Драгоценности сверкали на атласных подушечках на ее кровати. Ожерелья, браслеты, тиары, кольца. Множество драгоценностей. И булавки, созданные специально для нее. Она впервые за многие годы смотрела на всю коллекцию целиком. До сегодняшнего дня ей не надо было этого делать. Выкладывая украшения одно за другим, она составляла опись. Даже сейчас в этом не было необходимости. Она знала их все наизусть, хотя их было более ста.

Именно наизусть. Потому что каждая вещь — это дар любви, доказательство мужской преданности.

Погрузив наугад руку в море блеска, она подняла длинное ожерелье из крупных изумрудов в окружении бриллиантов, надела вокруг шеи и пошла к зеркалу — одному из многих, находившихся в богато украшенной спальне, потому что ей никогда не приходилось бояться зеркал. Даже сейчас, когда ей шел седьмой десяток, в зеркале отражался облик женщины необыкновенной красоты, которая выглядела на двадцать лет моложе. Сохранив молодость, как говорили многие, очень простым волшебством — волшебством быть любимой, получая страстное внимание столь многих поклонников за столь много лет…

Ах, изумруды! Видя их сейчас на себе, оттеняемые кожей цвета слоновой кости, она так же легко перенеслась в прошлое, как камни преломляли падающий свет. Они были подарены ей принцем во время их свидания накануне его свадьбы с герцогиней из другой страны. «Нечто зеленое, сказал он тогда, — чтобы служить дополнением к ее сапфировым глазам и отражать черноту волос».

Но это было давным-давно… во времена принцев. В этом новом веке власть находилась в руках жестоких мужчин без всякого воспитания, мужчин, чья мечта о завоевании заключалась не просто в обладании женщиной, а оскорблении наций, их искусства, культуры…

Мысль поспешила вернуть ее обратно к кровати, и она начала собирать драгоценности и укладывать их обратно в отдельные футляры, где они хранились долгие годы. Она вновь спрятала их в потайном месте за панелями комнаты, а потом села у туалетного столика.

В центре столика лежала шкатулка из нефрита размером около шести квадратных дюймов — уже сама по себе ценная вещь, но ничто в сравнении с единственным предметом, который находился в ней и который она не включила в опись.

Открыв шкатулку, она подняла с толстого розового шелка, устилающего дно, величайшее из своих сокровищ, уникальный предмет в ее коллекции, тем более что его нельзя было носить. На первый взгляд это была просто фигурка украшенной драгоценностями женщины около пяти дюймов, исполненная так же замысловато, как и пасхальные яйца Фаберже. Головка была сделана из золота, покрытого эмалью, с сапфировыми глазами, плечи — жемчужина неправильной формы. Корсаж платья был из рубина в виде сердечка, а юбка усыпана бриллиантами и изумрудами в виде вихреобразных линий, которые создавали впечатление, что фигурка женщины кружится в танце. Из-под каймы юбки выглядывали туфельки из мерцающих черных жемчужин.

Мгновение она любовалась фигуркой, вновь перенесясь в прошлое, к человеку, который подарил ее ей. Она вспомнила, что это произошло в то время, когда над миром нависла угроза страшной войны, — она боялась, что сейчас все повторяется вновь. Возможно, фигурку стоит передать в другие руки, коль обстоятельства столь похожи.

Хотя и не совсем. Взяв верхнюю часть фигурки одной рукой, а нижнюю другой, она осторожно повернула ее, и фигурка разделилась на две половинки. Воздух внезапно наполнился остатками аромата давно высохших духов, исходившего из маленького золотого флакончика внутри фигурки.

Она сидела с двумя половинками в каждой руке, сопоставляя их, обдумывая решение, к которому она пришла сегодня. Ей вспомнилась история царя Соломона, который должен был рассудить двух женщин, заявляющих права на одного и того же ребенка. «Что ж, — произнес наконец правитель, — ребенок будет разделен на две половинки, каждой достанется своя». Когда одна из женщин запричитала, протестуя, он вручил ей ребенка, зная, что это его истинная мать.

Но не было никого, кто бы попросил ее не делить эту вещь — просто флакон — на две части. Она подумала, что это означает для нее конец, своего рода смерть. Конечно, были секреты, которые ей придется открыть.

Но есть ли выбор? Глядя на две части флакона, она поняла, что они вмещают все ее чувства. Потому что флакон для духов был ее миниатюрной копией — и она сама разрывалась на две части между тем, чем стал мир, и выбором, который она вынуждена будет сделать.

Дуче в Милане!

Когда пошел дождь, чернила наскоро отпечатанного плаката потекли, как черные слезы, но текст и лицо были все еще различимы при вечернем свете. Газеты и листовки, оставшиеся после дневного митинга, засорили Пиаззу дель Дуомо, прилипнув от дождя к тротуару.

Стефано Д’Анджели стоял у окна своей конторы, глядя вниз на вековые камни соборной площади, сейчас пустой, кроме только нескольких торопящихся черных зонтов с ногами, выглядывающими из-под них. Статуи из розового мрамора, горгульи[3] и шпили величественного Дуомо были мокры от дождя. Он мог даже различить маленькую позолоченную мадонну на самом высоком шпиле, влажно блестящую, словно плачущую от того, что она увидела несколько часов назад.

Все время после обеда раздавался рев толпы. «Да здравствует дуче!» — отражалось от камней. Мелодия фашистского гимна звучала в воздухе, проникая в юридическую контору, где стажировался Стефано, и не давая ему возможности сосредоточиться на работе. Но тяжелее всего было то, что где-то в этом сборище дураков находился его брат.

Стефано вернулся к столу, провел рукой по густым черным волосам и взял письменное изложение дела, которое он тщетно пытался закончить целый день. Сегодня его отвлекало скандирование и ликование толпы на площади, но работа сама по себе наводила на него скуку даже в лучшие дни. Неужели в двадцать четыре года его жизнь уже была определена как бесконечная вереница дней в конторах и залах суда? Он предпочел бы сидеть под деревом у реки, сочиняя стихи или читая Данте, либо где-нибудь в кафе на Виа Верде спорить с друзьями об искусстве и литературе.

— Тебе уже пора идти, — сказал, входя в комнату, Карло Бранкузи.

— Я еще не закончил.

— Это может подождать. Тебе предстоит долгая поездка, да еще дождь…

Стефано взглянул на Бранкузи, старшего адвоката фирмы. У него было властное лицо, лицо римского императора, выгравированное на старинной монете. Большой и длинный нос патриция, несомненно, господствовал над остальными чертами. Каштановые волосы с оттенком красного дерева лишь на висках тронула седина, темные брови повелительно возвышались над глубоко посаженными карими глазами. Лицо, которое внушало доверие.

— Витторио действительно нужно ехать со мной? — спросил Стефано. — После сегодняшнего… вы ведь знаете, какой он фанатик. Вероятно, наорался до хрипоты впереди толпы, а мне придется всю ночь в машине слушать его любовные песни дуче. Иногда мне приходит в голову мысль, а не поменяли ли одного из нас при рождении с другим ребенком? Непонятно, как мы на самом деле можем быть братьями.

Синьор Бранкузи улыбнулся и положил на плечо молодого человека руку.

— Стефано, сейчас наступили времена, которые требуют терпения. Терпения, даже по отношению к собственному брату. Не может быть никаких отклонений от указаний, данных мне этой клиенткой. Оба, ты и Витторио, отправитесь к ней, она ожидает вашего приезда не позднее полуночи.

— Не уверен, что смогу пережить эти несколько часов в его обществе. — Стефано засмеялся, поднимаясь. — Да еще он за рулем. Но ради вас, Карло, я рискну.

— Ради моей клиентки. Она необыкновенная женщина. Ты не пожалеешь, что познакомился с ней.

— Хорошо, Карло, пусть будет ради нее. — Они вместе пошли к двери, и Бранкузи помог Стефано надеть пальто. На прощанье они обнялись, как отец и сын, потому что так оно и было, если не по крови, то по сердечной привязанности. Бранкузи был не только шефом Стефано, для обоих братьев он с детских лет стал опекуном. Их родители, друзья Бранкузи, были убиты бомбой, подложенной анархистом, — тот вид насилия, которое дуче пообещал уничтожить, что помогло ему и его чернорубашечникам прийти к власти.

Темнело и холод пробирал до костей, когда Стефано вышел на площадь. Он поднял воротник и, опустив руки в карманы, съежился в своем пальто. Шагая через площадь, он не мог обойти вороха агиток, оставшихся после фашистского сборища. Они прилипали к туфлям, манжетам брюк. Они были повсюду.

Рябое от дождя, агрессивное лицо Муссолини смотрело на него. «Завоеватель Эфиопии», «Спаситель Италии» — кричали листовки. «Смешно», — подумал про себя Стефано, отбрасывая ногой отвратительную пропаганду. Он не видел никакого освободителя в хмуром тяжелом лице. Перед ним была только жестокость.

Как мог его брат пойти за этим человеком, поверить, как выразился Витторио в последнем споре, что это «новый Цезарь»? Для Стефано толстый Бенито был не чем иным, как негодяем, который знал, как манипулировать любовью своих соотечественников к хорошему театру. Дай им отменное зрелище, хорошо накорми, и они перестанут задумываться об издержках своего кармана или своей совести. Цезари в старину тоже знали этот рецепт, размышлял Стефано, — хлеба и зрелищ. Сейчас, похоже, дуче собирается объединиться силами с фюрером. Что за цирк получится! Что за пара клоунов! Объединиться в обоюдной ярости против Европы — предмета их убийственных шуток. Стефано был убежден, что они надругаются над континентом в своем страстном стремлении к власти и новым территориям. Не пощадят даже прекрасную Италию.

И Витторио с радостью поможет. Он уже прокладывал себе путь в партийной иерархии, извергая ее лозунги… Он говорил о естественном объединении двух вождей, чтобы очистить Европу от «декадентских элементов». Он включал сюда поэзию и культуру, воображение, ту замечательную врожденную итальянскую «дольче вита»[4] — короче, все то, ради чего жил Стефано.

Когда он подошел к зданиям со сводчатыми галереями на северной стороне площади, чей-то голос тихо окликнул его:

— Caro. Vieni qui, caro[5].

Он улыбнулся проститутке и добродушно ответил: «Ciao, bella», — проходя мимо. В Милане их было много, но это, по крайней мере, честные проститутки, вынужденные заниматься своим ремеслом, чтобы прокормить и одеть себя, чтобы выжить. Витторио гораздо хуже этой женщины с площади. Он с готовностью продает себя на службе у фашистов просто для того, чтобы стать богаче и значительнее.

Стефано прошел под триумфальной аркой, которая обозначала вход в знаменитую миланскую торговую галерею. Внутри серый вечерний свет, проникавший через высокую стеклянную куполообразную крышу, смешивался с более теплым светом от раскаленных шаров цвета слоновой кости, окутывая все жемчужной дымкой. Раз или два Стефано кивнул головой, приветствуя знакомого, когда проходил сквозь толпу, его каблуки щелкали по мозаичному полу. Миланцы называли галерею il sallott, гостиная. Друзья приветствовали друзей. Покупатели бродили от магазина к магазину. Две матроны по дороге к Савини, где обедали Верди и Пуччини, спорили о достоинствах модного тенора в «Ла скала». В окне Биффи двое влюбленных смотрели друг на друга через стол, покрытый камчатной скатертью, их аперитив стоял нетронутый. Стефано с улыбкой шел по галерее. Как он любил Милан! Но вынесет ли он дуче?

Недалеко от конца длинной галереи Стефано завернул в дверь магазина своего брата, одного из самых элегантных магазинов по продаже изделий из кожи и писчебумажных товаров в Милане. До недавнего времени он принадлежал состоятельному еврейскому купцу — его семья владела магазином уже три поколения. Сейчас еврей исчез, он был вынужден иммигрировать в Южную Америку, захватив с собой лишь семью и свою жизнь. Благодаря своим партийным связям Витторио получил возможность приобрести магазин со всем его содержимым за чисто символическую плату.

Витторио Д’Анджели стоял за прилавком, проверяя бухгалтерскую книгу. Он и его брат были как день и ночь не только в политике. Стройный Стефано двигался с природной грацией. Большой и дородный Витторио перемещался так, что, казалось, совсем выпадал из ритма окружавшего его мира. В отличие от Стефано Витторио был светлым шатеном, но недостаточно светлым, чтобы считаться блондином. Его карие глаза также трудно поддавались описанию. Форма носа и рта такие же, как у брата, но они были по-другому сбалансированы на его широком лице, что делало Витторио не таким привлекательным.

Как только Стефано вошел, он сразу же оторвал взгляд от гроссбуха.

— Я ждал тебя в шесть, — грубо произнес он, вынимая золотые карманные часы. — Ты опоздал, как всегда.

Стефано направился к прилавку.

— Прости меня, брат, — ответил он, его умоляющий тон был насмешливо преувеличен. — Я, может быть, остановился на минуту, чтобы почувствовать запах дождя или улыбнуться хорошенькой девушке.

Витторио с шумом захлопнул книгу и стал расхаживать по магазину, проверяя, закрыты ли витрины с красивыми бумажниками и портфелями, готовы ли к следующему дню полки, полные аккуратно разложенных товаров из мраморной бумаги.

— Может быть, ты бездельничал в кафе, царапая ту чушь, которую называешь поэзией? Нет ничего, что нравилось бы тебе больше, чем предаваться мечтам. Если б я не знал тебя так хорошо, я подумал бы, что ты родился ленивым римлянином. Но это Милан. В Милане мы работаем. Мы делаем дело. Все время.

— Что ж, в один прекрасный день ваш замечательный Бенито может найти способ заставить людей жить строго по расписанию, как это он проделал с поездами. Но пока этого не произошло, я собираюсь наслаждаться жизнью.

Витторио пристально посмотрел на него, и Стефано стал ждать, что незамедлительно последует защита имени дуче. Но вместо этого Витторио выбрал другой способ — нападение.

— Боже мой, как я могу отправиться куда-нибудь с тобой, чтобы меня увидели в твоем обществе. Волосы не подстрижены, свисают на глаза, галстук перевернут, туфли не чищены. Ты выглядишь как цыган.

Витторио, разумеется, и в этом был полной противоположностью брату. Старше всего на четыре года, он производил гораздо более внушительное впечатление. Поднявшись по общественной лестнице, он стал одеваться солидно и дорого, как банкир в два раза его старше. Белые сорочки, сшитые у Труззи, отполированные, как зеркало, черные туфли от Баллини. Серый шерстяной пиджак, изысканно исполненный портным, шейный платок из бордового шелка безупречно завязан.

— Но даже, если б я ничего не имел против, чтобы меня увидели в обществе цыгана, — продолжил Витторио, выключая свет, — не могу понять, почему я должен быть замешан в твоем деле.

— Это не мое дело. Это ради Карло.

— Все равно, почему я должен глухой ночью ехать через пол-Италии, чтобы посетить одного из его безумных клиентов? Ты его ученик, а не я.

— И мы оба перед ним в долгу. Без него мы…

— Да, да, нас бы отдали в приют. Неужели я должен в очередной раз слушать эту душераздирающую историю? Сейчас я сам о себе забочусь. Мне нужна более веская причина, чтобы что-то сделать для Бранкузи, а не просто потому, что я обязан с благодарностью целовать ему руки каждый день всю свою жизнь. — В магазине свет горел только у двери. Витторио пошел за пальто. — Меня сегодня вечером пригласили в «Ла скала» вместе с районным секретарем партии. Для моего отказа должна быть более убедительная причина.

Стефано с удивлением смотрел на брата. Как может он быть начисто лишен чувств? Или именно это сделало его прекрасным партийным функционером? Ответ Стефано прозвучал резко:

— Если тебе нужна истинная причина, брат, то, во-первых, у тебя есть машина, а у меня нет. А во-вторых, клиент просил, чтобы приехали мы оба.

Витторио помедлил.

— Да? Это уже интересно. Кто он?

— Это женщина. Она сказала Карло, что у нее есть ценности, которые надо перевезти.

Глаза Витторио засверкали от любопытства, как и предполагал Стефано.

— Ага, понятно. Вероятно, какая-нибудь графиня? Принцесса? Что ж, тогда ясно, почему она попросила кого-нибудь надежного для этого поручения. Вряд ли она захочет вручить свои ценности такому бродяге, как ты. — Он разгладил кожаные перчатки на больших руках, смахнул невидимую пылинку со шляпы, надел ее на гладко зачесанные назад волосы и взял с полки зонт. — Ну, пошли. Из-за тебя мы и так задержались. — Витторио открыл дверь, жестом выпроводил Стефано наружу и запер замок.

Когда они шли по галерее, несколько пар женских глаз провожали их. Но не Витторио в своем сшитом на заказ костюме и отполированных до блеска туфлях привлекал внимание Роз, Джин и Франческ, сидящих в кафе. Это был Стефано, со своими шелковыми волосами, глазами синими, как океан, и грацией танцора. Неважно, во что он был одет, он отличался природной элегантностью, осанка говорила о чувствительности, а улыбка предполагала веселый нрав.

Когда они ступили на площадь, Витторио концом зонта указал на противоположную сторону, где была припаркована его машина. Потом он раскрыл зонт, чтобы укрыться от непрекращавшейся измороси, теперь смешавшейся с густым туманом, который так часто окутывает Милан.

— Тебе стоило побывать на митинге, — сказал он. — Тысячи… десятки тысяч верных граждан пришли поприветствовать дуче.

— Я их слышал. И вижу, какую грязь они оставили после себя. Кому-то придется все это убирать. — Он поддал ногой мокрый портрет кумира своего брата. — Хотелось бы знать, кто будет наводить порядок после его большого хаоса.

— Поосторожней бросайся словами, Стефано. Тебе пора бы уразуметь, что будущее каждого человека в Италии будет определяться тем, какое место он занимает по отношению к партии.

— Ты знаешь, какое место мне хочется занимать, — ответил Стефано. — Прямо позади его светлости, чтобы я мог пнуть его в толстый зад.

Витторио остановился, тревога и ярость исказили его черты.

— Стефано! — произнес он вполголоса, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что, никто не слышал. — Не злоупотребляй моей добротой. Я не желаю больше слышать такие речи, и поостерегись разглагольствовать подобным образом перед кем-нибудь еще. Это правда, что у меня есть определенное влияние, и, если все пойдет, как я ожидаю, оно будет еще большее. Но есть предел тому, насколько я могу защитить тебя.

— Мне не нужна твоя чертова защита. — Стефано устремился вперед, Витторио поспешил за ним.

— Думаю, когда заработают моторы наших танков, ты просто скажешь: «Не беспокойте меня, я читаю сонет». — Витторио насмешливо фыркнул. — Полагаю, ты считаешь, что я обязан защищать тебя, поскольку ты мой родственник.

Стефано криво усмехнулся. Родственник, не брат. Казалось, Витторио уже увеличивает дистанцию между ними, готовясь к тому дню, когда будет вообще аполитично признавать знакомство с ним.

— Не волнуйся, брат, — сказал Стефано, наслаждаясь ударением, которое он сделал на последнем слове. — Я не рассчитываю, что ты станешь защищать меня. Если начнется война, то ты будешь слишком занят собственной безопасностью.

Витторио схватил Стефано за рукав, словно желая притянуть его поближе, но Стефано продолжал шагать вперед.

— Послушай меня, Стефано, они уже составляют списки. Списки тех, кому нельзя доверять, людей, чьи сомнения и цинизм могут отравить нашу мечту о новой империи. Я не хочу, чтобы твое имя было внесено в них.

— Ради меня? Или ради себя?

— Не поздоровится ни одному из нас, — ответил Витторио.

— Я буду иметь это в виду, — сказал Стефано.

Они подошли к маленькому «фиату» Витторио и сели в него. Через несколько минут машина выехала из центра, спеша на юг по дороге, ведущей во Флоренцию.

Всю дорогу они молчали. Стефано не хотелось спорить с Витторио. В последнее время, казалось, это было единственным, чем они могли заниматься, находясь в обществе друг друга. Лучше ничего не говорить. Дождь пошел сильнее, и звук скользящих по ветровому стеклу «дворников» гипнотизировал. Стефано дремал, когда они ехали по Ломбардии, но проснулся, как только добрались до холмов Тосканы.

Ребенком он летом жил на вилле Карло в Тоскане. Он всегда чувствовал себя как дома среди темных холмов, словно был родом отсюда. Сейчас, в темноте ночи и при барабанящем по ветровому стеклу дожде, он не мог разглядеть кипарисов и оливковых рощ, виноградников, разбросанных по склонам холмов, но он ощущал их. Тоскана, сладкая, как бродящий виноград, пикантная, как только что отжатые оливки, истекающие густым чистым маслом. Эта земля породила Данте и Петрарку, Леонардо и Микеланджело, а до них этрусков. Возможно, поэтому земля говорила с ним.

Когда они проехали дорожный знак, указывающий, что до Флоренции осталось десять километров, Стефано полез в пальто и достал конверт, который дал ему Бранкузи с указаниями и от руки нарисованной картой, присланной клиенткой. Разворачивая бумагу, Стефано включил свет и стал изучать ее.

Он указывал Витторио дорогу: здесь — налево, там — направо, ведущую к поместью среди холмов за Фиезолой. Дождь начал утихать, и через двадцать минут они подъехали к длинной кипарисовой аллее, охраняемой мраморными постаментами, на которых было высечено название поместья. Когда они повернули, свет фар выхватил из темноты вырезанные буквы: Ла Тана. Приятное имя, подумал про себя Стефано: «Гнездо».

Внезапно Витторио резко нажал ногой на тормоз, машину занесло на мокром гравии. Стефано пришлось упереться в приборный щиток, чтобы не удариться головой о ветровое стекло.

— Какого черта? — взорвался он, глядя на Витторио.

— Ты мне не сказал, что мы едем в Ла Тану, — недовольно ответил Витторио.

— Ну и что из того?

— И ты можешь быть таким наивным, Стефано? Неужели не знаешь, кто здесь живет?

— Карло сказал, что она интересная женщина, что мы будем рады с ней познакомиться.

— Рады, в самом деле! Если она решит сделать для нас то, что делала для половины богатых мужчин в Европе…

Стефано удивленно посмотрел на брата.

— Значит… Карло ничего не рассказал тебе об этой женщине, хозяйке Да Таны?

— Нет.

— Ты никогда не слышал о Коломбе?

Глаза Стефано засверкали. Голубка. Да, конечно, он где-то слышал о Коломбе или читал о ней. Легендарная женщина, возможно, самая знаменитая куртизанка своего времени. Женщина, которая сделала любовную карьеру, никогда не выходя замуж, однако находясь в связи с кем-нибудь из величайших людей своего времени. Среди них были аристократы, художники, политики, известные оперные певцы — считали, что даже сам король Виктор-Эммануил любил ее в молодости. Говорили, что Коломба была им всем верна — но только по году или по два — и благодаря ее многочисленным связям и подаркам, которыми любовники осыпали ее, она стала очень богатой женщиной.

Витторио отпустил тормоз и подал машину назад.

— Ты что делаешь?! — взорвался Стефано.

— Ты серьезно думаешь, что я собираюсь нанести визит старой европейской распутнице, пользующейся самой дурной славой? Возможно, у тебя нет причин беспокоиться о своей репутации, Стефано, но я не желаю испортить свою. Не сейчас.

Стефано положил свою руку на руку Витторио и выключил передачу.

— Не будь идиотом. Она богатая, умная женщина. Я слышал, к тому же красивая. Куртизанка, возможно, часть умирающей традиции; но не женщина, которой надо стыдиться. Хорошо известно, что у нее много влиятельных друзей.

Из горла Витторио вырвался насмешливый звук, прежде чем он произнес:

— Не надолго. Именно эту разновидность декадентства дуче вырвет с корнем и полностью уничтожит в Италии. Проститутка, пользующаяся благосклонным вниманием министров и королей! Непростительно! — Он пристально посмотрел сквозь окно и, понизив голос, добавил: — Не удивлюсь, если за этим местом уже следят.

— Я не уеду, — объявил Стефано. — Я должен выполнить поручение Карло.

— Да, — пробормотал Витторио, — довериться Бранкузи в выборе такого клиента.

Стефано был уже готов выйти из машины со словами, что он и сам справится, а Витторио может ехать… как вдруг из туч показалась луна. Впереди, на пологом холме, возвышавшемся над кипарисами, они увидели огромную виллу, купающуюся в серебристом свете. «Волшебный вид», — подумал Стефано. Бросив взгляд на Витторио, он заметил, что и брат тоже был поражен увиденным.

— Она удачно выбрала название для дома, — сказал Витторио. — Ла Тана — лисья нора, куда самка заманивает свои жертвы.

— Ла Тана означает еще и гнездо, — заметил Стефано. — Подходит для дома голубки.

Они еще мгновение смотрели на виллу, пока тучи снова не закрыли луну. Но даже краткий взгляд на виллу раздразнил их воображение. Сразу, без понуканий со стороны Стефано, Витторио медленно повел машину через ворота по кипарисовой аллее.

Через несколько минут они остановились перед виллой, построенной из розового и белого мрамора в палладианском стиле[6]. Ее фасад украшала галерея с колоннами, от которых по обе стороны располагались два длинных крыла. Большая, окованная железом, дубовая дверь под галереей распахнулась, не успел Стефано даже протянуть руку к звонку.

— Добро пожаловать, господа, — произнесла женщина в дверях. — Добро пожаловать в мой дом.

Стефано ожидал увидеть слугу — дюжину слуг, — но это была сама Коломба — женщина, которая очаровывала Европу почти четверть века. Он смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Никогда в жизни ему не встречалась женщина, в которой в единое целое соединились бы такая красота и элегантность. Блестящие черные волосы были высоко уложены на голове, подчеркивая изящество ее лица. Шелковое платье пыльно-розового цвета, расшитое жемчугом, облегало ее еще стройную фигуру и мягкими складками ниспадало на пол. Лицо было сияющим, что еще больше подчеркивалось блеском бриллиантов на шее. Клеопатра, Елена Троянская, Жозефина… Сама Ева… ни одна женщина в истории не могла быть более изысканной и обольстительной, чем Коломба.

Стефано огорчился, когда она сначала повернулась к брату.

— Вы, должно быть, Витторио, — произнесла она, протягивая ему руку.

Стефано затаил дыхание, боясь, что Витторио может дать выход своему неодобрению в виде потока оскорблений. Но, поколебавшись, он взял руку и быстро пожал ее.

Она слегка улыбнулась ему и повернулась к Стефано.

— А вы Стефано…

Поддавшись импульсу, с которым он не мог совладать, Стефано взял ее руку и наклонился, чтобы поцеловать ее. Губы коснулись кожи мягкой и гладкой, как перо. Когда он вновь взглянул на нее, ее сапфировые глаза задержали его, и она улыбнулась улыбкой, которая осветила ее лицо. Теперь он понимал, как она могла зажечь сердца стольких мужчин.

— Входите, пожалуйста. Я ждала вас обоих очень долго.

Витторио помедлил в нерешительности. Стефано заметил, что у брата было обеспокоенное, подозрительное выражение, когда он переступал порог.

Что же до него, он уже знал, что сделает все для этой женщины. Абсолютно все.

Когда Стефано вступил в мир Коломбы, он почувствовал, словно перенесся назад во времени. Единственными звуками были нежное шуршание ее платья, когда она вела их по коридору, и резонирующее тиканье часов с фарфоровым циферблатом. Даже дождь за плотно зашторенными окнами уже больше не был слышен. Везде горели свечи — наверху в люстрах, в настенных канделябрах, в серебряных подсвечниках; их пламя мерцало на полированных поверхностях бесчисленных и бесценных предметов, наполнявших Ла Тану: фарфоре, золоченых бронзовых статуэтках, булях, серебряных шкатулках, на картинах в позолоченных рамах.

В конце коридора засиял более яркий свет, и она повела их в ту сторону. Она двигалась с грацией девушки в три раза моложе ее, подумал Стефано, и с уверенностью женщины, которую чествовали на трех континентах.

Когда они вошли в гостиную, у него перехватило дух. Это была восхитительная комната с отделкой золотом по розовому, бледно-фиолетовому и розовато-лиловому. Херувимы резвились на нарисованном на потолке небе; под ногами на ковре цвели цветы.

Стены были увешаны картинами. Одна из них, обнаженная одалиска с ниткой светящегося жемчуга, привлекла к себе внимание Стефано.

— Тициан? — почтительно спросил он.

— Да. — Она улыбнулась, очевидно довольная, что он узнал ее. — Это одна из моих любимых.

— А это, — сказал он о другом большом полотне, где голова пышной ню покоилась на белой груди лебедя, — Рубенс. Красавица.

— Упадничество, — шепотом произнес Витторио. Он прекрасно понимал ценность картин и, как только вошел в дом, начал подсчитывать стоимость каждого предмета.

Какой бы развращенной она ни была, но, ей-богу, эта женщина стоит целое состояние.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложила она им и указала на бархатные кресла и диван перед камином. Когда она сделала жест рукой, бриллианты на запястье поглотили свет пляшущих языков пламени и прочертили в воздухе светящуюся дугу. Перед диваном стоял столик с лакированным подносом, на котором были расставлены полупрозрачные фарфоровые кофейные чашечки, золотой кофейник и камчатные салфетки.

Витторио чопорно сел в одно из кресел, но Стефано сразу же направился к дивану, чтобы сесть рядом с Коломбой. Очарованный ею, он стремился стать частью той ауры, которая окружала ее. Еще ни одна женщина не оказывала на него такого сильного действия. Ее запах околдовал его; голос успокаивал, и, хотя он был в ее обществе всего несколько минут, у него возникло ощущение, что он знал ее всю свою жизнь.

Когда она взяла кофейник, чтобы налить кофе, кольца на пальцах вспыхнули в свете от камина. Она носила их на всех пальцах, кроме одного, заметил Стефано. Только палец для традиционного кольца невесты был свободен.

— Надеюсь, вы простите, что я сама обслуживаю вас, — проговорила она. — Я попросила слуг оставить нас одних. Для обсуждения нашего дела так будет лучше. — Она налила кофе в первую чашку и протянула Витторио. — Думаю, вы, Витторио, пьете черный…

На мгновение его рука застыла, и он чуть было не отдернул ее назад, словно опасаясь, что кофе отравлен. Но поскольку Коломба продолжала предлагать чашку твердой, как скала, рукой, Витторио взял ее. Однако подозрительность из его глаз не исчезла.

— А вы, Стефано, предпочитаете с каплей молока, не так ли?

— Откуда вы знаете, синьора? — тихо спросил Стефано, беря чашку.

— От синьора Бранкузи.

Витторио подался вперед.

— А почему он решил, что вас заинтересуют такие вещи?

Ее глаза засверкали.

— Он знает, что я стараюсь быть гостеприимной хозяйкой, кто бы ни были мои гости.

Витторио нахмурился, явно неудовлетворенный ответом, но его отвлек вопрос Коломбы.

— А что вы знаете обо мне?

Оба брата ответили одновременно.

— Вполне достаточно, синьора, — сказал Витторио.

— Недостаточно, синьора, — произнес Стефано.

Она откинула голову назад и рассмеялась чистым, словно колокольчик, смехом, который Стефано легко представил звенящим в бальном зеркальном зале или поднимающимся вверх к шелковому пологу постели любовника.

Но ее смех, казалось, привел Витторио в еще большее раздражение. Одним глотком осушив чашку, он поставил ее в сторону и быстро произнес:

— Синьора, мы проехали длинный путь под дождем посреди ночи, чтобы удовлетворить ваш каприз. Какое бы дело ни было у вас к нам, пожалуйста, приступайте к нему, чтобы мы могли отправиться в обратный путь.

Стефано был обижен не только тоном Витторио, но его огорчила сама мысль сократить их визит. Он было собрался возразить брату, но Коломба заговорила первой.

— Вы совсем не одобряете меня, не так ли, Витторио? — спросила она тоном, на удивление мягким и сочувствующим.

— А что одобрять, мадам? Все знают, кто вы…

— Все? Как лестно. А вы, Стефано, что думаете обо мне?

Он думал, надеялся, он видел что-то иное в ее лице, когда она посмотрела на него, как будто искренне надеялась услышать от него что-то хорошее.

— Ваша жизнь — приключение, — ответил Стефано. — Я ничего не вижу в этом плохого.

Витторио завращал глазами.

— Вы добры, — произнесла она, обращаясь к Стефано, и посмотрела на него с любящей нежностью, но потом ее взор омрачился, и она перевела взгляд в затемненный угол комнаты. — К несчастью, мои приключения принесли мне не только друзей, но и врагов. И хотя я живу здесь тихо, желая только одного, чтобы меня оставили в покое наедине с моими садами и книгами, моими фермами и этим домом, который я люблю, находятся глупцы, считающие меня опасной женщиной. — Она вновь перевела взгляд на братьев. — И поэтому теперь я должна передать нечто огромной ценности, потому что не могу больше оставлять это у себя. — Витторио выпрямился в своем кресле. — Но вам не надо отвозить это к Карло Бранкузи.

— Нет… — начал Витторио.

— Это мой дар вам, вам обоим.

Стефано обменялся с братом озадаченными взглядами.

— Почему вы делаете нам подарок? — поинтересовался он, хотя в глубине души эта поразительная возможность начала обретать форму.

Коломба взяла с подноса золотой кофейник.

— Кто-нибудь из вас хочет еще кофе? — спросила она. — Чтобы объяснить все как следует, я расскажу вам кое-что из своей жизни…

— Синьора, пожалуйста, — запротестовал Витторио. — Не сомневаюсь, история вашей жизни весьма занимательна, весьма… красочна. Но уже поздно, и мне нужно утром быть в Милане.

Она повернулась к нему, ее глаза сверкали.

— О да, я знаю, вы, Витторио, занятой человек. Пунктуальность — это нечто вроде Бога у вас, верно? Вы всегда входите в свой магазин ровно в восемь двадцать девять, до прихода ваших служащих, отпираете дверь ключами, которые держите висящими на талии на золотой цепи. В восемь тридцать мальчик из кафе приносит вам кофе, а ровно в девять вы открываете магазин для покупателей. Вы никогда не опаздываете.

Он уставился на нее.

— Откуда вы?..

Но она не дала ему говорить, хотя ее голос несколько смягчился.

— Вы, Стефано, боюсь, не столь рациональны. По утрам вы любите слишком долго валяться в постели — очень часто в постели хорошенькой юной синьорины, — пока не накинете на себя одежду и опрометью не броситесь в контору. Одежда ваша редко видит утюг, а волосы обычно выглядят так, словно вы расчесывали их граблями. Обеденное время проводите в библиотеке за чтением Пиранделло и Данте, а потом вынуждены бежать в контору, чтобы не опоздать. Синьор Бранкузи поругивает вас, но он начинает понимать, что вы не созданы для юриспруденции…

Стефано посмотрел на нее, чувствуя себя раздетым донага. У него кружилась голова от смущения и очарования.

Витторио тоже смотрел, но со злобой в глазах.

— Вы шпионили за нами! Знаете ли вы, что за одно это я могу вас арестовать? Я могу прямо сейчас пойти к телефону и…

— Я знаю, что вы можете, — вмешалась она. — И я знаю, что вы этого не сделаете.

— Да? — Витторио пробежал пальцами вниз по складкам брюк, будто готовясь нанести визит какому-нибудь партийному начальнику. — Почему вы так уверены?

Раскат грома проник сквозь толстые стены дома в комнату. Оконные стекла задребезжали от нового потока дождя, который с силой обрушился на них. Не обращая внимания на вопрос Витторио, Коломба подошла к окну, отдернула тяжелые драпировки и мгновение всматривалась в темноту.

— Думаю, я не позволю вам возвращаться в Милан в такую погоду, — произнесла она.

— Не позволите нам? — с жаром повторил Витторио. — Вы считаете, что можете командовать?

Коломба спокойно заметила:

— Я имела в виду, что вы можете остаться здесь на ночь.

— Невозможно! Если только станет известно, что я провел ночь в этом доме, доме…

— Витторио! — прорычал Стефано. — Не смей говорить с ней подобным образом. Я этого не допущу.

— Не беспокойся, Стефано, — нежно произнесла Коломба. — Я слышала гораздо худшее, и меня это давно не волнует. Я прошу прощения, Витторио, что поставила тебя в такое неловкое положение. Понимаю, что твои друзья по партии не одобрили бы этого, но никто не знает, что ты здесь. И не узнает. Почему же не дать мне возможность сделать ваше пребывание у меня приятным. Мы можем уладить наше дело не спеша, и вы сможете вернуться в Милан утром.

— Мы сочтем за честь остаться, — сказал Стефано.

Витторио так легко не сдавался.

— Синьора, у меня нет времени на…

— Вы должны найти время. Уверяю вас, сделать это в ваших интересах. — Впервые она возвысила голос, и в нем зазвучала такая решимость и авторитетность, что Витторио мгновенно опустился в свое кресло, неохотно покоряясь. Разумеется, он не забыл о ее обещании вознаградить его за потерю времени.

— Хорошо, — произнесла она и налила еще кофе. — А теперь у вас впереди вся ночь, чтобы выслушать мой рассказ.

Громкий раскат грома раздался над головой, как удар богов, означающий конец любому спору.

Как обычно в последний год, четырнадцатилетняя Пьетра Манзи проснулась утром все еще во власти ночных кошмаров и кошмара предстоящего дня. «Святая Мария, богородица, — молилась она перед тем, как откинуть одеяло, — избавь меня от этого ада».

Год назад Пьетра думала, что у нее уже больше ничего нельзя отобрать. Все уже ушло — мать, отец, сестры, все умерли от холеры, дом стерт с лица земли, чтобы не дать распространиться болезни, друзья и соседи рассеялись, как простая зола. Ничего не осталось. Когда все ушло, терять нечего, припомнила она слова одного из взрослых, который сказал это, чтобы подбодрить себя после своих собственных потерь.

Но Пьетра узнала, что взрослые были не правы. У нее оставался ее дух, сердце, душа, …а Лена Сакко, казалось, решила взять даже это.

Этим утром, как обычно, Лена сразу же набросилась на нее. Едва только Пьетра поднялась со своего тюфяка около плиты и умылась ледяной водой, которую она принесла из колодца накануне вечером, как занавеска, отделяющая кухню от лавки, была внезапно отдернута.

— Маленькая ленивая девчонка. Ты даже не начала готовить завтрак и еще не почистила печь.

Насупленные брови Лены образовали глубокие складки между ее темных глаз. Ей не было еще и сорока, но злоба, въевшаяся в ее заостренное лицо, делала ее лет на десять старше.

— Извините, синьора, — проговорила Пьетра единственный приемлемый ответ. Любым другим она заработала бы звонкую оплеуху Лениной рукой, на которой красовалось коралловое кольцо, способное порезать. На Пьетре были только ветхие штанишки — единственное, в чем она вынуждена была спать, — и девочка потянулась за платьем. Она ненавидела, когда Лена таращила глаза на ее обнаженное тело, от этого Пьетра чувствовала себя вывалянной в грязи.

Лена схватила ее прежде, чем девочка смогла прикрыться. Она так сильно сжала ей руку, что синяк был обеспечен. Затем она улыбнулась волчьей улыбкой, словно кто-то взял острый резец и раздвинул ей губы, обнажив гнилые зубы.

— Маленькая сучка созревает, — прошипела она, скользя глазами по телу Пьетры. Она прекрасно знала, что мужчины сходят с ума по такому откровенно сексуальному телу, со всеми его изгибами, которых сама Лена никогда не имела. Она протянула руку и провела по свежей коже бедра, гладкой, как алебастр, потом стиснула одну из грудей девочки; они начали наливаться и округляться за последние несколько месяцев. — Как слива, готовая упасть с дерева, а? — произнесла Лена. Она ущипнула сосок, вертя его своими стальными пальцами, и рассмеялась, издав отвратительный звук. Пьетра изо всех сил старалась не проронить ни звука. Любое проявление боли, казалось, только подбадривало ее мучительницу.

Лена отшвырнула девочку прочь.

— Оденься. Скоро мой муж будет готов к завтраку. Я не хочу, чтобы ты выставляла себя перед ним напоказ.

Наконец она ушла. Пьетра быстро надела коричневое хлопчатобумажное платье, завязала сзади тяжелые черные волосы куском пряжи и скатала тюфяк. Потом выгребла золу из плиты, положила свежий уголь и разожгла огонь. Покончив с первым заданием, Пьетра умоляюще посмотрела на Мадонну, спокойно улыбавшуюся в нише кухонной стены. Она протянула руку, чтобы коснуться четок из слоновой кости, висящих на ногах Мадонны.

— Пресвятая Мария, богородица… — тихо произнесла она. Пьетра не переставала молиться, хотя ее молитвы еще не принесли ей облегчения.

Итак, новый день начался. Со вздохом она помешала кашу из кукурузы, сняла со стены круг колбасы и тонко нарезала полдюжины кусочков Джованни на завтрак.

После того как холера сделала Пьетру сиротой, ее тетка Джемма взяла девочку ненадолго к себе. Но семь человек в темной лачуге, похожей на пещеру, обычную в трущобах Неаполя, — это было невыносимо. Овдовевшая после той же холеры, Джемма едва зарабатывала на пропитание детей, стирая на городскую знать. Она старалась как могла, чтобы оставшаяся в живых дочь ее покойной сестры имела кров и была сыта. В захудалом портовом районе, где она жила, было много маленьких лавчонок, и Джемма отыскала место для племянницы у ремесленника по имени Джованни Сакко. За помощь в лавке Сакко обещал позаботиться о девочке.

Основной доход Джованни получал, вырезая из кораллов вещички, столь популярные у неаполитанцев. Сам он был приличный человек, чего нельзя сказать о его жене.

После того как она всю неделю страдала от оскорблений Лены, Пьетра убежала к тетке и умоляла ее разрешить ей вернуться. Хотя сердце у Джеммы разрывалось от жалости, она сказала девочке, что выбора нет.

— Я знаю, что Лена Сакко женщина злая. Семнадцать лет замужем, а детей все нет, не было даже намека. Она чувствует себя проклятой и вымещает на всех свою злость. Но ты, Пьетра, можешь защитить себя от злобы, вот от голода защиты нет, а я не могу накормить тебя. Оставайся с Сакко и его женой — либо кончишь на улице.

Пьетра видела беспризорных детей, которых продавали, как овец, на улицах Неаполя, для любого удовольствия, которое пожелает мужчина или женщина. Джемма считала судьбу юных проституток хуже смерти.

Но иногда Пьетра думала, что их участь лучше ее жизни у Лены Сакко.

Пьетра знала, что Лена делает все возможное, чтобы забеременеть. Целая стена в ее спальне была местом поклонения деве Марии. Талисманы плодовитости висели над кроватью рядом с беременными женскими фигурками. Произносились молитвы, цветы лежали у ног святых, покровителей плодородия.

Молясь за себя, Пьетра также молилась и за Лену. Если б только женщина смогла родить, тогда, возможно, она научилась бы быть доброй, и жизнь с Сакко стала бы более сносной. Сама работа в лавке не доставляла хлопот. Это была одна из дюжины лавок в портовом районе Санта Лючия, торгующих небольшими изделиями из кораллов, кости и черепахового панциря. Некоторые из более крупных магазинов продавали красивые табакерки, искусно вырезанные из рога или слоновой кости четки, украшения, предназначенные для богатых покупателей, которые спускались из вилл, расположенных на окрестных холмах.

Клиентуру Сакко составляли в основном рыбаки и строители лодок, мусорщики и окрестные прачки, мужчины с тощими кошельками и большими предрассудками. Он делал для них амулеты в виде рога, дорогие сердцам неаполитанцев, полных благоговейного страха, талисманы, чтобы оградить от черного глаза. Многое он вырезал сам. Самые замысловатые изделия покупал у других мастеров.

Пьетре нравился Джованни Сакко. Внешне он ничего из себя не представлял. Невысокого роста, толстый, отяжелевший от обильного употребления макарон, с кожей темной, как зрелая оливка, и часто блестевшей от маслянистого пота. Но он хорошо к ней относился, скорее как добрый дядюшка.

— Поставь свою метлу, малышка, — сказал он этим утром, после того как Пьетра немного подмела пол. — Сегодня жаркий день, да и пол довольно чистый. — Он укладывал гребни, с которых смахнул пыль, обратно на поднос. — Пойди на кухню и возьми попить чего-нибудь холодного.

Она благодарно улыбнулась.

— И стакан вина для вас?

— Конечно, — отозвался он с усмешкой, которая приподняла концы его свисающих усов. Потом он подмигнул и добавил: — Но не говори Лене.

Она вернулась с вином для Джованни и стаканом холодной воды для себя и уселась на высокий табурет за прилавок, чтобы отсортировать роговые пуговицы. Это было любимое время для Пьетры. В этот час покупателей мало, а Лены, как всегда, нет дома. Она, коленопреклоненная, на утренней мессе вымаливает у святых даровать ей ребенка.

— Пьетра, — обратился к ней Сакко спустя некоторое время, — есть ли в моей лавочке вещь, которую ты хотела бы иметь?

Она посмотрела на него и заморгала от удивления глазами. Любую? Не было почти что ни одной вещи, которая не нравилась бы ей, ну, может быть, за исключением некоторых амулетов — черепаховые и коралловые гребни, или зеркальца в резных рамках, или маленькие броши.

Читая по ее лицу, он улыбнулся.

— Твоя тетя сказала мне, что послезавтра день твоего рождения. Это памятный день для Неаполя по другой причине, но твой день рождения — веский повод, чтобы сделать тебе подарок.

Пьетра почти забыла о своем дне рождения. А запомнить его было так легко, потому что она родилась в тот день, когда город сотрясло одно из извержений Везувия. Оно было небольшое, но совпадение с днем ее рождения считалось в семье хорошим предзнаменованием. Хотя ее назвали в честь Сан Пьетро, ее имя имело еще и другое значение: Пьетра, камень, как те, выброшенные из глубины вулкана в день ее рождения. Как старший ребенок, она была опорой семьи. Когда она выходила из себя, что часто случалось до гибели семьи, когда печаль подавила гнев — ее отец, бывало, подшучивал над ней и называл «Пьетрина», маленький кремень, из-за искр, которые метали ее рассерженные синие глаза.

— Подумай денек, какой подарок ты хотела бы получить, — сказал Сакко. — Разумеется, не из числа лучших вещей, которые я мог бы продать проходящему благородному господину. Но любую другую, пожалуйста…

— О, синьор Сакко, — с благодарностью воскликнула Пьетра. Она уже было собралась соскочить с табурета и обнять его, но, к счастью, не сделала этого, потому что в тот момент появилась Лена, и Пьетра мгновенно почувствовала, что она была в особо угрожающем настроении.

— Мне нужен еще один фаллос, — объявила она, появляясь в дверях. Взглянув на Пьетру, добавила: — С тех пор, как она появилась в доме, одного недостаточно. Она иссушила мои месячные.

Джованни послушно направился к застекленному шкафу и вынул коробку, которую протянул жене. Она начала рыться среди резных амулетов, наваленных в коробке.

— Среди них нет такого же большого, как тот, который ты уже держишь под матрацем, — заметил Джованни.

Она не обратила на него внимания и выбрала самый большой и самый красный из всех миниатюрных фаллосов, вырезанных из коралла со всеми реалистическими подробностями.

— А как насчет трав и масла, которое я втер тебе в живот прошлой ночью? — поинтересовался он.

— От тех трав мой рот стал сухой, как пустыня, а масло не помогло. — Она схватила маленький амулет обеими руками и прижала к груди. — Я сделала все, Джованни. Ты знаешь, как я шла на коленях к деве Марии, пока не стерла их в кровь, как я постилась, сколько сожгла свечей. — Она умоляла, словно он был в состоянии дать ей ребенка, если только она сумеет убедить его. — Я не пропускала ни одной мессы, с тех пор, как мы поженились.

— Я знаю, дорогая, — сказал он, слабо похлопывая ее по плечу. — Но ты должна быть терпеливой.

Лена взглянула на Пьетру, которая занялась раскладыванием коралловых амулетов, думая лишь о том, как бы ей исчезнуть.

— Это она, — продолжила Лена злобным голосом, — она сглазила меня.

Джованни подошел к Пьетре.

— Синьора Гризелли хотела получить сегодня свою коробку для пуговиц. Отнеси ее сейчас, Пьетра, — спокойно сказал он.

Благодарная за возможность скрыться от Лены, Пьетра схватила сверток, взяла с гвоздя шаль и бросилась к двери. Но Лену так просто нельзя было удовлетворить.

— Да, очень хорошо, если ты уйдешь, — пронзительно закричала она. — Но будет лучше, если ты не вернешься.

Пьетра окаменела в дверях, внезапно перепугавшись, что, сделав шаг за порог, она навсегда будет изгнана на улицу.

— Лена! — закричал Сакко, что случалось с ним редко, особенно когда он говорил с женой. — Нам нужна Пьетра. Она… хорошая работница.

— Да, хорошая, навлекая на меня проклятье.

— Сжалься. Она ребенок, в ней нет злобы. Будь с ней добра, и, возможно, святые вознаградят тебя за это. Послезавтра у нее день рождения…

— Ее день рождения? — повторила Лена, глаза ее округлились и стали безумными, когда она повернулась к Пьетре. Держа все еще одной рукой красный коралловый фаллос, она ритмично водила им вверх и вниз между грудями, наступая на девочку. — Вторник — день твоего рождения?

— Да, — тихо произнесла Пьетра, бочком отходя от нее.

— Двадцать шестое апреля? И тебе будет пятнадцать?

Пьетра робко кивнула, уже предчувствуя приближение чего-то ужасного.

— Аааа! — внезапно завопила Лена, безумно схватившись за волосы. — Все правильно! Это проклятье! Двадцать шестое апреля 1871 года. Она родилась в день извержения Везувия. День смерти и разрушения! — Она колола воздух красным фаллосом. Пьетра отпрянула еще дальше назад. — Рожденная, когда пепел сделал землю бесплодной. Точно, как и меня превратила в бесплодную.

— Лена, — убедительно произнес Джованни, стараясь успокоить ее. — Девочка ничего тебе не сделала.

Ее голос перешел в визг:

— Я хочу, чтобы она убралась вон! Я никогда не рожу, пока она здесь!

Джованни посмотрел на Пьетру темными, печальными, извиняющимися глазами. Боясь услышать, что он может сказать, она повернулась и убежала.

Ей вслед раздавался затихающий звук торжествующего гогота Лены.

На углу Пьетра остановилась и перевела дух. Проклятья Лены все еще звенели в ее ушах. Она побрела по порту, не обращая внимания на улюлюканье моряков, шагая по гниющим отбросам рынка, не замечая их.

«Я превращусь в камень, — повторяла она про себя вновь и вновь в литании, которая стала ее личной молитвой. — Камень вынослив. Он тверд, он не сломается. — Она натянула на плечи шаль и плотно обхватила себя руками. — Я Пьетра; я камень». Подобно камню, ее можно отшвырнуть, но она найдет пристанище еще где-нибудь.

Внезапно она вспомнила, что все еще держит в руках сверток, который дал ей Джованни для доставки. Отнести ли ей его назад или выполнить поручение? Конечно, если она послушно выполнит то, о чем ее просили, Джованни оставит ее. И она отправилась доставить пакет по назначению.

Пьетра могла с закрытыми глазами пройти сквозь сутолоку проходов и дворов, узких извилистых улочек, мрачных и сырых, которые составляли беднейшие кварталы Неаполя. Когда ей везло, она, выполняя поручения, проходила мимо больших площадей — наследия того времени, когда Неаполь был столицей королевства двух Сицилий, домом испанских вице-королей и Бурбонов, которые оставили после себя великолепные дворцы.

Однажды вечером она проходила мимо Театро Сан Карло в тот момент, когда поклонники оперы съезжались на спектакль. Она стояла в тени, загипнотизированная видом дам в изысканных туалетах и драгоценностях, мужчин в черном со сдержанными штрихами золота. Как должны ощущать себя люди в такой одежде, такие красивые, настолько богатые, что весь мир только и ждет их приказаний?

Сегодня поручение привело ее в портовый район, пульсирующий энергией, цветом и особенно шумом, сильным шумом и гамом, без которых невозможно представить жизнь в Неаполе. В доме Сакко она всегда чувствовала себя одинокой, изолированной от мира. Но на улицах города Пьетра могла вновь ощутить себя членом счастливой громкоголосой семьи.

Веревки с бельем свисали с каждого балкона, за каждым окном, через каждую улицу, украшая город, словно яркими флагами, весело хлопающими от легкого морского ветерка. Молодая мать выглянула из окна верхнего этажа, чтобы собрать пеленки. Они отражали солнечные лучи вниз, на улицу, куда солнце не проникало, яркая вспышка света быстро исчезла. Снимая белье, женщина переговаривалась с соседкой.

На рыбном рынке Пьетра вдыхала запах рыбы и соли. Скользкие угри, лобан с яркими глазами, осьминог, сверкающий на солнце опаловым отливом, просили обратить на себя внимание.

— Эй, красотка, — позвал ее торговец рыбой. — Не хочет ли молодая красивая девушка красивую рыбу? Мы можем сделать обмен. Моя рыба… за твою девственность. — Он протянул к ней рыбу, но она отмахнулась и поспешила дальше, мимо ослика, нагруженного мешками с каменной солью, и рыбака, чинящего сеть.

Вскоре она очутилась у двери синьоры Гризелли. Женщина поблагодарила ее за сверток, потом пристально посмотрела девочке в лицо и нахмурилась.

— Тебе следует быть осторожной, мое дитя, — таинственно сказала она. — Здешние матросы, не задумываясь, затащат тебя в кусты… — Женщина перекрестилась и закрыла дверь.

Пьетра подумала о замечании синьоры Гризелли, когда возвращалась в лавку. Но вдруг ее мысли прервал голос.

— Эй, красотка, — закричал один из матросов, стоящий в дверях кафе. Когда она повернулась, чтобы взглянуть на него, он схватился за сердце. — Красавица! — завопил он. Она, возможно, была бы польщена похвалой ее красоте, но он испортил впечатление, схватив руками место между ног и непристойно засмеявшись.

Даже в четырнадцать лет Пьетру Манзи, несомненно, уже окружала аура, присутствие которой наполняло собой сам воздух вокруг нее, ореол, излучающий тепло и запах, которые привлекали к ней внимание, Она уже пережила однажды оскорбление, когда шумные уличные неаполитанские мальчишки преследовали ее всю дорогу до дома, как собаки по следу.

Когда несколько месяцев назад у нее пошла кровь, она прибежала к Джемме, опасаясь, что это может быть какой-нибудь запоздалый признак болезни, убившей ее семью. Успокоив ее страхи, Джемма добавила:

— Теперь ты женщина, Пьетра, больше уже не просто девочка. Храни сокровище, которое Господь дал тебе.

— Сокровище? У меня нет…

— У тебя есть твоя чистота — твоя невинность. Тебя не коснулся ни один мужчина, а это и есть сокровище. Девственницей ты желанна мужчине, который разделит с тобой все, что имеет, взамен этой драгоценности. Но если ты слишком быстро отдашь ее человеку, который оставит тебя, тогда ты станешь не лучше самой обыкновенной проститутки среди подонков общества. Поэтому храни свое сокровище, как если бы ты хранила бриллиант, и никому не отдавай его, кроме мужа. — Пьетра поклялась своей тетке, что будет беречь свою «драгоценность», и была полна решимости сдержать клятву.

Дойдя до лавки, она тайком вошла внутрь. Все было тихо. Лена, должно быть, опять ушла на рынок в поисках еды на ужин.

Пьетра заглянула в крошечную мастерскую за прилавком, где Джованни занимался резьбой. Он поднял глаза.

— Не надо так бояться, дитя, — сказал он. — Она успокоилась. Ты можешь остаться.

Перспектива остаться пугала почти так же, как и быть выброшенной на улицу, но Пьетра кивнула. Потом пошла в лавку, как велел Джованни, чтобы обслужить покупателя, который мог зайти так рано.

— Позови меня, если будет кто-то важный, — добавил он.

Пьетра стояла в лавке, обегая глазами полки — черепаховые гребни, рамки для зеркал и фотографий, изящные резные вещицы из коралла. Неужели она все еще осмеливается выбирать подарок? Лучше забыть о своем дне рождения.

Зазвенел колокольчик у двери, и Пьетра, вздрогнув, повернулась к входу. Женщина, стоящая в дверях, была видением, невозмутимо изысканная, в закрытом летнем платье из тончайшего батиста, с узором из зеленых лепестков цветущих фиалок. Темно-пурпурные бархатные ленты украшали корсаж платья и закреплялись сзади в виде небольшого кокетливого турнюра. С зонтика свисали оборки в тон платью. Она была похожа на рисунок из книжки с картинками, даже пахла фиалками.

— Добрый день, синьора, — приветствовала ее Пьетра, присев в почтительном реверансе. Ей стало стыдно, когда она посмотрела на свое грязно-коричневое ситцевое платье. Когда она вновь подняла глаза, то заметила мужчину, вошедшего следом за женщиной. Одетый так же прекрасно, как и его спутница, в сизо-серый костюм, с вычищенной шляпой и тростью с золотым набалдашником, он тоже показался Пьетре самым изумительным мужчиной, которого она когда-либо видела. Густые серебристо-седые волосы были зачесаны назад, глаза цвета зимнего неба, полные губы, а кожа такая светлая, что, казалось, ее никогда не касались солнечные лучи.

Пьетра почти забыла о присутствии дамы, когда мужчина вышел вперед.

— Я герцог Ди Монфалко, — объявил он и тростью указал на набор пряжек из слоновой кости, лежавший на полке. — Мне хотелось бы посмотреть те… — Он говорил скорее по-итальянски, чем по-неаполитански, и Пьетра подумала, что она слышит самый мелодичный звук в своей жизни. В нем все было удивительно. Герцог! Никто с таким высоким титулом раньше не посещал их магазин.

Наконец к ней вернулся дар речи.

— Я позову хозяина. — И она направилась в заднюю комнату.

— Нет, останься, — строго сказал мужчина. — Я хочу, чтобы ты обслуживала меня. — Пьетра обернулась и увидела, что он смотрел на нее. Мгновение она не отводила взгляда — не могла. Его глаза, словно магниты, притягивали ее. Потом она вспомнила о пряжках и направилась к полке, чтобы спять их.

— Как она тебе? — услышала Пьетра, как герцог спрашивал свою спутницу.

Когда Пьетра вернулась с пряжками, красивая дама взяла ее за руку и поставила перед собой, изучая с головы до ног.

— Très belle, très charmante[7], — произнесла она наконец. — Забавный антракт, — добавила она с гортанным смешком. Откинула назад голову, и изумруды на шее вспыхнули зеленым огнем, она подняла руку в лайковой перчатке к подбородку Пьетры и повертела ей голову и так и сяк. — Да, très delicieuse[8].

Пьетра не могла понять, хотя знала, что дама говорит по-французски. Она слышала этот язык в порту, когда причаливал корабль из Марселя. Но никогда он не звучал так восхитительно, как из уст красивой дамы.

— Я их беру, — сказал герцог, все еще глядя на Пьетру. Он ни разу не взглянул на коробку с пряжками.

Звук голосов поднял Джованни, и он поспешил из мастерской в лавку. Мгновенно узнав герцога, он неуклюже поклонился.

— Я сделал у вас покупку, — быстро сообщил герцог Джованни. — Доставьте ее завтра. В шесть.

— Конечно, ваша светлость, — ответил Джованни, нетерпеливый, как щенок. — Я сам принесу ее вам.

— Нет. Пусть принесет девочка. — Он повернулся и вышел, женщина следом за ним, сдавленно смеясь.

— Ну вот, посмотри, как судьба вознаградила тебя, дитя мое. У тебя есть шанс увидеть палаццо Монфалко. Говорят, оно великолепно.

— Это была герцогиня?

Он рассмеялся.

— Конечно, нет. Он никогда не привел бы жену в подобное место — к тому же она, насколько я слышал, в основном живет за городом. Это его любовница, Мария Бланко, известная оперная певица.

— Она очень красивая. Я думаю, я ей понравилась…

Он улыбнулся ее юной восторженности.

— А почему бы нет? Возможно, она будет во дворце, когда ты принесешь пряжки.

— Дворец, — повторила Пьетра, глядя через открытую дверь на экипаж, увозимый парой белых лошадей. — Дворец, — еще раз произнесла она. Слово осело у нее на языке, как вкус странного, экзотического фрукта.

Она проснулась с обычной молитвой на устах, бормоча, прежде чем открыть глаза.

— Пресвятая богородица, пошли мне…

И ее молитва была услышана. Она с удивлением обнаружила себя смотрящей широко раскрытыми глазами на небесно-голубой шелковый балдахин необъятной мягкой кровати. Она лежала в чистой ночной сорочке на мягких полотняных простынях.

И она вспомнила, где она.

— Доброе утро, синьорина.

Пьетра села на постели, когда крепкая девушка с широким румяным лицом торопливо вошла в комнату с подносом, на котором лежали фрукты, сыр, булочки, яйцо в фарфоровой подставке. Она устроила поднос у Пьетры на коленях.

— Меня зовут Антония, я ваша служанка. Вы хорошо поспали, время за полдень. — Она налила из серебряного кофейника шоколад. Его густой аромат наполнил комнату, и Пьетра с жадностью выпила его. — Герцог сказал, что встретится с вами вечером. Он отправился в город. Когда вы закончите завтрак, я помогу вам одеться в новые вещи.

— Новые вещи? — неуверенно проговорила Пьетра.

Девушка захихикала, направляясь к огромному шкафу, и распахнула резные двери. Внутри он был набит платьями — нежными шелковыми, полотняными, светящимися бархатными, платьями из парчи и кружева и мягкой шерстяной «шалли». Туфли всех цветов радуги и полки с кружевным нижним бельем.

— Когда-нибудь вы все это будете носить, — сказала Антония, вынимая муслиновое платье в крапинку цвета молодых листьев. Шелковая роза украшала корсаж и длинную юбку, задрапированную сзади. Это было самое красивое платье, которое Пьетре доводилось видеть или вообразить себе.

Она не могла себя в нем представить. Надеть его — это словно поменять кожу. Она не создана для такого наряда.

— Я не могу это носить, — пробормотала она.

— Тогда вам нечего надеть, — ответила Антония, — потому что герцог приказал мне сжечь те старые лохмотья, в которых вы прибыли. Ну, идите же, они дожидаются вас уже неделю.

— Неделю? Но как?

А потом ей припомнился спор, который привел к смерти Джованни — разговор о сделке Лены с Хамаком, которая использовала турка в качестве посредника для связи с герцогом. Даже в этом случае Пьетре было интересно, каким образом герцог мог знать наверняка, что она придет к нему? Или он настолько богат, что может купить горы одежды просто в надежде, что его прихоти будут удовлетворены? Что ж, поскольку он…

Следующие несколько часов она провела, примеряя одно платье за другим. Пьетра не могла поверить, что нужно носить так много нижнего белья — корсет и лифчик, украшенные петельками штанишки, турнюр из конского волоса, тонкие вышитые чулки, прикрытые сверху полдюжиной нижних юбок. Без помощи Антонии ей было не справиться. Неудивительно, что у женщин, которые носят такие платья, есть служанки.

Когда Антония расчесала ей волосы, уложила их наверху в узел и подтолкнула ее к зеркалу, Пьетра с трудом узнала себя.

— Его светлость будет доволен, — сказала Антония, прежде чем уйти заниматься другими домашними делами.

Оставшись одна, Пьетра то стояла перед зеркалом, то иногда со смехом пробегала мимо него, чтобы убедиться, что ее отражение не отстает от нее, то натянуто сидела в кресле, стараясь не двигаться, чтобы платье не морщило. Ей очень хотелось, чтобы его светлость был доволен.

Но он еще не вернулся, когда солнце стало опускаться в залив, и Антония вошла в комнату, неся на подносе большую миску тушеной рыбы, немного хлеба и бокал вина. Пьетра быстро проглотила ужин, сидя за маленьким столиком, пока Антония стоя наблюдала за ней.

Когда Пьетра снимала с коленей салфетку, она внезапно издала вопль и расплакалась.

— Что случилось? — спросила Антония.

Задыхаясь от рыданий, Пьетра могла лишь показать на пятна от брызг, которые она посадила на платье, когда торопливо поглощала еду.

Антония рассмеялась.

— Не волнуйтесь, дорогая. Вам все равно надо переодеть платье. Пора приготовиться к встрече с герцогом.

Пьетра удивилась. Разве она уже не готова? В какую странную жизнь она попала — где такие прекрасные платья надевают лишь для того, чтобы посидеть в одиночестве в своей комнате.

Она без всяких возражений подчинилась Антонии, когда та помогла ей снять платье и забраться в оцинкованную ванну, которую поставили перед пылающим камином и наполнили горячей водой. Антония болтала о жизни во дворце, намыливая спину Пьетре фиалковым мылом и моя ей волосы. Потом служанка вытерла ее и напудрила, расчесала волосы, втерла в кожу лосьон и надушила тело.

Во время всего ритуала Пьетра не сказала почти ни единого слова.

Нет, она продолжала думать, ее молитва еще не услышана. Это был только сон, и она наверняка проснется в холодной аллее, ее выследят и осудят за убийство, которого она не совершала.

Однако сон продолжался.

Антония расчесывала ей волосы, пока они не упали волнами по спине, сверкая как полированное черное дерево в свете камина. Потом она принесла пеньюар из китайского шелка, красный, как спелый помидор, и расшитый цветами.

— Он хочет, чтобы вы надели это, — сказала служанка. — Ничего больше. — Она задернула занавески, зажгла свечи и ушла.

Спустя несколько минут вошел герцог.

Зная, что он хочет, Пьетра легла на кровать в ожидании. Он подошел, посмотрел на нее, потом добродушно рассмеялся.

— Ах, моя дорогая, как ты выглядишь — растянулась, словно доска! Ты полагаешь, что я хочу просто вбить гвоздь?

Она поднялась, недоумевающе огорченная и встревоженная. Сон может продолжаться… но только, если она угодит ему.

Его смех стих, и он протянул руку:

— Пошли.

Он пошел к креслу у камина и усадил ее к себе на колени. Потом, нежно держа ее в своих объятьях и поглаживая волосы, он шептал ей ласковые слова, пока она не начала расслабляться. Через несколько минут ее руки поползли вверх и она обняла его за шею.

— Ты похожа на драгоценную шкатулку, моя любимая. Прекрасная снаружи, но еще более удивительная внутри. — Она согревалась от его слов. Ей было тепло и спокойно в его объятьях. Она чувствовала, что он так же бережен с ней, как с сокровищем.

Его рука проскользнула под пеньюар, лаская шелковистую кожу. Она напряглась.

— Не бойся, дорогая, — успокаивал он. — Твое тело дано тебе Богом. Он, должно быть, так сильно любил тебя, что сделал его столь прекрасным. Гордись своей красотой, Пьетрина.

Никто не называл ее этим именем с самой смерти отца. Она едва не заплакала, но вдруг его рука скользнула ниже и коснулась соска, и Пьетра от изумления открыла рот. Ощущение пронзило ее, вызвав трепет в животе и пронесясь до кончиков пальцев.

Он усмехнулся:

— Да, — нежно произнес он. — Почувствуй это. Насладись им.

Она не могла не ощущать его. Оно было везде — жар, внутренний трепет. Может ли это быть на самом деле даром Божьим? Разве можно испытывать такое прекрасное чувство, если оно не от Бога?

Наконец он поднялся, все еще держа ее на руках, и понес к большой резной кровати. Когда он снял с нее пеньюар, она попыталась непроизвольно закрыть себя руками.

— Не надо, Пьетра, — сказал он, убирая руки. — Никогда не стыдись своей красоты. — Он отступил назад и пробормотал: — Более совершенная, чем я мог себе вообразить. — Он взял в руку ее грудь и слегка провел ногтем по соску.

И вновь то же ощущение пронеслось в ней, сосредоточившись теперь в паху, нечто вроде боли, но ей не хотелось, чтобы оно проходило.

— Пьетра, — произнес он почти шепотом. — Вели мне оставить тебя сейчас, и я это сделаю. Я хочу, чтобы ты доверяла мне… хотела меня.

Она посмотрела в его глаза, черные как ночь в тусклом свете комнаты, и ей вспомнился холодный мир, ожидающий ее, если она огорчит его, платья в шкафу, приятная помощь Антонии и ее общество… и она подумала о его нежности и вспышке восхитительного чувства, которое она уже испытала.

— Не уходите, — прошептала она, словно страшась услышать собственные слова.

— Тогда пора путешествовать, — произнес он и поднял два пальца. — Это мои путешественники, дорогая. — Он приложил их к ее губам. — Они отправляются в путешествие по Италии. Здесь, — они опустились к ее грудям, — прекрасные Альпы с их великолепными вершинами, — его пальцы скользнули между ними, — а у их подножия долина Даоста. — Глаза ее закрылись, когда она отдалась во власть чувств.

— Здесь, — его рука скользнула еще ниже, — плодородная земля Ломбардии, а здесь Тоскана. — Он ласкал ее живот, посмеиваясь, когда кожа подпрыгивала под его пальцами. — Вот здесь растет виноград, сладкий и восхитительный, лопающийся от сока, который струится вниз, вниз к дельте, вот сюда, чтобы в вине заставить человека забыть о своих заботах. — Он погладил изнутри бедро, слегка похлопывая по телу. Она начала извиваться, мышцы помимо ее воли пришли в движение. Тепло солнца, которое делает зрелым виноград, казалось, разливалось по ее телу.

Его пальцы направились к треугольнику блестящих черных волос.

— А здесь, — почтительно произнес он, — мы подошли к священному городу Риму. Пилигрим ищет вход в священную гробницу. — Он лизнул палец и глубоко погрузил в нее.

Она громко задышала и выгнула спину дугой. Глаза открылись.

— Шшшш, — успокаивал он. — Шшшш, восхитительная Пьетрина. — Он нежно вводил в нее палец. Она почувствовала, как ее мышцы вокруг него напряглись. Она сжала бедра, взяв в плен его руку, желая удержать внутри это чувство.

— Подожди, — сказал он и убрал руку. Поднявшись, он быстро скинул парчовый халат. Раздвинув ей ноги, он устроился между ними. Глаза у нее округлились при виде его пениса, поднявшегося, как маяк, красного и нетерпеливого. — Дотронься до негр, — сказал он и направил ее руку.

Он пульсировал под ее пальцами. Герцог застонал, а Пьетра подумала, не причинила ли она ему боль, но его рука обхватила ее, сжимая толстое «копье» и направляя его вниз.

— Пилигрим, — повторил он, — кающийся грешник, ищущий прощения, нуждающийся в священном крещении.

Огромный пенис играл с губами ее священного места, гладя их, разжигая в ней огонь и одновременно вселяя страх. Он такой большой, что никогда не войдет в нее. Она попыталась его оттолкнуть, страх был слишком велик, но он крепко прижал ей одно плечо свободной рукой. Потом быстрым рывком вошел в нее, пронзив препятствие; маленькая плотина прорвалась.

Было больно, но не сильно. Он спокойно полежал, и боль отступила. Затем он начал медленно двигаться вперед-назад в ритме, старом как мир. Она открыла глаза, не обращая внимания на слезы, а ее длинные ноги обхватили его, словно они были его частью.

Его темп ускорился. Трение все еще было болезненным, но она больше не сопротивлялась. Лицо его потемнело, дыхание стало тяжелым. Пот выступил на лбу и верхней губе. Потом он внезапно напрягся, каждый мускул натянулся, лицо исказила гримаса, вены на шее стали похожими на веревки. Он застонал сквозь стиснутые зубы. Глубоко внутри она почувствовала его биение. Он рухнул на нее.

Отдышавшись, он медленно сполз. Одной рукой он гладил ей волосы, шепча при этом:

— Моя радость. Мое сокровище.

Она была теплая и влажная. Она посмотрела вниз. Кровь сочилась на прекрасные простыни, и она перепугалась, что он рассердится.

Но он нежно улыбнулся ей.

— Кровь девственницы священна, — ласково сказал он, поднялся на колени и опустил голову, чтобы слизнуть последнюю каплю крови. — Благодарю тебя, дорогая. Ты одарила меня величайшим блаженством.

Кровотечение быстро прошло, но герцог продолжал лизать то место, где была кровь. Вся боль исчезла, но теперь Пьетра почувствовала, что происходит что-то еще — ощущение тепла, зарождавшегося внутри ее. Она начала отталкивать его, застенчивая и испуганная. Но одновременно трепещущая. И он снова остановил ее.

Он жадно лизал ее, водя языком, пока ее голова не откинулась на подушки. Его руки устремились вверх к ее грудям, нашли соски, твердые, как маленькие бриллианты. Ее бедра поднялись сами собой навстречу его рту, языку. Когда он сжал ее соски, внутри ее вновь прорвалась плотина, но на этот раз иная; горячая, вздымающаяся вверх удивительная волна разливалась из глубин ее существа и заполняла ее всю. Тело ее дернулось, она вскрикнула и задрожала, когда он стал пить из нее, слизывая соки, пока она плыла на волне истинного наслаждения, постепенно вновь погружаясь в покой.

Он взял ее на руки, пока она плакала, баюкая, как ребенка, когда все ее тело сотрясали счастливые рыдания.

Потом, когда она снова осознала его и себя, когда смогла услышать биение его сердца у себя под ухом, стыд отступил. Она чувствовала себя умиротворенной и любимой. Печаль ушла, а с ней и немота, которая не покидала ее после смерти Джованни.

Она чувствовала — нет, знала — что рубеж перейден и пути назад нет. По одну сторону была ее история, по другую — жизнь.

Кроме легкого ветерка, шевелящего листву, и слабого случайного позвякивания колокольчика овцы, доносимого сверху ночным воздухом, все было тихо. Под бледным голубоватым светом луны Стефано и его отряд партизан казались неясными пятнами за скалами и кустами.

Стефано опять взял бинокль и внимательно осмотрел гряду гор. Он мог различить линию дороги, вьющейся по гребню ближайшей горы. Гряда была отрогом Апеннин к югу от реки По. Дальше, внизу, лежал отгороженный забором новый армейский склад, а справа от него шла главная дорога через долину.

Сегодня вечером, если данные разведки верны, первый груз военного снаряжения для склада провезут по этой дороге. Стефано знал, что, если его пропустить, у немцев будут силы начать наступление, которое может выбить партизан из их горного укрытия.

Нацистские ублюдки. Их надеждам одержать верх над партизанами придет сегодня ночью конец, их проклятое снаряжение взлетит на воздух, а с ним заодно и порядочное число немцев.

Но где конвой? Скоро уже рассвет, а немцы всегда планируют перевозку военного груза в темноте, когда у них есть какая-то защита от бомбардировщиков союзников. Грузовики должны были пройти здесь уже давно.

Боже, как холодно. Стефано подул на кончики пальцев, торчащие из перчаток с полуобрезанными пальцами, потом полез за пачкой «Милитс». Отвратительные сигареты, грубые и черные, однако лучшее, что у них было. Итальянская армия выпускала их для солдат, те дезертировали и приносили их партизанам. Он низко согнулся за скалой, телом загородил свет от спички и закурил. Едкий дым заполнил легкие, и он старался сдержать кашель. Потом угрожающе заурчал живот, мяукающий альтовый звук, который опускался до баритональной жалости. Он не ел весь день. Он изменил позу, все мышцы болели от многочасового наблюдения. Острые камни врезались в колени, когда он лежал в твердом углублении в скале. Кончики пальцев на ногах почти окоченели.

— Если мы еще подождем, нам потребуются солнечные очки, — раздался слева хриплый шепот. Стефано улыбнулся. Миммо всегда скрасит самые тяжелые моменты. Он был самым старшим в его отряде. С лохматыми седыми волосами, заросший седой щетиной, лицо такое же грубое, как горный склон.

— Терпение, старина, — прошептал Стефано. — Кто ждет, тот добивается своего.

— Подожди еще, и твои яйца превратятся в ледышки, — послышался ответ.

— Твои-то уже давно каменные, — поддразнил Стефано. — Потише, старый болтун. — Он опять взялся за бинокль, но ничего не увидел. И ничего не было слышно. Чувствовался только холод и боль в мышцах.

«Подумай о чем-нибудь другом, — сказал он себе. — Подумай о жарком огне и теплой постели».

Подумай о Марице.

Черноволосая и черноглазая Марица. Марица с кожей цвета оливок и мягкой, как шелк, которая пахла корицей и свежим хлебом из пекарни своего отца. Марица, смотрящая на него своими черными глазами с такой любовью, что ему казалось, он тает под ее взглядом.

Воспоминание предыдущего утра охватило его, унося ощущение холода. Запах свежего сена, когда они лежали вместе на чердаке, янтарные глаза кошки, наблюдающей за ними, теплое влажное ощущение ее крепко прижавшегося тела, когда его любовь струилась в нее.

С первой минуты, когда Стефано увидел ее, он понял, что они предназначены друг для друга. Ему был дан приказ отправиться на север и возглавить отряд партизан, проводящих операции недалеко от ее деревни. Когда он прибыл, Марица стояла в дверях пекарни отца на главной площади, ее рыжевато-коричневая кожа была отполирована потом у печей, роскошные черные волосы рассыпались по плечам, соблазнительная улыбка играла на полных губах. Желание, которое он ощутил в тот момент, только усилилось после того, как они встретились в партизанском штабе и он узнал о ее храбрости. Месяцами она прятала беженцев — партизан; сбежавших из плена союзников; итальянских парней, которые отказались сражаться за немцев. Она прятала их в чуланах, под полом, в лесных пещерах. Она кормила их, добывала им одежду и лечила раны.

Звук урчащих моторов далеко в низу долины вырвал Стефано из его воспоминаний. Он навел бинокль на дорогу, все его чувства сейчас обострились. Сквозь темноту ночи прошла волна ожидания, передаваясь от человека к человеку. Металлическое щелканье затворов пронеслось по цепи, когда они готовили к бою свое оружие.

— Тихо, — твердил Стефано. — Тихо.

Не время обнаруживать себя перед каким-то нацистским отрядом, посланным вперед, чтобы очистить склоны гор. Терпение… тише… они одержат победу.

И у Стефано будет свой собственный триумф, особый. Поскольку каждая проведенная операция, каждая выпущенная пуля и каждый убитый немец был так же ударом в его битве против Витторио, этого жадного предателя-лизоблюда.

Некоторое время в начале войны братья еще поддерживали родственные отношения. Витторио был вынужден закрыть свой магазин; во время войны спрос на изделия из прекрасной бумаги упал и не было кожи для изысканных переплетов, чемоданов и бумажников. Но, учитывая то, что итальянцы сражались как часть «оси» вместе с немцами, он быстро поднимался по нацистской иерархической лестнице. Стефано продолжал работать в юридической конторе Бранкузи, одновременно нелегально печатая и распространяя памфлеты против фашистов.

Коломбу не арестовали, но Стефано ее больше так и не смог увидеть. Он получил от нее несколько писем, в которых она уверяла его, что с ней все в порядке, и интересовалась его делами. Сознание того, что у него есть мать, которая беспокоится о его благополучии, вдохновило его на клятву встретиться с ней вновь. Он будет оберегать ее в этой войне или умрет, защищая. И если надо оставаться в хороших отношениях со своим единоутробным братом, он пойдет и на это.

Но однажды ноябрьским вечером 1942 года, вернувшись домой с собрания только что сформированной группы Сопротивления, Стефано обнаружил, что его комнату обыскивали. Книги сброшены с полок, ящики выдвинуты, их содержимое разбросано, матрас и подушки кресел выпотрошены.

Рассвирепев до умопомрачения, Стефано рванулся прямо в кабинет Витторио в фашистской штаб-квартире.

— Тебе не найти ее, — сказал он, едва сдерживая себя, наклонившись к брату через широкий дубовый стол. — Тебе никогда не найти ее, поэтому отзови своих головорезов.

Витторио поднялся, являя собой внушительную картину, поскольку упорно набирал вес, прекрасно питаясь во время войны, когда другие голодали.

— И у тебя хватает наглости обвинять меня здесь в этом!

Веря, что Витторио не причинит ему вреда, тем более не получив недостающую часть фигурки, необходимую для изъятия драгоценностей, Стефано бросился вокруг стола.

— Я просто хочу убедиться, что ты понял, мой дорогой братец. — Он улыбнулся, глядя, как от его громогласного заявления Витторио содрогнулся и кинулся закрывать дверь кабинета.

— Ради Бога, Стефано. Не доводи меня до крайности, иначе у меня не будет выбора.

— У тебя есть выбор, очень простой. Оставить меня в покое… и поверить, что моя часть флакона спрятана там, где ты ее никогда не найдешь. — Он отступил назад. — И еще одно. Ты наконец дослужился до такого положения, что можешь обеспечить настоящую защиту. Я услышал от друзей, что женщина, о чьем благосостоянии мы печемся, все еще на свободе и в безопасности, но это может продлиться недолго.

— Я делаю для нее что могу, — тихо ответил Витторио. — Я смог уберечь ее от ареста за ее мятежные взгляды.

— Что ж, смотри, чтоб продолжал в том же духе, но если что-то с ней случится, Витторио, — хоть что-то, — я отыщу тебя и заставлю заплатить за это. Verstehen?

Витторио вернулся к столу, схватил Стефано за локоть и повел к двери.

— Я постараюсь, чтобы с ней ничего не произошло. А теперь иди и не приходи сюда больше!

— С радостью! — ответил Стефано, сбросил с локтя руку брата. — Просто запомни, что я сказал, а я с удовольствием буду держаться подальше от этого зловонного места.

Но спустя всего восемь месяцев был арестован Карло Бранкузи.

В тот же самый вечер Стефано подстерег Витторио, когда тот выходил из оперного театра, великолепный, в безупречном вечернем костюме, мощную шею украшал белый шелковый галстук. С ним была молодая блондинка. Когда Стефано преградил им дорогу, она вылила на него несколько взволнованных слов, в ее итальянском подозрительно слышались гортанные звуки немецкого акцента.

— Будь ты проклят, Витторио, — заявил Стефано. — Ты позволил им взять Карло.

— Он сам виноват, — ответил Витторио, после того как попросил свою Liebchen подождать в сторонке.

— Неужели ты не мог помешать этому? Боже милостивый, он был тебе как отец!

— Я не разделяю его политических взглядов. Он печатал памфлеты прямо в своей конторе! Если б я пытался защитить его, то сам бы оказался вместе с ним в тюрьме. А теперь убирайся. Если у этой девушки возникнут подозрения в отношении тебя, я тебе также не смогу помочь.

Дав понять, что спорить с ним бесполезно, Витторио повернулся и пошел прочь. Но от Стефано он так просто не отделался. Устремившись за братом, он дал ему сильный пинок под зад, что тот растянулся в своем безукоризненно чистом костюме в миланской канаве.

В ту же ночь Стефано покинул Милан и отправился в горы к партизанам.

Через некоторое время ему стало известно, что белокурую Fraulein, которую он видел с братом, зовут Гретхен Коппвельдт и она его невеста. Новость пришла в партизанский штаб в секретном донесении, в котором была и вторая важная информация: отец Гретхен, Рудольф Коппвельдт, командир южного гарнизона, был назначен командующим нацистскими силами в северных Апеннинах и ему присвоено звание полковника.

Звук усилился, и скоро тренированный слух Стефано мог различить его отдельные составляющие — неровное урчанье моторов, работающих на плохо очищенном бензине, прерывистое фырканье мотоциклов с коляской, специфический вой немецких вездеходов, грохочущих по твердой дороге.

Несмотря на долгие часы ожидания, Стефано и его люди были наготове, как охотничьи собаки, рвущиеся взять след. Все курки были взведены, дополнительные гранаты приготовлены, и не жалкие «красные дьяволы» итальянской армии, с очень малой убойной силой, если они вообще срабатывали. Это были американские «ананасы», сброшенные им союзниками две недели назад.

Пальцы осторожно лежали на чеке, готовые в любую минуту выдернуть ее и швырнуть гранату.

Рука на взрывателе, который взорвет динамит под дорогой, была неподвижна.

Из-за поворота, приблизительно в ста метрах от них, показался первый грузовик. Конвой так задержался, что бледно-лилового света неба было достаточно, чтобы разглядеть силуэты и сосчитать их — пятнадцать грузовиков с оружием и боеприпасами, в трех других было полно людей. Впереди колонны ехала бронемашина, другая замыкала ее. Когда они приблизились, глазам Стефано предстал вид, от которого он широко ухмыльнулся, показав ряд белых зубов на перемазанном древесным углем лице. В начале колонны в открытом «мерседесе» он увидел двух офицеров, на отворотах кожаного пальто одного из них были красные петлицы генерала. Неожиданный подарок судьбы. Стефано решил, что им он займется персонально.

Стефано почти подпустил конвой к месту, где располагался его маленький отряд, затем дал сигнал, тихий крик совы. Когда звук замер в предрассветном воздухе, земля взорвалась. Грохот, вспышки ослепительного света, еще более оглушительный грохот, отдавшийся болью в теле.

Стефано прижался к краю скалы, прячась от свистящих кругом осколков. Гранаты, брошенные партизанами в грузовики, сделали свое дело. В грузовиках стали рваться бомбы, как сумасшедший праздничный фейерверк, поражая одну машину за другой. Огромные огненные шары взлетали в небо, вздымая перед собой черный дым.

Даже сквозь звук взрывов были слышны крики умирающих людей. Выглянув из-за края скалы, Стефано увидел лежащие кругом истекающие кровью тела и полуискалеченных солдат, все еще пытающихся атаковать гору, прокладывая себе путь автоматными очередями.

— Огонь! — закричал Стефано. Его люди открыли огонь, укладывая немцев, как только они появлялись. Вглядываясь в дым, он искал глазами «мерседес» с генералом. Удивительно, но он был цел и пытался объехать перевернутый мотоцикл и преграду из тел на дороге, ища место, куда бы мог побыстрее убраться.

О нет, ты, свинья, выругался про себя Стефано. И, бросившись бегом по склону, он зубами вырвал чеку гранаты, прицелился и бросил ее со всей силой. Коричневый овальный предмет пролетел в небе, перевернувшись, словно в замедленной съемке, и упал на открытый участок дороги как раз в тот миг, когда машина проезжала по нему. «Мерседес» взлетел в воздух, пролетел несколько футов и упал на бок. Около него лежал человек с красными петлицами на лацканах пальто. Он был неподвижен.

Стефано испустил победный клич. Пуля пролетела возле его уха, и он снова нырнул в укрытие.

Стрельба и взрывы продолжались еще минут пять, осыпая дьявольским дождем раскаленного металла. Потом все кончилось. Ни одного немца не осталось в живых; ни одного целого грузовика.

Тишина окутала место боя. Мрачный и оглушенный, Стефано не слышал даже собственного голоса, когда поднялся из-за скалы и позвал своих людей.

С кровоточащими ранами и царапинами от шрапнели, но радостно крича, как школьники, хлопая друг друга по спине, они окружили его. Миммо пришел последним, везя единственный уцелевший предмет, мотоцикл, который он надеялся завести.

Они не могли взять его в деревню; его присутствие там уличит их всех. Поэтому они, прихватив его с собой, отвезли на некоторое расстояние от места боя и спрятали в густых кустах, а потом пустились в долгий путь через горы в деревню.

Когда они добрались до нее, был уже полдень.

Партизаны остановились в полумиле от деревни, опасаясь, что немцы уже выследили их. Пока остальные ждали, Стефано, Миммо и Тонио, крепкий, как колючая проволока, семнадцатилетний юноша, перелезли через забор вдоль поля и прошли через кладбище. Они осторожно продвигались по узкой улочке мимо домов с закрытыми от полуденного солнца ставнями. Наконец осторожно завернули за угол на площадь.

Все казалось спокойным. Около статуи Гарибальди двое мальчишек гоняли футбольный мяч. Старый синьор Претти и синьор Рикелли играли в шашки в кафе на улице, на столике стоял графин с красным вином, и они так ударяли деревянными шашками по доске, словно это было их оружие. Голуби на колокольне махали крыльями, потом взлетели, когда колокол начал бить двенадцать раз.

А вот и Марица. Она склонилась над котелком, установленным на грубой печи перед пекарней, готовя похлебку из остатков жира, картофельных очисток и соды. Ее цветная блузка была полурасстегнута от жары, и она хмурила лоб, помешивая в котелке.

У Стефано пропал голод, перестало болеть тело, стерлись перед глазами ужасные видения смерти и разрушения, когда он взглянул на нее. Она была сама жизнь и возрождение.

Когда девушка распрямилась, чтобы убрать с лица тяжелые волосы, она увидела его и бросилась к нему, раскинув руки.

Он сгреб ее в свои объятия и крепко прижал к себе. Она так хорошо, по-домашнему пахла, полная жизни, не запачканная смертью. Ему хотелось зарыться в нее и забыть обо всем, что он видел, делал, с тех пор, как покинул ее.

— Пойдем, — сказала она и повела его в дом. — Я приготовлю тебе ванну.

Тонио отправился сообщить остальным, что все в порядке.

Пока Стефано отмокал в воде, она принесла ему свежий хлеб, только что из печи, и желудевый кофе. Когда он вылез из ванны, где-то вверху, прямо над головой, раздался монотонный рев американских бомбардировщиков «харрикейн», летевших бомбить Милан, Турин, Флоренцию.

Этот звук вызвал у Стефано прилив ярости против Муссолини. Его любимая страна была зажата в тисках двух держав, одна из которых хотела оккупировать ее, а другая, предполагалось, освободить. А в промежутке между ними они, похоже, решили все уничтожить.

— Посмотри, что ты сделал с ней, ублюдок! — закричал он.

— Шшшш, — успокаивала его Марица, втирая масло ему в плечи. Простыни были чистые и прохладные, матрас мягкий. Ее руки теплые и любящие. Он заснул.

Когда проснулся, было темно. Марица лежала обнаженная рядом с ним, с открытыми глазами, наблюдая, как он спит. Он притянул ее к себе и жадно поцеловал, словно пил из ее души.

— Ты, наверное, голоден, — сказала она, когда он отпустил ее. — Ты ничего не ел со вчерашнего дня.

— Умираю от голода, но другого, — согласился он и провел рукой по изгибу ее бедра, задержался на плотной талии, пробежал по животу, а потом снова вверх к груди. Он взял их по очереди в рот, лаская языком.

Во рту остался солоноватый вкус, соль здорового тела после жаркого трудового дня и пот страстного томления, которое не оставляло ее всю долгую ночь. Он сглотнул ее соленый привкус, и все тело его напряглось, переполняемое желанием. Он хотел прямо сразу же погрузиться в нее, но заставил себя подождать, сдержаться, дать ей возможность подготовиться к путешествию, в которое они часто пускались вместе. Склонившись над ней, слегка касаясь губами изгибов ее тела, он поцелуями раздвинул ей бедра и вошел губами между бархатными складками и впитывал ее вкус, пока она не начала стонать, извиваться, протягивая к нему руки.

В первый раз, когда он занимался с ней любовью, она была невинна. Она пришла к нему так же естественно, как дыхание. Теперь она так же, как и он, горела желанием, хотела, чтоб он вошел в нее, и любила все, что он делал с ней.

Он весь трепетал, чуть не изливался, когда взобрался на нее, она подняла ноги и обхватила ими его талию, притягивая его вниз, его твердый орган искал вход в нее, чтобы стать ее частью.

— Сюда, — прошептала она и, протянув руку, направила его вовнутрь. Потом они начали подниматься и опускаться вместе, как волны в море во время усиливающегося шторма, пока наконец, обхватив его руками, она не стала с жаром просить: — Piacere, mi amore, пожалуйста, моя любовь, adesso, adesso! Сейчас! — Он бросился в нее, и они вместе отправились в путешествие, пока вновь благополучно не вернулись домой.

Он опять заснул в ее объятиях. На этот раз Марица спала рядом с ним, мечтая о жизни, когда они ночами будут делить страсть, а потом спать подле друг друга.

Марица нежно растолкала его спустя несколько часов. Она уже встала, приготовила еду, перевязала последние царапины у партизан и поставила тесто к утренней выпечке.

— Стефано, вставай. К тебе посыльный.

Сознание медленно вернулось к нему. Когда он пошевелился, казалось, болели все мышцы. Она дала ему чашку с дымящимся кофе, и он сделал маленький глоток — настоящий кофе, каким-то чудом. Хотя гуща явно использовалась не один раз, тщательно высушенная и поджаренная.

— Посыльный? — с интересом переспросил он.

Она подала ему пакет, на котором было написано его имя, — плотная голубая бумага, хорошего качества, была испачкана.

Стефано уже получал в прошлом через подпольную цепочку несколько таких же писем. Он сразу же узнал канцелярский магазин и решительный косой почерк. Он разорвал конверт.

Обычно, когда Стефано возвращался в деревню, он приближался осторожно, стараясь не подвергнуть ни себя, ни своих друзей и товарищей опасности. В тот момент, как только он подошел к краю деревни и свернул в первую узкую улочку, он почувствовал, что опасность уже пришла.

Никого не было видно, не слышно ни одного звука, кроме струйки воды, журчавшей в трещинах булыжника, да хлопанья занавесок, висящих на пустых окнах, в которых не показалось ни одного лица. Когда он пробирался по улице ближе к площади, заглядывая в открытые двери пустых комнат, сердце его начало колотиться. Была середина утра, когда старикам уже полагалось сплетничать в кафе, когда женщины должны идти за водой к колодцу в центре площади рядом с мечом Гарибальди. Но никто никуда не шел.

Потом ему что-то послышалось, слабое жужжание.

Он завернул за угол с оружием наготове.

Уложенные аккуратными рядами на площади, десять рядов по двенадцать в каждом, были жители деревни, все до одного. Они лежали мертвые на камнях. Лужи крови были под ними, а воздух был черен от туч жужжащих мух.

Стефано затошнило от увиденного. Да еще запах. Никого не осталось похоронить их, и они, должно быть, так и лежали с того времени, как это случилось. Вероятно, дня два. Бойня произошла скорее всего в то же самое утро, когда он покинул деревню.

— Марица! — Крик вырвался у него из горла. Уверенный, что зов его не будет услышан, он все же думал, что, если он позовет ее достаточно громко и много раз, ему, возможно, удастся вернуть ее к жизни. Он стал бегать по площади, глядя на одно за другим жутко распухшие тела. Претти. Старик Рикелли. Мартини, мэр. Тонио. Брат Франко, священник. Маленькая Адела с большими глазами, которая бегала за Стефано, как щенок. Все они были изрешечены пулями. Нацисты, очевидно, поставили их перед автоматами и скосили наповал, больше сотни жизней за несколько минут.

Все время, пока Стефано искал среди тел, он стонал или всхлипывал: «Марица! Mi amore! Моя любовь!»

Сначала он видел только лица других, старых и молодых, невинных и тех, кто сражался рядом с ним ночью, а днем вел обычную жизнь.

Когда Стефано нашел отца Марицы, с зажатым в руке крестом, он встал рядом с ним на колени, помедлил, собираясь с силами, зная, что они ему потребуются в следующий момент.

Когда он поднялся и посмотрел рядом, она лежала там. На ней был красный свитер, который ему очень нравился, потому что в нем ее кожа словно пылала. Теперь она была бледная и холодная. Лицо осталось нетронутым, глаза открыты и смотрели на Стефано, будто моля его о чуде.

Он опустился на колени и поднял ее за плечи, прислонив голову к своей груди. Одной рукой он закрыл глаза, но суровая смерть открыла их опять, и они смотрели на него, умоляющие, любящие, извиняясь, что оставили его.

Он не плакал. Он плакал по матери два дня назад, но не мог плакать по Марице. Слишком велик был ужас.

Он поднял ее и понес с площади, чтобы как следует похоронить. Когда он проходил мимо церкви, то увидел объявление, прибитое к двери. Держа тело Марицы на руках, он остановился и прочитал:

Среди людей, занимающихся торговлей бриллиантами, ее называли просто Стрит. 47-я улица, между Пятой и Шестой авеню в Нью-Йорке. Один маленький квартал. Однако больше половины всех бриллиантов мира переходит здесь из рук в руки. Это было царство одного бизнеса. Он мерцал. Он сиял. Он сверкал и искрился и горел холодным огнем бриллиантов.

Пит любила Стрит. Ей нравилось в ней все — отполированные окна, сдерживающие брызги света от многочисленных драгоценных камней, конторские девушки, разглядывающие украшения во время ланча, на покупку которых им придется копить лет двадцать, помолвленные парочки в поисках идеального кольца, чтобы скрепить их согласие. Ей нравились бородатые, одетые в черное мужчины, собирающиеся у края тротуара и делающие свой бизнес, передавая товар или просто болтающие на полдюжине языков.

Все на улице знали Пит (никто, кроме матери, не называл ее Пьетрой). Она была таким же старожилом, как Голдмен, оправщик камней, или Брайлоффски, торговый агент. Она приходила сюда после школы рассматривать переполненные подносы с камнями с того самого времени, когда достаточно подросла, чтобы, встав на цыпочки, вглядываться в витрины, а также изучать людей, которые покупали драгоценности, размышляя о том, почему они выбрали именно это украшение.

Сейчас бородатые лица улыбались ей, когда она пробиралась сквозь кучки хасидов, правоверных евреев, у которых была фактическая монополия на Стрит. Кудрявые головы в широкополых черных шляпах кивали, когда она проходила мимо; сдержанные еврейские разговоры прекращались, чтобы радостно сказать ей: «Добрый день».

Одобрительные взоры провожали ее. В четырнадцать лет Пит была нескладная, одни руки да ноги, с резко выступающими костями, волосы цвета воронова крыла с синеватым отливом. Но уже были видны безошибочные признаки. Пьетра Аннеке Д’Анджели обещала стать необычайной красавицей.

У нее были большие глаза, синие, как ляпис-лазурь, глаза бабушки, которую она никогда не знала. Тонко вылепленные черты лица, унаследованные ею от отца, подчеркивались кожей цвета полированной слоновой кости с легким персиковым оттенком. Под школьным джемпером белая блузка, гольфы; в теле только начали проступать намеки на грацию, которая придет на смену ее жеребячьей неуклюжести.

Пит была уже высокой девочкой и, похоже, обещала еще подрасти. Длинные ноги и длинные пальцы на руках. «Руки, созданные, чтобы носить бриллианты», — всегда говорил ее дедушка. Ах, как она надеялась, чтобы он оказался прав!

В этот сырой апрельский день она засунула руки в карманы шерстяного джемпера и решительно шла с одной-единственной целью. В любой другой день она остановилась бы поболтать с мистером Хиршем, купить на углу у Мэнни горячую сосиску или заглянуть в середине квартала в Готэм Бук Март и спросить у пожилой дамы по имени Фрэнсис, что ей следует читать дальше. Но не сегодня. Сегодня она шла по делу — секретному, опасному делу. Если она выполнит его хорошо, тогда оно будет первым среди многих других. Она тайно поклялась. Я не испугаюсь, пообещала она. Самое худшее на свете — бояться.

Пит остановилась перед зданием неопределенного вида и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, нет ли подозрительных типов, которые могут следить за ней. Никого. На девятом этаже, за дверью с матовым стеклом, на котором золотой краской было написано «Шапиро и сыновья, торговцы бриллиантами», сидел за работой плотный человек в белой рубашке и черной ермолке за рабочим столом, защищенным решеткой и освещаемым резкими флюоресцентными лампами.

— Меня прислал мистер Зееман, — сказала Пит.

Человек поднял глаза, одна бровь скептически изогнулась над лупой ювелира, которую он не вынул из глаза.

— Тебя? Он отправляет ребенка… девочку? — Его тон был резким, словно ему нанесли оскорбление.

— Я не ребенок! — ответила Пит, тряхнув головой, и волна пробежала вниз по гриве длинных волос.

Мистер Шапиро минуту внимательно смотрел на нее. Все еще с лупой на прежнем месте он вызвал у Пит ощущение, что ее разглядывают под микроскопом. Наконец он схватил телефон и набрал номер.

— Ты прислал ее? — сказал он в трубку через минуту. Ответ заставил его нахмуриться. — Ты гарантируешь это? — Затем он пожал плечами и пробормотал: —…на твою голову, — и повесил трубку.

Он повернулся на своем вращающемся табурете, открыл сейф и вынул оттуда один из множества ящиков. Быстро перебрал несколько белых пакетиков — традиционных в торговле бриллиантами, листы белой бумаги, сложенные в пять раз на старинный манер. Пит наблюдала, ее глаза стали даже больше обычного. Два красных пятна от возбуждения заполыхали на ее щеках. Из каждого из четырех пакетиков мистер Шапиро вытряхнул несколько беловатых необработанных камней. Он пересчитал их, аккуратно отделяя длинным ногтем, потом опять смахнул в пакетики и сделал запись в своей книге на столе. Затем толкнул пакетики через решетку к ней.

— Ты знаешь, эти камни стоят больше пятидесяти тыс…

— Я знаю, — не дала она ему договорить. — Не беспокойтесь. — Она опустила их в глубокий карман плиссированной юбки.

— Не беспокойтесь, — пробормотал он. Повернувшись обратно к рабочему столу, он укрепил лупу и вновь склонился над бриллиантом. — Не беспокойтесь, это мне говорит ребенок, — услышала Пит опять его ворчанье, когда закрывала за собой дверь.

Очутившись снова на улице, она внимательно оглядела лица людей вокруг нее, прежде чем решительной походкой отправиться в обратный путь, опустив глаза и с гордой улыбкой на лице.

— Эй, красотка! — окликнул ее голос в середине квартала. Она подняла глаза и увидела незнакомого парня, несколькими годами старше ее, который с интересом на нее глазел. — У тебя есть что-нибудь для меня?

У нее на мгновение расширились глаза, сердце заколотилось, но потом она поняла, что он просто клеится к ней. Это было что-то новое и неожиданное в ее юной жизни. Она быстро пошла прочь, оставив юнца гогочущим над ее смущением. Он не стал бы смеяться, подумала она, если б знал, что у нее в кармане. Она провела пальцами по пакетикам и снова улыбнулась.

Несмотря на ее осторожность и решимость не поддаваться страху, драгоценный груз в ее кармане был в большей безопасности, чем под попечением вооруженной охраны. Хотя возраст и пол делали ее необыкновенным курьером, на Стрит было в порядке вещей доверять небольшое состояние в виде необработанных камней просто карману, не требуя расписки. Бриллиантовый бизнес основывался на доверии, неоговоренных гарантиях, достаточно было просто ударить по рукам. Богатство носили в пакетах из оберточной бумаги, многочисленные сделки совершались неофициально, фиксируясь лишь мысленно, ни один цент не переходил из рук в руки.

Спустя пять минут она толкнула дверь другой мастерской, очень похожей на мастерскую мистера Шапиро. Надпись, сделанная по трафарету на матовом стекле, гласила: «Джозеф Зееман, огранка и полировка камней».

— Итак, Пьетье, — произнес пожилой человек за рабочим столом, как только она вошла. — Боялась?

— Нет, опа[12], — ответила она своему деду, переселившемуся в Америку голландцу с редкими седеющими волосами и круглым розовым лицом, как на полотнах Рембрандта. Невысокий, но крепко скроенный, Джозеф Зееман производил впечатление солидного и заслуживающего доверия человека, как прочная, безо всяких прикрас, голландская мебель. — Если кто и был напуган, — добавила с усмешкой Пит, — так это мистер Шапиро. Держу пари, он позвонит, чтобы убедиться, что я на месте.

— Шапиро старый человек.

— Старый человек с бородой, — сказала она со смехом. Затем вытащила четыре белых пакетика из кармана юбки и протянула их деду, гордость распирала ее.

— Хорошо сработано, schatje, — сказал он, ласково обращаясь к ней на голландском языке, что означало — дорогая малышка. Эта девочка, называемая Пьетрой, была чудом, светом, озарившим жизнь Джозефа Зеемана.

— Над чем ты сейчас трудишься, опа? — поинтересовалась она, наклонившись над его шлифовальным колесом. Не успел он ответить, как на другом конце стола зазвонил телефон.

— Да, да, она уже здесь, Джекоб, — ответил в трубку Зееман. Подмигнув Пит, он продолжал: — Разумеется, ей пришлось отбиваться от племени диких ковбоев и индейцев.

Пит задохнулась от смеха.

— Только индейцев, опа, — сказала она после того, как он повесил трубку. — В Америке нет племени ковбоев.

— Ну хорошо, — вздохнул он. — Ты будешь рассказывать мне об Америке, а я буду учить тебя тому, что знаю сам. Подойди, — он жестом подозвал ее поближе, — ты интересовалась, над чем я работаю. Это багетка Вэна Диемана. Взгляни. — Он дал ей лупу, которую она укрепила под бровью с ловкостью, достигаемой длительной практикой. Она взяла палочку с медным зажимом в виде гриба для огранки бриллиантов, которую он протянул ей. Частично ограненный бриллиант был воткнут на конце в маленький шарик припоя.

— Фи! Какой грязный бриллиант, — сказала она после минутного осмотра. — Повсюду рутиловые включения и даже пятнышки углерода, около вершины.

Джозеф просиял.

— Как ты оценишь его?

Она опять сосредоточенно посмотрела. Она терпеть не могла ошибаться в оценке.

— П-два? — рискнула Пит.

— Не плохо, — ответил он. — На самом деле это П-один. П-два будет грязнее. — Она наморщила носик в отвращении, и он рассмеялся искренним веселым смехом голландца. — Вэн Диемана интересует больше размер, чем чистота. Его покупателей не волнует, если камень такой же затуманенный, как Амстердам в декабре. Они хотят самый крупный камень, который только могут найти.

— В таком случае они дураки, — ответила Пит, возвращая обратно палочку и прекращая обсуждение второсортного камня.

Джозеф отложил его в сторону.

— А что ты об этом скажешь? — спросил он, взяв пинцетом крошечный бриллиант. Она вновь вставила в глаз лупу.

Он проверял ее подобным образом несколько лет, оттачивая ее природные способности, тренируя глаз. Когда ей было только шесть лет, он начал объяснять ей сложности огранки камней. Он рассказывал это как сказку, а она слушала с сосредоточенным вниманием.

Однажды, когда ей было десять лет, она вошла с пригоршней стручков рожкового дерева, которые собрала в парке. Он объяснил ей, что слово «карат», стандартная единица веса драгоценных камней, произошло от арабского слова, обозначающего рожковое дерево, qirat. Семена этого дерева настолько плотные, что арабы использовали их в качестве гирек, когда взвешивали драгоценные камни. Она провела всю вторую половину дня, луща семена и взвешивая их на сверхточных ювелирных весах. Семечко за семечком, и у нее получилось ровно 200 миллиграммов. Пит смеялась от восторга.

Позднее он научил ее формулам, изобретенным в 1919 году Марселем Толковски, математиком и инженером из Антверпена. Он объяснил правильные углы и пропорции, в которых надо делать грани, чтобы добиться наибольшего блеска — «это значит белого света, отраженного обратно к тебе, когда ты смотришь на камень» — и дисперсии или огня — «все те красивые цвета, на которые разбивается свет».

Она оказалась удивительной ученицей. Ему пришлось признать это, хотя она и была его внучкой. Она обладала природной способностью давать оценки камням с врожденным вкусом, стремлением только к совершенному.

Сейчас Пит тщательно изучала крохотный бриллиант — ее сегодняшний тест, молча погрузившись взором в его глубину. Ее сосредоточенность была не меньше, чем если бы она вдруг упала в дыру и оказалась в пещере с хрустальными стенами.

— Восхитительный! — сказала она наконец с уверенностью. — Держу пари, это качество VS.

— Точно! — воскликнул он, хлопнув с гордостью ладонью по столу. — Ты разбираешься все лучше и лучше, малышка. А теперь скажи мне о цвете.

Она подошла с камнем к окну и положила его начистую белую поверхность стола перед набором образцов — шесть крупных, в четверть карата, бриллиантов, отсортированных по цвету, чтобы служить эталонами для сравнения.

Она прикладывала свой бриллиант к образцам, передвигала его взад-вперед, рассматривая, переворачивая в чистом северном свете, льющемся из окна, и вновь сравнивая.

— Не уверена, но… — Она опять подвигала его между двумя камнями-эталонами, цвет которых был определен заранее. Наконец она посмотрела на него: — Класс G. Весселтон.

— Очень хорошо, — сказал он, необычайно довольный. — Очень близко. Это высший Весселтон. Класс F.

— О, черт!

— Тише, — успокоил ее, приглаживая назад ее тяжелые темные волосы. — Чтобы безошибочно определять класс бриллианта, нужны многие годы.

— Но ты учишь меня уже годы, — нетерпеливо возразила она.

— Верно, но не так много. — Он взял бриллиант и вернул его в открытый пакетик.

— Я научусь когда-нибудь, опа? Я буду со временем хорошо подготовленной? Примой?

Он посмотрел на нее с обожанием.

— Ах, моя дорогая, ты уже прима.

Она засмеялась.

— Только для тебя. Но, опа, я хочу научиться делать все как следует. Я должна!

— Ты научишься. Pietje. Geduld[13].

Пит кивнула, нахмурившись. Ей не нравилось, что голландское слово, обозначающее терпение, звучало в английском, как «постареть»[14]. Она не понимала, зачем надо непременно состариться, чтобы узнать о камнях все.

Джозеф снисходительно улыбнулся. Просить подростка быть терпеливой, все равно что просить остановиться прилив, но его внучка была лучше многих. Ей никогда не надоедали камни. Бриллианты, рубины, изумруды были такой же частью ее жизни, как горячие сосиски, танцы, и Шон Коннер в роли агента 007. Драгоценные камни, казалось, обладали для нее большей волшебной силой и тайной, чем ее неясный мир подростка. Да, она слушала «Битлз», иногда напевая «Желтую подводную лодку», когда читала, но в ее книге скорее были изображения известных драгоценностей, чем рок-звезд, по которым обмирали другие девочки ее лет.

— Подойди, — сказал Джозеф. — Понаблюдай, как я полирую поверхность багетки. — Он пустил чугунный шлифовальный круг, размазал на нем пасту из алмазной пыли и оливкового масла, единственный шлифовальный материал, способный воздействовать на самый твердый из камней, взял палочку с укрепленным в ней камнем.

Пит наблюдала словно загипнотизированная. Она вдыхала восхитительную пыль, наслаждалась мягким жужжаньем колеса, глазами оценивала каждое прекрасное, точное движение опытных рук деда. Она поддалась чарам его действа.

Пит все еще стояла на прежнем месте, когда Стефано Д’Анджели зашел за дочерью, чтобы взять ее домой. Он постоял немного, наблюдая за ней. Она казалась завороженной вертящимся кругом, проявляющимся блеском бриллианта. Пьетра, названная в честь матери, которую он так мало знал, но так сильно любил. Пит, единственное в его жизни, что он сделал правильно. Он любил ее так неистово, что иногда думал, что только благодаря ей он продолжает жить. Он не позволит, чтобы ее жизнь была разрушена, как его, соблазненная обманчивым блеском драгоценностей.

Джозеф тихо говорил во время работы, произнося нараспев некоторые четкие правила Толковски для усиления отражения света.

— Поверхность должна быть точно 53 процента от ширины, углы вершины тридцать пять с половиной градусов, а углы шатра…

— Сорок и семьдесят пять сотых градуса, — оборвала она его.

— Точно, — ответил он, с улыбкой склоняясь над кругом.

— Пошли, Пит, — резко сказал Стефано, его голос вывел дочь из задумчивости.

— Привет, папа. — Она посмотрела на него с радостной улыбкой. — Подойди и посмотри.

— Поздно. Разве тебе не надо готовить уроки?

— Папа, сегодня пятница. У меня весь уик-энд.

Джозеф остановил круг и хитро посмотрел на зятя.

— Она может вернуться домой со мной, Стив, — сказал он. С первых дней в Америке Стефано стал Стивом.

— Нет, Джо. Я не хочу, чтобы ты забивал ей голову глупостями о бриллиантах. Пошли, Пит. У меня есть дела, если у тебя их нет.

Папа не в духе, подумала Пит. А это значит, что ей лучше закрыть рот и быстренько пойти с ним. Она схватила учебники и наклонилась над шлифовальным кругом поцеловать деда в лысеющий лоб.

— Dag, Ора, — сказала она по-голландски. — До встречи дома.

— Dag, schatje, — ответил он с любящей улыбкой.

Пока они ждали лифта, Стефано нахмурился.

— Ты слишком много времени возишься с бриллиантами деда. Тебе надо думать о реальном мире, искать путь в жизни.

Она прижала к груди книжки.

— Почему ты ненавидишь драгоценности, папа? — Вопрос терзал девочку большую часть ее юной жизни. Она так часто слышала, как отец пренебрежительно говорил о том, чем занимается дед, чтобы зарабатывать на жизнь, или старался принизить ее собственное очарование камнями.

— Мечты, застывшие в мертвом камне. Это все, что они из себя представляют, и все, чем навсегда останутся. Нельзя возлагать слишком большие надежды на их ценность. Ужасная ошибка… — Подошел лифт, и он быстро вошел в него, словно стремясь избежать ее вопросов.

В лифте Пит исподтишка следила за отцом, интересуясь, откуда в нем такая горечь. Может быть, из-за мамы? Неужели он считает бриллиант виновником того, что случилось с ней?

Нет, папа не может быть таким наивным. Это должно быть что-то другое. Иногда отец делал неясные намеки на какую-то тайну в своем прошлом, что-то, связанное с мечтой о драгоценностях. Но она никогда не могла добиться от него подробностей. Он отгораживался от ее вопросов, становился сразу таким несчастным, и она понимала, что настаивать нельзя. Он будто падал, пораженный проклятьем, как сказочный персонаж, о котором она читала в детстве. Он словно блуждал в пещере, полной драгоценностей, ревниво охраняемой злыми духами.

Недавно Пит читала одну из дедушкиных книг о бриллиантах — описания некоторых из самых крупных и самых ценных камней в истории. В книге была глава о большом бледно-голубой воды бриллианте «Надежда», который, как считалось, был проклят. Все, кто владел им, или умирали, или их постигало несчастье вскоре после того, как камень попадал им в руки. Пит была сильно взволнована и напугана одновременно. А может, ее отца тоже каким-то образом коснулось проклятье.

Они спустились в вестибюль и вышли на солнечный свет.

— Папа, ты слышал когда-нибудь о бриллианте «Надежда»? — спросила она.

— Нет, — ответил он быстро. — И не хочу.

Стефано молчал, когда они шли в западном направлении по Сорок седьмой улице. У Пит это было любимое время дня. Солнце клонилось в сторону Нью-Джерси, проходя между зданиями и освещая поперечные улицы. Кирпичные дома от его лучей стали розовыми. Шагая рядом с отцом, Пит старалась не обращать внимание на его мрачное настроение и наслаждалась красотой дня.

Но ничто не могло украсить безобразную «Кухню ада». Это был район уродливых зданий и безнадежных судеб, где не хватало денег и красоты, где достоинство стало роскошью, которую не все могут себе позволить.

Переходя Восьмую авеню, Пит бросила взгляд на местных проституток, прогуливающихся в ожидании клиентов, их разрушенные героином лица не мог скрыть даже грим. Крыса прошмыгнула по тротуару и скрылась в щели разрушающейся кирпичной стены. Крик донесся из окна. Эти виды и звуки не годились для четырнадцатилетней девочки, но Пит, как любой другой ребенок «Кухни ада», выросла с этим.

Они повернули на юг, на Сорок пятую улицу. Когда они добрались до своего дома, на крыльце уже не в первый раз валялся пьяница, напившийся до потери сознания. Пит перешагнула через него, а отец пнул ногой, пытаясь разбудить, и закричал на него, чтобы тот подвинулся.

Они были дома.

Позднее, в тот же вечер, Стефано стоял в дверях кухни и наблюдал, как Пит приклеивала на какой-то предмет кусочек кобальтового стекла.

Чем я заслужил, — спрашивал он себя, что делал уже так много раз после рождения дочери, — этого очаровательного ребенка, это существо такой многообещающей красоты, что сердце мое поет от радости, а в глазах появляются немужские слезы? Молча он поблагодарил свою мать, поскольку с первого взгляда было видно, что гены Коломбы преобладали в ее внучке. Единственное, что она унаследовала от матери, это ее фарфоровую розовую кожу и стройную фигуру.

Она должна быть счастлива, подумал он с силой, которая буквально сдавила его плечи. Она будет. Он был уверен, абсолютно убежден, как ни в чем другом, что будущее, связанное с драгоценностями, не поможет достигнуть этой цели. Драгоценности приносят горе, приводят к ненависти и опустошению, надрывают сердце. Он не позволит никому и ничему разбить сердце дочери, как) было разбито его.

— Такая трата времени, — начал он, — это слепое увлечение драгоценностями, когда ты могла бы заняться чем-то важным.

Пит удивленно подняла глаза. Она не слышала, как он вошел, иначе убрала бы предмет, над которым трудилась. Пит прекрасно знала, что думает отец о ее хобби.

— Мне нравится это, папа. Я получаю удовольствие от такой траты времени.

— Куда это тебя приведет? Неужели ты хочешь, как твой дед, корпеть дни напролет над безжизненными камнями с молотком и резцом? Или, может быть, тебе нравится карьера продавщицы за ювелирным прилавком?

— Почему бы и нет? — Ювелирные прилавки были любимым местом времяпрепровождения Пьетры с восьми лет. А в девять самым большим удовольствием было, когда дед брал ее с собой на выставку великого Джина Шлумбергера в Вайлденстайн Гэллери. Она так же уверенно ходила по торговым залам Тиффани, Картье и Гарри Уинстон, как дома по своей кухне.

После школы, прежде чем пойти в мастерскую деда, она всегда прогуливалась по Пятой авеню, чтобы полюбоваться сверкающими витринами, полными драгоценностей. Она часами могла стоять перед лотком с брошками, изучая изгиб эмалевого крыла бабочки, оттенки опала в платине, яркость звезды в звездном сапфире.

— Потому что ты способна на большее, вот почему, — ответил Стефано. — Потому что ты живешь в стране, где у тебя есть шанс получить хорошее образование, если ты просто ухватишься за него!

Потому что я не хочу, чтобы драгоценности испортили тебе жизнь, как мне, мог добавить он, но сдержался.

Пит уже было собралась убрать предмет, когда отец сказал:

— Не беспокойся. Я сейчас ухожу.

Несколько раз в неделю он по вечерам ездил на Малберри-стрит, сердце маленькой Италии в Нью-Йорке, где мог посидеть за стаканчиком вина со своими вырванными, как и он, из родной почвы соотечественниками, и делать вид, что он по-прежнему все тот же миланский юноша-идеалист или партизанский герой в Апеннинах.

Как только он ушел, Пит возобновила прерванное занятие. Когда она закончила, было уже одиннадцать и у нее болела шея. Она не осознавала, как долго сидела, согнувшись над столом, пока не взглянула на красные пластиковые часы над плитой. Целых три часа.

Работая над предметом, она могла выкинуть все остальное из головы. Она не слышала повышенных голосов отца и деда, спорящих о деньгах, о ее матери или вообще ни о чем конкретном, их единственный выход эмоций по поводу несбывшихся надежд. Она не задумывалась над тем, как сильно ей не хватает матери. Она забывала об уродстве улиц за окном, с разбросанной кругом бумагой, о насилии, которое поджидало за каждым углом, и о насмешках окрестных детей.

Когда она работала, оставалось только равновесие цветов, то, как одна поверхность поглощает или отражает свет в отличие от другой, симметрия рисунка. Было только сильное желание создать нечто красивое и долговечное.

Она посмотрела на результат своей работы: простая целлулоидная гребенка, щетка из свиной щетины и детское зеркальце, сделанное из блестящей стали, вставленное в розовый пластик, — но они были превращены в подарок ко дню рождения ее красивой матери.

Месяцами она собирала изящную, тонкую, как шелк, фольгу от жевательной резинки «Джуси Фрут», выпрашивала обертки у одноклассников и даже тратила драгоценные десятицентовики, покупая сладкую дрянь, которую сама никогда не жевала. Тщательно и осторожно она отдирала фольгу от бумажной подложки и разглаживала ее. Она использовала ее вместо серебряного листа, который не могла себе позволить, наклеивая ее на гребенку, щетку и зеркало, расправляя каждый пузырек, пока принадлежности не стали полностью посеребренными.

С помощью крошечных бусинок и кусочков пляжного стекла, которым дедушка помог придать форму на шлифовальном круге, она воспроизвела витраж собора Шартре во Франции на задней стенке зеркальца. Она отыскала картинку в библиотеке. Богатство красок, симметрия рисунка одновременно казались спокойными и трепещущими. Пит сочла его идеальным символом покоя и надежды, и ей хотелось, чтобы в ее матери он пробудил те же чувства. На обратной стороне щетки был тот же рисунок, выполненный из кусочков раковины с опаловым отливом. На гребенке ее фантазия разыгралась, выложив из пляжного стекла виноградную лозу с большой кистью белого винограда из поддельного жемчуга, а листья из твердого кружева.

Она не могла дождаться завтрашнего дня, чтобы отдать это матери.

Стефано вошел в маленькую мастерскую Джозефа Зеемана в одном из ювелирных пассажей на Сорок седьмой улице. Это была его последняя встреча за день. Как оптовый продавец ювелирной фурнитуры, он заходил ко многим мелким торговцам и мастерам, занимавшимся ремонтом ювелирных изделий, которые снимали здесь помещения.

Многие, подобно голландцу, были беженцами, люди, как и сам Стефано, которые нашли бы себе лучшее применение, если б война в Европе не вышибла бы так ужасно их жизнь из колеи. До войны Джозеф был уважаемым огранщиком бриллиантов в Роттердаме, но здесь он чинил сломанные браслеты, вставлял в оправу плохие камни для секретарш и ставил новые браслеты на часы.

Сегодня Стефано принес несколько оправ для серег.

— Позволь предложить тебе славные старые часы, — начал Джозеф, когда они покончили со своим делом. — Мне дали их в обмен за работу. Я мог бы дать тебе хорошую…

— Мне не нужны часы, — ответил Стефано.

— Но это дамские часы. Я подумал, что ты, возможно, захочешь взять их для жены.

— Я не женат. — Видя настойчивый блеск в глазах Зеемана, Стефано добавил: — И у меня нет подружки.

Когда Стефано увидел, что блеск в глазах Зеемана не исчез, он заподозрил какую-то игру. Он совсем не удивился, когда Зееман упомянул о своей дочери и предложил, что они могут познакомиться.

— Она очень хорошенькая девушка, моя Беттина, и умная. Тебе она понравится.

— Возможно… когда-нибудь, — сказал Стефано резко. Хотя его сердечная рана после потери Марицы зажила, он не представлял ни на секунду, что может полюбить дочь голландского часовщика, розовощекую, несомненно пухленькую от чрезмерного употребления в одиночестве своей собственной замечательной стряпни.

Голландец минуту проницательно смотрел на него.

— Подожди здесь, — сказал он. Через мгновение он вернулся с бутылкой genever, голландского джина, крепкой дрянью. Он налил им по паре глотков, и они выпили. Затем начал говорить о глубоких ранах, нанесенных войной, и о любви и внимании, которые нужны его дочери, чтобы залечить их.

— Что с ней случилось? — спросил Стефано.

Джозеф рассказывал историю с таким жаром и непосредственностью, что это наводило на мысль, что он впервые после приезда в Америку делился подробностями.

Некоторое время после оккупации немцами Голландии Зееманы продолжали в основном жить по-прежнему. Во время массированных бомбежек Роттердама их дом чудом уцелел. У Джозефа была его работа огранщика алмазов, жена вела хозяйство. Беттина ходила в школу, хотя ей приходилось ездить за несколько миль по заваленным камнями улицам, чтобы добраться до уцелевшего школьного здания.

Даже когда стали распространяться слухи, что религиозных евреев сгоняют и отправляют в трудовые лагеря, Джозеф не встревожился.

— Конечно, мы сочувствовали тем, кого постигла такая участь, — сказал он Стефано, в голосе его послышалась ирония, — и были потрясены такой жестокостью. Но мы были тихие люди, скучные люди. Не имели никакого отношения к Сопротивлению. Не было причины, по которой мы могли бы быть вовлечены в него. Абсолютно никакой причины.

Джозеф был протестантом, и хотя его жена была еврейкой, она перестала следовать обычаям своего народа, когда они поженились. И если она по-прежнему покупала мясо у кошерного мясника, а хлеб у еврейского пекаря, это было только по привычке. Ее мать всегда покупала там, куски были лучше и хлеб свежее.

— Потом однажды днем в пятницу, — продолжал Джозеф, слегка понизив голос, — немецкий грузовик приехал на Нассаустраат. На ней много магазинов принадлежало евреям. Женщины делали покупки к субботнему обеду. Моя Аннеке была тоже там…

Его жену вместе с дюжинами других женщин под дулами автоматов согнали и повели к грузовикам и увезли.

— Поначалу я был уверен, что произошла ошибка, ужасная ошибка. Что еще это могло быть?

Я пошел к властям. Но нацисты не совершают подобных ошибок. Именно тогда я понял, что мир сошел с ума.

Вскоре Джозеф услышал, что еврейских детей хватали прямо из их классов. Беттина была в опасности. Хотя ее нога никогда не ступала в синагогу, для нацистов она была еврейкой, как и ее мать. С потерей жены забота о Беттине стала самым важным делом его жизни. Поэтому они спрятались.

Они нашли приют в углу чердака в доме доктора-христианина, старого друга. На пространстве, где едва было 8 квадратных футов, спрятанные за ложной стеной, без окон, воды, они пережили войну.

— Доктор приносил еду и уносил наши экскременты, — сказал Джозеф безжизненным голосом. — Раз в неделю ночью мы молча выползали помыться. Три с половиной года мы жили, как крысы в клетке.

Выслушав рассказ, Стефано, естественно, вспомнил все ужасы и потери, перенесенные им самим. Годами он держал под замком память о Марице, боль от ее зверского убийства и вину, которую чувствовал за свершившееся. Но джин развязал ему язык, и он надеялся, что, возможно, он облегчит страдания голландца, напомнив ему, что, как бы тяжела ни была война для его дочери, она выжила. У нее впереди жизнь.

Джозеф медленно покачал головой после того, как Стефано рассказал ему о бойне в деревне, где жила Марица. Слезы навернулись ему на глаза, когда Стефано описал, как он отыскал ее тело. В конце, после еще одного глотка джина, он сказал:

— Когда-нибудь вечерком, может быть, ты придешь ко мне домой и познакомишься с моей Беттиной. Ей… ей нужен кто-нибудь.

Стефано пораскинул мозгами, как бы потактичнее и без всяких осложнений отделаться от голландца. Как ему объяснить, что его сердце мертво, что он боится своей собственной потребности использовать любую женщину, чтобы успокоить сексуальную боль, которую он чувствовал в отсутствии Марицы.

А как объяснить страдание и опустошение от его безуспешных поисков потерянного сокровища? После возвращения из Вашингтона три года назад он почти что отказался от поисков и признал, что Витторио выиграл. Но когда вытащил флакон, все, что осталось от его наследства, и приготовился продать его и, по крайней мере, иметь деньги, с которыми начать новую жизнь, он обнаружил, что не может расстаться с ним… или с памятью о своей матери… или с мечтой. Он стал заниматься ювелирным бизнесом в надежде найти след. Он искал человека, который мог изготовить с необыкновенным мастерством вторую половину флакона, хватался за любой намек, который мог навести на след брата. Однажды он прочитал о рубиновом браслете, проданном на аукционе, описание которого напомнило то, что он видел на вилле у своей матери. Но это был тупик. Все пути были тупиками.

Голос Джозефа проник в его мысли.

— Ты никогда не интересовался, мой друг, почему мы уцелели, а другие погибли — твоя Марица, моя Аннеке и много других?

Сила неожиданного вопроса отодвинула вихрь противоречивых желаний Стефано. Он хотел спастись бегством, хотел излить свое сердце, хотел послать к черту Зеемана за то, что тот подверг его пытке, которая изводила его так много бессонных ночей.

— Naturalmente, — наконец, запинаясь, произнес он, перейдя от волнения на родной язык. — Tutti giorni, каждый день интересовался…

— И у тебя есть ответ?

Стефано покачал головой.

— И у меня нет, — сказал Зееман. — Потому что ответа нет. Но я знаю одно. Я знаю, что мы, кто пережил этот ад, должны позаботиться о том, чтобы их смерть была не напрасна. Мы должны как можно лучше прожить нашу жизнь, на которую у них не было шанса. У тебя должны быть дети, которых не будет у Марицы, ты должен научить их тому, чему научила бы она. Беттина должна сохранить знания своей матери и передать их новому поколению. Понимаешь? Это единственный путь понять смысл их смерти, сохранить в живых хоть какую-то их частицу.

Стефано быстро схватил свою рюмку и осушил ее. По крайней мере, голландец говорит без обиняков, подумал Стефано. И он, конечно, знал, как взять за живое. Что ж, он заслужил это. Тот, кто знает, что жизнь может быть разбита в один миг, — просто появлением грузовика у мясной лавки — должно быть, считает безрассудством, даже грехом откладывать дело в долгий ящик.

Слова сорвались у него с языка прежде, чем в голове смогла созреть мысль.

— Может, вы спросите вашу дочь, не захочет ли она сходить со мной в кино в выходной?

Джозеф начал убирать рюмки и бутылку.

— Если вы хотите увидеть мою дочь, мистер Д’Анджели, — тихо проговорил он, — вы можете прийти к нам на чашку кофе в воскресенье днем.

Нет, не хитрый человек, опять подумал Стефано. Но очень гордый.

Я определенно не подхожу ей. Каждый раз, когда Стефано видел Беттину Зееман, он, возвращаясь домой, повторял одно и то же. Ей нужен кто-то более терпеливый и необремененный грузом дурных воспоминаний. Она заслуживает человека, который будет любить ее, как никогда не смог бы я.

Он давал себе обещание мягко объяснить ей, почему она не должна рассчитывать, что он осуществит какие-то ее мечты, большие, чем пара тапочек. Когда он заглядывал в мастерскую Джозефа, и двое мужчин говорили о Беттине, Стефано всегда объяснял, что никогда не сможет стать ей подходящим мужем.

— У тебя есть кто-то еще? — всегда спрашивал Джозеф.

Когда Стефано подтверждал, что нет, старик убеждал его предоставить времени делать свою работу.

— Восхитительно, когда любовь приходит как удар, как гром среди ясного неба. Но молния ярко вспыхнет и через мгновение ее уже нет. Любовь, которая приходит медленно, может жить дольше. Не отворачивайся от нее, Стив, с тобой у нее есть шанс быть счастливой. У тебя есть шанс…

Каждый раз Стефано уходил, тронутый призывом старика. Он не остался равнодушен к ее призрачной красоте. Несмотря на сумерки ее души, когда свет пробивался сквозь них, это походило на радугу, внезапно осветившую голый, заброшенный пейзаж. Поэт в нем еще не окончательно умер, чтобы он мог устоять против радуги.

Поэтому, когда наступал уик-энд, он вновь назначал ей свидание. Как туристы они осматривали достопримечательности города. Они ездили на пароме к статуе Свободы, тяжело дыша, забирались наверх к факелу. Ходили в музеи, любовались видом с Эмпайр-Стейт-Билдинг. Часто вместе ели. Беттина любила «Автомат», где за никелевый пятицентовик из металлической пасти льва лилось кофе, а за несколько монет, опущенных в щель, можно было купить какую-нибудь еду, выставленную за многочисленными стеклянными витринами.

«Когда голодаешь неделю за неделей, начинаешь думать, что рай похож на это место».

Стефано стал осознавать, что последствия военных переживаний никогда не оставят Беттину. Если счастье приходило к ней только вспышками, если ее глаза были всегда омрачены печалью — даже страхом — это было потому, что какую-то ее часть еще нужно освободить от крошечной комнаты на чердаке в Роттердаме.

Желание вызвать улыбку на ее лице, воскресить хоть на миг искрящееся остроумие и веселость, которыми обладала та довоенная девочка, стало для Стефано навязчивой идеей. А постоянное усилие оживило некоторую непринужденность и хорошее настроение бойкого молодого человека из Милана. Он начал все больше и больше ждать их встреч.

Однажды теплым субботним днем в конце июня они отправились на Кони Айленд. Неделю назад Беттина просила его: «Не возьмешь ли меня на море? Когда я была маленькой, мы проводили лето в Шевенингене недалеко от Роттердама. Мне так этого не хватает. Пляж, вода, бесконечное пространство». Он не мог отказать.

Когда они вышли из метро, улицы были заполнены людьми, шумом, смехом и музыкой, раздающейся с карусели, визгами катающихся, когда «Циклон» мчался по парящей эстакаде. Но Беттина едва замечала все это. Она потянула его сразу к дощатому причалу.

— Я уже сейчас чувствую его.

Стоя высоко на настиле, она широко открытыми глазами вбирала в себя раскинувшуюся перед ней панораму — длинную полосу пляжа, волны, постоянно набегающие на берег. Она вытащила шпильки из длинных шелковистых волос. Когда они упали, она встряхнула головой, и они веером легли по плечам, обрамляя лицо и вздымаясь от свежего соленого ветра.

Стефано думал, что привык к ее красоте, но сейчас у него вновь перехватило дух. Ему припомнилась фреска с изображением Мадонны, которую он видел в церкви, когда путешествовал по Тоскане до войны — время, когда он самонадеянно считал себя поэтом — в поисках вдохновения. Фреска была высоко на стене, главным образом в тени, но в определенное время дня солнечный свет золотыми лучами проникал сквозь сводчатые окна, освещая лицо Мадонны. Это было самое прекрасное произведение искусства, которое ему доводилось видеть.

Когда Беттина вдыхала покой моря, она казалась Стефано не менее удивительной.

Он мягко положил свою руку на ее, лежащую на перилах, протиснув свои пальцы между ее. Она с любопытством повернулась к нему… недоуменно нахмурившись.

В следующий миг она бросилась с настила и помчалась по ступенькам к песку. Хотя солнце светило ярко, но купаться было холодно. Однако Беттина скинула туфли и побежала в воду, пока она не закружилась у ее лодыжек, потом икр и, наконец, не начала вздыматься у коленей. Подол ее ситцевого платья промок, хоть она и подняла его к бедрам. От края прибоя Стефано наблюдал, как она повернула лицо к солнцу, закрыла глаза и раскинула руки, чтобы обхватить океан. Впервые с тех пор, как он познакомился с ней, он прочитал на ее лице полное удовлетворение.

Пока она счастлива, как сейчас, подумал он про себя, легко испытывать к ней желание. Боязнь, что его страсть может захлестнуть ее и разрушить нечто хрупкое, исчезла. Он дал волю глазам, наслаждаясь ее красотой. От ветра и морской влаги легкое платье прилипло к ней, обрисовав мягкие изгибы и углы ее тела.

Мог ли он полюбить ее, думал Стефано? Или он ее уже любил? В этот момент ему начало казаться, что такое возможно.

Она неохотно вышла из моря. Зубы стучали от холода, когда она отжимала подол платья, но лицо ее светилось. Накинув ей на плечи свою ветровку, Стефано повел ее в кафе на дощатом настиле и заказал две большие кружки чая.

Они нашли столик у окна и обхватили руками кружки с дымящимся чаем. Но не успела она поднять свою кружку, улыбаясь ему, как ее взгляд привлекло что-то за окном. Вся краска совсем схлынула с ее обычно бледного лица, в то время как ее остекленевшие глаза, напоминавшие в этот миг голубой холодный мрамор, уставились в одну точку. Кружка выпала из рук, расплескивая обжигающий чай, и разбилась на куски об пол.

Стефано повернулся, чтобы узнать причину такой реакции. В поле его зрения стоял высокий усатый мужчина и разговаривал с миниатюрной женщиной в цветастом платье.

— Ублюдок! — прошипела Беттина. Она тряслась, глаза горели, устремленные на человека за окном. — Не прикасайся к ней, — кипела она. — Оставь ее в покое!

Стефано протянул через стол руку и схватил ее за запястье.

— Беттина? — Другие посетители с интересом уставились на них.

Ее глаза помутились от ярости, и он опять посмотрел в том же направлении. Высокий мужчина наклонился поцеловать свою спутницу в щеку.

— Беги! Убегай быстрее!

Парочка рассталась, и мужчина ушел. Беттина подняла глаза на Стефано, и весь огонь в них мгновенно погас, как затушенная свеча.

— Кто это был?

Беттина тряхнула головой, словно пытаясь прийти в себя после обморока.

— Тот человек?.. — подсказал Стефано, кивая в сторону удаляющейся фигуры. — Кто?

— Я ошиблась, — тихо ответила она. — Это был не тот, на кого я подумала.

— Ты можешь мне рассказать об этом? — спросил он наконец.

— Нечего рассказывать.

— Moetie! Ik wil moetie! — стонала Беттина, возвращаясь к родному языку и зовя мать, которой уже десять лет не было в живых, вздрагивая от боли, которая делала ее саму матерью.

Когда такси, подпрыгивая, неслось к больнице, Стефано держал ее за руку. Она поправилась во время беременности, однако лицо оставалось по-прежнему худым, фарфоровая кожа обтягивала скулы.

— Мы почти приехали, Тина, держись, — успокаивал он ее, но сам волновался. Роды были преждевременными, больше чем на месяц, и Беттина, казалось, так боялась. Ее серо-голубые глаза то расширялись от страха, то плотно сужались от боли. Пальцы схватили его мертвой хваткой, когда она звала Moetie, мама.

Они были женаты более года. Хороший год в целом. Объединив доходы, Стефано и Джозеф смогли снять приличную квартиру для них троих — и теперь еще и для ребенка — на Риверсайд Драйв с видом на Гудзон.

Для них это была новая жизнь, и Стефано, выходец из Старого Света, вскоре стал новым американцем Стивом. Постепенно мечта, в виде флакона Коломбы, отошла в его сознании на задний план. У него была жена, а через некоторое время появится и ребенок. У него есть иное будущее, о котором стоит мечтать, будущее более реальное, чем мечты о бриллиантах и золоте.

Однако он все еще не мог заставить себя продать половинку флакона, хотя понимал, как эти деньги изменят жизнь его семьи. Такая сентиментальность смущала его, поэтому он никому не сказал о своем сокровище. Он спрятал его и позабыл о нем.

Таким образом, расставшись с мечтой, Стив расширил поле своей деятельности. Он был умен и образован благодаря Карло Бранкузи, и вскоре объявление в газете Il Progresso, издаваемой на итальянском языке, привело его на работу на италоязычную радиостанцию. Он писал сценарии для рекламных коммерческих передач, короткие радиопьесы, продавал эфирное время, переводил на итальянский американские новости. Он даже некоторое время работал диск-жокеем. Ему нравилась работа, и он знал, что справляется с нею.

Женитьба его не разочаровала. Когда его доход вырос, он купил Беттине недорогую кроличью шубку и пару кокетливых тапочек из красного шелка. Он приносил домой флаконы ее любимых духов с ароматом гардении и пакеты шоколадных конфет, которые она обожала и которых ей всегда не хватало. И которые не прибавили ни унции к ее гибкому стану. Они обошли вместе весь город, и ее смех звучал все чаще.

Эротическое обещание того первого вечера было тоже с лихвой выполнено. Беттина оказалась бесконечно изобретательной любовницей, полная трюков, которых он никогда и вообразить не мог. Ее холодная красота Грейс Келли и хрупкость птицы контрастировали с распутством в постели, с ее способностью возбудить его до умопомрачения, и чем больше она давала ему, тем больше он хотел. Он ежедневно приходил домой, страстно желая ее. Он даже мог бы назвать это любовью.

Но его беспокоило, даже печалило, полное отсутствие отклика с ее стороны. Когда он пытался возбудить в ней такую же страсть, она нежно отталкивала его руку или ускользала от него. Она всегда была готова, даже стремилась заняться с ним любовью, сделать все что угодно, испробовать все, чтобы усилить его ответное чувство. Свое собственное наслаждение она держала глубоко внутри.

Время от времени она по-прежнему погружалась во мрак, воспоминания окутывали ее, и она надолго замолкала. Но ужасные воспоминания войны, казалось, отступали. Он был уверен, что, проявляя терпение, прошлое наконец можно отправить на покой; ее душа нужна для будущего.

Когда Стив узнал, что Беттина беременна, он закричал от радости и поднял ее в воздух. Джозеф извлек genenever, и они все выпили за будущего ребенка. Стив немедленно отправился в магазин и принес домой белое кресло-качалку, в котором Беттина могла бы кормить ребенка, огромного мягкого медведя-панду и детскую кроватку, отделанную кружевом.

Всю беременность Беттина сияла тихой радостью, но когда наконец начались схватки в грозовую ночь, ее глаза помутились от ужаса.

В больнице две чопорных медсестры быстро увели ее, оставив Стива и Джозефа глазеть друг на друга за бесчисленными сигаретами и чашками плохого кофе. Тиканье часов становилось все громче, пока они не пробили тревогу в голове Стива. Он вздрогнул от страха за нее, поразившись глубине своего беспокойства. Что, если с Беттиной что-нибудь случится? Вынесет ли он еще одну потерю, подобную Марице?

С этим немым вопросом пришло понимание того, что Беттина на самом деле заполнила ту пустоту в его сердце. А теперь еще появится ребенок!

Было восемь часов, когда наконец вошла улыбающаяся медсестра:

— Поздравляю вас, мистер Д’Анджели. У вас родилась дочь.

Дочь. Он сел потрясенный и переполняемый радостью. И благодарностью.

— Дочь, — прошептал он. Внезапно в памяти всплыло имя, из источника возрождающейся любви. — Пьетра.

Рядом с ним на оранжевом диване в комнате ожидания сияло лицо Джозефа. Он хлопнул зятя по плечу.

— Да. Пьетра Аннеке Д’Анджели, — сказал он. — Девочка будет носить имена двух бабушек, погибших от рук фашистов.

Она такая маленькая! Это была первая мысль Стива, когда медсестра передала ему на руки дочь, малютку, только шести фунтов веса, с огромными глазами и самыми крошечными ножками на свете. Он мог полностью прикрыть одной рукой ее головку с шапкой черных волос.

Следующим его открытием было то, что он по-настоящему никогда никого не любил. Не так как сейчас, с такой всепоглощающей, неистовой силой, с полной убежденностью, что он будет драться, увечить, уничтожать кого угодно или что угодно, что будет угрожать ей.

Несмотря на преждевременное появление на свет, его крошечная дочка оказалась здоровенькой. Опасения у Стифа и Джозефа вызывала ее мать. Беттина отказалась кормить малышку. Отказывалась держать ее. Когда крошечный сверток принесли ей в больничную палату, она отвернулась, не желая даже приподнять розовое одеяльце и взглянуть на нее.

Стив всем существом надеялся, что появление ребенка — новой жизни, связи с будущим — даст Беттине настоящее удовлетворение и возродит в ней оптимистическое восприятие мира.

На третий день Стив подслушал, как Беттина спокойно разговаривала с медсестрой.

— Вы знаете, они убивают детей, — говорила она прозаично. — Они кладут их в печи и сжигают.

— Она напугана, — объяснил больничный врач. — Боится, если она начнет любить Пьетру или даже признает ее существование, ребенка могут отобрать у нее, как взяли ее мать.

— Что мы можем сделать? — спросил Стив, чувствуя себя более беспомощным, чем когда-либо.

— У меня есть идея, которая может сработать, — ответил доктор.

Когда Беттина спала, они положили рядом с ней на постель Пьетру, оставя открытым ее маленькое розовое личико, чтобы, проснувшись, мать сразу же увидела его. Все утро Стив просидел в углу комнаты в ожидании.

Когда Беттина открыла глаза, он подался вперед, едва дыша. Она бросила взгляд на сверток на подушке и быстро отвернула голову. Стив ждал. Через несколько минут ребенок издал хныкающий звук. Беттина медленно повернулась к ней. Крошечный кулачок показался из-под розового одеяльца, помахал в воздухе, потом полез в синий глаз.

Беттина неуверенно протянула руку и погладила маленький кулачок. Она наклонилась над ним и лизнула его. Потом опустила нос к грудке ребенка и глубоко вдохнула. В тот момент Беттина, так же как и Стив, безнадежно полюбила свою дочь.

Однако, несмотря на эту любовь, депрессия не проходила. Дома она, казалось, стала усиливаться. Вечер за вечером Стив возвращался с работы и заставал Беттину сидящей в кресле-качалке, при выключенном свете, прижимающей к себе ребенка. Часто у Пьетры были грязные пеленки, и она плакала от голода, и ему приходилось уговаривать Беттину отпустить девочку, чтобы он мог ею заняться. Она со страхом отпускала ребенка из своих рук.

Ночью кроватка стояла возле их постели. С самого начала Пьетра была хорошим ребенком, после первого месяца спала всю ночь, не просыпаясь. Зато Беттина часто просыпалась с криком: «Они идут!» «Они у двери!» — потом вынимала ребенка из одеяльца и забиралась с ним под кровать.

Как ни старался Стив, он не мог заставить ее понять, что стук в дверь существует только в ее голове, как и призрачный гестаповец, который не может причинить вред ей или ее ребенку.

Когда дело доходит до раскалывания, алмаз не прощает. Либо оно сделано безупречно, либо алмаз уничтожен. Среднего не дано.

Джозеф стал фантазировать над камнем, часами исследовал его под двойным ювелирным микроскопом. Он схематично изображал свои идеи окончательного изделия. Он сделал несколько алебастровых моделей и изучал их. Он изготовил другие модели из туго натянутых нитей, вколотых в бальзовые палочки, чтобы представить кристаллическую структуру камня. За обедом он делал из белого хлеба шарики, представляющие необычный, с плоским основанием, алмаз, недолго катал их, потом задумчиво жевал. Алмаз Ивера стал практически членом семьи.

Часто, испытывая потребность выговориться, Джозеф поверял свои мысли Пит. Стив не вмешивался, но следил, хмурясь, за тем, как волшебное поле камня засасывает его любимое дитя. Неужели такова судьба Д’Анджели, размышлял он, своеобразный рок, поддаваться соблазну сверкающих драгоценных камней?

Беттина тоже ощущала магическое притяжение камня. Захваченная его тайной, она внимательно слушала разговоры Джозефа об алмазе. Она воображала, что набирается силы от непоколебимой твердости алмаза, ухватившись за его совершенство, как символ того, что в конце концов выжить можно.

Иногда Джозеф просто держал камень, меря комнату шагами, пытаясь проникнуть в его суть. Прежде чем он коснется алмаза своим молоточком, ему необходимо узнать его, его поверхность и сердцевину и его историю, охватывающую миллиарды лет, так же хорошо, как он знает свое лицо в зеркале.

— Я должен быть как скульптор, — говорил он Пит, а она с готовностью слушала его завораживающий рассказ. — Я должен видеть законченный бриллиант, сияющий внутри грубого камня, как скульптор видит статую внутри безжизненной глыбы мрамора.

Он расширил окошечко у основания камня, чтобы заглянуть поглубже в центр. Только тогда он может убедиться, где лежат все включения.

— Я должен вползти в него, пройтись внутри и увидеть то, что смогу увидеть, — говорил он Пит.

— Как медведь, который бродит по горе, — захихикала девочка.

— Да, именно, как медведь.

Была дождливая суббота позднего апреля. Стив лежал в постели с гриппом, а дедушке надо было выполнить срочную работу для его самого крупного клиента. Они с сожалением сказали Пит, что сегодня ни один из них не сможет поехать с ней в больницу к матери. Пит подошла к табакерке, где хранились деньги на хозяйство, отсчитала несколько долларов и положила их в карман. Потом тихо вышла из квартиры. Меньше чем через час она была в поезде, увозящем ее с Центрального вокзала в северном направлении.

Только недавно Пит узнала всю историю бабушки и подробности о месте, где скрывались мама и дедушка. Джозеф попытался уберечь ее от ужаса. Он, вероятно, надеялся, что, никогда не признавая этого, отказываясь как бы то ни было обсуждать прошлое, он сможет стереть последствия войны у дочери, сможет сделать так, словно этого никогда не было.

Но когда однажды он пришел домой и застал Пит плачущей над книгой, которую она читала к школе, он понял, что девочка должна знать правду. Она уже достаточно взрослая, чтобы выслушать это. Книга, которую она читала, называлась «Дневник Анны Франк».

— Дедушка, она всего на год старше меня, и она умерла, — сказала Пит, слезы оставляли следы на ее лице. — Только пятнадцать.

— Я знаю. И если б она осталась жива, ей было бы столько же лет, сколько твоей матери.

— Это несправедливо!

— Справедливо? Справедливо! У нацистов не было справедливости. Они создали мир, в котором слово «справедливость» стало бранным, глупой детской надеждой. — В его голосе звучала горечь очень старой ненависти, которой он никогда не позволял умереть. — Твоя мама не была бы тем и там, где она сейчас, если б нацистов волновала справедливость.

Потом он рассказал ей о годах, проведенных в тайнике. Он подробно описал их место на чердаке, размером со шкаф, рассказал о добром докторе, который помог им, и как ужасно было часами сидеть и молчать. Он ответил на все ее вопросы: что они ели, что читали, какие учебники были у Беттины, чтобы она не отставала в занятиях. Как могли они жить без проблеска солнца.

Конец истории был неопределенным.

— Что случилось потом, дедушка? — спросила Пит, будто он читал ей сказку.

— Потом?

— Да. Что было дальше? Как вы выбрались оттуда?

На короткий миг его лицо исказила боль, затем он согнал это выражение, заменив его бесстрастной маской.

— Кончилась война, — ответил он и быстро вышел из комнаты.

Пит была потрясена. Это так походило на историю Анны Франк. Мама, как Анна, даже ровесница ей, но в отличие от Анны мама выжила, она живет, если жизнью можно назвать то существование, которое она ведет в этом отвратительном заведении.

История Анны Франк, ее смелость и юмор, и вера в мир, несмотря на ужасы, которые она видела, придали Пит больше решимости, чем прежде, не позволить маме опуститься, сделать все, что было в ее силах, чтобы помочь ей, вернуть ее в реальный мир и в их дом.

Стоя в одиночестве на извилистой гравийной подъездной дороге, Пит смотрела на ненавистное нагромождение серого камня, где вынуждена проводить свои дни ее мать. Сквозь зарешеченные окна на верхнем этаже вниз смотрели пустые лица. Ужасная мысль внезапно поразила Пит. Что, если она войдет внутрь, и кто-то решит, что она сумасшедшая и ее посадят в комнату с решетками на окнах и будут держать там? Как убедить людей, что ты не безумна, если они говорят обратное? Ты можешь спорить там и визжать, драться и плакать… и будешь только больше казаться сумасшедшей. Велика ли разница между людьми, заглядывающими внутрь снаружи, и теми, кого поместили за зарешеченные окна?

Почему мама должна тут находиться?

Жуткие мысли задержали Пит, дрожавшую на сильном холоде, на несколько минут, но наконец она собралась с духом и вошла внутрь. Она не должна огорчить маму. По правде сказать, были моменты, когда ее мать, казалось, не замечала ее. Пит надеялась и молила о том дне, когда пребывание для нее здесь с мамой будет совсем другим. Может, даже сегодня.

Дородный санитар за первым столом подозрительно посмотрел на нее, когда она вошла в унылый, выложенный кафелем коридор, хотя Пит знала, что он узнал ее по прошлым посещениям.

— Ты одна, девочка?

Вот оно, началось. Впустят ли ее?

— Мой папа заболел, а дедушка работает. Могу я увидеть маму? Она будет ждать…

— Твою маму, говоришь? Как ее зовут?

— Беттина Д’Анджели.

Санитар проверил в списке.

— О’кей. Она не в палате для буйных, можешь навестить ее. Но тебе нельзя ее брать на прогулку, как это делает отец. Ты, вероятно, найдешь ее в комнате отдыха. Отсюда прямо по коридору. — Он указал на пару двойных дверей с большими вставками из стекол с проволокой внутри, но Пит знала дорогу, она видела, как отец или дедушка проходили через эту дверь сотни раз.

Пройдя через первые двери, она попала в совершенно новый мир. Это был вестибюль с выкрашенными в зеленый цвет стенами, где у стальной двери с маленьким окошком сидел второй охранник. Огромное кольцо с ключами было прикреплено к поясу на цепи, и они громко позвякивали, когда он поднял кольцо, чтобы открыть стальную дверь.

— Она в комнате отдыха. Ты знаешь дорогу.

Когда Пит прошла через вторую дверь, она услышала, как та закрылась за ней с глухим стуком. Ключи вновь зазвенели, когда охранник запирал ее. Она вздрогнула, и на мгновение ей действительно захотелось вернуться и застучать в дверь, чтобы ее выпустили. Но мама ждала. Она подняла голову и направилась по коридору.

Это было странное место. Она ощущала вокруг себя дикость. Звероподобные крики неслись издалека, как в джунглях. Два или три человека прошаркали мимо нее — пациенты, определила она по их халатам и тапочкам — и в их глазах было столько боли, что Пит вынуждена была отвести взгляд. Теперь она поняла, почему во время ее прошлых посещений ей приходилось ждать у входа, пока папа или дедушка шли посмотреть, в каком состоянии находится мама. С иронией отдавая себе отчет, четырнадцатилетняя Пит понимала, что она еще слишком мала, чтобы находиться здесь.

В конце коридора у открытой двери стояла низенькая женщина в униформе.

— Это комната отдыха? — поинтересовалась Пит.

Женщина кивнула.

Пит робко заглянула. В помещении царил шум — болтовня, плач, жужжанье, визги, шепот, смех. И повсюду движение — бесцельное движение — люди бродили по комнате просто ради какой-то деятельности, выводя уродливые круги на линолеуме, некоторые из них с отсутствующим видом, другие с гримасами и выражением маниакального веселья. Глядя на все это, Пит почувствовала, словно пауки поползли вверх по ее рукам. Даже в своих самых буйных фантазиях Пит никогда не думала, что место, в котором мама проводила свои дни, столь ужасно.

— О, Господи… — легкий вздох, неоконченная молитва об избавлении ее мамы из этого ада, сорвался с ее губ. Пит начала оглядывать комнату, ища сквозь туман сигаретного дыма, движения и звуки свою мать. Наконец она поняла, что ее здесь нет.

Она могла бы спросить охранницу у двери, где найти миссис Д’Анджели, но что, если женщина не позволит ей пойти туда, где находится ее мама? Что, если она заставит ее уйти? Тем временем охранница была занята улаживанием громкого спора, вспыхнувшего между двумя пациентами, которые играли в карты. Поэтому Пит вышла из комнаты и нашла лестницу, ведущую на верхние этажи. В прошлый раз ее мать махала ей рукой сквозь зарешеченное окно своей комнаты, когда Пит стояла внизу на гравии, и она узнала, что Беттина живет на четвертом этаже. Она закрыла глаза и вспомнила лицо матери в окне, потом мысленно подсчитала, сколько было окон от угла дома. Четыре, она абсолютно уверена. Мама была в четвертой комнате. Или, может, пятой.

В пустынном коридоре четвертого этажа все металлические двери были закрыты, но у каждой было маленькое окошко, как у двери в вестибюле внизу. Пит пошла по коридору, считая двери и заглядывая в каждое окошко, чтобы убедиться, что она не пропустила мамину комнату. Внутри она видела комнаты наподобие камер с кроватью, столом и единственным стулом. Хотя и маленькие, они не производили ужасного впечатления. На окнах висели цветастые занавески, на некоторых стенах были приколоты картинки. В одной из комнат на стуле сидел пожилой человек и читал: в другой — на кровати лежала молодая женщина. Пит почувствовала себя немного лучше. По крайней мере там, где жили пациенты, жизнь казалась чище, тише, почти нормальной.

Но эта успокаивающая мысль была стерта при первом взгляде через четвертое окошко. На полу рядом с кроватью сидела женщина с ногами, вывернутыми наружу. Волосы были грязные и спутанные. Бесформенное серое платье покрыто темными пятнами. Глаза закрыты, она, казалось, пребывала в каком-то оцепенении. Но потом Пит заметила, что рот ее двигался и обе руки были засунуты под юбку, быстро поглаживая между ног.

Пит отскочила в шоке и бросилась по коридору.

Затем внезапно ее поразила догадка, из-за первоначального потрясения ей это сразу не пришло на ум.

Она остановилась как вкопанная, отвернувшись от двери; противоречивые чувства бурлили в ней: убежать… или вернуться и еще раз заглянуть в окошко. Чтобы убедиться.

И, словно притягиваемая магнитом, она поплелась обратно к металлической двери. Голова медленно поворачивалась, пока Пит не смогла разглядеть…

Ее мать по-прежнему была на полу, руки сейчас двигались быстрее, поднимаясь выше. Губы не просто безмолвно шевелились, она говорила достаточно громко, и Пит могла расслышать сквозь двери зловещее монотонное бормотание:

— Я трахну тебя, я трахну тебя, но ты меня нет. Я трахну тебя, я трахну тебя…

Крик вырвался из горла Пит.

— Мама! — Она вцепилась руками в ручку двери. Она рвала, трясла и тянула, но ручка не поворачивалась. Дверь была закрыта. Она начала колотить кулаком по стеклу.

— Мама, мама! — звала она вновь и вновь, пока голос не перешел на крик.

Наконец глаза матери открылись, взгляд поднялся к окну, и их глаза встретились. Но ее руки не перестали двигаться, бормотание не прекратилось, и она смотрела на Пит почти что вызывающе, в то время как тело ее изогнулось дугой недалеко от двери.

— Мама. — Это был уже не крик, а тихий плач от тщетности усилий. Ей казалось, что мать на льдине, которая медленно дрейфует по холодному-холодному морю, унося ее так далеко, что Пит не в состоянии добраться до нее и вернуть назад.

И вдруг Пит почувствовала, как кто-то крепко взял ее за плечи и стал оттаскивать прочь от двери. Она оглянулась и увидела здоровую охранницу.

— Что ты здесь делаешь? — сердито спросила та.

— Я… моя мама… — запиналась Пит.

Огромная лапа охранницы так крепко схватила ее за руку, что оставила синяк.

— Нельзя… — начала женщина, оттаскивая Пит от двери.

— Но я нужна ей, — умоляла Пит. — Ее надо умыть, расчесать волосы. У нее такие красивые волосы, если только…

— Ты должна уйти, — настаивала охранница, с силой таща ее. — У нас здесь пятьдесят сумасшедших женщин. Мы не можем позволить ребенку бродить всюду, путаясь под ногами.

— Нет, пожалуйста! — закричала Пит, сопротивляясь, ее ноги тащились по жесткому полу.

Наконец что-то в лице охранницы, ее свирепо угрожающий взгляд проник в сознание Пит. Она вспомнила ночной кошмар, когда ее саму сочли сумасшедшей и заперли, как ее мать.

Все сопротивление разом исчезло. Она еще раз повернула голову к окну, силясь заглянуть в комнату. Ее мать уже успокоилась, свернулась на полу в клубок, тяжело дыша.

— Я вернусь, мама, — тихо сказала она, но в ее словах была непреклонная решимость. — Клянусь, я приду за тобой.

В душный июльский вечер Пит возвращалась домой из библиотеки своей обычной широкой походкой. Жар струился от каменных стен и отскакивал от мостовой в неослабевающей атаке. Чтобы спастись от него, Пит надела шорты, сандалии и майку без рукавов. На прошлой неделе отец брал ее на Кони Айленд, и ее длинные ноги стали цвета полированного янтаря.

Спасаясь от жары, кто-то открыл водоразборный кран. Пока мелюзга плескалась в потоке холодной воды, ребята постарше, облокотившись на машины и сидя на ступеньках, пили пиво, острили и передавали по кругу сигареты с марихуаной.

Только Пит завернула за угол, как Джой Ракетти, продувной малый, который жил в многоквартирном доме на углу, заткнул руками поток воды из гидранта. Вода гейзером вылетела сквозь пальцы прямо на нее, вымочив до нитки. Она вскрикнула и глянула на себя, представляя, как вырисовываются ее недавно округлившиеся груди, обтянутые мокрой майкой. Она готова была умереть от смущения.

Лиам О’Ши, широкогрудый ирландец, рыжеволосый, сидел на ободранной машине и с жадностью пил из банки пиво. В свои восемнадцать он был главарем местной шайки и гордился своей репутацией крупной птицы. Однажды Пит случайно услышала, как одна из более старших девочек называла его «Станция обслуживания О’Ши». Она не знала, что имелось в виду, но поняла, по тому, как они засмеялись, что речь шла не о машинах.

Сейчас он не засмеялся со всеми над Пит. Вместо этого он передал сигарету девице, сидящей рядом с ним, и протяжно присвистнул.

— Эй, principessa, — проговорил он, преграждая ей путь, когда она попыталась пройти мимо.

Это прозвище ей дал Джой Ракетти. Преследуя ее как-то по улице, когда она возвращалась из школы, и передразнивая ее дамскую походку, он начал издавать похотливые причмокивающие звуки и комментировать ее анатомию. Она не отвечала ему и вообще не обращала на него внимания. Отец сказал ей никогда не заговаривать с крутыми парнями на улице.

— Эй, — позвал он своих дружков, — principessa слишком важная персона, чтобы разговаривать с нами, с быдлом.

Принсипесса — маленькая принцесса. После этого прозвище прилипло к ней.

— Эй, принсипесса, — повторил Лиам.

Не в состоянии от смущения проговорить ни слова, она попыталась обойти его.

— Знаешь, — сказал он, оглядывая ее с ног до головы, — получается недурно. Действительно недурно. — Он протянул руку и провел ей по длинной мокрой ноге до края шорт. Она задрожала. — Скоро нам надо будет кое-что сделать с этим.

— С чем? — прошептала она, глядя на тротуар и слишком смущенная, чтобы уйти.

Его рука поднялась к майке.

— Да, — продолжил он, положив руку на ее грудь. — Скоро.

— Забудь об этом, Лиам, — вмешалась Чарлин, та самая девица, которая сидела рядом с ним и которой он передал сигарету. — Принцессы не трахаются. Это всем известно. — Потом она рассмеялась так, что Пит захотелось спихнуть ее с машины.

— Эта будет, — заявил Лиам и ухмыльнулся Пит. — Она будет хорошо трахаться, и ей это понравится. Я всегда могу определить. — Когда Пит наконец удалось протиснуться мимо него, он прошептал: — Наступит день, и я трахну тебя, принцесса, и клянусь, я смогу заставить и тебя трахнуть меня.

Она стрелой влетела в дом и бегом поднялась на третий этаж в свою квартиру. Странно, в ушах звучали не грубые насмешки, которые она только что слышала, но другой голос из прошлого — мамин голос в лечебнице: «Я трахну тебя, но тебе меня не трахнуть!»

Воспоминание о матери, желание понять ее болезнь отодвинули гнев, стыд и все то, что только что произошло. Лиам О’Ши был глупым панком, не заслуживающим, чтобы о нем думали. Она попыталась сосредоточиться на маме, на том, чтобы понять ее. С кем говорила мама? На кого она кричала с такой ненавистью в голосе и глазах?

Пит твердо решила узнать тайну маминых страшных кошмаров. Как иначе она могла помочь и заставить их отступить?

По мере того как шли месяцы, Пит начала проводить все больше и больше времени в больнице. По субботам она приезжала пораньше и оставалась подольше, бывала и в другие дни тоже. Ее единственной целью стало вытащить маму из этого заведения, сколько бы времени на это ни ушло.

Она постоянно занималась с матерью — читала ей газеты вслух и пробуждала в ней внимание, рассказывала о школе, спрашивала совета, делала все то, что рекомендовал врач Беттины, заставляя мать опять быть частью ее мира.

Пит познакомилась и сдружилась с пациентами. Когда она узнала, что старая толстая Мэри была спокойна только, когда играла в шахматы, она проводила с ней игру за игрой, проигрывая ей. Она слушала, как Консуэла, улыбаясь, вновь и вновь пела испанские песни. Пит также приглядывала за молодой женщиной по имени Сюзи, которая, кроме шизофрении, страдала еще и диабетом и часто впадала в состояние комы. Пит научилась распознавать ее симптомы и дважды спасала Сюзи от потери сознания, отпаивая ее апельсиновым соком.

Для Пит, которая была чужой в своем квартале, сумасшедший дом стал своеобразной заменой общественной жизни. Даже сестры-хозяйки и охранницы, поначалу скептически относившиеся к присутствию девочки среди такого количества безумных женщин, привыкли к ней и наконец стали благосклонно относиться к ее визитам. Она умела успокоить некоторых пациентов, когда персоналу это не удавалось. Медсестры звали ее «самородком».

Постепенно в ее голове начала формироваться идея, что, может быть, однажды ей удастся помочь многим людям вроде ее матери. Теперь она думала, что могла бы стать психиатром.

Однажды вечером, возвращаясь из Йонкерса, Пит завернула за угол Сорок пятой улицы и увидела обычную толпу перед Гэнгемми, бакалейной лавкой на углу — юнцы перекидывались ворованными яблоками, бабушки сплетничали и смеялись, девочки-подростки прогуливали своих младенцев, у которых не было отцов, и флиртовали с крутыми парнями в теннисках и черных джинсах с отрезанными петлями для ремней.

Мальчишки ее больше не дразнили — она в последнее время выучила достаточно уличных выражений и умела воспользоваться ими, но они по-прежнему заглядывались на нее. Даже больше, чем раньше, потому что, бесспорно, в шестнадцать лет Пит Д’Анджели была одной из самых красивых девушек, которых им приходилось видеть. Черты ее лица заострились. Волосы, такие прежде непослушные, теперь красиво обрамляли ее очаровательное лицо. Брови изгибались дугой над огромными глазами цвета бирманских сапфиров.

Когда Пит подошла к бакалейной лавке, к тротуару подъехала большая машина. Это был винно-красный лимузин с дымчатыми стеклами, скрывающими внутренность, по крайней мере, с пятнадцати футов. Одна из задних шин была спущена.

Пит видела, как шофер в униформе вылез из автомобиля, оглядел шину, с отвращением пнул ее ногой и направился по Восьмой авеню к телефонной будке, которая была в квартале отсюда.

Почти мгновенно машину обступила толпа. Не часто встретишь лимузин на Западной Сорок пятой улице. Пока один или двое парней проверяли колпаки колес, другие гладили руками сверкающую поверхность, размышляя, сколько потребовалось слоев краски, чтобы добиться такого глубокого сияния, и сколько лошадиных сил скрывалось под этим длинным, лоснящимся капотом. Девицы уселись на капот, принимая нарочито изысканные позы, или складывали руки пригоршней у глаз, пытаясь заглянуть внутрь через темное стекло на запретную роскошь.

Пит как раз проходила мимо автомобиля, когда задняя дверь распахнулась, и показалась девушка. Пит определила, что ей столько же лет, что и ей, может, немного помоложе. Она была очень маленькая и не особенно красивая, но Пит сразу же заметила на ней дорогую одежду — полотняная юбка из клиньев бледноперсикового оттенка, шелковая гофрированная блузка цвета ржавчины, золотые серьги и ожерелья в виде цепочек, бежевые туфельки и большая сумка через плечо. Каштановые волосы, собранные сзади, были перевязаны шелковым шарфом персикового цвета. Несмотря на качество, туалет годился разве что для взрослой женщины. Пит подумала, что она выглядела как кукла, одетая чрезмерно усердной маленькой девочкой, которая изучила журналы мод.

Молниеносно по достоинству оценив девочку, толпа пришла в себя. Младшие девочки ручками трогали ее одежду, старшие стояли в сторонке, словно прикоснувшись к ней, они бы заразились. Парни свистели либо издавали громкие причмокивающие звуки, когда она пыталась пройти сквозь толпу в ближайшую лавку.

— Простите, — сказала она слабым голосом. Она была очень бледна.

— Богатая сучка, — пробормотала одна девица с усмешкой.

Лиам бросил на девочку такой взгляд, который точно характеризуется словом «вожделение».

— Ну, ну, — сказал он, преграждая ей дорогу, как преградил когда-то Пит у гидранта. — Что мы здесь делаем? Хорошенькая маленькая богатая девочка явилась, чтобы облагодетельствовать нас, неотесанную чернь? — Он вертел в руках ее светлые волосы, а девочка еще больше бледнела. Глаза были похожи на два больших озера с серой водой на снежном поле.

— Извините, — еще раз проговорила она. — Мне надо… — но Лиам не давал ей пройти.

На лице девушки отразилась паника. Защитные инстинкты Пит, обострившиеся за время посещения больницы, выплеснулись наружу. Научившись уличной брани, Пит знала, как обращаться с Лиамом О’Ши.

— Отвали, Лиам, — воспользовалась она языком, который срабатывал на Сорок пятой улице. Взяла девочку за тонкую руку и повела прочь из толпы. — Тебе следовало оставаться в машине, — сказала она.

— Пожалуйста, — проговорила девочка, — сахар… Мне нужно немного сахара.

Посмотрев на бледное лицо девочки, Пит сразу же вспомнила Сюзи из сумасшедшего дома, страдающую диабетом. У девочки такая же дрожь, такой же отсутствующий взгляд. Она была на грани комы.

Быстро проведя ее в небольшой переполненный бакалейный магазин, Пит усадила девочку в деревянное кресло у кассира.

— Апельсинового сока! — крикнула она миссис Гэнгемми. — Побыстрее, или она умрет.

Тучная итальянка взглянула на маленькое дрожащее существо, сидящее в кресле, и бросилась к холодильнику, моментально вернувшись с бутылкой сока. Пит отвернула крышку и поднесла ко рту девочки.

— Пей, быстро. — И девочка начала жадно пить, проливая часть сока на красивую юбку.

Через минуту она перестала дрожать и выглядела не такой испуганной.

— Спасибо, — проговорила она, голос все еще был очень слабым.

Пит улыбнулась.

— То был конец. Знаешь, тебе надо лучше следить за сахаром в крови.

— Мне жаль. В машине обычно есть лекарство, но в этот раз… — голос угас.

— Эй, — сказала Пит, коснувшись ее руки. — Все о’кей. Тебе лучше?

Девочка вытянула руки на юбке и выпрямилась в кресле. Пит подумала, что она будто слышит голос, указывающий девочке следить за своими манерами, когда та протянула ей руку.

— Да, спасибо. Я — Джессика Уолш. Спасибо, что спасла меня.

Пит пожала руку.

— Не стоит благодарностей. — Прежде чем назвать себя, Пит помедлила. В этой девочке из другого мира было нечто такое, что навело Пит на мысль, что ей следует быть с ней более официальной, назвать полное имя, хотя для всех она была Пит. — Я Пьетра Д’Анджели, — представилась она.

На следующий день винно-красный лимузин вновь появился на Сорок пятой улице, на этот раз, чтобы доставить записку в квартиру Д’Анджели. На плотной бумаге кремового цвета мистер и миссис Джонатан Уолш благодарили мисс Д’Анджели за помощь их дочери и приглашали в воскресенье, семнадцатого числа, на чай в четыре часа пополудни.

Дом семьи Уолш был открытием для Пит — прекрасное здание на Парк-авеню у Семьдесят седьмой улицы. Вестибюль был выложен мрамором абрикосового цвета, стены гостиной обтянуты шелком, а мебель такая же красивая, как та, что она видела в антикварных магазинах на Мэдисон-авеню. Везде были цветы — свежие цветы в вазах, засушенные с приятным ароматом цветы в чашах, парчовые цветы на обивке кресел и вышитые цветы на полотняных салфетках. Пит никогда не была в столь красивой обстановке, излучающей такую стабильность… такую надежность. Ей захотелось остаться здесь навсегда.

Значит, вот как они живут, подумала Пит, откусывая кусочек бутерброда с лососиной (корочки у хлеба были отрезаны), те люди, которые носят драгоценности от Тиффани и «Дюфор и Ивер». Ей хотелось знать, но она никогда не представляла, чтобы кто-то жил среди такой красоты, утонченности и изящества. Первый взгляд на их мир убедил ее, что она тоже хочет жить в нем.

Она нащупала рукой свое украшение на шее — аметистовый кулон в серебре абстрактного рисунка, который она недавно сделала сама. Пит надеялась, что с ним ее хлопковое платье-рубашка будет выглядеть не так дешево и просто.

Пит изучала хозяина и хозяйку. Сэлли Уолш была сногсшибательная женщина, гладкая, как египетская кошка. Крашеная блондинка, идеально стройная, в каждом движении природная грация. Единственная нитка жемчуга украшала ее муслиновое в цветах платье, в ушах были маленькие жемчужные капли. Простые украшения, подходящие для дневного чая. Пит отложила информацию в голове.

Ее муж, председатель важного банка в деловой части города, выглядел более основательным, именно таким Пит и представляла себе банкира. Его темно-серый костюм был сшит на заказ, рубашка белоснежная, репсовый галстук искусно завязан. Пит заметила у него на левой руке кольцо с печаткой из оникса. Они оба носили свои деньги и положение так же легко, так же естественно, как кожу.

В отличие от их дочери, Джессика выглядела как маленький коричневый кролик в саду. Ей было семнадцать, хотя она казалась моложе. На ней также было хлопковое муслиновое платье, очень похожее на платье матери — очень дорогое, с массой оборок, совсем не подходящее ей. Оборки подавляли мелкие черты лица и не украшали ее.

— Слава Богу, что ты оказалась там, Пьетра, — сказала Сэлли Уолш, разливая чай. — На Джессику не похоже оказаться такой неподготовленной. Без твоей помощи она бы опять очутилась в больнице.

— Мама… — начала было Джессика, но осеклась, когда мать повернулась к ней.

— Откуда ты знаешь, что надо делать? — поинтересовался Джонатан Уолш. — Я имею в виду апельсиновый сок?

Пит поставила чашку, стараясь не разбить фарфор толщиной с бумагу.

— У меня есть подруга — диабетик. — Она не добавила, что подруга шизофреник и находится, как и ее мать, в клинике для умалишенных. С того самого момента, когда ее дразнили сумасшедшей кошкой, она никогда не упоминала о матери вне семьи. Не стыдно, сказала она себе. Просто легче не объяснять.

— Джессика, почему бы тебе не показать подруге сад, — сказала миссис Уолш, грациозно поднимаясь с дивана. — Уильямс отвезет тебя домой, когда ты захочешь, Пьетра. Спасибо за визит и еще раз спасибо за твою быструю реакцию. Мы очень благодарны. — Она протянула руку с большой жемчужиной на четвертом пальце. — Ты вздремнешь днем, не так ли, дорогая? — сказала она дочери. Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.

Как только ее родители ушли, Джессика, казалось, расслабилась.

— Слава Богу, — сказала она вполголоса. — Давай уберемся отсюда. — В вестибюле она спросила: — Тебя ведь не волнует сад, верно? В нем нет ничего особенного.

— Нет, если тебе не хочется, я пошла, — ответила Пьетра.

— О нет! Я не это имела в виду. Просто я хочу выбраться отсюда. Пошли в парк, о'кей?

Пит заметила, что Джессика смотрит на нее почти с молящим выражением.

— Как скажешь.

Они пересекли Парк-авеню и вошли в Центральный парк, ярко-зеленый во всем своем летнем великолепии. Очутившись вдали от родителей — и не на грани потери сознания от низкого содержания сахара в крови — Джессика оказалась живой, забавной и готовой к озорству.

— Мама считает, что меня надо все время держать завернутой во фланель с грелкой у ног, — объяснила она, когда они шли вдоль дорожки для верховой езды.

— Зачем? Диабет — контролируемая болезнь.

— Я причиняю врачам дополнительное беспокойство. Я — то, что они называют нестабильным диабетом. Что бы я ни делала, я, похоже, готова упасть, когда сахар у меня вроде в норме. Это всегда со мной. — Ее глаза с вызовом посмотрели на Пит. — Тебя это пугает?

— Еще нет. А разве должно?

— Это пугает многих. Во-первых, напугало Эдди Мартиндейла Третьего. — Она весело рассмеялась. — Он танцевал со мной в прошлом году на балу, когда внезапно обнаружил в своих объятиях Рэггеди Эн. У меня подкосились ноги. Эдди Три раскапризничался. — Она остановилась, чтобы посмотреть на лошадь, проскакавшую мимо них легким галопом по тропе. — С тех пор я не была на танцах.

— Ну я в своей жизни никогда не была на танцах, — заметила Пит.

Джессика повернулась, чтобы посмотреть на нее.

— Почему?

— У нас на Сорок пятой улице нет таких вечеров, а кроме того, ты захотела бы кружиться в объятьях Лиама О’Ши?

— Кто это?

— Тот здоровый, рыжий, на которого ты на днях произвела впечатление.

— Боже упаси.

Пит улыбнулась.

— Почему-то я так не думаю. — И они обе рассмеялись, получая удовольствие от того, что обещало быть началом дружбы.

Но Джессика опять умолкла. Пит почувствовала, что она думала о разговоре, который остался неоконченным.

— Меня это не испугает… никогда, — тихо сказала она. — Если я буду рядом, я сделаю все, что смогу.

Джессика посмотрела на нее слегка затуманившимися глазами.

— Черт возьми, хотела бы я, чтобы мои братья и сестра были такими. Они постоянно боятся, считают меня какой-то фарфоровой куклой, которую надо беречь и не спускать с нее глаз ни на минуту.

— Понятно, но, думаю, это совсем не весело.

— Верно. Не помогает, что они все до отвращения здоровы. И благополучны. Если хочешь знать правду, они чертовски безупречны.

— Сколько их?

— Кроме меня, трое, но они гораздо старше. Я была запоздалой мыслью или, может быть, ошибкой. В семье не без урода — это уж точно.

— Мне всегда хотелось, чтобы у меня были братья и сестры. Какие они?

— О, они тебе понравились бы. Они всем нравятся. Во-первых, Роберт, мой старший брат. Он с Уоллстрит — уже сделал свой первый миллион. Меньше чем за три часа пробегает марафон, у него прекрасная жена, прекрасная собака, двое прекрасных малышей. Джек — был капитаном футбольной команды в Йеле. В прошлом году сделал в Гарварде обзор по юриспруденции и к тому же он великолепен, как грех. На следующий год Джек начнет работать в модной фирме в центре Нью-Йорка. Помолвлен с одной из Честертонов — самые сливки общества, ты, вероятно, знаешь. И, наконец, сестра Мелисса, но, пожалуйста, называй ее Маффи. Она самая старшая. Она несколько лет работала фотомоделью, «разумеется, просто ради денег на булавки», — сказала она голосом своей матери, — но сейчас она обосновалась в Уестчестере со своим мужем — банковским служащим — конечно, работает в папином банке — и с новеньким ребеночком. Как видишь, Маффи — образцовая дочь Уолшей.

Джессика была хорошей рассказчицей. Она оказалась и хорошей слушательницей, шагая рядом с Пит, время от времени кивая головой, загребая ногами упавшие лепестки засохших цветов, летние листья и мусор, а иногда задавая вопрос. Пит с удивлением обнаружила, что рассказывает Джессике такие вещи, которые не доверила бы ни одной живой душе. Она поведала ей о папе и дедушке, об их несчастье и ее усилиях сохранить между ними мир. Она рассказала ей о Кухне ада, о том, что практически одна ведет хозяйство. Она даже рассказала о маме. Каким благословенным облегчением было наконец-то поделиться с кем-нибудь о ней.

К тому времени, когда они собрались уйти из парка, обе знали, что нашли друг в друге то главное, чего так долго не хватало им в жизни, — друга.

Когда они ждали автобус на Пятой авеню — Пит не захотела воспользоваться машиной Уолшей, — девочки скрепили начало их дружбы официально. Во-первых, они обменялись телефонами. Потом Джессика сказала:

— Послушай, Пьетра, у тебя красивое имя, а мое мне всегда казалось высокомерным. Поэтому, если мы хотим быть друзьями, зови меня просто Джесс.

Пит покачала головой и рассмеялась.

Джесс посмотрела на нее немного обиженно.

— В чем дело, что смешного?

— Дело не в тебе. Во мне — я важничаю. Меня все зовут Пит.

К остановке подошел автобус.

— Пока, Джесс.

— Пока, Пит.

Но после того как автобус уже отъехал, Джесс побежала рядом с ним, стараясь привлечь внимание Пит.

— Эй, Пит… Пит! Позвони мне завтра, ладно? Или я тебе позвоню.

Звук выхлопных газов автобуса был слишком громким, чтобы крик Пит мог заглушить его. Но, вероятно, подумала Пит, она позвонит сегодня вечером.

Это был самый лучший рождественский подарок, о котором только могла мечтать Пит. Она чувствовала его приближение, как трепет в крови. Она даже смущенно молилась, хотя совсем не была уверена, что верит в Бога. Но она боялась даже надеяться.

Беттина возвращалась домой.

За прошедшие два года она стала лучше. Пит это ясно видела. Современные транквилизаторы отгоняли ее дневные страхи и ночные кошмары, не превращая ее в некоторое подобие безжизненного зомби. Она редко без видимой причины пускалась в слезы. Смеялась шуткам, хмурилась, сталкиваясь с глупостью, и даже бранила Пит за то, что та чересчур увлекается губной помадой или за взлохмаченные волосы.

К 1968 году неоспоримое умение Пит обращаться со своей матерью убедило врача Беттины разрешить ей провести уик-энд в кругу семьи. Поскольку не возникло никаких крупных проблем, решение было принято. На Рождество ее насовсем отпустят домой.

Морозным декабрьским днем вся семья отправилась в Йонкерс в стареньком «шевроле», который Стив одолжил у приятеля.

— Теперь запомните, — втолковывала им Пит, когда они ехали по кольцевой дороге, — она будет нервничать. Это место может быть ужасным, но оно служило ей домом девять лет. Оно означает для мамы безопасность.

— Да, доктор, — с улыбкой подтрунивал над ней Стив. — Мы запомнили.

— И мы дадим ей новое безопасное место, — решительно добавил Джозеф, он тоже широко улыбался.

Пит одарила их обоих улыбкой.

— Тогда пошли, — воскликнула она и, схватив их за руки, потащила за собой по хрустящему снегу к большому серому зданию.

Везя Беттину в Манхэттен, все трое без умолку болтали с ней, так что у нее не было времени испугаться этого прыжка на свободу. Она просто смотрела в окно на город, который не видела почти десять лет, и улыбалась своей семье, которая окружила ее, словно кокон. Когда они добрались домой, она тихо засмеялась, увидя праздничные украшения — падуб на камине, елку, наряженную бумажными цепями, ленточками от воздушной кукурузы и другими самодельными украшениями. От одной до другой стены был натянут ярко-зеленый с белым плакат: «Добро пожаловать домой!»

После торжественного бокала шампанского уставшую Беттину уложили в постель вздремнуть. Пит сидела в кресле-качалке своей матери у ее кровати и наблюдала, как она спит. Теплое чувство благодарности наполняло ее. А за окном снег мягко укрывал уродство Кухни ада.

В ту ночь в уединении своей спальни Стив и Беттина оказались лицом к лицу. Они не знали, как себя вести. Стив настолько привык к жизни без нее, что ее возвращение вызвало в нем смешанные чувства. Во время одного ее пребывания дома в выходные он не прикасался к ней, за исключением невинных поцелуев и случайного объятья. Теперь, когда она вернулась насовсем, он не был уверен, что хочет большего. Он наблюдал, как она расчесывает все еще красивые волосы щеткой, которую ей два года назад сделала Пит.

— Ты прекрасно воспитал нашу дочь, Стефано, — сказала она, глядя на него в зеркало. Он улыбнулся, услышав свое имя. За многие годы никто, кроме Беттины, не называл его Стефано. — Мне жаль, что я возложила на тебя ее воспитание.

— У тебя не было выбора, Тина. И Джозеф делал не меньше, чем я.

— Да. — Голос ее угас. Она мысленно порадовалась чуду вновь очутиться дома, иметь возможность наблюдать за дочерью, слушать отца, смотреть на своего все еще красивого мужа сколько угодно. Она словно очнулась от долгого кошмара и не собиралась вновь погружаться в него. Она уберет в своем сознании серое заведение в маленькую шкатулку с надписью «история» вместе со всем тем, о чем никогда не хочется думать или вспоминать, и никогда не извлечет наружу. — Мне бы хотелось подарить тебе полдюжины таких, как Пьетра.

— Они мне не нужны. Достаточно одной Пьетры.

Беттина положила щетку и направилась к кровати, где он лежал, вытянувшись, в пижамных брюках и курил сигарету.

— Тебе не надо меня бояться, — проговорила она и улыбнулась медленной улыбкой, которую он слишком хорошо помнил. — Я тебе уже как-то говорила раньше. Помнишь? — Он помнил. Она скинула халат и осталась лишь в одной нейлоновой ночной рубашке, почти прозрачной, подарке Пит. Она легла подле него. — Я не хрустальная, Стефано. Я не разобьюсь.

Она нежно положила руку на его обнаженную грудь и на какое-то время просто оставила ее там. Потом рука начала медленно скользить по коже. Он схватил ее, чтобы не дать блуждать по телу, но вскоре отпустил и позволил делать свое дело.

За эти годы у него было много женщин. Он никогда всерьез не ожидал возвращения Беттины в его постель. Однако через несколько минут она возбудила его до такой степени, что не удавалось никому, кроме Марины. За все годы своего затворничества она не забыла, как прикасаться к нему, подвергать танталовым мукам, сводить с ума. Ее губы и пальцы, скользящий язычок и длинные сплетающиеся ноги не потеряли ни капли своего волшебства, своей способности взбудоражить его чувства, пока он полностью не растворился в ней. Она заставила его забыть, что ему уже за пятьдесят.

Может, в конце концов, все образуется, подумал Стив, и у них будет настоящий брак.

Стив не вернулся. Один из его собутыльников из маленькой Италии заявился через несколько дней после Рождества с робкой просьбой передать ему одежду Стефано и несколько других необходимых вещей. Он оставил адрес меблированной комнаты, которую снял Стив в центре города. Но он мог не беспокоиться. Джозеф был взбешен, а Пит обижена, чтобы общаться с ним.

Ее отчаяние усугублялось гневом на отца, яростью, подогреваемой ежедневными горькими проповедями Джозефа против Стива, и чувством глубокой любви к нему. Она изо всех сил старалась понять, почему он позволил маме страдать, как страдала она, когда он мог предотвратить это. Она силилась понять, почему он оставил их, вместо того чтобы объяснить все. Она пыталась постичь скрытый смысл драгоценной дамы. Что это? Откуда это взялось? Почему она оказалась у отца и почему он все эти годы прятал ее и назвал злой?

Ответов у нее не было, и наконец сами вопросы стали слишком болезненными, так что она перестала их задавать. К тому же скоро у нее появился еще один источник беспокойства.

На следующий день после Рождества она застала мать методично выдергивающей филигранные крылья у рождественского ангела.

— Ты выглядишь таким неиспорченным, — проговорила она злобным голосом, разрушая маленькую фигурку, — но я тебя знаю. Я знаю, ты шлюха, непристойная, маленькая шлюха. — Когда с крыльями было покончено, она принялась рвать на клочки шелковое одеяние, выковыривать ногтями папье-маше. — Шлюха, шлюха, шлюха, — монотонно повторяла она, наконец с размаху швырнув ангела на пол.

Пит усиленно заморгала глазами и сдержала рыдания. Рано узнав, что ее слезы только ухудшают состояние матери, она прогнала их. Но безнадежность, которая овладела ею, когда она видела, как мать вновь погружается в немоту, была почти непереносима.

— Мама? — нежно обратилась она и протянула руку, чтобы коснуться плеча.

Беттину словно обожгли. Она вскочила с пола и повернулась к Пит.

— Нет! Я не буду, не буду больше. Убирайся. Не дотрагивайся до меня.

Пит мгновенно отступила назад.

— Все хорошо, мама. Никто не собирается прикасаться к тебе, никто тебя не обидит.

Беттина сжалась, глаза в поисках опасности обшаривали каждый угол маленькой комнаты.

— Нет, нет, нет, — бормотала она.

— Шшшш, мама, — успокаивала Пит. — Пойдем в постель. В спальне безопасно. Они не пойдут туда за тобой. — Она протянула руку. Через минуту Беттина позволила дочери увести ее в спальню и послушно забралась в постель. Она проглотила пилюлю, которую ей принесла Пит, и вскоре заснула.

Только тогда Пит дала волю слезам, содрогаясь от рыданий в кресле и испытывая боль отчаяния, с которым, она надеялась, покончено.

Беттина, казалось, еще раз соскользнула в свою бездну.

Каждый день Пит разговаривала с доктором Беттины из Йонкерса. Когда она описала состояние матери, его голос не предвещал ничего хорошего. Ее собственная надежда была столь же тонка, как иголка на умирающем рождественском дереве. Но она не отказалась от попытки вытащить мать из этой бездны.

Джесс, вернувшаяся с каникул из Брин Мор, была неоценимой помощницей, поддерживая Пит. Впервые Пит полностью осознала, что ей недоставало в жизни без настоящей дружбы. Она могла говорить с Джесс — очень долго по телефону или часами гуляя на продуваемых ветрами улицах, пока Беттина спала. Она могла злиться на отца за то, что тот ушел. Она могла волноваться о дедушке, которого, казалось, парализовало собственное отчаяние. Пит узнала, что друг — это тот, кто выслушает, не осуждая, кто даст совет, когда нужно. Тот, кому ты небезразлична.

Через неделю после Рождества Пит улучила момент, когда она могла безбоязненно отлучиться на час, чтобы передать Джесс рождественский подарок, который она сама сделала, — пару изящных сережек из крученой серебряной проволоки. Беттина спала, когда она ушла, к тому же скоро должен был вернуться дедушка.

Но когда Джозеф пришел домой, он обнаружил в квартире дюжины горящих свечей — на столах и подоконниках, на телевизоре, на полу, повсюду. Одна уже вся сгорела до ковра, на котором стояла; другая была в опасной близости от занавески. А в центре их Беттина на коленях пела «Yis-ka-dal v’ yis-ka-dash». Это был Каддиш, еврейская молитва по усопшим. Джозеф даже не предполагал, что его дочь знала ее. Он сам только раз слышал эту молитву, когда умер его тесть.

Ненадежно сбалансированное равновесие Беттины нарушилось, и Джозеф с ужасом подозревал, что оно никогда не восстановится. Доктор согласился с этим. Не прошло и недели нового года, как он настоял, чтобы Беттина вернулась в Йонкерс.

В квартире царила могильная атмосфера. Джозеф, казалось, постарел за ночь на десять лет. Он ел, спал, работал. И это все. Он перестал ходить в голландский клуб, чтобы пообщаться с друзьями. Он не читал, не слушал свои пластинки. Он даже забросил свою трубку. Он, похоже, считал, что больше не заслуживает в своей жизни никакого удовольствия, пока его дочь так ужасно страдает.

Джесс неохотно отправилась в школу. Она пыталась убедить мать позволить ей остаться в Нью-Йорке; Пит нуждается в ней, объясняла она. Когда Сэлли отказалась, Джесс даже подумывала симулировать приступ диабета, но Пит и слышать об этом не хотела. Джесс села в поезд, а Пит осталась одна.

Она загрузила себя работой, чтобы не было времени думать ни о чем другом. Когда Пит была не в школе и не занималась дома, она трудилась в мастерской Джозефа, забывая обо всем, стараясь создать что-то красивое и оттачивая свое мастерство.

Стив звонил регулярно. Если отвечала Пит, она клала трубку не так грубо, но результат был один и тот же. Она отказывалась говорить с отцом. Чувства, которые переполняли ее, были еще слишком свежи, слишком обнажены и слишком запутаны. Наконец Стив перестал звонить, хотя чек приходил каждые две недели на имя Пит, с его знакомой подписью, нацарапанной наверху. Она поначалу думала разрывать чеки, но практическая сторона ее натуры подсказала ей не делать этого.

Как обычно, именно Джесс заставила Пит пересмотреть ее отношение к отцу.

— Знаешь, ты к нему несправедлива, — сказала Джесс, когда они однажды днем бродили по Блумингдейлсу. Был конец мая, и Джесс только что вернулась домой после первого года обучения в Брин Мор. Пит не видела и не разговаривала с отцом пять месяцев.

— Я не хочу быть справедливой, — ответила Пит, но в ее голосе не было убежденности. Гнев прошел, и она очень по нему скучала. — Как тебе этот шарф? Леопардовый рисунок подойдет к тому черному джерсовому платью, которое ты купила.

Джесс вырвала шарф из ее пальцев и бросила на прилавок.

— К черту шарф. Черт тебя побери, Пит. Ты даже не видишь, что у тебя есть, и с готовностью отбрасываешь это. Я бы все на свете отдала, чтобы у меня был отец, который бы так заботился обо мне, как твой, который всегда был бы рядом, когда я болела, и держал меня на руках и рассказывал сказки со счастливым концом, когда я боялась умереть, а не тот, который просто звонит доктору и торговцу цветами и вовремя платит по счетам.

— Он оставил меня, — тихо сказала Пит.

— Он был напуган и смущен. Сейчас, может быть, уже и нет. Разве ты не в долгу перед ним и перед собой, чтобы разобраться в этом деле?

Внезапно Пит больше всего на свете захотелось, чтобы отец обнял ее. На губах появилась ироническая улыбка.

— Черт бы тебя побрал, Уолш. Почему ты всегда оказываешься права? Покупай этот проклятый шарф и пошли отсюда. Мне надо позвонить.

После второго сигнала Стив ответил и, когда услышал ее голос, почувствовал такое облегчение, что даже Пит ощущала, как оно текло по телефонной линии.

— Ой, бамбина, я так рад, что ты позвонила. Я скучал по тебе.

Слезы навернулись у нее на глаза при звуке любимого обращения.

— Я тоже, папа. Я тоже.

— Мы можем поговорить? Мне надо так много тебе сказать.

— Мне тоже, папа.

Они договорились встретиться на следующий день.

— Не хочешь перекусить? — спросил Пит молодой человек, когда она складывала свою сумку. Восхитительный блондин по имени Лэрри Карвер был ее лабораторным партнером в «Анатомии 101» Нью-Йоркского университета. Он мечтал стать врачом и отправиться во Вьетнам облегчать участь американских солдат. Лэрри был лучшим студентом на курсе. Сейчас он провел последний час вместе с Пит над анатомическим атласом, когда они натаскивали друг друга к предстоящим экзаменам.

— Спасибо за приглашение, Лэрри, — сказала Пит, поднимая сумку. — Мне надо домой.

Когда она подошла к двери, он преградил ей путь своим отнюдь не слабым телом.

— А как со мной, Пит? У меня что, перхоть? Дурное дыхание? Или тебе не нравятся мои шутки? Я уже полгода пытаюсь с тобой куда-нибудь сходить и каждый раз получаю: «Спасибо, Лэр, но…»

Пит вздохнула. Она уже чувствовала приближение этого разговора, но по-прежнему не горела желанием продолжить сцену. Она нашла легкий выход, как часто поступала и раньше.

— Дело в том, что я не могу с тобой пообедать, потому что у меня уже назначено свидание… с человеком, который меня очень интересует.

Он кивнул, покорно соглашаясь.

— Все лучшие девушки уже разобраны. — Он взял свои записи и оглядел ее сверху донизу, улыбкой выражая свое восхищение. — Счастливчик.

Она рассмеялась.

— Увидимся в среду.

Она не лгала, подумала про себя Пит, прыгая по ступенькам. Она добралась до Вашингтон-сквер и направилась в центр города. Но если б не было свидания, она нашла бы какое-нибудь оправдание, чтобы не идти с Лэрри Карвером. Он был слишком уверенный, слишком привлекательный, тот тип парня, который будет ожидать большего, чем она хочет дать.

Пит не собиралась иметь ничего серьезного ни с одним мужчиной. Руководствуясь печальным опытом своих родителей, она не видела смысла доверяться романтическому обязательству. Это ей было не нужно, она просто не хотела этого. Ее жизнь и без того была заполнена. У нее были занятия, кроме того, она работала неполный день в ювелирном квартале, чтобы иметь карманные деньги. Когда Джесс удавалось вырваться в город на уик-энд, они проводили вместе как можно больше времени.

Правда, ее время от времени интересовал секс. Ей было восемнадцать. Многие девушки, которых она знала из групп, — и практически все в ее квартале — давным-давно расстались с невинностью. Даже оберегаемая родителями Джесс в прошлом году сделала решительный шаг с Сигма Чи из Принстона, никак не меньше. Это была, в конце концов, новая эра — начались семидесятые. Сексуальная революция набирала темп. Во всем этом, должно быть, что-то было, какой-то смысл, который она не понимала.

Но когда Пит подумывала о том, чтобы найти какого-нибудь приятного, красивого, готового пойти ей навстречу, парня — вроде Лэрри — и удовлетворить свое любопытство, все ее существо содрогалось от отвращения, а перед мысленным взором нарочно подхлестнутая память выкристаллизовывала комнату в Йонкерсе и ее мать, занимающуюся мастурбацией. Если именно в этом заключается секс, она может с легкостью от него отказаться.

Она встряхнула головой, чтобы отогнать эти мысли. Легкий ветерок поднял тяжелую черную гриву ее волос и откинул от лица. Был замечательный весенний день, самое лучшее время в Нью-Йорке, и она радовалась прогулке в Сохо. Ей нужно время и физическая нагрузка, чтобы прояснить мысли и подготовиться к предстоящей встрече. Наконец, спустя год с лишним, Пит согласилась прийти к отцу на квартиру, в которой он жил вместе с Анной Яновской, и познакомиться с женщиной, которую он, по его словам, любил.

Пит давно перестала сердиться на отца за то, что он предал мать. Беттина не могла быть ему женой и уже много лет не была ею. Однако Пит избегала знакомства с Анной, встречи с «другой женщиной», которая вызвала в ней такую болезненную ревность за мать.

В своем учебнике по психологии она натолкнулась на нечто такое, что заставило ее изменить свою точку зрения. Вот оно, прямо на странице, неохотно, она все же вынуждена была согласиться с этим, а увидев, не могла делать вид, что этого не было. Она ревновала не из-за Беттины, а сама по себе. Она ревновала Анну. Любовь отца так долго принадлежала только ей. Она была центром его мира. По правде сказать, она не хотела ни с кем его делить.

Коль скоро Пит разобралась в своих чувствах, теперь она должна и вести себя соответственно. Пит нравилось все совершенное, а ревность — несовершенна, и она не собирается ее больше терпеть. Как и страх. Она познакомится с Анной и признает ее, даже если она ей не понравится.

Длинные ноги, затянутые в «ливайс», спокойно вышагивали, неся ее по проспекту, как пара ножниц, отрезающая кварталы от карты.

Она пересекла Хьюстон и повернула на Западный Бродвей, останавливаясь, чтобы посмотреть витрины модных магазинов, особенно ювелирных. Несмотря на загруженность в колледже и ее решение стать психиатром, Пит никогда не теряла интерес к тому, что касалось драгоценностей. Она по-прежнему проводила много времени в мастерской деда, впитывая все, что могла, экспериментируя с идеями, изучая новые приемы. Чаще, когда ей нужно было спрягать французские глаголы, она поглощала научные труды Толковски и других ученых. Вместо того чтобы заниматься дифференциальными исчислениями, она зачитывалась классикой семнадцатого века «Шесть путешествий Жана Батиста Тавернье», мемуарами поставщика драгоценных камней Людовика XIV, которые описывали в деталях каждое из его трехлетних путешествий в древний Кабул, Дели, Цейлон и Голконду. Истории разожгли ее воображение и фантазию, что в один прекрасный день она и сама может стать частью этого мира, хотя сейчас до рынков драгоценных камней добираются скорее на реактивных самолетах, а не на бригантинах.

Перед магазином рядом со Спринг-стрит она резко остановилась. В витрине драгоценности были наполовину зарыты в песок, украшали греческие статуи или висели на невидимых нитях, мерцая, словно парили в воздухе. Это были поразительные украшения, скульптурные и смело оригинальные. Место было одновременно и галереей и магазином. Ювелирные изделия как искусство.

Одна вещь особенно привлекла ее внимание — широкое ожерелье из чеканного золота, в одних местах толстое, в других тонкое, почти как бумага, выложенное то тут, то там полупрозрачными кабошонами разных размеров — из гранатов, сердоликов, лунных камней — узором, который то казался абстрактным, то напоминал животных или цветы.

Пит смотрела на ожерелье с изумлением и благоговением. Она представляла художника, склонившегося над рабочим столом, делающего набросок за наброском, пока наконец он не убедится, что рисунок совершенен; потом чеканящего золото и, наконец, с тонким пинцетом для укрепления камней. Она воображала его, откинувшегося назад на стуле и с чувством удовлетворения рассматривающего законченную работу. Ей даже слышался его голос: «Да, годится».

Я хочу, чтобы я тоже смогла создать подобное. Я хочу знать, как сделать такую же совершенную и прекрасную вещь. Такую вечную.

Комната, по крайней мере, с кондиционером, подумала Пит. Слава Богу за такую небольшую милость. Хотя можно ли назвать кондиционер просто небольшой милостью в такой день в Нью-Йорке? В течение всей этой недели в середине июля температура колебалась между 35 и 36,5 градусами. Сегодня ей в восьмой раз за три недели предложили подождать в приемном салоне «Дюфор и Ивер» на случай, если ее удостоит беседы шеф, чего она так домогалась. Пит, однако, видела в этом и положительную сторону. Даже если ее заставляют просиживать в приемной бесконечные часы, это, по крайней мере, лучше, чем быть за дверью фирмы или торчать дома. Здесь она добивалась аудиенции разными способами.

Пит оглядела салон, большую комнату с огромными зеркалами и бежевыми стенами, отделанными украшениями из листового золота. Особняк на Пятой авеню, занимаемый ювелирной фирмой, когда-то принадлежал королю воровского мира. В 1910 году жена владельца особняка обратила внимание на восхитительное ожерелье из натурального черного жемчуга в витрине ювелирного магазина, который в то время занимал помещение вровень с улицей вдали от центра. Она просто должна иметь этот жемчуг, сказала жена своему мужу-вору. Пьер Дюфор согласился обменять ожерелье на особняк.

Приятное местечко, думала Пит. Однако бархатная обивка изысканного дивана в стиле Людовика XVI, на котором она сидела, начинала казаться ей бетоном. Она предпочла одеться в полотняный костюм цвета соломы, потому что в нем она казалась старше своих двадцати лет, более серьезной — и, как ей казалось, — более пригодной для работы в этой фирме. Но он был слишком тяжел для такой погоды, и в нем она чувствовала себя, словно в доспехах. Она уже по три раза прочитала все журналы, посвященные искусству и антиквариату, которые лежали на инкрустированном столике.

Когда Пит пришла в первый раз, ей было сказано, что в данный момент работы нет, но если у нее есть автобиография, она может оставить ее на случай, если вдруг что-то появится. Нет? Жаль. Она пошла домой и написала.

В следующее посещение ее встретили с удивленно поднятыми бровями и холодным: «У вас нет папки с работами? Нечего показать? Жаль». Она отправилась домой и всю следующую неделю делала цветные снимки своих лучших работ, действуя по принципу, если хочешь, чтобы все было выполнено как следует, делай сама. Она наклеила их на картон и сделала паспарту, сложила в красивую папку из кожи угря. Это стоило ей кучу денег, но зато у нее появилась возможность увидеть женщину на одну ступеньку выше первой секретарши в приемной — личного секретаря у Личного Секретаря.

Но она услышала все то же, знакомое: «Нет работы, мисс Д’Анджели». Секретарша произнесла это как «Дэн — желли».

Взглянув на табличку над столом женщины, Пит проявила настойчивость.

— Мисс Харрисон, не кажется ли вам, что для настоящего таланта всегда должно быть место? Когда появляется прирожденный ювелир, работу надо найти. Или создать.

— И вы прирожденный ювелир? — спросила женщина, не скрывая своего сарказма.

Пит просто кивнула и смутила ее взглядом. Но взгляд не был достойным противником полномочий мисс Харрисон, какой бы маленькой сошкой она ни была. Опять жаль.

Спустя неделю Пит попросила личного свидания с месье Ивером, но ей ответили, что его нет в городе, он в Париже, что его возвращения ждут не раньше как через неделю или две. По крайней мере.

Каждый раз, возвращаясь домой, она размышляла, что может она сказать или сделать, чтобы наконец окончательно попасть в святая святых. Она была уверена, что, если ей удастся просто увидеть Клода Ивера, показать ему, что она может делать, она сумеет убедить его взять ее на работу. Она должна.

И не потому, что не было иных мест. Прежде чем прийти сюда, она обошла другие ювелирные дома. Картье, Уинстон, Ван Клиф, Тиффани. Возможности были. Ничего значительного для начала. Но когда упоминалась работа и даже предлагалась, Пит, к своему удивлению, отклоняла предложения. Она наконец поняла, что ее отказы вызваны не скромным жалованьем или тем, что ей не давали достаточно ответственной работы. «Дюфор и Ивер» фактически было единственным местом, где бы ей хотелось работать. Для нее это стало просто делом чести, восстановлением некоего равновесия, которое было нарушено много лет назад — в тот день, когда дедушка был признан непригодным за то, что смело пошел на риск и, к несчастью, ему не повезло. Какие бы иные силы ни способствовали формированию ее интереса к драгоценностям, ее таланта и честолюбия, именно тот момент показал ей, как глубоко могут повлиять камни на судьбы людей. Тот момент, когда раскололся алмаз, унизив ее любимого дедушку, раздавил хрупкую раковину ее матери и разбил семью.

Поэтому Пит упорствовала. Будь она проклята, если отступится от своего и не добьется беседы с самим Клодом Ивером. Необходимо, чтобы Ивер дал ей шанс. Это было бы первым шагом в исправлении столь многих старых несправедливостей. Хотя, конечно, Пит не собиралась говорить ему, кто она. Ее фамилии будет достаточно, чтобы скрыть родство с Джозефом Зееманом.

В начале этой недели она наконец одержала небольшую победу. Холодная и высокомерная мисс Харрисон, изнуренная настойчивостью Пит, появилась ближе к концу дня и провела ее в кабинет помощника менеджера в отделе дизайна. Он был поражен ее работами и сразу же повел по коридору к боссу.

— Мисс Д’Анджели, ваши работы многообещающие, — сказал менеджер по дизайну. — У вас оригинальный вкус и свежее видение. Приходите в пятницу утром. Мистер Ивер должен накануне прилететь из Парижа. Возможно, у него найдется время, чтобы просмотреть вашу папку.

И вот она сидела в ожидании. Было уже далеко за полдень, но Клод Ивер не появлялся. Вероятно, он еще не вернулся из Парижа. Может, ей проявить дерзость и поинтересоваться, не зря ли ее пригласили?

Пит переворачивала листы в своей папке, размышляя, что может она сделать для улучшения рисунков, когда голос окликнул ее:

— Мисс Д’Анджели…

Она подняла глаза и увидела стройного красивого молодого человека, стоящего в дверях, ведущих во внутренние кабинеты. Он идеально произнес ее имя, придав ему особое континентальное звучание.

— Не пройдете ли со мной? — Голос был мужественный и усиливался заметным французским акцентом.

Она надеялась, что, может быть, он отведет ее к Клоду Иверу, но когда он повел ее по покрытому густым ковром коридору, то остановился, пропуская ее в комнату, украшенную скорее как гостиная, чем офис. Прежде чем войти, Пит заметила в конце коридора внушительные двойные двери с медной табличкой, на которой было выгравировано «Клод Ивер». Значит, ей опять не повезло, подумала Пит. Этот молодой человек — еще одно звено в «Линии Мажино», состоящей из помощников, клерков, менеджеров, чьей задачей было ограждать Клода Ивера от нежелательных и назойливых посетителей. Что ж, если ей суждено пройти и этот рубеж, она пройдет. Между тем он не казался ей трудным. Молодому человеку было двадцать пять — двадцать шесть лет, на ее взгляд. Загорелый и очень привлекательный, одет в темно-серый блейзер прекрасного покроя, который подчеркивал его хорошо сложенную фигуру и манеру двигаться — с природной грацией, она даже подумала, каков он в танце.

— Присаживайтесь, мисс Д’Анджели. — Он указал ей на кресло с подушечкой для головы, в стиле королевы Анны, перед камином, на котором стояло множество летних цветов, а сам сел напротив нее.

— Благодарю, месье…

— Почему бы вам не называть меня просто Марсель. Я пытаюсь привыкнуть к американскому отсутствию церемоний. Для нас это немного трудно.

Он улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. У него были ровные, как жемчуг в ожерелье, зубы.

— О’кей, Марсель. А вы можете называть меня Пьетра. — Ее настоящее имя почему-то казалось старше.

— Пьетра, — повторил он. Опять безупречное континентальное произношение. — В итальянском, думаю, это значит камень.

— Да. Так звали мою бабушку. — Если упоминание о чем-то личном могло оказаться ошибкой, то было уже поздно, подумала Пит.

— Не могу сказать, подходило ли оно вашей бабушке, — заметил он с искрой в глазах, — но мне вы, безусловно, не кажетесь холодным серым камнем.

Ей пришло на ум возразить, что ее имя следует ассоциировать с драгоценными камнями, но поощрять дальнейший флирт — значило отвлечься от профессиональной цели.

В комнату вошла женщина с подносом, и, пока она наливала им обоим кофе в чашки из английского фарфора, Марсель попросил Пит позволить ему просмотреть ее папку. Он подождал, пока женщина уйдет, и продолжил переворачивать листы. Потягивая восхитительный кофе, Пит разглядывала его поверх края чашки. Она заметила, как несколько раз его брови поднимались, что показалось ей проявлением одобрения.

Наконец он закрыл папку и отложил в сторону.

— Сколько вам лет, Пьетра?

— Двадцать два, — без заминки ответила она. Пит неделями тренировалась в произношении этой лжи, чтобы сказать, не моргнув глазом. И в самом деле, что такое два лишних года?

Он сидел, подперев подбородок идеально ухоженными руками.

— Я буду откровенен с вами, Пьетра, потому что вы, несомненно, талантливы… так же как и настойчивы. Для нас работают несколько самых искусных мастеров ювелирного дела в мире — здесь в Нью-Йорке, Париже, Милане, — люди с многолетним опытом и талантом. Вы очень молоды.

— Вы тоже, — заметила она с улыбкой, чтобы не показаться грубой или дерзкой.

Он улыбнулся ей в ответ.

— Но сейчас мы говорим о вас. При том положении, которое занимает наша фирма, умение дать правильную оценку и огромные траты являются частью наших ювелирных замыслов — приобретение и отбор камней и драгоценных металлов, переговоры с торговцами, конкуренция с дилерами. Мы не считаем, что наши дизайнеры должны работать в тепличных условиях. Вы должны знать все стадии бизнеса, а это может потребовать от вас значительных усилий и оказаться несколько больше, чем… как вы это называете в Америке? — …авантюра. Думаю, вам будет трудно. Как я уже сказал, вы очень молоды.

Молодая, да к тому же женщина, подумала Пит, но она прикусила язык, чтобы не высказаться вслух. Она была уверена, что, по его мнению, женщина не может быть такой же выносливой, как мужчина.

— Поэтому на обозримое будущее я не думаю, что вы нам подойдете… если вы не захотите заниматься чем-то рутинным — клерк, продавщица. Это было бы постыдной тратой вашего таланта. Я вам советую обратиться в небольшую фирму — самым лучшим для вас будет один из домов по продаже массовых изделий.

Пит помедлила, прежде чем заговорить. Она не была уверена, дает ли ей совет этот молодой человек по имени Марсель, как знак расположения или проявляет свою власть, сообщая, что ее здесь не хотят, или она здесь не нужна. Пит по-прежнему считала, что окончательное решение должно остаться только за Ивером.

— Если вы считаете меня талантливой, почему не дать мне шанс. Позвольте мне показать свои работы…

— Вам нужен опыт, Пьетра, и я советую приобрести его. Тогда, возможно, через семь-восемь лет вы сможете…

— Семь лет? У меня нет столько времени!

— Нет, конечно, у вас нет. Я понимаю. Вы красивая молодая женщина. Через семь лет у вас будут другие занятия. Брак, дети…

— Нет, Марсель. Вы ничего не поняли. — Она осторожно поставила хрупкую чашку, опасаясь, что, находясь в таком напряжении, может разбить ее. — Мою любовь к этому делу нельзя так просто отбросить в сторону. Это моя жизнь. Я начну с любой работы, которую вы предложите, потому что я знаю, что быстро продвинусь. Но мне нужно начать. И мне нужно работать здесь.

— Нужно?

— Это просто… ну, что-то личное, — ответила она, пытаясь избавиться от напряженности, с которой она только что говорила. — Пожалуйста, Марсель. Если вы считаете меня перспективной, не выставляйте меня пока за дверь. Разрешите мне показать мои работы месье Иверу. Пусть он решит.

— Пусть он? — Марсель остановился, пораженный.

О, Боже, подумала Пит, вот теперь я все испортила.

Мелкие сошки на своем пути наверх не любят, когда их авторитету наносят удар снизу, а она только что попросила этого клерка через его голову обратиться сразу к самому боссу.

Но через минуту он расслабился. Он даже слегка улыбнулся ей приятной улыбкой.

— Дайте мне подумать об этом, — сказал он. — Оставьте вашу папку мне. Есть ли телефон, по которому я могу найти вас, Пьетра?

— О, благодарю вас, Марсель, большое вам спасибо. — Она нацарапала свой телефон на бумаге, которую он ей дал, пододвинула ее к нему и поднялась, чтобы уйти.

У двери она обернулась и одарила его улыбкой, которая ослепляла, как сто каратов.

— И, Марсель… я не камень. Поэтому зовите меня Пит.

Две недели длилось томительное ожидание. Но Пит была уверена, что Марсель устроит ей встречу с Клодом Ивером. Она ему понравилась, Пит это чувствовала. Он считал ее привлекательной, даже назвал красивой. Он был на ее стороне.

Но когда проходил еще один день без звонка, ее надежды рушились. Может быть, он вежлив только внешне, а в душе считает ее глупой, молодой и наивной. И никогда не упомянет ее имя Иверу. Возможно, что в этом и заключается его работа.

Когда Пит бродила по дому, дедушка заметил, что она чем-то расстроена, и поинтересовался раз или два, не больна ли она. Она постаралась, как могла, успокоить его, не объясняя свою озабоченность. Боже упаси, чтоб он узнал о ее стремлении встретиться с Клодом Ивером.

Единственной, кому она осмелилась довериться, была ее мать. В свои субботние посещения она подробно рассказала ей о своих усилиях и о встрече с молодым французом по имени Марсель. Но мама, как обычно, ничего не сказала в ответ.

Когда же наконец раздался долгожданный звонок, Пит находилась в таком состоянии, что не была уверена, правильно ли она расслышала его имя, и совсем засомневалась, когда он спросил, не сможет ли она отобедать с месье Ивером этим вечером.

— Отобедать? Марсель, мне нужна работа. Какое отношение имеет к этому обед? — Она уже было собралась сказать, что это кажется не совсем приличным, но испугалась, что другого предложения может не последовать.

— Bien sur, мадемуазель, речь идет о работе. Но месье Ивер предпочитает обсуждать такие вещи в непринужденной обстановке, подальше от телефонных звонков и других отвлекающих моментов офиса. Он знает, когда дело касается драгоценностей, спешки не должно быть, чтобы не последовали дорогостоящие ошибки.

Дорогие ошибки, подумала она. Как неправильно составленное мнение об алмазе. Даже после девяти месяцев изучения камня ее дедушка допустил дорогую и непоправимую ошибку.

— Месье Ивер видел мою папку?

— Mais oui. Он поражен.

— Очень хорошо. Скажите ему, что я принимаю приглашение. Чтобы обсудить дело, — быстро добавила она.

Она услышала короткий добродушный смешок на другом конце линии.

— Très bon. Вас устроит «Гренуй» в восемь часов?

О, Боже, подумала она. Ей доводилось читать об этом ресторане в журнале «Вог» — «лягушачий пруд», как его называют завсегдатаи. Его посещали и Джекки О и Генри Киссинджер и другие важные персоны. Что, черт возьми, ей надеть в один из самых дорогих, самых модных ресторанов в Нью-Йорке?

— Конечно, — ответила она, надеясь, что сумеет скрыть панику. — Восемь часов прекрасно подойдет.

Вторую половину дня она лихорадочно переделывала старое вечернее платье матери, поток сапфирового шелка тех дней, когда деньги не были в их жизни столь неуловимы — до того как дедушка расколол алмаз. Убрав несколько слоев на вшитой нижней юбке, увеличив вырез на спине и отрезав несколько дюймов от подола, превратив их в пояс, ей удалось придать супермодному платью 1953 года свежий и современный вид. Она подумала, что его чистые линии позволят ей выглядеть на двадцать два года, как она заявила.

— Куда это ты собралась, что тебе потребовалось вечернее платье матери? — спросил Джозеф, когда она тщательно подкрашивала лицо.

— В «Гренуй». Это касается работы, — последовал ответ.

— Работы? Кто ведет красивую женщину в модный ресторан, чтобы дать ей работу? — В голосе звучало подозрение. Он не одобрял, когда его разумная девочка вела себя непонятным для него образом. И он совсем не был уверен, что ему нравится, как она выглядела — такая красивая и такая возбужденная. Синее платье подчеркивало ее сапфировые глаза, в которых загорелся внутренний огонь. Волосы блестели. Щеки пылали.

Обеспокоенное выражение на лице деда привлекло внимание Пит, когда она, взяв старую серебряную пудреницу матери, направилась к двери. Она остановилась перед ним.

— Ты мне доверяешь, дедушка?

Он посмотрел ей в глаза.

— У меня остались две самые большие драгоценности — вера в тебя и моя любовь, — сказал он.

— Тогда не волнуйся. — Она слегка поцеловала его в кончик носа и выплыла из комнаты.

Да, да, думал он после ее ухода, он ей полностью доверял.

Но она такая красивая — даже больше, чем Беттина. Поэтому он все время беспокоился.

Внутри сверкающего «роллс-ройса» раздавался звук, напоминающий нежное мурлыканье кошки. Вид женевского озера Леман за окном успокаивал. Но Марсель был в замешательстве.

— Я по-прежнему не понимаю, зачем мы едем на встречу с этим человеком, Père. Ты ведь знаешь, что он за бизнесмен. Я часто слышал, как ты говорил, что он не нашего круга.

Клод Ивер откинулся на мягкую спинку сиденья, обтянутую темно-синей кожей.

— Потому что я хочу услышать, что он собирается сказать. Он сообщил, что у него есть для нас предложение.

— Это имеет отношение к филиалу в Нью-Йорке? Если нет, не вижу причины, почему я должен лететь в Женеву, чтобы встретиться с кем-то, кто не будет мне полезен.

Всего несколько недель назад Марсель взял управление нью-йоркским магазином в свои руки и все еще чувствовал себя неуверенно в новом качестве. Он не переставал удивляться, почему было принято это решение — дать ему этот магазин — именно сейчас и так неожиданно. Накануне он катался на лыжах в Шамони, на следующий день отец велел ему лететь в Нью-Йорк, потому что он принимает там управление филиалом. А сейчас его так же неожиданно вызывают в Женеву.

— Père…

— Марсель, если ты хочешь преуспеть в этом нашем, иногда странном деле, ты должен научиться терпению. Жизнь, сын мой, не всегда то, чем кажется. Пока твоя работа — просто сидеть и слушать, и ждать, пока тебе не скажут, что правильно, а что нет.

Господи, как он ненавидел, когда отец говорил загадками. А за последнее время он даже делал много загадочного. И вел себя непонятно.

Сейчас думать об этом не хотелось. О ком он действительно желал помечтать, так это о Пит Д’Анджели, молодой женщине, которую недавно принял на работу в нью-йоркский магазин. Он не знал, как долго она задержится, но надеялся, что она не уйдет из магазина в ближайшее время. Он был заинтригован этой красивой американкой с мальчишеским именем, которая, казалось, знала о бриллиантах по крайней мере столько же, сколько он сам. Он хотел получше узнать ее — гораздо лучше.

Как только он прилетит в Нью-Йорк, он позвонит ей. Возможно, еще один обед… может быть, на этот раз в «Лютеции».

Машина свернула на Рю дю Рон, самую роскошную торговую улицу в Женеве, и остановилась перед самым новым и самым блестящим магазином на ней — «Тесори», сообщали золотые буквы на двери. Когда двое мужчин вышли из машины, Марсель посмотрел на отца с нежностью. Он увидел человека безупречно одетого, подстриженного и с безупречным маникюром. Его, словно облако, окружала аура процветания и уверенности.

Тяжеловесное изобилие «Тесори» было прямой противоположностью сдержанной элегантности магазинов «Дюфор и Ивер». Вместо нескольких превосходных украшений, выставляемых на черном бархате, и других, доставаемых по просьбе посетителей, здесь драгоценности, казалось, были навалены грудами, висели и повсюду выставлялись напоказ — бриллианты, свисающие с миниатюрных голых веток, рубины в хрустальных вазах, жемчуг, свернутый кольцами и скользящий по прилавкам, будто змеи.

Драгоценности как театр, подумал с усмешкой Марсель.

У двери магазина их встретил сам хозяин, Антонио Скаппа, говорящий по-итальянски швейцарец в прекрасно сшитом жемчужно-сером костюме, который скрадывал его мощную фигуру и предавал внешности большую представительность.

— Добро пожаловать, господа! — Он приветствовал их сердечным рукопожатием. — Добро пожаловать в «Тесори». С удовольствием покажу вам, что мы здесь сотворили. Думаю, на вас это произведет впечатление.

— Поэтому мы приехали, синьор Скаппа, — с достоинством сказал Клод Ивер.

Скаппа справедливо гордился своим детищем. Латунь и мрамор с золотыми прожилками, красные бархатные ковры и зеркала оттеняли золото, жемчуг, бриллианты и другие сокровища, столь щедро выставленные напоказ. Сотни людей были заняты созданием и продажей драгоценностей, которые сделали синьора Скаппу богатым человеком. Магазин был большой, кричащий и, кроме того, процветающий. И кто мог поспорить с этим, подумал Марсель.

Им показали весь магазин — торговые залы, рабочие комнаты, студии дизайна и личные салоны. Когда они выходили из студии дизайна, к ним подошла молодая девушка — высокая, фигуристая блондинка в эффектном красном джерсовом платье.

Бог мой, подумал Марсель, оглядывая ее всю. Она очень сексуальна. Другого слова и не подберешь. Густой каскад волос цвета меда, рыжевато-коричневые кошачьи глаза под темными вразлет бровями, а фигуре могла позавидовать сама Софи Лорен. Платье, волосы и особенно необузданный блеск янтарных кошачьих глаз сразил его, как удар в живот.

— А, Андреа, — сказал Антонио Скаппа, когда она подошла. — Господа, позвольте мне представить вам мою дочь, Андреа Скаппу.

— Рады познакомиться, — произнесли по очереди мужчины. Но Клод сказал это с присущим ему достоинством и любезностью, а Марсель, как озорной мальчишка, готовый к приключению.

— Очень рад, — повторил он и поцеловал ей руку.

Взгляд, который она бросила в ответ, был, по крайней мере, такой же озорной, как и его, но за простым флиртом скрывалось еще нечто. Она что-то хотела от него — то ли его очаровательного, сексуального «я», то ли нечто другое, более полезное, он пока не знал. Она его заинтриговала. Он точно выяснит, что ей нужно. Что же касается его самого, он прекрасно знает, чего от нее хочет. Он хочет взять ее, как спелый персик, вонзить в нее зубы, и пусть сок течет по его подбородку.

— Андреа, принеси нам, пожалуйста, кофе в мой кабинет.

— Конечно, папа, — сказала она и выплыла из комнаты, восхитительно покачивая округлым задом в красном джерси.

В зеркальном кабинете Скаппы их усадили на огромный красный диван «честерфильд».

Скаппа откинулся назад, руки на подлокотнике кресла, ноги твердо на полу, и осматривал своих гостей. Удовлетворенная, почти самодовольная улыбка, приподняла его полные губы.

— Ну что ж, господа. Как вы могли заметить, «Тесори» стала силой, с которой следует считаться в ювелирном мире.

— Несомненно, — сказал Клод.

— Конечно, мы еще не принадлежим к такой же семье, как «Дюфор и Ивер».

— Это тоже верно, — заметил Клод.

Скаппа нахмурился, но, прежде чем он прокомментировал, вошла Андреа с тяжелым серебряным сервизом на подносе.

С соблазнительной улыбкой она разлила кофе, затем направилась к одному из кресел с подголовником напротив дивана. Но не села. Она повернулась к отцу, и Марсель заметил, что выражение ее лица было почти умоляющим.

Антонио нахмурился, взглянул на Клода Ивера, затем на Марселя. Смущенный тем, что разглядывал дочь этого человека, как пес с высунутым языком, Марсель отхлебнул кофе и от волнения обжег себе язык.

— Папа?..

— Пожалуйста, останься, Андреа, — сказал он, не сводя глаз с Марселя. — Возможно, у тебя будет что добавить к нашему обсуждению. — Для Марселя его тон звучал скорее как предупреждение, чем приглашение, умно замаскированный способ приказать ей заткнуться и выглядеть красивой. И она удивилась разрешению остаться. В их отношениях было что-то — как это в Нью-Йорке называют? — что-то не заслуживающее доверия. Будто они были соперниками, а не отцом и дочерью.

— Господа, — начал Скаппа, — пришло время «Тесори» расширить свои владения за пределами Швейцарии и Германии, добраться до тех денег, которые только и ждут, чтобы их потратили на украшения. Вот почему я желаю купить «Дюфор и Ивер».

Марсель был настолько потрясен, что моментально забыл о присутствии Андреа Скаппы. Разумеется, его отец ни прежде, ни когда-то в будущем не предполагал продавать дело, особенно человеку типа Скаппы, с явным отсутствием вкуса и аристократизма.

Но Клод по-прежнему оставался невозмутимым, и Скаппа продолжил, словно все обсуждение было простой формальностью.

— Честно, господа, мне нужно то, что имеете вы. Мне нужны ваши важнейшие рынки сбыта в Риме, Нью-Йорке и Париже и патина давно признанного качества, которое привлекает к вашему имени. А вам, господа, необходимо продать.

— Что заставляет вас так думать… — начал Марсель, но отец рукой и взглядом остановил его.

Скаппа продолжил:

— Мы все знаем, как трудно в нашем деле сохранить секрет. Я бы сказал, невозможно. Слухи, молва, они кружат как огонь в пораженном засухой лесу. К сожалению, обычно высокий уровень всей сети магазинов «Дюфор и Ивер» упал. Конечно, не намного, но достаточно, чтобы причинять вам, я уверен, беспокойство. Выручка падает. В нашем деле, где надо сохранять дорогой запас, это серьезная проблема.

— У нас были сложные периоды в прошлом, — сказал Клод, — но мы всегда справлялись с ними.

— И очень хорошо. Вы делали деньги, когда многие другие не могли. Но сейчас есть также и иные признаки для беспокойства. Вы предоставили сыну полную ответственность за прибыльное дело в Нью-Йорке, хотя в двадцать шесть лет он все еще недостаточно опытен.

Впервые заговорила Андреа, низким охрипшим голосом, будто только что выползла из постели, подумал Марсель.

— Отец, я уверена, что месье Марселю было доверено управление магазином в Нью-Йорке благодаря его недюжинным способностям, несмотря на его возраст. — Она обращалась к отцу, но смотрела прямо на Марселя, и глаза говорили больше, чем губы.

— Несомненно, — сказал, нахмурясь, Скаппа, словно удивляясь, как это она осмелилась открыть рот.

— Я понимаю, месье, — продолжил Скаппа, меняя тактику, — что это не первый ваш приезд в Швейцарию в этом году. Мне сказали, что недавно вы воспользовались услугами одной превосходной клиники в Давосе. Она известна своими уникальными методами лечения рака, который считается неизлечимым, не так ли? — Клод не отвечал. Он просто склонил голову и продолжал слушать.

— Отец, что он?.. — спросил Марсель, но отец опять остановил его суровым взглядом и тихо сказал:

— Спокойствие, мой сын.

— Тогда, — продолжил Скаппа, — имеет значение личное присутствие. Многие в нашем деле приписывают успех «Дюфор и Ивер» вашему деятельному личному руководству, месье, требующему от вас постоянных поездок в ваши филиалы. Но в последнее время замечено, что вы мало разъезжаете. Короче, месье, все уже понимают, что вы больны, что вы готовите вашего сына занять ваше место и что у вас может не хватить времени завершить это дело. Кажется, подошло время для вас принять решение на благо нам обоим.

Марсель встал и наклонился над огромным блестящим черным столом, где сидел Скаппа.

— Почему, черт возьми, вы считаете моего отца больным? Или, что мы примем такое предложение от вас?

— Марсель! — воскликнул Клод.

Скаппу не возмутили эти вспышки эмоций. Он просто подался вперед в своем кресле, воплощение уверенности с налетом честолюбия.

— За исключительное владение «Дюфор и Ивер» я готов предложить… — Он назвал цену в миллионах, многих миллионах. Это было значительное состояние, по мнению любого человека, и у Марселя перехватило дух от суммы. Он взглянул на Андреа и увидел, как ярко сверкали ее янтарные глаза. Был ли это триумф? Гнев? Может быть, предупреждение? — Я готов, даже хочу, чтобы ваш сын по-прежнему руководил филиалом в Нью-Йорке. Я никогда там не был и не имею желания когда-либо отправиться туда. Я не понимаю американцев. И к тому же считаю разумным, если в бизнесе по-прежнему будет занят Ивер. Вы должны признать, месье, что это прекрасное предложение.

Наконец настал черед Клода Ивера высказаться. Он подошел к окну и минуту полюбовался прелестным видом озера Леман. Утренний туман, который часто окутывает Женеву, рассеялся, и озеро засверкало от солнечного света.

— Вы правы, синьор Скаппа, — начал он со спокойным достоинством. — Я умираю.

— Отец, нет! — воскликнул Марсель.

Клод повернулся и посмотрел на сына, и на фоне сверкающего неба и воды он выглядел неожиданно изможденным.

— Мне жаль, Марсель, что ты узнал об этом таким образом, но это правда. У меня редкая форма рака крови. Доктора сказали, это всегда имеет фатальный исход. — Он повернулся к Скаппе. — Верно и то, что на моей компании сказалась болезнь и что продажа снизилась. Я спешно готовил своего сына принять дела, когда меня не станет. Я ничего из этого не отрицаю и приехал сюда потому, что считаю, что не могу просто проигнорировать серьезное предложение.

— Отлично, — произнес Скаппа и начал подниматься.

— Однако, — продолжил Клод, — посмотрев, как поставлено ваше дело, не думаю, что «Тесори» подходящая пара «Дюфор и Ивер».

— Не подходящая пара? Но…

— Наши стили, сами причины нашего пребывания в этом деле, заметно расходятся. Ваш стиль явно работает на вас, как вы любезно нам сегодня продемонстрировали. Не думаю, что он годится для нас. Боюсь, мы вынуждены отклонить ваше великодушное предложение. — Он чопорно подошел к сыну и протянул руку Скаппе. — Нам жаль, что мы отняли у вас время, синьор. Мадемуазель, — добавил он, слегка поклонившись в сторону Андреа. Блеск исчез в ее глазах, вместо него появилось нечто вроде огорчения или, может быть, печали и симпатии. Что именно, Марсель не знал, в тот момент он был слишком ошеломлен, чтобы пытаться определить.

— Вы совершаете ошибку, месье, — сказал Скаппа. — «Тесори» будет продолжать расширяться с вами или без вас. Если вы отказываетесь присоединиться к нам, вы, в конце концов, будете погребены нами.

— Может быть, — признал Клод. — Это шанс, которым мы должны воспользоваться. Прощайте. — Затем он повел Марселя из комнаты.

Спустя полчаса оба Ивера апатично сидели на солнце на террасе озера Перл дю Лак за завтраком, состоящим из свежего озерного окуня, альпийских ягод, холодного сухого белого вина из Валэ, практически ничего не отведав. Солнце сверкало на отдаленных снежных вершинах Монблана, в то время как фонтан выбрасывал в воздух на четыре фута бриллиантовые брызги воды из спокойного озера.

Некоторое время они не касались темы, которая поглотила все их мысли. Рана была слишком свежа, чтобы прикоснуться к ней.

Наконец, когда подали кофе, Марсель посмотрел на отца.

— Тебе следовало сказать мне, — проговорил он, помешивая кофе в чашке.

— Возможно, — согласился отец.

— Сколько… сколько? — Его голос цеплялся за слова.

— Год, они говорят. Может быть, немного меньше.

— Mon dieu. — Дрожь пробежала у Марселя по спине. Хотя он всегда побаивался своего всесильного отца, он очень любил его. Скорбь и гнев поднялись в нем, как вода под давлением, перед тем как взметнуться из фонтана. — Все это время ты позволил мне считать, что доверил мне управление филиалом в Нью-Йорке, потому что верил в мои способности.

— Я верю.

— Но этого не произошло бы так быстро, если б не твоя болезнь. Верно?

— Возможно, нет. Но я отклонил предложение Скаппы. Разве я поступил бы так, если б не верил, что ты можешь взять на себя управление фирмой, когда придет время. Неужели я был поспешен в этом решении?

Марсель смотрел на серо-синие воды озера. Он наблюдал, как взлетела цапля, неуклюже хлопая широкими крыльями, пока не поднялась в воздух, планируя, как облако.

— Не знаю! — воскликнул он. Он был так рад, что его отправили в Нью-Йорк, так воодушевлен пробой своих сил и так гордился доверием отца. Но он должен признать, что часто испытывал разочарование от недостатка опыта и его подавляла ответственность за дело. Ему часто хотелось, чтобы у него было побольше времени просто поиграть, поэкспериментировать с жизнью, насладиться тем, что он красив собой и молод.

Голос отца врезался в его мысли, как только что наточенный нож.

— Сможешь ли ты это сделать, мой сын? Сможешь ли ты принять у меня все дела меньше чем за год? Сожалею, что вынужден торопить тебя с решением, но если ты не хочешь брать на себя ответственность, если считаешь, что это будет для тебя непосильной ношей, ты обязан мне сказать. Мы должны сразу же начать поиски другого, такого же хорошего предложения.

— Зачем затруднять себя? Почему просто его не принять?

Клод покачал головой.

— Чудо драгоценных камней, секрет их притягательности для нас, простых смертных, — в том, что эти, кажущиеся твердыми и вечными, субстанции также таинственно наделены жизнью, пульсирующей в сердце огнем и цветом. Этот Скаппа, он совершенно другой. Какова бы ни была внешняя сторона его жизни, в сердце он холоден, словно безжизненный камень. Я не могу перенести, чтобы в руки подобного человека попало то, что я так долго создавал.

— Но, отец, Скаппа — легенда в ювелирном деле. Никто не добился там такого быстрого успеха. Он, вероятно, прав, намекая, что «Тесори» похоронит всех нас. Посмотри, как многого он достиг за двадцать два года.

— Не настолько много, чтобы заслужить «Дюфор и Ивер».

— Они делают чудеса с цветом лица, — сказала Пит, стоя у плеча леди Маргарет Пэкенхэм, которая, сидя в кресле перед зеркальной стеной, критически разглядывала маленькими глазками ожерелье из четырех ниток прекрасно подобранного жемчуга на своей шее.

— Да, да, — проговорила леди Маргарет своим обычным придирчивым тоном. — Я уже слышала это. Древние их размалывали и пили с вином, правда? Но я вряд ли могу считать это торговой рекламой. — Пожилая, с прямой спиной, дама приглушенно фыркнула. — Если я действительно куплю этот жемчуг, мое дорогое дитя, вы не застанете меня за размалыванием их в вине — будь проклят мой цвет лица.

Пит улыбнулась. За прошедшие полвека леди Маргарет Пэкенхэм была постоянной покупательницей в «Дюфор и Ивер». А последние два года она всегда просила, чтобы ее обслуживала только Пьетра Д’Анджели, которая постепенно научилась быть ласково терпимой к леди Маргарет с ее надменным покровительственным тоном и привычкой цепляться за ложные предположения с абсолютной убежденностью.

— Но вы можете добиться того же эффекта, если просто будете носить их, — заметила Пит. — Разве вы не заметили, как их розовый цвет придает вашей коже блеск? Вы выглядите такой лучезарной.

Леди Маргарет пристально изучала себя в зеркале.

— Гм. Что ж, да… теперь, когда вы упомянули об этом.

Они были в одном из небольших уединенных салонов на втором этаже «Дюфор и Ивер», предназначенном специально для продажи дорогих украшений самым требовательным клиентам. В каждом — туалетный столик в стиле Людовика XVI, а кресла установлены лицом к зеркальной стене. Остальные стены окрашены в темно-фиолетовый цвет. У зеркального стекла был нежный янтарный оттенок, свет падал под тщательно подобранным углом, а интенсивность была такова, что вызывала сверкание и блеск драгоценных камней без излишней резкости. Комната в действительности была маленьким театром, в котором покупатель играл роль королевы, примеряющей драгоценности при свечах.

Пит отступила на несколько шагов назад в тень и на мгновение предоставила тишине и тщеславию сделать свое дело. Знатная grande dame восьмидесяти с лишним лет, когда-то юная девушка из штата Каролина, пятьдесят лет назад познакомилась с английским бароном средних лет во время одной из его поездок в колонии. Во время следующего путешествия в Америку после войны лорд Пэкенхэм внезапно скончался, а его состоятельная вдова вновь стала жить на родине. Леди Маргарет имела привычку прогуливаться по Пятой авеню и заглядывать по пути в «Дюфор и Ивер», как другие женщины заходят за покупками в бакалейно-гастрономический магазин «Гристедс». Она приобретала драгоценности не каждый раз, но довольно часто, поэтому Пит относилась к каждому ее посещению серьезно.

Пит снова тихо заговорила:

— Я всегда считала, что жемчуг — самый романтический из всех драгоценных камней, созданных природой, извлеченный не из земли или камня, а из живого существа. Вероятно, вы слышали легенду древних персов.

— Не думаю.

— Они полагали, что устрицы поднимаются на поверхность моря в ясные ночи и оплодотворяются каплями росы, которые превращаются в жемчужины, когда их коснется лунный свет.

— Прелестно, — сказала леди Маргарет, поднимаясь, чтобы оглядеть себя в другом ракурсе.

Пит все еще не видела, чтобы проблеск неуверенности в глазах леди Маргарет сменился ярким огнем принятого решения.

— Конечно, есть и другая сторона. Этот жемчуг класса «тройное А». Очень высокая градация для жемчуга. А поскольку поставка высококачественных натуральных жемчужин уменьшается, полагаю, через несколько лет стоимость этого ожерелья увеличится вдвое.

Леди Маргарет подняла руку к шее и пробежала пальцами по четырем ниткам жемчуга, словно играя на арфе.

— О, дорогая. Они мне нравятся, но у меня уже есть пара длинных ниток белого жемчуга.

Пришло время решающего довода, подумала Пит.

— Мне кажется, леди Маргарет, что с вашим именем вы могли бы иметь очень много самого лучшего жемчуга.

Леди Маргарет оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на Пит.

— Какое отношение имеет к этому мое имя?

— Разве вы не знаете? Маргарет происходит от греческого слова «маргарон» — жемчужина.

— Господи, а я всегда думала, что Маргарет означает маргаритка. Я терпеть не могу быть маргариткой. Такой заурядный цветок.

— Вот видите. Вы такая же редкая, как жемчужина.

Пожилая дама просияла, вновь повернулась к зеркалу. Огонь обладания пылал в ее глазах.

— Сколько, вы говорите, они стоят?

Пит на самом деле еще не называла цену, потому что знала: для леди Маргарет цена не имеет большого значения.

— Двадцать семь тысяч долларов.

Леди Маргарет кивнула и стала опять охорашиваться.

— Они прекрасно будут смотреться с черным платьем, которое я купила у Ив… и они скроют мою шею. В последнее время, боюсь, я стала выглядеть чуть-чуть старой.

— Вы, леди Маргарет? Никогда.

— О, Пьетра, вы хитрый льстец. — Дама наклонила шею, давая понять, что она готова снять ожерелье.

Когда Пит расстегивала бриллиантовую застежку, она спросила:

— Вы хотите забрать жемчуг сейчас?

Леди Маргарет поднялась.

— Нет, уже поздно. Мой шофер может заехать за ним завтра утром.

Леди Маргарет направилась к двери салона, потом оглянулась.

— Пока вы молоды, дорогая, пока вы молоды и красивы — вот время, когда вы можете заставить их любить вас, иметь все, что хотите. Где бы я была сейчас, не выйди я замуж за Пэки? В могиле, скажу я вам, потому что ничто, кроме денег, не позволит вам дожить до зрелого пожилого возраста. Но жизнь не была бы так безмятежна…

Пит неопределенно улыбнулась. Она не могла согласиться с выбором, сделанным леди Маргарет, когда та была молоденькой актрисой в шоу, но и не осуждала его.

За дверью стоял молодой человек в красивой униформе с коротким пиджаком и в белых перчатках. Пит дала ему ожерелье, сказала убрать его на ночь обратно в хранилище, а утром упаковать. Потом она и леди Маргарет направились к лифту.

— Не хочу вмешиваться, дорогая Пьетра, — леди Маргарет вернулась к своей теме, — но, имея с вами дело, я полюбила вас и считаю необыкновенно красивой и умной молодой женщиной. Вам следует знать, что вы не должны оставаться до конца дней продавщицей, как и я не должна была еще один год щеголять по сцене в тех дурацких шляпках, которые Фло заставлял нас носить.

Пит нажала кнопку, когда они подошли к лифту.

— Я с вами согласна, леди Маргарет, в том, что надо заняться чем-то более захватывающим. Но у меня свои планы, как достичь этого.

— Прекрасно, моя дорогая, но только запомните: если споткнетесь, нет ничего лучше, чем выйти замуж за богача, чтобы преодолеть трудности.

Пит рассмеялась.

— Я буду иметь это в виду.

Двери лифта открылись. Пит собралась было войти следом за леди Маргарет — лучших покупателей всегда провожали до уличных дверей, — но леди Маргарет сказала:

— Не утруждайте себя, Пьетра. Вы уже почти закрываетесь, и я знаю, что вам нужно зарегистрировать мою покупку.

Пит ухватилась за лишние минуты, которые она сэкономит, поскольку в шесть пятнадцать у нее свидание. Вчера вечером позвонил Чарли, и она согласилась встретиться с ним в Рокфеллеровском центре.

— Благодарю вас, леди Маргарет. Мне доставило удовольствие видеть вас.

— Разумеется, мое дитя, — весело ответила пожилая дама. — Почему бы и нет, черт побери?

Двери закрылись. Пит озадаченно покачала головой и направилась к лестнице, ведущей на третий этаж, где размещались кабинеты служащих.

Продажа всех дорогих украшений фиксировалась не только для оплаты и учета, но и для того, чтобы крупная страховка, выплачиваемая магазином, могла быть быстро согласована. Когда Пит поднималась наверх, в ее голове еще звучало честолюбивое заявление, которое она только что изрекла с такой бравадой. Да, она рассчитывала добиться большего в жизни, чем работа в торговле, — планировала с самого первого дня, когда появилась здесь. Она хотела стать дизайнером, хотела создавать прекрасное с помощью цвета и света — она дала это ясно понять Марселю с самого начала. Но спустя три года службы в «Дюфор и Ивер» она не приблизилась к достижению своей цели.

Начав за одним из прилавков розничной торговли на первом этаже, она, как ей было сказано, должна была получить знание самых элементарных аспектов бизнеса. Около года ей пришлось продавать кулоны на простых золотых цепочках подросткам и детские медальоны любвеобильным бабушкам, прежде чем ей доверили прекрасные ювелирные украшения. Здесь она быстро проявила себя как одна из самых продуктивных продавщиц. Ее знание камней и врожденный вкус вместе с приобретенной психологической проницательностью, благодаря опыту общения с больной матерью, были внушительным залогом ее успеха. Пит обладала талантом читать своих клиентов, чувствуя не только, что им лучше всего подойдет, но и что позволит им лучше ощущать себя; она знала, как убедить и поощрить, как польстить или подтолкнуть каждую женщину, в зависимости от ее характера к приобретению драгоценностей, которые подходят им. Скоро она стала обслуживать самых состоятельных и самых важных клиентов. За каждую вещь, проданную выше десяти тысяч долларов, она получала вдобавок к зарплате комиссионные. Несмотря на небольшой процент, они составляли значительную часть ее дохода.

По некоторым меркам в свои двадцать четыре года она уже добилась успеха. Но Пит знала, что этот успех лишь отдаляет ее от исполнения истинного желания. Магазин никогда охотно не выпустит ее из торговли, пока благодаря ей энергично заполняются регистрационные книги проданных драгоценностей. К тому же она должна признать, были причины, по которым она сама не спешила исполнять собственные честолюбивые замыслы.

При новом доходе она наконец смогла вытащить мать из ненавистной государственной больницы для помешанных. Два года назад она перевела Беттину в небольшую частную клинику в Ниаке, в часе езды от Нью-Йорка на реке Гудзон. Это было не столь идеальное место, не такое чистое, как хотелось бы Пит, и лечащий врач поразил Пит своей суровостью и отсутствием сострадания. Но по сравнению с Йонкерсом здесь было гораздо лучше. В настоящее время Пит не могла позволить ничего другого. Если мама не может вернуться домой, тогда, по крайней мере, Пит постарается, чтобы она жила в приятном окружении и к ней относились с добротой и пониманием.

Они с дедушкой также выбрались из Кухни ада в квартиру на Восточной Двадцать второй улице, прямо за углом от Грэмерси-парк. Четырехкомнатная квартира с высокими потолками располагалась на втором этаже респектабельного дома. Она была далеко не роскошной, зато удобной и милой, с действующим камином в гостиной, который восхищал Джозефа, как напоминание о доме, который был у него в Голландии до войны. Хотя арендная плата в семьсот пятьдесят долларов была в пять раз выше, чем они платили за старую квартиру, Пит считала, что это дешево.

Плата за аренду, покупка новой обстановки, расходы на содержание Беттины в частной клинике и приобретение одежды, необходимой для работы с состоятельными клиентами, съедали почти весь доход Пит. Дополнительные средства шли от Джозефа, но в последний год их было не так много. Он признался Пит, что глаза его стали слабеть. Он содержал свою мастерскую, но в последнее время все чаще и чаще оставался дома.

К счастью, комиссионные Пит продолжали расти. Но как только появлялись лишние деньги, в них всегда возникала необходимость. Пять месяцев назад, когда Пит почувствовала, что она может наконец вздохнуть посвободнее, она обнаружила клинику Коул-Хаффнера. Расположенная в северной части побережья Коннектикута, она занимала поместье, дарованное состоятельными владельцами для душевнобольных, особенно спокойных пациентов, способных к выздоровлению, которым требуется длительное лечение. В середине лета Пит взяла выходной, чтобы отвезти мать к врачам на консультацию. Когда доктор Хаффнер, руководитель клиники, сказал Пит, что они примут ее мать, ее охватили радость и чувство благодарности — не только потому, что клиника и ее территория такие красивые, но потому, что прием Беттины подразумевал веру в ее излечение. Несмотря на то, что клиника была дорогая, цена казалась небольшой в сравнении с целью, которой можно добиться. С согласия отца возместить часть расходов Пит сразу же устроила там свою мать, но это сделало невозможным ее переход на другую работу. В отделе дизайна в «Дюфор и Ивер» ей придется начинать с должности низкооплачиваемого помощника, а сейчас она не могла пожертвовать даже частью доходов.

Но все равно она никогда не прекращала изучать свое ремесло. Вскоре после своего появления в «Дюфор и Ивер» она начала посещать во время ланча комнаты дизайнеров и подружилась с полным пятидесятилетним французом Филиппом Мишоном. Когда у нее было свободное время, она садилась подле него и наблюдала, как он создает оправы для драгоценных камней. Иногда она засиживалась допоздна, и любезный мастер учил ее пользоваться плазменной горелкой и тонкими наборами инструментов, необходимыми для закаливания серебра, золота и платины, искусству вставлять камни так, чтобы их надежно держали тонкие пальцы металла. Видя, какое удовольствие она получает от этого, Мишон несколько раз предлагал Пит поработать с ним. Но она всегда отказывалась. Иногда ей казалось, что самый лучший шанс у нее уже был и ушел.

Когда Пит протиснулась через дверь с лестницы в коридор третьего этажа, она почувствовала прилив гнева, который всегда поднимался в ней, когда она вспоминала о возможности, которая, предполагалось, у нее была в «Дюфор и Ивер» — которой она для себя добилась. Разве она не доказала свои способности Марселю? Тот вечер с ним в «Гренуй» так кристально чисто запечатлелся у нее в памяти, что теперь, оглядываясь назад, она словно смотрелась в бриллиант. Хотя в нем она явно не разглядела трещины. Она доверяла Марселю, а он не оправдал ее надежд. Как слепа она была! В тот вечер она рассталась с ним, веря, что между ними было взаимное притяжение, особое чувство, которое могло перерасти во что-то еще, если они будут вместе работать. Сейчас она поняла, что ее надежды были просто мечтами школьницы. Потому что Марсель сразу после того обеда уехал за границу — и вернулся с женщиной, которая сейчас его любовница и правая рука в управлении магазином.

Перестань думать об этом, приказала она себе. Что сделано, то сделано. Она завернула по коридору в кабинет с четырьмя столами. Три стола были уже свободны, секретарши ушли домой, но за одним все еще работала полная, почтенного вида дама с седыми волосами.

— Лотти, не зарегистрируешь ли продажу?

— Еще одна? — Пит утром уже продала кольцо за пять тысяч долларов.

— Пришла леди Маргарет. Она купила жемчуг «Деладье».

Секретарша понимающе кивнула.

— Что она со всем этим делает? У нее уже достаточно драгоценностей, чтобы потопить «Титаник».

— Покупка драгоценностей просто улучшает ее самочувствие. Разве этого недостаточно?

— Думаю, это лучше, чем принимать аспирин, — пока она может себе это позволить. — Секретарша взяла регистрационный журнал. Пит села в кресло и продиктовала детали продажи — цену, имя покупателя, описание украшения, инвентарный номер. Практика ведения таких записей была введена с самой первой продажи «Дюфор и Ивером» более ста лет назад. Поскольку некоторые драгоценности продавались и перепродавались или перекупались на аукционах дилерами, то таким образом можно было проследить происхождение украшений, проверив записи. Жемчуг, который приобрела леди Пэкенхэм, был по-прежнему известен по имени человека, который заказал его в качестве подарка своей жене около ста лет назад. Стоимость жемчужин могла быть увеличена таким историческим фактом.

Лотти уже почти закончила запись, когда в комнату быстро вошла еще одна женщина и направилась прямо к ее столу.

— Вы здесь только одна? Мне нужно продиктовать письмо и отправить его сегодня.

— Уже половина седьмого, и мне надо идти домой, — ответила Лотти. — Утром я сделаю это в первую очередь, мисс Скаппа.

Услышав имя, Пит подняла глаза.

Андреа стояла, уставившись на секретаршу, держа роскошный жакет из серебристой лисы под мышкой.

— Мне кажется, вы не расслышали меня: я сказала, мне нужно это сегодня.

Пит изумленно смотрела. Она ощущала присутствие Андреа с первого дня появления той в магазине. Хотя она много раз видела ее, но никогда не говорила. Их пути пересекались только на миг, когда обе шли куда-то, каждая занятая своим делом.

Марсель несколько раз кратко поговорил с Пит — сказать о повышении или сделать комплимент по поводу особенно большой продажи. Андреа никогда не было поблизости. Случая встретиться иначе не представилось. Занимая две должности — личного помощника месье Ивера, а с недавних пор директора по рекламе, Андреа не была напрямую связана со штатом продавцов.

Поэтому за три года это был первый раз, когда Пит могла вблизи обозреть эту швейцарку. Сегодня Андреа была одета в чесучовое платье светящегося голубого цвета, с увеличенными плечами и широкой разлетающейся юбкой. Ее тонкую талию перетягивал ярко-алый пояс из кожи кобры. Полдюжины ниток горного хрусталя и бусы из гагата украшали шею, несколько золотых и гагатовых браслетов поднимались по руке. Светлые волосы коротко подстрижены с лета и уложены на одну сторону лица, как волны, разбивающиеся о гладкий белый берег. Большие янтарные глаза резко подчеркнуты золотыми тенями, цвет губной помады и лака для ногтей, кажется, был подобран в тон крашеной кобры.

Все в Андреа поражало — Пит не могла отрицать этого. Ей честно пришлось признать, что Андреа не была просто дешевой и аляповатой, как Пит хотелось бы верить. Она была дерзкой, бросающейся в глаза и не боящейся быть самой собой. И еще она была чертовски сексуальна.

И явно такая же подлая, как та рептилия, с которой содрали кожу, чтобы сделать ее пояс.

— Послушайте, — заявила Андреа, — я не собираюсь спорить по поводу лишнего получаса вашего времени. Вам заплатят за них, но вы, черт побери, останетесь.

Секретарша посмотрела на нее, мышцы на ее круглом лице так и ходили, когда она пыталась овладеть собой.

— Я не могу остаться сегодня, мисс Скаппа. Мне нужно быть дома.

— Черт возьми, вы останетесь либо можете очистить ваш стол здесь тотчас же, — пронзительно скомандовала она.

Пит с тревогой взглянула на Лотти, которая работала в магазине почти двадцать лет и всегда уходила последней. Если Андреа настаивает на выполнении этой работы, значит, есть веская причина.

Пит встала.

— Из этого не стоит делать проблему. Я напечатаю письмо.

Сверкающие глаза Андреа повернулись в ее сторону.

— Не вмешивайся, Пит. Это уже вопрос не работы, а преданности… и знания, как надо воспринимать приказ.

Пит была в меньшей степени поражена грубостью Андреа, чем ее фамильярным тоном, которым она произнесла ее имя, — неожиданный знак, что Андреа знает о ней, возможно, даже обсуждает с Марселем.

Лотти направилась к вешалке и надела пальто. Андреа опять обратила внимание на секретаршу.

— Я сказала, вы можете очистить свой стол, если, не…

— Во времена месье Клода, — прервала ее секретарша со спокойной силой, — женщине, подобной вам, не разрешили бы работать здесь. А я работала для него, как работаю сейчас для его сына. Если мне предстоит быть уволенной, я хочу услышать это от месье Марселя. Не сомневаюсь, вы можете заставить его сделать то, что скажете, но до тех пор я буду каждое утро здесь в девять тридцать. До свидания, мисс Скаппа. До свиданья, Пит.

Пит пошла за стол, готовясь сесть и начать печатать под диктовку, чтобы сдержаться и не зааплодировать Лотти, чья небольшая полная фигура исчезла в двери.

— Не беспокойся, думаю, это может подождать, — сказала Андреа.

— Если вы уверены…

— Я обычно во всем уверена.

Пит вышла из-за стола и почувствовала, как глаза Андреа следят за ней, словно держат под прицелом.

— Фактически, — добавила она, — то немногое, в чем я не уверена, — это ты.

Пит вопросительно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Андреа вызывала в ней трепет и пугала ее. Но сверх всего швейцарка, несомненно, была быстра и сильна, как хлыст. За три года она научилась говорить по-английски и оказалась полезной для магазина.

Андреа встретила взгляд Пит загадочной улыбкой.

— Ты уходишь? Мы можем вместе спуститься на лифте.

Пит разрывалась между желанием улизнуть от Андреа и выяснить, что означало поставившее ее в тупик замечание швейцарки.

— Мне надо еще взять пальто.

— Я подожду. — Андреа пристроилась к Пит, когда они шли по коридору к раздевалке служащих торговых залов, где Пит в спешке взяла свое пальто. Когда она появилась, Андреа была уже в серебристой лисе. Пит перехватила самодовольный взгляд, вынесший приговор ее суконной копии Куррэж, которую она купила у Орбаха. Шикарно, но дешево — вот заключение, написанное на лице Андреа.

— Марсель уехал раньше на коктейль, — сказала она, словно поддерживала незначительную беседу. — Я должна с ним там встретиться, после того как переоденусь. Мы собираемся на благотворительный оперный спектакль…

Посещение приемов и вечерних гала-представлений, которые собирали состоятельную публику, могло быть важной частью работы владельца ювелирного магазина, заключающего контракты в той обстановке, где клиентам нравилось быть увешанными драгоценностями. Время от времени Пит видела, как Марсель и Андреа садятся в его лимузин, уже в смокинге и вечернем платье, готовые к вечернему выходу. Когда такое случалось, она фантазировала, что могло бы получиться, если б у нее и Марселя был не только один обед… если б она согласилась потанцевать с ним в тот вечер, вместо того, чтобы самоуверенно изображать кокетку.

Насколько глубоко Андреа могла проникнуть в ее секреты, думала Пит, чтобы насмехаться над ней, упоминая эту сторону ее жизни? Или это было в характере Андреа — афишировать то, что у нее есть, перед любой женщиной?

Они подошли к лифту, и Андреа нажала кнопку красным ногтем. Наступила неловкая тишина.

Пит не смогла удержаться от вопроса.

— Что вы имели в виду, сказав, что не уверены во мне?

— Отказалась ли ты или нет…

Двери лифта открылись. Андреа вошла. Пит за ней. Она по-прежнему не могла уловить, что хотела сказать Андреа.

— Отказалась от чего?

Андреа посмотрела Пит прямо в лицо.

— От Марселя. От попытки вернуть его.

— Вернуть? — Губы Пит беззвучно произнесли слово. Потом она обрела голос: — Меня лично не интересует Марсель.

— Но пару лет назад я как-то спросила его, как случилось, что он взял тебя на работу. Меня это, думаю, занимало потому, что ты красива и явно выделяешься из общей массы продавщиц. Тогда он рассказал мне о том, как пригласил тебя пообедать в «Лютецию»…

— Это был «Гренуй», — поправила Пит. И только тогда, по огонькам в глазах Андреа Пит поняла, что клюнула на наживку. Это был способ определить, как важны для нее детали и как сильно она старалась сохранить их в памяти.

— И, конечно, он рассказал мне о восхитительном трюке с бриллиантом и какой необыкновенно умной ты себя проявила, разгадав эту загадку. Тебе стоило послушать, как он это рассказывал, Пит. Любому стало бы ясно, как много значит для него тот вечер. Какое сильное впечатление ты на него произвела.

Лифт открылся на первом этаже, и Андреа прошествовала из него первой. Пит не отставала.

— Не знаю точно, что вы пытаетесь мне приписать, но повторяю, что между мной и Марселем ничего нет и не было.

— Очень хорошо, — сказала Андреа. — Ничего такого, что имеет значение. Но я подумала, что тебе лучше знать, что я намерена сохранить все, как есть.

Они дошли до входа, где по-прежнему дежурил швейцар в униформе. Он приподнял фуражку перед двумя женщинами, потом отпер дверь и распахнул ее перед ними. Оказавшись на улице, Андреа вновь остановилась.

— По правде сказать, Пит, если б ты не была так чертовски хороша в работе, я приложила бы все силы, чтобы избавиться от тебя давным-давно. Поэтому считаю своим долгом предупредить тебя, что я решительно намерена держать тебя там, где ты есть, где ты просто наемная служащая.

Не попрощавшись, она повернулась к тротуару, где ее дожидался «роллс» Марселя, шофер держал дверь открытой.

Сделав несколько шагов, она исчезла в машине.

Пит стояла потрясенная, наблюдая, как машина исчезла в потоке транспорта. Наконец она, мрачная, неторопливым шагом побрела к Рокфеллеровскому центру.

В цвете листьев сейчас было больше золотой и красно-коричневой краски по сравнению с ярко-желтой и алой неделю или две назад во время пика осени, но дорога на южное побережье Коннектикута в бодрящем солнечном свете была по-прежнему красива.

С тех пор как Пит перевела мать в клинику Коул-Хаффнера, она навещала ее несколько раз. Путь был не близкий, но она умудрялась ездить туда каждое воскресенье и по праздникам. Только в те редкие субботы, когда магазин не работал, она совершала поездку к матери, оставляя восхитительное воскресенье для себя. Регулярные визиты превратились в своего рода ритуал, когда же она пропускала посещение клиники, то ее мучили приступы вины, она воображала, что это может значительно замедлить излечение матери.

Вид клиники внушал ей надежду на положительные результаты лечения. Расположенная на более чем четырехстах акрах земли вдоль побережья Коннектикута, она состояла из особняка, мало чем уступающего тем «летним коттеджам», которые принадлежали королям преступного мира в Ньюпорте, построенного из известняка, с многочисленными хозяйственными постройками — конюшнями, гаражами, коттеджами для прислуги, — переделанными под офисы или спальни. После организации клиники появились и новые строения, но все проектировалось таким образом, чтобы сохранить иллюзию превосходного частного дома. Прекрасно ухоженная территория была засажена разными породами деревьев, в их тени поставлены скамейки, дорожки по краям украшены цветами. Здесь не было гнетущей атмосферы.

В брошюре, которая рассказывала историю клиники, Пит узнала, что поместье первоначально принадлежало Элиасу Коулу, крупному судовладельцу. Он завещал его своей единственной дочери, которая жила здесь одна после развода с мужем-банкиром. Находясь в состоянии депрессии, она умерла восемь лет назад, перерезав себе вены, а ее дети в память матери передали поместье в дар клинике, которая будет помогать другим больным душам. Было предусмотрено также щедрое пожертвование на покрытие основных расходов по содержанию клиники и оплату специалистам. Для руководства клиникой был приглашен известный психиатр, доктор Джордж Хаффнер.

Пит оставила машину на широкой кольцевой дороге, которая проходила мимо особняка, и пошла записаться к скромному столу в холле главного входа. Крепкая молодая женщина с приятным лицом сидела за столом. Хотя на ней была обычная одежда, Пит знала, что это медсестра, способная справиться с любым экстренным случаем.

— Мисс Д’Анджели, — сказала медсестра, когда Пит записала свое имя, — доктор Хаффнер просил вас зайти к нему в кабинет, прежде чем вы пойдете к вашей матери.

У Пит все оборвалось.

— Ничего серьезного?

Медсестра быстро ободряюще улыбнулась.

— Нет. С вашей мамой все в порядке. Доктор просто хочет сообщить вам, как идут дела.

Кабинет Хаффнера представлял собой большую комнату в конце одного крыла здания, которая когда-то служила библиотекой.

Стены с деревянными панелями, книжные шкафы от пола до потолка, камин с отполированной дубовой доской наверху и вид через французское окно на широкую лужайку, простирающуюся до холма, возвышающегося у океана. За исключением того времени, когда у него частный разговор или он занят с пациентом, доктор Хаффнер всегда доступен, дверь его кабинета открыта.

Пит застала его сидящим в одиночестве в кресле перед неярко горящим камином и изучающим папку с бумагами. Образ, напомнивший ей дедушку, успокаивал, хотя доктор и Джозеф были абсолютно непохожи. Хаффнер выглядел так, будто в молодости был боксером-профессионалом в наилегчайшем весе. Это был очень опрятный, невысокого роста человек с седыми, коротко подстриженными, вьющимися волосами и узким лицом, которое говорило о чувствительности натуры. Большие голубые глаза, отражавшие доброту и заботу, часто были закрыты очками в черной оправе, которая напоминала Пит Гарольда Ллойда в его очках в немых комедиях.

Он встал, когда она появилась в дверях, и отложил бумаги в сторону.

— Мисс Д’Анджели. Пожалуйста, входите. — Когда они оба уселись в кресла по обе стороны камина, он дружелюбно сказал: — Не надо так волноваться, все совсем не плохо. Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали, как важно, что вы регулярно навещаете мать на протяжении стольких лет. Уверен, это нелегко для такой молодой женщины, как вы. Это значит идти на жертвы… — Он помедлил, следя за ее лицом, желая увидеть какое-то подтверждение. И он, казалось, заметил его. — Редко, когда родственники этих пациентов уделяют им так много времени. Многие часто пропадают, с радостью возлагая всю заботу о душевнобольных на других, словно сдают их на склад. Оценила ли это ваша мать или нет, знаю, что для нее ваши посещения имеют большое значение.

Пит улыбнулась, хотя глаза подернулись дымкой. Ей так нужно было услышать эти слова.

— Она делает успехи — вот что главное. Она впервые начала говорить открыто о том, что произошло во время войны, о своих переживаниях, связанных с этим…

— Все то время в тайнике, — вставила Пит. — Это, должно быть, так ужасно.

Доктор кивнул.

— Да, — просто сказал он.

Пит поняла, что интересоваться подробностями — значило злоупотреблять доверием пациента.

Хаффнер продолжил разговор.

— Думаю, вы скоро сможете время от времени брать ее из клиники. Не знаю, хороша ли эта идея, но хочу подготовить вас. Приезжайте сюда на День Благодарения и сводите ее куда-нибудь на праздничный обед с индейкой.

— Неужели, доктор? Это было бы замечательно!

Он улыбнулся.

— На самом деле. — Доктор, а за ним и Пит поднялись. — Между прочим, поскольку мы имеем дело с реальностью, надо заказать столик заранее, если хотите пообедать в лучшем местном ресторане — «Гостиница семерых сестер». Они устраивают замечательное торжество в честь Дня Благодарения. Если хотите, я организую вам столик.

Она поблагодарила доктора и направилась к двери. Прежде чем выйти, она поддалась импульсу и быстро поцеловала его в щеку.

— Спасибо, доктор Хаффнер. Вы так много изменили.

Он улыбнулся и похлопал то место, куда она его поцеловала.

— Это я должен вас благодарить.

Пит напевала, поднимаясь по широкой лестнице из главного холла на третий этаж большого особняка, где находилась комната матери. Она постучала в дверь.

— Войдите.

Это уже сама по себе перемена. Много раз за прошедшие годы она вообще не получала ответа, когда стучалась к ней даже во время визита.

Комната была милая — со светло-зелеными крашеными стенами и кремового цвета оконными рамами и дверью. В ней стояло удобное кресло, обтянутое цветастым сатином в пастельных тонах, и такое же покрывало лежало на кровати. Окно выходило на море. Сквозь прозрачные занавески, висящие на нем, в комнату лился солнечный свет.

Беттина сидела за туалетным столиком перед зеркалом, расчесывая волосы. Пит поразилась, как хорошо она выглядит. Несмотря на ее непроходящую любовь к конфетам, она никогда не набирала вес, кожа была на удивление гладкая, а волосы по-прежнему блестели. Потери от жизни в воображаемом мире не всегда видны на поверхности.

— Ты хорошо выглядишь, мама.

— Я хорошо себя чувствую. — Она отвернулась от зеркала и с нетерпением спросила: — Мы можем сейчас погулять по пляжу?

При надлежащем наблюдении более половины из ста пятидесяти пациентов клиники могли совершать прогулки по длинному огороженному участку пляжа с белым песком прямо под невысокой скалой, на которой стояло главное здание. Конечно, именно это Беттине нравилось больше всего в этом месте, жить недалеко от океана, ощущать его запах, и она была в восторге от прогулок по пляжу, которые ей разрешили два месяца назад.

У забора крепкий охранник, одетый в рабочую одежду, отомкнул для них прочные ворота. Некоторое время они молча брели по краю травы, растущей на дюне. Когда-то молчание казалось Пит угнетающим, в те времена мама вообще не говорила. Сейчас, когда Пит знала, что мама выберет подходящий момент, чтобы сказать что-то, она легче воспринимала ее молчание. Пока Беттина нашла место, чтобы посидеть и посмотреть на испещренный солнечными бликами океан, Пит собирала раковины и окатанные пляжные камешки и рассматривала жемчужно-серые куски дерева, прибитые к берегу, понимая, что природа — самый величайший учитель хорошего дизайна. Она подошла к матери и села рядом с ней. Пахнувший солью ноябрьский ветер хлестал их волосы и разрумянил щеки. Тишину нарушал только шепот прибоя.

Наконец, Беттина проговорила:

— Мне очень нравится доктор Хаффнер. Он слушает меня. — Она откинула голову и посмотрела на чистое голубое небо. — Иногда я даже думаю, что он верит мне.

— Почему бы ему тебе не верить?

Беттина медленно повернулась и взглянула на дочь. Многие годы она редко смотрела прямо в глаза. Обычно она избегала взгляда, предпочитая смотреть на пол или потолок, на море или небо, или на свое отражение в зеркале. Сейчас в ее взгляде была своего рода глубокая внутренняя человеческая связь с дочерью, которую Пит едва могла вспомнить в прошлом, разве только в раннем детстве.

— В некоторые вещи нельзя поверить. Я даже сама не верю.

— А какие вещи, мама? — хотела спросить Пит, но мама опять отвернулась, и Пит почувствовала, что настаивать было бы ошибкой. Доктор сказал, что у нее улучшение, но ее состояние еще явно хрупкое.

С четверть часа они опять сидели молча. Потом Беттина встала, отряхнула юбку и побрела по ровному песку за линией прибоя. Пит последовала за матерью, уводя ее от плещущих волн, чтобы они не промочили туфли.

Пит шла, опустив глаза и рассматривая раковины и камешки, как вдруг, подняв взгляд, она с удивлением увидела в нескольких футах от себя двух мужчин, которые шли им навстречу. Оба были высокие, один — блондин, стройный, с узкими бедрами, а другой более крепкого сложения и выглядел буйным, его густые каштановые волосы бешено трепал морской ветер. Обоим за двадцать, и оба весьма привлекательны, но в выражении лица более крупного мужчины, казалось, было нечто яростное и угрожающее. Пит подумала, что он, вероятно, пациент, которого вывел на прогулку друг или родственник, и усомнилась, уступят ли они дорогу женщине, как того требуют правила приличия. Она протянула руку к матери, чтобы та посторонилась, но Беттина упрямо пошла вперед, словно бросая им вызов. К счастью, мужчины расступились, пропуская их.

Пит с признательностью улыбнулась. Стройный блондин улыбнулся ей в ответ, а более крупный бросил на нее долгий пристальный взгляд, в котором чувствовалось подозрение. Когда Пит прошла мимо него, она разглядела отросшую дневную щетину, которая вместе с одеждой — толстым шерстяным свитером под курткой хаки с какими-то нашитыми на ней знаками отличия — подчеркивала его суровую внешность. Военные действия во Вьетнаме только недавно кончились провалом. Последние войска были вывезены на вертолетах, стартовавших с крыши американского посольства в Сайгоне, когда народная армия вошла в город. Но Пит уже читала о ветеранах войны во Вьетнаме, возвращавшихся в состоянии сильного стресса. Вероятно, и этот сердитого вида мужчина лечится в клинике от последствий войны, подумала Пит. Она помедлила, поддаваясь искушению выразить свое сожаление по поводу того, что ко многим вернувшимся ветеранам относятся как к париям. Но, полагая, что наскоро придуманная реплика вряд ли может что-то изменить, она побежала догонять мать.

Когда полоса пляжа, принадлежащая клинике, кончилась у забора, Беттина развернулась и пошла обратно. Несколько минут они молчали. Пляж опять был безлюден. Мужчины ушли.

Наконец, глядя перед собой, Беттина сказала:

— Ты тоже несчастна, Пьетра. Что случилось?

— Ничего, мама. У меня все прекрасно.

— Моя дорогая, мне лучше, я становлюсь сильнее. Тебе не нужно оберегать меня.

— Но, мама…

— В твоих глазах печаль, несколько потерянный взгляд. Ты не можешь скрыть это от меня, Пьетра. Я… как рыбак, смотрящий на небо и чувствующий приближение шторма. Это малая часть того, что я ежедневно вижу в зеркале.

Пит была потрясена. Неужели они так похожи? Конечно, ее мать могла точно видеть то, что скрывается внутри. Но какое это имело значение для ее собственного будущего? С того самого вечера, когда отец рассказал ей о бабушке, любившей драгоценности, Пит всегда нравилось думать, что страсть и талант у нее в крови от Коломбы и они определяют ее судьбу. Но насколько кровь матери может определить ее жизнь? Поэтому она так стремилась увидеть мать здоровой.

Поможет ли это сейчас, подумала Пит, если она откровенно расскажет о своих огорчениях? Она размышляла над словами Джесс, сказанными давным-давно, что Беттине, вероятно, полезно чувствовать себя матерью, на которую можно положиться, а не обращаться с ней постоянно, как с легко бьющейся вещью.

Пит боялась сделать шаг. Она не могла вести себя, как ребенок, не могла опереться на мать. В ее хрупком состоянии маме самой нужна вся ее сила.

— У меня все в порядке, — сказала Пит. — Небольшие проблемы, но у кого их нет?

Прямо перед воротами Беттина остановилась и еще раз посмотрела на дочь.

— Ты такая красивая. Если б только ты не была так красива, знаю, ты была бы в безопасности.

Как многое из того, что говорила Беттина, эти слова тоже были окутаны тайной, которую Пит не пыталась открыть.

А потом шанс исчез.

— Пойдем, — сказала Беттина. — В комнате отдыха будет чай. И если я буду хорошо себя чувствовать и прекрасно выглядеть, они могут мне дать даже кусочек торта.

Когда в сумерках Пит ехала обратно в Нью-Йорк, она все время думала о том моменте, когда мать, почувствовав, что она несчастна, предложила ей утешение. Неужели она допустила ошибку, сочтя, что должна продолжать скрывать свои собственные тревоги и огорчения? Возможно, шанс сделать прорыв в ее сознание потерян.

Нет. Если только у мамы будет продолжаться улучшение, они смогут поговорить, по-настоящему поговорить. Пит фантазировала, как хорошо будет иметь кого-то, кто даст совет, выслушает ее заботы, успокоит. Как замечательно вновь обрести мать.

Приехав утром на работу, Марсель Ивер нашел на своем столе телеграмму из Парижа из своего магазина на Вандомской площади. В телеграмме сообщалось, что менеджер парижского магазина, имея дело напрямую с агентом по продаже недвижимости недавно умершего коллекционера, сумел приобрести десять редких украшений, созданных Рене Лаликом, известным ювелиром, чьи творения в стиле «ар нуво» на рубеже веков были предметом повального увлечения.

Марселю предварительно рекомендовалось продать эти украшения и поручить менеджеру заняться этим. Однако сейчас он ужаснулся цене, которая была за них заплачена. Слишком поздно он понял, что не следует давать своему представителю карт-бланш, что он должен был установить предельную сумму затрат на покупку. Так поступил бы его отец. Нет, поразмыслив еще, он пришел к выводу, что отец никогда бы не поручил такую важную сделку кому-то еще. Он сам бы вел все дела.

Марсель размышлял, как бы отец ответил на вопросы, поставленные менеджером в этой телеграмме? Хочет ли месье Ивер продать драгоценности в парижском магазине, или он считает, что их нужно переправить в Нью-Йорк, где выручка от продажи может быть значительно выше? Или лучше положить драгоценности в хранилище на некоторое время и посмотреть, насколько ценятся произведения в стиле «ар нуво»?

Марсель размышлял. Магазин на Вандомской площади давно считается главным, а парижане особыми ценителями Лалика. Но сейчас торговля лучше шла в Нью-Йорке.

Что сделал бы отец?

Прошедшие три года были мучением для Марселя. Сначала был шок, когда он узнал, что отец угасает, кошмарная гонка в стремлении перенять как можно больше, пока еще было время, а после смерти отца он силился взять на себя многочисленные функции, с которыми умудрялся справляться один Клод Ивер. Отец лично следил за делами в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, совершая дальние поездки, чтобы приобрести у поставщиков самые лучшие камни, — посещая в Таиланде рубиновые шахты, ведя переговоры с алмазным картелем в Йоханнесбурге, покупая камни у индийских махарадж, которые лишились части своей огромной собственности, когда страна избрала демократический путь развития, и поэтому продавали драгоценные камни, которым было сотни лет. Марсель вряд ли мог выдержать темп, заданный отцом. Пытаясь работать как отец, Марсель обнаружил, что Клод Ивер «носил свой кабинет в шляпе». Его личные контакты в мире добычи драгоценных камней, торговли и ювелирных аукционов были такой засекреченной обширной сетью, что у него просто не хватило времени передать все сыну. Не мог он передать ему и свое желание, и готовность заниматься этим бизнесом, тонкую хитрость, которая все больше нужна в теперешней ситуации. Поставка высококачественных камней сократилась. Лучшие старые выработки — рубинов в Индии, изумрудов в Колумбии, сапфиров в Бирме — давным-давно истощились. Новые шахты чаще всего были расположены на территориях, где действовали партизаны и шли войны, особенно в Юго-Восточной Азии.

Спрос был тоже невысок. Недавно закончившийся конфликт во Вьетнаме ослабил американскую экономику, сократив тем самым приобретение предметов роскоши. Марсель сомневался, что фермер из Джорджии, занимавшийся выращиванием арахиса, который только что был избран американским президентом, быстро повернет ситуацию к лучшему. Конечно, ничто не остановит богатых от трат, однако даже они легче расставались с деньгами, когда кругом царило беззаботное, бесшабашное настроение. Бухгалтерские книги «Дюфор и Ивер» по-прежнему свидетельствовали о доходе, но это было не благодаря здоровой, постоянно растущей прибыли, которая преобладала во времена Клода.

Марсель не раз пожалел, что отец отказался продать дело Антонио Скаппе, хотя по-прежнему считал своим долгом оставаться верным этому решению. В любом случае Марсель был уверен, что возможность упущена. Скаппа написал дочери одно-единственное письмо вскоре после ее приезда в Америку, которое Андреа со смехом перевела Марселю. Антонио писал, что никогда не простит дочери «ее переход к врагу, подобно проститутке, следующей за войском». С тех пор связь между ними прекратилась. Тем временем цепь магазинов «Тесори» росла скачками, новые филиалы открылись в Рио, Гонконге, Каракасе, Западном Берлине, словно Скаппа хотел продемонстрировать дочери, какую ошибку она совершила. Ему еще предстояло открыть конкурирующий магазин в Нью-Йорке, и Марсель предполагал, что так и произойдет в конце концов. «Тесори» больше не нужно поглощать «Дюфор и Ивер».

Разумеется, Марсель понимал, что вражда служила движущей силой и для Андреа. Разве она пошла на связь с ним не ради того, чтобы избежать пренебрежительного отношения к ее способностям со стороны отца? Нет, он не имел ничего против. Она, как и раньше, оставалась самой волнующей женщиной, которую он брал в свою постель, абсолютно необузданным животным. Он никогда не утруждал себя вопросом, любит ли он ее — пока что это казалось несущественным.

Кроме того, без Андреа дела «Дюфор и Ивер» пострадали бы еще больше. Она была неутомимым работником в магазине и в общественной сфере. Ее рекламные идеи были великолепны. Ей было свойственно драматическое чутье, которое его отец явно не одобрил бы, но Марсель справедливо полагал, что это качество как раз ко времени. Продажа драгоценностей должна быть тщательно обставлена, как пьеса в театре, сказала она, когда уговаривала Марселя оборудовать несколько небольших салонов для самых лучших клиентов.

Другим ярким пятном для «Дюфор и Ивер» был список проданных драгоценностей, составленный за полгода одной продавщицей — Пьетрой Д’Анджели. Среди семерых служащих отдела только у нее одной около трети всего объема продажи.

Марсель откинулся в кресле, воспоминания вытеснили все из его головы: тот единственный вечер… то, как она выглядела, ее прекрасное лицо, сосредоточенное на решении загадки бриллианта. Он вспомнил атмосферу, царившую между ними, как он лежал в ту ночь без сна, думая о ней, размышляя, слишком ли она молода, воображая, что бы сказал отец, если б он привез ее в шато во Францию… Шанс пришел и ушел, подумал Марсель. Сейчас он в рабстве у Андреа; он не сомневается, что резко прерванные отношения с Пит рассердили и даже обидели ее.

К счастью, она была не так разгневана, чтобы отказаться от работы в «Дюфор и Ивер». Она доказала свою ценность для фирмы. Несколько кратких разговоров за прошедшие три года были прохладны, но доброжелательны. Она явно умела отделять бизнес от личных дел.

Марсель поднялся из-за стола и направился к угловому столику в своем большом кабинете, где был разложен плакат самой последней рекламной кампании Андреа. Красивая натурщица в плаще, застегнутая на все пуговицы, чтобы показать, что на ней больше ничего нет, — сфотографирована на фоне знакомого фасада «Дюфор и Ивер» на Пятой авеню. Ее улыбающееся лицо поднято навстречу каскаду блестящих бриллиантовых капель. Надпись в одну строку гласила: «Девушке нужно что-то на дождливый день».

Как объяснила Андреа, смысл рекламного плаката заключался в необходимости прорваться сквозь пуританский образ магазина и привлечь клиентов помоложе. На традиционной рекламе бриллиантов обычно изображались вместе мужчина и женщина с драгоценным кольцом, символом вечных уз. Но все чаще и чаще стали появляться привлекательные преуспевающие молодые женщины, не дожидающиеся обручальных колец. Реклама призывала их потратить свои собственные деньги на бриллиант — или воспользоваться сексом, чтобы получить его.

Марсель не сомневался, что реклама привлечет много внимания к магазину. Но он не мог решить, пришло ли время полностью расстаться с образом степенности, на котором «Дюфор и Ивер» построил свою репутацию.

По мнению Марселя, Андреа была слишком импульсивна, как в небольшом бурном инциденте с его лучшей секретаршей, пытаясь уволить ее. Марсель отказался, а потом смог пригладить взъерошенные перья Андреа. Но было много более важных вещей, в которых он ей уступал. Вероятно, ему стоит послушаться совета относительно рекламы…

Что бы сделал отец?

Дверь в кабинет распахнулась, и ворвалась радостная Андреа в вихре кораллового шелка от Валентино. Она так часто появлялась в тот момент, когда он думал о ней, что Марсель подозревал, не читает ли она его мысли. Или он слишком часто думал о ней?

Она подошла к нему, когда он смотрел на образец рекламы.

— Ну и каково твое решение? Или тебя все еще терзает, что бы сделал твой покойный отец?

Марсель укоризненно посмотрел на нее. Она слишком хорошо меня знает, подумал он, слишком многое контролирует. Однако он был взволнован от встречи с ней. Прошлой ночью они не были вместе. С самого начала Андреа настояла, что у нее будет собственная квартира, заявляя таким образом о своей независимости. Она так же сказала, что это сохранит новизну секса, если ночи они будут проводить отдельно, разрушит их рутину. Время убедило, что она оказалась права.

— Это весьма интересно, дорогая, — сказал Марсель. — Но я не хочу поступать импульсивно.

— В январские номера «Вог» и «Базар» мы уже опоздали. Отложи еще на неделю, тогда они заполнят страницы февральских номеров. Сколько ты собираешься ждать, Марсель?

— Пока не смогу убедиться, что образ магазина не…

— К черту этот идиотский образ! — оборвала его Андреа. — Я могу так же, как ты, читать наши финансовые отчеты, моя любовь. Мы все время снижаем объем продаж, в то время как Тиффани и Картье не гнушаются товарами низшего качества и расширяют клиентуру. Ты в последнее время наведывался через улицу к Тиффани? Они продают горы всякой ерунды, вроде тех маленьких серебряных цепочек или золотых брошек с подвесками. Они осознали — чего ты еще не понял, — что дети, покупая дешевую чепуху сегодня, могут завтра выйти замуж за миллионера… или сколотят собственное состояние и вернутся в магазин за крупной вещью. Мир движется все быстрее и быстрее, пока мы продолжаем продавать горстке богатых старух, которые замешкались по пути на кладбище.

— Я не против привлечения новых покупателей. Но надо это сделать таким образом, чтобы не выглядеть… дешево. — Он подошел к своему столу и взял телеграмму из Парижа. — Вот, взгляни на это.

Андреа взяла телеграмму и прочитала.

— Ну и что? Разве это что-то новое? Ты уже купил таким образом несколько милых вещиц. Рано или поздно ты найдешь на них богатых покупателей, которые принесут тебе доход. Но это вряд ли повлияет на дела в магазине.

— Ты ведь умная, неужели ты не можешь придумать, как из этого сделать рекламу? Эти произведения Лалика редки, уникальны. Почему бы нам не сфотографировать их для рекламы — показать, что мы обладатели необычных украшений?

Андреа задумчиво подошла к окну. Если дело касалось способа повысить объем продажи, она была не против сохранения прежнего образа магазина, магазина высшего класса и качества. Это была та сфера, в которой ее отец не мог конкурировать. Через Пятую авеню Андреа могла видеть магазин Картье. Как сделали бы они?

Внезапно она резко повернулась к Марселю.

— А что ты скажешь, если мы станем делать копии?

— Копии? — повторил озадаченный Марсель. Слово предполагало совершенно противоположное тому, что было у него на уме.

Андреа заговорила быстро, возбужденно:

— Мы создадим серию, основанную на произведениях Лалика, доступную для людей, которые могут потратить тысячу-другую. Взгляни на то, что сделал Картье с теми вещицами, которые они называют Les Mustes. Мы можем сделать подобное, назвав наши… — Она заходила по комнате, нервно перебирая пальцы, словно намереваясь вырвать идеи из воздуха. — Les Objets! — торжествующе вырвалось у нее. — Превосходно, правда? Слово, которое у культурных людей будет ассоциироваться с «objets d’art» — и даже те, кто не знает французского, смогут догадаться, что это означает предметы, вещи…

Андреа остановилась и посмотрела на него, упершись руками в бедра.

— Ты просил идею — вот она!

Марсель слегка улыбнулся. Он вспомнил, как его отец высмеивал Картье за чрезмерное стремление извлечь побольше выгоды.

— Знаешь, следующее, что они сделают, — это станут продавать свою дрянь в коробках из-под овсяных хлопьев!

Андреа подошла ближе.

— Ну, что ты думаешь? — потребовала она.

Марсель видел ее в таком состоянии и раньше, возбужденной идеей, как хищник запахом крови. Отказать ей было трудно, возможно, не резонно. Может быть, именно сейчас пришло время выбрать новое направление.

— Я не уверен. Дай мне подумать.

— Думать, думать, думать! — Андреа усмехнулась, встав прямо перед ним. — Мог бы ты трахнуть меня при случае, если б сказал: «Дай мне подумать над этим»? Ты, моя любовь, в бизнесе слишком много пользуешься своими драгоценными мозгами. Почему ты не действуешь, черт побери? Работай яйцами, а не головой! — Для усиления своей мысли она протянула руку и схватила его за гениталии.

Он смутил ее взглядом.

— В одних ситуациях хорошо работают они, в других — мои мозги.

Не разжимая руки, она прижалась к нему, а голос перешел на хриплый шепот:

— А какая у нас сейчас ситуация?

Он был возбужден ею. Глаза метнулись в сторону двери, желая запереть ее.

Она перехватила взгляд.

— Нет. Перестань думать, дорогой. Покажи мне, что ты можешь действовать. — Она горячо шептала ему в ухо: — Покажи мне. Забудь о последствиях, забудь обо всем. Забудь о своем чертовом образе. Покажи мне. — Она расстегнула «молнию», стала поглаживать его.

Вызов вместе с обвинением, что он слишком робок в бизнесе, одновременно разозлил и возбудил его. Неожиданным грубым движением он схватил ее за ягодицы, задрал подол платья и рванул вниз трусики. Она рассмеялась, обхватив ногами его бедра, давая ему возможность войти в нее. Он прислонился к краю стола для поддержки.

— Да, мой храбрый, да. Покажи мне… покажи мне…

Когда он погрузился в ее теплую влагу, руки схватили ее за коротко подстриженные волосы, притянув ее губы к своим в страстном поцелуе.

Вися на нем, она двигалась вместе с ним все сильнее и быстрее.

— Я тебе тоже покажу, — прошипела она прерывисто. Она откинула голову назад, когда в ней начала нарастать сила. — Я… покажу… тебе… — шептала она, когда из ее глубин прорвалась энергия и разлилась, чтобы соединиться с его.

Когда они спустились с вершины блаженства, биение сердец стало успокаиваться, они посмотрели друг на друга и медленно улыбнулись. В быстром, яростном совокуплении они, казалось, оба поняли, что та первоначальная сила, которая соединила их, не потеряла ни капли своей мощи.

Андреа освободилась от него. Они приводили себя в порядок, не оставляя ни малейшего следа от недавнего общения.

Продолжая цепляться за свою гордость, Марсель спросил:

— Итак, что это доказывает? Когда надо трахнуть тебя, я могу действовать быстро. Что ты мне показала?

— Что никто другой никогда не сделает для тебя того, что могу сделать я, — сказала она вызывающе. — Ты не хочешь терять меня.

Марсель бросил на нее косой взгляд.

— В этом есть неприятный привкус угрозы.

— Неужели? — небрежно ответила она.

Он знал, что беспокоило ее — та же самая искра, что воспламенила их взрыв.

— В бизнесе я должен по-прежнему делать то, что считаю нужным. А не то, что говоришь мне ты.

Андреа демонстративно пожала плечами и направилась к двери. Взявшись за ручку двери, она сказала:

— Но разве рискнуть не более волнительно? В конце концов, я сказала тебе не запирать нас.

Она потянула на себя дверь и ушла, оставив ее широко распахнутой.

В сорок три минуты шестого Пит вошла в «Сант Регис Отель», в двух кварталах по Пятой авеню от магазина.

Она решила опоздать. Если кому-то суждено сидеть и ждать в этот раз, то пусть это будет Марсель. Если ему надоест и он уйдет, что ж, тем лучше. Она все еще не была уверена, не совершила ли она ошибку, согласившись встретиться вне магазина. Она, может быть, и отказалась, если б у нее было время подумать. Но ее вызвали к внутреннему телефону во время завершения продажи сапфирового комплекта пожилому магнату — подарок ко дню рождения его ненасытной жены.

Времени хватило лишь на один вопрос: «Почему мне просто не зайти в ваш кабинет?»

— Здесь слишком неспокойно, — ответил он. — Но не волнуйтесь, Пит. Это строго деловое свидание, как и прежде.

Как и прежде? Его способ попытаться смягчить оскорбленные чувства, подумала Пит, делая вид, что никакого романтического оттенка никогда не существовало. Но это было не более чем оправдание за свидание вне магазина. Пит была совершенно уверена, что ей не хочется, чтобы Андреа узнала об этом.

Она остановилась у двери бара в отеле, и тотчас к ней подошел метрдотель.

— У меня встреча с мистером Ивером.

Метрдотель кивнул и проводил ее к столику, где уже дожидался Марсель, уткнувшись в «Уолл-стрит джорнэл», пока движение вокруг не привлекло его внимание. Он встал, когда она садилась, потом сел сам. Официант ждал поблизости.

— Я бы не отказался от шампанского, — сказал Марсель и посмотрел на Пит, ожидая ее реакции.

— Мне нравится шампанское в особых случаях, — прохладно ответила она. — Насколько я понимаю, это обычное деловое свидание. — Она посмотрела на официанта. — Кампари и содовую, пожалуйста.

Марсель пожал плечами и неуверенно заказал себе простой «Гленливет»[17].

— Мне почему-то кажется, что это все-таки несколько особенное событие, — произнес он, когда официант ушел. — Первый раз мы сидим в неофициальной обстановке с…

Пит, опустив глаза, оборвала его:

— Марсель, если вы собираетесь продолжать разговор о том вечере, когда мы обедали вместе, я сразу же поднимаюсь и ухожу отсюда. — Она подняла голову, глаза ее метали молнии. — Я не шучу. Вы сказали мне, что встреча будет деловая, и я пришла только на этом условии, потому что у меня есть свой вопрос, который мне надо обсудить с вами. Вы поняли?

С трудом ей удалось сохранить спокойный голос. Видя через стол его тонкое, красивое лицо, сидя с ним в интимном полумраке бара, все это всколыхнуло мечты, которые, как она полагала, давно были мертвы и забыты.

— Понимаю, — тихо ответил он. — Простите меня за мою бесчувственность.

Она приняла извинение, быстро кивнув головой, когда официант ставил их напитки на стол. Оба сделали по маленькому глотку.

Потом Марсель спросил:

— Вам знакома работа Рене Лалика?

— Конечно, он, возможно, мой самый любимый дизайнер в «ар нуво». — Пит видела только несколько работ Лалика на предварительном показе драгоценностей, выставленных на аукцион в галерее «Парк-Бернет». Этих нескольких примеров, однако, хватило, чтобы иметь представление об особом видении этого ювелира, который творил на рубеже веков. Его оправы были не только из драгоценных металлов. Он также использовал стекло и сталь, горный хрусталь и был непревзойденным мастером в прозрачной эмали, через которую мог проходить свет.

— Почему он ваш любимый ювелир?

— Каждый крошечный фрагмент его произведения — это неотъемлемая часть целого. — Когда Пит отвечала, она представила несколько виденных ею украшений. — Слишком много ювелиров концентрируют свое внимание только на камнях, а все остальное считают просто рамой. Одну оправу можно смело заменить другой. Но только не у Лалика. Он умышленно противопоставляет мягкий свет, сочащийся сквозь нежно окрашенную прозрачную эмаль, яркому свету, проходящему через насыщенную окраску камня. Никто, кроме него, не сделал так, что камень и оправа дополняли друг друга.

Она заметила, что Марсель пристально смотрит на нее. Не был ли это остекленевший взгляд мужчины, переставшего слушать женскую болтовню? Она взяла свой бокал.

— Лалик тоже был любимым ювелиром моего отца. Он восхищался именно этим сочетанием различных видов света. Отец знал его лично. Он ведь жил до 1945 года, вы знаете. Он понимал, что игра светом выходит за рамки простого дизайна и приближается к философскому утверждению.

— Каким образом? — спросила Пит. Она поняла, что вовсе не наскучила ему.

— Противоречие света, — ответил Марсель, — твердое против мягкого — сверкающий блеск контрастирует с мягким полупрозрачным свечением — представляет главный парадокс красоты. — Он помедлил и наклонился над столом, поясняя: — Самое прекрасное обычно недолговечно, не более мгновенной вспышки.

Их глаза встретились. Трудно было не связать смысл его слов о красоте с лучшим воспоминанием, которое они разделили — краткой, мгновенной вспышкой.

Она выпрямилась в своем кресле, нарушая очарование.

— Какое отношение это имеет к бизнесу?

Он вернулся к деловому тону.

— Я только что приобрел десять настоящих украшений, созданных Лаликом.

— Замечательно! — воскликнула Пит.

— Они сейчас в Париже, но я думаю доставить их сюда. Когда они прибудут, я хочу отдать их в ваши руки.

— Продать… — проговорила Пит. Ее восторг стал уже утихать. Они говорили о важности дизайна, и неожиданно ее низводят опять до уровня продавщицы.

— Из того, как вы говорили о Лалике, ясно, что, кроме вас, никто лучше не справится с этой работой. Здесь надо не просто найти покупателя. Вы установите цену, подготовите специальный рекламный материал для ее мотивировки, сообщите о нашей связи с Лаликом, чтобы увеличить продажу остальных вещей, сделаете упор на нашей приверженности качеству.

Пит отвела взгляд, чтобы справиться с раздражением. Начало разговора всколыхнуло ее страсть к дизайну.

— Марсель, я не хочу больше продавать. В этом нет ничего плохого, это почетное занятие. Но я не к этому стремлюсь. Вы с самого начала знали, как я хочу посвятить себя дизайну, и вы не дали мне такой возможности.

— Но если я дам вам сейчас шанс, вы потеряете деньги. Это благоприятный случай.

— Не тот, которого я хочу. Дайте мне то, что я заслуживаю, что заработала. — Даже когда слова срывались с ее губ, она ругала себя. Безумие отвергать его предложение. Продажа произведений Лалика принесет большие комиссионные — деньги, в которых она нуждалась.

Марсель покачал головой, явно озадаченный. Потом он наклонился над столом в ее сторону.

— Пит, — умоляющим голосом тихо позвал он.

Она сложила руки и воздвигла невидимую стену между собой и его попытками очаровать ее.

Марсель откинулся в кресле и стал изучать ее. Потом он хитро улыбнулся.

— Я поражен вашей симпатией к Лалику. Не могу придумать никого лучше вас. Но у меня появилась идея, и мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы могли бы выполнить несколько украшений.

Стена рухнула. Пит вновь посмотрела ему в глаза.

— Мы используем Лалика для создания серии менее дорогих украшений.

— Копий? — спросила Пит.

— Не обязательно. Можно использовать ту же технику, но с небольшими вариациями. Мы можем сделать ограниченную партию каждого украшения, но все же достаточную, и продать их по меньшей цене, чем оригиналы. Я могу платить также процент с каждого проданного экземпляра.

— Нет, — ответила Пит без колебаний. — Не буду иметь ничего общего с этим. Вы знаете, почему Лалик перестал создавать ювелирные украшения в 1908 году?

Он был в замешательстве.

— Понятия не имею.

— Потому что он заболел, физически заболел от того, как его необыкновенные и изысканные произведения копировались, опошлялись так называемыми ювелирами, которым хотелось заработать на его гении и на рынке, который он смог создать. Я не отношусь к подобным ювелирам, Марсель. Я не стану это делать для него и для себя. Я собираюсь создавать, а не копировать, дерзать, а не клепать низкопробные подделки шедевров. — Она отодвинула кресло, готовясь уйти. — Это было ошибкой, Марсель, для нас обоих. Вероятно, это моя ошибка — продолжать работать на вас, но, честно говоря, мне очень нужны деньги, которые я зарабатываю. Поэтому я не ухожу и надеюсь, что меня не уволят, но буду абсолютно откровенна: я буду продолжать искать способ делать то, что люблю.

Как только она вышла из-за стола и направилась к двери, Пит пожалела о своем поступке. Он предложил ей две прекрасные возможности, и она обе отвергла. Одну из-за каприза, вторую из принципа.

Только спустившись по лестнице гостиницы в холодный ноябрьский вечер, Пит осознала, что в действительности руководило ее поступками. Она просто не в состоянии была сидеть с ним и сохранять хладнокровие. Она боялась быть вовлеченной, боялась, что может стать пешкой в игре сердец между Марселем и Андреа.

В вызывающем взрыве экстравагантности она позволила швейцару проводить ее до такси.

Когда оно мчалось мимо сверкающих витрин Пятой авеню, Пит была в панике. Уволят ли ее сейчас? Нет, она по-прежнему была слишком ценным работником. Но, возможно, ей следует уйти.

Только бы ее матери стало лучше, она могла бы рискнуть. Может быть, даже скоро. Приближался День Благодарения, и он мог стать поворотным пунктом.

Когда Пит приехала к отцу и Анне в Сохо в четверг перед Днем Благодарения, она была в ужасном настроении. Через день после разговора с доктором Хаффнером она позвонила отцу, чтобы рассказать обнадеживающие новости, и попросила составить им компанию в День Благодарения. Сначала Стив сказал, что вряд ли рабочее расписание позволит ему отлучиться на целый день — слабая отговорка. После этого Пит несколько раз обращалась к нему с просьбой, и каждый раз он отказывался.

— Я так долго не видел ее, — сказал он по телефону два дня назад, — что это может оказаться для нее слишком большим потрясением. — Пит попыталась уговорить отца, и он пообещал, что подумает.

Вчера Анна позвонила в магазин и пригласила Пит к ним сегодня вечером. Находясь на работе, она приняла приглашение, не вдаваясь ни в какое обсуждение. Однако она поняла, что цель вечера — прояснить обстановку.

Они наполовину расправились с обедом, который приготовил Стив. Поговорили о своей работе, похвалили макароны, заметили, как холодно на улице.

Наконец Пит больше не выдержала. Она положила вилку.

— Папа, я не понимаю, почему ты не можешь поехать со мной?

Стив на мгновение замер с поднятым бокалом вина. Затем посмотрел на Анну, которая спешно извинилась и начала что-то убирать со стола. Взяв несколько тарелок, она пошла на кухню — отгороженный угол большого чердачного помещения, которое было их квартирой.

— Неужели ты не знаешь, как много это будет значить для мамы? — продолжала Пит. — За шесть лет она впервые окажется за стенами клиники. Если мы будем там втроем — ты, дедушка и я — это даст ей возможность понять, что мы все еще семья, поможет вселить в нее большую уверенность и даст надежду.

— Надежду на что? Разве прежняя жизнь возможна? — Стив наклонился к ней через стол. — Послушай, Пит, я действительно хочу, чтобы маме стало лучше… очень. Я был очень рад услышать, что у нее уже есть прогресс. Но я не желаю вселять в нее ложные надежды. Сейчас я связал свою жизнь с Анной. Я проведу День Благодарения с ней и нашими друзьями.

В Пит нарастал гнев, но она старалась сдерживать себя.

— Папа, у тебя много времени, чтобы быть с Анной, делать, что тебе хочется. Несправедливо не посвятить один этот день маме — только один. С тех пор как она переехала в Коннектикут, ты ни разу не был у нее. Она все еще твоя жена.

— Только на бумаге, — парировал Стив. Его сопротивление тоже усиливалось. — Не вижу смысла усугублять ее проблемы еще попыткой изменить это. Но, вероятно, мне следовало бы.

Пит с яростью смотрела на отца.

Он быстро протянул к ней руку, и тон его стал умоляющим.

— Пит, поверь, если б я знал, что мой визит принесет какие-то важные изменения, я бы поехал. Но если ты хочешь помочь маме освоиться с реальностью, тогда тебе тоже придется ее принять. Мы не можем больше быть семьей. Не так, как раньше. Я уже не часть маминой жизни и не могу быть ею в будущем. Пока ты и дедушка рядом, она будет довольна.

Пит взорвалась, ярость пылала в ее глазах.

— Тебе это просто неинтересно! — закричала она. — Вот реальность. Ты эгоистичный… и жестокий. Тебе даже все равно, станет ли ей лучше или нет, потому что тебя это устраивает…

Стив так быстро вскочил, что его стул отлетел назад на пол. Сделав два шага вокруг стола, он оказался рядом с Пит и сильно схватил ее за руку.

— Нет, Пит. Мне не все равно. А вот тебе пора расстаться с некоторыми иллюзиями.

Ей было больно, но она смотрела на него вызывающе, не желая, чтобы он догадался. Спустя мгновение его руки слегка разжались, но он не выпускал ее. Ему казалось, что если он выпустит руку, она убежит.

— Пит, помнишь я тебе рассказывал о твоей бабушке, твоей тезке? Она дала мне волшебную сверкающую мечту, и я годы потратил в погоне за ней. Но если бы я не оставил эту затею, я не нашел бы другое счастье. Я все еще искал бы эти сокровища… и у меня не было бы тебя, Анны и хорошей простой жизни, приносящей удовлетворение. Разве ты не понимаешь? Ты не можешь мечтать о том, что мы с твоей мамой опять будем вместе… и я не хочу, чтобы она мечтала об этом. — Его рука соскользнула.

Пит стояла неподвижно.

— Если я мечтала о том, чтобы вы побыли вместе один день, что в этом плохого? — тихо проговорила она. — Но я не как ты, папа. Ты говоришь мне, что расстался с мечтой, чтобы обрести счастье. Думаю, поиски своей мечты и счастье могут идти рука об руку. Поэтому я буду продолжать поиски своей… — Она начала надевать пальто, потом заметила Анну, с влажными глазами наблюдавшую из кухни. Пит подошла и обняла ее, потом отпустила и опять посмотрела на отца, ей пришла в голову еще одна мысль.

— Ты никогда не задумывался, папа, что было бы, если б ты не расстался со своей мечтой и продолжил поиски драгоценностей Коломбы? Ты мог бы найти их — рано или поздно, пока след еще не остыл. Тогда многое было бы по-другому…

— Я никогда не думал об этом, — ответил Стив резким, упрямым тоном.

Пит было ясно, что он не позволял себе думать об этом. Но она была не в том настроении, чтобы щадить его. Остановившись у двери, Пит сказала:

— Думаю, ты слишком рано сдался, папа. К тому же на днях я собираюсь приняться за осуществление твоей мечты, так же как и моей.

Он направился к ней, словно хотел что-то добавить, но она не хотела, чтобы он отговаривал ее. Прежде чем он заговорил, Пит оказалась за дверью, спускаясь по лестнице.

По дороге домой она думала, что может быть более увлекательным, чем отыскать драгоценности Коломбы, отправиться на охоту за пропавшими сокровищами? Она сказала это бравируя, заявляя не только о своей независимости от отца, но и упрекая его за то, что он подвел маму. Но сейчас идея дразнила ее. Неужели она не сможет взять след? Может ли такое количество прекрасных драгоценностей исчезнуть бесследно?

Возможно, отец в чем-то прав, решила она. Она должна быть осторожна, чтобы не пожертвовать всем ради фантазии. Есть более достижимые мечты, которые надо осуществить. Но она окончательно не расстанется с мыслью отыскать эту мерцающую часть ее наследства. Когда-нибудь придет время, когда она продолжит поиски.

Когда-нибудь.

На сей раз в кабинете доктора Хаффнера ее не встретил пылающий камин. Небо за окном темнело, и комната выглядела так же уныло, как и будущее, которое вырисовывалось в голове Пит. Она задрожала, сев в кресло, не столько от холода, сколько от потрясения, и поплотнее укуталась в пальто.

Хаффнер сел напротив нее.

— Надеюсь, вы поймете, мисс Д’Анджели, что нельзя было предсказать такой срыв. Состояние вашей матери улучшалось, так мне казалось. Она воспринимала реальность, а не боролась против нее. Но в ее случае мы всегда должны быть готовы к тому, что ее сознание может опять погрузиться в кошмар, ассоциируя с тем, чего мы предвидеть не в состоянии.

— Что за ассоциации, доктор? Вы уже упоминали о них раньше.

— Думаю, церемония праздника имеет к этому какое-то отношение, — мрачно сказал доктор Хаффнер. — Я, кажется, несколько лет назад был в гостинице на День Благодарения, но правильно ли я запомнил, что еду вносили очень торжественно?

Пит озадаченно посмотрела на него и вкратце описала процессию — официантов в костюмах пилигримов, подносы и чаши на высоко поднятых руках.

— Но как это могло подействовать на мою мать?

— Пилигримы в черных одеждах строгого покроя могли трансформироваться в сознании вашей матери в форму эсэсовцев. А видя высоко поднятую еду, она могла вспомнить, как офицеры в концлагере наслаждались, мучая умирающих от голода заключенных, держа еду на недосягаемом расстоянии.

— Концлагерь? — переспросила Пит. Какой лагерь ее мать могла вспомнить?

Хаффнер молча посмотрел на нее.

— Мисс Д’Анджели, — проговорил он мягким, но мрачным тоном, указывающим на то, что он знает силу своих слов, — ваша мать провела год в Освенциме.

Пит покачала головой.

— Нет. Это невозможно. Я… я бы знала. Это упоминалось бы… когда-нибудь…

Голос Хаффнера стал еще мягче.

— Это правда, мисс Д’Анджели. Ужасная правда, которую ваша мать не хотела признавать.

— Мой дедушка мне все рассказал, — настаивала она. — Они жили на чердаке, скрывались всю войну. Это было причиной маминой болезни. Он сказал мне… — Она почувствовала, как реальность ускользает от нее. Дедушка? Неужели он мог лгать ей?

Нет. Легче поверить, что это заблуждение матери.

Потом ей вспомнился разговор с доктором Беттины в Йонкерсе. Он упоминал о том, что ее матери казалось, что она была в концлагере. Пит тогда спросила его, есть ли в этом хоть доля правды или это плод маминого воображения? Он ответил, что это исключено, и она вспомнила почему.

— У нее нет номера, — решительно сказала Пит. — У нее на руке нет номера. Это доказывает, что она там не была.

— Меня это тоже сначала сбило с толку. Я допускал, что она выдумывает истории о лагере, чтобы снять с себя вину за то, что избежала участи своей матери и многих других. Но чем больше она рассказывала о том, что произошло с ней, о деталях… и ужасе, тем труднее верилось, что она могла все это придумать. Слишком правдиво звучали ее рассказы, чтобы быть сумасшедшим бредом.

— Я кое-что проверил и выяснил, что некоторых узников Освенцима — самых красивых молоденьких девушек, тех, которые выглядели почти что как арийки, — отбирали прямо из вагонов, и они никогда не жили вместе с основной массой заключенных, и у этих девочек никогда не было номера. — Он посмотрел прямо на Пит. — Потому что группа офицеров, для которых эти девушки предназначались, не хотела, чтобы их клеймили.

Сердце у Пит упало, когда до нее стал доходить смысл его слов.

— Что они с ней сделали? — прошептала она.

— Вы уверены, что хотите это знать, мисс Д’Анджели?

Хотела ли она? Так много лет это было секретом. Но секрет еще глубже завел их семью во мрак. Как смогут они отыскать свой путь обратно к свету?

— Да, я хочу знать. Я должна знать.

Нетвердой, медленной походкой, словно слепая, Пит вышла из клиники. Вновь пошел снег, и она, закрыв глаза, подняла лицо навстречу хлопьям. Ей нужно было их слабое прикосновение, чтобы напомнить, что она проснулась, что ей не грезится кошмар ее матери.

Доктор Хаффнер попытался смягчить свой рассказ, чтобы он не был слишком ужасающим, но, в конце концов, это ему не очень удалось. Хотя он старался не давать волю своим собственным чувствам, когда передавал то, что слышал от Беттины, его лицо, глаза, меняющийся тембр голоса выдавали каждую каплю его сострадания и отвращения, печали и ярости.

Беттина не провела весь год в тайнике. За год до окончания войны какой-то предатель в их округе заметил, что покровитель Зееманов, кажется, постоянно покупает больше еды, чем необходимо, — не намного больше, но в военное время это не могло пройти незамеченным. Было вызвано гестапо, и тайник нашли. Джозефа отправили на принудительные работы, а Беттину в Освенцим.

Это само по себе означало смертный приговор. Но среди эсэсовских офицеров, наблюдавших за разгрузкой вагонов в тот день, когда прибыла Беттина, оказался капитан, которому она приглянулась. Это было обычным делом. Офицеры выбирали себе наиболее привлекательных женщин до того, как они будут измучены работой, голодом и болезнями, и некоторое время использовали их для своего удовольствия. Беттину сразу же отправили на квартиру капитана. Клеймо ей не поставили, потому что он хотел, чтобы она оставалась чистой во всем.

Сначала он грубой силой заставил ее подчиняться каждому его сексуальному капризу. Но скоро Беттина научилась отдавать себя в обмен на еду — изображать искусную любовь послушной соблазнительной рабыни за лишнюю репу, за глоток молока. Офицер давал ей даже мед и растаявший шоколад, если она соглашалась слизывать его с пениса или заднего прохода, когда ему приходило в голову заставить ее пресмыкаться. Оттого, что она была так молода и невинна, так красива и чиста, эсэсовец получал большее удовольствие, оскверняя ее.

Однако в вероломной сексуальной патологии он поработил и себя, потому что через несколько недель, кроме Беттины, он не хотел никакой другой женщины. Всю оставшуюся часть войны она была вынуждена жить в сделке с дьяволом. Пока она могла очаровывать и волновать своего покровителя, она оставалась в живых. Это требовало постоянных сексуальных изобретений, отказа от малейшего самоуважения, однако она предпочла выжить.

— Ох, мама, — тихо плакала Пит, стоя на подъездной аллее и дрожа не от холода, а от только что вернувшегося ужаса узнанной правды. Неудивительно, что ее скрывали — из-за стыда, необходимости отречься от нее. Дедушка помогал держать все в секрете, поощрял дочь отрицать реальность, слишком гордый, чтобы признать, что жизнь дочери куплена ценой ее продажности.

Звук открывшейся и захлопнувшейся двери машины испугал Пит. Она смахнула снег с лица и посмотрела на подъездную аллею. Был уже почти что вечер, и через мглу она увидела старенький мини-автобус, стоящий у края дороги, и человека, который увез ее из ресторана, идущего ей навстречу. На нем вместо нарядного блейзера была поношенная кожаная куртка. Пит потребовалось время, чтобы голова ее прояснилась и она смогла вспомнить его имя.

— Мистер Сэнфорд… надеюсь, вы не меня дожидались? — Голос у нее дрожал и показался странным ей самой. Она постаралась выглядеть уравновешенной. — Вам и вашему брату следовало вернуться в гостиницу.

— Робби слишком огорчило случившееся, он и думать не мог о празднике, — сказал он, подходя к ней.

— Простите.

— Не надо извиняться. Это один из признаков его выздоровления — он заботится о других пациентах, об окружающих людях. Он настоял, чтобы я дождался вас и помог.

— Мне не нужна помощь, — импульсивно ответила Пит и удивилась своей неблагодарности, но возмутилась, что происшедшее может угрожать ее независимости.

— Как насчет того, чтобы подбросить вас к гостинице забрать вашу машину? — мягко сказал он.

— Конечно, — ответила она, подавив свои чувства. — Это значительно облегчит мою задачу. — Он жестом пригласил ее в мини-автобус. Они зашагали к нему. Она тихо добавила: — Мистер Сэнфорд, простите мне мою грубость. У меня сейчас все перемешалось в голове.

— Не надо извиняться, но я предпочел бы, чтобы вы называли меня просто Люком.

Они подошли к мини-автобусу.

— Очень хорошо, Люк, — сказала она, протягивая ему руку. — А я Пит Д’Анджели.

Он взял ее руку.

— Я знаю. Я спросил у Робби, знает ли он, как вас зовут, когда увидел вас на берегу.

В любое другое время такое признание польстило бы ей. Но, пережив нервное потрясение, она была подозрительна и уязвима. Стоило ли радоваться, что этот человек интересовался ее именем? Может ли она ему доверять?

Когда он открыл дверь для пассажиров и помог ей забраться, Пит пристально посмотрела ему в лицо. Серые глаза, а вокруг них на обветренной коже белые лучики от прищуривания, выступающие скулы, выразительный подбородок и не совсем прямой нос. Он придавал еще больше привлекательности его внешности. Но она подумала, что в сочетании черт лица было нечто более важное, что говорило о надежности.

Пока он обошел вокруг автобуса, чтобы занять водительское место, Пит с улыбкой вспомнила, что сначала приняла Люка за одного из пациентов клиники.

Несколько миль они ехали молча. Раз или два Пит подумала начать разговор, чтобы быть вежливой с человеком, который проявил к ней такую доброту. Но потом в ее голове опять зазвучал голос доктора Хаффнера, рассказывающего безжалостную историю, и у нее пропало желание быть вежливой. Разве те животные, уничтожившие ее мать, не были тоже вежливыми, терзая свои жертвы?

Когда ужас при этом воспоминании вновь охватил ее, Пит отвернулась к окну, чтобы Люк не заметил, что она плачет. Сквозь слезы она видела, как, кружась, падает на землю снег, но даже эта белизна не казалась ей чистой. Не было ничего чистого на свете.

— Ублюдки, нечестивые ублюдки. — Слова непроизвольно сорвались с ее губ. Она всхлипывала.

Она не знала, как долго он вел автобус, но была рада, что он не остановился и не начал успокаивать ее. Хорошо было выплакать всю скопившуюся после рассказа Хаффнера печаль, скорбь по поруганной чистоте матери.

Наконец она почувствовала, как машина свернула с дороги и остановилась. Потом услышала его голос:

— С вами все в порядке?

Слезы иссякли. Когда Пит посмотрела на него и кивнула головой, она заметила, что они остановились на автостоянке старомодной придорожной закусочной, длинного низкого здания с неоновой рекламой пива в окнах и другой мерцающей оранжевой надписью над входом: «Дулис — стейки и котлеты».

— Думаю, не помешает выпить, — объяснил он, — и, может быть, поесть чего-нибудь — раз уж это не индейка.

Она улыбнулась и собралась уже отказаться, когда поняла, что очень голодна и в каком находится напряжении.

— Годится, — сказала она.

Внутри закусочной царил приятный полумрак, вдоль окон шли отдельные кабины и в каждой горела свеча в красном стеклянном подсвечнике. Пианола-автомат у бара играла музыку в стиле «кантри». Несколько кабин было занято, мужчины у стойки бара болтали. По настроению и убранству это место менее всего походило на «Семь сестер». Поскольку полная несхожесть помогла сгладить воспоминания о душераздирающей сцене в ресторане, Пит сразу же почувствовала, что это то, что ей нужно.

Пока Люк направился к кабине, Пит извинилась и пошла умыть лицо. В дамской комнате, взглянув в зеркало, она внезапно усомнилась в правильности своего решения. Ей нужно побыть одной, подумать, а не пить с привлекательным мужчиной.

Когда она подошла к столу, он снял куртку и сидел с кружкой пива. Небольшой стакан бренди дожидался ее. Его самонадеянность раздражала Пит.

— Не уверена, что именно этого я хочу, — сказала она, опускаясь в кресло напротив него.

— Тогда не пейте. Но я подумал… вы в машине были так расстроены, что немного крепкого лекарства будет полезнее, чем холодное пиво.

Ее восприятие опять перевернулось вверх ногами. Он был заботлив, а она приняла это за невнимательность. Как может она опять доверять своим суждениям? Всю жизнь она полагала, что знала, кому доверяет, знала свою мать и дедушку, отличала правду от лжи. И она ошиблась.

Пит отхлебнула бренди, с удовольствием отметив, как согревающий огонь глубоко проник в нее. Дрожь стала отступать, и она выскользнула из пальто.

— Люк, сегодня я самая плохая собеседница. Один бокал, и нам надо идти.

— Как скажете. Я здесь, чтобы слушать вас, если вам захочется поговорить.

Она благодарно кивнула, ей казалось немыслимым поделиться секретами своей матери с незнакомым человеком. Лучше поддержать незначительный разговор, подумала она.

— Я вам скажу кое-что забавное, — произнесла она. — Когда я в первый раз увидела вас и вашего брата на берегу, я подумала, что вы пациент.

Он слегка улыбнулся.

— Я с таким же успехом мог им быть. Не много отделяет меня от Робби. Пара разных срывов, иной поворот на пути, и все могло оказаться наоборот.

— У вас были такие срывы? — спросила Пит. — Вы были во Вьетнаме?

— Да, как и много других парней. Мне повезло, я смог справиться с этим. Повезло и в том, что я летал на вертолете, когда другие месили внизу грязь.

Пит читала о войне, она знала, что много вертолетчиков погибло в воздухе.

— Значит, вам повезло, — сухо сказала она. — А что случилось с Робби?

— Полагаю, он жертва другого поля боя — Америки шестидесятых. Когда Робби был еще очень молод, он пользовался слишком большой свободой, связался с наркоманами. Стал настоящим психопатом. Может быть, он смог бы справиться с этим, но отец оставил нас; моя мать… она умерла в то время; а я был в колледже, пока меня не призвали в армию.

Он отпил из кружки, а Пит сделала еще глоток бренди, изучая его поверх края бокала. Руки, обхватившие кружку, были сильные, пальцы на концах квадратные, аккуратные и умелые. Указательный палец провел след на запотевшем стекле.

Было холодно, и он опять надел коричневую куртку поверх твидового пиджака. Она хорошо смотрелась на нем, но была немодная, и, вспомнив о видавшем виды мини-автобусе, Пит подумала, что ему, наверное, также тяжело приходится сводить концы с концами, чтобы содержать в клинике брата, может быть, даже больше, чем ей.

— Сколько времени Робби в клинике?

— С самого основания. Но он скоро оставит ее, я уверен. Я ищу способ привлечь его к своей работе.

— А чем вы занимаетесь?

— Я изобретатель.

Пит улыбнулась. Ни в одном разговоре в Нью-Йорке, касающемся карьеры, она никогда прежде не слышала о таком занятии.

— Как Эдисон?

— Подобных Эдисону нет.

— И что же вы изобретаете?

— В основном вожусь с электроникой. — Он слегка пожал плечами, что Пит приняла за намек, что он не хочет углубляться в эту тему. Может быть, он оберегает какие-нибудь незапатентованные секреты, подумала она, или не о чем особенно разговаривать.

— А чем вы занимаетесь? — спросил он, подтверждая свое желание поменять тему.

Ей пришлось секунду подумать, хотела ли она просто сказать, что продает вещи? Чем больше она говорила с Люком, тем больше он ее интересовал — и тем больше ей хотелось быть интересной для него.

— Я еще не сделала того, что хотела.

— Что именно?

— Стать особым дизайнером.

— Каким?

— Ювелирным.

— Ювелирным? — переспросил он. — Что вы находите привлекательного в этом?

Его тон взволновал ее. Он показался ей скучным, даже несколько пренебрежительным. Или она все неверно восприняла? У него нет повода для осуждения.

— Все дело в семье. Мой дедушка по материнской линии огранщик камней. А мать моего отца, по его словам, обожала драгоценности и имела одну из самых поразительных коллекций в Европе.

— Поэтому вы ни о каком другом занятии не думали?

Пит искоса посмотрела на него. Нет, ей это не показалось; он ставит под сомнение ее выбор, тонко намекая, что есть другие, более достойные занятия.

— Собственно говоря, — резко сказала она, — я подумывала о психиатрии. Полагаю, у меня была мечта вылечить свою мать… и всех остальных безумных людей на свете. Но потом я пришла к мысли, что сама сойду с ума, пытаясь быть святой, вместо того чтобы просто делать то, что мне нравится. Разве это плохо?

Он посмотрел на нее, явно обдумывая свой ответ. Будет ли он придерживаться мнения, что ее работа — пустое занятие, думала Пит, или скажет что-нибудь вежливое, незначительное. Пит поняла, что в любом случае она будет расстроена.

— Думаю, хорошо делать то, что тебе нравится, — сказал он наконец. — Но стыдно пренебрегать тем, что может облегчить участь многих людей — включая, возможно, и вашу мать — а вместо этого добавлять немного блеска горстке избранных.

Она посмотрела на него. Узнав сегодня о том, что дедушка так много скрыл от нее, Пит была восхищена откровенностью Люка — такой же освежающей, как мята, от которой перехватывает дух.

— Я задала вам вопрос, верно? — сказала она наконец.

Он подумал.

— Послушайте, я не имел в виду…

— Нет, вы имели в виду именно то, что сказали, — оборвала она его. — Не надо сглаживать. По-вашему, я зря трачу время.

— Я этого не сказал.

— Но очень близко к этому. Но вам не стоит волноваться, мистер Сэнфорд. Когда я говорила о своей карьере, я преувеличивала. Я еще не сделала того, что хочу, а после сегодняшнего дня вообще не вижу для себя возможности. — Она допила бренди. — А теперь можем ехать. Один небольшой стакан — моя норма.

Он открыл рот, словно хотел что-то добавить, потом передумал. Покачав головой, он вышел из кабины и направился к стойке оплатить счет. Она поднялась и ждала его у двери.

Всю дорогу до гостиницы они промолчали.

Черт возьми! Волновалась Пит, сидя в машине, наполовину уткнув лицо в воротник пальто. Почему это должно закончиться именно так? Он был так заботлив, думала она, такой необыкновенный, так понимал душевное состояние, когда в семье кто-то болен психически… Она даже понадеялась в душе, что он, может быть, останется в ее жизни. Ей так хотелось иметь кого-то, кому она могла выплакаться, рассказать о маме, о своих неосуществленных честолюбивых планах. Он сказал, что готов выслушать, и будь немного больше времени, она могла бы воспользоваться возможностью.

Но откуда ни возьмись возник этот дурацкий спор. Ее ошибка или его? Пит не знала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что спор помешал им подружиться. Он счел глупым ее выбор карьеры; она подумала, что он ограниченный и самодовольный, неспособный увидеть, что создание прекрасного по-своему благородное занятие.

На автостоянке они в замешательстве стояли у ее, взятой напрокат, машины, оба чувствовали неловкость и искали способ расстаться по-доброму.

— Благодарю вас. Вы очень облегчили мне трудную ситуацию, в которой я оказалась.

— И усложнил простую, — сказал он.

Она пожала плечами.

— Пит…

Она посмотрела на него.

— Меня некоторое время не будет. Но когда я вернусь, мне бы хотелось увидеть ваши рисунки. Держу пари, они недурны…

— Они будут такими, когда у меня появится возможность. А сейчас они в большинстве своем у меня вот здесь. — И она коснулась головы. Он улыбнулся.

Она видела его в зеркале машины, все еще стоящего и наблюдающего, как она уезжает.

Что она могла сказать? Каких слов ждала от него? Ее ошибка или его? Она думала об этом всю дорогу домой.

До магазина оставалось еще больше квартала, когда пошел сильный дождь.

Превосходно, подумала Пит, перебегая улицу и устремляясь по тротуару, — апрельский ливень! Было мягкое солнечное утро, когда она отправлялась на работу, надев новые итальянские туфли, купленные во время ее первой за несколько месяцев вылазки в магазины. Сейчас если она не поспешит, то промокнет.

Подходя ко входу в «Дюфор и Ивер», она заметила, как двое рабочих магазина устанавливали длинный алый плакат с серебряной надписью: «Вот тот дождливый день». Еще одна идея Андреа. «Ливень бриллиантов» — новая реклама, появляющаяся в журнале мод с февраля, вызвала столько толков, что Андреа задумала выставлять плакат всякий раз, когда идет дождь. Пит не знала, насколько вся рекламная кампания действительно увеличила продажу драгоценностей, но гораздо больше молодых женщин приходило в магазин если не купить, то поглазеть на украшения. Стиль Андреа Скаппы, несомненно, сказывался на «Дюфор и Ивер». Приобретая все большую власть, чувствовала ли она угрозу? Или по-прежнему оставалась врагом и ждала того дня, когда сможет заставить Марселя избавиться от нее?

Фрэнк, швейцар, увидя Пит, бросился к ней с зонтом.

— Доброе утро, мисс Д’Анджели, — радостно приветствовал он, провожая ее до вращающейся двери.

— Не знаю, насколько доброе, но сырое — это точно!

— Не забудьте, что говорят об апрельских дождях. Они приносят цветы в мае…

Прелестная тема для песни, подумала Пит. Ее собственное будущее не казалось ей таким ярким. В последнее время Пит чувствовала, что для нее не все удачно складывается. Это началось со Дня Благодарения.

Перспектива длительного пребывания матери в больнице убила всякую мечту осуществить свои планы. Когда после Нового года Марсель привез украшения Лалика, она послушно принялась за подготовку к их продаже — помогла составить каталог драгоценностей, подобрала из богатых покупателей достойных быть приглашенными на гала-просмотр в магазин для избранного круга. Драгоценности были проданы по рекордно высоким ценам, ее вознаградили хорошими комиссионными. Но деньги не принесли ей большое удовлетворение.

Они просто пошли на покрытие счетов. Хотя нога Джозефа зажила, он практически не работал. Начав больше зарабатывать, она перестала обращаться к отцу с просьбой помочь ей оплачивать содержание Беттины в клинике. И не только потому, что зарабатывала больше него. Основная причина, по которой она отказалась от его помощи, была в том, что он был обманут Джозефом, скрывшим от него истинную историю Беттины во время войны. Женился бы он на ней, знай всю правду? Может быть. Но его лишили выбора. Пит чувствовала, что она каким-то образом заглаживает перед ним вину, перестав просить у него на содержание ее матери.

Несмотря на все сострадание к отцу, она по-прежнему сторонилась его после спора накануне Дня Благодарения. Пит решила не открывать ему тайну матери, опасаясь ярости, которая могла выплеснуться, если Стив узнает, как много скрывал от него Джозеф. Как бы то ни было, двое мужчин не очень-то ладили между собой на протяжении многих лет. Однако, если она увидит отца и промолчит, то станет соучастницей ужасной лжи. Пока проще уклониться от встречи с ним.

Утро прошло медленно. У Пит не было особых покупателей, поэтому она провела время в открытом мезонине, где располагались витрины отдела драгоценных украшений. Из-за продолжающегося ливня магазин был почти пустой. Она потратила по часу на каждого из двух покупателей, которые не решились сделать покупку. Незадолго до полудня ее вызвали к телефону.

— Ну, так что ты о нем думаешь? — нетерпеливо спросил голос в трубке. Это была Джесс.

— Твоем или моем? — поинтересовалась Пит.

Накануне они ходили в театр на спектакль, который пользовался огромным успехом, несмотря на то, что шел уже пару лет, а потом вместе поужинали. Джесс хотела знать мнение Пит о человеке, с которым начала недавно регулярно встречаться. Она была с ним в театре и пригласила кавалера для Пит. Хотя Пит и не любила таких свиданий, но отказаться не могла. Джесс знала, что у Пит уже давно никого не было, поэтому решила развлечь подругу, а заодно услышать ее совет.

— Мне не надо спрашивать тебя о твоем. Я и так все видела.

Пит рассмеялась. Биржевой маклер, с которым ее познакомили, говорил только о том, как много он делает денег. А в театре она то и дело убирала его руку со своего бедра, пока наконец, выйдя из себя, не наступила каблуком-шпилькой ему на кончик туфли.

— Как тебе Фернандо? — настаивала Джесс.

— Производит приятное впечатление, — ответила Пит.

— На самом деле? Он тебе действительно понравился?

— Эй, не удивляйся. Если он так увлечен тобой, это говорит о его уме и вкусе. Кроме того, он великолепен, с ним весело, и я обратила внимание, что он к тебе хорошо относится. Почему он мне не должен понравиться?

Наступила пауза.

— Значит, тебя его друг не интересует.

— Возможно, нужна женщина, чтобы уберечь мужчину от дурной компании. Если останешься с этим парнем, это станет твоей заботой, Джесс.

— Надеюсь, я смогу. — Голос у нее упал. — Он говорит, что любит меня, что хочет на мне жениться. Ты можешь себе это представить? Это… несколько пугает, потому что, ты ведь знаешь, у меня раньше никого не было, а Фернандо кажется сбывшейся мечтой. Я с ума сойду, если это просто… кончится.

— Расслабься, Джесс. Ни о каком конце и речи не может быть. — Она сказала ей еще несколько ободряющих слов, а потом извинилась, сославшись, что ей пора вернуться к работе. Они договорились пообедать вместе в конце недели.

Во время ланча и сразу пополудни этот небольшой телефонный разговор не выходил у Пит из головы. Она лгала лучшей подруге и не могла решить, правильно ли поступала или нет. Ей нисколько не понравился Фернандо ди Моратин. Он был красив и вертляв, да, и неизменно любезен, и внимателен к Джесс, и внешне очарователен, с неиссякаемым потоком готовых забавных историй и сплетен. Но Пит почувствовала в нем какую-то фальшь. Он был чересчур приглажен, всегда чрезмерно готовый угодить, совсем не тот приземленный человек, который, по мнению Пит, был нужен Джесс. Пит не могла подавить в себе затаившееся подозрение, что Фернандо, возможно, интересовался Джесс из-за денег.

Но был ли хоть какой-нибудь способ сказать об этом Джесс? И будет ли это справедливо? В конце концов, это только ее мнение. А Джесс так счастлива, ей так нужно быть любимой.

Где доброта пересекается с лицемерием?

Когда Пит размышляла над дилеммой, когда говорить правду, когда воздержаться, ей вспоминалась ее стычка с Люком Сэнфордом. Он не удержался и был с ней честен, а она его за это отвергла. Она не первый раз думала об их разговоре. По мере того как шло время, она все больше сожалела, что не смогла отбросить его критику. Ей так много в нем нравилось, он был таким внимательным и разумным, когда помогал ей справиться с матерью. Однако она пресекла возможность дружбы в самом начале, потому что он был с ней откровенен. Правда, он отнесся к ее честолюбивому плану как к занятию, не представляющему большой важности; возможно, это всегда будет больным местом в их взаимоотношениях. У человека, говорящего правду и ничего, кроме правды, есть что сказать.

Не так давно Пит решила выяснить, куда делся Люк, и написать ему письмо. Но, приехав к матери в клинику, она узнала, что Робби в начале марта выписался и уехал к брату. Персонал клиники охотно сообщил ей, что братья живут в Калифорнии, но точного адреса они не сказали, не назвали даже города.

— Мы с радостью перешлем вам письмо, мисс Д’Анджели, — объяснил доктор Хаффнер. — Если Робби ответит вам напрямую, значит, он так решил. Но наше правило — хранить все данные о каждом пациенте в секрете, до малейшей подробности. Вы должны понять нас.

Каким бы малым ни было это препятствие, оно заставило Пит задуматься. Проведя годы в клинике, Робби Сэнфорд начинал новую жизнь. Возможно, он не хотел никаких связей с клиникой, никаких напоминаний. В таком случае, почему Люка спустя так много времени должно интересовать, что она не обиделась на его откровенное высказывание? Он был в Калифорнии, в тысячах миль от нее.

Если и был шанс узнать его лучше, то теперь с этим покончено, поняла Пит. Вместе с другими возможностями.

После обеда время тянулось еще медленнее, чем утром. Серьезные покупатели драгоценностей, вероятно, сбежали от апрельских дождей Нью-Йорка в Париж.

За полчаса до закрытия ее плохое настроение взорвал глубокий сильный голос, поднявшийся к ней в мезонин с первого этажа.

— Добрый человек, — нараспев произнес громкий красивый голос. — Будь любезен, посторонись и пропусти меня в ваш торговый зал, когда мне это удобно.

Пит подошла к балкону, который возвышался над входом. Фрэнк, дородный швейцар, избранный на эту работу не только из-за своей физической силы, но и благодаря безупречным манерам и веселому нраву, бесстрастно преграждал путь.

— Если вы сообщите, какое у вас дело, сэр, — произнес он вежливым голосом, в котором звучала непреклонность.

Человек, желавший войти, был высок и строен, с темно-русыми волосами, вьющимися сейчас от дождя. На нем были солнечные очки, несмотря на серый день, «барберри» свисало с плеч, один глаз закрывала повязка, придававшая ему вид распутного пирата. И он явно был пьян.

Пит не могла винить Фрэнка, что он не пускал его. Но она подозревала, что это может означать потерю крупной выручки. Она поспешила вниз по мраморной лестнице.

— Мое дело, добрый господин, — человек у двери нарочито говорил медовым голосом, — не твое собачье дело. А теперь, если ты не уберешь свою тушу с моего пути, мне придется прибегнуть к силе.

Фрэнк, казалось, уже собрался схватить неуправляемого назойливого посетителя за шиворот и отбросить его от входа, когда вмешалась Пит.

— Спасибо, Фрэнк. Я позабочусь сама. Пройдемте со мной, мистер Мак-Киннон. — Взяв мужчину под руку, Пит повела его вверх по лестнице в один из салонов. Учитывая его состояние, будет лучше для него самого и «Дюфор и Ивер» заняться им в отдельном салоне, подальше от любопытных глаз покупателей.

Голос, несомненно, сделал свое дело. Она узнала его характерную сочность, богатство красок, как только услышала. Двадцать лет назад Дуглас Мак-Киннон был известен как один из самых величайших актеров английской сцены. Окончил в Лондоне Королевскую академию драматического искусства, давний член Королевского шекспировского общества. Десять лет назад он начал расширять свою аудиторию, снимаясь в английских фильмах. Затем его пригласили в Голливуд, где его захлестнул поток исторических драм. А в прошлом году его партнершей в картине о Наполеоне и Жозефине стала Лила Уивер, самая высокооплачиваемая звезда Голливуда. Хотя Мак-Киннон был женат, а у Лилы был пятый муж, обе звезды начали свой роман, который стал так же знаменит, как и тот, что они изображали в фильме. Ни один из них еще не развелся, роман, однако, продолжался. Газетчики с биноклями следовали за ними по пятам, и почти каждую неделю в прессе появлялись фотографии Уивер и Мак-Киннона, лежащих вместе в разной степени обнаженности на пляжах, от Мексики до Средиземноморья.

Но Пит узнала Дугласа не из газетных снимков и контрольных прилавков в супермаркетах. Она видела несколько его ранних фильмов, в которых он играл Ричарда Львиное Сердце, генерала Монтгомери — даже смело изображал Оскара Уайльда в летящей накидке и черной шляпе с широкими опущенными полями. Пит всегда считала его неподражаемым актером.

— Спасибо, моя дорогая, что занялись мной, — сказал он, когда они поднялись в мезонин. — Мне было бы очень неприятно сделать больно тому парню. Надеюсь отплатить вам когда-нибудь за вашу любезность… и тоже займусь вами. — Он озорно посмотрел на нее.

Пит достаточно наслушалась сплетен, что задолго до Лилы Уивер Мак-Киннон приобрел репутацию отчаянного соблазнителя. Однако ей казалось, что она знает, как обращаться с ним.

— Если вы пришли в «Дюфор и Ивер», — сказала она, — думаю, вы хотите приобрести украшение, а не демонстрировать свои собственные фамильные драгоценности.

Мак-Киннон остановился, посмотрел на нее и рассмеялся.

— Мне кажется, у дамы бритва, а не язык. Браво.

Пит сделала знак в сторону салона.

— Почему бы нам не зайти сюда, и вы могли бы мне сказать…

— Мне никуда не надо идти. Отведи меня просто к Лиле.

— Лиле? Госпожи Уивер здесь нет.

Мак-Киннон взорвался.

— Черт бы побрал эту проклятую женщину. Никогда ее нет там, где она должна быть. Мы договорились встретиться в пять часов. Я и сам опоздал на полчаса, а ее, черт возьми, еще нет.

— Я уверена, она будет с минуты на минуту, — сказала Пит своим профессиональным успокаивающим голосом. А про себя подумала, что даже дикие лошади не смогли бы удержать Уивер вдали от драгоценностей. У Пит были для этого все основания. За прошедшие несколько лет ей неоднократно приходилось обслуживать Лилу Уивер. Звезда славилась своей почти патологической страстью к драгоценностям, чем больше — тем лучше. Говорили, что она настаивала, чтобы ее любовники доказывали свою любовь к ней подарками в виде драгоценных камней. Женщина заинтриговала Пит, напомнив легенду о Коломбе и ее сказочной коллекции — дани любовников за всю ее жизнь.

Пит опять пригласила его в один из салонов.

— Зайдите и присядьте. Позвольте мне предложить вам чашечку кофе, пока вы будете ждать.

— Что ты можешь мне предложить, так это старый хороший… скоч. — Он сбросил влажный плащ на мраморный пол и уселся на один из маленьких стульев.

— Мне кажется, вам больше не нужно…

— Только ради Бога, не опекай меня, — разразился он зычным голосом.

Пит помедлила секунду, потом взяла трубку телефона, стоящего на полированном столике черного дерева, сказала в него что-то и уселась напротив него. В сорок пять он был неотразим, с поразительными глазами и глубокими морщинами на обветренном лице, которые делали его еще более красивым. Несмотря на выпитое, он смотрел на Пит с такой откровенностью и силой, что она невольно отодвинулась назад.

— А ты недурная бабенка, — произнес он своим звучным голосом.

Ей пришлось рассмеяться.

— Вы первый, кто называет меня бабенкой.

— Да это часть образа, разве ты не видишь?

— Думаю, вы мне льстите.

Он оглянулся и заметил, что они совершенно одни.

— Думаю, ты не прочь немного поваляться со мной, пока мы ждем эту проклятую Уивер, правда? Она, вероятно, еще по крайней мере с полчаса не появится здесь, а мы, кажется, одни.

Пит опять рассмеялась. Она выслушала не одно предложение в салонах «Дюфор и Ивер», но ни разу они не произносились с таким шармом и простотой. Или так убедительно.

— Нет, не думаю, чтобы мне захотелось, но благодарю за предложение.

— Вот уж не думал, а мне казалось, стоит попробовать.

Принесли виски для Мак-Киннона и кофе для Пит. На мгновение единственными звуками в комнате были позвякиванья кусочков льда в бокале, который он держал в руке, да звук дождя, барабанившего по стеклянной крыше над головой. Он сделал большой глоток прекрасного виски и бросил долгий взгляд на Пит.

— Как тебя зовут, моя дорогая? Как сказал бард, надо знать имя женщины, которую собираешься трахнуть. Это минимум хороших манер.

Пит улыбнулась.

— Шекспир этого никогда не говорил.

— Нет? Только не надо из-за этого скрывать свое имя.

— Пит Д’Анджели.

— Пит? Пит? — повторял Мак-Киннон с возрастающей недоверчивостью. — Что это за имя для такой красивой бабенки?

— На самом деле я — Пьетра.

— Это другое дело. Звучит больше по-женски, — сказал он и посмаковал ее имя, как глоток прекрасного вина. — Пь-е-траааа. Прелестно. Да, оно тебе подходит. — Он пригубил еще виски и стал изучать себя в больших зеркалах на противоположной стене. — С этой повязкой я выгляжу паршивым пиратом.

— Что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?

— Только для моей гордости, моя дорогая. Мой Ричард, кажется, не так резв, как раньше. И не так ловок с мечом. Сегодняшняя репетиция была более кровава, чем обычно. Это всего лишь царапина. Я поправлюсь, не бойтесь, хотя моя проворность может и не восстановиться, а уж гордость и подавно.

Тогда Пит вспомнила. Мак-Киннон находился в Нью-Йорке, чтобы сыграть в нескольких спектаклях «Ричард III». Чарли уже просил ее пойти с ним — если эта затея когда-нибудь воплотится. Согласно информации, полученной Чарли, на репетициях то и дело возникают неприятности из-за пристрастия Мак-Киннона к спиртному.

— Мечтаю увидеть вас на сцене, — сказала Пит. — Я слышала, что вы один из лучших актеров, играющих Шекспира, а «Ричард» — моя самая любимая пьеса.

— Что? Бедный мошенник Ричард? Изуродованный, недоделанный, преждевременно появившийся в этом благоуханном мире? Прекрасно, тогда мы станем друзьями. И у тебя будут места в любое время, когда пожелаешь.

Пит охватил неподдельный восторг. Посещение театра всегда было редким удовольствием. Она была на седьмом небе от возможности увидеть Дугласа Мак-Киннона и к тому же сидя на лучших местах в театре.

— Не знаю, как благодарить вас, мистер Мак-Киннон.

— Думай, мое дитя, думай. И может, что-нибудь придет тебе на ум. — Он опять одарил ее одной из своих дьявольских улыбок, несколько отвлекающих от плотоядного взгляда. — А тем временем помолимся, чтобы день премьеры все-таки настал. — Он одним махом осушил половину виски, а Пит бросила взгляд на часы. Около шести. Ей скоро надо ехать домой, но не похоже, чтобы Дуглас Мак-Киннон собирался в скором времени покинуть салон. Наоборот, он, казалось, устроился здесь надолго.

— Знаешь, она не верит, что я люблю ее, — неожиданно объявил он. Несмотря на резкую перемену темы разговора, Пит знала, что он, должно быть, говорит о Лиле Уивер. — Говорит, что не разведется с этим малым Билли, потому что не уверена, что я ее люблю достаточно для того, чтобы остаться с ней.

— А вы любите ее? — спросила Пит, по-настоящему заинтересовавшись.

— Люблю ли я? — сказал актер с негодованием. Он одним глотком осушил остаток виски, и бокал стукнулся о стол с нежным звоном. — Я покажу вам, как я ее люблю. — Он вытащил из кармана мятый бумажный пакет. — С помощью вот этого.

Из пакета он вынул еще более мятую бумажку, развернул ее и положил на стол самый прекрасный звездный сапфир, который Пит доводилось видеть. Ее натренированный глаз определил в нем по крайней мере девяносто каратов, и он был насыщенного синего цвета, который не менялся ни при дневном, ни при искусственном освещении, что свойственно только самым лучшим кашмирским сапфирам. Именно такой синий цвет, как у перьев павлина на шее.

Она протянула руку и бережно коснулась камня, слегка проведя по нему пальцем.

— Изумительный.

— Я думаю. Вряд ли кто заплатит чуть меньше четверти миллиона долларов за — как это у вас в Америке говорят — рубленую печенку.

— Где вы его раздобыли?

— У одного частного дилера в Сингапуре. Как думаешь, Лиле понравится? — Его голос неожиданно наполнился мальчишеским нетерпением.

Понравится? — подумала Пит. Да за такой камень Лила Уивер убьет, если потребуется.

— Насколько я знаю мисс Уивер, уверена, что она останется очень довольна вашим сапфиром.

— Вы знаете двух господ?

— Каких двух господ? — спросила она, озадаченная.

— «Два Веронца». Валентин, акт третий, сцена первая: «Завоюй ее дарами, если она не принимает слов. Немые драгоценности в своем молчании часто действуют быстрее на женский ум, чем уговоры».

— Поверьте мне, Мак-Киннон, ее сердце будет тронуто, — сказала Пит, вновь коснувшись камня пальцем. — Можно я посмотрю его поближе? — Он махнул рукой в знак согласия. Она взяла сапфир, вынула из кармана лупу и заглянула в глубь камня. Глубина синего цвета была поразительна — никакого следа зеленого, серого или фиолетового; это был чистый синий оттенок, высоко ценимый древними, как символ неба. Она ясно видела пересекающиеся рутиловые иглы, которые составляли шестиконечную звезду, а камень имел бархатистый, подернутый дымкой вид, свойственный кашмирским сапфирам. — Прекрасный, — выдохнула она, возвращая ему драгоценность.

— Все это хорошо, — произнес Мак-Киннон, — но где, черт возьми, Лила? Я собирался сегодня отдать ей его. Думал, мы обратимся к вашим ювелирам, чтобы они сделали для него оправу. Что-нибудь ослепительное и оригинальное — она ведь это любит. То, что заставит ее в конце концов развестись и выйти замуж за меня. — Он катал камень меж пальцев, как шарики для успокоения нервов. — Она мне нужна, понимаешь.

Он становился сентиментальным. Пит подумала, не под влиянием ли виски.

— Мистер Мак-Киннон, я уверена…

— Она не придет, я знаю. — В словах звучала убежденность. — Ее чертов муж предложил примирение. Она обещала мне даже не обсуждать это, но я знаю свою девочку. Если этот малый Билли заявится с бриллиантовым кулоном или изумрудным браслетом, она, черт побери, призадумается над этим. А все сводится, прелестная Пьетра, к тому, чей камень ей захочется больше — его или мой.

Небольшие золотые часы с циферблатом из оникса, стоящие на полке, пробили шесть раз.

— Мистер Мак-Киннон, боюсь, мы закрываемся.

— Да. Хорошо, — сказал он, сгребая огромный сапфир и заворачивая снова в бумагу. — Она этого не заслужила. Я дам его кому-нибудь другому.

Он бросил камень в бумажный пакет и сунул в карман промокшего плаща. Потом он встал и почтительно, хотя чуть-чуть неуверенно, поклонился. Он вышел из салона и направился быстрой нетвердой походкой по главному торговому залу магазина, теперь уже опустевшему, Пит следовала за ним.

Приближаясь к двери, он сделал несколько неуверенных шагов, нельзя сказать, что его зашатало, но он слегка качнулся из стороны в сторону.

— Кажется, мне нужен свежий воздух. Пройдусь пешком до гостиницы, — объявил он. Затем перебросил свой «барберри» с бесценным грузом через плечо, устроив его там поудобнее.

Пит бросилась за ним. Она не могла допустить, чтобы человек в таком состоянии вот так запросто отправился на улицы Манхэттена с сапфиром в четверть миллиона в кармане.

— Мистер Мак-Киннон, не хотите ли оставить свой сапфир у нас в хранилище? Там он будет вас дожидаться, когда вы придете к нам с мисс Уивер.

— Нет необходимости, моя дорогая, — ответил он, отмахиваясь от ее забот.

— Но он в ненадежном месте.

— Ах, да, воры и бродяги могут напасть на меня. Не будет ли тогда прекрасная мисс Уивер сожалеть об этом? — Он взял руку Пит, галантно поцеловал ее и протолкнулся через дверь на улицу, где все еще шел дождь.

Пит смотрела, как он, пошатываясь, побрел от входа. Если б она любила заключать пари, то поспорила бы на деньгах, что следующей его остановкой будет ближайший бар. А после еще двух порций скоча он станет показывать сапфир новым приятелям. Его следующей остановкой после этого может оказаться очень темная, аллея.

Схватив большой зонт, который Фрэнк держал у двери, она бросилась за ним вдогонку. Самое меньшее, что она могла сделать для него, так это поймать такси и благополучно доставить сапфир домой.

Как только Пит ступила на тротуар, зонт от ветра вывернулся наружу. Она догнала Мак-Киннона, вся промокшая, почти через два квартала.

Каким-то чудом свободное такси как раз проезжало мимо в тот момент, когда Пит настигла его. Она высунула руку, и оно затормозило возле них, разбрасывая брызги и окончательно вымочив ее.

Пит открыла дверцу, но Мак-Киннон упорствовал, говоря, что предпочитает пройтись пешком.

— Послушайте, — сказала Пит, смахивая потоки воды с глаз, — если мой босс узнает, что я знала о камне в вашем кармане и позволила вам появиться с ним на улицах Манхэттена, а не положила его в хранилище магазина… тогда мне крышка.

— Странно. У вас, американцев, так много странных выражений.

— Верно, но не могли бы мы обсудить лингвистику и этимологию в каком-нибудь месте, менее напоминающем Ноев ковчег и где камень будет в безопасности?

— С удовольствием, моя дорогая. В каком-нибудь местечке, где вы могли бы пообедать со мной.

Она покачала головой.

— Мистер Мак-Киннон…

— Дуглас, и не отказывайтесь, иначе подвергнете меня и мой драгоценный груз ужасной опасности.

Она рассмеялась. Он был чародеем. Он был звездой. А она на самом деле хотела убедиться, что сапфир в безопасности. Ко всему прочему, в разговор встрял нетерпеливый таксист.

— Подумаешь, большое дело. Пообедайте с ним или отпустите меня, чтобы я подобрал другого пассажира.

— Хорошо, пусть будет обед, — сказала она, и они забрались в такси. Мак-Киннон велел шоферу отвезти их в «Плазу» в нескольких кварталах отсюда.

— Я не могу туда пойти, — запротестовала Пит, — посмотрите, в каком я виде.

— Ты, дорогая девочка, само совершенство, а мы позаботимся, чтобы ты могла пообедать и с принцессой. — Он наклонился к ней. — Как, ты сказала, тебя зовут?

Она опять рассмеялась, назвала себя и подумала, удержится ли в его памяти ее имя больше десяти минут. О, Джесс, подожди, пока я расскажу тебе об этом, пронеслось у нее в голове.

В «Плаза» Мак-Киннон употребил все свое обаяние, чтобы заставить Пит переодеться в сухую одежду — красное прямое платье с открытой спиной от Валентино, которое он специально выбрал в одном из небольших магазинов женской одежды в холле отеля. Чтобы сломить сопротивление Пит, он объяснил, что это не подарок, а дается только на время; отель счастлив оказать такую услугу звездам.

Взяв платье в дамскую комнату, Пит переоделась, потом быстро пробежала полотенцем по мокрым волосам, откинула их назад и завязала шелковым шарфом с причудливым рисунком, который она вынула из сумочки. Освежив грим на лице, она почувствовала, что готова выйти в свет. Когда она появилась во всем великолепии, ничто не напоминало ту промокшую, в обвислой одежде, женщину, которая вошла в отель. Строгая одежда подчеркивала совершенство линий ее лица, делая похожей на фотомодель, демонстрирующую косметику. А синие глаза блестели от непривычного ощущения приключения.

В тот вечер Пит своими глазами увидела тот мир, о существовании которого знала, но который ей не доводилось прежде видеть. Отобедав в «Плазе» в Дубовом зале, они сели в ожидавший их лимузин. Мак-Киннон повез ее на кофе и десерт в «Регинс», потом выпить что-нибудь после обеда в «Иленс». В каждом новом месте она говорила себе, что пора закончить вечер, но потом позволяла Мак-Киннону везти ее дальше. Как могла она отказаться? Они не только побывали в самых популярных заведениях, но она появлялась там под руку с человеком, привлекавшим удвоенное внимание. Дуглас Мак-Киннон, похоже, знал девяносто процентов всех посетителей тех мест, куда они приезжали, и они, казалось, были искренне рады встрече с ней. Где-то в середине вечера Пит вдруг поняла, что, вероятно, на следующий день она появится в дюжине газетных колонок как «новая таинственная дама Дугласа Мак-Киннона».

Было около часа ночи, когда Пит юркнула в дверь «Студии 54», провожаемая восхищенными взглядами тех, кто не удостоился чести быть допущенным в святая святых. Пит казалось, что она попала в волшебную страну, находящуюся за пределами сначала убогой Кухни ада, а потом покорного примирения с работой. Над переполненной танцевальной площадкой сверкал огромный месяц с неоновой ложечкой для кокаина над головами избранных, вращающихся под оглушительные ритмы рока, которые пробивались сквозь туфли Пит и заставляли кровь пульсировать в такт музыке. Она непринужденно смеялась, когда Мак-Киннон тянул ее вновь на площадку и выкрикивал:

— Пари, Пьетра, пари!

Но как бы ни был головокружителен вечер, Пит старалась не спускать глаз с плаща. Когда он не находился в охраняемом гардеробе, она заставляла держать его при себе.

К двум часам ночи в голове Пит гудело, а Мак-Киннон и Мик Джэгер вовлекли большинство посетителей «Студии 54» в бурное представление песни «Коленки вверх, матушка Браун».

— Мне действительно надо домой, Дуглас, — сказала она наконец неохотно.

— Черт побери. Мы едем в центр, Пьетра. Я слышал, там открылось новое замечательное местечко.

— Извините, но моя карета уже давно превратилась в тыкву. — Она зевнула. — Я, наверное, одна-единственная здесь, кому завтра утром надо подниматься и идти на работу.

Они взяли в гардеробной драгоценный плащ и вышли на улицу. К тротуару подъехал лимузин, и Мак-Киннон начал говорить шоферу отвезти Пит куда она захочет. Тогда до нее дошло, что он уходит один — с сапфиром.

— Дуглас, — обратилась она, стараясь подражать его своевольному тону, которым он говорил весь вечер. — Я не собираюсь опекать вас. Но я так же решительно настроена не дать вам свалять дурака. Если вы не собираетесь домой спать, тогда дайте мне, что у вас в кармане, на сохранение. — Она указала на правую сторону «барберри».

Он задумчиво нахмурился, потом вытащил бумажный пакет.

— Думаю, это будет разумно, — сказал он Ловким движением он вынул из пакета сапфир и швырнул его. Камень описал в воздухе высокую дугу.

Пит мгновенно подняла руки и сумела поймать его. Вздох облегчения вырвался у нее.

— Сапфир будет завтра утром в хранилище «Дюфор и Ивер» дожидаться вас и мисс Уивер. — Она села в лимузин.

Мак-Киннон подошел к машине и заговорил через открытую дверь, придерживаемую шофером.

— Не могу завтра, любовь моя. Должен пару дней провести в Калифорнии. Надо увидеть одного типа по поводу фильма, он не уверен, что я гожусь на эту роль, — можешь себе представить? Но вернусь в пятницу, возьму Лилу. Мы хотим поговорить с вашими дизайнерами об оправе для камня — нечто эффектное. Передайте об этом. — Он послал ей воздушный поцелуй и отступил назад, чтобы шофер смог закрыть дверь.

По пути домой Пит откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза, но мозг продолжал работать. Она думала о Лиле Уивер и ее коллекции драгоценностей — и подумала о том, что сказал Чарли о важности рекламы, чтобы твою работу если и не признали, то стали хотя бы узнавать.

Тогда, в темноте, за опущенными ресницами загорелся образ камня. Темно-синий, с мерцающей белой звездой, он рос, пока не заполнил все ее сознание.

Когда Пит приехала домой, она знала, что не заснет всю ночь.

Слава Богу, он спит, подумала Пит, входя домой. Часто, возвращаясь домой поздно, она заставала дедушку бодрствующим, с массой вопросов наготове о том, где она была. Пит терпела это, понимая, какая печальная история преследовала его — пропавшая жена, дочь, которую бесчеловечно мучили.

Сегодня у нее не было времени на его вопросы. Ее будущее висело на волоске, и она не могла терять ни минуты. Дуглас Мак-Киннон хотел оправу для изумительного сапфира, который он купил Лиле Уивер. Зачем передавать работу в мастерские «Дюфор и Ивер»? Она сможет выполнить ее сама! Будет ли у нее еще когда-нибудь такая возможность выбраться из-за прилавка и сесть за чертежный стол?

Однако ей нужно торопиться. Мак-Киннон сказал, что придет в магазин в пятницу, чтобы обсудить оправу. У нее два дня — около пятидесяти часов, чтобы придумать рисунок, который поразил бы его, самый блестящий и самый важный рисунок в ее жизни.

Внезапно Пит расхотелось спать, мысли прояснились после вина и других напитков, которые она выпила за весь вечер. Голова была чиста, словно она набрала полные легкие кислорода.

Она устроила место для изучения камня в своей спальне. На столе расстелила старую черную бархатную юбку из чемодана матери, установила лампу с гусиной шеей. А в центре освещенной поверхности Пит положила звездный сапфир.

Она зачарованно смотрела на него. Ее первой задачей было вызвать у людей этот благоговейный трепет перед камнем и показать волшебное превращение его света. Чтобы взяться за это, ей надо сейчас стать равной ему, партнером в создании окончательного эффекта.

Она напряженно его изучала. Все ощущение времени исчезло. Пит часто брала камень в руку, поворачивала на четверть то в одну сторону, то в другую, чтобы увидеть, какой это оказывает эффект на молочно-белую звезду, вырывающуюся из центра. То немного отодвигала его вправо или влево, ближе к свету или дальше от него. Она стояла и проходила мимо, отступала назад и вновь приближалась и садилась. Она была космонавтом, летающим вокруг планеты, которой был драгоценный камень. Она была атомом, который мог погружаться в бездны между молекулами и проводить там исследования.

Личность большого звездного сапфира стала открываться ей. Нельзя отрицать, что драгоценный камень был высокомерным, эффектным, бесстыдным и совершенно уверенным в своем нахальстве. Поэтому он идеально подходил для Лилы Уивер. Ему нужна смелая, надменная оправа, которая подходила бы только ему. Ничего миленького или орнаментального. Утверждение.

Погрузившись в тени прошлого, Пит вспомнила те месяцы, когда дедушка изучал доверенный ему Клодом Ивером алмаз. Тогда она впервые услышала фразу, употребляемую огранщиками, — «романтизирование камня». Даже сейчас, когда речь шла не об огранке камня, Пит подумалось, что слова эти прекрасно передавали состояние души ювелира. Целью таких размышлений наедине с камнем было узнать его так, как никто другой, понять его сердце. Это действительно похоже на любовь.

Но у нее не будет неудачного романа, как у дедушки. Не должно быть. У нее появился шанс попасть в ряды значительных ювелирных дизайнеров. Она должна этого добиться.

Наконец Пит взяла карандаш и чертежную доску и начала делать наброски для оправы. Цветок с платиновыми лепестками и сапфиром в центре. Полная луна с лучами из бриллиантов в белом золоте. Павлин с гигантским сапфиром вместо груди и мелкими ограненными сапфирами и изумрудами, вставленными в серебряные перья хвоста. Мило. Прелестно. Умно. Но ни один вариант не дает нужного равновесия смелости и элегантности с простотой. Где та идея, которую она так уверенно ощущала только несколько часов назад и которую ей суждено найти? Уверенность убывала.

Она подумала о последнем творческом вдохновении — русалке, которую сделала для мамы. Если б только все идеи приходили так легко. Потом она вспомнила источник…

Бросившись через всю комнату, она зарылась в углу стенного шкафа и вынула матерчатую сумку для книг, которую уже давным-давно не носила. Внутри под старыми выцветшими шарфами и выношенными носками лежала вышитая подушечка.

Она давно не любовалась сокровищем — половиной флакона ее отца. Пит старалась выбросить его из головы, храня подальше от глаз, не желая сталкиваться с его силой. Может быть, потому, что она впервые увидела половинку флакона в детстве и была предупреждена отцом о чарах, которые окутывали флакон, ее никогда полностью не покидало ощущение, что фигурка наделена магической силой, которая может иметь и опасную сторону. Пит вспомнила, как последний раз смотрела на изысканную вещицу, как ей хотелось начать поиски, от которых отказался ее отец, соединить флакон в единое целое, выяснить, что случилось с дядей… и всеми остальными драгоценностями Коломбы. Поэтому она убрала его, делая вид, что он не существовал, и начала строить жизнь, ставя перед собой более реальные цели.

Но сейчас ей необходимо увидеть его. Она распорола шов на подушке и вынула из набивки маленькую драгоценную фигурку.

Боже, какое великолепие. В этих рубинах, сапфирах, жемчужине и золоте был воплощен каким-то образом дух бабушки. Увидя это, она убедилась, что волшебная красота может быть извлечена из ее собственного воображения. Идея просто ждала, чтобы ее нашли.

И драгоценности Коломбы ждут того же.

Звук какого-то движения словно толкнул ее. Посмотрев в окно, Пит увидела над крышами домов бледное лавандовое небо. Заря, дедушка, наверное, встал и бродит по квартире. Он обычно рано просыпается и делает себе чашку шоколада.

Охваченная внезапной паникой, что он может заглянуть в ее комнату, Пит быстро засунула флакон в подушку, запихнула ее в стенной шкаф, потом начала уничтожать следы ночной работы. Если он увидит, посыплются многочисленные вопросы. Может быть, он станет настаивать, чтобы она поскорее сдала сапфир в хранилище магазина. А ей необходимо оставить его у себя, чтобы продолжить работу с ним.

Потом до нее донесся слабый звук дедушкиных шагов, когда он, шаркая, прошел обратно к себе в спальню, закрыв за собой дверь. Она подумала было забраться на час-другой в постель поспать, но поняла, что это бесполезно. Мозг ее продолжал интенсивно работать. Но где она могла отдаться работе полностью, не объясняя, что она делает? Ответ пришел.

Пит сложила небольшой кейс, написала дедушке записку и на цыпочках выскользнула из квартиры.

Анна открыла дверь своей квартиры на чердаке, пытаясь завязать халат, который накинула на себя. Не было еще и семи часов утра. Пит позвонила из телефонной будки на углу минуту назад и спросила, может ли она подняться к ним. К счастью, ответила Анна, а не Стив. Пит понятия не имела, что бы сказала отцу, хотя это не удержало ее от посещения.

— Пит… что-нибудь случилось? — спросила Анна, втаскивая ее в квартиру. Пит оставила сумку и кейс у двери и пошла следом за Анной на кухню. Она почувствовала кофе.

— Ничего не случилось. Но мне нужна помощь в дизайне, и я не могла найти никого лучше тебя.

Анна тихо рассмеялась.

— В семь утра! Ты создаешь украшения… или атомные подводные лодки. Никогда не слышала, чтобы так торопились, делая браслет или…

— Это срочно.

Улыбка на лице Анны угасла. Она налила кофе и внимательно слушала объяснения Пит: она держит у себя без всякого на то права драгоценный камень, который обещала положить на хранение в магазин.

— Только на день или два, — добавила Пит. — Но это единственный путь попасть в штат дизайнеров.

— А что, если кто-нибудь узнает?

Пит замерла при звуке голоса, раздавшегося позади нее. Голос отца. Она повернулась. Он был одет, густые седеющие волосы причесаны. Конечно, она не могла избежать встречи с ним, да по-настоящему и не хотела. Он явно все слышал.

— Не волнуйся, папа. Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты волновался.

Они смотрели друг на друга с расстояния десяти футов, потом пошли навстречу и обнялись.

— Пьетрина, — прошептал он, держа ее в своих объятиях. — Я так скучал по тебе. Мне жаль, что я подвел тебя тогда, прости меня…

— Нет, папа, нет. — Она отстранилась от него, чтобы заглянуть ему в лицо. — Тебе не в чем себя винить. — Даже меньше, чем ты думаешь, подумала она про себя.

Он озадаченно посмотрел на нее, явно удивляясь, почему она так долго сторонилась его, если так готова простить. Но потом слабо улыбнулся и сказал:

— Кажется, ничто не может вытравить нашу семейную болезнь из твоей крови. Вот, пожалуйста, ты позволила драгоценности управлять твоей жизнью, вогнав в горячку…

— Папа, у меня такой необыкновенный шанс. — Не в состоянии удержаться, она схватила свою сумку, вынула косметичку и вытряхнула на ладонь сапфир. Пока Анна стояла ошеломленная, а Стив, не отрываясь, смотрел на камень, Пит быстро рассказала о том, как попал к ней этот камень.

— Уверена, что за два дня смогу придумать нечто такое, что принесет мне комиссионные. Тем временем я позвоню и скажу, что больна. Сапфир не пропадет. Я — единственная, кто знает о его существовании у Мак-Киннона и что он собирается с ним делать…

Наступила тишина. Анна сочувственно смотрела на Пит, потом повернулась к Стиву, ожидая, что скажет он.

— Чем мы можем помочь? — спросил он.

— Анна упоминала о крошечном домике в горах, где она иногда работает и куда вы оба сбегаете от городской жизни. Мне нужно сосредоточиться. Если б я смогла…

Анна не дослушала до конца.

— Конечно, ты можешь воспользоваться им. — Она подбежала к телефонному столику и вернулась с запасными ключами от домика, ее «тойоты» и дорожной картой. За пару минут Пит объяснили дорогу к домику в Беркширских горах на границе Нью-Йорка и Массачусетса.

У дверей Стив сказал:

— Не пропадай надолго.

— Мне надо вернуться через два дня.

— Но после этого…

Она покачала головой.

— Это больше не повторится, папа.

Пит воспользовалась небольшой мастерской Джозефа в ювелирном квартале. Там были все необходимые инструменты, рабочий стол с газовой горелкой, если ей потребуется расплавленный металл; за телефон и электричество было уплачено.

Она работала каждый день, включая и выходные, часто засиживаясь допоздна, питаясь бутербродами либо консервированным супом, который она разогревала над бунзеновской горелкой, обычно используемой для разогрева золота и серебра. Кроме редких звонков Стива, Анны или Джозефа, которые интересовались, как идут у нее дела, и поддерживали морально, ее никто не беспокоил. Она звонила только, чтобы заказать нужный ей материал, и пару раз вечером обращалась к Филиппу Мишону узнать некоторые технические детали.

Что касается ее работы, то она просто не вернулась. Пит была слишком зла на Марселя и считала, что не обязана проявлять учтивость и лично распрощаться с ним. Дуглас прислал ей цветы и любезно позвонил вечером после ее освобождения, чтобы извиниться за то, что ей пришлось пережить. Пит узнала в разговоре с ним, что буря, вызванная ее исчезновением, исходила от Лилы и Андреа, которая оказала давление на Марселя.

— Бедный парень сказал пару слов в твою защиту, но леди решила исход битвы, — объяснил Мак-Киннон. — Разумеется, я не очень-то им помогал, — застенчиво добавил он.

Пит без труда представила сцену. Зная, что Марсель сказал «пару слов», она не смягчила своего отношения к нему. Несмотря на то, что он верил в ее невиновность, Марсель тем не менее уступил Андреа.

Вечером в пятницу, в конце первой недели ее самостоятельной работы, Пит ответила на телефонный звонок и услышала голос Марселя. Прежде чем он заговорил, она повесила трубку. В течение следующего получаса она бормотала что-то себе под нос, но потом овладела собой и вновь сосредоточилась на работе.

В субботу он звонил — дважды. В первый раз она сразу же бросила трубку, во второй — сказала, что им не о чем разговаривать.

В понедельник после обеда, когда она ждала посыльного с золотой проволокой, в металлическую дверь постучали. Она открыла и увидела перед собой Марселя. Нарядно одетый в пальто из тонкой шерстяной ткани каштанового цвета с поясом, он выглядел пришельцем в коридоре этого грязного здания, переполненного дилерами-оптовиками.

— Бесполезно хлопать дверью перед моим носом, — сказал он. — Я никуда не уйду.

Как бы то ни было, ее гнев угас. Она пригласила его в мастерскую и закрыла дверь. Они постояли в неловком молчании, глядя друг на друга. Она — в своем рабочем халате, он — со взлохмаченными легким апрельским ветром волосами, свисающими над бровью.

Он заговорил первым.

— Что вы от меня хотели?

— Я вам уже говорила: я хочу быть дизайнером. Вы не дали мне такой возможности.

— Это на самом деле все, что вы хотели, Пит? Или вам нравится устраивать небольшую бурю? Посмотреть, как слегка пострадает репутация магазина, — дать повод публике думать, что мы не защищаем наших клиентов, что у нас нет творчески работающих дизайнеров.

Пит отступила назад, пораженная и оскорбленная.

— Марсель, я не хотела причинить вам вред. Если бы вы поверили мне, подождали день, дали мне возможность вернуться в магазин и показать рисунок Мак-Киннону… я сделала бы оправу в ваших мастерских под маркой Д и И.

Марсель изучал ее. Едва заметная печальная улыбка тронула его губы.

— Поверить. Я помню — это был ваш секрет. Вам нужно было лишь поверить мне, и вы смогли найти бриллиант. — Он коснулся ее руки, и она не испугалась, потому что в его жесте не было ничего угрожающего; он скорее был платонический, чем романтический. — Но мне вам верить так нелегко. Я по-прежнему не уверен, что вы хотели от меня.

В его тоне слышится любопытство, подумала Пит. Голос скорее печальный, чем сердитый.

— Но я же сказала вам…

Он тихо прервал ее.

— Не все. Вы не сказали мне, что вы внучка того человека, который уничтожил самый лучший алмаз из всех, виденных моим отцом.

Внезапно Пит почувствовала себя опустошенной. Она предполагала, что из-за ареста это может выплыть наружу.

— Если бы я вам сказала, приняли бы вы меня на работу? Ваш отец внес моего деда в черный список.

— Поэтому вам было так важно работать у меня? Вы ждали дня, когда сможете свести счеты?

Она покачала головой.

— Смешно, что вы так думаете. Я надеялась, что, работая на вас, я каким-то образом смогу возместить ущерб прошлого.

Марсель поднял вторую руку и теперь держал ее обеими руками.

— Тогда, возможно, вы могли бы это сделать сейчас. Мак-Киннон сказал мне, что вы придумали для его сапфира. Звучит замечательно. А не вернуться ли вам и сделать это для меня, для фирмы. Мы вам выделим место в мастерской, оплатим все ваши расходы на материал, дадим зарплату в…

— Нет, Марсель. Слишком поздно. Теперь я работаю на себя. Я уже выплатила вам свой долг. И думаю, не один раз.

Он умолк, но она видела, как ходят мышцы на его лице.

— Этого не достаточно, — проговорил он. И не успела она сделать ни единого движения, как он резко притянул ее к себе и прикоснулся губами к ее губам решительно, но не сильно.

На секунду последняя вспышка ушедшей мечты согрела ее, и ей захотелось его почувствовать. Потом гнев ее прорвался, она одним движением оттолкнула его.

— Уходите! — закричала Пит. — Оставьте меня!

— Прости, — тихо произнес он. — Но я… — Голос смолк, он склонил голову и униженно покачал ею. Спустя мгновение он ушел.

Лишь через несколько часов она смогла опять сосредоточиться на работе.

— Если б я была на твоем месте, — сказала Джесс, — я бы постаралась быть в самой гуще событий, говоря «да» всему и всякому.

— Я уже хлебнула достаточно неприятностей, согласившись на все, — ответила Пит многозначительно. Вчера вечером, приехав в дом родителей Джесс в Монтауке, она выплеснула на нее подробную историю того, что произошло между ней, Уивер и Мак-Кинноном. Джесс подбадривала ее и уговаривала ни о чем не жалеть и не терзаться чувством вины. Она сама все время мечтала пережить такие ощущения. Нет ничего плохого, если такая мечта осуществилась.

Они лежали на полотенцах на песчаном пляже перед массивным домом, сложенным из галечника. Для начала мая было тепло, они натерлись кремом для загара, кроме тех мест, которые прикрывало бикини, глаза прикрыли большими соломенными шляпами. Поскольку Фернандо отправился в Мадрид навестить родителей, Джесс пригласила Пит провести с ней несколько дней в середине недели. Пит ухватилась за возможность вырваться из города вместе с подругой. Последние две недели были самыми головокружительными, лихорадочными во всей ее жизни.

На фотографиях Уивер и Мак-Киннона, которые появились на первых страницах газет после того, как звезды объявили о своем предстоящем браке, творение Пьетры демонстрировалось очень наглядно. Ради такого случая Лила надела сдержанное закрытое черное платье, которое служило наиболее эффектным фоном для драгоценного украшения, приколотого у горла. Она щедро привлекла даже еще большее внимание к бесценному дару, говоря о том значении, которое сыграл «Глаз любви» в понимании ее любви к Мак-Киннону. Пьетре в прессе воздали должное как дизайнеру.

Несколько дней в квартире и мастерской не переставая звонил телефон. «Таймс» хотел подготовить к среде статью для раздела «Повседневная жизнь». Другие газеты и журналы стремились взять у нее интервью. Уолтер Ховинг из «Тиффани» позвонил Пит и предложил заключить с ней контракт, по которому она будет создавать рисунки исключительно для магазина. Корпорации и их рекламные агентства хотели обсудить планы особых кампаний, в которых она могла бы принять участие, возможно изготавливая из драгоценных камней их торговые марки и символы.

Она составила список звонков и пообещала дать ответ после того, как у нее появится возможность обсудить предложения и сделать разумную оценку.

Через неделю после демонстрации драгоценности популярный журналист светской хроники опубликовал сообщение о том, что «Вог» взял у Лилы брошь напрокат для фотомодели на будущую обложку. Приводились слова Лилы, что она уже получала предложения купить у нее «Глаз любви» — самая высокая цена пока что «от миллиона до двух». Она предполагала, что людей в большей степени привлекала не красота, а то, что драгоценности приписывали силу тотема. Люди верили, что если они будут носить эту вещь, как носит она, то, возможно, брошь сделает их более красивыми и принесет более глубокое понимание любви.

Наконец, во вчерашнем номере «Нью-Йорк мэгэзин» на обложке была напечатана увеличенная фотография «Глаза любви» с рассказом на страницу, с чего все началось, включая даже самые нескромные подробности — то, что Пит взяла без разрешения сапфир, ее арест и освобождение, последовавшее после того, как Мак-Киннон одобрил эскиз броши. Сначала Пит предположила, что детали рассказали Лила или Дуглас, считая, что оказывают ей любезность, поскольку для них не существовало такой вещи, как плохая реклама. Потом ей пришло на ум, что это могла быть изощренная форма мести, придуманная Марселем или Андреа. Она, однако, не удосужилась выяснить это. Ей просто хотелось забыть об этой шумихе.

Когда солнце стало спускаться к горизонту, Джесс и Пит взяли свои полотенца и направились к дому.

— Ты так спокойно воспринимаешь все, что произошло, — заметила Джесс. — Разве это тебя не радует?

— Конечно, радует. Но мне хочется разделить свою радость с кем-то особенным. Ну, а что касается спокойствия, я знаю, как важно не сделать неправильный шаг. Не хочу вспыхнуть как золотая песчинка. Хочу задержаться надолго и достичь вершины. Это значит, что я должна защитить свое имя — не позволить себе растрачивать свой талант на рекламные коммерческие безделицы ради быстрой наживы.

Джесс бросила на Пит восхищенный взгляд и больше ничего не сказала, пока они не поднялись по ступеням к широкой открытой каменной террасе, которая выходила на океан. Тогда она выпалила:

— Мне нужен твой совет, Пит. Или я могу оказаться вспыхнувшей золотой песчинкой — с Фернандо.

Пит села на террасе за столик.

— Садись.

Джесс опустилась в кресло.

— Мне забеременеть? Я имею в виду постараться, чтоб это случилось…?

— До свадьбы?

— В том-то все и дело. Я знаю, Фернандо хочет на мне жениться, но отец всячески препятствует — говорит, надо подождать, заставляет Фернандо показать, что у него есть определенный доход. Если мы попытаемся удовлетворить все требования отца, могут уйти годы, а я боюсь, что Нандо не станет ждать. Как бы сильно он ни любил меня, ему может надоесть преодолевать сопротивление отца — или он оскорбится.

Пит думала об этом. Она не высказала полностью свои сомнения в адрес Фернандо, хотя на нее произвело впечатление то, как он вел себя, неустанно стараясь удовлетворить требования, предъявляемые ему.

— Джесс, не могу тебе дать готовый рецепт, каждый поступает по-своему. Но думаю, риск в этом есть. — Она помедлила, подбирая слова, чтобы Джесс было легче их воспринять. — Твои родители хотят тебе только добра, я уверена. Они всегда так сильно тебя оберегали — мы обе это знаем, — может быть, они это делают и сейчас. Но, вероятно, их беспокоит, что Фернандо женится на тебе из-за… по каким-то другим причинам.

— Моих денег, — сказала Джесс, — они к его услугам.

— Твои родители тоже будут думать так же, когда убедятся, что он любит тебя. Но ты не убедишь их, если забеременеешь. Даже если идея принадлежит тебе, виноват будет Фернандо. Твои родители сочтут, что он сделал это просто — как они выразятся? — чтобы решить исход дела.

Джесс задумчиво кивнула.

— Ты права. Я просто надеюсь, что папа скоро даст нам свое благословение. В противном случае мне придется окреститься.

Одна из служанок, которая приехала из города, чтобы приготовить дом к летнему сезону, появилась из французских дверей на террасе.

— Мисс Д’Анджели просят к телефону.

— О, Боже, даже здесь, — вздохнула Пит. Она оставила номер дедушке на крайний случай, если у него или мамы что-нибудь произойдет, но он беззаботно дал его кому-то, несмотря на ее предупреждение.

— Скажите им, — начала Джесс, — что мисс Д’Анджели взяла несколько выходных, чтобы отдохнуть от популярности.

Пит улыбнулась.

— Пожалуйста, запишите номер и передайте, что я позвоню в следующий понедельник.

Служанка пошла в дом, но потом остановилась.

— Джентльмен очень настойчив. Он сказал, что это личное… некий мистер Сэнфорд.

Прошло столько времени, что Пит не сразу вспомнила, о ком идет речь. Поскольку она ничего не ответила, служанка пошла в дом.

— Подождите! — внезапно закричала Пит с настойчивостью, с которой взрывник предупреждает об опасности. — Не прикасайтесь к телефону! — И метнулась в дом мимо ошеломленной служанки.

Он заговорил сразу же, как только она взяла трубку.

— Не слишком ли поздно переварить мои слова?

— Мы никогда вместе не обедали, — ответила она. — Для начала это будет неплохое блюдо.

Он засмеялся.

— Я видел фотографию той безделушки, которую ты сделала для кинозвезды. Я почувствовал себя таким дураком, что вел себя…

— Ничего. Ты где? Где Робби? Что изобрел за последнее время? Мы можем встретиться? — Она поразилась потоку вопросов, льющихся с языка, как много ей хотелось знать, но еще больше ее удивило количество вопросов, пузырящихся в мозгу, которых она не задала. Ты так же часто думал обо мне, как я о тебе? Любил ли ты какую-нибудь женщину после встречи со мной? Испытываешь ли ты волнение, слыша мой голос, как я?

У нее были вопросы и к самой себе. Как может человек, которого она так долго не видела, казаться ей таким близким? Или у нее просто сильная потребность быть любимой?

Облачившись в джинсы — единственные брюки, которые она взяла с собой, — и сине-белую полосатую рубашку, как у гондольера, позаимствованную у Джесс, Пит стояла у края небольшого летного поля за Монтауком и наблюдала, как над ней пролетел одномоторный самолет, который, сделав круг, стал плавно опускаться на взлетную полосу. Ее темные волосы были собраны назад и перехвачены резинкой, на лице минимум грима. После многочасовых мучений, что надеть и как выглядеть, она решила, чем проще, тем лучше. Из того немногого, что она знала о Люке — его собственный выбор одежды, побитая машина, которую он вел, его отношение к драгоценностям, — она почувствовала, что он любит простые вещи, не экстравагантные.

Самолет подкатил к небольшому домику, служившему терминалом. Пит дожидалась одна. Она попросила Джесс уехать, поскольку боялась, что может свалять дурака, когда прилетит Люк.

Он попросил встретиться с ней в субботу, но когда она напомнила, что ее мать все еще в клинике Коул-Хаффнера и что это ее обычный день для посещений, Люк предложил захватить ее в Монтауке и доставить на своем самолете в Коннектикут. Упоминание о самолете удивило Пит; это игрушка богача, подумала она. Но когда она увидела самолет, то мнение ее изменилось. Он был не только маленький, но и показался несколько потрепанным и собранным из разных частей с различной окраской, фюзеляж в некоторых местах вообще не был выкрашен, а виднелись заплаты из голого алюминия. Пит пожалела, что согласилась лететь с Люком, пока самолет не остановился и он не появился из кабины.

В короткой кожаной куртке, брюках цвета хаки и защитных очках, он выглядел как летчик, демонстрирующий фигуры высшего пилотажа перед зрителями провинциальных городов. Спрыгнув с крыла, он направился к ней. Они молча оценили друг друга. Та же самая копна вьющихся каштановых волос, то же самое серьезное выражение, та же самая надежность. Она была так рада снова увидеть его, но боялась открыто признаться.

Вместо этого она посмотрела мимо него в сторону самолета.

— Где ты летаешь на этой штуковине? В цирке?

— Он, может, и некрасив, но я прилетел на нем сюда из Калифорнии, и он доставит нас туда, куда мы собрались.

— Это можно сделать и на машине.

Он с улыбкой взял ее сумку и повел к самолету. Люк уверил ее, что хотя самолет и не имеет блестящего, дорогого вида, зато абсолютно надежен.

— Не вижу причины, почему некоторые отправляются за новой вещью, когда можно отобрать хорошие части из нескольких куч старья, собрать вместе и сделать что-то даже лучше нового.

Лучше? Пит скептически посмотрела на Люка, но забралась в самолет, когда он открыл перед ней дверцу для пассажира, и через пару минут они плавно поднялись в небо. То, как он управлял самолетом, быстро завоевало доверие Пит.

Когда они поднимались все выше, она через боковое окно смотрела вниз на землю. Ей подумалось, что земля тоже была драгоценностью, укрепленной в космосе. Она украдкой бросила взгляд на Люка. Ей нравилось быть здесь с ним.

По дороге в Коннектикут он объяснил свою страсть к полету.

— В армии я стал пилотом, сначала летал на разведывательном самолете, потом на вертолетах. Думаю, я хотел явиться из Вьетнама с тем, что могло бы доставлять мне удовольствие, поэтому я продолжал летать.

Он также ответил на некоторые ее вопросы, которые она задала по телефону. Робби жил в Калифорнии. Он уже достаточно поправился, чтобы помогать ему управлять компанией, которую основал Люк, по продаже нескольких его изобретений — электронных приборов, применяемых в медицине, включая крошечное приспособление для контроля за работой сердца и небольшой, умещающийся в руке, аппарат для проведения основного анализа крови.

Потом он ответил на ее невысказанные вслух вопросы.

— Я очень много думал о тебе. Я чувствовал… я действительно разбушевался тогда. Мне хотелось получше узнать тебя, чтобы ты узнала меня. Но потом мои глупые, сумасшедшие предрассудки все испортили.

Странное слово «предрассудок», подумала она.

— Ты сказал мне, что на свете есть более полезные занятия, чем создание драгоценных украшений. Думаю, ты прав. Мне надо было оценить твою честность, а не вставать на дыбы.

Он кивнул.

— А мне следовало бы слушать повнимательнее и понять, с какой любовью ты относишься к этой работе. И ты доказала правильность своего выбора.

Неужели потребовалось так мало, чтобы уладить их спор и забыть о нем? Пит все еще занимал вопрос, почему он сказал о сумасшедших предрассудках, объясняя свое отношение к ее выбору профессии.

Но она не стала задерживаться на этом. Ей совсем не хотелось, чтобы неизвестно откуда вспыхнул новый спор и опять развел их в стороны.

— Расскажи мне о себе, — попросила она.

Он посмотрел на нее, потом в боковое окно.

— Я могу показать и рассказать, дать тебе воздушную автобиографию. — Он направил штурвал вперед, и самолет, наклонив нос вниз, стал снижаться. — Так случилось, что я родился и вырос в Коннектикуте, мы сейчас как раз начинаем пролетать над землями Сэнфордов. Прямо под нами место, где я плавал на лодке, когда был ребенком, а там Стэмфорд, где я вырос, а если ты посмотришь немного вверх над берегом, то увидишь Нью Хевен, где находится моя дорогая старая альма-матер, Йель.

— Что ты изучал в колледже? У них нет курса по изобретательству.

— В то время я не мог еще решить, чем буду заниматься. Я всегда преуспевал в электронике, но отец оказывал на меня давление, чтобы я изучал предметы, которые помогут мне делать деньги. Он не хотел платить за мое образование, если я не последую его совету. Мне надоело с ним спорить, я все бросил и пошел в армию.

Пит уловила в его тоне легкий привкус горечи. Он поменял тему разговора, давая ей понять, что хотел бы услышать о ее происхождении.

Когда земля мелькала под ними, она без всяких усилий и застенчивости рассказывала о прошлом. Что-то заставило ее не торопиться с рассказом о бабушке и драгоценностях. Она чувствовала, что он может не отнестись к этому с пониманием. Но она рассказала ему все остальное — начиная с того, как ее отец оказался в Соединенных Штатах, как познакомились ее родители, расколотый алмаз и все разрушительные последствия этого для ее семьи. Время от времени он задавал ей вопросы, уточнял детали. Пит ощутила, что он глубоко сочувствует ей. Однако она поняла, что Люк едва коснулся своего собственного прошлого, и чем больше он выспрашивал у нее, тем меньше у нее был шанс узнать о нем.

Они летели над восточной частью побережья недалеко от клиники, когда Пит смогла перевести разговор вновь на него.

— Я тебе рассказала почти все, что сформировало меня. Ну а тебя? Что делает человека изобретателем?

— Изобретать — это значит создавать что-то новое, что не существовало раньше. Может быть, я хочу этим заниматься, потому что… мне так много не нравилось в моем воспитании, в том, как жили мои родители и к чему это привело. Я захотел изобрести для себя новую жизнь, с этого я и начал.

— Люк, неужели все было так плохо? Ты говорил мне, что у тебя была лодка и ты плавал на ней; когда пролетали над Стэмфордом, он мне показался очень милым.

Улыбка, с которой он посмотрел на нее, сделала его лицо еще печальнее.

— Пит, я вырос среди множества игрушек и не только в одном очень милом месте. В Стэмфорде я жил до развода родителей. После этого я оставался с матерью до ее смерти.

— Где?

Он помедлил, потом направил самолет в мягкий вираж, опускаясь к земле.

— Прямо под нами, — спокойно произнес он, глядя через ветровое стекло.

Внизу в тысяче футов Пит увидела красивый особняк из известняка, перед которым была холмистая лужайка, заканчивающаяся у пляжа. Вокруг были разбросаны многочисленные строения.

Она так часто видела его с земли. Вид сверху настолько отличался, что Пит не сразу поняла, что смотрит на клинику Коул-Хаффнера.

К концу лета Пит охватило беспокойство. Сколько может длиться идиллия? Уже на протяжении нескольких месяцев, начиная с весны, когда она встретилась с Люком, и все лето жизнь казалась легкой и идеальной. Рядом с ним вся ее жизнь пришла в равновесие.

Как только она заверила Джозефа, что будет продолжать платить за квартиру, он сразу же согласился с ее желанием выехать. Он явно был рад, что его красивая внучка встретила человека, который будет заботиться о ней, хотя несколько огорчен тем, как она устроила новую жизнь.

— Если ты любишь его, почему тогда не хочешь быть getrouwd?

— Звучит забавно, дедушка, — поддразнивала она его, — но я не могу этого сделать, потому что даже не знаю, что это…

— Выйти замуж! Вы должны стать мужем и женой.

Однако, когда Пит терпеливо объяснила ему современные реалии, он быстро сдался. Она хотела продолжать работать, не заводить детей; зачем тогда выходить замуж.

— Во всяком случае, как я могу выйти замуж за этого человека? Я едва его знаю. — Что, строго говоря, соответствовало действительности. Однако она и Люк так подходили друг другу. Они быстро обнаружили, что им нравится все делать вместе — готовить еду в большой кухне на Гроув-стрит, проводить тихие вечера, совершать прогулки на его самолете. Летом они летали в Кейп Код, Мейн и в Нова Скоша. Им нравилось вместе путешествовать, и Люк говорил о том, что возьмет ее в Европу, когда оба будут свободны, возможно, поздней осенью. Пит уже получила паспорт. Что же касается лета, то Люк как-то вечером заметил, что его план на каникулы прост — заниматься любовью с Пит то там, то сям на Восточном побережье.

— Именно заниматься и там и сям любовью, все время, — уточнила Пит.

Еще ей в их жизни нравилось встречаться с его друзьями. Люк приглашал к себе домой на Гроув-стрит широкий круг людей — старых боевых друзей, однокурсников, с которыми поддерживал связь, даже несколько супружеских пар, бывшие подружки и их мужья. Когда Пит пригласила Джесс и Чарли, они прекрасно вписались в общую компанию. Все вместе они образовали разнотипную и оживленную группу — среди них и юрист, специалист по гражданскому праву, учитель гимнастики средней школы из Нью-Джерси, писательница, актер, который начал делать себе имя на сцене. Они приходили поболтать, поесть или временами поиграть в покер. Всех этих разных людей, которых собрал вокруг себя Люк, отличала одна общая черта — они не придавали большого значения деньгам. Нельзя сказать, что это были неудачники. Некоторые, по словам Люка, были состоятельными людьми. Но они не афишировали это. Все они работали полный день, жили просто и не водили роскошных автомобилей. Женщины одевались небрежно и носили очень мало украшений.

Люк никогда не заводил разговор о ее работе, и она всегда имела возможность убедить себя, что создание прекрасного было само по себе достойным занятием. Каждый день она отправлялась в свою мастерскую, горя от нетерпения взяться за новый проект.

Посмотрев все предложения, поступившие ей после «Глаза любви», она решила — не в меньшей степени и потому, что это давало ей возможность больше времени проводить с Люком — воздержаться от коммерческих заказов или любых эксклюзивных контрактов с магазинами и принять только самые избранные частные заказы. Принц из Саудовской Аравии прислал своего эмиссара с бриллиантом, который он хотел подарить одной из своих жен; несколько известных личностей Голливуда давали Пит карт-бланш, если она сделает украшение, которое затмит «Глаз любви», звонили жены мультимиллионеров, приглашали ее на ланч в «Лё Сирк» и «Кот Баск», высыпали на скатерть фантастические драгоценные камни, чтобы Пит могла посмотреть их.

Она бралась за работы, которые, как она надеялась, принесут ей удовольствие, тянулась к людям, у которых был сильно развит собственный вкус и, несмотря на это, они не боялись доверять ее вкусу. По мере того как росла ее уверенность, она начала привлекать к работе Джозефа. Он подыскивал хорошие камни, чтобы подчеркнуть основной камень, полученный от клиента. У нее уже была секретарша, чтобы заниматься корреспонденцией. Она наняла Лотти, которая, когда стало совсем невмоготу под игом Андреа, позвонила Пит и спросила о работе.

Кроме секретарских обязанностей, Лотти взялась еще за одно дело — узнавать все возможное о жизни Коломбы. Тайна коллекции никогда не выходила у Пит из головы. Теперь она хранила половину флакона в сейфе в своем кабинете вместе с камнями, которые она использовала в своих замыслах. Она часто вынимала его и предавалась мечтам. Однажды Лотти увидела его, и Пит рассказала ей всю историю. Лотти изъявила желание попытаться что-нибудь выяснить. Многочисленные письма, отправленные за границу в библиотеки и газеты, не принесли желаемого результата. Пит получила лишь несколько копий выцветших газетных фотографий, снятых пятьдесят-шестьдесят лет назад. Но они показали Коломбу в самом расцвете ее красоты и всегда украшенную какими-нибудь драгоценностями — потрясающими висячими серьгами, ожерельями из драгоценных камней, брошками, тиарой, ярко сверкавшей в свете вспышек фотокамер.

Захваченная очарованием и романтическим ореолом, окружавшим жизнь ее бабушки, Пит однажды не вытерпела и рассказала всю историю Люку, когда они лежали в постели. Его реакция была совсем не той, на которую она рассчитывала. У него откровенно вызвало отвращение, что кто-то мог продавать свое тело за бесполезную роскошь, за такие ненужные безделицы, как пригоршня драгоценных украшений.

Он был так неистов в своем отвращении, что Пит никогда больше не заводила разговор о коллекции Коломбы, но свой сбор информации она не бросила. К несчастью, выцветшие черно-белые фотографии не давали полного представления об украшениях: нельзя определить цвет темных камней, неясен рисунок. Пит подумала, что, если ей вдруг встретится одно из них, у нее есть шанс узнать, если, конечно, их давным-давно не разломали. Оставался лишь небольшой шанс, но Пит сказала Лотти продолжить поиски. Когда-нибудь могла появиться более серьезная зацепка.

Когда Пит отправлялась к себе в мастерскую, Люк трудился в подвале на Гроув-стрит, где он оборудовал электронную лабораторию. Пит узнала, что основная часть его работы заключалась в создании микроэлектронных схем для использования в здравоохранении. Калифорнийская компания, основанная на его изобретениях, за работой которой сейчас наблюдал Робби, процветала. По крайней мере одну неделю в месяц Люк проводил на Западном побережье, занимаясь делами. С каждым разом, когда он улетал, Пит все больше скучала без него. В октябре он вернулся вечером из поездки, задержавшись на несколько дней. Когда они в ту ночь занимались любовью, она никак не могла насладиться им. Держа его в себе, она возбуждала его еще и еще, предлагая себя на разные лады.

— Я начинаю думать, что ты соскучилась по мне, — наконец сказал он, когда они оба были обессилены и удовлетворены.

— Гораздо хуже, — отозвалась она. — Мне не хватало твоей стряпни. — Он рассмеялся, и она устроилась около него. — Я больше не хочу расставаться, Люк. Ты не можешь перевести сюда свою компанию?

Однажды он ей уже объяснял свой выбор Калифорнии для его бизнеса — доступ к множеству других компаний, работающих в смежных областях, а это было большим подспорьем на стадии развития. Теперь, когда бизнес налажен, она не видела препятствий для перемещения компании. В конце концов, его клиенты живут по всему свету.

Ее предложение было встречено долгим молчанием.

— Предположим, я попрошу тебя сделать то же самое. Тебе надо только поднять рабочую скамью и мешочек с камнями. Ты примешь это во внимание? — Прежде чем она смогла возразить, он добавил: — Твою маму там тоже можно устроить, и дедушке, возможно, там понравится.

— Они могут не захотеть менять обстановку.

— Они захотят быть там, где будешь ты.

— Не знаю. Мне здесь хорошо. А тебе?

Он улыбнулся и кивнул.

— Но мне тоже не хочется жить вдали от тебя. Давай попробуем придумать что-нибудь еще. Ты будешь ездить со мной. Ты даже ни разу не посмотрела…

— Я слышала…

— Но в следующий раз ты поедешь. Может быть, ты там тоже сможешь чувствовать себя, как дома. Не назначить ли нам новую встречу?

— Просто покажи мне еще раз, как тебе нравится приезжать домой, — промурлыкала она, прижимаясь к нему обнаженным телом.

Следующая поездка Люка была назначена на первую неделю ноября. Пит утрясла свое расписание, чтобы освободиться на это время. Уладив проблему их постоянных разлук, она сможет планировать свое будущее с Люком. Несмотря на все те слова, которые она говорила дедушке о современных нравах, она время от времени мечтала о браке и создании семьи.

В пятницу, перед тем как отправиться домой и собраться к вечернему полету в Калифорнию, она находилась еще в мастерской, когда раздался телефонный звонок. У Лотти был ланч, и Пит сама взяла трубку.

— Мисс Д’Анджели? — спросил голос с британским акцентом, проглатывая слова.

— Это Пьетра Д’Анджели.

— Мисс Д’Анджели, меня зовут Джон Аттер. Я звоню из Парижа. Я личный секретарь ее высочества герцогини Виндзорской.

Пит перевела дух. Известно, что герцогиня одна из самых алчущих покупательниц драгоценных украшений в мире.

Аттер продолжал:

— Ее королевское высочество узнала о вашей работе и хочет с вами встретиться, чтобы обсудить изготовление одного украшения специально для нее. Не сможете ли вы приехать в Париж?

Пит с трудом удержалась, чтобы не закричать от радости.

— Я уверена, что смогу. Когда вас устроит?

— Послезавтра.

Пит замолкла, подыскивая нужные слова. Ей не хотелось менять свои планы с Люком, но можно ли откладывать встречу с герцогиней? Однако прежде чем она смогла что-то сказать, Аттер произнес:

— Боюсь, мисс Д’Анджели, что время имеет значение. Не могу вам объяснить сейчас, но если вас заинтересовало предложение, вам следует приехать в ближайшие два-три дня.

— Конечно, — сразу же согласилась Пит. — Послезавтра.

— Хорошо. Мы можем рассчитывать на вас в полдень?

Пит сказала «да» и получила указания, как добраться до дома герцогини в Булонском лесу.

После звонка ее увлек водоворот мыслей. Первый раз в Париже! Встреча с легендарной женщиной. Таинственная необходимость действовать быстро. Она нервно шагала по мастерской.

Но потом внезапно остановилась. Как отнесется Люк к изменению их планов?

Конечно, он поймет, сказала она себе. В ее профессии заказ, подобный этому, будет вершиной успеха.

В понедельник, в конце напряженного дня, главный магазин фирмы «Тесори» в Женеве вот-вот должен был закрыться. Половина крупных ювелирных дилеров и любителей драгоценностей всего мира съехались в город на аукцион. Движение машин рядом с магазином возросло больше обычного. Те, кто собирался завтра принять участие в аукционе, не могли устоять перед соблазном увидеть в «Тесори» то, что поразило их воображение. Владелец магазина, Антонио Скаппа, считал, что для очень богатых приобретение драгоценностей то же самое, что для бедняков есть арахис: невозможно остановиться, попробовав один раз.

Антонио мог бы быть доволен результатами дня, но перед закрытием он, как обычно, обходил свои владения, бросая хмурые взгляды на продавцов, делая замечания огранщикам, выговаривая дизайнерам. Он вел свое дело преимущественно с помощью кнута, а не пряника, а сегодня он пребывал в особенно отвратительном настроении.

На самом деле Антонио был не просто недоволен. Он был напуган.

Когда ушел последний служащий и дверь за ним была заперта, он пошел в свой кабинет в конце магазина и сел за стол. Он мрачно уставился на блестящий каталог, лежащий перед ним. Завтрашний аукцион может стать для него реальной бедой, первой серьезной угрозой его безопасности за двадцать лет.

Он может означать нежелательное воскрешение и разоблачение Витторио Д’Анджели. Найдя нужную страницу в каталоге, Антонио пристально посмотрел на изображение замечательного колье из изумрудов и сапфиров, а мысли его перенеслись на тридцать лет назад.

В конце войны по всей Европе царил хаос. Документы уничтожены, люди меняли место жительства, все можно было сделать за деньги. Иногда создавалось впечатление, что одна половина населения Европы пустилась в бега от другой половины, и большинство имели на руках фальшивые документы.

Витторио Д’Анджели не был исключением. Как высоко поставленный фашистский чиновник он был хорошо известен. Спешно скрывшись от мести итальянских партизан, он пересек в горах границу и оказался в швейцарском городе Лугано. Его жена Гретхен уже ждала его там, прячась вместе с отцом, которого разыскивали как нацистского преступника. Группа сочувствующих фашистам трудилась день и ночь, готовя фальшивые документы для сотен гитлеровских приспешников, пытавшихся убежать в Южную Америку, или изготавливала новые удостоверения личности для тех, кто оставался в Европе. Чета Д’Анджели и Рудольф Коппвельдт добавились в их списки.

Скрываться было трудно, ожидание разрушало нервную систему, но вскоре Витторио Д’Анджели перестал существовать, а на свет появился Антонио Скаппа, респектабельный италоговорящий швейцарский бюргер. Гретхен стала Лизой Бамберг, говорящей по-немецки жительницей Цюриха, а ее отец присоединился к другим нацистам, скрывшимся в Южной Америке. Ради их «легенды» Антонио и Лизел изобразили знакомство в Лугано, встречались на виду у всех и сочетались браком по швейцарскому закону.

Витторио удалось прихватить из Италии швейцарские франки, но они скоро закончились. Как бы много ему ни удавалось заработать, это было ничто по сравнению с состоянием, лежащим в хранилище в нескольких милях от него. Драгоценности Коломбы. Его драгоценности. Он заслужил их и собирался заполучить. У него все еще была нижняя половинка флакона Коломбы, юбочка, сделанная из золота и усеянная бриллиантами. Вскоре после войны он отправился со своей половиной в Гельвеция Кредитаншталт, пытаясь получить драгоценную коллекцию, которую он сдал на хранение семь лет назад. Но безуспешно. Банковские власти без наличия двух половинок флакона не выдали драгоценности.

Чета Скаппа назвала своего первого ребенка, дочку, Андреа. Теперь, больше чем прежде, Антонио думал об огромном богатстве, которое надо заполучить. Сознание того, что существуют драгоценности, которые он мог бы иметь, грызло его, боль усиливалась ежедневно, пока он не смог думать ни о чем другом.

Жена нашла ответ на мучивший его вопрос.

— Мы изменили документы и стали другими людьми. Когда сделаем пластические операции, у нас будут другие лица. Почему же тогда нам не извлечь выгоду еще из одной подделки? Найди кого-нибудь, кто сможет воссоздать половину флакона твоего брата.

Ушло много времени, чтобы отыскать подходящего человека с необходимыми профессиональными навыками и неразборчивого в средствах. Надо было сделать верхнюю половину полностью по памяти Витторио. Хотя он видел ее недолго, только раз много лет назад, но образ ясно врезался ему в сознание.

Он отыскал в Амстердаме художника-ювелира по имени Бурсма, который во время войны сотрудничал с фашистами, а впоследствии разорился.

— Трудно, — сказал тот, когда Витторио обратился к нему с просьбой. — Трудно. Но не невозможно. За хорошую цену.

— Я не могу заплатить, пока флакон не будет закончен, и я не возьму в банке драгоценности, — сказал Витторио.

— Ах, так, — сказал голландец. — В таком случае это будет в два раза дороже. — И сразу принялся за работу.

Два года ушло на изготовление второй половины флакона. Наконец, Витторио и Бурсма направились в Женеву в Гельвеция Кредитаншталт.

Хитрость удалась. В банке у господина Линднера не было причины подозревать, что две половинки флакона, точно такие же, как ему описали их и так прекрасно соединившиеся вместе, не были обе оригиналами. Через час Витторио вышел из банка, неся небольшой сейф, наполненный драгоценностями своей матери, и навсегда расставшись со своим настоящим именем.

Бурсме не терпелось получить вознаграждение, он не хотел ждать, пока Антонио потихоньку продаст кое-что из драгоценностей. Когда он настоял, чтобы Антонио позволил ему выбрать несколько украшений из коллекции в качестве платы. Антонио не мог отказать.

— Но вы должны разломать украшения и заново огранить камни, — настаивал Антонио. — Если когда-нибудь выяснится, что эти драгоценности из коллекции Коломбы, я погиб. И вы тоже.

— Да, да, конечно. Не надо думать, минхер, что я ничего не смыслю в этом деле. — Он выбрал брошь с редкими рубинами цвета «голубиная кровь», ожерелье по крайней мере с тремя дюжинами бриллиантов, которое можно легко переделать, пару превосходных изумрудных серег, необыкновенно насыщенного ярко-зеленого цвета и, наконец, он взял колье, сделанное из сотен маленьких изумрудов и сапфиров, которые мог продать за хорошую цену по отдельности.

Два других украшения из коллекции — брошь в виде пшеничного колоса и бриллиантовый браслет — пришлось продать сразу же, чтобы заплатить за устройство Рудольфа Коппвельдта в Южной Америке и пластические операции, которые будут гарантировать безопасность Антонио и Лизел.

С новыми лицами и новыми именами чета Скаппа вернулась в Лугано. Они опасались продавать еще драгоценности. Большинство из них было сделано специально для Коломбы, а у нее был особый вкус. Они могли подвергнуть себя риску. Он разломал еще одно или два украшения и продал камни, но даже это лишило его покоя. Оказалось, что коллекция имеет еще и дополнительную ценность. Банки Лугано были переполнены деньгами, оставленными на хранение сбежавшими фашистами. Однажды Антонио Скаппа показал осторожному служащему, выдававшему ссуды, коллекцию драгоценностей, на основе которой он намеревался основать ювелирное дело. У него не было проблем с получением внушительной ссуды.

Имея деньги и чувствуя себя в безопасности, он стал решать, как ему провести оставшуюся жизнь. Время, проведенное с Бурсма, привило ему вкус к ювелирному бизнесу, а также навело на мысль, сколько денег он может в нем заработать. В 1952 году родилась фирма «Тесори».

Почти сразу же дело пошло успешно. Опыт в управлении конфискованным магазином в Милане сослужил ему хорошую службу. За четыре года открылись магазины в Женеве и Цюрихе. Вскоре после «экономического чуда» в Германии он почувствовал себя в безопасности и отправил Лизел в Мюнхен и Берлин, чтобы проследить за открытием там филиалов. Благодаря связям отца у нее были скрытые ходы к лучшим коллекциям драгоценностей и банковскому кредиту.

Они построили хорошую жизнь, безопасную жизнь. До сегодняшнего дня.

Антонио был потрясен до глубины души, когда, пролистывая каталог предстоящего аукциона, он натолкнулся на полное цветное фото восхитительного колье, которое выглядело как поток воды, устремившейся через рассеянную тень в солнечный день. Это был особый дизайн. Ряды сапфиров были незаметно укреплены по диагонали таким образом, что сплошное колье было совершенно гибким. В нем было больше пятисот сапфиров и около двухсот изумрудов, которые располагались по краю всего колье. Это было изысканное украшение, по-настоящему уникальное в своем роде, и хорошо знакомое Антонио.

Он видел его дважды — в первый раз, скользящим между пальцев Коломбы в освещенной свечами вилле в горах над Флоренцией, потом, когда отдавал его Дирку Бурсма при условии, что оно будет сразу же расчленено.

Глупый дурак, глупый жадный дурак! — бранился он на давно пропавшего Бурсма. Теперь он вынужден купить колье. Мог ли он так рисковать, а вдруг кто-нибудь однажды сможет узнать, что оно из легендарной коллекции Коломбы? Его мать была знаменита, о ней писали, фотографировали. Ее драгоценности были не менее знамениты. Время от времени возникали вопросы об их судьбе. Что-нибудь подобное этому случаю может стать источником слухов, которые нельзя будет прекратить.

Однако это такая трата капитала. Приобретя колье, он вынужден будет спрятать его в хранилище вместе с остальной коллекцией. Иного выбора у него нет. Осмелится ли он рискнуть? Миссис Хейнс, в конце концов, редко надевала его и хранила под замком. Другой владелец, возможно, поступит иначе.

Нет. Он должен купить его. Хотя Антонио обычно держался подальше от публики, но сегодня вечером он решил отправиться в отель. Последний показ драгоценностей проходил вместе с благотворительным балом. У него будет возможность изучить оппонентов — узнать своего врага в битве, в которой Витторио Д’Анджели должен быть уничтожен раз и навсегда.

Пит прибыла в отель «Бо Риваж» в понедельник вечером, именно там Джон Аттер зарезервировал ей номер. Она приехала из Парижа поездом, не видя необходимости в спешке метаться из одного места в другое. Женева — еще одно место, еще одно новое впечатление, где ей будет не хватать Люка.

Любуясь из окна поезда живописными пейзажами Альп, она с удивлением обнаружила, что ее беспокоит вопрос, как поступит она, если ей придется выбирать между ним и… работой. Возможно, до этого не дойдет и не должно доходить. Однако Пит поняла, что только немногие могут позволить отрицать роскошь до такой неразумной степени, как Люк. Нельзя сказать, что в его позиции совсем не было смысла. Она не могла винить его за это, но по иронии судьбы против ее профессии возражал состоятельный человек, а не бедняк. Но как велика оставалась у нее возможность продолжать служить вкусам богачей? Как бы ей ни хотелось услышать его голос, каждый раз, когда Пит собиралась позвонить Люку, она боялась, что спор опять возобновится.

В холле отеля Пит узнала ряд дилеров и коллекционеров, которые уже десятки лет известны на ювелирном рынке. Ей сообщили, что сегодня вечером проходит гала-просмотр коллекции Хейнс, поэтому поток людей в вечерних туалетах лился сквозь двери в отель или из лифтов. Барри Уинстон в смокинге направлялся в танцевальный зал; Софи Лорен в розовом шикарном туалете; Элизабет Тейлор в черно-белом платье с огромным бриллиантом на шее, который ей подарил Ричард Бертон. Несомненно, Лила тоже появилась здесь, чтобы задать жару Тейлор. И, возможно, Марсель…

Пит вспомнила, что не взяла с собой вечернего туалета. У нее была бы возможность ознакомиться с драгоценностями до аукциона, который начнется завтра в одиннадцать часов утра.

Она отошла от регистрационной стойки и собралась подняться в свой номер, как вдруг услышала, что кто-то, стоящий неподалеку от лифтов, обращается к ней.

— Синьора Д’Анджели…?

Пит обернулась и увидела незнакомого человека, плотного сложения, с редеющими каштановыми волосами, которые уже тронула седина.

— Да? — сказала она, изучая его лицо. В нем было что-то неуловимо знакомое, словно она могла увидеть его мельком много лет назад — возможно, стоящим в толпе людей, собравшихся посмотреть, как ее дедушка будет раскалывать легендарный бриллиант. Его глаза блестели, когда она подошла к нему, и он протянул ей руку. — Я узнал вас по фотографиям, которые видел вместе с интервью в журналах мод. Позвольте мне представиться. Антонио Скаппа. Владелец ряда магазинов.

— «Тесори», — сказала Пит. — Я знаю. — Она так же знала, что Андреа его дочь и что они не поддерживают никаких отношений, после того как она стала работать у Марселя Ивера.

Но Пит не знала, что страх перед прошлым еще больше охватил Антонио Скаппа, как только тот увидел ее имя в прессе. Вероятно, дочь его брата. Семейное имя Пьетра тоже не случайность, это могло быть только данью почтения их матери-куртизанке!

Однако Антонио никогда не испытывал настоятельной потребности выяснить, правда ли это. Но увидя сейчас Пьетру во плоти, у него пропали все сомнения, что она его племянница. Неужели всех тянет домой? Возможно ли, что Стефано отправил ее приобрести колье и напасть на след всей коллекции? Хотя это было и рискованно, но Антонио решил, что должен поговорить с ней и определить, как много она знает. Его успокоило выражение ее лица, когда она взяла его руку. Если б она знала его секрет, она попыталась бы скрыть это, обращаясь с ним, как с совершенно незнакомым человеком. Вместо этого она смотрела на него с откровенным любопытством.

— У меня такое чувство, что мы с вами прежде встречались, — сказала она.

— Вы были в моем магазине?

Пит покачала головой.

— Я никогда раньше не была ни в Женеве, ни в Европе.

— Тогда мы не могли с вами встречаться. Я сам редко путешествую и никогда не был в Соединенных Штатах.

Наступило молчание. Пит чувствовала себя неловко, когда Скаппа разглядывал ее. Зачем он ее остановил?

— Я хотел просто выразить вам свое восхищение вашими работами. Возможно, когда-нибудь в будущем вы рассмотрите…

Голос Скаппа внезапно оборвался, и он посмотрел мимо Пит. При этом прошипел пару итальянских слов.

Проследив его взгляд, Пит увидела Марселя и Андреа, появившихся из лифта. Роскошная фигура Андреа была облачена в красное платье с разрезом до середины бедра и с открытой спиной. Смокинг Марселя подчеркивался серебристо-серой рубашкой со складками на груди и большими бриллиантовыми запонками.

На миг у Пит появилась мысль поскорее уйти. Она ничего не имела против попытки поддержать добрые отношения с Марселем, но боялась сцены, которую могла устроить Андреа из-за своей бессмысленной ревности. Взрывоопасная ситуация усугублялась враждебностью между Андреа и ее отцом.

Отступать было некуда, и их пути пересеклись.

Едва Марсель обратился с приветствием к Пит, как Антонио Скаппа взорвался.

— Думаю, ты явилась сюда, чтобы подначивать своего дружка взвинчивать цену на все, что я надеюсь купить.

Марсель попытался вмешаться.

— Синьор Скаппа, не устраивайте сцену, пожалуйста. Вы и ваша дочь, конечно, можете уладить вашу…

— У меня нет дочери. Она предательница, — зарычал на Марселя Скаппа. — Вам бы пришлось продать мне фирму после смерти отца, если б не ее помощь.

Запоздалый комплимент, но большей похвалы она никогда не получала от отца прежде.

— Я могла бы так же хорошо поработать на тебя, если б ты позволил.

— Мне не нужна твоя помощь, — отрезал Антонио.

— Тогда, возможно, тебе нужна ее? — парировала Андреа, бросив взгляд в сторону Пит.

Антонио ничего не произнес в ответ, но посмотрел на Пит, приподняв бровь, словно идея только что внедрилась в него.

Пит быстро вступила в разговор, чтобы отстраниться от враждующих сторон.

— Я не заинтересована работать ни на кого из вас, а только на Себя.

Злобный взгляд Антонио перескочил с Пит на Андреа и обратно.

— Возможно, когда-нибудь вы передумаете. — Он еще раз посмотрел на дочь и Марселя. — Нам нечего больше сказать друг другу.

— Возможно, мы утром уладим наши споры, — предположила Андреа, — цифрами вместо оружия.

Антонио заметно покраснел и пошел прочь из отеля, не проронив больше ни слова. Пит видела, что Андреа с трудом сдерживала себя.

— С тобой все в порядке, chérie? — спросил Марсель, обняв ее рукой.

— Он мой отец, но он настоящий ублюдок. Мне пора бы привыкнуть к этому. — Потом она заставила себя улыбнуться Марселю.

Пит поразило, что они на самом деле выглядели счастливыми, что и соответствовало действительности. Они только что отметили свою первую встречу в этом отеле, проведя в постели часы, которые показали им обоим, что они принадлежат друг другу. Пока.

Андреа повернулась к ней.

— Итак, ты немного распускаешь крылышки, Пит. Тебя привели сюда твои интересы? Или ты покупаешь для кого-то?

— Chérie, ты знаешь, задавать такие вопросы — дурной тон, — сделал ей замечание Марсель.

— Все в порядке, — спокойно ответила Пит. — Я бы сама спросила вас об этом, если б надеялась получить ответ.

Андреа улыбнулась.

— Почему бы тебе не присоединиться к нам на этом балу, Пит? Я бы представила тебя.

Пит ощутила в замечании Андреа некоторую резкость. Она демонстрировала, что связи были ее. К тому же этот шаг вперед в их отношениях удивил Пит. Андреа даже искала ее общества. Теперь, когда им больше не приходилось находиться ежедневно под одной крышей, и она крепче ухватилась за Марселя, Андреа смогла расслабиться и относиться к ней с профессиональным уважением.

Но Пит отрицательно покачала головой.

— Не думаю, что мне это понравится.

Они распрощались. Когда Пит стояла у лифта и наблюдала, как они влились в поток людей, направляющихся в танцевальный зал, она с удивлением обнаружила, что испытывает прилив сочувствия к Андреа. Должно быть, нелегкой была ее жизнь с таким отцом, как Антонио Скаппа. Однако Андреа поднялась над этим, доказала, на что способна, стала незаменимой помощницей человеку, которого она по-своему любила.

Пит пришла в голову мысль, что не так уж невозможно, что в один прекрасный день они станут друзьями. Даже сейчас, возможно, потому, что они обе поднялись над превратностями трудного детства, она почувствовала странное родство с ней.

Сотни свечей на алтаре, в подсвечниках вдоль стен освещали мягким янтарным светом епископальную церковь святого Томаса на Пятой авеню и лица собравшихся людей, ожидающих начала церемонии.

Зима всегда была любимым временем года Джессики Уолш. Поэтому, когда пришло время назначить день свадьбы, она упорно стояла на своем и сопротивлялась желанию матери отложить бракосочетание до весны вместо середины февраля. Не было ни весенних, ни летних цветов. Вместо этого по краям алтаря были зимние голые ветки, собранные кверху в виде шатра и мерцающие сотнями крошечных белых огоньков. Ветви сосны и связки падуба, перевязанные красной бархатной лентой, украшали алтарь и концы скамей.

Пронзительно сладкий звук единственного альта поднялся к сводчатому потолку, когда мать невесты, царственную, как королева-мать, в синем бархатном платье от Шанель и бриллиантах, провели к алтарю.

— Боже, сколько там собралось народа? — спросила Джесс, заглядывая из фойе.

— Не волнуйся, — сказала Пит, — когда пойдешь к алтарю, кроме Фернандо, ожидающего тебя, никого там не увидишь.

— Это говорит голос опыта? — спросила Джесс.

— У меня есть свои источники. А теперь постой спокойно. Твоя шляпка съехала набок. — Когда Пит поправляла крошечное сооружение на голове лучшей подруги, разглаживала сзади вуаль, она думала, что Джесс никогда не была такой хорошенькой. Она светилась той особенной красотой, приберегаемой для невест в день их свадьбы, красотой, которую дает счастье любви и возбужденное внимание окружающих. Кеннет уложил ее каштановые волосы мягкими волнами вокруг лица, грим Вей Бэнди прекрасно справился со своей задачей, платье Оскара де ля Ренита — настоящее произведение искусства. Блеск в глазах был ее собственным.

— Готово, — сказала Пит, последний раз одернув вуаль.

— Папочка, я хорошо выгляжу? — спросила Джесс отца, стоящего рядом с ней. Он необычайно хорошо смотрелся в черном смокинге, словно родился в нем, и крахмальной рубашке.

— Изумительно, дорогая, — произнес он, едва взглянув на дочь.

Возможно, впервые в жизни холодность отца не тронула Джесс. Она была слишком счастлива. И знала, что выглядит прекрасно, и без его слов. Платье, которое Пит помогла ей выбрать, было восхитительно. Потребовалась некоторая сила характера, чтобы отвергнуть море алансонских кружев, мили оборок и ярды нижней юбки, которые ее мать упорно навязывала ей. Но наконец более простой и более элегантный стиль Пит одержал верх.

Это было простое платье из бархата цвета слоновой кости, мягкого и чувственного на ощупь, покроя «принцесса», ниспадающее до пола. Низкий вырез открывал бледную кожу Джесс, почти одного цвета с платьем. Ворот, конец шлейфа и широкие свисающие верхние рукава были оторочены белым шелком; туго застегнутые нижние рукава доходили до пальцев. Оно напоминало платье со средневековых гобеленов, и его простота идеально подходила Джесс. На шее у нее была бархотка, на которой висела изысканная драгоценная снежинка, выполненная Пит из мелкого жемчуга, крошечных бриллиантов, расходящихся от центра. Легкая, как пух, шелковая вуаль струилась по спине до самого пола. Джесс выглядела как сказочная Снежная королева.

Платья у свиты были того же покроя, что и у невесты. Сестры Джесс были в винно-красном бархате. Пит, подружка невесты, была одета в бархат цвета лесной травы, настолько насыщенного оттенка, что он сверкал в свете свечей, как листья во время летней грозы. Темные волосы были собраны наверху, обнажая линию ее шеи и округлость плеч, синие глаза светились от счастья за подругу.

— Эй, поосторожней с оружием, которое несешь, — воскликнула она, когда Джесс повернулась, чтобы в последний раз поправить свой отороченный мехом шлейф. Вместо традиционного букета у нее был пучок веток сверкающего зеленого падуба, усыпанного блестящими красными ягодами и покрытого легчайшим снежным облаком.

Джесс рассмеялась, слегка коснувшись одной колючки.

— Это будет моим щитом, когда у всех моих тетушек, дядюшек и троюродных кузенов появится потребность одарить невесту поцелуем после венчания.

— Пока Фернандо не допустит их к тебе, кто осмелится? — сказала Пит. Она посмотрела в сторону длинного, покрытого белым ковром алтаря, и увидела Фернандо де Моратин и его свиту, подошедших к алтарю. Нельзя отрицать, что испанец потрясающе красив, с белоснежной сверкающей улыбкой пирата и поступью матадора. Он наклонился к своему ближайшему приятелю и сказал несколько слов. Они оба рассмеялись. Пока Джесс с ним счастлива, подумала Пит, нет нужды лишать его удовольствия наслаждаться жизнью. Мелодия альта стала громче, минуту звуча в воздухе, потом затихла. Шум голосов стих до шепота, потом заиграл орган.

— Леди, — сказал мистер Уолш, включив ослепительную улыбку и предложив руку Джесс. — Думаю, нам пора.

— Тогда пошли к венцу, — сказала Джесс. Первая подружка невесты направилась к алтарю.

Спустя час поток сверкающих лимузинов направился от церкви к Метрополитен-музею. Благодаря тому, что Сэлли Уолш была членом правления, а Джонатан Уолш ежегодно делал значительный вклад, им не составило труда добиться разрешения устроить прием в честь бракосочетания своей дочери в музее.

Стоял изумительный морозный вечер, свежий снег покрывал землю, последние облака развеялись, и воздух был прозрачен; звезды мерцали, как холодные бриллианты, а луна напоминала светящийся опал. Величественные колонны фасада музея подсвечивались прожекторами, вода в фонтанах искрилась серебром, когда парад сливок нью-йоркского общества подъехал к широкой лестнице. Мелькали вспышки фотокамер, когда элита, кутаясь в меха, проходила мимо с покровительственными улыбками.

Большой зал сиял, легкие арки и куполообразные потолки освещались розовато-янтарным светом. Здесь гости вливались в нарядную толпу, болтали, демонстрировали свои туалеты и недавно приобретенные драгоценности, выпивали бокал шампанского, прежде чем направиться в средневековый дворик, где новобрачные мистер и миссис Фернандо де Моратин приветствовали гостей перед устремленными вверх железными воротами. В глубине играл струнный квартет. Обед позднее подадут в гостеприимном Блюменталь Патио, выбранном Джесс специально, потому что оно было привезено из Испании. Она подумала, что это напомнит Фернандо о доме.

— Хуже, чем я думал, — пробормотал Люк, когда Пит вела его к новобрачным.

— Ты можешь выдержать только один вечер изобилия и роскоши, не так ли? Особенно когда ты выглядишь частью всего этого, — добавила она, поправляя его черный шелковый галстук-бабочку. Она подумала, что он еще более неотразим в смокинге, чем в джинсах и кожаной куртке.

— Думаю, переживу, — ответил он, улыбнувшись ей, но Пит знала, что это вымученная улыбка. Проводить время в такой роскоши было для него сущим наказанием. Им удалось похоронить вопрос о потерянном богатстве после ее возвращения из Парижа, но он, казалось, пузырился у самой поверхности. Хотя Пит по-прежнему получала заказы, она не заводила дома разговор о своей работе. А между тем спрос на ее рисунки в последнее время убывал, возможно, потому, что она сама допустила спад в бизнесе.

Когда наступила их очередь в длинном ряду гостей, Люк сердечно обнял Джесс и поцеловал в щеку.

— Так бы и съел тебя, до чего ты хороша, Джесси, красотка, — сказал он.

— И ты тоже, ковбой, — ответила со смешком Джесс. — В этом непривычном костюме ты выглядишь так же хорошо, как мой муж. — Затем она опять рассмеялась. — Господи! Да я первый раз произнесла это слово вслух. Мой муж! Разве это не пара самых лучших слов, которые ты когда-нибудь слышал? Сделай мне одолжение, Пит. Если я сплю, не буди меня, о’кей?

— И не мечтай об этом, — сказала Пит, обнимая подругу.

Люк повернулся к Фернандо, и его улыбка испарилась.

— Береги ее, — сказал он. Его слова прозвучали скорее как предостережение, а не шутливое обращение, подобающее данному случаю.

Но Фернандо просто улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами, которые казались еще белее на его сильно загорелом лице. Он обнял Джесс одной рукой за талию и привлек к себе.

— Мы будем заботиться друг о друге, да guerida?

— Si mi esposo, — согласилась она с ослепительной улыбкой.

Когда Пит и Люк отошли от очереди гостей, она повернулась к нему.

— Ты был не очень любезен с Фернандо.

— Ты ведь знаешь, что я терпеть его не могу, и он меня тоже. Не собираюсь быть лицемером и обниматься с ним.

— Тебе ведь нравится Джесс. Ради нее ты мог бы…

— Именно поэтому он мне и противен. Пошли, Пит. По парню видно, что это охотник за состоянием! Держу пари, что он начал искать богатую жену в тот же день, как оторвался от груди матери.

О Господи, подумала она, это хуже, чем обычно. Он, кажется, так и нарывается на ссору. Несмотря на то, что у нее тоже были свои сомнения в отношении Фернандо, Пит встала на его защиту. Поступить иначе значило бы предать Джесс в день ее свадьбы.

— Неужели ты не можешь поверить, что Фернандо способен любить Джесс? Ты что, считаешь ее такой непривлекательной, что она никогда не смогла бы поймать такого мужчину благодаря собственным достоинствам?

— Не глупи. Ты знаешь, я люблю Джесс. Именно поэтому меня так раздражает ее слепота, выйти замуж за того, кто не достоин мыть у нее машину.

Его циничные выпады стали надоедать, но она не хотела ругаться с ним, только не сегодня.

— Ладно, они поженились, и это глупый разговор. Пожалуйста, давай оставим его, расслабимся и повеселимся, ладно?

— О’кей. По крайней мере еда должна быть хорошей. — Он протянул руку и взял два бокала с подноса. — И шампанское «Старое Клико». — Он вручил ей бокал. — За любовь и деньги. В мире людей, собравшихся здесь сегодня, одно немыслимо без другого.

Пит посмотрела на него, человека, которого она любила даже тогда, когда он был таким невозможным.

— Почему ты так не любишь этот мир?

— По той же причине, по которой не люблю смотреть на пляшущих медведей и на тигров, прыгающих сквозь пылающий обруч. — Он выпил шампанское и поставил тонкий звенящий хрустальный бокал. — Взгляни на них. — Он обвел рукой комнату, указывая на сверкающую толпу. — Они так стараются произвести впечатление, добиться цели, установить деловые связи, одержать верх друг на другом или держатся за то, что уже имеют.

— Люк, это жестоко. Они собрались здесь, чтобы отметить бракосочетание Джесс и Фернандо, чтобы пожелать им счастья.

— Пит, ты не настолько наивна, хотя и ослеплена их деньгами. Ты знаешь, так же, как я, что большинство этих людей клиенты Джонатана Уолша и партнеры по сквошу, те, кто сидит напротив него в кожаных креслах в Юнион клаб, обсуждая и решая судьбу мира. Женщины — в основном светские приятельницы Сэлли Уолш. Они с трудом вспомнили бы имя Джесс, если б оно не было напечатано на приглашениях.

— Ты напрасно так циничен.

— Разве? Ты читала Веблена? Теория свободного класса? — Она отрицательно покачала головой. — Он дал определение всему этому — престижные расходы. Надо быть не только богатым, надо, чтобы твое богатство видели, демонстрируя, по словам Веблена, способность выдержать крупные денежные расходы, не нанося урон основному капиталу. Именно это проделывает сегодня Джонатан Уолш, играя финансовыми мускулами на публике. Этот прием стоит ему целого состояния, ты ведь знаешь. Он мог бы целый год кормить несколько семей.

— Знаю, — тихо ответила Пит, думая про себя, как это верно, что отец Джесс всегда был готов потратить на нее огромные суммы, однако едва прикасался к дочери.

Мимо них прошел еще один официант, и Люк схватил еще один бокал.

— А разве тебе не стоит воспользоваться этим приемом для своих целей? Здесь масса потенциальных клиентов. Они ведь любят свои безделушки, верно? Их блеск может просто ослепить меня.

— Да, ты прав, — отрезала она. — Еще мне хочется развлекаться, чего я в данный момент не делаю. — Она пошла прочь, стуча каблуками по мраморному полу.

В течение следующего часа она действительно занималась делом. Здесь был тот сорт людей, которых она должна знать, принцы и принцессы аристократии Нью-Йорка. Сэлли Уолш представила ее некоторым из них, которые щедро воздали должное подвеске Джесс в виде снежинки и броши Пит в виде цветка из жемчуга и изумруда, прикрепленной к шейной бархотке. Несколько дам попросили ее визитную карточку, которую она вынула из крошечной серебряной сумочки.

Люк присоединился к ней, когда настало время торжественного обеда, и его настроение, казалось, улучшилось. Он смеялся и шутил весь обед и поразил остальных гостей, сидевших за их столом, своим обаянием и прекрасными манерами. Если Пит когда-нибудь забудет о его происхождении, ей нужно только посмотреть, как он держится в обществе, чтобы вспомнить об этом.

Они наслаждались тонко порезанной копченой семгой, густым луковым супом, прекрасно зажаренными цесарками, уложенными на шафрановом рисе, суфле из артишоков. На десерт подали вареные груши в сахарной вате. Вряд ли у кого осталось еще место для свадебного торта высотой в шесть футов.

Звучали тосты. Фернандо произнес довольно цветистую, но очаровательную речь о том, как ему повезло стать членом такой семьи.

— Не сомневаюсь, — пробормотал почти шепотом Люк, но Пит бросила на него хмурый взгляд, и он больше ничего не добавил.

В десять струнный квартет удалился, и его место занял оркестр Питера Дачина, чтобы начать танцы. Первый танец начали Джесс и Фернандо под бурные аплодисменты.

Глядя на светящееся лицо Джесс, Пит почувствовала, как что-то защемило внутри. Быть такой влюбленной и быть уверенной в своем выборе, всю себя отдавать любимому человеку, не испытывать никаких сомнений — как Пит завидовала ей в этом.

Она почувствовала теплую руку Люка на своей руке.

— Ты позволишь? — спросил он и привлек ее в свои объятия. Танцевал он замечательно.

— Прости меня. Я всегда неважно чувствую себя в подобном обществе.

— Я заметила. — Она положила голову ему на плечо. — Но даже в таком состоянии ты не так плох.

Некоторое время они танцевали молча.

— Господи, я рад, что тебе хорошо, — произнес он наконец. — Я уже забыл, как мне нравится танцевать с тобой. Ты такая прекрасная партнерша.

— Угу, — пробормотала она, наслаждаясь прикосновением его рук, более крепких и надежных, чем тонкие руки Фернандо или любого другого мужчины в зале. Музыка закончилась. Они улыбнулись друг другу.

Люк убрал с ее лба упавший завиток.

— Я люблю тебя, Пит Д’Анджели, — нежно произнес он.

Потом настроение было нарушено невысоким усатым господином с седыми волосами, который коснулся плеча Пит.

— Мой танец, мисс Д’Анджели. Вы обещали.

Она повернулась и посмотрела на него сверху вниз.

— Конечно, мистер Кейтс. Я не забыла.

— Я вернусь, — шепнул ей на ухо Люк, когда она прошла мимо него и одобрительно улыбнулась ему поверх головы мистера Кейтса, когда они начали быстрый фокстрот. Люк направился в бар.

Пит протанцевала несколько раз, включая даже Фернандо, который привлек ее к себе несколько ближе, чем ей хотелось, и бормотал на ухо цветистые испанские комплименты. Она отшутилась от них остротой о романтических любовниках.

Потом посидела немного с Джесс, которая рухнула на диван.

— Господи, как могла Золушка дотянуть до полуночи? — сказала Джесс, сбрасывая бархатные туфельки с бриллиантовыми пряжками.

— Золушке не надо было два часа принимать поздравления гостей. Куда подевался Принц Очарование?

— Он в баре, прикладывается к очень старому и очень хорошему испанскому шерри, которое папа обещал достать специально для него.

— У него дорогие вкусы, — мимоходом заметила Пит, потом посмотрела на Джесс.

— Да, разве это не замечательно? Не удивительно, что папа любит его. Наконец я привела в дом человека, кто может оценить то, что предлагают родители.

Внезапно среди общего гула Пит услышала глубокий характерный голос Люка, гремящий через открытое пространство.

— Ты, сукин сын! — кричал он. Прорвались еще крики, звон разбитого бокала эхом отозвался под сводчатым потолком. Раздался пронзительный женский крик, Пит и Джесс мгновенно вскочили на ноги и бросились посмотреть, что произошло.

На полу во всем своем великолепии лежал распростертый Фернандо де Моратин, кровь струилась из рассеченной губы. Люк стоял над ним со сжатыми кулаками, двое мужчин держали его за руки. Джесс склонилась над Фернандо, выглядя обиженной, смущенной и озабоченной, ее глаза метались между мужем и любовником лучшей подруги.

Пит мгновенно поняла, в чем дело, не желая верить своим глазам. Она поспешила к Люку, взяла его под руку, повернула к двери и вытолкнула в Большой зал, сейчас уже почти опустевший, призрачный от розового света. Она разозлилась, так разозлилась, что ее всю трясло.

— Не знаю, черт побери, в чем дело, — проговорила она сквозь сжатые зубы дрожащим от ярости голосом, — но мы уходим отсюда. Я не позволю тебе испортить свадьбу Джесс больше, чем ты это уже сделал.

— Ты знаешь, что сказал этот сукин сын?

— Это его свадьба. Он может говорить, что ему нравится, — резко бросила Пит. — Возьми мою накидку. Я пойду и попытаюсь извиниться перед Джесс, хотя не уверена, что это возможно. Потом мы уходим. Немедленно. — Она пошла назад в бар, прежде чём он успел что-то сказать.

Она как могла извинялась перед Джесс, ссылаясь на то, что Люк выпил, на напряженность его работы, изобретая на ходу оправдания, хотя все они звучали неубедительно даже для нее. Она с облегчением увидела, что Фернандо вновь стоял на ногах. Кровь с его рта уже стерли, он шумно пил шампанское, смеясь и хвастливо разглагольствуя, в то время как Джесс вцепилась в его руку.

— Как ты смел! — сказала Пит, когда вернулась в зал. Хотя она проговорила тихим голосом, почти шепотом, звук, казалось, достиг высокого потолка. — Как ты смел напиться и испортить свадебный вечер?

— К несчастью, я не пьян.

— Неужели тебе доставило удовольствие стереть улыбку с лица невесты, Люк?

— Конечно, нет. Но когда я вижу уродство, я не могу закрывать на него глаза. Когда мой нос приближается к какой-то падали, он чувствует отвращение. А от Фернандо де Моратин так и несет до небес. Тебе стоило послушать, что он сказал…

— Я не желаю слушать, — упрямо ответила Пит. Она завернулась в свою винно-красную вечернюю бархатную накидку и вышла на широкую лестницу, выходящую на Пятую авеню. Ветер гнал снег по тротуару. — Ты просто не имел права так поступать, — сказала она, кутаясь в воротник. — Нигде никогда, а особенно здесь и сегодня.

— Он признался ни много ни мало в том, что женился на Джесс ради денег.

— Я не верю тебе, — ответила она, плотнее обхватив себя руками, чтобы унять озноб.

— Тебе нужны его точные слова?

— Нет. — Она стала спускаться по ступеням к длинному ряду ожидавших лимузинов. Сейчас Пит хотелось избавиться от Люка не потому, что она не верила ему, а оттого, что понятия не имела, что можно было с этим поделать.

Люк схватил ее за локоть и остановил, повернув к себе лицом.

— Нравится тебе это или нет, но ты услышишь. «Падррре», — так он зовет своего тестя, — стоит двести миллионов плюс-минус миллион. Долларов, не песет, а это много, очень много долларов на любом языке; и, конечно, больше, чем он может потратить. Почему бы не дать некоторое количество этих ненужных долларов его преданному зятю. Так я думал с самого начала. Он прекрасно раскошелится, чтобы его бэби Джесси была счастлива и здорова.

— Он шутил.

— Ты не видела его глаз, когда он это говорил.

— Тогда он пьян.

— Если это так, тогда он из тех, кто только в пьяном виде говорит правду.

— Все равно ты не имел права устраивать такую безобразную сцену. Сэлли Уолш так потрудилась, чтобы все сегодня прошло идеально. Все было так красиво. И Джесс выглядела такой счастливой, даже лучезарной. Но ты должен разрушить эту красоту, превратить в уродство и причинить боль той, которую я люблю. Мне кажется, что я могу возненавидеть тебя за это, Люк. Видимо, я действительно смогу.

Она направилась к машине, он на этот раз следом за ней. Водитель машины, которую Джонатан Уолш нанял для них на этот вечер, открыл дверь. Люк дал ему адрес, и они устроились на мягких сиденьях лимузина.

Когда они проезжали мимо темных силуэтов голых деревьев парка с одной стороны и многоэтажных домов богачей и знаменитостей с другой, Пит сидела молча, глядя, но не видя зимнего мира за окном.

— Ты права, — произнес Люк на 59-й улице. — Мне не стоило бить ублюдка, особенно на его свадьбе. Прости за это. Но я не превращал красоту в уродство, как ты говоришь. Потому что с того места, где я сидел, все выглядело совсем некрасиво, и в отличие от тебя я не могу притворяться, что все красиво и замечательно, когда это не так. Я не очень силен в притворстве, и ты всегда это знала.

Он налил себе виски из хрустального графина перед сиденьем и, сделав большой глоток, поставил бокал.

— Ты хочешь украсить мир цветами и драгоценностями, чтобы ты могла сделать вид, что он не гниет под этим блеском. Я этого не могу. Когда я вижу уродство, я пытаюсь изменить его, а не прикрывать деньгами.

— Деньгами. — Она почти выплюнула это слово. — Знаешь, с меня довольно твоих разговоров о деньгах. И это говоришь ты, кто никогда не ходил голодным, кто родился среди гор разных вещей, а сейчас у тебя есть роскошь раздавать столько, сколько пожелаешь. Мне несколько трудно принимать твое высокомерное отношение к этому. Ты играешь, притворяясь, что обходишься без них. Ты водишь старую побитую машину и ешь гамбургеры, потому что тебе так удобно, это подходит к тому простецкому, непритязательному имиджу, который ты избрал. Но если случится так, что однажды ты передумаешь, то сможешь так же запросто купить себе фунт икры в русском ресторане или бросишься к местному торговому агенту «Мерседеса» и вернешься домой на новой 280XL, полностью оплаченной; покорно благодарю!

— Ты знаешь, это несправедливо. Я с удовольствием хочу тратить свои деньги на то, что считаю стоящим, но отказываюсь от таких игр с людьми, где деньги тратятся напоказ, чем больше, тем лучше, демонстрируя саму возможность бросаться деньгами.

— Как, например, приобрести драгоценности.

— Ты это сказала, не я. — Он сделал еще глоток виски. — Те люди, то, что они делают со своими деньгами, и более того, что деньги делают с ними, просто уродство.

Она повернулась к нему на кожаном сиденье.

— Что, черт возьми, ты знаешь о настоящем уродстве? Скажи мне, Люк. Что ты знаешь о детстве, проведенном в районе, где приходится переступать через пьяницу, чтобы подойти к парадной двери, и где дети на короткой ноге с каждой проституткой в квартале, но это единственный район, где ты можешь позволить себе снять квартиру? Что ты можешь сказать мне о том, каково приехать в страну без денег и семьи, как мой отец, потом расстаться со всеми мечтами, о которых когда-либо грезил, потому что надо растить ребенка и на это нет денег? Что ты знаешь о том, что чувствует дочь, видя свою мать, запертой в государственной психушке, где ее оставили сидеть в собственной рвоте или расцарапавшую себя до крови, потому что нет денег на лучший уход? Для живущих в Кухне ада нет клиник Коул-Хаффнера, Люк. А что ты знаешь о мечтах, которые так и остаются мечтами, потому что нет денег?

Она почувствовала, как слезы навернулись на глаза, и разозлилась еще больше. Смахнула их рукой в перчатке.

— Деньги, Люк. Деньги могут купить красоту. Я могу купить квартиру, теплое пальто, шампанское «Старое Клико». Могу поместить маму в клинику Коул-Хаффнера. — Она отвернулась от него и посмотрела в окно. Опять пошел снег. — Деньги могут купить красоту, — повторила она. — А люди, у которых они есть, могут купить мне свободу создавать красоту.

— Ну и создавай красоту, но только что-то более реальное. Даже я вижу, как ты талантлива. У тебя есть прекрасный вкус. Почему не заняться живописью? Или не стать скульптором, как Анна? Вырази свой талант. Создай что-то прекрасное, что имеет истинную ценность, а не выраженную в долларах.

— Я не художник и едва могу отличить алый цвет от кармазинового. Я не чувствую глины и ничего не знаю о видах деревьев. Зато знаю все, что нужно знать о бриллиантах и как сделать самый лучший сапфир. Я могу смотреть на изумруд и видеть павлиний глаз или весенний лист. Могу, пробежав пальцами по рубину, сказать, как лучше его вставить в кольцо. Вот это я могу делать.

Машина подъехала к дому на Гроув-стрит, но они не вышли. Она посмотрела на него, его красивое лицо в желтом свете уличных фонарей было серьезным. — Ты недавно сказал, что любишь меня. Но моя работа — это я, Люк. То, что я есть. Как можешь ты любить меня, если ненавидишь мою сущность?

— Я люблю тебя. Но то, что ты создаешь, — это часть мира, который я ненавижу, наполненного людьми, которых я презираю. Меня очень волнует, что ты становишься одной из них.

— В таком случае, может, тебе не стоит слоняться рядом, чтобы не волноваться.

Слова были произнесены, и Пит не знала, жалеет она об этом или нет.

Шофер открыл дверцу.

— Поторопитесь, уже поздно.

— Нет, Люк, я не могу. Не могу делать вид, что из этого когда-нибудь что-то получится. Не могу продолжать попытки заставить тебя понять и не могу стараться переделать себя. Я не для тебя. — В свете фонарей ее глаза были жестокими от боли и решимости. Он протянул руку и снова закрыл дверь. — То, чего я хочу достигнуть, останется неизменным. Я так долго мечтала об этом… и нет ничего плохого в том, к чему я стремлюсь. Я не похожа на тебя, Люк. Я выросла в самой гуще уродства, поэтому теперь хочу окружить себя красотой. И еще хочу создавать ее для других. И у меня есть мечта, которая для тебя, вероятно, покажется бессмысленной, — отыскать сокровища, которые были украдены у моего отца.

— Ты, конечно, не имеешь в виду погоню за призрачными драгоценностями своей бабушки?

— Они не призрачные, Люк. И это мое право по рождению. Дай Бог, чтобы ты смог понять меня, чтобы захотел разделить все это со мной. Но, видимо, я должна признать, что ты не можешь и никогда не, захочешь. А если я собираюсь преуспеть, тогда мне лучше сосредоточить все силы на этом. Я не могу позволить себе тратить время на споры с тобой.

— Что ты такое говоришь? — спросил он тихим голосом, глядя на нее застывшими немигающими глазами.

— Я говорю, что нам надо на некоторое время расстаться, а может быть, и надолго.

— Пит…

— Может быть, навсегда.

Наступила тишина. Он пристально смотрел на нее.

— Ты на самом деле хочешь этого, да?

Она только кивнула.

Он на минуту закрыл глаза, а когда открыл их опять, лицо его окаменело.

— Меня не будет всю субботу. Можешь зайти и забрать свои вещи. — Он открыл дверь и вышел из машины.

— Люк… — начала она, не зная, что хочет сказать. Он не остановился и не оглянулся. Через минуту он исчез в доме.

Дверь лимузина захлопнулась. Ей хотелось плакать, но она не могла. Водителю надо знать, куда ее отвезти. Стив и Анна спят, но они не будут возражать, если она их разбудит. Ее всегда с радостью ждут там. Она наклонилась вперед, когда водитель открыл перегородку, разделявшую их.

— Сохо, пожалуйста, — проговорила она. — Принс и Вустер. — Потом откинулась на подушки в огромной, красивой и пустой машине.

— Задержитесь там, мисс Д’Анджели…

Когда Пит пробиралась сквозь лабиринт столов, за которыми сидела элита нью-йоркского мира моды, ожидающая начала церемонии награждения премией Коти, ее еще раз остановил один из фотографов, желающий сделать ее снимок.

— Потрясающе, — сказал человек из «Таймс». — Еще один, пожалуйста…

Несмотря на шикарную, блестящую публику, которая заполнила сегодня вечером аудиторию Института технологии моды, ярче всех сияла Пьетра Д’Анджели. И не потому, что купленное специально для этого случая облегающее серебристо-белое платье от Камали выглядело более эффектно, чем туалеты других дам. Что выделяло Пит — так это блеск ее украшений, сделанных по собственным рисункам. Колье в виде больших, абстрактной формы бриллиантовых снежинок, соединенных вместе так, что частично перекрывали одна другую, и серьги, такие же снежинки были разбросаны в роскошных черных волосах, зачесанных кверху.

Обычно Пит избегала эффектного вида. Она создавала украшения для других, не для себя. Но Джесс уговорила ее по такому случаю быть более смелой.

— Постарайся изо всех сил, детка. Не прячь свои бриллианты под спудом. — В конце концов она в этом году идет на церемонию награждения премией Коти, потому что будет присужден специальный приз за рисунок ювелирного украшения. Если ей повезет и она выиграет этот приз, то ей хотелось гордо стоять перед равными ей и поразить их некоторыми из лучших образцов ее творчества.

Еще раз сработала фотовспышка, и Пит направилась к столику, где сидели Стив и Анна с некоторыми журналистами из модных журналов. Несколько стульев были свободны, так как журналисты не теряли времени даром. Поцеловав Анну, Пит села рядом с отцом.

— Развлекаетесь? — спросила она их.

Анна улыбнулась.

— Восхитительное событие.

Стив притворно нахмурился.

— Конечно, мы будем страшно переживать, если ты не получишь этот приз.

— Папа, будет ли у меня, что приколоть на накидку или нет, я не проигрываю. Это огромная честь быть даже в списке претендентов на премию. Что мне больше всего нравится сегодня, так это то, что я смогу разделить эту честь с тобой, быть вместе…

На лице появилось натянутое выражение, и он опустил глаза, верный признак, что он понял призыв, который она собиралась сделать, и не хотел его слышать.

Пит надеялась, что этот вечер положит конец вражде между отцом и дедом.

Когда она сообщила отцу о наградах, он согласился при условии, что не будет сидеть рядом с Джозефом или говорить с ним. Его переполняла скрытая ярость после того, как он узнал, что тесть скрыл от него правду о Беттине. Сейчас, спустя многие годы, он не мог простить, что его обманом вынудили вступить в заранее обреченный брак. А Джозеф затаил против него злобу за то, что Стив оставил Беттину и давным-давно не обеспечил ей лучшее лечение и уход.

Гнев, который исходил от этих самых близких ей людей, портил Пит весь вечер. За ее столом сидели Джозеф, Чарли, Лотти, Джесс и Фернандо. Было еще два свободных места, оставленных для Стива и Анны в надежде на примирение. Она должна сделать еще одну попытку.

— Папа, пожалуйста, прошу тебя. Церемония начнется через несколько минут, мне бы хотелось, чтобы ты был рядом со мной. Что было, то прошло. Присоединяйтесь с Анной к нам.

— Пит, — резко оборвал он. — У меня есть право на собственные чувства. У меня есть право думать, что меня использовал, предал человек, которому я доверял, даже любил. Ты просишь от меня слишком много.

Пит посмотрела на Анну, молча умоляя помочь ей. Но та только незаметно покачала головой.

Да, это действительно слишком много для него, признала Пит. Из слов, которыми обычно защищался Стив, она неожиданно поняла, что его ощущение предательства гораздо глубже. Он уже был однажды предан своим братом.

— Хорошо, папа, я не буду больше просить тебя об этом. Но есть еще кое-что и, думаю, ты не имеешь права отказать. Мама в последнее время несколько раз спрашивала, не приедешь ли ты навестить ее. Я находила отговорки, но сейчас…

И опять Стив нетерпеливо оборвал ее.

— Пьетра, неужели мы должны обсуждать это сейчас?

— Я не могу не думать о маме… потому что ее сейчас нет здесь.

— В этом ни ты, ни я не виноваты. А теперь, пожалуйста, давай отложим этот разговор на другой день. Кажется, сегодня вручение наград, не так ли?

— Кажется, — отозвалась она иронично.

— Тогда не будем устраивать пресс-конференцию.

Она кивнула и встала.

— Мне просто хотелось сегодня что-то отпраздновать — вне зависимости, получу я приз или нет.

— У тебя будет, что отмечать, — сказал Стив и улыбнулся. — Я знаю, ты выиграешь.

Она заставила себя улыбнуться ему в ответ и пошла к своему столику, села между Чарли и Джесс напротив деда. Каждый подбодрил ее, принимая расстроенный вид за беспокойство по поводу приза.

На самом деле Пит не ощущала потребности в этой награде, чтобы подтвердить достижение ею вершины в творчестве. Спустя восемь лет после ухода из «Дюфор и Ивер» она принадлежала к избранному кругу художников, чьи имена известны далеко за пределами мира моды. Ей надо только поглядеть на зал, чтобы удостовериться, как высоко она поднялась. Ралф Лорен, всегда загоревший, с густыми серебристыми волосами и улыбкой-прожектором, сидел за столиком справа от нее. Грейс Мирабелла из «Вог» — слева в обществе Дианы Вриленд. Лиз Клейборн, Мэри Мак-Федден, Жофре Бин, Келвин Клейн — все эти люди уже не просто имена в женском журнале мод. Элза Перетти, Палома Пикассо и Анджела Камингс больше не звезды в ювелирном дизайне, которым она завидовала. За последние несколько лет многие из этих людей, собравшихся в зале, стали ее коллегами, даже друзьями.

Уход от Люка, каким бы болезненным он ни был, ознаменовал начало периода, который поднял ее гораздо выше той вспышки известности после «Глаза любви». В качестве лекарства от одиночества Пит перестала дожидаться, когда работа придет к ней в руки, а сама бросилась в более решительные поиски и продвижение своего таланта. По совету Чарли она наняла агента по рекламе, который знал, как обыграть каждый заказ, который она получала от знаменитостей или светской дамы, помещал имя Пит в прессе и следил за тем, чтобы она была приглашена на все благотворительные мероприятия и выставки мод, светские балы, которые позволяли ей быть на публике. Пит стала полноправной участницей того стиля жизни, с которым Люк никогда бы не смог примириться и который она охотно избегала, когда они были вместе. Разлука с ним, конечно, сыграла свою роль в ее подъеме. Это был уже не тот уважаемый, но малоизвестный и почти без денег дизайнер. Теперь Пьетрой восхищались, превозносили ее талант, она почти самостоятельно добилась славы. Рисунки Пьетры никогда не проходили незамеченными, их часто фотографировали, о них писали в прессе. Через несколько месяцев после того, как она рассталась с Люком, одно украшение особенно привлекло внимание. К ней в студию явилась новая жена миллиардера из Техаса, которая дала Пит карт-бланш в создании нечто такого, что привлекло бы внимание окружающих. Колье, которое вручила ей Пит, имело форму паутины, тончайшей и воздушной, как настоящая. Оно покрывало всю шею плетеной золотой нитью, усыпанной крошечными жемчужинками и сверкающей каплями росы. Там, где колье касалось ключицы, сидел паук, его ножки были сделаны из золота, тело из двух рубинов-близнецов, укрепленных в виде песочных часов на большом гранате настолько темного цвета, что он казался почти черным. Колье «Черный паук» стало знаменитым с самого первого его появления в свете.

Для другой клиентки она придумала короткое колье, состоящее из бабочек, которые были укреплены крылышко к крылышку. Крылья были сделаны из кружевной платины и усеяны сотней бриллиантов. Некоторые дамы выражали недовольство, самые знаменитые или самые состоятельные иногда обижались, но никогда ни одна из них не отказывалась от заказа или была недовольна окончательным результатом.

Церемония началась, парад выдающихся в мире моды личностей, подходящих и уходящих от микрофона, торжествующе размахивающих своими медальонами «Коти» и благодарящих своих матерей, жен, любовниц и других женщин за то, что их творчество и новаторская смелость так вознаграждена.

Наконец наступил черед объявить обладателя особого приза за рисунок ювелирного украшения.

Чарли накрыл ее руку своей и пожал. С годами их дружба стала крепче, и он часто был ее кавалером. Временами появлялись и другие мужчины, романтические привязанности, которые продолжались неделями, иногда месяцами. Все они были привлекательными и преуспевающими, могли удовлетворить ее в постели, рассмешить и составить компанию в дождливый день. Пит начинала каждый новый роман в надежде, что он будет длительным. Однако пламя быстро гасло, и она каждый раз убеждалась, чтобы быть верной себе самой, надо вернуться к одиночеству. Она сердцем чувствовала, что есть долгая любовь, которую ей суждено узнать, но только Люку удалось приблизиться к ней.

Она, казалось, не расслышала своего имени, произнесенного перед шквалом аплодисментов, но потом Чарли толкнул ее. Пит открыла глаза и увидела, что все, сидящие за ее столом, радостно смотрят на нее, а зал рукоплещет.

Поднявшись, она направилась к подиуму, улыбаясь тем, кто, протянув руки, похлопывал ее по плечу, когда она проходила мимо. Она приняла награду и надеялась, что сможет рассыпаться в благодарностях, не выглядя полной идиоткой. Пит поблагодарила поставщиков, ювелиров, которые работали на нее, верных клиентов, даже великодушно упомянула первого работодателя, Марселя Ивера…

— И, наконец, мне хотелось сказать спасибо моему дедушке, мистеру Джозефу Зееману, который вложил мне в руки первый бриллиант и научил любить его красоту. Dank U wel, Ора.

Джозеф кивнул, радость и гордость переполняли его, он смахнул слезы, набежавшие на его старые глаза.

Зажав в руках гравированную медаль, Пит обвела глазами зал. Здесь были сливки, элита, вершина горы.

И она одна из них.

Когда церемония награждения закончилась, Пит оказалась окруженной людьми, которые хотели лично поздравить ее или попросить о встрече, чтобы обсудить дела. Представители тех же самых производителей, у которых были многомиллионные контракты с Клейном, Бласс и Перри Эллис, выступили с предложением использовать многие из ее рисунков для украшения тканей, постельного белья и товаров домашнего обихода; агент самого крупного изготовителя наручных часов из Японии добивался заключения с ней соглашения на создание новой модели специально для них. Несомненно, ее телефон в понедельник раскалится от предложений. Пит направила сегодняшних предполагаемых заказчиков к Лотти, а сама пошла попрощаться со Стивом и Анной.

Только когда Пит подошла к отцу, она сообразила, что не упомянула его в своей речи, а привлекла внимание лишь к Джозефу — совсем не тот шаг, чтобы сгладить их разногласия. Она начала извиняться.

— Папа, прости, что не вспомнила о тебе в этом волнении.

— Меня? — Он пожал плечами. — Честно говоря, я не считаю, что заслужил какую-то благодарность. Я всегда бранил тебя за твои игры с драгоценностями, помнишь? Это дедушка поощрял тебя. Я могу злиться на старого обманщика, но отдаю ему должное, где он заслужил. — Он обнял Пит, потом добавил: — Мне нужно будет помириться с ним когда-нибудь. Потому что, если б он не обманул меня, у меня никогда не было бы тебя.

— Сегодня, папа, — попросила Пит, глядя в ту сторону, где сидел Джозеф, допивая свой бокал шампанского, пока ждал Пит, которая должна была отвезти его домой. — Поговори с ним сейчас.

Стив посмотрел на старика через весь зал.

— Еще не время, — тихо сказал он. — Прости.

Анна дождалась нужного момента, чтобы замолвить словечко за Пит.

— Если ты действительно гордишься своей дочерью, может, настало время сказать это и ее матери…

Стив бросил хмурый взгляд на Анну, но потом медленно кивнул и повернулся к Пит.

— Да, я навещу Беттину. Вечер, который я провел здесь, заставил меня понять, как многим я ей обязан.

Поцеловав на прощание отца и Анну, Пит чуть не вприпрыжку побежала через весь зал, ощущая счастье и необыкновенную легкость даже больше, чем во время награждения. У нее уже не было надежды, которую она лелеяла прежде, увидеть родителей вместе. Тем не менее Пит была уверена, что даже их короткая встреча поможет начать залечивать старые раны.

Поглощенная этой мыслью, она пробиралась между уже опустевших столиков и чуть не столкнулась с высоким господином в смокинге, который преградил ей дорогу.

— Я не мог допустить даже мысли, что лично не поздравлю тебя.

Только тогда Пит поняла, что перед ней стоял Марсель. Он эффектно смотрелся в смокинге, может, только чуточку растрепанный, прядь темных вьющихся волос висела прямо над синими глазами.

— Ты очень добра, включив меня в свою речь, — продолжил он.

— Это не доброта, просто правда. Ты дал мне мою первую работу.

Он, не отрываясь, смотрел на нее.

— Как много я бы дал тебе. Иногда я спрашиваю себя, есть ли еще шанс… — Он коснулся ее обнаженной руки и провел пальцами сверху вниз, и рука его безвольно упала.

Пит хладнокровно посмотрела на него. Она в достаточной мере владела собой, чтобы не обрушиться на него.

— Может быть, тебе следует спросить об этом Андреа? — сказала она дерзко.

— Мы расстались, — небрежно произнес он.

Пит удивилась. Она не следила за их жизнью, но только пять или шесть недель назад видела их танцующими вместе на благотворительном вечере.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

— Давление в бизнесе. Она все больше и больше критикует, как я веду дела. Она считает, что я должен сделать ее президентом компании и отойти в сторону. Представляешь?

Пит пришлось рассмеяться.

— Вполне.

Марсель искоса посмотрел на нее.

— Чувствую оттенок сестринской симпатии.

— Какие бы проблемы у меня не возникали с Андреа, я всегда считала ее потрясающей находкой для «Дюфор и Ивер».

Марсель кивнул.

— Я тоже. Поэтому я отправляю ее вести переговоры о приобретении лицензии на открытие нового магазина в Беверли Хиллз. Она мне нужна в бизнесе, хотя мы и разругались черт знает как, вместо того чтобы продолжать жить вместе.

Пит улыбнулась и, извинившись, хотела уйти. Чарли и дедушка стояли у столика среди последних гостей, задержавшихся в зале.

Марсель схватил ее руку.

— Пит… поскольку я теперь один… я столько раз думал… — Ему не надо было заканчивать фразу.

Она посмотрела на него, ощущая прикосновение и не в силах отстраниться. В этот вечер, когда ей рукоплескали все ее коллеги, когда профессиональное будущее было обеспечено, ей по-прежнему суждено заснуть в одиночестве — возможно, ее и в будущем ждало одиночество, напрасные поиски человека, который возбудил бы ее, разделил бы ее страсть.

К тому же та искра притяжения, которую она так давно ощутила, не угасла полностью. Где-то в глубине души всегда скрывался вопрос: что, если она вела бы себя смелее в тот далекий вечер, когда они обедали вместе? Что обрели бы они на том пути, по которому не пошли?

Когда между ними воцарилось молчание, глаза Марселя вспыхнули, заметив у Пит уязвимое место.

— Куда ты сегодня едешь?

— Домой.

— Сегодня вечер торжества. Позволь мне пригласить тебя куда-нибудь выпить или потанцевать — мы ведь никогда не танцевали вместе.

Если б она трезво подумала над его предложением, она бы отказалась. Но давным-давно она уже была с ним благоразумна, и сейчас сомневалась, что не жалеет об этом.

Пит посмотрела в сторону Чарли. Она могла попросить его отвезти деда домой. Он понял бы.

— Хорошо, — сказала она наконец Марселю. — Я только попрощаюсь со своими гостями.

Как только Пит вышла из его притягательного поля, ее сразу охватили сомнения. Однако она извинилась перед Чарли и попросила проводить деда домой, поцеловала на прощание Джозефа и вернулась к Марселю.

Она не хотела оставаться одна в вечер своего триумфа. А Марсель стоял в самом начале ее пути наверх.

Он повез ее в «Реджинс», где они выпили бутылку «Дон Периньон», а он развлекал ее милыми историями сорока- и пятидесятилетней давности из деловой жизни его отца, когда было гораздо меньше ювелиров, а те, кто находился наверху, во все вникали сами, отправляясь даже в шахты, чтобы отобрать извлеченные из породы камни. Она потанцевала с ним, но не так, как это было бы десять лет назад. Вращение в зажигательном танце было совсем не то, что имела в виду Пит.

Когда они вышли из «Реджинс» и сели в «роллс-ройс», Марсель сказал шоферу отвезти их в центр.

— Мы пойдем в один из новых клубов в Трибеке, — возбужденно проговорил он, подогретый шампанским.

— Мне действительно надо домой, — сказала Пит.

— Но тебе там понравится, — настаивал Марсель. — Андреа там нравится…

Одним холодным взглядом Пит дала понять, что ей безразлично, что нравится Андреа.

Когда машина направилась к дому Пит, Марсель проговорил:

— Прости, Пит. Глупо с моей стороны поднимать этот призрак. Ты — единственная, кому я хочу доставить удовольствие. Андреа значения не имеет.

Она понимающе улыбнулась ему.

— Ты уверен, Марсель? Она по-прежнему занимает важное место в твоей жизни.

— Но только в бизнесе. — Он взял ее руку. — Есть другие вещи.

В слабом свете Пит изучала его красивое лицо. Она еще для себя ничего не решила. Смогут ли они найти судьбу, которая была просто отложена?

Словно намереваясь дать ответ на ее вопрос, Марсель наклонился к ней. Она не шелохнулась, чтобы отстранить его, и он нежно прикоснулся к ее губам. Почувствовав отклик, он привлек ее ближе и страстно поцеловал.

Пит давно не ощущала мужской страсти, и ее тело мгновенно отозвалось. Она ответила на робкое прикосновение его языка своим языком и прижалась к нему. Пит освободилась от угрызений совести и правил приличия, стерла ощущение времени и представила, что все так и было бы, если б она отдала себя ему в тот первый раз…

Марсель положил руку ей на ногу и провел вверх, откидывая серебристую ткань платья. Он осыпал поцелуями шею, спускаясь к груди.

— Сейчас, cherie? — нетерпеливо шептал он. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь.

Это было не в ее стиле.

— Не здесь, — прошептала Пит в ответ. — Подожди…

Но Марсель слишком возбудился, чтобы остановиться. Его рука оказалась у нее между ног.

— Нет, пойдем домой, — пробормотала она.

— Я пойду, мы будем вместе всю ночь. Но позволь мне трахнуть тебя сейчас.

Она почувствовала, как дрожь ее собственного желания внезапно отступила, когда заговорил внутренний голос. Она не хотела, чтобы ее просто «трахнули», поняла она, ей надо, чтобы ее любили. Марселю было все равно. Но для Пит это имело значение.

Он почувствовал в ней перемену, и, когда она освободилась от него, он не сопротивлялся.

Однако был озадачен, когда машина остановилась у ее дома и Пит сделала швейцару знак удалиться, когда он подошел открыть дверь «роллс-ройса».

— Разве мы не выходим? — спросил он.

— Я — да, ты — нет.

— Но…

— Прости меня, Марсель. Я не имела в виду завлечь тебя. Я думала, может быть, нам удастся вернуться и еще раз рискнуть.

— Я тоже так думал.

— Мы оба ошиблись. Мне кажется, в первый раз мы сделали правильный выбор, разойдясь в разные стороны.

— Как ты можешь знать?

— Назови это женской интуицией.

— Пит… Пит… Пьетра… минуту назад ты была в моих руках и ты хотела меня. Ты не можешь этого отрицать. Думаю, твоя сдержанность, а не интуиция портит все.

Он потянулся к ней.

— Давай, по крайней мере, сегодня попытаемся выяснить…

Она улыбнулась его шарму, но он оказался бессилен. Пит оттолкнула его руки и взяла свою медаль, лежавшую в углу сиденья, потом потянулась к дверной ручке, но помедлила.

— Моя интуиция мне еще кое-что говорит. Женщина, с которой ты должен быть сегодня вечером, это та, которая была у тебя с самого начала.

— Андреа? Но я же сказал тебе, с ней все кончено.

Пит покачала головой.

— Твоя гордость может воздвигнуть временную преграду, но если ты сможешь пройти через нее, тебе никогда не найти лучше Андреа.

Марсель помрачнел, брови насупились. Пит не могла понять, то ли он раздражен, то ли серьезно размышляет над ее советом.

— Позвони ей, — сказала Пит, открывая дверь «роллса». — Ты можешь взять ее в центр города в один из тех клубов, которые она любит, а по пути домой… держу пари, она захочет, чтобы ты ее трахнул прямо на заднем сиденье!

Еще мгновение лицо Марселя сохраняло то же мрачное, задумчивое выражение. Потом он рассмеялся.

— Машины, лифты, столы, пол — верно, Андреа трахнется скорее в любом месте, только не в кровати. Я всегда так и поступал с ней.

— В таком случае… чего ты ждешь? Для бизнеса это тоже полезно. — Пит вышла из машины и закрыла дверь.

Марсель открыл окно.

— Пит, — позвал он, — спасибо.

Она увидела, что его глаза горят от нетерпеливого желания. Несомненно, он прямиком направится в центр на поиски Андреа. И если та, возможно, окажется в постели с другим, это его не остановит.

— Последний совет, — сказала Пит. — Хоть раз попытайся заняться с ней любовью.

Марсель засмеялся.

— Если смогу вспомнить, как это делается, — ответил он, когда «роллс» отъезжал.

Пит вошла в квартиру, где в холле горела единственная лампа. Она всегда оставляла ее, когда уходила, чтобы не возвращаться в полную темноту.

Четырехкомнатная квартира была в довоенном доме в верхней части Пятой авеню, всего лишь в квартале от спиральной современности музея Гуггенхейма. Она поселилась в ней вскоре после того, как рассталась с Люком, потому что это была наемная квартира, временное пристанище, которое она может легко покинуть, если обстоятельства ее жизни изменятся. Но изменений было мало, ничего такого, что повлекло бы за собой изменения в стиле жизни. Ей было удобно в красном кирпичном здании с высокими потолками, услужливыми швейцарами и жильцами, которые прожили здесь по двадцать-тридцать лет. Она со временем обставила квартиру тщательно подобранной мебелью раннего американского периода, со смягчающими штрихами в виде больших подушек перед камином.

Но сегодня ей пришло в голову, что вскоре следует переехать. Ей надо иметь квартиру, где она могла бы развлекаться, как того требует теперь ее положение.

Или эта идея — всего лишь навсего симптом беспокойного желания других перемен?

Она пошла к окнам, выходящим на Пятую авеню. Внизу по улице мчались машины. Посмотрев вдаль на юг, она наблюдала, как задние красные огни машин превращаются в незаметные точки. В одной из этих исчезающих машин сейчас сидит Марсель. Он мог быть здесь с ней…

Ее охватила дрожь одиночества. Она подняла глаза и посмотрела в другом направлении, через темный массив Центрального парка на запад. Туда, далеко за горизонт, поняла Пит, ушла частица ее сердца и она по-прежнему все еще там.

«Где сегодня Люк?» — подумала она.

Пит оторвала глаза от большой стопки корреспонденции, которую прихватила с собой, откинула с глаз растрепавшиеся от ветра волосы и оглядела пляж.

Она увидела их в пятидесяти ярдах от себя, стоящими у края прибоя, вполоборота друг к другу… ее мать слушала, пока отец что-то говорил, сложив руки. Был солнечный день, необычайно теплый для раннего марта, и они расстегнули пальто. Какими спокойными они выглядели вместе, подумала Пит, как любой мужчина и любая женщина элегантного среднего возраста, наслаждающиеся прогулкой по пляжу. На миг приступ печали и гнева прошел сквозь нее. Почему не могли они быть теми, чем казались? Почему не могли они жить вместе?

Потому что в мире есть зло, а ее мать стала одной из его жертв. Другого ответа нет.

Когда Пит наблюдала за ними, ей было хорошо, и она ничуть не удивилась, увидев свою мать широко улыбающейся. Потом Беттина рассмеялась вместе со Стивом, слегка откинув голову.

Даже один этот смех убедил Пит, что она правильно поступила, настояв на встрече своих родителей.

Несмотря на обещание, которое она добилась от Стива, проходили недели за неделями, а он все откладывал свое посещение клиники. Пит пришлось его уговаривать, просить и наконец поставить в неловкое положение, обвинив в том, что он не держит данное слово. Наконец он уступил тому, что, по его словам, было испытанием, которого он надеялся навсегда избежать.

— Что я могу сказать ей? — с болью спрашивал он у Пит, сидя в машине, когда они ехали в клинику. — Если она спросит о моей жизни, мне сказать, что я счастлив? Я не могу говорить об Анне, верно? Я не могу сказать твоей матери, что, даже если ей когда-нибудь станет лучше, в моей жизни для нее нет места?

— Папа, она знает это. У меня было много времени, чтобы приготовить маму для встречи с тобой… И она знает, что нет ни малейшей надежды на совместную жизнь.

— Тогда в чем смысл сегодняшней поездки? — резко спросил Стив. — Что она ждет от меня? Что ждешь ты?

— Просто, что ты не убегаешь от этой доли правды, — решительно ответила Пит. — Она так давно тебя не видела и все это время боролась, чтобы посмотреть реальности в лицо, потому что то, что произошло с ней в юные годы, настолько кошмарно. Я думаю — и то же самое говорит ее доктор, — это поможет ей разобраться в своих ощущениях, увидеть тебя во плоти, убедиться, что ты — это реальность. Потому что ты был чем-то хорошим в ее жизни: единственный приличный мужчина, который занимался с ней любовью…

Наблюдая за ними на пляже, Пит размышляла о том, что медицина, кажется, сработала. Оба, и мать и отец, чувствовали себя легко, радовались встрече.

Тот же самый настрой сохранился, когда они вернулись в клинику и пили кофе в комнате отдыха. Они вспоминали хорошие времена и избегали плохих. В какой-то момент Беттина вспомнила брошь в виде русалки, которую Пит подарила ей.

— Моя самая дорогая вещь. Я храню ее в коробочке под подушкой. — Потом она повернулась к Стиву. — Ты мог себе представить тогда, когда наша маленькая дочка сделала для меня эту брошь, что когда-нибудь она будет делать красивые украшения для самых знаменитых женщин мира?

— Если б я представлял, тогда не был бы настолько глуп, чтобы постоянно твердить ей, что игра с драгоценностями — это пустая трата времени.

Беттина улыбнулась, с обожанием посмотрев на Пит, потом опять на Стива.

— Я ни о чем не сожалею, — тихо сказала она.

Раньше такое замечание Пит сочла бы не совсем уместным, оно исходило из внутренних мыслей, которые Беттина не разделяла. Но сегодня Пит поняла. Что бы ни случилось в прошлом, говорила мама, она не винила Стива — она была так же довольна, как и они.

В конце дня Беттина проводила их до машины. С заходом солнца вернулся и зимний холод, словно погода отражала грустный момент расставания. Наступил неловкий момент, когда Стив и Беттина, казалось, не знали, как попрощаться, но потом он нежно обнял ее и коснулся губами ее шелковых волос. Пит затаила дыхание, опасаясь, что мама может слишком крепко вцепиться в него, стараясь не отпустить от себя. Но они легко разошлись, как старые друзья, которым незачем бояться расставаний, потому что они надеются на новую встречу.

— Я рада, что ты приехал, — сказала Беттина, блестя глазами.

— Я тоже, — ответил Стив.

Потом они сели в машину, Пит устроилась за рулем. Они поехали, Беттина все еще стояла у дороги, улыбалась и махала рукой.

На обратном пути Стив был задумчив. Пит включила радио и нашла какую-то легкую музыку. Она не начинала разговора, понимая, что ему надо дать возможность переварить впечатления от встречи с матерью после стольких лет.

Когда луна осветила дорогу, Стив произнес:

— Она так хорошо выглядит. Поразительно, как мало она изменилась.

— Мама всегда была красивой женщиной, а тот образ жизни, который она ведет, напоминает жизнь в машине времени. Ничего не меняется изо дня в день.

Стив задумчиво кивнул и посмотрел в боковое окно. Но на этот раз Пит не дала ему погрузиться в молчание.

— Ты не жалеешь, что приехал? Ты не лгал, когда сказал, что был рад?..

— Я рад, потому что, как ты говоришь, это надо было сделать. Но меня беспокоит, что мой приезд скорее причинил твоей матери боль, чем помог.

— Причинил боль? — удивленно повторила Пит. — Папа, я видела ее сегодня смеющейся. Ты заставил ее рассмеяться, а это случается так редко. Что ты ей сказал?

— Я напомнил, как в первый раз пригласил ее на свидание. Она увидела витрину, полную обуви, и захотела буквально все. Конечно, в те дни я не мог многого себе позволить. Но мы сразу же зашли в тот магазин и купили ей зимние ботинки на меху и тапочки. Сегодня я сказал ей — в первый раз, что это стоило мне всех денег, которые у меня были. Думаю, — добавил он, помедлив, с печалью в голосе, — я, должно быть, уже любил ее.

— Почему ты считаешь, что твой визит обидел ее? Она казалась такой счастливой…

— Ты мне сказала, что я не должен скрывать от нее правду, Пит… я и не скрывал. Но, боюсь, она не настолько готова к ней, как ты предполагала. Она упомянула, что слышала от тебя об Анне, и сказала, что понимает меня, что, конечно, она не ждала, что все эти годы без нее я останусь один.

— Мне кажется, она смирилась.

— Но это не все, — тяжелым голосом произнес Стив. — Еще она говорила о том, как будет замечательно, когда мы вновь соберемся вместе… как она надеется, что та, другая, женщина отнесется с таким же пониманием, когда мне придется оставить ее и вернуться к жене.

— О, нет, — прошептала Пит.

— Тогда я вынужден был сказать ей, понимаешь? Мне пришлось сказать, что мы никогда не будем снова вместе — что я надеюсь на ее выздоровление и всегда буду ей другом… но, что она не может рассчитывать… — Голос Стива оборвался от нахлынувших на него чувств. — Я правильно поступил? — с мольбой в голосе спросил он. — Надо было говорить ей правду? Или мне следовало солгать ей, позволив строить несбыточные планы?

Внезапно Пит почувствовала, что почти не может сосредоточиться на дороге перед собой. Она остановила машину у обочины и выключила зажигание. Прикрыв руками руль, она уронила на них голову.

— Пьетрина, — нежно позвал обеспокоенный Стив.

Через минуту она подняла голову.

— Я продолжала верить, что она сможет поправиться. Я должна была верить в это… иначе это означало то же самое, что потерять ее, отказаться от нее, словно она умерла. Но, слушая тебя, до меня наконец дошло, что она, возможно, никогда не выздоровеет. Она может существовать в безопасном маленьком мирке, который защищает ее сейчас. Но если маме когда-нибудь придется столкнуться с проблемой устройства новой жизни, ей это опять окажется не под силу.

Помолчав, Стив опять спросил ее:

— Мне надо было солгать?

Пит повернулась к нему и взяла его за руки.

— Не думаю, папа. Трудно сказать наверняка, но считаю, самое лучшее, что нам остается — это доверять друг другу и ничего не скрывать. Возможно, все сложилось бы лучше, если б мы с самого начала жили по этому правилу. Если б дедушка не скрыл от тебя, что произошло с мамой, если б ты не скрыл свое сокровище от них. Я тоже виновата. Что, если бы мы продали нашу часть флакона, а не прятали ее, — воспользовались деньгами, чтобы помочь маме, и облегчили бы себе жизнь. Может быть, все было бы по-другому… — Она отпустила его руки и взяла руль. — Но уже слишком поздно, слишком поздно даже думать об этом.

Она завела машину и выехала на дорогу.

Наступил вечер, и глубокая тишина наполнила машину. Пит опять включила радио, и они ехали миля за милей в полном молчании.

Вдали уже показались огни Нью-Йорка, когда Стив внезапно протянул руку, чтобы выключить радио.

— Я кое-что утаил от тебя, — проговорил он, — потому что всегда боялся, что это причинит тебе боль и принесет разочарование, как было со мной. Но я подумал о том, что ты недавно сказала, и решил, ты права, дорогая Пьетра. Пора раскрыть все секреты.

Кладбище находилось недалеко от клиники. Несколько акров заботливо ухоженных могил на пологом, поросшем деревьями склоне холма, обращенного к сверкающим водам пролива Лонг-Айленд. Облака, проплывая по небу, временами закрывали солнце, отчего день попеременно становился то светлым, то мрачным. Ветер шевелил листву и клонил к земле траву, неся с собой слабый соленый запах океана.

Слушая двадцать третий псалом, читаемый над гробом матери на ее родном языке, Пит подумала, что место для ее вечного покоя выбрано удачно. Джозеф попросил удалившегося от дел пастора из голландской протестантской церкви, члена голландского клуба, приехать в Коннектикут и провести церемонию похорон.

Кроме Джозефа, Пит и Стива, пришел доктор Хаффнер, двое из персонала клиники, несколько пациентов, которые были в дружеских отношениях с Беттиной и которым по состоянию здоровья позволили присутствовать на похоронах. Джесс обязательно приехала бы, но они с Фернандо уехали в Кению на фото-сафари. О том, чтобы вызвать ее, Пит и не думала. Как бы ни велика была ее личная скорбь, она не могла не постичь более земную правду, когда обвела взглядом небольшую группу у могилы матери. Сегодняшний день отметил конец жизни, в которой очень мало было достигнуто, прощание с женщиной, которая, пройдя по свету, оставила после себя еле заметную зыбь. Когда гроб опустили, собравшиеся бросили ритуальную горсть земли, потом пожали Пит руку и стали спускаться с холма к своим машинам. Через пару минут все было кончено.

— Никогда не вини себя, — сказал Хаффнер, задержавшись перед Пит. — Она просто слишком далеко зашла в тот ад, чтобы вернуться назад. Но никто не смог бы сделать больше за все эти годы, чем ты. Ты была лучшей частью ее жизни.

Она поцеловала его, как и в первый раз, когда встретилась с ним, и он пошел вниз по склону холма.

Хотя Джозеф и Стив остались с ней, после того как все разошлись, они стояли на противоположных сторонах могилы. Когда они оторвали взгляд от прямоугольной черной ямы и их глаза встретились, они посмотрели друг на друга с такой же непримиримой жесткостью. Приехав в разных машинах, они не проронили ни слова соболезнования друг другу, хотя их никогда не разделяло больше пяти футов.

Когда двое мужчин повернулись и стали удаляться, Пит громко окликнула их.

— Вы все, что у меня осталось от семьи, вы оба. Все эти долгие годы маминой болезни вы обвиняли и ненавидели друг друга. Вы могли бы поддерживать друг друга и вместе поддерживать меня, но вы этого никогда не делали. В каком-то смысле мама и я были оставлены одни. Но сейчас ее нет. Сейчас только я… и я хочу вновь семью. Поэтому этой вашей проклятой маленькой войне должен быть положен конец.

Стив и Джозеф остановились, хотя еще не повернулись к ней лицом.

— Вы мне нужны, — добавила Пит срывающимся голосом. — Вы оба… — Она протянула им руки.

Они помедлили, потом оба направились к ней, схватив за руки и обнимая. Отпустив ее, они посмотрели друг на друга тяжелым взглядом.

Старик заговорил первым.

— Она права, Стив. Можешь ли ты простить меня за то, что я не все сказал тебе?

Стив помедлил, потом кивнул головой.

— Это произошло потому, что ты сильно любил ее.

— И еще потому, что я верил, что ты сделаешь ее счастливой.

— Мне бы очень хотелось, чтобы я смог.

Они пристально смотрели друг на друга. Огонь ненависти и злобы постепенно исчезал из их глаз.

— Оставьте меня на минуту одну, — попросила Пит. Она с удовлетворением посмотрела, как они вместе спускались с холма, потом повернулась к могиле, чтобы попрощаться в последний раз.

Мама, беззвучно плакала она, обращаясь к ушедшему духу, могла ли я сделать что-то иначе, что спасло бы тебя?

И, словно получив ответ, она успокоилась. Наконец Пит повернулась, собираясь спускаться вниз.

При виде фигуры, стоящей в тени ближайшего дерева, Пит застыла от страха, сердце бешено заколотилось, будто само привидение поднялось из-под земли.

— Мой самолет опоздал, — произнес он. — Мне очень жаль, что я все пропустил, надеюсь, ты не возражаешь, что я приехал?

Пит открыла рот, чтобы ответить ему, но лишилась дара речи и только покачала головой. Возражаешь? Она никогда никого не была так рада видеть, как его.

Люк вышел из тени и направился к ней. Она впервые видела его в простом черном костюме.

— Мне позвонил доктор Хаффнер. Он знал, как тебе будет тяжело, и что старый друг может быть полезен.

Его слова вновь отозвались в ее мыслях. Старый друг. О, да, он действительно старый друг… и даже больше. В любое другое время и другом месте из нее хлынули бы вопросы. Откуда он прилетел? Сколько он сможет остаться? Один ли он прибыл… или кто-то нетерпеливо ждет его возвращения?

Но она только улыбнулась и просто сказала:

— Я очень рада, что ты здесь.

Когда он подошел, Пит заметила, как он изменился за прошедшие годы — углубились морщинки на лице, появился первый иней в каштановых волосах. Однако он не выглядел старше, подумала она, только солиднее.

Он наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. При мягком прикосновении его губ ей пришлось сдержаться, чтобы не обнять его, не привлечь ближе к себе. Но она напомнила себе, что у них еще так много нерешенных вопросов.

После поцелуя он взял ее под руку и повел вниз к ожидающим машинам. Идти тихо рядом казалось так естественно. Пит не верилось, что прошло несколько лет с того времени, когда они в последний раз были вместе.

Он извинился, что приехал слишком поздно.

— Они продержали нас над «Кеннеди». Я бы добрался быстрее, если б летел сам.

— У тебя еще есть твой самолет? — Воспоминания перенесли ее в прошлое — парение вместе с ним в небе, приключения во время уик-эндов. Как могли они отбросить это?

— Пару лет назад я поменял его на двухмоторный. Большая дальность полета. Хотя пользуюсь им только для дела. — Он бросил на нее хитрый взгляд. — Напоминает, когда принарядишься, а пойти некуда.

Неужели он хочет сказать ей, что у него по-прежнему никого нет, размышляла Пит.

Они подошли к дороге, где стояло два лимузина, которые Пит наняла на день. В одном приехала она с Джозефом, в другом Стив. Пит увидела, что отец и дед все еще разговаривают.

Они прервали беседу, чтобы поприветствовать Люка. Потом Джозеф сказал Пит:

— Стив сообщил мне, что вы обнаружили драгоценность, которая принадлежала его матери. Тебе стоит мне тоже показать фотографии и держать в курсе поисков. Возможно, я смогу чем-нибудь помочь.

— Конечно, дедушка. — Пит была в восторге, как бы небрежно она это ни произнесла. Хотя она не ожидала, что у Джозефа могли быть какие-то решающие сведения, которые облегчили бы ей поиск, его предложение помощи было верным признаком, что он готов простить ошибки прошлого на самом деле. Ее дед всегда возмущался решением Стива сохранить флакон и до сегодняшнего дня никогда не желал слышать о нем. Однако в данный момент ей нечего было больше сказать ему. Попытка связаться с душеприказчиком Хейнс завела еще в один тупик. Адвокат, холостяк, закрыл свою лондонскую практику пару лет назад и удалился в места более солнечные, чем Англия. Лотта по-прежнему пыталась найти его.

Настроение Джозефа, его предложение помочь, подбодрило Пит и она решила обратиться к ним.

— Почему бы вам двоим не поехать в одной машине? Я так давно не видела Люка и мне хотелось бы остаться с ним наедине.

Джозеф и Стив осторожно переглянулись, потом оба кивнули и забрались в один лимузин, приготовившись к долгой дороге в город.

Когда она устроилась рядом с Люком на заднем сиденье другой машины, ее захлестнули скопившиеся переживания предыдущих дней, приготовления к похоронам, ночи с беспокойным сном, нарушаемым видениями ее матери, плавающей под водой. Она старалась сохранять внешнее спокойствие, чтобы еще больше не расстраивать деда. Ей и сейчас хотелось бы выглядеть сильной, сдержаться и поговорить с Люком. Но когда машина выезжала из ворот кладбища, она расплакалась, поддавшись отчаянию, которое терзало ее из-за жестокой судьбы ее матери.

Люк обнял ее, дал носовой платок и привлек к себе. Она не могла представить никого другого, кому бы ей хотелось выплакаться.

Спустя полчаса, когда слезы высохли, они немного поговорили о ее работе, о его, о Робби, который женился на девушке из Калифорнии и недавно стал отцом второго ребенка.

— Пит, — наконец произнес Люк, — нельзя придумать более худшего повода для встречи, поэтому не пойми меня неверно… но вновь увидеть тебя, будто залечить рану. Я сто раз хотел поднять трубку, услышать твой голос или просто прилететь и посмотреть на тебя, как я сделал сегодня.

— Что же тебе мешало?

Он улыбнулся.

— Никогда не хватало смелости. В конце концов, ты отшила меня, и после стольких лет разлуки я не знал, что найду. Ты могла выйти замуж или собиралась… или даже вынашивать третью двойню. Я не мог рисковать.

— Ты хочешь сказать, что если б этого не произошло, тебя бы здесь не было?

— Я в любом случае приехал бы, чтобы засвидетельствовать тебе свое почтение. Но мне было бы гораздо тяжелее, если б я не думал, что еще есть шанс нам с тобой вернуться назад.

— Откуда ты узнал, что есть такая возможность? Не считая, конечно, отсутствия близнецов, что ты можешь сказать, просто глядя на меня?

Люк смущенно пожал плечами.

— Если б у тебя кто-то был, Хаффнер не позвонил бы мне. Но я задал ему несколько вопросов. Он рассказал, что ты по-прежнему приезжаешь в клинику по выходным дням, что ни разу не привозила с собой мужчину, чтобы познакомить его с Беттиной… и что она никогда не хвасталась будущим зятем. Этого было достаточно, чтобы придать мне смелости.

Пит тронуло его признание. Однако она с осторожностью отнеслась к его словам. Она все еще любила его, и его поведение не оставляло сомнений, что она ему тоже небезразлична. Но если они предназначены друг для друга, почему они так долго были в разлуке? Она не могла забыть, что он жил по строгому своду правил и считал ее — считал, по крайней мере, ее любимую работу — незначительной, даже пустой тратой времени.

Но на какое-то время ей хотелось избежать конфронтации. Быть рядом с ним, слушать его — подобно глотку воды после долгого путешествия через пустыню. Она расслабилась, отбросила всю тревогу о завтрашнем дне. И вскоре заснула, положив голову ему на плечо.

Когда она проснулась, они были уже в городе, в двух кварталах от ее дома.

— Я могу пригласить тебя на обед? — спросил Люк.

— Спасибо, у меня нет аппетита. — Она минуту помедлила, потом предложила: — Зайди ко мне домой. Мы там что-нибудь сообразим…

Как только они вошли в квартиру, она начала суетиться, собирая почту и газеты, посуду, оставленную кругом за последние пару дней. Она положила лед в стакан, спросила его, что он будет пить, потом начала шарить в холодильнике, чтобы найти что-нибудь перекусить.

Он вошел в кухню, захлопнул дверцу холодильника И повернул ее лицом к себе.

— Я тоже не голоден. И меня не мучает жажда. Почему бы тебе не перестать бегать кругом — или, точнее, убегать?

Она поддалась порыву, который раньше подавила в себе. Она обвила его руками, и ее губы потянулись к его губам. В последние дни, особенно под влиянием смерти матери, ей так не хватало жизнеутверждающего начала сексуального общения. Внезапно ее охватило всепоглощающее желание его прикосновений, и она не скрывала этого. Прижавшись к нему, она стала помогать снимать его пиджак. Он отвечал на каждое ее движение, тоже начиная раздевать ее, целуя шею и спускаясь к груди. Она нетерпеливо застонала и стала расстегивать его ремень, потом, опустив руку, скользнула по его плоскому твердому животу вниз. Она никогда не была так возбуждена, так нетерпелива…

Когда начал звонить телефон, Пит старалась не обращать внимания, и если бы могла дотянуться, то просто сняла бы трубку или оторвала бы его от стены.

Но она не могла, и настойчивый звон напоминал, что от окружающего мира не убежать. Ей пришла в голову мысль, что звонят, может быть, по какому-то срочному, неотложному делу — может, дедушке стало плохо после напряженного дня…

Пит отпустила Люка и взяла трубку. Она не могла полностью овладеть собой, когда отвечала.

— Пит… с тобой все в порядке? — Это была Лотти.

Говоря с ней, Пит, не отрываясь, смотрела на Люка, между ними по-прежнему вспыхивали искры желания.

— Прекрасно, Лотти. Но сейчас не время…

— Я только на секунду. Хочу сообщить, что я разыскала мистера Энсфилда.

— Тебе удалось! — Пит полностью переключилась на Лотти. Она потянулась за своей одеждой и, беря карандаш и блокнот, лежавшие у телефона, окончательно взяла себя в руки. — Расскажи мне поподробнее.

Она записала, что сообщила ей Лотти, потом решительно велела ей заказать билет на самолет.

— Нет, не сегодня вечером, — сказала она, бросив взгляд на Люка. — Но на первый рейс завтра.

Когда она повернулась к Люку, положив трубку, он засовывал рубашку в брюки.

— Мы сошли с ума, верно? — сказал он.

В ее глазах отразилось смущение.

— Неужели достаточно только этого, чтобы опустить тебя на землю — короткого вмешательства? — Она пошла к нему. — Люк, я по-прежнему…

Он оборвал ее, повысив голос:

— Ты по-прежнему готова захлопнуть дверь перед чем угодно, но только не перед бизнесом. Дело — на первом месте.

— Это был не деловой звонок. Ты слышал, как мой дедушка упоминал о том, что я нашла драгоценность из коллекции моей бабушки. У меня появился шанс напасть на след, Люк. Я не могу упустить такую возможность…

— Нет, — тихо ответил он, — я знаю, что не можешь.

— Но это не должно влиять на наши отношения.

— Уже повлияло. Сейчас, здесь… Я уже подумывал, как бы нам начать совместную жизнь, пытаясь вернуться к тому, где мы расстались. Где, черт возьми, останусь я, если ты предпочтешь броситься на поиски каких-то проклятых сокровищ?

— Это для меня гораздо больше, чем просто драгоценности. — Пит не могла уже сдерживаться. — Они были украдены у моего отца. Надо восстановить справедливость, найти правду и связь с прошлым.

— И ради этого ты жертвуешь любовью? — Люк помолчал. — Куда ты завтра отправляешься?

Пит посмотрела на карандашную запись в блокноте.

— В Монте-Карло.

— С кем ты должна там встретиться?

Пит объяснила значение Роджера Перкинса Энсфилда как возможного источника информации.

Люк продолжил свой допрос.

— Ты не можешь быть уверена, что этот мистер Энсфилд даст тебе нужную информацию.

— Нет, конечно.

— Поэтому ты бросишься на поиски следующего ключа… потом следующего. И всякий раз, когда ты нападешь на горячий след, ты будешь бросать все остальное и бежать.

— Ты можешь быть со мной.

Люк взял пиджак и надел его.

— Пит, меня не интересует охота за сокровищем. Я пришел сюда в поисках чего-то более реального и важного.

Она отвела глаза.

— Могу сказать тебе, что этот поиск для меня так же важен. Я либо найду, что ищу… либо брошу все.

— И сколько времени уйдет, прежде чем это случится?

— Не знаю.

Люк грустно улыбнулся ей.

— Что ж, когда это произойдет, именно тогда я и хочу оказаться поблизости. Потому что не желаю, при всей моей любви к тебе, довольствоваться только твоим свободным временем.

Он смотрел на нее, словно в надежде, что вот сейчас она поклянется, что с этого момента он всегда будет на первом месте в ее жизни.

Одна часть ее существа страстно хотела найти нужные слова, чтобы удержать его. Но другая, более глубинная, не позволяла отказываться от поиска, от сверкающей мечты ее детства.

— Некоторые вещи могут так и остаться потерянными, — очень нежно произнес Люк, — но где меня найти, ты знаешь. — Через минуту его уже не было.

С террасы виллы на одном из самых высоких мест в Монте-Карло Пит смотрела вниз на гавань, где на якорях качались ряды огромных белых, роскошных яхт. По другую сторону гавани она могла видеть крышу «Общества морских купаний», самого крупного казино, которое было центром и главным притягательным местом этого омытого солнцем уголка страны задолго до прибытия принцессы Грейс или до той поры, когда стали уклоняться от подоходных налогов. Легкая улыбка коснулась ее губ, когда она вспомнила вчерашний вечер и свое предложение Люку присоединиться к ней. Конечно, это было бы гораздо лучше, чем приехать одной. Вряд ли найдется много мест, которые Люк презирал бы больше, чем этот приют богатых бездельников.

Оглянувшись на открытые французские двери, Пит увидела, что Роджер Перкинс Энсфилд по-прежнему склонился над столом с украшениями из золоченой бронзы в своей гостиной, телефонная трубка прижата к уху. Он пытался связаться с бывшими партнерами и страховыми компаниями, чтобы выяснить, где и когда Дороти Хейнс приобрела колье из сапфиров и изумрудов. Он занимался этим уже почти час.

Не видя причины откладывать полет, Пит села на ночной самолет в Ниццу и прибыла к Роджеру Энсфилду, когда тот заканчивал завтрак.

Несмотря на удивление англичанина, обнаружившего у дверей своего дома даму, только что прилетевшую к нему прямо из Нью-Йорка, он любезно принял ее, накормил континентальным завтраком и сразу принялся выполнять ее просьбу.

Пит вновь села в садовое кресло. Возможно, она поступила опрометчиво, прыгнув прямо в самолет, вместо того чтобы вначале позвонить адвокату. Но ею руководил страх, что хрупкая цепочка связей может испариться, если она не будет быстро и основательно хвататься за каждое звено, когда такое появится. Разве может она быть уверена, что Витторио Д’Анджели не дал щедрые взятки, чтобы скрыть следы? Если он по-прежнему жив, насколько велико его влияние? В Европе есть еще люди, сочувствующие коллаборационистам. Пит не хотела заранее никого насторожить тем, что она напала на след Витторио.

Наконец на террасе снова появился Роджер Энсфилд. Высокий англичанин, худой до изнеможденности, он щеголял густыми седыми усами, какие носили офицеры в колониях в славные дни империи. Однако внешний официальный вид сглаживали белые фланелевые брюки и свитер для крикета.

— Получил, — воскликнул он сильным голосом, размахивая пачкой бумаг. — Удивительная вещь техника. Я передал по факсу в компьютерную систему страховой компании свой запрос и вот получил распечатку всей этой чертовой коллекции.

Пит не могла сдержать волнение.

— Можно мне посмотреть?

— Конечно, моя дорогая. — Он вручил ей бумаги.

Пит стала просматривать длинную распечатку, содержащую список нескольких дюжин драгоценных украшений, каждое с подробным описанием, с указанием источника, где оно было приобретено, дата покупки и цена. Где-то в середине списка она нашла колье, описанное вплоть до точного количества камней, веса и инициала «С» на застежке. Миссис Хейнс купила его в октябре 1963 года в «Отеле Друо», старом аукционном доме в Париже. Дополнительная запись приводила выдержку из каталога аукциона, гласившую, что украшение, выставленное на продажу, было «собственностью джентльмена». Пит знала, что подобная анонимная фраза — обычная для каталогов практика, однако ее разочаровало, что не было никаких других ссылок на предыдущего владельца.

— Здесь не указано имя прежнего владельца, — заметила она.

— Не думаю, что мы когда бы то ни было знали, кто это был. Но вам, может быть, удастся получить информацию в «Друо».

Пит вздохнула. Прошло более двадцати лет с момента покупки. Сможет ли аукционный дом отыскать те списки? Она вновь посмотрела на запись, которая давала единственный ключ: «собственность джентльмена». Может, сам Витторио Д’Анджели выставил на продажу колье?

Нет, вряд ли он мог быть таким беспечным. Особенно потому, что на украшении был инициал, который навел бы на его след.

— Спасибо вам за помощь, мистер Энсфилд.

— Всегда к вашим услугам, начинаю несколько скучать без дела. Меня развлекла эта детективная работа. Отправляетесь в Париж, в «Друо»?

Она кивнула.

— Полагаю, вы не отказались бы от компании. Большой город Париж. Мы могли бы вместе слетать туда, прелестно пообедать…

Пит улыбнулась лихому предложению англичанина.

— Не в этот раз, — ответила она и, извинившись, распрощалась с ним как можно скорее.

— Где он? — прорычал Антонио Скаппа, войдя в женевский офис «Тесори» и глядя на помощника менеджера.

— Не знаю, синьор Скаппа. Ваш сын не приходил весь день.

— Тогда выясни, в постели какой дамочки он провел прошлую ночь. Позвони. — Хлопнув дверью, Антонио отпустил съежившегося от страха служащего.

Один в своем кабинете, Скаппа с гневом сдернул с головы широкополую черную шляпу и швырнул в угол. Он только что вернулся из двухдневной поездки в Барселону и обнаружил, что платежные ведомости, которые завтра утром надо раздать, не готовы, телефонные звонки его самых прибыльных клиентов остались без внимания и несколько других важных дел не выполнены. Оставь его на неделю, с горечью размышлял Антонио, его дорогой сынок Франко мог бы сократить доход магазина вдвое! И почему у парня на уме только гонки на автомобилях да траханье с девицами легкого поведения?

Сеть магазинов «Тесори» разрасталась с необычайной скоростью — целью поездки в Барселону была проверка работы за первую неделю самого последнего магазина. Антонио чувствовал, что мог бы обскакать каждого из своих конкурентов, если б только ему не приходилось заниматься бизнесом одному. Пока немалая часть населения в мире голодала, другая купалась в деньгах и тратила их на роскошные дома и антиквариат, искусство и яхты… и драгоценности. Всего две недели назад он был приглашен со своими лучшими образцами украшений во дворец немецкой баронессы, к молодой жене старика, у которой уже было столько драгоценностей, что они заполняли отдельные ящики, поднимающиеся с пола до потолка в огромном стенном шкафу. Баронесса приобрела большую часть того, что привез Антонио с собой. Теперь он размышлял, чтобы отвечать на такие «вызовы на дом», ему, возможно, придется больше разъезжать. Первые десять лет после изменения внешности в роли Антонио Скаппа он не покидал Швейцарию, потому что не хотел подвергать себя испытанию, связанному с постоянной проверкой паспорта. По мере того как время шло, он стал чувствовать себя более уверенно. Он даже начал подумывать о расширении своих границ за пределы Европы.

Достигнув семидесяти лет, Антонио Скаппа еще не делал уступок возрасту. Он оставался таким же энергичным и толковым, как тот Витторио Д’Анджели, тайно покинувший Италию и устроивший новую жизнь. Из-за того, что с самого начала у него было чувство, что он достиг всего за чужой счет, он получал особое удовольствие от успеха. Антонио никогда не переставал расширять свое дело, завоевывая все большую и большую долю в европейском розничном рынке ювелирных украшений, становясь все богаче. Он частенько напоминал себе, что не будь он умен, у него ничего бы этого не было, он бы окончил как тот бедный дурак Муссолини.

Однако позже Антонио начал размышлять, а какой смысл расширять империю, если нет преемника, которому он мог бы передать свое дело. У этого чертова никчемного Франко все утечет сквозь пальцы. Перспектива такого будущего так расстраивала Антонио, что он даже временами жалел о совершенной им ошибке, позволив дочери уйти. Но он всегда успокаивал себя, что у него не было выбора. То, как она прямиком побежала к Иверу, доказывает, что она предательница и потаскуха, зараженная худшими чертами своей бабушки.

Подавленно ворча, Антонио снял картину, закрывавшую сейф. Он повернул взад-вперед ручку шифр-замка и распахнул тяжелую дверь. Он собирался достать пачку швейцарских франков для выплаты своим служащим, как вдруг его взгляд упал на конверт, который он задвинул в дальний угол вместе с некоторыми деловыми бумагами. Ему удалось на какое-то время забыть его содержимое, но сейчас он схватил его, как делал много раз за последние месяцы. Стоя у открытого сейфа, он раскрыл конверт и вынул письмо и цветные фотографии.

Фотографии колье. Что за шутку сыграла судьба, когда его племянница, не зная, что он ее родственник, послала ему фотографии с просьбой помочь разыскать покупателей и продавцов.

Но Антонио было не до смеха. Хотя письмо Пьетры Д’Анджели убедило его, что она не может напасть на след, он не мог больше исключать возможность, что однажды ей это удастся. Несколько месяцев назад он спокойно отмахнулся от того, что, возможно, ее поиск когда-нибудь приведет к остальной коллекции Коломбы. Но проходили дни, недели, и сомнения глубже проникали в его сознание. Допустим, она никогда не откажется от поиска… допустим, она достаточно умна или ей повезет восстановить всю цепочку, ведущую к нему. По правде сказать, шансы у нее невелики. Однако он упустил колье на аукционе. Разве он тогда не успокаивал себя мыслью, что оно вновь исчезнет в чьей-то шкатулке и будет одеваться в редких случаях на час или два?

И если он не предпринял ничего больше, как послать вежливый ответ Пьетре Д’Анджели, это произошло потому, что он не знал, что еще сделать. Стремление выяснить, как много она знает, могло вызвать у нее подозрение. Она уже видела его жадный интерес к колье на аукционе.

Но Антонио не мог отбросить страх, что, в конце концов, он может быть разоблачен, — что он может потерять все и оказаться за решеткой. Его очень интересовало, знает ли Пьетра что-нибудь еще… — и не бросила ли она свою затею. Но как это осуществить, не вызвав подозрений.

Внезапно ему в голову пришла мысль. Это решало так много его проблем, что он проклинал себя, что не подумал об этом раньше. Положив конверт обратно в сейф, Антонио поздравил себя, что у него такой ум. Это не только защитит его сорокалетний маскарад, а может даже оказаться забавным, больше того, увеличить его доход.

Много читая о драгоценных камнях, Пит как-то наткнулась на рассказ о турецком паше, страдавшем бессонницей, который мог сам себя убаюкать, только погрузив руку в ведро у его кровати, наполненное изумрудными кабошонами, и пропуская между пальцев приятно округлые камни. Это была не сомнительная сказка из «Тысячи и одной ночи». Ведро с его бесценным содержимым стояло сейчас в Топкапи, музее в Стамбуле, который когда-то был дворцом оттоманских султанов.

Когда Пит обдумывала подход, который она хотела применить в создании нового магазина, рассказ об изумрудах вдохновил ее. Основная притягательная сила драгоценных камней, поняла она, в фантазиях, которые они вызывают у человека: желанное украшение царственных особ, волшебное чудо, возникающее из частиц земли, наиболее ценимое материальное доказательство страстной любви мужчины к женщине и даже необычное средство успокоить нервы всемогущего властелина! Пит решила, что в «Тесори» фантазиям будут придавать особое значение. Она создаст ювелирный магазин, в котором можно будет купить даже золотое ведро изумрудов.

Встретившись с несколькими архитекторами, Пит остановила свой выбор на молодом человеке по имени Брент Лоуел. Девять лет назад он окончил Школу архитектуры в Йеле и уже сделал себе имя в области проектирования магазинов. Привлекательный, спортивного вида блондин с темно-карими глазами, он был уроженцем Канзаса и, кроме работы, не знал другой жизни. Он и Пит прекрасно сработались вместе, без всяких конфликтов. Он трудился не покладая рук, чтобы воплотить концепции, которые она обрисовала, — создать атмосферу, которая объединит элементы замка, библиотеки для утонченного человека и будуара великой куртизанки. Последнее понятие было, разумеется, не случайным. Из рассказов отца об одном незабываемом вечере в обществе Коломбы и в окружении ее драгоценностей, Пит замыслила воссоздать нечто такое, что очаровало Стива на всю жизнь. Она начала более подробно расспрашивать отца о вилле бабушки и некоторые детали включила в эскиз магазина.

Когда планы были готовы, Пит была в восторге, что Скаппа ни во что не вмешивается. Он оплачивал счета и звонил каждый месяц, справляясь, как идут дела. Убедившись, что Пит целиком посвятила себя бизнесу, он предоставил ей полную свободу. Он даже проигнорировал ее уговоры прилететь в Нью-Йорк на неделю закрытого показа магазина до его официального открытия.

Через год, день в день после ее полета в Барселону, открылись двери нового магазина «Тесори — Нью-Йорк» на углу Пятой авеню, в трех кварталах от «Дюфор и Ивер». Все идеи Пит нашли в нем свое воплощение. Стены были отделаны деревянными панелями, украшены гобеленами, натюрмортами и канделябрами, в которых мерцали свечи. Ковры и полированный мрамор пола она заменила на неотшлифованный черный гранит — намек скорее на собор, чем на дворец, — в котором естественные включения слюды прекрасно отражали верхний свет. Повсюду стояли витрины, которые она создала с помощью Лоуела, — не простые прозрачные прямоугольные коробки, а располагающие дюжиной полочек за граненым стеклом, что делало каждую из них похожей на гигантский драгоценный камень или несимметричную металлическую конструкцию, огромную абстракцию, предлагающую браслет или кольцо.

В отличие от других ювелирных магазинов, где все строго распределено по отделам, в «Тесори» полный набор товара, имеющегося в продаже, был разложен повсюду, создавая ощущение, что посетители попали не просто в магазин, а в обширную тайную сокровищницу короля или пирата. Чтобы избежать неразберихи, по залу прохаживались продавцы, одетые в серебристо-серые костюмы и темно-синие рубашки, готовые проводить потенциального покупателя к тому украшению, которое он ищет.

И наконец, в «Тесори» предлагались разнообразные предметы, которые подчеркивали полную фантазий ауру, окружающую драгоценные камни. Одним из них было ведро изумрудов, выставленное в особой витрине. Возле него была табличка с надписью «лекарство от бессонницы», и объяснялось почему, а рядом серебряный ярлык с выгравированной на нем ценой — $ 999.999.99. В продаже была еще дюжина подобных причудливых предметов, все в равной степени легкомысленные, дорогие и позаимствованные из других преданий о драгоценностях. Огромный бриллиант на платиновой подставке для исполнения желаний и предсказания будущего, так использовали его раджи в древней Индии. Усыпанная сапфирами палочка из слоновой кости, способная излечить от всех болезней, ее прототип помогал воинам-викингам. Золотая корона с одним-единственным рубином, цвета голубиной крови, наделяла ее владельца непогрешимой мудростью во всех делах: так говорилось в фольклоре о персидских королях. Чтобы выставить на обозрение эти и другие сокровища, потребовались дополнительные меры безопасности, но Пит никогда не сомневалась, что все затраты будут оправданы количеством покупателей, которых они привлекут. Результат превзошел все ожидания. Со дня открытия «Тесори» посещали толпы людей. Конечно, покупали только немногие. Любопытство привело сюда даже состоятельных клиентов, которые обычно отдавали предпочтение сдержанной, бесстрастной обстановке старомодных ювелирных магазинов. Атмосфера «Тесори» пробудила их чувство фантазии, а их аппетиты были возбуждены более практическими предложениями.

«Тесори» не вытеснила ни «Картье», ни «Дюфор и Ивер», этих старых дам, но Пит всегда знала, что это будет проигранная битва. Клиентура, которую она хотела и завоевала, была более смелая и безрассудная, люди, интересующиеся тем, что опережает их время, поколения сегодняшнего дня и завтрашнего, а не вчерашнего.

Они приходили и они покупали. За первый месяц работы «Тесори — Нью-Йорк» имел самую высокую выручку на квадратный фут, опережая любой ювелирный магазин в мире. Миллиардер, страдающий бессонницей, даже купил ведро изумрудов — и написал позднее Пит, что оно ему помогло!

В последнюю субботу сентября, спустя больше года после открытия магазина, Пит и Брент Лоуел возвращались в магазин после ланча в «Ла Кот Баск». В первые шестнадцать месяцев работы поток посетителей стал неожиданно таким большим, что часто у входа скапливалось много народа, и Пит решила сделать еще несколько дверей. Разговор за ланчем касался как раз этой проблемы, но были и приятные личные моменты.

Во время напряженной работы над проектом и во время строительства, когда они оба часто засиживались допоздна, обсуждая строительные планы за полуночным бутербродом, у Пит и архитектора начался роман.

Оглядываясь назад, Пит ясно видела, что в то время, когда она была настолько занята, чтобы возобновить связь с Люком, мимолетное увлечение было самым лучшим способом помешать его призраку преследовать ее. Роман продолжался некоторое время после открытия магазина, но, когда Лоуел окунулся в другую работу, их связь прервалась, не оставив ни у одного из них чувства горечи или разочарования. Пит и архитектор остались друзьями — она даже рассказала ему о Люке — и, не задумываясь, звонила ему, чтобы обсудить другие планы. Когда она купила квартиру в пентхаусе на Пятой авеню поближе к магазину, он ее сногсшибательно обновил. Сейчас она рассчитывала, что Лоуел подготовит проект дополнительных дверей в «Тесори». За ланчем он сделал пару мимолетных замечаний, которые говорили о том, что он не прочь возобновить их связь, но она не обратила на них внимания и он, похоже, понял намек и согласился.

Оказавшись неподалеку от магазина, они остановились, наблюдая за потоком людей. Когда они обсуждали разные варианты, как лучше справиться с проблемой свободного входа и выхода, Пит заметила в толпе входящих покупателей два знакомых лица. Андреа и Марсель.

Она ни с кем из них не общалась во время создания магазина, а они не посещали закрытые показы «Тесори», устраиваемые для прессы, знаменитостей и коллег по ювелирному бизнесу. Пит не обижалась. При той ситуации, сложившейся между Антонио и его дочерью, было ясно, что Андреа будет злиться за то, что она согласилась работать на ее отца, и, возможно, никогда не захочет переступить порога «Тесори». Что же касается Марселя, то он, естественно, воздержится от проявления интереса, чтобы не вызвать ревность Андреа. Он наконец-то признал ее вклад в «Дюфор и Ивер», сделав президентом фирмы, а себя председателем.

Что бы там ни было в прошлом, было видно, что их любопытство сейчас одержало вверх. Вот они проскальзывают внутрь вместе с толпой — инкогнито. Пит с удовлетворением улыбнулась про себя.

— Брент, мне нужно вернуться в магазин, — сказала она и чмокнула архитектора в щеку. — Постарайся приняться за чертежи на следующей неделе. Как только они будут готовы, я всегда к твоим услугам.

— Не так, как мне бы хотелось, — ответил он, когда Пит направилась к магазину.

— Эй, — она остановилась, чтобы ответить ему, — давай не будем опять мутить воду. Нам с тобой было хорошо, но если б между нами было нечто большее, чем мыльные пузыри, это не лопнуло бы так легко в тот момент, когда мы опустились на землю. Для меня все в прошлом, а если тебе тяжело работать со мной, тогда я найду кого-нибудь другого.

— В этом нет необходимости, Пит. Я просто подумал, если ты смогла внутри себя потушить то пламя… что ж, мы могли бы поддерживать знакомство.

Она улыбнулась.

— Мне нравится быть в твоем обществе, Брент. Я готова в любое время встретиться с тобой — за ланчем или за чертежным столом.

Он кивнул и на прощание слегка махнул рукой.

Внутри магазина Пит обежала глазами зал, пока не увидела Андреа и Марселя, склонивших друг к другу головы, когда обменивались мнениями о выставленном товаре и декоре. Наблюдая за интимностью их поведения, она почувствовала легкий приступ зависти к тому, как они преодолели столько препятствий, чтобы остаться вместе.

Пит подошла к ним.

— Позвольте и мне послушать, — сказала она, объявляя о своем присутствии. — Сейчас уже поздно что-то менять, но, возможно, это будет полезно на будущее.

Они повернулись к ней с доброжелательным выражением на лицах.

— Ничего не меняй, Пит, — сказала Андреа. — Тебе не нужны наши похвалы. Прибыль — вот что говорит само за себя.

— А Клоду понравилось бы? — спросила Пит, подмигнув Марселю.

— Вероятно, нет, — ответил он. — Хотя не могу сказать точно. Но если бы cher Papa был сейчас жив, возможно, я обнаружил бы для себя, что он не всегда прав в бизнесе.

— Мы все можем ошибаться, — поддразнивая, сказала Андреа.

Пит обратила внимание, что ее нарочито кричащий стиль стал более выдержанным. Цвет волос смягчился, и она стала носить их более длинными. На ней был красный костюм от Валентино классического покроя. Добившись признания, за которое в прошлом она цеплялась ногтями, теперь ей, видимо, не надо больше было быть тигрицей.

— Жаль, что вы не пришли сюда гораздо раньше, — дружелюбно произнесла Пит. — Даже если мы и конкуренты, думаю, мы можем по-прежнему поддерживать знакомство.

— Но мы были здесь много раз, — сказал Марсель. — Конечно, ты не заметила нас в толпе, но мы часто приходили посмотреть, как ты выставляешь и подбираешь товар.

— Когда мы крадем идеи, мы хотим красть их у лучших, — добавила Андреа.

Андреа таким образом явно хотела сделать комплимент, не желая при этом показаться сентиментальной. Пит почувствовала, что это удобный случай положить конец вражде. Она помедлила, не желая сказать нечто такое, что могло разбередить старые раны, однако в этой сильной швейцарке были черты, которыми Пит всегда восхищалась. Возможность дружбы с ней интриговала Пит.

— Знаешь, прежде чем я дала Антонио согласие взяться за это дело, я сказала, что ему следовало предложить его тебе…

— Да? И что же ответил мой дорогой папаша?

Пит перевела взгляд с нее на Марселя.

— Что он не хочет вставать между вами.

Андреа откинула голову назад и рассмеялась.

— Старый ублюдок. Можно подумать, что это остановило бы его.

— Мне показалось, что его в большей степени огорчило то, что тебя, кажется, не интересовала работа на него.

— Не интересовала… — Андреа выглядела озадаченной, почти что ошеломленной. — Я бы с удовольствием ухватилась за возможность сделать то, что сделала ты. Я не в обиде на тебя за это, Пит. Но я не имела бы ничего против…

— Он мне сказал, что делал попытки, но ты их проигнорировала.

Андреа помолчала. Она казалась более уязвимой, чем в любое другое время с момента их знакомства.

— Он никогда не пытался поговорить со мной, возможно, никогда так и не заговорит, — тихо сказала она. — Насколько я разбираюсь в отце, Пит, он получил особое наслаждение, дав работу кому-то другому и зная, что я вижу этот магазин, построенный у меня под носом, тот, который мог быть моим. — Она резко оборвала себя, не желая больше показывать свою обиду и огорчение.

Пит с сочувствием покачала головой.

— Если б я только знала…

— В таком — случае лучше, что ты этого не знала, — сказала Андреа, вернувшись к своему бодрому уверенному тону. — Потому что я не уверена, что сделала бы так же хорошо, как ты. — Она взяла Марселя под руку. — И могла бы уйти от чего-то лучшего. Где у меня есть шанс для продвижения.

Марсель посмотрел на нее с притворной тревогой.

— О нет, petite, надеюсь, ты не думаешь заставить меня совсем оставить бизнес!

— Ты знаешь, что я имею в виду, — очень нежно проговорила Андреа. Это явно была интимная шутка.

Они ушли, а Пит направилась в свой кабинет. Она сидела, размышляя над тем, зачем Скаппе понадобилась ложь, когда он — предлагал ей работу. Изменило бы это что-нибудь, если б она знала, что он никогда не принимал во внимание Андреа? Честно говоря, призналась сама себе Пит, видимо, нет. Если нельзя примирить отца и дочь, ей нечего ни винить себя, ни расплачиваться за это.

Однако ее встревожило, что Скаппа не был с ней честным и открытым. Пока что она не заметила в их делах никаких нарушений, учитывая тот факт, что они были равными партнерами, и он на удивление ни во что не вмешивался. После того как она узнала о его лжи, доверие к нему пошатнулось. Пит подумала, что ей надо быть более осторожной с Антонио Скаппа. Он мог обмануть ее не раз, а она и не догадывалась об этом.

Французы, безусловно, знают, как поставить шоу, подумала Пит, наблюдая за толпой, разлившейся по Шато д’Ивер в долине Луары недалеко от Тура. Семья Марселя Ивера, возможно, занимала лишь очень незначительное место в свергнутой аристократии, тем не менее он смог собрать порядочное число герцогов, баронов и графов, частично состоящих с ним в родстве по крови, либо через браки и много своих клиентов. Добавьте к этому дюжину членов всемирного ювелирного сообщества, смешайте огромное число семейств, друзей и коллег от Парижа до Нью-Йорка, прибавьте все население маленькой деревушки Санпёр, где расположено шато, и у вас получится очень оживленная компания.

Такова была свадьба Марселя Клода Кристофера Ивера и Андреа Джульетты Скаппа 12 октября 1988 года.

Эффект и прихоть были основной тональностью дня. По крайней мере к этому дню Андреа вернулась к своему революционному стилю. Не к непорочно белым милям шелка и кружев. Вместо этого на ней было длинное узкое платье в виде трубы из светло-вишневого атласа, перетянутое в талии, образуя сборки, с зауженными книзу рукавами и вырезом, демонстрирующим ложбинку, чтобы подчеркнуть кулон с рубином и бриллиантом, который Марсель купил ей в качестве свадебного подарка. Волосы были взбиты в золотую копну, которой могла бы гордиться сама Тина Тёрнер, и увенчаны пышными розовыми и красными перьями, прикрепленными к крошечному клочку вуали. Это было явной пародией на традиционное убранство невесты.

Пит сочла, что новобрачная выглядит потрясающе.

Согласно французскому закону, счастливая пара сначала зарегистрировала свой брак гражданской церемонией в деревенской ратуше. Мэр, торжественно произнеся официальные слова наполеоновского кодекса и сам похожий на него в красно-бело-синей ленте, объявил их мужем и женой. Потом пара вернулась в шато в открытом экипаже через ворота семнадцатого века, увитые розами, по длинной аллее, обрамленной рядами величественных каштанов, в домовую церковь для венчания.

После Джесс и Фернандо Пит, по возможности, старалась избегать свадебных церемоний. Когда бы она ни увидела жениха и невесту, ей сразу же вспоминалась ужасная ссора с Люком, та ночь, когда надежды на совместное будущее с ним рухнули.

Однако сейчас она была рада, что находится здесь, в Шато д’Ивер. Эта свадьба обещала быть скорее веселой, чем торжественной и мрачной. Гости собрались на лужайках и под полосатыми шатрами, где стометровой длины стол ломился от великолепных французских холодных закусок и легкого молодого вина с собственных виноградников Марселя. Пит, которая знала здесь всего нескольких человек, наблюдала за спектаклем, бродя по лужайкам, по дорожкам розария, между живой изгородью сада трав. Сотни рук и акры цветных шелковых юбок порхали в мягком осеннем воздухе, и повсюду раздавалось вавилонское смешение языков.

Когда Пит задержалась недалеко от тента, где только что начались танцы, она увидела Рене Вогийанда, того человека, который не смог помочь ей — или предпочел не помогать — в «Друо» в Париже. Она направилась прямо к нему. Надо сделать еще одну попытку.

— Месье Вогийанд, как приятно видеть вас, — сказала она, перехватив его, когда он направлялся к одному из баров, где шампанское лилось, как водопроводная вода. Пит дважды поблагодарила себя за то, что по пути на свадьбу остановилась в Париже и купила запахивающееся платье цвета нефрита с широкими плечами и разлетающейся юбкой, цветастую шаль из тонкой шерсти у Сен Лорана. Подняв черные как смоль волосы вверх золотыми гребнями, усеянными рубинами, Пит знала, что она неотразима. Она одарила француза ослепительной улыбкой. Он ответил учтивым поклоном, но слегка нахмурился, явно недовольный встречей с ней.

— Я так рада возможности поговорить с вами. Тогда, пару лет назад, в вашем кабинете, боюсь, мы были оба несколько растеряны.

— В самом деле? Не припомню.

— Да, иначе, я уверена, что смогла бы убедить вас, как важна для меня та просьба.

— Мадемуазель Д’Анджели, вы получили мои письма. Вы знаете мою позицию. Сейчас, пожайлуста… Мы здесь, чтобы праздновать…

Пит упорствовала.

— Говорила ли я вам, месье, что сапфировое ожерелье, которое у вас купила миссис Фиск Хейнс, когда-то принадлежало моей бабушке? По личным мотивам, которые ни в коей мере не могут причинить вред «Друо», я должна выяснить, кто продал его ей.

— Мадемуазель Д’Анджели, — произнес он строго, — как я уже говорил вам, я связался с господином, о котором идет речь, и он не хочет, чтобы его имя было предано гласности. Теперь мы здесь, чтобы чествовать наших друзей в день их свадьбы, развлекаться, а не заниматься делами. Если вы хотите потанцевать, я был бы польщен, если нет… — Он протянул руку.

Неожиданное терпение ей изменило.

— Почему вы отгораживаетесь от меня стеной, месье Вогийанд?

— Не понимаю…

Глубокий голос, раздавшийся откуда-то сзади, прервал его.

— Американская идиома. Она означает, что вы отказываетесь помочь и отказываетесь признать это.

Пит оглянулась и увидела японца, облокотившегося на стойку бара со стаканом виски в руке. Ему было лет сорок. Она подумала, что в Токио он выглядел бы неуместно, потому что был высок, по крайней мере шести футов роста, широкоплеч, узок в талии и бедрах, с длинными стройными ногами. На нем был костюм от Савил Роу, в английском слышалось оксфордское произношение, а улыбка по своей сердечности казалась американской. Его окружала аура силы и уверенности в себе.

— Мистер Киесаки! — воскликнул Вогийанд с масляной теплотой в голосе. — Я не знал, что вы будете сегодня здесь.

— Марсель Ивер — хороший друг, как и хороший клиент.

— Да, конечно, — сказал Вогийанд. — Что касается леди… — Он повернулся к Пит.

Японец оборвал его, протянув ей руку.

— Хироши Киесаки, — представился он.

Она пожала его руку. Отметив про себя его имя — «жемчужный принц», — она сказала:

— Я слышала о вас. Я…

— Пьетра Д’Анджели. Я не только слышал о вас, я видел вашу фотографию… и давно восхищаюсь вашей работой. — Он повернулся к Вогийанду. — В самом деле, месье Вогийанд, я всегда считал, что французам полагается быть галантными, но я невольно услышал, что вы были нелюбезны с этой восхитительной женщиной.

— Я, конечно, не хотел обидеть леди. Я просто сказал ей…

— Я знаю, что вы ей сказали. — Высокий японец опять повернулся к Пит, оглядев с головы до ног и явно восхищаясь.

— Та информация, которую вы так хотите получить, кажется, крайне важна для вас…

— Жизненно, — подтвердила Пит.

Он еще мгновение посмотрел на нее, слегка кивнул, потом вновь повернулся к французу.

— Да, кстати. Вогийанд, о тех предметах эпохи Ренессанса, которые я думаю продать…

Глаза француза вспыхнули.

— Мы очень заинтересованы помочь вам, мистер Киесаки. Могу уверить вас, что «Друо» добьется насколько возможно самых высоких цен.

— Я только что переговорил с Ричардсоном из «Кристи». Они сделали довольно привлекательные предложения.

— Мы превзойдем их, — торопливо сказал Вогийанд.

— А если моей ценой будет ваша помощь мисс Д’Анджели?

Вогийанд помолчал.

— Мы обещали джентльмену, о котором идет речь, месье, нечто, что считаем священным.

Киесаки пригубил виски.

— Может быть, господина, о котором идет речь, удастся уговорить?

Киесаки ни разу не повысил голоса, даже брови не поднял, но за его словами Пит почувствовала хорошо спрятанные когти. И когда француз слегка кивнул, неохотно соглашаясь, она убедилась, что была права.

— Возможно. Посмотрю, что смогу сделать, мистер Киесаки.

— Я буду весьма признателен. А поскольку, месье Вогийанд, вы будете заняты этим, мы отложим обсуждение продажи тех предметов Ренессанса, пока вы не закончите с делом мисс Д’Анджели. Вы мне дадите знать…

В словах Киесаки прозвучал намек, что разговор окончен, что не осталось незамеченным французом.

— Конечно, месье, — учтиво ответил он. Потом, бросив краткое «au revoir» Пит, Вогийанд удалился.

Киесаки повернулся к Пит.

— Думаю, вы получите желаемую информацию через неделю, самое большее через две.

— Это было бы изумительно. Как мне отблагодарить вас?

— Вы можете потанцевать со мной, мисс Д’Анджели. — Улыбка, полная очарования, расплылась по его красивому лицу цвета полированного клена.

— С удовольствием, мистер Киесаки.

— Хиро, пожалуйста.

— Пит, — сказала она и взяла его под руку.

Открытая танцевальная площадка, выложенная паркетом, напоминала длинный сверкающий бассейн. Когда они скользили по ее гладкой, как зеркало, поверхности под медленную мелодию одной из баллад Азнавура, Пит могла рассмотреть лицо Киесаки вблизи: глаза настолько темные, что были почти такого же цвета, как его черные шелковые волосы, высокие скулы, сильный квадратный подбородок.

Она вспомнила, что читала или слышала о человеке, известном как «Жемчужный принц». Спустя пятнадцать лет после войны он, подросток из Токио, стал собирать лом и сдавать его, зарабатывая на этом. В экономике, которая только что стала приходить в себя после полной разрухи, больше всего ценились утилитарные товары, поэтому на жемчуг по-прежнему не обращали внимания. Однако Киесаки сделал его главной целью своей торговли. Заработав приличный капитал, он открыл небольшой киоск в холле далеко не роскошного отеля в Токио. Потом его киоски появились уже в лучших отелях. По мере того как Япония возрождалась и увеличивались доходы, его дело набирало, силу, он стал не только продавцом, но и поставщиком. Сегодня он был одним из двух наиболее крупных поставщиков искусственно выращенного жемчуга.

— Позор, что мы не встретились с вами раньше, — сказал Киесаки, легко ведя ее по танцевальной площадке.

— Я купила через американских агентов ваш жемчуг для своего магазина. Но слышала, что сам принц в большей степени интересуется выращиванием жемчуга, чем его продажей.

— Но как дизайнер вы могли бы обратиться прямо ко мне — выбрать то, что отвечает вашим замыслам.

— Я не использую много жемчуга в своих украшениях.

— Тогда именно это нам надо изменить. Возможно, мне следует показать вам один из моих лучших экземпляров. Он, может быть, вдохновит вас.

— Я уверена в этом.

Он был прекрасным танцором, и Пит наслаждалась, что он так легко ведет ее. Когда они кружились по площадке, она узнала некоторые факты его официальной биографии. Его отец занимался изготовлением лапши и умер, когда Хиро был мальчиком. Он жил один, проводя большую часть времени между Токио и островом, где выращивал жемчуг, он любил путешествовать и — добавил, широко улыбаясь, — все зубы его собственные.

Когда он повернул ее кругом и Пит вновь взглянула на него, она еще раз удивилась, насколько он не похож на своих соотечественников. Даже то, как он говорил, не глотая слова, с еле заметным акцентом.

Он перехватил ее одобрительный взгляд.

— Вы думаете, что я не совсем похож на традиционного японца.

Пит удивилась.

— Вы читаете мысли. Именно это я сейчас и подумала.

Хиро тихо рассмеялся.

— Так думает каждая женщина, когда знакомится со мной. Даже японки.

Пит послышалось некоторое разочарование в его замечании, словно такая оценка заставляла его чувствовать себя чем-то вроде парии.

— Вам не нравится, что вы не такой, как все? — спросила она.

— Ребенком я хотел быть, как все другие дети. Но не судьба. Моя мать объяснила, что несколько поколений назад один из матросов адмирала Перри разбавил кровь ее семьи. В конце концов я понял, что это преимущество — отличаться от других, и стал ценить необычайность во всем остальном. Вот почему меня привлекает жемчуг, единственный драгоценный камень, сделанный живым существом. — Он сверкнул глазами цвета оникса. — Вот поэтому я буду танцевать с вами весь вечер.

Его откровенное признание лишило Пит дара речи. Но ее это не раздражало, и она не отстранилась от него в танце. Она продолжала следовать за ним, когда он искусно кружил ее по площадке.

Оркестр сделал перерыв, и он остался подле нее. Когда они продолжали беседовать, лунный свет осветил все вокруг.

— Расскажите мне о том колье, следы которого вы хотите найти с помощью Вогийанда.

Когда она поведала ему всю историю, подробно описав флакон Коломбы и свои безуспешные поиски украденной коллекции, он задал ей несколько вопросов и, казалось, с интересом слушал все, что она говорила. Ей было легко с ним.

— Использовать жемчужину неправильной формы для плеч фигурки — замечательная идея. Вам доводилось когда-нибудь видеть Каннинг?

Пит знала, что он имел в виду изящную драгоценную фигурку мифического Тритона получеловека-полурыбы, которая принадлежала лондонскому музею Виктории и Альберта. Она однажды видела ее, когда приезжала по делам в Лондон.

— Она очень похожа, — согласилась Пит, — хотя флакон моей бабушки был сделан четыре века спустя. Мне хотелось бы, чтобы вы увидели его. Великолепная работа. Именно он по-настоящему вдохновил меня стать ювелирным дизайнером.

— Тогда мы все должны быть благодарны, что этот дядюшка исчез не со всеми сокровищами. Мир был бы беднее без ваших прекрасных рисунков. Думаю, с вашим своеобразием и вкусом вы и я могли бы быть полезны друг другу. У вас была бы возможность создавать удивительные вещи с моими сокровищами. Вы знаете, перлы самые чувственные из камней.

Она улыбнулась. Его флирт становился все смелее, но Пит по-прежнему не имела ничего против. Он действительно был очаровательным человеком и необыкновенно хорош собой.

— Я должна уделить больше внимания жемчугу.

Он поколебался мгновение, не отводя от нее напряженного взгляда.

— Утром я улетаю в Токио. Почему бы вам не полететь со мной? Посмотреть кое-что из моих запасов, а потом обсудить дальнейшие планы. У меня свой самолет. Мы могли бы утром вылететь вместе.

Разочарование захлестнуло ее. Ей бы хотелось провести больше времени с этим энергичным и обворожительным человеком.

— К сожалению, завтра я лечу в Таиланд, в Чантабури за рубинами для магазина.

— Понятно. Жаль. Тогда в другой раз. — Он улыбнулся и добавил: — Уверен, что будет другой раз.

Раздался громкий треск, и Пит подпрыгнула. Было уже темно, и начался фейерверк, освещающий небо, как шкатулка с разноцветными драгоценностями, опрокинутая на черный бархат. Рубины, изумруды и сапфиры взлетали в небо; турмалины и топазы, аметисты и аквамарины сверкали на черном фоне. Нить бриллиантов разлетелась в разные стороны и поплыла вниз на землю. В небе появлялось все больше драгоценных камней, которые, падая, оставляли за собой золотые и серебряные следы.

Пит всегда любила фейерверк. Когда раздавались взрывы и в разные стороны рассыпались огни, она от возбуждения сжимала руку Хиро. Он улыбался, глядя на нее, когда последние искры с шипением упали на землю.

Свадьба закончилась. Марсель, эффектно выглядевший в твиде, и Андреа в дерзко короткой черной кожаной юбке и полосатом свитере «апаш», с беретом на светлых волосах, забрались в его «ягуар» и с ревом понеслись от шато, поднимая за собой облако летящего гравия. Перед тем как сорваться с места, Андреа взяла свой букет ярких красных цветов, обвела глазами толпу, пока не нашла Пит, и бросила его ей. Пит пришлось ловить букет, иначе он угодил бы ей прямо в нос.

Хиро проводил ее до машины, которую она взяла напрокат, открыл переднюю дверь и взял ее за руку.

— У нас будет другой раз. Мой жемчуг требует этого.

Жара в Бангкоке была невыносимой. О таких местах в Азии, вроде Бангкока, Ноель Ковард писал: «На полуденном солнце сидят бешеные собаки и англичане». Но Пит не собиралась торчать в номере с кондиционером в отеле «Ориентал», где останавливались Джозеф Конрад и Сомерсет Моэм. Она облачилась в самую легкую тонкую хлопковую рубашку, брюки «хаки» и широкополую соломенную шляпу и нырнула под вертикальные лучи палящего солнца.

Она приехала в Таиланд, потому что сегодня это был центр торговли рубинами. Деловая встреча с дилером в Сиам-центре была назначена после ланча, поэтому у нее оставалось время побродить по переполненным улицам. Она моментально почувствовала симпатию к этому месту, название которого означает «Город ангелов». Как Д’Анджели. Но если Бангкок действительно был их городом, тогда ангелы обладали чувством юмора. Они так густо наполнили его цветом и звуком, запахом и движением, что у Пит разбегались глаза, и она не знала, на что смотреть в первую очередь.

Весело покрашенные и шумные трехколесные тук-тукс быстро проносили пассажиров между рычащих автомобилей, держа путь мимо нагруженного слона и буйвола. Монахи в одеяниях шафранового цвета и женщины в шелках проходили мимо. В воздухе смешивался тяжелый запах горящего древесного угля и фимиама с ароматом свежесрезанных орхидей, очищенных мандаринов и выхлопными газами автобусов.

Автомобильные сигналы и уличные торговцы, предлагавшие свой товар, почти заглушали нежный звон ветряных колокольчиков и монотонную речь людей на улицах.

Пит посетила храм Изумрудного Будды. Она изумленно смотрела в ясную зелень гигантского, вырезанного из камня бога, впитывая его покой около часа. Потом, после обжигающего рот цыпленка в кокосовом супе, зубатки под соусом карри и манго, она прошла мимо Макдональдса, окликнула такси с ожерельем из цветов лотоса, свисавшим с зеркала.

В кабинете агента по продаже драгоценных камней было, к счастью, прохладно от кондиционера. Он поставил перед ней поднос рубинов. Она подошла с ними к столу около окна, где струился естественный свет, и стала изучать их под лупой.

— Чересчур коричневый, — сказала она, отодвигая трехкаратный рубин бриллиантовой огранки. — Слишком пурпурный, — сказала она о другом. Третий был хороший и яркий, но плохо ограненный. Она осмотрела еще полдюжины камней на подносе.

— Мистер Тоон, ни один из этих не подойдет. Я думала, что ясно выразилась, но, вероятно, вы меня неправильно поняли. Мне бы хотелось увидеть самый лучший ваш товар — чистый цвет, хороший блеск, изысканные чистые камни.

— Конечно, мадам, — сказал агент и удалился.

Пит не была особенно удивлена и раздосадована. Она сталкивалась с точно такой же ситуацией почти всякий раз, когда имела дело с незнакомым человеком. Они полагали, что, поскольку перед ними женщина, да к тому же сравнительно молодая, то ей можно подсунуть камни худшего качества, потому что она не знает лучших или окажется слишком робкой, чтобы возразить. Пит быстро давала им понять, с кем они имеют дело, и почти всегда получала то, что хотела.

Следующая партия была лучше, третья превосходна. Она отобрала два камня по три карата насыщенного ярко-красного цвета с легким фиолетовым оттенком, оба прямоугольной огранки; и рубин овальной формы в шесть каратов, который мог служить главным украшением великолепного колье.

— Замечательно, мистер Тоон, — объявила Пит и выписала ему чек.

— Да, да, мисс, — сказал он, явно довольный сделкой. — А завтра вы увидите шахты. Все уже устроено.

На следующее утро маленький самолет доставил ее в Чантабури, в ста двадцати пяти милях от Бангкока. Самолет сел на земляную взлетную полосу, которая находилась прямо на краю одного из самых крупных рубиновых месторождений в мире.

Чантабури представляло собой сухое, раскаленное место, цвета охры. Рубины добывались на шахте теми же допотопными методами, что и тысячу лет назад. Шахты были немного больше дыр, выкопанных в тяжелом грунте обширной равнины. Каждую такую дыру прикрывал от палящего солнца сплетенный из бамбука тент, поддерживаемый шаткой конструкцией из палок. Единственным цветовым контрастом пыльно-желтой земле были яркие хлопковые юбки и наголовные повязки работающих людей. Чтобы не повредить хрупкие кристаллы рубинов, нельзя было использовать тяжелое оборудование, поэтому копали вручную.

В центре разработок, в лачуге, Пит провела целый час, выбирая из недавно добытых рубинов самые лучшие из крупных камней. Она договорилась, что камни будут доставлены на таможню в Бангкоке, и она оплатит их после того, как будет получено разрешение на их экспорт.

Завершив сделку, Пит захотела поближе познакомиться с самой добычей рубинов. Местный гид проводил ее сквозь лабиринт тентов к краю одной из дыр, где трудилась семья. Она наблюдала, как отец опустился в яму десяти или пятнадцати футов глубины и примитивным инструментом стал срезать куски желтой породы. Потом мать с детьми поднимали камни на поверхность с помощью блока, чтобы можно было извлечь драгоценные красные кристаллы.

— Не хотите попробовать? — спросил отец семейства, после того как Пит некоторое время наблюдала за их работой.

Она улыбнулась и кивнула. Сняв туфли, она закатала рукава и осторожно спустилась по шаткой бамбуковой лестнице. Минуту ее глаза привыкали к полумраку в яме, потом Пит начала осторожно откалывать куски породы, как показал ей добытчик рубинов, потом нагружала в корзины для подъема наверх. Так она проработала около получаса, когда он показал на что-то в ее руке. Она посмотрела и увидела крошечный кристалл, красный, как кровь, сверкающий среди пыли и гравия.

— Я нашла! Посмотрите, я нашла рубин! — закричала она, чувствуя себя ребенком, нашедшим яйцо, оставленное пасхальным кроликом. Разгоряченная, босая, покрытая охровой пылью, с взлохмаченными волосами, упавшими сзади на прилипшую к телу рубашку. Пит рассмеялась. Хотя она работала с драгоценными камнями много лет, но впервые добыла один из них сама. Она увидела в нем дар земли. Рубин был маленький, около четверти карата, но он был настоящий. Пит выбралась из ямы и вручила рубин жене шахтера. Этим людям нужен каждый найденный камень, чтобы прокормиться, она не оставит его себе. Вся прелесть заключалась в том, чтобы найти его, увидеть красный блеск в камне и освободить его. Больше ей ничего не нужно.

Пит попыталась отряхнуть руки о шорты, но они были очень пыльные, поэтому Пит просто сдула волосы с глаз и распрямила спину, глядя в яму.

Вдруг за спиной зазвучал серебристый смех, но она не оглянулась. Жена шахтера и их дочери хихикали, прикрыв рты руками, с момента ее появления. Но когда Пит ощутила на своем плече чью-то руку, она подпрыгнула и чуть не упала в яму, если бы не сильные руки, которые удержали ее.

— Вы похожи на желтую жемчужину, — услышала она голос у своего уха и, повернувшись, увидела улыбающегося Хиро Киесаки.

Пит изумленно смотрела на него, не веря своим глазам.

— Хиро! Что вы здесь делаете?

— Вы не смогли прилететь в Токио, поэтому я прилетел к вам. Я останусь, пока вы не закончите свои дела. Потом мы отправимся в Токио.

У нее были планы осмотреть другие шахты, но к черту сапфиры и опалы!

— Я все закончила, — сказала она, улыбаясь, ее зубы сверкали на потемневшем от пыли лице.

Через два часа они летели в его личном самолете над Южно-Китайским морем.

Душ в самолете был горячий и сильный, как раз такой, как она любила, и Пит появилась после него розовая и теплая, в национальном шелковом платье зеленого цвета, которое она купила в Бангкоке.

— Входите, я хочу показать вам сокровища, — сказал он, указывая рукой на кресло.

На столе были выложены черные бархатные лотки, полные жемчуга. Но простое слово «жемчуг» казалось слишком земным для этих гигантских сияющих шаров, капель и шишек. Все они были огромны и неправильной формы.

— Эти в основном из Карибского моря. — Он поднял радужный камень величиной с кулак младенца. — Этот нашли к югу от Сан-Франциско в заливе Морро — триста двадцать пять каратов. Стоит около четырех миллионов…

— Он великолепен, — сказал Пит, ощущая в руке его тяжесть и проводя большим пальцем по его блестящей поверхности.

— Что бы вы сделали с ним?

Она подняла его к свету, льющемуся из окна самолета, поворачивая взад-вперед, чтобы он засверкал.

— Наверное, какой-нибудь кулон. Никаких цветных камней, золота. Слишком отвлекают внимание. Платиновая оправа, я думаю, изящная, может быть, с небольшим узором из бриллиантов наверху, чтобы сбалансировать форму.

Он одобрительно кивнул.

— Вот эти из Южного моря, — сказал он, вытягивая лоток с большими серебристо-черными жемчужинами. — Тепло воды придает им их уникальный цвет.

— Они прекрасно контрастировали бы с сапфирами хорошего цвета и бриллиантами. Или, возможно, с черными опалами из Австралии.

Он продолжал вытаскивать наполненные до краев лотки с жемчугом, которого она никогда не видела раньше — пресноводные жемчужины из Миссисипи, черные, размером с двадцатипятицентовую монету; жемчуг с Таити, зеленый, как нефрит. Нежные оттенки розового, желтого, кремового и глубокого сине-серого. Ее воображение рисовало причудливые оправы, золотые для одних жемчужин, нефритовые, чтобы оттенить другие; цветок из полупрозрачной эмали вокруг одной желтоватой жемчужины, аметист в сочетании с другой в кольце. Пит испытывала новое восхитительное ощущение от того, что могла открыто говорить с привлекательным мужчиной о своей работе, вызывая в нем отклик и заинтересованные вопросы.

— Вы знаете свое дело, — наконец произнес Хиро с теплой улыбкой.

— Мне еще многое нужно узнать о жемчуге.

Их глаза встретились.

— Я превосходный учитель.

Пит услышала все оттенки этой фразы.

— Я не сомневаюсь, — ответила она и перевела взгляд на жемчуг, напуганная нарастающей силой чувств, захлестнувших ее, когда они смотрели друг на друга.

Самолет начал снижаться над Иокогамским заливом и сделал посадку в углу аэропорта Нарита сразу после наступления темноты.

— Вы можете завезти меня в «Империал», — сказала Пит, когда они уселись в ожидавший их у самолета лимузин. — Если не окажется мест, я позвоню оттуда еще куда-нибудь.

— Никакого отеля. — Он быстро дал указание шоферу по-японски.

Пит неотрывно смотрела на него, когда он устраивался с ней рядом на сиденье. Как далеко она зайдет, если примет его предложение?

— Хиро, я не думаю…

— И думать тоже не надо, — прервал он ее. — Вы останетесь со мной… потому что именно там находится жемчуг. — Он взял ее руку своей крепкой и гладкой рукой.

Его чернильно-черные глаза пронизывающе смотрели на нее, он ласково ей улыбался.

— Хотя, может быть, вы прилетели в Токио не только ради моего жемчуга, — добавил он.

— Нет, — нежно ответила она, постигая глубину значения своего ответа, только произнеся его. — Не только ради жемчуга.

Дом Хиро был оазисом безмятежности и простоты среди шумного города. У двери их встретила крошечная морщинистая женщина в кимоно, которая склонилась, беря их туфли и давая им вместо них табис.

— Это Тоши, — сказал Хиро, и старая женщина опять поклонилась. — Она будет следить, чтобы вам здесь было хорошо.

Пит улыбнулась и поклонилась в ответ. Хиро привел ее в самое спокойное место, которое она только могла себе вообразить. Стены были цвета песка, белые ширмы, бежевые с черным по краям татами, мягкие и пружинящие под ногами, белый бумажный фонарь, свисающий с потолка. На стене рисунок цветущей яблоневой ветки, выполненный чернилами, в углу селадоновая[20] ваза с длинной изогнутой веткой орхидеи в розовую и коричневую крапинку. Посреди комнаты стоял низкий черный лакированный столик с прямоугольной салфеткой из голубой шелковой парчи в центре. И это было все.

Пит глубоко вздохнула.

— Я чувствую, что в этой комнате я могу дышать.

— Я рад. Мой офис так же захламлен, как и любой другой в западном мире, компьютерами и бумагами, чашками с недопитым кофе, жемчужинами в пепельницах, и я никогда не могу найти карандаш. Во мне и Оксфорд, и Нью-Йорк, и Гонконг. Но мне нужно и это. Именно здесь я в большей мере ощущаю себя японцем.

Пит попыталась прочитать его комнату, понять японский дух, который он описывал, и она влюбилась в то, что увидела.

В комнате появилась Тоши с подносом и расставила на столе чайные предметы, поклонилась и ушла так же тихо, как и пришла. Хиро налил пенящийся зеленый чай в крошечные чашечки без ручек и протянул одну Пит.

— Добро пожаловать в мой дом.

Чай был восхитительный, горячий и слегка горьковатый, с остающимся во рту сладким привкусом. Они пили молча, наблюдая друг за другом. Пит казалось, что они разговаривали, не произнося ни слова вслух.

Когда она допила чай, он взял чашку из ее рук. Потом вынул гребни из ее волос, и они рассыпались по плечам, затем начал пальцами нежно расчесывать их. Она сидела очень тихо, когда его руки скользили сквозь густые мягкие пряди.

— Пойдем, наша ванна готова, — нежно сказал он.

Он встал и поднял ее на ноги. Раздвинув перегородку, он повел ее по небольшому коридору в комнату, напоминающую сауну, обитую деревом. Пол был дощатый, а посередине стояла огромная квадратная деревянная ванна, окутанная паром.

Хиро повернул ее кругом, расстегнул платье, и оно упало на пол. За считанные секунды он снял с нее белье, и она осталась стоять перед ним обнаженная в быстро густеющем пару. Хиро смотрел на нее, не отрывая взгляда, лаская взором сверху донизу, не упуская ни единого изгиба и выступа, ни одного волоска и ложбинки.

— Садись, — нежно сказал он и указал на низенькую деревянную скамеечку.

Комната, мужчина, чувство, которое он вызывал в ней, казались Пит нереальными. Она находилась в другом мире, совершенно незнакомом и прекрасном. Ей ничего не оставалось делать, как отдаться этому ощущению.

Из деревянного ведра, обтянутого медными обручами, Хиро зачерпнул горячей воды и облил ей плечи, потом быстро взял кусок мыла и начал медленно намыливать ей тело. Он намыливал свои руки до тех пор, пока они не покрылись густой пеной и провел ими вниз — по плечам, подмышкам. Кругами прошелся по ее грудям, задержавшись, чтобы слегка приподнять, словно желая узнать, насколько они тяжелы, большие пальцы задержались у сосков, которые поднялись ему навстречу. Потом руки заскользили по ребрам к животу, рисуя мыльные круги на ровной долине. Еще больше мыла легло на ее длинные упругие бедра, за коленями, ниже к лодыжкам и ступням. Неторопливыми движениями он намылил руки, спину, линию между ягодицами.

Пит никогда не испытывала ничего более чувственного.

Закончив, он облил Пит горячей водой из ведра и помог опуститься в парящую деревянную ванну. Когда она села, вода поднялась ей почти до подбородка. Хиро быстро разделся, обнажив высокое крепкое тело с безволосой грудью, кожа была почти такого же цвета, что и деревянная ванна. Он тоже намылился, ополоснулся и опустился рядом с ней, кончики их пальцев соприкасались.

Вода была настолько горяча, что Пит едва могла пошевельнуться. Она почувствовала, как на верхней губе выступил пот, и она слизнула его.

Потом он улыбнулся, нарушая созданное им очарование.

— Теперь ты почетная японка, — сказал он.

— Думаю, почета сейчас достаточно.

— У тебя не те волосы, чтобы быть настоящей японкой. Слишком вьющиеся. Здесь, — сказал он, убирая с ее лба волосы. — И здесь. — Он опустил руку вниз и погладил по самому верху завитков так нежно, что она едва почувствовала его прикосновение, хотя мышцы глубоко внутри моментально среагировали.

Потом они отодвинулись друг от друга, улыбаясь, и начали болтать о людях, которых оба знали, о местах, где побывали, об исторических драгоценностях, которыми восхищались. У них было очень много общего. Они обсудили свадьбу и многих гостей, Пит еще раз поблагодарила его за ходатайство перед Рене Вогийандом. Несмотря на чувственную атмосферу, густую, как пар, поднимающийся над их головами, Пит ощущала себя с ним легко, он был единственным человеком, с которым она могла разговаривать так же легко, как с Люком.

Наконец, когда вода начала остывать, Хиро встал на колени, поднял ее и нежно поцеловал, требуя внимания и ответа. Она мысленно ждала этого, как только вступила в его дом. Тело же приготовилось, когда он начал мыть ее. Теперь ее рот раскрылся под его губами, его язык проскользнул внутрь. Он привлек ее к себе, и их влажные тела встретились.

Она попробовала его язык, зубы, губы, пробежала пальцами по позвонкам и обняла за талию. Он крепко держал ее за плечи, исследуя ее рот, потом отпустил.

Хиро вылез из ванны, распахнул огромное белое полотенце и укутал ее. Он проворно растер ее, пока кожа не покраснела. Потом быстро вытерся сам, накинул ей на плечи бело-голубое кимоно из хлопчатобумажной ткани, и облачился в кимоно сам. Затем повел обратно в комнату с татами.

Стол был уже накрыт к обеду. Появились два кресла без ножек, с плетеными спинками, шелковыми сиденьями и покрытыми парчой подлокотниками. Перегородки были раздвинуты, открывался вид в сад, сейчас уже темный, кроме света от нескольких каменных фонарей. Пит могла разглядеть дорожку, посыпанную гладкой серой галькой, ствол дерева, часть бамбуковой изгороди. Где-то в темноте в пруд капала вода.

Тоши появилась, как только они сели за стол, колокольчик, прикрепленный к поясу, нежно звякнул, когда она пошевелилась, чтобы оповестить о своем присутствии. Встав рядом со столом на колени, она налила горячее саке в маленькие рюмочки конической формы, потом стала вносить одно за другим блюда, названия которых Пит не бралась даже определить.

— Это называется «тороро-имо», — сказал Хиро, предлагая какой-то желтоватый овощ в соусе. — Это похоже на батат, но не сладкое. А вот речной угорь.

Пит подозрительно посмотрела на маслянистые кусочки, но когда попробовала, ей понравилось это пряное восхитительное блюдо, сладковатое от соевого соуса.

Тоши поставила изящную фарфоровую миску с супом «мисо», густым от лапши, черное лаковое блюдо, заполненное побегами бамбука, обернутыми вокруг водорослями в горчице, и какие-то жареные широкие бобы. Наконец, она внесла красную лаковую доску с «сашими», по виду напоминающую скульптурную композицию. Там были рак и морское ушко, сидящие на своих раковинах, блестящий красно-белый морской лещ, голубой тунец и доджо — маленькая рыбка, которая живет на рисовых полях, — объяснил Хиро.

Тоши исчезла, и они стали наслаждаться едой, запивая ее саке. Он брал палочками вареный рис и кормил ее. Беседа не прекращалась.

Через два часа они закончили. Потом Хиро помог ей подняться на ноги и повел в сад.

Свет фонарей отражался на поверхности пруда, окруженного камнями, ветви кустов отбрасывали тени. Он направился с ней к крошечному деревянному мостику, переброшенному через пруд. Посередине они остановились, слушая, как вода капля за каплей падает из бамбукового ковша.

— Восхитительно, — прошептала Пит. Она сама чувствовала, как ею овладевает покой, она вся распрямляется, разглаживается.

— Как и ты, — сказал он и повернул ее к себе. Его прекрасные пальцы развязали пояс, и кимоно раскрылось. Он уже развязал свое, и, когда привлек ее к себе, их тела ласкали друг друга. От него пахло мылом и саке.

— Пойдем, — сказал он, как уже говорил не раз до этого. Она полюбила это слово, поскольку оно всегда приносило еще один восхитительный сюрприз.

Они вернулись в дом, и, хотя пробыли в саду не более десяти минут, все следы обеда исчезли, стол был убран, а на его месте лежал толстый матрас, покрытый хрустящими белыми простынями, взбитыми подушками и сине-белым пуховым одеялом. Тоши ушла.

Глядя друг на друга, они сняли кимоно и опустились на матрас. Пит протянула к нему руку и повторила все движения его намыленных рук. Его кожа была гладкая, как шелк, немного влажная от пота, а под ней крепкие мускулы. Из гнезда черных волос навстречу Пит поднялся пенис, как гибкое дерево. Она взяла в ладонь его яички. У него перехватило дыхание, но он не издал ни единого звука.

Он потянулся к ее лицу и привлек его к себе, потом провел рукой по подбородку, вниз по шее к ключице. От его прикосновений кожа ее вздрагивала. Его язык проник к ней в рот, казалось, в поисках ее души, и она отозвалась.

Хиро увлек Пит на мягкий матрас и стал осыпать поцелуями. Он целовал кончики пальцев и подошвы ног, за ушами и между пальцами. Он прикасался к ней так, как ни один западный мужчина, и ее заинтересовало, не является ли это еще одним секретом Востока. Он шептал слова, которых она не понимала. И когда она была готова — более чем готова, едва не умоляла, — он соединил свои черные волосы и ее, Восток и Запад, и начал ритм, который не знает границ.

Это был медленный, долгий, мучительно сладкий постепенный подъем к неведомой высоте, когда наконец наступил ее оргазм, он, казалось, начался в тех кончиках пальцев, которые он целовал, и пронзил каждую частицу ее тела, а потом выплеснулся наружу.

Когда их дыхание восстановилось, Хиро сказал:

— Ты само совершенство. Я знал это с того самого момента, когда ты говорила с тем глупым французом на свадьбе. Я тогда знал, что возьму тебя и ты будешь совершенна.

Потом они заснули.

Четырнадцатый граф Эмберли жил в огромном георгианском доме с колоннами, из которого открывался вид на зеленые холмы Дорсета. Когда такси, встретившее ее на железнодорожном вокзале, поднималось по длинной подъездной аллее к внушительному имению, Пит почувствовала, что она вот-вот сделает гигантский шаг в поисках потерянного наследства.

Лорд Эмберли, имя которого, в конце концов, сообщил ей Вогийанд, был тем самым человеком, который передал сапфировое ожерелье на аукцион в 1963 году. Из того, что Пит знала о привычках аристократии, маловероятно, чтобы колье недолго находилось у графа, прежде чем он его продал. Таким образом, он, возможно, был первым покупателем, когда ему предложили его после войны. А это означает, что кто бы ни продал ему колье, тот был напрямую связан с Витторио Д’Анджели.

Или сам Витторио.

Дворецкий с военной выправкой встретил Пит у массивных дубовых дверей и провел через просторный мраморный зал в угловую прокуренную темно-коричневую библиотеку, где за столом, у залитого солнцем окна, седой человек с худым лицом сосредоточенно изучал альбом с марками.

— Милорд, — важно произнес дворецкий, — мисс Д'Анджели.

Когда граф Эмберли повернулся к Пит, она увидела, что тот сидит в кресле на колесах, Вогийанд, который помнил предположение Пит, что человек, отдавший колье на аукцион, мог сочувствовать фашистам во время войны, с радостью доказал, насколько она была не права. Лорд Эмберли служил в Британских военно-воздушных силах, был сбит и серьезно ранен, после этого стал затворником. Теперь Пит заметила, что одна нога у него ампутирована до колена, и предположила, что это последствие войны.

— Здравствуйте, лорд Эмберли. Благодарю вас, что согласились принять меня.

— Все в порядке, мисс Д’Анджели, — сердечно сказал он, подъехав к ней на кресле. — Вы проделали такой большой путь и так быстро.

Пит позвонила ему по телефону из Токио позавчера, чтобы договориться о встрече.

— Я не хотела терять много времени, сэр.

— Совершенно верно. Из того, что рассказал мне тот парень из «Друо», вы уже много лет заняты поисками. — Хотя английский аристократ был уже немолод и прикован к креслу, он тем не менее производил впечатление довольно сильного человека. Он сидел выпрямившись, высоко держа решительный подбородок. Пит мгновенно почувствовала к нему симпатию и удивлялась, почему он раньше так отрицательно относился к ее просьбе.

— Я просила его связать меня с вами больше года назад, — попыталась объяснить Пит.

— Я знаю. Это досадно. Я бы быстрее помог вам, если б раньше понял суть дела. В первый раз, когда тот парень написал мне, письмо было неопределенное. Он просто спросил меня, не возражаю ли я, если «Друо» расторгнет договор о неразглашении моей причастности к продаже колье. Не давалось никаких объяснений. Поэтому я не видел причины сказать «да». Боюсь, я временами могу быть довольно раздражительным малым. Он улыбнулся, извиняясь, и указал на кресло рядом с камином. — Садитесь, пожалуйста. Могу я попросить Баннермана принести вам что-нибудь?

— Нет, благодарю вас.

Легким кивком лорд Эмберли отпустил слугу.

— А теперь расскажите, чем я могу помочь вам.

— Мне надо знать все обстоятельства, сопутствующие покупке этого колье.

— Все? — Густые седые брови аристократа поползли вверх. — Трудная задача, ведь прошло почти сорок лет.

Пит подвинулась вперед на край кресла. Как она и предполагала, это произошло вскоре после войны.

— В те дни я проводил в Лондоне несколько больше времени. Однажды, когда я был в своем клубе, вошел какой-то малый и спросил меня. Он казался достаточно респектабельным, с прекрасными манерами, я предложил ему сесть и угостил стаканом вина. Он вытащил из кармана колье и сказал, что хочет продать его, сославшись при этом на Регги Леммингтона, который рекомендовал ему меня, потому что моя жена питала страсть к драгоценностям. Я сразу же пришел в восторг от колье. У меня есть нюх на настоящие вещи, не было сомнения, что все камни были первоклассными. Моя Кэсси очень любила свои побрякушки. — Он поднял глаза к месту над изящно вырезанной каминной доской из красного дерева.

Пит проследила за его взглядом и увидела большой портрет, выполненный маслом, на стене над камином. На портрете была изображена красивая женщина в голубом атласном платье с тиарой в темных волосах, стоящая возле того самого кресла, в котором сидела Пит. Она собралась уже отвести взгляд от портрета, как ее внимание привлекла одна деталь: вокруг шеи стройной аристократки лежало колье Коломбы из сапфиров и изумрудов.

— Это моя Кэсси, — произнес лорд Эмберли несколько охрипшим от волнения голосом. — Колье стало ее любимым украшением. Поэтому-то я и продал его после ее смерти. Не было смысла держать под замком такую красивую вещь, к тому же я знал, что никогда никому другому не позволю его носить. И не женился вновь, как это случается.

— Человек, который продал вам колье, — начала Пит, с волнением выводя графа из воспоминаний, — он не говорил вам, откуда оно у него?

— Дайте подумать… Сказал, что это фамильная вещь, что ему больно с ней расставаться и все такое. Судя по виду, ему нужны были деньги. Одежда хорошая, но несколько поношенная, каблуки стоптаны, знаете, что я имею в виду? Тогда такое часто встречалось. Война и все остальное. Так много этих парней приезжало с континента, которые потеряли все, кроме того, что смогли зашить за подкладку пальто. Думаю, сейчас это звучит глупо, купить драгоценность так, как сделал я, но тогда это случалось постоянно. Выгодно для обеих сторон. Они получали деньги, в которых нуждались, и вещи можно было купить по разумной цене. Не то, что сейчас, когда каждая маленькая безделушка стоит миллионы.

Волнение Пит возрастало. Эмберли сказал, что продавец приехал с континента.

— Вы упомянули, что человек, явившийся к вам в клуб, был европейцем. Из какой страны? — спросила Пит и затаила дыхание в ожидании ответа.

— Не припомню точно…

Сердце Пит упало.

Но затем лорд Эмберли продолжил.

— Не уверен, что я интересовался.

— Но у него был акцент?

— О, да.

— Итальянский?

— Нет. Скорее одной из северных стран — датский, может, даже немецкий — хотя, конечно, он никогда не признал бы этого, не так ли? Хотя определенно не итальянский. У него была внешность тевтонца, знаете, что я подразумеваю? Светлые волосы. Потом его фамилия. Ничего похожего на итальянские имена, которые звучат, как равиоли или спагетти. На самом деле оно напоминало английское.

— Как его звали? — нетерпеливо спросила Пит.

Лорд Эмберли подумал. Имя его он не помнил, но фамилия была Фармер.

— Она застряла у меня в голове, потому что она звучала скорее по-английски, несколько не вязалась со всем остальным в этом парне.

Фамилия, конечно, могла быть вымышленной, подумала Пит. И волосы перекрашены, и акцент ложный. Но Эмберли, похоже, был тем человеком, который интуитивно бы учуял фальшь, так же как распознал бы поддельный камень. Возможно, мистер Фармер не Витторио Д’Анджели, но они могли быть связаны.

— Лорд Эмберли, не знаете ли случайно, куда отправился этот Фармер после того, как продал вам колье? Это очень важно.

— Не знаю, куда он поехал. Но знаю, где он оказался спустя несколько лет. Заставил меня поволноваться, скажу я вам.

— Что вы имеете в виду?

— Увидел его фотографию в газетах. Парня арестовали. Он оказался непутевым. Угодил в тюрьму.

— В тюрьму!

— Да. Конечно, я опасался, что это может отразиться на моей судьбе. Колье, в конце концов, могло оказаться краденым, поэтому мне пришлось это тщательно проверить. Но нигде не было сообщений о пропаже такого украшения, никакого намека. Должен сказать вам, что я почувствовал облегчение. К тому времени Кэсси была очень привязана к своему колье.

— Лорд Эмберли, мне надо попытаться отыскать мистера Фармера и поговорить с ним. Вы случайно не помните, в какой тюрьме он сидит? Даже если его там нет, у них может быть адрес.

— Вёмвуд Скрибс, — ответил Эмберли. — Но вам потребуется медиум, чтобы поговорить с ним. Он умер в тюрьме.

На этот раз разочарование захлестнуло ее, и она не смогла с ним справиться. Цепь порвалась.

— Он не может быть мертвым, — прошептала она, — когда я так близко.

— С вами все в порядке, моя дорогая? Не хотите ли все же бренди?

Она покачала головой, ей надо сохранить ясность мысли. Подумай, приказала она себе. Должен быть еще способ отыскать кончик нити.

Однако ничего не приходило ей в голову. Пит встала.

— Вы были очень терпеливы со мной, лорд Эмберли, и более чем добры. — Она протянула руку. — Не знаю, как и благодарить вас.

— Не стоит благодарностей, дорогая девочка, не стоит благодарностей. Приезжайте сюда в любое время. После смерти моей Кэсси я никогда не был в таком прелестном обществе.

Он проводил ее через огромный мраморный зал к выходу, где мгновенно у дверей появился дворецкий. Пит еще раз поблагодарила графа и собиралась уже выйти из дома, как в голове родился еще один вопрос.

— Лорд Эмберли, когда мистера Фармера отправили в тюрьму, какое преступление он совершил? Это была кража? Вы ничего не сказали.

— Разве? Нет, это была не кража, мисс Д’Анджели. Мистер Фармер был гравером, который сделал неудачные доски для фальшивых банкнот. Он был осужден как фальшивомонетчик.

Пока Джесс месяц за месяцем, которые растянулись в год, а потом и более, лежала в неопределенном состоянии, пелена печали окутала жизнь Пит, хотя многое другое встало на свои места.

После того как Люк провел полгода, наведываясь то и дело в Калифорнию, чтобы завершить продажу своего дела, он наконец устроился в Нью-Йорке. На продаже компании он заработал более ста миллионов долларов, которые вместе с частью своего наследства вложил в новый фонд, посвященный ряду общественных мероприятий, начиная от спасения лесов в долине Амазонки до содействия медицинским исследованиям. Его непосредственное участие в этих начинаниях часто требовало от него поездок в Южную Америку или Аляску, но, когда он возвращался домой отдохнуть, всегда проводил время с Пит. Большую часть своего дома на Гроув-стрит он отдал под фонд Сэнфорда, поэтому в основном жил в квартире Пит, но поскольку у него по-прежнему были необычные часы работы, он часто отправлялся домой по ночам.

«Тесори — Нью-Йорк» продолжал процветать. Временами, когда занятость Пит в магазине вступала в конфликт с желанием Люка побыть с ней, он редко жаловался и никогда не поднимал вопроса о ее бизнесе, который служит главным образом привилегированному меньшинству. Разумеется, Пит приняла меры, чтобы нейтрализовать подобные возражения. Большую часть растущего дохода магазина, которую она получала как полноправный партнер, Пит жертвовала фонду Сэнфорда или в свои любимые общественные организации.

По мере того как доходы увеличивались, Пит начала подумывать о расширении американского филиала «Тесори», но, к удивлению, обнаружила, что Антонио Скаппа против.

— Вы достаточно загружены, — сказал он ей по телефону. Ей никак не удавалось получить его согласие на открытие нового филиала в Беверли Хилз или Чикаго или даже на расширение площадей в Нью-Йорке. Это озадачивало ее, поскольку он открывал все больше магазинов в Европе, а однажды заметил в разговоре с ней, что догнал всех своих соперников. Развязав себе руки, думала Пит, она, вероятно, смогла бы быть вне конкуренции. В конце концов к ее замешательству стал примешиваться гнев. После успешного начала она почувствовала, что имеет право действовать самостоятельно. Несколько раз, когда Пит звонила в Женеву и упоминала, что собирается прилететь и встретиться с ним, Скаппа извинялся, говоря, что в это же самое время он будет в деловой поездке или даже ссылался на болезнь. Было ясно, что он избегает ее. Если б не утешение, которое она получала, проводя время с Люком, ей было бы невыносимо тяжело.

Пит постоянно угнетало то, что она не продвинулась в поисках драгоценностей Коломбы. Обнаружив связь колье с фальшивомонетчиком, Пит наняла в Англии частного детектива, чтобы выяснить, какие другие следы мог оставить этот человек. Просмотрев старые газеты с заметками о Геральде Фармере, таково было его полное имя, потом изучив тюремные досье, детектив представил Пит одну информацию, которая поначалу вселила в нее надежду. На суде одним из свидетелей был молодой человек, который, по сообщениям газет, являлся его сыном, Джоном. Этот же самый Джон Фармер числился в тюремных списках как ежегодный посетитель Геральда Фармера. А после смерти заключенного именно он востребовал останки покойного, чтобы похоронить в городе, где он родился — Амстердаме, в Голландии.

Как только она получила эти сведения, Пит бросилась к деду. Она надеялась, что он сможет извлечь из памяти что-нибудь о мистере Фармере.

— Он воспроизвел вторую половину флакона, дедушка, сделал это идеально. Он, должно быть, человек большого мастерства, тот, кто создал себе имя в своей профессии.

Но Джозеф только качал головой.

— Schatje, прости меня, но я не могу припомнить никого в ювелирном бизнесе с таким именем. По крайней мере, не в Роттердаме.

— Он из Амстердама, — упорствовала Пит. — Сколько подобных ему могло быть в Голландии до войны? Он должен быть хорошо известен в ювелирном бизнесе. — В восемьдесят лет Джозеф имел прекрасное здоровье, но можно ли доверять его памяти, думала Пит. — Подумай, дедушка. Может, кто-то из твоих друзей упоминал о нем.

— Бесполезно, Пит. Ты сама сказала, что имя, возможно, вымышленное. Геральд Фармер не голландское имя. Твой английский лорд мог неправильно расслышать. Или имя могло быть переделано из чего-то другого — Фермер, Фроммер, Фурме — в Голландии десятки таких имен.

Частный детектив продолжал работу. Он совершил большую поездку в Голландию, но ничего не обнаружил.

Андреа предложила позавтракать в «Гренуй», который находился неподалеку от обоих магазинов. Пит почти уже приготовила другой вариант, памятуя о роли, сыгранной этим рестораном в ее недолгом флирте с Марселем, и опасаясь, что Андреа может вспомнить это, и возникнут неловкие моменты. Но потом передумала. Замужество Андреа сгладило подобные трения между ними.

Когда Пит ровно в час пришла в ресторан, Андреа уже ждала ее. Хотя резкий стиль ее юности смягчился, она по-прежнему бросалась в глаза в своем костюме цвета электрик от Клода Монтана. Пит обратила внимание, что ее волосы были пострижены по плечи в сдержанном стиле и покрашены на тон или два мягче. Одетая сегодня в разноцветное набивное платье, Пит почувствовала, что они прекрасно будут смотреться вместе.

Царила дружеская атмосфера, Андреа настаивала, чтобы они выпили шампанское, не показывала никаких оборонительных рубежей, которые были обычным явлением в прошлом. Когда она мимоходом поинтересовалась, чем была занята Пит, и за этим последовало упоминание о путешествии с дедом, и его решении жениться и переселиться опять в Голландию, Андреа слушала с интересом и сочувственно.

— Доказательство того, что никогда не поздно, — сказала она, поднимая свой бокал к Пит в подразумевавшемся тосте за их поздно расцветшую дружбу. — Дело в том, — добавила она, — Марсель и я тоже думаем уехать. Вот поэтому я решила, что мы сможем поговорить о делах.

Затем последовало предложение. Марсель никогда не чувствовал себя в Америке как дома, начала Андреа. Сначала он приехал в Нью-Йорк, потому что его отправил Клод в качестве своего помощника, и остался он потому, что Клод умер. Потом Марсель не хотел возвращаться в Париж, где его отец отбрасывал еще большую тень. Он все сильнее ощущал неудовлетворенность и беспокойство в ювелирном бизнесе, пока не осознал, что только случайно благодаря своему рождению в семье ювелира он стал заниматься этим делом.

— Сейчас он достиг той точки, когда готов передать все дела мне, чего я всегда так хотела. — Андреа задумчиво посмотрела в свой бокал. — Но ирония судьбы в том, что без него, без его участия в бизнесе моя самостоятельная работа будет не в радость. Мне всегда нравилась борьба между нами, конкуренция, чтобы показать, на что мы способны. Понимаешь, Пит?

— Думаю, да.

— Поэтому мы собираемся закрыть магазин.

— Закрыть? — удивленно повторила Пит.

— Только в Нью-Йорке, «Дюфор и Ивер» будет продолжать работать в Париже, где все дела принял племянник Марселя. А мы будем жить в деревне. Можешь себе представить меня, мадам Ивер, хозяйкой фамильного шато?

Теперь Пит поняла перемену, происходящую в Андреа. Она готовилась взять на себя заботу о Шато Ивер.

— Ты справишься со всем, за что бы ни взялась, — искренне сказала Пит.

В глазах Андреа засверкали озорные и честолюбивые искорки.

— Знаешь, в шато есть виноградники. Вино всегда было хорошим, но не превосходным, и они никогда не утруждали себя выпускать больше нескольких сотен бутылок ежегодно со времен Наполеона. — Она наклонилась к Пит, словно делясь секретом. — Собираюсь поставить это местечко на ноги, Пит. Дай мне лет пять, и я превращу Шато д’Ивер в другое «Шато Мутон» и буду делать сорок миллионов на экспорте.

Пит рассмеялась.

— Если кто и может это сделать…

— Но не говори Марселю. Он считает, что я готова смириться с тихой деревенской жизнью и растить детей, не виноград.

— Я не раскрою твой секрет под угрозой гильотины, — сказала Пит. — Но полагаю, Марсель не удивится, когда ты начнешь заправлять делами.

Наконец Андреа сообщила, что она хочет от Пит.

— Я подумала, что ты, возможно, захочешь купить весь запас наших драгоценностей. Парижский магазин уже полностью передан, и маловероятно, что до закрытия мы сможем много продать. «Дюфор» никогда не был в состоянии догнать «Тесори». Мне так и не удалось сдвинуть «Д и И» с места и я всегда была далека от их допотопного стиля.

Пит подумала о предложении. Она была уверена, что сможет договориться о приемлемой цене, а приобретя запас для целого магазина, ей, может быть, удастся преодолеть сопротивление Антонио Скаппы и открыть еще один американский филиал «Тесори». Пит всегда считала, что магазин в Беверли Хилз будет иметь такой же успех, как и в Нью-Йорке, если не больший.

— Я согласна. Зайдем ко мне в офис после ланча. Я проверю свои счета, смогу ли покрыть расходы на покупку, и мы можем подписать соглашение.

Покончив с деловой частью встречи, они провели оставшееся время, болтая о вещах, которые занимали бы двух давних подруг — о последних новинках моды, сплетничали о женщинах, сидящих в ресторане, которых они узнавали.

Когда они появились в магазине, Пит застала штат оформителей, ожидающий ее, чтобы показать несколько идей по демонстрации флакона. Она сказала им, что освободится через полчаса, после того как закончит дела с Андреа.

— Что это за особый экспонат, о котором они говорили? — поинтересовалась Андреа.

В прошлом Пит не была достаточно дружна с ней — или не доверяла ей в достаточной мере, — чтобы рассказать о пропавших драгоценностях Коломбы. Даже о поездке в Амстердам она упомянула как о сентиментальном путешествии. Но сейчас ей пришло в голову, что деловые связи, которые Андреа установила за все эти годы, могут оказаться полезными в поисках Витторио.

Начав рассказывать историю, Пит взяла из стола мешочек и вынула часть флакона.

— Другая часть, — сказала она в заключение, — у моего пропавшего дяди — вместе с подделкой и коллекцией драгоценностей, которые на сегодняшнем рынке могут стоить до тридцати-сорока миллионов долларов.

— Интересная история, — равнодушно сказала Андреа. — А теперь извини меня, Пит, мне надо бежать, меня ждут дела. Ты сможешь подтвердить свою платежеспособность и подготовить письмо?

— Разумеется, — ответила Пит. Она убрала флакон обратно в сейф, подошла к столу и позвонила в банк.

Реакция Андреа ее удивила и несколько разочаровала. Никто, видевший флакон прежде, не был столь равнодушен — хотя, конечно, вспомнила Пит, у Андреа сейчас совсем другое на уме. И как бы очаровательна временами ни была Андреа, у нее всегда на первом месте личные интересы.

Пару следующих дней, а потом и выходные Пит сосредоточила все внимание на подготовке демонстрации флакона в начале следующей недели. Она в действительности не ожидала, что ее затея удастся после стольких лет напрасных поисков. В любом случае это привлечет толпы людей и сделает рекламу магазину. А когда все будет закончено, она сможет сказать, что испробовала все, и выйдет замуж за Люка.

В воскресенье вечером, проведя весь день в закрытом магазине в последних приготовлениях, Пит пошла домой к Люку, и он дал ей обручальное кольцо.

Через несколько часов звук сигнализации разорвал тишину ночи.

Когда на следующий день в магазине снова появились детективы, Пит сказала им, что знает, кто стоит за кражей, но не собирается выдвигать обвинение, и они могут прекратить расследование.

— Не понял, — сказал шеф детективов. — Вы собираетесь проглотить потерю?

Пит улыбнулась его жаргону.

— У меня от нее будет несварение, лейтенант, но ничего. Я собираюсь ее съесть.

Наступило некоторое оцепенение. Пит сказали, что полиции не нравятся люди, которые «играют в игрушки», сначала вызывая их вести дело, которое потом испаряется. Но к пяти часам дня ситуация урегулировалась. В магазине все уже убрали, вставили новые окна, восстановили сигнализацию, и он был готов к завтрашнему дню.

Пит собралась уже уходить домой, когда зазвонил телефон.

— Привет, кузина, — сказал голос в трубке.

Пит потребовалось время, чтобы прийти в себя.

— Ты где?

— В аэропорту «Кеннеди».

— А флакон?..

— Увидишь. — Андреа сообщила, что будет в городе меньше чем через час. Она хотела встретиться.

— Я буду дома.

— Прекрасно. И Пит… не попросишь ли моего дядю тоже прийти? — Андреа повесила трубку.

К шести часам они собрались в гостиной, Люк и Пит, ее отец и Анна, Мэдди отпустили. Стив беспокойно ходил по комнате, все время говоря о Витторио, заново переживая его предательство, возбуждая себя разговором о том, что надо принять меры против его брата-вора теперь, когда известно, где его найти.

Прошло еще полчаса, а Андреа не приехала.

— Еще какая-то игра, — предположил Люк.

— Нет. Она будет здесь, — ответила Пит.

Через десять минут позвонил привратник и сообщил, что приехали мистер и миссис Ивер.

Когда зазвонил звонок и Пит пошла открыть дверь, она не увидела ни Марселя, ни Андреа. За дверью были сложены большие коробки, обтянутые кожей с золотыми фиттингами.

Андреа стояла в стороне.

— Они твои. Твои и… твоего отца, с моим приветом и извинениями.

Теперь только Пит поняла, что это были коробки с драгоценностями коллекции Коломбы.

Доставив их к двери Пит, Андреа была готова повернуться и уйти, не уверенная, как Пит отнесется к ней. Но Пит пригласила их войти. В конце концов, они были кузинами. И подругами.

За шампанским, которое открыла Пит, Андреа рассказала о сделке, которую заключила с Витторио. Чтобы спасти репутацию, которую он создал под вымышленным именем, и дело, начатое с помощью украденных драгоценностей, он был готов отдать не только коллекцию, но и уступить Пит свою долю в американском филиале «Тесори».

Сначала Стив сказал, что Витторио должен ответить за массовые убийства партизан в деревне, в которую он направил своего тестя-нациста.

— Это, папа, дело твое и его, если ты хочешь заново открыть такие ужасные раны.

Стив взглянул на Анну, она легко взяла его руку.

— Вероятно, я оставлю все, как есть. Может быть, Витторио даже не причастен, и я его обвиняю только потому, что… мне нужен кто-то, чтобы ответить за это.

Потом они начали открывать коробки одну за другой, пока комната не засияла от разноцветного блеска тысяч драгоценных камней. Женщины, как дети, стали примерять украшения, а мужчины в изумлении смотрели на них и аплодировали, и наконец все весело рассмеялись при виде великолепного бесценного изобилия. Глядя на Анну и Андреа, щеголяющих в понравившихся драгоценностях, Пит знала, что она подарит их им и поделится коллекцией с Андреа. Для одной женщины здесь было слишком много драгоценных украшений — для любой, кроме Коломбы.