на центральную улицу, прибавил газу, но неожиданно сбоку появился все тот же «Опель».

— По рации ведут, — пробормотал он. — Кто-то есть еще…

Но высмотреть, кто же еще преследователь, не удавалось. Волна мощных джипов с блестящими дугами дополнительных бамперов катила по городу — то развозилось по домам набанкето-вавшееся начальство. Какое им дело до какой-то крашеной иномарочки?

Степаненко стал лавировать среди попутных машин, надеясь сбить преследователей с толку. Этим самым он вызывал неудовольствие водителей на дороге. Они были готовы стереть наглеца, подрезавшего им перед самым носом дорогу, с лица земли. «Опель» тоже маневрировал, но не совсем уверенно. Потом он отстал, остановившись возле какого-то учреждения, — у ворот стоял милицейский наряд.

Это было уже хуже — против милиции Максиму тягаться не с руки. Его быстро вычислят в городе, задержат, устроят проверку документов.

Степаненко пристроился за каким-то грузовичком и доехал до выезда из Арсеньевска. Подъезжая к посту ГАИ, Степаненко заметил там двое «Жигулей» с белыми полосками и группу людей — милиционеров и людей в штатском.

«Ага, это точно по мою душеньку…» — подумал он и повернул машину обратно, прибавил скорость. В боковое зеркальце увидел, что обе машины, тоже прибавляя скорость, помчались за ним.

Эльвира поняла: происходит что-то нехорошее. Как бы угадав ее мысли, Максим пытался успокоить ее:

— Ничего особенного, просто проверка документов. Постараемся оторваться от них. Ты не волнуйся, откинь сиденье и не высовывайся.

Но Эльвира видела, что сам он волнуется, и это волнение передалось и ей.

Максим по въезде в город свернул на боковую улицу, но там была такая непролазная грязь, что машина еле-еле выбралась из нее. Степаненко сумел проскочить, а одна из машин преследователей завязла. Другая объехала ее и почти вплотную приблизилась к машине Степаненко.

Эльвира стала подсказывать дорогу, поминутно хватаясь за правую руку Максима. Через какой-то проезд они выехали на асфальт, помчались на самой большой скорости. Вот снова главная улица. Максим опять повел машину по направлению к посту ГАИ, надеясь прорваться. Ведь там нет теперь милицейских «Жигулей».

Дождь к этому времени усилился. Перед самым постом Степаненко выжал газ до упора. Дежурившие милиционеры в страхе отскочили с проезжей части.

— Ну теперь предстоят гоночки! — крикнул Степаненко, возбужденный происходящим. В зеркало заднего вида он определил, что уже не две, а несколько машин мчатся следом. К погоне присоединился уже знакомый «Опель». Вот он вырвался вперед и стал обходить Максима. Черт, движок у него не то что у его колымаги.

Преследователь, высунувшись из машины, размахивает пистолетом, жестами приказывает остановиться. Нет, фигушки!

Милицейские «Жигули» включили мигалки и сирены. Ага, вот и настоящая погоня!

Степаненко сбросил скорость, резко развернул свою машину, выехал на встречную полосу. Он буквально прошмыгнул мимо преследовавших его машин и помчался обратно в город. Эльвира с побледневшим от страха лицом вцепилась в переднюю панель.

— Опустись! Спрячься! — крикнул Максим, хотя в этом не было большой надобности — стекла в автомобиле были хорошо затонированы.

Вот опять пост ГАИ. Не ожидавшие возвращения уходящей от преследования машины постовые ГАИ только успели взмахнуть своими жезлами, приказывая остановиться. Но Степаненко и не подумал. На бешеной скорости он обогнал две или три машины, ползущие возле поста предписанные знаком сорок кэмэ.

Возвращение в город имело свой смысл — вряд ли в населенном пункте милиционеры станут стрелять по колесам.

Руки Максима слились с рулем машины. Ему невозможно даже оглянуться на женщину. Надо смотреть только вперед, только вперед. Она набралась смелости, закричала:

— Сворачивай сразу за постом ГАИ. Там есть железнодорожный мост.

Что Эльвира имела в виду, указывая ему дорогу, Степаненко не совсем понял, но за постом ГАИ свернул.

Железнодорожный мост над улицей приближается с молниеносной быстротой. И вдруг раздались выстрелы: один, другой, третий.

«Все-таки выстрелили», — мелькнула мысль. Машину занесло резко вправо, видимо, пробили заднее колесо. С разгона машина пробила хлипкий заборчик, пролетела несколько метров сквозь кусты крыжовника, молодого вишняка и на метр-пол-тора поднялась на железнодорожный откос.

— Убегай! — закричал Максим, едва открыв покореженные дверцы машины.

— А ты? — ив глазах Эльвиры застыл смертельный ужас.

— Убегай, я их тут задержу. Нас ни в коем случае не должны «застукать» вместе, понимаешь?!

Она заколебалась.

— Приказываю, убегай! Иначе возьмут обоих! Ты хоть это понимаешь?

Она бросилась в заросли вишняка, перебралась в чей-то огородик, оттуда попала в переулок, потом горбатенькой уличкой выбралась на главную улицу. Не торопясь, чтобы не привлекать внимания прохожих, пошла дальше. Шла, а сердце полнилось тревогой: как же он там, ее новый герой?!

Степаненко в этот момент бежал в сторону, противоположную той, куда убежала Эльвира. Темнота и дождь помогли ему. За ним никто и не гнался. Пока его преследователи обыскивали машину, он успел уйти достаточно далеко.

Дождь так и не перестал, но в разорванных тучах появилась ущербная красноватая луна. Совсем рядом была железная дорога. Следовательно, по направлению к центру города будет вокзал. Выйти к нему?

Степаненко был уверен, что на вокзале его поджидают молодчики Сохадзе, да и милиция за устроенные гонки уже разыскивает его. Как хорошо, что он сменил номера на поддельные! Что же, прощай «Ауди»!

Куда сейчас идти? К деду? Но стоит ли тревожить старика, когда можно пойти к Эльвире. Тем более, что папка осталась у нее.

Степаненко прошел к фонарному столбу и, убедившись, что кругом никого, осмотрел себя. Да, старенький смокинг Шмакова придется выбросить. Его не сдашь в чистку.

К центру города Степаненко шел крадучись, иногда затаивался в тени деревьев или хоронясь в переулки. Несколько раз навстречу попадалась патрульная машина местной милиции. Его явно разыскивали.

Трижды в кармане звонил сотовый телефон, но Степаненко не отзывался. Скорее всего, это на связь выходил Сохадзе. Но к чему разговоры, если его разыскивают?

Вот и знакомая улица. Свет в квартире. Значит, Эльвира дома. Слава богу, ее не задержали. Но она может быть не одна?!

Степаненко заглянул во двор. Ничего подозрительного. Чужих машин вроде бы нет. Вот стукнула дверь подъезда. Кто-то из жильцов вышел прогулять собаку. Похоже, на лестнице никого нет.

Степаненко решил выждать, чтобы убедиться в безопасности. Ничто не нарушало покоя двора. Из глубины двора вернулся жилец с собакой. Степаненко достал сотовый телефон и набрал нужный номер.

Трубку подняла Эльвира.

Как она обрадовалась, услышав его голос!

— Приходи, — сказала она. — Они сюда ни за что не сунутся!

Майор быстро зашагал к подъезду, но, когда он уже поднимался по лестнице, вдруг почувствовал: не должен он этого делать. Обязательно угодит в неприятность. Но так ведь и бывает: волею случая влипаешь в самую нелепую историю, из которой трудно выбраться. Эльвира, конечно, любила его со страстью поздней любви. И эта страсть горячила ответное чувство. Степаненко тоже был не мальчик, но она смогла зацепить его тем, что ее любовь проявлялась не в словах, а на деле… Она жертвовала многим ради него… Вдобавок она крепко запуталась в жизни и надеялась, что только очень решительный мужчина сможет вырвать ее из тенет судьбы… Роль этого решительного мужчины отводилась ему, майору ФСБ

Максиму Степаненко. Он нажал кнопку звонка. Дверь тут же открылась, а когда захлопнулась, она бросилась к нему и обхватила шею обеими руками. Он тоже обнял ее.

Боже! Ничего подобного раньше Степаненко не чувствовал! Что за женщина! Их губы слились в поцелуе. Казалось, этот поцелуй длился бесконечно.

Степаненко подумал, что мог бы не приходить сюда, но если он уже пришел, сдерживать себя не имело смысла.

— А я думала, что нам конец… В тот момент, перед постом ГАИ, где ты заложил опасный вираж. Казалось, мы уже врежемся… Ты классно водишь!

— Не совсем. Знаешь, неопытный велосипедист может упасть только от того, что представит себе собственное падение… Поэтому я никогда не представляю собственных неудач.

Степаненко сквозь шум дождя выразительно услышал: к дому подъехала машина. Мотор урчал по-особенному, глухо и мощно. Такие моторы, не в одну сотню лошадиных сил, стоят только на очень дорогих и скоростных иномарках. Вероятнее всего это был джип.

Но вывода из этих слуховых наблюдений Степаненко не сделал. Поглощенный Эльвирой, он стал раздевать свою, как считал, женщину, прямо в прихожей. Но тут в дверь вдруг раздался такой стук, что оба отпрянули друг от друга.

«Ну теперь-то я, кажется, в самом деле влип», — подумал Степаненко.

Эльвира приложила палец к губам, поманила Степаненко, и они вышли на цыпочках из прихожей.

— Я не собираюсь открывать дверь кому бы то ни было, — едва слышно прошептала Эльвира. — Но если это муж, то это называется — приплыли. П… подкрался незаметно.

Она прислушалась, ожидая услышать звяканье ключей. Степаненко распрямил плечи и шагнул в прихожую. Она ухватила его за шею, пригнула голову.

— Тихо, умоляю тебя. Это кто-то чужой. Я его выпровожу без лишнего шума.

Она подошла на цыпочках к входной двери и посмотрела в глазок. Раздался повторный стук, затем звонок. Эльвира махнула рукой в сторону кухни. Максим, особо не таясь, прошел на кухню. Он оставил дверь полуоткрытой, вытащил пистолет и тихо загнал патрон в патронник. Теперь он был готов ко всему и корил себя за то, что оказался не в силах преодолеть чары этой сногсшибательной в прямом смысле этого слова женщины и попал от этого в положение «любовника в шкафу».

— Это ты, Влад?! — спросила Эльвира вполголоса.

— Ты одна? — раздался приглушенный голос из-за двери.

«Сохадзе! — догадался Степаненко. — Владислав Сохадзе, черт бы его побрал…»

— Да, я одна… — ответила женщина. — Уходи, уже поздно.

Послышался оглушительный удар в дверь.

— Что тебе нужно от меня? — почти истерично спросила Эльвира.

Щелкнул замок. Послышалась возня, крик, сильный удар чего-то металлического, затем по шумному дыханию Степаненко определил, что незваный гость ввалился в прихожую. Выглянув в щель, Максим определил, что несмотря на худобу, Сохадзе был довольно крепкого телосложения. Он стоял спиной к кухне и его широкие плечи заслоняли свет лампочки.

«Он один или со своими бойцами? Да и его одной ей не выпроводить…»

Эльвира, отвлекая внимание от кухни, прошла из прихожей в зал. Теперь Максим мог только слышать их разговор.

— Чего тебе надо? — требовательным тоном повторила вопрос Эльвира.

— Просто давно не виделись, — проговорил мужчина. — Ты хорошо выглядишь. Все та же курочка в моем вкусе. Ладно, слушай. Ты в курсе, что Губермана укокошили, да?

— Я ничего не знаю и знать не хочу.

Голос Эльвиры дрожал.

— Но он твой знакомый, что-то ты быстро его забыла.

— Он знакомый моего мужа, и только.

— Да, конечно, престижно иметь в любовницах жену руководителя местного ФСБ.

— Это не правда! — воскликнула Эльвира. — Он иногда приходил в ресторан, это правда, но я…

— Ладно, что это за петушок был с тобой на фуршете?

— Один знакомый…

— Знакомый? Ах, сука, ты, сука…

Раздался звук пощечины, затем Эльвира вскрикнула, послышался грохот.

— Умоляю тебя, Влад… — сквозь плач произнесла Эльвира. — Уходи…

— Где он сейчас, этот ханурик?

— Не знаю… В гостинице.

— В гостинице его нет. Мои люди гонялись по всему городу за ним. Ментов подключили. Ушел из-под носа…

Что-то щелкнуло. Наподобие ножа-выкидухи. Степаненко понял, что пришло его время выходить на сцену.

Он рванул на себя дверь, вскочил в зал. Мужчина, обрезав ножом телефонный шнур и уперев колено в грудь лежащей Эльвиры, закручивает шнур на ее шее. Пытался он ее задушить или только приступал к допросу с пристрастием — неизвестно. Степаненко как тигр с разгону набросился на негодяя. Он въехал стволом пистолета в ухо бандита, а затем сильнейшим ударом кулака снизу вверх опрокинул насильника на пол. Эльвира уже хрипела, раздирая ногтями шею, пытаясь освободиться от душившей ее удавки. Степаненко схватил телефонный шнур, стал разматывать его. Тем временем ночной визитер завозился на полу, приходя в себя. Степаненко схватил рядом стоящий стул и со всего размаху обрушил его на голову бандита.

Хотя стул разлетелся вдребезги, душитель умудрился лягнуть Максима в пах и, к несчастью, его удар оказался метким. Степаненко охнул и согнулся пополам. Несколько секунд заминки дали возможность насильнику вскочить на ноги, сгруппироваться и влепить майору ФСБ боковой удар в ухо.

Голова зазвенела. Степаненко едва не опрокинулся навзничь, однако, взмахнув руками, сохранил равновесие. Мелькнула мысль: «У него есть пистолет!» А что он у этой двуногой скотины был, Степаненко не сомневался. Максим изо всех сил двинул ногой по рукам бандита. Но выстрел все же грохнул. Пуля ушла в потолок. Сверху посыпалась мелкая известка. Степаненко прыгнул на бандита, ухватил за правую, вооруженную руку, одновременно выкручивая ее, перевалил негодяя через себя и когда он оказался на полу, зажатым в руке пистолетом Степаненко рубанул негодяя наискосок по шее. Тот сразу обмяк и завалился набок, уткнувшись лицом в пол. Со всего размаху Степаненко всадил носок ботинка в живот поверженного бандита. Тот скрючился. Шумно дыша, Степаненко вырвал пистолет из его руки. Затем нагнулся к Эльвире, которая лежала рядом. Она все еще, со стонами и хрипом, боролась с телефонным шнуром, беспорядочно путаясь в нем. Степаненко выпутал ее из витков шнура, отшвырнул его от себя.

— Я же говорила, я же говорила, что он убьет меня… — с хрипом произнесла она трясущимися белыми и разбухшими, как отваренные макароны, губами.

— Успокойся, самое страшное позади.

Она с трудом поднялась и, увидев своего обидчика скрюченным на полу, схватила обломок стула — кусок ножки с прогнутой спинкой — и стала отделывать мужчину, молотя по чем попало, впрочем, метя все больше в голову.

— Негодяй, подонок, скотина, мразь…

От ударов бандит зашевелился, попытался отбиться ногой, слабо дрыгнув ею, потом пополз, тяжело волоча тело в прихожую.

Эльвира задыхалась. Телефонный шнур все же сделал свое дело. Эльвира швырнула в прихожую обломок, обессиленно рухнула на диван, охватила голову руками и разрыдалась.

Вооруженный двумя пистолетами Степаненко подступился к ней.

— Перестань, хватит, говорю, — сказал он. — С ним покончено. Ты жива…

В этот момент в прихожей раздался шум. Степаненко вскинул пистолет, готовый к стрельбе. Входная дверь сильно хлопнула. Степаненко не знал, стоило ли преследовать бандита. Он прошел в прихожую, запер дверь. Затем прошел на кухню, откуда из окна просматривался двор. Зажглись сигнальные огни джипа, марку которого в темноте трудно было разобрать. Взревел мощный мотор, джип рванул с места и исчез в арке дома.

Степаненко прошел к хозяйке квартиры, которая лежала на диване на боку.

— Зачем ты ему открыла?

— Не знаю, я ничего не знаю… Я только накинула цепочку… Я думала… А он, негодяй…

Эльвира глотала сквозь рыдания слова. Степаненко прошел на кухню, обнаружил в холодильнике бутылку водки. Плеснул в стакан, выпил сам, налил для Эльвиры.

— Скорее выпей, это тебе поможет.

Зубы ее стучали о стекло.

— Собирайся, пойдем в одно место, здесь оставаться опасно.

Степаненко присел на диван. Эльвира стала дышать равномерно..

— Так все-таки, почему он приходил?

Эльвира закрыла глаза, допила водку.

— Максим, мне страшно. Он убьет меня…

«Ага, интимные дела, — подумал Степаненко. — Вероятно, бывший любовничек…»

Лицо ее порозовело, дыхание стало реже — водка действовала.

Степаненко нахмурился. В любую минуту сюда могут нагрянут все, кому он встал поперек горла. В первую очередь заявится ментура. Сохадзе не станет рисковать, направляя своих людей на квартиру руководителя регионального управления ФСБ. Вот подстеречь Максима на улице, это другое дело.

Степаненко вспомнил, что «Ауди» разбита. Черт бы побрал… Теперь он без машины. Неужели кольцо вокруг его сомкнулось?

— Это что-то ужасное, — пробормотала Эльвира, разглаживая шею. — Он ударил меня кулаком по голове, мне казалось, что у меня хрустнули позвонки. Затем этот ужасный провод! Больше всего я боялась, что ты не выйдешь…

— Ну да, — буркнул Степаненко. — Не выйду. Слушай, возьми самое необходимое. На два или три дня.

Эльвира поднялась, пошатнулась.

— Ну как ты? — спросил Максим.

Вместо ответа Эльвира вытащила на середину комнаты большую сумку и стала складывать туда вещи.

— Я тебя спрячу, увезу… По всему видно, что этот тип не из тех, кто прощает обиды… Поедешь со мной?

— Куда?

— Куда-куда? В Москву! Давай собирайся… Только быстро. Сейчас кто-нибудь нагрянет.

Степаненко подошел к сумке и выбросил то, что считал ненужным. Эльвира запротестовала, вырвав у него из рук какую-то кофточку.

— Ладно, только давай быстрее, не канителься.

Эльвира бросила поверх одежды ридикюль, Степаненко быстро застегнул молнию на сумке, взвалил ее на плечо.

— Все, уходим…

Вероятность того, что бандиты уже могли к этому времени поджидать их на выходе, была не очень высока, но все же Степаненко вышел из подъезда, готовый ко всему. Во дворике была тишина. Он вынес сумку, постоял немного, вернулся в подъезд, опять минуты три выждал, чутко прислушиваясь к каждому шороху, и только затем вывел Эльвиру.

Листва на деревьях в лучах неестественного уличного освещения после дождя выглядела неживой. Было неправдоподобно тепло, даже душно.

Держась в тени деревьев, они шли молча: Степаненко впереди, Эльвира чуть поодаль.

Вот Эльвира догнала его, проговорила:

— Ты молодец, ты спас мне жизнь.

— Почему он хотел тебя убить?

— Это не он. Это… мой муж. Они все меня ненавидят…

Степаненко подумал, что зря он связался с Эльвирой. Сейчас, на улице, глядя на эту запутавшуюся в отношениях с людьми женщину, он находил ее жалкой. Связи с подобными женщинами всегда кончаются более или менее печально. Может, отказаться от нее, пока еще не поздно?

«Если я привезу ее в Москву, — подумал он, — куда я ее дену? Она станет жить у меня… А если поселить ее у Евстигнеева? Страсть страстью, но и она преходяща…»

Старикан остался невозмутим, когда Степаненко протолкнул впереди себя женщину, затем втащил чемодан. Старая чекистская закалка давала знать. Правда, глаза его были несколько шире обычного. Старикан закрыл за ними дверь и, стоя в пижаме, как и поднялся с постели, почесал глянцевитую макушку.

Степаненко повернулся к нему, ожидая вопросов. Старикан лишь вопросительно кивнул на дверь комнатушки, за которой скрылась Эльвира, без слов, одним выражением глаз спрашивая: уже не для траханья ли эта женщина? Степаненко отрицательно покачал головой, тоже без слов давая понять, что об этом не может быть и речи.

— У меня третьей подушки нет, — сказал старик.

— Я ухожу, — проговорил Степаненко. — Уверен, что хвост за собой не привел, но на всякий случай вот. — С этими словами он протянул хозяину квартиры пистолет Сохадзе.

— У меня есть свой, — отрицательно покачал головой старик. — В отличном состоянии. С дарственной надписью бывшего руководителя КГБ Андропова.

Перед тем как уйти, Степаненко решил поговорить с Эльвирой. Он вошел в комнатку, осторожно прикрыл за собой дверь.

— Ты не стесняйся, располагайся как дома…

Она обняла его, прошептала:

— Мой спаситель. Как я тебе благодарна.

— Подожди, сейчас не время. Я ухожу…

— Останься, прошу тебя. Ты что, не понимаешь? Я хочу тебя прямо сейчас…

Мысли Степаненко были далеко от этой женщины. Он освободился из ее объятий и усадил ее на свой диванчик.

— Ты же знаешь, что сейчас не время. Я должен ехать к твоему Шмакову. Только с его помощью я смогу выйти сухим из воды.

Он встал.

— Ты сердишься?

— Нет, не сержусь.

— Я скоро вернусь… Только твой муж может дать отбой и милиции, и бандитам.

— Все вы так говорите, скоро-скоро… Слушай, Максим, у меня дурное предчувствие.

Степаненко ничего не сказал. Он поцеловал Эльвиру и прикрыл за собой дверь.

Ночью в небольших городах поймать такси трудно. Степаненко рассчитывал на частника, но улицы словно вымерли. Пришлось закоулками добираться до вокзала.

Частники, водители такси стояли шумной группой, травили анекдоты, ожидая ночного поезда. Степаненко не сомневался, что все они были под колпаком у бандитов и сразу же сообщат им, что он, приезжий сотрудник ФСБ, на вокзале.

Максим тормознул частника на подъезде к вокзалу, сговорился с ним сгонять за город. Тот поначалу отказывался, но, увидев красные корочки, вздохнул и тронул машину с места. Через пост ГАИ Степаненко проскочить не надеялся. Пришлось просить водителя поискать объездной путь.

— Подождешь полчаса, — сказал Степаненко водителю, когда он остановил его у загородного дома Шмакова.

Дом стоял мрачный, загадочный. За решеткой слышалось прерывистое дыхание овчарки…

Шмаков вышел из дома после первого звонка. Подошел к калитке, удерживая овчарку за ошейник, впустил Степаненко. Он словно ожидал его.

Максим держал руки в карманах, правой сжимая пистолет. Он был готов ко всему.

Шмаков ввел его в дом, предложил ему сесть в небольшой гостиной.

— Я все знаю, — первым нарушил тишину хозяин дома.

— И то, что на вашу жену совершено покушение?

— Жена, — иронически произнес Шмаков. — Какая она мне жена.

— По крайней мере она носит вашу фамилию.

— Да она последние два года жила с кем попало! С Рогожей, с грузином… А меня, а меня они шантажировали… Знаешь чем?

— Знаю, — сказал Степаненко. — Но это не меняет сути дела. Вы прекрасно осведомлены о цели моего присутствия в этом городе. Пусть мой визит не совсем согласован с начальством, но как частное лицо я волен распоряжаться своим свободным временем, не так ли?

— Ты жить хочешь?

— Разумеется, хочу.

— Так живи. Если бы у нас, скажем так, не было подвязок в Москве, тут никто бы не стал рыпаться… А смерть Колешки и Губермана — это все, мне кажется, разборки тех, кто не согласен с дележкой большого, жирного пирога… Правда, я согласен, что смерть Колешки выпадает из этой обоймы… Я до сих пор не пойму, почему этой шайке понадобилось убивать его…

— Так что, — произнес Степаненко вызывающим тоном, — в Арсеньевске бал правят бандиты?

— Называй это как хочешь, — устало произнес Шмаков. — Рогожцев — их ставленник. Послушай, мне все это тоже до чертиков надоело. Правят, так пусть правят. Хоть порядок навели.

— Но они же творят, что хотят. И наоборот, что хотят, то и творят.

— Что поделаешь?! — развел руками Шмаков. — В Москве разве не так? Разве в Москве соблюдают закон, придерживаются какой-либо морали? Что с генпрокурором сделали? А с бывшим министром юстиции? А что за чехарда с министрами? А что за счета в Швейцарии? А что творится в Чечне, Дагестане?

— Значит, надо сидеть сложа руки и ждать, когда они убьют очередного неугодного им человека? — Степаненко заводился. — И плевать, что этим неугодным человеком является ваша жена, пусть и бывшая.

— Я ей давно предлагал уехать. Уехать, куда глаза глядят… Деньги давал. Не хочет.

Степаненко задумался. Выходило так, как будто он и в действительности вмешивался не в свое дело. Если смерть Колешки еще касалась его самым прямым образом и он мог пытаться требовать справедливости, искать концы в этой довольно загадочной смерти, то с Эльвирой все было сложнее. Короче, это был туго сплетенный клубок, из которого торчали разрозненные нити: случайное попадание на момент и место убийства Губермана, две папки с непонятными электронными изделиями.

Шмаков закурил и предложил курить Максиму. Они покурили в царящей в доме тищине. Степаненко не знал, кем является Шмаков для него в данный момент — союзником или врагом.

Можно ли у него спросить о том, каким образом у него в городской квартире очутилась папка убитого Колешки?

Шмаков, словно читая его мысли, произнес:

— Тебя видели на банкете. С Эльвирой Тенгизовной.

Степаненко смутился, но не подал виду.

— Это ерунда, — взмахнул рукой Шмаков. — Вероятно, тебя больше всего смущает папка Колешки?

— Ее содержимое, — уточнил Максим.

— М-да, — Шмаков потер переносицу. — Ты имеешь в виду суперпроцессор? Всю эту туфту придумал Губерман. Нет, нет, кое-что в лабораториях Богомолова и Колешки было наработано. Губерман запустил в Интернет приманку, на которую клюнули американцы. Думаю, что Губерман перехитрил самого себя. Слушай, можешь увези Эльвиру отсюда, если хочешь.

— Дело не в том, хочу ли я это сделать, — сказал Степаненко. — Дело в том, смогу ли я… Боюсь, Сохадзе не выпустит меня из Арсень-евска.

— Ты неправильно боишься, — произнес Шмаков. — Бояться надо Рогожцева. Сохадзе — обыкновенный бандит. Сегодня он на коне, а завтра его найдут в придорожной канаве. Рогож-цев — мэр города…

— Что их связывает?

— То, что они год назад оба были бандитами, — сказал Шмаков. — Обыкновенными бандюгами, работавшими в связке. Сохадзе с его кавказской рожей служил отличной приманкой для рэкетиров, и люди Рогожцева подчинили или выбили их всех. Но беда Рогожцева в том, что он слишком нетерпелив, любит власть. В Арсеньевске нет ни одного мало-мальски крупного предприятия, на котором он мог пастись. Потому он и пошел во власть.

— Губермана убил он?

— Его люди. Что-то они там не поделили. Ро-гожцев считал, что Губерман слишком мудрит…

— Губермана убили из-за папки?

— Из-за нее. Мало того, Рогожа предложил эту папку мне. Словно я знаю, как ею распорядиться. А что с ней делать, толком знал один только Губерман.

— Почему же Рогожцев его убил?

— Заметал следы. Ему не нужны деньги. Теперь у него с Сохадзе соперничество. Прошлое тянет Рогожцева на дно. Он понял это и как может заметает следы. И ты тут им обоим — кость в горле. Уезжай, и они успокоятся.

— Нет, — сказал Степаненко решительно. — Они не успокоятся, пока не увидят меня в гробу. Это во-первых. А во-вторых, не знаю, была ли у Губермана жена, дети, но у Колешки остались две девочки. Кто заменит им отца? Рогожцев? Сохадзе?

— Слушай, Степаненко, Богом прошу, уезжай. И ты останешься цел, и они будут вести себя смирно. Не дай бог, они сдуру станут подчищать следы. Первым делом укокошат академика Богомолова…

— Но есть же такое понятие, как чувство восторжествовавшей справе дливости…

— Вижу, ты воспитан на классической русской литературе девятнадцатого века. А я больше ударял на биологию. Есть такое понятие, как борьба за жизнь.

Степаненко закурил очередную сигарету. Рассуждения Шмакова не нравились ему.

— Борьба за жизнь? — сказал он. — Но мы живем не в стае, Андрей Ильич… Мы живем в обществе, которое считает себя цивилизованным… Есть такие понятия, как гласность, общественное мнение…

— Понимаю, что ты можешь уехать в Москву и поднять такой шум, что тошно станет всем. В первую очередь мне. Ну, выйду я в отставку. Уголовное дело на меня вряд ли заведут, — Шмаков поднял палец вверх: — Там не захотят лишней возни. Но вот Рогожцев, Сохадзе? Какие у них тылы? Ты взвесь все, обдумай. Если надо деньги, помогу… Неужели ты станешь бить во все колокола из-за одного еврея?

— Не думал, Шмаков, что ты антисемит.

— Я антисемит?! — удивился хозяин дома. — Я вот что тебе скажу, Максим: Россия потеряла в лице Губермана крупнейшего предпринимателя. У него было несколько фирм. Какая-то «Фуллгло-бал», «Бартех»… ЗАО «Авиакосмос», где он подвизался в качестве коммерческого директора. Правда, везде он занимался исключительно собственной коммерцией. Но как занимался: пенсионер, инвалид, он пахал на коммерческой ниве, как ударник каптруда. Перепродавал все, что попадало под руку. Лифчики так лифчики, авиазапчасти, сыр, лососина, стратегическое сырье… Особенно любил торговать «ноу-хау» оборонных предприятий. Губерман быстрее всех смекнул, что монополия государства на изобретения советских инженеров уничтожилась. Он вместе с «забугорными» приятелями и создали несколько якобы «внедренческих» фирм. Но, как видим, интересы российских изобретателей ограничивались тысячей-другой американских долларов.

— Рогожцев работал с ним?

— Конечно! — воскликнул Шмаков, хватаясь за сигареты. — Признаюсь честно, и я внес свою лепту в этот бизнес. Но пойми, в основном это были недоработанные изобретения… Я не снимал гриф секретности до тех пор, пока на меня не надавили сверху… Без поддержки в верхах Губерман не смог бы провернуть ни одну сделку. Взять, к примеру, его органайзер. То, что я увидел в этом его еженедельнике за девяносто восьмой год, это круто! Если верить глазам своим, Борис Исаакович имел телефонные связи с Гайдаром, Шохиным, Федоровым, Чубайсом. Каких положительных решений хотел он от них добиться, и отчасти добился?! Что, к примеру, скрывается за строчкой: «Ельцин — семнадцать ноль-ноль, Коптев — девятнадцать тридцать?» А сколько телефонов сотрудников Центробанка, Министерства финансов… А сколько фамилий полковников, генералов Минобороны?! Не счесть… Все связано именно с военными секретами. Обилие номеров белдомовских телефонов и комнат, где Губерману назначали встречи, заставляет думать, что двери правительственных кабинетов он открывал ногой.

— Не потому ли и вы, Андрей Ильич, так вольготно себя чувствуете сейчас?

— Вольготно? Не скажу. Я выполнял указания сверху, — развел руками Шмаков. — Мне приходили целые кипы инструкций — снять гриф секретности с того и того изделия, с той или иной разработки.

— Да… — протянул Степаненко и иронически пропел: «Наша служба и опасна и трудна…»

— Я в структуре ФСБ — отрезанный ломоть, — Шмаков нахмурился. — Я в их тенетах.

Степаненко ушел от Шмакова с чувством досады.

Ровно в половине третьего ночи Степаненко остановил частника в квартале недалеко от дома, в котором жил старик, расплатился и вышел из машины. Подойдя к нужном дому, он обнаружил, что свет в квартире старика на втором этаже горит во всех окнах, в том числе и в предоставленной в его пользование комнатушке.

Степаненко хмыкнул. Эльвира должна давно спать. Не может же дед к ней приставать?! Неужели что-то случилось!

Он быстро взлетел по лестнице. Еще на подходе увидел: дверь квартиры была распахнута настежь. Недоброе предчувствие сжало сердце. Он сунул руку в карман, охватил рукоятку пистолета и шагнул через порог. Навстречу ему из кухни вышел старикан. В руках его также был пистолет. Он виновато пожал плечами и указал пистолетом в дверь комнатушки. Степаненко, чувствуя ледяной озноб, медленно повернул ручку двери, толкнул ее…

Эльвира лежала ничком на полу. Ночная рубашка была задрана ей на голову, так что видеть можно было только туловище и ноги. Степаненко взглянул на ее спину. В спине торчал нож — кто-то вонзил его по самую рукоять.

Степаненко тупо посмотрел через плечо на старика. Тот опять пожал плечами и указал глазами на окно. Окно было приоткрыто. Степаненко подошел к окну и выглянул. Ничего, одна темень! Почему-то подумалось, что если он и дальше будет торчать у окна, то угодит под снайперский выстрел.

Он снова взглянул на убитую.

Кто ее убил? Зачем? Что она знала?

Степаненко еще раз осмотрел труп, кровать, подоконник. Следов борьбы вроде бы нет.

И тишина, эта ужасная тишина во всей квартире, на лестнице, во всем доме. Лишь тикание электромеханических настенных часов в прихожей.

Обнаженное тело с крупными ягодицами вызывало в нем какое-то жуткое ощущение. Он нагнулся над мертвой женщиной, протянул руку к ножу, но вдруг услышал предостерегающий оклик старика:

— Платок!

Степаненко оглянулся.

— Что? Что вы сказали?

— Через платок, говорю.

Степаненко нащупал в кармане носовой платок, охватил нож, вытащил из тела, отбросил его в сторону. Затем стащил с головы Эльвиры ночную рубашку. В глазах у женщины застыл ужас. Губы были слегка приоткрыты. Большие, азиатские зубы-резцы прикусили синий кончик языка.

Он осторожно приподнял женщину, положил ее на постель, которая, казалось, еще сохраняла теплоту ее тела, накрыл ее, выпрямился и в который раз взглянул на старика:

— Что здесь произошло?

— Убийство… Пролезли в окно. Я не слышал…

— Кто это был? — Степаненко в раздумье закусил сгиб большого пальца. Ему почему-то не верилось, что старик не причастен к убийству. Возможно, мужество может изменить человеку, тем более на склоне лет.

— Она не проснулась, спала как убитая… — проговорил старикан. — Тьфу! Что я говорю — как убитая. Она и есть убитая…

— Как они пробрались в комнату?

— Откуда ты знаешь, что их было несколько? — спросил старик. — Впрочем, ты прав, не одного это рук дело. Хотя, впрочем, второй этаж, взобраться можно и без подстраховки… Я на ночь свое ухо отключаю, — старик похлопал по нагрудному карману, где у него был аппарат для труднослышащих. — Тогда уже пень пнем становлюсь… Потом чувствую, что-то стукнуло. Сквозь сон. Я и проснулся… Сначала думал, это она ходит. Встал, подключился, прислушался, вроде ничего… А потом тишина такая, что жуть забрала. Я и открыл дверь, а то страшно…

Степаненко опять взглянул на мертвую. Еще часа полтора назад он едва не переспал с этой женщиной. Теперь одна мысль об этом отдавала какой-то некрофилией. Да, она хотела затащить его в постель… И вот она мертва. Степаненко не мог оторвать взгляд от трупа. Даже мертвой Эльвира была красива. Сложена она была, как греческая богиня плодородия Деметра.

Раздался телефонный звонок. Старик поднял трубку.

— Не слышу, не слышу… — почти кричал старик в микрофон, глазами указывая Максиму, что к телефону зовут его.

Степаненко взял трубку.

— Степаненко? Степаненко, твою мать. Ты слышишь меня, граф Монте Кристо… Ну что, съел? Чего ты сопишь в трубку?! Да ответь ты, чистоплюй!

Степаненко по голосу узнал Сохадзе. Сколько злорадства и нечеловеческой, животной злобы было в этом голосе.

— И вообще, убирайся из города… Это мой город, понял? Хозяин здесь я!

Степаненко счел ниже своего достоинства разговаривать с мерзавцем и положил трубку.

— Тебе надо уходить, — сказал старик. — Я милицию вызвал.

Степаненко направился к выходу, но внизу послышался топот многочисленных ног. На лестнице он увидел одетые в шлемы головы омоновцев.

Степаненко отпрянул в квартиру, протянул пистолет Сохадзе старику, шепнул:

— Быстро спрячь!

Старик скользнул на кухню, Степаненко встал в проеме двери. — Стоять! — послышался резкий возглас. Автоматы омоновцев были направлены ему прямо в грудь.

— Вы пришли вовремя, — тихо сказал Степаненко, понимая, что всякие разговоры бесполезны.

— Руки вверх, лицом к стене.

Ситуация выглядела глупо. Теперь он засветится, это уж точно. Его могут задержать для выяснения обстоятельств на сутки, двое, трое…

Он лениво повернулся к стене, расставил как можно шире ноги Почему он не ушел на минуту раньше? Уж не подставил ли его старикашка?

В квартиру один за одним протопали вооруженные автоматами люди. Затем они вышли, а вместо них появились двое — один лейтенант — командир подразделения ОМОНа, и другой — в штатском. Возле Максима стоял рядовой омоновец, держа его под прицелом.

Увидев начальство, Степаненко, не опуская рук, проговорил:

— Э-э, отцы-командиры, прикажите вашему коллеге убрать оружие.

— Кто такой? — уставился на него человек в штатском. — Проживаете здесь?

— Ваш коллега, из ФСВ, — ответил Степаненко. — Труп обнаружил хозяин, я только что прибыл на место преступления…

Командир сделал знак подчиненному убраться, они все вошли в квартиру.

— Вы хозяин? — уставился на старикана оперативник. Тот кивнул.

— Вы звонили?

Старикан опять кивнул.

Менты обменялись многозначительными взглядами.

Оперативник прошел к диванчику и сдернул ночную рубашку.

— Ух ты, какая краля! — воскликнул омоновец.

— Да это же Шмакова… — прошептал человек в штатском. — Ну и сиськи…

Командир омоновцев оставил Максима одного возле трупа, обошел всю квартиру, вернулся.

— Надо срочно звонить Шмакову, — пробормотал озабоченный оперативник.

— Вот это бабец! — восхищенно причмокнул омоновец, опять с нескрываемым любопытством оглядывая голое тело. — И кто-то зарезал, как свинью…

— Какого хрена? — не выдержал Степаненко. — Это же покойница.

— Нет, классная телка! — не обращая внимания на замечание Максима, сказал тупоголовый командир ОМОНа.

— Блядина была еще та, — прокомментировал замечание омоновца человек в штатском. — И вот, дала дуба…

Степаненко не выдержал такой бесцеремонности. Он с трудом владел собой.

— Перестаньте, — с утробным рычанием проговорил он, еле сдерживаясь. — Закройте тело!

— А кто ты такой, а? Что ты здесь раскомандовался? — возмутился вдруг человек в штатском. — А ну предъяви документы?

— Я сотрудник ФСБ… — начал было Степаненко, но командир омоновцев вдруг выхватил пистолет из кобуры и уставил его на Максима.

— Лицом к стене, живо! — рявкнул разозленный офицер.

— Вы не имеете никакого человеческого права так относится к жертве… — в тон ему грубо произнес Степаненко, но, подняв руки, повернулся лицом к стене.

— Разговорчики! — крикнул омоновец. — Московская неженка…

— Я буду жаловаться… Вы не имеете права задерживать меня. И обыскивать.

— Права качаешь?! Если еще раз раскроешь пасть, получишь по морде! — вскричал омоновец. — Пентюхов! Анищенко! — позвал он подчиненных, стоявших где-то на лестнице.

— Пусть поговорит, легче станет… — проворчал человек в штатском. Его руки зашарили по одежде Максима.

— Вы теряете время. Я из Москвы… Здесь по делу, веду расследование…

Оперативник обыскивал Максима не тщательно, лишь для виду. Тем не менее отобрал мобильник, прочитал марку:

— Ого, «Эриксон»?

Потом извлек пистолет из подплечной кобуры, портмоне, увидев водительские права, сунул их обратно в портмоне и по скотской милицейской привычке запихнул его к себе в карман. Прибинтованная к ноге граната-имитатор осталась необнаруженной. Это уже плюс, маленький, но плюс. Впрочем, граната вряд ли понадобится. Влип, так влип.

В это время в проеме входной двери появились два рядовых омоновца.

— Отставить, — приказал им командир. — И снимите оцепление. Ни хрена тут нет…

— Давай, собирайся, — проговорил человек в штатском, обращаясь к Степаненко. — Поедешь с нами. И давай без фокусов. Еще посмотрим, что ты за хрен.

Степаненко понял, что если он поедет с этими ментами, его наверняка задержат до утра. А завтра, чтобы его отпустили, придется звонить в Москву, в управление… Надо попытаться бежать. Но как?

Он вопросительно взглянул на старикана. Тот стоял в стороне, прислонившись к стене, словно то, что происходило в его квартире, его никак не касалось.

«Странно, — подумал Степаненко, — а если все это подстроено?! И этот услужливый и такой добрый старикан с самого начала играл против него. Хуже всего, что отобрали пистолет… Напасть на этих двух, отобрать оружие… Второй этаж… По балкону спуститься? Подождать, пока снимут оцепление… Можно задействовать гранату-имитатор… Но как? Взрыв в квартире оглушит его самого…»

Степаненко вроде ненароком взглянул в проем распахнутой двери. Ни на лестничной площадке, ни на самой лестнице между первым и вторым этажом никого не было. Подозрительная беспечность… Впрочем, омоновцы могли спуститься вниз и сейчас курят перед входом в подъезд, уверенные в том, что их отцы-коман-диры в безопасности, а другого выхода из дома не существует.

Степаненко вспомнил, что на промежуточной лестничной площадке между этажами есть окно, нижняя фрамуга которого по причине жаркой летней погоды оставалась до сих пор открыта.

Насколько он помнил, под окном был небольшой палисадник. Оглушить двоих? Рвануть на лестничную площадку и выпрыгнуть в окно?! А если дом окружен и его сразу схватят?! Хорошо, если схватят, а если пульнут из АКСУ?

Тут Степаненко увидел: старик покосился на омоновца, потом резко перевел глаза на оперативника в штатском. Все эти движения глазами он проделал быстро и украдкой.

Степаненко понял старика. Понял, что старик предлагает напасть на ментов. Он прочел в его взгляде, что только таким образом можно избежать неприятностей по работе.

Оперативник то опять рассматривал труп, то разглагольствовал что-то насчет московской фанаберии, увлекся и совсем не следил за Степаненко.

Максим подумал, что если старик набросится на командира омоновцев и хотя бы на несколько секунд задержит его, сам он сможет без труда справиться с оперативником. Внезапность нападения решит все. Затем бросить вниз на лестницу гранату-имитатор и выпрыгнуть через фрамугу.

Трудность всего этого возможного мероприятия состояла в том, что кому-то из них, Максиму или старику, надо было начинать первому. Мог ли Степаненко довериться бывшему чекисту, в квартире которого только что убили человека? Вот старый хрыч, опять подмигивает… Нет, это неспроста. А вдруг это очередная ловушка, провокация? В самом деле, каким образом старик остался цел и невредим в доме, в котором зарезали ножом женщину? Голова трещала от напряжения. Степаненко понимал, что старик тоже рискует, но рискует ради него. У него не было выбора, нужно было довериться лысому черту…

Степаненко понял, что если он хочет, чтобы события развивались по его, заранее обдуманному сценарию, свое инкогнито он должен обеспечить. То, что он в Арсеньевске, знали только Соха дзе и Шмаков.

Есть ли Шмакову резон после смерти жены сообщать в Москву, что Степаненко был в Арсеньевске? В первый раз сообщил, чтобы отбить у него охоту быть здесь. Но теперь ему уже все равно. Впрочем, Шмаков в любом случае непотопляем; вместе с ним непотопляемы все: руководство города, в конце концов, области. Все у них схвачено… Все куплено, все продано…

Степаненко неожиданно для самого себя крякнул и плотненько въехал резким движением руки в солнечное сплетение оперативника. Тот громко вякнул, стал хватать ртом воздух… Омоновец залапал рукой по кобуре. Старик в свою очередь крякнул, ухватил омоновца за правую руку, а левой стал хлестать его по обеим щекам. Сильно, наотмашь, правда, несколько по-бабьи. Это произвело неожиданный эффект. Омоновец очумело отступал, потом заорал во всю мощь своих легких:

— Сюда! Эй!

Степаненко не смог выдернуть свой пистолет из рук оперативника. Тот уцепился в оружие мертво. Тогда он сунул руку во внутренний карман куртки оперативника, вывернул мобильник и свое портмоне вместе с карманом. Скользнул в дверь, в два шага спустился на площадку, рванул гранату-имитатор с голени, выдернул кольцо, швырнул на лестницу, перекинул тело через раму, повис на руках, оттолкнулся ногой от стены, прыгнул в темноту.

Оглушающий взрыв потряс дом. С верхних этажей на Максима посыпалось стекло. Он вскочил и бросился через улицу. Кажется, оцепления нет. Вскочил в спасительную тень уличных деревьев и быстро пошел прочь.

Он не знал, сколько он пересек улиц, проулков, прежде чем почувствовал себя в безопасности. Ему показалось, что бегство было не совсем продуманным действием. Ведь теперь вдобавок к тому, что за ним охотились бандиты, разыскивала милиция, за ним станут рыскать омоновцы, искать как сбежавшего с места преступления. По крайней мере так будет формулироваться в оперативках. Взял и сбежал, хотя прямого отношения к убийству женщины не имел. Его уход станут расценивать не иначе как причастность к убийству, по крайней мере, как важного свидетеля.

Теперь Максим один в этом городе, без машины, без оружия. В самый раз пробираться на вокзал и пытаться уехать в Москву.

Черта с два уедешь! Вокзал уже буквально через несколько минут будет кишеть переодетыми ментами. Если в небольшом, вечно сонном городке случается убийство, вся милиция поднимается на ноги.

Степаненко пробирался по незнакомым улочкам, лихорадочно обдумывая свое положение. Что же случилось за эти последних три дня, вырвавших его из рутинной вялотекущей оперативной работы с религиозными сектами и бросивших в непонятно что… Тут, в Арсеньевске, то ли горнило международного шпионажа крупного масштаба, круто замешанного на крови, трупах, связи с отечественным бандитизмом, то ли тут непонятные разборки местных мафиози?!

Все вместе… Воры в законе в первую очередь напрочь лишены каких-либо патриотических устремлений. Они военный секрет «толканут» запросто, лишь бы денежки платили. А между собой у бандитов вечная бойня…

Но чем же Эльвира не устроила их, что они таким жестоким образом расправились с ней?

Хуже всего то, что по номеру пистолета, который остался у оперативника, не составит труда вычислить его хозяина, то есть уже в ближайшем времени в Москве станет известно, что он, работник ФСБ, «посеял» личное оружие.

Степаненко достал из внутреннего кармана сотовый телефон, набрал номер телефона жены Ко-лешки. Она должна быть в Арсеньевске. Это на данный момент единственный человек, способный хоть как-то помочь ему.

Сонный, встревоженный голос спросил, кто беспокоит.

— Это я, Максим. Ира, ты не волнуйся, говорю сразу. Мне нужно укрытие.

— Откуда ты звонишь?

— Я в Арсеньевске…

— Опять? Тебе же не разрешили заниматься этим делом…

— Так вышло, Ира. Приюти.

Еще не окончив телефонного разговора, Степаненко краем глаза увидел: из темноты к нему метнулась фигура. Майор отпрянул в сторону, на ходу пряча телефон в карман, но наткнулся еще на одного человека. Нападавшие сбили его с ног, навалились.

— Прыткий, гад! — послышался оклик.

Степаненко выгнулся всем телом, поддал коленкой одному из нападавших в живот.

Вдруг что-то невероятно тяжелое, но в то же время мягкое, сыпучее, ударило по голове. В глазах вспыхнула ослепительно яркая радуга… Теряя сознание, Степаненко подумал, что это может быть только удар дубинкой, в который насыпана свинцовая дробь.

Очнулся майор он сильной головной боли, которая раскалывала череп. Открыл глаза. Кромешная темень. Пошевелил руками и ногами. Целы. Ощупал голову. Тоже вроде цела, но трещит, как с сильного перепоя.

Где же он? Каким образом очутился здесь? Под руками ощутил сырую, плотную землю. Воздух был затхлый, отдавал плесенью.

«Прыткий, гад!» — вспомнились последние слова, которые зафиксировала его память. Ага, ведь его оглушили! И притащили сюда, в какой-то подвал.

Кряхтя и постанывая, Степаненко протянул руки вперед и стал осторожно исследовать все, что окружало его.

Да, это подвал. Обыкновенный хозяйственный погреб с картошкой и квашеной капустой в пластиковом бочонке. Его оглушили и привезли сюда.

Интересно, кто это сделал? Люди Сохадзе или люди Рогожцева?

Освоившись в подвале, Степаненко подумал, что представлял места, в которых бандиты держат своих пленников как специально оборудованные казематы. Это представление оказалось глупостью. Он был в обыкновенном погребе, где картошка, огурцы, морковь, на полках аккуратно расставлены банки с вареньем и компотами… Впрочем, выбраться отсюда нет никакой возможности. Дверь плотно пригнана, на прочных металлических навесах. Вентиляционный люк вверху узкий — асбестоцементная труба. Окон нет. Одним словом, ловушка, западня.

Скоро придут, станут допрашивать, бить, пытать… Потом, потом в этом же погребе и похоронят Закопают… Впрочем, нет. Кто станет есть картошку из погреба, в котором будут тлеть останки майора ФСБ?

Тлеть? Нет, гнить, разлагаться, фосфоресцировать… Страха не было. Просто нападала жуть от темноты, от неизвестности, от затхлого, несвежего воздуха.

Степаненко исследовал карманы. Все выгребли, даже носового платка нет. А вот часы на руке не тронули. Подсветил — десять часов. Уже день. Это сколько он провалялся в беспамятстве?

Степаненко перебрал в памяти события вчерашнего дня. Банкет, погоня, квартира Эльвиры, старик. Потом поездка к Шмакову, возвращение, труп, ОМОН.

Бандиты поджидали его возле дома. А старик спровоцировал его на побег. Что-то подозрительно он прикрывался своей глухотой. Да и омоновцы повели себя беспечно, словно создали условия для побега, чтобы он угодил прямо в лапы бандюгам.

Степаненко некоторое время боролся с желанием бить, стучать в дверь, чтобы пришли те, кто захватил его. Но, поразмыслив, решил не шуметь, дать себе время для обдумывания положения, для восстановления сил.

Прошел час, два, три… Ожидание стало томительным, физически непереносимым.

«Сколько я могу здесь сидеїь? — думал он. — Сутки? Двое?»

Вечером он уже не выдержал и стал колотить в дверь кулаками, бил ногами. Никакой реакции. С таким успехом можно было бить в бетонную стену или в цементный пол.

Устав, Степаненко улегся на картошку, расслабился, насколько позволяло ему его состояние, приказал себе спать.

Разбудил его звук шагов. Степаненко подсветил часы — двадцать один ноль-ноль. Пунктуальны, черт бы их побрал!

Засов на первой, наружной двери лязгнул и створ нижней слабо осветился. Чьи-то руки ощупали замок на ближней двери, воткнули в него ключ, провернули, сняли дужку замка из скобы.

Степаненко отошел подальше от двери, сел в углу. Первой мыслью было вооружиться какой-нибудь банкой поувесистей, запустить в вошедшего бандита. Словом, дать отпор, чтобы знали — не на того нарвались.

Но сопротивление было бессмысленным, глупым.

Дверь отворилась. Слабый свет вечерних сумерек был приятен для глаз. Но щелкнул выключатель, нестерпимо яркий свет ударил в глаза. Степаненко зажмурился.

— Командир, он оклемался… — раздался голос. Последовал топот. Уже несколько человек стали спускаться в подвал.

Лампочка без абажура била в глаза. Степаненко с трудом привыкал к этому необычайно яркому после сидения в абсолютной темноте свету…

— Вставай, лицом к стене, — приказал один из вошедших. — Руки за спину…

Степаненко очутился в наручниках. Ему надели на голову что-то вроде мешка, вывели из подвала, провели по свежему воздуху, поднялись по какой-то лестнице. В нос ударил приятный запах дерева. Когда с головы сняли мешок, Степаненко понял, что он находится в каком-то частном доме, скорее всего — недавно отстроенном коттедже. В какое бы окно он ни взглянул, все они были забраны изящными решетками. Стены увешаны пейзажами, изготовленными с фотографической точностью.

Его ввели в хорошо освещенный зал. Прямо перед ним стоял коренастый человек, покачиваясь на пружинистых ногах. В его руках Степаненко заметил свое портмоне и мобильник.

«Похож на Рогожцева, — пронеслось в голове. — Но это не он. Брат? Родственник?»

За коренастым стояло несколько качков, готовых броситься на Степаненко по первому знаку своего хозяина. Среди качков выделялся высокий человек с необычно выпяченным кадыком и вытаращенными глазами. Где-то его Степаненко уже видел. Уж не Мирча ли этот, прежний Зойкин ухажер?

— Ну что, слуга закона?! — веселым голосом спросил коренастый, — допрыгался, твою мать?

В углу зала Степаненко заметил заставленный едой стол, разнокалиберные бутылки.

— Проходи, — кивнул коренастый в сторону стола. — Выпьем, закусим…

Степаненко знал, что это один из первых приемов — расположить к себе собеседника — напоить и накормить. Если удастся — напоить допьяна. Степаненко также знал, что способен перепить многих, но с этим вот коренастым он пить не собирался. Вообще, от обстоятельств, при которых он так позорно отдал себя в руки этим людям, Максим чувствовал себя не в своей тарелке.

Степаненко взглянул на руки. Они были грязны и в кровоподтеках.

— Дайте ему умыться! — коротко приказал коренастый. — Да пошевеливайтесь, у меня мало времени.

Степаненко провели в умывальник. Вода из турецкого, под золото, краника бежала вялой струйкой.

Когда его привели обратно, все уже сидели за столом.

— Вот так, браток, — сказал коренастый, наливая Степаненко рюмку. — Первое, ты действительно майор ФСБ Степаненко или же ты Потапов Петр Петрович.

— В некотором роде, — кивнул головой Степаненко, глядя, что коренастый налил ему по самый край.

— Значит, это фуфло? — коренастый бросил водительское удостоверение на стол.

— Фуфло, — согласился Степаненко.

— Тогда твое здоровье, товарищ майор ФСБ, — коренастый хлопнул рюмку водки.

Степаненко последовал его примеру. Ему чертовски хотелось есть, а водка была для затравки.

— Вот это разговор, — удовлетворенно произнес коренастый. — Теперь второе: расскажи, чего это ты шпионил у нас в Арсеньевске?

«Ага, — подумал Степаненко. — Все-таки я вмешался в дела мафии… Поэтому боятся не по конкретному делу, но вообще…»

— Я не шпионил, — проговорил Степаненко. — Я… если можно так выразиться, занимался частным розыском.

— Так, значит, если ты приехал по собственной воле, то… — коренастый сделал паузу, — можешь по собственной воле и убраться?

— Уже не могу, — ответил Степаненко.

— Как это?

— Насколько я понимаю, нахожусь в плену у неизвестных мне лиц…

Коренастый ухмыльнулся:

— Тебе сколько раз предлагали убраться? Раз сказали, два сказали… Да знаешь ли ты, с кем имеешь дело?

— Знаю, — сказал Степаненко. — С людьми Рогожцева Андрея Федоровича.

— О! — удовлетворенно воскликнул коренастый. — Ты даже знаешь его по батюшке!

— Почему бы мне не знать имя и отчество человека, который мэр города, о которому пишут центральные газеты?

— Ладно, — сказал коренастый. Видимо, ответы Степаненко показались ему исчерпывающими. Он налил очередную рюмку и вдруг сказал:

— А если мы купим тебе билет, посадим тебя на поезд, и ты не покинешь вагон, говоря образно, пока паровоз не спустит пар на Ярославском вокзале?

Коренастый поднес рюмку к губам, словно от ответа Степаненко зависело, выпьет он или не станет пить.

— Я был бы счастлив, если бы очутился сейчас в Москве… — произнес Степаненко.

Коренастый опрокинул рюмку в рот, удовлетворенно крякнул и сказал:

— И главное, никаких грубостей…

— Никаких грубостей? — Степаненко тоже выпил, стал жадно закусывать.

— Очень жаль, что мои парни обошлись с вами, товарищ майор, не совсем вежливо. Вы уж извините их, работа у них такая. Хорошо еще, что их вовремя остановили. А то, согласитесь, в Арсеньевске много незаасфальтированных улиц.

— Это понятно, — кивнул головой Степаненко, понимая намек. — Только у меня здесь, в Арсеньевске, у ментов осталось мое личное оружие.

— Понимаешь ли, дорогой, это уже не наши проблемы.

— Но… Я не могу ехать железной дорогой. Как я понимаю, местная милиция…

— И это учтено, — прервал его коренастый. — Мы подбросим тебя на машине к следующей станции.

Коренастый встал, давая понять, что разговор исчерпан…

На вокзальчике какой-то промежуточной станции коренастый помахал ему рукой. Степаненко послал ему воздушный поцелуй. Двое верзил ввели майора в чистенькое «эсвэшное» купе.

— Ну, ребята, я на боковую, — сказал Степаненко. Когда он, раздевшись, очутился на полке, один из верзил приковал его к металлической опоре верхней полки.

— Так спокойнее будет, — пояснил он.

Вслед за этим один из бандитов сходил в вагон-ресторан и притащил пакет снеди. Тренькнули выставляемые на столик бутылки…

Степаненко, прикидываясь спящим, приоткрыл глаза и увидел, что это водка. Он стал считать: «Одна, две, три, четыре… Вот это богатыри, — мелькнула мысль. — Или они и на меня рассчитывают? Ничего не скажешь, дружелюбные ребята…»

Ему и в самом деле предложили хватануть стакан, чтобы «лучше храпелось»… Степаненко не отказался. Не потому, что ему хотелось выпить, а для того, чтобы не вызвать подозрений.

«Поезд будет тащиться до Москвы часа четыре-пять. Уже через часа два они, если станут продолжать такими темпами, отрубятся. Можно попытаться уйти от их опеки…»

Бандиты перепились значительно раньше. Еще в пик застолья Степаненко присоединился к ним, прикидывался сильно пьяным, и уже этаким дружбаном, что они сняли с него наручники. Когда один отрубился, Степаненко без труда вырубил второго. Приковал его к той самой опоре, к которой был прикован сам. Быстро оделся и пошел узнавать, когда первая остановка.

Появляться в Москве без документов, без табельного оружия не было никакого резона.

В Арсеньевен Степаненко попал только к обеду следующего дня. Долго кружил возле дома, в котором располагалась квартира покойного Колешки, стараясь высмотреть «наружку». Вроде бы никого не было. Но ни звонить, ни подниматься в квартиру не отважился. Определил путь, по которому из школы должны были прийти девочки Встретил их и попросил позвать маму. Он знал, что рискует. Если в квартире засада, могла выйти крупная, и даже опасная накладка. Но он рисковал совершенно сознательно, полагаясь на то, что дети вообще проницательнее, чем думают. При чужих в квартире они найдут способ сообщить Ире о его просьбе.

Его предосторожность оказалась напрасной — в квартире никого не было. Дети выбежали и позвали его в квартиру. Он надеялся, что Ира не будет рада его визиту. Внешне это так и выглядело. Но Степаненко заметил, что «несчастная» вдова не может скрыть радости, что он в ее доме. Нет, обстановка в квартире не походила на ту, которая обычно бывает, если из нее недавно вынесли покойника. Все должно иметь какой-то особый, угрюмый вид, даже стены и мебель. Само собою разумеется, всех недовольнее и несчастнее должна быть вдова…

Но попритворявшись некоторое время, Ира уже не смогла скрыть своей радости. Что это означало? Любовь? Бурный всплеск каких-то не совсем проясненных процессов психики, ищущей способа забыть смерть если не любимого, то во всяком случае привычного человека?!

Степаненко объяснил ситуацию, в которую он попал. Ира безоговорочно согласилась помочь. Вечером она пригнала во двор дома машину. Переодетый в куцый пиджачок, в кепке и солнцезащитных очках, Степаненко быстро занял заднее сиденье. Какой-то полузнакомый Ире владелец «Москвича» согласился подбросить их обоих, Максима и Иру, на дачу, в Горбаху.

Степаненко намеревался встретиться с Богомоловым. Только академик внесет, наконец, ясность во всю эту путаницу. Ученый мог, разумеется, просто отказать ему во встрече, но Степаненко шел ва-банк: с пустыми руками в Москву ему возвращаться не хотелось.

На диво погожий день клонился к закату. Такие дни бывают в конце августа, когда поля уже опустели, когда скворцы летают большими стаями, а какой-нибудь телефонный провод от столба до столба так густо унизан ласточками, что даже прогибается под ними. Еще лето, но нет жары, нет пыли, тепло нежное, ласковое…

Показались мачтовые сосны в виде возвышавшейся над местностью горы. Степаненко вспомнил, как Колешко объяснял ему, как появилось названия Горбаха. Теперь Колешко уже нет… У Максима защемило сердце.

Богомолов и Маша провели неделю на курорте, не очень пышном, но и не захудалом. Богомолов посвятил Машу в ближайшие планы — он собирался уехать в Соединенные Штаты. Несколько тревожный вопрос Маши — а как же с процессорами, которые исчезли, — развеселил его. Он постучал пальцем по черепу — мол, все что надо, находится в голове.

На самом деле академик был сильно озадачен. Опытные образцы процессоров после убийства

Колешки и расстрела Губермана бесследно исчезли. Это сильно усложняло возможность продолжения работы по дальнейшему совершенствованию суперпроцессора под маркировкой «Э».

Оформление документов на выезд в США шло полным ходом, но Богомолова все чаще и чаще посещали тревожные мысли — что станет, когда приглашавшая его сторона выяснит, что ничего стоящего у него нет. Неужели придется довольствоваться только преподавательской деятельностью? Вряд ли и на это он сможет претендовать…

Однажды вечером, когда Богомолов сидел в беседке, поросшей плющом, и раздумывал о своем ближайшем будущем, он услышал: звякнула щеколда калитки. Потом послышались шаги.

— Василий Илларионович?! — кто-то незнакомый окликнул его.

— Да, — академик поднялся. — С кем имею честь?

— Майор ФСБ Максим Степаненко, — проговорил незнакомец.

— Вы из Москвы? — быстро спросил Богомолов.

— Да, из Москвы.

— Мне что, выходить с теплыми вещами? — то ли всерьез, то ли шутя, проговорил ученый.

— Василий Илларионович, дело чрезвычайно серьезное. Думаю, шутки сейчас не совсем уместны.

— Вот как. Тогда пройдемте в дом. — И он первым двинулся к крыльцу.

Оказавшись в доме, Богомолов направил Максима по лестнице, а сам, извинившись, отлучился. Взойдя на второй этаж, Максим прислушался. В деревянном, гулком доме все звуки хорошо прослушивались: Богомолов кому-то звонил. Через минуту он был уже возле Максима.

— Итак, — сказал он, усадив Степаненко напротив себя в довольно уютном кабинете. — В чем я обвиняюсь, позвольте узнать?

— Я пришел не для того, чтобы выдвигать против вас какие бы то ни было обвинения. Я пришел для того, чтобы обезопасить вашу жизнь.

— И что же мне, а главное, кто мне угрожает? — Богомолов глянул на Максима поверх очков.

Степаненко был доволен началом. Во-первых, академик не затребовал у него документы, а во-вторых, ему с ходу удалось повернуть беседу так, что Богомолов в целях собственной безопасности выложит все, что знает.

— Вам известна такая фамилия, как Ро-гожцев?

— Разумеется, знаю. Это мэр города.

— А Сохадзе?

— Ну-у, — Богомолов развел руками. — Владислав знакомый моей жены…

— Не ему ли вы, случайно, только что звонили?

Богомолов молча уставился на Максима.

— А в курсе ли вы, Василий Илларионович, что оба эти товарища организаторы преступной группировки?

Богомолов пожевал губами.

— Послушайте, — сказал он, — это ведь серьезное обвинение, не правда ли?

— Совершенно верно.

— А скажите, я имею право не отвечать на ваши вопросы? Ведь это не допрос, да?

— В таком случае вам придется в ближайшем будущем убедиться на собственном опыте, что вы зря отказались от совершенно бескорыстной помощи. Впрочем, ни Сохадзе, ни Рогожцев, ни, собственно, ваша безопасность меня совершенно не интересуют. Гораздо больше меня интересуют личности двух покойников — Колешки и Губермана. У меня есть бесспорные доказательство того, что вы причастны к убийству талантливейшего молодого ученого!

Степаненко блефовал. Но у него не было времени. Его конвоиры, которых он оставил в вагоне, давно проспались и сообщили в Арсеньевен о побеге.

— Вы рисковый человек, товарищ, не помню как вас там… — побледнев, проговорил Богомолов. — За вашу, простите, версию, вам придется ответить. Я напишу письмо генеральному прокурору! Не могли бы вы оставить мне на память ваши отчетливые имя-отчество, координаты?!

Степаненко услышал приглушенное гудение машины. Отодвинул краешек занавески на окне, внимательно всмотрелся в темноту дачной улицы. Возле забора и у крыльца заметил несколько фигур.

— А вот и гости пожаловали, — торжествующе, почти со злом, проговорил Степаненко.

Кто-то полоснул фонариком по калитке. Свет выхватил из темноты камуфляжную форму.

— Омоновцы! — прошептал Богомолов, стоявший рядом. — Что это значит?

Вероятно, он ожидал не милицию, а кого-то другого.

— Это значит, что нам пора расстаться, — сказал Степаненко.

— Но это же служители, так сказать, правопорядка? — удивляясь все больше, проговорил академик.

В это время раздался грохот в дверь на первом этаже. Степаненко заметил, как побледнел старик.

— Идите откройте, — приказал Степаненко.

— А вы? — ученый смотрел на Максима с подозрительностью и не спускал с него глаз.

— Я за вами, — равнодушно произнес Степаненко.

Но едва Богомолов сделал по коридору несколько шагов, как Степаненко устремился в соседнюю комнату, рванул створки окна, выходившего в сад, метнулся вниз. После довольно удачного приземления он очутился среди густых кустов смородины.

— Стоять! Ни с места! — раздался голос, и в следующее мгновение к нему метнулась неясная фигура. Степаненко увернулся от удара, вошел в соприкосновение с противником, применил болевой прием. Послышался треск разрываемой ткани. Максим еще раз ударил поверженного противника и, низко пригибаясь, рванул в сторону соседнего дачного участка.

Пистолетные выстрелы один за другим грохнули от дома Богомолова. Степаненко перемахнул через забор, и, лавируя между ягодных кустов, устремился в темноту, к задам дачного участка.

И снова раздались гулкие пистолетные выстрелы!

Степаненко натолкнулся на частокол. Опять забор! Где-то здесь есть лаз, через который можно выйти как раз к той самой беседке, в которой не так давно провел ночь с Ирой.

— Он возле забора! — послышались крики. — Осторожно, у него оружие!

«Ага, — подумал Степаненко. — Это точно милиция… Только почему они стреляют? Откуда им известно, что у меня оружие?! Ведь у меня его нет!»

Едва он зашевелился в кустах, раздвигая ветки руками, как бахнул выстрел. Степаненко почувствовал резкий удар в икроножную мышцу правой ноги. Превозмогая боль, перелез через забор, присел, пополз на четвереньках вдоль забора, потом стал забирать левее, углубляясь в кусты. Он был уверен, что его не поймают. Хуже всего было то, что в него стреляли, и это был огонь на поражение. Странно однако, почему стреляют из пистолета? Почему ногу сводит? Неужели зацепило?

Как только он осознал это, боль в правой икре усилилась. Степаненко ощупал ногу. И точно — ранен! Пуля вошла в голень так глубоко, что, казалось, ее вбили молотком между берцовыми костями…

От омоновцев Степаненко ушел через заболоченный лужок. Они почему-то не отважились ступать на влажные, отсыревшие от росы, колыхавшиеся при каждом шаге травяные заросли. Пока они искали обходной путь, Максим успел отмахать добрых два или три километра.

Посчитав себя в безопасности, первым делом Степаненко разорвал носовой платок на три полоски, наложил некое подобие жгута чуть выше раны. Потом долго ковылял по окрестностям, пытаясь выйти на ту самую прямую дорогу, по которой когда-то догонял бандитов. Когда вышел, сгоряча пошел на юго-запад, в сторону Москвы. После получаса ходьбы понял, что никуда не дойдет — правая нога отказывалась подчиняться.

Он сошел с дороги, забился в кусты и стал думать. Черт, надо было оставить мобильный телефон у Иры. Теперь к ней не подступиться. Ему показалось, что теперь у него не осталось шансов выбраться из беды.

Через час он остановил груженный арбузами «КамАЗ», объяснил, что ранен, и попросил доставить до ближайшего медицинского пункта.

«КамАЗ» шел в Арсеньевск, но выбора у Максима не было. Его мутило, а лоб уже покрывался испариной. Азербайджанцы, хозяева груза, согласились подбросить к городу. Мало того, они изъявили желание помочь. Еще до наступления утра достали антибиотики, снабдили перевязочным материалом.

Степаненко устроил себе в кузове своего рода тайник, отгородившись зелено-полосатой горой арбузов. Чувствовал себя раненым зверем, забившимся в логово.

По мере того, как продавались арбузы и в кузове освобождалось место, Степаненко все больше открывался глазам покупателей. После обеда торговля пошла вяло, а вечером неожиданно начался «шмон» — милиция чистила рынок от разного рода случайных людей.

Максима обнаружили, заставили слезть с машины. Он с трудом спустился на землю. Вид, разумеется, у него не парадный: слипшиеся волосы, перепачканная одежда, потрескавшиеся от температуры губы. Ни дать, ни взять — недавно бомжующий. Хуже всего было то, что на раненую ногу нельзя было ступить.

— Ты, хрен с изюмом, че прикидываешься? Или пьян? — мент ударил носком ботинка в сгиб колена. Степаненко рухнул, как подрубленное дерево.

— А ну поднимайся! — последовал приказ. — И вперед шагом марш!

Ни встать, ни тем более идти он не мог. Дюжие милиционеры ухватили Степаненко под руки и потащили к машине. Степаненко боялся, что его сразу отдадут в руки людей Рогожцева, но этого не произошло. Да и не один он был в машине — задержанных было человек десять.

На перекрестке воронок остановился — кончился бензин. Пока дождались какой-то грузовой машины, пока перелили ведро бензина, нога распухла. Видимо, был здорово нарушен отток крови. Милиционеры непрерывно переговаривались по рации, но Степаненко был не в состоянии следить за этими переговорами. Он понял одно — всех везут, как обронил один из ментов, в ИВС, то есть изолятор временного содержания.

Вот «воронок» остановился.

— Ну что, оформлять сегодня будем? — раздался возглас.

— Да на хрен они нам сдались, — последовал ответ. — Паспорта у нас…

Степаненко и других задержанных провели по коридору, потом втолкнули в камеру, битком набитую людьми. В нос ударил тяжелый, спертый воздух. Некоторое время Степаненко стоял, потом обессиленно опустился, прижавшись спиной к стене, на пол.

Через несколько минут Максим осмотрелся. Временно задержанные спали кто как мог — на нарах, под нарами, на проходах, вповалку вдоль холодных стен. В своем большинстве это были азербайджанцы. Как понял Степаненко, днем был хапун во всем городе. Не связано ли это со стрельбой накануне вечером в дачном поселке Горбаха? А может, это связано и со зверским убийством Эльвиры?

«Дикое, зверское преступление, — подумал Максим, пытаясь закасать штанину, чтобы осмотреть рану. — Не сомневаюсь, что совершил его Сохадзе…»

Рана была серьезной: пуля пробила мякоть и застряла глубоко внутри. Степаненко потерял много крови и чувствовал большую слабость. Кружилась голова. Припоминая случившееся на даче Богомолова, Степаненко приходил к однозначному выводу, что омоновцев интересовал не Богомолов, а именно он. Они даже оцепили дачу, и уйти ему удалось лишь случайно. И все же он ушел. Его настоящую фамилию пока никто не знал. Милиционеры, задержавшие его на рынке, в спешке даже не спросили, как его звать. Сделав этот вывод, Степаненко почувствовал: ему стало легко.

Ночь тянулась бесконечно долго. Спертый воздух, невозможность вытянуть ноги, чтобы не побеспокоить других…

Темные стекла узенького окошечка под самым потолком уже начали бледнеть, когда Степаненко, совершенно измученный, впал в короткий сон…

Утром началась проверка. С шумом, грохотом работники ИВС ввалились в камеру, ударами сапог и руганью поднимали людей, строили в коридоре. Потом вызывали по списку и по одному выпускали во внутренний двор. Вскоре в камере остались лишь азербайджанцы, которых привезли вчера вечером. Среди них был и Степаненко.

На азербайджанцев составили список, стали вызывать по очереди. Некоторые из азербайджанцев возвращались, растерянные, злые, некоторых отпускали.

Степаненко уселся на длинную, вмонтированную в цементный пол скамейку, и в ожидании своей очереди стал слушать оживленный разговор сокамерников. Из отдельных слов, произнесенных по-русски, понял, что торговцев фруктов в основном брали за то, что те не имели лицензии на право торговли или накладных на товар. От каждого из них требовался откуп. Был ли это на самом деле административный штраф за нарушение правил торговли, или завуалированная взятка, Степаненко не знал.

Вскоре торгашей перебрали всех. В камеру вошел здоровенный старшина-детина со списком, оглядел задержанных.

Из русских, кроме Степаненко, было только двое задержанных в пьяном виде хулиганов. Взгляд старшины остановился на Степаненко.

— Ты, — сказал он, подозрительно понюхав воздух. — На выход.

У Степаненко шевельнулась слабая надежда, что его выпускают. Это придало ему сил, и он, изо всех оставшихся сил скрывая, что ранен, поднялся и сделал несколько неуверенных шагов к двери.

— Что с ногой? — спросил охранник.

— Да так, — сказал Степаненко. — Ничего серьезного.

— Били вчера, — вступил в разговор один из азербайджанцев.

— Мало вас бьют, раз сюда едете, — послышалось в ответ. Степаненко поковылял впереди старшины, направляясь к распахнутой наружной двери, но не тут-то было.

— Куда! — рявкнул старшина. — К капитану, в дежурку.

Дверь в дежурку оказалась рядом.

— Фамилия, — сурово спросил дежурный капитан с распухшим ячменем на левом глазу.

Этот вопрос Степаненко имел в виду. Еще ночью Максим думал о том, как ему назваться.

— Потапов! — ответил он. — Петр Петрович!

— Что ты делал, Петр Петрович, на рынке? Почему валялся пьяный как свинья? Сколько выпил?

Степаненко опустил глаза. Он понял, что вчерашний милицейский наряд оформил его как пьянчугу. Раз они не знают, кого задержали, есть вероятность того, что его все же отпустят. Но как скрыть, что он ранен и что рана пулевая?! Он уже не то что ходить — стоять не мог.

— Больной, что ли? — спросил капитан. Он кивнул старшине и тот нагнулся к его уху. Они о чем-то пошептались.

— Короче, — сказал капитан после консультации. — Посидишь, выздоровеешь и аувидерзеен! Кто там еще? Тоже больные? Знаем, какой болезнью… Может, опохмелить их? — коротко заржал он.

На собственных ногах Степаненко возвратиться в камеру уже не мог. Надзиратели приказали двум азербайджанцам помочь ему доковылять до нар. Уже это было хорошо — на правах больного он может лежать.

— Ему нужен врач! — стали требовать азербайджанцы у заглянувшего в камеру старшины. — Ему нужен градусник, таблетки, вата!..

Тот ничего не ответил.

Степаненко, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, пытался анализировать ситуацию.

Итак, майор ФСБ Максим Степаненко под подложной фамилией, с пулей в ноге очутился в изоляторе временного содержания Арсеньевского УВД.

Степаненко никогда не попадал в такие передряги, не выступал в качестве арестанта, но о порядках изоляторов временного содержания был наслышан и вот теперь испытывал их на собственной шкуре. Да, одно дело знать о чем-то понаслышке, другое — испытать беспредел на собственном опыте.

Из задержанных хулиганов в камеру вернулся один. Прежних обитателей камеры держали под открытым небом, пока другие арестованные подметали камеры, кое-как вычищали их.

Ближе к обеду Степаненко повели в санчасть — так называлась комнатка, где задержанным оказывалась медицинская помощь.

«Ну, товарищ майор, — сказал он сам себе, — держись. Сейчас тебя раскусят».

Врач, молодая и приятная женщина, едва взглянув на Степаненко, брезгливо поморщилась и ледяным голосом приказала лечь на кушетку.

«Ого, — подумал Степаненко, — какое красивое и, что странно, знакомое лицо».

Врач осмотрела ногу, и ее слова прозвучали как приговор:

— Это пулевое ранение.

Раздались шаги. Это один из надзирателей, сопровождавший Степаненко, выскочил в коридор сообщить о факте пулевого ранения дежурному капитану.

— Лягте на живот, — приказала женщина-врач. В голосе ее по-прежнему звучали металлические нотки.

Степаненко видел, как ее рука ухватила со стерильного подноса блестящий зонд. Вот она сунула зонд в рану. Степаненко почувствовал раздирающую боль, сжал зубы. Боль стала невыносимой, и у него вырвался невольный стон.

— Больно?! — обронила врач.

— Весело! — процедил сквозь зубы Степаненко. Он чувствовал: зонд идет по ране, добираясь до пули.

В это время вошел дежурный капитан.

— Что, подранок?

Вероятно, врач кивнула. Капитан присел и заглянул Максиму в лицо. Видимо, цвет лица не на шутку встревожил капитана.

— Может, в городской госпиталь, а? — шепнул он врачу. — В операционную? Наркоз там, а? А то чего доброго, ласты склеит…

— Не склеит, — послышался голос женщины. — Вытерпит…

«Ах ты сука, — подумал Степаненко, дернувшись, когда врачиха вытащила зонд из раны, — молодая холеная сука. Тебе наплевать на человеческую боль…»

Тем временем «сука» взяла узкие щипцы с маленькими зубчиками на концах, окунула их в банку с какой-то жидкостью, продела в отверстие раны и стала вводить их все глубже и глубже.

Дикая, нестерпимая боль пронзила икру, разлилась по всему телу, ледяной волной ударила в мозг. Степаненко застонал, потом стон превратился в рычание.

— Потерпите, больной, неужели вам так и в самом деле больно?

Но что такое настоящая боль, Степаненко понял тогда, когда врачиха стала ковырять щипцами в ране, пытаясь уцепиться зубчиками за пулю. Он закусил руку и терпел, пока не услышал, звяканье чего-то металлического о никелированный таз.

«Пуля! Слава богу…»

Но худшее все-таки было еще впереди. Врач тонким пинцетом с зажатым в нем тампоном, пропитанным какой-то желтой и шипящей гадостью, стала протыкать рану на всю глубину. Степаненко казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Нога сама сгибалась в колене, но врачиха голосом, полным уверенности в правильности того, что она делает, твердила:

— Больной, не ерзайте. Вы мужчина?

Когда она хотела повторить эту манипуляцию, Степаненко заорал:

— Нет!!!

Он отжался от кушетки и сел. Нога словно побывала в пасти акулы. Пот катился градом.

— Что же вы молчите, что вам больно! — врачиха гневно вскинула брови. — Ладно, ложитесь, я введу обезболивающее.

«Сволочь! — подумал Степаненко. — Оказывается, у нее было обезболивающее!»

Но обезболивающее уже не помогло. Ногу дергало, как будто ее рвала собака. Степаненко собрал все мужество и вытерпел повторный ввод тампона.

— Я прочистила рану, — объявила врач. — Сейчас заложим мазь.

Нога медленно стала деревенеть. Степаненко уже не чувствовал, как врачиха туго забинтовала голень. Потом еще она колола вену, объяснив это необходимостью взятия крови на анализ.

— А то у нас спидоносцы объявились, — добавила врач.

Майор был покрыт ледяным скользким потом, но два охранника заставили его подняться и, поддерживая под обе руки, провели в большую светлую комнату, вся мебель которой состояла из привинченных к полу стальных столов. Предложили раздеться, затем заставили присесть. Мыча и скрипя зубами, Степаненко повиновался. Оставшись голым, в чем мать родила, он наблюдал, как работники ИВС тщательно прощупывают каждую складку одежды. Не найдя ничего подозрительного, вещи возвращали.

«Обыск, стандартная операция», — подумал Степаненко. Значит, его не выпустят. Ни под каким предлогом. Он в ловушке.

Но Степаненко ошибся. Вернее, события превзошли его ожидания, разумеется, в худшую сторону. После обыска его провели в «воронок» и в сопровождении все тех же конвоиров повезли в неизвестном направлении.

— Куда меня везут? — поинтересовался он, с трудом шевеля языком.

— Молчать! — лениво пробасил конвоир. Степаненко не стал наседать, зная, что работники подобных учреждений находятся во власти инструкций и приказов, запрещавших неслужебное общение с арестованными. Да и куда его могли везти? В заведение, где порядки, пожалуй, были строже, чем в ИВС районного масштаба.

Вот «воронок» остановился, послышались отрывистые команды, лязгнула металлическая дверь, загудел электрический мотор.

— Тюрьма?! — пробормотал вслух он свою догадку. Конвоир покосился на него, ухмыльнулся и сказал, как будто бросил милостыню:

— СИЗО УВД города Арсеньевска.

«Воронок» въехал на территорию следственного изолятора. Через малоприметную дверь

Степаненко попал в узкий длинный коридор, перегороженный двумя металлическими дверями с замками. Когда каждая из этих дверей открывалась, звучала звуковая сигнализация. Степаненко не шел, а прыгал на здоровой ноге, волоча раненую.

Опять комната с привинченными к полу металлическими столами, опять обыск, теперь уже другими охранниками. Потом Максима вывели в коридор и провели ступеньками вниз. Опять решетчатая дверь с замком, опять оглушительный для измочаленных нервов ревун сигнализации.

Служитель СИЗО провел Степаненко в подвал. По длинному мрачному коридору по обе стороны темнели покрытые пятнами ржавчины пронумерованные двери камер. Одну из них открыли и впустили туда Степаненко.

В камере никого, пусто. Что ж, и на этом спасибо.

Новое пристанище оказалось узкой, как рукав, камерой. Три двухъярусные железные койки располагались только с одной стороны. У другой стены был стол, длинный, замызганный, вдоль него тянулась узкая скамейка. Под столом было что-то вроде полки. Свет в камеру попадал через зарешеченное железными полосами окно под самым потолком. Загаженный унитаз был у углу возле дверей. Рядом — жестяной умывальник со следами плевков. Под умывальником высилась гора мусора.

«Ага, — подумал Степаненко. — Это что-то вроде этапной камеры… Те, кто долго не задерживается, не убирают…»

Он потащился к окну, вскарабкался на одну из кроватей и глянул через щели в окне. Тюремный двор со всех сторон был окружен многоэтажными зданиями со множеством зарешеченных окон, черные квадраты которых создавали угнетающее впечатление законности, строгости и порядка. Вдоль стен, гремя цепями по туго натянутой проволоке, бегали огромные черные с рыжими подпалинами овчарки.

Степаненко слез с кровати и растянулся на нижней голой металлической сетке. Усталость, ужасная ночь в общей камере брала свое, он стал проваливаться в глубокий сон, как раздался хриплый бас:

— Постель…

На пороге стоял прыщеватый старшина. Степаненко не слышал, когда он открывал камеру.

Постель представляла собой стандартный набор: матрац, одеяло, подушка, наволочка, две простыни, полотенце. Но все это было подержанное. Матрац — рваный, с клочками рыжей ваты, одеяло вытертое, с дырами, наволочка и простыни — латаные-перелатанные, полотенце было не больше мужского носового платка. На всех вещах стояли едва различимые казенные штампы. Но хуже всего было то, что от этих вещей сильно несло какой-то химией, чем-то вроде карболки или средства для борьбы с тараканами, каким иногда обрабатывают общежития.

Степаненко не стал расправлять постель — не было ни сил, ни терпения. Свалил все в кучу и упал сверху. Неизвестность угнетала, убогая обстановка раздражала. Обезболивающее переставало действовать и нога стала зудеть, гореть огнем. Казалось, тугая повязка передавила голень и нога отмирает. Как Степаненко ни хотел спать — не мог. Лишь только когда разбинтовал ногу, смог забыться тяжелым сном.

Проснулся от какого-то навязчивого стука. Увидел контролера, молотящего ключом по железу койки:

— Подъем! Заправить койку! Не положено!

Контролер ушел, а Степаненко застыл в задумчивости. Как хорошо было во сне. Этот контролер вернул его в мрачную действительность. Сбросив оцепенение, Степаненко кое-как заправил кровать, снял одежду, проковылял к умывальнику и впервые за двое суток умылся.

На столе он обнаружил мятую алюминиевую кружку и гладкий обломок ложки. Это еще раз напомнило Максиму, где он находится.

По коридору раздался грохот и окрики: арестантам раздавали ужин. Ужин состоял из жидкой просяной каши и черпака коричневатой жидкости.

— А хлеб? — спросил Степаненко.

— Утром хлеб! — буркнул раздатчик в форточку кормушечного окна.

Как ни противна была каша, Степаненко съел ее. Ему нужны силы. Лег на кровать, но заснуть не успел — дверь лязгнула, отворилась и на пороге Степаненко увидел врача. Ту самую молодую садисточку, которая вынула ему пулю. Скорее всего, она здесь, в СИЗО, и работала, а в ИВС приезжала к больным. На этот раз в руке она держала одноразовый шприц и какую-то ампулу. И опять Степаненко отметил, что лицо женщины ему знакомо. Где же он мог ее видеть?

На этот раз врач не показалась такой мертвяще-холодной. В ее серых глазах Степаненко вычитал затаенный интерес. Она молча ввела лекарство и ушла. Через несколько минут Степаненко стал проваливаться в дрему. Несколько раз отметил, как открывалась заслонка «глазка» в металлической двери, и бдительный взгляд охранника скользил по камере, останавливался на нем.

Степаненко и не заметил, как забылся тяжелым сном.

Когда на следующее утро Степаненко привели на допрос к следователю, тот встретил его вежливо, даже приветливо. Назвал свою фамилию — Смирнов, коротким жестом руки предложил сесть, кивнул головой конвоиру: «выйди!». Редкие волосы на голове следователя старательно зачесаны на бок, чтобы прикрыть лысину, которая, видимо, нарушала душевное равновесие ее хозяина, человека еще сравнительно молодого. От него пахло дешевыми сигаретами, туалетной водой и лаком для волос. Казалось, и улыбка, с которой он обратился к Степаненко, тоже налакированной.

— Как вы, Потапов, провели ночь? В камере не холодно?

— Нормально, — проговорил Максим и не узнал собственного голоса.

— Кормят у нас, конечно, неважно… Согласен… — сказал следователь. По его лицу снова расплылась улыбка.

Его щеки, казалось, были покрыты масляной пленкой, и только в глазах был холодный оловянный блеск.

«Сейчас начнется… — подумал Максим. — Станет выпытывать, где я подхватил пулю…»

Смирнов поймал его взгляд, хитро сощурился, спросил:

— Вы довольны медицинским обслуживанием?

— Я думаю, товарищ следователь, — раздраженно сказал Степаненко, — что мое мнение по этому поводу не очень-то вас интересует, правда?

Следователь, массируя пальцами веки, будто испуганно, проговорил:

— О, да, да… Вы откровенны, и это хорошо. Но знаете, грустно так… Все допросы, допросы… Они ведь похожи один на другой, как карандаши в стакане. Воровство, грабеж, хулиганство, убийства… Ладно, приступим к делу. Ваши имя и фамилия — Потапов Петр Петрович?

Максим утвердительно кивнул.

— По какому делу вы попали сюда?

— Такой вопрос я могу задать вам, товарищ следователь.

— Чем вы занимались на рынке? Вы житель Арсеньевска?

— Нет, — сказал Степаненко. — Я москвич.

— Почему же вы не в Москве?

Это был каверзный вопрос. Нужно было придумывать легенду, то есть умело врать. Прикинуться больным? Вообще чокнутым, ненормальным. Рано или поздно обман откроется.

— Я искал работу, меня обокрали… Вот я и добираюсь в Москву на попутках.

— На попутках? — удивился Смирнов. — Ладно, а ваш московский адрес?

— Я… Я человек без определенного места жительства.

— Гм… Из документов у вас, кроме этой фигни, — следователь указал на водительское удостоверение, — нет ничего?! Да? Неладно у вас как-то выходит. Человек хочет вернуться домой, в Москву, а попадает почему-то в Арсеньевск. Не скажете ли вы, какие причины привели вас в Арсеньевск?

Степаненко заметил, что Смирнов упрямо не касался главного — пулевого ранения.

— А причины очень простые. Я говорил, что меня обокрали. Очутившись в таком положении каждый, понятно, будет искать своих близких или знакомых. В Арсеньевске у меня есть дядя.

— Кто же он, кто? — вдруг повеселел следователь. Даже привстал над столом. Фамилия, адрес?

— Фамилию я могу сказать, Потапов, а адрес не знаю.

— Слушайте, вы, — уже довольно резко прервал его следователь, все дальше и дальше отходя от того стиля разговора, который выбрал первоначально. — Кончай грузить… Я должен сказать вам, что мы знаем все, все. И кто вы, и зачем приехали, и каковы ваши планы и замыслы…

— Почему же вы не сказали мне об этом раньше? Я не отнимал бы у вас столько драгоценного времени на басни… — иронично проговорил Степаненко.

Смирнов хотел было что-то сказать, но помолчал минуту, барабаня пальцами по столу.

— Знаете что, так называемый Потапов Петр Петрович, что я вам посоветую, — наконец сказал он, — я пришел сюда не в прятки играть с вами. Не детская это забава, мы взрослые люди, и мне кажется, вы хорошо понимаете, что мне нужно от вас

Степаненко подумал, что все слова следователя — это игра, направленная на то, чтобы как можно больше узнать о допрашиваемом.

— Конечно, товарищ следователь, понимаю… — произнес Максим. — Я должен вам рассказать только чистую правду…

— С какого года вы не виделись с вашим дядей? — задал вопрос следователь просто для того, чтобы задавать какие-нибудь вопросы.

— Давно…

— А где это тебя… — как бы между прочим спросил следователь и глазами показал на забинтованную ногу.

— Подстрелили, начальник? Да случайно… — с «товарища следователя» Степаненко перешел на «начальника». Эта форма обращения куда удобнее, когда тебя называют на «ты». — Еще слава богу, что милиция наткнулась на меня. Если бы не подобрала, совсем бы кровью изошел, лежа на улице.

— А кто же тебя подстрелил?

— А Бог его знает.

— Встань, расселся здесь, как равный с равным! — не сказал, а выкрикнул уже рассерженный Смирнов. — Порядку вас не научили, так я разом научу.

Степаненко встал.

— Я попрошу вас, начальник, разрешить хотя бы немного опереться на стул — нога очень болит.

— Выстоишь, никуда не денешься.

Следователь вызвал конвоира. Когда тот явился, Степаненко попросил:

— Мне бы доктора…

— Иди, иди, тебя подлечат и без твоей просьбы.

Смирнов сделал знак конвоиру. Тот резко дернул Степаненко за рукав, подтолкнул вперед:

— Ну, пошли!

Конвоир вел узника не в камеру, а куда-то по коридору. Гулко отдавался каждый шаг. Вот конвоир толкнул дверь, еле заметную в полумраке. Блеснул яркий свет, и не успел Степаненко зажмурить глаза, немного присмотреться, как сильный удар в спину бросил его на землю. Только услыхал два слова конвоира:

— Принимайте, вы.

Степаненко полетел кувырком через каменные ступеньки и едва не потерял сознание, когда упал на цементный пол, сильно ударившись раненой ногой. Он услышал чей-то хохот, затем до его донесся голос конвоира:

— Не умеете принимать, раззявы!

Сказал и хлопнул дверью. А рядом кто-то хохотал. Воздух был страшно прокурен. Серые клубы табачного дыма нависли над самым полом.

— О! Кумовья нам нового фраера прикатили! — послышался чей-то голос под одобрительный гул.

Степаненко с трудом приподнялся на колени, попробовал встать, но не смог. Перед собой он видел обнаженные, потные тела, чувствовал вонь и смрад никогда не проветриваемого помещения, в котором живет своей жизнью скопище разного рода человеческого отребья.

Его взяли под локоть:

— Ну, ну, шевелись, смелей, смелей… Вот так, вот так… Ты что, ходить разучился?

Неожиданно сильный удар в грудь отбросил его назад. Едва поднимался, снова попадал под чьи-то кулаки. Его били, перебрасывали из рук в руки, толкали на острые углы стола. Сопротивляться не было смысла — он не мог стоять на ногах.

Наконец раздался возглас:

— Хватит с него! Для первого раза…

Бросив узника на пол, палачи занялись тем делом, которым, видимо, занимались до того, как в их руки попал Степаненко. Они играли в карты.

«Ага, я в пресс-хате», — понял Степаненко, когда от него отстали. Отмолотили его здорово, ничего не скажешь. Максим боялся, что ему повредят рану, сорвут повязку, что вызовет кровотечение. К счастью, этого не случилось.

Теперь Степаненко с сожалением вспоминал свою прежнюю камеру, где он был в одиночестве. Нынешняя камера, более просторная, имела по четыре трехъярусные кровати вдоль стен и она была битком набита людьми.

Среди арестантов выделялись трое. Одетые в телогрейки и хлопчатобумажные брюки, они имели внешность бывалых зэков. По строгости тона и властному выражению лица одного из этой тройки можно было судить, что он здесь за пахана.

Лязгнула дверь. Все тот же прыщавый старшина принес постель и ложку с кружкой. Он молча бросил все на свободную нижнюю койку в углу возле унитаза. Степаненко понял, что постельные принадлежности для него.

Свободных коек больше нигде не было, так что выбирать не приходилось. Заправив постель и улегшись на ней, Степаненко закрыл глаза и прислушивался к разговору, отдельным азартным выкрикам сокамерников.

«Что за люди? На что они способны? Среди подобной братии встречаются психически неполноценные, не говоря уже о деградированных, опустошенных, жестоких, а то и садистских типах… Надо быть готовым ко всему».

На соседней койке лежал старик совсем преклонного возраста. Шамкая беззубым ртом, заметил:

— Сейчас молодые наглые пошли. Такого бардака раньше не было. Тебя звать-то хоть как?

— Петр, — ответил Степаненко. — Петр Петрович…

— Я уже, Петя, по зонам больше двадцати лет. И везде к старикам уважение и почет был. А теперь стали как звери, как собаки: бросаются стаями на одного…

— Эй, парашник! — раздалось у стола. — Закрой хлебало, а то меня сейчас вырвет!

Старик умолк, отвернулся к стене.

Степаненко понял, что некоторое время ему придется жить двойной жизнью: входить в доверие к старшему здесь, обманывать, изворачиваться, следить за каждым своим словом, за поведением окружающих, не зарываться на первых порах, но и не давать повода, чтобы унижали… Нет, тут не расслабишься, тут постоянное психическое напряжение…

Степаненко скорчился на кровати, попробовал заснуть. Но мысли не давали спать. В СИЗО он попал случайно, это ясно. Но в чем его обвинят? Не могут же человека держать под стражей только за то, что у него нашли пулевое ранение… Странно все это…

От душного, спертого воздуха разболелась голова. Крики, стуки, непрерывный гам в камере не давали возможности расслабиться, раздражали до ломоты в суставах.

От всего этого Степаненко почувствовал себя одиноким и беззащитным, как никогда. Никому он не нужен в этом мире, в который он попал случайно, без вины… Этот мир, мир проклятых и позабытых людей, был враждебен ему.

Где-то за мрачными серыми стенами была другая жизнь, ярко светило солнце, по улицам гуляли беззаботные, а главное — свободные люди…

Черная тоска и грусть овладевали Максимом-

Вечером была еще одна стычка. Один из подследственных, разбитной, вихлястый, подошел к Степаненко, присел на койку в ногах, участливо спросил:

— Что менты шьют тебе, кореш?

— Да хрен их знает… — буркнул Степаненко, не особо расположенный к болтовне.

— Тебя звать-то хоть как? — все так же участливо спросил вихлястый, почему-то щупая ткань брюк.

— Петр Петрович.

— Ах футы-нуты! Петр Петрович! — вихлястый вдруг сорвался с койки и, приседая как в гопаке, прошелся по свободному пятачку в камере.

Пройдя таким образом круг, вихлястый опять подошел к Максиму.

— Деньги у тебя есть?

— Сколько есть, все мои, — уже сурово проговорил Степаненко.

— А то бы одолжил. Скоро отоварка, а у нас ни шиша. Кстати, ничего костюмчик у тебя.

— Он мне самому нравится, — спокойно сказал Степаненко, понимая, что вихлястый неспроста крутится возле него. Вот еще двое поднялись со своих мест и подошли поближе. Нет, надо быть начеку.

— Махнем не глядя, а? Махнем? — парень настырно лез на конфликт. — Я тебе свой пиджак, а ты мне — свой.

— Отвяжись, — буркнул Степаненко.

— Ты че? Хамишь?

— У пиджака рукав оторван…

— Нет, кажись, у тебя, паря, принципы имеются?

Костистые пальцы вихлястого уже вцепились в плечо.

«Будь что будет, — решил Максим. — Если сейчас не дать отпор, то станут помыкать…»

Коротко хватанув воздуха, он резким ударом прямой руки въехал наглецу в висок. Тот свалился, как сноп. Двое других словно ждали сигнала. Они налетели на Максима. Тактика у них была такова: схватить за руки, не дать развернуться. А потом уже молотить по чем попало. В том числе и по раненой ноге.

Степаненко сумел оттолкнуть одного, лбом угодил второму в лицо.

— Ша, паря! Резать буду! — завопил вихлястый. Он вскочил, в руке его появился обломок бритвенного лезвия. Степаненко отступил спиной к двери.

— Слушай, — глухо проговорил он, — ты меня на понт не бери. Если доведешь, я могу и убить…

Неизвестно, как бы Максим выпутался из этой ситуации, если бы вдруг дверь не лязгнула и отворилась. На пороге стоял контролер.

— Потапов Петр Петрович, — крикнул он, хотя Степаненко стоял рядом. — Руки за спину. На перевязку.

Степаненко послушно проскользнул в дверь. Вслед раздался ернический голос вихлястого:

— Потапов Петр Петрович! Три «п»… Трип-перной парень!

Врач, которая вызвала его на перевязку, все та же молодая женщина, казалась ему теперь спасительницей. По случайно оброненной фразе контролера Максим узнал, что ее зовут Еленой Анатольевной. Она шла впереди, и Степаненко с удовольствием смотрел на ее стройную фигуру. Китель и юбка из синеватого сукна сидели на враче как влитые, подчеркивая достоинства гармоничного телосложения: узкие покатые плечи, тонкую талию и не очень широкие бедра. Маленькие босоножки громко стучат каблучками, на стройных ногах темные колготки.

Когда врач оборачивался, Степаненко с благодарностью смотрел в ее серые глаза, которые не казались ему теперь такими холодными. Лицо ее было беленьким, словно фарфоровым.

Где же он ее видел?

Перевязку Елена Анатольевна делала все с одним и тем же каменным выражением на лице, всегда в резиновых перчатках. Степаненко подумал, что за этой холодностью, возможно, скрывается обыкновенная брезгливость к подследственным. Если врач работала бы в обыкновенной больнице, да еще ей вовремя платили зарплату, то она непременно улыбнулась ему.

Что же, человек жив мечтами…

Вернувшись в камеру, Максим, понаблюдав за поведением ополчившейся против него тройки, понял, что они затевают что-то нехорошее.

Остаток дня прошел в напряжении. В камере нечем было дышать: постоянная табачная завеса, вонища от унитаза, на котором постоянно кто-нибудь «страдал», испарения от вспотевших, давно не мытых тел.

Но ему опять повезло. Как ни странно, несмотря на вечернее время, вызвали на допрос. Максим понял, что не такой уж глупый и наивный этот Смирнов, как подумал он о нем. Вот, запустил в «пресс-хату»… Разумеется, теперь Максим станет сговорчивее.

Следователь перешел снова на «вы». Степаненко почувствовал: перед ним сидит хитрый и опасный враг.

— Ну что, снова будем рассказывать сказки об арсеньевском родственничке?

— Я рассказываю то, что есть, начальник.

Смирнов вдруг вспылил:

— Слушайте, товарищ майор, хватит ерундить! Вы лучше расскажите, как отстреливались в Горбахе, как бросали гранаты в самом Арсеньевске!

«Вот оно что!» — обрадовался Степаненко.

Следователь, пропуская отдельные слова и некоторые фразы, стал читать выдержки из официального рапорта начальника Арсеньевского ОМОНа. Речь шла о коренастом человеке, которого задержали в квартире, где была убита жена подполковника ФСБ Шмакова Андрея Ильича. Совершив в отношении милиции насильственные действия, человек ушел из-под ареста, воспользовавшись боевой гранатой.

«Неправда, — отметил про себя Максим. — Гранату никак нельзя назвать боевой… Корпус пластиковый… Значит, наговор…»

— Далее, — лицо следователя приняло торжествующее выражение. — Далее читаем следующий протокол: «В дачном поселке Горбаха в ночь с двадцатого на двадцать первое сентября было совершено вооруженное нападение на дачу академика Богомолова Василия Илларионовича… На место происшествия был вызван ОМОН Арсе-ньевского ГУВД. В завязавшейся между нападавшим и омоновцами перестрелке был убит академик Богомолов».

— Богомолов убит? — тревожно взглянул на следователя Максим.

— Вот ты и попался, Степаненко, — Смирнов торжествующе потер руки.

— Какой-такой Степаненко? — изумился Максим.

— Богомолов убит из твоего пистолета, товарищ майор.

«Черт, — подумал Степаненко. — Все-таки заметил, что я удивился, узнав о смерти Богомолова… Потапов, за которого я выдаю себя, не может знать никакого Богомолова…»

— Зря вы мне это шьете, начальник, — криво улыбнулся Максим.

— Вот данные баллистической экспертизы. Да что тут рассусоливать, — сказал следователь. — Я сейчас вас отпущу, товарищ майор, в одиночную камеру. А вы подумайте, как мы в дальнейшем построим наши взаимоотношения.

Лицо у следователя светилось.

Очутившись в той самой узкой, как тоннель камере, в которой уже был, Максим обнаружил, что в ней обитает некий тип с лунообразным, белым, как тесто лицом. Он сидел на койке, а когда Степаненко вошел, поднялся на высоту своего без малого двухметрового роста, развернул плечи. После традиционного приветствия указал, куда Максиму следует постелить постель.

— Ты что, из подвала выломился?

— Перевели, — немногословно ответил Степаненко. — Я их не устроил…

— Со мной ты будешь вести себя тихо, — заявил гигант, скрещивая толстые, мускулистые руки на груди. — Сигареты есть?

Степаненко отрицательно покачал головой.

— Вижу, у тебя вообще вещичек нет.

— Нет…

— Что ты заладил, нет, нет, — раздражаясь, проговорил гигант.

— Ты спрашиваешь, я и отвечаю.

— А может ты петух? Надо проверить.

Тут уже Степаненко не выдержал.

— Может, ты сам петух?

— Что ты сказал? — верзила угрожающе надвинулся на Степаненко. Плоское, рябое лицо его сморщилось, глаза стали колючими.

— У кого что болит, тот о том и говорит, — произнес Степаненко. Гигант резко нагнулся, шагнул к нему. Он успел схватить Максима за грудь, встряхнул, но Степаненко изо всей силы ударил неприятеля по рукам, освободился, сильно прихрамывая, отошел назад, рефлекторно принимая боевую стойку.

Назревала драка. Противник был значительно выше ростом, толще, тяжелее. Но Степаненко не сдерживал страх перед мощной фигурой — были свежи воспоминания о том унижении, которое он вытерпел в общей камере, и он был готов идти до конца. Не убьет же верзила его.

— Значит, не петух, — верзила вдруг сменил гнев на милость. — На вот, покури.

Принимая сигарету из рук сокамерника, Степаненко ожидал от него подвоха, но все обошлось.

Прошло не менее получаса после его появления в камере и стычки, как последовал мирный перекур, после чего Степаненко улегся на койку и задумался.

Неужели Рогожцев оказался так всемогущ, что он, майор ФСБ, очутился в следственном изоляторе без какой-либо надежды вырваться? И все подстроено так, что ему придется отвечать и за оказание сопротивления работникам милиции, за взрыв гранаты, но самое главное — на него повесят труп академика, если Богомолов действительно мертв?! А почему молчат о чудовищной смерти жены Шмакова?

Дверь камеры вздрогнула от удара, звякнули ключи.

— На выход, — буркнул контролер.

«Опять? — подумал Степаненко. — Сколько можно? За сутки уже третий раз на допрос…»

Но на этот раз его повели не в камеру для допросов, а в другую, более просторную, разделенную решеткой посередине.

«Камера для свиданий!» — догадался Максим. И в самом деле, дверь с противоположной стороны камеры отворилась и на пороге показалась… молодая женщина, которую он узнал с первого взгляда.

«Зойка-посудомойщица! И на нее вышли. Что делать? Узнавать?»

Степаненко был рад видеть эту женщину. После перенесенного в пресс-хате унижения, боли он физически ощутил тепло недавнего прошлого.

Нестерпимо хотелось спросить у молодой женщины, жив ли Богомолов. Но он сделал вид, что не знает ее. Смерил взглядом, равнодушно отвернулся.

— Что же вы так, — смущенно пробормотала женщина. — Уже забыли, да?

— Я не знаю этой женщины, — обратился Степаненко к контролеру. Он был уверен, что за ним наблюдают.

— Бессердечный вы, Максим… — пролепетала Зойка.

Он пожал плечами. Его увели в камеру, и в этот день уже не трогали.

Не вызвали его на допрос и на следующий день, не беспокоили еще один день. Видимо, следователь или получал дальнейшие инструкции, или же что-то замышлял. Это были мучительные дни, полные напряжения.

Скрашивали его перевязки. Максим до того увлекся врачом, что чуть ли не боготворил ее.

В сопровождении конвоира она приводила его в отдельный бокс, усаживала на деревянную кушетку, покрытую клеенкой, натягивала резиновые перчатки на маленькие, такие холеные ручки, разбинтовывала ногу, накладывала мазь…

Она была так близко, это существо из иного мира! Степаненко слышал ее равномерное дыхание, вдыхал запах, исходивший от нее. Он усилием воли подавлял в себе желание хотя бы коснуться ее руки.

Перевязки проходили в полном молчании — рядом неотлучно находился конвоир, который пресекал любые попытки завести разговор. И не потому, что это было нарушением инструкции, а потому, что этого не хотела Елена Анатольевна…

Дни шли, а его не трогали. Степаненко понял, что следователь просто ждет, когда заточение сделает свое дело. Постоянные переживания, недоедание, одиночество и неопределенность быстро истощают силы человека, воля его к сопротивлению слабеет. Теперь, если его опять бросят в общую камеру, он даже не сможет постоять за себя.

И вот однажды, к исходу четвертого дня, его повели к следователю.

Тот встретил его с подчеркнутой вежливостью, через которую сквозила издевка.

— Скажите, Потапов, вы еще не решаетесь переменить свою фамилию?

— Не думаю, начальник, нет особых оснований.

— Называйте меня Павлом Донатовичем… Павел Донатович Смирнов. В отличие от вас, это моя настоящая фамилия…

Далее следователь спрашивал о разных пустяках. В дверь кто-то постучал.

— Войдите!

В камеру не вошел, а как-то бочком протиснулся… старикан. Он был сильно помят, словно с перепоя, одет в мешковатый, слишком просторный для него пиджак. Здороваясь со следователем, он смотрел больше на Максима, чем на следователя, изображая на своем лице удивление.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил следователь старика. Тот сел рядом с Степаненко. С таинственным видом потирал руки, по очереди поднося их ко рту. Что-то бормотал себе под нос. По его глазам видно было, что он будто силился что-то вспомнить. И вдруг мутные глаза его как бы просветлели, загорелись живым блеском:

— Ага… Вот… Встретились нежданно-негаданно!

— Это ваш квартирант? — спросил следователь.

— Совершенно верно.

Степаненко едва не скрипел зубами. Старика привели на очную ставку, но предварительно хорошенько обработали. Интересно, что они ему посулили? По поведению бывшего чекиста, по его мимике, по его жестам, когда он здоровался со следователем, видно было, что он здесь не впервые, что он здесь свой. Степаненко насторожился, выжидая, что будет дальше. Во всяком случае, волноваться особых причин не было: он сидит в дерьме по самые уши и без старика.

— Ну, господин Потапов, не признаете вашего бывшего квартирного хозяина? — спросил следователь.

— Я не знаю этого человека.

— Ну зачем же так, Максим… — встрепенулся старик.

— Что зачем? — взглянул на него Степаненко.

— Зачем отпираться… Бессмысленно… Я должен сказать, товарищ следователь, — старик повернулся к следователю, — что это майор Степаненко.

— Он при вас совершил нападение на представителей органов правопорядка?

— Да, — кивнул головой старик.

— И гранату он бросил?

Степаненко показалось, что сразу все тело его сделалось тяжельш-тяжелым, если бы и захотел, не смог бы оторваться от скамейки. Весь напрягшись, как пружина, стараясь быть как можно спокойнее, он сказал тихо-тихо, почти шепотом:

— Что за чушь вы плетете?

Старик немного растерялся, беспокойно завертелся на стуле. Но тут же овладел собой.

— Какая же чушь, если это самая настоящая правда? Ну да, да, чего ты, Максим, на меня так смотришь?

— Однако мастер вы сказки рассказывать, — произнес Степаненко. — Я еще раз повторяю, что никогда вас не видел, не знаю, кто вы, откуда взялись и зачем эти дурацкие выдумки.

Следователь был немного сбит с толку и, чувствуя, что вопрос его не совсем кстати, однако задал его:

— Так вы говорите, что не знаете этого человека, не знакомы с нашим уважаемым Вороновым Владимиром Степановичем…

«С нашим уважаемым? Ага, вот оно что! — мелькнула мысль. — На старости лет пошел в услужение в милицию… Информатором подзарабатывал… Теперь все понятно…»

— Третий раз говорю, что я не знаю его, — буркнул вслух.

— Голова кружится, — вдруг пробормотал старик. — Он сильно похож на моего постояльца. Но… голос не тот.

— Я попросил бы вас, Павел Донатович, — сказал Степаненко, — прервать на какое-то время эту… милую встречу. Она только запутывает дело. Со временем у старика прояснится память, и вообще… голова придет в порядок.

— Вы, Степаненко, напрасно отпираетесь, — сказал следователь. — Он в полном здравии. Что ж, раз вам и этого мало, мы найдем кое-что еще.

Следователь вызвал конвоира…

В камере Максима ожидал… Шмаков. Верзилу куда-то увели. Гулкая стальная дверь захлопнулась, и они остались вдвоем. Шмаков виновато улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.

«Дешевый прием, — подумал Степаненко. — Хочет сразу завоевать доверие. С первых минут. Голову можно дать на отрез, что за нами наблюдают…»

Степаненко подумал еще, что ему самому приходилось в подобных ситуациях поступать подобным образом. Особенно, когда позарез нужно было вытянуть у подследственных какую-либо очень важную информацию. А Шмаков тем временем картинно представился:

— Ну раз ты меня не признаешь, то я Шмаков. Региональное управление ФСБ.

С этими словами он протянул свое удостоверение. Степаненко внимательно всмотрелся в раскрытое удостоверение. Краем глаза наблюдал за дверью. Крышечка глазка была закрыта. Шмаков был спокоен. Значит, сейчас последует более или менее откровенный разговор.

«А если открыться? — сказал себе Максим. — Но может, они на это и рассчитывают. Нет, раскрываться рано, осторожность прежде всего. В камере жучок, это факт. Очень уж это похоже на ловушку».

Шмаков вдруг выразительно подмигнул глазом в сторону умывальника. Степаненко проковылял к умывальнику и отвернул кран. Под шум воды услышал едва различимое:

— Ничего не бойся, я не выдам тебя…

— Как вы считаете, — спросил Степаненко вполголоса, — мне что-либо угрожает? Я имею в виду физическое воздействие.

— А я вижу, вы хотите, чтобы я гарантировал вам безопасность? — громко, видимо, для чужих ушей, произнес Шмаков.

— Что-то в этом роде. Хотя бы меня никуда больше не переселяли…

— Самый верный способ, чтобы вы оставались здесь, в одиночке, это сотрудничать со следствием. Обещаю, что вы останетесь в одиночке. Вашего сокамерника скоро уберут отсюда, пойдет в общую камеру…

«Пошел бы ты к черту со своей одиночкой!» — едва не сорвалось с языка у Степаненко.

— Я не дам подтверждения насчет вашей принадлежности к федеральному ведомству, — опять едва слышно, почти одними губами, прошептал Шмаков. — И насчет физического воздействия не стоит беспокоиться, — добавил он громко. — Закройте кран, вы уже умылись.

— А если я того, ненароком шею сломаю или что-нибудь в этом роде… — громко, для чужих ушей произнес Степаненко.

— От всех неожиданностей не подстрахуешься, — сказал Шмаков. Эта его фраза прозвучала двусмысленно. Он опять зашептал: — Убийство Эльвиры тоже будут вешать на вас… Я сообщу в Центр…

Степаненко закусил губу. Это был бы самый простой выход. Но это был полный крах его затеи.

— Ни в коем случае… — покачал он головой.

— Да закройте же вы кран! — Шмаков кивнул головой, давая понять, что разговор окончен.

Степаненко перекрыл воду.

— О всех предполагаемых мероприятиях с подозреваемым следственные работники должны ставить сотрудника ФСБ в известность, — эта фраза звучала опять громко. — Поэтому успокойтесь. Помните, главное — сознаться в том, что вы отстреливались и швыряли гранатами. Этим мы сэкономим время.

— Я не стрелял и не швырял гранаты! — громко произнес Степаненко. — Это наговор.

— Ну полноте…

Степаненко сидел и думал: что же делать? Выхода никакого, один безнадежный тупик. Он отказался от помощи Шмакова, который обещал сообщить в Центр о том, что он в тюряге. Черт, а вдруг и поведение Шмакова тоже ловушка?

Что в худшем случае грозит ему здесь, в Ар-сеньевском СИЗО? Неужели смерть?! Просто придушат в пресс-хате, и с концами?!

Спрашивается, за что? Кому встал поперек горла? Сохадзе? Вроде бы нет. Руки коротки организовать подобное. Рогожцеву? Этот может. Мэр города в нынешние времена все может. Тем более тот, который вышел из криминальной среды…

Как связаться с волей? Может, зря он не использовал Шмакова?

В дверь постучали. Это насторожило его. В камеру всегда приходили без стука.

Дверь открылась и на пороге появился следователь Смирнов. На его лице блуждала льстивая улыбка. За ним не было видно караульного, который всегда торчал в дверях, если в камеру заходило какое-нибудь тюремное начальство.

— Можно к вам? На одну-две минутки…

Максим неопределенно пожал плечами.

— Скажу вам от чистого сердца. Мне хочется вам помочь, — сказал Смирнов.

— Между прочим, интересно… — проговорил Степаненко после некоторого раздумья. — Заходите…

Следователь прошел в камеру, пристроился на скамейке, успел быстренько обежать глазами стены, железные койки, грязные углы камеры.

— А камера у вас не из важнецких, совсем незавидная камера. Там говорили, что переменят вам…

Слова «там» было произнесено особенно почтительно.

— А по какой причине?

— Вы все-таки майор… Такие уж мы некультурные люди в провинции, чтобы не понимать, что нельзя одинаково относиться к каждому арестованному.

В коридоре раздались крики, очередный лязг кормушечных форточек — пришло время ужина. Дверь распахнулась и появился контролер с подносом. На подносе — еда, но это не была обычная тюремная баланда. В алюминиевой миске дымился хороший, наваристый суп. Но главное — второе! От жареного мяса шел такой приятный аромат, что с непривычки даже закружилась голова. Степаненко проглотил набежавшую слюну.

— Вы ешьте, не стесняйтесь. Время ужина все-таки.

Присматриваясь к посуде, Степаненко заметил отсутствие каких бы то ни было намеков на вилку.

«Боятся, однако…» — подумал он.

Ему вдруг захотелось ударить по этому подносу, набузить, чтобы попасть в карцер или в общую камеру, сделать что-либо, чтобы покинуть одиночку, вырваться из этого мертвящего болота.

Степаненко съел суп, придвинул к себе мясо. И тут он почувствовал: с ним что-то творится.

«Сволочи, — мелькнула мысль. — Подсыпали что-то…»

И прежде чем стать совершенно безвольным, апатичным, Степаненко, собрав все силы, ударил кулаком следователя. Прямо в зубы. Даже подался вперед, чтобы ловчее, сильнее был удар. Следователь слетел с привинченной скамейки.

— Это чтобы ты знал, чем меня кормить, сволочь!

Контролеры в камере появились незамедлительно. Видимо, стояли под дверью. Взмахнули, зачастили дубинками, но Степаненко уже не чувствовал тела. Ему казалось, что он плавает в воздухе. Его повели под руки в какое-то помещение, в котором почему-то было слишком много людей. Он заметил видеокамеру… Щелкала фотовспышка… Максим рвался, его держали. Он что-то кричал, беспорядочно размахивал руками…

После этого случая Степаненко вообще отказался от еды: боялся, что опять подсыплют чего-нибудь. Не ел, только пил воду из-под крана. Осознал, что если дело дошло до применения психотропных средств, то это означало, что Центр отказался от него. Такие вещества можно достать только из Центра. Под Центром подразумевал Москву, «родную» Федеральную Службу Безопасности…

Даже не принимая пищи, он чувствовал себя так, словно какие-то лекарства ему вводили. Каким образом, он не понимал. Разбрызгивали в камере аэрозоль? Может, действующее на психику вещество попадало с водопроводной водой? Иногда на него что-то находило, он принимался хохотать, горланить песни, рассказывать всякую чушь, анекдоты. Возможно, именно так действовало на него это психотропное вещество.

Это были самые ужасные минуты его жизни. Он чувствовал, что может сойти с ума. И тогда объявил сухую голодовку. В знак протеста против незаконного ареста. Но работники СИЗО незамедлительно приняли меры. В камеру вошло несколько охранников, его скрутили, защелкнули браслеты наручников на запястьях. В коридоре пустили бравурную музыку, чтобы не было слышно криков, оттянули руки вверх, затем ввели через рот резиновый катетер и стали закачивать противную белую жидкость, какой-то белковый концентрат, по вкусу напоминавший соевое молоко.

Впервые в жизни Степаненко был на грани того, чтобы впасть в отчаяние. Иногда ему казалось, что все то, что происходит с ним, — своего рода испытание на прочность перед каким-то очень важным и ответственным заданием. Эта мысль была единственным утешением в мрачной действительности.

В здании мэрии, в одном из уютных кабинетов сидел надутый, угрюмый мэр Арсеньевска. Вид у него был до того официальный — ни одна черточка не шевелилась на его лице, — что никто из присутствовавших, а собраны были все милицейские чины, не отваживался первым нарушить тишину.

— Ну, уже все? — вдруг резко спросил мэр. И по тому, как прозвучало это слово, начальник СИЗО понял, что первому отчитываться ему. Но его опередил заместитель мэра, Гусаров, круглолицый брюнет с влажными губами. Именно он затеял эту возню с так и не расколовшимся эфэ-сбэшником, поэтому чувствовал себя виноватым и спешил оправдаться.

— Должен сказать вам, Андрей Федорович, он напрочь отрицает свою принадлежность к ФСБ.

Заместитель мэра взглянул на начальника СИЗО.

— Что, в арсенале у милиции не нашлось средства сделать этого говнюка шелковым?

— Не все процедуры можно использовать, — проговорил начальник СИЗО.

Мэр бросил на него свой тяжелый взгляд.

— Испытайте до конца все ваши процедуры, — проговорил он.

— Мы попробуем. Извините, только один еще вопрос. Я не стал бы беспокоить вас, будь это обыкновенный задержанный. Сгодились бы любые средства. Но мы здесь имеем дело с некоторым исключением.

— Исключением, — буркнул мэр города. — Ты, Гусаров, — обратился он к своему заместителю, — прокололся с этим своим эфэсбэшником… Ну что, удалась твоя задумка с журналистами, а?

— Несмотря на то что дело не пошло, как ему следовало идти, но одно из московских кабельных телевидений показало сюжет, буквально на несколько минут, о том… — стал быстро говорить Гусаров, но Рогожцев перебил его:

— …о том, как какой-то вымышленный сотрудник ФСБ, гримасничая и подмигивая в камеру, сообщил собравшимся журналистам, что на мэра Арсеньевска готовится покушение? Это ваше счастье, что до сих пор нет ни одного печатного отзыва об этой фальшивке. Ребенок догадается, что это монтаж…

— Несколько человек из центральных изданий мы обрабатываем, — заикнулся. Гусаров. — Они напишут…

— Пошел ты в баню со своими обработками! — вдруг заорал Рогожцев. — После этой пресс-конференции у меня телефоны оборвали! Прямо подкалывают: почему это у вас силовые службы пьяного эфэсбэшника показывали, который порол всякую чушь.

Рогожцев взглянул на начальника ГУВД в чине полковника.

— Поговорите вы с ним, лично. Пообещайте золотые горы… Какая ему разница на кого работать? Неужели он такой и на самом деле идейный?

Полковник согласно кивнул головой.

— А если, несмотря ни на что, он не примет все Наши предложения?! — встрял Гусаров.

— Смешной вопрос. Если бы этот вопрос задала бы мне моя жена, я бы ее понял, — сказал Рогожцев. Он поставил кулак на кулак и сделал вращательное движение. — Вот и все.

— Вы никогда не занимались каратэ?

Степаненко с удивлением глянул на эмвэдэшного полковника, который вел очередной допрос. Правда, на этот раз Степаненко доставили на второй этаж в кабинет самого начальника СИЗО.

— Знаете что, товарищ полковник, у вас нет лишнего времени, а у меня нет особого желания вести бесполезные разговоры. Я отвергаю какие бы то ни было обвинения и требую выпустить меня на свободу…

— Да подождите вы! Не разобравшись, не ответив на вопрос, начинаете ершиться. Эх, молодежь, молодежь… Хоть бы вы научились уважать старших…

— Не понимаю вас, товарищ полковник.

— А что тут понимать? Я спросил о каратэ лишь потому, что мне рассказали, как вы звезданули одному дураку-следователю. Кажется, Смирнов его фамилия. Вот слушай, — полковник понизил голос, подвинулся на стуле, чтобы придать разговору особую доверительность. — Вы рассуждайте так. Мы менты, знаем, что перед нами эфэс-бэшник, да? Да. Но не знаем, с какой целью он заслан к нам в Арсеньевен. Надо нам узнать, чего же он вынюхивал тут. Да еще без ведома собственного начальства… Надо нам подстраховаться?! На кого же вы, Степаненко, работаете?

— А вы на кого работаете, товарищ полковник?

— Скажу честно, — произнес полковник. — Все туда же… На свое начальство. Так вы не ответили на мой вопрос по поводу каратэ?

— Представим себе, товарищ полковник, что у меня черный пояс по каратэ. Дальше?

— Я, товарищ майор, старый солдат, болтовни тоже не люблю, здесь у нас есть общая точка соприкосновения. Надеюсь, наш разговор не будет бесполезным ни для меня, ни для вас. Поэтому давайте говорить серьезно.

— Я слушаю вас, товарищ полковник.

— Я предлагаю вам как солдат солдату: для общей пользы вам нужно выступить перед камерой. Мы уже сами позаботимся о месте вашего выступления… Выступить и сказать, что вы готовили покушение на нашего мэра. По указке Центра. Но, как и надлежит каждому честному гражданину, вы не согласились с мнением начальства по поводу организации данного мероприятия. И добровольно отдали себя в руки правосудия. Ну, скажете там, что вы из группы «С», словом, вам луЦше знать, какое структурное подразделение ФСБ этим может заниматься…

— Но вы, полковник, должны понять, что если я, допустим, гипотетически принадлежу к тому ведомству, о котором вы говорите, то приняв ваши условия, этим самым я зачеркну свое будущее и все свои предыдущие заслуги. И не только заслуги — меня погонят со службы, что называется, поганой метлой.

— А мы вас приютим, у нас много деловых людей, которые нуждаются в толковых командирах охранных службы. Да что я говорю, зачем вам руководить охранниками. Вы можете работать следователем в областном управлении МВД. Не хотите следователем — организуем вам лицензию как частному детективу. Это не по нутру, занимайтесь в наших краях чем хотите: туризмом, охотой, просто поживите, в конце концов…

«Черт бы меня побрал, — подумал Степаненко. — Куда я влип. Хотят окунуть меня в дерьмо с головой. Очень уж удобный случай… Майор ФСБ прокололся».

— Захотите, пишите статьи в газетах. Тут мы неволить и ограничивать вас не будем. Поле деятельности самое широкое. Будете жить у нас в области, как Суворов, автор «Ледокола», — живет в Англии. Что вам Москва? У нас почти что своя страна… Почти четыре области вместе стоят. Мы одних танков в месяц на полмиллиар-да можем продавать…

— Работнику федеральной службы предлагать такое бессмысленно, — сказал Степаненко. — Вы разве сами не чувствуете, что это очень тревожный симптом — Россия распадается на удельные княжества… На вотчины лебедей, россе-лей… Вам самим нужна ли такая Россия?

— Нам нужны мы, а не Россия, — изрек полковник. — А где будем мы, там будет и Россия.

Наступила минута неловкого молчания.

— Мы подождем, — сказал полковник. — Времени у нас предостаточно. На запрос по поводу вашего табельного оружия Москва дала отрицательный ответ. Нет такого и никогда не было… Как я понимаю, нахрен им проколовшиеся сотрудники, да?

— А не кажется ли вам, товарищ полковник, что предлагать предательство подло?!

Полковник дернулся. К лицу прилила краска.

— Полноте, майор. Вы сравниваете бараньи яйца и северное сияние… Поэтому и бросаетесь словами, которыми можно пугать разве что чувствительных барышень. Сантименты, сантименты! Вы поймите, что у вас нет другого выхода!

— Если уж вы назвали себя солдатом, товарищ полковник, — сказал Степаненко, — то и вам прямо скажу: не очень это хорошо, если солдат предлагает солдату пойти на предательство.

— Кого вы предаете? Кучку столичного дерьма, в которой по уши сидит Президент и вся его семья?

— В любом случае так солдаты не поступают, товарищ полковник.

— Я мог бы оскорбиться за тон ваших слов, но останусь верным своему уговору: мы солдаты! Это во-первых, а во-вторых, я представитель МВД, и ему по закону не рекомендуется принимать близко к сердцу самые различные оскорбительные слова, — раздраженно проговорил полковник. — Но все это имеет очень малое отношение к делу. Я хочу напомнить вам об одном: вы ошибаетесь, если думаете, что вас отдадут под суд.

— Что же, я действительно в ваших руках. Ничего не поделаешь… Но я должен сказать, что смерть приходит к человеку только один раз. Ну, пережить один раз это неприятное событие как-нибудь можно.

— Мы можем заставить смерть ежедневно касаться вас, — говорил полковник, все больше злясь.

— А вот это уж не по-солдатски, товарищ полковник… Это чисто по-ментовски.

— Может, оно и по-ментовски, согласен, — побурев, произнес полковник. И вдруг перешел на громкий фальцет: — Думаешь, кто-то станет беспокоиться о твоем исчезновении?

Полковник умолк, с трудом совладал с собой, проворчал:

— Неспокойный ты человек, майор. Хлопот с тобой не оберешься. Зачем лез? Сам себе заработал.

— Меня не в чем обвинить.

— Гранаты швырял? Швырял! Омоновца подстрелил? Подстрелил… Влепил парню пару пуль в живот. Еле откачали. Неделю без памяти лежал.

«Вот это новость… Ага, кто-то отстреливался за меня… — мелькнула мысль. — Или на понт берет?!»

— Ничем не доказано, что стрелял я…

— А зачем это доказывать?

Полковник с неодобрением взглянул на него, нажал на кнопку, чтобы вызвать конвоира.

Степаненко подумал, что в самом деле ментам наплевать, что с ним будет.

Прежде чем пришли конвоиры, полковник злыми глазами уставился на него:

— Последний раз говорю — соглашайтесь!

— Нет, товарищ полковник, соглашения у вас с нами не получится.

— Думаю, вы горько раскаетесь в своих словах. Но будет поздно.

Степаненко ничего не ответил…

После этого странного и неприятного разговора прошел день, другой… Максима не вызывали ни на допросы, не приходили в камеру. Минула неделя, пролетела еще одна. О нем словно забыли. Даже педантичная, так хорошо лечившая его ногу Елена Анатольевна, ни разу не навестила его.

Степаненко понял, что «они» тянут время. Выжидают, когда «клиент созреет». Это было им на руку: непонятный «клиент» за решеткой, тогда как события на свободе разворачиваются своим чередом. Страна готовится к выборам. Дотянут до выборов, а там в государстве Российском начнется новая эпоха, разразятся новые скандалы, да такие, что судьба рядового сотрудника ФСБ уже мало кого будет интересовать.

А тут в пайке хлеба пришла писуля. Скрученный в рулончик клочок бумаги с текстом: «Попади в санчасть».

В камеру и раньше попадали записки. Чаще всего это были записки от соседей с просьбами типа: «Мужик, подкинь курева. Голодняк». Однажды из очередной записки Степаненко вычитал: «Кличка Потапова Триппер. Передайте всем, что он козел и пидер. Хата шестнадцать».

Номер подвальной камеры, в которой ему пришлось побывать, был именно шестнадцатым. Была ли записка своеобразной местью того вихлястого из подвальной камеры, которому он заехал в ухо, или же записку следовало отнести на совесть администрации СИЗО, решить было трудно. Текст последней записки настораживал. Почерк был ровный, округлый.

Что делать?

Степаненко и сам не раз раздумывал над тем, чтобы попасть в санчасть. Хотя бы потому, что там довольно сносно кормили. Но каким образом это сделать? Нога, благодаря стараниям врачихи, не беспокоила. Рана еще не затянулась, сочилась желтенькой жидкостью, но Максим уже ходил. Правда, существовала постоянная угроза, что рана в любой момент начнет гноится, течь.

Степаненко стал вспоминать, какие у зэков есть способы попасть в санчасть? Пить йод? Ложку глотать? Симулировать высокое давление, эпилептический припадок? Неужели пробил час таким образом насиловать свой собственный организм?

Максим вновь и вновь читал «маляву»; до головной боли раздумывал, предполагая самые фантастические варианты, чтобы ответить на один вопрос: что могла значить эта записка? В одном он не сомневался — с ним начинается новая игра.

Неужели это предложение побега? А если с ним решено покончить?! Допустим, он попадает в санчасть. Там ему создадут условия для следующего шага. Повезут, скажем, на обследование в какую-нибудь городскую больницу. Оставят в автозаке дверь отрытой. И что дальше? Пуля между лопаток при попытке к побегу… Или «напал на конвоира и тот, в целях самозащиты, произведя два или три предупредительных выстрела, открыл огонь на поражение?!»

А вдруг это подали знак истинные друзья? Тогда кто?! Олег Евстигнеев? Ира? Селезнев? В принципе, из этой троицы только журналист смог бы проявить инициативу, чтобы организовать побег. Смелости и смекалки для подобной акции у него хватило бы. Но откуда вечно занятый журналист узнал, что он, Максим Степаненко, томится в Арсеньевском СИЗО?

Может, ему сообщила об этом Колешко Ира? Нет, она мать двоих детей, она не станет рисковать ничем, да и не нужно ей этого делать.

Степаненко подходил на цыпочках к металлической двери и часами подслушивал, о чем говорят контролеры в коридоре. Те говорили о всякой чепухе, и лишь однажды он услышал: один из контролеров сообщил другому о том, что в СИЗО один из подследственных «сыграл в ящик» от чахотки.

В один из особо тоскливых дней в камеру неожиданно вошел невысокий мужчина в белом, хорошо выглаженном халате и, фонендоскопом на груди.

— Вы Потапов? — спросил он.

— Потапов-то Потапов, — сказал Максим, — а что толку?

— Вижу, у вас философское настроение. А ну-ка расшторьте грудь…

Поприжимав хромированное зеркальце фонендоскопа к груди, затем к спине, врач проговорил:

— Да, батенька, поздравляю. У вас туберкулез, и туберкулез хороший.

— Откуда? — уставился на врача Степаненко.

— Отсюда, — врач указал на пол. — В СИЗО семьдесят процентов туберкулезников. Это среди тех, кого годами мурыжат под следствием. У вас температура по утрам бывает? Или вечером?

— Вроде бы нет.

— Скоро будет. Надо будет вас щелкнуть на флюорографе.

Несколько дней спустя Максима Степаненко без дополнительных объяснений перевели в санчасть.

Санчасть располагалась в более светлом, не-соразмеримо просторном помещении. В нем размещалось восемь коек в один этаж. На половине из них лежали обтянутые кожей скелеты с большими, как у дистрофичных африканских детей глазами.

«Доходяги? — мелькнула мысль. — Туберкулезники, что ли?

Возле зарешеченного окна сидел, скрючившись, еще один больной, если судить по его страдальческому лицу. Зато в углу, возле пустой койки, видимо, предназначавшейся для его персоны, на двух койках возлегали какие-то небритые довольно откормленные типы. Они были отгорожены от остальных больных старым больничным фикусом с обгрызенными, жесткими листьями.

Степаненко улегся на свою койку, стал незаметно рассматривать своих новых соседей. Один был темноволосый, курчавый, невысокого роста, с темными глубоко посаженными глазами на загорелом лице. Когда он улыбался, обнаруживалось отсутствие зуба в углу рта. Второй был блондин, выше ростом и шире в плечах. Загорелые лица, чистая одежда этих больных вызывали смутную тревогу.

«Кто они? Нет, ты стал слишком подозрительным, — мелькнула мысль. — Это обыкновенные криминальники: убийство, грабеж, разбой, мошенничество и нежелание томиться в душных, накуренных камерах, где спать приходилось по очереди. Да, собственно, и здоровье подводит. Это только внешне они мордовороты, а у каждого какой-нибудь гастрит, язва, нефрит… Уже в таком возрасте…»

Степаненко отвернулся к стене. Его стала угнетать мысль, что он уже, если верить доктору, туберкулезный… Интересно, сколько можно протянуть без соответствующего лечения? Ему почему-то пришло на ум, что где-то на свободе гуляла Ира со своим детьми, в перерывах между работой и пьянкой Олег Евстигнеев бездумно бродил по вечерней Москве, заходил в кафетерии, ел мороженое с лимонным сиропом. Степаненко почему-то нестерпимо захотелось с лимонным…

— Эй, кореш, — сосед потрогал его за плечо. — Ты чего все молчишь?

— Хочу и молчу, — отрезал Степаненко.

— Неприветливый ты какой, — пробормотал парень. — Я думал тебе «колес» предложить.

Степаненко обернулся. Лицо парня показалось ему знакомым. Вылитый Мирна, которого он еще недавно разыскивал в Арсеньевске?

— Ты это… Если что болит, так мигом снимет… — в руках у парня зашуршала упаковка каких-то таблеток.

— Глотай сам… — уже раздраженно проговорил Степаненко, опять отворачиваясь к стене.

— Да я ниче! — стал почему-то оправдываться сосед. — Я думал, как лучше. Че лежать, как бревну? Надо крутиться, приспосабливаться, думать, как лучше что провернуть — водчонки там, чифирька… А есть возможность на пяту ударить — ударить и на пяту.

«Вот послал Бог болвана!» — злясь, думал Степаненко.

— Потапов, на процедуры! — раздался звенящий, как сталь, голос Елены Анатольевны.

Степаненко с трудом поднялся и заковылял к двери, за которой находилась бокс, крошечная комнатка, в которой ему не раз делали перевязку.

Он сразу же обратил внимание, что врач позаботилась о том, чтобы дверь была плотно прикрыта.

— Вот так, герой, — сказала она, выразительно посмотрев Степаненко прямо в глаза. — Я не знаю, кто вы на самом деле. Но это не важно. Слушайте меня внимательно, вы хотите жить?

В серых красивых глазах светился затаенный огонь. Такой врачиху Степаненко видел впервые.

— Чего вы пялитесь? Одичали тут совсем… Я спрашиваю, вы хотите жить?

— Конечно, Елена Анатольевна, какие вопросы. Кто же не хочет жить…

— Тогда слушайте меня внимательно, — врач взглянула на дверь. — Сегодня после обеда придет автозак из соседнего района. Там в одной из колоний построили барак для туберкулезных больных. Вас под видом туберкулезного больного отправят туда.

Степаненко чуть не взвился от удивления.

— Как? Какой из меня туберкулезник?!

Врачиха протестующе взмахнула рукой.

— Тихо! Молчать…

Она опять взглянула на дверь, прислушалась, переходя на шепот, заявила:

— Так вот. По дороге один из туберкулезников должен умереть. И это будете вы…

— Я? — переспросил Степаненко.

— Да, вы. Более того, факт смерти уже засвидетельствован, — врач поднялась, причем в ее колене от этого едва слышно щелкнуло сухожилие. Она подошла к сейфу, который стоял у изголовья кушетки, сурово взглянула на Степаненко.

— По образованию я фельдшер. На должности тюремного врача числится Никита Аркадьевич Репьев, один из врачей горбольницы. Я его постоянно замещаю… Вот здесь, — девушка едва прикоснулась пальцами к сейфу, словно он был горячий, — хранятся кое-какие лекарства. Ну знаете, из числа тех, что трудно достать. И кое-что еще… Станьте возле дверей… — вдруг приказала она. В ее руке появился ключ.

Степаненко поднялся, встал там, где она указала. Девушка, орудуя ключом, скороговоркой продолжила:

— Репьев мне всегда доверял. А дня три азад вдруг зачастил сюда, в СИЗО, и ни с сего ни с того попросил отдать от сейфа ключ. Это сразу вызвало у Меня подозрение. К этому времени у меня уже был дубликат. Так, на всякий случай… Я однажды едва не потеряла ключи, но все обошлось… Так вот, когда я открыла дубликатом сейф, то обнаружила вот что.

Девушка достала из сейфа стопку папок с историями болезней, передала одну из них Максиму: — Читай, а я на стреме постою.

Девушка выглянула в коридор.

— Помогите разобраться, — прошептал Степаненко, разглядывая бумаги на Потапова Петра.

— Вот, — Елена указала нужные страницы. — Это протокол судебно-медицинского вскрытия. Видите, на имя Потапова. И подписи все есть.

— Почему я должен вам верить?

Девушка ядовито прошептала, аккуратно водворяя папки на прежнее место в сейф:

— Я тоже не верила вашему московскому другу Евстигнееву, который наседал на меня и днем, и ночью…

— Евстигнееву?! — поразился Степаненко.

— Тише ты! Кроме того, я видела тебя… Вас… Я имею в виду прежде…

— Может, в день рождения Эльвиры? — быстро спросил Степаненко.

— Вот именно. Но это не главное. Главное то, что ваш московский друг Олег Евстигнеев мне все объяснил. Давно все объяснил… То есть я уже была внутренне готова помочь вам, но все еще сомневалась. И вот после этого, — Елена Анатольевна опять прикоснулась к уже запертому сейфу, — я перестала сомневаться. Вы не представляете, каких только вариантов освобождения мы не придумывали. Вплоть до вооруженного нападения на СИЗО, — девушка улыбнулась. Улыбка получилась у нее живой, человеческой. Странно было видеть улыбку на ее всегда каменном, словно выточенном из розоватого мрамора лице.

— Значит, — спросил Степаненко, — я должен по дороге умереть? А потом ожить? В каком же это фамильном склепе?

— Какой вы тупой, — неожиданно сорвалось у девушки с языка. — А еще и майор. Вас убить хотят! А по документам вы будете умершим от туберкулеза…

Степаненко почувствовал: по коже поползли мурашки. Елена Анатольевна оглянулась на закрытую дверь, быстро сунула руку в сумочку и достала… пистолет. Она положила оружие Максиму на живот.

— Уберите эту штуку, — проговорил Степаненко. — Иногда она стреляет.

— Вот именно, — Елена Анатольевна накрыла пистолет марлевой салфеткой. — Вижу, вы мне не доверяете?

— А с какой стати я должен вам доверять?

— Хочу отомстить за подругу…

— За Эльвиру Тенгизовну?

— Какой вы недоверчивый. Согните ногу в колене, я сделаю вам перевязку.

Руки ее были без резиновых перчаток. Ни одну из прежних перевязок она без перчаток не делала.

Времени на обдумывание создавшейся ситуации не было.

«А вдруг это подвох? Откуда оружие? Каким образом Евстигнеев узнал, что я в СИЗО? Почему он вышел именно на эту фельдшерицу? — мельтешили в голове мысли. — Что делать?»

Все подозрения перевешивал документ, подтверждающий факт собственной смерти.

— Ладно, что я должен делать?

— Остаться в живых. Сначала мы думали вооружить вас ножом, но вы ослабли и вряд ли справитесь с двумя.

— С двумя? Эти новички в санчасти мои убийцы?

— Пистолет надежнее, — прошептала Елена Анатольевна. — Машина с туберкулезниками пойдет без охраны, будет только Никита Аркадьевич. С документами. Вероятно, в лесу машина остановится. Где точно, не знаю. Вас всех, кто ходит, выведут на прогулку… Те двое, вы их видели в палате, должны стать единственными «свидетелями» вашей кончины от свежего воздуха. Такое бывает. Называется гипервентиляционный пароксизм…

— Это Репьев придумал?

Девушка пожала плечами.

— Этот гад мне сразу не понравился…

— Он не гад. Просто затурканный. Что скажут, то и делает…

Степаненко сунул пистолет за пояс. Нет, не пойдет, торчит…

— Дайте мне пластырь, — попросил он.

— Я сама.

Пистолет Елена Анатольевна прибинтовала к здоровой ноге так же бережно, как бинтовала раненую.

— Что дальше? — спросил Степаненко. — После того, как я не смогу скончаться, как бы этого не хотелось им.

— Дальше? Ваш московский друг подберет вас.

— А как он найдет меня?

— Он уже с утра поджидает автозак. Потом поедет следом. Но так, чтобы не засветиться и не спугнуть ни водителя, ни Репьева, понимаете?

Ведь надо сделать так, чтобы он вас выпустил из автозака.

— А дальше?

— Дальше? Дальше высматривайте на дороге старенький «Москвич» синего цвета. Вот вам еще ориентиры: узкоколейка и река. Узкоколейка возле самой колонии. Река ближе к городу. По узкоколейке или по реке идите на север. Но не больше двух-трех километров от дороги. Мы не знаем, как поведут себя эти двое, если случится что-то непредвиденное.

В палату Степаненко вернулся совершенно другим человеком. Внешне, разумеется, это никак не проявилось. Он остался тем же — молчаливым и замкнутым. Но теперь, наблюдая за поведением своих потенциальных убийц, он с трудом сдерживался, чтобы злорадно не улыбаться.

Как эти двое ублюдков замыслили убить его? Задушить ли голыми руками, зарезать ли ножом? Проломить ли голову металлическим прутом? Или же у них на вооружении маленький шприц с ядом?

Внутренне ликуя, Степаненко вытянулся на койке. Ему казалось, что пистолет приятно прижимается к ноге. Даже если с затеей побега ничего не выйдет, свою жизнь он дешево не отдаст. Удивительное превращение делает с человеком огнестрельное оружие!

События развивались своим чередом. Ближе к обеду в санчасти появился Никита Аркадьевич Репьев. С утра Степаненко почти не обратил на него внимания. Это был низенький, плюгавенький очкарик с выдающейся вперед нижней челюстью. Когда разговаривал, смущался. Этакий тип застенчивого негодяя. Как такой врач лечит людей, Степаненко не представлял. Возможно, он и не лечит. Слушает пациентов своим ледяным фонендоскопом, потом объявляет им свои диагнозы: «У вас, мой дорогой, отличнейший туберкулез» или же «У вас рак легких, батенька, прямо замечательнейший рак легких!» А может, он сидит себе где-нибудь в бункере, где расположен рентгеновский аппарат и разглядывает скелеты красивых женщин.

Насколько этот ханыга с медицинским дипломом замешан в деле? Куплен? Сколько, интересно, ему пообещали? Отхватит куш, ничем не рискуя. Он не мог знать, что замещающая его на должности тюремного врача фельдшер однажды потеряла ключ от сейфа. А потом ключ нашелся и она, чтобы подстраховаться, сделала дубликат.

В санчасть торопливо вошло несколько сотрудников СИЗО. Они явно спешили.

— Подъем, на выход, — раздалась команда. — Быстро, залежались!

Больные, подготовленные к отправке, беспомощно зашевелились. Двое из них, совсем доходяги, не могли самостоятельно передвигаться. Уже по тому, что краснорожим типам доверили носить лежачих туберкулезников, можно было догадаться, что они подставные.

Во дворе СИЗО, сразу на выходе всем приказали сесть на землю. Подъехал автомобиль с зарешеченными окнами — автозак. Контролеры приказали грузить больных, потом велели забираться внутрь автозака всем остальным. Репьев с документами тоже взобрался в фургон, просмотрел личные дела, уточнил фамилии. Некоторые из туберкулезников были настолько слабы, что едва могли говорить.

— Пока доедем, кончитесь, — грубо пошутил Репьев и вышел наружу. Дверь со стуком захлопнулась, щелкнул замок.

«Итак, теперь можно ожидать всего, — подумал Степаненко. — Теперь я один на один с этими откормленными верзилами…»

Мотор машины загудел, фургон колыхнулся. Степаненко приник к закрашенному и забранному решеткой окну. Через узенькую царапину на белой краске увидел: мелькнули автоматчики, послышался ленивый брех овчарок. Машина подпрыгнула на выбоине в воротах.

— Поехали, — потер руки один из подставных, придавая лицу одновременно хитрое и вместе с тем благодушное выражение.

Когда ехали по городу, Степаненко был абсолютно спокоен — в черте города насильники вряд ли осмелятся наброситься на него. Но когда мотор загудел сильнее и монотоннее, а это означало, что машина выбралась из города на трассу, почувствовал, как напрягся всем телом и непроизвольно опустил к ноге, где было оружие, руку.

«Спокойнее, — уговаривал он себя. — Не подавай виду… Продолжай вводить их в заблуждение своим безразличием ко всему…»

Но тем не менее он невольно все чаще и чаще посматривал на опасных попутчиков.

Проехали минут двадцать. Негодяи всматривались в белое окно, пытаясь узнать местность.

«Надо быть готовым к отражению нападения в любой момент, — крутилось в голове. — Сценарий, который известен Елене Анатольевне, они могли переиграть десять раз… Набросятся, удушат… И глазом не успеешь моргнуть…

Наконец шум двигателя стал тише и машина остановилась. Врач отомкнул дверь кузова и, дурашливо гыгыкая, произнес:

— Мальчики налево, девочки направо!

Степаненко первым выбрался наружу, так как сидел ближе к выходу. Репьев и водитель демонстративно перешли дорогу и углубились в лес на противоположной стороне.

Степаненко, прихрамывая, направился в редкие придорожные кусты.

— Подожди нас, эй, ты! — послышалось вслед, но Степаненко устремился что было сил прочь.

— Смотри, он делает ноги! — раздался возглас.

— Да куда он денется, хромоножка! Далеко не уйдет.

Степаненко и не собирался уходить далеко. Теперь главное — незаметно для киллеров вооружиться. Но они быстрым шагом шли за Степаненко, настигая его. Зайдя за густую ель, Максим отодрал пластырь, передернул затвор.

«Убийцы, негодяи, — проносилось в голове. — Вас бы судить, сволочей, и казнить прилюдно, на главной площади города, как делалось это раньше…»

В нем было столько ненависти, что он решил убить этих двоих сразу, как только они появятся.

Первым шел блондин. Он в поисках своей жертвы стал обходить ель и почти наткнулся на Максима.

— Он здесь! — крикнул убийца, радуясь, захлебываясь вдруг обильно набежавшей слюной. В его руках блеснул узкий длинный нож с крепкой костяной рукояткой. — Обойди елку с другой стороны! — крикнул он напарнику. — Он — наш!

Степаненко, не вскидывая пистолет, направляя его снизу вверх, выстрелил негодяю в грудь.

Второй подонок, от прозвучавшего как гром с ясного неба выстрела ошалело шарахнулся в сторону, успел заскочить за соседний ореховый куст, но повалился, зацепившись за корягу, вновь вскочил, чтобы задать стрекача, и опять упал. Он был похож на зайца, который мечется в тесном кругу, окруженный ватагой удачливых охотников. Степаненко выстрелил через ореховый куст.

Выстрел грохнул с раскатившимся во все стороны эхом. Брюнет упал, скорчился, громко заскулил. Степаненко выстрелил еще раз, чтобы это скуление быстрее прекратилось. Но бандит взвыл громче, взревел, словно раненый зверь, заорал во все горло. И только звук очередного выстрела прервал этот нечеловеческий рев.

«Два трупа! — мелькнуло в голове. — Двойное убийство…»

Степаненко нагнулся над первом трупом. В широко раскрытых глазах застыл вселенский ужас. Крохотный ручеек крови сполз с округлого подбородка.

Степаненко попробовал вырвать из руки убитого нож. Мертвая хватка. Пришлось отгибать палец за пальцем. Нож показался ему очень красивым.

«Подарю Евстигнееву… Он коллекционирует…»

Возле второго трупа стоял тошнотворный запах крови и почему-то мочи. Пули всех трех выстрелов попали в бандита. Две из них в грудь, одна в пах… Потому-то и пахло свежей мочой, хотя негодяй был уже мертв.

Степаненко повернулся и медленно пошел между деревьев. Он шел наугад, не ориентируясь. Ему было все равно куда идти.

Лишь через три часа Олег Евстигнеев обнаружил майора ФСБ на берегу лесной речки. Степаненко сидел по топляке, опустив ступни в ледяную воду и горько рыдал. Рядом на обомшелом камне лежали пистолет и нож с белой костяной ручкой…

Несколько суток Степаненко отлеживался на квартире у Евстигнеева. Потом настоял на том, чтобы Олег отвез его домой, на собственную квартиру. Евстигнеев ни на минуту не покидал его одного. Еще через день в квартире раздался телефонный звонок. Олег поднял трубку, сказал только одно слово: «Дома» и подал трубку Максиму.

— Тебя, начальство…

— Степаненко слушает, — хриплым, не своим голосом проговорил Максим.

— А, объявился, герой, твою мать, — раздался спокойный голос начальника управления. — Сам заявление напишешь или как?

— Я напишу рапорт…

— Нахрен он кому нужен, твой рапорт. После того, как твоя рожа появилась на экране…

— Товарищ полковник…

— Я уже тебе не товарищ и не полковник… Впрочем, давай как положено, напиши и рапорт… Так скорее будет. Можешь сразу в суд подать за незаконное увольнение… У нас вроде демократия, чего уж там. Добивайся правды в высших инстанциях, раструби о своем промахе во всех газетах… Нынче это модно — чуть что, сразу права качать.

— Пока вы не выслушали моих объяснений…

— Эх, Максим, Максим, тебе цены не было, — со вздохом прервал его полковник, — и что тебе вздумалось в самодельщину броситься? Попала шлея под хвост — и нет работника. Тебе еще Саша Зданович фитиль вставит. Ему журналисты проходу из-за твоей так называемой пресс-конференции не дают…

Степаненко бросил трубку и с трудом доковылял до дивана.

— Ты не бери в голову, — бурчал Евстигнеев. — Ну и уволят. Ну и что? Льготы потерял? Выслугу? Хрен с ними, с льготами… Ладно, я сяду за компьютер, а ты диктуй свой рапорт…

— Куда я теперь? — с трудом выговорил Степаненко. — Все шло как по маслу… Боролся против сект, дело с масонами раскрутил, с убийством Каталова. А сколько более мелких, казалось бы, ничего не значащих дел… Был на хорошем счету… И что теперь? Хорошо, если скажут подавать в отставку?! Нет, вышвырнут, как щенка…

— Мы еще поборемся, — заявил Евстигнеев. — Статья о Рогожцеве готова… Осталось уточнить кое-какие детали… Нельзя сидеть и ждать, когда тебя завалят дерьмом выше головы.

На следующий день Степаненко передал свой многостраничный рапорт начальнику, повернулся, чтобы идти, но услышал негромкое:

— Куда ты?

Степаненко остановился. Полковник указал ему на стул:

— Садись.

Степаненко уселся. Начальник, поправив очки, взял его рапорт, прошелся по кабинету, остановился возле окна, под которым на низеньком столике стоял какой-то аппарат.

— Ты знаешь, что это за штукенция? — спросил он, осторожно касаясь аппарата.

Степаненко увидел под столом пластиковый контейнер с белым порошком.

— Уничтожитель бумаг?

— Да, его еще называют убийцей ненужных бумаг…

Начальник снял с рапорта скрепку, сунул листы в раскрытый зев аппарата.

— «Пэйпа монстр». Пятый уровень секретности: за минуту семьдесят листов мелет на муку.

Степаненко не видел, как палец начальника коснулся кнопки. Раздалось жужжание. За несколько секунд его рапорт превратился в кучку раздробленной целлюлозы.

— А теперь пошли.

Они шли по длинному, мрачному коридору. Ноги мягко уходили в глубокий ворс красных, с цветами по краям, дорожек. Судя по узору, ковровым дорожкам было лет сорок. Но они выглядели как новенькие. В коридор не попадал прямой солнечный свет, по нему редко ходили.

Справа и слева линейно-точно тянулись желтые полированные панели и двери. Максим заметил: полковник косится, не пропуская взглядом ни одного номера комнат, словно дверь, возле которой мог остановиться полковник, могла выскочить из всякого порядка и очутиться перед ним нежданно. Но тут на дверях вовсе исчезли номера — на одной, другой, третьей — полковник невольно замедлил шаги.

Вдруг на очередной двери Максим увидел отсвечивающее золото большой надписи под стеклом. Полковник замедлил шаг.

Степаненко прочитал надпись от слова к слову: это был кабинет одного из замов директора ФСБ, генерала…

Немолодой секретарь, увидев полковника, поднялся и пошел в кабинет. Сразу же вернулся и повел рукой на открытую дверь:

— Пройдите.

Степаненко вошел один — полковник остался в приемной. Кабинет был мягко освещен. Торцом к письменному столу тянулся другой — накрытый зеленым сукном, по сторонам обставленный стульями.

Хозяин кабинета сидел в обычной позе наклонившегося над бумагами человека. Он плотен и кряжист. Не ответил, когда Степаненко поздоровался, но через секунду, не отрываясь от бумаг, словно застуженным, хрипловатым голосом утвердительно произнес:

— Запутали все, — и это как бы заменило приветствие и даже с отзвуком извинения. — А разгребать все равно придется…

Еще через секунду он поднял голову. Его глубокие маленькие глаза через весь кабинет деловито оглядели стоявшего в дверях Степаненко.

— Садись поближе, майор, — показал он напротив себя на первый из стульев, выстроенных вдоль зеленого стола.

Пока Степаненко проходил комнату, выдвигал стул, усаживался, он осматривал его, слегка пожевывая губами. Потом снова начал читать бумаги, будто забыв о вошедшем.

— Так, годков двенадцать у тебя стаж-то, — выговорил он неожиданно, не то спрашивая, не то удивляясь.

— Да, — подтвердил Степаненко.

— Большой стаж, — сказал генерал. — Ну давай, выкладывай…

Оба теперь глядели друг на друга, точно в равной мере от каждого зависело приступить к делу, но каждый предпочитал не начинать.

Взгляд заместителя директора ФСБ был взыскательно-пристален. Нижняя часть лица, будто не подчинялась сильному черепу, одутловатая, плывучая, смягчала облик, и главным в нем были подвижные губы, четкой, как у артиста, модуляцией, пояснявшие речь.

— Большой стаж, — повторил он. — Беречь надо такой стаж. Уметь надо дорожить.

Он потер пальцами ухо, словцо оно онемело, что-то брезгливое изобразили его поднявшиеся к носу губы, он недовольно стал листать бумаги, уже совсем не глядя на то, что листает.

— Вот, рассматриваю дело, в которое затесалось твое имя. Расскажешь, как оно затесалось? Для того велел тебя вызвать.

Он замолчал.

Степаненко хотел спросить, в чем состоит дело, но его сдержало чувство странной невозможности так же просто сказать заместителю «ты», как говорил он. Обратиться же к нему на «вы» значило бы поставить себя вне обычая доверия, от которого он сам не счел нужным отказываться. В председательском «ты» был заключен именно обычай. Это казалось Максиму несомненным, иначе «ты» было бы не товарищеским, грубым, а Степаненко был прямо назван товарищем.

— Мы десять лет проводили операцию по за-пудриванию американцам мозгов. И вот, когда они клюнули, клюнули основательно, появляется российский Джеймс Бонд из управления борьбы с сектами, вмешивается в тончайший, годами тянущийся процесс и едва не губит все дело.

Степаненко навострил уши.

— Твой друг Алеша жив, здоров, кушает калифорнийские цитрусы и по утрам купается в личном бассейне… Не знаю, с дельфинами или с молодыми американскими девками…

У Максима пересохло горло.

— Он что, в Америке?

— Что-то ты вдруг осип, как молодой петушок?! — пробасил заместитель директора ФСБ. — Колешку мы ввели в дело на последней стадии. Ты, собственно, помог нам в этом. И арсеньевские бандюги тоже. Теперь проекту «Эльбрус-3» суж-дена долгая жизнь в Силиконовой долине на деньги американских налогоплательщиков.

Степаненко прокашлялся, гмыкнул, очищая голос, но спросить ему было не о чем. Он чувствовал себя последним идиотом.

Генерал снисходительно улыбнулся.

— Мы уже получили кое-какие данные. И в случае удачного развития событий, прежде чем технология изготовления суперпроцессора ляжет на стол какому-нибудь ихнему Билу Гейтсу или директору ЦРУ, она окажется вот здесь, — генерал похлопал по столу. — Теперь-то ты понял, что зря полез в бутылку?!

Вместо ответа послышался тяжелый вздох.

— Ты не расстраивайся, Максим, — сказал генерал. — Я по-человечески понимаю тебя. За друга старался… Молодец. Хотел бы я, чтобы у меня был такой друг, настоящий брат. Не зря, видимо, одна из твоих агентурных кличек Русский брат. Приятное совпадение. Поздравляю… По глазам вижу, — вдруг сказал генерал. — Что ты ни черта не понимаешь, да?

Степаненко сдержанно кивнул.

— Ну что тут понимать?! Подстроено все, я имею в виду убийство Колешки. Наши антропологи подобрали подходящий труп. Жену убедили засвидетельствовать смерть мужа. Что еще?

— А Шмаков? А папки?! — едва не вскричал от нетерпения Степаненко.

— Шмакова мы убрали. Он уже на Дальнем Востоке… Папки? Мы думали: заполучив одну в собственные руки, ты успокоишься. Ан нет… К сожалению, Сохадзе ушел. Прозевали. Ему за жену Шмакова пришлось бы ответить. Так он в Чечню подался… Ты вот убийц искал, перепугал их всех в Арсеньевске. Я имею в виду Ро-гожцева… А ларчик просто открывался… Понимаешь…

Генерал некоторое время молчал.

— Ну а тюрьма твоя? — вздохнул он. — Это уже ты по собственному почину. Извинений не будет. Ни извинений, ни медалей за геройство. Минус на плюс дает ноль! Ты ведь кого-то там подстрелил? Ну все, иди, служи дальше.

Степаненко поднялся. Генерал тоже.

— Дальше, — сказал он. — Уйми Евстигнеева. Нет, нет, пусть статью об Арсеньевске напечатает, мы тут не против. И об Арсеньевске, и о Рогожцеве. Пусть. От этого ни вреда, ни толку не будет. Но никакого последующего рыпанья. Рогожцев пока нам нужен…

Степаненко почувствовал: во рту набежала слюна, но горло было сухим, как пустая перечница.

— А теперь вот подпишите, майор Степаненко, — генерал перешел на сухой, официальный тон, — эту бумажечку. Двадцать пять лет чтобы рот на замке, поняли?! Все, вы свободны…

Максим был уже возле дверей, когда генерал окликнул его:

— Не удивляйся, если Алеша брякнет тебе из Штатов.

Через сутки Максим попросил Евстигнеева отвезти его домой.

— Не опасно? — с тревогой в голосе спросил он.

— Нет. — Максим неожиданно улыбнулся. — Ведь у меня есть ты, мой настоящий друг.

Прошла неделя. Однажды вечером раздался телефонный звонок. Максим поднял трубку и узнал голос Колешки.

— Я дал тягу… — просто сказал Алексей.

— Зачем же ты звонишь? — сухо спросил Максим.

— Не знаю… Скорее всего, стыдно. Иру не бросай… С нее все и началось… Она сказала, что больше не может и уходит от меня. Я решил уйти первым.

— Алексей, ты… — Степаненко задыхался от гнева, с трудом подыскивал подходящие слова. — Ты п…! — наконец выругался он. — П… дважды. Первый раз ты поступил нечестно, когда отобрал Иру у меня, второй раз — когда ее возвратил. Больше никогда мне не звони.

Степаненко бросил трубку, неподвижно застыл.

Любопытный голубь, царапая коготками оцинкованную жесть подоконника, заглядывал в окно. Больше месяца Максим не жил дома, птица привыкла к пустой комнате.

На полу стояла раскрытая спортивная сумка, на столе — билет до Махачкалы.

На днях начальник управления вызвал Максима к себе. Он сообщил, что в горах Чечни у ваххабитов застрял гражданин США, некто Юджин Грин. Его похититель, некто Сайгидпаша Торкаев, он же Владислав Сохадзе, прислал в посольство США черный мизинец. В следующий раз, если не будут выплачены два миллиона, обещал вслед за пальцем прислать ухо американца.

— Мы оказываем тебе доверие, — проговорил полковник. — Ты знаешь, с какой стороны подходить к сектантам. А ваххабиты, они и есть сектанты. Вытащишь американца — полностью вернешь расположение начальства…

Николай Иванович Чергинец

генерал-лейтенант внутренней службы, писатель, член Совета Республики Национального собрания Республики Беларусь 1, 2 и 3 созывов. Кандидат юридических наук.

С 1981 года по 1984 год — начальник Управления уголовного розыска МВД БССР.

С 1984 года по 1987 год служил в Афганистане. С 1987 по 1993 год — начальник управления внутренних дел на транспорте МВД Беларуси.

С 1997 года по 2008 год — член Президиума Совета Республики

Национального собрания Республики Беларусь. Председатель Союза писателей Беларуси.