Бабочкин не любил спать на рабочем месте. Он проводил взглядом Алёну Игоревну, с грацией игривого гиппопотама пропорхнувшую к выходу из офиса, и поправил на столе портрет жены. Чашка чаю — с некоторых пор Бабочкин перешёл на чай — залитая кипятком лапша с кусочками сушёной курицы, и неизменный бутерброд.

Потом Бабочкин собирался открыть заветный файл и предаться любимому занятию — раскладке пасьянса повышенной сложности. Он только недавно перешёл на этот уровень, и прелесть новизны манила его вот уже который день, заставляя с нетерпением ждать обеденного перерыва.

Стряхнув с пальцев крошки от бутерброда, Бабочкин торопливо отхлебнул из чашки и впился глазами в экран. Белыми ласточками рассыпались из колоды и полетели на свои места карты. Старое стекло опять наложило на элегантные прямоугольники серую патину, и Бабочкин нетерпеливо протёр монитор салфеткой.

Процесс требовал вдумчивости, уровень никак не давался, и утомлённый игрой менеджер вспотел на своём стуле. Помассировал онемевшую шею и вгляделся в расклад. Оставшиеся в колоде карты манили перевернуть их прикрытые расписными рубашками тела и показать свои белые, в цветных пятнышках мастей брюшки.

Экран рябил в усталых глазах. Бабочкин зевнул, ёрзая на нагревшемся сиденье, поморгал, потирая веки. Яркий рисунок разложенных и неоткрытых карт отпечатался на сетчатке, и теперь двоился в глазах.

Менеджер снова зевнул, откинулся на спинку стула и сладко потянулся, разведя руки. Посидел немного, зажмурившись. Мягкий, удобный стул манил остаться так, прижаться к нагретой спинке и заснуть, подремать остаток перерыва.

Бабочкин открыл глаза, выпрямился и вернулся к реальности. Надо бы закончить игру, пока не вернулась Алёна Игоревна, и не принялась трещать о только что купленных на распродаже тряпках. Он допил совсем уже остывший, горьковатый чай, и посмотрел в карты.

С карточной рубашки ему улыбнулась алыми губами ослепительная брюнетка. Бабочкин поморгал, смахнул набежавшую слезу пальцем. Брюнетка подмигнула.

— Так, пора закругляться, — пробормотал менеджер, отодвигаясь от экрана вместе со стулом.

— Куда же ты? — промурлыкала карточная дама, и менеджеру показалось, что она увеличилась в размерах. Ему даже померещилось, что брюнетка подняла руку из-под обреза карты и потянулась к нему через экран.

Но этого Бабочкин проверить не успел — он вскочил со стула и торопливо просеменил к двери. Постоял там, прислонившись к прохладному косяку и глубоко дыша. Отёр лоб и посмотрел на влажную ладонь. Пальцы заметно дрожали.

— Чёрт, — сказал он, отдуваясь, — пора завязывать с сидячей жизнью. И лапшу эту химическую жрать. Уже мерещится всякая дрянь.

— Это кто тут дрянь? — капризно сказали над ухом, и Бабочкин даже подпрыгнул от неожиданности.

С колотящимся сердцем он поглядел в улыбающееся круглое лицо Алёны Игоревны.

— Уфф… Алёна свет наш Игоревна, — со злой укоризной сказал он даме, — разве можно так подкрадываться?

— А разве нельзя? — резонно ответила женщина, скаля в улыбке крупные белые зубы.

Бабочкин удивился. Ему казалось, он раньше никогда не видел у немолодой сотрудницы такой ослепительной улыбки. Впечатление немного портил кривоватый клык в нижней челюсти, вдавившийся в сочную от кроваво-красной помады губу.

Алёна Игоревна шире растянула губы и подмигнула менеджеру. Глаза её блеснули, и Бабочкин с холодком в груди заметил, как скользнул по белым зубам и змейкой задрожал во рту у дамы гибкий багровый язык.

Бабочкин попятился и упёрся вспотевшей спиной в косяк. Влажная рубашка прилипла к холодному пластику. Взгляд панически метнулся по сторонам, и невольно упёрся в упругую грудь Алёны Игоревны. В глубокой ложбинке меж грудей тускло поблескивал серым металлом кельтский крест.

— Алёна Игоревна, — придушенно сказал менеджер. — А как вы вошли, дверь-то закрыта?

Он точно помнил, что их неровно подвешенная в хилых петлях дверь ни разу не скрипнула. И привычный при её открывании порыв сквозняка, обычно пролетающий через весь вытянутый «вагончиком» офис, не пошевелил ни волоска на редеющей шевелюре Бабочкина.

— А я и не уходила, — ответила, деланно удивившись, дама. Придвинулась вплотную к менеджеру, и обдала его горячим дыханием из жарко приоткрытого рта.

На Бабочкина повеяло странным сладковатым запахом, совсем не тем привычным ароматом мятных конфет, которые любила сосать, смачно причмокивая, его коллега по работе.

Алёна Игоревна прижала менеджера к косяку. Её рука с неожиданно твёрдыми, холодными пальцами жадно зашарила по рубашке Бабочкина. Нащупала под влажной тканью бешено бьющееся сердце. Жёсткие пальцы надавили на грудь Бабочкина напротив сердца, и он облился холодным потом. Сердце заполошно стукнуло и дало перебой.

Дама разинула рот и подалась к лицу менеджера. Смачно хлюпнули алые, влажные губы. Скосив глаза, менеджер увидел, как шевельнулся багровый язык в лягушачьем рту женщины, как блеснул над губой совсем уже вылезший наружу кривой клык.

С придушенным воплем оттолкнув Алёну Игоревну, Бабочкин вырвался из жарких объятий дамы, ободрав спину о косяк. Не помня себя, рванул дверную ручку и выскочил в коридор.

— Ох, мамочки, — пробормотал он, дико оглянувшись назад, где моталась в петлях белая пластиковая дверь. — Да что это такое?

Бабочкин потоптался на месте и решительно направился к курилке. В обеденный перерыв там обычно собирались мужики из смежных отделов, и столбом стоял сизый дым от сигарет. Бросивший курить менеджер с некоторых пор забегал туда только по необходимости, и сразу выныривал, избегая соблазна. Но сейчас ему было всё равно.

Он зашёл внутрь и с облегчением вдохнул застоявшийся воздух, в котором ему тут же защипало глаза. У стены стояли Иван Евгеньевич в своём вытянутом на локтях пуловере с рисунком ёлочкой и сигареткой в углу рта, и Андрей Яковлевич, посверкивающий загорелой лысиной даже сквозь пелену табачного дыма.

— Она мне говорит: Иван, что же ты документы в срок не оформил? — бубнил Иван Евгеньевич, пожёвывая сигарету. — А я ей говорю…

Андрей Яковлевич меланхолично кивал.

Бабочкин прошёл к зеркалу и посмотрелся в него. Небрежно протёртый уборщицей зеркальный квадрат в белой рамке отразил бледное, с припухшими веками лицо менеджера. «Ерунда какая-то, — подумал он. — И чего испугался, дурак?»

Менеджер потёр подбородок, пригладил перед зеркалом волосы на висках, и повернулся, чтобы выйти в коридор.

Дверь отмахнулась, стукнув ручкой о стену. На пороге возникла Алёна Игоревна. Она шагнула внутрь, и оцепеневший от неожиданности Бабочкин увидел, что фигура дамы, всегда напоминавшая ему туловище гусеницы, перетянутое в нескольких местах и подрагивающее при ходьбе, неуловимо меняется. Дама с каждым шагом вытягивалась, прибавляя в росте. Её лицо удлинилось, подбородок выступил вперёд, уши вылезли из редкой причёски и хищно заострились. А волосы, тусклые, нелепого каштаново-бурого цвета, почернели и густыми прядями рассыпались по крутым плечам.

Алёна Игоревна — да полно, она ли это? — шагнула к Бабочкину. Её неестественно яркие на бледном до синевы лице губы приоткрылись, и, уже не скрываясь, белыми шипами выглянули кончики острых клыков.

Бабочкин панически оглянулся на монотонно бормочущего у стены Ивана Евгеньевича. Тот мельком глянул на менеджера и отвернулся, продолжая что-то втолковывать мерно кивающему собеседнику.

— Мужики… — замирающим голосом сказал Бабочкин. — Мужики!

Андрей Яковлевич взглянул на потного, вжавшегося в стенку у зеркала менеджера, и поморщился.

— И что, так и не подписали? — деловито спросил он Ивана Евгеньевича.

— Так я ж и говорю, нет! — радостно подтвердил тот, вынув сигарету изо рта и взмахнув ей в воздухе. — Не подписывает, змеюка, хоть ты разорвись!

Бабочкин бочком продвинулся вдоль стены. Поколебался немного, но истончившаяся до осиной стройности дама сделала ещё шаг и широко улыбнулась, раздвинув алый рот. Бабочкин зажмурился и ринулся к выходу.

Что-то царапнуло его по рукаву, но он вылетел в дверь и, не оглядываясь, быстро зашагал по коридору. Привычные прямоугольники дверей, такие одинаковые, надоевшие до зевоты, немного привели его в чувство. Менеджер сглотнул, пригладил волосы, откашлялся и, твёрдо стуча каблуками, направился к лестнице.

Надо выйти на воздух. Должно быть, у него что-то с глазами. Давление скачет, не иначе. Недаром он столько лет сидел в душной комнатушке, пялился в экран монитора и жевал готовые обеды. Вот и результат.

Душное ощущение тревоги немного отпустило, но в груди продолжал растекаться холодом осколок льда.

Бабочкин спустился по лестнице на нижний этаж и вышел на пятачок выложенного светлой плиткой пространства у входа. Тонированные стёкла входных дверей слабо светились, обещая солнечный день и глоток свежего воздуха.

Он постоял немного, рассеянно глядя сквозь двери на темнеющий над входом козырёк крыльца и отблески ламп на стекле с надписью: «выход». Внезапно вспомнил историю с предупреждающими надписями, которые, как утверждалось, доводили людей с неустойчивой психикой до самоубийства. «Выхода нет» — гласили эти надписи, и Бабочкин вспомнил свою самоуверенную усмешку человека, убеждённого, что уж его-то такими словами не проймёшь.

Застучали по плиткам острые каблучки. Менеджер вздрогнул и обернулся. По лестнице сбегала, почти не касаясь ступенек, жгучая брюнетка. Мелькнул оскаленный в широкой ухмылке алый рот. Блеснули из-под рассыпанной чёрной гривы голубые белки неподвижных глаз, устремлённых в одну точку. И точка эта находилась на груди Бабочкина.

«Да что она может мне сделать?» — механически повторял он, заметавшись у будки вахтёра. — «Кто она такая, в конце концов?»

— Скажите, э-э-э… — пробормотал он, сунувшись в окошко будки. — Э-э… вы не могли бы вызвать… сказать, который час?

Вахтёр оторвал взгляд от журнала «Вестник садовода», посмотрел на менеджера и нехотя ответил:

— Половина второго.

И, потеряв к Бабочкину всякий интерес, уткнулся в свой журнал.

Женщина всё ускоряла шаг, теперь она уже почти летела над холодными плитками вестибюля. Чёрные прядки волос развевались, обнажённые руки вытянулись навстречу обомлевшему от испуга и происходящего абсурда менеджера.

— Вызовите охрану! — потеряв голову, крикнул он вахтёру. Тот ответил изумлённым взглядом, повёл глазами по вестибюлю, и, не найдя там ничего особенного, принялся неторопливо копаться в пухлом, исчирканном синими чернильными записями, вахтенном журнале.

Бабочкин метнулся к дверям. Толкнул зеркальное полотно и вылетел на крыльцо. С разбега пробежал по ступенькам и остановился в изумлении.

Офисное здание напротив исчезло. Белёсый, мерцающий свет окружал застывшего на последней ступеньке менеджера. Свет исходил отовсюду, как будто не имея определённого источника. Солнца не было, над головой висела бледная, и одновременно режущая глаз жемчужно-голубая дымка.

Не было ни улицы с припаркованными у здания автомобилями, ни газона с постриженной травой и цветочной клумбой, и даже чугунная ограда исчезла. В зыбком голубоватом сиянии перед Бабочкиным расстилалось грязно-белое, плоское поле с чахлой растительностью, перечёркнутое посередине узкой лентой дороги.

— Что это? — вопросил пространство менеджер, озирая унылую равнину. — Куда ограда девалась?

Почему-то исчезновение чугунной, в солидных завитушках ограды у входа потрясло его больше всего. Бабочкин осторожно вытянул ногу и тронул носком ботинка белую крупу у подножия крыльца.

Крупа бесшумно примялась, расползлась манной кашей. Сейчас же возник ветер, он так же бесшумно принялся сметать белые комочки, завиваясь в крохотные смерчи у края крыльца.

— Я понял, — Бабочкина осенило. — Это сон. Я сплю.

Ему стало всё ясно. Он даже рассмеялся, хрипло и с облегчением. Вот дурак, он же просто заснул, сидя за компьютером. Даже этот ветер, что шевелит ему сейчас волосы на затылке и холодит спину — это просто сквозняк от хлопнувшей двери. Должно быть, вернулась Алёна Игоревна…

Бабочкин пригладил взъерошенные сквозняком волосы. Пальцы на что-то наткнулись. Наверное, во сне он задел монитор. Улыбаясь, менеджер обернулся. Там стояла, взяв его за руку ледяными пальцами, брюнетка и смотрела на него в упор. Узкое синеватое лицо её голодно заострилось, чёрные, во всю радужку, зрачки с красноватым отливом не отрываясь, глядели в одну точку, словно Бабочкин был мишенью.

Вскрикнув, менеджер отступил назад и слетел с крыльца. Ноги в лёгких ботинках погрузились в белую крупяную кашу. Ступни сразу заломило, как от ледяной воды.

— Нет, это сон! — визгливо вскрикнул он, пятясь от медленно идущей к нему женщины. — Только сон! Я сейчас проснусь!

Он сильно ущипнул себя за ногу. Брюнетка не исчезла. Она подняла руку, и в неживом голубоватом свете нависшего над головой неба менеджер увидел, как блеснул у неё на ладони узкий, заострённый на конце, клинок.

Клинок серебряной рыбкой сверкнул в воздухе, когда женщина ловко подкинула его в ладони и сжала в тонких пальцах. Теперь остриё было направлено прямо в грудь Бабочкину.

Она выбросила вперёд руку, узкое лезвие тошно свистнуло, и на рубашке едва успевшего отшатнуться менеджера появился короткий разрез. Лоскутом повис отрезанный наполовину карман.

— Мама! — взвизгнул Бабочкин.

Он развернулся и бросился бежать. Сон это или нет, ноги несли его вперёд, по серой, уходящей всё дальше полосе дороги. Краем глаза он видел, как разрез на его рубашке набухает кровью.

Он не решался, да и не смог бы оглянуться на бегу. Бабочкин чувствовал — она сзади, она нагоняет. Сердце колотилось в груди, воздух со всхлипами входил в горло, ноги, не привычные к долгому бегу, подкашивались и дрожали.

Бабочкин бежал. Дорога глухо стучала под ногами. Её тусклая графитовая лента убегала вдаль, к вздымающемуся в небеса горизонту. Там она истончалась и пропадала в белёсой пелене.

Хрипя и задыхаясь, менеджер остановился и взглянул назад.

Уменьшившийся было силуэт черноволосой женщины теперь увеличивался на глазах, она стремительно приближалась, и Бабочкин зацарапал ногтями окончательно вставшую дыбом серую полосу асфальта. Тело отяжелело, и он с трудом поднимал руки, чтобы подтянуть себя хоть немного выше. Сзади простучали каблуки, в шею жарко дохнуло странным, едким запахом, и Бабочкин ощутил скользнувший в тело, между рёбер, ледяной металл клинка.

Менеджер истошно вскрикнул и проснулся.

Всё было белым и голубым. Голубая с белой полоской стена прямо перед глазами, белая подушка у глаз, и даже бледно-голубая распашонка на груди Бабочкина белела точками мелких ромашек. От сгиба руки вверх уходила пластиковая трубка. Ящичек со светящимся экраном мерно помаргивал на краю зрения зелёным огоньком. Возле ящичка сидела, склонившись к экрану прибора, медик в белом комбинезоне.

— Доктор, — услышал Бабочкин голос жены. — Как он?

— Уже лучше, — ответила врач, глядя в экран, где светился огонёк. — Ему нужен полный покой.

— С утра всё было хорошо, — бормотала жена, отступая к двери, — и вдруг этот странный приступ на работе…

— Мы его на крыльце нашли, — с приличным сочувствием забасил голос Андрея Яковлевича. — Верно, воздухом вышел подышать.

— Не беспокойтесь, — сказала врач. — Мы за ним присмотрим.

Жена бросила последний взгляд на неподвижное тело мужа, и вышла в коридор. Врач оторвалась от созерцания прибора и повернулась к пациенту. Бабочкин увидел узкое лицо с синеватыми тенями на щеках, густую чёрную прядь, выбившуюся из-под шапочки, и вздрогнул. Медик была похожа на ту, брюнетку из его сна.

Он слабо улыбнулся, и врач широко улыбнулась ему в ответ.

— Вот и хорошо, — сказала она, наклоняясь к нему, и на Бабочкина пахнуло густым ароматом лекарств. — Теперь мы будем крепко спать…

Он почувствовал, как в руку входит холодная игла, и поднял глаза. На Бабочкина смотрели огромные, немигающие зрачки с красноватым отливом. Из-под шапочки медика вылезли на свет заострённые синеватые уши.

Рука онемела. Погружаясь в сон, Бабочкин увидел, как блеснул серебряной рыбкой в нагрудном кармане её комбинезона старомодный медицинский скальпель.

Хлопнула входная дверь. По офису пронёсся сквозняк и взъерошил волосы на затылке у Бабочкина. Он сильно вздрогнул и открыл глаза.

— Что это вы за компьютером спите? — игриво спросила Алёна Игоревна, проходя к своему месту с набитой сумкой. Из сумки свисали прозрачные лапы дамских колготок.

Бабочкин посмотрел на монитор. По тёмному экрану расползалась заставка: суставчатый, в бело-красную полоску, трубопровод. Заполнив весь экран, яркие коленца исчезли, и стали расти вновь.

Менеджер попытался встать. Онемевшие со сна ноги подкосились, и он упал на нагретое сиденье стула. Колени его дрожали, когда он подошёл к своему столу и облокотился о край.

— Заснул, сам не заметил, как, — с наигранной бодростью сказал Бабочкин, глядя в спину сотрудницы. Та копалась в раздутом брюхе сумки, бросая на стол свёртки в яркой упаковке. — Надо же, в первый раз такое…

— Сон должен быть крепким, — отозвалась дама и повернулась. В руке её был последний, поднятый со дна сумки, свёрток.

Менеджер взглянул в лицо Алёны Игоревны, и сердце его пропустило удар. Он и не заметил, что она покрасила волосы в чёрный цвет.

— Ай-яй-яй, — укоризненно пропела та, разворачивая бумажную обёртку. — Я вам подарок купила ко дню Защитника Отечества, а вы даже не заметили, что я посетила салон. Могли бы и комплимент даме сделать.

Обёртка полетела на стол, и в ладони Алёны Игоревны блеснул серым металлом клинок с фигурной рукояткой.

Кроваво-красные губы растянулись в сияющей улыбке. Дама ухватила менеджера горячими пальцами, с неожиданной силой притянула его к себе и жарко прошептала:

— Это для вас. Только для вас.

Бабочкин посмотрел на декоративный кинжал, медленно перевёл взгляд в подведённые чёрной тушью глаза Алёны Игоревны, и тихо осел на пол.

Пьер в последний раз заглянул в витрину. На залитом бесстрастным лиловым светом пластике вытянулись, каждый в своей колыбели, металлические тела инструментов. Пьер представил, как берёт их по очереди, взвешивает в руке маленькое, совершенное в своей завершённости, изделие, которого до него касались только пальцы мастера-творца и повитухи-укладчика. Каждую пятницу он приходил сюда, прижимался лбом к холодному, гладкому стеклу и замирал, глядя внутрь до боли в глазах.

Он представлял, как пальцы укладчика взяли тщательно обмытое в ультразвуковой ванне тельце, завернули в тончайшую пелёнку обёртки и вложили в колыбель-коробку. И теперь маленькие, тихие создания лежат здесь и ждут. Ждут того, кто вызволит их из томительного сна бездействия.

Пьер скользнул взглядом по застывшему в вымученной до автоматизма готовности продавцу. Свет витрины падал на продавца немного сбоку и снизу, углубляя глазные впадины, отчего его угловатое лицо приняло неживой вид. Пьер отвернулся, поднял ворот своего серого пальто и вышел.

Улица встретила его моросящим дождём и порывами северного ветра. Он поднял ещё выше воротник, ощущая, как холод забирается за отвороты пальто. Серая шершавая ткань мгновенно покрылась мельчайшими бисеринками влаги. Пьер двинулся по тротуару вдоль мокрых, в пятнах искусственного света фасадов домов, отворачивая лицо от настырно бьющего в грудь ледяного ветра.

Серый прямоугольник его дома выплыл за очередным поворотом, светя жёлтой, щербатой улыбкой окон. Пьер набрал код подъезда.

Он поднялся по лестнице, пошарил в кармане. Брякнули ключи на цепочке. Цепочка имела зажим, выполненный в виде зелёного, с красной пастью крокодила. Зажим купила Пьеру жена, и теперь крохотная, в потёртой красной краске, пасть с непреклонным терпением держалась за ткань внутреннего кармана, сохраняя ключи от потери.

С не меньшим терпением Пьер отстегнул зажим. Открыл дверь и вошёл в темноту прихожей. Вспыхнул свет энергосберегающей лампочки. Жена покупала самые дешёвые, и их свет, неприятно резкий и неестественно белый, делал лицо Жанны похожим на маску. Маску с раскосыми прорезями, из которых с выражением испуганной птицы на Пьера каждый вечер взглядывали блеклые, без ресниц глаза.

— Ты задержался, — сказала жена. Это была констатация факта. — Опять сидел в баре?

— Нет. Я заходил в магазин. — Это был привычный ритуал, игра в вопросы и ответы.

— Зачем тебе магазин, — механически отреагировала Жанна, принимая у мужа пальто и накидывая его на пластиковые плечики вешалки. — С твоими-то доходами. Только душу травить. Лучше бы ты стал хирургом. Сейчас бы жили за городом. Аннет говорит, там сейчас чудно…

Пьер не ответил, пройдя мимо жены в кухню. Всё можно перетерпеть. Серенький, назойливый дождь, сварливый голос жены. Холодный ужин. Ведь в кабинете его ждала Лизетта. Прихлёбывая свой вечерний кофе без кофеина, он предвкушал, как войдёт в кабинет. Как включит свет, подойдёт к своему столу, который жена без всякой жалости называла прозекторским. И займётся любимым делом.

Лизетта появилась в его жизни недавно, и вот уже несколько вечеров он заходил к себе, трепеща, как мальчишка на первом свидании. До неё были другие, но ни одна не вызывала в нём такого острого чувства.

Он включил лампу, и резкий, слепящий глаза свет вырвал Лизетту из темноты. Она была здесь. Она ждала его. Её угловатое, белое, в тёмную полоску тело распласталось перед ним на очищенном от посторонних предметов столе, прижатое сверху грузом и укреплённое металлическими зажимами.

Осторожно, словно она могла убежать от него, Пьер подошёл к столу. Наклонился и погладил Лизетту кончиками пальцев. Она не ответила, но он знал, что это ненадолго.

Он выдвинул ящик стола. Там, на белой салфетке, лежали необходимые инструменты. Он купил лучшее, что мог себе позволить, но продолжал мечтать, как однажды, получив премию в конце года, купит себе фирменный набор.

Но в конце каждого года премию забирала жена с проворством фокусника. И Пьер продолжал мечтать.

Он приступил к делу. Уселся на мягкий стул, поёрзал, устраиваясь поудобнее. Склонился над самым столом, над белым, распластанным пространством тела Лизетты, которое хранило в себе столько ещё неизведанных, или уже знакомых, но таких прелестных тайн. Как всегда, его пробрала дрожь, сладкая дрожь влюблённого юнца. Какое-то время он тщательно занимался Лизеттой, пристально вглядываясь в её суть покрасневшими от резкого света лампы глазами. Потом тяжело вздохнул, выпрямился над столом и помассировал переносицу.

Вот тут, несомненно, нужно почистить. Здесь отрезать, так будет лучше. А тут надо что-то сделать… Нет, если это удалить, будет нехорошо. Он собрал уже отсечённое и принялся прилаживать обратно.

Скомканный материал не хотел принимать первоначальный вид, и Пьер рассердился. Выдохнул, отошёл от стола и походил по вытертому ковру, усмиряя гнев и нетерпение. Он знал, что нужно подождать, иначе будут дрожать руки. А Лизетта заслуживала большего, чем быть просто искромсанной небрежной рукой и выброшенной в мусорную корзину.

Стукнула дверь, на пороге возникла жена. Он не позволял ей мешать себе во время занятий, но она отвоевала право занимать дверной проём.

— Уже ночь, Пьер. Ты собираешься ложиться спать?

Голос её, высокий, дребезжащий, дёрнул мужа за нервы. Нет, сегодня уже ничего не выйдет.

Он открыл ящик стола, аккуратно положил ручку с позолоченным пером на фланелевую салфетку. Выровнял листы нового рассказа и тщательно прижал пресс-папье.

— Уже иду.

— Неужели ты думаешь, что тебе за это заплатят? — скептически спросила жена, забираясь под одеяло. — Кому нужны твои рассказы? Лучше бы открытки сочинял.

Пьер не ответил, укрывшись с головой и вызвав в памяти видение страшной, залитой мертвенным светом витрины с медицинским инструментом. Хорошо, что он не стал врачом. Вся эта кровь, холодный металл, отвратительно. История любви — вот что нужно читателю. Простая, чистая история любви, где нет места ужасам современного мира. И он счастливо вздохнул, зная, что завтра, в тот же час, на столе кабинета его будет ждать тихая и такая живая Лизетта.

Хрустальный монстр покачнулся. Свистнули прозрачные шарниры в суставчатых ногах. Рыцарь в серебряных доспехах проворно ткнул мечом прямо в хрустальный живот, промахнулся и завалился вперёд. Звякнули блестящие латы. Монстр попятился, развернулся, проворно перебирая шестью ногами. Заострённые, хищно изогнутые когти простучали тихую дробь по плитам площадки.

Рыцарь с полуоборота рубанул мечом и попал. Раздался звук, как будто на люстре зазвенели подвески дорогого стекла. Монстр покачнулся, рыцарь оттолкнулся обеими ногами в клёпаных сапогах от пола, прыгнул, занёс меч над головой. Сверкнуло и опустилось серебряное остриё, разя чудовище в горбатую спину.

Хрустальный паук завалился набок, рыцарь опять опустил меч, на этот раз точнее. Полированные грани на боку монстра помутнели, брызнув сеткой трещин. Прозрачный, весь в россыпи бриллиантовых огоньков, череп с шариками глаз провернулся вокруг оси.

Рыцарь победно занёс меч для последнего, завершающего удара. Конвульсивно сжатые паучьи ноги неуловимо быстро, так, что размазались в воздухе, метнулись вперёд и вверх, охватили серебряный шлем. Скрипнули острия когтей по забралу, процарапав косые борозды через нарисованный краской вычурный герб.

Ударил меч, метя прямо в тёмное пятно внутри прозрачного тела. В паучье сердце. Захрустел хрусталь. Через гранёное тело пошла колкая трещина. Суставчатые ноги плавно, с какой-то неторопливой нежностью, повернулись, скручивая набок украшенный гербом шлем. Что-то звякнуло. Тонко зазвенел оборванной струной проводок внутри рыцарской шеи. Голова вяло повисла, бессильно упал серебряный меч в потерявшей контакт с мозгом руке.

Зрители завопили. Засвистели, затопали ногами. Загудели в дудки, затрещали в трещотки. Прогремел жестяной голос под потолком зала, объявляя победителя. Метнулись огни прожекторов, осветив владельцев боевых роботов.

Хозяин взял своего рыцаря за серебряную ногу, вышел из освещённого квадрата. Рыцарь бессильно покачивался в его руке. Блестел отполированным металлом намертво прикрученный к маленьким пальцам игрушечный меч.

Хозяин раскрыл сумку, достал чехол и уложил рыцаря в пластиковое углубление. Голова в расцарапанном шлеме слабо хрустнула, не желая занимать предназначенное ей гнездо, и хозяин с досадой прижал её ладонью.

— Второе место — не плохой результат, — сказали сзади.

Владелец хрустального паука сидел рядом на потёртой пластиковой скамейке. На коленях у него лежал паук. Поперёк гранёного тела куклы шла неровная трещина. Суставчатые ноги конвульсивно прижались к выпуклым бокам, шишки глаз без выражения глядели в никуда.

Владелец погладил паука по прозрачной голове, провёл пальцами по суставам коленей, по иголкам когтей. Аккуратно поднял полупрозрачное тельце и положил в раскрытый на коленях чехол чёрного бархата. Сияние хрусталя потухло.

— Если второе место так хорошо, может, уступишь мне первое? — хозяин рыцаря смотрел, как соперник прижимает паучьи колени к туловищу, застёгивая замок бархатного чехла. Чехол отправился в чемоданчик. Щёлкнули замки, хозяин паука встал со скамьи. Протянул руку:

— Ты почти победил. Отличный был бой. Спасибо.

— Почти? — сказал хозяин рыцаря, глядя на протянутую руку. — Не за что.

Хозяин паука опустил руку. Поднял со скамьи чемоданчик.

Хозяин рыцаря сказал сопернику в спину:

— Я не пожимаю руки роботам. Сколько ты уже поставил себе имплантантов?

Тот обернулся:

— Не больше, чем разрешено законом.

— Завтра я приду к вам с проверкой. Надеюсь, ты сможешь это доказать. Меня очень интересует твоя правая рука, Игорь.

Хозяин паука посмотрел на свою руку, что держала чемодан с куклой из хрусталя.

— А что с ней не так? Может быть, я неудачно удалил твоей тёще опухоль в прошлом году? Или операция старому Юзефу прошла неудачно, Алекс?

— Я благодарен тебе за тёщу, — Алекс взял под мышку чехол с рыцарем. — И за старика Юзефа. Но закон есть закон. У кого количество имплантантов превышает допустимое, тот уже не человек.

— А кукла, в которой слишком много органических деталей, уже живое существо. — Игорь кивнул на футляр с рыцарем. — Сколько деталей ты в него смог впихнуть?

— Сколько положено, — быстро ответил Алекс. — Это кукла. Просто кукла.

Они вышли из здания. Корпус спортивного комплекса чернел потёками сажи. Бригада мойщиков принялась за ежедневную чистку стен. Панели искусственного камня методично покрывались слоем чистящей пены, щедро распыляемой из баллонов.

— Берегись! — крикнули сверху. Звякнуло, загремел камень.

Алекс успел только поднять глаза. Увидел нечто яркое, крутящееся, заслонившее полнеба.

Его толкнули. Жёсткие, как гвозди, пальцы дёрнули за бицепс. Так быстро, что земля вылетела из-под ног, а в глазах поплыло. Ещё раз звякнуло, загремело, и он увидел крутящийся у самых ног баллон, брызгавший остатками пены. Алекс посмотрел наверх. С люльки на стене глазели мойщики.

— Не ушибся? — сухо спросил Игорь. Его чемоданчик лежал на боку. Искусственные глаза с суженным до предела зрачком отливали зеленью. На запястье правой руки наливался малиновым цветом свежий синяк.

Алекс помотал головой. Игорь поднял чемоданчик и пошёл прочь по проспекту, засаженному пластиковыми деревьями. Над воротом рубашки полукружья дыхательных путей его искусственных лёгких натужно трепетали, фильтруя сизый городской воздух.

— Так завтра я к вам приду! — перехваченным горлом каркнул ему вслед Алекс. Поправил сбившийся респиратор. Поднял с асфальта замаранный сажей чехол с рыцарем. Покачал в руке. Сказал задумчиво:

— Рука. Не голова. Вот что мы заменим.

Сначала был глухой удар и тихий, едва слышный хруст, словно по толстому льду пошла, змеясь, колкая трещина. Старый телевизор, накануне принесённый отцом со свалки, глухо крякнул. Матово-серое зеркало кинескопа ахнуло и вывернулось наизнанку, выплюнув мириад зазубренных осколков.

Гулко вздохнул потревоженный воздух, тонко запели, разлетаясь по комнате, стрелы серого стекла. Град хищных стеклянных жал пробарабанил по стене, покрытой выцветшими обоями, застучал по облезлой краске деревянного пола.

Анюта скорчилась на кроватке, зажала ручонками уши, прикрыла глаза. Но всё равно успела увидеть, как колобком покатился по вытертым доскам пола Витёк-младший. Как его сиреневая кофточка, короткая не по росту, ощетинилась хрупкими иглами гранёного стекла, вмиг превратив Витюшку в игрушечного дикобраза.

Анюта спустила ноги с кроватки. Голова вдруг пошла кругом, сдавило виски, а перед глазами жёлтыми звёздами поплыли искры.

Девочка сильно склонилась, так, что коснулась лбом коленей и скатилась с кроватки на пол. Худые локти и коленки стукнули о доски, хрустнуло стекло. Она не почувствовала боли, только услышала скрежет осколков о косточки.

Вытертые доски пола возле кровати покрылись диковинной щетиной. Уцелевшие после падения Анюты тонкие столбики серого стекла хрупко поблёскивали слюдяными гранями.

Сегодня они должны были пойти в цирк. Бабушка принесла деньги, и мама пообещала купить билеты. Анюте сказали, если она будет хорошо себя вести и тихо лежать в кровати, они даже запустят вечером настоящий фейерверк. И она лежала, прикрыв глаза, пока хруст ломающегося стекла не вывел её из оцепенения.

Анюта поползла на четвереньках к свернувшемуся в калачик брату Витюше. Пол качался и пытался опрокинуть её навзничь, но она упрямо пробиралась по дорожкам вытертых, давно не крашеных досок, ломая хрупкий лес стеклянных игл, с хрустом разлетающийся под её ладонями. Боли всё не было, только тупо ныла тяжёлая, словно набитая горячими камнями, голова.

Девочка остановилась перед слабо подёргивающим тонкими ножками, покрытым багровыми цветами с торчащими пестиками стеклянных игл, телом Витюши. Протянула руку и повернула к себе его вяло качнувшуюся голову. Ей в лицо, окружённая щетиной стеклянных стрел, неуместно весёлая, с носом картошкой и ртом до ушей, оскалилась мёртвой улыбкой маскарадная маска.

Маску эту они когда-то нашли на улице после одного из праздников. Она лежала у обочины, обвитая скрученным в жгут, лиловым серпантином, и улыбалась оскаленным безгубым ртом. Сбоку, прицепленный к резинке крепления, трепетал под вечерним ветерком пучок разноцветной мишуры.

Мишуры уже давно не было, серпантин исчез без следа, а маска всё улыбалась, беззастенчиво растянув до ушей пустой, обведённый коричневой краской рот. Анюта взялась за край маски и отвела её от лица брата. Взглянула на Витюшу. На его тонкой шейке, безвольно повернутой вбок, краснела полоска от надорванной тесёмки. Маленькие губы кривились, словно повторяя оскал снятой карнавальной маски. Возле разжавшихся чумазых пальчиков валялась вверх ногами игрушечная лошадка с отломанной головой. Витюша любил колотить лошадкой по всем твёрдым предметам, с упоением слушая получавшийся при этом звук.

Анюта быстро взглянула брату в глаза, и сразу отвернулась. Маленькие, серо-голубые глазки Витюши, обычно лукаво сощуренные, сейчас походили на резиновые шарики, что продавались в автоматах за гроши. Надо было только опустить в прорезь монетку, повернуть захватанный бесчисленными детскими ручками рычажок, и на ладонь тебе падал такой вот шарик, в прихотливых кровянистых разводах на белёсом фоне дешёвой резины…

Девочка содрогнулась, и торопливо отползла от слабо подёргивающего ножкой брата. Под коленками хрустели остатки стеклянных стрел, превращаясь в серую, колкую крошку.

— Дверь! — гулко разнеслось по комнате.

Анюта подняла глаза. Над полом, на уровне её головы, плавал слоистый розовый дым. Он медленно клубился, вытягивался в неровные пласты и тихо оседал на покрытые искрящейся крошкой доски пола.

Девочка вдохнула подплывшее к ней и окутавшее лицо бесплотным туманом слоистое облачко. Розовый дымок защекотал в носу, проник в горло, оставив сладковатый осадок на языке.

Она медленно поднялась на ноги. Голова стала лёгкой и пустой, как воздушный шарик. Худенькое, в спадающей с тонких плечиков сорочке тело невесомо покачивалось, словно водоросли в проточной воде. Она как-то видела такие водоросли, когда они с Витюшей бегали ловить головастиков на берегу реки. Там росли камыши, цвели ядовито-жёлтые кубышки, и в медленно текущей воде, между плавно колышущихся волос водяной травы плавали пузатые головастики.

Витюша ловил их в завязанную с одного конца узлом майку, а потом доставал головастиков из мокрой, сочащейся зеленью тряпки, и с радостным визгом сжимал добычу в ладошке. Между пухлых пальчиков медленно выдавливались тугие чёрные брюшки, брызгая скользкими клубочками внутренностей на песок.

— Дверь! — повторил голос.

В углу комнаты, где лоснились выпуклыми ёлочками виниловые обои, туман клубился особенно густо. Он поднимался кверху, до самого потолка, расплывался там, и тягучими клубами сползал вниз, образуя диковинные фигуры. Внизу, под полупрозрачными ветками слепленных из дыма елей шевелились тугие кольца дождевых червей. Черви вгрызались в основание гигантской головы, копошились под покрывалом кожного лоскута, свисающего с горла, и бледный лоскут конвульсивно подрагивал.

Голова открыла неожиданно живые глаза и взглянула на Анюту. Сложила губы колечком и выдохнула очередное розовое облако. Серые губы влажно чмокнули, облако заклубилось, расползаясь вокруг и клочьями оседая к полу. Копошащиеся у обрубка шеи тела червеобразных существ запульсировали, жадно втягивая розовую дымку багровыми сфинктерами ртов.

Анюта отшатнулась. Подняла ладошку, чтобы заслониться от блестящего взгляда головы. Руки почему-то не слушались, ладошка, поднятая было к лицу, вывернулась и бессильно повисла.

— Дверь закрой, сквозит! — ворчливо сказала голова, выпустив из уголка рта струйку дыма. — Живо!

Анюта обернулась. Позади, под слоем розово-серого тумана, уходили вдаль дощатые полоски пола. Доски мерно покачивались. Там, где они истончались и упирались в вертикальную грань стены, темнел крохотный прямоугольник дверного проёма. Сама дверь была прихотливо отделана резным деревом и походила на створки окон пряничного домика.

Анюта бросилась к двери. Голова закружилась от резкого поворота, ступни маленьких ног деревяшками стучали по полу, не чувствуя досок. Дверь приближалась медленно, очень медленно, но Анюта упрямо двигалась вперёд.

Дверь становилась всё ближе, но больше не стала. Пряничные створки всё так же манили к себе, обещая спасение.

Анюта зажмурилась, чтобы не видеть тело брата. Пробежала, стуча онемевшими пятками, последние несколько шагов до спасительной двери. Вытянула руку, и судорожно шарящие в поисках дверной ручки пальцы наткнулись на крышу игрушечного домика, забытого Витюшей возле кроватки.

Мотнулись резные ставни кукольного окошка. Качнулась и с тихим стуком скатилась на пол игрушечная печная труба. Настоящая дверь, скрытая в густой тени прихожей, где под потолком пылилась давно сгоревшая лампочка, приоткрылась и пронзительно скрипнула, стукнув о косяк.

— А хороша эта новая дурь, — сказал папа, Витёк-старший, поправив в чашке дымящуюся палочку. — И не дорого. Бабкиных денег как раз хватило. Не то, что твои самокрутки.

Тлеющий кончик палочки изрыгнул порцию клубящегося дыма. Ещё несколько полуистлевших палочек исходило сизым дымком на полу.

Мама Анюты визгливо засмеялась, её пухлый подбородок задрожал над растянутым воротом малинового халата. Глаза неестественно блестели из-под серой маски размазанной за ночь дешёвой туши. Отбросив на пол докуренную до пальцев папироску, мать сказала:

— Да уж получше, чем твой аэрозоль.

Она лениво помахала ладонью. Застоявшийся воздух тесной комнаты, полный дыма, лениво колыхнулся. Папа пошарил за валиком дивана, выудил оттуда звонко булькнувший баллончик, и, хорошенько встряхнув, щедро побрызгал себя под мышками, а напоследок прыснул в рот. Мать визгливо захихикала. Вытянула из кармана халата дешёвую зажигалку, сунула в рот очередную папироску, и, щуря слезящиеся глаза, спросила, давясь смехом:

— Дать тебе прикурить?

Протянула зажигалку к носу мужа и щёлкнула колёсиком. Входная дверь, качнувшись с пронзительным скрипом, гулко стукнула о косяк. Порыв воздуха пронёсся по комнате.

Анюта оттолкнулась от крыши игрушечного домика и двинулась к мотающейся на скрипучих петлях входной двери. Увидела краем глаза синюю искорку, выпрыгнувшую из серого тумана, пластами плавающего в углу комнаты. Потом искра подмигнула синим глазом и вспухла в огненный шар.

Серый туман распался на клочки, обернулся скачущим, корчащимся, словно злобный клоун, существом. Существо металось и выло на невыносимо тонкой ноте, разбрызгивая клочья гаснущего на лету огня.

Дверь снова открылась, Анюта бросилась в щель, как испуганная мышь. Сзади с треском обрушилась выбитая истошно вопящим существом оконная фрамуга. Широко распахнутое полотно двери, блеснув на миг металлом номера, метнулось обратно.

Анюта ощутила только толчок, ледяной толчок входящей в висок латунной ручки. Петушьим хвостом вспыхнул перед глазами невиданно прекрасный сноп праздничного фейерверка, рассыпался крохотными угольками и угас. Девочка сползла по стене, цепляясь ещё живыми пальцами за косяк. С деревянным стуком ударилась о доски пола голова с торчащими по бокам смешными косичками.

В комнате, где клубился едкий серый дым, потрескивал, догорая, червеобразный кусок плоти. Безучастно смотрел на него шариками глаз мальчик в короткой майке, и беззвучно вопило, по-жабьи растянув лиловый рот, существо, облепленное расплавившимся пластиком малинового халата.

Дорога мигнула и стала серой. Тимур прижал ладонями меховые наушники. Ледяной ветер неприятно шевелил волосы на затылке и забирался за воротник. Синее небо и пальмы, невесомо машущие перистыми листьями вдоль обочины, пропали, да их и не было никогда.

Четвёртый день подряд он приходил сюда и ждал. Зимнее небо из блекло-серого делалось багровым, потом быстро чернело. Тогда Тимур разворачивался и уходил. Он не хотел делать это в темноте.

Он встал на облюбованный им камень бордюра, с отколотым с краю куском. Дорога отсюда была видна вся, прямая и ровная. Там, где она пересекалась с загородным шоссе, её графитного цвета полотно казалось узкой лентой.

Этот участок пути был словно создан для любителей быстрой езды. Водители, выбравшись из паутины улиц старого города, радостно прибавляли здесь скорость. В час пик, когда автомобили стадом мычащих антилоп вытекали на проспект, здесь можно было бы перебраться на другую сторону, прыгая по крышам. Васян, друг Тимура, однажды так и сделал.

К вечеру стадо распалось, и одинокие машины радостно разгонялись, пролетая со свистом мимо бордюра, где стоял Тимур. Волна тёплого воздуха от близко промчавшегося автомобиля упруго толкнула в живот. Тимур покачался на камне, не вынимая рук из карманов. Они с Васяном как-то на спор бросали друг другу в пресс куском кирпича. Васян сдался первым. Хотя синяки потом не сходили целую неделю.

Он вытянул из кармашка куртки маленький бинокль, подышал на стёклышки, протёр их пальцем в перчатке. Перчатки, вязанные из красной шерстяной нитки в белую крапинку. Мать связала их, распустив собственную кофту.

Вот она, в самом начале серой ленты. Та машина. Ярко-розовая, с хищно разинутой решёткой радиатора, отливающей белым металлом. Сейчас она просто пятнышко, точка на дороге. Но это ненадолго. Водитель — женщина, блондинка в очках-хамелеонах — любит быструю езду. Очень любит.

Пятнышко увеличивается, оно растёт на глазах, ещё немного — и розовая, как мультяшный поросёнок, машина достигнет невидимой линии на полотне асфальта. Линия эта существует лишь в воображении Тимура, но от этого она не менее материальна.

Он быстро впихнул бинокль в кармашек куртки, привычно ткнув пальцем, застегнул клапан. Поёрзал на бордюрном камне подошвами ботинок. Хорошие, упругие подошвы, отличная резина, не скользит даже в гололёд. Самое то для паркура.

Вот яркий автомобиль проскочил перекрёсток возле здания торгового центра. Едва мигнул в последний раз жёлтый сигнал, ещё толком не вспыхнул зелёный зрачок светофора, а розовое металлическое тело, победно рыча, пролетело через зебру. Чёрные силуэты людей, ступившие было на асфальт, откачнулись назад. Чья-то рука втянула обратно, в мрачную и безликую массу пешеходов, фигурку ребёнка в красном комбинезончике.

Ещё немого, и можно будет разглядеть лицо блондинки за рулём. Гладкое, с пухлыми губами в цвет окраски собственного автомобиля, и нелепой чёлкой, закрывающей один глаз.

Тимур слегка качнулся вперёд, тело привычно отозвалось, приняло исходную позицию. Славная сегодня погода. С севера пришёл мороз, вчерашняя слякоть схватилась грязным комьями, застыла ледяной коркой на тротуарах. Сверху ледовую корку закрыл снег, лёгкий, пушистый. Тонкий, белый, невесомый слой снежинок. На нём так легко поскользнуться и упасть.

Вот она. Розовая тварь. Та, что сбила Васяна и даже не остановилась. Тимур тогда должен был прыгать первым, но друг попросил пропустить его вперёд. Васян обожал риск, и все новые элементы были его.

Никто ещё не делал этого, и не собирался. Даже Дэн, который считался «старичком» в их группе, покрутил пальцем у виска, когда зашёл разговор о том, чтобы перескочить улицу по крышам авто в час пик.

Они тогда вышли к дороге днём, когда машин было больше всего. Солнце желтело сквозь плёнку облаков тусклой монетой, бледными бликами скользило по лобовым стёклам машин. Васян улыбнулся, шмыгнул покрасневшим на ветру носом, где даже веснушки дрожали от холода, и взобрался на бордюр. Попрыгал, разминая ноги. Тимур стоял рядом, держал наготове камеру. Они хотели зафиксировать рекорд.

Тимур вспомнил, что первая с края машина была красивая, угольно-чёрная, с нарисованной жёлтой краской мордой тигра на боку. Тигр скалил неестественно длинные клыки, равнодушно щуря узкие глаза на двух парней у обочины. Васян свистяще выдохнул, легко оттолкнулся от бордюрного камня и взлетел на крышу разрисованного авто.

Только брякнул металл, мелькнули в воздухе шнурованные ботинки, а Васян был уже на крыше другой машины, зелёной легковушки. Тимур поспешно поднял камеру, стараясь не упустить из вида вёрткую фигуру друга, который с завидной скоростью добрался до середины дороги, и как раз перескакивал на выпуклую спину новенького седана.

Тимур увидел, как Васян потерял равновесие и рухнул плашмя. Но тут же лихо развернулся, крутанув в воздухе ногами, подскочил мячиком, и в несколько прыжков добрался до противоположного края дороги.

Спрыгнул на землю, и торжествующе помахал Тимуру руками. Тот в ответ взмахнул камерой и показал большой палец. В тот же миг светофор мигнул зелёным, и нетерпеливо фыркавшие у перекрёстка машины тронулись с места.

Васян, глядя на Тимура, подпрыгнул, крикнул что-то, обвёл пальцем свою улыбающуюся физиономию, на которой сияли рыжие веснушки.

— Что? — крикнул Тимур. — Что ты хочешь?

— Снимай! — слабо донёсся голос, заглушённый рёвом моторов и грохотом музыки из открытого салона проехавшей рядом машины.

— Что? Не слышу!

Васян опять махнул рукой. Тимур увидел, как тот присел и покачался на согнутых ногах, как всегда перед прыжком, и понял, что друг собирается сделать. Толпа рокочущих автомобилей уже схлынула, на свет зелёного огонька тянулись редкие машины, и проскочить между ними было вполне реально. Ну, или не совсем. Если не повезёт.

Васян легко оторвался от земли, и быстро, так быстро, что Тимур только моргнул, перескочил через багажник неторопливо катившейся к перекрёстку старой «Волги». Тимур подвигал камерой, пытаясь поймать объективом силуэт друга, и увидел, как к перекрёстку, от старого города летит ярко-розовая машина.

Ещё можно было что-то сделать. Остановить Васяна. Крикнуть, броситься навстречу, оттолкнуть. Вместо этого Тимур застыл на месте, сжав в пальцах бесполезную камеру. Потом он узнал, что рука его дрогнула, объектив уставился в небо, и на кадрах вышло только серое, в клочьях облаков, небо и крыши домов.

Он стоял, глядя, как приближается, быстро увеличиваясь в размерах, оскаленный радиатор. В глазах вдруг поплыло, и вот уже нет серой полосы в обрамлении унылых, чёрно-красных бордюрных камней. Она пропала, растаяла, словно дымка от выхлопных газов. Словно нарисованный тонкими, неуловимыми штрихами, вместо них появился абрис морского — почему-то Тимур был уверен, что именно морского — побережья. За кромкой охряного песка густой синевой отсвечивало море.

Не в силах моргнуть, Тимур смотрел, как машут перистыми листьями пальмы вдоль дороги. Теперь это была просто полоса утоптанного, янтарно-жёлтого грунта. По сторонам полосы возвышались холмики искрящегося на ярком солнце песка. Песок тихо, на грани слуха, шуршал под ветром. С вершин треугольных барханчиков, успевших нарасти у обочины, слетали невесомые струйки песчинок.

Видение янтарной дороги, нереально прекрасного моря, синеющего сквозь кружево пальмовых листьев, заставило Тимура оцепенеть. Почему-то сладко заныло там, где сердце, в голове зашумел, нарастая, шорох листьев и шелест песка. Мысль, что это побережье, пальмы у обочины, синее море не настоящие и сейчас пропадут, растают в воздухе, показалась невыносимой.

Он глянул вниз. Под ногами, между подошвами зимних ботинок чернел кусок мёрзлого асфальта. Пятачок ледяной земли неуловимо менял очертания, расплывался на краю зрения и норовил встать дыбом. Тимур вздрогнул, и тут же чей-то истошный крик ударил в уши, пронзил ледяной иглой. Его выбросило из морока, и первое, что Тимур увидел — скорченная, с неестественно выгнутой левой ногой фигура Васяна на дороге, возле бордюра. И розовый зад уносящейся прочь машины.

Мгновение, которого могло хватить, чтобы спасти друга, было упущено. Оно бездарно пропало, пока Тимур, как последний дурак, таращился на морок, на глупый мираж.

Несколько дней после случившегося кошмара выпали из памяти. Только отдельные фрагменты: неподвижное тело Васяна на больничной кровати, его синеватое, с чёрными кругами вокруг глаз лицо. Голос врача: «Жить будет, а вот ходить — вряд ли». Безумная надежда, что друзья скинутся и соберут денег на операцию. А потом стало ещё хуже.

Он залез в Интернет и посмотрел, что может значить тот морок, который привиделся ему на дороге. Тимур не хотел, чтобы это повторилось. Наверное, во всём виноваты те сигареты, которыми их накануне угостил дядя Васяна, весёлый моряк Виталий.

Но то, что Тимур увидел, пройдя по ссылкам, заставило его примёрзнуть к стулу. Он закрыл страничку — яркую, всю в квадратиках всплывающей рекламы, и зажмурился. Потом дрожащим пальцем ткнул в кнопку, и перечитал ещё раз.

Он покойник. Опухоль мозга на последней стадии. Галлюцинации и прочие штуки. Ты не жилец, Тимка.

И вот, уже ночью, когда он ворочался без сна на кровати, возник гениальный план. Раз он всё равно не жилец, терять ему нечего. Зато Тимур может помочь другу.

Он узнал, что розовая машина проезжает по дороге регулярно. Автомобиль не из дешёвых, у водителя-блондинки деньги наверняка есть, и немаленькие. Если всё сделать правильно, она рада будет выложить последнюю копейку, лишь бы не загреметь в тюрьму. А уж Тимур постарается, чтобы никто не усомнился — девица сама виновата. Сбила бедного парня на пешеходном переходе, сделала калекой.

Сначала он хотел, чтобы насмерть. Лучше так, чем мучиться. Но вспомнил Васяна, и решил сначала вытрясти из фифы деньги. А уж потом можно и умереть спокойно.

Тимур повёл плечами, покачался на напружиненных ногах, не отрывая взгляд от розовой машины. Вот передние колёса пересекли невидимую черту, мысленно проведённую им поперёк дороги. За стеклом лицо блондинки в тёмных очках, длинная чёлка свесилась на лоб. Пора!

На мгновение, на один краткий миг, ему стало страшно. Он глубоко вздохнул, регулируя дыхание, и упруго, как делал много раз на тренировках, оттолкнулся от бордюрного камня. Не дрейфь, Тимка. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Третьего не дано.

Вспыхнул огненным зрачком стеклянный глаз фары, разинул хищную акулью пасть белый радиатор. Тимур не почувствовал ничего, только толчок в бок. Зрение вдруг странно расфокусировалось, и уже знакомый пейзаж с пальмами поплыл перед глазами. Тошно покачался, тягуче занимая весь видимый объём пространства, и замер.

Тимур лежал посреди янтарной полосы дороги, уткнувшись носом с пыль. Медленно поднял голову. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стояла, накренившись на один бок, дощатая двуколка. Лёгкая, слепленная из узких деревянных плашек, с далеко вынесенными тонкими оглоблями. В упряжи бился, взвиваясь на дыбы и перебирая стройными, сильными ногами, соловый конь. Полукружья подков отсвечивали серебром.

Коляска качнулась, и с сиденья на дорогу, прямо в янтарную пыль, вывалилась женщина. Она ударилась спиной, взбив вокруг себя жёлтое пыльное облачко. Перекатилась на живот, приподнялась, упираясь дрожащими руками, и взглянула на Тимура. Он увидел бледное лицо, широко открытые, безумные от страха глаза. Женщина немо открывала и закрывала рот, силясь что-то сказать.

Потом она качнулась вперёд, протянула к Тимуру руку и глухо простонала. Он подполз к ней, взял протянутые дрожащие пальцы в свои. Её глаза с неестественно расширенными зрачками смотрели на него в упор, губы кривились, но женщина не могла сказать ни слова. Она опять простонала, и Тимур крепко сжал её холодные пальцы.

Никого, кроме них двоих, не было под ослепительно-синим небом. Тихо шуршал песок, сдуваемый горячим ветром с верхушек крохотных барханов, шелестели кружевными листьями томные пальмы. Время сгустилось, стало материальным. Тимур тонул в нём, как муха в стакане сиропа, погружаясь всё глубже в его обжигающий янтарный свет. Он уже ничего не ощущал, кроме этой жгучей волны и холодных пальцев в своей ладони — ни грунта под коленками, ни ушибленного бока, в который ударила машина, ничего.

Золотистое сияние стало гуще, оно облепило тело горячим одеялом, прокатилось по позвоночнику щекотной волной, достигло руки, и Тимур на мгновение, перед тем, как зажмуриться, увидел, что фигуру женщины напротив него окутывает жаркий янтарный кокон.

— Ты живой? Парень, ты как, живой? — настойчиво повторял чей-то голос.

Тимур открыл глаза. Над ним склонились люди. Чуть поодаль, развернувшись поперёк дороги, розовел выпуклым боком дорогой автомобиль. У обочины стоял фургон скорой помощи. Оттуда вытаскивали носилки.

Тимур повернул голову. Рядом, свернувшись клубком, лежала та самая, ненавистная блондинка. Светлые прядки прилипли ко лбу, и на асфальте двумя кружками темнели слетевшие очки.

Он шевельнул руками, подвигал ногами. Ничего не болело, только немного ныл ушибленный бок. Тимур встал на ноги, отряхнул запачканные коленки.

— Ты, парень, в рубашке родился, — сказали ему.

Он склонился над блондинкой, взглянул в расширенные чёрные зрачки:

— Прошлый четверг. Час дня. Вы сбили моего друга.

Она хрипло вздохнула, закрыла глаза. Он отвернулся.

Тимур надвинул поглубже вязаную шапочку серой шерсти. Мать распустила очередную кофту, и связала ему новую шапку и шарф. Небо из жемчужного стало лиловым, горизонт набух багрянцем. С юга пришёл ветер, отогнал тучи, сдул снежную крошку с ледяных луж. Редкие в этот час машины радостно разгонялись, и пролетали перекрёсток, над которым горел зелёный глаз светофора.

Тимур сунул руку в карман, и в который раз ощупал бумажный рулончик. Результаты анализов, заключение врача. «Кто тебе это сказал?» — сердито спросил доктор, шлёпнув по столу ладонью. — «Ничего у тебя нет. Витамины лучше попей, да питайся как следует — вон какой тощий! И поменьше за компьютером сиди, умник…»

Он зажмурился, перебирая пальцами мятые бумаги. Что толку пить витамины? Васяну этим не поможешь. Выходит, он, Тимур, живой и здоровый, а друг, который прыгнул первым вместо него, останется калекой. Глупо бросаться второй раз под одну и ту же машину, никто не поверит, что это случайность.

Он посмотрел под ноги и увидел, что стоит на том же камне, как тогда, перед прыжком. Вот отколотый край, щербинка сбоку, словно улыбающийся рот. Даже камни над ним смеются.

Прошуршали шины, совсем рядом, щёлкнула дверца.

— Тим!

Тимур посмотрел. Розовое авто. Дэн. Рядом с ним блондинка. Та самая. Бледная, волосы зачёсаны назад, блестит новыми очками. Дэн, предатель. Небось, всё разболтал этой фифе, помог найти собственного друга.

— Залезай в машину, Тим. Подвезём.

Он забрался в салон. Ему было всё равно.

— Тимур, — хрипловато сказала блондинка. — Ведь вы Тимур?

Он не ответил.

— Я узнала вас, вы друг Дениса. Он мой студент. Я преподаю в университете… неважно. Денис, ты не оставишь нас на минутку?

Предатель тут же полез из машины. Подхалим.

— Я искала вас, — она помолчала, глядя на дорогу. У лобового стекла топтался Дэн. — Вы простите меня, пожалуйста. Денис мне всё рассказал. Я тогда была не в себе.

Блондинка кашлянула, поёрзала на сиденье. Тимур смотрел в пол.

— Всю жизнь считала себя здоровой, и вдруг — камни в почках. Из кабинета врача вышла, как в тумане. Не стоило мне тогда садиться за руль. Я даже не помню, как выехала на шоссе. Вы понимаете, это так страшно…

— Бывают вещи пострашней камней в почках, — тускло сказал Тимур. В кармане куртки, задетой локтем блондинки, опять зашуршал бумажный рулончик.

— Да, да, конечно, — торопливо согласилась та. — Вашему другу гораздо хуже, чем мне. Вы знаете, там, на дороге… когда вы бросились под колесо…

Он посмотрел на неё. Она знает. Знает.

— У меня ремень безопасности был пристёгнут, всё бы обошлось. Если б не приступ. Представляете, камень тронулся. Прямо там, на дороге. Вот.

Блондинка протянула руку. На ладони лежала горстка камушков.

— Мне их отдали. На память.

Она дробно засмеялась, рука её дрогнула. Камешки шевельнулись на ладони, блеснули янтарным огоньком.

— Я отнесла их на анализ. У меня друг в лаборатории… неважно. Просто так, из любопытства. Знаете, что это? Это благородные опалы. Нонсенс.

Тимур поднял глаза от камней и посмотрел ей в лицо.

— Там, на дороге, — тихо сказала блондинка. — Море, пальмы. Песок. Что это было?

— Не знаю. Вы курите?

— На дух не переношу. Первый раз попробовала от страха, когда узнала диагноз. Купила в ларьке самые дешёвые, затянулась. Сразу выбросила, такая гадость.

— Гадость, — пробормотал Тимур, глядя ей в глаза. И вовсе она не тупая, а новая причёска ей даже идёт.

— Возьмите эти камни, — жалобно сказала она. — Они дорогие. Я узнавала. Отдайте своему другу.

— Сами отдайте.

— Хорошо. — Блондинка кивнула, пошевелила пальцами, глядя на опалы. Тихо сказала, не отрывая взгляд от камней: — Этот странный золотой свет. Вы ещё взяли меня за руку. Вы весь сияли, словно горели на солнце. Потом я почувствовала, как что-то во мне плавится. Было так больно. Как будто я сгорела дотла, и возникла снова. Как феникс. Знаете, такая мифическая птица. А потом… Потом снова дорога. Уже другая. И вы.

— Продайте их. Оплатите операцию моему другу. — Тимур взял её ладонь, сложил тонкие пальчики в кулачок. Теперь они не были холодными.

— Конечно. И всё-таки, что это было?

Он открыл дверцу, выбрался из салона. Она смотрела на него снизу, сжатый кулачок дрожал на весу.

— Это был просто мираж, — сказал Тимур.