Правда, на самолёте имелось неплохое радиооборудование, с помощью которого воздушный наблюдатель мог поддерживать связь с наземными войсками и экипажами штурмовиков. Из-за этого эту машину ещё иногда называли «летающей радиостанцией».

К плюсам данной Cessna также можно было отнести высокорасположенное крыло, а также остекление кабины большой площади, которое обеспечивало хороший обзор пилоту и наблюдателю на правом кресле, который теоретически должен был входить в экипаж. Однако на практике для увеличения времени патрулирования вместо второго сиденья в кабине был установлен дополнительный топливный бак на сто шестьдесят литров. Об оборотной стороне такого рационализаторства никто почему-то не подумал. А ведь иметь под боком внушительных размеров ёмкость с керосином, которая может рвануть от любой шальной пули или осколка, это всё равно, что летать на складе ГСМ. И всё же надо было признать: в целом самолёт вполне отвечал тем задачам, для которых он был предназначен. А что до чрезмерного риска, то как-то само собой подразумевалось, что если ты приехал в эту страну работать, то жизнь тебе не слишком дорога.

Первые прибывшие в страну пилоты-наёмники чувствовали себя в относительной безопасности, так как у антиправительственных группировок не было серьёзных зенитных средств. Но в последнее время ситуация стала меняться. Наладив контрабандные каналы переброски наркотиков и алмазов через границу, полевые командиры начали активно закупать за рубежом на вырученную валюту самое современное вооружение.

Впрочем, первоклассное армейское снаряжение из заграницы можно было получать и бесплатно. Достаточно было объявить себя последователем учения Маркса-Ленина и через некоторое время над условленным районом (обычно ночью) появлялся Ан-12 без опознавательных знаков, который сбрасывал на парашютах сотни контейнеров. Маркировка «Сделано в СССР» на автомате или полевой аптечке первой помощи быстро стала привычной в этих местах. Всего за несколько лет туземцы с копий и мачете перешли на автоматы Калашникова и переносные зенитно-ракетные комплексы.

Но даже взяв в руки самое современное оружие, местные воины не спешили отказываться от проверенного веками арсенала чёрной магии. Среди лётчиков-наёмников ходили слухи, что местные колдуны проводят специальные ритуалы заклинания ящиков с боеприпасами, как раньше заговаривали колчаны со стрелами, и этим, мол, и объясняется поразительная меткость безграмотных солдат. Практически каждую неделю на базу не возвращался с задания самолёт из какой-нибудь эскадрильи.

Особенно гибли те, кто занимался поиском целей и корректировкой огня над полем боя. Низкая живучесть делали лёгкие пластиковые самолётики вполне реальным трофеем даже для обычного автоматчика. Передовым авианаводчикам фактически отводилась роль крылатой приманки, которая должна длительное время кружить над полем боя, мозоля глаза вражеским солдатам и отвлекая их внимание на себя, чтобы ударные машины могли отработать без помех.

Чтобы выполнить боевую задачу, пилотам часто приходилось опускаться ниже допустимой с точки зрения безопасности высоты. Джунгли надёжно скрывали дороги, людей и лагеря повстанцев, что наряду с умелой маскировкой, на которую местные партизаны были большие мастера, зачастую сводило на нет все усилия экипажей бомбардировщиков. Задача «воздушных ищеек» как раз и заключалась в том, чтобы, фактически припадая к самой земле, «вынюхать» добычу и сообщить о ней приближающимся эскадрильям штурмовиков. Но чтобы разглядеть под густой кроной тропического леса цели, ты должен был буквально цеплять плоскостями верхушки деревьев, чуть ли не на каждом шагу нарушая одно из главных правил фронтового пилота: «Никогда не летать ниже ста метров», ибо за этой критической отметкой даже реактивные машины становятся уязвимы от огня из малокалиберного пехотного оружия, не говоря о современных зенитных ракетах.

Неудивительно, что лётчики-наёмники, мягко говоря, не горели желанием записываться в эскадрилью смертников. Одно дело быстро отстреляться-отбомбиться с высоты три-пять тысяч метров и поскорее уносить ноги. И совсем другое – целый час, а то и дольше барражировать на лёгком самолёте над насыщенным средствами ПВО районом, зная наверняка, что тебя ждёт лютая смерть, если вдруг не дай бог единственный моторчик твоей «летающей оранжереи» заглохнет.

Так как добровольцами укомплектовать эскадрилью передовых авианаводчиков не удавалось, в неё стали ссылать проштрафившихся лётчиков. Командование Африканского воздушного легиона – так пышно именовались наёмнические ВВС президента самопровозглашённой Демократической всеафриканской Республики Моргана Арройи, – обзавелось собственным воздушным штрафбатом. Впрочем, иногда сюда направляли и новичков, чтобы проверить уровень их квалификации.

В качестве испытательного срока Нефёдову был назначен месяц службы в эскадрилье передовых авианаводчиков. Правда, редко кому везло уцелеть после первых трёх вылетов.

Если бы у Бориса Нефёдова имелся выбор, он бы, конечно, ни за что не согласился играть в подобную «русскую рулетку». Не случайно эскадрилья, в которой он теперь служил, называлась «Чёрные авианаводчики». Это была работа для смертников. Но только таким образом можно было продолжать поиски пропавшего без вести сына. Статус же пилота-наёмника позволял находиться в закрытой для внешнего мира, раздираемой гражданской войной стране столько, сколько потребуется на то, чтобы выяснить: где теперь находится Игорь, и попытаться вызволить его из плена. В своих поисках Борис очень рассчитывал на обещанную помощь старого знакомого и нынешнего командира Макса Хана.

А пока надо было буквально на ходу учиться науке выживания в местных условиях, взяв на вооружение кредо всех авантюристов, которое гласит, что: «Побеждает лишь тот, кто умеет рисковать тотально». С некоторыми своими новыми сослуживцами Борис вскоре сошёлся, что называется, на короткой ноге. Вечером за кружкой пива после полётов они учили нового товарища некоторым премудростям местной войны.

Борис, как губка, впитывал чужой опыт, анализировал его и уже на следующий день пытался применять заинтересовавшие его приёмы.

Обычно в ходе вылета Нефёдов занимался тем, что большинство его коллег из цивилизованного мира посчитали бы сумасшествием. Ведь любой нормальный лётчик старается не летать на малой высоте и с небольшой скоростью. Но для крейзи-пилотов из «африканского штрафбата» это являлось нормой. На малых высотах лётчику грозила не только опасность быть изрешечённым осколками взорвавшейся рядом ракеты, но и мощная турбулентность, столкновение с естественным препятствием вроде высоких деревьев или с птицами, стаи которых постоянно шныряли над кроной леса.

Очень быстро Борис сделал для себя и некоторые приятные открытия. Выяснилось, что слабости его самолёта одновременно являются его важными преимуществами. Тихоходные самолёты авианаводчиков летали так низко, что их, оказывается, было не так-то просто сбить над джунглями, поскольку стоящий на земле стрелок не мог увидеть тебя до тех пор, пока ты не оказывался прямо у него над головой. Вероятность этого была не слишком велика. Обычно услышав издали гул приближающегося самолёта, но не видя его за высокими деревьями, партизан с трубой переносной противовоздушной ракеты на плече или расчёт спаренного зенитного пулемёта пытались примерно определить, откуда должна появится цель, и разворачивались в нужную сторону. Но если ты шёл трудно предсказуемым противозенитным зигзагом, постоянно меняя направление, то подловить тебя было ой как не просто.

Одно было плохо: иногда всё же приходилось делать подскоки, чтобы оглядеться и выбрать новое направление для «чёса». Вот тут-то и наступала самая опасная фаза любого вылета, ибо зенитчики только этого и ждали. По меткому выражению одного из лётчиков, в этот момент самолёт становился «магнитом для ракет».

Уже в ходе второго рейда Нефёдова чуть не сбили. Утром он вылетел на разведку в относительно спокойный район приграничной реки. Но затем в эфире прозвучал условный сигнал «Сломанная стрела» – попавшему в засаду пехотному батальону срочно требовалась поддержка с воздуха. Нефёдову поступил приказ отклониться от первоначальной цели и следовать на выручку окруженцам.

Хотя это война была совершенно чужда Борису, в нём проснулось чувство естественной солидарности с теми, кто попал в тяжелейшее положение. Измотанные и окружённые противником солдаты, направленные правительством для уничтожения опиумных плантаций и подпольных лабораторий по производству наркотиков, были окружены боевиками одного из крупных местных наркобаронов. Борис уже знал, что в плен тут не берут, за исключением тех редких случаев, когда за высокопоставленное лицо можно было получить хороший выкуп. Не менее половины рядового состава обычных пехотных (негвардейских или специальных) частей правительственной армии составляли несовершеннолетние подростки. По-отцовски Борису было жаль напуганных мальчишек, лежащих в наспех вырытых окопах под огнём беспощадного врага. Авиация была их последней надеждой на спасение.

На VIP-пляже Борис не без удовольствия обнаружил, что, несмотря на все строгости, находятся отдельные проныры без пропусков и приглашений или раздобывшие их неведомым образом, которым никакие препоны не страшны. Симпатии Нефёдова целиком были на стороне сообразительных смельчаков, успешно противостоящих несправедливой системе.

Правда, Борис не сразу обратил внимание на этого щуплого паренька в шортах и пластмассовых шлёпанцах. Вначале он принял его за обслугу – уборщика мусора или подсобного рабочего с ресторанной кухни. А потом они познакомились… Произошло это при довольно необычных обстоятельствах, которые заслуживают того, чтобы о них рассказать…

Когда Борис подошёл к стоянке самолёта, у сидящего в его кабине мальчишки уже была разбита губа. От всего произошедшего с ним молодой пилот совсем перестал соображать. Майор Иглз кричал ему, что необходимо делать:

– Запускайся ещё раз, дубина! Оставить! Ключ поверни, я тебе говорю! Закрылки на пятнадцать градусов.

Стажёр пытался дисциплинированно выполнять приказы, но из-за того, что мысли в его голове путались, он не мог даже запустить двигатель и привести все системы самолёта в состояние готовности к взлёту. Вскоре деморализованный молодой лётчик вообще перестал реагировать на вопли офицера.

При появлении Нефёдова майор недовольно стащил с правой руки чёрную перчатку и раздражённо буркнул:

– Что вам?

– Разрешите мне лететь вместо мальчишки. Пусть он придёт в себя.

Майору явно было неприятно, что кто-то из подчинённых поймал его на том, что он пустил в ход кулаки против новобранца. Чтобы скрыть своё смущение, он, прежде чем ответить, вынул пачку сигарет. Вскрыл ногтем целлулоидную обёртку, затем картонку, щелчком выбил сигарету, взял губами, вытащил зажигалку – и так далее. И всё нарочито неторопливо. Так прошло минуты три, не меньше. Затянувшись и выпустив кольцо синего дыма, майор посоветовал заступнику:

– Не лезьте не в своё дело! Парень уже взял аванс, пусть отрабатывает.

– Послушайте, разве вы не видите, что в таком состоянии он ни на что не годен. И потом я слышал, что у него всего-навсего лицензия пилота-любителя. Он глупо угробит и себя и машину. Вы должны отправить его домой, майор. Это в ваших же интересах.

Борис спокойно выдержал враждебный взгляд командира. Наконец, Иглз отвёл глаза.

– Да вы правы, сэр. – Гнев комэска обратился в сторону командования: – С каждый разом они присылают мне всё менее качественный материал. Это же девчонка, а не солдат. Он приволок с собой целый чемодан косметики и пользуется лавандовой водой после душа. И я не удивлюсь, если в итоге этот неженка окажется голубым. Наши боссы, видимо, считают, что раз у меня в эскадрилье самый высокий процент потерь, то мне можно посылать невесть кого.

Майор хотел ещё что-то сказать, но замолчал, заметив кого-то. Борис оглянулся. К ним подходил сам главный президентский советник по авиационным вопросам. По роду своей должности он изредка наведывался на аэродром. Визит южноафриканца Хенка ван дер Вольфа по прозвищу Хенк-бомбардировщик не сулил ничего хорошего ни новичку, ни тому, кто посмел вопреки местным обычаям за него заступиться.

Первым делом юаровец пожал руку и улыбнулся Нефёдову, как старому знакомому, затем поздоровался с командиром эскадрильи. Располагающее выражение лица у него было отработано до автоматизма. Вот только с глазами Хенк ничего не мог поделать. Они были похожи на глаза хищника, прибежавшего на запах крови и решающего, кого тут можно сожрать.

– В чём дело, господа? – поинтересовался он у майора Иглза.

– Да вот, новичок отказывается выполнять задание. Наложил в штаны со страху.

Хенк сочувственно взглянул на сжавшегося в кабине паренька:

– В чём дело, сынок? Не можешь побороть волнение? Ничего, это часто бывает в первый раз. А ты думай о том, что тебя ждёт хорошая награда впереди. Как тебя зовут?

– Магнус.

– Сразу видно, ты славный парень, Магнус, – поощрил Хенк. – Ты хочешь получить обещанные деньги и через пару месяцев вернуться домой героем с приличной суммой?

Со страхом покосившись на комэска, молодой пилот кивнул головой, явно больше желая поскорее убраться отсюда, чем заработать обещанные тысячи.

Хенк довольно талантливо продолжил психологическую обработку молодого лётчика. Однако все попытки вдохнуть уверенность в стажёра так ни к чему и не привели. Тот затравленно взирал на южноафриканца из глубины кабины, а потом вдруг попросил слабым голосом:

– Позвольте мне уехать, пожалуйста! Я верну все деньги, как только приеду домой.

Сорокапятилетний мужчина с благородной проседью на висках обречённо махнул рукой и, повернувшись к командиру эскадрильи, тихо, но жёстко произнёс:

– Это ЧП… Раз мокрохвостого щенка нельзя использовать по прямому назначению, устроим показательную акцию устрашения… Давно пора это сделать. Я распоряжусь, чтобы комендант авиабазы арестовал дезертира. А вечером его казнят здесь же. Пусть каждый знает, что его ждёт, если он попробует выйти из игры раньше времени.

Однако даже давно ожесточившемуся сердцем командиру эскадрильи передовых авианаводчиков такое решение южноафриканца пришлось не по душе. Играя желваками, майор Иглз возразил, что это уж слишком.

– Хорошо, что вы предлагаете? – деловито поинтересовался тот, кого приятель Нефёдова Макс Хан назвал самым ядовитым пауком Африки.

– Я возьму его в напарники, – решительно вступил в разговор Нефёдов. – В эскадрилье есть несколько двухместных машин, я воспользуюсь одной из них в качестве учебной.

Майор с явным облегчением поддержал Нефёдова:

– Эрнест (это имя Борис недавно взял себе в качестве псевдонима) прав. Надо попробовать натаскать парня в связке с более опытным профи.

Хенк сделал вид, что рад найденному компромиссному решению. Южноафриканец с симпатией, как и при первой их встрече, посмотрел на Нефёдова:

– Вы нравитесь мне всё больше. Не часто в наше время можно встретить в ком-то такое сочетание благородства и мужества.

Борис вспомнил, как его товарищ Макс Хан предупредил его, когда обсуждался вопрос о зачислении Нефёдова в наёмнический легион: «Поздравляю! Только что ты подписал себе смертный приговор. Теперь Хенк-бомбардировщик знает, что ты мой человек. И этого он тебе никогда не простит, будь ты хоть трижды первоклассный лётчик».

Сегодня Борис перешёл дорогу злопамятному и коварному буру[1], посмев оспорить его решение. Майор Иглз, словно прочитав его мысли, сказал, кивнув на удаляющегося визитёра:

– Представляю, как он взбешён. Вы только что вырвали у него почти заглоченную добычу. Хенка не зря за глаза зовут Глотом. Хотя у него много имён: некоторые знают его как респектабельного бизнесмена мистера Райдера, другие – как южноафриканца Хенка Ван Дер Вольфа, третьи – как безжалостного палача Глота… Он прибежал сюда на запах крови, а уговаривал мальчишку только для вида. Такие, как Хенк, делают карьеру на человеческих костях. Кстати, вы уже выдели радиатор его джипа, украшенный настоящим человеческим черепом? Его патрону – президенту явно понравился бы рапорт о том, что одного из наёмников привязали к столбу возле взлётной полосы, облили бензином и подожгли, чтобы заставить остальных безропотно ходить в безнадёжные атаки, когда партизаны подойдут вплотную к его столице.

Майору Иглзу пришлось повоевать во Вторую мировую войну. Он вспомнил, как в самом её конце немцы предприняли подобную атаку против американской авиации, в которой он тогда служил. Это случилось 7 апреля 1945 года. Группа истребителей «Фокке-Вульф-190» и «Мессершмиттов-109» – всего 183 самолёта из так называемой зондеркоманды вервольф Elbe – предприняла фактически самоубийственный рейд. Ведомые фанатиком полковником Отто Кенке пилоты взлетали под звуки транслировавшихся по радио торжественных вагнеровских мелодий. Похоже, под аккомпанемент третьей части оперного цикла «Кольцо Нибелунгов» – «Гибель Богов» предводитель германских камикадзе ощущал себя самим Зигфридом. А перед этим все лётчики дали письменную клятву таранить вражеские самолёты после того, как будет израсходован весь боезапас. Поэтому брать с собой парашюты им было запрещено. В итоге обратно на аэродром вернулось всего несколько десятков деморализованных пилотов, которые так и не сумели выполнить данное обещание. Как трусов и дезертиров их тут же арестовали гестаповцы и после короткого суда расстреляли… В числе немногих выживших оказался и сам организатор атаки, который умудрился благополучно пережить войну. Впоследствии Кенке даже командовал эскадрой возрождённых люфтваффе западногерманского бундесвера…

Уже через несколько часов вместе со своим курсантом Борис вылетел на задание. В первом и во втором вылете, когда лес под крылом извергал в небо десятки пулемётных трасс, мальчишку почти непрерывно бил колотун. Магнус каждую секунду ожидал, что вот-вот их хрупкий самолёт вспыхнет, как спичка, или разломится пополам. Поэтому вместо штурвала перепуганный юнец сжимал в побелевших руках карманную Библию. Однако их всё не сбивали… Да, бедняге-самолёту каждый раз крепко доставалось, но сидящим в нём лётчикам пока везло. Трижды они тянули к базе, оставляя за собой в небе дымный след. Один раз зенитный снаряд взорвался внутри фюзеляжа. Сидящие бок о бок пилоты слышали, как оглушительно хлопнуло у них за спиной. Однако установленный механиками позади бензобака двадцатимиллиметровый дюралевый лист прекрасно справился с ролью импровизированной брони. Конечно, бронебойный снаряд прошил металлическую перегородку, но она заставила раньше времени сработать его взрыватель. И вместо того чтобы рвануть непосредственно в бензобаке, осколки лишь вспороли несколько слоёв алюминия и понаделали дырок в фюзеляже…

Мальчишке несказанно повезло, что перед лицом опасности он оказался не в одиночестве, а в компании закалённого в тысячах боях воина. Постепенно Борис приучал Магнуса к мысли, что на этой войне вполне возможно выжить, если придерживаться нескольких правил. Главное из которых гласило: «Не давай волю собственным страхам и не лезь на рожон».

– Если запаникуешь – ты покойник! Но и не стоит также при виде врага «грызть щит», изображая боевое безумие викинга-берсеркера. Даже в самый критический момент схватки воин должен сохранять хладнокровие. Если же поддашься собственным эмоциям, наверняка совершишь непоправимую ошибку.

Вскоре Игорь уже знал, что Корбо является любимой дочерью родного брата президента этой страны – Жана Батисты, губернатора крупной провинции. Поэтому вокруг девушки увивалось много искателей выгодной партии. Между тем с каждой новой встречей Нефёдов-младший видел, что Корбо уделяет ему всё больше внимания. Он явно интересовал принцессу гораздо больше других её приятелей-мужчин. Хотя сам Игорь старался поддерживать с африканкой чисто дружеские отношения. Эта гибкая стройная молодая девушка легко могла вскружить голову любому мужчине. От отца-африканца она унаследовала иссиня-черные шелковистые волосы и большие, сверкающие страстью глаза. От матери-англичанки – врождённый холодный аристократизм и едва заметные, золотистые веснушки. Лёд и пламя причудливым образом уживались в этом совершенном теле.

Находящийся в составе экипажа медик без промедления приступил к осмотру поднятого на борт после продолжительного купания «австралийца». Этот же парень несколько минут назад отважно прыгнул к Нефёдову с борта зависшего над ним вертолёта и прицепил барахтающегося в воде лётчика к спасательной люльке подъёмной лебёдки. Борис слышал, что таких членов экипажей американских спасательных вертолётов готовят в специальной «школе суперменов» и что они действительно универсально подготовленные профи, в том числе являются большими специалистами по оказанию первой медицинской помощи. «Супермен» сделал ему какую-то инъекцию, потом предложил кофе из термоса с галетами…

Борис впервые оказался на борту вертолёта. Правда, внутри всё тряслось и дребезжало. Вибрация от главного редуктора шла такая, что, казалось, будто сидишь верхом на камнедробильной машине.

Тем не менее возможности нового летательного аппарата впечатляли. Нефёдов слышал, что у американцев и их союзников в Корее несколько тысяч винтокрылых машин. И в основном они применялись в поисково-спасательных и санитарно-эвакуационных целях. Недаром американские и английские лётчики и пехотинцы называли парней из вертолётных эскадрилий ангелами-хранителями. Те и в самом деле спускались с небес, когда пилота сбитого «Сейбра» или «Летающей крепости», казалось, уже ничто не могло спасти от гибели или плена.

К сожалению, нашим лётчикам-интернационалистам, в отличие от противника, в случае катапультирования в подавляющем большинстве случаев приходилось надеяться только на себя и помощь местного населения, в целом довольно благожелательно настроенного к русским защитникам. Если пилоту сбитого МиГа удавалось после катапультирования самостоятельно добраться до какого-нибудь северокорейского официального лица, тот обычно связывался с авиационным командованием и за лётчиком присылали машину.

Гораздо сложнее приходилось тем, кто приземлялся в труднодоступной местности, получал серьёзные ранения или становился объектом охоты специальных команд диверсантов, засылаемых американской разведкой специально с целью пленения советского офицера. Борис знал случай, когда ради того, чтобы вытащить из подобной переделки получившего во время вынужденной посадки тяжёлые травмы гвардии подполковника, был использован учебно-тренировочный Як-11. Находчивые однополчане спилили ручку управления во второй кабине и посадили туда парашютиста с ампулами. «Яшка» под прикрытием полка истребителей благополучно прибыл в труднодоступный горный район, и выпрыгнувший из него с парашютом фельдшер оказал раненому квалифицированную помощь и помог продержаться до того момента, когда к месту аварии пробилась с боями эвакуационная команда, укомплектованная бойцами с основательной альпинистской подготовкой. К сожалению, данный случай являлся редким примером со счастливым финалом. Гораздо чаще всё заканчивалось трагически.

А ведь будь в распоряжении каждого воюющего в Корее советского авиаполка хотя бы один вертолёт, сколько жизней можно было бы спасти! А сколько наших лётчиков уже в мирное время погибло в северных морях, пропало без вести в таежных, болотистых и других, недоступных для обычной авиации местах только потому, что им не была оказана своевременная помощь!

Нефёдов слышал, что американцы использовали в Корее машины конструкции талантливого русского инженера Сикорского, эмигрировавшего ещё в революцию из России. Это не могло не вызывать в нём чувство гордости. Плевать, что на фюзеляже красовались не красные звёзды, а белые. Всё равно охватывало волнение от осознания того, что чудо-аппарат создан русским гением.

Уже перед самой посадкой в самолёт к Борису откуда-то из-под крыла подскочил юноша-механик из местных по имени Нэро. Впоследствии Нефёдов даже подружится с ним. Паренёк предупредил:

– Если не откажетесь, как другие, лететь, то вас убьют.

Фактически вручив лётчику чёрную метку, босоногий вестник бросился наутёк. Находившийся поблизости Хан всё слышал. Видя задумчивый взгляд Нефёдова, немец с упрёком бросил ему:

– Похоже, ты тоже собираешься взять временный нейтралитет.

Борис равнодушно пожал плечами. Сейчас не время стучать себя кулаком в грудь. Обходя самолёт, Нефёдов проверял исправность его основных систем. Хан шёл рядом и продолжал накачивать лётчика, как бойца перед решающим матч-реваншем:

– Разве ты не видишь, что это продёлки Хенка-бомбардировщика! Старый лис подослал провокатора, чтобы покончить с тобой и лишить меня верного человека… Не исключено, что это он организовал мятеж, чтобы посадить на освободившийся после бегства Арройи трон свою марионетку… Только учти, если ты в ближайший час не отрубишь голову гадине, что ползёт сейчас к президентскому дворцу, то ещё до захода солнца познакомишься с костоломами из службы безопасности. В местной тюрьме тебя будут медленно – сантиметр за сантиметром погружать на специальной лебёдке в бассейн. Вместо воды его наполняют серной кислотой. Когда крепкие подошвы твоих армейских ботинок зашипят и начнут таять, как снег под лучами яркого солнца, тебе впервые гуманно предложат подписать признание в том, что ты намеренно позволил уйти тому наркобарону. Потом ты ещё не раз услышишь это предложение, прежде чем… Впрочем, я не уверен, что тебя обвинят только в этом преступлении. Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что ты обязательно подмахнёшь всё, что тебе «шьют». У меня здесь приятели во всех учреждениях, так что я в курсе: даже самые крепкие мужики сдаются, когда их погружают в кислоту по яички. Или ты надеешься побить этот рекорд?

Неожиданно заглушив двигатель, пылкая мулатка порывисто повернулась к своему спутнику и попыталась поцеловать его. Но он мягко отстранился. Тогда африканка с размаху залепила мужчине пощёчину, а затем в порыве мстительной ярости обеими руками толкнула в грудь. Игорь только что отпустил поручень, намереваясь обнять и успокоить её. Из-за этого он потерял равновесие в качающейся лодке и упал за борт.

– Пусть тебя сожрут акулы! – крикнула Корбо. Вскоре белый силуэт катера скрылся за волнами, потом затих вдали гул его двигателя. Молодой человек остался один посреди штормового моря. Если до сих пор ему удавалось держать под контролем свой страх, то теперь ощущение смертельного ужаса заползало в душу. Чувство собственной беспомощности овладело им. Игорь даже не знал, где находится берег, чтобы хотя бы попытаться добраться до него вплавь. Но в тот самый момент, когда он сказал себе, что всё кончено и надежды, даже самой призрачной, нет, внезапно вспыхнул жёлтый глаз прожектора. Его луч немного пошарил по волнам вокруг пловца, и вот Нефёдов оказался в полосе слепящего света.

Описав на своём катере широкий круг, Корбо всё-таки вернулась за ним. Она подошла к тому месту, где сбросила в море своего пассажира, не слышно, на электромоторе, возможно, надеясь услышать крики о помощи перетрусившего гордеца.

– Я передумала тебя убивать, – мрачно пояснила девушка, когда Игорю с большим трудом удалось забраться на борт судна по спущенному штормтрапу. – Ты заслуживаешь медленной смерти. Но вначале я познакомлю тебя со своим женихом. Он будет ждать меня на причале. Нас ожидает свадебное путешествие в Европу, а тебя – самая сырая камера в тюремном подземелье.

Корбо с досады кусала губы. Она злилась на себя за то, что не решилась убить ненавистного мужчину, и за то, что не может скрыть своих чувств к нему.

Первое время мысли в голове Бориса проносились отрывистые и неспокойные, словно мозг заново учился соображать после многих суток воспалённого бреда: «“Сейбр”… спрятан в полосе прилива… надо срочно сообщить своим… где мой пистолет?… страшно хочется пить… что с ногами?»

Чьи-то заботливые руки перебинтовали его ступни и чем-то жирным и вонючим натёрли тело. Стоило Борису слегка пошевелить пальцами под повязкой, не гипс, а самодельная шина, наложенная знахарем, и он вскрикнул от острой боли. Однако эта боль окончательно пробудила разум. Мысли, перестав хаотично проскальзывать сквозь сознание, начали цепляться друг за друга, выстраиваясь в логические цепочки. Стало ясно, что ноги серьёзно повреждены при ударе о воду. Скорее всего сломаны. По крайней мере, правая. Просто из-за шока он не почувствовал этого сразу. Данная новость не слишком взволновала Нефёдова. За свою долгую жизнь он привык к травмам. Профессия военного лётчика учит терпеть боль. Труднее приспосабливаться к тому, что с годами периоды зализывания ран становились всё длиннее.

Мужчина сел и деловито принялся осматривать своё тело. Похожим образом, вернувшись из тяжёлого боя, он изучал после посадки свой самолёт, подсчитывая пробоины и прикидывая в уме, сколько времени механикам понадобится на то, чтобы залатать «старушку».

Но тут совершенно дикая ошеломляющая догадка пронзила Бориса раскалённым прутом: «А если это плен?!»

Он ужаснулся, ведь теперь – со сломанной ногой, да ещё и голому убежать будет крайне сложно. «Впрочем, и чёрт бы с ним, что голый. Скверно, что с голыми руками».

Борис снял для Аллиет комнату в городе. По утрам молодая женщина находила на своём подоконнике букет полевых цветов, на листьях которых еще не успела высохнуть роса. Вряд ли она догадывалась, какого риска стоило её другу и покровителю собрать их. Цветы росли в высокой траве вокруг аэродрома. Здесь любили устраивать свои лёжки партизанские снайперы. Поэтому охрана авиабазы устанавливала вдоль всего периметра безопасности мины-ловушки. Только сумасшедший и влюблённый мог сунуться сюда по доброй воле.

Когда после окончания ночных полётов Борис куда-то на время пропадал, его сослуживцам и в голову не могло прийти, что их бывалый сослуживец в данный момент как юный романтик ползает в запретной зоне и срывает цветочки…

Борис и в самом деле потерял голову от любви. Хотя подруга фактически донесла на него своему хозяину Хенку, передав в подробностях, о чём именно они разговаривали в первую ночь знакомства, а проститутка предложила Нефёдову ни много ни мало отравить Глота. Борис вспомнил, как в первое своё посещение местного публичного дома почти отчаявшаяся найти у кого-то защиту Аллиет с мольбой в голосе сказала ему: «Вы не такой, как все они. Я это чувствую. Вы обязательно должны убить этого подонка!»

Тем не менее Борис сумел простить и понять подругу. Ведь даже сильные духом воины порой ломаются под прессом сильнейшего психологического и физического воздействия. Чего уж говорить о молодой женщине, попавшей в рабство после благополучной жизни в Европе… Некоторых товарищей Нефёдова по войне в Испании в конце тридцатых годов специалисты из НКВД превращали из сильных гордых «сталинских соколов» в трясущихся от страха доносчиков. Его самого подобным образом не раз пытался завербовать в ссученные провокаторы и осведомители школьный дружок Артур Тюхис… Так что Борис не осуждал подругу. Напротив, он даже стал относиться к ней с большей нежностью – к чисто мужскому влечению примешивалась жалость и отцовское стремление закрыть своей широкой спиной напуганную девочку от всех невзгод и опасностей жестокого мира. Таким образом эмоциональная связь между ними только крепла.

Но главная награда была впереди. На праздничном ужине отец Корбо во всеуслышание объявил, что отдаёт свою дочь русскому герою, тем более что его девочка призналась, что любит этого парня. И ничего, что он белый. Мать Корбо – его четвёртая жена – тоже имела светлую кожу.

Для Игоря это была великая честь. И отказаться от неё означало, по местным обычаям, нанести смертельное оскорбление родственникам невесты. Да никому из присутствующих на приёме гостей и в голову не могло прийти, что кто-то способен добровольно отказаться от красавицы с миллиардным приданым.

Корбо считалась одной из богатейших невест Африки. Её отец, родной брат президента страны Моргана Арройи – Жан Батист Зубери Арройя контролировал одну из богатейших провинций. Находящиеся здесь месторождения урана, алмазов, углеводородов, морские и речные порты, в которых базировались многочисленные рыболовецкие флотилии, плантации хлопка – стабильно приносили уездному владыке миллиарды. Данная провинция была в наименьшей степени охвачена междоусобной войной по сравнению с другими областями страны. Это объяснялось тем, что на большей части её территории проживали соплеменники царствующих братьев.

Правда, между самими братьями мира не было. Чрезвычайно подозрительный Морган Арройя в каждом из приближённых видел потенциального предателя. Не был исключением и старший брат. Когда-то он отстранил его от руководства вооружёнными силами, а на последнем съезде правящей партии поразил даже ближайших соратников, заявив, что Жан Батист ему вовсе не родня по крови. По словам президента, их мать якобы недавно призналась ему, что тайно усыновила младенца чужого племени, чтобы скрыть от мужа смерть своего родного дитя при родах.

Никогда не посещая даже начальную школу, Арройя тем не менее неплохо знал мировую историю. В детстве он посещал миссионерскую школу и в отличие от многих своих соплеменников умел читать. В какой-то книге Арройя прочитал знаменитую фразу нацистского министра пропаганды Геббельса: «Кто в Германии еврей, решаю я сам». Морган запомнил эти слова и принял на вооружение. Объявив брата представителем презренного народа, он фактически начал процедуру его отстранения от всех государственных постов, чтобы в конечном итоге обезоружить и без труда уничтожить опасного конкурента.

Вскоре Борис заметил двоих молодцов, лениво перекидывающихся в картишки. Они сидели верхом на положенной набок бочке из-под краски. Подходя, Нефёдов услышал отрывок их разговора. Задрав майку, один из парней горделиво демонстрировал приятелю длинный багровый шрам у себя на боку:

– Это меня в прошлом году в Кении осколком зацепило. Мы тогда сильно с напарником погорели. Я-то успел выбраться из кабины и раскрыть парашют. А Альваресу не повезло… Но на этом мои приключения не закончились. Я приземлился на небольшой коралловый риф в пятистах ярдах от берега и вдобавок сломал ногу. Сам не пойму, как сумел добраться до суши. Потом шесть дней пришлось пробираться к своим. Хорошо, что у меня всегда с собой во фляге виски. Я поливал им рану, чтобы она не слишком гноилась. После этого ребята написали на борту моего нового самолёта «The Survivor» – «Выживший».

– Да-а… – уважительно протянул, разглядывая шрам, второй парень и веско заверил: – Такая отметина в нашем деле всё равно что солидный послужной список в резюме. Любая крейзи-компания, вербующая нашего чокнутого брата на очередную заварушку, с ходу подпишет с тобой контракт, как только ты покажешь им свои «нательные рекомендации».

– Ты ещё скажи «наскальные рекомендации»! – прыснул со смеху обладатель солидного шрама. – А что, согласись, неплохо было бы, если бы наши кости действительно были обтянуты чем-нибудь более прочным. Ведь ещё один такой шрам на шкуре – и придётся искать работу поспокойнее.

Дружок говорящего продолжал завистливо пялиться на красавец-шрам:

– Мои-то дырки против твоих что кошачьи царапины.

Завида уныло стащил с себя футболку, оставшись в шортах цвета хаки, и начал поигрывать хорошо развитыми мускулами, переливающимися под нежной, как у женщины, кожей. Торс его покрывали многочисленные цветные татуировки в основном эротического содержания. Намётанным глазом Борис сразу отметил две пулевые отметины на груди и плече позёра в районе ключицы, а также след от ожога на пояснице.

Самолёт находился примерно в километре от берега. Природа надёжно укрыла его. Лишь когда начинался отлив и море отступало, взгляду открывался странный «камень». Но если не знать наверняка, что именно ты ищешь, то запросто пройдёшь мимо, не заметив ничего примечательного на обнажившемся морском дне. Самолёт почти по самую кабину врос в песок и сплошь покрылся водорослями, став практически неотличим от прибрежной морской скалы не только с воздуха, но и с земли. В этом районе таких выглядывающих из песка горбатых огромных валунов было много. Именно поэтому, несмотря на проводившиеся широкомасштабные поиски исчезнувшего «Сейбра», американцам до сих пор не удалось обнаружить его. Хотя с того дня, как Борис вынудил вражеского пилота сесть здесь «на брюхо», по фронтовым меркам прошла целая вечность.

Неприятельский лётчик находился в кабине. Первым делом техники вскрыли ломами стеклянный колпак фонаря и достали его. У погибшего американского лётчика оказалась украинская фамилия Тарасюк. Документы убитого забрал себе приехавший с группой офицер особого отдела авиакорпуса, а тело закопали на берегу, предварительно стащив с него представляющий большой интерес для советских учёных противоперегрузочный высотный костюм.

Для начала работ погоду выбрали такую, чтобы облачность почти цепляла за землю. Правда, Борис предлагал дождаться темноты. Но офицер разведки пояснил, что ждать опасно, ибо вокруг шныряют вражеские диверсионные группы, которые могут что-то пронюхать и устроить нападение или навести вражескую авиацию.

– А у нас только три ТТ[9] и один ППШ[10] на всех.

Под руководством энергичного техник-лейтенанта «Сейбр» подцепили стальным тросом к «студебекеру» и попытались таким макаром вытащить на берег. Старый автомобильный двигатель захлёбывался, но не мог даже сдвинуть самолёт с места. Тогда входящий в эвакуационную команду корейский Санг-ви (капитан) отправил своего помощника за дополнительной рабочей силой. Через час на берегу собралась внушительная толпа из 500 жителей окрестных деревень. Корейский офицер без разбору пригнал всех, кто попался ему на глаза, – молодых и старых, женщин и подростков.

Бурлаки опутали самолёт морскими канатами и быстро вытащили его на берег. Теперь за дело взялись техники с инструментом в руках, которые начали разбирать истребитель и по частям грузить его на «студебекеры». В самом конце разборки американцы всё-таки засекли место проведения секретной операции. Вражеский самолёт-разведчик пробил облачность, едва не столкнувшись с землёй. F-84 очень низко пролетел над собравшимися на берегу людьми. Его пилот явно хотел получше разглядеть, что за странная суета происходит внизу. На втором заходе американец открыл огонь из пулемётов. Бомб у него не было. Но можно было не сомневаться: на зов разведчика быстро слетятся ястребы поопасней.

– Если не уберёмся немедленно отсюда, нам конец, – сказал командир, ни к кому персонально не обращаясь. Но после его слов механики, откручивающие у «Сейбра» крылья, заработали вдвое проворней. Сняв офицерскую тужурку и засучив рукава рубашки, инженер-полковник тоже взял гаечный ключ и принялся помогать подчинённым…

От побережья до аэродрома дорога шла через горные туннели. В них можно было укрыться, как в бомбоубежище, и дождаться наступления темноты. Когда грузовики уже отъехали от берега, американские корабли по координатам, сообщённым пилотом самолёта-разведчика, начали обстрел данного участка побережья из мощных дальнобойных орудий. Задержись группа с погрузкой трофея хотя бы на пятнадцать минут, и их накрыл бы артиллерийский огонь…

Но и вздыхать с облегчением ещё было рано. Неприятельские ударные самолёты уже наверняка находились в воздухе и на форсаже спешили настигнуть русских похитителей их военных секретов.

До первого туннеля группа добралась без приключений. Здесь дождались ночи и поехали дальше. Однако затемно добраться до следующего туннеля не успели. Уже начало светать, а до укрытия, судя по карте, оставалось ещё три километра. Командир группы начал подгонять водителей, умоляя, чтобы они прибавили газу. Шофера и рады были ехать скорее, но, как ни старались, не могли выжать дополнительных «лошадок» из старых ленд-лизовских двигателей.

– Это чёртово железо не зря упирается – своим подыгрывает, стерва! – зло философствовал сидящий рядом с Нефёдовым техник, в яростном запале зажёвывая папиросу в оскаленных зубах. Борис впервые подумал о том, что вот ведь действительно ирония судьбы: они везут фактически похищенный у американцев самолёт на американском же грузовике.

Машины уже подъезжали ко входу в туннель, когда на них начал пикировать В-26 «Мародёр», прозванный в Корее «ночным старшиной». Этот самолёт и вправду был великолепным ночным охотником. Но в этот утренний час американский экипаж и без специального оборудования мог видеть вражеский конвой и прицелиться по нему с большой точностью.

«Студебекеры» буквально ворвались в туннель, В-26 дал залп эрэсами им вслед. Но машины успели углубиться в гору метров на сто пятьдесят, а реактивные снаряды дальше тридцати метров в туннель не пролетают – ударяются о дорогу или о стены и взрываются. Так и произошло. Позади загрохотало так, будто гора вот-вот осядет и придавит всей своей невообразимой тяжестью прорытую людьми в её основании нору. Стены туннеля задрожали, с потолка посыпалась извёстка. Потом всё стихло. Конвой остановился, все вышли перекурить. В той стороне, где был вход в туннель, клубились облака пыли.

– Да, мужики, можно сказать, второй раз мы сегодня родились, – обвёл стоящих рядом солдат и офицеров умными мягкими глазами командир группы инженер-полковник Левин и печально улыбнулся, – а я уж решил, что не быть мне генералом. В белорусском местечке, откуда я родом, ещё не было ни одного генерала. А так хочется однажды прикатить на родину в отпуск в лакированной машине. Щёголем профланировать по главной улице в золотых погонах, отсвечивая лампасами, при генеральском кортике. И представлять, как знающие тебя с детства тётя Фрида и жена аптекаря мадам Гамельн, говорят у тебя за спиной: «Не может быть! Неужели это тот самый Фима, что не стал скрипачом, как его отец, и о котором все говорили, что он готовый шлемазл[11], ибо нельзя преуспеть в жизни, будучи последним в молитвенной школе при синагоге и не получив приличной профессии. Кто бы мог подумать, что, не умея даже драться, можно стать большим военным! И это с его-то музыкальными пальцами! Какой кошмар!!!»

Слушающие командира офицеры понимающе улыбались. Никто почему-то не подумал о том, что жители всех белорусских еврейских местечек были поголовно уничтожены гитлеровскими зондеркомандами ещё в 1941 году…

Когда «Сейбр» доставили на китайский аэродром, его сразу хотели отправить в Москву. Но Нефёдов уговорил командира корпуса ненадолго оставить американский истребитель на авиабазе, чтобы видевшие противника только в воздухе лётчики хорошенько рассмотрели «дракона» вблизи – полазили по нему, изучили устройство, посидели в кабине. Как только по полкам авиакорпуса распространился слух об удивительном трофее, в ангар, где хранился «Сейбр», началось настоящее паломничество летающей братии. Всем хотелось близко увидеть врага, пусть и в разобранном виде.

Ефим Левин первым делом слил с «Сейбра» пробу керосина и красной жидкости из какой-то латунной трубки. В амортизаторы МиГ-15 в то время заливали спиртоглицериновую смесь АШ-70/10, а в гидросистему – ГЗ-50/50, но они замерзали. Несовершенные были составы. Но через несколько лет появились новые смеси для заправки гидросистем и амортизаторов советских самолётов АМГ-10. Разработаны они были на основе той самой красной жидкости, что слил и в отдельной упаковке отправил в Москву инженер-полковник Левин. За эти разработки несколько учёных из головных столичных научно-исследовательских институтов получили потом Сталинскую премию и ордена. А Ефим Лазаревич Левин так и вышел в отставку полковником. Никто из участников операции по эвакуации трофейного «Сейбра» в СССР не был представлен к наградам, включая лётчика, который, собственно, и добыл ценнейший подарок для советской военной промышленности. Впрочем, Борис вскоре получит награду неизмеримо более дорогую…

Почти все, кто осматривал «Сейбр», давали ему очень высокую оценку. Особенно лётчикам нравилась кабина неприятельской машины – просторная, всё до малейших деталей продумано и выполнено так, чтобы сделать максимально удобной работу пилота. Такое впечатление после МиГ-15, что пересел в автомобиль более высокого уровня – из «Москвича» в «Кадиллак».

Только теперь многие пилоты, включая и Анархиста, поняли, почему так сложно в воздушном бою незамеченным подкрасться к «Сейбру». Помимо радиолокационной системы защиты хвоста, большую роль играл превосходный обзор из кабины. В МиГ-15 ты сидишь, как в глубоком корыте, по самые плечи скрыт в кабине, над бортами только голова торчит. Плюс толстый стальной переплёт фонаря мешает тебе видеть, что творится вокруг. Чтобы наверняка убедиться в том, выяснить, что коварный супостат не подкрадывается к тебе сзади-снизу, требуется положить самолёт на спину. Для того чтобы лётчик хоть что-то мог разглядеть в слепой зоне у себя за спиной, в кабине даже был установлен перископ заднего обзора.

На «Сейбре» же, прозванном советскими лётчиками за большой фонарь «горбатым», летчик сидит в стекле чуть ли не по пояс. Естественно, ему все прекрасно было видно.

Прицельное и навигационное оборудование «Сейбра» тоже оказалось более совершенным, чем на МиГе.

На МиГе впереди имелась головка прицела, о которую при вынужденных посадках лётчики часто разбивали лицо. В американской кабине впереди всё чисто, ровно, красиво. На приборной доске какой-то блок смонтирован с отражателем, который прямо на бронестекло высвечивал сетку прицела и самую необходимую боевую информацию. Фантастическая технология для ребят, многие из которых до последнего времени летали на самолётах с примитивными прицелами в виде круга, нарисованного на козырьке кабины!

Борису очень приглянулся также авиагоризонт. Он имел все степени свободы. Прибор был не только технологически удобен, но и красив. Небо на нём, как и положено, приятного для глаз голубого, а не серого цвета, как на МиГах. Миговский авиагоризонт ГК-47Б не шёл ни в какое сравнение с американским, ибо показывал положение самолёта в пространстве неточно, часто барахлил, а определённые режимы полёта вообще не отображал.

В общем, как и ожидалось, американский истребитель многому мог научить советских авиаконструкторов. Вскоре его отправили в Москву для детального изучения. Но вместо «спасибо» из НИИ ВВС пришло сердитое указание примерно наказать руководителя спецкоманды инженер-полковника Левина и других виновных (среди перечисленных провинившихся значилась и фамилия Нефёдов). Оказалось, что осматривавших «Сейбр» столичных генералов возмутило, что самолёт прислали грязным, в тине и иле. Распекавший по телефону командира группы высокий столичный чин грубо орал на него: «Вы что, не могли отмыть груз, прежде чем в Москву отсылать! Да за такое свинство с вас погоны снять мало. Прислали, понимашь, дерьмо, и уже дырки для орденов небось просверлили!»

В этот момент Борис находился рядом и видел, как Ефим Лазаревич поднялся со стула, расправил плечи. Он медленно снял очки, неторопливо убрал их в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул на пуговичку. Затем спокойно произнёс:

– Рядом со мной сидит человек, который, рискуя жизнью, добыл для Родины этот самолёт. Поэтому я считаю в высшей степени оскорбительными ваши слова, товарищ генерал. И не желаю продолжать этот разговор. Извините.

Положив трубку, Левин повернул к Борису побелевшее лицо и устало сказал:

– Мой вам совет, Борис Николаевич: в следующий раз, когда вас отправят добывать царю реактивную жар-птицу, не просите снарядов сверх лимита или истребитель поновее. Просите побольше моющего средства. Как видите, начальство чистоту более всего остального уважает.

Назначенный день дуэли неумолимо приближался. Накануне поединка Борису позвонил лично Василий Сталин и, наконец, поздравил его с успехом. Только теперь генерал Вася удосужился это сделать. Заодно Сталин-младший сообщил Нефёдову радостное известие: его жену выпустили из тюрьмы и ей сразу привезли сына.

– Так что, как видишь, Борис, я своё слово держать умею, – самодовольно усмехнулся Василий. – Обещал тебя за это задание к Герою представить? Помню! Так и будет! Вскоре повесишь на грудь золотую звёздочку… Когда собираешься возвращаться? Ты мне тут очень нужен.

Это прозвучало как приказ, однако Нефёдов ответил:

– У меня тут ещё одно дело осталось…

Сталин недовольно хмыкнул и повесил трубку…

Нефёдову грозные речи Хенка очень напоминали его прошлую службу в штрафниках. Там тоже особисты не уставали повторять пилотам, что за любой просчёт в бою виновного ждёт расстрел.

Борис проводил такие инструктажи на складном стульчике, который по случаю приобрёл на местной барахолке. Как только начиналась пустопорожняя говорильня, Нефёдов надевал солнечные очки и закрывал глаза. Следующие двадцать минут можно было спокойно подремать.

Но однажды случился конфуз. Нефёдов так глубоко заснул, что выдал себя храпом. Один из штабных чуть ли не на цыпочках подкрался к нему и с фальшивой участливостью громко поинтересовался:

– Выспались?

Резко разбуженный Борис, пытаясь восстановить ориентировку, ответил невпопад:

– Лично я – да.

– Ах да! – радостно воскликнул смуглый штабной и торжествующе посмотрел на патрона…

Этого итальянца все звали Партизан, что означало «сбитый лётчик». Говорят, что в воздухе его преследовал какой-то рок. Возможно, он и был когда-то неплохим пилотом, но, едва прибыв в эту страну, сразу был сбит. После второго парашютного прыжка из горящего бомбардировщика долго выбирался в одиночку из джунглей – «партизанил», как было принято говорить у легионеров. Что-то там нехорошее у него приключилось со здоровьем. В общем, хлебнул молодец лиха. После этого мужик сломался и покатился по наклонной.

В легионе было только два человека, которые не хотели и не могли летать. Иных отказников предавали страшной смерти за саботаж и дезертирство. А этот не только уцелел, но даже получал свои деньги, не летая на боевые задания. Оба они, помимо того, что занимались в штабе какой-то канцелярской работой, преданно служили Хенку. Такова была их плата за жизнь. Когда Борис только узнал этого итальянца, то решил, что перед ним больной или алкоголик: не летает и вообще ведёт себя как-то странно – куда-то вечно спешит, смотрит, словно исподтишка, здоровается отрывисто, всегда на нервах, будто настороже. Загадочный человек! А потом Борису объяснили, что это стукач. Он единственный из европейских наёмников носил полную форму местного офицера, очень гордясь чином полковника…

Застав Нефёдова врасплох, итальянец, словно охотничья псина, обнаружившая дичь, принял стойку, не сводя преданных глаз с хозяина. Хенк одобрительно кивнул своему холую, после чего многозначительно взглянул на командира легиона. Он уже мысленно обращался к Хану с официальной просьбой: «Господин Азам, подготовьте ваше предложение по строгому наказанию виновного в нарушении дисциплины». Однако следующая реплика провинившегося пилота смешала все эти планы.

– Хоть я и дремал, но всё прекрасно слышал, – лениво пояснил Борис, обращаясь через голову мелкой сошки напрямую к командованию. – Всё было сказано правильно… Но можно сделать дополнение?

Обескураженный, Партизан растерялся. Он был заурядный неловкий стукач без призвания. Тогда Хенк сделал ободряющий жест:

– Конечно, прошу вас.

Присутствующий здесь же Макс Хан сложил руки на груди. Сардоническая улыбка искривила его губы. Немец уже предвкушал очередной фортель своего старого знакомца.

– Одних бомб и напалма мало! – убеждённо отчеканил Нефёдов и обвёл присутствующих торжествующим взглядом фанатика, готового обрушить на головы неверных самое бесчеловечное оружие на свете.

– Что значит – мало?! – насторожился Хенк, ожидая от непредсказуемого типа очередного подвоха.

– Вот бы «иерихонские трубы» применить…

– Что?! – теперь уже повысил голос ошарашенный президентский советник.

– В смысле… самодельные сирены установить на самолёты, – самозабвенно играя дурачка, с энтузиазмом жестикулировал Нефёдов. – Их можно смастерить из пустых металлических банок. Необходимые чертежи я могу подготовить сам. Тогда бы партизаны и их деревенские пособники ещё издали слышали жуткий вой сирен и сходили с ума от ужаса, зная, что приближается крылатая армада – кара господня! Я где-то читал, что психологическая война наносит неприятелю не меньший урон, чем бомбы и снаряды…

Хенк не знал, как ему реагировать на столь идиотское предложение – заранее предупреждать противника о предстоящем авиаударе, давая ему возможность подготовиться. Публично назвать данное «ноу-хау» полным бредом стало бы грубой политической ошибкой, ибо майор Эрнест другими своими идеями, лётным мастерством и личной храбростью уже завоевал немалый авторитет среди лётчиков. Его имя даже упоминалось на совещании у президента.

Поэтому снова повернувшись к командиру легиона, южноафриканец с постной миной попросил Хана внимательно изучить перспективную идею и найти способ поощрить проявившего творческую инициативу офицера. Через несколько дней Нефёдову выписали премию и наградили местным орденом за «Храбрость и верность». Обычно его вешали на грудь тем, кто служил в элитных подразделениях. Борис был первым «скунсом», вообще получившим какую-то награду. Так что в какой-то мере это был достойный финал анекдотичной истории… А между тем служба Бориса после перевода из авианаводчиков проходила в не менее сложных условиях…

Самолёт Бориса рухнул через несколько секунд после взлёта. Сначала остановился один двигатель, и тут же заглох второй. Лётчику чертовски повезло, что это произошло почти сразу после отрыва машины от полосы и что моторы скончались одновременно. Если бы один «движок» продолжал ещё какое-то время тянуть самолёт вверх, то машина рухнула бы на землю не с десяти метров, а с двухсот. Это самая мерзкая высота, на которой может произойти отказ, ибо прыгать ещё нельзя – парашют не успеет раскрыться, да просто не успеешь из кабины выбраться и двести метров – это вполне достаточно, чтобы того, кто находился внутри воткнувшегося в землю самолёта, пришлось собирать по частям. А так Борис отделался только ушибами и ссадинами. Однако разбившаяся машина нуждалась в серьёзном ремонте.

Разбираться в случившемся приехали представители секретной полиции. Почему-то они прибыли на аэродром под покровом ночи, хотя инцидент произошёл около полудня. Видимо, агенты более комфортно ощущали себя, когда, ослеплённые светом мощных фонарей подозреваемые, не могли разглядеть их лиц. Зато им хорошо был виден покрытый специальной, хорошо заметной в тёмное время суток люминесцентной краской горжет секретной службы. Эта металлическая табличка висела у полицейских на шее, благодаря чему их прозвали цепными псами Моргана.

При осмотре самолёта в находящемся в бензобаках топливе был обнаружен странный осадок неизвестного происхождения в виде крупиц белого порошка. На крышке бензобака полицейские агенты тоже нашли похожие частички. Такой же порошок был найден в кармане приятеля Нефёдова – молодого местного техника. Его и объявили злопыхателем. Борис пытался защитить юного товарища, даже обращался к Максу Хану, но ничего не помогло. Нэро увезли в тюрьму секретной полиции, о которой было известно, что живым из неё ещё никто не выходил…

Первым делом Борис сбросил подвесной топливный бак, чтобы облегчить самолёт и повысить его манёвренные характеристики. Вслед за этим последовал удар правой ногой по педали и резкий рывок ручкой. «Забросив» руль направления вправо, Борис развернул машину на 180 градусов буквально «на пятачке». Земля накренилась, так что пилот повис на привязных ремнях. Далеко внизу под редкими облачками раскинулся безбрежный горный ландшафт, состоящий из тысяч складок и неровных выступов.

От резкого манёвра курсант ойкнул. В наушниках послышался стук, напоминающий удар головой о переплёт фонаря кабины. Хорошо ещё, что парень был в шлеме. Однако можно было себе представить, каково сейчас приходилось необстрелянному юнцу в передней кабине, который не может понять, что происходит. Но сейчас некогда было разъяснять напарнику обстановку.

Буквально через несколько секунд произошла рискованная встреча. Ракета прошла в каких-то пяти-семи метрах от заканцовки левого крыла МиГа. Прием сработал. Необычным маневром Анархисту удалось справиться с крылатой напастью. Теперь предстояло заняться тем, кто её запустил…

Наутро Тюхис, не закончив дела в Москве, срочно вернулся в Киев. На следующий день он как обычно вызвал утром машину, чтобы ехать на службу. До вечера занимался текущими делами в своём служебном кабинете: принимал людей, лично производил допрос особо важных арестованных, просматривал следственные материалы, читал поступившую корреспонденцию. Как обычно, в половине шестого вечера генерал попросил секретаршу вызвать машину, чтобы ехать домой ужинать. «Через три часа вернусь, – бросил он на ходу фигуристой смазливой брюнетке, с которой два раза в неделю на сорок минут запирался в своём кабинете, чтобы справить мужскую нужду. Трудоголик по натуре, Тюхис не имел времени на долгие ухаживания за женщинами.

Около девяти часов вечера Тюхис вернулся в здание министерства. Отпустив водителя и личного телохранителя, генерал поднялся в свой кабинет. Он был в штатском с портфелем в руках. Проработав до пяти утра, Тюхис покинул здание министерства. Домой он пошёл пешком.

На следующий день в обычное для него время министр в своём департаменте не появился. Домашняя прислуга сообщила обеспокоенному секретарю, что вечером перед уходом на работу хозяин предупредил, что будет занят до утра, но до сих пор не возвращался. Подождав до обеда, секретарь и помощник решили открыть кабинет запасным ключом. На рабочем столе им бросилась в глаза записка, написанная рукой шефа. В ней говорилось: «Ухожу из жизни, чтобы не дать опорочить своё честное имя. Тело ищите на дне Днепра». В указанном в записке месте в кустах на берегу реки была обнаружена аккуратно сложенная одежда Тюхиса.

Из Москвы в Киев срочно была отправлена следственная бригада. Версия о самоубийстве, казавшаяся на первый взгляд правдоподобной, лопнула после того, как энергичные поиски трупа в реке, продолжавшиеся несколько дней подряд, оказались безуспешными. Между тем загадочное исчезновение главы КГБ Украины вызвало серьезное беспокойство в высшем эшелоне власти. Дело находилось на контроле лично у Никиты Сергеевича Хрущёва. Генсек опасался, что высокопоставленный чекист скрылся с подборкой компромата на него и намерен «вынырнуть» где-нибудь за границей, чтобы устроить грандиозный международный скандал. Поискам беглеца придавалось столь важное значение, что было признано необходимым создание во всех местных управлениях КГБ специальных розыскных групп. В центральном аппарате в здании на Лубянской площади был организован оперативный штаб, координировавший действия аналитических подразделений и поисковых команд в масштабе всей страны. Фотографии Тюхиса с описанием его примет были разосланы во все территориальные органы милиции, включая транспортную, а также в службы наружного наблюдения в центре и на местах. Все близкие и дальние родственники Тюхиса были взяты под контроль. Один из его двоюродных братьев, работавший на железной дороге в Саратове, обнаружив слежку и опасаясь, очевидно, ареста, повесился.

А Артур в это время скрывался на даче у людей, которым несколько десятилетий старательно отравлял жизнь. Но именно здесь его вряд ли станут искать – опытный чекист всё рассчитал верно. Правда, он боялся, что Нефёдовы откажут в убежище. И Борис непременно так бы вышвырнул негодяя за ворота, но жена уговорила мужа позволить всеми отверженному мытарю пересидеть несколько недель в подполе их дома.

– Ты посмотри на него, – кивая на своего бывшего мучителя, жадно уплетающего простую жареную картошку, – какой он стал жалкий. И куда только подевался прежний лоск. Помнишь, каким надменным красавцем он был в школе и потом… Всё-таки есть справедливость на свете…

В следующий раз Борис обнаружил себя лежащим на спине. Причём ложем ему служила не подстилка из листьев и лесного мха, а упругий матрац. Лицо приятно обдувал лёгкий ветерок вентилятора, чей монотонный гул звучал для пережившего необъяснимый кошмар, как гимн его чудесному спасению.

Борис почувствовал чьё-то близкое присутствие и разлепил веки. Постепенно размытое пятно перед глазами стало обретать чёткие контуры. Наконец, Нефёдов увидел личико склонившейся над ним юной девушки в белой шапочке медсестры.

– Вам уже лучше? – участливо осведомилась она.

– Где я? – кривясь от боли в разбитых губах, спросил Борис.

– В госпитале. У вас было сильное отравление, сопровождавшееся галлюцинациями, – авторитетно пояснила медсестра и посмотрела в чью-то сторону. – Скажите спасибо своему другу. Это он вас привёз. Один в лесу без сознания вы обязательно погибли бы.

Спаситель Бориса находился тут же в госпитальной палате. Он сидел в кресле в накинутом на плечи халате. Пан Поручик первым делом извинился:

– Пришлось утихомирить тебя, а то ты так разошёлся, что чуть меня не придушил.

– Так это твоя работа, – Борис потрогал ноющую челюсть. – Но как ты узнал?

Пан Поручик пояснил, как, помогая накануне Нефёдову уточнить маршрут по карте до того места, где у него была назначена встреча с Гермесом, заподозрил грозящую сослуживцу опасность и решил тайно последовать за ним. Он видел, как вначале были убиты из засады двое охранников коммерсанта, а затем убита проститутка из «Салона Мэри». Хенк стрелял мастерски. Так что поляк сильно рисковал, спасая друга…

– Мы с Ханом уже наведались в комнату твоей бывшей подружки.

Там друзья Нефёдова сделали мрачное открытие. Поляк показал Борису какой-то блокнот.

– Здесь почти не осталось пустых страниц.

Весь остальной блокнот был полностью исписан мелким убористым почерком. Это были доносы на тех, с кем Аллиет общалась в последнее время. Был также найден основной инструмент профессиональной провокаторши – портативный диктофон, который легко помещался в дамской сумочке. Его можно было незаметно положить под кровать или даже сунуть под подушку, предварительно нажав клавишу записи.

– Мы изъяли две дюжины кассет, на которых записаны ваши с ней откровенные беседы, в том числе о Хенке, – рассказывал Замбах. – Ты пригрел в своей постели гадюку, дружище. Не знаю, прижал ли её Хенк или она сама предложила ему свои услуги, но похоже, что эта твоя бельгийка играла свою роль очень старательно.

Борис вспомнил тело застреленной женщины, оставшееся лежать перед лесной хижиной. Одна нога её была неестественно подвёрнута, а вместо головы окровавленный черенок. И всё-таки ему было её жаль…

– Глот так просто не отвяжется, – уверенно сообщил поляк. – Готовься к продолжению. Ты видел, как он действует? Даже свою девку не пожалел. Он волк-одиночка. Матёрый и очень опасный.

Замбах достал термос. Открутил и наполнил крышку-стаканчик дымящимся кофе (хороший кофе был его слабостью) и протянул Борису. Но Нефёдов отказался. Его всё ещё подташнивало.

Пожав плечами, поляк с наслаждением принялся сам прихлёбывать из чашки. Он предпочитал кофе по-кубински. Сладкий, крепкий, жгучий, из отборных зёрен. В аэродромовском баре такой не подавали. Замбах не раз говорил, что там варят кофе из вчерашних окурков.

– Я давно присматриваюсь к этому Хенку, – покачал головой поляк, задумчиво разглядывая содержимое собственной чашки. – Когда-то он был заядлым альпинистом. Я тоже до войны увлекался горными восхождениями.

Замбах поведал, что однажды ему довелось иметь неформальную беседу с южноафриканцем. Это произошло случайно. За разговором у барной стойки вдруг выяснилось, что оба они когда-то увлекались альпинизмом. Разговор сразу зашёл о преимуществах разных стилей восхождений. Хенк оказался убеждённым индивидуалистом. Пожав плечами в ответ на доводы собеседника, он заявил: «Видите ли, когда я иду наверх вместе с другим парнем, то предпочитаю обходиться без связки. Я полагаюсь только на себя, как и все мы в этом мире. Тебя не связывает сила или слабость партнера. Его темп. Его раздражающая склонность то и дело останавливаться и делать снимки. Его техника. Я максимально быстро иду вперед. Если он отстает, это его личное дело. Почему я должен страдать или подвергать себя риску из-за того, что кто-то плохо дышит? Из-за того что кто-то оступился? Поэтому я всегда предпочитаю, чтобы термос с горячим кофе находился в моем рюкзаке. Термос – это вода, тепло, дополнительная энергия, которая так необходима на ледяной высоте. В конце концов, смерть – явление чисто индивидуальное, не так ли?» В том разговоре Хенк, естественно, умолчал об экспедиции на гималайскую гору Нанга-Парбат, в которой он когда-то участвовал, ещё будучи совсем молодым человеком. Но так получилось, что Замбах и так многое знал о Ван дер Вольфе, потому что одно время служил во время войны с человеком, который летал с южноафриканцем в студенческой эскадрилье в Кембридже.

На пару с одним университетским товарищем этот сын крупного южноафриканского скотопромышленника организовал экспедицию с целью покорить вершину 7850 метров. Однако попытка не удалась. И тогда промёрзшие до костей, страшно вымотанные, молодые люди в условиях резко ухудшающейся погоды просто отстегнулись от своих носильщиков-шерпов. Двадцатилетние альпинисты удрали вниз, бросив на произвол судьбы шестерых «человекомулов», затаскивающих на вершину их тяжёлое снаряжение. Молодые люди здраво рассудили, что верой и правдой служившие им шерпы сильно вымотаны и не смогут быстро идти вниз. В конце концов нельзя было ставить на одну чашу весов бесценную жизнь европейцев и туземцев. Наступали сумерки, повалил сильный снег, порывистый ветер выл так оглушительно, что даже находящимся в шаге друг от друга людям приходилось общаться, крича слова во всю силу своих лёгких. Неудивительно, что местные носильщики не сразу заметили, что белые господа исчезли…

Через несколько часов двое успевших вовремя покинуть склон до начала снежной бури «сверхчеловеков» уже приходили в себя в базовом лагере, согреваясь ароматным кофе в хорошо нагретой палатке. Потом с вершины три дня доносились душераздирающие крики умирающих шерпов, но никто так и не вышел им на помощь. Студенты поспешили домой к началу занятий, даже не сообщив властям о разыгравшейся в высоких снегах трагедии.

Для Ван дер Вольфа эта история не имела никаких последствий. В Британии тогда сильны были колониальные традиции, и офицера, бросившего в сложной ситуации туземных солдат, в худшем случае могли пожурить.

Вернувшись в Кембридж, молодой южноафриканец продолжил обучение полётам в университетской студенческой эскадрилье. Как одному из лучших пилотов привилегированного клуба ему была оказана честь оставить свою фамилию рядом с гербом университета на капоте тренировочного самолёта, на котором он учился летать. Получив диплом магистра экономики, выпускник престижного вуза неожиданно для всех, кто его знал, выбрал карьеру военного. В 1937 году молодой бур вступил в ВВС метрополии. В учебном полку летал на Avro 504. Для повышенной лётной подготовки перевёлся на Whitworth Siskin, приобретя навыки в тактике и стрельбе. И только после этого молодого офицера отправили в строевую часть, где Ван дер Вольф получил Havker Fury II. Пилоты этих бипланов накануне Второй мировой считались элитой королевских ВВС.

Во время Второй мировой Ван дер Ворльф вначале воевал в составе британских «ВВС Пустыни» на «Спитфайере». С января 1944-го он уже в 5-й эскадрилье южноафриканских ВВС воюет на «Мустанге». Mk IV – в Италии, Югославии, летает на сопровождение американских В-17, бомбящих румынские нефтепромыслы в Плоешти. Хороший пилот не раз был отмечен наградами, стал командиром эскадрильи, потом командовал полком. Грубоватый и решительный, «крепко сидящий в седле», он быстро делал карьеру.

Но в конце войны его внезапно отстранили от должности. Выяснилось, что полковник несколько месяцев подряд приказывал техникам своей части применять впрыск этила в авиационные двигатели, что на 50 км повышало скорость истребителей. Это позволяло лётчикам полка больше сбивать вражеские самолёты и снизило потери среди личного состава. Но в результате такое самоуправство приводило к преждевременному износу моторов десятков самолётов.

Но это было только начало крупных неприятностей. По стечению обстоятельств примерно в это же время всплыла одна грязная история. Она произошла почти в самом начале войны, когда южноафриканец ещё служил в составе британских ВВС, воюющих в Африке. Он бросил в пустыне раненого товарища, забрав все продукты и воду. Однако обречённый на верную смерть лётчик чудом уцелел. Едва живого его подобрали итальянские коммандос – «ардити» («отважные») из «Пустынной группы дальнего действия», совершавшие на специально подготовленных грузовиках SPA43 «Сахара» дальний рейд в тыл к англичанам. И до выхода Италии из войны лётчик, которого сослуживцы и родные считали погибшим, провёл в плену. Вернувшись фактически с того света, британец обвинил южноафриканца.

Вначале офицерский суд чести лишил Ван дер Вольфа наград и изгнал его из полка. Потом по приговору трибунала Хенк три года провёл в военной тюрьме. Домой в Южную Африку он вернулся с клеймом преступника. С такой репутацией практически не было шансов найти своё место в обществе богатых и преуспевающих людей.

Однако отвергнутый даже родственниками бывший офицер быстро отыскал собственную тропу к успеху. Он стал делать карьеру отличного головореза. По иронии судьбы, в молодости Хенк подрабатывал подручным мясника на бойне, принадлежавшей его отцу.

В 1947 году Хенк объявился с группой лётчиков-наёмников на Новой Гвинее и предложил свои услуги голландцам, не слишком успешно воюющим с повстанцами из национально-освободительного движения, борющегося за независимость Индонезии. Именно тогда Хенк прославился своими жестокими карательными операциями, которые помогли ему сделать успешную карьеру «короля» крылатых наёмников.

Во главе своих людей Хенк сражался на стороне свергнутого имама Йемена, отличился своими зверствами во время гражданской войне в Нигерии (там впервые пересеклись их пути с Замбахом). Он принял участие примерно в десяти военных переворотах.

Хенк занимался тем же, что и Макс Хан, но отличался от немца полным отсутствием каких-либо моральных ограничений. Если Макс хотя бы пытался найти себе какое-то оправдание, придумывая теорию «о великой цивилизаторской миссии белого человека», которому якобы одному под силу остановить террор среди диких аборигенов, справиться с голодом, одолеть тотальную коррупцию, то Хенка интересовало только одно: как выжать побольше прибыли из очередной «банановой республики».

В отличие от Макса Хана южноафриканец давно сам не летал на боевые задания, предпочитая рискованному промыслу «солдата удачи» прибыльный бизнес закулисного воротилы, благо полученное специальное образование позволяло ему свободно ориентироваться в экономических вопросах.

Хенку одному из первых в этом бизнесе удалось вырасти из мелкого полевого командира наёмных ландскнехтов в крупного магната, которому под силу делать миллионы на противоречиях между местными кланами.

Нередко он появлялся в какой-нибудь стране третьего мира ещё до того, как там начиналась большая бойня. Выйдя на одного из местных лидеров, Хенк предлагал: «Я могу помочь вам быстро разобраться с явными и тайными конкурентами, цена такая-то». А чтобы убедить президента или племенного вождя устроить своим родственникам, соседям или друзьям «ночь длинных ножей», гость приводил заранее подготовленные аргументы, которые очень напоминали правду.

Самый примитивный метод, который применялся «разорителем муравейников» (такое прозвище дал южноафриканцу один из прогрессивных французских политиков, долгое время занимавшийся расследованием его преступлений в разных частях света), – просто предложить заказчику с помощью нанятых наёмников отобрать у других то, что им принадлежит. Можно было также подсунуть клиенту сфабрикованные документы, «достоверно», «на фактах» подтверждающие, что презренные соседние народности «недочеловеков» вынашивают коварные планы внезапно напасть на его великое племя. Одна нация объявлялась высшей, а другие – ущербными. Это часто срабатывало.

Со временем Хенк вывел безотказную формулу разжигания войны в интересах собственного бизнеса. Она выглядела примерно так: в лесу на дереве висит пчелиное гнездо. Там живут дикие пчелы, которые добывают свой мёд, размножаются и, в общем, никому не мешают. Так вот, надо было, образно говоря, подвести клиента к этому гнезду и, опасливо ткнув в его сторону палкой, предупредить: «Учти, там живут дикие пчелы-убийцы, они очень опасны и только и думают о набеге на твой улей. Если хочешь выжить и править этим лесом, не мешкая, разори вражеское гнездо и перебей всех его обитателей… Не веришь? Смотри!»

Тут следовало хорошенько поворошить в гнезде палкой, то есть организовать несколько провокаций, и дело в шляпе. Пчелы вылетают и принимаются жалить колеблющегося аборигена, так что бедняга начинает истошно вопить от боли и ужаса и молить доброго советчика о заступничестве… А Хенк торжествует: «Теперь ты сам видишь, как они агрессивны!»

Ещё Замбаху было известно о южноафриканце, что он любит охоту на крупного зверя из засады и увлекается историей Древнего Рима. Цезаря Хенк считал излишне романтичным и непоследовательным в уничтожении своих политических противников. Другое дело первый военный диктатор Рима Луций Корнелий Сулла! Этот кровожадный правитель прославился, тем, что после захвата власти и фактической ликвидации институтов демократии выпустил обширные списки приговорённых к смерти – проскрипции, в которые попали многие уважаемые граждане. Эти списки можно было встретить везде – на римском форуме, на стенах домов, при входе в Колизей и в термы, даже в публичных домах и в общественных туалетах.

Убийцам «врагов народа», которые в качестве доказательства предоставляли отрезанную голову репрессированного, полагалась премия в два таланта (2 килограмма) серебра. Раб мог зарезать своего хозяина, обвинив его в антиправительственном заговоре, и обрести свободу.

Тех же, кто укрывал внесённых в списки, ждала смерть. Гражданства лишались жёны, сёстры, сыновья и внуки осуждённых, а имущество проскрибированных подлежало конфискации. На практике же самые жирные куски добычи доставались императору и его приближённым. Доносчикам тоже кое-что перепадало из конфискованных состояний богатых казнённых.

Вначале Сулла составил проскрипционный список только на семьдесят человек, не согласовав его с местными магистратами. Последовал взрыв всеобщего негодования, ведь к смерти были приговорены многие уважаемые граждане Рима. Тогда через день диктатор выпустил новые списки своих врагов, в которых уже фигурировали 220 имён. В третьем списке было уже пятьсот персон. Голоса возмущения смолкли, всех парализовал ужас. Римляне быстро отучались от демократической привычки открыто выражать своё несогласие с властью. А Сулла обратился с речью к народу, в которой откровенно заявил, что пока внёс в списки только тех, кого припомнил, а если кто-то ускользнул от его внимания, то он составит ещё и другие списки…

«Вот как надо расправляться с врагами – без всякой жалости, исповедуя тотальный террор!» – восхищался кровожадным императором южноафриканец…

Мало дорожа чужими жизнями, Хенк был просто помешан на собственном здоровье: регулярно принимал разные пилюли, занимался спортом, йогой и даже прибегал к услугам знахарей. Даже написал книгу о джоггинге – беге трусцой, которая имела успех даже в Америке.

Поговаривали, что Хенк панически боится умереть от рака, как его отец. Узнав, что никотин увеличивает риск заболевания раком лёгких, Хенк сумел почти избавиться от своей многолетней страсти к хорошим сигарам, сократив их курение всего до одной-двух в неделю.

По слухам, Хенк, будучи убеждённым, что рак заразен, свёл в могилу одну из своих жён, после того как у неё нашли онкологию. При очень странных обстоятельствах скоропостижно скончалась и любимая секретарша Глота. Во всяком случае, полиция долго (правда, безрезультатно) искала коробку конфет, которую заботливый босс подарил верной сотруднице незадолго до её кончины. У следователей возникло подозрение, что шоколад был отравлен. По версии полиции, Хенк узнал или заподозрил, что секретарша скрывает от него свой страшный диагноз. Причиной убийства могло стать нежелание бизнесмена иным способом увольнять свою ближайшую сотрудницу, которая, видимо, много чего знала о его делах. Вот босс и преподнёс помощнице её любимые конфеты, предварительно начинив их ядом. Сентиментально и чудовищно! Об этой истории много писали южноафриканские газеты. Но доказать вину Ван дер Вольфа не удалось, так как труп скоропостижно скончавшейся женщины был спешно кремирован её супругом. Уже много позже журналисты выяснили, что безутешный вдовец получил после смерти жены от компании, в которой она работала, крупную сумму – официально в качестве материальной помощи для организации похорон, – просто любитель носить термос в собственном рюкзаке ловко избавился от обузы…

И всё-таки по первому впечатлению было трудно поверить, что это тот самый ужасный и в чём-то великий Арройя. Двигаясь тяжело и с одышкой, он производил жалкое впечатление обессиленного старца, принуждённого помимо своей воли посетить данное протокольное мероприятие.

Но потом вдруг случилось преображение. В вялое лицо президента с обвисшими складками словно накачали энергию. Его речь начинала звучать властно и содержала немало умных свежих мыслей. Несколько раз за время совещания Борис имел возможность убедиться, какой мощной харизмой обладает Арройя, когда его что-то всерьёз трогает.

Когда он подобрался к кабине, одежда на нём горела в нескольких местах. Под прозрачным колпаком в облаках серого дыма Нефёдов увидел Замбаха. С перекошенным лицом, жадно хватая ртом остатки воздуха, тот пытался изнутри ногами выбить фонарь кабины. Но видимо, из-за ранения поляку не хватало для этого сил.

Сидящий за броневой перегородкой штурман-радист застыл в неподвижной позе, привалившись телом на борт и уронив голову на грудь. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы определить, что он отлетался. Борис много на своём веку повидал смертей и всё-таки не мог привыкнуть к тому, что людей сводит в могилу не неизлечимая болезнь, их не доканывает немощная старость. Полного сил здоровяка лишил жизни крохотный кусочек металла диаметром всего 15 миллиметров. Нефёдов разговаривал с погибшим лётчиком перед тем, как тот отправился на это задание. Балагур искрился жизненной энергией. И вот он – сидит, застывший в смертном окоченении… Нелепо!

Таким образом, планы врага были частично раскрыты – «вуаль войны» (fog of war) сорвана. Но это не обрадовало президентских советников. Никто из них не знал, что предпринять в ответ на столь серьёзную угрозу. И тогда Макс Хан предложил единственно возможное в складывающейся ситуации решение:

– Мы должны не мешкая нанести превентивный удар!

Хан выдвинул чрезвычайно смелый, даже авантюрный план: на лёгких самолётах, следуя над самой землёй, чтобы избежать обнаружения вражескими радарами, пересечь границу и атаковать с первыми лучами солнца приграничный вражеский аэродром до того, как находящиеся на нём машины поднимутся в воздух.

– Если нам удастся вывести из строя самолёты врага и партизаны в условленный час не получат обещанную поддержку с воздуха, это деморализует их, – убеждённо заявил командующий наёмническим легионом.

– Полковник Азам говорит дело! – воспрянул духом президент Арройя и добавил: – Предлагаю одновременно с воздушной атакой вражеского аэродрома нанести мощный артиллерийский и авиационный удары по выявленным районам сосредоточения повстанческой пехоты…

Итак, кучке авантюристов предстоял фактически самоубийственный полёт в одну сторону. Задание очень напоминало рейд камикадзе. Встреча в боевой ситуации поршневого самолёта с вражескими реактивными перехватчиками могла завершиться только уничтожением первого – в этом были уверены почти все военнослужащие воздушного легиона. Было известно, что авиабаза, которую предполагалось штурмовать, защищена превосходной современной системой ПВО с радарными станциями и позициями зенитно-ракетных комплексов. Неудивительно, что немного нашлось добровольцев класть голову под топор. Даже обещанная Арроей гигантская премия для смельчаков не вызвала среди пилотов-наёмников ожидаемый взрыв энтузиазма.

И всё-таки добровольцы нашлись. Борис и поляк Ян Замбах тоже вошли в их число. Макс Хан приказал построить макет вражеского аэродрома и несколько дней тренировал на нём лётчиков. Использовать для операции решили сверхлёгкие самолёты. Несмотря на крайне низкую скорость и отвратительную живучесть, пластиковые самолётики обладали одним важным преимуществом: на них проще всего было остаться незамеченным для вражеских радаров. На каждый самолёт прицепили изготовленные в кустарных условиях самодельные контейнеры для выброса дипольных отражателей и тепловых ловушек на случай атак ракетами – американцы подобное оборудование поставить не успели.

И вот Борис стоит на проходной «Виллы Бабу-Шау» – так на местном языке именовали вожака клана горилл. Впрочем, у этого мрачного места имелось и много других названий: «Вилла Большого Папы», «Нора старого льва», «Живодёрня» и т. д. Даже приближённые к президенту люди боялись получить сюда приглашение, ибо никогда не было известно наверняка – зван ты в качестве собеседника или «свининки» к столу…

Бориса встретил офицер личной охраны президента и повёл его через огромный сад, полный благоухающих цветов. Синий вечер стремительно переходил в чёрную непроглядную африканскую ночь. Но освещена была только та часть парка, куда они направлялись. Впереди между тёмными кустами и фруктовыми деревьями светился подсвеченный лампами, бирюзовый бассейн…

– Вам туда, – произнёс на прощание тенью двигавшийся за спиной Бориса охранник и исчез.

Хозяин поместья дружески помахал Нефёдову из воды, хотя до этого они виделись лишь однажды – на официальном совещании. Слуга предложил посетителю коктейль. Борису показалось, что, кроме немногочисленной челяди и невидимых сотрудников охраны в саду, они одни. Не было слышно даже голосов многочисленных наложниц Арройи.

Затем внимание нового человека привлекло странное сияние на дне бассейна. Борис даже подошёл поближе к срезу воды, чтобы разглядеть, что там внизу.

– Не хотите составить мне компанию? – позвал тяжело пыхтящий физкультурник. – Скидывайте с себя одежду и ныряйте!

Он кивнул на качающуюся доску для прыжков в воду.

– Уверен: вам ещё не приходилось плавать в бассейне, дно которого облицовано золотыми империалами.

– Вам не хватило кафельной плитки? – съязвил Борис.

Морган посмотрел на Нефёдова с любопытством и симпатией: немногие из тех, кто бывал здесь, решались на подобные шуточки.

– Нет, с плиткой всё в порядке, – хрипло усмехнулся коренастый крепыш, дряблое старческое тело которого покрывала густая седая шерсть. – Просто врачи прописали мне час плавания каждый день. А чтобы не было скучно мотаться от одного бортика до другого, я иногда разглядываю монеты на дне. На них отчеканен Наполеон, которого я очень уважаю.

Хозяин виллы с самоиронией продолжил:

– В молодости мне частенько приходилось ложиться спать голодным. И мой психоаналитик считал, что на этой почве у меня развилась нездоровая страсть к роскоши. Так что слухи, что у меня тут даже унитазы из чистого золота, являются совершенной правдой.

При упоминании о бедном психоаналитике, который, как утверждали те же слухи, закончил свои земные дни на одном из разделочных столов местной кухни, Борис испытал нехорошее чувство. Мысль об этих обитых жестью столах не покидала Нефёдова и тогда, когда по дороге в дом они завернули в гараж, где хозяин хвастливо демонстрировал гостю свою коллекцию дорогих лимузинов. Особую гордость владельца вызывал огромный зелёный «Мерседес» «Гроссер» – автомобиль для диктаторов. Живи рейхсмаршал Геринг в шестидесятые годы, у него обязательно был бы такой же.

И вот они в роскошном кабинете. На стене висит огромный (в натуральную величину) портрет хозяина. Морган позировал художнику в императорском мундире, щедро украшенном золотым шитьём и бесчисленными драгоценными орденами. Над головой живописного президентского двойника парящие в небесах смазливые ангелочки держали венец богочеловека из золотых листьях, испускающих божественный свет. Причём венценосец был выписан таким образом, что от его проницательного взгляда не могло укрыться даже малейшее, враждебное хозяину кабинета движение тела и души посетителя. Казалось, он видит тебя насквозь. Ощущение неуютное. Слабонервных это наверняка обескураживало. Даже если престарелый правитель выглядел рассеянным или погружался в дремоту, его портретный двойник не спускал с визитёра пристального взгляда. Можно было не сомневаться, что страж на стене спас Арройю не от одного покушения.

Прислуга почти мгновенно сервировала стол и удалилась. В огромном кабинете они остались вдвоём. Одна стена была полностью стеклянная, частично препотевшая из-за разницы температур. Воздух снаружи ещё не остыл после дневной жары, а внутри работали мощные кондиционеры. Сквозь прозрачную стену был хорошо виден сад и лежащий в долине город – дом располагался на высоком холме.

Арройя привычно заговорил о своей великой миссии спасения народа этой страны и всей Африки от многочисленных алчных и безжалостных искателей власти:

– К сожалению, простые люди не способны защитить себя сами, им нужен сильный защитник, великий воин, – вальяжно развалившийся в кресле престарелый правитель вдруг резким движением поймал пролетавшую мимо муху, самодовольно поднёс сжатый кулак к уху, чтобы послушать паническое жужжание.

– Но пока я у власти, мой народ в безопасности и у миллионов обездоленных Африки остаётся надежда, что наступит время всеобщего сплочения и благоденствия.

Морган выдержал паузу. Потом поинтересовался, что гость будет пить перед едой, и сам выступил в роли виночерпия.

Далее президент стал говорить, что восхищён Нефёдовым, как великолепным профессионалом:

– Вы лётчик от Бога. И станете прекрасным командиром. А тот, кто пытается убедить меня в вашей измене, на самом деле хочет лишить меня верных людей. И тем не менее я обрадовался, получив донос на вас.

– Почему? – вскинул голову Нефёдов.

– Обычно бывает сложно вычислить, в какой момент кто-то из ближайшего окружения задумал всадить тебе нож в печень. Ведь такие люди умеют втереться в доверие, чтобы предать профессионально. А действия профессионала трудно предсказать.

Морган не был бесхитростным бульдогом, который, наклонив голову и не разбирая дороги, бросается на врага. Он умел предпринимать обходные манёвры, если чувствовал, что противник опасен.

– Одного такого перевёртыша я успел разоблачить, – сообщил Арройя, – но не успел наказать. Мой личный пилот, который служил мне 12 лет, сбежал от справедливого возмездия со всей своей семьёй. Но тот, кто склонил его на путь предательства, всё ещё находится рядом… Подумать только, он требовал вашей головы и даже угрожал мне, если я не откажусь подписать вам смертный приговор! Наглец!!! Но он очень опасен…

Негодующе воскликнув, Морган сразу успокоился и внимательно взглянул на сидящего на другом конце стола человека. Прозвучавшая из его уст новость заставила Бориса пережить несколько очень неприятных минут.

– Поэтому мне пришлось дать ему то, что он просил. С условием, что прежде вы выполните несколько заданий особого рода. Так что в некотором смысле ваша голова сейчас в залоге. Она служит обеспечением моей безопасности, пока мы не устранили данную проблему.

Морган улыбнулся своей шутке. Пламя свечей в серебряном подсвечнике слегка дрогнуло.

Борис давно догадался, что речь идёт о южноафриканце Хенке. Президент, вне всякого сомнения, намекал ему, что хотел бы избавиться от своего советника. Конечно, это было очень неожиданно. Невозможно было сказать: действительно ли Глот посмел интриговать против своего патрона или же одержимый манией подозрительности диктатор лишь внушил себе угрозу со стороны своего авиационного советника. Хотя давно ходили слухи, что на самом деле Хенк с некоторых пор всем правит, а президент только озвучивает его приказы. Похоже, южноафриканский советник давно превратился для Арройи в тягостную обузу, от которой он решил избавиться. Что ж, Нефёдову это было только на руку.

При входе во дворец всех обыскивали. Очень тщательно. Даже одетых в соответствии со строгими мусульманскими традициями жён высокопоставленных гостей вежливо просили пройти в особую комнату, где их должны были проверить специальные сотрудницы службы безопасности.

Не было сделано исключение даже для президента страны. Услышав от офицера охраны предложение вывернуть карманы, Морган с оскорблённым видом посмотрел на брата. Тогда Жан Батист предложил стражникам вначале обыскать себя. Понятно, что это было фикцией, но тем не менее символический жест снял напряжение. Морган, а за ним его телохранители и прочие члены делегации нехотя стали сдавать оружие и проходить внутрь.

Только теперь Борис заметил невзрачного на вид старичка. Однажды покойный Макс Хан показал на него на улице и объяснил, что старикашка заведует секретной лабораторией ядов. И с его помощью Морган сумел отправить на тот свет докучавшего ему долгие годы президента одной соседней страны. Борис забеспокоился, как бы тайный отравитель не успел причинить вред его сыну раньше, чем он сможет предупредить Игоря о грозящей ему опасности.

Я познакомился с этим человеком случайно в баре нигерийского городка Порт-Харкорт. В эту страну я прилетел в 1992 году в командировку, имея редакционное задание одного солидного московского журнала. Отработав на Международной нефтяной выставке, я взял напрокат машину и отправился к океанскому побережью. Хотелось собрать дополнительный материал о жизни экзотической для российского читателя страны, чтобы разбавить им сугубо утилитарный материал о «нефтянке».

В этот небольшой кабачок я зашёл, чтобы выпить чего-нибудь прохладного. В ожидании заказа я разговаривал по мобильному телефону со знакомым тележурналистом «Вестей», который со своим оператором остался работать на выставке. Моя русская речь привлекла внимание находившегося в баре старика европейской внешности. Один глаз его был закрыт повязкой. Периодически его душили приступы сильнейшего кашля. Незнакомец подсел ко мне и сразу заказал знакомому бармену две порции местного контрабандного пойла, именуемого здесь джином.

– Меня зовут Игорь Нефёдов, – представился он по-русски. – Позвольте мне угостить вас.

Было заметно, что мой собеседник очень рад возможности поболтать с соотечественником. Мы разговорились. Потом он пригласил меня к себе домой. Он жил один в дешёвом мотеле на берегу океана.

От Нефёдова-младшего я впервые услышал о легендарном Анархисте – его отце, а также узнал трагическое окончание его собственной истории. После того как Игорь Нефёдов попал в плен к спецназовцам антипартизанского подразделения, он был объявлен властями сопредельного государства наёмником. О том, что он советский офицер-лётчик со сбитого американцами самолёта-разведчика, лейтенант умолчал, чтобы избежать на Родине обвинений в предательстве. В качестве решающей улики суд рассматривал найденный при задержанном иностранце его африканский дневник. Таким образом Игоря приняли за его погибшего отца.

По местным законам, иностранных наёмников приравнивали к бандитам и пиратам и казнили. Но к двадцатилетнему парню отнеслись со снисхождением. Виселицу ему заменили четвертью века каторжных работ. О том, как он сумел выжить в тюремном аду, мой собеседник умолчал. Но было видно, что передо мной измождённый больной человек, выглядящий намного старше своих лет.

Недавно его по амнистии выпустили из свободу. Теперь он мечтал вернуться домой, где у него остались какие-то родные люди, но опасался сразу поменять тропическую каторгу на концлагерь в вечной мерзлоте.

– Как думаете, меня арестуют сразу в аэропорту? Или я успею повидать своих близких?

Я стал рассказывать ему о Перестройке, крахе Советского Союза и о новых порядках на Родине. Новый знакомый вежливо слушал меня, но на лице его было написано недоверие.

Когда мы прощались, я предложил:

– Если хотите, я могу передать от вас письмо вашим родственникам в России.

Немного поколебавшись, он всё же дал мне заветный адрес…