Мэгги Костелло, советник недавно избранного президента США Стивена Бейкера, счастлива работать с лидером, в которого она верит и который, как думает она и миллионы ее соотечественников-американцев, изменит мир к лучшему. И когда появился человек по имени Вик Форбс, угрожая страшными разоблачениями прошлого Бейкера, это стало для нее потрясением. Хуже того, вскоре Форбса убили. Главная задача Мэгги — выяснить правду… а еще узнать, кто за этим стоит.
Сокращенная версия от «Ридерз Дайджест»
v 1.0 — создание файла fb2
v 2.0 — окончательная вычитка
Не он ее выбрал, она сама его выбрала. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Впрочем, может быть, это было частью ее искусства, показателем ее актерского мастерства.
Он не пожирал ее глазами, не устремлял на нее тяжелый взгляд, от которого, как известно, девчонки теряют разум. Он никого не хотел смущать. И потому притворялся этаким парнем из предместий, простым и беззаботным. Приехал в командировку и вот заскочил в стриптиз-клуб, чтобы потом рассказывать, как попробовал настоящей новоорлеанской жизни, как вкусил греха. Этот город ничего не имеет против таких парней. Более того, Новый Орлеан ими только и кормится.
Так что он счел за благо изображать незаинтересованность и уткнулся в свой «блэкберри», лишь изредка поглядывая на сцену. Собственно, это была даже не сцена. Представление шло на окруженном слабо освещенными столиками пятачке, которого едва хватало, чтобы девушка могла стащить верх от бикини, потрясти силиконовыми грудями, наклониться, продемонстрировав задницу в стрингах, а потом посылать воздушные поцелуи мужчинам, которые засовывают двадцатки ей за подвязки.
Тяге к таким местам уже давно пора бы пройти, но почему-то у него она осталась. Долгие годы он приходил сюда каждую среду. И секс тут совершенно ни при чем. Таинственный полумрак, анонимность — вот что он любил. Он не хотел ни с кем знакомиться, не хотел общаться. Ему нужно было подумать.
Успокойся, сказал он себе. Процесс пошел. Ты забросил наживку, и ее заглотили. Ничего, что пока ни слова. Надо подождать. Он долго смотрел в свой бокал, потом поднес его к губам и одним глотком допил бурбон. Огонь пробежал по жилам.
Он снова взглянул на сцену. Какая-то новая девушка, он ее раньше не видел. Волосы подлиннее, чем у остальных, кожа не такая зашпаклеванная. И грудь, похоже, настоящая. Она смотрела прямо на него. Неужели узнала? Неужели видела по телевизору?
Он покрутил в руках «блэкберри», борясь с искушением вновь взглянуть на нее. Но через несколько секунд сдался. Она продолжала смотреть. Причем не с фальшивым вожделением, которое такие девицы освоили в совершенстве, дабы внушить лысым пьяным мужикам, что они еще о-го-го, а как-то естественнее, чуть ли даже не дружески.
Ее номер закончился, и после обязательного прощального вращения задом она ушла. Даже это вращение, казалось, было адресовано ему.
К счастью, мобильный завибрировал у него в руках, и он отвлекся. Он прочел первую строку. Очередной запрос от СМИ. Нет, не этого сообщения он ждет. И он стал просматривать остальные послания, пришедшие в этот день.
— Знаешь, как говорят: если целый день учиться…
— Может хвост отвалиться, — закончил он, не успев даже увидеть ее лица.
Она подтащила стул к маленькому столику, за которым он сидел в одиночестве. И хотя он никогда не слышал ее голоса, он сразу понял, что это она.
— Не похоже, что у тебя отвалился.
— А ты не похожа на стриптизершу.
— Да? Ты считаешь, плосковата?
— Я этого не говорю. Я говорю…
Она накрыла ладонью его руку, заставляя замолчать. В ее взгляде по-прежнему была дружеская симпатия, которую он рассмотрел, когда она была еще на сцене. Распущенные волосы рассыпались по плечам. Ей было не больше двадцати пяти, он почти в два раза старше, но странное дело: от нее веяло зрелостью, что ли, или как это еще назвать.
Выговор у нее был не южный, может, Средний Запад, а может, и Калифорния.
— Так что у тебя за работа?
Его окатило теплой волной облегчения: значит, она его не узнала.
— Я, ну, в общем, консультант. Даю рекомендации…
— Знаешь что, — сказала она, — здесь как-то слишком много народу. Пойдем прогуляемся.
Он ничего не сказал, и она за руку вывела его на Клайборн-авеню с оживленным, несмотря на поздний час, движением. Интересно, чувствует она, что его пульс участился?
Потом они свернули на боковую улочку, где не было освещения. Пройдя несколько ярдов, она опять свернула налево, в переулок на задах какого-то бара. Он слышал звуки музыки, доносящейся изнутри.
Она остановилась и прошептала ему в ухо:
— Мне нравится на улице.
Кровь бросилась ему в мошонку. Ее голос, ее слова, то, как она дышала ему в ухо, воспламенили его.
Он притиснул ее к стене и полез под юбку. Она нашла губами его губы и стала целовать. Ее руки бродили по его телу, поднялись к лицу, нежно его огладили, потом спустились к шее и вдруг сильно сжали.
— Ты любишь грубо? — мурлыкнул он.
— О да, — ответила она, крепко сжимая ему трахею правой рукой.
Он захрипел, попытался разжать ее пальцы, но ничего не получилось. Она обладала недюжинной силой.
— Слушай, я не могу дышать, — просипел он.
— Я знаю, — сказала она и обхватила его за шею еще и левой рукой. Теперь она сжимала его обеими руками, все сильнее и сильнее, выдавливая из него жизнь. Он упал.
Она одернула юбку, наклонилась, вынула у него из кармана «блэкберри» и растворилась в темноте.
— Черт, черт, черт. Черт, какая гадость!
Мэгги Костелло, вывернув запястье, еще раз посмотрела на часы. Никуда не денешься: уже двадцать одна минута восьмого, она опаздывает. Но ничего страшного, это всего лишь встреча один на один с главой администрации Белого дома.
Она бешено крутила педали, напрягая икры и тяжело дыша. Вот уж не думала, что ездить на велосипеде так трудно. Вот тебе и новая жизнь. Но что поделаешь, новая работа — новый режим, твердила она себе. Здоровое питание, занятия спортом, а еще надо бросить курить, не засиживаться по ночам. Если и есть преимущества в одинокой жизни, так это возможность вставать рано утром, свежей и полной сил. В Вашингтоне она будет начинать день так рано, что встреча в половине восьмого утра станет для нее самым обычным делом, словно это разгар рабочего дня.
Во всяком случае, таков был план. Может быть, оттого что Мэгги родилась и выросла в Дублине и в Америку приехала уже взрослой, она патологически не могла синхронизироваться с энергичными вашингтонцами. Как она ни старалась перенять стиль жизни округа Колумбия, подъем на рассвете до сих пор воспринимался ею как суровое наказание.
Она мчалась по Коннектикут-авеню, стремясь скорее оказаться на Дюпон-серкл и понимая, что все равно оттуда до Белого дома еще минут пять. А ведь еще надо привязать велосипед, пройти через службу безопасности, забежать в дамскую комнату, снять пропотевшую футболку, протереть подмышки и напялить тусклую вашингтонскую униформу — женскую версию мужского костюма. Постараться как-нибудь превратиться из не проснувшегося чучела в члена Совета национальной безопасности, доверенного советника президента США по внешней политике.
Было уже семь тридцать семь, когда она, раскрасневшаяся, оказалась наконец перед столом Патриции, секретарши Магнуса Лонгли, который и назначил Мэгги эту встречу.
— Он вас ждет, — сказала Патриция, взглянув поверх очков.
В этом взгляде читалось резкое неодобрение в первую очередь ее опоздания, но не только. Этот холодный, как у ящерицы, взгляд давал понять, что Мэгги выглядит совершенно неподобающе. Мэгги опустила глаза и обнаружила, что ее брюки, так тщательно выглаженные вчера вечером, неприлично измялись, а на коленях остался след велосипедной смазки. Да еще копна длинных рыжих волос, которые она носила свободно распущенными, — а в этом городе женщины, как правило, стриглись коротко и аккуратно. Мэгги провела рукой по волосам, в тщетной надежде привести их в порядок, и вошла в кабинет.
Магнус Лонгли был администратор-ветеран: он служил еще со времен Картера — то в палате представителей, то в сенате, то в Белом доме. Он был незаменим — почтенный седовласый старец, чье предназначение — поддерживать равновесие и сглаживать острые углы, неизбежные при молодости президента и отсутствии у него вашингтонского опыта.
Когда она вошла, он с авторучкой в руке сидел, склонившись над бумагами. Сделал пометку, потом поднял голову. Его лицо было, как всегда, бесстрастным.
— Мистер Лонгли, — сказала Мэгги, — прошу прощения за опоздание, я…
— Так вы считаете министра обороны ослом, мисс Костелло, да?
У Мэгги пересохло в горле.
— Повторить вопрос?
— Я слышала вопрос, но не поняла. Я никогда…
— Хватит, мисс Костелло. Не время для игр. В этом кабинете в игры не играют. И не время для инфантильного поведения. — Он придвинул к ней листок бумаги.
— Что это?
— Электронное письмо, которое вы отправили вашему коллеге из Государственного департамента.
Постепенно она припоминала — два дня назад она написала Робу из отдела Южной Азии. Он был одним из очень немногих ее знакомых здесь; как и она, ветеран гуманитарных миссий ООН.
Лонгли театрально откашлялся.
— «Разведка в АфПаке — регионе Афганистана и Пакистана — предлагает тесное сотрудничество с Исламабадом» и так далее, «что не доходит до этих ослов в Пентагоне, в особенности до главного ослища, самого доктора Энтони Ословича». — Он положил лист бумаги на стол и обратил на Мэгги ледяной взгляд.
Сердце у Мэгги упало.
— Как вы понимаете, министра обороны не обрадовало такое описание его персоны чиновниками из Белого дома.
— Но откуда, черт возьми, он узнал…
— А оттуда, — Магнус Лонгли подался вперед, — оттуда, мисс Костелло, что ваш друг из Госдепартамента переслал ваше предложение относительно сотрудничества с Пакистаном коллегам в Пентагон. Но при этом забыл воспользоваться одной важной клавишей этой проклятой машинки. — Он указал на свой компьютер, экран которого был темен. — Клавишей «удалить».
— Нет, — в ужасе прошептала она.
— Увы, да! — Он протянул распечатку.
Одним взглядом охватила она список руководящих чиновников Пентагона в адресной строке. Как мог Роб допустить столь элементарную ошибку? А она как могла?
— Он хочет, чтобы вы немедленно уволились. Прямо сегодня.
— Это всего лишь одно слово в одном письме. Это просто офисная шутка. — В ее голосе слышалось отчаяние.
— Вы читаете газеты, мисс Костелло? Или вы предпочитаете блоги? — Последнее слово он произнес так, словно у него перед носом помахали грязной тряпкой.
Мэгги показалось, что Лонгли нарочно строит из себя этакого старого хрыча. Не может он быть настолько отсталым, иначе не просидел бы так долго в самых верхах.
— Может быть, вы слышали, что наш министр обороны, как бы это сказать, не принадлежит к числу приверженцев президента?
— Разумеется, я это знаю. Адамс выступал против него с момента выдвижения кандидатов.
— Вы следите за ситуацией. Да. Президент собрал «команду соперников», как восхищенно ее называют. Но еще Линкольн понимал, что хоть это и команда, но все-таки соперников. Так что доктору Адамсу захотелось размяться и показать, что его влияние распространяется и за пределы Пентагона.
— Что означает: он хочет меня уволить.
Глава администрации встал из-за стола.
— О том и речь. Разумеется, не доктор Адамс принимает окончательное решение. Оно утверждается в этом здании.
Что бы это значило, черт возьми? В этом здании. Хочет ли Лонгли сказать, что решает он сам, или же вопрос, потеряет Мэгги работу или нет, относится к компетенции президента?
— А президент об этом знает?
— Кажется, вы забываете, что Стивен Бейкер — президент Соединенных Штатов Америки, а не начальник отдела кадров. — Лонгли брезгливо дернул губой, словно произнесение этих абсурдных, нелепых слов могло испачкать ему рот. — На президента работают сотни людей, и у вас не такая высокая должность, чтобы он имел отношение к вашему трудоустройству.
Стало быть, окончательное решение принимает Лонгли. Тогда надежды нет.
— Меня ждут, мисс Костелло. Уверен, мы с вами еще поговорим в ближайшее время.
Значит, она уволена.
Мэгги выдохнула лишь в своем кабинетике, забившись в безопасную норку. И так всю жизнь: ей предоставляются фантастические возможности, а она норовит все изгадить. Не то чтобы Адамс не осел. Осел, и еще какой! Но с ее стороны наивно было писать об этом по электронной почте. Сколько ей лет? Скоро уж сорок. И когда только жизнь ее научит? Она ведь известный дипломат и мастер мирных переговоров, требующих безмерной чуткости и осторожности, и вдруг такая осечка… Вот идиотка!
Когда три года назад она вернулась из Иерусалима, ее провозгласили женщиной, совершившей прорыв к мирному процессу на Ближнем Востоке. Тогда она была завалена предложениями работы. Все «мозговые центры», все университеты мечтали заполучить ее к себе. И еще, к вящему ее изумлению, отношения с Ури получили продолжение. Они познакомились в Иерусалиме. Она давно научилась с недоверием относиться к дорожным романам, особенно к тем, которым опасная ситуация и близость смерти придают излишний ореол геройства. Любовь под бомбами прекрасна, но недолговечна. Однако, когда Ури предложил ей поселиться в его квартире в Нью-Йорке, она не сказала «нет». Правда, сохранила за собой квартиру в Вашингтоне, предполагая, что будет жить у него наездами. Но вскоре они с Ури обнаружили, что оба хотят проводить как можно больше ночей в одном городе — и в одной постели. И казалось, это не кончится никогда.
Но месяц назад каким-то образом оказалось, что она сидит на ступенях Мемориала Линкольна, глядя на сияющий огнями Вашингтон, готовый к инаугурации нового президента, а Ури сидит рядом и тихо говорит, что они зашли в тупик. Что он все еще любит ее, но это уже не важно. «В итоге, Мэгги, тебя куда больше занимает Стивен Бейкер, чем наши отношения».
И хотя по щекам у нее текли слезы, ей нечего было возразить. Он был прав: она весь прошлый год помогала Стивену Бейкеру — вопреки всем трудностям стать самым могущественным человеком в мире. Она думала, что, когда все это кончится и жизнь войдет в нормальную колею, она сосредоточится на взаимоотношениях с Ури. Но поздно: он уже принял решение, и ей нечего добавить.
Так что теперь очередной роман завершен, а она вот-вот лишится работы, из-за которой потеряла возлюбленного. Она закрыла лицо руками, повторяя: «Идиотка, идиотка, идиотка».
Приступ самобичевания прервала вибрация где-то в районе бедра. Она вытащила из кармана мобильник. Там, где должен был высветиться номер, значилось: «Конфиденциально».
— Это Мэгги Костелло?
— Да.
— Приходите, пожалуйста, в резиденцию немедленно. Президент хочет говорить с вами.
Быстро, но так, чтобы не насторожить охранников, она прошла через комнату прессы и направилась к резиденции Белого дома, где вот уже два месяца с небольшим живут Стивен Бейкер, его жена Кимберли, их тринадцатилетняя дочь Кэти и восьмилетний сын Джош.
Агенты спецслужбы молча пропустили ее — и вот она уже в помещении, которое выглядит совершенно так же, как любой другой американский дом в восемь с чем-то утра. На столе — коробки с хлопьями, на полу — школьные сумки, и звучат детские голоса. Обыкновенный семейный дом, если не считать вооруженных охранников за дверью.
Стивен Бейкер без пиджака стоял посреди кухни с яблоком в руке. Напротив, в трех ярдах от него, сжимая бейсбольную биту, стоял его сын Джош.
— Готов? — прошептал президент.
Мальчуган кивнул.
— Ну давай. Три, два, один. — И он подбросил яблоко как раз на такую высоту, чтобы мальчику было удобно ударить битой. От уверенного удара плод пролетел над рукой президента и вмазался в стену за его спиной.
Из соседней комнаты на повышенных тонах раздалось:
— Джош! Что я говорила об игре в мяч в доме?
Президент заговорщицки прижал палец к губам.
— Все под контролем, дорогая, — громко сказал он, поднимая яблоко с пола и вытирая заляпанную стену.
Он был эффектный мужчина. Густые каштановые волосы, высокий рост — в каком бы обществе он ни оказался, не заметить его было невозможно. Его глаза завораживали — глубокого зеленого цвета, они оставались спокойными, даже если остальные черты были в живом движении.
И вот эти глаза обращены на нее.
— Смотри, Джош, кто пришел. Твоя любимая тетя-ирландка.
— Привет, Джоши. Как тебе новая школа?
— Привет, Мэгги. Школа хорошая. Я играю в бейсбол, это круто.
Мэгги заулыбалась. Джош вполне мог претендовать на звание самого милого ребенка Америки. Она познакомилась с ним два года назад и сейчас испытывала такое чувство, словно он вырос у нее на глазах.
Их первая встреча произошла в Айове, в летний субботний день на ярмарке штата в Де-Мойне. Стивен Бейкер был там с семьей — кандидат в президенты старался завоевать любовь жителей Айовы. Бейкер был явным аутсайдером поля демократов — малоизвестный губернатор штата Вашингтон.
Роб, приятель Мэгги по работе в «горячих точках», который теперь по недомыслию положил конец ее карьере, был настойчив.
— Познакомься с ним, — говорил он, — ты сразу все поймешь.
Мэгги сопротивлялась. Чтобы Мэгги Костелло работала на какого-то политика? Видит бог, у нее есть кое-какие идеалы, и эти идеалы не имеют ничего общего с безумием современной политики. Занимаясь сначала доставкой гуманитарной помощи, потом неофициальной дипломатией, она насмотрелась на то, что сделали политики с некоторыми странами Африки, Балкан и Ближнего Востока. Для нее важно было только одно: попытаться улучшить жизнь тех, кто пережил войну, голод и лишения. И, насколько она понимала, политики все время стремились помешать этому. Да и вообще, что она знала о политической деятельности президента США?
— Это не важно, — настаивал Роб. — Познакомься с ним, и ты поймешь, что́ я имею в виду. Он совсем не такой. Он особенный.
И она отправилась в Айову, посмотреть на Бейкера в деле. Не много времени ушло, чтобы понять: он — то, что нужно. Манеры его были непринужденными, во всем был виден искренний интерес к людям — естественный, не похожий на показную искренность тех, кого обычно считают подходящим материалом для президентского образа. И на жителей Де-Мойна все это действовало, Бейкер совершенно пленил их. За ним ходили толпы. И, в отличие от других кандидатов, которых словно бы катапультировали с другой планеты на подобные встречи, он действительно очень по-человечески находил контакт с горожанами.
В конце концов она подошла поприветствовать его.
— Значит, вы и есть та женщина, что принесла мир на Святую землю, — сказал он. — Очень приятно познакомиться.
— Почти, — ответила она. — Почти мир.
— Что ж, «почти» — это гораздо больше того, чего добивались прежде.
Они разговаривали урывками, между пожиманиями рук, позированием для снимков на мобильные и перешучиванием с местными журналистами.
В итоге он пригласил ее сесть в машину, которая везла его на следующую встречу: Кимберли с детьми на заднем сиденье, она вместе с ним на переднем. Когда она бросила на него удивленный взгляд — ведь нет же места! — он улыбнулся:
— Во время кампании «Бейкера — в президенты» у меня самая ответственная работа: я водитель.
Все два часа, что длилась поездка, они говорили. Трое Бейкеров на заднем сиденье уснули. Стивен хотел знать, как она начинала, расспрашивал о работе волонтером в Африке сразу после окончания университета, потом о челночной дипломатии высочайшего уровня в Иерусалиме, которая сделала ей имя.
— Вам же все это не нужно, — сказала в конце концов она, смущенно отмахиваясь.
— Нет, нужно. И вот почему. Вы знаете, кем меня считают? Деревенщиной. «Сын лесоруба из Абердина, штат Вашингтон». Мне еще придется убеждать «Нью-Йорк таймс» и Совет по международным отношениям, что я не настолько провинциален для того, чтобы стать президентом.
Потом он рассказал, как, получив стипендию в Гарварде, на каникулы приезжал в Абердин и работал грузчиком на лесопилке, потому что на жизнь катастрофически не хватало.
— И вот наконец я отправился в Африку. Совсем как вы. В Конго. Господи, какие страшные вещи я там видел! Просто ужасные. И это все происходит до сих пор, если не там, то рядом. Руанда, Сьерра-Леоне, Дарфур. Горящие деревни, грабежи, насилие. Дети остаются сиротами. Или еще хуже. — Он посмотрел на нее. — Я думаю, что выиграю эту кампанию, Мэгги. И если я ее выиграю, то употреблю некоторое количество огромных ресурсов моей страны на то, чтобы остановить смертоубийство. Я не говорю, что надо послать туда армию. Это мы уже пробовали. Из этого ничего не получается. Нужно придумать какой-то другой способ прекратить бойню. Вот зачем вы мне нужны. — Фраза повисла в воздухе, ибо Мэгги ответила лишь недоверчивым взглядом. — Почему-то мне кажется, Мэгги, что вы никогда не забудете то, что увидели, когда вам исполнился двадцать один год. Именно это заставляет вас так много работать, даже сейчас, когда прошло столько лет. Я прав?
Мэгги, глядя в окно машины, представила себе свою теперешнюю жизнь: бесконечная череда конференций и собраний. С каждым днем она все больше удалялась от той рьяной молодой активистки, какой была когда-то. Но он прав. До сих пор она не может смириться с несправедливостью, насилием, со всем злом, что творится в мире, — и полна решимости как-то изменить эту ситуацию. Она кивнула.
— И со мной то же самое. Я никогда не забуду то, что увидел там. И надеюсь, вскоре я смогу что-то сделать. Что-то значительное. Вы согласны работать со мной, Мэгги Костелло?
И вот теперь, через два года, президент одной рукой взял красную пластиковую коробку для завтраков, а другой — открыл холодильник.
— Так что тебе положить, юноша? Яблоко или грушу?
— Яблоко.
Президент положил яблоко в коробку, плотно закрыл крышку и вручил сыну. Потом наклонился и поцеловал его.
— Ладно, юноша, беги.
Защелкивая сумку со спортивными принадлежностями, вошла Кимберли Бейкер, светловолосая, прелестная, как персик.
Политические обозреватели дружно решили, что она представляет собой крупный актив своего мужа. Избирателям женского пола нравилось, что она не искусственно-безупречная, а реальная земная женщина. А то, что она из Джорджии, связывало его с богатым голосами Югом; это был дополнительный бонус.
Сначала Кимберли волновалась, как они будут жить в Белом доме, беспокоилась, каково будет восьмилетнему мальчику и тринадцатилетней девочке преодолевать неизбежные трудности подросткового периода на виду у всего мира. В ходе предвыборной кампании Стивен Бейкер говорил в шутку, что лишь два человека действительно хотят, чтобы он проиграл на выборах: это его соперник и его жена. Кимберли в первую очередь думала о детях.
Сейчас Кимберли одной рукой обняла Джоша, другой — свою застенчивую, чуть неловкую, прелестную дочь и подвела к дверям, где и передала с рук на руки одетой в штатское молодой женщине. Это была Зои Гальфано, сотрудница секретной службы, которая отвечала за охрану детей Бейкера.
— Мэгги, выпьешь чего-нибудь? Кофе, горячего чаю, соку?
— Спасибо, нет, господин президент.
Он посмотрел на часы:
— Я хочу поговорить об Африке. Я видел твой доклад. Снова начались убийства в Судане; в Дарфуре под угрозой смерти сотни и тысячи. Я хочу, чтобы ты придумала какое-то решение.
Мысли замелькали у Мэгги в голове. Не успел Магнус Лонгли ее уволить, как президент предложил возможность, о которой она могла только мечтать.
Она хотела ответить, но в дверь вдруг просунулась голова. Стью Гольдштейн, главный советник президента, человек, который разработал предвыборную кампанию. Ветеран нью-йоркских политических битв, хранивший в голове миллионы фактов, касающихся политики Соединенных Штатов; феноменальный мозг и одышливое, болезненно полное тело.
— Господин президент, нужно перейти в зал Рузвельта. Через две минуты вы подписываете Акт о насилии против женщин. — Он повернул голову: — Привет, Мэгги.
Бейкер взял пиджак со спинки стула и надел его.
— Пойдем со мной.
— Какое решение вам нужно, господин президент?
— То, которое привело бы к результату. Это территория размером с Францию, и она стала полем бойни. На той земле никто не может поддерживать порядок.
Они шли по коридорам, а в трех шагах за ними следовали два агента секретной службы.
— Значит, вы говорите о небе?
Он посмотрел Мэгги прямо в глаза, обжег холодным, глубоким зеленым взглядом. И она вдруг поняла.
— Вы предлагаете снабдить Африканский союз американскими вертолетами? Количеством, достаточным для мониторинга всего региона Дарфур с воздуха?
— Как это, Мэгги, ты обычно говоришь? Плохие парни уходят от наказания, потому что их никто не видит.
Она медленно произнесла, словно бы размышляя вслух:
— Но если бы у Африканского союза были суперсовременные «апачи» с суперсовременными системами наблюдения, то мы бы видели, кто что сделал и когда. Тогда бы спрятаться было негде.
— А если люди знают, что на них смотрят, то они ведут себя прилично.
Сердце у Мэгги пустилось вскачь. Это было то самое, о чем видевшие резню в Дарфуре молились годами: «небесный глаз», который остановит бойню.
Он улыбнулся.
— Представь мне какие-нибудь варианты, Мэгги.
Тем временем они дошли до западного крыла и оказались у дверей зала Рузвельта. Гримерша нанесла на лицо президента немного пудры — для телекамер. Кто-то спросил, готов ли он, и он кивнул.
Двери распахнулись, и невидимый голос произнес:
— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов!
Незаметно проскользнув внутрь в хвосте свиты, она смотрела, как собравшиеся в зале стоя аплодируют ему. Среди них там и сям мелькали лица, которые она не узнавала. Лица женщин, одетых отнюдь не в строгие костюмы. Мэгги не сразу поняла, кто они такие. Ну конечно же! Жертвы!
Когда аплодисменты начали стихать, Стивен Бейкер жестом велел тем, кто оказался в первом ряду, окружить его. Те знали свое дело: когда президент сел за стол, встали за его спиной тесным полукругом. Мэгги узнавала ключевых игроков: лидеры большинства и меньшинства в сенате, главы парламентских партий и председатели комитетов — вместе с двумя главными разработчиками этого билля, по одному от каждой палаты.
— Дорогие американцы, — заговорил президент, — сегодня мы собрались, чтобы подписать новый Акт о насилии против женщин. Я подписываю его с гордостью. Я горжусь тем, что я здесь вместе с мужчинами и женщинами, которые за него голосовали. А больше всего я горд, что выступаю на стороне тех женщин, которые нашли в себе мужество рассказать о случившемся с ними, что и сделало возможным работу над этим законом.
Снова раздались аплодисменты. Мэгги посмотрела на людей, выстроившихся у ближайшей двери, — традиционно это место полагалось занимать помощникам президента. Пресс-секретарь Дуг Санчес, молодой и красивый, стоял опустив голову и почти не слушал, просматривая сообщения на своем «айфоне». Почувствовав, что за ним наблюдают, он поднял глаза и улыбнулся Мэгги.
Президент Стивен Бейкер взял со стола ручку и поставил свою подпись.
— Готово, — сказал он.
Гости вновь пришли в движение, защелкали фотокамеры. Президент обошел стол, чтобы пожать руку тем, кто пришел засвидетельствовать этот момент.
Помощники стали подталкивать его к кафедре, где он должен был ответить на вопросы журналистов. Эту инновацию ввел сам Бейкер. Раньше президенты подпускали к себе прессу лишь изредка, теперь же любое появление на публике заканчивалось несколькими минутами вопросов. Вашингтонские мудрецы утверждали, что этот новый прогрессивный подход продержится не больше двух недель.
— Терри, что у вас?
— Господин президент, кое-кто говорит, что это первое и последнее законодательное достижение правления Бейкера. Это единственный вопрос, по которому вы и конгресс смогли достигнуть согласия. Не будет ли после этого все стопориться?
Бейкер включил свою фирменную ослепительную улыбку.
— Нет, Терри, и я объясню почему. — И завел знакомую песню о том, что, хотя он получил большинство в парламенте с очень небольшим перевесом, существует множество людей доброй воли, которые хотят двигаться вперед на благо американского народа.
Он ответил еще на один вопрос, о дипломатических усилиях на Ближнем Востоке. Потом Санчес подался к нему и сказал:
— Это будет последний.
Бейкер сделал знак корреспонденту телекомпании Эм-эс-эн-би-си.
— Господин президент, не является ли обманом народа Америки тот факт, что во время предвыборной кампании вы скрыли ключевой эпизод вашей медицинской истории — лечение от психического расстройства?
Последовало секунды две оцепенелого молчания. Все, кто был в зале, уставились на Стивена Бейкера. Он не изменил позы, только, как заметила Мэгги, вцепился в край кафедры так крепко, что костяшки пальцев побелели. Так же, как и лицо, от которого, казалось, отхлынула вся кровь.
— Как каждый кандидат на этот пост, — заговорил он, — во время предвыборной кампании я обнародовал медицинское заключение со всеми подробностями, которые мой врач… — Бейкер сделал паузу, взглянул на кафедру, где обычно лежит текст, но сейчас его не было, и он снова поднял глаза на аудиторию: — Со всеми подробностями, которые мой врач счел заслуживающими внимания. А теперь, мне кажется, пора обратиться к работе на благо народа Америки. — И с этими словами он направился к дверям, за ним длинный хвост помощников, а следом хор журналистов, громко взывавших: «Господин президент!»
Сотрудники стали расходиться. По пути к своему кабинету, который был рядом с кабинетом пресс-секретаря, Мэгги помедлила, глядя на коллег, отвечавших за работу с прессой. Помещение было переполнено, каждый сидел на телефоне, одновременно стуча по клавишам компьютера. Тара Макдональд, директор по связям со СМИ, и Санчес оживленно разговаривали. Уходя, она бросила взгляд на экран телевизора. Внизу экрана бегущая строка: «Согласно источникам Эм-эс-эн-би-си, президент Бейкер лечился у психиатра от депрессии».
Слово «психиатр» попахивало политической смертью. Американцы терпимо относятся к слабостям друг друга — но не президента. Президент должен быть сильнее, чем они.
Стивена Бейкера стали возводить на пьедестал, как только в глубинах Айовы началась его предвыборная кампания. Пошла молва, что появился политик нового типа — политик, который говорит правду. Клипы в «Ютьюбе», где он говорил публике вещи, которые она не желала слушать, оказались лидерами просмотра. Вскоре пресса стала писать о Бейкере как о борце за правду, которому суждено вывести народ Америки из темного периода его истории. И вот теперь его обвиняют в том, что он скатился до уровня этого самого народа. А он, вместо того чтобы опровергнуть обвинения, только бледнеет.
Уже входя в свой кабинет, Мэгги увидела, что к залу прессы направляется Гольдштейн. Не важно, что в вашингтонской пищевой цепи он стоял гораздо выше, чем она, — Стью для нее здесь был одним из немногих безоговорочно дружеских лиц. Во время предвыборной кампании они скоротали вместе не один час в бесконечных перелетах, в самолетах, аэропортах. Она подумала, что если кто и знает правду насчет истории Эм-эс-эн-би-си, так это Гольдштейн, человек, который был с Бейкером с самого начала.
Она вернулась, чтобы перехватить его на полпути. А потом сразу перешла к делу:
— Мы в сортире, да?
— Да. Миновали сифон и уже по пути в канализацию. — Он продолжал идти, причем, учитывая его комплекцию, с хорошей скоростью.
— Насколько это будет плохо?
— Ну, как говаривали в прошлом, когда Дик Никсон на этом самом месте пустил конституцию на конфетти, «это не преступление, а просто утаивание». Людям не важно, даже если их президент полный псих, главное — они должны знать об этом до того, как проголосуют.
— И теперь обидятся, потому что он не признался во время избирательной кампании.
— Вот именно.
Она не могла понять, раздражает ли Гольдштейна утечка известной ему информации или он разочарован в президенте, который скрыл от него этот факт.
Потом ей вспомнился эпизод с медицинскими картами. В ходе кампании Марк Честер, гораздо более пожилой противник Бейкера, отказался обнародовать свою, представив вместо этого краткое «врачебное заключение». От Бейкера ожидали, что он воспользуется моментом и, предъявив полную медицинскую карту, утрет тем самым Честеру нос. Но он этого не сделал, предпочтя такое же заключение врача. И все его зауважали: проявил сочувствие к пожилому человеку.
Мэгги и в голову не пришло, что он использовал эту возможность, дабы избежать огласки собственных затруднений. Но сейчас все именно так и подумали. Или телеканал нагло лжет, или Стивену Бейкеру придется объяснить народу, почему он не открыл всю правду.
Она вернулась в свой кабинет и села за компьютер. Блоги были захвачены горячей новостью. Она открыла страницу Эндрю Салливана.
Это определяющий момент для республики. Душевная болезнь — одно из последних великих табу, хотя ей подвержен каждый третий американец. Стивен Бейкер должен был набраться храбрости, сказать правду и положить конец этому предрассудку.
Потом решила почитать правых, открыла «Корнер».
Обычно политику-демократу нужно как минимум несколько лет, чтобы начать рассыпаться. Отдадим должное Бейкеру: он ускорил процесс.
Мэгги откинулась в офисном кресле. Она понимала, что для кандидата в президенты в разгар предвыборной кампании вопить о том, как он лежал на кушетке психоаналитика, рискованно, почти самоубийственно. Она понимала, почему он не поделился этим с избирателями. Но с ней-то он должен был поделиться. Она стала работать на него полтора года назад, в те дни, когда его штаб мог уместиться в мини-вэне. Они налетали вместе десятки тысяч авиамиль. Она ела в его доме, играла с его детьми, болтала с его женой. Она верила в него. И вся страна тоже.
Она подняла глаза на экран телевизора. Вспыхнула заставка «Срочные новости». Мэгги включила звук. «На Си-эн-эн только что пришло сообщение, что президент намерен выступить с заявлением».
По приглашению Санчеса она пришла смотреть сообщение в пресс-центр.
«Соотечественники! Американцы! — начал президент. Его голос звучал твердо, лицо было спокойным и деловитым. — Я не собираюсь отрицать то, что вы сегодня услышали. Я хочу рассказать, как все было на самом деле. Очень давно, когда мне было двадцать с небольшим, у меня в жизни был трудный период. Раньше я не рассказывал об этом, потому что причины моего горя затрагивали другого человека. Как вы знаете, моя мать скончалась несколько месяцев назад, на последней неделе предвыборной кампании, и потому теперь я могу рассказать все.
Подростком я подозревал, что моя мать алкоголичка. А когда учился в колледже, увы, я уже знал это точно. И это знание пожирало меня изнутри. Не пойду ли я по ее стопам? Не стану ли я тоже алкогольно зависимым? Эта мысль отравляла мне жизнь. И тогда я прибег к помощи психиатра.
В итоге я выбрался из пучины уныния. Но не врачи вытащили меня из тьмы. Мать, услышав, что я обратился к врачу, преодолела свой недуг. Она вступила в ряды анонимных алкоголиков и бросила пить. Последние двадцать четыре года своей жизни она была трезвенницей. Это огромное достижение. Я горжусь ею не меньше, чем она гордилась мною, когда я стал баллотироваться в президенты. Но это уже личное. И я решил из уважения к ней не вспоминать об этом.
Возможно, это было ошибкой. Но теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мне нужна была помощь и почему я не решился рассказать об этом вам. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но рискну предположить, что так же, как множество американских семей, когда сталкиваются с разочарованием. Именно такая душевная щедрость и делает нас великим народом. Спасибо».
Мэгги стояла едва дыша. Вдруг в тишине кто-то захлопал в ладоши, и вот уже аплодируют все, громко и долго.
Санчес передал Мэгги свой «айфон», открытый на блоге Салливана. Ей достаточно было первой фразы: «Стивен Бейкер только что напомнил американскому народу, почему тот осенью избрал своим президентом именно его».
— Внимание, ребята! — воззвала Тара, заглушая последние хлопки. — Рано радоваться. «Фокс» и другие телеканалы будут весь вечер трезвонить про «вопросы, на которые еще предстоит ответить». Нам надо подготовиться. Мне нужны имена добровольцев, которые согласны перед камерой воспеть хвалу президенту Стивену Бейкеру — и за то, что ответил честно, и за то, что был почтительным сыном. Займитесь этим.
Тара Макдональд права, излишняя предусмотрительность не помешает, но Мэгги прожила в Америке достаточно долго, чтобы понять: публике понравится то, что ей показали. Публика не бросит камень в нового президента за то, что он любил мать и опасался унаследовать порок, который она победила.
И она не ошиблась. Кабельные сети полнились дискуссиями, является ли алкоголизм наследственной болезнью и насколько эффективным бывает лечение. В Белом доме решили, что президенту удалось увернуться от пули. Но облегчение было недолгим — лишь до следующего дня. А в доме Бейкера и того меньше.
Джен, какие кроссовки! КРУТО!
Кэти Бейкер прочитала сообщения в «Фейсбуке» своей новой подружки Дженнифер и приготовилась было добавить собственное, но пальцы застыли над клавиатурой. Мама говорила, что нужно быть осторожной. «Запомни, детка: никаких имен, никаких фотографий, на которых есть ты, твой брат, твои друзья. Ничего, что указывало бы на тебя».
Почему она не может быть как все? Ах да. Потому что ее отец — президент Соединенных Штатов. Это здорово, конечно. Она уже познакомилась с несколькими своими любимыми звездами и нашла свою фотографию на страницах журнала «Пипл».
Она вышла из «Фейсбука» Джен, вернулась в свой собственный и увидела сообщение от своего друга Алексиса.
Привет, К. Сочувствую по поводу сегодняшнего тяжелого дня.
Но ты держалась очень хорошо. Ты молодец!
Кэти перечитала, проверила имя отправителя. Действительно, Алексис, но только здесь бессмыслица какая-то. Алексиса сегодня не было в школе, так откуда ему знать, как она держалась.
Она написала ответ:
Ничего не понимаю! Разве ты не валяешься дома с ОРВИ?
В дверь тихонько постучали — в комнату заглянула Зои, агент секретной службы.
— Мама говорит, пора ужинать.
— Хорошо, иду.
Дверь закрылась. Кэти уже выходила из «Фейсбука», когда пришел ответ Алексиса. Она оглянулась на дверь. Всего минутку!
Первая леди смотрела на мужа, который измельчал чеснок для томатного соуса, сидя без галстука и ботинок на высоком табурете у кухонной барной стойки. Хотя она и не одобряла карьеры мужа, это зрелище ее утешало. Как она повторяла в десятке интервью, «по крайней мере, я живу прямо над лавкой». И теперь она наслаждалась этой картинкой домашнего уюта, когда они вчетвером вместе ужинают.
Собственно, пока их было трое. Кэти еще не спустилась, несмотря на напоминание Зои. Кимберли набрала в грудь воздуха, чтобы позвать дочь к столу, и тут дверь открылась.
Девочка смотрела невидящими глазами, в лице ни кровинки.
— Кэти, что? Что случилось?
Стивен Бейкер непроизвольно взглянул на дверь. Кто мог вломиться в резиденцию президента в Белом доме? Зои, бесшумно войдя в кухню вслед за своей подопечной, прочла эти мысли у него на лице и покачала головой. Никакого вторжения не было.
Он заглянул дочери в глаза:
— Что-то в компьютере?
Она кивнула.
— Какой-нибудь твой друг написал тебе гадость?
— Так мне показалось поначалу.
Президент переглянулся с женой.
— И что же он написал?
— Я не хочу тебе говорить.
Президент сделал знак Зои. Та вышла и через несколько секунд вернулась, неся открытый ноутбук, корпус которого переливался психоделическими разводами. Подростковый шик.
Кимберли взяла у Зои компьютер и посмотрела на экран. «Фейсбук», страничка ее дочери. Кэти вымолила разрешение завести ее; родители поддались, но с жесткими условиями. Никаких подлинных имен. Никаких контактов. В ай-пи адресе департамент коммуникаций Белого дома оставил в качестве места пребывания просто США, без уточнений. Только самые близкие друзья знали, что Саншайн-12 — это дочь американского президента.
Стивен Бейкер смотрел на экран, пытаясь понять, что же так расстроило его дочь. И нашел. Сообщение от одноклассника Кэти.
Нет, на самом деле я не болен. И я на самом деле не Алексис, если честно. Понимаю, каково это: узнать, что твоя бабушка была пьяницей, а отец лечился у психиатра. Приношу извинения, что поднял шум. Дурак я, дурак. Но я надеюсь, ты будешь лапочкой и передашь отцу мое сообщение. Скажи ему, что у меня в запасе есть еще несколько историй. Следующая появится завтра утром. И если она не сотрет его в порошок, обещаю: третья сотрет обязательно. Передай ему: я его уничтожу.
Не было еще и шести, когда Мэгги разбудил телефонный звонок. Гольдштейн; судя по голосу, он еще не ложился.
— Включай Эм-эс-эн-би-си. Скорее!
Она нащупала пульт и стала нажимать кнопки. Наконец экран засветился.
— Стью, здесь реклама страхования автомобилей.
— Подожди. Мы получили предупреждение.
Раздался звук позывных, и вот на экране появилась ведущая утренних новостей. Над ее плечом картинка: президент; внизу бегущая строка: «последние новости».
«Документы, попавшие в распоряжение Эм-эс-эн-би-си, дают основание предполагать, что Стивен Бейкер получал на предвыборную кампанию деньги, которые непрямым путем шли от правительства Ирана. Подробности пока неизвестны, но такие пожертвования представляют собой серьезное нарушение федерального закона, который запрещает кандидатам получать деньги из иностранных источников, тем более от правительства страны, враждебной Соединенным Штатам. А сейчас перейдем…»
Иран? Это несерьезно. Происходит что-то чрезвычайно странное. Странное и зловещее.
— Черт возьми, Стью, что это значит?
— Две истории за два дня на одном и том же канале. Это не случайность. Это значит, что у них есть информатор. Который решил уничтожить Бейкера как президента.
— Стюарт, — Мэгги выбралась из постели и пошла в душ, — я рада твоему звонку, но почему ты позвонил именно мне? Может быть, лучше поговорить с Тарой?
— Уже поговорил, полчаса назад. Речь идет об Иране. А главный специалист по Ближнему Востоку у нас ты, забыла? Обдумай, пожалуйста, со всех сторон это дело. Если это все не окажется полной чепухой, то кто мог это сделать на том конце и… Черт! — У Гольдштейна зазвонил мобильный. Должно быть, он включил громкую связь, потому что она слышала голос его невидимого собеседника.
— …на ступенях Капитолия, требуют специального прокурора.
— Уроды, — тотчас зло ответил Стюарт.
Мэгги попыталась попрощаться, но понятно было, что Стюарт не слышит, поглощенный разговором по мобильному, и не сознает, что так и держит трубку в руке.
— Он один или с коллегами? — продолжал разговор Стюарт.
— Вдвоем. Второй — Винченци. Ты понимаешь, ерунда с обеих сторон: один — республиканец, другой — демократ.
Мэгги повесила трубку.
Как она поняла, положение очень серьезное. Если даже демократы требуют независимого расследования деятельности демократического президента, с этим невозможно бороться. Бейкер вынужден будет согласиться. И через пару недель он превратится из «Святого Стефана» — заголовок статьи о новом президенте с обложки одного английского журнала — в Ричарда Никсона под следствием.
В какой они были эйфории в тот ноябрьский вечер, когда Бейкер выиграл выборы! Мэгги тоже радовалась и выслушивала поддразнивания Стью и Дуга Санчеса, а они смеялись над ее прежним пессимизмом.
Она усмирила свои сомнения, хотя опыт подсказывал ей, что политика всегда связана с поражением в конце. Она была не права. Политика всегда возбуждает надежду, чтобы потом задушить ее. И глупо было думать, что на этот раз будет по-другому.
Она вышла из душа, обернувшись полотенцем, и стала придирчиво рассматривать свой гардероб, размышляя, что прилично надеть в случае политического кризиса. Требуют специального прокурора, ужас какой!
Снова зазвонил мобильный.
— Простите, — раздался в трубке женский голос, — это Мэгги Костелло?
— Да.
— С вами хочет говорить Магнус Лонгли.
Сердце у Мэгги сжалось.
— Мисс Костелло? Прошу прощения за то, что побеспокоил вас так рано, но мне показалось, что лучше сразу сообщить вам о моем решении. Энтони Адамс настаивает на вашем увольнении. И я вынужден удовлетворить его просьбу.
Мэгги чувствовала себя так, словно ей в шею вонзили иглу и впрыснули ярость прямо в аорту.
— Но не далее чем вчера президент попросил меня…
— Вы должны прийти с утра пораньше и очистить свой стол. А к полудню сдать пропуск.
— Могу я по крайней мере…
— Боюсь, в шесть сорок пять у меня начинается встреча. До свидания, мисс Костелло.
Секунд пять она стояла, стиснув зубы от обиды. Как они могли так с ней поступить?
Она занесла было руку, чтобы шарахнуть мобильник об стену, но тут он зазвонил. Она взглянула на экранчик: «Конфиденциально». И нажала зеленую кнопку.
Снова женский голос, но уже другой:
— С вами желает говорить президент.
Через секунду зазвучал мягкий баритон, знакомый миллионам:
— Мэгги, мне нужно тебя видеть. Немедленно.
Бейкер предложил встретиться в резиденции: он, она и Стюарт. Мэгги тотчас позвонила Гольдштейну и рассказала, что ее уволили.
— Боже мой, я до двенадцати должна сдать пропуск!
— Ладно, — сказал он. — Но несколько часов у нас есть.
— Ты что, смеешься?
— Нет. И еще, Мэгги. Сначала зайди ко мне. Я скажу, чего надо опасаться, а потом пойдем к президенту.
Через двадцать минут она уже была у него в кабинете. Стюарт, с покрасневшими глазами, читал досье.
— Это папка на иранца? — прямо с порога спросила она.
— Да. В этой стране он известен как Джим Ходжес, проживающий в штате Техас.
— Так он гражданин США! Тогда мы спасены.
— Но одновременно он — Хусейн Наджафи, гражданин Ирана. К тому же ветеран Армии защитников исламской революции.
— Но кто мог знать, что Джим Ходжес на самом деле…
— Нам положено проверять такие вещи! — Гольдштейн поднял голову. — Мы в Белом доме. Президент Соединенных Штатов должен знать, с кем встречается…
— Они встречались?
— Да! Какой-то сборщик средств. Так что найдутся и фотографии.
— И нас будут спрашивать, почему мы позволили иранскому шпиону так близко подойти к выборам президента.
— Да. А также — зачем бы иранцам давать деньги Бейкеру?
— Кошмар, — согласилась Мэгги.
— Но он хочет тебя видеть не потому. То есть нас. — И Стюарт рассказал Мэгги о сообщении, присланном Кэти Бейкер через «Фейсбук».
— Господи!
— Вот именно. — Стюарт посмотрел на часы: — Пора идти.
Настроение в резиденции президента было явно не таким, как в прошлое утро. Кимберли пораньше увезла детей в школу. Президент мерил шагами кухню. Во время предвыборной кампании Мэгги насмотрелась, как Стивен Бейкер реагирует на плохие новости, — почти всегда, за парой-тройкой исключений, он оставался спокоен. Он говорил ровным голосом, когда остальные кричали, он сидел, когда остальные вскакивали на ноги. А сейчас он шагал по кухне.
— Спасибо, что пришли. — Он кивнул на два стула, но сам остался стоять. — Мэгги, как я понимаю, ты в курсе?
— Да, господин президент.
— Этот сумасшедший написал моей дочери. Предупредил, что следующая крупная история будет «завтра утром». Так и случилось. Стало быть, он не сумасшедший.
— Или сумасшедший, который умеет взламывать компьютеры, — заметил Гольдштейн.
— Нужно узнать, кто этот человек. Как можно скорее, — сказал Бейкер.
— А секретная служба не может это сделать? — спросила Мэгги.
— Агент, прикрепленный к Кэти, идет по его следу.
— Посмотрим, что она обнаружит, — сказала Мэгги.
— Мэгги, этим должен заниматься человек, которому я доверяю.
— Но вы же доверяете секретной службе.
— В их обязанности входит расследование того, что угрожает моей жизни.
Стюарт подался вперед:
— А здесь угроза не физической смерти, а политической. Кто-то хочет уничтожить Бейкера как президента. И нам нужен в этом деле свой человек. Человек, которому не безразлично. И который умеет делать, как бы это сказать, нетривиальные вещи.
— Что ты имеешь в виду под нетривиальными вещами?
— Слушай, Мэгги. Мы все знаем, что́ ты сделала в Иерусалиме. Ведь ты там не просто бумажки перебирала, так ведь?
— Но я же больше у вас не работаю!
— Мне очень жаль, — тихо сказал президент.
— У Лонгли своя игра, ты же знаешь, Мэгги, — сказал Стюарт. — Но это не значит, что ты не можешь помочь. Так даже лучше, если что. У тебя есть дистанция.
Президент остановился и проникновенно посмотрел ей в глаза.
— Ты мне нужна, Мэгги. Мы ведь столько хотели вместе сделать! А чтобы все это сделать, я должен остаться на этом посту. А значит, надо найти того человека.
Долгую секунду или две она не отводила взгляда, вспоминая разговор, который происходил на этом самом месте ровно двадцать четыре часа назад. О Дарфуре, о вертолетах, которые готов послать туда этот президент, о том, сколько человеческих жизней можно спасти.
— Ладно, — сказала она.
Когда они возвращались в Западное крыло, Мэгги сказала Стюарту:
— Для начала составим список.
— Какой список?
— Список людей, которые хотят выжить Стивена Бейкера из его кабинета.
В команде младшего сенатора от штата Южная Каролина очень гордились тем, что стоило посетителю шагнуть через порог, как он оказывался на старом добром Юге. Секретарша в приемной была блондинка младше тридцати с приветливой улыбкой на устах. Мерзость под названием Вашингтон, округ Колумбия, оставалась по ту сторону дверей. А здесь, в гостях у сенатора Рика Франклина, вы были с южной стороны линии Мейсона — Диксона.
В приемной висела бронзовая табличка с десятью заповедями. Сенатору Франклину нет дела до того, что это общественное место и что церковь отделена от государства. Телевизор с огромным экраном был настроен не на Си-эн-эн и не на Эм-эс-эн-би-си, а на христианский канал. Промежуточные выборы еще только через полтора года, но уже пора в них вкладываться — производить правильное впечатление.
Это снаружи. Но если посетитель проникал в личный кабинет сенатора, то там он видел куда более земное отношение к реалиям политической жизни. Здесь-то на экране был «Фокс» или Эм-эс-эн-би-си, обычно последняя. «Врага надо знать в лицо», — любил повторять Франклин.
Однако вот уже сутки враг перестал быть врагом. Сеть, которую Франклин клеймил как «новости для либералов», наносила удар за ударом президенту Бейкеру, а для тех, кто был в одном стане с Франклином, это был бальзам на душу. Во-первых, святой Стефан оказался психом и лечился от этого. Во-вторых, связь с Ираном. Дело, конечно, темное, подробности неизвестны, но так даже лучше. Народ придет к выводу, что господин Безупречный Президент уже не так чист, как свежевыпавший снег.
Вот почему он позвонил своему коллеге-демократу буквально через минуту после того, как новость появилась в эфире. Он знал, что Винченци — союзник, на которого можно положиться. А требование независимого расследования не несет в себе никакого риска. Если ничего не всплывет, Франклин заявит, что должен был это сделать для общего блага, чтобы прекратить беспочвенные слухи. А если всплывет — о-го-го!
То, что Винченци на его стороне, придаст запросу Франклина налет беспристрастности. «Это выше партийной политики», — отметили оба в своих заявлениях.
Поэтому сенатор Франклин, поправляя на столе ежедневник, готов был замурлыкать «Вернулись счастливые дни». Все шло как надо.
В дверь тихонько постучали. С улыбкой вошла Синди, руководитель его юридической службы. Он любил смотреть, как она ходит: зад обтянут тесной юбочкой, которая никогда не бывает ниже колена…
— Я вижу, ты принесла мне хорошие новости, милая?
— Да, сэр, хорошие.
У них была такая игра: джентльмен-южанин и юная скромная девушка; диалоги как из «Унесенных ветром».
— Расскажи, умоляю!
— Докладываю, сенатор, — заговорила она с девическим трепетом, от которого у него в мошонке словно бы током дернуло, — что источник скорбных историй Эм-эс-эн-би-си раскрыт.
— Уже? Как же это случилось?
— Кажется, какой-то либеральный хакер влез в систему Эм-эс-эн-би-си и обнаружил переписку между вашингтонским бюро и источником. Потом двинулся дальше и добрался до его сайта.
— И что о нем известно?
— Пока известно только то, что ему под пятьдесят, он белый и живет в Новом Орлеане.
— Не боишься, что разговоры пойдут?
— О чем? О нас с тобой?
— Ну да. Что я сюда зачастила.
— Что-то мне подсказывает, Мэгги, что это невозможно. Ты — не мой тип. — И широкая улыбка осветила большое красное лицо Стюарта Гольдштейна. За последние тридцать шесть часов он улыбнулся впервые.
По его настоянию она вернулась в его кабинет. Он внес ее в список посетителей на входе для туристов; ей пришлось предъявить паспорт, чтобы получить доступ в Белый дом.
Гольдштейну позвонил какой-то его знакомый с телевидения и предупредил, что вот-вот в живом эфире начнется интервью с источником двух последних историй про Стивена Бейкера. Его представили как Вика Форбса из Нового Орлеана.
— Чего я не понимаю, — говорил Гольдштейн в ожидании начала интервью, — так это насчет психиатра. Откуда Вик Форбс мог узнать про психиатра?
— Может быть, поговорил с ним?
— Это затруднительно. Психиатр умер пятнадцать лет назад.
— Может, остались записи? Счета?
— Нет. Ничего не осталось. Пойми, твой покорный слуга не стал бы так глупо подставляться. Я с самого начала позаботился о том, чтобы противник не смог раскопать никаких сюрпризов.
— Потому что ты первый их раскопал.
— Именно.
— А Иран?
— Здесь надо было копать уже очень и очень серьезно. Каким-то образом этот Форбс узнал то, о чем мы и сами не знали.
— Нас подставили? Ходжеса подослали, чтобы нагадить нам?
— Возможно. Возможно, это иранцы. Решили сделать из Бейкера дурачка. Однако сейчас меня больше всего интересует, откуда Форбс узнал о Ходжесе. И о психиатре. — Он устремил взгляд на телеэкран. — Я хочу знать, кто он.
В итоге они были разочарованы. Вик Форбс не был похож ни на чудовище, ни на опереточного злодея. Когда он в Новом Орлеане смотрел прямо в камеру, его лицо казалось совершенно заурядным. Нос слишком тонкий в переносице. Голова почти лысая, лишь на висках остатки редких седых волос.
Форбс назвал себя свободным исследователем и настаивал, что не связан ни с какой партией, ни с какой фракцией.
«Я просто говорю правду, если угодно, — сказал он. — У меня была информация, и я не мог не поделиться ею с американским народом. Народ имеет право знать, какой на самом деле у него президент».
«Но как вы получили эту информацию? — спросила интервьюер. — Ведь американский народ имеет право знать и это тоже».
«Ну, Натали, — начал он. — Станете ли вы открывать свои источники, если ваш телеканал вскроет факты, подобные этим?» Конечно нет. Это основополагающий принцип журналистики.
— Да, но ты-то не журналист, подонок! — взревел Стюарт, запуская в телевизор пустым пластиковым стаканчиком.
Зазвонил телефон. Стюарт схватил трубку и включил громкую связь.
— Привет, Зои, что вы нашли?
— Рано еще говорить, мистер Гольдштейн.
— Я понимаю. И понимаю, что такого рода электронные данные сложны и на поиски порой уходят месяцы. Но я должен знать, что вы нашли.
— Ладно. Мы считаем, что человек, пославший сообщение в «Фейсбук» на страничку Кэти Бейкер, — белый мужчина, знаток компьютерных технологий, из Нового Орлеана, штат Луизиана.
Он повесил трубку.
— Значит, Стью, это тот самый тип, да? — спросила Мэгги.
— Наверняка, — сказал Гольдштейн, глядя на экран, на Форбса. — Интересно, откуда он взялся, такой умный?
Не отрывая глаз от экрана, он нащупал пульт и нажал на паузу. Специальное устройство позволяло ставить текущую передачу на паузу и отматывать назад. Вновь включив телевизор, он стал повторно просматривать последние несколько минут.
— Что ты ищешь? — поинтересовалась Мэгги.
— Не знаю, — пробормотал он. — Но, когда увижу, скажу.
И он снова отмотал назад, к моменту, где Форбс говорил, что его долг — открыть эти факты американскому народу. Народ должен знать, что он не шутит, и президент должен знать, что он не шутит.
И в эту секунду, увидел Гольдштейн, он мимолетно посмотрел куда-то. Мэгги тоже это увидела — мгновенное движение глаз, словно он взглянул на аудиторию. Более того — похоже, он обращался к кому-то конкретно.
Гольдштейн еще раз отмотал назад и поставил на паузу в тот момент, когда Вик Форбс поднял глаза, словно бы обращаясь к кому-то одному.
— Президенту следует знать, что я не шучу. Я абсолютно серьезен.
Вот уже в третий раз за эти два дня Мэгги оказалась в резиденции Белого дома. Это было срочное собрание, созванное президентом. На сей раз он не расхаживал из угла в угол и был, по крайней мере внешне, спокоен. Кроме Мэгги приглашены были Гольдштейн, Тара Макдональд и Дуг Санчес.
— Спасибо, что пришли, — твердым голосом заговорил президент. — Это не протокольное мероприятие в Белом доме, это обмен мнениями членов моей предвыборной команды, моих старых друзей. Мне нужен ваш совет. Президентство под угрозой. — Он помолчал. — Стюарт, напомни, что нам известно.
— Да, господин президент. — Стюарт Гольдштейн передвинулся на край дивана, с таким расчетом, чтобы видеть глаза всех, кто находился в комнате. — Некто Вик Форбс из Нового Орлеана, штат Луизиана, подбросил Эм-эс-эн-би-си две истории про президента, обе рассчитаны на то, чтобы причинить максимальный ущерб. Одновременно Форбс вступает в непосредственный контакт с Белым домом: вчера вечером под видом друга Кэти он послал ей сообщение на «Фейсбук».
Макдональд и Санчес были воплощенное внимание.
Стюарт продолжал:
— В этом сообщении он брал на себя ответственность за первую историю, подброшенную Эм-эс-эн-би-си, и заранее за вторую. Кроме того, там содержалась прямая личная угроза президенту. — Он прочел: — «…Передай ему: я его уничтожу».
Тара Макдональд ахнула и вдруг стала похожа на мать четверых детей (каковой она и являлась), на рассерженную матриархальную защитницу. Она гневно покачала головой и пробормотала:
— Бедный ребенок!
— Агент секретной службы Гальфано отследила его по ай-пи-адресу в Новом Орлеане, — продолжал Стюарт. — Потом она проверила данные так называемого блогера-либерала, который искусно проник в электронную почту Эм-эс-эн-би-си, и таким образом раскрыла их источник.
Тара Макдональд опять покачала головой.
— Новый Орлеан?
— Да. Форбс. Тот самый Форбс.
— Парень дал себя обнаружить, — присвистнул Санчес.
— Похоже на то, — сказал Гольдштейн.
Санчес наморщил лоб как подросток-вундеркинд:
— Зачем он это сделал?
— Чтобы мы его услышали, — заговорила Мэгги. Все головы повернулись к ней. — Он знал, что мы отследим его по сообщению Кэти. Он хотел, чтобы мы поняли: он и есть этот источник Эм-эс-эн-би-си.
Ее поддержал Стюарт:
— Первое правило шантажиста. Недостаточно что-то иметь. Объект должен знать, что ты это имеешь.
Бейкер решил, что он услышал уже достаточно.
— Спасибо, Стюарт. Таковы факты, на основании которых мы должны прийти к какому-то решению. Кто хочет высказаться?
Тара Макдональд не стала соблюдать положенную вежливую паузу.
— Я хочу прояснить, о чем именно идет речь. Неужели мы обсуждаем возможность переговоров с шантажистом?
Санчес повертел в руках свои часы.
— Разве это не зависит хоть немного от того, что, по нашему мнению, имеется против нас у шантажиста?
Мэгги показалось, что в комнате не осталось воздуха. Можно было лишь подивиться бесстрашию юности. Только один человек мог ответить на этот вопрос — и никому не хотелось этот вопрос ему задавать.
Ко всеобщему облегчению, раздался стук в дверь. Курьер.
— Сэр, срочное сообщение для миссис Макдональд из пресс-отдела.
Бейкер кивком предложил ему войти, и он протянул Таре листок бумаги. Тара надела очки, которые висели на цепочке у нее на шее, и стала читать.
— Форбс сделал заявление. Оно звучит так: «Я хочу объяснить, что дальнейшая информация о Стивене Бейкере, которой я обладаю, относится к его прошлому. Этот эпизод из его прошлого наверняка потрясет американцев. Об этом эпизоде он не рассказал даже собственной семье».
Мэгги почувствовала неловкость. Что за зловещая тайна может быть у президента? Никто не решался поднять на него глаза.
Мэгги украдкой взглянула на Стюарта. И поняла, что неловкость Стюарта Гольдштейна усугубляется штукой гораздо более страшной: политической паникой. Сколько таких ударов сможет выдержать новый президент?
Тара сухо продолжала:
— Последний абзац. «Я не собираюсь сегодня углубляться в детали, я просто хочу, чтобы каждый следил за этой историей, особенно те, кого это касается».
Наглость подобного заявления обескураживала. Вик Форбс использует комбинацию Интернета и телевизионного прямого эфира, чтобы шантажировать президента Соединенных Штатов!
Стюарт нарушил молчание:
— У кого какие идеи, что нам делать?
Первой заговорила Тара Макдональд:
— Я считаю, что сначала надо обратиться в полицию, а потом пойти на телевидение. И показать, что этот Форбс на самом деле — дешевка, мешок дерьма!
— У меня этот вариант вызывает сомнения, — сказал Санчес. — Первоначальная реакция будет позитивной, но, когда выносишь на публику что-нибудь подобное, люди начинают говорить о тебе что хотят, — это воспринимается как разрешение.
Тара Макдональд заговорила снова:
— Если мы ничего не скажем, Форбс будет и дальше метать свои бомбы. Если мы попробуем ответить контрударом, то бомбы все равно будут лететь.
— Хорошо, хорошо, — перебил ее Стюарт. — Мысль ясна. Серия тупиков. Но сейчас нам как-то нужно забраться в голову этому Вику Форбсу. Что у него есть…
Он так и не закончил фразы. Стивен Бейкер, холодный, твердый, уравновешенный Стивен Бейкер, человек, который за два года предвыборной кампании не сделал ни одного неверного шага, человек, который даже не вспотел, когда количество отданных за него голосов стремилось к нулю, а банковские счета иссякли, — Стивен Бейкер наконец взорвался.
Он шарахнул кулаком по столу и заорал:
— Вик Форбс! Я не желаю больше слышать это имя! Вы поняли? — И тихо пробормотал: — Как я хочу, чтобы он исчез.
— Мэгги, это Стюарт. Я тебя разбудил?
— Нет, нисколько, — машинально солгала она. Никто в Вашингтоне не признает, что спит, даже в половине седьмого утра.
— Прости. Но все равно включи телевизор.
— Это что, такая новая услуга? Не помню, чтобы я на нее подписывалась.
— Включи. — Было в его голосе что-то очень убедительное.
— Подожди. — Мэгги нашарила пульт, направила его на маленький телевизор в углу комнаты и стала ждать, когда вспыхнет экран. Телевизор был настроен на Эм-эс-эн-би-си.
Посмотрев одним глазом, Мэгги едва не застонала.
— Черт, черт, черт!
— Ты точно выразила мои чувства.
Больше она не могла ничего сказать. Она вообще не могла говорить. Могла только смотреть на бегущую строку внизу экрана.
Экстренное сообщение: Вик Форбс найден мертвым в Новом Орлеане.
Мэгги продолжала смотреть на экран, где показывали какую-то жилую улицу Нового Орлеана с домом, обнесенным черно-желтой лентой с надписью: «Полиция. Не заходить».
Она слышала в трубке тяжелое дыхание Стюарта; он ждал, когда она заговорит. Она включила звук телевизора.
«…Некоторые подробности этого часа. Неофициальные источники находят обстоятельства, при которых был обнаружен мистер Форбс, весьма эксцентричными».
— Эксцентричными? — переспросила Мэгги.
Стюарт все еще был на линии.
— Впусти меня, и я все расскажу.
— Ты уже здесь?
— Подъезжаю в такси.
— Дашь мне пять минут?
— Две.
Натягивая джинсы и свитер, она вполуха слушала телевизор. Что такое случилось с Виком Форбсом, что они не могут дать подробностей? Вчера вечером она и все остальные постоянно утыкались лбом в глухую стену. Какой бы путь они ни выбрали, его перекрывал Вик Форбс. И вот теперь его нет, его убрали удивительно легко и вовремя.
Послышался стук в дверь и сиплое дыхание Стюарта Гольдштейна.
Она впустила его в прихожую и пошла на кухню ставить кофе.
Он поспешил за ней, вытащил из-под маленького кухонного столика стул и опустился на него. Мэгги села напротив; их лица были лишь в нескольких дюймах друг от друга, и он заговорил.
— Форбса обнаружили задушенным в собственной спальне. — Стюарт понизил голос. — На нем было женское белье. Чулки, подвязки, все, что полагается.
— Ты шутишь?
— Неужели похоже, что я шучу? Полиция утверждает, что это встречается не так редко, как ты думаешь. Недостаточный приток кислорода в мозг дает прилив крови сама знаешь куда… Это называется «аутоэротическое удушение». Одна из версий такова, что Форбс решил отпраздновать успех своего проекта. Так и умер с эрекцией.
— Это полиция говорит? А про политическую составляющую?
— Нет. Они знают только, что в последние двое суток он фигурировал в новостях как источник каких-то историй, порочащих президента. У тебя есть какие-нибудь хлопья для завтрака?
Мэгги протянула ему коробку хлопьев. Он тотчас сунул туда руку и засыпал в рот щедрую горсть.
— Что ж, это решает проблему, не так ли, Стью?
— Я боялся, что ты это скажешь. Если так говоришь ты, значит, и многие так будут говорить. Собственно, уже начали.
— Что ты имеешь в виду?
— Блоги. Пока в основном блоги всяких сумасшедших. Но начинается всегда с них, с маргиналов, а потом распространяется на остальных.
— Они утверждают, что Бейкер имеет к этому отношение?
Гольдштейн полез в карман своего пиджака необъятных размеров и вытащил «айфон». Нажав несколько кнопок, он начал читать.
— «Наполеон говорил, что ему нужны генералы не отважные, не умные, а удачливые. Похоже, Стивен Бейкер один из таких удачливых генералов жизни. Когда он уже заглянул в бездну, человек, который пытался столкнуть его туда, вдруг умирает. Надо признать, на самом верху этого президента, видимо, кто-то очень любит. Впрочем, говорят еще, что человек сам кузнец своего счастья…»
— И что?
— То самое, Мэгги. «Человек сам кузнец своего счастья». Мы же понимаем, куда он клонит.
Мэгги действительно понимала. Она молча налила себе кофе и вернулась за стол.
— Еще до этого кошмара семь сенаторов требовали независимого расследования, — с горечью заметил он. — Не один Рик Франклин говорит о специальном прокуроре. — Он отправил в рот очередную горсть хлопьев. — Благодаря Форбсу люди, которые раньше доверяли президенту, теперь не доверяют. Они считают, что он сумасшедший и на зарплате у аятоллы. А раз так, то, наверное, способен и…
— На убийство.
Стюарт тяжелым взглядом посмотрел на нее.
— Слышала, что он сказал вчера вечером?
Мэгги помолчала. Разумеется, она слышала, что сказал Стивен Бейкер.
— Но никто из нашей команды не проболтается.
— Все равно это катастрофа! — Обычно приветливое, как у доброго гнома, лицо Стюарта исказилось. — Мэгги, президентский срок составляет тысячу четыреста шестьдесят дней. Сейчас идет шестьдесят первый. Как он продержится, если оставшиеся тысячу четыреста дней ему не будут доверять даже его старшие советники? Они ведь думают так же, как думаешь ты.
Мэгги уставилась в чашку, боясь встретиться взглядом со Стюартом. Она не могла отрицать того, о чем он говорил.
— Мы должны знать правду, Мэгги. Нам нужны факты, полная картина. Иначе президентство Бейкера кончится.
Мэгги овладела собой, подняла глаза. Живо и деловито она начала формулировать вопросы, ответы на которые следовало получить.
— Во-первых, мы должны узнать, действительно ли это самоубийство. Затем мы должны узнать, действовал ли Форбс в одиночку. Если он был частью команды, угроза остается.
— Правильно. Кто они? Республиканцы со своими грязными фокусами? Иностранцы? Или кто-то еще?
— И что это за взрывоопасная тайна, которую он хотел открыть?
Гольдштейн указал пальцем прямо на Мэгги — это был знак, что она попала в самую точку:
— Вот именно.
Мозг Мэгги лихорадочно заработал, ставя множество вопросов, каждый из которых тянул за собой десятки других. Дипломатические переговоры, из которых в основном состояла ее профессиональная деятельность, именно так и велись: нужно детально рассмотреть каждый путь, который может выбрать любая из сторон, понять, к чему он может привести, какие могут быть последствия и какие есть альтернативы. Но это все потом, а начать надо с того, что на дороге большая развилка.
— Ладно, — наконец сказала она. — Давай прощаться. Мне нужно уехать.
— Куда?
— Как ты думаешь? Здесь, Стью, я не получу ответа ни на один вопрос. Поеду в Новый Орлеан.
Переписка по электронной почте, перехваченная Агентством национальной безопасности, штат Мэриленд. Предполагается, что это заявление лидера воинствующих джихадистов, местонахождение которого неизвестно.
Нет Бога кроме Аллаха, и Магомет пророк его. Глава неверных изменил лицо, но сердцевина как была, так и осталась гнилой.
Мы сейчас боремся за то, чтобы наши братья и сестры не дали мошеннику Бейкеру обмануть нас улыбкой и сладкими словами. Если Богу угодно будет сместить его, мусульмане еще раз увидят истинное лицо Америки.
Рекламные щиты вдоль автострады показывали, что она попала совсем в другой мир, далекий от столичных добродетелей. Зазывали то на оружейную выставку, то в кафешантан.
— Вы впервые в Новом Орлеане?
Мэгги кивнула, не желая пока вступать в разговор с таксистом: ей нужно было подумать.
Она попросила отвезти себя во Французский квартал. Это — лучшее прикрытие, а прикрытие всегда должно быть. Может, она туристка из Дублина, настолько наивная, что знает в Новом Орлеане только это место. Или лучше назваться журналисткой?
Эту мысль внушило ей сообщение от Ника дю Кэна, беспутного нью-йоркского корреспондента горячо любимой, хоть и дышащей на ладан, английской «Воскресной газеты». Если верить Нику, журналист всегда получит доступ куда угодно и к кому угодно.
Но это если верить Нику. Что касается правдивости, то его, Ника, очарование как раз в том и заключалось, что он постоянно балансировал на грани. «Главное — правдоподобие,
Она начала звонить ему, как только отправилась в Новый Орлеан. По крайней мере, три раза набирала номер его мобильного. Насколько она могла понять, Ник дю Кэн всю неделю ничего не делал, а потом начинал работать как в лихорадке, которая достигала пика в пятницу вечером, когда он стучал по клавиатуре до субботнего рассвета — по лондонскому времени до обеда; это был крайний срок сдачи материалов. Так что где этот корреспондент мог быть среди недели утром, приходилось только гадать. Весьма вероятно, в постели какой-нибудь страдающей от одиночества европеянки, к примеру, жены бельгийского посла.
Но, когда такси стало кружить по улицам с немыслимыми названиями: улица Достатка, улица Купидона, улица Желания, она наконец дозвонилась.
— Мэг! Дружище! Что там случилось в вашем Белом доме? Я слышал, что тебе пришлось уйти. Похоже, как раз вовремя. Но все равно козлы, если уволили. Чем может помочь тебе дядюшка Ник?
— Да, Ник, ты мне очень нужен.
— Как давно я ждал этих слов, Мэг, любовь моя! Я приеду к восьми? Или прямо сейчас?
— Нет, не в этом смысле. Мне нужен твой совет. Насчет того, как стать журналистом. Пока я не могу рассказать подробнее, но обещаю: когда смогу, ты услышишь это первым.
— Какая-то история? Да будет благословенно твое ирландское сердечко. Что ты хочешь узнать?
В следующие десять минут Ник дю Кэн преподал ей краткий курс журналистики по-черному. Они решили, что Мэгги будет Лиз Костелло из «Айриш таймс»: если кто-то захочет ее поискать в Интернете, то хоть что-нибудь да найдет. Тот факт, что подпись той Костелло стоит обычно под остроумными зарисовками дублинской ночной жизни, может, конечно, привести к проблемам, но к проблемам вполне разрешимым.
— Говори, что пишешь для раздела путешествий. Материал о последствиях урагана «Катрина», — посоветовал Ник. — И помни: ты не пишешь, а ваяешь. Не статью, а материал. И ничего не сохраняй на компьютере. Однажды мой ноутбук разбил какой-то длинноволосый на мотоцикле; пропала работа на три тысячи слов. Все сохраняй онлайн. В эфире.
Ник сказал, что после смерти Форбса город просто кишит журналистами. Она должна пойти в гостиницу, где останавливаются журналисты. Он позвонит своему приятелю из «Телеграф» и пришлет ей название. Не прошло и двух минут, как ее «блэкберри» зажужжал. Гостиница называлась «Монтелеоне».
Как только она вышла из такси, в нос ей ударил запах, напомнивший об Африке: субтропический сладковатый запах сырости и разложения. Она огляделась и поразилась обилию пышной растительности, которая выплескивалась с каждого балкончика в парижском стиле — роскошная пурпурная бугенвиллея и вьющиеся густо-зеленые лианы.
Было еще рано, но Ник научил ее пойти прямиком в бар: благодаря разнице во времени европейские труженики пера уже сдадут свои материалы и будут свободны. Бар «Карусель» был из числа тех мест, которые обычно Мэгги не жаловала, но среди его посетителей, судя по портретам, были Теннесси Уильямс и Уильям Фолкнер, и это несколько примирило ее с интерьером.
За столиком в углу она увидела шестерых — пятерых мужчин и женщину. Опыт подсказал ей, что это зарубежные корреспонденты, и она не ошиблась. Среди них был и парень, соответствующий описанию приятеля Ника из «Телеграф»: русоволосый, неуклюжий, лет на десять младше ее.
— Тим? — спросила она, и он вскочил на ноги, ставя свой бокал на стол и протягивая ей руку.
— «Ураган»? — с улыбкой предложил он, поднимая свой бокал. Видимо, этот коктейль создали после «Катрины».
Вспомнив первый урок курса журналистики Ника дю Кэна, Мэгги заказала по «Урагану» для всех сидящих за столом. Делая заказ, в другом углу она заметила мужчину, который в одиночестве склонился над открытым ноутбуком. Темноволосый, с худым лицом, постарше других. Тоже журналист?
Когда она вернулась от стойки, Тим представил ее остальным: Лиз из «Айриш таймс», подружка Ника.
— И вот к чему мы пришли, мисс Костелло, — говорил Франческо из «Коррьере делла сера», лысый, лет сорока, — сегодня полиция заявила, что в связи со смертью Форбса больше никого не ищет.
— Что означает: они трактуют это как самоубийство, — ехидно добавил Тим.
— А что об этом думаем мы? — спросила Мэгги, пробуя свой коктейль. Тошнотворно сладко!
— Не вижу, как еще можно это трактовать, — сказал Франческо. — В квартире никаких следов насильственного проникновения, никаких отпечатков пальцев, кроме его собственных.
— Коронер мог бы назвать это смертью от несчастного случая. — Это сказала женщина, которая, видимо, была нью-йоркским корреспондентом «Шпигеля». — Если Форбс сам не хотел лишить себя жизни, то это не самоубийство.
— Похоже, — сказал Тим, — наш мистер Форбс так возбудился от успеха своего проекта, что решил отпраздновать это дело, ну вот и…
— И мы думаем, что Форбс пал жертвой самоудушения?
— Ну да. У нас есть материал от нашего медицинского корреспондента, где говорится, что по профилю Форбс подходит — одиночка, любит риск, ищет острых ощущений. И не забывайте о факторе Нового Орлеана.
— А это что такое?
— Новый Орлеан?! Легкость нравов на грани мерзости. Достаточно сказать, что он жил рядом с улицей под названием Бурбон. Это же город греха, и он в самом его средоточии.
— С этим и выступит «Телеграф» завтра?
— С этим выступаю я. А редактор не любит Бейкера и требует от зарубежного отдела, чтобы я написал про «Десять свидетельств насильственной смерти Форбса». Блогов начитался.
— Вот шуму-то будет! — сказала Мэгги и заметила, что ее пристально рассматривает женщина из «Шпигеля».
— Мы с вами раньше не встречались? — обратилась она к Мэгги.
— Не думаю. Если только вы не завсегдатай клубов на берегах Лиффи. — Мэгги подпустила ирландского акцента.
— Определенно, ваше лицо мне знакомо.
— Мне часто так говорят. Если верить людям, я очень много на кого похожа.
— Тогда, наверное, так и есть.
Мэгги улыбнулась ей сестринской улыбкой (по крайней мере, так она думала) и посмотрела на кучу сложенных на столе смартфонов. Пара кликов на фамилию Костелло — и эта женщина вполне может ее разоблачить.
У Франческо зазвонил телефон, и это всех отвлекло. Пользуясь моментом, Тим предложил пойти вдвоем перекусить.
— Если хотите, можем сравнить наши заметки об этой истории.
Мэгги вспомнила еще одно правило Ника: охотиться лучше с кем-нибудь, по крайней мере, пока ты новичок. Надо к кому-нибудь прицепиться — а тут человек сам предлагает.
Она поднялась на ноги, выслушала благодарность всего столика за «Ураган» и вышла вслед за Тимом.
Они двинулись по Ибервиль-стрит, где из каждой двери, как облачка табачного дыма, вырывались обрывки джазовых мелодий. В «Лучшем устричном доме» она съела тарелку устриц, поджаренных на древесных углях, а он — фунт вареных раков с пряностями.
После обеда они прогуливались по улице Бурбон, строя разные предположения насчет дела Форбса. Интересно, был ли он южанином? Уроженцем Нового Орлеана?
— А давайте дойдем до его дома, — вдруг сказала Мэгги.
— Там все опечатано. Прессу не допускают.
— А мы не будем входить. Я просто хочу посмотреть снаружи.
Тим сегодня уже приходил сюда и рад был сыграть роль гида для Мэгги. Они прошли несколько кварталов на восток по окаймленной деревьями Испанской улице. Дома на ней выглядели достаточно прилично, но были они небольшие и без декоративных кованых балюстрад, которые составляли шарм Французского квартала. Видимо, Форбс был не слишком состоятелен.
— Вот здесь, — сказал Тим, указывая вперед. Крыльцо и три ступеньки до сих пор были обнесены черно-желтой полицейской лентой, неподалеку стояли два телевизионных фургона.
Мэгги смотрела во все глаза, пытаясь представить себе жизнь хозяина этого дома. Вдруг она заметила некоторое движение. К ограждению подошел полицейский, а вслед за ним, как показалось поначалу Мэгги, его напарник в штатском. Но потом…
— Тим, это не… — обратилась было она к Тиму, но тот болтал с телевизионщиками.
Мэгги пригляделась и с удивлением узнала мужчину с худым лицом из бара гостиницы «Монтелеоне», который входил в дом Вика Форбса, закрытый для прессы. Хотя он и журналист. Что происходит? Простейшее объяснение — этот мужчина не журналист, а переодетый в штатское полицейский.
Тим вернулся, и Мэгги ничего ему не сказала. Нацарапала что-то в блокноте, и они вместе вернулись в «Монтелеоне».
В гостинице Мэгги неохотно позволила вновь отвести себя в бар «Карусель», где столик международной журналистики собрался вновь. На сей раз она заказала всем виски.
Минут через двадцать подошел и мужчина с худым лицом; опять сел один за столик, опять открыл свой ноутбук, словно бы собираясь заняться журналистским делом.
Мэгги извинилась перед новыми приятелями и без какого бы то ни было ясного плана направилась прямо к этому мужчине.
— Извините, — начала она.
— Что такое? — сказал он. Американец, судя по выговору.
— Кто вы?
— Отвечу, если вы представитесь. — Он обнажил в улыбке кривые зубы.
— Меня зовут Лиз Костелло. «Айриш таймс».
— Льюис Ригби. Пишу для «Нэшнл инквайрер».
Этого она не ожидала.
— Таблоид для супермаркетов?
— Да, таблоид для супермаркетов, который тем не менее раскрыл крупнейшую политическую интригу прошлого года.
— Внебрачный ребенок Марка Честера? Это ваше?
— Не лично мое, но да. Не хотите присесть?
Мэгги вытянула из-под столика стул, придумывая новую стратегию в свете этой новой информации.
— А здесь, — дружелюбно сказала она, — вы по поводу дела Форбса?
Он улыбнулся, словно бы облизываясь в предвкушении.
— Именно так.
— Хорошо, — тихо сказала Мэгги. — А мне тут рассказали, что сегодня один репортер, чтобы проникнуть на место преступления, дал взятку сотруднику новоорлеанского Управления полиции при исполнении служебных обязанностей. Вы же понимаете, это тяжкое преступление во всех пятидесяти штатах.
Он побледнел:
— Боже мой.
— Не волнуйтесь. У каждого своя работа. Я не проболтаюсь…
Он глубоко вздохнул.
— …если вы поделитесь со мной тем, что получили, — продолжала Мэгги.
— Вы шутите. Невозможно, чтобы…
— …«Нэшнл инквайрер» столкнулся с обвинением в подкупе полицейского. Это слишком серьезно. Поэтому сейчас вы наберете номер телефона вашего друга и попросите его организовать еще один визит в этот дом. Вместе со мной.
Фургоны телевидения стояли на прежнем месте; Ригби пояснил, что один местный, а второй — японский. Не о чем беспокоиться. Все же Ригби настоял на том, чтобы подождать на другой стороне улицы, в тени. Наконец показался полицейский, которого Мэгги сегодня уже видела, и Ригби выступил из тени навстречу ему. «Коллега», — кивнул он на Мэгги. Коп пожал плечами, словно говоря: «Да плевать мне».
В молчании он провел их под ленту, потом по ступенькам, словно совершал обычную полицейскую процедуру. Войдя внутрь, протянул им по паре резиновых перчаток. Сам тоже надел, потом включил свет.
— Правила знаете: ничего не трогать, ничего не брать. У вас пять минут.
Мэгги обшаривала глазами помещение, стараясь собрать как можно больше информации. Минимум мебели. Квартира производила впечатление нежилой, как сдаваемая внаем.
Ригби уже обошел первый этаж и поднимался по лестнице в спальню, видимо радуясь возможности увидеть все это во второй раз. Мэгги пошла за ним. Поднявшись по спиральной кованой лесенке, она оказалась на крошечной площадке с тремя дверями: в спальню, в ванную и в небольшой кабинет.
Мэгги вошла в ванную комнату и открыла аптечный шкафчик. Ничего, кроме зубной пасты и крема для бритья. С другой стороны площадки, в спальне, стоял Ригби и фотографировал.
Она заглянула в кабинет. У стены стеклянный стол, на нем — огромный компьютерный экран. С обеих сторон от него еще два, повернутые под разными углами. Под столом — путаница кабелей и проводов, ничего ни с чем не соединяющих. Значит, на столе только мониторы; процессоры, должно быть, забрала полиция.
Она услышала скрип — Ригби выходил из спальни.
— Я быстро, — шепнула она, протискиваясь мимо него.
— Обратите внимание на потолочную балку возле окна, — сказал он. — Там это и произошло.
Спальня была столь же безлика, как нижняя комната. Кровать, прикроватный столик, старомодный гардероб. Никаких фотографий. Если здесь и было что-то, способное пролить свет на личность Вика Форбса, то полиция это унесла.
С нижних ступенек лестницы донесся голос полицейского:
— Через полторы минуты освобождаем помещение!
И тут она услышала звук.
Первый гудок почти слился с голосом полицейского, и она подумала, что он включил сигнал тревоги. Но, когда раздался второй гудок, она поняла, что источник звука гораздо ближе.
Она распахнула шкаф. Костюмы, преимущественно серые. Она стала их ощупывать, но ничего не находила. Присела на корточки, зашарила по дну, лихорадочно ища в темноте объяснения этим гудкам. Выпрямилась, проверила верхнюю полку. Ничего.
И снова раздался низкий гудок.
— Пойдемте. — В дверях появился Ригби. — Уходим.
Дверь шкафа была открыта и загораживала от него ее руки. Она обшаривала карманы пиджаков один за другим и наконец в очередном пиджаке нашла то, что искала.
Она повернулась к журналисту из «Инквайрера» и улыбнулась своей самой теплой улыбкой, незаметно вытаскивая приборчик и опуская его в собственный карман.
— Итак, теперь решение принимаете вы. Вы поговорили с коллегами, и они сказали, что в конгрессе вы получите полную поддержку Республиканской партии.
— Они сказали. А ты прекрасно знаешь цену словесным договоренностям в этом городе.
— Знаю, сэр. Они ничего не стоят.
Она это сделала одним лишь словом и, конечно, знала, что делает. Словечком «сэр». Он тотчас ощутил толчок в чреслах. Сегодня вечером она умело играла свою роль: скромная и в то же время роскошная красотка-южанка. Стоило ей назвать его «сэр» и взмахнуть ресницами, как он переносился в девятнадцатый век: он — хозяин поместья, и она склоняется, подчиняясь его воле…
Он посмотрел на часы: четверть одиннадцатого. Надо спешить.
— Что касается работы, Синди, то критической точкой стала смерть Форбса. Наши избиратели должны быть уверены, что Форбс убит по приказу Стивена Бейкера.
— Здесь у нас не слишком много сторонников. Губернатор Тетт, конечно, наш, но он окружен демократами. Но есть и хорошая новость. «Нэшнл инквайрер» начал вынюхивать.
— Это действительно хорошая новость. Это великая новость, Синди. Если мы правильно ею распорядимся, Бейкер кончился.
— А вы, сэр, вы начнетесь. — Она снова взмахнула ресницами. — Ударьте меня, если я не права.
Вот-вот, оно самое. Вожделение стало непреодолимым. Сенатор Рик Франклин взглянул на фотографию на своем столе: он и четверо его детей улыбаются прямо в объектив, а жена, с которой он прожил восемнадцать лет, с улыбкой смотрит на него. Фотографию он положил лицом вниз и посмотрел на часы. Если быстренько, то успеем.
— Что ж, Синди, я не стану нарушать правил этого дома и наложу на тебя наказание, которого ты заслуживаешь.
Они достаточно долго практиковались, сенатор и его ассистентка, так что на весь ритуал у них ушли считаные минуты.
Закончив, он почувствовал, что готов совершить жест, который определит его карьеру и, возможно, изменит ход американской истории. Он набрал номер, который положила перед ним Синди, дождался ответа оператора и вместе со всплеском адреналина ощутил важность того, что он собирается сделать.
— Это сенатор Рик Франклин. Мне нужно поговорить с президентом.
Целый час найденный приборчик жег ей карман. Льюис Ригби пригласил ее выпить, и, пока они выпивали и разговаривали, Мэгги, глядя в глаза этому нечистоплотному труженику пера и мило улыбаясь, не слышала ни слова из того, что он говорил, потому что вся мощь ее ума сосредоточилась в кончиках пальцев, которыми она снова и снова притрагивалась к этой штуке в кармане.
Штука была круглая и плотная — диск. Слишком тонкий для телефона. Без кнопок и без клапанов, которые могли бы скрывать кнопки. Вдруг ее охватила паника. А если она залезла не в тот карман? А если она упустила шанс взять мобильный телефон Вика Форбса, прихватив вместо него барный кружок под стакан?
Наконец они вернулись в «Монтелеоне» и распрощались. У себя в номере, заперев дверь, она немедленно выудила диск из кармана. Вот черт, действительно барный кружок! Из «Приюта полуночника» на Клайборн-авеню, как было на нем написано.
Она швырнула его на кровать и чуть не расплакалась от разочарования. Какого дьявола она в это ввязалась? Она — дипломат, аналитик международных отношений, так почему она сидит здесь и изображает из себя Шерлока Холмса? Причем безуспешно изображает. Будь проклят…
И вдруг опять раздался этот звук. Барный кружок загудел.
Она взяла его в руки и вдруг рассмеялась. Уже много лет она не видела таких штук. Когда-то такие пейджеры вручали посетителям, которые у барной стойки ожидали места в зале. Выпейте пока у стойки, а когда пейджер загудит, пройдите к столику. Она удивилась тому, что полиция не нашла эту штуку. Впрочем, возможно, кружок начинает гудеть только поздно вечером, когда «Приют полуночника» открывается.
Она посмотрела на кровать, манившую таким желанным отдыхом после утомительного дня, потом на кружок. Чувство долга победило. Она вышла на улицу, подозвала такси.
— Пожалуйста, «Приют полуночника» на Клайборн-авеню. И побыстрее, если можно.
В спешке она не заметила, что мужчина, следивший за ней с противоположной стороны улицы, тоже подозвал такси, чтобы ехать за ней следом в новоорлеанскую ночь.
Шагая к резиденции президента, Стюарт Гольдштейн не знал, чего ожидать от предстоящего позднего разговора. То ли Бейкер будет расстроен, как вчера, то ли он будет рад, что Форбса не стало.
Оказалось, ни то ни другое. Президент вообще говорил лишь о настроении первой леди, а не о собственном. Сказал, Кимберли очень рада, что подонок, который мучил Кэти, теперь перестанет ее мучить.
— А вы? Что вы-то думаете об этом?
— А я думаю, Стюарт, что проблема, которая отняла у всего Белого дома слишком много времени, больше нас не беспокоит.
— И это большое облегчение, да?
— Да, это большое облегчение. — Он позволил себе улыбнуться. — Подобные истории — страшная головная боль. Здесь не может быть легких решений.
— Кроме того, что само упало нам в руки.
— Я бы не стал так это формулировать, Стюарт.
— Да, конечно.
Возникла пауза. Пока они молчали, Гольдштейн говорил себе, что не важно, какие у них были взаимоотношения в прошлом, — сейчас у Бейкера другой статус, который не позволяет панибратства. Но все же не задать этого вопроса Гольдштейн не мог.
— Господин президент, есть ли нечто такое, что я обязан знать о Вике Форбсе и его смерти?
— Стюарт, мы не первый день знакомы. Ты и так знаешь все. — И президент стал собирать бумаги — жест, который показывал, что встреча закончена.
Гольдштейн направился к двери, и тут зазвонил телефон.
Бейкер недоуменно поднял бровь. Кто бы это мог звонить так поздно? Какой-нибудь иностранный руководитель? Он поднял трубку, безмолвно попросив Стюарта остаться.
— Да. Добрый вечер, сенатор.
Гольдштейн посмотрел вопросительно. Кто?
Бейкер беззвучно, одними губами ответил: Франклин.
Франклин? Какого черта он звонит, да еще в такой час? Гольдштейн смотрел, как внимательно слушает босс, и вдруг тот изменился в лице. Бейкер закончил разговор словами:
— Сенатор, благодарю за то, что вы любезно позвонили мне. Спокойной ночи.
Стюарт с ужасом увидел, как лицо президента Соединенных Штатов Америки покрывается смертельной бледностью.
Остался позади Французский квартал. Улицы постепенно становились все безлюднее. Они ехали мимо заколоченных магазинов, мимо темных домов.
— Куда мы едем? — спросила Мэгги у шофера, афроамериканца с тронутыми сединой волосами.
— Туда, куда вы просили. Туристы обычно туда не ездят. Это Девятый район.
В Америке каждый знает о трагедии Нижнего Девятого района Нового Орлеана — именно на него обрушился самый жестокий удар урагана «Катрина». Мэгги видела километры новостей по телевизору и все же была потрясена: огромная территория выглядела так, словно ураган пронесся над ней только что.
Наконец справа от дороги показались огни: заправка, винный магазин и одноэтажное здание, украшенное вертикальной вывеской «Приют полуночника». Вероятно, когда-то силуэт роскошной стриптизерши с полными губами указывал на шикарность заведения. Теперь же все это выглядело жалким и потрепанным.
Мэгги расплатилась с шофером, кивнула шкафоподобному вышибале, словно всю жизнь только и ходила в подобные места, и вошла. Зал был погружен в темноту, слабо горело лишь несколько свечек на столиках. К подиуму, тускло подсвеченному пурпуром, столики примыкали почти вплотную. Стриптиз-бар был устроен так, чтобы уберечь зрителей от краски стыда, но — судя по тому, под каким немыслимым углом наклонилась исполнительница — ни от чего не защищал тех, кто на сцене.
— Вы одна? — спросила ее официантка, одетая в полоску ткани, которую язык не поворачивался назвать юбкой, и минимальный лифчик, внутри которого неподвижно застыли два мощных шара не вполне живой плоти.
Мэгги приготовила ответ заранее.
— Мне нужно поговорить с администратором. По личному вопросу. — Она старалась говорить нервно, но вежливо.
Живая надувная кукла указала на столик рядом с барной стойкой и скрылась.
Администратором была женщина с коротко стриженными светлыми волосами, того же возраста, что Мэгги. К великому облегчению Мэгги, она была одета — в черные узкие брюки и расшитый пайетками топ.
— Чем могу помочь?
— Можем мы поговорить приватно?
— Здесь достаточно приватно, — возразила она.
Мэгги наклонилась к ней поближе и понизила голос:
— Мне нужно поговорить… о личном. Об очень личном.
— Давайте поговорим прямо здесь.
— Хорошо. Можно мне сесть?
Женщина указала на место напротив.
— Я знаю, у вас конфиденциальность и все такое, — начала Мэгги дрожащим голосом, — но мне очень нужно знать, был ли здесь вчера мой муж.
— Мне очень жаль, но у нас строгие…
— Я знала, что вы это скажете, но здесь совсем другое дело. — Мэгги всем своим видом пыталась вызвать жалость, отчаяние, и кажется, ей это удалось: в глазах, смотревших на нее, она уловила не то чтобы сочувствие, но холодности в них не было. — Понимаете, — прошептала Мэгги, разыгрывая козырную карту, — я беременна.
Лицо женщины смягчилось.
— И я должна знать, что за человек мой муж. Он сказал, что завязал, что больше не ходит в стрип-клубы, не снимает девочек. Давно уже сказал, несколько месяцев назад. Когда я ему объяснила, что он должен это сделать, если мы хотим создать семью.
— Но вам кажется, что он все равно здесь бывает?
Мэгги молча кивнула, изображая полную безутешность.
— Я бы рада вам помочь, но мы же не спрашиваем фамилии при входе.
— Зато у вас есть камеры слежения. Дайте мне посмотреть запись вчерашней ночи. Пожалуйста…
— Это запрещается миллионом разных правил.
— И тогда я по крайней мере буду знать, держит он меня за дуру или нет. — Мэгги положила руку на живот. — Просто дайте взглянуть…
С усталой улыбкой блондинка покачала головой:
— Ни один мужчина в этом городе вас и близко не подпустил бы к этим записям. Но так и быть…
Мэгги с облегчением вздохнула и в знак благодарности протянула через стол руку. Женщина сжала ее, задержав на долгую секунду, потом встала, и Мэгги вслед за ней.
Они спустились по лестнице и вошли в дверь с табличкой: «Только для персонала». За дверью был коридор и три кабинета.
Они остановились у третьего. На одной стене — четыре больших телеэкрана. Вполглаза поглядывая на них и сосредоточившись над кроссвордом, перед ними сидел мужчина — Мэгги решила, что он напарник вышибалы из вестибюля наверху.
— Фрэнк, это моя подруга, — сказала администратор. — Ей нужно посмотреть вчерашнюю запись. Включи, пожалуйста. — Она повернулась к Мэгги: — У меня двенадцатилетняя дочь. Она уже десять лет не видела своего отца. Удачи вам.
Фрэнк выкатил из-под стола вертящееся кресло и предложил Мэгги сесть. Когда Фрэнк защелкал клавишами, вызывая на экран запись прошлой ночи, ее «блэкберри» зазвонил. Сообщение от Стюарта: «Срочно позвони мне. Положение серьезное».
— Что-то еще, мадам?
Она решила не отвлекаться. Процессия мужчин казалась нескончаемой: толстые, худые, чернокожие, белые, кто-то воровато оглядывался, кто-то шел не скрываясь. Мэгги пока отсмотрела посетителей всего лишь одного часа, в ускоренном режиме. На середине второго часа глаз ее за что-то зацепился.
Это был не мужчина. Это была женщина. Высокая, темноволосая, она привлекала к себе внимание. Она была классом выше, чем другие девицы, записанные камерами слежения в тот вечер.
Лица ее Мэгги не рассмотрела: она наклонила голову, но движения были изящны. И было в ней что-то еще. Целеустремленность?
И тут же она поняла, что да, так оно и есть. На шаг позади нее шел мужчина в кепке и темно-сером костюме. Выходя, он оглянулся — направо, потом налево, — показав камере лицо.
Никаких сомнений. Она попросила остановить запись, чтобы как следует рассмотреть этого мужчину, которого видела вчера на телеэкране. На пленке был не кто иной, как Вик Форбс.
— Вы узнаете этого мужчину? — спросила она охранника, стараясь говорить как можно более нейтральным тоном.
— Да, кажется, лицо знакомое.
— А вы знаете, кто это?
— Ну, как его зовут, не скажу, если вы об этом. Мы тут имен не спрашиваем.
— Но раньше вы его здесь видели? Он завсегдатай?
Охранник кивнул.
— А она? — Мэгги показала на застывшую картинку.
Охранник отмотал назад и включил замедленный режим.
— Трудно сказать, — протянул он. — А, да. Теперь я понял, кто это. Танцовщица. Новенькая, пришла дня два назад. Но сегодня она не явилась на работу.
— Не помните, как ее зовут?
— Эти девушки берут такие имена… — Он снисходительно улыбнулся, словно бы объясняя наивному ребенку, как устроен мир. — Такие идиотские имена: Тайна, Лето и прочая ерунда.
— А эта как называлась?
Он не успел ответить, как дверь открылась. Вошла женщина-администратор, улыбнулась Мэгги:
— Нашли, что хотели?
— Не могу сказать, что я хотела это найти.
Лицо женщины выражало живейшее участие:
— Конечно, конечно.
Фрэнк услужливо указал начальнице на монитор:
— Ваша подруга спросила, кто это. Я сказал, новенькая.
Женщина наклонилась поближе к монитору:
— Фрэнк прав. Новенькая. Приступила на этой неделе. Танцует под именем Джорджия.
— Вы знаете ее настоящее имя?
— Никогда не спрашиваю.
— Значит, приступила на этой неделе?
— Да. Кажется, позавчера. Предложила начать сразу же. Разумеется, ее взяли не раздумывая, вы же понимаете.
— Боюсь, не понимаю.
— Видите ли, она… — Женщина помедлила, подбирая слово. — Необычная. Для этого места, я имею в виду. Девушки здесь стриптизерши как стриптизерши: фальшивые ногти, фальшивые груди, фальшивые волосы. Таких очень любят мальчики-студенты, но гости рангом повыше ищут чего получше. Понатуральнее. И к этой они бы приходили вновь и вновь. Она роскошна. — Мэгги нахмурилась, изображая поруганную супружескую любовь, и женщина добавила: — Прошу прощения.
— И где она сейчас?
— Не знаю. Сегодня вечером она не вышла на работу. Я ей звонила. Телефон не отвечает.
Мэгги смотрела на собственные руки, суммируя все, что узнала. Женщина снова заговорила:
— Знаете, дорогая, мне вас очень жаль. Но лучше узнать сейчас, чем потом. Поверьте мне.
Мэгги взяла свою сумочку и стала в ней рыться, ища бумажный платок, чтобы вытереть показные слезы.
На улице она глубоко вздохнула, радуясь, что вынырнула из затхлой порочной атмосферы «Приюта полуночника». Осмотрелась, заметила мужчину в машине на холостом ходу. Он посмотрел прямо на нее, потом отвел взгляд. Нет, это не такси.
Пока шкафоподобный вышибала вызывал ей такси, она мерила шагами мостовую перед входом и думала. Все, что она увидела, говорит только об одном. Время, обозначенное на записи, — 23.35. Вчера вечером Вик Форбс был в телестудии, потом где-то, возможно, в интернет-кафе, выпустил свое заявление с угрозой раскрыть шокирующие моменты прошлого Бейкера, а потом пришел в «Приют полуночника», где и снял девушку. И не просто первую попавшуюся стриптизершу, а самую красивую женщину, которая когда-либо работала в этом заведении, где Форбс был завсегдатаем. Она поступила на работу днем раньше, а теперь исчезла. Они ушли вместе, а примерно через час он был задушен.
Что могло случиться? Кажется, вариантов нет.
А не может так быть, что он просто снял девушку? Теоретически может, но Мэгги помнила, что в доме Форбса нашли отпечатки пальцев только одного человека — самого Форбса. Если бы он ее просто снял, она бы оставила пальчики повсюду.
Нет, всему этому есть только одно разумное объяснение. Классическое соблазнение с летальным исходом.
Полиция ошибается. Форбс не самоубийца.
Виктора Форбса убили.
Из «Пейдж», вторник, 23 марта, 00 ч. 03 мин.:
Импичмент! Через юридический комитет палаты представителей республиканцы выдвинули требование импичмента, обвиняя президента Бейкера в тяжких и мелких преступлениях. Длинная, еще не законченная история.
Из колонки «Плейбук» на
Я слышал, что сенатор Рик Франклин час назад позвонил в Белый дом и объявил президенту о своем намерении устроить импичмент.
Причиной послужила смерть Вика Форбса. Разумеется, это имя не будет фигурировать в списке обвинений, который утром будет представлен в юридический комитет палаты представителей. Франклин и его соратники в палате представителей построят свое обвинение вокруг иранских связей президента. Но, без сомнения, слухи, вызванные смертью Форбса, случившейся подозрительно вовремя, создают вокруг Бейкера неблагоприятную атмосферу.
И если Франклин настроен серьезно, он наверняка рассчитывает, что на его сторону перейдет достаточное количество консервативных демократов. Скажем прямо, есть демократы, которые не любят президента со всеми его идеалистическими разговорами об Америке, которая протягивает руку для приветствия, а не грозит сжатым кулаком. Перевес демократов невелик, республиканцам достаточно всего нескольких голосов демократов, чтобы поставить вопрос об импичменте на голосование в палате представителей уже на следующей неделе.
В такси, возвращаясь в гостиницу, Мэгги пыталась найти во всем этом смысл. Главное — правильно ответить на вопрос: «кому выгодно?», хотя от этого ответа и стынет кровь в жилах. Кто хотел смерти Форбса? Память снова и снова подсовывала фразу: «Как я хочу, чтобы он исчез».
Это самое очевидное объяснение. Кто выиграл от смерти Виктора Форбса, если не Стивен Бейкер?
В пятый раз за последние две минуты она набрала номер Стюарта. По-прежнему занято. Положение серьезное, сказал он. Что у них там, черт возьми, случилось? Вдруг «блэкберри», у которого она отключила звонок, завибрировал.
— Стюарт? Это ты?
Однако это был не вызов, а сообщение. Стюарт писал:
«Не могу до тебя дозвониться. Здесь сплошное безумие. Франклин с республиканцами грозят объявить импичмент. Скорее добудь нам что-нибудь. Вся надежда на тебя».
В горле у нее пересохло. Импичмент. Как они посмели? В кои-то веки в этом зловонном болоте, называемом политикой, появляется достойный человек, и что же? Его немедленно хотят растерзать и низвергнуть, используя самые грязные методы.
Ясно, что́ она должна сделать. Найти то, что доказывало бы непричастность президента к преступлению. Не оставить сомнений, что Форбс свел счеты с жизнью. А она делает все ровно наоборот. Находит доказательства того, что Форбса убили.
Надо успокоиться. Сам по себе этот факт не означает, что здесь замешан президент. У Бейкера есть сторонники; возможно, какие-то его сторонники увидели в Форбсе угрозу своим интересам. А может быть, один из них решил сделать президенту приятное и убрал Форбса. Или кто-то разделался с Форбсом, чтобы навредить президенту, а не помочь?
Через две минуты после того, как она вошла к себе в номер, телефон завибрировал. Стюарт.
— Стью, что, черт побери, происходит? Они же не наберут достаточно голосов, правда? Я хочу сказать, у нас большинство.
— Незначительное. И состоит из консерваторов, которые будут голосовать с республиканцами, как только поймут, куда ветер дует. Мэгги, найди что-нибудь, помоги нашему мальчику!
— Ну, нашла я кое-что. Только, кажется, не то, что нужно. — Она услышала в трубке странный звук. — Что это за шум?
— Огурчики, — объяснил Стюарт и внятно захрустел. — Я держу в кабинете баночку на всякий случай. Так что бей, Мэгги. Я выдержу.
— В ночь своей смерти Форбс был в стриптиз-баре. И ушел оттуда с женщиной — примерно за час до того как умер.
— Господи!
— Вдобавок дома у него не нашли отпечатков, кроме его собственных. Женщина танцевала в этом баре, но начала там работать лишь за день до смерти Форбса. Как раз когда Форбс стал мутить воду. И с тех пор ее никто не видел.
— Ладно. — Она слышала, как он жует — и думает. — Вот что. И это, пожалуй, единственная хорошая новость. Коронер сказал, что нет никаких причин изменять его вердикт: самоубийство. Похоже, есть люди, которые хотят нам помочь.
— Кто это хочет нам помочь?
— Это город демократов, Мэгги.
— Стюарт, полиция забрала все компьютеры из дома Форбса. Все, что он знал, должно быть в этих машинах. Если бы…
— Это невозможно, Мэгги. Знаешь, как это будет выглядеть? Белый дом сует свой нос в криминальное расследование. А кроме того, Зои — помнишь ее, агент секретной службы — Зои утверждает, что Форбс хранил это не в компьютере, а в Интернете.
— Да, понятно. — Мэгги вспомнила рассказ Ника о волосатом байкере.
Она слышала, что Стюарт все жует. Должно быть, уже шестой огурчик подряд.
— Мэгги, если Форбса убили, найди того, кто это сделал.
— Та женщина, с которой он ушел.
— Кто, стриптизерша? Она наверняка просто нанятый киллер. Нас интересуют те, кто ее нанял. Вот кого нам надо найти. И еще — что за дерьмо он собирался вывалить нам на головы. И это срочно.
— Я понимаю. — Лучше бы он не объяснял, какая на ней лежит ответственность. Она знает. У нее и так мозги плавятся от этого и еще от того, что она уже девятнадцать часов на ногах.
— Мэгги? — Его голос стал мягче. — Мы ведь с тобой практически жизнь отдали этому парню, да? У меня вот есть жена и все такое, но я провожу больше времени с Си-эн-эн, чем с Нэнси. И давай смотреть правде в глаза: ты тоже замужем за своей работой.
Мэгги почувствовала укол стыда. Разве Ури говорил не то же самое? И если Бейкер перестанет быть президентом, то, значит, все было зря?
Стюарт заговорил вновь:
— Мы не можем позволить себе проиграть. Он пока почти ничего не успел сделать из того, о чем мы мечтали.
Добавив своему голосу уверенности, она сказала:
— Мы не проиграем. Переживем. Как пережили все остальное. Помнишь, когда Честер…
— Сейчас все иначе, Мэгги, и мы оба это понимаем. Утром мне придется подсчитывать голоса. Смотреть, сколько наших Франклин переманил. И если он победит, я подумываю о том, чтобы посоветовать президенту уйти в отставку.
— Господи боже мой, Стюарт.
— Представь, каково будет бороться. Через какую мерзость и грязь придется пройти. Лучше уйти достойно. Но потом я думаю: а мы с тобой? Если он уйдет, что будет с нами? То есть с тобой-то все хорошо. Тебе много дано, ты умница и красавица.
Мэгги не знала что сказать. Из глаз ее катились слезы.
— А от меня что останется? Двадцать лет я был Стюарт Гольдштейн при Стивене Бейкере. Без Бейкера нет Гольдштейна. Кто еще возьмет на работу большого толстого еврея, который ест огурчики прямо из банки?
Она не могла этого вынести.
— Стюарт, не надо! Стюарт, мы…
— Так что если я буду бороться, то из эгоистических соображений. Не за него, а исключительно ради себя. А для него, может, лучше всего было бы уйти.
— Хватит, Стью. Хватит разговоров за полночь со слезами. Это у меня и в Ирландии было. — Она хотела рассмешить его, но он не засмеялся.
— Ты права. Я понимаю. Понимаю. Просто я очень устал, вот и все. Мы столько работали… — Его голос становился все тише.
У Мэгги ком стоял в горле.
— Стью, иди домой и отдохни хоть немного. А утром я тебе позвоню. И поверь, утром все покажется гораздо лучше.
— Спокойной ночи, Мэгги.
— Люблю запах свежих рогаликов по утрам.
Сенатор Рик Франклин и руководитель его юридической службы Синди Хьюз вышли из лифта на шестом этаже здания, которое на первый взгляд казалось типичной офисной постройкой 1970-х, функциональной и скучной. Однако это был оплот американского консерватизма, по крайней мере, с утра по четвергам.
Во время этих четверговых сессий конференц-зал заполняется активистами, лоббистами и сильными мира сего, которые все вместе составляют вашингтонское движение консерваторов.
У задней стены на столах стояли кофейники, подносы с рогаликами и баночками сливочного сыра. Если прийти на четверть часа раньше, можно нагрузить себе всего этого на тарелку и сесть на место. В противном случае доедаешь что осталось и рискуешь быть вытесненным в коридор.
Когда Франклин вошел, зал взорвался аплодисментами, переходящими в овацию. Ему аплодировали стоя. Раньше здесь не бывало ничего подобного. Попытка сместить Бейкера сразу же сделала его звездой и фактическим лидером оппозиции.
Он отмахнулся от предложений уступить ему место — скромен, не любит знаков подчеркнутого уважения — и остановился ближе к двери, всем своим видом выражая политическую установку: «Я здесь затем, чтобы слушать».
Мэтт Нюланд, активист, который и превратил эти собрания в мощную влиятельную силу, призвал всех к порядку. Франклин присмотрелся к нему повнимательнее. Классический тип деятеля, всегда остающегося за сценой; похож на студента-переростка. Пола рубашки выбилась из-под брючного ремня, очки в мутных пятнах. Тот факт, что он носит очки, сам по себе показателен: ни один политик не наденет очков. Но такие типы, которые работают с цифрами, планируют политику партии и непрестанно трудятся, воплощая ее в жизнь, такие типы могут выглядеть сколь угодно ужасно. Их все равно никто не видит. На фасаде — такие, как Франклин: со сверкающими белыми зубами, густыми волосами и красавицами-женами, а тролли остаются в тени.
Нюланд говорил вводную речь:
— …судьбоносные ночные новости, но сначала я хочу обратиться к другим пунктам повестки дня. Первое. Банковский билль. Пока голосование совсем не в нашу пользу. Ваши предложения, как можно изменить его ход?
— Мы должны его осмеять, — немедленно раздался чей-то голос. — Когда демократы говорили: «имущественный налог», он был популярен. Но мы уничтожили его популярность, как только назвали «смертельным налогом». С этим биллем мы должны проделать нечто подобное.
— Кто это? — шепотом спросил Франклин у Синди.
— Майкл Штросс. Глава Ассоциации американских банкиров. Лоббирует интересы финансового сектора.
Нюланд попросил придумать еще названия для банковского билля. Какая-то женщина в первых рядах предложила «налог против достатка». Нюланд кивнул, но без энтузиазма.
— Давайте вспомним его суть. Согласно этому биллю, бонусы не выплачиваются, пока банк не расплатится с федеральным правительством до последнего цента. На что могут уйти десятилетия. Это будет самое серьезное ограничение благосостояния и личной свободы со времен Леонида Брежнева.
— Может, так и назовем: брежневский билль? — предложила женщина.
— Ну да, особенно понятно это будет молодежи, — пробормотал Нюланд, а в полный голос сказал: — Вернемся к текущему моменту. Республиканцы на Капитолийском холме выступили с замечательной инициативой объявить импичмент президенту по поводу его иранских связей.
Снова все зааплодировали Франклину, и он принял эти аплодисменты, на секунду наклонив голову. Скромненько.
— Понятно, что это будет зависеть от того, сколько демократов проголосуют с нами. Надо привлечь на свою сторону общественное мнение. Я полагаю, что публику меньше интересуют технические подробности иранских дотаций, чем дело Форбса. Именно эпизод с Форбсом будет формировать настроения в обществе. Как вы думаете, что следует предпринять в связи с этим?
Заговорил мужчина, представившийся продюсером одной из знаменитых на всю страну радиопрограмм.
— На этой индейке еще много мяса, — начал он. По произношению Франклин решил, что он из Алабамы. — Что за бомбу хотел взорвать Форбс? Могу с уверенностью сказать, народ очень это интересует.
В задних рядах поднялась с места женщина. Франклин узнал ее: бывший прокурор, теперь телекомментатор.
— Мы здесь не слишком политкорректны, чтобы поговорить о других аспектах дела Форбса?
— О других? — улыбнулся Нюланд, очень довольный.
— Да, Мэтью. Об очень своевременной смерти Форбса.
Нюланд обвел глазами зал.
— Хотим ли мы это обсуждать?
— Тут есть некоторый риск, — сказал радиопродюсер.
— Дело не только в этом. — Все головы повернулись к первому помощнику конгрессмена Райса от штата Луизиана. — В докладе коронера смерть Форбса будет классифицирована как самоубийство. Перед тем как ехать сюда, я разговаривал по телефону с Управлением полиции Нового Орлеана. Сегодня они намерены официально объявить, что расследование закончено.
Недовольное фырканье и покачивание головами.
— Не будем забывать, что в Луизиане много демократов, — вскинулся Нюланд. — Особенно в администрации.
— Я не считаю, что это должно нас остановить, — вновь заговорил помощник конгрессмена. — Если несколько членов партии стараются замять это дело, чтобы помочь своему приятелю Стивену Бейкеру, то тем хуже для него.
Поднялось еще несколько рук, но Нюланд уже сворачивал тему. Ему еще надо было успеть обсудить руководство Федерального резерва.
Франклин посмотрел на Синди и дал знак, что можно уходить.
В такси он смотрел в окно:
— Ты знаешь, о чем я думаю, Синди?
— О чем, сенатор?
— Интересно, почему демократы в Новом Орлеане не дали хода расследованию. Как говаривала моя мама, если женщина берется за метлу, вероятно, где-то появилась куча дерьма.
— Отлично сказано, сенатор.
— И кроме всего прочего, это значит, что для Белого дома наступил момент максимальной уязвимости, — сказал Франклин. — Я думаю, пора серьезно надавить на Бейкера и на тех, кто с ним работает.
— Доброе утро, Лиз. Имею честь пригласить вас на похороны.
— Похороны? Чьи?
Пока Мэгги отдавала должное завтраку по системе шведского стола, Тим из «Телеграф» возбужденно пересказывал новости.
Оказалось, что у Форбса не было совсем никакой семьи. Живи он в любом другом городе, его похороны были бы мрачными и унылыми, но в Новом Орлеане… В Новом Орлеане до сих пор сохранилось Общество бедняцких похорон, реликт, оставшийся с середины девятнадцатого века, когда плантаторы интенсивно занимались благотворительностью.
— У них был горшок денег. И этот фонд до сих пор существует и оплачивает похороны всем одиноким, скончавшимся в Новом Орлеане.
Тим объяснил, что мэр Нового Орлеана после «Катрины» решил, что эту маркетинговую возможность нельзя не использовать. В городе столько журналистов — значит, надо устроить шоу. Чтобы доказать всему миру, что этот город по-прежнему — воплощение красивой жизни, город, у которого гулянка в крови.
Через час Тим готов был плясать от восторга. Здесь было все, чего только мог пожелать от статьи о Новом Орлеане любой лондонский редактор.
— Лиз, — говорил он Мэгги, — как нам повезло! Секс, смерть, мужчина в дамских колготках, а теперь еще и вот это! — Он махнул рукой в сторону процессии, двигавшейся по улице.
В начале шло трио: кларнет, банджо и туба. Они играли медленный, скорбный спиричуэл. За ними шла группа более многочисленная: тромбоны, трубы и саксофоны. Эти музыканты еще не играли, но двигались с величавой грацией, пританцовывая в такт музыке. И уже вслед за ними ехал катафалк.
Когда они приблизились к представителям прессы, музыка смолкла.
К катафалку подошли еще несколько мужчин, все чернокожие, и через минуту серебристый гроб оказался у них на плечах. Трио заиграло припев, все громче и громче, и, словно повинуясь музыке, те, кто нес гроб, внезапно подняли его над головами и стали раскачивать. Потом снова опустили до уровня пояса, подвигали из стороны в сторону. Журналистам объяснили, что такова традиция джазовых похорон: надо дать покойному потанцевать в последний раз.
Процессия устремилась к кладбищу. Телевизионщики взвалили на плечи камеры, репортеры строчили в блокнотах. Мэгги не отставала.
К моменту, когда процессия подошла к кладбищу, Мэгги отделилась от журналистов и убрала свой блокнот. Она смотрела, как длинная лента народа в воротах кладбища превратилась в густую толпу, как священник поприветствовал собравшихся и предложил пройти к могиле.
Мэгги отступила — не слишком далеко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы ее не видели. Огляделась — и только сейчас заметила, что рядом с ней стоит совершенно седой мужчина лет шестидесяти в сером костюме. Без блокнота, и одет не как турист. Может быть, он как раз истинно скорбит о смерти Вика Форбса?
Она решила попытать счастья и посмотрела на него с печалью.
— Здравствуйте. Вы хорошо его знали?
Он не повернул головы, продолжая смотреть прямо вперед, на священника, но заговорил тотчас. Однако он не ответил на ее вопрос, а задал свой:
— Вы по какой линии работаете?
Безошибочный инстинкт предостерег: представляться журналисткой не следует.
— В иностранном отделе, — туманно ответила она.
Он наконец посмотрел на нее:
— Вы его знали по работе в Компании?
Интуиция подсказала ей ответ:
— Да.
— Вы здесь как официальный представитель?
На тысячах переговоров, которые провела Мэгги, она научилась одному. Если вы ошеломлены новой информацией и изо всех сил пытаетесь ее переварить, ни в коем случае не показывайте этого. Так что она сохранила невозмутимое лицо, пытаясь понять, что такое она только что услышала. Компания… официальный представитель…
— Да, я пришла отдать последний долг от имени Компании.
Мужчина облегченно вздохнул:
— Я так и подумал. Друзей-то у Боба было немного.
Мэгги кивнула, отметив про себя одно слово: Боб.
— Хотя в деле был хорош. Даже в самых горячих точках. В Гондурасе, в Сальвадоре, в Никарагуа.
Мэгги повернула к нему лицо: поворот на три четверти обозначает — передать теплое отношение:
— Это было очень важное дело. Наша страна в долгу перед вами. Обоими.
— Интересно, что он осел в Новом Орлеане. Я и не знал.
— Но вы ведь не были близки в последнее время?
— Двадцать лет он не попадался мне на глаза. А на этой неделе я вдруг увидел его по ящику. Я подумал, надо бы встретиться, вспомнить прошлое. Да вот не успел…
Они помолчали, глядя, как священник бросает на гроб горсть земли. Мэгги боролась с желанием засыпать этого человека вопросами. Она ведь «официальный представитель» какой-то Компании, а значит, должна сохранять ледяное спокойствие.
Теперь похоронная процессия уходила от могилы, и Мэгги испугалась, что удача вот-вот ускользнет.
— Признаюсь, нам не вполне понятно, как следует понимать этот его… последний демарш.
— Да, он мог сглупить. Такой уж он был, Боб Джексон. Маршировал под свой собственный барабан.
Боб Джексон. Интересно, Вик Форбс было его настоящее имя или, наоборот, настоящее — Боб Джексон? Отложив этот вопрос на потом, она закинула удочку еще раз:
— А его смерть? Полиция утверждает, что это самоубийство.
— Знаю. Но если парень вот так угрожает президенту, не приходится удивляться его смерти, правда?
Мэгги даже бровью не повела. Она повернула к выходу, моля бога, чтобы мужчина не воспринял это как необходимость сказать «до свидания». К счастью, он продолжал идти рядом.
— Так что я этого не исключаю. Джексона всегда не очень любили. Одиночка. Одержимый. Он мог нажить себе врагов еще до этой истории с Бейкером. Но все, кто знал Боба, понимают, что он не мог не сделать того, чему нас всех учили.
Трубы и тромбоны заглушали его слова.
— Не слышу.
— «Одеяло». Защита. Информация не умерла вместе с ним, он наверняка подготовил «одеяло».
— Конечно, — сказала Мэгги, думая, что еще, черт побери, за одеяло такое?
Они уже подходили к кладбищенским воротам, и она хотела еще надавить, как вдруг почувствовала, что на плечо ей легла чья-то рука. Тим из «Телеграф». Она скорчила гримасу, означающую: «Подожди, не сейчас». Он явно обиделся, но, к ее облегчению, отошел. Но, когда она повернулась к своему собеседнику, тот исчез, затерялся в толпе.
Теперь надо срочно позвонить Стюарту. Эта информация — тот самый прорыв, который так им нужен! Она в спешке нажимала кнопки, набирая прямой номер — в кабинет. Автоответчик. Она набрала мобильный — «Простите, этот номер больше не обслуживается». Она набрала коммутатор Белого дома.
— Пожалуйста, Стюарта Гольдштейна.
— Представьтесь, пожалуйста. — Голос оператора дрогнул.
— Меня зовут Мэгги Костелло, я работала…
— Мисс Костелло, мне велели перенаправить ваш звонок мистеру Санчесу. Оставайтесь на линии.
Пауза, заполненная звуками классической музыки, и вот наконец, Мэгги слышит голос Дуга Санчеса, хоть и не такой бодрый и уверенный, как обычно.
— Привет, Мэгги. У меня плохие новости. Стюарт умер.
Дипломатическая почта. Из посольства Исламской Республики Пакистан в Вашингтоне, округ Колумбия, главе Армии гвардейцев исламской революции, Тегеран.
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.
ЗАШИФРОВАНО: МАКСИМАЛЬНО
Положение С.Б. ухудшилось. Продолжая наш предыдущий разговор, докладываю, что С.Б. лишился помощи своего главного советника. У нас больше не будет проблемы «приветливо протянутой руки». Конец связи.
Прерывающимся голосом Дуг Санчес рассказал, что тело Стюарта в шесть часов утра обнаружили в парке Рок-Крик два бегуна. Первоначальное обследование показало, что он умер, проглотив тридцать таблеток декстропропоксифена — болеутоляющего, в списке противопоказаний которого значилась «депрессия со склонностью к суициду», — и разрезав себе левое запястье. Полиция собирается сделать заявление о том, что в связи с его смертью никого искать не намерена.
Мэгги была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Сама мысль о том, что Стью Гольдштейн, который набрасывался на жизнь с таким же аппетитом, как на еду, может убить себя, казалась абсурдной.
Вплоть до вчерашней ночи. Их последний разговор не давал ей покоя. Она никогда не слышала, чтобы Стюарт был в таком отчаянии. Почему она не поняла, что он на грани? Что она за друг после этого?
Санчес продолжал говорить:
— Послушай, Мэгги, президент рассказал мне, над чем вы со Стюартом работали, и просил меня продолжать это дело. С этого момента ты будешь связываться со мной, если понадобится прямой контакт с президентом. Собственно, он просил переводить тебя на него, когда мы будем разговаривать. Ладно?
— Ладно.
Послышался щелчок и музыка. Тим из «Телеграф» и другие журналисты с любопытством смотрели на нее. Она помахала им рукой, чтобы не ждали, и отыскала тихое место. Кладбище уже опустело, если не считать двух-трех отставших. В их числе был и мужчина в темном костюме, который стоял у ворот и тоже беседовал по мобильному.
— С вами будет говорить президент, — донеслось из ее «блэкберри».
Снова щелчок.
— Мэгги, я рад, что мы тебя нашли.
— Да, господин президент.
— Это страшный удар для всех нас. Я знаю, как вы дружили со Стюартом.
— Вы тоже, сэр.
— Да. И я. — Он помолчал, стараясь справиться с чувствами. — Вчера он был сам на себя не похож, я заметил. Но Стюарт был не из тех, кто пасует перед трудностями. — Его тон вдруг изменился. — Я не могу поверить… Самоубийство и Стюарт…
— Вы хотите сказать, что его убили? — почти шепотом сказала она.
— Я хочу сказать, что президентство под угрозой. И мы должны всеми силами бороться за него. Теперь дело даже не во мне. Под угрозой конституция Соединенных Штатов. Если уж они могут сместить законно избранного президента, то они способны на все.
Мэгги постаралась сосредоточиться.
— Сэр, я еще не нашла подтверждения, но есть основания подозревать, что Вик Форбс на самом деле Боб Джексон, бывший агент ЦРУ.
— Господи боже. Откуда такие сведения?
— Я только что была на похоронах и познакомилась с его бывшим коллегой, который настойчиво повторял слово «Компания». Они вместе работали в Гондурасе, Сальвадоре и Никарагуа.
Две-три секунды молчания.
— Знаешь, что сказал бы Стюарт? «С Кеннеди они, по крайней мере, подождали пару лет. Дали ему шанс». Бывший агент ЦРУ? Вот кого они используют. Я просто-таки слышу, как Стюарт это говорит. «Уотергейт? Кто организовал утечку? Бывшие агенты ЦРУ». Боже.
— Значит, вы думаете, Форбс работал на…
Президент заговорил мягче:
— Мы же помним Стюарта, да, Мэгги? Он бы сказал: «бывшие агенты ЦРУ», но не «работают на ЦРУ».
— Что не дает ответа на главный вопрос: на кого работал Форбс?
— На него-то, Мэгги, ты и должна ответить. Повтори, пожалуйста, когда Форбс работал в Управлении?
— Тогда его звали Боб Джексон. Начал лет двадцать пять назад. Тогда ему было лет двадцать. Умер он в сорок семь.
— Я брошу на это дело Санчеса, посмотрим, что удастся узнать. И береги себя, Мэгги. Я целиком полагаюсь на тебя. Мы все на тебя полагаемся.
— Спасибо, господин президент. Я сделаю все, что смогу.
У нее дрожали руки. Ей так хотелось домой, принять горячую ванну и чтобы всего этого не было.
Как только Мэгги села в такси, она тут же вытащила «блэкберри». Не задумываясь, набрала номер, который в записной книжке фигурировал под буквой У.
Ури ответил тотчас. Не промедлив ни секунды, сказал:
— Привет. Как там мой любимый бывший чиновник Белого дома?
Она сглотнула ком в горле, чтобы не расплакаться.
— Стюарт умер.
— Ох. Соболезную. Как это случилось?
— Не знаю. Говорят — самоубийство, но я не верю.
— Мэгги, я знаю, вы были друзьями. Ты еще говорила всегда, что у него такое большое сердце.
Тут она все-таки всхлипнула. И поняла, что в последние дни была как сжатая пружина и что ей безмерно тяжело.
— Хочешь, я сейчас приеду к тебе?
Этого она хотела больше всего, но это было невозможно.
— Я хочу просто послушать твой голос.
— Ладно. Значит, я буду говорить. — Его акцент, все еще явный, несмотря на то, что он долгое время прожил в Штатах, пробудил в ней прежние чувства. — Я тебя сегодня вспоминал. Когда отсматривал материал про Бейкера, записи его предвыборных выступлений в Айове. — Он сменил тему на более безопасную, чтобы она переключилась со своих печальных размышлений. Ури всегда был очень чутким.
Она постаралась собраться и поддержать разговор:
— Ты снимаешь фильм о Бейкере?
— Разве я тебе не говорил? Общественное телевещание заказало полную историю его жизни на девяносто минут.
Она постаралась выразить восторг:
— Но это же прекрасно, Ури! Это грандиозно! Однако лучше тебе поторопиться с этим фильмом.
— Как-то это нехорошо, правда? Этот парень всегда был мистер Непобедимый, а теперь ему приходится бороться за жизнь.
— Хотела бы я поговорить с тобой об этом. Но я на задании. Ну, ты понимаешь: действуют обычные правила…
— Ну что тут скажешь: мать…
— Мама — вот что скажешь…
— Ого! А как идет изучение иврита?
Она улыбнулась, вспомнив его черные кудри, и к глазам вновь подступили слезы.
— Давай лучше попрощаемся, Ури.
— Ладно.
— Спасибо тебе, Ури. — И она нажала красную кнопочку.
Через секунду телефон зазвонил вновь. Санчес.
— Мэгги, нам нужно встретиться. Срочно. Возвращайся в Вашингтон, но не сюда; время и место я напишу. Я должен передать тебе кое-что. Как можно скорее.
С гулко бьющимся сердцем она закончила разговор. А за тысячи миль от нее человек, которого она не знала, внимательно слушал каждое слово.
— Линия безопасна?
— Да, сэр. Зашифровано максимально.
— Хорошо. — Он подался вперед, поставил локти на стол: подготовился. Технологии достигли фантастического уровня развития, но он все равно предпочитал смотреть человеку в глаза. Или нескольким, как в данном случае.
Он завидовал своим предшественникам. Они работали во времена, когда такие вещи делались с глазу на глаз. А не в помещении глубоко под землей, где смотришь только на мониторы.
Однако альтернативы нет. Обменяться мнениями нужно срочно, и, значит, это будет сделано.
— Джентльмены, мы все в курсе последних событий. Как я понимаю, сработал, как бы это сказать, закон непрогнозируемых последствий.
Раздался голос с линии Германии.
— Боюсь, лечение получилось хуже, чем болезнь.
— Согласен. — Еще один голос, на сей раз из Нью-Йорка. — Коллега из Германии прав. Ликвидация Вика Форбса создала проблем не меньше, чем решила.
Он почувствовал: необходимо напомнить, кто здесь командует.
— Джентльмены, я глубоко убежден, что мы сняли проблему, которая представляла собой серьезную угрозу. Если бы мы этого не сделали, весь наш проект оказался бы в опасности. Однако я согласен, это поставило перед нами следующие проблемы. Они, впрочем, разрешимы.
— А Гольдштейн? — снова спросила Германия.
— Как руководитель группы я действовал на основании данных разведки. Слишком велик был риск, что он помешает осуществлению нашего проекта.
— Хорошо. — Это голос из Нью-Йорка. — Я готов одобрить принятые решения, но пора обезопасить наши активы.
— Понятно, — сказал он. — Это и будет нашей следующей задачей. И последнее, джентльмены. Похоже, кое-кто всматривается в дело Форбса несколько пристальнее, чем мы надеялись. Какая-то женщина. Пусть ни у кого не останется сомнений, что мы позаботимся о том, чтобы она не причинила нам вреда.
— Да уж, пожалуйста. — Первая реплика из Лондона.
— Даю слово, — сказал председатель. — Если надо, ее уберут со сцены.
Инструкции Дуга Санчеса были предельно ясными. Они должны встретиться лично. Она садится в первый же самолет до округа Колумбия, потом добирается до вокзала Юнион-стейшн и там стоит лицом к расписанию поездов «Амтрака». В прежние времена она бы посмеялась над такой конспирацией. Но не сейчас. Сейчас это показывает, что Стивен Бейкер не доверяет уже никому.
Внезапно толпа пришла в движение, ожидавшие пассажиры куда-то заспешили. Только что объявили, к какому пути прибывает экспресс до Нью-Йорка. Вдруг в суматохе ее легонько толкнули. Она повернула голову и увидела Дуга Санчеса: очень красивый, в плаще и шарфе, он рассматривал расписание. Не отводя глаз от его верхней строчки, он заставил и ее поиграть в шпионские игры: она вытащила из сумки свой «блэкберри» и, словно бы отвечая на звонок, сказала: «Привет».
— Слушай, Мэгги. Это очень опасно. Раскрытие личности агента ЦРУ, пусть даже и мертвого, — преступление.
— Значит, я была права. Форбс — бывший агент ЦРУ.
Его взгляд не отрывался от расписания.
— Ну и нахлебался я, чтобы это установить… Да. Третий прислал мне личное дело Форбса.
— И что там?
— Ты была права. Джексон того же возраста, что Форбс. Вышел в отставку три года назад. Где только не служил: Саудовская Аравия, Пакистан, в восьмидесятых — Центральная Америка. Там все это есть. Я не вчитывался. Сейчас ты его получишь.
— Каким же образом?
— Я уроню пачку газет, ты нагнешься помочь и отдашь все, кроме коричневого конверта. Готова?
Он уронил бумаги. На асфальт упали две папки для документов, «Вашингтон пост», пачка распечаток на листах А4. Мэгги тут же наклонилась и оказалась лицом к лицу с Дугом, который принялся многословно извиняться.
— Я такой неловкий, — говорил он. — Спасибо вам большое.
— Я тебе перезвоню, — пообещала Мэгги воображаемому телефонному собеседнику и обратилась к Дугу: — Ничего страшного, — сказала она уже ему, протягивая бумаги и оставляя у себя коричневый конверт.
— Не подведи, — сказал он еле слышно. — Ты нам нужна. Нужна ему. — Он повернулся и ушел.
Она поехала домой на метро, и по дороге у нее просто руки чесались открыть конверт. Но риск был слишком велик. Добравшись до дома, она первым делом достала из кухонного шкафчика бутылку «Джеймсона». Разбавила виски водой, сделала глоток, села на диван и наконец вытащила конверт.
Внутри было два листка с шапкой «Центральное разведывательное управление» в правом верхнем углу. А в левом — маленькая фотография Вика Форбса в молодости. Тогда у него еще были волосы, прямые и темные; усы тоже были. И большие очки — такие носили в начале 1980-х. В центре жирным шрифтом было напечатано имя агента: Роберт Э. Джексон.
Она стала читать. Вначале шли сведения об образовании. Школа в Вашингтоне, колледж в штате Пенсильвания. Специализация — испанский язык. Три года службы в морской пехоте, потом поступил на работу в Управление. Был заброшен в Центральную и Латинскую Америку, после чего последовала долгая переподготовка в Лэнгли, вплоть до начала девяностых.
На следующей странице — персональные данные, которые показывали только, что показывать нечего. Семейное положение: холост. Дети: нет. Значимые связи: ничего заслуживающего внимания Управления.
Мэгги сделала еще глоток виски. Боже, она так и не сняла пальто. Нужно принять душ, поесть. Она встала и направилась в коридор. И увидела, что автоответчик мигает. Она включила воспроизведение.
— Хотел послать тебе эсэмэску, — зазвучал голос с безошибочно узнаваемым акцентом, — но что-то мне подсказывает, что тебе захочется услышать человеческий голос по возвращении из своей исчезнувшей Атлантиды. Мэг, дорогая, это Ник, которому не терпится узнать, как его лучшая ученица прошла практику по курсу «Журналистика для начинающих». С максимумом красочных подробностей — если верить Тиму из «Телеграф», их было предостаточно. Я на несколько дней приехал в округ Колумбия. Позвони мне, если захочешь выпить по кружечке.
Ее удивила собственная реакция. Как часто она давала Нику от ворот поворот, а сейчас ей безумно захотелось его увидеть. Не просто чтобы рядом был кто-то, хотя и это тоже. Она осталась одна, и ей нужна была помощь. Слишком много на нее навалилось, слишком много отовсюду торчало острых углов.
Не то чтобы можно было открыться Нику дю Кэну. Пусть у Ника самые лучшие намерения, но если он пьян или укладывает в постель какую-нибудь голландку-практикантку из Всемирного банка, кто же знает, что и кому он скажет?
Они встретились в «Приюте полуночника» на Восемнадцатой улице, с темноватыми углами и потрепанными диванами — это соответствовало хемингуэевским устремлениям Ника: он любил роль потрепанного жизнью бывшего военного корреспондента. Увидев, что она входит в незаметную дверь, он вскочил и обнял ее — она даже пальто не успела снять.
Они заговорили о Новом Орлеане. Он выспрашивал колоритные подробности ее искусного проникновения в ряды прессы, воспринимая это как похвалу своему педагогическому мастерству.
— А теперь, Мэг, не скажешь ли ты мне, что за всем этим стоит? Горячо любимая великая газета, в которой я работаю, жаждет хоть какой-нибудь истории!
— Пока нет ничего, чем можно было бы воспользоваться, но я тебе кое-что расскажу.
Глаза Ника наполнились детской радостью.
— Ага, — вскричал он, — вот те слова, которые я мечтал услышать из твоих уст! Лучше их только «Ник, дорогой, расстегни мне»…
Она строго на него посмотрела.
— Извини. Я пошутил.
— У меня пока нет настоящих доказательств. Но я считаю, что Форбс был убит. И что-то мне подсказывает, что убит профессионалами.
Ник выпрямился — он был весь внимание.
— Я предлагаю посмотреть, нет ли свидетельств участия в этом деле, — она понизила голос почти до шепота, — ЦРУ.
— Черт побери…
Он сделал глоток из бокала и посмотрел на нее. Теперь лицо его было серьезно.
— Ты бы этого не сказала, если бы у тебя совсем ничего не было. Как я могу смотреть, если я не знаю, что это.
Мэгги улыбнулась: Ник дю Кэн не случайно получил кучу премий за лучшее журналистское расследование.
— Мне нечего тебе показать. И все же я просила бы тебя внимательно посмотреть в этом направлении. И что найдешь, покажи сначала мне. Если напечатаешь неготовый материал, больше ничего от меня не получишь.
— Это не такая уж страшная угроза, Мэг. ЦРУ убирает гражданина США, которому случилось покритиковать президента, — история сама по себе неплохая.
— Но это только верхушка айсберга.
— О чем ты говоришь?
— Я говорю: не торопись. Подожди, пока не проявится полная картина.
— Мне вполне нравится то, что я вижу сейчас, — сверкнул глазами он.
Она позволила Нику проводить себя до дома — неуловимым движением, давшимся годами практики, подставила щеку вместо губ для прощального поцелуя. Он сжал ее руку, поднес к губам и растворился в ночи.
Войдя к себе в квартиру, она открыла личное дело Джексона. Весь вечер что-то ее мучило. Она еще раз перечитала первую страницу. Медленно, не торопясь. Снова посмотрела начальные пункты: дата рождения, школа, колледж…
Школа. Школа имени Джеймса Мэдисона, Вашингтон. Это название было ей знакомо, но она никак не могла вспомнить откуда.
Она взяла «блэкберри» и поискала в «Гугле». Получила список десятков школ имени Джеймса Мэдисона как в округе Колумбия, так и вне его. А что, если…
Она подошла к стопке книг, высившейся на полу перед книжным шкафом. Это были новые, для них не нашлось места на и так уже забитых полках. Просмотрев их, она наконец нашла.
«Человек бегущий: Стивен Бейкер с неутолимой жаждой власти, и чем это обернется для Америки». Автор — Макс Саймон. Грубая работа; эту книгу уже разнесли в пух и прах легионы либеральных блогеров. Она не собиралась ее читать, но заглянуть заглянула и запомнила, что там есть нелепое подобие биографии с кратким очерком детства Бейкера. Она принялась лихорадочно листать страницы.
«В те дни Клифф Бейкер вел кочевую жизнь, останавливаясь там, где мог найти работу…»
Не здесь. Еще несколько страниц. Вот.
«…и подростку Стивену снова пришлось переезжать и переходить в новую школу. И на эти два последних школьных года перед поступлением в Гарвард он был зачислен в школу имени Джеймса Мэдисона в Абердине, штат Вашингтон».
Вот оно. Джексон учился не в городе Вашингтоне, округ Колумбия, а в штате Вашингтон.
Наконец-то она нашла связь между президентом и человеком, которого похоронили в Новом Орлеане сегодня утром.
Стивен Бейкер и Вик Форбс вместе учились в школе.
На следующее утро с первыми лучами рассвета Мэгги вылетела в Сиэтл и через тридцать пять минут после приземления уже ехала во взятой напрокат машине по пятой автостраде. Скоро она приедет в Абердин. Штат Вашингтон так далеко от Вашингтона, округ Колумбия — на другом конце страны. Дорога была длинная, но это давало ей возможность подумать. Она думала о Стюарте. Первоначальный шок и горе уступили место другим чувствам: гневу и страху.
Она поверила без вопросов, что Стюарт Гольдштейн сошел с ума от стресса и рано утром отправился в парк резать вены. Но сейчас она усомнилась: очень уж это было удобно. У Бейкера крупные неприятности, Стью — его самый верный помощник. Если президент прав и наутро им пришлось бы столкнуться с попыткой государственного переворота, то их противникам было бы весьма кстати убить Гольдштейна.
При мысли о том, что Стью убили, Мэгги охватил страх. Если мотив этих людей — лишить Бейкера защиты, то им просто необходимо ее убрать. Она подумала о том, насколько были засекречены их со Стью разговоры и переписка. Они пользовались шифрованной системой коммуникаций Белого дома. Но если Стью был убит, то профессионалами, а эти люди умеют прослушивать, следить…
Она посмотрела в зеркало заднего вида. За ней ехал фургон. Но слежка ли это? Она не знала.
Пейзаж за окном, хотя и не менялся, был приятен глазу. Миля за милей тянулись ряды высоких сосен. Она проезжала мимо гладких, как зеркало, озер, мимо лесов, засыпанных снежком, как на рождественской открытке. Еще один взгляд в зеркало заднего вида. Тот же самый фургон. Она попыталась рассмотреть водителя, но с такого расстояния это было невозможно.
В Сиэтл она улетела, не позвонив Санчесу. Хотя ей и полагалось быть с ним на связи, она не собиралась подчиняться двадцатисемилетнему юноше, который, до того как попасть в Белый дом, работал в «Старбаксе». А кроме того, ей не хотелось ему ничего объяснять. В сущности, что она узнала? Почти ничего.
Отсчитав сотую милю от аэропорта Сиэтла, она выехала из сосновых лесов к озеру, где и увидела знак: «Добро пожаловать в Абердин». И внизу — тоненькая, недавно добавленная полоска текста: «Здесь жил президент Стивен Бейкер».
Она вбила номер школы в навигатор и вскоре въехала прямо на школьную парковку. Благодаря трехчасовой разнице во времени день был в самом разгаре. И ничего похожего на фургон или какую-то еще машину.
В вестибюле красовалась фотография Стивена Бейкера в рамке и рядом арт-проект восьмого класса «Дорогой господин президент» — ученики школы имени Джеймса Мэдисона рисунками и стихами выражали свои пожелания знаменитому выпускнику. Эти дети явно радовались новому президенту. У Мэгги ком встал в горле, она вспомнила, зачем оказалась здесь.
— Я могу вам помочь?
Мэгги обернулась. Ей улыбалась женщина с длинными прямыми волосами.
— Да, пожалуйста. Я ищу кабинет директора.
— Я секретарь директора. Он сейчас занят с учениками. А вы по какому вопросу? — Она продолжала улыбаться.
— Я по поводу одного из бывших учеников вашей школы.
— Вы журналистка? Вся пресса…
— Нет, я не журналистка. — Мэгги постаралась, чтобы у нее получилась теплая улыбка. — И меня интересует не президент. Меня зовут Эшли Мьюир, я работаю в страховой компании «Альфа». Я приехала, потому что один из владельцев нашего полиса, увы, скончался. Не оставив указаний по поводу бенефициариев.
— У вас есть удостоверение?
— Визитная карточка. — Мэгги открыла сумку и вытащила карточку, которую вручил ей Эшли Мьюир из «Альфы» во время воскресного бранча. Он ей звонил, приглашал на свидания. Она сказала «нет» — а сейчас была благодарна ему за то, что дал ей визитную карточку с именем, похожим на женское.
Секретарша посмотрела:
— Так что конкретно вам нужно?
— Понимаете, я решила начать с самого начала, — сказала Мэгги. — Вот почему мне чрезвычайно помогло бы знакомство со школьным личным делом означенного владельца полиса.
— Что ж, — сказала секретарша, — вам нужно заполнить бланк, мы оформим требование, потом я попрошу Терри, нашего завхоза, спуститься в подвал и принести эту папку. Так что если вы придете, скажем, в следующий четверг, то…
— Дело в том, что я живу и работаю в Вашингтоне, округ Колумбия. Боюсь, я не смогу провести здесь целую неделю.
— Мы можем выслать его по почте. Если вы оставите адрес…
— К сожалению, мы торопимся. Суду понадобится нотификация отсутствия завещания. — Глядя на растерянное лицо секретарши, Мэгги продолжала давить, отыскивая в памяти юридические формулировки позаковыристей. — Это законодательно учрежденная процедура, и суд может вызвать повесткой на слушание любое юридическое или физическое лицо, которое препятствует ее осуществлению. Например вашу школу. Или вас. — Жестоко так запугивать бедную женщину, но слишком многое поставлено на карту, чтобы играть по правилам.
— Итак, чего же вы хотите? — спросила секретарша уже без улыбки.
— Единственное, чего я от вас хочу, — пустите меня туда, где хранятся эти папки, позвольте мне быстро просмотреть личное дело нашего клиента, и я поеду.
— И все?
— И все. Моя обязанность — разыскивать родных и друзей. И вот я ищу его родных и друзей.
Она сама себе была противна, но чувствовала, что это работает.
Люминесцентные лампы, затхлый запах. На бесконечных рядах металлических стеллажей — сотни картонных коробок, на каждой — наклейка с надписью выцветшими чернилами.
Секретаршу вызвали наверх, разбираться с мальчиком, у которого пошла кровь из носа. Мэгги осталась одна, только булькала горячая вода в трубах. Времени мало. Задрав голову, она читала наклейки на этих коричневых коробках. 1979-80, 1978-79… Наконец нашла нужный год. Сняла с полки коробку, положила на пол и села на корточки рядом.
Внутри было два десятка темно-зеленых папок. Она посмотрела на букву «Б»: папки Бейкера не было; без сомнения, ее переложили поближе во время прошлогодней кампании. Вот несколько папок на «В», много — на «Д»… И наконец то, что ей нужно.
Джексон, Роберт Эндрю. Домашний адрес, который Мэгги торопливо переписала в блокнот. Мать — Кэтрин Джексон, рядом со словом «отец» — прочерк.
Копии похвальных грамот, приз за руководство дискуссионным клубом. Высокие оценки по истории и по испанскому языку. Все не то. Она все быстрее перелистывала страницы в надежде, что вот-вот мелькнет что-нибудь…
Где-то неподалеку раздался металлический звук. Это не трубы. Эти звуки явно приближаются.
Она продолжала читать, стараясь делать это как можно быстрее. Вот еще один документ, связанный с дискуссионным клубом, написанный мистером Шиллингом. Датирован тремя годами позже, чем первый: Джексону уже должно было исполниться семнадцать лет.
«Теперь Роберт участвует в работе дискуссионного клуба отнюдь не с прежним энтузиазмом. Подозреваю, он страдает оттого, что перестал быть капитаном команды. Если он выберет политическую карьеру, ему нужно усвоить, что в жизни бывают не только победы, но и поражения».
Политическая карьера? Мэгги продолжала читать. Копия письма директора миссис Джексон: ее вызывают в школу, чтобы разрешить «обсуждавшиеся ранее вопросы, связанные с дисциплиной». Отказ в приеме в Гарвард.
Положив папку на пол, она хотела поставить коробку на полку, но тут снова услышала этот звук, уже совсем рядом.
Внезапно она ощутила, что сидит совсем одна в закрытом подвальном помещении, и ей захотелось бежать отсюда.
Звук повторился еще ближе. Она оглянулась и между рядами полок, всего в нескольких футах позади себя увидела мужской силуэт. Мужчина стоял неподвижно и смотрел на нее.
— Нас не подслушивают?
— Как можно, господин губернатор?! Наше шифровальное оборудование прямо в этом кабинете.
— Это разумно, сенатор. Вы уверены, что вы не из Луизианы? — Громкий взрыв смеха в трубке: губернатор Орвилл Тетт мог себе позволить быть оригинальным.
— Хочу поблагодарить вас за то, что пошли на контакт, господин губернатор.
— Вы ведь главный в этом деле Бейкера. Именно вы ведете войска на битву.
— Да, я начал эту битву и намерен ее завершить.
— Что ж, такой боевой дух нашей партии нужен. Вот почему я хочу вам помочь.
— Рад слышать это, сэр.
— Вот в чем дело. Вы знаете, что в этой помойной яме, Новом Орлеане, у власти демократы. Они свернули расследование смерти Форбса. Но в этом городе еще остались честные, богобоязненные люди. Один из них — мои глаза и уши; он-то и обнаружил кое-что интересное.
Франклин услышал шелест бумаги.
— Подождите минутку, я возьму очки. Итак. Он заметил, что какая-то женщина там все вынюхивала. Назвалась журналисткой, но под видом журналистки занималась своими делами. Мой человек за ней приглядывал. Оказалось, она не имеет никакого отношения к прессе, — продолжал Тетт. — Это Мэгги Костелло, еще на прошлой неделе была советником Стивена Бейкера.
— Ага, хорошо. Очень хорошо, — ответил Франклин, решив придержать эту информацию, пока не наступит удобный момент.
— Вопрос, который мы должны себе задать: она приехала заметать следы? Когда убрали Форбса, Бейкер послал ее, чтобы она уничтожила даже намек на его причастность?
— Но, губернатор, в конце концов может оказаться, что Форбс все же покончил жизнь самоубийством.
— Да, может, сенатор Франклин. Но также может оказаться, что для Бейкера уже поздно с этим разбираться. И тот, кто повесил эту голову на стену трофеев, через три года будет выглядеть отлично, не правда ли?
— Ну, господин губернатор, я как-то не думал об этом.
— А надо бы, сенатор. Надо бы. И когда это произойдет, попомните ваших добрых друзей из великого штата Луизиана.
— Конечно, я не забуду вашей доброты, губернатор Тетт. Последний вопрос: а где мисс Костелло сейчас?
— Мы следим за ней, сенатор. У меня есть сочувствующие коллеги по всей нашей огромной стране. Скажем так: где бы ни была мисс Костелло, за ней найдется кому присмотреть.
— Я смотрю, вы здесь расположились как дома.
Мэгги стало вдруг тяжело дышать.
— Вы меня напугали.
— Напугал? Прошу прощения. — Голос был старческий. Лица Мэгги не могла рассмотреть в полумраке подвала.
— Меня зовут Эшли Мьюир, страховая компания «Альфа», — нагло солгала она.
— Да. Миссис Стивенсон так и сказала. Должен вас уведомить, я не люблю, когда сюда приходят без меня.
Отчаяние заставило ее отбросить вежливость.
— Кто вы?
— Меня зовут Рей Шиллинг, я директор этой школы.
— Ох, как хорошо! Как я рада это слышать! — Она широко улыбнулась. — Может быть, мы поговорим в вашем кабинете?
— Вы понимаете, мне есть чего остерегаться, мисс Мьюир.
— Конечно, — сказала Мэгги, держа в руке кружку с кофе.
— Прошлым летом у нас было не очень много журналистов: Стивен Бейкер здесь учился недолго. Но те, что были, мисс Мьюир, очень хитры. Поэтому когда я услышал эту историю про страховку и прочее, я подумал: «Ну вот опять».
— Разумеется, подумали. Но мне не нужно личное дело мистера Бейкера.
— Насколько я понял, кто-то умер.
— Да. Роберт Джексон.
Директор откинулся на спинку стула.
— Роберт Джексон, — повторил он.
— Да. Он учился здесь тридцать с чем-то лет назад.
— Ровно тридцать, я помню. Я учил их обоих, и Бейкера, и Джексона.
— Ну конечно! — улыбнулась Мэгги. — Вы же вели дискуссионный клуб.
— Столько времени прошло. Тогда я был здесь новичком.
— А теперь вы директор.
— Пятьдесят лет на этой работе. Пора уже и на пенсию. Но какое счастье видеть одного из своих учеников на таком посту! В один прекрасный день эта школа будет носить имя Бейкера.
— Вы его хорошо помните?
— Я помню всех своих учеников. — Он помолчал. — Стивен всегда был не похож на других. Его невозможно забыть.
— Он, безусловно, очень харизматичен, — сказала Мэгги. — А Роберт Джексон? Он чем-нибудь вам запомнился?
— Ну, я его помню, конечно, но скорее в связи со Стивеном Бейкером. Так или иначе, вам это должно быть неинтересно. При чем тут страхование?
— Я стараюсь выстроить как можно более подробную картину жизни владельца полиса. Речь идет о весьма крупной сумме денег при отсутствии явных бенефициариев. Я должна найти то, что мы, может быть, просмотрели. И мой опыт говорит, что полезной может оказаться самая неожиданная информация.
— Насколько я помню, Джексон неплохо дискутировал. Он был резок и точен. Но его затмили.
— Что значит затмили?
— В дискуссионном клубе он был капитаном команды. Победил в нескольких соревнованиях. Все шло хорошо, и вдруг появляется Стивен Бейкер. Помню, поначалу они сошлись. Оба интересовались политикой, историей. Стивен называл его вторым именем — Эндрю.
— Стивен Бейкер и Роберт Джексон дружили?
— Они учились в одном классе, у них были общие интересы. Они стали участвовать в дискуссиях вместе — очень хорошо дополняли друг друга.
— И что же случилось?
— Понимаете, Стивен уже тогда имел все качества звезды. Необычайный магнетизм. И мне пришло в голову, что, если капитаном будет Бейкер, наш дискуссионный клуб получит шанс на успех.
— И вы поставили Бейкера на место Джексона.
— Да.
— Помогло?
Шиллинг улыбнулся.
— Еще как, — так теперь выражаются мои ученики. Школа Джеймса Мэдисона выиграла кубок штата. Вы понимаете, что это значит для такого маленького городка, как Абердин? Все здесь было довольно-таки уныло, и вдруг — звезда!
— Значит, вы открыли талант у будущего президента Соединенных Штатов.
— Да, но Роберт воспринял это очень болезненно. Это вмиг разрушило их дружбу со Стивеном Бейкером. Он ожесточился. Его обида на Стивена Бейкера носила болезненный характер. Люди не понимают, насколько хрупки дети в этом возрасте. Я бы сказал, у него появилась навязчивая идея. Через год или два я случайно столкнулся с Робертом, и при нем была папка. Он мне ее показал. Там были вырезки о Стивене. Статьи из местных газет, аккуратно вырезанные и расположенные в хронологическом порядке. Мне стало страшно.
— Тогда они уже тесно не общались?
— Ну, отец Стивена все еще здесь работал, торговал лесом. Так что на каникулы Стивен приезжал в Абердин.
Мэгги попыталась собрать разбегающиеся мысли воедино.
— И вы боялись, что Роберт Джексон может сделать… сделать то, о чем потом пожалеет?
— Вы мне сейчас напомнили, что я сказал тогда жене. Такая одержимость ведет только к разрушению. Джексон должен был уничтожить или Стивена Бейкера, или самого себя.
Было ветрено, холодно, и место совсем не располагало к тому, чтобы брать интервью. Но источник Ника дю Кэна настаивал на встрече именно в этом месте.
Они были в лесу, стояли перед высокой оградой из колючей проволоки. Чтобы добраться до этой полянки, Нику пришлось свернуть с шоссе, оставить машину на площадке для отдыха, потом долго продираться сквозь чащу.
Они встретились здесь не потому, что Дэниэл Джадд боялся встречаться в публичном месте, а потому, что здесь он работал, а время, отнятое у работы, считал потраченным впустую.
Ник знал, что лучше ловить Джадда во время работы. С другой стороны ограды, ярдах в двухстах от них, экипажи в комбинезонах суетились вокруг двух застывших самолетов. На вид — обычный рабочий день на маленьком частном аэродроме под названием Вашингтонское правительственное летное поле.
Джадд поднес к глазам бинокль и пробормотал в крошечный цифровой диктофон:
Джадд был «самолетный сыскарь», один из тех мужчин в анораках, кто стоит у взлетно-посадочных полос, следя, как взлетают и приземляются самолеты, и заботливо записывая в блокнотик их серийные номера. И оказалось, что заботиться есть о чем. Именно такие вот безумцы, разбросанные по всему миру, открыли феномен так называемой «чрезвычайной выдачи»: секретных полетов, когда подозреваемых в терроризме глубокой ночью тайно увозили с улиц Милана или Стокгольма в страны, чьи разведки готовы были делать все, что можно и что нельзя, лишь бы «убедить» подозреваемых давать показания.
Именно Джадд и его коллеги записали номер одного самолета, который приземлился сначала в аэропорту Шеннон, Ирландия, потом оказался в Швеции и полетел в конечный пункт назначения — в Амман. «Сыщики» зашли на сайт Федерального управления авиации и просмотрели регистрационные записи самолетов, принадлежащих владельцам из США. Там обнаружился не только архив полетных планов для каждого зарегистрированного самолета, но также список их владельцев.
Самолет, замеченный в Шенноне, принадлежал небольшой авиакомпании из Массачусетса. Еще несколько щелчков мышкой — и Джадд нашел имена руководителей этой компании. Но вместо адреса там значился только номер почтового ящика. Джадд заинтересовался, потому что все эти почтовые ящики оказались в Виргинии. А точнее, в Лэнгли, в штаб-квартире ЦРУ.
За бокалом вина, устроившись в самом дальнем и темном углу бара, Джадд передал все данные Нику дю Кэну, и тот рассказал миру о самолете, который назвал в своей статье «экспресс до Гуантанамо». За этот материал он получил три премии.
— Опять, Ник, у тебя такое лицо…
— Какое лицо?
— Лицо, на котором написано, что ты ищешь неприятностей. — Джадд поднес к глазам бинокль. — Ты не потащился бы по морозу в эту дыру только ради моих прекрасных глаз, правда?
— Правда.
— Так о чем же ты хочешь спросить?
— Посмотришь, не летала ли команда ЦРУ в Новый Орлеан?
— Это по поводу того типа, что поливал дерьмом президента?
— Боже мой, да ты ничего не пропускаешь! Ладно. Речь и впрямь о нем. У меня есть причины подозревать, что Вик Форбс не сам умер. Ему помогли — понимаешь?
В первый раз Джадд оторвался от вида за колючей проволокой и посмотрел в лицо Нику дю Кэну:
— Почему ты думаешь, что они были на самолете?
— Честно говоря, нет никаких причин так думать. Но ты — единственный человек, который способен установить, летали они туда или не летали, так что я решил начать с тебя.
— Закидываешь сеть.
— Именно. Я подумал, что если вдруг они пользовались самолетом, то ты это обнаружишь.
— Ладно, посмотрю. Но это будет не быстро. Шанс есть, если только они не летели коммерческим рейсом.
— Понятно. Но посмотришь? С меня бутылка, Дэн. — И Ник дю Кэн вернулся к своему потрепанному «ниссану».
Увлекшись слежкой, ни Джадд, ни сам Ник даже не подумали, что в это самое время за ними тоже следили в бинокль.
За наблюдателями очень внимательно наблюдали.
Мэгги закончила разговор несколькими бюрократическими вопросами, которые не могла не задать Эшли Мьюир, страховой агент.
— А что его родители? Живы или умерли?
— Умерли, — ответил директор Шиллинг. — Отец Роберта умер еще до того, как он пошел в школу, и мать умерла уже давно.
— А кроме дискуссионного клуба Джексон еще в чем-нибудь отличался?
— Он был способный. Не звезда, но вполне образованный. Роберт был помешан на компьютерах. Тогда ни у кого не было компьютера дома, но Роберт очень много о них знал.
Мэгги записала это в свой блокнот.
— Спасибо, что уделили мне время.
— Надеюсь, это вам поможет, мисс Мьюир.
Когда Мэгги вышла из школы, сгущались сумерки. Мысль о том, чтобы ехать назад в Сиэтл — таков был ее первоначальный план, — внезапно потеряла свою привлекательность. Она устала. Лучше найти в Абердине какой-нибудь мотель и поехать с утра.
Она направилась к машине и вдруг застыла.
В полумраке рядом с ее машиной виднелся силуэт — мужской или женский, Мэгги не разобрала. Фигура стояла совершенно неподвижно. Вот так и со Стюартом, подумала Мэгги, где-то в тени кто-то сидит и выжидает, когда лучше нанести удар.
И тут над ровным асфальтом стоянки раздался голос:
— Как хорошо, что вы подошли!
Женщина. Пожилая, лет шестидесяти с небольшим. Или учительница, или чья-нибудь бабушка. Седая, в очках и в старомодном пальто. Более безобидное создание трудно себе представить.
— Боже мой, не могу передать, как я вам рада! У меня аккумулятор сел в очередной раз, помогите мне, пожалуйста!
— Конечно, конечно. Правда, я не уверена, что у меня есть кабель. Машина из проката.
— Об этом, дорогая, не волнуйтесь. Сын меня снабдил всем, что нужно, все у меня в багажнике. Мне не хватало только другой машины.
Мэгги смотрела, как женщина обошла свой серебристый «Сатурн», открыла багажник и вытащила два кабеля, а потом подняла капот. При этом она не замолкала ни на минуту.
— Однажды сделав эту ошибку, я потом повторила ее еще тысячу раз. Я припарковалась, взяла сумочку и…
— Дальше можете не говорить, — сказала Мэгги, глядя, как она присоединяет зажимы к аккумулятору. — Оставили фары включенными.
— Нет, моя дорогая, — сказала старушка. — Этот урок я усвоила уже давно. Нет, я оставила ключ в зажигании.
— И от этого сел аккумулятор?
— Да. Радио или что-то еще, не знаю. У нас в семье механик — мой сын. Он про это все знает. Поставьте, пожалуйста, машину рядом с моей и поднимите капот.
Мэгги пришлось сделать почти полный круг по пустой стоянке, чтобы поставить машину вплотную к «сатурну», нос к носу. Она выключила двигатель и в темноте нащупала рычажок, нажала, капот лязгнул, открываясь, а старушка раскрыла его пошире.
— Отлично, не включайте двигатель, пока я не скажу.
Мэгги стала ждать.
— Включайте!
Мэгги повернула ключ зажигания, посмотрела, как старушка подошла к своей машине, скользнула на водительское место. Через секунду-другую и ее двигатель ожил. А еще через секунду обе вышли из машин.
— Огромное вам спасибо! — сказала старушка. — Теперь пойду забирать внука с футбольной секции. Как мне отблагодарить вас?
— Я рада, что смогла помочь. Идите за внуком. И не забудьте оставить двигатель включенным!
«Сатурн» плавно отъехал, и Мэгги тоже двинулась — к шоссе, ища глазами указатель к центру города. Машин было мало; темноту разрезали лишь несколько пар фар. Может быть, думала она, это один из типичных американских городков, которые обходятся без центра? Может, надо просто ехать вперед, пока не попадется какой-нибудь мотель?
И действительно, скоро слева показался мотель. Она сбросила газ и легонько нажала на тормоз, но скорость не снизилась. Она сильнее вдавила педаль тормоза — на сей раз машина дернулась, вместо того чтобы остановиться. Прокатная машина, черт бы ее побрал! Когда показался въезд в мотель, она перестроилась в правый ряд. Машина не замедляла движения.
Мэгги снова нажала на тормоз. По-прежнему никакой реакции. Машина продолжала мчаться на полной скорости, совершенно потеряв управление. Она ударила ногой по тормозной педали. Ничего!
Дорога резко свернула. Мэгги обеими руками вцепилась в руль и вписалась-таки в поворот, который следовало проходить на вдвое меньшей скорости.
Дорога теперь шла прямо, но она по-прежнему ехала слишком быстро. Впереди зажегся красный свет: перекресток. На светофоре уже стояли две машины, дожидаясь зеленого, и она летела прямо на них.
Ей оставалось только одно — но это было так страшно, что ее буквально парализовало. И только увидев над задним сиденьем ближайшей машины две детские головки, она решилась. Стиснув зубы, она резко свернула с дороги в беспросветную темноту. Навстречу неслись ветки и кусты.
Она инстинктивно расстегнула ремень безопасности, все еще держа руку на руле. Потом посмотрела вперед, на неясно вырисовывающиеся очертания деревьев, открыла дверцу и выпрыгнула из машины.
За долю секунды до того, как она коснулась земли, у нее перед глазами возникли две картинки, одна другой четче. Одна — толстый ствол дерева, в которое врезалась ее машина, смявшись в гармошку, и другая — перед мысленным взором — лицо старушки с добрыми глазами, которая заставила ее открыть капот.
Потом она не видела ничего.
Дэниэл Джадд зарегистрировал новый почтовый ящик, впечатав логин, составленный из его собственного второго имени, девичьей фамилии жены и серединного инициала, что должно было сбить с толку чересчур любопытных. Конечно, если ЦРУ сильно захочет залезть в его почту, оно залезет, но зачем же облегчать ему задачу?
Он послал сообщение своему коллеге в Новом Орлеане. Составлено оно было очень осторожно. В эру тотального прослушивания федеральными службами он работал с постоянным чувством, что кто-то стоит у него за плечом.
Он изъяснялся эвфемизмами. Не писал слов, на которые автоматически реагировали компьютерные программы властей.
Надеюсь, ты в порядке, старик. Вопрос для тебя. Если бы наши друзья из Компании захотели устроить себе командировочку в Беззаботный город, какой им выбрать самый первый пункт назначения? Я полагаю, Луи Армстронг международный для них слишком многолюден. Что посоветуешь?
Через четыре минуты пришел ответ.
Никто, кроме туристов, Армстронгом не пользуется. Пусть отправляются прямо в известное им Место.
Изящно. Этой заглавной «М» вполне достаточно. Он открыл базу данных Федерального управления авиации и ввел в строку поиска слово МЕСТО. Оказалось, эти пять букв были кодом аэропорта Лейкфронт, расположенного «в четырех морских милях к северо-востоку от делового центра Нового Орлеана».
Он зашел на сайт этого аэропорта и прочел спецификацию: общая авиация, особое предпочтение чартерным и частным рейсам. Идеально для черной операции, рассудил Джадд.
Он посмотрел на даты, интересовавшие Ника, и стал искать планы полетов всех самолетов, побывавших в Лейкфронте в этот период. Как он и ожидал, получился длинный-длинный список рейсов. Один за другим он стал проверять, не входит ли какой из них в составленный «сыскарями» список самолетов, нанимаемых ЦРУ.
Не нашел ни одного.
Значит, придется выбрать долгий окольный путь. Он решил позвонить своему другу Мартину, обладавшему тем громадным преимуществом, что не был отягощен никакими домашними обязательствами. У него не было ни жены, ни детей, да, как сам он говорил, и друзей не осталось. За исключением Джадда.
Мартин ответил после первого же гудка. Джадд обрисовал проблему, и они договорились разделить список пополам.
— Как только что-нибудь найдешь — ставлю пиво.
Это было часов в шесть вечера. А в одиннадцать он увидел робкий проблеск в конце туннеля. Каждый номер рейса с литерой
Джадд посмотрел общий регистр компаний с минимально необходимыми сведениями о каждой. «Главная правительственная» давала три фамилии служащих. Дальнейший поиск по именам этих трех мужчин выявил номера их карточек социального обеспечения, причем все трое получили их в возрасте пятидесяти лет. Сага о выдаче предполагаемых террористов научила его, что, если человек получает удостоверение соцобеспечения после пятидесяти, значит, он начинает жить под другим — фальшивым — именем.
Но сведения об этой компании содержали еще один любопытный факт, который, как он догадывался, особенно заинтересует Ника дю Кэна. Он потянулся за телефоном.
Открыв глаза, Мэгги увидела одну только белую стену. Ни полосок, ни царапин — глазу не за что зацепиться, чтобы хотя бы точно знать, стена это или просто пустое пространство.
Она повернула голову и почувствовала страшную боль в шее, у основания черепа. Должно быть, она издала какой-то звук, потому что через минуту пустое пространство заполнила собой медсестра.
— Ну что, доброе утро?
— Доброе утро, — ответила Мэгги. Получилось невнятно.
— Вы знаете, где вы?
Мэгги попыталась отрицательно покачать головой, что вызвало новый взрыв боли в шее; она застонала.
— Ладно. Давайте начнем с самого начала. Как вас зовут?
— Мэгги Костелло, — с усилием проскрипела Мэгги.
Медсестра сверилась со своими записями.
— Хорошо. Кто у нас президент Соединенных Штатов?
Этот вопрос вызвал шквал воспоминаний и эмоций. Перед ее мысленным взором пронеслась уютная «берлога» в Белом доме, Стюарт Гольдштейн, Стивен Бейкер…
— Не волнуйтесь, это совсем новый президент. Сколько штатов в Соединенных Штатах Америки?
— Где я?
— Мы до этого дойдем. Мне нужно задать вам эти вопросы в тот момент, когда вы очнулись. Такова процедура. Сколько…
— Пятьдесят. Стивен Бейкер победил в прошлом ноябре, получив перевес в триста тридцать голосов над Марком Честером. А теперь, пожалуйста, скажите, где я?
У медсестры сначала глаза расширились от удивления, но потом она улыбнулась:
— Вы в больнице Грейс Харбор, в Абердине, мисс Костелло. Знаете, почему вы здесь?
— Я попала в автокатастрофу.
— Правильно. Вчера вечером. — Она посмотрела на часы. — Почти шестнадцать часов назад. Вам повезло, что вы остались в живых. Полицейский, который вас обнаружил, сказал, что капот вашей машины сплющился в лепешку. Вы не хотите, чтобы мы связались с кем-нибудь из ваших близких? Или членов семьи?
— Пока нет, спасибо.
Мэгги попросила принести ей телефон. Медсестра вышла и уже через секунду вернулась.
— Мисс Костелло, вы уверены, что у вас был телефон?
— Да, он всегда при мне, — сказала она невнятно. — Он должен быть у меня в сумке.
— У нас здесь есть дорожная сумка. А еще две сережки, бальзам для губ… — Она явно читала какой-то список. — Телефона нет.
У нее росли подозрения — подобно тому, как расползается пятно.
— А блокнот есть в этом вашем списке? Ноутбук? Бумажник?
Медсестра просмотрела список от начала до конца.
— Нет. — С извиняющимся видом она покачала головой.
По телу Мэгги пробежала дрожь.
— Мне нужно позвонить. Срочно.
— Ну, для этого у вас будет достаточно времени.
Медсестра подошла к кровати и взяла правую руку Мэгги. В вене торчала игла, соединенная длинной трубочкой с капельницей. Сестра проверила ее, потом померила Мэгги давление.
— Плохо дело, да? — спросила Мэгги.
— Вы выпали из мчавшегося на полной скорости автомобиля. У вас сломаны два ребра, хотя руки и ноги целы. Сейчас мы проверяем, что у вас с головой. Пока отдыхайте.
Старушка на стоянке около школы, спрятавшись за капотом, повредила ей двигатель. А потом ее сообщники ехали за Мэгги по шоссе и смотрели, как она свернула навстречу гибели. Они бросились к машине, чтобы украсть важные для нее вещи, и удрали еще до приезда «скорой».
Она попыталась понять, какая информация оказалась в руках тех, кто хотел ее убить. Телефон. Списки звонков — это просто катастрофа: сплошной Белый дом. Еще там есть звонки Нику дю Кэну и, возможно, Ури. В ноутбуке практически ничего нет. Но вот в блокноте — там все, что рассказал директор школы.
Она повернулась на бок и, не обращая внимания на боль в груди, потянулась к столику, на котором стоял разлапистый бежевый телефон. Она попыталась его ухватить, но пальцы нащупали пустоту. Подтянувшись к краю кровати, она повторила попытку, и на сей раз получилось: трубка оказалась у нее в руках. За шнур она подтянула телефон поближе и набрала девятку. В трубке тотчас возник компьютерный голос.
Черт. Бумажник у нее украли вместе со всем содержимым. И, разумеется, она не помнит номера своей кредитной карточки.
Собрав все силы, она набрала ноль.
— Пожалуйста, звонок за счет адресата.
— Простите?
Она все еще плохо говорит, невнятно. Пришлось повторить.
Оператор в Белом доме, должно быть, ждал ее звонка.
— Мисс Костелло, это вы? Мне дали указание соединить вас прямо с президентом.
Возникла короткая пауза, и вот наконец щелчок.
— Мэгги? Где ты?
— Это долгая история.
— У тебя усталый голос. Что-нибудь случилось?
— Пожалуй, вы были правы, господин президент. Насчет Стюарта. Вчера кто-то повредил тормоза в моей машине: меня хотели убить.
— Боже милосердный! Где ты сейчас?
— В больнице в Абердине. В вашем родном штате.
— Тебя надо оттуда вывезти. Я позвоню губернатору…
— Нет, сэр. При всем моем к вам уважении, это будет неправильно. Тем самым вы подтвердите, что я работаю на вас. Кроме того, сэр, я нащупала ниточку, по которой должна следовать.
— В Абердине? Какое отношение ко всему этому имеет Абердин?
— Роберт Джексон, сэр. Вы с ним вместе учились в школе.
Президент замолчал. С минуту Мэгги внимательно прислушивалась к его молчанию.
— Роберт Эндрю Джексон? — наконец заговорил он. — Это он?
— Вы его не узнали, когда видели по телевизору?
— Он был совсем не похож. Ты уверена?
— Уверена, сэр. — У нее получилось «увеена, шэр».
— В школе я называл его Эндрю. Я как-то не вижу связи… Что все это значит, черт побери, Мэгги?
— Хотела бы я знать, господин президент. Но я это выясню.
— Тебе что-нибудь нужно, Мэгги?
— У меня украли бумажник и телефон.
— Ладно, Санчес все пришлет.
— Спасибо, сэр. Скажите ему, чтобы был осторожен.
— Ты сама будь осторожна. Я не могу потерять еще одного человека, которому я доверяю. Их и так почти не осталось.
— Спасибо, господин президент.
После телефонного разговора она, должно быть, впала в забытье. А когда очнулась, на столике лежало сообщение для нее от мистера Дуга из «Старбакс». Она улыбнулась стараниям Дуга соблюдать осторожность.
Заскрипела, открываясь, дверь. Мэгги взглянула, попыталась сфокусировать взгляд и увидела, что в палату входит женщина средних лет. Черты ее лица были неразличимы в темноте.
— Какой сюрприз — снова увидеть вас, дорогая моя, — заговорила она.
Мэгги сжала кулак — жест бесполезный для человека с двумя сломанными ребрами и трубкой в вене, но она сделала это рефлекторно, от страха и ярости, охвативших ее.
Женщина подошла ближе. В руке у нее был шприц. Мэгги отпрянула.
— Не пугайтесь так, Мэгги, милая. У меня здесь то, что снимает боль.
Мэгги потянулась к чашке кофе, все еще горячего, которая стояла у нее на столике. Если удастся ее взять и выплеснуть горячую жидкость в лицо…
Но тут она разглядела лицо этой женщины. Да, седые волосы, но нет, совсем не похожа на ту обманчиво добрую старушку у школы, которая испортила ей машину.
— Совершенно нечего бояться, милая.
— Простите, — пролепетала Мэгги. — Я приняла вас за другую.
— Нетрудно и перепутать. Когда вас привезли, я была в бригаде скорой помощи. Какой ужас вы перенесли! Врач считает, что вы должны принимать болеутоляющее. Хотите, внутривенно, — она показала шприц, — хотите, выпьете таблетки. Как вам больше нравится?
Мэгги выбрала таблетки. Взяла у медсестры бумажный стаканчик с водой, положила таблетки на язык и сделала большой глоток.
— Отлично, милая.
Как только медсестра отвернулась, Мэгги выплюнула таблетки и сунула их под подушку. И стала ждать, когда за посетительницей закроется дверь.
Вот, закрылась. Кто бы ни был человек, пытавшийся ее убить, он, безусловно, повторит попытку. Нельзя оставаться здесь ни минуты. Пока она здесь лежит, задушить ее или отравить ничего не стоит.
Морщась от боли, она выдернула из вены иглу и приложила салфетку, чтобы остановить кровь. Потом сбросила теплое одеяло. На ней была обычная больничная рубашка. Напрягая все силы, она спустила сначала одну ногу, потом другую и заскользила вниз, пока ноги не коснулись пола. Она осторожно перенесла на них вес и с облегчением поняла, что может ходить.
На стуле стояла ее дорожная сумка. Она расстегнула сумку, вытащила брюки и рубашку. На то, чтобы одеться, у нее ушло почти десять минут. Записка от Санчеса лежала у кровати; Мэгги забрала ее и двинулась к двери. Проходя мимо зеркала, в ужасе застыла, увидев свое отражение. На правой щеке — красная ссадина, под глазами — темные круги.
Она прошла по коридору мимо поста медсестер — оттуда не донеслось ни шороха. Она была почти у двери на лестницу, когда услышала у себя за спиной голос:
— Мисс? Простите?
Тогда она беззаботно махнула рукой и бросила через плечо:
— Спасибо, ей уже гораздо лучше. — И вышла за дверь.
Там были стрелки-указатели. Наверх — гериатрическое отделение, вниз — отделение акушерства и гинекологии. И вдруг, в сторонке — студенческое общежитие. Она поковыляла в указанном направлении, морщась от боли, особенно на ступеньках. В лабиринте коридоров нашла указатель «Выход». Ее предчувствие подтвердилось: у студентов-медиков был отдельный выход — и Мэгги надеялась, что там ее никто не караулит.
Путь до проезжей части улицы был долгим и мучительным. Наконец она остановила такси и плюхнулась на заднее сиденье.
— Куда вас везти? — спросил водитель.
— Эрон-стрит. — Она попыталась улыбнуться, но водитель встревоженно посмотрел на нее в зеркало заднего вида.
— С вами все в порядке?
— Мне нужно на Эрон-стрит.
Она вытащила послание Дуга и в первый раз прочла его вдумчиво и неторопливо.
Для этого есть безопасный путь. Езжай на Эрон-стрит. И помни, мы верим в единство Запада.
Дорога была широкая, скорее шоссе, чем улица, и когда они проехали мимо «Казино Сидни» и нескольких стойбищ автомобилей под открытым небом, она начала хмуриться. Зачем Санчес ее сюда послал?
И вдруг она увидела универсальный магазин «Сейфуэй», что буквально означает «безопасный путь». Заулыбавшись, попросила водителя остановиться и подождать ее, на ходу пытаясь разгадать последнюю загадку Санчеса.
И уже через полминуты, как только она оглядела супермаркет, все поняла. Окошко денежных переводов «Вестерн юнион» — это и есть «единство Запада»!
Мэгги назвала свое имя молодой девушке с пирсингом, сидевшей в окошке. Та попросила удостоверение личности. Мэгги начала объяснять, что в этом-то все и дело, что документы у нее украли…
— Подождите, тут же у меня есть сопроводительная записка! В ней говорится, что я могу идентифицировать ваше лицо вот по этому… — выговор у нее был такой, что Мэгги почувствовала себя совсем как дома, на О’Коннелл-стрит.
Девушка достала конверт с гербом штата Вашингтон, вскрыла его и вытащила пластиковый прямоугольничек размером с кредитную карточку. Водительские права, с фотографией Мэгги. Молодец Санчес.
— Вот ваше удостоверение личности, так что теперь я имею право отдать вам и это. — Девушка на минуту скрылась и вернулась с пачкой хрустящих новеньких банкнот. Отсчитав пять тысяч долларов, она вручила их Мэгги и пожелала ей всего доброго.
Мэгги расплатилась с водителем и пошла в парикмахерскую. Сначала хотела сделать короткую стрижку и перекраситься в блондинку, но потом подумала, что это будет привлекать внимание. И нашла компромисс: попросила парикмахера превратить ее темно-рыжую гриву до плеч в короткое каре с высветленными прядями. Ей такая прическа не нравилась, но лицо она меняла до неузнаваемости, а это самое главное.
Ей нужно было сделать еще кое-какие покупки. Во главе списка — сверхсильные болеутоляющие, потом «блэкберри», новый ноутбук, немного косметики. И место, где можно остановиться.
Она выбрала мотель «Олимпик», который показался ей совершенно неотличимым от тысяч других, и без претензий. Она открыла дверь номера — да, это ей подходит. Кровать манила проспать весь остаток дня. Но еще не время, у нее есть дела.
Она взяла в руки новенький сверкающий «блэкберри» и набрала еще один номер, который помнила наизусть — кроме номера Белого дома.
— Ури, это я, Мэгги.
— Мэгги! Я не мог до тебя дозвониться. Что с тобой случилось?
— Попала в аварию, но…
— Что? Ты… — Он искренне встревожился.
— Со мной все в порядке. — Она старалась говорить внятно и твердо. — Да-да, я в порядке. Но мне нужна твоя помощь. Я хочу спросить тебя про… разведку.
Он никогда не рассказывал об этом, но оба они знали, что Ури Гутман проходил военную службу в Израиле в разведывательных подразделениях. И потому она кратко обрисовала ему ситуацию и рассказала, что с ней случилось.
— На похоронах в Новом Орлеане один отставной цээрушник наговорил мне много непонятного. Он сказал, что незачем было убивать человека, о котором мы говорили, потому что тот наверняка «приготовил себе одеяло».
— Буквально так и сказал?
— Да.
— Что ж, у нас на иврите это звучит по-другому. У нас это называется «карит рака», что значит «мягкая подушка». Как бы гарантирует тебе мягкое приземление, если возникнут неприятности. Внутри «подушки» — информация, которая поможет твоей организации найти тебя и вызволить. Но можно использовать карит иначе. Скажем, я знаю что-то сенсационное. И предполагаю, что есть люди, готовые убить меня, лишь бы этот секрет не стал достоянием гласности. Тогда я делаю карит и где-то прячу — пакет информации, которая, как только я умру, будет немедленно обнародована.
— И потенциальные убийцы должны знать, что ты это сделал, — это удержит их от убийства. Потому что, как только ты умрешь, то, что они хотят скрыть, немедленно выплывет.
— Точно.
Мэгги пыталась разобраться с вопросами, которые возникли у нее в голове.
— Нет, не работает. Тот человек, о котором я говорила, мертв. Его убийц это не остановило.
— Или он не приготовил «одеяла» и плохие парни об этом знали, или одеяло есть, и они отчаянно хотят его найти.
— Можно мне спросить тебя, Ури? Если бы ты сделал себе «одеяло», «подушку» и что там еще…
— Я не дошел до такого уровня. Вот мой отец — да. И знаешь, что он говорил на эту тему? Повторял цитату. Из одного англичанина. «Если хочешь сохранить секрет, объяви в палате общин».
— Не поняла.
— Спрячь на виду. Там никому не придет в голову искать. Когда Черчилль решил сообщить дату высадки союзных войск в Нормандии, он сделал это в своей речи в парламенте. И куда смотрели немцы?
— Спрячь на виду. Хорошо. Спасибо тебе, Ури. За все.
Он стал возражать, что не за что его благодарить, но она его не слушала. Она слушала то, что происходит рядом с ним. Как открывается дверь, кто-то входит и у Ури изменяется голос. Значит, у него новая девушка.
— Послушай, Мэгги, если…
— Прости, надо бежать. Я позвоню. — И она решила стереть из памяти звуки, которые услышала, звуки, рисовавшие картину уюта, близости Ури с женщиной… с другой женщиной.
Вдруг навалилась нестерпимая усталость, и она тихо легла на кровать, снова почувствовав боль в сломанных ребрах. Как хорошо, однако, положить голову на подушку и закрыть глаза!
Смысл «одеяла», если она правильно поняла Ури, в том, что в случае смерти того, кто его подготовил, информация всплывает. А если информация запрятана слишком глубоко, то как она будет сдерживающим средством? Тогда, значит, должен быть какой-нибудь механизм отсчета времени — как депозитный ящик в банке завещают открыть через определенное количество часов или дней после смерти владельца.
Но для этого нужно, чтобы кто-нибудь узнал о смерти владельца. Как это делается?
Завещание может лежать у адвоката, который вскрывает его после смерти клиента. Но в данном случае на это не похоже: все, что делал Форбс, он делал один. Он проник в «Фейсбук» Кэти Бейкер. Он влез во внутреннюю сеть телекомпании Эм-эс-эн-би-си. Что там говорил директор школы о юном Джексоне? Он был, как сказали бы мы сейчас, задвинутый на компьютерах.
Наверняка Форбс спрятал свое «одеяло» в Интернете. И с механизмом отсчета времени все просто. Создаешь сайт и посещаешь его каждый день или каждую неделю. А если долго не заходишь, сайт отмечает это. Такие умельцы, как Форбс, с легкостью могут запрограммировать сайт на рассылку электронных писем с «одеялом» всем, кто поймет, что это значит, и сумеет распорядиться этой информацией.
Мэгги ощутила прилив энергии. Она была уверена, что не ошибается. Вот только вопрос: где может быть это чертово «одеяло»?
Она открыла новенький ноутбук и впечатала самое очевидное, первое, что пришло ей в голову:
Не вышло. Не вышло также с
Как, черт возьми, ей разгадать эту загадку?
И тут ее осенило. Есть в этом мире человек, который докопается до ответа. Она посмотрела на часы. Восьмичасовая разница во времени — значит, в Дублине уже за полночь. Она заколебалась.
В прежние времена она с легкостью звонила своей сестре Лиз даже и в три часа ночи: та либо только что вошла, либо собиралась уходить. Но рождение сына Кэлама три года назад положило конец ее клубной жизни. Звонить ей в такой час стало делом опасным. Мэгги по памяти набрала номер.
— Лиз? Это Мэгги.
— Ааах! Мэгги? Середина ночи.
— Я знаю. Прости меня…
— Где ты? Что-нибудь случилось?
— Я в Вашингтоне. Но не в том Вашингтоне. Это долгая история.
— Ты пьяна? Ты говоришь, словно у тебя голова в ведре.
— Я не пьяна. Я попала в аварию.
Тон Лиз мгновенно изменился. На Мэгги обрушился просто-таки ураган сестринской любви. Лиз предлагала помочь, спрашивала, что сказал врач, и все это было одновременно трогательно и утомительно.
— Клянусь тебе, Лиз, ничего мне не нужно. Ничего такого. Мне нужны твои мозги.
— То есть ты хочешь сказать, что звонишь не за рецептом пюре из кабачков. Приятно, что кто-то еще помнит, какая я настоящая.
— Бедняжка. — И Мэгги объяснила, что она ищет.
— Мэгги, а что он был за человек? Чем он занимался?
— Он был на пенсии. А работал в американской разведке.
— Когда?
— В восьмидесятые и девяностые.
Пауза. Потом ее сестра прокашлялась, словно бы пробуждаясь окончательно и готовясь действовать.
— Итак. Мы с тобой говорили когда-нибудь о теневых сетях?
— Кажется, нет.
— Ладно. Когда ты что-нибудь ищешь в Сети, ты думаешь, что поиск идет по всему Интернету, правильно?
— Правильно.
— И все остальные тоже. Но это не так. На самом деле ты видишь три сотых процента всей Сети.
— А где остальное?
— О чем я и говорю: в теневых сетях. Или в глубинных сетях. В местах, которые скрыты. То, что видит и чем пользуется подавляющее большинство людей, — это только вершина айсберга, а сам айсберг в глубине и в тени.
— И что в этом айсберге?
— Очень много мусора: сайты, которые прекратили работу; адреса, которыми не пользуются. Кое-что закрыто на законных основаниях, например базы данных, содержащие материалы, связанные с коммерческой тайной. Иногда это порносайты. Иногда — сайты преступных синдикатов. Представь огромное подводное пространство с обломками кораблей.
Мэгги, лежавшая на кровати, села, вызвав новый взрыв боли в ребрах.
— Еще где-то на дне можно найти адреса, созданные в самом начале, на заре Интернета, от которых потом отказались. А ты помнишь, кто начинал создавать Интернет, да?
— Американские военные.
— Да.
Мэгги плотней закуталась в одеяло и зябко обхватила себя руками: ее била дрожь.
— А можно как-нибудь покопаться во всем этом? — И стала записывать пошаговую инструкцию, которую диктовала ей Лиз.
Они договорились, что Мэгги воспользуется инструкцией, а утром позвонит ей. Утром по дублинскому времени.
Мэгги уселась поудобнее с ноутбуком на коленях, взяла листочек, надиктованный Лиз, и ввела в строку поиска слова «свободная сеть». Два клика — и она оказалась на каком-то сайте, черно-белом, старомодном. В приветствии говорилось, что Свободная сеть — это бесплатная программа, позволяющая без регистрации, анонимно, смотреть и заводить «свободные сайты» и «общаться на форумах без страха и без цензуры». Мэгги, следуя указаниям, загрузила и инсталлировала программу.
Потом открыла содержание куда более примитивного дизайна, чем в сегодняшней Сети, где были перечислены те самые «свободные сайты», которые не видны тем, кто на поверхности.
Скоро она нашла «Кулинарную книгу анархиста» — книгу, о которой говорили шепотом, еще когда Мэгги была студенткой. Хуже того, здесь была и «Настольная книга террориста». Мэгги немедленно заключила, что Сеть, в которую она вошла, родной дом для всякого рода радикалов — а также для тех, кто за ними охотится. Естественная среда обитания и кошки, и мышки. Форбс должен был себя чувствовать здесь как дома.
Она ввела «Вик Форбс» в строку поиска и получила адрес веб-узла, совершенно ни на что не похожий. Страничка грузилась довольно долго, и вот наконец… Мэгги вздрогнула, удивленная тем, что увидела. Не столько картинкой, сколько тем фактом, что изображено на ней именно это. Вот оно, подтверждение, что Вик Форбс подготовился к собственной смерти, спрятав свою драгоценнейшую тайну в глубинах Интернета!
Она посмотрела на адрес сайта, такой простой и очевидный. Просто-напросто
Несомненно, он был из тех пионеров Интернета, которые умели создать персональный домен — теперь-то никто уже и не знает, что это за штука. Начальная страница представляла собой его фотографию крупным планом, во весь экран. Не тот Вик Форбс из телевизора, за несколько часов до смерти, и не молодой усатый Роберт Джексон из досье ЦРУ. Это — Форбс восемь-десять лет назад, прикинула Мэгги.
Она кликнула по картинке, надеясь перейти на следующую страницу, но ничего не произошло. Никаких ссылок внизу или сбоку не обнаружилось. И вообще не было никакого текста.
Что-то не так, что-то она упустила. И при этом больше чем когда-либо она была уверена, что свое «одеяло» Форбс спрятал именно в этом сундучке.
Залезть в сундук можно было только одним способом. Она глянула на часы. Суббота, семь часов вечера в Абердине, три часа утра в Дублине. Она клятвенно обещала сестре не будить ее.
Она посмотрела на экран. Этот человек хотел убрать Бейкера с поста президента. Здесь, на этом экране, — мина замедленного действия, которую он заложил, и она пока еще тикает.
Она любит свою сестру, очень любит. Но есть вещи важнее, чем непотревоженный сон Лиз. И она набрала номер.
Два гудка, и Лиз хрипло, абсолютно связно и очень враждебно проговорила:
— Еще лучше. Три часа ночи!
— Прости, Лиз. Но у меня что-то не получается. Вспомни, вчера меня пытались убить. Я уверена, они что-то ищут. Единственное, что меня может спасти, — если я найду это раньше, чем они.
— Мэгги, ты, кажется, думаешь, что если ты узнаешь то, чего пока не знаешь, то тебе станет лучше. Однако на самом деле все ровно наоборот. Я ничего не знаю, и меня никто не преследует, правда? Миссис О’Нил с Лимерик-стрит вообще ничего не знает — и спокойно спит по ночам. Все очень просто.
— Не так просто, как…
— Конечно, не просто, все несколько сложнее. Проблема в том, что тебе жизненно необходим адреналин, чтобы оправдать как-то свое существование.
— О чем ты говоришь?
— О тебе, Мэгги. О твоем безумном образе жизни. Все время мотаться по каким-то богом забытым дырам, все время прятаться от пуль… К чему это все?
— Лиз, я устала. Я сижу одна в каком-то мотеле именно что в богом забытой дыре. У меня все болит. Мне нужна помощь, и я обратилась к родной сестре. Что, тебе трудно ответить?
— Я наизусть знаю все, что ты скажешь. «Улучшить жизнь детей в зонах военных действий» и прочая чушь. Тоже мне, великая миротворица! Ни единому слову не верю. Ну, может, в самом начале так и было, но сейчас это не так. Ты просто пытаешься забыть о том, что у тебя ничего нет. Потому что у тебя нет ни мужа, ни… — И тут в неостановимом потоке ее речи Мэгги впервые уловила колебание.
— Ни кого, Лиз? Что еще я пытаюсь компенсировать?
Обе они понимали что.
— Вот почему я считаю, что этими своими звонками среди ночи ты просто хочешь разрушить то, что есть у меня. Из зависти.
— Неправда! — разнесся ее возмущенный крик по номеру мотеля. — Мне бы очень хотелось иметь то, что есть у тебя, — отличного мужа, прелестного сына. Но по причинам, в которые я не хочу сейчас углубляться, сейчас у меня нет выбора. Я занимаюсь тем, чем занимаюсь, потому что у меня это получается. О’кей?
В трубке повисло молчание: обе были потрясены тем, что услышали и наговорили. Мэгги опомнилась первая.
— Лиз, я серьезно. Я бы не звонила, если бы мне не нужна была твоя помощь. Так поможешь или нет?
Еще одна долгая пауза. Потом Мэгги услышала щелчок — видимо, Лиз зажгла прикроватную лампу.
— Что тебе нужно?
Мэгги объяснила, что зашла в тупик. Лиз хмыкнула. Будь это кто-нибудь другой, ее «хм» было бы расценено как знак того, что она еще сердится, но Мэгги знала, это «хм» значит только, что сестра столкнулась с технической головоломкой. Обе они выросли в доме, где даже самые страшные ссоры проходили так же быстро, как летняя гроза.
Звуки в трубке подтвердили, что Лиз включает компьютер.
— Ладно, я в Сети. В теневой. Продиктуй еще раз адрес сайта.
Несколько щелчков клавиш, и Лиз снова забормотала:
— Мерзкий тип. Но здесь ничего нет. Только картинка. Классический одностраничный сайт. Как флаг над голой землей.
— Ты уверена? Это лучший мой выстрел.
— Так всегда с теневой сетью. В основном здесь всякая дрянь. Наверное, этот твой человек завел сайт где-то в восьмидесятые да и забыл об этом.
— Но эта фотография сделана позже. Лиз. Может быть, он…
— О, круто. Гениально! Я о таком только читала.
— Что, Лиз? О чем ты говоришь?
В ответ раздавалось только яростное щелканье клавиш.
— Лиз Костелло, хоть ты и вскормила ребенка собственной грудью, ты таки взломала защиту этого мерзавца. — Радость Лиз была заразительна. — Стеганография, Мэгги. Самый крутой шифр, какой только можно выдумать. Не код, про который все знают: здесь код, и сразу пытаются его расшифровать. Информация размещается таким образом, что никто даже не подозревает о скрытом сообщении.
— Лиз, я ничего не понимаю.
— Эта программа не подошла. Не волнуйся, есть куча других.
— Что ты такое говоришь?
— Стеганография. Тайнопись. Когда сообщение на вид кажется чем-то совсем другим. Вроде список покупок, а настоящее сообщение написано между строк невидимыми чернилами.
— То есть в этой фотографии скрыты слова? Как же он ухитрился это сделать?
— Грубо говоря, каждый пиксель в цифровой картинке можно выразить длинными рядами единиц и нулей. Если заменить одну из этих единиц на ноль, простым глазом этого не заметишь. Картинка будет выглядеть по-прежнему. Но все эти измененные единички и нолики несут в себе дополнительную информацию, помимо цвета. Только нужна программа, чтобы ее прочитать.
— Ты считаешь, именно это Форбс сделал с фотографией?
— Да. В общих данных этой картинки есть пакет скрытых данных. Такими вещами пользуется «Аль-Каида». Посылаешь невинную отпускную фотографию; ребятишки на том конце пропускают ее через программу — а это приказ взорвать статую Свободы.
— И сейчас ты прогоняешь ее через программу?
— Да. Сейчас я дам тебе удаленный доступ.
— Что дашь?
— Я подключусь к твоему компьютеру, и ты сможешь видеть все, что вижу я.
— Ты умеешь это делать?
— Легко. — Лиз стала диктовать Мэгги последовательность действий на компьютере, шаг за шагом. — Ну вот, — сказала она, двигая курсор по экрану Мэгги. — Я здесь. Пошли. — И наконец: — Ох. Расшифровала. — В середине экрана возникла табличка, знакомая даже Мэгги: введите пароль.
— Можно я это сделаю, Лиз?
И Мэгги без колебаний набрала: СТИВЕНБЕЙКЕР.
— Это вы, сенатор?
— Да.
— Счастлив говорить с вами, сэр. Простите, что звоню домой в воскресенье. Собираетесь в церковь?
Рика Франклина изумляла абсурдность вашингтонского этикета. В смысле влияния на политику они по меньшей мере равны, но вот как почтительно приветствует его Нюланд.
— У меня несколько вопросов, сенатор, если можно.
— Давайте.
— Банковский билль. Демократы рвут и мечут. И у них есть нужное число голосов.
— В палате представителей?
— Так они говорят.
— Ладно, — сказал Франклин. — И это значит…
— …что нам нужно вынести это на сенат.
— Вы хотите сказать, провалить этот билль там, чтобы сделать недействительным решение палаты представителей?
— Я бы не стал так говорить, сэр. Я бы сказал, что билль, способствующий процветанию Америки, должен исходить от группы, которая заботится о долгосрочных интересах Америки.
Такой у Нюланда талант. Он не создает тактик без того, чтобы упаковать их в слова, то есть придать им продажный вид.
— Я понял, — сказал Франклин. — Но вы же знаете, я не являюсь главным республиканцем банковского комитета сената.
— Как это понимать, сенатор? О какой формальной иерархии может идти речь, если наше движение рассматривает вас как своего лидера!
Если Нюланд хотел польстить, то ему это удалось.
— Мне нужна поддержка, — сказал Франклин. — Моя команда еще никогда не занималась биллем такого масштаба.
— Вы ее получите. Вам предоставят экономистов, юристов, компьютеры для сложных расчетов. Более того, у нас есть уже проект этого билля!
— О, даже так? И откуда же?
— Ну, как вы знаете, сэр, множество людей в этом городе кровно заинтересованы в том, чтобы конгресс правильно воспринял этот законопроект. И они рады поделиться ресурсами.
Что в переводе означает, подумал Франклин, проект этого билля создало банковское лобби.
— О’кей. Давайте устроим встречу. Синди от моего кабинета, а от вашего — кого вы порекомендуете.
— Очень хорошо, сенатор. Следующий вопрос. У нас возникает ощущение, что мы упускаем момент для объявления импичмента. В юридическом комитете палаты представителей наших демократов так и нет.
— Это проблема руководства палаты представителей, — огрызнулся Франклин. — Это, безусловно, их сфера ответственности.
— Согласен, сэр. Но для этого им нужно развивать историю Форбса.
— Но у нас нет никаких доказательств. И пока у нас их нет, голословных обвинений в причастности к смерти Форбса недостаточно для импичмента. Пока призывы к импичменту основываются только на иранских связях. Больше у нас ничего нет.
— Формально вы правы, сенатор. Но все-таки Форбс — саундтрек для импичмента.
— Дело в том, — сказал Франклин несколько свысока, тоном человека, обладающего тайным знанием, — что, похоже, там кто-то очень мощно заметает следы.
— Я слышал то же самое, сенатор.
— И вы слышали?
— Я должен знать обо всем, что происходит.
Как такое возможно? Об этой женщине, Костелло, Франклин не рассказывал никому, кроме Синди. Он придерживал ценнейшие сведения, конфиденциально сообщенные губернатором Орвиллом Теттом, чтобы в подходящий момент блеснуть с максимумом эффекта.
— И что происходит?
— Своего рода разведывательная операция, сбор информации. Действует одиночка, женщина, некогда она работала в Белом доме. Эта информация — последний толчок к импичменту. Нам она нужна, а эта женщина стоит у нас на пути.
Раздраженный и обиженный тем, что собеседник информирован не хуже, чем он, Франклин спросил:
— Так о чем вы меня просите, Мэтт?
Мэтт. Пусть знает свое место.
— Я предлагаю ускорить процесс. Если необходимо, прибегнуть к радикальным мерам.
Знал бы он, подумал Франклин. Но сказал только:
— О’кей. Что-нибудь еще?
Когда они обсудили еще несколько вопросов, Франклин повесил трубку и потер виски. Все в этом телефонном разговоре было хорошо: ему доверили ключевое задание по банковскому биллю, его рассматривают как ведущего игрока в деле Форбса. Прямо-таки золотая карьера.
Но что-то его раздражало. Не всезнание Нюланда само по себе, а эта его манера — словно он генерал, а Франклин его подчиненный и должен лишь получать приказания. Несмотря на разницу в зарплатах, как говорят в этих кругах.
Однако пора было приниматься за работу.
— Мэгс, а мы с тобой неплохая команда, — сказала Лиз, заканчивая этот более чем часовой телефонный разговор.
Пароль сработал немедленно. Как только она его набрала, фотография Виктора Форбса вдруг превратилась в квадрат темно-серого цвета. Почти черного. Лиз посмотрела сайт о стеганографии и прочла, что с почернением бороться просто: надо добавить яркости на экран. Мэгги сделала это, и появилась новая картинка.
Собственно, это была не картинка, а шесть цифр посреди экрана, разделенных косыми черточками.
Какая-то дата в американском формате: месяц, день, год.
Лиз обнаружила, что сайт поставлен на таймер: если на него никто не зайдет больше трех дней, он из теневой сети начнет постепенно перетекать в обычную.
Прошло четыре дня с момента, когда было обнаружено тело Форбса, и код сайта начал изменяться таким образом, что скоро этот сайт откроется каждому, кто наберет в «Гугле» имя Виктора Форбса.
Мэгги смотрела на экран. Пятнадцатое марта больше чем четверть века назад, когда Роберт Джексон и Стивен Бейкер должны были заканчивать колледж. Внезапно ей стало ясно, что Форбс пытается из могилы рассказать о том, что относится к общему прошлому этих двух молодых людей.
Нужно узнать больше, и как можно скорее. Но с чего начать? Местные газеты? Она ввела в строку поиска слова «Абердинская публичная библиотека» и узнала, что по воскресеньям она открыта. Более того, в библиотеке есть подшивки абердинской газеты с громким названием «Дейли уорлд».
В десять утра она уже стояла у входа в библиотеку. И как только двери открылись, пошла прямо в отдел периодики.
— Подшивки мы больше не храним, — объяснил библиотекарь. — Все газеты на микрофишах.
Мэгги сказала, что хочет посмотреть газеты за определенные числа определенного года: пятнадцатое, шестнадцатое и семнадцатое марта. Библиотекарь отвел ее в комнату на третьем этаже, куда через несколько минут принесли катушки пленки.
Мэгги начала смотреть с первой страницы, искать что-нибудь подходящее. Статья о бюджетном кризисе в столице штата, заявление о выходе из школьного совета. Далее — автомобильные катастрофы, колонка рецептов. Однако она не падала духом. Логика подсказывала, что о происшествиях этого дня обычно пишут на следующий или даже через день. Она вставила катушку с номером за шестнадцатое марта и стала медленно просматривать, ища фамилии Форбс, Джексон или Бейкер. Она вглядывалась в каждую фотографию; жадно накинулась на статью «Их ждут великие дела» — этот заголовок стоял над фотографией улыбающихся молодых людей приблизительно одного возраста. Школьники штата Вашингтон уезжают на год за границу — тогда это было ново. Однако среди них не было ни Джексона, ни Бейкера.
Она посмотрела на следующую страницу, шестую. Тоже ничего. На седьмой — реклама, на восьмой — письма, на девятой — снова реклама, потом полезные советы, страничка финансов и, наконец, спорт. За семнадцатое марта тоже ничего не было.
Она стала смотреть по второму разу. Дошла до газеты за шестнадцатое марта. Первая страница — новости; ничего. Вторая — реклама. Третья — международная жизнь. Четвертая — фотография юных американцев, отправляющихся в Европу. Дальше идет шестая страница — рассказ о грядущем ралли винтажных автомобилей. Потом реклама на седьмой странице.
Она вернулась назад. Где же пятая страница? Может быть, пропустила, слишком быстро крутила колесико? Еще раз просмотрела четвертую и очень медленно повернула колесико. Шестая, она не ошиблась. Пятой страницы не было.
Она спустилась за библиотекарем.
— Видите? Четвертая, потом сразу шестая. Пятой нет.
— Да, это странно, — сказал он. — Я раньше не обращал внимания. Надо доложить об этом, это ведь имущество библиотеки.
— Где могут быть другие экземпляры этой газеты, как вы думаете? Может быть, в редакции «Дейли уорлд»?
— Они частично оцифровали свои архивы. Так что если вы знаете, что ищете, вы можете поискать у них в базе данных.
— Но я не знаю, что ищу. То есть я хочу сказать, когда найду, узнаю. Это случилось в тот день в этом городе или районе.
Библиотекарь посмотрел на ссадину у нее на лице.
— Может быть, вам нужно отдохнуть? А завтра придете…
Мэгги глубоко вздохнула. Да, она похожа на сумасшедшую. Внезапно ее осенило.
— Простите мою требовательность, и большое спасибо за помощь. Возможно, я перепутала год. Можно попросить вас принести микрофильмы газет за те же дни, но следующего года?
На сей раз она в первую очередь проверила, все ли страницы на месте. Все три номера были полными. Она начала с газеты за пятнадцатое марта, ровно через год после даты, которую Виктор Форбс так стремился сохранить для будущих поколений. Первая страница снова ничего не дала, на последующих — скука местных светских новостей.
Может быть, событие, которое имел в виду Форбс, было международным, далеким от Абердина и мыльной оперы Джексона и Бейкера? Может быть, надо искать не в «Абердин дейли уорлд», а в «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост»?
Сейчас посмотрим в последний раз, с последней страницы к началу. Спорт, колонка ужасов, письма, финансы, большая статья о местной гостинице.
Сначала Мэгги не стала читать эту статью, просто просмотрела заголовок и поискала в тексте имена, но потом решила вчитаться.
Сотрудники отеля «Мередит» через год после пожара, едва не разрушившего здание, готовятся к торжественному открытию отремонтированного отеля.
Мэгги решила попробовать официальный путь: связаться с упомянутыми в статье организациями, но это ни к чему не привело. Она позвонила в Абердинское отделение пожарной охраны, спросила, хранят ли они архивные записи о своей работе. Дежурный ответил, что записи они хранят, но публике не предоставляют: на это требуется письменное разрешение начальника. Управление полиции дало тот же ответ.
И она отправилась в отель «Мередит».
— Я понимаю, мой вопрос покажется вам странным, — сказала она портье, азиату лет шестидесяти. — Но не знаете ли вы, кто самый старый сотрудник этого отеля?
— Кто дольше всех здесь работает? Это я, мисс.
Отлично. Как на заказ.
— Я занимаюсь историей этого края. Не могли бы вы мне помочь? Насколько я понимаю, двадцать пять лет назад здесь был пожар.
— Это было задолго до меня. Я здесь работаю пятнадцать лет.
— А кто-нибудь еще сохранил воспоминания о той ночи? Может быть, владельцы?
— Восемь лет назад гостиница сменила владельцев. Сейчас отель стал частью сети с главным офисом в Пенсильвании.
Должно быть, на лице Мэгги отразилось разочарование, потому что он решил ее как-то утешить:
— А что вы хотите узнать?
— Все, что вы захотите рассказать.
— Я слышал, это был очень большой пожар. Весь интерьер отеля выгорел. Говорят, все началось с окурка, потом вспыхнули шторы… На четвертом этаже.
— Но жертв не было?
— Кто это вам сказал?
Мэгги вытащила из кармана ксерокопию «Дейли уорлд», которую прихватила из библиотеки, и быстро пробежала глазами. Ни слова о жертвах. Она перевела глаза на портье.
— Или я ошибаюсь?
— По-моему, ошибаетесь, мисс. Очередная годовщина была недели две назад, так ведь?
— Да. — Она улыбнулась. — Просто потрясающе: вы это знаете.
— Ну, забыть об этом затруднительно. Семья погибшей каждый год в этот день приезжает сюда и возлагает венок рядом с гостиницей.
— Как их фамилия?
— Этого, мисс, я не знаю. Они не представляются.
— И этот венок там все еще лежит?
— Как раз вчера я его выбросил.
Вот досада. Она поблагодарила его за участие, протянула пятидолларовую бумажку и ушла. И через пять минут была уже за гостиницей, на площадке, заставленной мусорными ящиками. Стараясь не обращать внимания на вонь, приоткрыла первый бак. Стеклянные бутылки. Следующий, синий, был полон бумаги. Дальше шел черный. Она с трудом откинула крышку, и оттуда вырвалось облако зловония. Контейнер был полон черных пластиковых пакетов с мусором, некоторые порвались, из прорех вываливались объедки. Она повалила контейнер набок и стала просматривать содержимое пакетов, надрывая каждый.
И вот наконец увидела краешек темно-зеленого венка и вытащила его наружу. Венок был в плачевном состоянии: цветы засохли, зелень увяла. Но самое главное — хотя измятая и промокшая, к нему была прикреплена белая карточка. На ней значилось одно лишь слово, вписанное от руки расплывшимися чернилами, но все еще различимое.
«Памела».
Мэгги ожидала большего — ну по крайней мере фамилии. Спрашивала себя, на верном ли она пути. Выходя из отеля, она поймала свое отражение в зеркале: непривычная прическа, ссадина, — и горько подумала, зачем она здесь. Пришлось напомнить себе, что милая старушка, испортившая ее машину, хотела ее убить. А президент на нее полагается. И она должна найти тех, кто за этим стоит.
Она извлекла из кармана мобильный. Если есть на свете человек, чей номер наверняка присутствует в местной телефонной книге, то это, разумеется, директор школы Рей Шиллинг.
Принеся извинения за то, что побеспокоила его в выходной, она приступила прямо к делу.
— Мистер Шиллинг, я запомнила ваши слова о том, что вы помните всех своих учеников. Давайте проверим?
— Давайте.
— Памела.
— Этого мало, мисс Мьюир.
— Боюсь, я не знаю ее фамилии. Знаю только, что она училась в одно время с Робертом Джексоном и Стивеном Бейкером.
— Подождите, я должен представить себе этот класс. Знаете, как я это делаю: я визуализирую класс, в котором преподавал. — Он стал бормотать имена, словно читал по списку. — Нет. Никакой Памелы в их классе не было.
— А на класс младше?
— Дайте подумать. Вы имеете в виду Памелу Эверетт?
— Не знаю. Кто это?
— Ну, не заметить ее было нельзя. Она была очень красивая. Ученики называли ее мисс Америка. — Он помолчал. — Ужасно жаль. Она умерла года через два после окончания школы.
— От чего умерла? — У Мэгги участился пульс.
— От какой-то болезни. Скоропостижно.
— От болезни, вы уверены?
— Конечно. Ее родители попросили меня на похоронах произнести надгробное слово.
— Как вы думаете, можно мне с ними поговорить?
— Вскоре после смерти Памелы они уехали из Абердина.
— Вы знаете куда?
— Боюсь, что нет.
Она уже хотела отключиться, но то, как Рей Шиллинг дышал в трубку, заставило ее помедлить. Она молчала, боясь спугнуть его. В конце концов он неохотно заговорил.
— Мисс Мьюир, я ответил вам не совсем честно. Я знаю, где сейчас живут Эверетты. Все эти годы мы хранили их адрес в личном деле Памелы, не собираясь его никому сообщать.
— Понятно.
— Но, когда вы пришли ко мне в пятницу, вы сказали, что речь идет о крупной сумме. Я исхожу из предположения, что вы не расспрашивали бы меня о Памеле Эверетт, если бы Роберт Джексон не упомянул ее в своем завещании.
Мэгги ничего не ответила, надеясь, что ее молчание он расценит как знак согласия.
— Я не хочу препятствовать получению Эвереттами некоторой финансовой поддержки. Видит Бог, они хлебнули горя.
— Вы добрый человек, мистер Шиллинг.
— Надеюсь, у вас есть снегоступы? Если вы думаете, что Абердин на краю света, то послушайте, где теперь живут Эверетты.
— Спасибо всем за то, что выкроили время для этой конференции: я понимаю, сколь драгоценны для нас выходные.
Из динамика на столе донеслось согласное бормотание.
— Хочу кратко ознакомить вас с текущим состоянием дела, которое мы обсуждали в прошлый раз. Рад сказать, что мы подключили к этому делу самых опытных… — он замялся, ища слово поделикатнее для такого рода работы, — э-э… профессионалов, и нам пообещали скорый результат.
— Насколько скорый? — Это, конечно, Германия.
— Если через сутки вы почитаете газеты, они вас не разочаруют.
— Приятно слышать. — Манхэттен.
— Да, мы здесь не лыком шиты. Все мы знаем, что политика — вещь непредсказуемая.
— Однако не правда ли, мы здесь собрались, — опять Германия, — чтобы сделать политику как можно более предсказуемой. Разве я не прав?
Чтобы добраться до Кер-д’Алена, занесенного снегом лыжного курорта, понадобилось целых два перелета — сначала от Абердина до Сиэтла, потом второй, подлиннее, до Кер-д’Алена.
Мэгги размышляла, как представиться Эвереттам. Поддержать ли историю, которую придумал за нее мистер Шиллинг? Будто бы она страховой агент, который проверяет право на наследство, что может привести к получению крупной суммы? Нет, это слишком жестоко. Надо придумать что-нибудь другое.
Такси свернуло с главной улицы, пересекавшей весь город, в переулок, который карабкался по склону горы. Она посмотрела на часы. Почти девять вечера. Безумие — ехать так поздно: кто откроет дверь стоящего на отшибе дома незнакомому человеку, возникшему из темноты? Но нетерпение гнало ее вперед.
Уличные фонари давно уже кончились, и последнюю машину они видели не меньше десяти минут назад.
Они ехали еще минут десять и довольно-таки высоко поднялись по крутому склону, когда навигатор объявил, что пункт назначения достигнут. Мэгги попросила водителя остановиться неподалеку и подождать ее: она расплатится, когда они вернутся в Кер-д’Ален.
Она вышла из машины. Морозный воздух бодрил. Прислушавшись, она вдруг поняла, что слышит то, чего не слышала долгие годы: полную тишину. Тьма кругом тоже была кромешная. Светили только звезды — и фонарь над дверью дома, в котором, она надеялась, живут Эверетты.
Домик был деревянный, крылечко с двумя ступеньками, и на нем аккуратно стояли два садовых стула. Свет на крылечке внушал надежду, но горел ли свет внутри, непонятно: на окнах висели очень плотные шторы.
Мэгги постучалась. Открыла ей женщина, в которой Мэгги тотчас узнала мать Памелы Эверетт. Директор Шиллинг сказал, что Памела была красивая. И у этой женщины было лицо бывшей королевы красоты.
— Здравствуйте, — сказала Мэгги, ненавидя себя за то, что собиралась сделать. — Меня зовут Эшли Мьюир. Простите, что потревожила вас в такой поздний час. Но я приехала издалека, чтобы выполнить желание покойного мужа. Вы — Анна Эверетт?
Ошеломленная, женщина, однако, не спешила закрыть дверь. И мужа звать не спешила. Мэгги поднажала.
— Мой муж умер месяц назад. В одном из последних наших разговоров он рассказал мне о своей первой любви. О вашей дочери Памеле.
Женщина побледнела:
— Как вы меня нашли?
— Не я, а мой муж. Целый месяц сидел за компьютером — не знаю, как именно он это сделал. Миссис Эверетт, можно мне войти? Обещаю, что не отниму у вас много времени.
Глядя на нее как на привидение, Анна Эверетт впустила ее в дом.
Здесь все напоминало о Памеле Эверетт: ее большая фотография в костюме для выпускной церемонии, несколько снимков девочки у моря, на лошади, над именинным пирогом со свечами. Миссис Эверетт провела Мэгги в гостиную, где главное место занимал телевизор. Мэгги села на диван. Анна Эверетт застыла на кончике стула.
— Мой муж учился классом старше вашей дочери. Он рассказывал, что она его даже не замечала. Но он был безумно влюблен. Первая любовь. — Мэгги улыбнулась по-вдовьи сокрушенно. — Он говорил, что долгие годы почти не вспоминал ее, пока не узнал свой диагноз. И тут он вспомнил «прекрасную Памелу» и как она умерла от внезапной болезни. И ему больно было, что кто-то может подумать, будто Памела забыта. Потому что она не забыта. Он помнит ее. И ему было важно, чтобы вы об этом узнали. Потому что, говорил он, если люди нас помнят, это значит, что какая-то часть нас продолжает жить.
Мэгги говорила себе, что это ложь во спасение, но ей все равно было стыдно. Когда она увидела, как по щекам Анны Эверетт потекли слезы, она совсем смутилась. И, бормоча извинения, она стала вставать.
— Пожалуйста, не уходите! — взмолилась женщина с такой силой чувства, которая прямо-таки отбросила Мэгги назад на диван.
Анна Эверетт вытерла глаза и, к радости Мэгги, улыбнулась.
— Милая девушка, я двадцать шесть лет ждала этого дня. Я так ждала, что кто-нибудь придет и скажет то, что вы сейчас сказали. Что моя дочь жива. Что ее жизнь хоть что-то значила. Мне запретили в это верить.
— Не понимаю.
— Конечно, не понимаете. Где вам понять. Никто же ничего не знал. Кроме меня. И Рэндалла. — Она возбужденно подалась вперед. — Вы пьете виски, миссис Мьюир? Я пью, — сказала женщина, не дожидаясь ответа Мэгги.
Она достала початую бутылку виски и бокал. Налив себе щедрой рукой, сделала добрый глоток.
— У моей дочери была одна-единственная болезнь: прелестное личико. Вот и вся болезнь. Мы сказали, что она заболела. Так мы договорились.
— Договорились?
— Он заставил нас так сказать. После пожара.
— После какого пожара? — Ответ, впрочем, Мэгги знала.
— В отеле «Мередит» в Абердине был пожар. Страшный пожар. Объявили, что жертв нет. — Старая женщина помолчала, тень снова легла ей на лицо. — Но это неправда.
— Памела была в этом отеле?
Миссис Эверетт кивнула.
— Мы не знаем с кем. С каким-то парнем, что приехал на каникулы. Использовал ее для секса. Красота была ее проклятием — ее желал каждый мужчина. Мы думали, она ночует у подружки. — И женщина горько улыбнулась собственной наивности. — Утром мы ждали, когда она придет домой, как всегда по воскресеньям после субботней ночи. И тут он возник в дверях, этот мужчина. Он рассказал, что в отеле был пожар, и Памела погибла. — На последнем слове голос ее дрогнул. — Простите.
— Тяжело вам пришлось.
Анна Эверетт вылила остаток виски в свой бокал и осушила его одним глотком.
— Понимаете, я так долго носила это в себе. Рэндалл не позволял мне рассказывать. Но эта тайна грызла меня изнутри. А он так и унес ее в могилу. Этот человек сказал, что Памела погибла. И ее уже не вернешь. И все, что осталось, — это ее репутация. Ее будут вспоминать или как девушку по вызову, которая умерла в неведомо чьей постели, или как королеву красоты школы имени Джеймса Мэдисона. И выбирать нам. От нас требовалось только говорить всем начиная с этого дня, что Памела больна. Потом, примерно через неделю, сказать, что болезнь оказалась серьезной и ее пришлось перевезти в Такому. А еще через неделю будет объявлено о ее смерти. И тогда он заплатит нам много денег, больше, чем Рэндалл зарабатывает за пять лет. Чтобы доказать серьезность своих намерений, он открыл свой дипломат, а там деньги. Много денег. Я никогда в жизни столько не видела. А он обещал, что будет еще больше. Ну, Рэндалл, конечно, швырнул их ему в лицо. Но этот человек чемоданчик оставил — с визитной карточкой. Тянулись часы, мы оплакивали нашу девочку, нашу малышку, но на эти деньги тоже поглядывали. В том чемоданчике было пятьдесят тысяч долларов.
Она сгорбилась и беззвучно всхлипнула. Мэгги подошла, положила руку ей на плечо. Миссис Эверетт схватила ее и крепко сжала.
— И я сказала, что мы возьмем эти деньги. Я приняла их, и Бог меня наказал.
— Теперь я понимаю, — потрясенная, сказала Мэгги.
— Я купилась на его слова. Он сказал, что мы можем на эти деньги построить мемориал Памеле. Или учредить стипендию ее имени. Сохранить память о ней. Так что мы сказали «да». И позвонили по номеру на карточке. Рэндалл звонил. Конечно, никакого мемориала мы не построили. Было стыдно. Представляете, что это такое, — все время лгать о смерти своего ребенка. И тогда мы сами себя изгнали — уехали как можно дальше. Но от совести не убежишь.
Мэгги тихо спросила:
— А деньги? Он платил?
— Да. Они стали приходить на счет в банке, каждый месяц. Я просто не могла себя заставить снять с этого счета хоть пенни. И Рэндалл тоже. Это грязные деньги.
— А от кого они?
— Я же сказала, мы не знали. Сначала не спросили, потому что было не до того. Слишком большое у нас было горе. Глупо, наверное.
У Мэгги на языке уже вертелся следующий вопрос.
— А что этот… парень, с которым она тогда была? Вы его когда-нибудь…
Анна Эверетт гневно покачала головой.
— Мы бы его убили, если бы узнали, кто это.
— Вы кого-нибудь подозревали?
— Интересно, вот вы тоже спросили об этом. Год не то два назад, точно так же как вы, какой-то человек постучался в эту дверь и тоже расспрашивал о Памеле. Я думала, он журналист.
— Почему журналист?
— Потому что мальчик, которого моя Памела любила в школе, мальчик, которого она обожала до самой своей смерти, — это Стивен Бейкер.
Эти слова ударили ее словно током. Внезапно Мэгги поняла: очевидно, Вик Форбс знал, что случилось с Памелой Эверетт, и считал, что Бейкер замешан в ее смерти. Вот почему его «одеяло» представляло собой эту дату. Но это никак не объясняло появления у дверей Эвереттов незнакомца, готового платить серьезные деньги, чтобы защитить репутацию молокососа, почти подростка, которому от силы исполнился двадцать один. Зачем кому-то понадобилось выгораживать его?
Анна Эверетт следила за выражением ее лица.
— Если вы думаете, что это он, то ошибаетесь, — твердо сказала она. — В ту ночь Памела была в чьей-то постели в отеле «Мередит», но это был не Стивен.
— Откуда вы знаете?
Анна Эверетт поднялась на ноги:
— Пойдемте со мной.
По узкой лесенке она повела Мэгги наверх. Когда открыла дверь, из-под нее вырвалось облако пыли, как всегда в нежилых комнатах. Мэгги огляделась и зябко поежилась. На стенах — плакаты с Принцем и Джимми Коннорсом, на кровати — плюшевый мишка…
— Но вы ведь переехали после? — спросила Мэгги.
— Да, после. Рэндалл не хотел, чтобы я обставляла эту комнату. Говорил, что смысл переезда сюда — начать новую жизнь. Но невозможно начать новую жизнь. Не каждому по силам.
Мать Памелы опустилась на колени у кровати, приподняла покрывало и вытащила ящик, который оно скрывало. В ящике лежал большой альбом в черном переплете. Она открыла альбом и жестом пригласила Мэгги сесть рядом с ней.
— Посмотрите, — сказала она.
В альбом был вклеен пожелтевший разворот газеты школы имени Джеймса Мэдисона: Памела Эверетт в бальном платье. Она перевернула страницу, и Мэгги увидела вырезку из «Дейли уорлд». «Пожар в центральной гостинице», — гласил заголовок. В статье описывалось, как поздно ночью загорелся отель «Мередит» и всех гостей без паники эвакуировали на улицу прямо в неглиже, в то время как «адское пламя пожрало несколько этажей отеля».
— Вот что я хотела вам показать, — тихо сказала миссис Эверетт, перелистав несколько страниц.
Еще одна вырезка из «Дейли уорлд».
Конечно же на ней был Стивен Бейкер. Он и какой-то пожилой, явно высокопоставленный джентльмен. Внизу была подпись:
Старейший американский сенатор от штата Вашингтон Пол Корбин приветствует талантливого стипендиата Стивена Бейкера, выпускника школы имени Джеймса Мэдисона и Гарвардского университета. Почти сорок лет назад стипендию Родса завоевал сам Корбин, и с тех пор она впервые досталась жителю нашего штата. Фотография сделана пятнадцатого марта в кабинете Корбина в Вашингтоне, округ Колумбия.
Мэгги посмотрела на дату в верхнем правом углу газетной страницы: восемнадцатое марта.
— Фотография доказывает, что в отеле был не он, — тихо сказала Мэгги.
— Именно, — отозвалась миссис Эверетт. — В тот день он находился на другом конце страны. Я часто думаю, что вся наша жизнь сложилась бы по-другому, если бы в тот вечер Памела пошла на свидание со Стивеном Бейкером, а не с тем подонком. Тогда бы Памела была сейчас жива.
Ему нравилось работать по ночам: ни электронных писем, ни телефонных звонков, никто не отвлекает. Справа от компьютера — бокал с янтарным виски. Но к виски он не прикоснулся: увлекся работой.
От Мэгги некоторое время не было вестей, но это заставляло его еще больше стараться: у нее неприятности, и его долг — сделать все, что в его силах, чтобы помочь ей. Кроме того, Мэгги — это не просто долг, и менее всего долг.
Он поводил мышкой по экрану и открыл файл с информацией, заслуживающей ее внимания. Взял телефон, набрал ее номер и долго слушал гудки, а потом телефон перешел на голосовую почту. Набрал еще раз. И разочарованно сунул телефон назад, в карман брюк.
Он прислушался. Был какой-то шум или ему показалось? Какое-то приглушенное металлическое клацанье. Наверное, на улице. Нужно придумать, как лучше организовать материал. Он представил себе, что обращается к Мэгги, и улыбка понимания освещает ее лицо, по мере того как она проникает в ход его мысли. Такая улыбка, что нельзя не влюбиться в Мэгги Костелло.
Ну вот опять. Теперь это скорее треск, но куда более громкий.
— Эй, кто здесь?
Тишина.
Он посмотрел на часы в уголке экрана — половина двенадцатого — и потянулся к бокалу виски, взглянув в темноту окна.
Там виднелось мужское лицо. Он вздрогнул. Мелькнула идиотская мысль — как может появиться кто-то с той стороны стекла на высоте шестого этажа? И лишь через секунду понял, что это отражение мужчины, стоящего у него за спиной.
Но было уже поздно. Руки мужчины легли ему на плечи, пригвождая его к креслу, и двинулись к шее.
Он попытался вывернуться, вцепился в нападавшего, но тот обладал исключительной силой: сразу видно профессионала. Внезапно он понял, что его сейчас убьют.
Но если они даже его готовы убить, то во много раз сильнее они хотят убить Мэгги! Эта мысль придала ему решимости. Уронив руки, словно бы покоряясь судьбе, он полез в карман и резко рванулся вправо, стряхнув с себя мужчину.
Когда убийца отступил, он глотнул кислорода и полностью сосредоточился на том, что делает его левая рука. Он привык пользоваться телефоном на ощупь, вот и сейчас безошибочно давил на кнопки. Душитель опять потянулся к шее, он уворачивался и глубже погружал собственную руку в карман — осталось нажать только зеленую кнопку, дождаться щелчка, и можно отправлять сообщение.
Щелчок. Пора! Ему удалось на секунду оттолкнуть душителя, и он прохрипел:
— Энннн, — и это был стон страшной, непереносимой боли.
Душитель бросил его на колени и всем своим весом навалился ему на плечи. Но он как-то нашел в себе силы даже не крикнуть, а взвизгнуть:
— Ииии!
Душитель отпустил горло и сильно ударил в челюсть. Он выдохнул:
— Кхаа!
Он как-то ухитрялся уворачиваться четыре раза, каждый раз вскрикивая. Потом силы оставили его, он сдался. Его тело лежало на полу, скрюченное, безжизненное.
В холле послышался шум: вернулись соседи. Убийца быстро приладил к компьютеру устройство для очистки жесткого диска.
Стук в дверь заставил его насторожиться — он перестал обыскивать только что убитого им человека.
— Эй! У вас тут все в порядке? — И снова стук, еще громче.
Убийца стал поспешно искать пожарный выход, в конце концов нашел его на кухне — дверь, ведущую на железную лестницу, что зигзагом шла по наружной стене здания. По ней-то он и ускользнул.
К ее громадному облегчению, водитель такси ждал ее. Ждал почти два часа, с включенным радиоприемником и обогревателем. И дождался. Прежде чем куда-нибудь ехать, он хотел убедиться, что у нее есть деньги. Мэгги вытащила пять стодолларовых бумажек, и они сошлись на том, что это достаточная плата за весь сегодняшний вечер.
Чернота неба Айдахо и пустынность его дорог напомнили ей бесчисленные ночные перелеты недавней предвыборной кампании. Во время этих перелетов ей так хорошо думалось.
На блаженный краткий миг ей показалось, что она распутала узел, оставленный Виком Форбсом. Молодой и красивый Бейкер уложил в постель любимую девушку в лучшем отеле города, и там она каким-то образом умерла. Вик Форбс знал об этом и решил воспользоваться своим знанием. Но эту гипотезу разбивала вдребезги фотография Бейкера с сенатором Корбином, датированная днем пожара. Как мог Форбс сделать столь элементарную ошибку?
Не только этот вопрос мучил Мэгги. Почему из библиотеки исчезла та самая газетная страница, единственная из всех? И если не Бейкер оставил умирать Памелу Эверетт, то кто?
Мэгги позарез нужно было с кем-то обо всем этом поговорить. В третий раз набрала она домашний номер телефона Ника дю Кэна — единственный его номер, который она помнила наизусть. Вот опять — включилась голосовая почта. Где же он, черт побери?
Она посмотрела на часы. В Айдахо полночь, в Лондоне восемь утра. Есть смысл попробовать. С помощью «блэкберри» она нашла номер воскресной газеты Ника в Лондоне, набрала его и попросила зарубежный отдел. Ответила секретарша.
— Не совсем обычный звонок, — предупредила Мэгги и стала объяснять, что она — вашингтонская знакомая Ника дю Кэна и осталась без номера его мобильного телефона. У нее есть сюжет, который наверняка его заинтересует. Могут ли ей помочь?
— Поговорите лучше с редактором, — сказала секретарша, и было в ее голосе что-то такое, что Мэгги не понравилось.
Через некоторое время трубку взял мужчина:
— Как я понял, вы — подруга Ника?
— Правильно.
— У меня плохие новости. Ник мертв.
Мэгги так потрясла смерть Ника, что она даже не плакала. Она словно окаменела. Вылезая из такси в аэропорту Бойсе, она едва могла дышать.
Редактор зарубежного отдела рассказал, что в квартиру Ника вломились, что там были следы борьбы. Тело «имеет все признаки смерти от удушения». Полиция опрашивает соседей, но пока свидетелей нет.
Конечно, свидетелей нет, подумала Мэгги. Те, кто убил Ника, как и те, кто убил Стюарта, — профессионалы.
До вылета оставалось несколько часов; она понимала, что надо поспать. Попыталась устроиться поудобнее в жестком пластиковом кресле, но, несмотря на страшную усталость, сон не шел.
Она стала мерить шагами зал аэропорта, бросая цепкие взгляды на тех, мимо кого проходила. Это ты гонишься за мной? Или ты? Заметила мужчину, стоявшего под указателем «зона вылета» и погруженного в «Айдахо стейтсмен», и задалась вопросом, давно ли он тут стоит.
Думай, сказала она себе. Ты предложила Нику приглядеться к делу Форбса — нет ли указаний на причастность ЦРУ к его смерти? Ей и в голову не пришло, что этот вопрос может стоить ему жизни, ведь Ник завоевал кучу наград за свои расследования причастности ЦРУ к войнам и террору. Значит, то, что ему удалось найти, задело обнаженный нерв.
Примерно в половине пятого утра телефон завибрировал: пришло текстовое сообщение. Писала сестра:
«Срочно позвони мне. Происходит что-то странное. Лиз».
Она уже наполовину набрала дублинский номер, когда пришло еще одно сообщение, на сей раз от Санчеса.
«Тобой интересуется полиция. Первым же самолетом вылетай в Нью-Йорк».
Они встретили ее прямо у самолета, детектив в штатском и двое полицейских в форме, и провели в полупустую комнату с одним столом и тремя стульями.
Детектив представился как Чарльз Бридж. Чуть за сорок, неулыбчивый афроамериканец. Он сразу приступил к делу.
— Мы никак не могли связаться с вами, — сказал детектив. — Звонили на мобильный — он не отвечал, электронные письма тоже оставались без ответа. Вы как будто исчезли.
— Телефон у меня украли. Вместе с бумажником и компьютером.
— Вот как? Вы знаете, почему мы хотели встретиться с вами, мисс Костелло?
— Я знаю, что мой друг Ник дю Кэн убит.
— Верно. А еще?
— Не знаю.
— Потому что, мисс Костелло, последний звонок мистера дю Кэна был вам. На ваш домашний номер.
— Мне? Когда?
— Согласно его телефону, звонок был сделан вчера, в три минуты двенадцатого ночи. Ваш автоответчик подтверждает это. И, судя по тому, что рассказали соседи, это и есть время смерти.
— Вы говорите, мой автоответчик подтверждает это. Откуда вы знаете?
— Мы связались с вашими бывшими работодателями в Белом доме, они не представляли, где вы можете быть. У нас не было выбора: мы получили ордер и наши коллеги в Вашингтоне вскрыли вашу квартиру и изъяли автоответчик.
— Вы проникли в мою квартиру? И что было на автоответчике?
— Мы дойдем до этого, мисс Костелло. А пока я не понимаю, почему мужчина, которого бьют и душат, в предсмертной агонии набирает ваш номер.
— И что вы предполагаете, детектив?
— Я ничего не предполагаю, я просто не понимаю. Он ведь не набирал ваш мобильный, правда? Он звонил на домашний. Словно специально давая наводку на вас.
— Наводку на меня? — Мэгги вспыхнула. — Мне не нравятся ваши намеки, детектив. Ник дю Кэн был мой очень близкий друг. И к тому же я была на другом конце страны, когда он умер.
— Я ни на что не намекаю, мисс Костелло. Я просто задаю вопросы.
— Я хочу услышать это сообщение. Он ведь оставил его мне.
— Теперь это вещественное доказательство по делу об убийстве, мисс Костелло. Я не могу…
— Этот автоответчик — моя законная собственность. И я пока еще всего только свидетель. Если вы хотите меня арестовать — так и скажите. Но, пока вы этого не сделали, я имею право услышать, что на этой пленке.
Детектив взял радиотелефон и отошел в угол — поговорить с начальством. Потом угрюмо сел на свой стул.
— Мне посоветовали дать вам прослушать сообщение. Посмотрим, не поможете ли вы пролить свет на него.
Он достал ноутбук и открыл аудиофайл. Из крошечного микрофона Мэгги услышала полный страшной боли стон Ника: энннн!
Это было ужасно. Ужас был близким, реальным. Даже в искажении аудиофайла она слышала звуки ударов, которые обрушились на Ника вслед за нечеловеческим взвизгом: ииии!
Она словно бы присутствовала при этом, наблюдая, как из него по каплям выжимают дыхание жизни. «Кх», — это был уже не стон, а хрип. Это было невыносимо, последняя минута длилась и длилась, и вот последний звук — словно плевок в лицо: «Плюссс», — и все кончено.
Мэгги сидела, низко опустив голову. Детектив заговорил:
— Я понимаю, слушать это мучительно. Но почему он это сделал? Как я уже сказал, это не что иное, как запись предсмертной агонии. Здесь нет информации, адресованной вам.
В беспросветной печали Мэгги блеснула крошечная искорка.
— Можно послушать еще раз?
— Зачем? Вы что-то услышали?
— Я не уверена. Может быть, показалось.
Он снова открыл файл и стал внимательно следить за Мэгги. И через полторы минуты поднял брови: ну?
— Очень жаль, детектив, показалось. — Она старалась не смотреть на него, чтобы он не почувствовал: лжет.
— Как вы думаете, почему он позвонил в свой последний час именно вам?
— Как это странно. Всего лишь в прошлый четверг мы встречались с Ником. Мы старые друзья, но он… он хотел большего. И в тот четверг он сказал мне… в общем, признался в любви. Наверное, Ник хотел проститься.
Детектив смотрел ей прямо в глаза, и Мэгги заставила себя выдержать его взгляд, не сморгнув. Удовлетворенный, он кивнул полицейским в форме — мол, интервью окончено, — и проводил Мэгги до двери.
Вернувшись в суету аэропорта, Мэгги поднялась на лифте этажом выше, на случай, если копы продолжают держать ее под наблюдением, а потом открыла ноутбук, чтобы заняться информацией, которую Ник дю Кэн передал ей в свой смертный час.
Она еще раз повторила про себя последовательность стонов Ника. Никаких сомнений, эти стоны складывались в НИК+.
Надо остаться здесь, в толпе людей. Так безопаснее.
Умирая, Ник пытался связаться с ней. Она восхищалась его подвигом. Его силой духа и изобретательностью. И уже не в первый раз за этот день порадовалась, что жизнь свела ее с Ником дю Кэном.
Ей вспомнилось, как Ник в своем мастер-классе по журналистике сказал, что он работает онлайн, сохраняя всю свою работу «в эфире». Она включила компьютер, убедилась, что тот поймал сигнал беспроводной сети. Несколько ударов по клавишам — и вот она на «Гугл-док». В логин она впечатала имя Ника без пробелов, в пароль — его последние стоны: Ник+.
Неправильный пароль.
Она попробовала еще раз, теперь заглавными буквами.
Неправильный пароль, недостаточное количество знаков.
Черт. Все усилия Ника, весь его героизм — неужели все было напрасно? Не дожил совсем чуть-чуть, чтобы передать последние буквы пароля…
Она напряженно уставилась на экран. НИК+. Что может значить этот плюс? Думай!
Вдруг мелькнули глупые подростковые воспоминания. Как они вырезали эти плюсы между именами на парковых скамейках и на школьных партах… Возможно ли, чтобы Ник дю Кэн был таким сентиментальным? И она впечатала НикПлюсМэгги.
Она уже хотела нажать «ввод» — последняя попытка, — но что-то ее остановило. Она словно бы услышала голос Ника: «Слушай, Мэг, когда же наконец из твоих сладчайших уст польется история для моей газеты?»
Не Мэгги, а Мэг! Она осторожно поправила. Теперь пароль выглядел просто: НикПлюсМэг. И страница тотчас открылась, словно только ее и ждала.
С первого взгляда она нашла здесь все его последние статьи. И вот еще: в самом верху документ с названием «Новый Орлеан». Она открыла его, ожидая длинного подробного меморандума. Вместо этого на экране возникла одна-единственная строчка: Дэниэл Джадд, авиационный эксперт, — и номер телефона.
Мэгги набрала номер. После двух гудков раздался мужской голос, глубокий, осторожный.
— Я подруга Ника дю Кэна, — заговорила она. — Перед смертью он оставил мне сообщение с вашим…
— Ник умер? Что случилось?
— Мне очень жаль, я думала, вы знали.
Мэгги объяснила, почему она звонит. Он довольно долго молчал и наконец сказал:
— Как я могу доверять вам? Откуда мне знать, может быть, это вы убили Ника и теперь на очереди я?
Мэгги опешила.
— Все, о чем я вам рассказала, Ник сделал для того, чтобы я узнала, как связаться с вами. Он с последним вздохом передал мне это сообщение. Это был…
— Ладно, давайте освободим линию. Через полчаса позвоните мне на платный таксофон номер… — послышался шорох страниц, и он продиктовал номер. — Купите себе несколько трубок с заранее оплаченным временем, на сколько денег хватит, и позвоните с одной из них. Потом ее выбросите. Дважды использовать одну трубку нельзя. И никому не давайте этот номер. — Он повторил номер платного таксофона и отключился.
Мэгги сделала, как он сказал: рванула в магазинчик мобильной связи на третьем терминале, купила за наличные пять одноразовых телефонов и, когда полчаса истекли, набрала номер таксофона.
Он снял трубку после второго гудка.
— Послушайте, мистер…
— По телефону — никаких имен!
— Простите. Послушайте, это я втянула, э-э, нашего общего друга в это, э-э, дело, о котором он с вами говорил. Он хотел, чтобы мне стало известно все то, что вы ему рассказали.
— Скажу вам, мисс, вы жутко вляпались. Я сейчас быстро скажу вам во что, и только один раз. Ясно?
— Ясно.
— Тогда ладно. Повторять не буду. Двадцать второго марта в половине первого ночи из аэропорта Лейкфронт, Новый Орлеан, штат Луизиана, вылетел самолет с семью пассажирами на борту. Номер самолета: Ноябрь — четыре — восемь — ноль — восемь — Папа. Этот самолет зарегистрирован в «Главной правительственной авиаслужбе», оператор базируется в штате Мэриленд. Все это указывает на то, что им пользовалась Компания.
То есть ЦРУ, подумала Мэгги.
Но Джадд еще не закончил.
— Но два года назад он сменил владельца. Теперь «Главная» обслуживает одного-единственного клиента. Выполняет частные рейсы исключительно для «Эйткин-Брюс».
Мэгги не смогла сдержать удивления.
— «Эйткин-Брюс»? Банк?
Но Джадд не был расположен к диалогу.
— Сегодня у «Главной» другой план полета. Самолет «Гольфстрим-550» вылетает из Тетерборо, Нью-Джерси, в Вашингтон, Рейган. Если проследить всю историю его полетов, то на нем летал только один человек — глава этого банка.
Когда разговор закончился, Мэгги пребывала в полном недоумении. Банк? Какое отношение все это имеет к банку?
Завибрировал телефон, купленный в Абердине. Она вздрогнула. И нажала зеленую кнопочку.
— Мэгги? Это ты?
Ури.
Ее охватила паника. Вспомнив Стюарта и Ника, она быстро проговорила:
— Не звони на этот номер. Скажи, куда тебе перезвонить.
Его поразила ее резкость; он осторожно сказал, что сейчас в монтажной, и продиктовал номер. Нацарапав его на чем-то, Мэгги велела ему повесить трубку.
Она выбросила телефон, с которого звонила Джадду, взяла следующий и позвонила Ури.
— Мэгги, что происходит?
— Ури, каждому, кто со мной говорит, угрожает опасность. Смертельная опасность. Помнишь моего друга Ника? Вчера ночью его убили.
Секундное молчание.
— Мне так жаль, Мэгги.
— Я очень хочу поговорить с тобой, Ури. Просто поговорить, долго-долго, как когда-то.
— Где ты?
Она замялась. С одной стороны, незачем громко кричать об этом; с другой — телефон совершенно новый, безопасно.
— В аэропорту Кеннеди.
— Я сейчас приеду.
Она пыталась возражать, но он настаивал, и пришлось объяснить, где именно она находится.
В компьютере все еще светилась страничка Ника на «Гугл-док». Соберись, сказала она себе, сосредоточься. И ввела в строку поиска «Эйткин-Брюс». Разумеется, она слышала об этом банке. Он знаменит своими руководителями-миллиардерами, установившими себе зарплаты со множеством нулей и еще более щедрыми бонусами.
«Гугл» выдал ссылку на большую статью в журнале «Санди таймс» под заголовком: «Истинные хозяева мира: богатейший в мире банк изнутри». Статья рисовала компанию, чьи активы зашкаливали за триллион долларов и чья руководящая верхушка регулярно занимала посты на высотах мировой экономики — министр финансов США, министр финансов Германии, глава Европейского центрального банка.
Мэгги склонилась над компьютером, размышляя, что может связывать «Эйткин-Брюс» с Форбсом и почему самолет Компании вылетел в Новый Орлеан убить его. Может быть, Форбс шантажировал банк так же, как шантажировал президента?
Она пробежала раздел, в котором подробно описывалось, как «Эйткин-Брюс» заработал свое обширное состояние. Его клиентами были правительства, мегакорпорации и богатейшие люди мира. Его секретным оружием всегда было знание. Если инвестор подумывал о том, чтобы вложить деньги, скажем, в лес, «Эйткин-Брюс» оказывал ему реальную помощь, потому что среди его клиентов числятся крупнейшие деревоперерабатывающие компании. Кроме того, крупные инвесторы в этот бизнес платят банку за консультации, поэтому банк знает, что они собираются делать. «Эйткин-Брюс» знает все обо всем, что очень помогает, когда перед банком встает вопрос, куда вложить собственные деньги.
Она прокрутила фотографию главы этого банка по фамилии Во, лысого, лет пятидесяти, и наткнулась на пассаж, написанный почти за год до избрания Стивена Бейкера.
«Никто не сомневается в чрезвычайной влиятельности институций, подобных „Эйткин-Брюс“, который имеет прочные связи с Белым домом. Банк будет внимательно следить за ходом грядущих президентских выборов. Еще раз повторим: у „денежных людей“ все под контролем. „Эйткин-Брюс“ оказывает финансовую поддержку и демократам, и республиканцам».
Мэгги ввела в строку поиска «Стивен Бейкер + Роджер Во».
Первая позиция — новости — отсылала к списку завтрашних дел президента. В девять утра «президент Бейкер встречается с представителями финансового сообщества Америки», далее перечислялись участники встречи.
Так вот зачем сегодня в ночь Во летит в Вашингтон. На эту встречу с президентом.
И в то же время Во имеет какое-то отношение к убийству Форбса. Внезапная тревога, подобная электрическому разряду, заставила ее встрепенуться. Безумие — позволить Во приблизиться к Овальному кабинету прежде, чем президент поймет, что происходит. А значит, Мэгги должна объяснить ему это.
Теперь она ввела в строку поиска слова «аэропорт Тетерборо». Это был небольшой аэропорт, в основном для «частных и корпоративных самолетов», всего в двадцати милях от Манхэттена. Она успеет, если отправится прямо сейчас.
И тут ей на плечо легла чья-то рука. Она застыла.
— Я тебя не узнал, — раздался знакомый голос, — с этой новой стрижкой.
Этого она не ожидала. Когда она его увидела — в темных джинсах и белой рубашке, с непокорными густыми черными волосами, — то сразу встала и обняла.
Так они и стояли, держа друг друга в объятиях, больше минуты. Ей хотелось вдыхать его запах, запах, напомнивший ей о тысячах мгновений их любви… Но она первая разомкнула объятия и отступила на шаг, чтобы его рассмотреть. Улыбнулась, по-детски радуясь, что он не отпустил ее руки.
— Так что у тебя такого срочного, что ты рванул прямо сюда?
Ури сел на стул рядом с ней:
— Ты знаешь, я снимаю фильм о Бейкере. И я наткнулся на что-то — ну, в общем, странное. Ты знаешь, как Стивен Бейкер стал губернатором?
— Победил на выборах с большим отрывом.
— С очень большим. С огромным. То есть, кроме него, голосовать было не за кого. Потому что его соперник-республиканец за три месяца до выборов был обезврежен. Вдруг всплыли материалы о его разводе; стали говорить, что он снимал на камеру, как его жена занималась сексом с другими мужчинами.
— Я не понимаю…
— Но это еще не все. Никто не ожидал, что Бейкер станет кандидатом от демократов. Все думали, он проиграет праймериз — его противником был действительно любимый народом мэр Сиэтла. Так оно и было бы, если бы кто-то не представил пленку с его телефонным разговором, где он говорил, что в городе развелось «много косоглазых и мексикашек». И Бейкер прошел как по маслу.
— К чему ты клонишь, Ури?
— Не знаю. Просто такое впечатление — пока не начались эти дела с импичментом, — что кто-то там наверху очень любил Стивена Бейкера.
Она хотела услышать что-нибудь такое, что помогло бы объяснить цепь зловещих загадочных событий, развернувшихся на прошлой неделе. Сейчас она не могла понять, есть ли между всем этим какая-либо связь.
— Ури, сейчас я должна бежать. Где тебя искать, если что?
— В монтажной студии. В данный момент я не могу работать дома: приехала сестра из Тель-Авива. Ты уверена, что тебя не нужно сопровождать? Может быть, я даже пригожусь.
— Спасибо, Ури. Но я и так втянула в это дело слишком много людей.
— Ладно. Только береги себя, Мэгги. — Он крепко прижал ее к себе. — Слышишь: береги!
Она посмотрела на часы: чтобы успеть в Тетерборо, нужно поторопиться. Но ее мучило чувство вины, ощущение, что она забыла о чем-то. Она уже хотела выключить ноутбук, как вдруг вспомнила: надо позвонить Лиз! Сестра прислала сообщение уже несколько часов назад!
Она взяла новый одноразовый телефон и набрала номер Лиз.
— Слава богу!
— Лиз, что такое?
— Ох, Мэгги, ты заставила меня поволноваться. — В трубке слышались детские всхлипывания. — Ничего-ничего, малыш Кэлам. Вот смотри, начался мультик про поросенка.
— Лиз, лучше я позвоню попозже.
— Нет, я должна тебе показать. Открывай компьютер, входи в Сеть.
— У меня сейчас нет времени.
— Это займет всего секунду. Выходи в свободную сеть… Знаешь, не надо. Я сама все сделаю, я сохранила удаленный доступ.
Мэгги зачарованно смотрела, как, словно по волшебству, двигался курсор, как открылась «свободная сеть» и весь экран занял зловещий, без улыбки, портрет Форбса. Лиз набрала пароль — Мэгги увидела только звездочки, — который сейчас превратит фотографию в страницу с единственной датой: 15 марта, четверть века назад.
Однако на сей раз фотографию Форбса стала постепенно сменять другая картинка. Пиксель за пикселем, она обрела законченный вид, и Мэгги поняла, что это. Черно-белая фотография из газеты — отель «Мередит», ночь, когда он сгорел дотла. На переднем плане видны постояльцы отеля, которые в пижамах толпятся на улице.
Каким-то образом Лиз бросила на экран окошечко, в котором напечатала: «Ты видишь того, кого вижу я?»
Мэгги вгляделась в картинку, которая с каждой секундой становилась четче. В фокусе была группа из трех человек, в их глазах — паника. Она вздрогнула и узнала.
На фотографии, глядя на пламя пожара, стоял человек, чье лицо теперь знает весь американский народ и даже весь мир. Молодой, без морщин, но безошибочно узнаваемый.
Она смотрела на Стивена Бейкера.
Вам должно это понравиться. В этот самый момент один из главных мучителей президента страдает от того, что можно было бы назвать этической дисфункцией. Сенатор Расти Уилсон, которому была уготована роль Великого инквизитора, вместе с Риком Франклином собирался перенести вопрос об импичменте президента Бейкера из палаты представителей в сенат. Теперь, однако, республиканцы пересмотрели эти планы.
Ибо сенатор Уилсон оказался героем одной утечки информации, а именно, своей собственной электронной переписки и расшифровок телефонных разговоров с тридцатисемилетней лоббисткой фармацевтической промышленности из одного с ним штата, которая, на его счастье, является пышногрудой блондинкой. Расшифровки показывают сенатора как страстного и требовательного любовника.
Вероятно, именно поэтому республиканцев называют Великая старая партия.
Почти сорок минут Мэгги, сидя на краешке заднего пассажирского сиденья, понукала водителя такси ехать быстрее. Он поглядывал на нее неодобрительно. Открыв компактную пудру и посмотрев на себя в зеркало, она поняла почему. Выглядела она ужасно: бледная, с черными тенями под глазами — совершенно неподходящий вид для осуществления следующего пункта ее плана. Она привела себя в порядок насколько могла, замазала ссадины, подкрасила ресницы, тронула губы помадой.
И стала смотреть на фотографию, которую сохранила на экране своего компьютера, уже отключенного от Интернета.
Может быть, это фотомонтаж? Но Форбс не стал бы так относиться к поддельной фотографии — это ведь был его страховой полис, который должен был защитить его жизнь. Должно быть, фотография подлинная. И в то же время она видела другую фотографию, на которой в тот самый день, когда горел отель, молодой Бейкер был на другом конце континента. Как так получилось?
Наконец такси остановилось перед зданием аэропорта. Мэгги выскочила, сунув водителю несколько смятых купюр, и посмотрела на часы: самолет должен был взлететь через четырнадцать минут.
Она постаралась выпрямиться и идти гордо. Нужно было производить впечатление женщины, которая знает, как пройти на летное поле частного аэродрома для самых богатых корпоративных клиентов.
— Очень срочно, — сказала она у стойки справочной. — Рейс «Эйткин-Брюс» на Вашингтон через несколько минут. Я должна доставить важные документы.
Женщина постучала по клавишам компьютера.
— Девятнадцатый выход, — сказала она. — Я дам им знать, что вы здесь.
Мэгги повернулась и пошла.
— Постойте! — кричала ей вслед женщина из справочной. — За вами придут сюда, мисс. Не ходите туда!
Она миновала первый выход, а еще через пять минут — шестой. Плохо. Посмотрела на часы. До вылета — шесть минут. Тогда она перешла на бег, чертыхаясь и проклиная курение, которое нанесло такой ущерб ее бедным легким. Бока болели нещадно: давали о себе знать сломанные ребра.
Наконец она у девятнадцатого выхода. Три минуты до отлета.
Перед ней, отделенный газоном зеленой травы ярдов в семьдесят шириной, был самолет, мощные двигатели которого уже вращались. Прямо у трапа стоял черный «линкольн». Никаких сомнений — этот самолет принадлежит банку «Эйткин-Брюс», а в машине сидит его глава Роджер Во.
И что теперь? Подбежать к машине, размахивая пачкой бумажек? А дальше? Она не знала, как быть, и в голову ей пришел вопрос: а что бы сказал сейчас Стюарт? Ответить на него она не успела: с двух сторон ее крепко схватили за плечи, заткнули рот. И дальше — темнота.
— Вы скажете, что так не путешествуют? — Произношение нью-йоркское, тон совершенного довольства собой. — Прошу прощения. Ребята, уберите это все.
С ее головы сняли черный капюшон, и один из двух телохранителей, втащивших ее в самолет, сдернул клейкую ленту, которой ей залепили рот, так что первым звуком, который она издала, был стон.
— Добро пожаловать на борт, мисс Костелло. Сейчас мы будем взлетать. Мне нет нужды просить вас пристегнуть ремни.
Мэгги попробовала пошевелиться, но обнаружила, что она привязана к подлокотникам кресла. Ноги тоже были связаны. Самолет вырулил на взлетную полосу и начал набирать скорость.
— Это похищение. Какого черта вы это делаете?
— Я предпочел бы называть это встречей. Не думаю, что вы приехали в эту нью-джерсийскую дыру любоваться пейзажами. Вы приехали, чтобы увидеться со мной.
Мэгги рассматривала сидевшего напротив мужчину. Его лицо один в один совпадало с компьютерной картинкой, на которой был изображен Роджер Во. Лысый, с маленькими злобными глазками, чем-то похожий на мышь, в измятом костюме с синим галстуком. И не подумаешь, что это руководитель крупнейшей в мире банковской группы.
— Откуда вы знаете, зачем я приехала? Откуда вы вообще знаете, кто я такая?
Он сверлил ее глазами.
— Не надо, Мэгги. Вы бы сейчас здесь со мной не сидели, если бы не понимали, что происходит. Мы за вами следили. В Новом Орлеане, в Абердине, в Кер-д’Алене, в аэропорту Кеннеди. Вы же это знали.
Мэгги вспомнила о мужчине на противоположной стороне улицы возле «Приюта полуночника», свет фар по пути к Анне Эверетт. Значит, ей не показалось.
— Так почему же вы не убили меня, как убили Стюарта и Ника? Собственно, вы уже пытались.
— Перестарались. Боюсь, я испытывал давление — мои коллеги настаивали. И хотя пришлось констатировать неудачу, есть здесь и другая сторона: я понял, что вы нам полезнее живая.
Он улыбнулся, словно ожидая, что она заинтересуется.
Но Мэгги не стала подыгрывать ему. Отвернувшись, она посмотрела в окно. Кто эти коллеги? И чем она может быть им полезна? Не в силах справиться со всем этим, она просто спросила:
— Куда мы летим?
— Дойдем и до этого. Сначала задайте вопрос, ради которого вы проделали весь этот путь.
В этот момент вошла неправдоподобно красивая женщина с двумя бокалами шампанского. Приветливо кивнув Во, она поставила перед ним один бокал, а второй — перед Мэгги, совершенно не обращая внимания на тот факт, что пассажирка связана.
Он сделал глоток шампанского.
— Вкусно. Непременно попробуйте… пардон, вы не можете. Какой я глупый. Хотите я вам помогу?
Мэгги ответила красноречивым взглядом.
— Как вам угодно. Мне кажется, встречи проходят гораздо лучше с шампанским. Однако к делу. Вы разговаривали с миссис Эверетт, значит, вы почти все знаете.
Мэгги опять на него посмотрела:
— Я знаю, что кто-то, вероятно вы, заплатил ей большие деньги. Чтобы она помалкивала о том, что случилось с ее дочерью. Но она не понимает почему.
— Так и надо, — сказал Во.
— Так почему же?
Во поставил свой бокал.
— Мисс Костелло, позвольте задать вам один вопрос. Вы умная женщина, и вы работаете в политике. Скажите, вы никогда не задавались вопросом, как великие политические лидеры оказываются наверху? Почему им всегда сопутствует удача?
Мэгги вдруг вспомнился последний разговор с Ури.
Во развивал тему:
— Возьмите Кеннеди. В 1960-м он победил с минимальным отрывом. Почти семьдесят миллионов голосов против, а у него всего на сотню тысяч больше, что впоследствии и обернулось тем роковым днем в Чикаго. Все вполне могло бы быть иначе. Или в Англии, помните, этот чудесный парень с красивыми зубами, все улыбался? Он пробыл премьер-министром десять лет — а все потому, что лидер его партии вовремя слег с инфарктом. Или во Флориде в 2000-м? Буш потерял очень много голосов, но кончилось тем, что провел два срока в Белом доме. Благодаря тому, что в Верховном суде должен был принимать решение один-единственный судья.
— Что вы хотите этим сказать?
У Мэгги заболела голова. Она говорила себе, что это от шока, от того, как ее схватили громилы Во и заклеили рот. Но, кажется, все было гораздо хуже: она не хотела видеть горькую правду.
— Случайностей не бывает, Мэгги. Это не просто подарки судьбы. Все эти события происходили по одной модели.
Во посмотрел в окно. Его лицо больше не походило на мордочку мыши, скорее на какую-то хищную рептилию.
— Зачем вы мне все это говорите?
Он повернулся к ней:
— В конце концов мы все рассказываем. Находим способ дать им знать — тем, кого мы выбираем.
— Выбираете?
— Мэгги, вы что-то медленно соображаете. Да, выбираем. Мы заметили Стивена еще в школе. Наши люди везде: в школах, в колледжах они отбирают самых умных, самых харизматичных — будущих звезд. Их сразу видно — капитан команды в дискуссионном клубе, красивый, умный! И происхождение удачное: сын лесоруба! Почти как Авраам Линкольн.
— Вы знали Стивена Бейкера, когда он учился в школе?
— Мэгги, тогда это был не я. Это были мои предшественники из компании «Эйткин-Брюс», а перед ними были их предшественники. И не только из «Эйткин-Брюс». Мы работаем вместе — все крупные банки. У нас одни интересы. Причем теперь не только в Америке, как то было в старые добрые дни. Теперь мы работаем вместе с нашими коллегами из Лондона, Франкфурта и Парижа. И из Азии тоже: куда же без Токио и Пекина? И, конечно, Ближнего Востока, даже если тамошние режимы нам, скажем так, несколько несимпатичны. Это глобальное предприятие. Иначе и быть не может.
— Что же это за предприятие?
— Поиск талантов. Мы — самые лучшие искатели талантов. Вот что мы делаем — и делали всегда. Так и с Бейкером. Мы заметили его еще в школе и стали за ним наблюдать. Когда он поступил в Гарвард, мы уже приняли решение.
— Какое решение?
— Что он избранный. То есть, конечно, он лишь один из отобранных нами, потому что мы всегда отбираем нескольких. А точнее, по нескольку десятков в каждом поколении. Чтобы не допустить неприятных сюрпризов. Но Бейкер был лучший во всей когорте. Именно его нам хотелось посадить в Белый дом. И все шло по плану, если не считать пары досадных запинок.
Во улыбнулся и сделал еще глоток шампанского.
В горле у Мэгги пересохло. Значит, Бейкер — просто наемник на содержании у мирового банковского капитала? А сколько возвышенных разговоров — о морали, об этике, об идеалах, о том, как изменить мир к лучшему!
Разочарование уступило место гневу.
— Значит, это вы убирали с дороги соперников во время губернаторских выборов?
— Что сказать, Мэгги? — Во поставил бокал. — И да и нет. Да — в том смысле, что именно мы дали ход соответствующей информации. Нет — потому что ни я, ни мои коллеги не принуждали кандидата республиканцев снимать, как его жена занимается сексом с другими мужчинами. Это он сам придумал. То же самое и с мэром Сиэтла. — Он самодовольно ухмыльнулся. — Мы редко прибегаем к принуждению. Чем хороша политика — она имеет дело с людьми. С человеческими ошибками.
— И дитя любви Честера — это тоже вы?
— В первую очередь все-таки он, а не я, но, в общем, да.
— Эти разоблачения изменили ход президентских выборов. После этого у Честера уже не было шансов.
— Правильно.
— Но зачем вы приложили столько стараний, чтобы президентом стал Стивен Бейкер? Он не разделяет ваших взглядов. Он хочет противостоять банкам.
— А это, Мэгги, только прибавит ему доверия в тот день, когда он наложит вето на банковский билль, который угрожает моему бизнесу.
В беспросветной тьме забрезжил свет. Может быть, Стивен Бейкер и сам не знает, что он избран, то есть отобран? Может быть, его самого все это время дурачили? Запутавшись, Мэгги покачала головой.
— Он этого не сделает. Зачем ему налагать вето, если он согласен с этим биллем?
— Мисс Костелло, когда же вы поумнеете? Вот смотрите. Откуда я совершенно точно знаю, что он наложит вето на этот билль? Потому что в один прекрасный день мы покажем ему, что на него имеем. Фотографии отеля «Мередит», сгоревшего дотла. И напомним: мы знаем, что он там был. Может быть, этого и делать-то не придется, достаточно будет сказать всего одно слово. — И, понизив голос, он страстно шепнул: — Памела.
— Но в «Дейли уорлд» напечатана его фотография, сделанная в этот день в Вашингтоне.
— Сенатор Корбин всегда был нашим добрым другом. И, когда мы попросили его пожать руку подающему надежды молодому человеку из его родного штата, с чего бы ему было отказываться? Что же касается даты, редактор «Дейли уорлд» поверил на слово. Тогда ведь еще не было такого, как сейчас, чтобы дата на снимке выставлялась автоматически. На самом деле эта встреча состоялась семнадцатого марта, через два дня после пожара. — И Во сделал эффектную паузу, очень довольный собой. — Так что мы покажем ему, что имеем, и поставим перед выбором: вето или мы расскажем, как он бросил девушку умирать.
Мэгги словно ударили под дых. Она цеплялась за это фото юного Стивена с сенатором-ветераном так же крепко, как Анна Эверетт. Но теперь уже нельзя было не слышать того, что сказал Во.
— Значит, Вик Форбс работал на вас, — сказала она наконец. — И эти его угрожающие послания были на самом деле от вас.
Он ударил ладонью по столу — с такой силой, что хрустальные бокалы зазвенели.
— Да нет же! То, что делал Форбс, — гадость и дешевка!
— То есть он на вас не работал?
— Форбс? Он работал на нас много лет назад. Он предоставил нам информацию о пожаре в отеле, он выследил там Бейкера. И о психиатре тоже он рассказал. Мы тогда уничтожили историю болезни, все записи и все счета, чтобы они уже не могли всплыть.
— А как вы это сделали? — удивленно спросила Мэгги.
— Проникли в кабинет врача. Тоже мне, большое дело. Так что Форбс помогал нам только поначалу. А потом уже нет. Он поступил в ЦРУ, уехал в Гондурас и выпал из поля зрения. И вдруг на прошлой неделе мы видим его по телевизору с этими его дикими обвинениями.
— Это не по вашему приказу?
— Вы с ума сошли! Он все испортил! Он нас обманул, решив воспользоваться этими сведениями для себя. Уж не знаю зачем. Может быть, из ревности. Он ненавидел Бейкера. Так или иначе, нам стало ясно, что надо его остановить. Он грозил уничтожить наш ценнейший актив — без этих документов как нам воздействовать на Бейкера?
Мэгги стала думать. Боль в сломанных ребрах усиливалась. Ей необходимо было переменить положение, и она подвинулась на дюйм-другой, насколько позволяли ее путы.
— Вы сказали, что он работал на вас давно. А как же так вышло, что он знал об иранских деньгах?
— Это как раз подтверждает, что он на нас не работал. Потому что даже мы об этом не знали. По нашим сведениям, это самостоятельная инициатива Тегерана: муллы решили нагадить Бейкеру. Но этот Форбс был просто одержимый. Не удивлюсь, если он проследил путь каждого пожертвования Бейкеру.
— И вы убрали его с дороги. Подослали в стрип-клуб приманку, выманили его и убили.
Во ничего не сказал.
— Остроумный план, — продолжала Мэгги. — Вы убили Форбса, и в следующий момент вся блогосфера кричала, что Бейкер — это Тони Сопрано.
— Что ж, непредусмотренные последствия.
— Его едва не подвергли импичменту!
— Я думаю, все устаканилось и вернулось на круги своя, — возразил он.
— Вы хотите сказать… — Она затрясла головой, не в силах закончить фразу. Значит, даже эта история о сенаторе-республиканце и его лоббистке пошла от Во и его людей. Они повсюду. И тут на смену усталости и боли пришел гнев.
— А Стюарта за что? А Ника? Зачем было их убивать?
— Стюарт в телефонном разговоре с вами сказал, что предложит Бейкеру уйти в отставку. Мы не могли этого допустить, пока банковский билль не уничтожен.
— И вы убили его.
— В заключении коронера сказано, что он сам лишил себя жизни. Что же касается Ника, — продолжал он, — боюсь, что это ваша вина. Вы втянули его в это дело. Он узнал про полет этого судна, — он повел рукой, имея в виду самолет, — в Новый Орлеан. Он хотел напечатать об этом в газете. Мы не могли рисковать, ни в коем случае.
— Так почему вы не убили меня?
Во слегка улыбнулся. От его улыбки кровь стыла в жилах.
— Повторяю, дорогая Мэгги, вы принесете нам больше пользы живая. Вы будете работать на нас. Будете вести переговоры. Это ведь ваш конек? Мэгги Костелло, знаменитый переговорщик. Кроме того, вы близки к Бейкеру, вы из тех немногих, кому он доверяет. Через десять минут мы приземлимся в Вашингтоне, округ Колумбия, и вы отправитесь на встречу с президентом.
Автомобиль плавно несся мимо мемориала Джорджа Вашингтона, воды Потомака поблескивали в лунном свете. У Мэгги отобрали телефоны, чтобы она не могла предварить свой приезд. Она должна была подойти ко входу для туристов и объяснить, кто она такая.
Во не мог ее отпустить без угроз. Стоя на летном поле и садясь в один из двух подъехавших к самолету блестящих лимузинов, он говорил:
— Мэгги, я верю, что вы оправдаете свою репутацию: достигнете лучшего результата, чем достиг бы я, и донесете до Бейкера все, что я сказал, так, чтобы Бейкер понял: выбора у него нет. А если вы начнете проявлять героизм, то оба поплатитесь. Жестоко поплатитесь. А также поплатятся те, кого вы любите.
С тем он и уехал, оставив ее под присмотром всего лишь одного телохранителя. Они подъехали к Белому дому, и телохранитель кивнул, предлагая ей выйти и отправляться выполнять задание.
Она вышла, приблизилась к посту охраны. Охранник кивком велел ей открыть стеклянную дверь и войти. Она стала объяснять, что зовут ее Мэгги Костелло, что раньше она работала в Белом доме и что Дуг Санчес ждет ее.
Он посмотрел список запланированных посещений и покачал головой. Она попросила позвонить Санчесу в кабинет. Ожидая, когда он спустится, она пыталась осмыслить все, что услышала во время этого гнусного полета. Размах и всеохватность их операций впечатляли. Они предусмотрели все.
— Мэгги! Ты ли это? — Это был Санчес.
Он выглядел так, словно много дней не спал. Он распахнул объятия. Мэгги позволила ему обнять себя, стыдясь того, что ей придется сейчас сделать.
— Что такое, ты ускользнула от правосудия, полностью изменив внешний облик? — говорил Санчес, ведя ее в кабинет пресс-секретаря. — Черт возьми, Мэгги, что случилось?
— Это очень долгая история, Дуг. И единственный человек, которому я сейчас могу ее рассказать, — это президент. Прости.
Он посмотрел на нее с таким сочувствием, что ей стало совсем стыдно. Потом предложил посидеть в его кабинете и пошел через коридор в секретариат президента.
Мэгги посмотрела на экран телевизора, настроенного на канал Эм-эс-эн-би-си.
«…ключевые слова этого часа — стратегия выхода. Партийные организаторы палаты представителей говорят, что республиканцы не набрали достаточного количества голосов, чтобы двигаться дальше. Демократы сплотились вокруг президента, и теперь главная забота республиканцев — найти выход из сложившейся ситуации, не потеряв лица окончательно».
Она вздохнула, понимая, что эта новость вызовет ликование во всем здании, и все будут думать, что всегдашняя удачливость Бейкера наконец к нему вернулась. Перед глазами у нее стояло ухмыляющееся лицо Во.
В дверях показался Санчес:
— Он готов тебя принять.
Совершенно неожиданно для себя Мэгги крепко проспала всю ночь. Бейкер дал ей лишь одно поручение, которое она целиком передала Ури. Он согласился выполнить его при условии, что она немедленно поедет домой спать.
Разговор с Бейкером вышел, мягко говоря, неловкий. Когда она произнесла имя Памелы Эверетт, он побледнел, забормотал, что всегда этого боялся. Начал объяснять, что́ произошло в ту ночь, потом сам себя перебил словами: «Нет, это первой должна услышать Кимберли».
Мэгги видела по его глазам, что осуждать его излишне: он сам судил себя как нельзя строже.
Он снял трубку и отменил до дальнейших распоряжений все встречи и все звонки, если только речь не идет о национальной безопасности.
С растущим недоверием он слушал, как она пересказывала ему слова Во о том, что он, Стивен Бейкер, их избранник.
— Вся моя карьера была сплошной обман, — побледнев еще больше, сказал он скорее себе, чем ей.
Потом она передала ультиматум Во: вето банковского билля или он все расскажет. Полагая это своим долгом, заставила себя рассмотреть возможные варианты развития событий. Оставив за скобками потрясение, старалась говорить о деле. Иными словами, старалась делать то, чему учил ее Стюарт.
Он слушал, задавал вопросы. В конце встречи просто кивнул и сказал, что ему нужно принять решение.
Они расстались, пожав друг другу руки. Президент поблагодарил Мэгги за прекрасную работу. Его последними словами были:
— Я понимаю, как я вас подвел, но я найду способ исправить это.
А теперь Санчес позвонил Мэгги и сказал, чтобы она включила телевизор. Президент вот-вот начнет обращение к нации.
Ее сердце ухнуло куда-то в пустоту. Может быть, он отложит рассмотрение банковского законопроекта, что обеспечит некоторый выигрыш во времени, чтобы успешнее противостоять Во? Или выберет другой, более рискованный сценарий, который она предложила вчера: наложит вето, как требует Во, чтобы потом тайно агитировать конгрессменов голосовать за его отмену.
Если он это сделает, она будет восхищаться его мужеством, но для нее это означает катастрофу. Для Ури тоже. А может быть, и для Лиз, и для Кэлама.
Впрочем, она понимала, что нельзя думать о собственной безопасности, когда на кону нечто гораздо более важное. Если Бейкер рухнет, что это будет означать для страны?
Какое решение он принял? Она не знала. Но вот он появился на экране, за столом, на фоне звездно-полосатого флага.
— Мои соотечественники! Американцы! Мы пережили тяжелую неделю. Со своей стороны, я прошу прощения за эти события. Я обещал привнести в Вашингтон дух спокойствия, но последние семь-восемь дней были довольно беспокойными. — И он улыбнулся своей ослепительной улыбкой. — Ночью я наконец узнал истинное значение событий, начавшихся с шокирующих разоблачений мистера Форбса относительно моего прошлого и финансирования моей предвыборной кампании. Продолжением этих событий стали необоснованные слухи, связывающие меня с его смертью, призыв к импичменту и якобы самоубийство моего ближайшего советника Стюарта Гольдштейна.
Он на мгновение опустил глаза, словно собираясь с духом, и продолжал:
— Подробности этой истории скоро станут известны, и те, кто в ней участвовал, получат по заслугам. Но позвольте мне поговорить о том, за что в ответе я один. Как вы знаете, подростком я жил в городке Абердин в штате Вашингтон. Поступил в колледж, но на каникулы всегда приезжал домой. Чтобы окупить дорогу, находил себе работу, как правило, на лесопилке. И однажды во время каникул я познакомился с девушкой, ее звали Памела Эверетт. Она была очень красива, и, хотя мы были слишком молоды для помолвки, мы полюбили друг друга. Ну и однажды ночью мы были в отеле, уснули в объятиях друг друга. Вдруг я проснулся и увидел, что из-под двери нашего номера ползет дым. Было жарко, трещал огонь. Я растолкал Памелу и побежал спасать собственную жизнь. В панике я не посмотрел, проснулась ли она. И не вернулся, чтобы спасти ее, хотя и сказал пожарным, что она там. Но было поздно. В ту ночь Памела Эверетт погибла. С тех пор не было дня, чтобы я не вспомнил об этом. Мне следовало сразу признаться, сразу рассказать эту страшную правду, но я этого не сделал. Я не сказал ни слова даже самым близким. Сейчас я рассказываю это вам не потому, что прошу о прощении. Прощения я не заслуживаю: такие вещи не прощают. Я рассказываю об этом, потому что вдруг узнал, что горстка людей, зная об этой печальной ошибке моей молодости, сейчас решила меня шантажировать.
Не веря своим ушам, Мэгги судорожно вздохнула. Такого варианта они вчера не обсуждали!
— Эти люди хотели заставить меня отказаться от ключевых пунктов мой программы — программы, за которую десятки миллионов из вас голосовали осенью, — в обмен на их молчание. Они думали, что, столкнувшись с таким выбором, я предпочту свое кресло благу страны, которую люблю. Что ж, эти люди — хотя они всю жизнь считают прибыли и убытки — эти люди в данном случае не рассчитали. Я поступил отвратительно, и меня ждет расплата за то, что я сделал. Поэтому сегодня в полдень я слагаю с себя полномочия президента. К президентской присяге будет приведен вице-президент Уильямс. Да благословит Бог его правление. Да благословит Бог вас. Да благословит Бог Соединенные Штаты Америки.
Мэгги застыла, обхватив лицо ладонями, оцепенев не столько от потрясения, сколько от разочарования. Сердце ее было разбито.
Вот и объяснение тому заданию, которое президент дал ей вчера. Он попросил набросать основные вехи карьеры Брэдфорда Уильямса и, насколько возможно, характеристику его личности. «Триумфы и трагедии», — так он сказал. Ури работал всю ночь — вместо нее.
Она сразу заподозрила, что Бейкер затребовал этот документ именно для такой цели. Но все равно услышать об отставке от этого было ничуть не легче. Значит, он принес в жертву все, ради чего работал всю свою жизнь.
Бейкер бросил вызов компании «Эйткин-Брюс», подумала она с горечью. А нам за это расплачиваться.
Через двадцать минут зазвонил телефон. Женский голос, ровный и спокойный, произнес:
— С вами будет говорить президент.
Щелчок, и затем:
— Мэгги, мне очень жаль.
— Мне тоже, господин президент. Иначе было нельзя?
— Я думал об этом, Мэгги. Но я не вижу другого выхода. И запомни, незаменимых нет. И я не исключение.
— А как же то, о чем мы мечтали?
— Уильямс мечтает о том же самом. Да-да, я знаю. Он хороший человек, Мэгги. Наше дело будет продолжено. — Он немного помолчал. — Мы с ним уже сотрудничаем, собирая доказательства причастности «Эйткин-Брюс» и других банков к убийствам Форбса, Стюарта и Ника дю Кэна. ФБР уже завело дело.
— Рада слышать. — И спросила: — А что вы теперь будете делать?
— Не знаю, Мэгги. Мне нужно подумать некоторое время. Вот только одно я сделаю немедленно. Завтра я полечу в Айдахо, увижусь с Анной Эверетт и лично попрошу у нее прощения. — Он смущенно кашлянул. — Еще я думал, как защитить тебя, Мэгги. Тебе нужно то самое, что было у Форбса.
— «Одеяло», сэр.
— Именно. «Одеяло». Кажется, я знаю, как тебя немного успокоить.
— Как?
— Будучи президентом, я имею доступ к базе данных Национального агентства безопасности. После одиннадцатого сентября все наши аэропорты находятся под постоянным спутниковым наблюдением в режиме реального времени. Эти спутники называют «небесный глаз». Они ведут запись.
— Не понимаю, как…
— Мэгги, это значит, что у нас есть запись съемки аэропорта Тетерборо, на которой на тебя нападают и тащат в самолет, закрепленный за «Эйткин-Брюс», чьим единственным пассажиром числится Роджер Во. Эту запись передадут Секретной службе. И если с тобой что-то случится, Во будет главным подозреваемым.
— Спасибо, господин президент. — Она не сочла себя вправе озвучить свои сомнения. Записи, это хорошо, хотя этого явно было недостаточно: если уберут Во, то за ней придут другие. И за Ури. И за Лиз с Кэламом.
— Это мне нужно тебя благодарить, Мэгги. Я понимаю, что ради меня ты рисковала жизнью. Я никогда этого не забуду. Так же как, Мэгги, я никогда не забуду твой энтузиазм и преданность тем, чьи интересы ты защищала. Надеюсь, когда-нибудь я найду способ отплатить тебе тем же.
— Не знаю что и сказать, господин президент.
— Еще я должен поблагодарить тебя за документ, который ты прислала сегодня утром. О вице-президенте Уильямсе. Теперь я абсолютно уверен, что дела следует передавать ему.
— А что вы подозревали, господин президент?
— Ну, ты видишь, Мэгги, какая у него была карьера. Он три раза баллотировался в конгресс — и не проходил. В первый раз был избран только в сорок четыре года. Брэдфорду Уильямсу никто не расчищал дорогу. Он всего достиг сам. А значит, он ни от кого не будет зависеть. Ну, кроме избирателей, конечно.
Мэгги улыбнулась:
— Я думаю, вы правы, сэр.
— А знаешь почему, Мэгги? Есть у меня одна идея. Наши друзья банкиры не отметили таланта Брэдфорда Уильямса. Подозреваю, по одной простой причине: им не приходило в голову, что чернокожий может стать президентом.
Полиция в четырех городах мира устроила рейды в штаб-квартиры нескольких крупнейших банков. Эта скоординированная акция силовых структур сразу нескольких государств вызвана заявлением президента Стивена Бейкера об отставке. Основная мишень арестов — банк «Эйткин-Брюс». В его отделения в Лондоне, Нью-Йорке, Франкфурте и Дубае практически одновременно вошли служащие сил правопорядка, чтобы изъять архивные компьютерные записи.
Агенты ФБР арестовали Роджера Во, председателя совета директоров и генерального директора банка «Эйткин-Брюс», в его лонг-айлендском доме. Мистера Во провели перед строем ожидавших фотографов в наручниках и ножных кандалах — косвенное указание на то, что обвинители готовят для банка-гиганта и его руководителя высшую меру…
— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов Америки!
Сенаторы и конгрессмены по обеим сторонам прохода бешено аплодировали, а Брэдфорд Уильямс пробирался сквозь густую толпу у входа в зал.
Четыре минуты понадобилось четыремстам тридцати пяти представителям, ста сенаторам, девяти судьям Верховного суда и всему Объединенному комитету начальников штабов, чтобы аплодисменты стихли. И Уильямс заговорил.
— Мои соотечественники! Я бы охотно отдал все, что имею, чтобы не стоять сегодня здесь. Уход Стивена Бейкера — это удар для нашего государства, потрясший самые основы нашей системы. Это потрясение не только потому, что всего несколько месяцев назад народ выдал ему мандат доверия. Это потрясение еще и оттого, что мы узнали о существовании заговора, призванного лишить американский народ права на свободу и независимость, заговора с целью манипулирования человеком, которого народ избрал своим президентом. И я хочу сказать вам и тем, кто стоит за этим заговором, где бы они сейчас ни находились: не пройдет!
Бурные аплодисменты. Мэгги выпрямилась.
— Завтра я представлю на ваше рассмотрение билль, регулирующий деятельность банков. Я намерен обуздать безответственное вложение наших денег в сомнительные предприятия и взимание с нас чудовищных процентов. Наша государственная экономика перестанет походить на казино.
Его слова были встречены шквалом аплодисментов, но он жестом руки восстановил тишину.
— Я намерен ограничить их выплаты, чтобы они соотносились с реальным миром, с миром, в котором живем мы все, — чтобы те, кто много работает, много получали, а усилия тех, кто лжет, ворует и мошенничает, не вознаграждались.
Все, кроме горстки самых твердолобых консерваторов, зааплодировали. Политики знают, что делают с избирателями на местах такие вот популистские заявления: они готовы изжарить живьем всех, кто не согласен с тем, что сказал сейчас Уильямс.
Далее он затронул вопросы образования и охраны окружающей среды и перешел к международной политике.
— Не могу обещать, что буду таким же, как мой предшественник. Мы разные люди. Но у Стивена Бейкера были грандиозные планы, и воплощение их ложится на меня. Об одном из них мне хотелось бы сейчас рассказать.
Уже давно тянется кровопролитная война в Судане, ужасная война против людей, которые хотят только одного — жить мирно. Сегодня я прикажу Министерству обороны послать триста наших вертолетов, оснащенных по последнему слову техники, в распоряжение Африканского союза. Они будут наблюдать сверху, кто провоцирует стычки. И если резня будет продолжаться, мы будем точно знать ее разжигателей.
Мэгги покачала головой — приятный сюрприз, не ожидала. Она думала, что дарфурский план, который она обсуждала со Стивеном Бейкером, с его уходом в отставку будет похоронен. А он, оказывается, передал этот план своему продолжателю. Ей вспомнились прощальные слова Бейкера: «Надеюсь, когда-нибудь я найду способ отплатить тебе».
Мэгги покрутила в руке бокал с виски, слушая, как звенят кубики льда, и оглядела посетителей бара «Дублинец». Ури написал, что опаздывает, так что смотреть на дверь нет смысла. Но она продолжала смотреть, надеясь, что вот-вот он войдет и шагнет к стойке. Настроение у него должно быть хорошее: его документальный фильм «Жизнь, время и странно короткое правление президента Стивена Бейкера» был отобран для показа на кинофестивале в Торонто.
Но все же ей было немного не по себе. Почему Ури предложил встретиться здесь, а не дома?
Если переговоры обещают быть сложными и напряженными, их следует проводить на нейтральной территории — это она усвоила давно. Так что за переговоры хочет провести Ури?
Откровенно говоря, в последнее время что-то у них не заладилось. После безумных мартовских дней они решили вместе уехать отдохнуть и отправились на остров Санторини, что в Эгейском море.
По настоянию Зои Гальфано, агента секретной службы, американский консул выделил охранников для незаметного сопровождения. Когда Мэгги стала протестовать, говоря, что Роджер Во и его сообщники уже за решеткой, Зои честно сказала, что бывший президент Бейкер был тверд: Мэгги Костелло заслужила, чтобы ее защищало правительство Соединенных Штатов.
Хотела бы она обвинить своих стражей в том, что там происходило, но в этом не было их вины. Они действительно были незаметны, хотя и находились достаточно близко, чтобы успеть обезвредить любого злоумышленника.
Все начиналось хорошо: Мэгги наслаждалась возможностью выспаться, вкусной едой, близостью Ури… Однако после нескольких дней мира и покоя она почувствовала неодолимое желание включить свой «блэкберри». Сначала глаза у Ури просто округлились:
— Что ты делаешь?
— Ничего.
— Специальное такое «ничего», которое требует наладонника?
— «Нью-Йорк таймс» публикует серию статей о первых ста днях правления Уильямса.
— И ты хочешь их прочитать. Хотя ты и в отпуске. Не понимаю, почему тебе не лежится спокойно на солнышке, как всем нормальным людям.
— Я не могу лежать на солнце, вот почему. Я обгораю.
— Но ты же сейчас в тени.
— Вот и не обгорю.
Такие облачка быстро рассеивались, но через неделю стали наплывать все чаще.
— Давай поплаваем? — предлагал Ури.
— Я не хочу плавать. Я не хочу бегать. И загорать тоже не хочу. Я хочу что-нибудь делать.
Сейчас она улыбнулась и вспомнила слова Лиз: «Что такое ад? Это двухнедельные каникулы с тобой». Без сомнения, она невыносима: раздражительна, груба и скучна.
По возвращении Ури заканчивал фильм. Она некоторое время провела с ним в Нью-Йорке, а потом он приехал в Вашингтон снять несколько последних интервью. Теперь фильм закончен, и он опять приехал, чтобы на обеде с начальством обсудить даты выхода фильма на экран. И предложил после этого встретиться и выпить.
Она уже хотела пойти причесаться, когда увидела в дверях его. Ах, эти глаза, этот взгляд — взгляд сильного мужчины и в то же время робкого мальчишки! Она просто таяла от его взгляда. Он сел к ней за столик в углу. Но, когда она хотела поцеловать его в губы, подставил щеку. Одно это заставило ее насторожиться.
— Ну что ж, успеха тебе в Торонто!
— Спасибо.
— Кто знает, может быть, этот фильм войдет в историю как единственное достижение периода правления Бейкера.
— Еще «Помощь Судану», Мэгги, ты забыла? Вертолеты.
— Да, правда. — Она почувствовала легкий укол вины, потому что не рассказала ему об этом, и заказала напитки: себе — еще виски, ему — пиво.
Он глотнул прямо из бутылки и сказал:
— Мэгги, нам нужно поговорить.
— Звучит угрожающе.
— Послушай меня. Помнишь ту ночь на пляже на Санторини, когда мы только устроились и пошли к морю? Ярко светила луна…
— Конечно, помню. — У нее пересохло в горле.
— В ту ночь я приготовил целую речь. Что я не могу больше жить в разлуке, что мы созданы друг для друга. Что жизнь так коротка и драгоценна и в какой-то момент нужно выбирать. И я выбрал. Я хотел сказать: «Мэгги, я хочу тебя. Ты — та, кого я выбрал».
— И что случилось? — Она уже поняла, что будет дальше.
— Ты знаешь, что случилось. Ты с первого же дня места себе не находила, стремилась удрать.
— Это не совсем так.
— Мэгги, ты слишком неугомонная. То начинаешь работать в Белом доме, то, не успев этого осознать, летишь через всю страну, уворачиваясь от киллеров…
— Ури, это была безумная, совершенно сумасшедшая неделя.
— С тобой, Мэгги, вечно безумие и сумасшествие. Вечно что-то случается. Когда мы познакомились в Иерусалиме, тебя преследовали, ты спасалась бегством. И здесь, похоже, ты занята тем же самым.
— Ну ладно, это просто совпадение. Когда…
— В самом деле, Мэгги? Я больше не верю в совпадения. Кажется, на глубинном уровне ты в этом нуждаешься.
— О, ради бога…
— Все время одно и то же. Ты пытаешься вернуться к нормальной жизни, находишь работу, на которой нужно определенное время отсиживать за столом, и неизменно все идет наперекосяк.
— Ури, меня же уволили.
— За то, что назвала министра обороны ослом! Никто не станет писать такое и посылать электронной почтой, если не хочет разрушить карьеру. И как только ты вышла на оперативный простор, тебя чуть не убили.
— Но ведь хотели уничтожить президента!
— Я бы не сказал, что причина в этом. И возникает вопрос, почему с тобой всегда такое происходит. Однажды ты сказала, что ты нигде не была так счастлива, как в Африке, несмотря на то что вокруг умирали люди и ты спала под свист снайперских пуль.
— Это было сто лет назад. Я была юная и беспечная.
— Я сам это понял в Иерусалиме. Смерть ходила за тобой по пятам, и, знаешь, тебе это нравилось. Ты даже сказала: «Я никогда так не ощущала полноту жизни».
Что ж, это правда.
— Так что ты хочешь сказать? — спросила она.
— Что я хочу тебя, но также я хочу нормальной жизни. Жить на одном месте, растить детей.
— Но я тоже этого хочу!
— Ты всегда хочешь чего-то большего. Спасти мир. Или по крайней мере не оставаться долго на одном месте, чтобы не заскучать.
Она даже не пыталась его переубедить. Потому что частичка правды в этом была. Даже в худшие моменты, сворачивая с шоссе в Абердине или глядя в лицо Роджеру Во, она чувствовала, как бежит по жилам адреналин. Ури прав: она ощущает полноту жизни.
Его лицо было неподвижно, глаза темны и глубоки. Он очень хотел быть с ней; она тоже очень хотела быть с ним, но каждый раз им мешало одно и то же. Она вспомнила о телефонном звонке — Ури она о нем не рассказала — главы администрации президента Уильямса, который предложил ей работу координатора проекта «Помощь Судану». С условием, что она будет находиться на месте событий, в Африке. Она гнала от себя мысль об этом предложении как о каком-то запретном удовольствии, которое не для нее. Теперь она его примет.
Сдерживая слезы, она повернулась к нему:
— Знаешь, Ури, мне нужно сознание того, что я делаю дело. Пусть ты прав: пусть я все время мечусь по планете в поисках опасности. Это что, преступление? Да? Если я видела такие жуткие вещи, что каждую каплю энергии хочу употребить для того, чтобы в этом мире стало хоть немного лучше, — это что, преступление? — Она посмотрела ему в глаза: — Ты знаешь, я очень хотела быть с тобой, Ури. Но я — такая, какая есть, и я не могу стать другой. Мне очень жаль.
Она через стол поцеловала его в губы долгим и крепким поцелуем, потом схватила сумочку и шагнула к дверям, пока не хлынули слезы.
Сенатор Рик Франклин отложил только что полученный меморандум с результатами опроса потенциальных избирателей, которым предложили расположить в порядке желательности лидеров Республиканской партии. К восторгу его команды, он вышел на второе место после партийной рок-звезды, бывшего кандидата в вице-президенты, который всегда возглавлял такие опросы.
Он понимал, как это случилось. Даже если большая часть страны горевала после отставки Стивена Бейкера, для закоренелых консерваторов этот день стал праздником, а Рик Франклин — героем этого праздника, человеком, чья настойчивость заставила Бейкера освободить президентское кресло. Аналитики все как один прочили сенатора Франклина в главные кандидаты от Республиканской партии, который сменит у власти неизбранного президента Брэдфорда Уильямса после выборов, до которых остается лишь чуть больше трех лет.
Те, кто его поддерживали, были в экстазе; его жена тоже. И только сам он несколько нервничал от этих пропрезидентских разговоров. Он видел, как Бейкеру пришлось признаться во всех своих прошлых грехах. Это его и сломало. А разве он, Рик Франклин, отменный семьянин, плакатное воплощение христианских добродетелей, менее уязвим? Его роман с Синди длится уже почти два года; они перепробовали все, в том числе и некоторые вещи, в нескольких штатах считающиеся незаконными. Его очень легко прищучить.
Хорошо, что сейчас она на неделю уехала на конференцию в Колорадо. Там она отдохнет, а когда вернется, он скажет, что им надо расстаться. Такое он принял решение.
Через двадцать минут раздался звонок.
— Сенатор, это Брайан. — Это был один из его помощников, и говорил он очень нервно.
— Что такое, Брайан?
— Синди, сэр. Она погибла, сэр. Несчастный случай на горнолыжном спуске.
Сердце Франклина заколотилось так, словно приближался сердечный приступ. Он положил трубку и сделал несколько глубоких вздохов. И сказал себе, что эта боль в груди — не что иное, как горе. В какой-то мере так оно и было. Он ведь очень любил Синди.
Но не только горе, не только. Напрашивалась мысль: не само ли Провидение вмешалось, чтобы убрать последнее серьезное препятствие между ним и Белым домом? Не рука ли это всемилостивого Господа, что всегда выручала его в скользкие моменты его карьеры?
Вечером Рик Франклин делал необходимые звонки: родителям Синди, своим сотрудникам. Но в промежутках украдкой бросал взгляд на меморандум с количеством голосов, которое набрал.
С весьма вдохновляющим количеством.
Среди множества звонков был один неожиданный. От вашингтонского ветерана Магнуса Лонгли, который при Бейкере служил главой администрации и был старше мемориала Линкольна.
— Чему обязан, мистер Лонгли?
— Сенатор, я слышал, вы потеряли свою талантливую руководительницу юридической службы.
— Вы прекрасно информированы, мистер Лонгли. Официального объявления еще не было, сообщили только родным и близким.
— Думаю, я узнал об этом одним из первых. — Долгая пауза. — Так или иначе, примите мои соболезнования. Мне бы хотелось с вами поговорить.
— Да, конечно. Я…
— Позвольте начать с того — и это может удивить вас, — что я и мои коллеги наблюдаем за вами с самым пристальным вниманием и одобрением, сенатор Франклин.
Ридерз Дайджест: Как появился замысел романа «Избранный»? С чего все началось?
Сэм Борн: Исходная точка — американские выборы 2008 года, тот момент, когда избирательная кампания Барака Обамы едва не полетела под откос из-за откровений его бывшего духовника преподобного Иеремии Райта. Каждый день Райт делал новое заявление, которое наносило громадный ущерб Обаме.
Я попытался представить себе, какие чувства испытывает команда Обамы. Что надо сделать, чтобы этот человек замолчал? Вот это и стало для меня отправным моментом: что, если кто-то угрожает кандидату в президенты или президенту, а потом загадочным образом умирает? Разве все, включая ближайшее окружение политика, не заподозрят, что это босс «устранил помеху»?
Р.Д.: Стивен Бейкер в романе очень похож на Барака Обаму. Когда вы были журналистом «Вашингтон пост», бывали ли вы в Белом доме и встречались ли с Обамой?
С.Б.: В «Вашингтон пост» я работал всего несколько месяцев, стажировался, когда мне было двадцать пять лет. Но потом почти четыре года я был корреспондентом «Гардиан» в Вашингтоне и вот тогда по работе часто бывал в Белом доме, хотя и не стану делать вид, что знаю все его укромные уголки.
Р.Д.: Роль банковского сообщества в «Избранном» напоминает читателю о глобальном финансовом кризисе. Вы считаете, что банки нужно контролировать строже?
С.Б.: Мне кажется, многие забыли, что причиной теперешних экономических трудностей в мире послужил банковский коллапс, причиной которого в свою очередь явилась исключительно жадность, а не расточительность правительства.
Р.Д.: Какие журналистские качества помогают при написании бестселлеров?
С.Б.: Эти два занятия очень похожи. Во-первых, зачастую в основе бестселлера лежит реальная жизнь, надо только расследовать это дело, — чем и занимаются журналисты. Во-вторых, хороший журналист любопытен, ему интересны люди. И точно так же у романиста люди вызывают острый и глубокий интерес: почему они поступают так, а не иначе.
Р.Д.: Есть в мире такие города или места, где вам хотелось бы жить?
С.Б.: Очень хотел бы пожить в Нью-Йорке. В возрасте восемнадцати лет я прожил год в Израиле: хочу повторить, теперь уже вместе с женой и детьми.
Р.Д.: А как вы отдыхаете?
С.Б.: Люблю играть в крикет с двумя моими мальчиками, девяти и шести лет, и вообще проводить время с семьей, особенно на свежем воздухе.