Первая на пути — аптека.

Входит Кайтусь в аптеку.

Аптекарь выдаёт лекарства не спеша, чтобы не перепутать, — Кайтусь терпеливо ждёт очереди.

— Что тебе, мальчик?

— Две тетрадки: одну в клетку, а другую для рисования.

— Для рисования нет, только в клетку, — шутит аптекарь.

— Тогда извините.

Покупатели стали объяснять ому:

— Справа рядом дверь — там продают тетрадки.

— Спасибо.

Кайтусь ещё раз поклонился и вышел.

Рассказал приятелю, как всё было.

А они твердят: «Если это не он, тогда кто-то из его компании».

Так что же получается? За всех он должен отвечать или только за себя?

Разве не удивительно, что Кайтусь вырастет, у него тоже будут дети? Очень трудно понять.

Одно было, но давно. Другое ещё только будет. А третье есть, но далеко.

Есть и дальние страны. Там живут люди чёрного цвета.

И дети чёрные, и учителя в школе чёрные.

Кайтусь видел на улице негра, но не людоеда.

Бабушка говорит, что бывает чёрный, недобрый глаз: посмотрят на человека недобрым глазом, и он заболеет.

Отец говорит, нет, не бывает. А Кайтусь видел человека, у которого стеклянный глаз, настоящий стеклянный глаз!

Папа говорит, что волшебников нет, но есть индийские факиры. Факира можно закопать в землю, а он всё равно будет жить. Про это печатали в газете.

Но иногда и газеты обманывают.

Вот если бы можно было всё точно знать…

Кайтусю кажется, что раньше на свете было интересней.

Где сейчас Варшава и дома стоят, раньше были леса, болота и медведи. А в лесах укрывались разбойники.

Были рыцари.

Были короли в коронах.

Шестёрка белых коней везла золотую королевскую карету.

Было на что посмотреть.

Нападали татары. Врали в полон. Похищали детей и продавали в рабство туркам.

Были волшебные часы.

В доме у бабушки были такие волшебные часы. Большие, висели над комодом. Это ещё когда были живы бабушкины родители. Они тогда жили не в Варшаве.

— Бабушка, расскажи про часы, — просит Кайтусь.

— Так отец сердится, что я тебя пугаю, а ты потом неспокойно спишь.

— Бабушка, ну один разочек всего. Ведь я же и так знаю. И совсем не боюсь.

— Ну ладно. Старые это были часы, очень старинные.

— Золотые, — подсказывает Кайтусь.

— Не золотые, а позолоченные. Из дерева. Резные.

— И на часах была рука, а под рукой ключ, — подсказывает Кайтусь.

— Правильно. Внизу циферблат, а над ним рука и ключ.

— И часы не ходили, — говорит Кайтусь.

— И не ходили, и не били. Ни один мастер не мог их починить. Они висели на стене и ждали своего часа.

Кайтусь подсаживается ближе.

— А они большие были?

— Как картина. Над комодом висели.

— А рука большая была?

— Как твоя.

— Дальше, — торопит Кайтусь.

— Висят себе часы, не ходят, не бьют. Но когда в доме должно было случиться какое-нибудь несчастье, рука брала ключ, и часы били и звонили.

— А какой час? Двенадцать?

— Нет. Не помню. Я тогда молоденькая была, а твоя мама совсем маленькая. У неё и зубов даже ещё не было.

— И что дальше?

— Раз рука взяла ключ, и часы пробили на смерть дедушки. А однажды перед пожаром. А в последний раз я сама видела и слышала.

— А они громко били?

— Обыкновенно. Как часы.

— А рука долго держала ключ?

— Не помню, не буду обманывать.

— А пальцы руки двигались?

— Не помню, Антось.

Кайтусь тоже многое забыл, не помнит, например, как был маленьким.

— Бабушка, расскажи, как воры хотели отравить Азора.

— Да я уж тебе столько раз рассказывала. Были у нас две собаки. Азор был молодой, а Кадо старый и умный.

— И чуткий, — добавляет Кайтусь.

— Верный, умный пёс.

— Воры подбросили отравленную колбасу, — подсказывает Кайтусь.

— Да. Но Кадо сразу почуял. Нюхает колбасу, лает, а не ест.

— Бабушка, а про фельдшера расскажи. Такая смешная история.

— Да уж, и смех, и горе. Твоя мама заболела. И дедушка вызвал фельдшера.

— Кадо сидит на цепи.

— Да. Он сильный был. Мог разорвать чужого.

— И он сорвался с цепи.

— Сорвался и кинулся на фельдшера.

— А тот раскрыл зонтик.

— Ага. Вскочил на помойный ящик и зонтик раскрыл.

— А Кадо убежал.

— Погоди. Не спеши. Кадо поджал хвост, отскочил. Стоит с глупым видом и зовёт на помощь.

— Наверно, подумал, что зонтик стреляет?

— Ну, кто знает, что думает собака.

Кайтусь зевает. Спать ещё не хочется, но во всём теле истома.

— Смешно было, — говорит бабушка, — смотреть, как эта огромная собачища ела из одной миски с кошкой.

— С Муркой?

— Нет. Мурка раньше была.

— Расскажи.

— Ну, слушай. Только мы нальем Кадо в миску еду, кошка гут как тут. Вовсе она и не голодная, приходит просто подразнить. А Кадо ждёт, пока она выберет, что ей охота. Он голодный, сердится, пробует её оттолкнуть лапой. А она — ш-ш! Смеху было! — бабушка смеётся, хоть всё это происходило давным-давно.

Кайтусь тоже смеётся, хоть и не видел этого.

— Бабушка, а теперь про крыс.

— Ладно, только на этом конец.

Кайтусь согласен.

— Дом у нас был старый, но чистый. Ни клопов, ни мышей. А сосед у нас был очень скверный. Вот стоит наш дом, дальше забор, и сразу его хибара.

— Он был пьяница, — говорит Кайтусь.

— Пьяница и скандалист.

— Жену бил.

— Бил. Раз мы сидим с твоим дедушкой. Он читает книжку, я шью. Сидим на веранде перед домом. Была у нас такая верандочка.

— Увитая диким виноградом…

— Верно. Твои мама и дядя уже спали. В те времена дети раньше ложились спать. Значит, сидим мы, каждый своим делом занят. Тихо. Вдруг крик: «Помогите, спасите!» Дедушка сначала ничего — сидит, слушает. А жена этого нашего соседа снова: «Помогите! Он ребёнка убьёт!»

— И дедушка вскочил!

— Его как будто подбросило. Дедушка твой прямо кипяток был. Добрый, но справедливый.

— Схватил палку.

— Да, толстую такую палку и через забор!

— И как даст пьянице!

— А что же? Надо же было ребёнка спасать.

— А пьяница отомстил, — напоминает Кайтусь.

— Отомстил. Он знал какой-то секрет и наслал на нас крыс.

Вреда большого они не наделали, потому что у дедушки тоже были свои способы. Осталась только одна здоровенная крысища.

— Больше кошки?

— Нет, меньше, конечно. Но поймать её никак не удавалось.

«Наверно, заколдованная была», — думает Кайтусь, но молчит.

— Дедушка заманил эту крысу в кухню. Ладно. Закрыл все двери, А её нету. Ни тут, ни там нет. Прямо как испарилась.

— Спряталась под ступеньку.

— Нет, не под ступеньку. Ты плохо слушал. Ступенька вела из кyxни в сени. Дедушка её оторвал топором, но и там крысы нету. Ну, вспомни, Антось!

— Знаю. Она спряталась в карман передника.

— И опять нет. Висел в углу передник. Так крыса подпрыгнула, вцепилась в передник зубами и так и повисла. Ну, всё.

— Бабушка, ещё про бочку для дождевой воды.

— А что там интересного? Что нашла в бочке жабу?

— А про пожар, бабушка?

— Нет, нет. Поздно ужо. Отец будет сердиться.

— Тогда расскажи, как куры в дровах неслись.

— Всё. Ты уже спишь. Вон как зеваешь.

— Да я ещё совсем не хочу спать.

Но видит Кайтусь, что бабушка больше не собирается рассказывать, и ложится в постель.

Больше всего бабушка рассказывала, когда мама лежала в больнице.

Лежит Кайтусь в постели. Глаза закрыл.

Думает: «А что значит: дедушка был кипяток? Почему бабушка говорит, что нельзя знать, о чём думает собака? Почему виноград — дикий? Бабушка же говорила, что это обыкновенное растение, не ядовитое и даже не жжётся, как крапива. Тогда почему — дикий?»

Неприятно всё время просить, чтобы тебе объясняли. Взрослые иногда объясняют, а иногда не хотят. А уж когда не чотят, то так всё затуманят, запутают, что ничего не поймёшь.

Даже зло берёт.

И наконец он дождался.

Заболел учитель.

Его заменяла воспитательница. Она была в хорошем настроении. Охотно отвечала. Можно было спрашивать.

Кайтусь давно уже ждал такого урока.

А началось всё с Кракуса — дракона, который на Вавеле{1}.

— Были на свете драконы или нет? Сколько голов у них было? Правда ли, что они были огнедышащие? Были ли русалки и сирены?

Учительница объясняет;

— Были крылатые ящеры. Доисторические птицы. Были слоны-мамонты. Их кости выкапывают из земли.

— А король? А паж, а королевский оруженосец? Князь и рыцари? Правда ли, что шут должен быть горбатым? А для чего астролог и алхимик? Для чего египетский сонник?

Учительница рассказывает о предсказаниях и предсказателях:

— Астролог по звёздам читал будущее. Алхимик делал золото и лекарства — от старости и всяких болезней.

Кайтусь слышит:

— Философский камень. Перпетуум мобиле. Тайное знание.

Давно Кайтусь ждал такого урока.

— А фокусник? А гипнотизёр? А духи? А цыганки, правда, крадут детей и продают их в цирк?

— Погоди, погоди. Не всё сразу.

Кто-то засмеялся, мол, детские вопросы. Но учительница пожурила его и стала объяснять, что одно было, другое есть, а третье может быть. Что-то мы знаем, а чего-то не знаем. А смеяться не надо.

И уже она как бы с одним Кайтусем ведёт разговор. И так всё понятно объясняет.

Были ли на свете силачи — Самсон и Геркулес?{2} А пан Твардовский?{3} А Борута?{4} Какая разница между чародеем и чернокнижником?

И вдруг…

Ну зачем этот звонок? Все с мест вскочили. Звонок резкий, противный. Шум в классе.

— Не хотим перемены! — кричит Кайтусь. — Рассказывайте дальше.

— А почему это тебя так интересует? — улыбается учительница.

— Потому, что он Кайтусь и курит, как дед! — смеются ребята. — Потому, что он хочет быть чародеем!

Кайтусь выскочил из-за парты.

Ну, сейчас будет драка…

Нет!

Учительница нахмурила брови. Как-то странно посмотрела на Кайтуся и только сказала:

— Антось, останься, пожалуйста. Остальные выйдите из класса.

Кайтусь стоит красный, зубы стиснул. Ждёт.

— Спасибо тебе, Антось, — говорит учительница.

— Чего они меня дразнят? Чего мешают?

— Ну, подумай сам. Ты же умный человек.

Кайтусь удивился: «Человек».

А учительница продолжает:

— Ты хотел слушать после звонка, а они нет. Они имеют право не хотеть. А ты разве никогда никому не мешаешь? Нельзя быть таким вспыльчивым.

Дедушка тоже был вспыльчивым.

Но учительница ещё сказала:

— Нет, не вспыльчивым — злым.

Забрался он как-то вечером на чердак и пробует колдовать:

— Прошу, желаю, хочу курицу, несущую золотые яйца… Соноло, касоло, симболо… Прамара, румкара… Хочу, велю! Матус, номен, дедит… Сезам, диплодок, карокорум… Пусть появится курица…

Произносит слова, а что они значат, на каком языке понятия не имеет. Одни сам придумал, другие исковерканные, из тех, что он когда-то слышал или читал.

То смотрит он в слуховое окошко на звёзды, то пристально глянет на шапку, где должна появиться курица, то зажмурит глаза…

То сдерживает дыхание, то дышит медленно и глубоко, а то часто-часто.

Пальцы рук то сплетёт, то растопырит, то сожмёт в кулак.

То громко произнесёт, то шёпотом.

А толку никакого.

Ни курицы, ни даже хотя бы одного, хотя бы маленького яичка. Ну, прямо как назло.

Ладно, раз с золотыми не получилось, он попробует серебряные. Тоже не вышло. «Может, так даже и лучше?» утешает себя Кайтусь. И правда, куда спрятать курицу, как продать яйцо? Что он ответит, если спросят: где взял?

Три раза Кайтусь ходил на чердак.

Возвращался оттуда ужасно уставший.

Кайтусю снился сон.

Снилось, что сидит он в глубоком клеёнчатом кресле. Снилось, что на голове у него высокий колпак алхимика, а на шее красный галстук в зелёный горошек. Сидит он за столом. А на столе чёрный кот, сова, череп и та штуковина, которую на памятнике держит Коперник{6}.

А ещё книги. Толстые, тяжеленные книги.

Кайтусь как-то видел на витрине старинную книгу в жёлтом кожаном переплете, которая закрывается на защёлку.

Он вошёл в магазин, хотел посмотреть её и спросить, сколько стоит. Но продавец отказался снять книгу с витрины.

— Она очень дорогая. Тебе не по карману.

Видел Кайтусь в магазине и разные таинственные книжки: «Египетский сонник», «Каббала», «Сила воли», «Чернокнижник Боско».

Неинтересно это. Деньги только выманивают. Дурят людей.

Что бы это была за наука, если бы каждый мог купить, прочесть и всё знать?

Надо научиться с умом использовать чары. Обдуманно, с пользой, короче, чтобы не бесцельно.

А то что же получается? Хлопот много, проку мало.

Перочинный ножик у него утащили. Часы исчезли и больше не появились.

А из-за тех двух злотых чуть вором его не ославили: учительница так на него посмотрела, с таким подозрением, с таким недоверием.

На деньги, добытые волшебством, Кайтусь всего один разок сходил в кино, но картина, как назло, оказалась страшно скучная. Уйти, не досмотрев, было жалко, и он сидел, как дурак, в тёмном душном зале.

Из всего у него остались только мелки.

Нет, теперь всё будет по-другому.

Кайтусь может подождать — и не месяц, а целый год. А вдруг он просто слишком маленький и потому не знает, на что имеет право, что удастся и что из этого произойдёт.

В прошлом году учитель велел посадить горох и фасоль и записывать, какие будут происходить с растениями изменения.

А Кайтусю невтерпёж было: слишком долго приходилось ждать. Ему хотелось, чтобы росток, почка, листик, корешок, стебелёк — всё сразу было.

А потом Кайтусь посадил сам для себя. И так приятно было заранее знать, что произойдёт завтра.

Вот так же нужно исследовать и записывать каждое волшебство. И не только волшебство.

Кайтусь купил тетрадку. Надписал её: ДНЕВНИК.

Записал: «Вторник. Была контрольная по арифметике. Вышла. Решил».

Причём решил одним из первых. И без всякого волшебства. Так даже приятнее.

Ещё записал: «Суббота. Заработал сорок грошей».

А было это так.

Идёт Кайтусь по рынку, а навстречу старушка с корзиной. Она попросила:

— Помоги мне, мальчик, донести корзину до дома.

— Я и не такие корзины носил, — хвастливо заявил Кайтусь.

— А корзина большая, тяжёлая.

Взял её Кайтусь, несёт. Устали руки.

— Далеко ещё?

— Да нет, рядышком.

— Рядышком, да не слишком. Без корзины, может быть, и близко, а с такой тяжестью очень даже далеко.

Останавливается Кайтусь. Берёт корзину в другую руку.

— Давай помогу, — предлагает старушка.

— Обойдусь, — буркнул Кайтусь.

Бабушке корзинки он носил, так что справится и теперь.

Наконец-то пришли. Кайтусь собирается уходить, думает, что просто оказал услугу, а старушка протягивает деньги:

— Вот возьми за труды на конфеты.

— Что вы, не надо!

— Возьми, возьми, а то я обижусь. Ты их честно заработал. Спасибо за помощь.

Пришлось Кайтусю взять эти сорок грошей.

«Не стану их тратить, — решил он. — Заработанные. Сохраню на память».

И очень ему приятно, что это его собственные деньги и он знает, за что и от кого их получил.

А вот ещё запись в дневнике: «Нуж. т. Кость. Ещё б. и бан.».

Никто и не поймёт, даже если и прочитает. Никто, кроме Кайтуся.

А дело вот в чём: Кайтусю нужен тайник. Нужно найти уединённое место, чтобы он там мог вдали от людей заниматься волшебством. Там у него будут банки с мазями, исцеляющими раны, и бутылки с эликсиром жизни.

Вместо черепа он пока что положит кость лошадиную нижнюю челюсть с белыми зубами.

Кайтусь нашёл её в песке над Вислой и притащил домой.

— Зачем тебе эти бутылки и кость? — спрашивает бабушка. — У тебя и так полно всякой дряни.

— Пригодится, — отвечает Кайтусь.

Взрослые думают, будто всё, что им неинтересно, это глупости, а всё, что нельзя купить и продать, дрянь и мусор.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

Здравствуйте.

—

—

—

—

—

—

—

Ещё ни одно волшебство Кайтуся не вызвало такого переполоха в целой Варшаве.

Люди смотрят на часы и глазам своим не верят. Сперва каждый начинает ругаться, что кто-то в доме передвинул стрелки, потом несётся к соседу проверить, сколько времени. Вce звонят друг другу по телефону, спрашивают, который на самом деле час.

Служащие, не позавтракав, мчатся на службу, а торговцы в магазины.

В трамваях толкотня. Кондукторы ничего поделать не могут. Кто не сумел втиснуться в вагон, берут вскладчину такси. Все опаздывают: думали, что ещё утро, а оказывается, уже полдень.

Из школ высыпали ученики.

— Наказание божие с этими детьми: люди торопятся, а они путаются под ногами.

— Вот неожиданность, — радуются ребята. — И кто это так здорово придумал?

— Заграничные гости. Пошли поблагодарим их, — смеясь, отвечает Кайтусь и быстренько ныряет в подворотню.

Там он вызвал двойника, отослал его домой, а сам присоединился к толпе школьников и — в центр.

Столько ребят со всех школ собралось, что даже трамваи остановились. Газеты потом писали, что учащаяся молодёжь устроила перед отелем, где остановились иностранные гости, бурную демонстрацию. А в некоторых газетах она была названа стихийной.

Надо сказать, что крику было много.

— Да здравствует! Виват! Спасибо!

Гости вышли на балкон, кланяются и тоже благодарят.

А потом все разошлись: кто домой, кто гулять.

Кайтусь пошёл на Театральную площадь. Обратился к нему инвалид в синих очках:

— Мальчик, переведи меня через улицу, а то я ничего не вижу.

Кайтусь взял его под руку и осторожно перевёл. А инвалид:

— Спасибо. Вот тебе шоколадка.

Шоколадка в точности такая, какие Кайтусь находил под подушкой. И вкусом не отличается.

Съел её Кайтусь. Смотрит по сторонам. Часы на ратуше пробили час дня, а магазины ещё только-только открываются.

Тут ему вспомнилась лекция профессора Гвизда, и в голове вдруг мелькнула мысль: «А поменяю-ка я надписи на магазин пых вывесках».

Водит Кайтусь пальцем по воздуху и приказывает:

— На этом магазине пусть будет вывеска «Проболтальский». На этом — «Финтифлюшка и Компания». Тут — «Растяпский и Сыновья». Тут — «Дворняжко и Хвостоносик». «Братья Навоняльские». «Бесштанский». «Кукарекевич».

И в один миг на всех магазинах вместо известных, уважаемых фамилий появились дурацкие надписи.

Но Кайтусю мало этого. Он и магазины поменял местами. Будет ещё большая неразбериха.

Банк на углу площади поменял на овощной магазин. Лежат в окнах вместо денег яблоки, груши и сливы. А на столах банковских служащих орехи, бананы и виноград.

Рядом с банком находится аптека.

«Пусть там будут птицы, обезьяны и золотые рыбки».

И сейчас же в витринах и аптекарских бутылях запели канарейки. Там, где лежали таблетки от кашля, ползают неуклюжие черепахи, а где мази от ран и синяков, порхают колибри.

А в закрытом на ключ шкафу с ядами сидит мартышка и корчит рожи.

Напротив аптеки старинная фирма, склад металлоизделий. Так этот склад Кайтусь заменил на кондитерскую. А в окнах поместил объявления:

ВНИМАНИЕ!

КАЖДЫЙ УЧЕНИК ПОЛУЧАЕТ ОДНО ПИРОЖНОЕ БЕСПЛАТНО.

И тут же ребятня толпой побежала в магазин:

— Мне, пожалуйста, бисквитное!

— А мне с кремом!

— А мне с вареньем!

Продавцы в растерянности, спрашивают у хозяина, что делать, а тот отвечает:

— Надо торговать.

— Но в витринах написано, что бесплатно.

— Раз написано, давайте бесплатно. Надо выяснить, что вообще происходит.

Надвинул хозяин со стыда шляпу на глаза, поднял воротник и пошёл посмотреть, что у других делается. А перед банком огромная толпа.

— Верните наши деньги! Мы не позволим себя обманывать! Хватит глупых шуток!

Директор банка просит и умоляет:

— Господа, успокойтесь! Сейчас откроем несгораемые сейфы. Кассир ещё не пришёл. Сами же знаете, что случилось в городе с часами.

— Так пошлите за кассиром! Долго нам тут ещё стоять?

— А чтобы вам не скучать, я прикажу раздавать пока фрукты на подносах. Чем богаты, тем и рады. Сейчас только пошлю курьера в магазин напротив за подносами.

— А там уже нет подносов. Там теперь кондитерская Проболтальского.

— Ну вот сами видите! Не желаете ли слив?

— Нет! Хотим апельсинов!

— Прекрасно! Господе служащие, прошу обслужить, не заставляйте клиентов ждать.

А служащие возмущаются:

— Мы вам не девчонки-официантки, чтобы разносить апельсины!

Тут как раз и кассир приехал. Открыл сейфы, а там только фиги да финики.

Такой тут поднялся крик, ругань, скандал. Ужас!

Бедняжки входят в кабинет, испуганные, бледные, заплаканные.

— Прошу садиться.

Садятся.

— Пан начальник, мы ни в чём пе виноваты. Мы слабые, беззащитные женщины. За что нас арестовали?

— Успокойтесь, сударыни. Необходимо кое-что выяснить. Дело крайне серьёзное

Телефонный звонок.

— Говорят из контрразведки. Просьба выслать машину на Восточный вокзал. Арестованных перешлите к нам. Что у вас слышно?

— Пока ничего. Всё спокойно. Машину высылать немедленно?

— Через час.

А бедные женщины плачут:

— Мы не виноваты. Нас могут уволить со службы. Ночью, в тюрьме! Что подумают соседи, дворник. Не вернулись ночью домой! Чаю не пили!

Начальник полиции хлопнул в ладоши.

— Принесите дамам чаю. Вы курите, сударыни? Пожалуйста, папироску.

— Пан начальник, пан министр! Ну выпустите нас из тюрьмы!

— Во-первых, я не министр. Во-вторых, вы вовсе не в тюрьме. а в обычной камере предварительного заключения. Расскажите, пожалуйста, о чём вы беседовали на улице.

— Мне пломбируют зуб. У меня в зубе ватка. Могу показать.

— Не нужно. Верю. А что дальше?

— Ничего.

— Прошу прощения. Если бы вы только шли и разговаривали о зубе, не было бы повода вас арестовывать. А потом позвольте спросить, разве прилично солидным, трудящимся женщинам ходить по улицам задом наперёд?

— Мы не нарочно… Мы, честное слово, не хотели… Можем заплатить по одному злотому штрафа… Сжальтесь над нами. Мы не виноваты, — наперебой заныли дамы.

Опять телефон.

— Говорит швейцар с почтамта. Сюда присланы две клетки с голубями.

— Ну и что?

— Написано «крайне срочно». Что мне с ними делать?

— Свари себе из них бульон и съешь.

Начальник полиции расстегнул китель.

— Уф-ф, жарко. Пейте чай, не то остынет. А сейчас расскажите-ка мне об автомобиле, который внезапно взлетел в небо.

— А мы ничего не знаем. Мы ничего не видели.

— Скверно. Все единогласно утверждают, что этот автомобиль мчался прямо на вас. Разве автомобиль игла, которую можно не заметить?

— Мы страшно застыдились и перепугались…

— Чего же вы стыдились и чего боялись?

— Того, что мы так странно шли.

— А кто велел вам так странно ходить?

— Это произошло совершенно неожиданно. Мы разговаривали, вдруг кто-то нас толкнул и начал грубо ругаться.

— Кто это был?

— Мы не знаем. Мы побежали.

— От кого?

— Не знаем.

— Ну как же это можно не знать, от кого убегаешь? Кто это был — мужчина, женщина, молодой, старый? Смогли бы вы узнать его?

Начальник полиции нажал кнопку секретного звонка. Вошёл секретарь.

— Выслать на Восточный вокзал автомобиль. Позвонить на почтамт: туда только что прислали две клетки с голубями. Неизвестно, будет ли завтра работать телефон, так что голуби смогут пригодиться. И сообщите моей жене, что я не приду ночевать. Распорядитесь принести мне одеяло и подушку. И приведите этого пекаря.

Входит пекарский подмастерье.

— Сударыни, вам знаком этот человек?

— Нет, пан полицейский, не знаком, мы с такими знакомства не водим.

— А ты узнаёшь этих дам?

— Ещё бы не узнать! Это те самые бабищи. Я из-за них чуть целый поднос с булочками не уронил в грязь. Часто бывает, кто-нибудь засмотрится, раззявится, прёт, как слепой, и нечаянно толкнёт. А эти вот явно нарочно…

— А автомобиль ты видел?

— Ясное дело, все видели, и я тоже. Не слепой. Вверх, правда, я не смотрел, потому что на голове у меня был поднос, но как взлетел, видел.

— А вы что скажете на это?

— Ничего.

— Скверно. Я вынужден записать, что вы отказываетесь от дачи показаний и упорно молчите.

— Пан судья, мы вовсе не упорные. Мы разговаривали о зубном враче и о том, что летом вместе поедем отдыхать.

— Назовите, пожалуйста, адрес зубного врача.

— Фамилии его я не знаю. Но он очень симпатичный, с такими мечтательными глазами.

Входит секретарь.

— Паренёк может идти домой. А этих двух — к следователю. Уберите отсюда телефон, и чтобы до пяти утра никто не смел сюда входить. Запомните: никто. Разве только, если что-нибудь произойдёт. Я должен отдохнуть. Моё почтение, сударыни.

— Пан начальник, да вы посмотрите: у меня в зубе вата.

— Следователю покажете. Ну, вот и подписано.

Все вышли из кабинета.

Начальник столичной полиции расстегнул последнюю пуговицу на кителе, рухнул на диван, накрылся пледом и захрапел.

Всего один раз Кайтусь нарушил своё решение, чтобы проверить, может ли он наколдовать клад…

Дома никого не было.

«Пусть в углу появится сундук с золотом и мешок дуката», дважды повторил он.

В голове у Кайтуся зашумело. Он ощутил резкую боль. На лбу выступил пот. Тело свела судорога.

Кайтусь никогда не был трусом, но тут, увидев в почти тёмной комнате между столом и окном огромный сундук чёрного дерева, а рядом мешок, завязанный верёвкой, на которой большая красная сургучная печать, струхнул.

Под их тяжестью даже пол затрещал.

«Хочу ключ от сундука. Хочу ключ от сундука».

Замок открылся легко. Кайтусь поднял крышку. Золото… Точно молнии, осветило оно комнату.

Пощупал Кайтусь мешок, а там круглые дукаты.

Тут на лестнице послышались знакомые шаги.

«Пусть всё исчезнет. Пусть всё исчезнет».

Входит мама.

— Почему так темно? Почему ты лампу не зажёг? Почему ты такой бледный? Опять голова болит?

На улице Кайтусь теперь на всё смотрит совсем по-другому. Раньше он не обращал внимания на дома, а теперь внимательно рассматривает их.

«Хочу такое крыльцо. И такое вот круглое окошко. И такую крышу над входом во дворец, и такие ворота в стене. А под окнами ящик с цветами, как в этом доме».

Раньше ему и в голову не приходило, что бывают дома красивые и уродливые. Раньше он не обращал внимания на витрины, в которых выставлены мебель, ковры, лампы, печки, зеркала.

А сейчас он подолгу стоит перед витринами. Выбирает.

«На окнах повешу такие вот занавески. А такую медвежью шкуру положу на пол. Такой чернильный прибор поставлю на письменном столе».

Вот удобный стол и кресло, но очень высокие. Кайтусь хочет пониже, по своему росту. Вся мебель в домах рассчитана на взрослых, слишком большая, слишком тяжёлая.

«Этот шкафчик будет в самый раз. И эта книжная полка».

Кайтусь знает уже, какие будут окна и какие печи, чтобы зимой не мёрзнуть. Выбрал он и белый умывальник с двумя кранами: из одного течёт холодная вода, а из другого горячая.

«Когда запачкаешь руки, копаясь в саду, очень удобно иметь горячую воду».

А однажды всем классом они пошли на экскурсию в музей. Один раз они уже там были, но Кайтусь всё позабыл: слишком там много картин. Тогда ему надоело смотреть на них.

А теперь он смотрит на них совсем иначе: сравнивает, выбирает, записывает для памяти. Кайтусь выбрал четыре картины, все очень красивые, но небольшие.

— Зачем ты пишешь номера картин?

— Они мне больше всего понравились.

Так постепенно, поначалу мысленно, Кайтусь строил и обставлял своё будущее жильё.

И вот настало время. Настал час…

Кайтусь вздохнул и два раза повторил:

— Пусть на середине Вислы появится остров.

Помутнела вода. Волна поднялась. Вздрогнула река. Пеной покрылась.

И вот посреди Вислы уже не мель, а остров.

А с острова ведут к воде семь каменных ступенек. Потому что Кайтусь так задумал. Ведь весной вода в реке прибывает, поэтому остров должен быть высоким, а иначе его затопит.

— Ну, первое дело сделано. Теперь три дня подождём: что скажут люди?

А люди, как обычно, не очень разбираются. Может, инженеры дамбу отсыпали, может, устой будут строить для нового моста или регулировать течение Вислы…

Людям это не мешает, так они и не задумываются.

Видит Кайтусь, что всё спокойно, и через три дня отдал приказ.

И вырос на острове дворец. Точь-в-точь такой, какой хотелось Кайтусю: не слишком большой и не слишком пышный.

Вокруг стена из камня. И железные ворота, и терраса, и башенка — всё в точности такое, как было задумано.

«Хочу увидеть, как там внутри». — мысленно произнёс Кайтусь, но повторять не стал, потому что на берегу уже собралась толпа и все пальцами показывают на дворец.

«Ну, начнётся шум», — подумал Кайтусь.

Однако никакого шума не было. Даже странно.

Газеты сообщили, что один из иностранных гостей решил остаться навсегда в Варшаве. Понравилось ему здесь, да и климат здоровый. А иностранный миллионер болен астмой, и ему необходим чистый воздух, иначе он задыхается. Именно поэтому он построил дворец на реке и будет там — чудак-человек — жить в полном одиночестве.

Газеты поместили фотографии, показывающие, как выгляни дворец внутри. Одна даже напечатала придуманное интервью с несуществующим богачом. Выражалось также удивление, что ночью кто-то взял во многих магазинах разные вещи, и все они оказались в этом дворце. Исчезли также четыре картины из музея.

«Мы не сомневаемся, — писали газеты, — что новый друг Варшавы за всё заплатит. Американцы говорят «время — деньги», потому-то миллионер решил не тратить времени на ненужные переговоры и торговлю. Он видит, берёт, платит. Одни много говорят, а другие делают. За один день в Варшаве появилось здание, которое станет украшением города. Вот пример нашему нерасторопному магистрату, как можно строить быстро и красиво».

Кайтусь вложил в конверт деньги и послал в банк с просьбой, чтобы всем было уплачено вдвое больше положенного.

А когда школа устроила экскурсию на берег Вислы, Кайтусь вместе со всеми осматривал своё творение. И оказалось оно действительно прекрасным

Вдруг ему пришла мысль:

«Может, перелететь на остров, отвесить поклон ученикам и помахать носовым платком?»

Однако он решил этого не делать. Он опять подождёт три дня. Пусть тем временем люди привыкнут: осмотрят и успокоятся.

«Общество устройства летнего отдыха детей» организовало посещение дворца и брало по злотому за билет. Сто тысяч человек на лодках и на пароходиках посетило остров Кайтуся. Потом опубликовало благодарность, мол, бедные дети теперь смогут летом поехать в деревню.

Зато Кайтусь, когда появился на своём острове, увидел, что весь он завален мусором.

Должен со стыдом признаться, что кругом валялись бумажки, сливовые косточки, окурки и битые бутылки. Даже газеты писали, что публика обнаружила своё полное бескультурье.

Но Кайтусь ничуть не огорчился: всё в один миг убрал слуга негритёнок.

И вот в воскресенье вечером на башне перед воротами и во всех окнах впервые загорелся свет. Выглядело это очень красиво.

— Богачу-то хорошо, — говорили люди, пришедшие целыми семьями полюбоваться с берега дворцом.

А Кайтусь отправил домой двойника и провёл первую ночь в своём новом жилище.

Он был счастлив. И теперь подумал о других: как он пригласит в гости одноклассников, директора (он добрый), медицинскую сестру (тоже добрая), воспитательницу (очень добрая). Да, всех пригласит, простит даже тех, кто приставал к нему.

Негритёнок принёс ужин: цыплёнка с салатом, компот, торт, чай. Кайтусь уплетает за обе щёки, потому что на свежем иоздухе хороший аппетит. Ест и обдумывает новые планы.

Когда все уже узнают, что он — чародей и добрый принц, надо будет перенести из Татр гору в Варшаву, чтобы детям было где кататься на лыжах и на санках. И ещё он устроит каток. Там для всех ребят будут всякие игры и угощения.

Все в Польше станут богатыми. А потом и китайцы, и эскимосы. Что-то он будет делать сам, наколдует, а что-то купит за деньги. И у всех будет работа и заработок.

На десерт Кайтусь съел сладкую, сочную грушу, а потом по винтовой лестнице поднялся на башню и стал смотреть на город

Справа королевский замок стережёт карабкающиеся вверх дома, в которых загораются и гаснут звёздочки окон. Золотыми искрами отражаются в воде фонари бульваров.

Кайтусю захотелось взглянуть в бинокль: он увидел на берегу маленькие тёмные точки — людей.

И тут он вспомнил, как во время школьной экскурсии на пароходике играла музыка.

А почему бы не попробовать? Прямо сейчас. Почему бы не приветствовать Варшаву музыкой?

Кайтусь дважды произнёс приказ. И Варшава услыхала небывалый концерт.

Остановились автомобили, чтобы не мешать. На улицах и площадях замерли прохожие. Открылись окна. Знатоки говорили потом, что первый раз в жизни слышали такое великолепное исполнение.

А чародей Кайтусь спустился по крутой железной лесенке в ванную комнату, снял рубашку и стал мыться душистым мылом.

— Сасан адан ра? — спрашивает негритёнок.

— Не понимаю.

— Может быть, господину принцу помочь?

— Не надо. Иди спать.

Кайтусь неожиданно рассмеялся. Ему вспомнилось, что он, когда был маленький, сказал маме: «Если бы я был волшебником, то сделал бы так, чтобы никогда не нужно было мыть шею и уши и чистить зубы». Четыре дня и три ночи провёл Кайтусь у себя в замке. В город выбрался всего раз.

Хлопнул он в ладоши — появилась моторная лодка. Кайтусь сел в неё, надел шапку-невидимку. Но в городе был он недолго. Ему больше нравится у себя в саду. Добавил он там беседку, велел петь птицам. У него есть собака, кролики, ёжик (как у Робинзона). Стену он сделал ниже, чтобы не закрывала вид на город. Да и зачем крепостная стена, если никто не нападает? И в комнатах он всё время что-то меняет, улучшает, переставляет. Придумывает, какую новую неожиданность приготовить на вечер, что устроить в воскресенье.

У Кайтуся интересные книжки, и он их читает, но время от времени отрывается, потому что разные важные мысли приходят в голову.

Когда и где появиться в первый раз? На острове, в королевском замке, на балконе в театре, на площади, в ратуше или, может, во время процессии по улицам города?

Что сказать, какую произнести речь?

Его речь будет короткой

Во-первых, он попросит прощения за всё, что натворил, когда был легкомысленным мальчишкой, и пусть каждый скажет, какой потерпел ущерб и чего за это хочет.

Потом пригрозит врагам Польши, чтобы не вздумали из зависти напасть на неё или причинить какой-нибудь вред. Предложит им немножко подождать. Он постарается, и всё будет хорошо.

Странно ему только, что газеты ничего про него не пишут, будто забыли или вообще не знают.

«Когда я делал глупости, они печатали чрезвычайные выпуски, а про концерт ни словечка не написали».

Ну, прямо как в школе. Все начинают кричать и ругаться, если что-то пропадёт или сломается, или окно разобьют, или чернила прольются. Если день прошёл спокойно, о нём вообще не говорят. Зато стоит произойти какой-нибудь неприятности, сразу поднимается крик. Можно подумать, будто лень и невнимательность куда важнее, чем прилежность и старательность.

Не знает Кайтусь, что газетам запретили писать про него. Но скоро, бедняга, он об этом узнает.

Во второй вечер, кроме музыки, Кайтусь устроил танцы на стене и на террасе. Был прекраснейший балет при свете бенгальских огней и живые картины.

А в третий вечер он показывал кино на огромном экране, чтобы можно было смотреть издалека. Долго варшавяне стояли на берегу. Даже детям разрешили позже лечь спать.

«Пусть получают удовольствие», — думает Кайтусь, радуясь, что у него всё так здорово получается.

Но вот весь четвёртый день Кайтусю было не по себе. Как будто он предчувствовал что-то скверное. Предчувствовал, что произойдёт ночью.

Голова болит. Унылый, сонливый, бродит Кайтусь по саду. Грустными глазами смотрит на него негритёнок. Собака лизнула Кайтусю руку, положила голову на колени. Даже Висла словно бы медленней течёт. Не хочется Кайтусю вкусных кушаний, стоящих перед ним на фарфоровых и серебряных тарелках.

Собрались на берегу люди. Ждут. Наконец разошлись по домам. Сегодня миллионер, видать, не в настроении. А может, надоело ему?

— Господская милость — кисельная сытость, ворчат, расходись, люди. — Надо было предупредить, чтобы напрасно нe ждали. Нет, завтра уж и сюда не пойду, очень мне нужна его музыка. Полиция обязана запретить, а то детей дома не удержать — перестали учиться и простужаются

«Завтра пойду в школу, — думает Кайтусь. — Трудная жизнь у чародеев. Устал я. Надо отдохнуть. А может быть, я заболел? Интересно, а чародеи вечно живут? В книжках они всегда старые, а вот умирают они или нет, там не пишется».

В этот вечер Кайтусь рано лёг спать. И очень скоро уснул.

Вдруг… В ночной тишине — залп. Пушечный выстрел. Что- то сверкнуло, грохот раздался. Задрожали стёкла.

Вскочил Кайтусь. Хочет зажечь свет — не загорается. Бежит к двери — она заперта.

Второй, третий залп. Остров ходуном ходит.

Кайтусь подбежал к окну.

Прогремел одиночный выстрел. Видит Кайтусь: снаряд летит прямо в окно, но внезапно замирает в воздухе. Нельзя ни секунды мешкать. Кайтусь решает выскочить в окошко, разбивает рукой стекло. Видит — из руки кровь течёт: порезался.

С шумом распахиваются двери.

— Беги!

Кайтусь бежит.

Взрыв! Сыплются кирпичи. Кайтусь уже на лестнице. Уже на лужайке. Холодно: он ведь не успел одеться.

Кто-то коснулся его кончиком жезла, и вот Кайтусь уже одет.

— Сюда! Быстрей! Здесь!

Кайтусь почувствовал толчок, подумал, что падает в воду.

Нет, сидит в моторке. Она качнулась и поплыла.

Грохот, взрывы. Как будто лишь сейчас все снаряды попали в остров.

Темно. Только вода журчит.

Лишь теперь Кайтусь окончательно проснулся и пришёл и себя. Кто стрелял? Кто испортил свет? Кто закрыл двери и кто их открыл? Две неведомые силы вступили из-за него в бой: одна хотела погубить, другая спасти.

Телеграф Лиги Наций выслал пять депеш.

Тотчас же из Лондона и Парижа учёные вылетели на аэроплане, из Берлина выехали в автомобиле, а итальянские учёные поехали из Рима экспрессом и прибыли в Варшаву ко второму заседанию.

Заседание проводились в глубокой тайне, ночью в университете. Первое открыл польский астроном:

— Дорогие коллеги! Здесь собраны и описаны все необыкновенные происшествия, их ровно триста пятьдесят шесть. Они переведены на французский язык. Прочтите и убедитесь, сколько там глупостей и небылиц. Едва кому что-нибудь почудится, как он тут же мчится в полицию. Приходят пьяные и несут всякую чушь. Мошенники хотят получить награду и врут почём зря. Один сумасшедший утверждает, что он колдун и натворил всё это. Стоит двум торговкам поругаться, как одна тут же начинает рассказывать про вторую, будто та ведьма и в полночь вылетает на метле из печной трубы. Каждый клянётся, что всё видел собственными глазами. Отбиться от них нет ни какой возможности, и это страшно мешает работать.

— Мне это знакомо, — заметил историк. — Так было всегда. Люди любят лгать.

— Мне тоже знакомо, — подтвердил юрист. — Люди, к сожалению, любят лгать.

— Я отсеял все глупости, — продолжил астроном, — и оставил только то, что похоже на правду. Все эти факты записаны на отдельном листе. Кроме того, у нас собраны вещественные доказательства.

Астроном показал на застеклённый шкаф, где в пронумерованных банках и коробках лежали самые разные предметы. Там были фотографии, камни, ножи, краска, соскобленная с вывесок, заспиртованные кошки и собаки, которые погибли во время сражения, мухи, мел, афиша о лекции, воздух в баллонах и то, что оставил в Лазенках один из проходивших там слонов.

— Я исследую кошек и собак, — сказал зоолог.

— Я тоже, — сказал химик, — проверю, не были ли они отравлены.

— А я осмотрю мост, — предложил физик.

— Это рапорт, — астроном показал лист бумаги, — который педагогический совет школы подал инспектору. Учителя предполагают, что кто-то отравил воздух в школе. Возможно, каким-нибудь газом. Раньше дантисты давали пациенту подышать веселящим газом; он подышит, и можно спокойно рвать зуб; человеку не больно, он, знай, только хохочет. Поэтому-то мы и взяли пробы воздуха в ресторане, в Лазенках и на Театральной площади. Наши химики проверили, нет ли в нём каких-либо примесей, но ничего подозрительного не обнаружено.

— Проверим ещё раз.

— Отлично. В вашем распоряжении, господа, лаборатория в Политехническом институте и Институте гигиены. Вы найдёте в них всё необходимое для исследований.

Учёные, уставшие после дороги, прервали заседание. Они разобрали бумаги, чтобы внимательно прочесть их. Осмотрели вещественные доказательства.

— А это что за волосы?

— Это волосы официанта, которого Неизвестный приклеил к потолку.

— А это?

— Рукав батистового платья, в которое Неизвестный переодел полицейского. Полицейский оторвал рукав и спрятал на память.

На этом учёные попрощались и разошлись.

В купе всего два человека: женщина в трауре и девочка и чёрном платье.

Кайтусь сел в угол, прижался к стенке, закрыл глаза и задумался:

«Столько раз я мечтал отправиться путешествовать, и ног теперь еду н дальние края. Исполнилась моя мечта. Почему же мне так грустно?» Вздохнул Кайтусь

«Жаль тихого дома на Висле. Зачем в меня стреляли? Чем я им помешал? Музыка играла, все могли бесплатно посмотреть кино. Что в этом плохого?»

Да, несправедливо обошлись с ним в родном городе.

— Не высовывайся, — говорит мама девочке. — Искра от паровоза может попасть в глаз.

Девочка послушно уселась на скамейке.

— А помнишь, мамочка, когда мы в последний раз возвращались из Варшавы, папа встречал нас на станции. Кто теперь будет нас встречать?

— Анджей приедет с бричкой.

Голос девочки показался Кайтусю знакомым. Он чуть-чуть приоткрыл глаза. А Зося думала, что он спит. Увидев, что он смотрит на неё, она смутилась и отвернулась.

«В трауре», — подумал Кайтусь, и ему вспомнилась бабушка.

А мама девочки несколько раз бросила взгляд на Кайтуся, словно хотела о чем-то спросить, но промолчала. И Кайтусь был благодарен ей за это молчание, потому что ему очень не хотелось отвечать. Да и известно, какие будут вопросы: «Куда? К кому? Почему один? Сколько тебе лет? В каком классе учишься?» О себе-то взрослые не расскажут, да и расспрашивать их невежливо, а сами они всё хотят знать.

— Ложись, Зося. Потом к нам может кто-нибудь сесть, а пока что есть место.

— А ты, мамочка?

— Я посижу, а ты ещё слабая после болезни.

Кайтусь встал:

— Пожалуйста, пусть ляжет на мою скамейку. Если я мешаю, могу куда-нибудь уйти.

— Что вы, нисколько, — улыбнулась Зосина мама.

И Зося тоже улыбнулась. Улыбка у неё такая славная, добрая.

Кайтусь обратил внимание, что они обе очень похожи.

Мама вынула из чемодана подушку, уложила Зосю и накрыла пледом. Кайтусь снова прикрыл глаза.

«Интересно, а чего ради я так не любил девчонок? Почему всё время досаждал им? А они ведь не такие драчливые, как мальчишки, и старательнее их. И тетрадки у них чище».

Удивляется Кайтусь, не понимает.

«Когда они играли в школьном дворе, я насмехался над ними, дразнил. Они сделают из песка и веточек сад, а и растопчу. Поют, а я мяукаю и мешаю. Толкаю, дерусь, таскаю за косы. Я вроде бы в шутку, а они плакали»

Удивляется Кайтусь и мысленно рассуждает:

«Наверно, это немножко смешно, когда кто-то злится. Но ведь не все злятся, некоторые просто уходили со слезами. Плохо, бессовестно, бесчеловечно смеяться над чужими слезами. Сколько же глупостей делают люди из-за своего безразличия».

Стоит Кайтусь у окошка и смотрит, как летят искры из трубы паровоза. Словно золотые змейки, огненные рыбки, рои звёзд. А дальше — чёрная стена леса.

Свистнул паровоз. Зося шевельнулась. Мама ласково шепнула ей:

— Ничего, ничего. Спи, маленькая.

И Кайтусю припомнился дом, родители, двойник.

А он уезжает. Надолго ли? Может, навсегда? А вдруг его выследят, или вдруг в решительный момент он утратит чародейскую силу? Смотрит Кайтусь на тёмные ноля.

«Сколько времени я уже ни с кем не разговаривал. Наверно, мне суждено одиночество, потому что я чародей».

Внезапно он отвернулся от окна и спросил:

— А вы в Париж едете?

Совершенно неожиданно для себя спросил и тут же смешался и покраснел. Глупо как-то это получилось, бессмысленно, бесцеремонно.

Но ведь когда едешь в поезде, попутчики начинают казаться добрыми знакомыми. Кайтусь уже знает имя девочки, знает, что у неё умер отец, что за ними приедет на бричке Анджей.

Но на самом-то деле они не знакомы, и Зосина мама вполне могла рассердиться или высмеять Кайтуся. Но она доброжелательно ответила:

— Что нам в Париже делать? Нет, я очень рада, что мы возвращаемся в наше затишье. Я хотела оставить Зосю в Варшаве, определить её там в школу. Но мы как раз оказались на площади, когда там произошло это странное сражение. Зося страшно перепугалась и очень жалела животных: она ведь так любит собак. Заболела она, вполне возможно, и не из-за этого. Но наверное, лучше, что она будет при мне. Варшава слишком большой и опасный город, там столько всяких болезней и несчастных случаев… — и она умолкла, как бы раздумывая, что лучше для Зоси.

А Кайтусь с благодарностью подумал, что она его не обвиняет. Не назвала ни злодеем, ни преступником.

— В школе у неё появились бы подружки, — тихо, словно по секрету, словно советуясь с Кайтусем, продолжала Зосина мама, — ей было бы веселей. Дома ей, конечно, скучно. Будь у неё сестра или брат…

Кайтусь внезапно решил: «Поеду не в Париж, а к ним!» и даже перестал слушать, начал прикидывать, как бы это устроить. Да и что ему одному делать в Париже?

Сморило Кайтуся. Зевота напала.

«Что значит «затишье»? Деревня так называется, или просто там у них тихо? Как выглядит Анджей, растёт ли там малина, есть ли беседка, ульи, дровяной сарай?»

Кайтусь то задремлет, то задумается, а колёса стучат, стучат, стучат…

А тут и светать начало.

И вот спускаются они по каменной лестнице глубоко под землю, а там под улицей, под домами — залитая светом станция.

Метро. Подземный электрический трамвай.

Раздалось гудение, потом грохот — подъехал поезд. Двери вагонов сами открылись. Ребята едва успели вскочить в вагон.

Мчится поезд под землёй по узкому туннелю. Станция за станцией. Остановка за остановкой. Люди выходят, входят.

И так быстро и ловко.

— Здесь пересаживаемся.

— А чего так все спешат?

— Так это же Париж!

Пересадка. Прошли ребята сперва вверх, потом вниз, и хоть всюду толпа, никто не толкается. Все очень вежливо расходятся друг с другом.

— Быстрей заходи, а то в дверях защемит! В Париже нельзя зевать.

Наконец-то Кайтусь вспомнил их.

— А, так вы все вместе уехали во Францию.

— Да. Сперва отец, потом мы с матерью. Жили вместе. Потом отец сбежал от нас. А потом мать нашла себе мужа француза. А потом она умерла, и мы остались с отчимом, с этим французом.

— И как он к вам?

— А чего ему мы? Его нет дома ночью, а нас целыми днями. Так-то он ничего: пьянчуга, но весёлый. Да и вы тоже весёлые.

— Что ж нам, плакать, что ли? Времени нет на это. Надо зарабатывать. По правде сказать, так это скорей, мы отчима кормим, а не он нас. К весёлому франки веселей в руки плывут. Денег-то у тебя много?

— Есть немножко.

— Тогда можно в цирк сходить. Сегодня боксёрский матч: негр дерётся с турком. Этот негр такой силач — вчера как врезал турку по носу, у того сразу ведро кровищи. Честно! Боксёры… Сегодня финал. Покажем тебе Париж, увидишь нашу гостиницу.

— Вы живёте в гостинице?

— Ну да! Тут все бедняки так. Когда отец написал, что живёт в гостинице, мама решила, что он разбогател. А в гостинице той такие клопы — спасу нет! А вот в Америке у всех нищих есть машины. В каждой стране свои обычаи. Нет, шофёром я не хочу быть, это всё равно что извозчик. Я пилотом стану. Выходим.

— Какие они добрые, славные, — говорит Кайтусь. — Но не могу же я даром брать деньги. Я хочу их отблагодарить, сделать что-нибудь для парижан — сюрприз какой-нибудь устроить… Придумайте что-нибудь, я всё смогу.

Директор закурил сигару.

— Погоди… О, уже знаю! Неоплатное представление для школьников. Только какое?

Встал директор, ходит взад-вперёд. Остановился. Налил бокал вина. Выпил. Что-то бормочет под нос. Подошёл к Кайтусю.

— Плавать умеешь?

Разумеется, умеет. В газетах же писали, что он охотился на китов.

— Отлично. В Париже есть бассейн. Вокруг него каменный амфитеатр. Пятьдесят тысяч мест. Пригласим школьников, устроишь им представление.

Кайтусь согласен.

На представление пришли министр народного образования, члены спортивных клубов, ученики четырёхсот девяноста школ. Все расселись на каменных скамьях. Погода прекрасная. Солнце. В бассейн вплывает байдарка, в ней Кайтусь. Байдарка плывёт и вдруг переворачивается. Из гребца Кайтусь становится пловцом.

Негр в мегафон даёт пояснения:

— Так плавают казаки, так ашанти{8}, так сингалёзы{9}. Так собака, так лягушка, так тюлень, так рыба, когда спасается от врага, так когда бросается на добычу, так — когда попадает на удочку. Так акула, так крокодил, так бегемот.

На боку, на спине, под водой. Вот Кайтусь якобы тонет и зовет на помощь, вот спасает утопающего. Мельница в воде. Вниз головой, вверх ногами. Вынырнул, сделал сальто в воздухе. А вот вообще нечто невообразимое: бежит на четвереньках по воде.

Прыжки с трёх, с пяти, с десяти метров.

Шквал оваций.

Министр даёт знак, дескать, прыгать с большей высоты он не разрешает.

— Король вод!

— Чемпион рек и морей!

В школах на два дня отменили уроки. Учеников невозможно было удержать за партами.

Перед гостиницей два дня стояли толпы. Автомобили ездили по другим улицам.

Ночью, тайком Кайтусь уехал из Парижа.

В салон-вагоне. Директор провожал его до порта.

Кайтусь впервые видит море и пароход. Капитан водит его по судну и даёт пояснения.

Вот каюта Кайтуся, вот ресторан для пассажиров первого класса. Это кинозал. Тут бассейн. Может, Кайтусь желает осмотреть машинное отделение?

Смотрит Кайтусь и глазам своим не верит. Неужели всё это создали не волшебники, а люди? Всё ему интересно.

— А для чего эта машина? А зачем это? А как это действует?

— Хватит, — говорит доктор. — Тут жарко и воздух спёртый.

— Сейчас, сейчас, — отвечает Кайтусь и заглядывает в топку. — Прямо вулкан!

Упёрся Кайтусь, говорит, не уйдёт, пока пароход не отчалит: хочет увидеть все эти огромные колёса и шатуны в работе.

— А это может поломаться? А что будет тогда с кораблём? Почему пароход стоит, а эта машина работает?

— Это динамо-машина — вырабатывает электричество для освещения и вентиляции. Ну, пойдём.

Нет, он подождёт. Ему хочется увидеть, как действуют эти могучие механизмы. Будет ли грохот, быстро ли будут вращаться?

Никак его было не увести. И тогда произошло небывалое: пароход вышел из гавани на час раньше, чем обозначено в расписании. Уже в открытом море их догнало судно, которое привезло опоздавших пассажиров и матросов. За этот каприз Кайтуся директор цирка заплатил пятьсот долларов штрафа.

— Ничего страшного. Это реклама. Кайтусь правильно поступил: у знаменитостей должны быть капризы.

Самый старый матрос пожал Кайтусю руку.

— Я сорок лет вожу людей через океан и горжусь, что в этом рейсе у нас такой пассажир.

Вечером в бальном салоне был дан банкет в честь Кайтуся. Господа во фраках и дамы в белых вечерних платьях разглядывали его в лорнеты.

Мальчики-бои из судовой прислуги поглядывают на него с удивлением и завистью. Они читали про него в газетах.

А Кайтусь думает:

«Значит, это не сон и не волшебство? Выходит, обыкновенные люди, если только заплатят, могут ездить в таких поездах, плавать на таких пароходах с такой роскошью и развлечениями? Богатый может всё. Почему же тогда бабушка и отец говорили, что не в деньгах счастье?»

Поздним вечером Кайтусь и доктор вернулись в каюту.

— С завтрашнего дня, дорогой мой, ты принадлежишь мне. Утром первым делом зарядка, потом купание. На завтрак молоко, булочка, фрукты.

— Какие?

— Ещё не знаю. Посоветуюсь с шеф-поваром и справлюсь в медицинских книгах. Кажется, на корабле очень полезно есть виноград.

— А после завтрака?

— Прогулка по палубе. Потом занятия музыкой. Три партии в шашки или сеанс в кино. Десять минут гимнастики или плавания. Обед. Тихий час. Всё по распорядку.

— Выходит, я попал в рабство?

— Да. Все мы рабы своих обязанностей. И чем больше человек стоит, тем строже за ним следят. А у тебя, милый друг, большой талант. Ты нужен людям. Поэтому не принадлежишь себе. За тобою нужно особенно следить.

Странно это как-то звучит. Кайтусь глянул доктору в глаза. Вздохнул. Словно бы предчувствуя.

И пошло:

— Это вредно, нельзя.

— Нельзя — опасно.

— Нельзя — рано, поздно, дождь; нельзя — слишком жарко.

Каждый день одно и то же.

— Да поймите вы, мне скучно!

— Ничего не поделаешь. Вчера весы показали, что ты похудел на сто граммов.

— Хочу залезть на мачту, на марсовую площадку.

— Нельзя, там ветер.

— Хочу в машинное отделение.

— Нет. Вспомни: в прошлый раз ты там простудился. У тебя на две десятых градуса поднялась температура.

— Хочу поиграть с боями в футбол.

— Ты же знаешь, преподаватель гимнастики против.

— Тогда в пятнашки.

— Нет. Можешь от них заразиться. Они спят в общем кубрике, а у одного из них ангина.

Трижды пытался Кайтусь отомстить, выкинуть номер.

Вот сейчас он прыгнет с палубы в море. Будет плавать не в тесном бассейне, а как дельфин, в открытом океане.

«Хочу, желаю, повелеваю. Прыгнуть, нырнуть глубоко-глубоко, до самого дна».

Повторяет Кайтусь желание. Никакого результата. Утратил он свою силу и власть. Почему?

За время плавания Кайтусь вырос на шесть сантиметров и прибавил шестьсот граммов. Доктор доволен, а Кайтусь злится.

— Вот видишь, ты не кашляешь, голова и спина не болят. На щеках румянец. Температура…

— Плевал я на температуру и на румянец. Даже в школе было лучше: там хоть есть перемены и двор. Я мог делать, что хочу. Не нравится мне этот ваш Голливуд.

Кайтусь чуть было не сказал, что предпочитает Варшаву, но вовремя прикусил язык.

Что ему из того, что живёт он в настоящем дворце среди сада? «Самый комфортабельный и самый дорогой», — телеграфировал директор цирка. Такой и арендовали.

«Нельзя, запрещается, не стоит».

На пароходе его мучил доктор, а тут прибавились секретарь и кинорежиссёр.

Репетиции, репетиции, репетиции.

— Ещё раз. Сто десятый эпизод.

— Зачем? У меня уже получается.

— У тебя получается, а другие пока плохо играют.

— А какое мне дело до других?

Иногда Кайтусь назло играет плохо. Надоело ему, что его мучают, переодевают, как куклу.

Он играет сироту. Фильм будет называться «сын гарнизона». А может, «Тайна маленького Джека». Кайтусь — лазутчик, пробивается сквозь ограждение из колючей проволоки.

Ну, хватит, давайте уже снимать…

Нет. То шапка не такая, то штаны порваны не так, мешок слишком велик, закрывает левую ногу.

И опять портной что-то примеряет, парикмахер по-другому укладывает взлохмаченные волосы.

А сейчас они спорят, где должна быть рана — на щеке или на лбу. А Кайтусь стоит как дурак, ждёт.

— Ну хватит!

— Ещё минутку.

В тридцатом эпизоде, где сирота должен был заплакать, Кайтусь вдруг показал язык и расхохотался.

— Сам виноват, дорогой мой. Нарочно испортил плёнку. Придётся снимать ещё один дубль.

Кайтусь предпочёл бы сниматься один или с детьми. Хуже нет со взрослыми кинозвёздами.

— Да всё уже хорошо, — капризничает Кайтусь.

Но актриса-кинозвезда недовольна: то она слишком высоко подняла руку, то слишком низко наклонила голову, и опять начинай всё сначала.

И вот Кайтусь опять мчится к ней, бросается в объятия и кричит:

— Мама!

А на ухо шёпотом:

— Держи башку, как надо.

Звезда разобиделась. Пришлось Кайтусю извиняться.

Наконец-то перерыв. Вот тебе на! Припёрся репортёр английской газеты, желает побеседовать с Кайтусем. Пришёл директор киностудии. Жена миллионера хочет поцеловать Кайтуся.

— Скажите ей, пусть поцелует собаку в нос.

Все смотрят на него, как на обезьяну в зверинце. Кайтусь ото всего отказывается, а секретарь в ответ:

— Ты подписал договор.

Да, правда, подписал, обязан.

— Ну, ещё раз, последний. Ты же артист, тебе же важно, чтобы получился хороший кадр, — уговаривает режиссёр.

— Никакой я не артист, и ничего мне не важно.

— Друг мой, это очень серьёзная сцепа.

— Я вам не друг. Вы мне не нравитесь, и я вас терпеть не могу.

— За что же?

— За то, что вы со мной такой добрый, такой ласковый. А почему вы толкнули старика, почему отодрали за уши и прогнали тех мальчишек, не заплатив им ни гроша?

— Что ж, объясню, только тебе придётся потерпеть. Девочку я взял из милости, уж очень меня просила её мать. Я дал ей зеркало и велел за неделю научиться…

— Чему?

— Сперва она должна была улыбнуться, потом взглянуть немножко удивлённо и немножко испуганно, а потом обрадоваться. Но она, лентяйка, не стала репетировать перед зеркалом. Из-за неё я потерял два дня. А мальчишки должны были драться на улице, и в это время на них налетел автомобиль.

— Знаю. Они всё время оглядывались: боялись, как бы автомобиль их и вправду не задавил.

— Поэтому я взял ребят посмелей. А из-за этих я испортил тридцать метров плёнки и заплатил штраф.

— Как вы всё здорово объясняете.

— Дорогой коллега, ты не понимаешь…

— Я вам не коллега. И вообще я скажу директору студии, что хочу другого режиссёра.

— Что ж, он послушается, обязательно послушается. Назначит другого режиссёра, а меня выгонит. Я потеряю работу, а у меня жена и ребёнок. Директор давно хочет от меня избавиться. На моё место он возьмёт кого-нибудь помоложе и подешевле, и тот будет ещё строже с актёрами. Про меня он говорит, что я недостаточно энергичный и слишком снисходительный. Ничего ты, мальчик, не понимаешь. Живёшь во дворце и понятия не имеешь, что тут у нас происходит.

«Да, не знаю, — подумал Кайтусь, — но обязательно узнаю».

Доктор закрывает дверь спальни Кайтуся.

— Спокойной ночи.

Кайтусь тихонько лежит. Потом осторожно встаёт, одевается, надевает шапку-невидимку и через сад выбирается на улицу. Он хочет узнать, что тут происходит, как живут безработные в этом богатом городе кинозвёзд.

Да, навиделся он, наслышался. Вот бедная комнатка.

— Нету работы, — говорит отец. — Через месяц начнут снимать новый фильм, там потребуется массовка. Может, удастся что-нибудь заработать.

Ещё одна комната. Вдова и дети.

— Не везёт, — жалуется она соседке. — То говорят, что я слишком толстая, то слишком худая, то у меня чересчур длинный нос, то чересчур короткий. Узнала я, что для съёмок нужны дети. Пошли они. Но, оказывается, дети нужны уродливые, а мои симпатичные. Опять не повезло.

А в другом доме молодой рабочий хвалится:

— Получил хорошую работу. Платят три доллара. Буду стоять в окне и смотреть на толпу. А потом брошу в неё кирпич. Надо только порепетировать перед зеркалом, чтобы у меня была зверская физиономия. А вот однорукому горбуну обещают платить десять долларов. Правда, пока такого не нашли, но найдут.

И о себе тоже услыхал Кайтусь:

— Цацкаются с этим щенком, как не знаю с кем. Потом будут писать, что он заработал кучу денег. Режиссёр потому нас так мучает, что он не желает приходить на репетиции. Говорит, скучно ему. А попробовал бы он по пять часов в день изображать перед зеркалом, что задыхается.

— Погоди, через годик он надоест публике. Найдут другого. Только бы поскорей окончили снимать «Сына гарнизона». Хуже нет играть с капризной звездой.

Час прошёл, второй подходит к концу — дома уже беспокоятся, почему не возвращается Кайтусь? Третий час пошёл — доктор и секретарь решают отправиться на поиски. Кайтусь, надо думать, как всегда у моря… К концу подходит четвёртый час — Кайтуся уже ищет весь город и вся полиция.

Наступают сумерки. На берегу зажигают костры, в море выплывают рыбаки с сетями: может, Кайтусь поплыл на лодке и его унесло, а может, волной лодку захлестнуло. Носятся машины, трезвонят телефоны.

А Кайтусь, целый и невредимый, приземлился в Нью-Йорке.

Снял он шапку-невидимку и сапоги-скороходы. Незримый портной в один миг переодел его в новый костюм.

Сел Кайтусь в такси и велел везти его на концерт Грея.

Расплатился с шофёром. Купил все места в ложе напротив сцены. И вот он уже сидит на концерте.

Устал Кайтусь после долгой дороги и откинулся в кресле. Сам не заметил, как закрыл глаза и задремал.

Сон ему снится или наяву он это видит? А может, слышит? На земле он или на небе? Кажется ему, будто он плывёт и его покачивают волны музыки.

Открыл глаза Кайтусь, озирается.

Кто там стоит вдали? Человек. Грей! Держит в руке небольшую деревянную коробочку. Ведь скрипка — это же деревянная коробочка. И водит по струнам палочкой — ведь что же такое смычок, как не палочка?

А в тысячи сердец вливаются тихие голоса — воспоминаний, печали. Неведомые слова велят что-то непонятное. Удивительный свет и тепло, и тишина, и красота, и нежность.

— Да, это больше, чем волшебство.

Слушает Кайтусь.

И вдруг ему пришло в голову, что всё это кончится. Грей перестанет играть. Жалко.

Кто-то мешает Кайтусю. В соседней ложе человек, ещё молодой, но волосы седые. Один, весь в чёрном. Видно, что богатый. В галстуке булавка с большим бриллиантом.

И смотрит он на Кайтуся печальным взглядом.

Кто-то так уже смотрел на него.

Кто?

Бабушка.

Кайтусь тревожно заёрзал в кресле. Встал.

«Хочу скрипку. Хочу скрипку».

Огромный зал со стеклянной крышей, разделённой на множество помещений, — это игральная комната.

В одном помещении крепость и солдаты. Пушечки, машинки, игрушечный электрический поезд. Пехота, кавалерия, танки. Два дня провёл тут Кайтусь.

В другом — домик гномов. Но Кайтусь не собирается играть в куклы.

Третье — остров Робинзона. Тут настоящие говорящие попугаи и смешные обезьянки. Деревья, которые можно переставлять с места на место, словно новогодние ёлки. Есть всё, что нужно, чтобы построить вигвам. Есть шкуры разных зверей.

Два дня Кайтусь с удовольствием играл тут.

В четвёртом помещении самый настоящий пруд. Игрушечные лодки — моторные, парусные, рыбачьи, пароходы. В пруду можно ловить рыбу — на удочку и сетью.

Ну и что? Включил Кайтусь фонтан, поймал рыбку и бросил её обратно в воду. Кинул лебедю пряник. Больше тут делать было нечего.

В мастерской Кайтусь работал целых четыре дня, но больше переломал, чем сделал. Всё готовое, всё уже пригнано друг к другу. Он даже ни разу руку себе не поранил молотком.

В библиотеке столько книг, что даже не знаешь, какую взять почитать, и все они потому кажутся неинтересными.

Неинтересными были и ребята, которых миллионер приглашал, чтобы они играли с Кайтусем.

Мальчики притворяются смельчаками, но предпочитают играть куклами, а не в войну, о казаках-разбойниках даже слушать не хотят — такие напуганные.

— Что тебе ещё купить? Кого пригласить? — спрашивает миллионер.

— Никого не надо. Тут всего вдоволь. Нe покупай, не приноси, не хочу, хватит.

Кайтусь чувствует себя, словно птица, попавшая в силки, словно ласточка перед отлётом в дальние края.

Он решил возвратиться в Варшаву.

Там уже, наверно, забыли про него и больше не разыскивают. Остров на Висле затопили и думают небось, что и волшебник убит.

— Почему ты не играешь на скрипке?

— Зачем?

— Почему не читаешь?

— От чтения портятся глаза.

— Почему не играешь с игрушками?

— Не хочется. Завтра.

Вернётся Кайтусь в Варшаву, прогонит двойника, занявшего его место.

А если он утратил чародейскую силу, то поедет, как все. Хотя ему уже удаётся разное мелкое волшебство. Просто что-то у него разладилось.

Либо нужно отдохнуть, либо начинать с самого начала.

«Хочу, чтобы под подушкой была шоколадка».

Иной раз она есть, иной раз нету.

«Хочу, чтобы в кармане лежал золотой».

Есть! Обрадовался Кайтусь, даже поцеловал монету.

«Хочу, чтобы у прохожего выпал из рук портфель… Чтобы эта женщина чихнула… Чтобы собака залаяла на девочку…»

То получается, то нет — как в самом начале.

Нужно ещё подождать…

Страшно опасен был «франт с чемоданчиком», главарь шайки мошенников. Он всегда носил с собой чемоданчик, где лежала бомба огромной взрывной силы, и похвалялся:

— Я свою жизнь дорого отдам.

Два месяца ходил и ездил за ним Филипс. Наконец всего лишь с одним полицейским он подошёл в театре во время представлсния к «франту».

— Наденьте этому человеку наручники.

— Мне наручники? — удивился «франт» и указал на чемоданчик.

— Я подменил чемоданчик. Ваша бомба у меня, а от моей вреда никому не будет.

— Врёте!

— Проверьте. Я не обманщик и не мошенник. Я даже свою визитную карточку положил в этот чемоданчик.

«Франт» побледнел.

Последний взгляд на крутую гору, на высокие валы и стены, на башни неведомой крепости.

Почувствовал Кайтусь, что падает. Зажмурил глаза.

Открыл — лежит он на каменном полу.

Темно. Тишина.

Запах подземелья — сырой, затхлый.

«Я в заточении».

Встал Кайтусь. Поднял руку. Коснулся низкого потолка. Измерил шагами темницу: четыре в ширину, пять в длину.

Наказание или месть? Хочу знать.

Два горящих, немигающих глаза смотрят на Кайтуся.

Вокруг его головы девять раз облетела пылающая головня. И снова тьма.

— Надолго ли? Что дальше? Неужто навечно?

Кружит Кайтусь по темнице, слизывает капли влаги со стен.

Ползут мучительные минуты, потом часы.

А там, за стенами, солнце светит, как прежде. Доброе, тёплое солнце.

«Я во тьме и в неволе, а там свет и свобода».

Глазам ничего не видно, ушам ничего не слышно. Осталась Кайтусю только мысль, которую он послал в родной город, в Варшаву, — домой, в школу.

Заплакал Кайтусь.

И вдруг стены зароились тысячами мерцающих искр.

…………………………………………………………………………………………

От автора. Прежде чем начать писать книгу про Кайтуся, я много беседовал с мальчиками о колдовстве и с девочками о феях.

Потом читал им разные главы. Исправлял, менял, переделывал.

Мне хотелось, чтобы книга была интересной, но не страшной и не очень тяжёлой.

И вот когда я прочитал эту, восемнадцатую, главу про Кайтуся в крепости владыки чернокнижников, один мальчик сказал:

— Страшно! — и прижался ко мне.

Я сказал ему:

— Но ведь все сказки про колдунов страшные.

А он:

— Да, но эта совсем по-другому.

Потому ему стал сниться Кайтусь. Ночью мальчик боялся. Изменить я ничего не мог и поэтому вычеркнул всё, что ему снилось. И снова прочитал вслух. И он сказал:

— Вот теперь хорошо.

…………………………………………………………………………………………

До последней капли выпил Кайтусь освежающий напиток, положил руку под голову и уснул.

Первые спокойные часы заточения.

Проснулся.

Тьма.

Не сразу припомнил Кайтусь вчерашние события.

На железной плите огненными буквами начертан приговор. А может, не приговор?

Кайтусь и Зося заснули чутким собачьим сном, когда всё слышишь, всё чуешь. Вот мышь прошуршала, петух пропел, телега по дороге проехала. А в ноздрях — печальный запах старости, горького одиночества.

Отдохнули они, сил прибавилось. Кайтусь успокоился. Права Зося: не стоит задумываться о том, что будет. В жизни столько всяких неожиданностей. Там видно будет, что дальше. Сейчас у них одна цель — добраться домой.

— Ну, бегите. Прокормить я вас не могу, а голодом морить живых тварей грешно.

Распрощались они со стариком.

И начались их скитания — в поисках куска хлеба — от деревни к деревне, от дома к дому. Ослабели они, исхудали

С недоверием теперь они приближались к человеку. А когда видят у дома собаку, вообще не подходят. И часто слышат:

— Пошли вон!

Познакомились они и с острыми клыками дворовых псов. А сколько раз приходилось им опрометью удирать от кнута, палки, камня.

— Не грусти, Антось. Не злись, — утешает Зося.

А Кайтусь всякий раз приходит в ярость, когда вынужден был остановиться, сесть и чесаться задней лапой или выкусывать зубами блох, от которых никак не избавиться бродячим собакам. Да, не понимают люди, какое это счастье — пара рук, способных и работать, и защитить.

Бегут Кайтусь и Зося трусцой… Молчат… Не разговаривают… Нет у них уже ни сил, ни мыслей. И только мучительные запахи долетают: то молока, то похлёбки. «Есть!» — безмолвно вопят глаза, уши, ноги. И вот набрели они на сторожку лесника. А уже совсем сил не осталось от голода.

— О, собачки! Да никак вы бездомные? Удрали, что ли? Худющие-то какие, голодные! А с виду породистые. Жаль мне нас. Хотите остаться у меня?

Ещё бы не хотеть! Вымыл их лесник. Выспались они, наелись.

— А теперь давайте поговорим, — обращается к ним лесник. Собака, бывает, понимает лучше, чем человек. Мало сейчас в мире доброты к людям, собакам, деревьям. Всё только ради корысти. Вот торговцы под корень вырубают леса. Для них дерево — это товар, а не живое существо…

Несколько дней Кайтусь и Зося отдыхали. А теперь что делать?

— Вот что, — говорит лесник. — Сегодня я еду в город. Её оставлю, а тебя подарю актрисе. Хочу, чтобы она поняла, что собака лучше, чем кот.

Что поделать? Выбора нету. Придётся Кайтусю расстаться с Зосей. В городе проще разузнать насчёт дороги.

Запер лесник Зосю в сенях, а Кайтусь побежал за бричкой. Теперь он уже не стащится принюхиваться, лаять, наскакивать на лошадь щенячья радость переполняет его. Столько кругом любопытного, столько интересных запахов.

— А я вам подарки привёз, грибов и собачку, — сообщает лесник актрисе. — А то прямо стыд: три кошки у вас и ни одной собаки. Кошка что? Она только ластиться умеет, а собака — все понимает. И отвечает взглядом.

— Хитрый вы, — говорит актриса. Хотите поссорить меня с моими друзьями? Не выйдет

Стал Кайтусь жить у неё. Да только худо ему живётся. С котом вечные ссоры. С виду кот такой ласковый, воспитанный, а на самом деле задира, драчун: всё норовит тишком царапнуть.

При любой возможности Кайтусь навещает Зосю.

— Какие новости? — интересуется она.

— Надо терпеливо ждать. — отвечает Кайтусь. — До Варшавы далеко. Придётся ехать железной дорогой, пешком не доберёмся. Нам с тобой повезло — могли бы оказаться на свалке. Много опасностей подстерегает собаку, и потому надо быть очень осторожными.

А лесник был недоволен, когда прибегал Кайтусь.

— Опять ты здесь? Ох, упорный какой! А в грязи-то как перемазался. Ну чего ты бегаешь к нам? Я тебя на такое хорошее место пристроил. Был бы я твоей хозяйкой, ни за что бы не выпускал тебя, грязнулю, из дому.

Несколько раз бегал Кайтусь на вокзал. Там его уже знали. А он бегает по станции, присматривается: как вскочить в вагон и спрятаться под лавкой. Возвращался он из этих своих экспедиций весь в грязи, следы от него на полу. И с кошками постоянно ссорился.

— Нет, пёсик, — говорит ему актриса, — не нужен ты мне. Понимаешь, я жила в большом городе, была знаменитой, цветов у меня было больше, чем нынче картошки. Да только ничего там хорошего нет, больше слёз, чем радости. Вот я и уехала в глушь, подальше от тамошних склок. А от тебя опять одни беспокойства.

Что тут поделаешь? В холодную, ветреную ночь, когда сёк дождь. Кайтусь и Зося пустились в путь. Удалось им пробраться в вагон. Лежат они тихонько под скамейкой. Никто их не заметил, кроме мальчика, возвращающегося в школу с каникул.

— Лежите там, не высовывайтесь, не то кондуктор заметит.

Угощает их мальчик тем, что мама дала в дорогу: булкой, крутыми яйцами, ватрушкой, пирогом.

Так он о них заботился, что заинтересовался кондуктор.

— Кто это у тебя под скамейкой? Чего это ты всё заглядываешь туда? Кому воду принёс? Ах, собаки… Ну что ж, придётся платить штраф.

— Да не мои они, — оправдывается мальчик. — Мешают они вам, что ли?

— Не положено.

Всего шесть станций удалось проехать Кайтусю и Зосе. Но и то хлеб. Всё-таки отдохнули и не голодные. Бездомной собаке любая помощь благо, Кинешь ей кусок и ей уже легче день пережить

Бегут Кайтусь и Зося вдоль железной дороги, считают телеграфные столбы.

Вечером опять пошёл холодный осенний дождь.

Прокопали они лаз и спрятались в конюшне. А там две лошади: одна стоит, другая лежит. Прижались они к той, что лежит, и она их не прогнала: животные часто помогают друг другу.

Зато утром прогнал их возчик да ещё кнутом угостил. Зося заскулила, а Кайтусь оскалился, зарычал.

— Ишь, бродяга! Ещё огрызается! — возмутился возчик и бросил в Кайтуся камнем.

Он написал два письма.

Письмо родителям: