Деформация форм, что-то вроде «инсайд бьюти».

Змейка красная в небо из бусинок стоп-огней,

шарф над пропастью вантовый –

только прелюдия,

пересадочный пункт,

раскадровка,

закладка дней.

Ты, наверно, опустишь руки,

Скажешь: брошено – значит, забыто,

В тишину переулков, как в рупор,

Выльешь мысли. От переизбытка

Жизни странно – так от щекотки:

Не смешно, но в лице улыбка.

Уплывая неровной походкой

Бессловесной песчаной рыбки,

Не оставишь ни слов, ни запала,

Даже соло сопрано-меццо.

у меня десять игрушек

у каждой есть имя

паспорт

и срок годности.

тебе – ровно три года –

целая пропасть

времени.

я тебе истрепала все уши

порвала нитки

вместо ваты набила ракушками

и гремлю вечерами ими

как погремушкой.

ты умеешь молчать

и играть в пантомимы.

терпи!

ты – игрушка –

моя любимая!

Подскажите, который день теперь и какой год?

У меня на поверхности лета отшибло зренье.

Как борзая по запаху заячий след берет,

Обратившись всем стройным телом в одно движенье,

Так и я под дорожные ритмы, лишившись сна,

Все бегу по прямой без оглядки, забыв о цели…

Ты мне пишешь, как будто только была весна

И цвела мать-и-мачеха в желтой красе апреля.

И как будто бы спелый май собирал росу

В посвежевшие после ливня ладошки мирта...

Ты мне пишешь, невспомнившийся… А по лицу

Пробегают полоски встреч, пеленою скрыты.

Не молчи, испугавшись дней, и пообещай,

Не отбыв ожидания, плюнуть и вырвать с корнем.

Но когда-нибудь завтра я, выспавшись, выпью чай

И, увидишь, сосредоточенно тебя вспомню.

Однажды утром — я точней не знаю —

Придёт молчать последняя весна ей,

Молчать о том, что я в уже забытом,

В уже забытом каменном ведре.

Мне проложила путь слепая дрель

Сквозь бесконечный холод монолита.

Это не сон кувыркается в облаке,

Это не солнце расплавило стёкла нам,

Есть у весны наступающей в облике

Много задорного, доброго, тёплого.

Я из породы рыб-людей.

Я ненормален? Да, пожалуй:

мне ненавистны схемы, где

всех нас как будто бы зажали

в тиски стандартных рамок, и

пророчат жизнь селёдок в бочке,

а ведь когда-то мы могли

летать, как птицы. Больно очень,

до вопля рыбьего, до слёз,

до пузырей кровавой пены

на жабрах, на губах. Я, злость

впитав к шаблонам неизменным,

однажды вырвусь, прошмыгну

и выберусь из душной стаи

консервных братьев, души дну

продавших, и никто не станет

пытаться сдерживать меня:

я в пыль, я в прах сотру любого...

И право жабры променять

на крылья

вымолю у Бога.

I. Что, мой дружок, ты не веришь в сказку? Тёмные ищешь в палитре краски? И отучить тебя - труд напрасный? Я постараюсь, по мере сил. Не вырывайся - остынь, довольно, не заставляй меня делать больно, тут не бывает путей окольных – без толку слёзно скулить, просить. Нет компромиссному «либо-либо», если ва-банк, то с большим калибром, ты ещё будешь кричать «спасибо» в час, когда гаснет финальный титр. Не уверяй, что уже всё понял, не притворяйся глупышкой-пони, крошки от булки слизнув с ладони. Поздно, и…

Домик уже летит.

У кошки отобрали всех котят…

Теперь такая грусть в её глазищах,

там искорки живой с огнём не сыщешь:

немой укор с желанием - хотя б

одним глазком увидеть малых крох,

которых и на треть не наласкала...

От жалобного мяу плачут скалы

бесчувственных высоток, стынет кровь,

струящаяся в недрах синих жил,

упрятанной в меха, теплоцентрали...

Но люди шли, и боль не замечали,

штурмуя дряхлым лифтом этажи…

А где-то наверху кошачий бог

развязывал мешок до нитки мокрый,

и ангелов пушистых цвета охры,

мурлычущих, рассаживал у ног…

В небеса, к мирам иным

расцвела дорожка-скатерть,

я несу в ладонях сны -

как бы мне не расплескать их?..

Каплей скатывать с горсти,

словно сказочник Лукойе,

я не дам тебе грустить -

ремесло моё такое.

Как прививка от зимы,

расчудесная пилюля -

взят у памяти взаймы

сон о будущем июле,

где от светлых брызг цветных

у тебя намокло платье.

Я влюблён в такие сны,

только бы не расплескать их…

Говорят, что смерти нет,

страх киношно-несерьёзен

в тех краях, где сон-птенец

в клюве нам приносит грёзы -

весь нахохленный, смешной,

вот бы кроху приласкать и

напоить мечтами, но

так, чтоб вдруг не расплескать их…

Вот, сидит-тоскует, вздыхает снежно:

никому не нужен, себе тем паче;

раз в году лишь вспомнят зимой, а между -

хоть бы кто… и плачет…

Мама, я решила написать письмо.

Ты его в почтовый ящик бросишь?

Или улетит оно само

ночью сонной, и совсем без спроса?

Папка, наклонись ко мне, шепну

что хочу. Ведь ты же мне поможешь?

Ты же самый сильный. И клянусь -

двойки все исправлю. Тройки тоже.

Позвони в Лас-Вегас, попроси воды,

Если джокер умер, то умрешь и ты,

Расскажи бармену, что устал летать,

Епанчой укройся, отлежись лет пять.

Хороводишь славно, непорочный сын,

Отдаешь стократно тем, кто пьян и сыт.

Дележа не будет - заберу твое,

Я сегодня делал из воды вино,

Не гнушайся смертных – наливай да пей,

А к агапе старых позови друзей,

Легковерным людям преподай урок,

Искупай в купели – и спусти курок,

Чтобы через сотню или больше лет

Новый составляли о тебе завет.

Отнесись к советам в шутку - не всерьез,

Сам пойми – бывает личностный психоз.

Только в каждой шутке доля шутки есть…

Истина коварна. Подбери мне крест.

«Я слышу Крадущийся Хаос, взывающий из-за звезд.»

©Некрономикон

Закрой глаза и представь себе шум волны.

Другие звуки становятся не слышны.

Затерянный в ветрах и глубоких водах,

Ты точно тонешь, а может быть вверх летишь -

Величественный кит или быстрый стриж -

Скользишь, как свой, вдоль лазурного небосвода.

Прибой - такой незаметный и томный плен -

Окутывает сетью сплетённых вен,

В которых, кажется, тоже вода морская.

Сосчитаны все раку'шки на берегу,

И мысли из головы-корабля бегут,

Но ты не бойся, вот-вот я тебя поймаю.

Сентябрь въедет на трамвае к нам,

От расписания отстав.

Он по пути заснул нечаянно

И перепутал свой состав.

"Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь" - ребёнок, кошка ли,

Трамвай заслышав, убежит,

Лишь остывающее солнышко

На рельсах крутит виражи.

Он едет - птичий профиль, такса и

В заплатах рыжее пальто -

До самой распоследней станции.

А за билет заплатит кто?

Сентябрь выйдет. Тихий плач его

Размоет листьев витражи...

В кармане мелочь так навязчиво

Всё дребезжит и дребезжит.

В морозный и бесснежный день,

Когда не грел ни шарф, ни свитер,

А ветер до костей раздел -

Бесцеремонный инквизитор,

Когда спешила я домой,

В наш двор забрёл старик чудной.

Достаю с антресоли ёлку,

Чищу ветки от мух и пыли,

От тончайших цветных осколков -

Помнишь, раньше мы так любили

Мандаринов бодрящий запах,

Огоньки, мишуру, игрушки;

Помнишь, ты безутешно плакал

Над разбитой стеклянной грушей?

Вырезали гирлянды сами,

Украшали шкафы и окна.

Ждали Деда Мороза сани,

Заявлялись домой, все в мокром -

Сколько радости было в снеге!

Снеговик, что слепили днём мы,

Знали точно, пускался бегать

По дворам зимней ночью тёмной.

Так мы верили в чудо - оба!

Так хотели мы чудо видеть!

А теперь новый год - лишь повод

Много скушать и крепко выпить.

Он придёт и уйдёт - так просто,

Вряд ли что-то мы в нём обрящем.

Новый год растерял те блёстки,

Он, как ёлка, ненастоящий.

Жизнь нас крутит на карусели,

Сплошь проблемы, куда ни денься.

За окном тихий скрип качелей

И снежки - всё летят из детства.

Перед зимой вдруг чувствуешь: душа

Зудит и тяжелеет, как чужая,

Нутро неспешно перевороша,

Наскучившее тело отторгает

По клеточкам, и вот уже в тебе

Гуляют посторонние мыслишки,

Пока идёшь привычно на обед,

А мимо в парк проносятся мальчишки.

Мерещится, что руки не твои,

И ноги сами понесли куда-то,

Ты можешь что-то делать, говорить,

Но мозг набит опилками и ватой.

Да, ты - аутентичный Винни-Пух,

Но сказок про тебя не сочиняют.

Об этом просто очень трудно вслух,

Об этом только тягостно вздыхают -

Что время взял у осени взаймы,

Затерян в полусне и междустрочьи,

Лишь белый неизменный лист зимы

Ждёт за дождливым длинным многоточьем.

Ноябрь тебя сотрёт, запорошит.

Но кто-то свыше, проявляя жалость,

Встряхнёт тебя, вдохнёт чуть-чуть души -

Чтоб жизнь и дальше мёдом не казалась.

Давай с тобой напишем пару строк

О глупой жизни и забытых сказках.

Всегда успеем мы нажать курок,

Давай напишем строчки о прекрасном,

Давай напишем строчки о прекрасном.

Простите день за то, что он дождлив.

Не каждому дано стремиться к свету.

Пускай он прячет солнца перелив

В кармашек, точно звонкую монету.

Проведи меня по краю. Проведи.

Чтобы сердце вырывалось из груди.

Чтоб от холода растаять,

Чтобы в косы заплетая,

Серебрили мои волосы дожди.

Подними меня на небо. Подними.

Чтобы в тучах раствориться как дымы.

Чтоб душой летать и телом,

Чтобы, став единым целым,

Белым ангелом кружиться над людьми.

Опьяни меня любовью. Опьяни!

Чтобы ночи перепутались и дни.

Чтоб упасть и не разбиться,

Чтобы заново родиться

Озорными и наивными детьми.

Подними меня на небо. Подними.

Впереди леса и горы, а внизу остался город.

А в том городе поселок, а в поселке старый дом.

То, что выбрано тобою, кличут странничей судьбою,

На спине лежит торбою, на плечах песком и льдом.

Я ударил кота - он спросонья меня цапнул лапой.

Кот собрался в комок, и зажмурившись жался к стене.

Я ударил кота, кот улегся обратно под лампу

И глядел на меня желтым глазом с лучами на дне.

Я пошел ставить чай и мне стало так плохо и гадко,

От того, что я слабый и кот это знает, увы.

Как мальчишка, из злости и страха берущий рогатку.

Только я не мальчишка, и стыдно и хочется выть.

Я вернулся к коту, ты прости, говорю, идиота.

На, кусай, если хочешь, сдурел я в своей скорлупе.

Кот пошвыркал хвостом, проворчал мне обиженно что-то,

И боднувши ладонь головою, тихонько запел.

В гулкой прихожей шаги и голос, мир выплывает из ранних дрем.

Нынче июнь, далеко до школы, листьев подернутых янтарем.

Димка не спит, за окошком море, спины высоких седых судов,

Димка все ведает про линкоры, знает про шхуны все от и до.

Димке двенадцать, он младший в классе - русая ясная голова,

"Вечно торчишь на своем баркасе, эй, из залива не выплывай!" -

Мама, высокая, в синем платье, в клетчатом фартуке и в муке;

Мама все утро стирает, гладит, тушит свинину на молоке, мама

уж так хороша сегодня, в доме все светится чистотой.

"Только посмей утонуть, негодник, на хоть, оладушек съешь,

постой! Нынче отцу расскажу, пусть знает, экий растет у него моряк.." Димке не страшно, он лишь вздыхает: "Папа-то в рейде до сентября".

В мамином смехе тоски - ни грамма, мама черешню кладет в пирог.

Что это?.. Может быть, телеграмма, пара живых и далеких строк?

Димка на месте стоит, привинчен, Димка не верит своим ушам.

Кажется, мама сказала "нынче"... Весело в пятки летит душа, чтобы набрать полный вдох для взлета. Строчки на смятой бумаге три:

"рейд сократили

в порту в субботу

Димке пока что не говори".

Да и посланию полнедели, значит, не выдала, как просил.

Только все фразы куда-то делись, хочется бегать и голосить, хочется мчаться стремглав к причалу, хочется выть, аж глаза болят.

Надо же, мама три дня молчала, прятала счастье под строгий взгляд. И не пускала впотьмах на пристань, и заставляла есть суп с лапшой.

Небо раскинулось серебристым флагом на весь целый свет большой.

..Папа у Димки широкоплечий, пахнет от кителя табаком. Димка взлетает пушинки легче выше шелковиц и облаков. Мама, похожая на девчонку, пудра мучная как грим Пьеро. Папа хохочет светло и звонко.

Где-то на кухне горит пирог.

Прикасаться холёной рукой к серебрящимся спицам

И вдыхать упоительный запах обивки руля,

В семь утра собираясь в поход с померанцевым шпицем,

В жёлтом платье и новую жизнь начиная с нуля.

Ветер трогает белую шляпку на тонкой резинке,

Восковые магнолии пахнут как детство в Крыму.

Апельсиновый шпиц ловит ленты, играя в корзинке,

В это утро, что безоговорочно радо ему.

Ваш сосед (одинок) отпустил остромодные бачки,

И к тому же на днях уезжает в Сен-Валье-де-Тье.

Он нахал и не помнит по имени вашей собачки,

Но и вам, и собачке смешно от его канотье.

Новый день, новый день: книжка брошена, кофе не выпит,

Кабинетный рояль не открыт, позабыта кровать,

Чтоб с утра, в белой шляпке садиться на новенький "Whippet"

И под шорох дорог забывать, забывать, забывать.

***

Но приходят из граней сомнений, из Старого Света,

Тайной памяти длинные бусы зажав в кулачке,

Белокурая девочка в кружеве цвета рассвета,

С нею кукла в молочной тафте и одном башмачке.

Когда я, не в силах больше делить с другими

Вселенную в целом и дом с дымовой трубою,

купил голубую лодку и дал ей имя,

мне нужен был кто-то, кого я мог звать тобою.

Ну вот, похоже, и дошли,

как ни желтел над нами гелий,

хотя надежда на дожди

слабела с каждою неделей.

Колеблются свечи в квадратах оконных рам.

Холодное утро, над миром – дыханье труб.

Марии три года. Марию несут во храм,

где старцы свершают привычный священный труд.

А вокруг тишина, а вокруг темнота,

а вокруг всё такое же смутное дно,

и в окне расплывается крыша, а та,

что за ней, так и вовсе сплошное пятно.

На самом деле, было не так

Они не встретились, вот и всё.

Время расставило по местам.

Теперь дурак бы - и тот просёк.

Прости, когда у меня был шанс,

Я и не пробовал выбирать.

Господь мой, Бог, ненавидит нас.

Всё по правилам... Всё - игра.

Не выход, не отсрочка, не предлог.

Эритроциты, плазма, и не более.

Уже пора, и отрезвленный болью,

Я, может быть, успею на метро.

Тысячи лёгких единым ртом

Множат и множат ложь:

"У одного человека - дом,

А у другого - нож",

"Делай, что хочешь, но нас - не трожь", -

Каждый как штык, как болт.

У одного человека - нож,

А у другого - "Кольт".

Здесь ты не столь наблюдатель, сколь

Вынужденный солдат:

У одного человека - "Кольт",

А у другого - "Град".

Что остановит распад, разлад

(Повод давно забыт)?

У одного человека - "Град",

А у другого - стыд.

В совместном прошлом есть каркас

Моей, да и твоей, истории:

Те времена трепали нас

И слова доброго не стоили –

Мы жили, несмотря на их

Невыносимую бессмыслицу,

Сбегая в келью для двоих,

А в мире умудряясь числиться,

Но это выцвело сейчас,

И, видимо, любимо тóлько мной...

Поскольку означает нас,

Когда в своей постели скомканной,

В ночном безрадостном поту

В квартире, затворённой наглухо,

Я обнимаю пустоту

И о тебе шепчу ей на ухо.

Любимая, я пишу тебе это бессмысленное письмо

Только по сговору с автором:

Пусть вставит в главу, где ты со мной,

Где мы безрассудны, похожи на авиаторов,

Или людей столь же успешных и смелых.

Слова темны. Ни будни языка,

Ни гении не справятся с задачей

Помочь понять других. Мы наудачу

Палим в мишень, где нет ни молока,

Ни яблочек. И некуда упасть.

А если есть куда – то рядом с древом

Познания. Быть правым или левым,

Рискуя провалиться только в пасть

Харибды или Сциллы, полных гнева.

Ян – Иню

Пишу дорОгой, разлюбезный Инь.

Вокруг – сплошные праздность с благодатью:

леса, и звери шастают по ним

непуганные. Здесь не опоздаешь

ни в гости, ни, тем паче, из гостей,

поскольку время выглядит иначе,

чем на Земле. И сводки новостей

становятся ненужною заначкой.

Архангелы лениво пиво пьют,

Кифа – простой рыбак (а также ключник)

плывёт по речке, весь окрестный люд

пугая скрипом стареньких уключин.

И свет распластан в желтизне полей,

родит пшеница и несутся куры.

В домах – чеснок и бойкий сельдерей

развешены. Мне память (дура-дурой)

напоминает с горечью о том,

как мы с тобой… А впрочем, всё пустое.

Наведывайся. Есть коньяк и ром…

И терпкая вишневая настойка.

Ощущаю печать, ты – мой город, мой сладкий миф.

Нас, возможно, не будут венчать, тем не менее, мы одни

из хранителей уличных грёз и двояких фраз.

Городской серпентарий, как водится, не для нас.

Перекрёстки впечатать в следов гортань,

просто частью тебя в одночасье стать,

проходить по дворам и окраинам. Быть

отщепенцем – но только с тобой – любым.

Город жадно вплетает своё нутро

в наши мысли, слова. Бессердечность троп

нас не трогает. Путь от порога до

понимания близости – путь от «до»

к «си»: тернист, неспокоен, но величав.

Ты – мой город, мой мир и моя печаль.

Отпечаталась в сердце весенним днём…

Спи, родная. Всё прочее – на потом.

И.К.

Так вспоминайте ж меня, мадам,

при виде волн, стремящихся к Вам,

при виде стремящихся к Вам валов

в беге строк, в гуденьи слов...

И.Бродский

Капитан, мне плевать, что идем ко дну.

Мне плевать на пробоины и люфты.

Мне б задраить люки на пять минут

и смотреть сквозь воду. Затем остыть,

примиряясь с прохладой солёной мглы,

искушающей криком «дыши, дыши!».

Боже мой, капитан, до чего гнилых

здесь хватает судеб! Но – будут жить…

---

… и спасутся в итоге. Ох, капитан,

Ведь у нас не «Титаник», у нас – титан

Океанским течением, сволочь, бдит.

(затаилась нежность в сырой груди)

А на палубе – сонмище тех, кто ждёт

очерёдности в шлюпку. Лишь я, урод,

продолжаю думать, что жизнь слепа,

что внутри – рассвет, а снаружи – пат.

---

Передай ей… А впрочем, молчи, молчи.

Сколько можно расплёскиваться по древу?

Сколько серых душ, возжелавших Неба

видел ты, мундира не замочив?

Расцарапать шнур, выдавить стекло.

Что ж, прощай. Не суди. Не бедствуй.

Закурю, капитан. Мне не нужно слов.

---

Я – живу. С сомнением по соседству.

Не был я в этом городе, кто бы меня позвал,

Мне не вручал на холоде звёздочки генерал.

И самогон из горлышка, верите, я не пил,

Прыгал тогда воробышком, не напрягая сил.

Клювом царапал зёрнышки - бурые угольки,

Чёрными были пёрышки, красными ручейки.

Падали с неба отруби, липкий солёный снег,

Мёртвыми были голуби, ломаным - человек.

Раны не кровоточили, а источали боль,

Страх накануне ночи и… ночь, переправа, бой.

В небе стонали ангелы, нимбы летели в ад,

Если бы память набело, слёзы бы или мат.

Слёзы метели выпили… «Маленький, расскажи,

Плаха, верёвка, дыба ли, что она, наша жизнь?-

Бросил мне хлеба корочку,- Хочешь, не отвечай…»

Молча достал махорочку, сел, раскурил печаль.

Вкусная корка, твёрдая… думал всё время так:

Голуби – только мёртвые, пепел и полумрак,

Зёрнышки - только жжёные, красные ручейки,

Люди себя лишённые, холмики у реки!

Это не важно, сынок, что апрель ещё,

Будет июнь, мы насыплем по более,

Ты не жалей ни печали ни боли им,

Птица голодная – жалкое зрелище.

Чуть отойди, приоткрою ворота я.

Славные птахи, найдёшь ли ты где таких.

Вырастить только бы к лету нам деток их,

Просятся в небо птенцы желторотые.

Крохи совсем. Подождём до июня мы,

Рано ещё им лететь за родителем,

Тише цыплята, надеюсь, простите нам,

То, что Земля опоясана рунами.

Крылья окрепнут, обучитесь пению,

Горе земное взойдёт разнотравием,

Небо тогда распахнётся во здравие,

Выпущу к людям, имейте терпение.

Вдоволь напьётесь печали, страдания,

Скорби горячей, холодной апатии.

Самые вкусные слёзы у матери,

Той, что детей отдала на заклание.

Слёзы мужские безумно полезные,

Редко встречаются, дорого ценятся.

Девичьи слёзы – пустая безделица,

Слёзы ребёнка – роса поднебесная!

Знаешь сынок, там хватает питания,

После недели птенцам не до родины.

Твари, которых с тобою разводим мы,-

Птицы мечты, по земному преданию.

То, что заложено в этом понятии,

Необъяснимо с позиции вечности.

Сила мечты в глубине человечности.

Но… это тема другого занятия!

Остаться на стадии скрытого счастья,

Дыша переливами звёздного света,

Чертить звездопадом на сердце приметы,

На радуге лунной с любовью качаться.

Хрустальную сказку с опаской рассеять,

Вздыхая: «Взойдёт, расцветёт, одурманит».

Цветной поцелуй обнаружить в кармане,

Из тех, что дарил в понедельник тебе я.

Сменить на луну в середине вселенной,

Забраться в окошко весёлым рассветом,

Луну положить у подушки монетой,

Надменно холодной, голодно разменной.

Поправить упрямый, улыбчивый локон,

Угадывать сны по движениям тела:

«Ах, как ты могла так! Ах, как ты посмела

Со мной изменить у меня же под боком!»

Касанием губ разбудить, разлететься.

Проснёшься, подбросишь монету повыше,

Сойдутся луна с поцелуем на крыше,

Польётся горячая музыка в сердце.

Закружится мир суетой откровений,

На каждый вопрос, вызывая торнадо.

Тогда ты поймёшь, я по-прежнему рядом,

И даже теперь обнимаю колени!

Жизнь началась, и пластинка запела:

Радуйся, радуйся, радуйся, дева!

Не открыть Америк новых,

новых Индий не открыть.

Ты не хмурься, чернобровый!

Есть словесные миры.

Ну вот...опять: я вас не знаю,

а всё твержу напропалую,

что в сердце у меня - сквозная,

что там болит без поцелуя.

Ни полутени, ни полумеры:

Так нынче празднично, хорошо.

Медведи пьяны, украден мерин,

Цыганский тянется хор ещё.

Шампанской пеной бокал растёкся,

Бенгальский светится огонёк.

Павлины инея красят стёкла,

И раздаётся сердечный ёк.

Кренится ёлка в квартирной Пизе,

В манерной позе свершён портрет.

Заря прокручивает свой тизер,

Шкаф обнаруживает скелет,

И льются песенки из гортаней

Последних выживших за столом.

И в затихающем клокатании

Слышнее ветер, что лезет в дом.

И неожиданное под утро,

Случайно брошенное - "селяви".

Друзья уставшие упадут, но

Успевши лучшее нам явить.

Ветер несёт по улицам палые листья.

Хмурому небу и местным голодным котам

Он на баяне в проулке играет «Misty»,

Плавно перетекающую в «Summertime».

Ежеминутно набегающей на берег

Морской воде

Не дотянуться, не стереть

Тех странных знаков,

Которые сегодня мы с тобой,

Дурачась, написали на песке

Чуть выше линии прибоя.

Они застынут, затвердеют

Среди морских прибрежных отложений,

Переживут любые катаклизмы,

И будут найдены спустя тысячелетья,

И, может быть, найдётся Шампольон,

И надписи придаст какой-то смысл.

а ты мне робко говоришь

хочу вина из одуванчиков

и чтоб за окнами париж

и чтоб взаправду не обманчиво

и чтоб корица и суфле

и миллион воздушных шариков

и чтобы на ночной земле

нам ничего не помешало бы

а я тебе в ответ смотри

вокруг луны колечко светится

и лужа дождиком пестрит

смешной портрет большой медведицы

и мы под сонными стожарами

по мокрой тёплой тропке за руки

до горизонта до утра

и будет утро будет ра...

Понимаешь, счастье... У меня в голове - война,

Канонада грохочет, десант марширует хмуро,

Электричества нет, я пишу, пока есть луна -

Солнце как-то меня сбивает с табулатуры.

Понимаешь, счастье... Здесь холодно, как в тюрьме,

И от этого тянет в сон и немеют пальцы,

Это все не смертельно, по сути здоров вполне,

Врач говорит - дело все в недостатке кальция.

Понимаешь, счастье... В недостатке всего вообще,

Существуя в пространстве небес и тверди,

Я бессмертен, практически как кощей,

И умело держусь на дрожащей жерди.

Понимаешь, счастье... Проблема внутри, во мне -

Я зачем-то живу, превращаю себя в придаток

Или в приток. Я, конечно же, "на коне" -

Или делаю вид. И дальше я буду краток.

Понимаешь, счастье... Я не знаю, зачем мне быть

Без тебя, без Бога и без программы,

Без каких-то причин этот мир любить,

Без привычной душевной драмы.

Понимаешь, счастье... я давно уже сжег мосты,

Не сказать, что устал, или даже дошел до ручки,

Просто...Счастье, сейчас у кого-то - ты,

Потому, что тот кто-то - лучше.

У меня на двери табличка "Выхода нет",

И табличка моя врёт -

Я пыталась выключить этот свет

Чтобы включить тот.

Она закуривает и говорит, похрипывая, поскуливая, клокоча,

А рядом с ней белоснежный волк шелудит хвостом,

Она говорит про судьбу, про предательство, про жертву и палача.

Про то, что везде можно выжить, но иногда - с трудом.

Земляничной поляной к просеке -

губы в соке, подол в росе -

ты весною идешь по осени,

листья клена как бант в косе.

У меня ничего нет,

все, что было моим - снег,

его губит тепло руки,

и - вода, вода.

Для меня только ты - свет,

поездов озорной бег

зажигает, как маяки,

города.

У меня до тебя - сто,

телефонный гудок-стон

ночь спугнул, без нее здесь

я живу, живу.

Разве смог бы еще кто,

разве не колдовской сон

то, что ты у меня есть

наяву.

Если мир нам дает шанс

день продлить на один час,

вздох продлить на одну треть,

ты лови, лови.

Может, вовсе и нет нас,

но, раз взгляд, то одних глаз,

если руки в руках греть,

то твои.

Когда на море южное

ложатся звезды кружевом,

качая отражения

свои в его волнах,

а небо сыплет листьями:

багряными и письмами,

в их медленном кружении

он бродит как впотьмах.

Он ждет одно лишь, срочное,

с печальным многоточием,

перебирает пальцами

и тростью ворошит,

а день встречает новыми,

почтовыми, кленовыми —

ни на одном не значится:

пожалуйста, спеши.

Этой весной в городе ветрено и прохладно.

Пахнет жасмином, лимоном и шоколадом.

Город, как франт, подбирает банты, наряды,

тянет по улицам бледно-зеленый шлейф.

Столько дел в королевстве! И все-то срочно:

соблазнить менестреля, издать указ...

Как молитву, читать календарь, тишиной болеть –

С октября по апрель на лекарство не будет льгот.

В скрытой камере сердца упрямо храню билет,

Годный два раза в год.

В сквере, выбритом наголо,

Тело лета зарыли мы –

Недолётные ангелы

С неисправными крыльями.

Обжигая горло чаем,

Под будильничье «тик-так»

Я читаю-изучаю

Мудрый огненный трактат

Слова – осколки льда, слова – запретный плод.

И я тебе не лгу, и ты себе не лги.

Сжимаю в пальцах ночь, дарю ей суть и плоть –

И ночь глядит сквозь ночь глазами пустельги.

И вот я иду к дракону.

Ну как «иду»…

По лестницам, переходам меня ведут.

Прилично. Чисто. Охрана всегда на «Вы».

И так спокойно, что хочется просто взвыть.

Знаешь, мне кажется - скоро сойду с ума,

стану водой, подступающей к городам

и накрывающей трассы, мосты, дома

медленно, неотвратимо и навсегда.

Отговорили в полдень пушки.

Сквозь хмурый свет судьба глядит.

Вернул Раскольников старушке

Давно просроченный кредит.

С портретов смотрит призрак жуткий.

Чиновник, кутаясь в шинель,

Остановился на минутку,

Пути припоминая цель.

Темнеет. Сыплет дождь со снегом.

Ворчит извозчик на коня.

В пролётке дремлет Е.Онегин,

Седую голову склоня.

Промчал нарком в автомобиле,

На серый камень бросив тень.

Из мрака слышно: "Жили-были,

Траву варили одолень..."

А за углом - фонарь, аптека.

В окне мелькнул унылый нос.

И принял облик человека

Бредущий в ночь бездомный пёс.

Светозарный ангел с белыми крылами,

В золотых доспехах, с огненным мечом,

Для меня ли в небе грозовое пламя

Озаряет тучи голубым лучом?

Серпантиновый морок, бесснежные январи.

Городская зима больна, в городах темно.

Запасные носки пуховые собери,

Контрабандные сказки, в которых второе дно...

В городах, где ложатся рано, не видят снов,

Прорастают твои истории изнутри,

Забывая, совсем легко ничего не ждать.

Забывай. Не жди.

Белый город, в котором вечно текла вода,

Где дожди, дожди...

Утекает вода в овраги по мостовым.

Утекает от мертвых слово — почти живым...

Мы поклялись, что всё будем делать вместе.

(Самое главное - это не расставаться).

И проживём, как минимум, лет по двести -

Так мы решили, когда нам было по двадцать.

Мы целовались на детских качелях … Мы ли

В тех палисадниках рвали сирень? По кругу

Бабки из окон «хрущёвок» нас матом крыли.

Мы их не слышали. Слышали лишь друг друга.

……………………

Мы торопились. Время глотали жадно.

Смело, без фальши, смотрели в чужие лица.

Пусть не мечталось, как раньше… Бог с этим, ладно!

Всё впереди ещё - нам ведь всего по тридцать!

Где-то опять не успели, но где? А, впрочем,

Что не осилили в двадцать – сейчас осилим.

Нам по колено море – мы знали точно,

Жаль, не казалось море таким уж синим.

………………………

Холодно… Странно, а помнишь, мы снег любили?

Хочется нынче тепла, но оно не скоро.

Фото на полке под слоем недельной пыли:

Выглядим молодо (там нам чуть-чуть за сорок).

Часто не спится, благо, что есть таблетки.

Смотрим на звёзды и слышим сердец удары.

Быстро и так неожиданно выросли детки:

Так же, как мы, на качелях целуются старых.

…………………………………..

Раньше нам целого мира казалось мало.

Нынче весь мир – это в парке одна дорога.

(Жизнь, если вдуматься, нас и не так ломала).

Нам по полтиннику. В общем, не так и много.

Хочется новых вершин, не хватает духу.

В полную грудь вдохнуть – да невмочь. Досада!

Да и в последнее время одна «непруха»:

Переживаем, что дохнет в горшках рассада.

………………

Мёрзнем и спим под двумя одеялами сразу.

Кто-то галдит под окном, а ведь время – десять!

Снова бессонница (хуже любой заразы!)

Нам бы с пяток годков… Уж куда там двести…

Сколько же стукнуло? Память – к едрене фене!

По шестьдесят ли? Ты перепутал, просто…

Завтра попросим, чтоб правнук нарвал сирени:

Ты ж не полезешь за ней в свои девяносто?!

Попала спичка в коробок -

В четыре стенки из бумаги:

Ни в левый бок, ни в правый бок

Не развернуться бедолаге.

Сколько отмерено – столько отрезано лет.

Сколько угасло надежд – столько дел не закончено.

Кто-то однажды в душе моей выключил свет:

Щёлк – и она обесточена.

Скорей же! Скорей - по дорожкам и тропкам знакомым,

Бегом через дворик (ведь времени нынче - в обрез!)

Глафира Петровна несётся с авоськами к дому.

Кивнув вездесущим соседкам, влетает в подъезд.