Только у людей кто громче кричит, тот слабее бьет. У зверей обычно наоборот – кто громче ревет, тот и кусает сильнее. Кабаны ревут особенно громко, и этот меня почти оглушил. Я как раз воткнул в дно ямы-ловушки третий кол, когда зверь рухнул чуть ли не мне на голову.

Кабанов-мутантов называют горбунами. Они здоровые, горбы у них твердые, как камень, а из башки торчат острые костяные наросты. Хорошо, что угодил кабан все-таки не на меня, а на кол. Но плохо, что я не успел его толком вкопать – от удара заточенная жердина накренилась, а потом упала.

Но свою основную роль она все-таки выполнила: брюхо горбуну распорола. Что не помешало мутанту броситься в атаку. Твари они злобные и обычно стараются угробить все, что движется и дышит, любое существо воспринимают как угрозу, которую нужно втоптать в землю по самые уши. Бросив ему в морду нож, которым остругивал колья, я прыгнул к стенке ямы, то есть глубокого и широкого лесного оврага. Его склоны мы с помощью лопаты сделали отвесными, со дна выгребли листья и сухие ветки, утрамбовали. Передо мной свешивалась веревка, наверху привязанная к дереву. Подскочив, я ухватился за нее и полез.

И тут кабаний клык воткнулся мне в ногу. Твою рогатую мать, за что?! Я ведь всего лишь хотел поймать тебя в ловушку, дождаться, когда ты истечешь кровью, отрубить тебе голову и освежевать! Только бизнес, ничего личного!

Перед глазами все поплыло от боли, пальцы заскользили по веревке. Надо было перчатки свои специальные надеть!

И тут сверху показалась седая голова.

– Держись! – Миха вцепился в мое запястье.

Горбун бесновался, мотал башкой и ревел. Я поджал ноги. Кровь тонкой струйкой стекала с левого ботинка.

Миха ухватил меня второй рукой и свесился вниз сильнее. Из-под расстегнутого ворота выпал кулон – плоская металлическая коробочка размером со спичечный коробок закачалась на титановой цепочке. Напарник поднатужился и с громким хэканьем вытащил меня. Внизу кабанище мычал, фыркал и сновал туда-сюда, оставляя на земле темные пятна крови.

– В задницу мутанту такую жизнь! – простонал я, садясь и осторожно закатывая камуфляжную штанину. – Откуда он взялся?! Должен был прийти сюда через полчаса, не раньше! Мы же еще даже приманку не положили!

Приманкой служили полмешка гнилых яблок, до которых горбуны охочи. Они вообще-то жрут все подряд: желуди, орехи, семена, фрукты, мясо… могут и человека схарчить – кстати, без проблем. Но почему-то считают гнилые яблоки особым деликатесом.

Яму мы собирались накрыть заранее приготовленными длинными жердями, потом еще набросать хвороста с листьями и поверх всего этого рассыпать яблоки. Кабан, которого нам заказали обитатели поселка Ореховка, повадился разрыхлять их поле, пугал женщин с детьми, а недавно убил пастуха и разогнал стадо чахлых поселковых коз.

Миха спрятал кулон под рубашку. Происхождение этой штуки было его великой тайной. Раньше я приставал с расспросами, откуда кулон да что он значит, но напарник был стоек и не кололся даже по пьяни, и в конце концов я смирился. Темнит – его дело, мне уже давно было ясно, что в прошлом Михаила были страницы, которые он не хочет открывать никому.

Напарнику моему сильно за пятьдесят, но он еще вполне здоровый, да и вообще мужик крепкий. Плечи покатые, мясистый, коренастый, похож на отставного борца. Ну и выправка военная чувствуется, привык к дисциплине, каждый день – зарядка, через день – спарринг со мной: то бокс, то борьба, то ножами машемся. Я его на полголовы выше и на десяток кило легче. И более чем в два раза моложе, но все равно иногда с трудом за ним поспеваю во время длительных переходов. А переходы такие мы устраиваем часто и успели побывать почти на всей доступной территории. Лес смертельным зеленым океаном окружает относительно небольшой островок, где нам приходится жить. И есть ли на Земле другие подобные островки?.. Да, я уверен, есть. Но нам отсюда до них не добраться, во всяком случае, я не слышал про успешные экспедиции в глубину Леса.

– Рану надо побыстрее обработать, – сказал Михаил.

– Обработаю, только эту сволочь рогатую завалю.

Я потянулся к своей короткоствольной «махновке», то есть ТОЗ-106. Ружье лежало на куртке, брошенной на подготовленных для ловушки жердях. У ТОЗа самодельный магазин на пять патронов, а в раскладной приклад впаяны салазки, куда можно вставлять второй, запасной.

– Не дури, – сказал напарник. – Иди лучше своим кулацким обрезом воробушков пугай. Это обычных кабанов валят под лопатку или в шею, а горбуна можно убить, только если в брюхо или в глаз засадить. В глаз отсюда не попадешь, в брюхо тем более.

– Самый умный? Тогда дай свой карабин.

У Михи на плече висел «тигр», напарник заряжал его усиленными патронами армейского образца, которыми горбуна валить – самое то.

– Не-а, – покачал он головой. – «Тигру» я тебе не дам. Незачем бронебойные на кабана тратить, сам сдохнет скоро. И вообще, прекращай эмоциями прыскать. Сколько тебя учить?

Мы остановили кровь, промыли рану перекисью, наложили жгут. За это время бодрости у горбуна заметно поубавилось. Ему-то кровь, текущую из разорванного колом брюха, остановить было некому, и он слабел с каждой минутой. Когда уселись передохн у ть на краю ямы, Михаил вдруг пихнул меня локтем в бок, ухмыльнулся, отчего на щеках появились складки-ямки, и сказал:

– Анекдот вспомнил. Попали как-то в ловушку четыре мутанта: лис-мутант, волк-мутант, заяц-мутант и свинья. И вот свинья говорит… Что, рассказывал уже? – догадался он по выражению моего лица.

Удивляюсь я иногда на своего друга и напарника. Он же мне реально в отцы годится. Солидный мужчина, в возрасте, бывший военный, многоопытный, побывал во всяких горячих местах. Научил меня куче полезных вещей: выживанию, планированию, тактике боя, рукопашке, стрельбе, да и просто нормальной житейской смекалке. Но накатывает на него временами такая ребячливость, почти мальчишество, начинает анекдоты травить, шутить или подкалывать. Хотя если задуматься, то можно понять, откуда это берется: своего рода защита от окружающего. Ибо мир спустя десять лет после Пандемии, уничтожившей большую часть человечества, кровав, жесток, опасен и мрачен. И каждый с этим справляется по-своему. Вот Михаил – шутки шутит и анекдоты травит, как пацан. И отношения у нас с ним необычные. То ли как у учителя с учеником, то ли просто как у напарников и друзей – не разберешь.

Я вытащил кисет с остатками табака, свернул самокрутку. Курю я мало, только если выпью или после стресса. Михаил смолит больше, поэтому дефицитный табак у него постоянно заканчивается, и он страдает от никотиновой голодухи.

Раскурив самокрутку, первым делом передал ее напарнику, тот сделал пару глубоких затяжек и сказал:

– А ну пройдись.

Взяв самокрутку и тоже со смаком затянувшись, я встал. Осторожно перенес вес на раненую ногу, прислушиваясь к ощущениям, сделал несколько шагов. Нормально. То есть не нормально, конечно, какое уж тут нормально с этакой дырой, но – терпимо, могло быть и хуже.

Горбун в яме вдруг вострубил дурным голосом и бросился в атаку на стенку. Въехал в нее центральным, торчащим из-под нижней челюсти рогом, повращал им, буравя глинистую почву, вытащил, развернулся и снова забегал.

Михаил выпрямился, повел плечами. На нем были такие же, как на мне, камуфляжные штаны, заправленные в высокие черные ботинки, и серая охотничья куртка. Моя, похожая, только зеленая, лежала на жердях. Эти куртки вместе со штанами, ботинками, палаткой и бруском серебра на триста граммов мы получили с год назад в оплату за то, что под Белой Церковью помогли одним старателям отбить их схрон с артефактами у пришедшей с юга банды.

– Все, мы дело сделали, – сказал Миха. – Иди на стоянку, а то заявится кто-нибудь и палатку унесет. Поужинать приготовь. А я дождусь, когда горбун отправится в мир иной, голову отрублю и притащу.

– Он меня проткнул! – возмутился я. – Я убить его хочу. Мечтаю прям.

Напарник почесал лейкопластыревую нашлепку на правой скуле – вчера поздно вечером брился и порезался в темноте.

– Вот ты достаешь иногда, Стэн, своей упертостью. Иди на стоянку, говорю, без палатки останемся.

– Отомстить хочу, – заупрямился я. – Возле сарая все равно никого никогда не бывает, кроме нас. Месть – это хорошо и приятно.

– Мстить полезно для душевного здоровья, не спорю. Но в данном случае ты имеешь дело не с человеком, а с неразумным зверем. Знаешь, как один мужик умный сказал: прощают только недостойных мести. Этот хрен рогатый внизу как раз недостоин. Он же не понимает ничего.

– Сам говорил, что у них зачатки интеллекта.

– Вот именно, что только зачатки.

Я продолжал напирать:

– Башка такого самца весит килограммов тридцать, не меньше. Плюс освежевать же надо, мясо хоть и жесткое, но ты что, его бросить хочешь? Бесхозяйственно это. Завялить, засолить надо. Может, часть к Сигизмунду снести или поселянам продать… Как ты в одиночку все потащишь, мы ж собирались волокушу для двоих делать? Сам не донесешь.

– Ты тем более не донесешь с такой-то ногой.

Он задумчиво огляделся. Давно перевалило за полдень, в кронах деревьев гулял ветер, шелестел листвой. Начало осени – уже прохладно, но морозов пока нет, ночью мы спали без костра. От небольшой дубравы, где устроили ловушку, было километра три до Ореховки, которая находилась на юго-западе. А к востоку от нас лежало большое пятно Леса. Оттуда, из смертельной для людей мутировавшей чащи, и приходил этот кабан-горбун, надоедавший поселянам.

Мне в голову пришло, как можно эту ситуацию разрулить, но напарник уже и сам озвучил:

– Стоянку надо сюда перенести. Сарай, конечно, привычней, но… Короче, оставайся здесь, жди, пока горбун сдохнет. Я возьму скатки, рюкзак и приду. А ну, посмотри на меня!

Я посмотрел. Он вгляделся в мое лицо и спросил:

– Голова не кружится? Блевать не тянет?

– Да нет, все путем. Обычная рана, впервые, что ли? Я в норме.

– Ладно, жди. Скоро буду.

Миха взял у меня самокрутку, в последний раз затянулся, вернул и ушел. Я докурил, накинул куртку. Погрозил кулаком горбуну. Тот фыркал, тяжело топотал по дну ямы, иногда останавливался и мотал башкой. Шеи у этих тварей почти нет, туловище переходит в угловатую голову с торчащими вкривь и вкось рогами. Глаз не видно, только темные щелочки в складках жесткой щетинистой шкуры.

– Пристрелить бы тебя, урррод! – в сердцах сказал я, все еще раздосадованный тем, что на ровном месте заполучил дыру в икре и головную, вернее, ножную боль на ближайшие дней десять.

Горбун в ответ, глухо замычав, упал на бок, и тогда стало видно, что брюхо у него все в крови. С трудом он поднялся, снова побрел по кругу. Жалко мне его не было ни грамма. Жалостливые в наше время долго не живут. Мутант был причиной смерти как минимум одного человека, из-за него ореховцы лишились нескольких коз, что для поселян вполне могло означать скорый голод и смерть еще многих людей… Короче, в яме подо мной находилось исчадие Леса, подлежащее жесткому уничтожению. Только так, и никак иначе. За эту работу нам пообещали двадцать армейских патронов для «тигры», тридцать – для моего короткоствола, блок охотничьих спичек и пять больших банок тушенки. В наши времена основная валюта, которую берут везде, – старые монеты по одному и десять рублей, а еще серебряные и золотые слитки. Второй валютой можно назвать патроны разных калибров. Михаил утверждает, что из-за Пандемии погибло примерно девяносто – девяносто пять процентов населения, а значит, боеприпасов, которые хранились на военных складах, в процентом соотношении с числом живых сразу стало в разы больше. Только поэтому мы пока стреляем, а не носимся по лесам с луками и арбалетами.

Мне хотелось быстрее вернуться в Ореховку еще и по другой причине: когда мы уходили на охоту, дочка поселкового старейшины Лерка очень многозначительно глядела на меня, а на предложение познакомиться поближе ответила в том смысле, что если вернемся с головой убиенного кабана, то я могу кое на что рассчитывать.

И тут горбун издох. То есть, по выражению Михи, отправился в мир иной. Дубаря врезал. Копыта отбросил, стало быть. Кстати, даже раньше, чем я ожидал. Он вдруг тоскливо, утробно замычал и начал пятиться. Впервые я такое видел: пятящегося самца-горбуна. Ни от кого они не пятятся, даже от темных леших, даже от медведей-шатунов, но сейчас кабан, должно быть, узрел перед собой страшный лик своей кабаньей смерти. Потом снова завалился на бок, брыкнул ногами – и отдал Лесу душу.

Я выждал минут пять, чтоб удостовериться. Мутант не шевелился. Бросил в него несколько камней, причем парочка угодила по брюху, прямо по ране – ни один горбун такого не вытерпел бы, – взял жердину подлиннее, потыкал в тушу: ну все, склеила ласты свинка.

Вооружившись топором, спустился вниз. Подобрал нож, которым отесывал колья, подступил к горбуну со стороны брюха и ткнул в рану. Он не шелохнулся. Спекся братан. Я взялся за топор. Такую шею рубать – все равно что дерево средней толщины. Позвонки там как колоды, а шкура просто дубовая. Ладно, не впервой. Я поплевал на ладони, ухватил топор покрепче, поднял над головой. И замер.

Опустил, недоуменно нахмурившись. Вслушался. Показалось или был выстрел? Вроде за лесом…

Еще два выстрела! Что такое, кто там стреляет?

Со дна ямы невозможно определить, откуда доносился звук. Вот черт, а если это Миха на кого-то напоролся?! Времени прошло прилично, он сейчас уже должен заканчивать сборы или даже назад идти.

Снова прозвучал выстрел.

Так, плохо дело. Я вылез из ямы.

Выстрелы больше не раздавались. За небольшим леском, где мы устроили ловушку, была низина, а дальше – маленький холм, не холм даже, так, пологий земляной горб. Приставив к плечу покрытый беличьим мехом затыльник приклада «махновки», я поднялся по склону и тогда услышал шум моторов вдали. Судя по звуку, ехали мотоциклы.

На вершине холма стоял сарай-развалюха, окруженный высокими лопухами. Покосившиеся стены, крыша в проломах, под ней мы и разбили стоянку. Здесь никогда никто не бывал, кроме нас. Сколько бы мы сюда ни приходили, ни разу ни одного человека не видели, и следов тоже. Когда много охотишься в одной местности, какие-то свои стоянки используешь довольно часто – из-за их доступности и безопасности, если окрестности безлюдны и возможен хороший обзор. Сарай на холме у дубравы был одной из таких стоянок.

«Махновка» легкая, всего два с половиной кило. Спусковой крючок у нее коротковат, но я к нему привык, палец плотно лежал в выемке. К тому же неудобная пистолетная рукоять ТОЗа давно была заменена на более комфортную, от «Сайги». Плюс – у ТОЗа при сложенном прикладе автоматически запирается спуск и стрелять нельзя, но в этом ружье мы кое-что подправили, теперь вести огонь можно было даже со сложенным прикладом, и это уже дважды спасало мне жизнь.

Выставив вперед ствол, я шагнул к пролому в стене сарая. Заглянул.

Засосало под ложечкой, волна холода сбежала вдоль позвоночника. В сарае никого не было. Никого и ничего, то есть вообще – ни скаток, ни свертка с палаткой, ни рюкзака. Сквозь дыры в крыше падали столбы света, озарявшего большое помещение с дощатым полом. Из щелей проросла трава, по углам груды земли, в центре – почерневший лист железа для костра, с кучей углей и золы.

Лес забери, куда напарник делся?! Неприятные мысли полезли на ум: я вспомнил байки про исчезнувших людей, которых какие-то странные твари утаскивают к себе в Лес, вспомнил про Боярку – городок под Киевом, где, говорят, в один непрекрасный день пропали все жители, причем ни крови, никаких следов боя, ничего от них не осталось…

Но тут кровь есть! Вон влажные темные пятна на стене возле пролома, зияющего в другом конце сарая. Напряженно поводя из стороны в сторону стволом «махновки», я прошел к пролому и выбрался наружу.

Лопухи здесь были смяты и сломаны. Выскочив с другой стороны зарослей, я увидел далеко-далеко, посреди большущего луга, едва различимые машины. Что это там? Вроде пара мотоциклов с чем-то более габаритным… квадроцикл? Бинокль нужен, но нет у меня ни бинокля, ни снайперского прицела, ни черта такого нет – а оно эх как сейчас бы пригодилось! Невооруженным глазом разглядеть подробности не удалось, к тому же позади тачек в воздухе расплывалось серое пятно выхлопов. Почудилось только, что на одном из байков маячит нечто алое, вроде ездок был в красной куртке или рубахе.

На краю луга обнаружились колеи со следами шин, и я, присмотревшись, решил, что, помимо двух мотоциклов, здесь побывал еще трицикл. Всякой колесной техники не так много в округе, в смысле, той, что на ходу. Напряг с топливом – где его взять? Бензин за несколько лет теряет свои свойства, легкие фракции испаряются, как плотно ни закупоривай канистры с цистернами. Дольше хранится топливо с низким октановым числом, но и его теперь, спустя десяток лет после Пандемии, достать сложно. Хотя бензин восстанавливают спецдобавками, но их попробуй достань. Есть еще, конечно, солярка, она сто и т дольше, особенно если хорошо закрыта, только ее не так просто найти. Поэтому, хотя брошенного транспорта в округе полно, ездят на нем немногие.

На мотоциклах предпочитают передвигаться кочевники Черного Рынка. Байкеры. Трициклов я среди их автопарка раньше не замечал. Трицикл – редкость, по нему можно будет найти эту банду. Наверное. Думаю, я не ошибся, читая следы.

От беготни сильно разболелась нога. Хромая, я вернулся в сарай и присел возле кострища.

Бригада байкеров вполне могла, случайно обнаружив нашу стоянку, позариться на снарягу и припасы. Но они бы убили Миху. Или бросили бы его здесь, раненного, хотя скорее все же убили бы, чтоб не оставлять за спиной потенциального мстителя. Кочевникам просто незачем увозить моего напарника с собой – ни живого, ни мертвого. Так почему они забрали его? Я начал вставать, чтобы снова выйти наружу и обыскать округу, вдруг тело Михаила лежит в зарослях, но заметил, как что-то блеснуло под краем железного листа. Запустил туда пальцы и достал кулон на титановой цепочке.

Нахмурившись, повертел в руках. К этой штуке я до сего момента ни разу не притрагивался. Не мог кулон просто так слететь с шеи Михи и попасть под железо – скорее, когда кочевники наскочили, напарник сам его с себя сорвал и сунул туда. Спрятал, чтоб им не достался. И, возможно, чтобы я нашел. Он ведь понимал, что я буду тут осматриваться, пытаясь сообразить, как все случилось. Я потер лоб. Выстрела было четыре, и сколько их сделал Михаил из своей «тигры», неизвестно. Наверное, его ранили. И – раненого – схватили, потому что вряд ли он добровольно пошел бы с кочевниками. Схватили, скрутили и увезли. Но напарник оставил мне кулон.

Я еще раз оглядел вещицу. Металлическая пластинка с ушком, куда продета тонкая цепочка. Черт знает, для чего эта штука нужна.

И тут я заметил рисунок на железном листе: рядом с остатками костра углем был накарябан круг, а в нем буква «V», перечерченная зигзагом, смахивающим на молнию. Это Миха нарисовал, что ли? Какое-то послание для меня… Только вот никаких ассоциаций рисунок не вызывает и ничего мне не говорит.

Короче говоря, плохо дело. Главное, совершенно непонятно: за каким растаким мутантом его увезли кочевые байкеры? Ребята они опасные, держаться с ними надо осторожно. Кожанки, шипы, заклепки, наркота, карты, стволы и тачки, небритые рожи, черные перчатки, револьверы, обрезы, АКСУ, УЗИ, помповики… Колоритная смесь огромного военизированного байкерского клуба и монголо-татарской орды – вот что такое Черный Рынок. Но мы-то вроде ничем не зацепили кочевников, не имели проблем ни с одной из группировок, банд и бригад. Или похищение как-то связано с прошлым Михи? Он на удивление скупо говорил на эту тему, а про последние годы перед Пандемией не рассказывал, даже когда крепко выпивал. По какой-то причине около пяти лет жизни стали тайной, которую напарник тщательно хранил. Связь с его родственниками оборвалась, живы ли они или нет – неизвестно. Сослуживцы, друзья… ни про кого я не слышал и не знал. Исключением был только Сигизмунд, бывший завхоз с армейской базы, с которым Михаил приятельствовал до Пандемии и к которому мы не раз наведывались. Сигизмунд держал на Черном Рынке шатер-кабак, иногда мы привозили мясо редких мутантов для его кухни.

Черный Рынок – то еще местечко. Его центр, пропахший кострами, сладким дымком марихуаны, бензиновыми выхлопами, потом, порохом и кровью, называют Ставкой. Там обосновались Хан с приближенными и десяток-другой банд, составляющих костяк байкерской орды. В округе находятся стоянки других бригад, наемников, охотников, торговцев, они клубятся там, как пчелы вокруг улья, то удаляясь, то слетаясь к центру, устраивая временные лагеря иногда на границе Ставки, а иногда далеко от нее.

Что мне делать дальше? Я прошелся по сараю, перебрасывая кулон из руки в руку, размышляя. Когда друзей много, то это не друзья. Друг всегда только один – настоящий, а остальные, которых ты считаешь таковыми, на самом деле лишь знакомые и приятели. Несмотря на разницу в возрасте, Миха из учителя давно превратился для меня в друга. Единственного друга за всю мою жизнь.

Я вышел из сарая, поглядел, сощурившись, в ту сторону, куда укатили похитители. Отсюда до ядра Черного Рынка километров двенадцать, дойду засветло.

Надев на шею кулон, я перевесил ружье на грудь и захромал через луг.

Шум услышал на краю города, хотя какой там город – сплошные развалины. Среди груд кирпича и шлакоблоков высилась относительно целая пятиэтажка, и за ней что-то происходило. Оттуда доносились гул голосов, выкрики… Вроде не дерутся там, но все равно надо быть начеку.

Я на ходу достал перчатки, натянул. Кожаные, с тканевыми вставками и обрезанными кончиками пальцев. У перчаток был секрет – маленький, но хороший. А то на Черном Рынке всякое может случиться…

Нога разболелась не на шутку, но я старался идти быстро. По заросшему кустарником пустырю обогнул пятиэтажку и увидел толпу людей в черной коже, косухах и джинсах. По сторонам стояли тачки – в основном мопеды с мотоциклами, среди них пара раздолбанных грузовиков, укрепленный стальными трубами джип со срезанным верхом и легковуха с прибитыми к дверцам меховыми шкурами.

Много народу съехалось, судя по обилию автопарка, большинство окрестных банд подтянулось. Но зачем?

Толпа гудела и колыхалась, доносился гулкий голос – кто-то говорил в мегафон. Из-за голов я не видел, куда все смотрят. Оглядевшись, забрался на балкон пятиэтажки. Сквозь сломанную дверь открывался вид на давно разграбленную квартиру. У стены мерцали бледно-зеленым три изогнутые кристаллические колонны, отдаленно смахивающие на стеклянные деревья. Кривые, с наростами и ответвлениями, они мягко светились, внутри них то гасли, то разгорались изумрудные сгустки. Жеоды, так эти штуки называются. А все вместе – аномалия «кристалл». Она радиоактивная и чаще всего возникает в помещениях. У старой аномалии жеоды светятся синим, ну а бледно-зеленый цвет говорит о том, что «кристалл» молодой и пока не излучает. Но и пользы от него нет: артефакты он еще тоже не формирует.

Вообще, всякие странности на планете начались незадолго до Пандемии, когда люди впервые обратили внимание на разрастающийся Лес. Я этого почти не помнил, но Миха говорил, что тогда стали появляться новые виды бактерий, насекомых, резко ускорились мутации, из-за чего вдруг полезло всякое ранее не виданное зверье. А потом ученые выступили с заявлением, которое всех поставило на уши: на территориях, захваченных Лесом – в то время он еще не был настолько опасен и люди могли перемещаться по нему, – происходит ускоренное разложение и переработка токсичных веществ. То есть Лес растворял в себе разное дерьмо, отходы, мусор и химикаты, которые мы тогда в огромном количестве производили. И потом создавал из них странные аномалии, иногда возникающие даже в местах, которые он вроде бы еще не захватил. Объяснений этой удивительной способности Леса было много. Некоторые считали, что его корни и мицелии успели протянуться под землей на десятки километров под «чистыми» территориями. Другие – что Лес через электромагнитное поле Земли способен дистанционно влиять на геофизические условия и таким способом подготавливает новые районы для своей экспансии.

Разговоры на эти темы вечером у костра любил вести Михаил, он же заставил меня прочесть несколько учебников, найденных в заброшенной школе. А если откинуть все эти умничанья, то можно сказать одно: аномалии любых видов – штуки неприятные и почти всегда смертельные.

Хотя не очень-то уютно торчать рядом с «кристаллом», но этот был пока не опасен, если только не хвататься за жеоды. Из-за раненой ноги я не хотел перебираться на другой балкон, поэтому уселся верхом на ограждении и приставил ладонь козырьком ко лбу.

Толпа окружала давно пересохший круглый фонтан, в центре него была дощатая платформа, на ней – хворост, а сверху лежал чернобородый мужик в одних штанах. Огромное бледное пузо его выпирало кверху. Рядом на платформе пританцовывал патлатый малый в джинсовых бриджах и высоких «ковбойских» сапогах. Он орал в мегафон:

– Солдат – это профессия! Боец – черта характера! Воин – состояние души! Боха Хмель был могучим воином! Безвременно покинул он ряды Великой Орды, и горе наполняет наши сердца! Пуля подлого бродяги оборвала жизнь Бохи! И не радует нас, что бродягу того приколотили гвоздями к дереву, ничто не вернет нам нашего друга и соратника! Вечная память тебе, Боха Хмель, вечный почет и уважуха до скончания времен!

Толпа загудела громче. Патлатый поднял над головой усеянный заклепками черный ремень, с которого свисали чехлы для ножей и кобуры.

– А вот и ремень нашего безвременно почившего Бохи, который сразу после похорон пойдет с молотка! Как и косуха неудержимого Бохи из кожи пятнистого хряка, а еще его сапоги и платок! И главное: помповый ствол могучего Бохи Хмеля, великого воина и покорителя мутантов!

С этими словами ведущий церемонии бросил ремень в руки пританцовывающей неподалеку от платформы длинноногой девицы в шортах и меховой курточке, надетой на голое тело. Рядом, под охраной трех вооруженных мужиков в черных касках, стоял стол с разложенными вещами покойного. Подхватив звякнувший пряжками ремень, девица призывно помахала им, качнула бедрами, будто предлагала в придачу к ремню и себя, и положила на стол.

Миха называл кочевников новыми варварами из-за дикарских обычаев Черного Рынка. Поговаривали, что некоторые банды даже занимаются жертвоприношениями, уж не знаю, человеческими или нет. Байкеры считали, что вещам, которые долго носил знаменитый боец, передается его сила. Якобы обычная косуха или даже бандана, перешедшая к тебе от преждевременно скончавшегося крутого громилы, может спасти от пули… Кто поверит в такое? А среди кочевников многие в это верили. Экипировка какого-нибудь выдающегося кочевника либо сжигалась вместе с ним, чтобы в загробной жизни у него оставались вещи, делающие его сильнее, либо сразу на похоронах продавалась желающим, это зависело от предсмертных распоряжений покойника, а также от решения его приспешников и близких.

Патлатый в джинсовых бриджах торжественно извлек из кармана большую золотистую зажигалку. Блеснул огонек.

– Настало время позажигать! – заорал он, и толпа взревела:

– Да будет огонь!!!

Сотня стволов взлетела кверху, и грохот выстрелов заметался над развалинами. Часто замигали вспышки – у многих были обрезы, порох не успевал выгорать в коротких стволах.

Огонь разгорелся быстро, темный дым поднялся над фонтаном. Патлатый зайцем сиганул с платформы, чтобы не присоединиться на том свете к безвременно скончавшемуся Бохе Хмелю, великому воину и покорителю мутантов. Должно быть, жар пошел нешуточный: ведущий церемонии отдал приказание охранникам, те приподняли стол и отнесли поближе к бордюру, опоясывающему фонтан.

Я привстал, заметив, что на бордюре сидят другие чернокасочники с автоматами – еще охрана, чтоб толпа раньше времени не начала делить наследство неудержимого Бохи. Люди продолжали бесноваться, стрелять и орать. У многих были фляги, кочевники часто к ним прикладывались. Какой-то умник подбросил в воздух бутылку, пальнул по ней, осколки попадали на головы соседей, и те полезли на стрелка с кулаками.

А ведь если Боха Хмель и вправду известный боец, то на похороны съехались все банды, чьи стоянки сейчас в этом районе. Конечно, кто-то мог и пренебречь, но такое клан Бохи сочтет за оскорбление. На похоронах временно прекращается всякая вражда, не появиться на них равносильно плевку в лицо близким покойного.

Значит ли это, что и те, кто похитил Михаила, тоже здесь? Или хотя бы кто-то из них, представитель банды?

Я уперся в стену ладонью и выпрямился на ограждении во весь рост, кривясь от боли в ноге. Сощурился. Трудно толком разглядеть что-то в этой толпе, но хорошо видно, что среди техники, стоящей вокруг, ни одного трицикла нет. Насколько похитители могли опередить меня? Они ехали, я шел, временами бежал, но хромая, а значит, в любом случае не быстро. Но и они ехали не по нормальной асфальтовой дороге, таких почти не осталось, а по лугам и пустырям. Серьезную скорость не наберешь, тебя просто выбросит из седла и тачку перевернешь. Значит, бандиты могли опередить меня часа на три.

Платформа в центре фонтана пылала, запах гари накрыл округу. Надо идти, решил я. Шатер Сигизмунда примерно в километре отсюда, на краю городской площади. Поговорю с ним и тогда обмозгую, как быть дальше.

Я уже собрался спрыгнуть, когда слева от фонтана мелькнуло яркое пятно – какой-то парень в красной рубахе выбирался из толпы. Уж не тот ли это, что мне нужен? Незнакомец разболтанной походкой пошел в глубину городских развалин, и я спрыгнул, чтоб бежать следом.

Нога неловко подвернулась, боль сверлом пробуравила ее. Вскрикнув, я упал на бок. Приклад ружья врезался в ребра. А-а, поднимите меня семеро! Больно!

Улегся на спину, прижимая колено к груди, обхватил лодыжку. Ощущение было такое, будто свалился с десятого этажа и, вместо того чтобы разбиться, выжил. Когда боль чуть уменьшилась, сел, затем кое-как выпрямился. Поправил ТОЗ на ремне. Очень осторожно перенес вес тела на раненую ногу, сделал для пробы шаг, другой. Вроде отпустило немного. Время лечит – главное, не сдохнуть во время лечения.

Хромая, я поспешил вслед за красной рубахой, по широкой дуге обошел толпу, чтоб случайно ни с кем не сцепиться. Здесь была куча пьяных кочевников, и любой мог прицепиться к тому, кто одет совсем не так, как они. Мой шмот на местный взгляд слишком… деревенский, что ли. Убогий. Для кочевых байкеров важен статус, и одеждой его всячески подчеркивают. Размеры черепов – тех, что нашивают на одежду или колют на запястья, предплечья и грудь, – количество пряжек на косухе и штанах, толщина цепочек… Все это имеет свой смысл. Миха говорил, что байкерам Черного Рынка бижутерия с наколками заменили перья и раскраску индейцев. Я в своей охотничьей куртке, камуфляжных штанах и грязных ботинках смотрелся здесь, как крестьянин какой-то зачуханный. Это не значит, что каждый тут же попытается на меня наехать, ведь охотники и торговцы на Рынке крутятся постоянно, здесь ко всяким рожам и шмоту привычны. Но в разгоряченную пьяную толпу лучше не соваться.

Красной рубахи не было видно. Я попытался ускорить шаг, но добился лишь нового приступа боли в ноге. Прошел улицу, изрытую воронками, как от взрывов, потом ряд палаток, где обосновались торговцы, миновал бывшую СТО – станцию технического обслуживания. Раньше она пустовала, а теперь на асфальтовом пятачке с ремонтной «ямой» и зданием автомастерской обосновалась какая-то банда: стоял грузовик с глухим железным кузовом, в котором сидели двое вооруженных байкеров, а возле ямы приткнулась пара мотоциклов, один из них с коляской… но вот трицикла не видно.

Вечерело, солнце ушло за развалины. Городская площадь тоже была изрыта воронками. Всюду торчали пласты изломанного асфальта. Рытвины и земляные отвалы поросли бурьяном. На другой ее стороне, меньше пострадавшей от боевых действий, стоял Шатер.

Выйдя на площадь, я огляделся и понял, что таки потерял кочевника. Хотя это мог быть совсем не тот, кто мне нужен, но мог ведь быть и он, и где теперь его искать? Через площадь протянулись длинные тени, похолодало. Скоро ночь. Приглядываясь, не мелькнет ли где красная рубаха, я зашагал к Шатру.

Движимая недвижимость Сигизмунда имела сложную конструкцию. Состоял Шатер из плотного армейского брезента, шкур, кожи, досок, фанеры и жести. От центрального купола расходилось несколько коридоров, а еще к нему было приспособлено целых четыре палатки, причем две из них – большие, командирские, со своей планировкой. Все это, включая деревянные столбы, тросы-растяжки, дощатые и фанерные перегородки и навесы, создавало запутанный лабиринт. В нем было место для укромных спален, которые хозяин сдавал внаем, для двух гостевых залов, большой кухни и кладовых. В центре постройки пряталась бетонная будка бывшей трансформаторной подстанции, на которую Сигизмунд понавешивал замков и использовал под склад особо ценных вещей. А еще под Шатром был глубокий холодный подвал – амбар для съестного.

Иногда Хан решал, что пора сниматься с места, и Черный Рынок переезжал. Но здесь он стоял уже давно, Сигизмунд успел обжиться. Интересно, что он будет делать с Шатром, когда Хан вновь надумает переселяться?

Нога все не успокаивалась. Подволакивая ее, я подошел ко входу, возле которого на табурете восседал здоровяк в джинсах с кожаными заплатами на коленях и в расстегнутой до пупа рубахе с оторванными рукавами. Он уже давно искоса наблюдал за мной, а когда я приблизился, смерил скептическим взглядом и лениво бросил:

– Из Леса, вестимо?

– Сиг здесь? – Я шагнул в проем.

– Стоять. Куда прешь, харя лесная?

Я повернулся к нему. Огромный, как боров, и, кажется, такой же тупой. К стулу был прислонен черный резиновый молоток с длинной рукояткой. Вышибала, ясно.

Он вытянул ногу, перегородив ею путь, словно бревном.

– Ну, и че внутри забыл? На шару не наливаем.

– Скучно тебе? – спросил я. – Развлекаешься, клиентов от заведения отваживаешь?

– Да какой ты, к мутантам, клиент? У тебя даже на шмот людской монет нет, клиент нашелся!

На его правом бицепсе – внушительном таком, как три моих, – был набит бычий череп. Ухмыльнувшись, вышибала плюнул мне под ноги и попал на ботинок.

– Вали назад в свой Лес, мохнатый.

Я заметил:

– Визгливей всех лают дворняги. Они же слабее всех кусают.

До него дошло не сразу. Секунды три, не меньше, длилось постижение тайной истины, сокрытой в моих словах, а потом на здоровяка снизошла… нет, не благодать – на него снизошла злость. Он начал привставать, ощерившись, и тут позади меня раздался женский голос:

– Кирпич, ты оборзел? Ты что себе позволяешь?

Я кинул взгляд через плечо и поэтому пропустил удар – вышибала по прозвищу Кирпич, схватив резиновый молоток, врезал им мне в грудь.

Ноги подкосились. Упав на спину, я попытался сесть, но он пнул меня широкой подошвой в лицо и, разбив мне губу, опрокинул назад.

– Лежать, мутант! Когда тебе человек говорит «лежать» – ты лежишь, когда говорит «ползи» – ползешь! Понял?!

– Кирпич, прекрати!

В поле зрения появилась темноволосая девушка с ведром в руке и схватила вышибалу за плечо. Тот пихнул ее, и она едва не упала.

Зря он это сделал. Нет, на девчонку мне было начхать. Зря он отвлекся, то есть повторил мою ошибку, и при этом стоял совсем рядом, прямо передо мной.

Я резко сел. Прямой хук правой, так это называет Миха. Только ударил я не в челюсть, как положено, а в туго обтянутый джинсой пах. Не так-то легко двинуть действительно сильно по причинному месту, когда удар направлен не снизу вверх, а горизонтально. Но ведь перчатки! Все дело в перчатках!

Тканевые вставки на суставах были двойные, между ними закреплены стальные шипы. Имелся еще один, самый главный, самый важный секрет, заключенный в правой перчатке, но он мне сейчас не был нужен. К тому же ведь не просто так я тренировался, годами вколачивая кулаки сначала в подвешенные на стенах мешки с песком, а после и в сами стены, и в стволы деревьев во время стоянок, получал удары от Михи и бил его…

В каждом «пальце» было по два шипа, между ними закреплена стальная «терка» с выступающими пирамидками, приходящаяся на нижнюю фалангу. Это на случай нормального удара кулаком, а можно еще бить «леопардовой лапой», тогда верхние шипы торчат вперед, как таран, такой удар особенно опасен, если направлен в горло или переносицу…

Но сейчас я нанес обычный боксерский удар. Со всей силы, помноженной на раздражение. Мне не было абсолютно никакого дела до этого бычары, не хотелось драться с ним, да сто лет он мне снился со своей тупой байкерской заносчивостью! Надо было как можно быстрее разобраться с ним и двигаться дальше, а не устраивать сверку, у кого яйца больше.

Кирпич вскрикнул и отшатнулся. Прижав ладонь к паху, взмахнул молотком…

Если бы я попал под такой удар, меня бы снесло как тростинку. Но я-то был мельче и шустрее этого кабана. Наплевав на раненую ногу, я вскочил и тоже размахнулся – только двумя руками. Ладони сошлись к голове Кирпича и с очень громким, звонким, радостным хлопком врезали ему по ушам.

Такой удар может разбить барабанные перепонки. Сейчас этого не произошло, но в голове у Кирпича наверняка помутилось, а еще он на время оглох. И что-то там нарушилось, давление резко изменилось, что ли… вообще-то подобное не типично для удара по ушам, но сейчас из носа у него плеснулась кровь.

Кирпич замычал, повалился на землю, мотая головой и разбрасывая красные капли.

– Ну ты даешь! – подала голос девушка, про которую я, честно говоря, забыл.

Запястьем стерев кровь с губ, я глянул на нее. А ничего так, симпатичная. Надо же, ухитрилась почти не расплескать воду из ведра, когда ее Кирпич толкнул.

– Это ты правильно сделал, – добавила она.

Голос у нее был, как бы сказать… милый. Девушку с таким голосом сразу хочется обнять.

Кирпич с мычанием ползал у наших ног, пытаясь одновременно держаться за яйца и за оба уха.

– Нет у меня на все это времени, – проворчал я недовольно, потер грудь, ноющую после удара молотком, и перешагнул через вышибалу. – Мне Сиг срочно нужен.

– Ну так пошли, – девушка первая шагнула в Шатер.

– Давай ведро помогу нести, – сказал я вслед.

Она в ответ хмыкнула и поставила ведро на земляной пол.

– Надо же, галантный попался. Помоги.

Я на ходу подхватил ведро, тихо ругнувшись от боли в ноге. Девушка спросила:

– Вы с Сигом знакомы?

– Ага. Я тут бывал много раз, но ни тебя, ни Кирпича раньше не видел.

– Значит, давно бывал. Я в Шатре уже с месяц работаю, а Кирпич еще дольше. И кстати, меня зовут Ксюшей. Это я так, на всякий случай говорю, а то тебе, может, неинтересно…

– Интересно. Я Стэн. И как ты к Сигу попала, Оксана?

– Ксюша, – поправила она. – У меня отец умер, кожевник, мы на Рынке жили. Они с Сигизмундом были приятелями, и отец перед смертью взял с Сига обещание, чтоб тот принял меня к себе на службу. Теперь я здесь разносчицей.

– Официанткой, значит.

– Ага, и еще за бармена. Сиг твой…

Она снова глянула на меня и промолчала. Хотела, должно быть, сказать, что Сигизмунд – скупой хрыч и нагружает ее работой, но не решилась, так как не знала, какие у меня с ним отношения и не сболтну ли потом ему про ее откровения.

Но я ее уже не слушал, потому что в этот момент увидел парня в красной рубахе. Еще на нем были кожаные штаны с бахромой по швам, а на шее повязан ярко-зеленый платок в черных черепах. Волосы длинные и собраны сзади в «хвост». К правому бедру пристегнут чехол с обрезом, из узкого кармашка на левом бедре торчит складной нож. Нож я узнал. Лесом клянусь – тот самый, армейский CQC-11, со сломанным wave-крючком на спинке клинка. Крючок этот умные люди придумали для того, чтобы нож быстро раскрывался, когда достаешь его из кармана. Короче, это раскладной нож Михи! Или ошибаюсь, в кармане у кочевника другой клинок, похожий? Чтобы убедиться, нужно заставить краснорубашечника его достать.

Он сидел за столом в одиночестве и пил из глиняной кружки. При виде нас оживился: подтянул ноги, расправил плечи. Нет, при виде Ксюхи, а не нас – на меня кочевник внимания не обратил.

Разносчица тоже заметила его и умолкла. Я шел за ней. Подваливать сейчас к этому красному нельзя. У меня нет никаких доказательств, да если бы и были… Почему бы какой-нибудь банде Черного Рынка не ограбить стоянку охотников и не похитить одного? Может, чтобы рабом его сделать. Они в своем праве, никто за меня и Миху не заступится.

Нужно заставить этого красного достать нож из кармана, тогда буду знать точно. Но не устраивать же драку прямо сейчас, без всякого повода! В зале еще несколько кочевников, и все впишутся за него.

Девушка остановилась возле стойки, сложенной из ящиков, поверху обитых досками. Встав рядом, я оглядел круглый зал с небольшими окошками. Высокий потолок подпирало вкопанное в земляной пол бревно, вокруг стояли лавки и столы. Паренек лет тринадцати разжигал огонь в каменном очаге с вертелом, на котором висела освежеванная свинья, но не мутант, обычная. Красно-розовые бока ее влажно поблескивали. Над очагом в потолке было круглое отверстие, куда уходила жестяная труба вентиляции с раструбом в нижней части.

Людей в зале было шестеро – трое кочевников резались в карты и пили, еще двое ужинали, ну и краснорубашечник… Он как раз встал и направился к нам.

Лицо у него было того типа, который нравится глупым женщинам: смазливое и наглое. Наглость они путают со смелостью, а смазливость – с красотой.

– Ксюха, ты ж вечером тут, как всегда? – осведомился краснорубашечник, проигнорировав меня, словно я был табуреткой.

– А тебе зачем, Борзой?

– Сама знаешь – зачем мне! – хохотнул он. – За тем самым. Нам пора поближе познакомиться, теснее, слышишь? Короче, я загляну, прогуляемся.

– Никуда я с тобой не пойду!

Он ухмыльнулся, заломив бровь, с нахальной уверенностью, что для него «все женщины открыты».

– А куда денешься?! Короче, жди, вечером у нас свиданка.

С этими словами Борзой окинул девушку взглядом с ног до головы, будто раздел ее глазами, и ушел.

– Козел трехрогий! – высказалась она, когда он покинул Шатер.

Попробовать проследить за ним? Но пока окончательно не стемнело, Борзой может меня засечь, а рисковать не хочется, слишком рано, ведь еще ничего не ясно. Если Ксюха его знает – поспрашиваю ее, но позже, чтоб не насторожить внезапным вниманием к ухажеру. Тут я заметил, что стоящая сбоку девушка разглядывает меня. Заинтересованно так разглядывает и при этом наматывает на палец черный локон. Язык тела, мать его. Он не обманывает. Ладно, не до того сейчас. Все в наших руках, поэтому их нельзя опускать. Миха где-то в округе, очень надеюсь, что еще живой, – нужно его найти, а девушки потом.

– Ксюха, где ты шлялась?

Из прохода в соседнее помещение, где раздавался лязг посуды, вынырнул хозяин Шатра с подносом, полным жратвы. Был он невысок, пузат, с большими залысинами и пухлыми короткими ручками. В фартуке. А еще Сиг был суетлив, насуплен и всегда чем-то озабочен. Вернее, не «чем-то», а тем, как заработать побольше и укрепить свое положение. Более приземленного и ушлого человека я не встречал.

– За водой ходила, – ответила девушка. – Сами же послали.

– За водой пять минут, а тебя пятнадцать не было. Держи! – он сунул поднос ей в руки. – Неси туда, видишь, Ваган со своими сидит? Они уже ждут, почему я сам должен подносы таскать?

Она взяла поднос и ушла к картежникам. Я поставил ведро с водой на пол, пожал протянутую руку.

– Вечно отлынивают, – пожаловался Сиг. – Видел похороны? Боха – один из бригадиров Хана. Часть толпы там останется пить, а часть сюда завалится. Вы тоже, что ли, на похороны? Вы ж не кочевые, вам-то чего… А где Мишка?

– Где-то здесь, – неопределенно ответил я.

– В смысле? – Лицо Сига стало настороженным. Нюх на неприятности у коротышки потрясающий, я еще ничего такого не сказал, а он уже встревожился. Именно это и помогало ему выживать на Черном Рынке, и не только выживать, но и, по местным меркам, процветать.

– Сиг, поговорить надо… – начал я.

И тут в зал ввалился вышибала Кирпич с обрезом в руках. Ходящий ходуном ствол смотрел в нашу сторону.

Иногда лучше сразу стрелять, чем говорить. Я без слов пихнул Сига за стойку, одновременно сделав ему подсечку, а сам повалился прямо на край стоящего рядом стола. С грохотом перевернув его набок, свалился позади. «Махновка» уже была в руках.

С той стороны раздался выстрел. Столешница аж загудела, из нее выбило несколько щепок, но вся дробь застряла в дереве. Донеслись тяжелые шаги – Кирпич бежал ко мне.

– Сдохни, падла лесная! – орал он как сумасшедший.

Так, безумное веселье не остановить… Но мы попробуем. Он совсем рядом, и он здоровый. Не промахнусь. Не вставая, я лягнул табурет у стойки, перевернул его – это должно было отвлечь вышибалу хоть на секунду, – после чего выставил над краем столешницы ружье и вдавил спусковой крючок.

Раздался крик и стук упавшего тела.

ТОЗ-106 лучше всего подходит для охраны, охотникам такой короткий ствол не сильно интересен. Хотя на животных ходить с ним можно, особенно некрупных. Кирпич был далеко не мелким, но животным – точно. И ему вполне хватило, ТОЗ ведь у меня заряжен не дробью и не картечью, а обычным патроном. Пуля двадцатого калибра – это тебе не горошиной пукнуть.

Она попала в бедро, как стало ясно, когда я, перезарядившись в рекордный срок, вскочил. Вышибала извивался на полу, хрипел и вращал глазами.

– Вот ты дебил! – с чувством сказал я, шагнув к нему. – У меня всего пять патронов осталось!

Носок ботинка врезался в голову Кирпича, он хрюкнул и затих. Кровь текла из простреленного бедра, темной лужей расплываясь по плотно утоптанной земле.

Вскочившие картежники приближались ко мне, и лица у них были отнюдь не добрые. Я шагнул назад, переводя взгляд с одного на другого, но тут из-за стойки показался Сигизмунд… и быстро решил все вопросы. Сначала он утихомирил кочевников, отправил обратно за стол, затем по его приказу бледная Ксюха притащила бутылку водки и налила всем присутствующим в зале клиентам по полстакана «за счет заведения».

С кухни прибежали двое парней, помладше – Игорь, который недавно разжигал огонь в очаге, и постарше – Борька. Выглянул усатый повар, меланхолично оглядел происходящее и скрылся. Сиг, отдав молодежи приказ унести и перевязать Кирпича, зло уставился на меня:

– Ну? В чем дело, охотник, ты какого хрена вышибалу мне завалил?

– Он без сознания, не мертв. – Я сплюнул, все еще злой из-за потери патрона. Ко всему прочему, только сейчас, в Шатре, мне пришло в голову, что топор, которым собирался вырубить горбуна, так и остался лежать на дне ямы-ловушки… Практически я теперь нищий: ружье, пять патронов, три железных рубля, нож и шмот с обувкой, которые на мне. Как прикажете спасать напарника с таким вещевым и боевым обеспечением?

– Сам же видел – он первый набросился, – добавил я.

– Не на ровном же месте! Значит, ты его раньше зацепил!

– Сигизмунд Петрович, Кирпич его внутрь не пускал и молотком ударил, – вмешалась Ксюха, но хозяин так глянул на нее, что она вжала голову в плечи и бочком убралась на кухню.

– Хотел войти, спросил тебя, – пояснил я, когда Сигизмунд снова повернулся ко мне. – Этот умник не пустил, стал оскорблять.

– И ты завелся?

– Наплевать на его оскорбления. Мне просто не до того, у меня важное…

– Не до того?! – он окончательно вышел из себя. – Ты мне нового вышибалу вырубил! А ну вали отсюда, щенок, и больше не…

Я схватил его за шиворот, притянул к себе и прошипел, глядя в глаза:

– Кочевые Миху похитили. Я за ним пришел. Мне не до разборок со сраными вышибалами. Или ты успокоишься и нормально поговорим, или я тебя прямо здесь урою!

Он замер, уставившись на меня, потом оторвал мою руку от воротника, шагнул к проходу в глубь Шатра и бросил:

– Иди за мной.

– Проблемы с кланом Кирпича будут? – спросил я, садясь на лавку под стеной.

– Одиночка он, – буркнул Сиг, доставая из шкафа янтарную бутыль с двумя стаканами. – Бригадный бы ко мне в вышибалы не пошел.

– Ну, значит, и вопросов никаких нет. Выкинь его.

– А кто мне заведение охранять будет?

Я отмахнулся:

– Найдешь кого-нибудь. Кирпич все равно никакой боец. Слушай, пожрать у тебя тут есть что-нибудь?

– После пожрешь, здесь не держу. Пить будешь?

– Выпью.

В комнате Сига, расположенной в глубине Шатра, с обитыми жестью дощатыми стенами стояли продавленный диван, два стула, стол и шкаф. Хозяин до половины наполнил два стакана и сел за стол напротив меня. В бутылке был его фирменный самопальный ячменный виски, которым Сиг потчевал только избранных клиентов за большие деньги. Я взял из блюдца изюминку, поднял стакан, выпил залпом. Дыхание перехватило, потом желудок громко булькнул, и по телу пошли гулять волны тепла. Сигизмунд сделал маленький глоток и велел:

– Рассказывай.

Я рассказал. Хозяин слушал с мрачным видом, настороженно, и ясно было, что все это ему не нравится. История вышла недолгая, много времени не заняла. Закончив, я внимательно посмотрел на него.

Мне нужна была опорная база на Черном Рынке. Такая, где я чувствовал бы себя хоть в относительной безопасности. Шатер мне вполне подходил. Но Сига нужно сделать своим союзником, заинтересовать, объяснив, что, если я найду Миху, хозяин Шатра что-то с этого получит. Только что? У меня всего пять патронов да три рубля… Я сказал:

– Дичь на твою кухню два месяца будем поставлять бесплатно.

– Четыре месяца, – отрезал он. – Раз в неделю.

– Много хочешь.

– Ты желаешь спасти напарника или нет? Еще торгуешься!

– Не факт, что ты сильно поможешь… Ладно, четыре месяца, но раз в две недели, иначе слишком хлопотно выйдет, мы от Рынка вообще никуда отойти не сможем. Все, забились?

– Ладно.

– Знаешь парня по прозвищу Борзой? – спросил я.

– Это фраер такой в красной рубахе?

– Он самый.

Сиг качнул головой:

– Ничего не знаю. Из новых, раньше его не видал, недавно появился.

– Что за банда, где их стоянка?

– Не в курсе я, Стэн. Но этот Борзой к нашей Ксюхе борзо так пристает, глаз на нее положил и явно хочет еще и руки, того… на нее положить. Соответственно, она больше про него должна знать. Надо ее позвать.

Хозяин налил мне еще и стал раскачиваться на стуле, покатывая свой стакан между ладонями и хмуро уставившись в него. В голове его явно бродило множество тревожных мыслей. Я глотнул виски, закусил изюминой и задал следующий вопрос:

– Если мы начнем расспрашивать, она не проболтается? Тому же Борзому?

– Он вроде ей не нравится… – возразил Сигизмунд не слишком уверенно.

– Это ничего не значит. Иногда у женщин «нет» значит «да», а «да» значит «да-да-да!». Может, Борзой этот ей противен, а может, она просто ломается для порядка.

Сиг задумчиво отхлебнул виски.

– Все возможно. Она недавно у меня, дочка знакомого одного. В целом девка вроде правильная, но стопроцентно отвечать за нее пока не могу.

– Ну, значит, и не надо ее в лоб расспрашивать, подозрения вызывать. Я у тебя ночую, и будет плохо, если сюда по мою душу заявятся те, с кем этот Борзой Миху выкрал.

– Но он точно один из тех похитителей?

– Я почти уверен. Почти.

– Ты ж, по твоим словам, видел их только издалека. А красные рубахи или там свитера тут не один Борзой носит.

– Но я здесь в Шатре еще вроде нож Михи узнал. Правда, только рукоять видел. В общем, этот Борзой обещал Ксюхе, что вечером опять подойдет…

– Кстати! – перебил Сиг. – Ты меня без Кирпича оставил. Так вот – займешь пока его место.

Я удивился:

– Какой из меня вышибала? Я ни ростом не вышел, ни мышцами.

– Без разницы. Махаться умеешь? Умеешь, вон Кирпича вырубил.

– Ну и что? Для вышибалы грозный вид важен не меньше, чем умение драться. А у меня вид такой… средний. Обычный.

– Все равно, у меня других вариантов сейчас нет. Вышибала нужен. Скоро тут толпа будет. Напьются, тогда пойдут всякие, того… эксцессы. Мои парни могут дубинками помахать, так что подсобят, если что. Только тебе шмот нужен более привычный, чтоб не лезли просто из-за того, что вид не такой. Я тебе выделю. Все понял?

Допив виски, я поставил стакан на стол и сказал:

– Ладно, поработаю у тебя пару вечеров и заодно понаблюдаю. С твоей Ксюхой ближе познакомлюсь, расспрошу.

– Правильно, как раз хорошее прикрытие для тебя. Никаких вопросов не будет, ну, нанял я к себе нового парня, кому какое дело. Короче, сейчас идем на склад, натянешь другие панталоны, потом Ксюху позовем, она посмотрит твою ногу, подлечит, компресс наложит. Потом пожрешь – как раз уже ночь, тут веселье будет в самом разгаре. Ночевать выделю комнату на задах, в нее ход и с общего коридора, и отдельный есть, со стороны пустыря. И тайник для ствола имеется.

Он встал:

– Все, хватит болтать, а то у меня полно дел.

– Нет, подожди, – возразил я, – у меня еще один вопрос к тебе, важный.

– Ну?

Я замялся, подыскивая слова. Не хотел рассказывать Сигу про кулон и про оставленный углем рисунок – эти два момента я опустил, когда описывал ему произошедшее.

– Когда вы до Пандемии в последний раз виделись с Михаилом?

– А тебе это зачем сейчас? – удивился он.

– Ну, надо. Ответь.

– Лет, может, за пять или за четыре до того, как все случилось.

– И после того раза вообще не встречались?

– Нет. Только уже сейчас друг друга случайно увидели. Ну ты помнишь, когда вы в первый раз на Черный Рынок заявились.

– А до Пандемии кем он был, в ту вашу последнюю встречу?

– Полковником был. Заведовал охраной армейских перевозок Уральского военного округа.

– Крутая должность. Как думаешь, чем Михаил после заниматься мог?

– Ну, может, теми же перевозками и заведовал? – Он направил к выходу, но приостановился и добавил, задумчиво оглаживая фартук: – Хотя, если рассудить, был бы Миха на той же службе, я бы столкнулся с ним еще не раз. На самом деле он… вроде как пропал куда-то. То есть последние года четыре перед Пандемией непонятно, чем он занимался. Может, уволился из рядов российской, понимаешь, армии или, наоборот, в секретный какой проект угодил… А что, он тебе не рассказывал?

– Про это – нет. Скажи еще, Сиг, знак такой: латинская «V», перечеркнутая зигзагом, тебе ни о чем не говорит?

– Не-е, – он покачал головой. – Такого точно не знаю. Что за знак?

– Ладно, неважно, – ответил я, вслед за ним выходя в коридор и сквозь ткань нащупывая висящий на груди кулон.

Повязка с компрессом помогла, теперь рана беспокоила меньше. Одетый в потертые черные джинсы с дырой на колене и кожаную рубаху, я сидел на высоком ящике у стойки, потягивал кислое пиво из кружки и неторопливо оглядывал зал. Давно стемнело, народу в Шатер набилось прилично. От жарящейся на вертеле свиньи осталась едва ли половина, Ксюха и присоединившиеся к ней парни Сига, Игорь с Борькой, сновали между кухней и столами, разнося жратву с выпивкой. Дважды мне пришлось отрывать зад от стула, то есть от ящика, чтоб усмирить особо буйных кочевников, но до серьезных инцидентов пока не доходило.

После полуночи народ начал расходиться. Хотя в зале оставалось еще порядочно людей, но свежие клиенты уже не подваливали. Неподалеку за столом сидели трое, и поддатый мужичок, лицо которого украшал большой фингал, с упоением вещал:

– А было дело так, хлопцы… Двое бродяг возвращались в лагерь, поздней ночью. Останавливаться они не хотели: рукой же подать до лагеря, что на Рудне находится. Тяжко было идти. Сидоры до отказа артефактами да травами лечебными забиты, и лес кругом. Страшно. И знаете что? – Мужик промочил горло и продолжил: – Смотрят, небо тучами застилает. Ветер подул промозглый. Дождь заморосил. Лес будто ожил. Тут и там молнии сверкают. Шторм начинается!

Рассказчик сделал выразительную паузу.

– Видать, сгинуть суждено, подумали тогда те бродяги… но, как говорится, глаза боятся, а ноги несут туда, где безопасно. В общем, бежали они так, что пятки сверкали. Вот уже и крыши домов виднеются в сполохах молний. Но тут один из них остановился, потому что услыхал из зарослей чертополоха детский плач. Раздвинув кусты, увидел маленькую девочку, зареванную всю. И откуда только взялась там?! «Я погулять пошла и потерялась», – сказала девочка. Бродяга оглянулся, но его товарища уже не было. Тогда бродяга бросил свой сидор, взял девочку на руки и припустил что есть духу, следом за ушедшим приятелем… но не суждено было им убежать. Шторм накрыл этих двоих – и поминай как звали. А после Шторма никто не выживает. Сгинули они бесследно.

Мужичок замолчал и уставился куда-то вдаль.

– Ну, а дальше-то что? – спросил сидящий рядом.

– А что дальше? Многие говорят, что это выдумка… а это не выдумка… я сам видел, своими глазами! – Он стукнул кулаком по столу так, что звякнула посуда. – Иногда, перед Штормом, когда остается совсем немного времени, появляются двое. Бродяга с девочкой на руках. Он приходит ненадолго, указывает правильную дорогу до ближайшего укрытия и исчезает. И вскоре начинается Шторм. Я знаю, я видел, они спасли меня тогда… Эх!

Он приник к стакану.

Отвернувшись, я поманил проходящую мимо Ксюху.

Она подошла с готовностью. Раскрасневшаяся, глаза блестят, грудь вздымается под блузкой.

– Еще пива, Стэн?

– Нет, так, поговорить просто. Не против?

Девушка выжидающе, с легкой полуулыбкой, смотрела на меня, и я спросил:

– Как тебе здесь?

– Ну, – Ксюха повела плечами. – Вроде нормально.

– Вроде?

– Да что тут может быть интересного? Бегаешь туда-сюда с этими подносами…

– А платит Сиг как?

– Ты сам вроде не понимаешь. Вчера вот рубль дал… Хотя еще еда и жилье. Но все равно, он же скупой.

– Есть такое дело, – согласился я. – Но ведь и клиенты что-то подкидывают?

– Подкидывают, если с ними, – она повела подбородком в сторону брезентового коридора, уходящего от зала в глубь Шатра, – туда прогуливаться.

В том направлении недавно проследовала пара подвыпивших кочевников в обнимку с пьяной девицей. Я, кажется, узнал в ней ту, что на похоронах неудержимого Бохи Хмеля стояла у стола с вещами покойного. Для чего эти двое повели ее туда, где были отдельные комнаты с койками, и мутанту понятно.

– А ты, значит, «в номера» с клиентами не ходишь? – уточнил я.

Ксюха на такой откровенный вопрос не обиделась:

– Я девушка приличная и ищу себе мужчину серьезного, постоянного. Чтобы… – Она смолкла, поджав губы.

– Чтобы увез тебя отсюда? – догадался я.

Она смотрела куда-то мимо меня. Я оглянулся. Ну наконец-то!

Кочевник по прозвищу Борзой ввалился в зал вместе с парочкой приятелей.

Его приятели не понравились мне с первого взгляда. Один, в пятнистом комбинезоне, был какой-то снулый, с пустыми равнодушными глазами. Встречали мы с Михой таких – убийцы. Тихие, безучастные, часто – скрытые садисты, им перерезать человеку глотку в радость, хотя эмоции свои они не проявляют, не умеют. Второй – коренастый мужик лет шестидесяти с седой бородой, в кирзовых сапогах, брезентовых штанах и шерстяной фуфайке. Он смахивал не то на егеря, не то на крестьянина, лицо у него было грубое и жестокое.

Борзой, войдя в зал, сразу нашел взглядом Ксюху. Равнодушно глянул на меня и отсалютовал девчонке. Отставив большой палец, ткнул им себе за спину, словно показывая ей, что приглашает выйти прогуляться прямо сейчас, и ухмыльнулся.

– Пришел, козел, – огорчилась Ксюха.

– Часто он к тебе пристает?

– Постоянно! Достал уже.

– А чего ж ты с ним неласково? Я смотрю, паренек видный, активный.

– Да не люблю я таких. Он как… как петух наглый.

– То он у тебя козел, то петух, – хмыкнул я. – Ты уж определись. А кто это с ним?

– Тот спокойный – Рыба, а второго, кажется, Кузьмой звать.

– Они из клана какого-нибудь? Из банды?

– Не знаю. Недавно появились. Боря, эй, Борька! – позвала она, когда троица проследовала за свободный стол. – Обслужи вон тех, видишь?

– Ты сама чего не пойдешь? – недовольно ответил парень, проходящий мимо с подносом, полным пустых мисок.

– Сам не знаешь чего? Говорю, обслужи! Стэн, ты точно больше пива не хочешь? Сиг сказал тебе бесплатно наливать.

Я покачал головой, и Ксюха ушла.

Вскоре пиво дало о себе знать. Окинув взглядом зал, я решил, что, во-первых, никто не собирается в ближайшие минуты устраивать потасовку, а во-вторых, Борзой с приятелями пока что сидят на месте и никуда не уходят. Опустошив кружку, я покинул зал через проход за стойкой, миновал кухню, коридор, свернул – и очутился возле брезентового клапана, застегнутого на молнию. Ее фиксировал висячий замок. Достал кольцо с двумя ключами, полученными от Сига, раскрыл замок, отвел клапан и шагнул в отведенное мне помещение.

Каморка была совсем небольшая. Два с половиной на полтора, из мебели только вешалка и низкая койка, то есть доски на камнях, сверху шкуры да набитая соломой меховая подушка.

Одна стена каморки была не брезентовой, а деревянной, с дверью. Потолок наклонный и низкий, я почти цеплял его макушкой, хорошо хоть пол не земляной – там ковер из шкур. В углу их можно откинуть, под ними в твердой земле углубление, а в нем – длинный сейф. Сиг сказал, что ниже еще на полметра залит цементный раствор и к днищу сейфа приварены штыри, наглухо уходящие в бетон.

Сейф был закрыт на цифровой замок, шифр от которого я также получил от хозяина. Набрав комбинацию, раскрыл дверцу – ТОЗ и патроны на месте. Обычное ружье в ящик бы не влезло, но короткоствольная «махновка» как раз поместилась. Доставать ее я сейчас не собирался, только проверил сохранность. Все-таки оружие – самое ценное из того, что у меня на данный момент есть.

Проверив сейф, я обернулся к осколку зеркала, висящему на вбитом в стену гвозде. Поправил ворот кожаной рубахи, оглядел себя. Каждый видит в зеркале то, что он заслуживает, и каждый считает, что заслуживает большего. Я видел парня с худым лицом и темными, остриженными «ежиком» волосами. С тонким шрамом справа на лбу и еще одним, почти незаметным, на левой скуле. У мочки левого уха не хватало кончика, но это тоже было почти незаметно.

Накинув куртку, я провел по волосам ладонью, покинул каморку и запер дверь за собой.

Снаружи было темно, прохладно и сыро. Пока торчал в зале, прошел дождь – пахло влажной землей, но едва ощутимо, все забивал запах костров. Их по округе полно. Электрический свет, помимо того, что дают аккумуляторы машин, есть только в Ставке. Там у Хана стоят аж четыре разборных ветряка и, говорят, даже солнечные батареи.

Позади Шатра никого не было, слышался приглушенный шум голосов, доносящийся из питейного зала. Рядом на фоне усыпанного звездами неба высилась башенка на крыше диспетчерской – когда-то здесь была большая автобусная станция. Я не спеша, с чувством, помочился и зашагал к ней.

Ржавая пожарная лестница, опасно подрагивающая под руками, привела меня на верхний этаж. До катастрофы это был застекленный короб под крышей башни, вроде такого диспетчерского пункта наблюдения, теперь же от него остались только железные ребра. Пройдя по усыпанному мусором полу, я встал на краю.

Черный Рынок не спал. Горели огни, лаяли собаки. Пахло дымом. Развалины образовывали темный лабиринт, иногда по нему двигался свет фар, лучи выхватывали из тьмы части стен, остатки кирпичной кладки, кусты, груды земли и камней. Яркое пятно света горело там, где была Ставка. Я разглядел ветряки, мерно вращающиеся длинные тени от их лопастей.

По спине вдруг прошла волна дрожи, а в голове словно что-то сдвинулось. Лес забери, неужели начинается… Точно! Я присел на корточки, подождал немного, но странные ощущения не проходили, а только усиливались. Пришлось усесться, скрестив ноги, и прикрыть глаза.

И сразу же в темноте под веками протянулась тусклая линия – неровная граница далеко на востоке. Граница Леса. В реальности я не мог разглядеть его отсюда, с верхнего этажа диспетчерской башни, но я видел его внутри своей головы.

Не только у Михи есть тайна, у меня тоже. Иногда мне казалось: он догадывался, что со мной что-то не так, но вслух мы об этом не говорили. Ни разу ни с кем я не обсуждал свои видения. Мерцание, как я называл их.

Лес. Там, вдалеке, – темный, странный, страшный. Чуждый. Разумный. Я смотрел на него, а он смотрел на меня.

А еще я видел их.

Они выглядели как тусклые светящиеся пятна. Ползали за той границей, где начинался Лес, клубились, меняя очертания. Иногда превращались во что-то знакомое, вроде силуэтов зверей или людей с очень длинными тонкими конечностями, без голов и ступней. Но чаще всего это были просто расплывчатые амебы, живущие своей странной жизнью среди лесных просторов, где не ступала нога человека.

Может, я просто сумасшедший?

Иногда существа – я называл их мерцающими– подползали близко к границе, скапливаясь в одном месте, привлеченные непонятно чем. А может, запахом? Запахом человеческой мысли? Что, если они чуяли меня, понимали, что я вижу их? Или никаких мерцающих нет, все это только мой бред? Я всего лишь больной на голову псих, которому надо лечиться, да негде!

Эта мысль пугала больше всего.

Несколько минут я сидел неподвижно, с закрытыми глазами глядя на мерцающих. Множество их собралось у границы Леса, они ворочались, слипшись в рыхлую световую массу. Еще я слышал тихий шепот – непонятный, глухой.

Потом они стали отползать, бледнея, растворяясь в безграничном мраке Леса, и вскоре исчезли. Померкла неровная светящаяся граница, стало совсем темно.

Раскрыв глаза, я выпрямился. Помассировал виски. Немного кружилась голова, в ногах была слабость. Интересно, когда-нибудь я попаду в Лес? Там не выживают! Говорят, лишь некоторые люди из поселения Край могут находиться в Лесу. Краевцы вообще чудной народ. Еще говорят, есть особые настойки, выпьешь такую – и можешь какое-то время гулять по Лесу, не опасаясь его реакции, взрыва спор из ульев, атаки зверья, Шторма или другой напасти, которую он способен наслать. Только кто их готовит, те настойки? Лично я не видел ни одного такого умельца.

Хорошо иметь свою большую тайну, нечто, отличающее тебя от других людей. Но плохо, когда эта тайна пугает тебя самого. Когда абсолютно не можешь понять, что все это значит. Я просто не знал, что делать с приступами мерцания.

Руки дрожали. Спустившись по лестнице, я постоял, привалившись лбом к стене диспетчерской, а затем пошел обратно в Шатер, но не знакомым путем, а в обход.

Было уже совсем поздно – то есть так поздно, что скоро станет очень рано. Обогнув заведение Сигизмунда, вошел внутрь. Увидел, как у стойки Борзой держит за локоть Ксюху, и поспешил к ним через зал, натягивая перчатки. Кинул взгляд на места, которые кочевник занимал с двумя дружками, – его приятелей там уже не было. Ушли спать или допивать в свой лагерь, а он, значит, решил нагнуть-таки девчонку…

В зале оставалось меньше десятка байкеров, и большинство едва держалось на ногах. Сига не видно. Борька за стойкой протирал стаканы, молодой Игорь снимал вертел с очага, где дотлевали угли.

Борзой крепко держал Ксюху, не давая высвободиться. Я остановился за его спиной.

– Хватит ломаться, – говорил кочевник, – надоело тебя уговаривать. Ну, пошли!

Он грубо ухватил ее за плечо, потянул… а я грубо ухватил его за свисающий на спину «хвост». И тоже потянул: резко книзу, откинув голову назад, потом – вбок, разворачивая к себе. Он крякнул от боли и попытался в повороте врезать мне локтем. Я отступил. Теперь мы стояли лицом друг к другу, боком к стойке. За ней Борька вылупил на нас глаза.

– Ты… а, вышибала! – прохрипел Борзой. – Охренел, быдло тупое?! Я тебе ухи отрежу!

– Семь, – сказал я, окидывая взглядом его ярко-красную рубаху, штаны с бахромой, шейный платок, золотой браслет на запястье.

– Чего?!

Я пояснил:

– Сначала думал – десять. А теперь вижу – нет, семь.

– Ты че несешь?!

Левой он потянул из кармана нож. Я понял, что бить им Борзой не собирается, по крайней мере, сейчас. Обманный маневр, чтобы отвлечь внимание от правой руки, которая в это время сжала глиняную кружку на стойке. Ту самую, из которой я пил, до того как покинуть зал. Ею бандит собрался сбоку вмазать мне по голове, он даже двинул локтем той руки, которой держал нож, чтобы еще сильнее сбить меня с толку. И в тот же миг ударил кружкой.

Раз – я упал. Нет, не в прямом смысле, просто расслабил и подогнул ноги, будто провалился вниз, мгновенно присев на корточки, правая рука вытянулась вперед – и стальные шипы перчатки вломились в коленную чашечку Борзого. В это время кружка пронеслась над моей головой.

Два – левая рука наискось вверх, второй удар – шипами по локтю – Борзой вскрикивает, до него только сейчас доходит, что он получил уже два… а теперь три очень болезненных удара. Я выпрямляюсь, нога взлетает, колено прижато к диафрагме, распрямляется – и подкованный каблук врезается в бедро, четыре – бьет сбоку, поскольку в результате собственного замаха Борзой развернулся вполоборота ко мне. Пять – кочевник грудой костей падает на пол, шесть – наклонившись, выдергиваю нож из его кармана, отщелкиваю клинок, приставляю к горлу и говорю, внимательно глядя в глаза:

– Семь. И у тебя десять секунд, чтобы свалить. Иначе зарежу.

Выпрямляюсь, слегка морщась от проснувшейся боли в ноге. Все.

Миха говорил: ты никогда не будешь силачом. Ты жилистый, но не мощный. Гибкий, но не очень-то сильный. Не обольщайся насчет себя. Любой увалень сомнет тебе ребра кулаком, если попадет. Смысл в том, чтобы использовать свои плюсы и не дать врагу воспользоваться минусами. Первое: работай по суставам. По ним нужно наносить короткие быстрые удары. Второе: действуй неожиданно и резко. Неожиданность, запомнил? Только на ней сможешь выехать в драке. Быстро входи в клинч и сразу отскакивай. Позволишь себя схватить – тебя стопчут. И в подтверждение своих слов он во время очередного спарринга, если я не успевал вывернуться, хватал меня в медвежьи объятия, сдавливал так, что хрустели ребра. Еще напарник тренировал меня «работать по суставам». Колени болели, локти ныли, саднило кулаки, я месяцами ходил в синяках, но постепенно костяшки пальцев и мягкие ткани твердели, привыкая в нагрузке, и я учился наносить все более короткие и резкие – «кинжальные», как Миха называл их, – удары.

Борзой встал на четвереньки, преодолев таким манером ползала, выпрямился. Хромая, плетью свесив правую руку, он покинул Шатер.

Я защелкнул нож – тот самый, Михин! – шепнул глядевшей на меня вытаращенными глазами Ксюхе: «Я вернусь» – и нырнул в коридор за стойкой. Пробежав его, раскрыл клапан в свою каморку, вытащил из сейфа ружье, выскочил через дверь. Запер ее и рванул в обход Шатра.

И очутился по другую сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как силуэт в красной рубахе удаляется, хромая, между развалин. Пригибаясь, я поспешил за ним. Он приведет меня на стоянку банды похитителей.

Пора разобраться с уродами.

Скоро стало ясно, куда направляется Борзой.

Поняв это, я кивнул сам себе: так вот в чем дело! Хорошо, что стоянка бандитов недалеко, но, если Миха жив, где именно они его спрятали?

На бывшей СТО горел костер, вокруг сидели трое, еще одного я увидел на фургоне грузовика, а пятый расположился на крыше авторемонтной мастерской. Причем последние двое не просто так сидели, это были вооруженные охранники. Периодически они начинали оглядываться, крутили головами, иногда вставали и прохаживались. Интересно, зачем охранять лагерь, который находится почти у самой Ставки? Здесь некому напасть. Разве что другая конкурирующая банда решит наскочить.

Так или иначе, они насторожены и чего-то опасаются. Это плохо.

Когда стало ясно, что Борзой идет прямиком к костру, я пригнулся еще ниже, перебежал от дерева к кустарнику, а оттуда – к большому куску бетона, лежавшему на границе стоянки. Присел за ним и очень осторожно выглянул.

Все, дальше двигаться нельзя: костер горит ярко, и если не с грузовика, так с крыши мастерской меня точно засекут. Ладно, что мы тут имеем? Прямоугольник асфальта, на нем – длинное здание мастерской, ворота выломаны, виден большой зал. Перед мастерской, задом к ней, стоит грузовик. Слева от машины – ремонтная «яма», справа – костер. Я сейчас гляжу на все это спереди, то есть нахожусь перед покатой кабиной грузовика.

На крыше фургона сидел охренеть какой огромный мужик, метра два ростом, если не больше. Я не мог понять, что у него за ствол, но было такое впечатление, что это ручной пулемет. А вот часового на крыше мастерской почти не видно – различается только силуэт, едва подсвеченный снизу.

Вокруг костра лежали шкуры, на них и устроились трое бандитов. Доносился запах жареного мяса и крепкого курева. Двоих я узнал: Рыба и Кузьма. Бородач-егерь курил, неторопливо затягиваясь, уголек самокрутки разгорался и угасал. Третий сидел ко мне спиной. Обычного роста, бритый череп, очень широкие плечи. Пока больше о нем сказать нечего.

Ну, и где Миха? Заперт в одной из комнат рядом с ремонтным залом? Или связанный лежит на дне бетонной ямы? Нет, последнее вряд ли.

Когда Борзой подошел к костру, Рыба не пошевелился, а Кузьма с третьим бандитом подняли головы. Великан на грузовике повернулся, скрипнув железом. Часовой на мастерской не двигался – может, спит?

– Я тебе сказал: долго не бухать, – угрюмо произнес тот, что сидел спиной ко мне. – Почему хромаешь? С рукой что?

Ясно, старший. Главарь.

– Да я, – заговорил Борзой, – там с одним… хреном из леса, блин! Сцепился с ним…

– Сцепился? – На бритой голове заиграли отблески костра, когда главарь всем корпусом развернулся к Борзому, неуверенно топтавшемуся у костра.

– Ну, так вышло…

– Что ты лепечешь, придурок? Судя по тому, как ты хромаешь, он тебя отметелил.

– Не, Метис, ты послушай…

– Чего мне тебя слушать? Сказано было: скоро дело очень серьезное, ни во что не встревать. А ты?

– Да я… Девка эта, понимаешь? Шлюха, а не дает! Я к ней и так, и сяк… А этот… Ну, он вышибала там новый. Пошли, замочим его, Метис, – горячо шептал Борзой, склоняясь к главарю. – Он жлоб какой-то, из Леса только выполз… у-у, морда тупая! Давай его завалим, к Лесу бога душу его мать!

– Шум, сказано было, не поднимать, – раздельно повторил тот, кого звали Метисом.

– Да какой шум! Мы тихо! Зарежем его, чик – и жмурик!

– А сам, значит, не можешь? – спросил Кузьма, выпустив в небо клуб дыма.

– А ты молчи, борода! – окрысился Борзой. – Вертухай, блин, чья б мычала! Метис, ну пошли…

Борзой еще ниже склонился к главарю. Я не понял, что произошло, не увидел удара, но кочевник в красной рубашке вдруг отлетел назад и стукнулся затылком об асфальт. Приподняв голову, он застонал:

– Мети-ис, ну ты чего…

– Дурак ты! – Тот вроде и не шелохнулся. – Еще раз встрянешь в такое, я тебя убью. Сто пудов говорю, не посмотрю, что племянник. Ты понял? Понял, дурак?

– Понял, понял я, – Борзой перевернулся на живот, подполз к костру и с трудом сел.

– Всем спать, – приказал Метис. Затем повысил голос: – Боров, Гига – дежурить дальше, через два часа Кузьма с Рыбой сменят. Все, тишина.

Он как сидел – так и лег на бок. Подчинение в банде было, судя по всему, полное, никто в ответ не сказал ни слова. Остальные трое тоже улеглись, подтянув к себе шкуры, накрылись ими. Кузьма щелчком отбросил самокрутку, та упала на асфальт, разлетелась искрами и погасла.

Я продолжал наблюдать. Спустя пару минут Борзой сел, оглядел других, вороватым движением достал из шкур фляжку, раскрыл и надолго припал к ней. Убрал обратно, вытащил пачку сигарет. Веткой выкатив из костра уголек, прикурил.

Стало совсем тихо. На грузовике здоровяк выпрямился, потянулся с громким зевком. И правда великан, больше Кирпича, а ведь тот немаленький. Такого, как вышибалу, на «раз-два-три» не свалишь. Боров – почти наверняка эта кликуха принадлежала именно часовому на грузовике – прошелся по кузову, и я понял, что в руках у него действительно ручной пулемет, с торчащим кверху длинным загнутым магазином. Во дает мужик! Такой ствол весит целую тонну. Встав спиной ко мне на другом конце машины, Боров махнул рукой часовому на крыше, и тот в ответ отсалютовал. Не спит, значит. Великан повернулся боком ко мне, сел и замер.

Я внимательно оглядел грузовик. Фургон обит железом, двери не видно – она в торце, обращенном к мастерской. Сбоку два окна, закрытые железными ставнями. Еще и засовы на них. Снаружи. Почему так?

Миха внутри, вот почему.

Конечно, я не знал этого наверняка, но была полная уверенность: он там. Не в одной из подсобок внутри мастерской, не на дне бетонной ямы – он в фургоне.

И сейчас мне туда не пробраться. То есть чисто теоретически я могу обойти мастерскую, залезть на нее с тыла, тихо подползти к часовому, Гиге этому, еще тише снять его, также неслышно спуститься, затем, улучив момент, когда Боров будет смотреть в другую сторону, подобраться к грузовику, забраться на фургон, перерезать глотку великану… Но практически – это нереально. Я не ниндзя и не человек-невидимка. На крыше обязательно что-нибудь скрипнет, Гига, или Боров, или кто-то у костра обязательно услышит – в общем, меня засекут. И Мишу не спасу, и сам спалюсь.

Главное – у меня до сих пор очень мало информации. Даже предположений нет, зачем они выкрали напарника. Надо вернуться, еще раз все обдумать, попытаться раздобыть новые сведения, порасспрашивать людей. А завтра действовать. То есть уже сегодня, скоро рассвет.

Была и вторая причина, по которой я не спешил начинать прямо сейчас: мучительно хотелось спать. На ногах с раннего утра, ранен, прошел большой кусок от стоянки до Черного Рынка, по веревке ползал, стрелял, дрался дважды. Насыщенный день. А тут пара часовых в разных точках и на разной высоте, трое людей у костра… В таком состоянии точно не смогу разобраться со всеми.

Борзой, докурив, улегся. Я на корточках тихо попятился от своего укрытия, потом выпрямился и пошел обратно в Шатер.

Заведение уже закрылось. На табурете, завернувшись в одеяло, дремал Борька с АК на коленях, входной клапан был затянут. Знакомым путем я обошел Шатер и попал в свою каморку, воспользовавшись задней дверью.

Днем в коридоре у кухни я заметил большую бадью с водой и теперь решил ею воспользоваться. Разделся, в одних штанах прошел туда, по дороге сняв с крюка, вбитого в столб, тускло горевшую газовую лампу. Наскоро помывшись, вернулся к себе. Хорошо, что шкуры на кровати чистые и, кажется, без блох. Неприятно будет, если кусачие твари начнут по мне скакать. Поставив лампу на пол, я положил «махновку» у края койки и с наслаждением вытянулся на ней во весь рост. Увидел, что не навесил замок на кольцо молнии, закрывающей входной клапан, понял, что встать и сделать это нет уже никаких сил…

Брезент шевельнулся, и застежка тихо звякнула. ТОЗ взлетел, ствол уставился в лицо вошедшему.

То есть вошедшей.

– Хочешь застрелить девушку? – спросила она.

Поспал, называется. Я тихо вздохнул. С другой стороны, даже удачно, мне ведь кое-что пришло в голову по дороге от стоянки бандитов, и девчонка нужна для воплощения плана.

– Стрелять не буду, но могу поцеловать, – сказал я.

Ксюха пошла к кровати. На ней была только мужская рубашка, застегнутая на две нижние пуговицы, и больше ничего. Ствол ружья все еще смотрел на гостью. Она приближалась медленно, глядя мне в лицо, пока металл не коснулся нижней части живота, скрытого рубашкой. Словно не заметив этого, Ксюха спросила:

– Где ты был?

– Свежим воздухом дышал.

Я слегка опустил оружие, подцепил край рубашки и медленно повел стволом вверх, задирая ее. С протяжным вздохом Ксюха отстранила ружье, встала коленями на край кровати, затем качнулась вперед – и мягко упала на меня, прижавшись всем телом.

Девушка тихо дышала мне в ухо, устроившись у стены, на боку, закинув на меня согнутую ногу и обняв, щекой на моем плече. Лампа погасла, но сквозь щели в деревянной стене проникал тусклый утренний свет.

– Почти утро, – сказал я. – Так и не поспал.

– Жалеешь? – спросила она. – Хотел бы сейчас быть один?

– Не жалею. Но спать-то все равно хочется.

– С утра в Шатре никого. У меня дела по хозяйству, а ты до двенадцати можешь не вставать. Или дольше.

– Не могу, у меня тоже дела.

– Чем ты занимаешься? Охотишься… а еще что?

– Да ничего, – пожал я плечами. – Просто охотимся.

– Охотимся? Так ты не один?

Я пояснил нехотя:

– Напарник у меня есть, Михаил. Он… в другом месте сейчас.

Ксюха погладила меня по груди, ноготком коснулась впадины под моим горлом и задумчиво проговорила:

– Я видела, как ты дрался. С Кирпичом, потом с Борзым. Ты совсем не боялся. У тебя глаза такие были… как будто равнодушные. Тут частые драки, я же вижу: у мужиков в глазах всегда или злоба, или страх, а обычно и то и другое. А у тебя не было. Ты что, вообще не боишься?

Глядя в скошенный брезентовый потолок, я сказал:

– Отбоялся уже.

– В смысле?

– Я должен был умереть давно. Можно сказать, что умер. Чего мне теперь бояться?

Она уставилась на меня, приподняв голову:

– Как это – умер? Во время Пандемии?

– Немного позже. Да неважно, забудь.

– Нет, важно. Расскажи.

– Там особо нечего рассказывать. Это когда мы с Михой познакомились, с напарником… Он старше меня лет на тридцать, наверное. И он на самом деле мой учитель, а не напарник. Только в последнюю пару лет мы как бы на равных стали, а раньше… В общем, мне было двенадцать, родных никого, все погибли или пропали. Я тогда впервые убил человека. Один бомж устроил логово в подвале бойлерной, натащил туда кучу продуктов из ближайшего магаза, который почти сразу после этого разграбили мародеры. У бомжа была двустволка и еще набор тесаков из мясного отдела. Он там засел, спрятался то есть, я один про его логово знал. У меня началось воспаление легких, плюс с голоду уже совсем подыхал. Забрался я на крышу бойлерной с большим камнем и стал ждать. Долго ждал, сутки почти. Бомж наружу вышел по своим делам, потом назад – и я ему на голову сбросил камень. Убил, оттащил тело, вернее, откатил в сторону. Уже совсем без сил. Залез в бойлерную, заперся, поел немного и вырубился. У меня жар начался, видения всякие… Внутри бойлерной – трубы, все в мазуте, ветошь вонючая, кирпичные стены, глухо, темно. Я за трубой лежу, в тряпье завернулся и брежу. То отца увижу, то мать, хотя ее и не помнил вроде совсем. То чертей каких-то. Мутантов. Потом вдруг стал Лес видеть… – Я запнулся.

– Что? – удивилась Ксюха. – Как это, Лес?

– Говорю, бредил. Почти умер, помню даже темный туннель и свет в конце… Ну, про который говорят, что перед смертью люди видят. Свет уже совсем близко, я почти в него влетел, но тут сзади будто позвали, я оглянулся – а там лицо. Как будто в туннель заглянул кто-то. Протянул ко мне руки, схватил и вытащил обратно. Потом оказалось, что это Миха. Он зашел в бойлерную, искал убежище на ночь. Так, случайно… И спас меня. Прямо оттуда, с той стороны вытащил. Остался со мной, выходил. Ну и научил выживать.

– И ты… – начала она.

Я перебил:

– И я с тех пор ничего не боюсь. Не потому, что такой крутой, просто разучился. Как будто выжгло это из меня тогда… Все, забудь, что я рассказал. Больше не буду про это. Как тебе этот Борзой, очень не нравится?

– Конечно, не нравится! – вскинулась Ксюха. – Он трус! Женщины это чувствуют.

– Сильно достает?

– Сильно, – вздохнула она и медленно-медленно повела ногтем вниз по моей груди. – Но теперь ты меня защитишь?

– Я постоянно возле тебя не буду. А Борзой этот без тормозов парнишка, судя по всему.

Пока я говорил, палец продолжал ползти вниз, достиг моего живота и пошел дальше.

– С ним надо вопрос решить раз и навсегда, – заключил я, взял руку Ксюхи и вернул ее обратно на грудь.

– Как это – решить вопрос? Ты его убьешь?

– Какая тебе разница, что я с ним сделаю? Тебе нужно, чтобы он больше не приставал. Правильно? Вообще не появлялся, ни когда я рядом, ни когда меня нет.

– Ну… да, – согласилась девушка. – Конечно, я этого хочу. Но что ты можешь сделать?

– Что могу – я сделаю. Но мне надо, чтобы и ты кое-что сделала. Помогла немного.

– Как?

– Знаешь лесопилку где-то в километре на юг отсюда?

– Знаю, ее все знают. Заброшенная, там еще речка рядом.

– Правильно. Сейчас мне надо поспать, а после обеда… Слушай внимательно…

Лесопилку окружал высокий забор в проломах, неподалеку по дну каменистой расселины текла быстрая холодная речка. Здесь было несколько строений, и самое большое – столярный цех. В центре его стоял станок для распилки бревен, с широкой станиной, из которой выступал ржавый диск циркулярной пилы.

Плотно обмотав полосками меха доставшийся в наследство от Кирпича резиновый молоток, я уселся на балку над входом. Цеховые ворота выломаны, в проем задувал ветер, шевелил траву, проросшую между половыми досками.

– Ксюха! – позвал знакомый голос, и в проеме возникла тень. – Ты где? Сама ж сказала приходить, а теперь прячешься!

Донеслись шаги.

– Хватит, вылазь давай, – недовольно добавил Борзой, входя внутрь.

Когда он прошел подо мной, я согнул ноги в коленях, зацепился ими за балку и кувыркнулся лицом вниз, взмахивая молотком.

Хрясь – и Борзой без звука валится на пол. Хватаюсь за балку свободной рукой, спрыгиваю, выдергиваю из чехла на бедре кочевника обрез, потом бью его молотком еще раз – по темени.

Нога снова болит. Наплевать. Спустя минуту Борзой лежит на станине, руки-ноги разведены в стороны и привязаны к скобам, диск пилы – аккурат между ног. Устрашающее зрелище, жаль, что не получится запустить станок, электричества на лесопилке давным-давно нет.

Пока Борзой не очнулся, я хорошенько обыскал его. В сумочке на ремне обнаружилось тридцать железных рублей, небольшой брусок золота, десяток начиненных дробью патронов к обрезу, начатая пачка сигарет «Кэмел» и коробок спичек.

Когда Борзой пришел в себя, я с сигаретой в зубах прохаживался вдоль станины, сжимая в одной руке молоток, а в другой – нож Миши. Приподняв голову, кочевник посмотрел на диск пилы, перевел взгляд на меня и заорал:

– Снова ты, сучара?! Тебе чего надо?! Тебя же уроют, падлу!

– Не строй из себя смелого, – посоветовал я. – Ты не смелый, мы оба это знаем. Времени мало, сейчас ответишь на мои вопросы, тогда отпущу.

Последнее было ложью, но я не собирался быть с ним благородным.

– Да хрен тебе на рыло! – снова заорал он. – Знаешь, что наши с тобой сделают? Метис что сделает?! Освежует живого! Голову отрежет и в зад засунет! А ну отпустил быстро!

Я опять прошелся вдоль станины, затягиваясь и выдыхая дым через нос. Потом взмахнул рукой…

– А-а-а-а!!! – завопил Борзой, когда молоток впечатался в его лодыжку.

– Ты что творишь, тварь паскудная?! Прекрати!!

Я еще раз ударил по тому же месту. Он взвыл дурным голосом. Удовольствие от всего этого я не получал ни малейшего, но именно поэтому дело нужно было закончить побыстрее. С видом маньяка, покачивая молотком, снова обошел станину. Наклонился над Борзым. Глаза его наполняли злоба и страх. Те самые злоба и страх, о которых говорила Ксюха. Я показал ему раскрытый нож:

– Это – моего напарника. Которого вы схватили вчера.

– Так ты… – выдохнул он изумленно. – Я думал, из-за девки! А ты охотник?! Мутант, тварь! Урод шизанутый! Мы же тебя растерзаем, суку беспородную, мы…

Я сделал быстрое движение ножом, и алая нить протянулась через его шею у подбородка. Потекла кровь.

– Прекрати! – взвизгнул он.

– Отвечай на вопросы, иначе буду тебя то бить, то резать. Резать – и бить по ране. Охрененная боль. Поэтому лучше просто отвечай на вопросы, Борзой. Михаил жив или нет?

– Пошел ты к матери!.. – завопил кочевник и захлебнулся, когда молоток ударил по подбородку снизу. Кровь из разреза брызнула, как под давлением, потекла по шее и скулам.

– Не надо мать всуе поминать, – посоветовал я. – Жив или нет?

– Жив он! Жив!

– Тихо говори. Тихо и внятно, чтоб я не переспрашивал. И возьми себя в руки, ты мужик или курица? Просто отвечай на вопросы. Ты понял?

– Понял, – прохрипел он.

– Где держите Михаила?

– В грузовике. На нашей стоянке грузовик крытый…

– Знаю. Зачем его схватили?

– Ну, нужен для чего-то Метису.

– Для чего нужен? Мы – простые охотники. А вы приехали за пятнадцать километров. Для чего?

Он часто моргал, глядя на меня. Потом сказал:

– Не знаю я. Не знаю! Метис никогда не говорит, что задумал.

Зрачки Борзого расширились, когда лезвие ножа плашмя прижалось к щеке под веком так, что кончик почти коснулся глаза.

– Сейчас вырежу тебе глазное яблоко, – пообещал я. – Отвечай: для чего выкрали моего напарника?

– Ты тварь, сволочь, – прошептал он. – Зверь, в натуре зверюга!

– Отвечай, красавчик, или прощайся с глазом. Почему забрали напарника?

– Потому что его Кузьма узнал.

– Что значит – узнал?

– Кузьма раньше, давно, вохровцем был. Или как их… Ну этим, охранником, ментом. Конвойным. Зэков перевозил. Твой напарник недавно на Черный Рынок заезжал, сам…

– Патроны покупал, – кивнул я.

– Не знаю, может, патроны, Кузьма его увидел случайно. Узнал.

– Что Кузьма конкретно говорил?

– Мне ничего не говорил. Они с Метисом толковали. Наш старший никогда ничего не рассказывает, пойми! Я только так… урывками… Догадался или что подслушал… Кузьма твоего напарника перед этой, Падемией…

– Пандемией.

– Да, перед Пандемией видел. Кузьма куда-то зэков привез… Непонятно куда. Какое-то место такое… стремное, короче. Этот, Миха твой, там был. Может, служил или что? Не знаю.

– Дальше говори.

– Ну не знаю я больше ничего! Метис решил, короче: если твоего напарника схватим и он расскажет что-то, то мы разбогатеем. Пойдем в то место, где его видел Кузьма, и крутыми заделаемся.

Сигарета в зубах дотлела до фильтра, я выплюнул его и сказал, похлопав его ножом по щеке:

– По-моему, ты что-то недоговариваешь.

– Все я договариваю! Метис думает, что после этого дела он самого Хана сможет скинуть! На всем Черным Рынке главарем стать!

– Скинет Хана? – удивился я. – Не чересчур ли? Это что ж за место и что в нем такое спрятано, чтоб в результате можно было захватить власть на Рынке?

– Это ты у Метиса спроси, он так решил, а я не при делах!

– Ладно, – задумчиво сказал я, убирая нож от его лица. – Давай повторим, чтобы все было понятно. До Пандемии Кузьма перевозил уголовников. Привез очередную группу куда-то… точно неизвестно, но в том месте был Михаил. Кем он там был, чем занимался – ты не знаешь. Хотя место интересное и необычное. Кузьма там Михаила видел и запомнил. Пока все ясно, но дальше странность. Зачем вам Михаил сейчас, если Кузьма там был? Почему он сам не отведет Метиса?

– А может, туда доступ какой-то особый и теперь только напарник твой знает, как попасть? Или, может, Кузьма вообще не в курсе, где это место. Ну, сидел в этом… в автозаке, маршрут не запомнил. Я не знаю!

– А мне кажется, знаешь, но темнишь.

Я поднял с пола обрез Борзого и нацелил на его правую ступню. Он взвыл:

– Перестань, охотник! Я все рассказал!

– С этого расстояния дробь разворотит ступню. Только клочья останутся с дробленой костью, такое не лечится.

– Прекрати!!!

– Рассказывай остальное.

– Ну не при делах я! Не в курсе!

– Отвечай, вы Мишу пытали?

Он замолчал.

– Пытали? – Ствол уперся в ступню.

– Мы… нет…

– Правду говори! – Мой палец напрягся на спусковом крючке, и Борзой заметил это, задергался.

– Пытали, но он ничего не сказал! Метис тогда решил к Бадяжнику обратиться! Мужик такой есть на Рынке!

– Это тот, что наркоту варит из всяких трав, которые на краю Леса растут? При чем тут Бадяжник?

– Он вроде умеет такую штуку делать, называется, как ее… сыворотка правдивости или как….

– Скополамин, что ли? Я про него читал в одной книге.

– Ну, типа оно самое. Не прямо его, но похожее что-то. Короче, такую сыворотку умеет бадяжить, ее терпиле вколешь – и он тебе все расскажет, как послушный. Хотя оно опасно вроде, если доза слишком большая, можно дуба врезать. Метис решил напарнику твоему эту штуку вколоть.

– Когда?

– Сегодня, а когда ж? Уже, наверное, и вколол, не знаю. Бадяжник в обед обещал сыворотку отдать, а щас уже к вечеру дело. За ней Гига должен был пойти. Клянусь, охотник, Лесом клянусь, мамой клянусь – ничего больше не знаю!

В глазах его был панический ужас. Я опустил обрез.

– Теперь заткнись и замри.

Он так и сделал. Я накинул на плечо ремень ТОЗа, перерезал веревки – сначала на его ногах, потом на руках – и приказал:

– Сесть. Теперь встать. Лицом к воротам. Выходи.

Когда я направился следом, он сказал:

– Ты меня убьешь.

– Нет, отпущу.

– Как это – отпустишь? – Кочевник сбился с шага. – Убьешь. Я же иначе к своим вернусь и все расскажу. Ты меня теперь отпустить не можешь.

– Да выходи ты! – Я толкнул его стволом между лопаток, выпихивая наружу. – Не отпущу, конечно, но свяжу и положу в сарае. Сигу расскажу, где ты, после он тебя освободит. Иди вперед, перед забором сворачивай вправо.

Мы миновали двор лесопилки и пошли вдоль ограды. Вдруг Борзой, истошно закричав, прыгнул вбок и нырнул в дыру в заборе.

– Стой! – Я бросился следом.

Почти сразу за оградой был склон расселины, по которой текла река, а на другом берегу росли густые заросли, где беглец мог легко скрыться. Он с разбегу прыгнул, и я выстрелил из обреза. Дробь ударила Борзого в спину, кочевник с воплем рухнул вниз. Донесся громкий плеск. Бросив обрез, я сдернул с плеча «махновку», подскочил к обрыву.

Быстрое течение волокло его вдоль расселины. Здесь было неглубоко, тело перекатывалось через валуны, вокруг расплывалось пятно крови. Непонятно, жив или нет… Я прицелился и снова выстрелил. Попал, кажется, в плечо, тело в воде сильно дернулось. Течение перетащило его через большой валун, дальше становилось глубже. Оно бултыхнулось туда, целиком ушло под воду – и больше я его не видел.

Перекинув через голову ремень ТОЗа, я подхватил обрез и побежал к Шатру.

– Ты сдурел? – тихо изумился Сигизмунд. – На Бадяжника наехать? Он большой дом занимает прямо в Ставке! Наркотой половину Орды снабжает, Ставку тоже, у него там десяток охранников постоянно дежурит и еще столько же на подхвате.

Мы сидели у стойки, склонившись друг к другу. Кочевники отдыхали после вчерашней попойки, в зале никого не было, только Игорь с Борькой стучали молотками, ремонтируя сломанный стол.

– Что за охрана? – спросил я.

– Каратели, так их называют. Это боевой отряд Хана, он часть их в аренду сдает тем, у кого с деньгами хорошо. Бадяжник – самый крупный торговец наркотиками. Оптовик. Ты как хочешь, Стэн, а я тебе в этом не помощник. Бадяжник слишком крутой, чтоб на него наезжать.

– Если он передаст эту сыворотку…

– Да он, по твоим же словам, ее уже передал. Опоздал ты. – Сигизмунд поерзал на ящике и вдруг решил: – Слушай, я хочу, чтоб ты вообще отсюда выметался. Слишком все это стало опасно.

– Завтра.

– Нет, сегодня. Прямо сейчас! – Он даже стукнул кулаком по стойке.

– Без вышибалы останешься.

– Мутант с ним, побуду без вышибалы. Зато голова цела.

Он собрался встать, но я положил руку ему на плечо и тихо сказал:

– Ты не их бойся, Сиг, ты меня бойся. Знаешь, как у нас с Мишей все было?.. Я за него любого порву. И тебя тоже, если надо будет.

Хозяин Шатра ссутулился, посидел молча и сказал:

– Хорошо, можешь переночевать. Но никакой помощи больше не жди.

– Мне нужен гранатомет.

– Нет у меня гранатомета.

– Наверняка есть. На складе в подвале где-нибудь спрятан.

– Нету!

– Тридцать рублей дам и золота брусок граммов на сто.

– Это за гранатомет-то? Он в пять раз больше стоит. И нет его у меня, я сказал.

– То есть и ты теперь против меня, – констатировал я. – Все против.

– Я не «против». Но и не «за». Разбирайся сам со своими проблемами. Гранатомет ему! Хочешь на стоянку тех бандитов напасть, заваруху возле Ставки устроить? Тебя либо сразу положат, либо Хан пришлет отряд карателей. Если какие банды недалеко от Ставки большой шум подымают – каратели наскакивают и зачищают территорию под ноль. Такие тут законы: всех, кто свалить не успел, – под нож или под пулю. Шатер мой сожгут. Никаких гранатометов, Стэн, и никакой помощи! Последнюю ночь ночуешь – и вали!

– Ладно, не вопи. У меня еще вопрос есть. Слышал про такого человека – Метиса? Я тебе сразу не сказал: это он вожак банды, которая Мишу забрала.

Сиг побледнел, даже, скорее, посерел. Отодвинулся от меня и зашептал, нервно оглядываясь:

– Метис был помощником Хана, бригадиром карательного отряда для решения всяких вопросов, когда нужно с особой жестокостью… Но он слишком много крови пускал, разговоры нехорошие шли. Даже, по местным меркам, дела делал чересчур жестоко, и Хан его отстранил. Вроде как уволил. Это что получается, Михаил зачем-то понадобился Метису? Борзой, которого ты в речке утопил, из его бригады?

– Он его племянник, – пояснил я.

– Ты племянника Метиса утопил?! Стэн, никаких ночевок, вали отсюда к мутантской матери! Прямо сейчас!

Сиг невольно повысил голос, и Борька с Игорем посмотрели на нас. Я заметил, что из кухни выглянула Ксюха. Она что, там была? Слышала, наверное, все сквозь брезентовую стену.

Лицо у Сига было такое, что я молча встал и направился в свою каморку. В коридоре, услышав шаги, оглянулся – Сигизмунд быстро шел следом. Не глядя на меня, произнес:

– Ладно, погорячился я. Одну ночь можешь переночевать, а завтра утром уходи. Рано утром, как рассветет.

Он свернул в другой коридор, бросив напоследок:

– Из Шатра носа не высовывай и в зал вечером не суйся. Иди прямо сейчас к себе и сиди там безвылазно. Пожрать принесут.

Сидеть в Шатре я, конечно, не собирался, но неясно было, что делать. В одном Сиг прав: идея идти к Бадяжнику запоздала, сыворотка уже у Метиса. Возможно, бандиты даже успели допросить Мишу. Сначала пытали, потом вкололи это дерьмо…

Я сел на койку. Так, охотник, сосредоточься, соберись. Как вызволить напарника из того грузовика? Борзой выбыл, остались Метис, Кузьма, Рыба, Боров и Гига. Пятеро. У меня ТОЗ с обрезом, три ножа: мой, Миши, Борзого. И резиновый молоток. И деньги появились, теперь боеприпасы могу прикупить. Я достал из кармана брусок золота и один рубль, подбросил монету на ладони. Тридцать три рубля хватит на сильно подержанный автомат, если поторговаться. Гранатомет – нет, никак. Значит, АК, ружье, обрез… Обвешаться этим всем, еще, может, пару-тройку гранат раздобыть. Наплевать на карателей, они будут уже не моей проблемой. Быстрый наскок на стоянку бандитов – единственный мой шанс, других вариантов не видно. Эх, гранатомет бы! У Сига ведь наверняка имеется. И гранат побольше. Продать он откажется, но можно ведь иначе. Схватить его, ствол к виску, заставить провести меня на склад…

За ведущей на пустырь дверью раздались быстрые шаги, и я вскочил, подняв ружье. Донесся шепот:

– Стэн!

Я шагнул к двери, встав у стены, приоткрыл.

– Это я, – прошептала Ксюха. Она тяжело дышала, словно только что бежала.

– Входи.

Девушка протиснулась в проем, схватила меня за руку и прошептала:

– Сиг тебя сдал!

– Кому? – не понял я.

– Бадяжнику. Когда вы говорили, я на кухне слышала. Ты пошел сюда, а хозяин сразу к нему побежал. Я за ним. Он зашел к Бадяжнику в дом, я снаружи спряталась. Когда Сиг вышел, там засуетились, сам Бадяжник тоже вышел, стал отдавать приказы. У входа начали бойцы собрались. Я тогда побежала быстрее к тебе.

– Скорее всего, он сказал Бадяжнику, что новый вышибала собрался его ограбить, – предположил я. – Сиг, наверное, прикинул, что так разрулит ситуацию.

– Но ты же можешь им правду рассказать.

– Какую, о чем? Кому я нужен со своей правдой, завалят без слов, и все.

– Тогда уходи быстрее!

– Тебя никто не видел? Как ты Борзому предлагала на лесопилку на свидание прийти и сейчас?

– Не видели.

– Хорошо. – Я погладил ее по голове: – Спасибо, девочка. Теперь иди.

Не дожидаясь ответа, быстро собрался и шагнул к двери, напоследок бросив растерянной Ксюхе:

– Просто иди на кухню, занимайся своими делами. Ты ничего не видела и ничего не знаешь.

Когда я пересекал пустырь позади Шатра, с другой его стороны донеслись голоса и топот ног.

Накинув на голову капюшон куртки и сунув в карманы руки в перчатках, я быстро шел вдоль торговых палаток в двух кварталах от Шатра.

Ищущие меня каратели либо еще не добрались сюда, либо вообще не собирались сюда соваться. Но все равно я, надвинув капюшон поглубже, осторожно поглядывал из-под него по сторонам и старался не привлекать к себе внимания.

Торговали здесь по большей части всякой рухлядью. Я трижды останавливался, приценивался – сначала к «валу» со сломанным прикладом, потом к АК без целика, потом к старенькому ТТ. И когда уже решил, что на имеющиеся деньги ничего толкового, кроме патронов, не куплю, увидел в конце ряда торговца артефактами.

Старик в обносках сидел рядом с навесом из дырявого целлофана, повешенного на вбитые в землю палки. Рядом была расстелена тряпица, а на ней лежали два арта.

Старатель. Так называют людей, которые с риском для жизни добывают артефакты. Старатели либо, более уважительно, сталкеры, только этот бомж на сталкера не тянул. Из грязной бороды его торчали сухие травинки, глаза покраснели от пьянства, а нос напоминал помидор. И руки тряслись.

Я присел на корточки, разглядывая арты: цветок со слабым мутно-синим свечением, рядом угловатое, размером с кулак странное образование – вроде камня, частично покрытого пупырчатой корой, как у кокоса.

Это были «живокост» и «погремушка». Первый артефакт ускорял заживление ран, второй имел более необычный эффект: поглощал звуки в небольшой области вокруг себя. «Погремуха», в отличие от большинства других артефактов, со временем не разрушается, ее можно почистить и снова использовать.

Между артефактами в землю прямо сквозь тряпку была воткнута палочка, и на нее, будто парус, надет лист фольги. Ох, умелец! Это он таким манером экранирует арты от взаимного излучения? Что они там излучали, никто толком не понимал, но лучше не держать артефакты вместе, могут возникнуть проблемы. Некоторые сталкеры считали, что это излучение глушит мозги, и, чтобы противостоять этому, обшивали фольгой подкладки шапок и ходили в них.

– Бери, малой, – просипел старатель. – Бери, не пожалеешь.

Я склонился ниже, вглядываясь. «Живокост» был совсем мутным и едва светился.

– Старый, – констатировал я.

– Не бухти! – обиделся бомж и ткнул меня морщинистым пальцем в грудь: – Наговариваешь на товар! Нулевый арт!

Я откинул его руку.

– Таким «живокостом» только прыщи сводить. Сколько за «погремуху» хочешь?

– Сто рублев.

– Сколько? Да ты опупел, старый!

– Цена нормальная! – засипел он. – Смотри, ядреная какая, налитая…

Старатель поднял арт на ладони, демонстрируя во всей красе. Крупные пузыри, покрывающие часть «погремушки», были бледно-оранжевыми. Ясно, наглоталась уже звуков…

Я кивнул:

– Ну правильно, подержанный арт. Вон расцветка какая… Четвертак дам.

– «Погремуху» почистить можно!

– Так это целое дело.

– Полтинник, – сипнул он, обдав меня перегаром.

Донеслись приглушенные голоса, я глянул из-под капюшона – в дальнем конце пустыря, где стояли палатки, появился отряд людей в черном. Далеко, не разобрать: то ли каратели, то ли просто банда какая-то.

– За тридцать беру, – сказал я, протягивая руку.

Он мотнул головой, накрыл арт ладонью:

– Мало!

Я выгреб из кармана горсть монет и показал ему:

– Больше у меня нет. Тридцать – или торгуй своим старьем дальше.

Старатель молчал, часто моргая красными глазами.

– Вот ты тормоз, батя! – Я ссыпал монеты на тряпицу, отвел его ладонь и осторожно взял «погремушку».

Люди приближались, теперь были видны черные каски на головах. Точно – каратели Хана!

– Мало… – начал старатель.

– Заткнись уже! – разозлился я. – На самом деле я тебе переплачиваю, вроде сам не знаешь. Еще ту сумку давай, тогда в расчете.

Артефакт в руке был теплым и едва слышно гудел. Я схватил лежащую на земле меховую сумочку из шкуры зайца, сунул в нее «погремуху», выпрямился и, нагнув голову, быстро пошел прочь.

В зарослях у берега реки, которая днем унесла тело Борзого, было тихо. Вставив магазин в приемник ТОЗа, я начал быстро передергивать затвор, досылая патроны в патронник. Выбрасыватель с отражателем исправно делали свое дело, с лязгом вышвыривая их через верхнее окно патронника. Задвинув пустой магазин в гнездо, которое мы с Мишей сделали в раскладном прикладе, взял другой, снарядил его, вставил в приемник и тоже проверил, перещелкав все патроны. Повторил процедуру еще раз, удовлетворенно кивнул и сложил приклад.

Начало темнеть. Услышав шум, я привстал, поглядел сквозь пролом в ограде лесопилки. Во дворе появился отряд из десятка кочевников, все были в черной коже, на головах – каски. Увидев их, я возблагодарил самого себя за то, что не засел на лесопилке, хотя была такая мысль. Хорошо, что к речке решил уйти!

Каратели рассыпались по двору, заглядывая в здания, потом все вошли в цех, где я разбирался с Борзым. А ведь там остались следы, кровь на станине… впрочем, по ним не особо разберешь, что происходило в цехе.

Больше в поле зрения каратели не появились: вышли, получается, через двери с другой стороны. Но что, если они оставили внутри пару часовых? Те могли засесть на чердаке у слуховых окошек и сверху контролировать весь двор. Может, ерунда это, никого там нет, но все равно – теперь на лесопилку соваться точно нельзя.

Когда совсем стемнело, я забрался поглубже в заросли, с головой завернулся в куртку и заснул, сказав себе, что должен встать через три часа. Привычка просыпаться, когда нужно, выработалась давно и служила безотказно.

Открыл глаза, когда высоко в небе висел месяц. Хорошо, что до полнолуния далеко, иначе было бы слишком светло для моего плана. В расселине шумела вода. Примяв кусты, я встал, помахал руками, поприседал, разминаясь. На лесопилке не светилось ни одного огня. Переодевшись в свои камуфляжные штаны, голый до пояса, я спустился к реке. Вымазал грязью торс, плечи, шею, лицо. Вернувшись, дождался, когда грязь подсохнет, и натянул перчатки. Теперь на теле остались лишь два небольших светлых пятна вокруг глаз. Все остальное или под штанами, или под темными грязевыми разводами.

Измазавшись грязью, я почувствовал себя как тот горбун. Они ведь тоже пачкаются в грязюке, причем Михаил утверждал, что именно для камуфляжа. Ну, вот и я теперь как мутант лесной. Один из леса. И никого за меня на всем Черном Рынке. Только Ксюха, но с женщин вообще толку не очень много.

Я сунул в карман нож Михи, а два других, свой и Борзого, повесил на ремень. Обрез кочевника решил оставить, непривычен он мне, к тому же под него нет чехла.

Вряд ли они там, на Рынке, из-за меня затеяли ночное патрулирование, это уже чересчур. Во-первых, не верю, что Бадяжника слишком напугала весть о том, что кто-то собирается его ограбить. Ну, позвали карателей, устроили рейд по окрестностям. Не нашли – и ладно. Охрану на эту ночь усилили, и все. Но внешность мою Сиг им наверняка описал, поэтому теперь никому нельзя попадаться на глаза.

На ремне, помимо ножей, висела меховая сумка с погремушкой. Крадучись, я обошел лесопилку и зашагал к бывшей СТО. Миновал пятиэтажку, с балкона которой наблюдал за похоронами Бохи Хмеля, круглый фонтан с грудой углей в центре. Дальше пошел не улицей, а через развалины, тут и там натыкаясь на лагеря, палатки или просто ночевки байкеров. Была глухая ночь, костры догорали, кочевники в основном спали. Издалека тихо доносилась музыка – играл магнитофон, скорее всего, подключенный к аккумулятору машины.

К СТО вышел с задней стороны мастерской. Зарослями, пригнувшись, обогнул ее. На асфальтовой площадке все было по-прежнему, но в этот раз на крыше дежурил Боров, а на грузовике сидел кто-то другой. Гига, что ли? Устроился он не на фургоне, как великан прошлой ночью, а на кабине. Ее крыша была ниже примерно на полметра, бандит сидел на ней, спиной привалившись к выступающей части фургона. Машина стояла задом к мастерской – то есть Боров сверху видит Гигу, а тот его нет, по крайней мере до тех пор, пока не сменит позу.

Я залег сбоку от грузовика, сунул руку в меховую сумку и двумя пальцами резко сжал артефакт. Произошло что-то вроде бесшумного взрыва, и глухой колпак тишины накрыл меня. Зазвенело в ушах. Самое странное, что звуки, источники которых находились дальше, чем в метре от меня, доносились вполне отчетливо. А вот те, что раздавались ближе – то есть которые издавал я сам, – почти смолкли. Всегда удивлялся этой способности «погремухи» выборочно гасить звуковые колебания. Наверное, дело в направлении волн. На те, что идут снаружи вовнутрь, арт не реагирует, но те, что в обратные стороны, то есть от меня вовне, – гасит.

Авторемонтная яма была прямо впереди, за ней машина, а дальше костер. Для Борова сверху яма выглядит просто черным прямоугольником, я очень сомневался, что в полутьме он сможет разглядеть меня, закамуфлированного грязью по самую макушку и распластавшегося на асфальте.

Куртку оставил на краю площадки, в кустах. Не факт, что удастся забрать, жалко вещь, но сейчас лучше без нее. Выданные Сигом джинсы вообще бросил в реку, когда уходил – не нравились они мне, не люблю джинсу, она обычно слишком жесткая и трет где не надо.

Ремень, наискось перетягивающий грудь, крепко прижимал «махновку» к спине. В правой руке был охотничий нож. Сердце стучало громко и ровно, во рту пересохло. Несколько раз сглотнув, я пополз.

Медленно обогнул ремонтную яму, то и дело осторожно приподнимая голову и глядя вверх. Гига, может, спит? Сидит тихо так, неподвижно… Но Боров на крыше точно не спит – иногда встает и прохаживается. Каждый раз, когда он оказывался лицом ко мне, я замирал, потом снова полз. С другой стороны грузовика доносилось потрескивание веток в костре, приглушенные голоса. Потом Метис спросил:

– Кузьма, руль починил?

– Не успел, стемнело. В кабине света мало.

– Выезжать рано утром.

– Утром и закончу. Там на две минуты работы.

– Смотри мне. Какого хрена, где Борзой, а?

Раздался вялый голос Рыбы, а потом опять стало тихо. Я прополз еще немного и оказался под бортом грузовика, прямо у кабины. Теперь Боров меня никак не увидит, а вот Гига сверху может увидеть запросто, стоит ему только наклониться влево и кинуть взгляд через закругленный край кабины.

Встав на колени, я задрал голову. Подножка была прямо передо мной, дальше – дверца. Зеркало заднего вида закреплено на длинном кронштейне из ржавых трубок. Значит, так: выпрямиться, нож в зубы, встать на подножку, притаиться, выждать пару секунд. Гига будет прямо надо мной, совсем рядом. Благодаря «погремухе» все это смогу проделать бесшумно. Если только подножка громко не скрипнет, бандит меня не услышит, но вот сильный звук арт заглушит лишь частично. Ну а дальше, как говорится, фифти – фифти. Если прыгну на кабину в тот момент, когда Боров будет лицом к грузовику, он меня увидит наверняка. Если боком – может засечь краем глаза. Если же великан окажется ко мне спиной – значит, повезло охотнику Стэну.

С того момента, как грузовик скрыл от меня мастерскую, я мысленно удерживал картинку того, как Боров ходит по крыше. Если бандит не изменил ритм, скорость движения или вообще не остановился, то сейчас он должен развернуться ко мне лицом. Сжав нож зубами и сгорбившись, я привстал так, чтобы макушка не попала в поле зрения Гиги. Поставил ногу на подножку, медленно-медленно начал распрямлять… Опять рана болит, пульсациями так, неприятно. Ничего с этим не поделаешь, терпи, охотник. Раздался тихий скрип металла под ногами, но «погремуха» исправно делала свое дело – он был едва слышным.

Когда я оказался на подножке, Боров как раз должен был повернуться спиной к машине. Подошвой я уперся в кронштейн зеркала. Схватился за ручку дверцы. Подождал еще секунду, перехватил нож рукой – и подпрыгнул.

Бандит сидел всего в полуметре, с закрытыми глазами. Меня он, конечно, услышал. Распахнул глаза, повернул голову…

Я воткнул клинок ему в горло. Горячая кровь брызнула на ладонь. Одной рукой схватил за волосы, а вторую, отпустив нож, прижал к его рту, чтобы заглушить предсмертный хрип. Глянул вверх. Боров медленно шел по краю крыши. Спиной к нам.

Гига затих. Ясно, почему мужика так называли: горбатый нос, кучерявые черные волосы, мохнатые брови. Вольный сын Кавказа. Кровь текла по груди, пропитывая фуфайку. Я высвободил клинок из горла, и тело начало заваливаться вбок. Схватил мертвеца за плечо. Боров на крыше начал поворачиваться. Я толкнул Гигу обратно, и его голова откинулась назад, затылок упал на край кузова.

Вниз я спрыгнул в тот миг, когда Боров очутился лицом к нам. Присел на подножке и замер. Бандит на крыше сейчас отчетливо видит Гигу, но тот сидит почти в прежней позе, только голову откинул сильнее. Великан может решить, что второй часовой заснул, и окликнет его. А может и не решить. Может вообще не обратить внимания на легкое изменение в положении тела.

Тихо потрескивал костер. Я прижимался к дверце кабины и вслушивался.

– Достал меня племянник, – раздалось из-за грузовика. – Появится – прибью. Два дня отлеживаться будет, падла.

– Как же тогда нам на дело отправляться? – возразил Кузьма.

– В кузов бросим, к охотнику. Пусть валяется.

– Охотник наверно сдох уже. Надо бы проверить.

– Проверишь. Хотя какая теперь разница? Все равно я его с собой брать не собирался, мороки слишком много, – возразил Метис.

Я стиснул челюсти. Что дальше? Второй этап – еще сложнее первого. Нужно обойти грузовик и проникнуть в него. Дверь находится со стороны мастерской, по которой расхаживает Боров, и, если на двери не только засов, но и замок… На этот случай у меня была заготовлена отмычка, которую смастерил из найденной в столярном цехе проволоки, но я не представлял себе, как в полутьме смогу быстро вскрыть замок, сдвинуть дверь, забраться в грузовик – и все это так, чтобы не заметили четверо находящихся поблизости людей, один из которых ходит прямо над головой и то и дело бросает взгляд в сторону машины.

Я уже собрался слезть с подножки, когда в голову пришла новая мысль. А нету ли другого пути внутрь? Потянул ручку, приоткрыл дверцу и нырнул в кабину.

Пахло бензином. Рулевая колонка была развинчена, «баранка» лежала на сиденье, из гнезда торчали провода. В задней стенке кабины, прямо за коробкой передач – узкая дверь. Без засова и без замка. Ну вот, как чуял! Я осторожно приоткрыл ее, она скрипнула… Кажется, арт переполнился. Теперь его нужно чистить, почти уже не работает. Вроде снаружи никто не услышал. Я шагнул внутрь, едва не наступив на тихо булькнувшую канистру. Слева возле низкой лавки стояло еще несколько. В центре фургона был большой железный люк.

А на стене справа… Отблески костра совсем слабо проникали сюда, и я сощурился в полутьме. Михаил был распят на досках борта, прибит к ним толстыми строительными гвоздями. Седая голова свешивалась на грудь. Я содрогнулся, сердце бешено заколотилось к груди.

– Миша! – шагнул к нему. Черная, глухая ярость накрыла меня.

Голова напарника медленно поднялась:

– Стэн… Пришел…

– Тише!

Я потянулся к гвоздю, но подумал, что, если Миха повиснет только на одном, тот может порвать ему ладонь. Или нет? Никогда еще не видел распятого человека…

– Стэн… Стас, слышишь? – захрипел Михаил, впервые за долгое время называя меня по имени, полученном при рождении. – Полигон. Ты понимаешь? Это важно.

– Сейчас я тебя освобожу.

– Нет. Сердце. Стучит, будто током бьют. Вектор. Вектор!

Я озирался, пытаясь сообразить, что теперь делать. В кузове помимо лавки да канистр с топливом было только тряпье в углу, и больше ничего.

– Полигон, – с нажимом повторил Михаил. – Полигон смерти.

– Что? – я посмотрел на него.

– Вектор, Стас.

Он явно бредил. Я зашептал:

– Потерпи, напарник, сейчас снимем тебя с этих гвоздей, залатаем – будешь как новый. Только не шуми, у меня «погремуха», но старая, почти уже не глушит.

– Они мне вкололи, – снова заговорил он, не слушая. – Доза… на кабана. Я им все рассказал. Не мог молчать. Только про… ключ не сказал. Теперь сердце бьется – скоро лопнет. Травник бы спас, а так… Приложи ладонь, сам услышишь.

Я так и сделал – и едва не отпрянул, ощутив истошное, сумасшедшее биение сердца в его груди.

– Конец, – зашептал Михаил. – Умру сейчас. Еще минута, две… Ты слушай.

Я решил, что иначе никак, и схватился за толстую шляпку гвоздя, вбитого в правую руку, но напарник снова зашептал:

– Стас, подожди. Слушай. Слушай меня, сказал!

Я посмотрел ему в лицо. Оно было как у мертвеца, белки тускло блестели в провалах глаз.

– Я сейчас умру, Стас. Ты меня… Огонь… – Голос опять стал прерываться. – Сожги, понял? Последнее желание. Не хочу с червями. В земле… Ненавижу. Огонь. Чтобы с дымом… в небо, понял?

– Миша… – начал я, но он вдруг затрясся всем телом. И зачастил срывающимся голосом:

– Кузьма привозил. Для опытов, но не знал место. Секретность. Меня видел. Я там служил. Там… страшные вещи. Ключ, Стас. Где ключ?

– Какой ключ? – не понял я.

– Бросил для тебя. На стоянке.

– Ты про свой кулон? Я его подобрал. Миша, молчи лучше, теряешь силы.

– Это ключ, – хрипел он. – Ключ. Раскрой им, внизу. Я знал раньше, до той… бойлерной. Ты помнишь? Про тебя. Твоего отца знал и… А потом – Травник. Он тоже, найди его. Поговори. Я пришел туда, чтобы помочь тебе. Сможешь ходить по Лесу. Такой… дар. От твоего отца. Ты видишь мерцание? Теперь Метис пойдет… Вектор. Не дай Метису! Если он получит… Убей его. Обязательно убей и скрой тайну от всех. Даже от Травника.

Больше не слушая, я уперся в стену ногой, собираясь рвануть гвоздь, и тут на двери в задней части кузова лязгнул засов.

Ремешок плотно прижимал «махновку» к спине. Чтобы схватить ее и нацелить на дверь, требовались лишние секунды. Выхватив из чехла нож, я бросился через кузов. Дверь сдвинулась на роликах, и в проем снизу забрался Кузьма. Выпрямился, крякнул, увидев меня, потянул автомат с плеча. В длинном прыжке я воткнул нож ему в грудь и вытолкнул бандита из машины.

Донесся стук, крик. Я задвинул дверь, запер, наложив железный засов, просунул в скобу крюк-фиксатор. Метнулся обратно, задвинул засов на двери, ведущей в кабину, – короткий деревянный брусок. Вторая дверь совсем хлипкая, вынести ее легко.

Снаружи раздались голоса. Топот ног. Один матерился. Это Кузьма – не убил я его, жаль!

Я прыгнул обратно к Михаилу. Его голова была склонена, подбородок упирался в грудь.

– Миша! Сейчас! – Я потянулся к гвоздю.

Руки опустились сами собой. Я вдруг отчетливо понял: он умер. Все, Миши нет, передо мной тело без души. Положил ладонь ему на грудь. Сердце не билось.

В заднюю дверь ударили, и донесся голос Метиса:

– Кто внутри, сколько их?

– Один, – слабо отозвался Кузьма. – Не знаю кто, не разглядел.

– Точно один? Гига, твою налево, ты что…

– Кончился Гига, – ответили Метису равнодушно. Голос, видимо, принадлежал Рыбе. – Отсюда вижу. Вон и кровь по кабине стекает.

– Он один, – повторил Кузьма.

Взявшись за «махновку», я повернулся кругом. Да, я один, а их там четверо. Не смогу застрелить всех – максимум двоих, если рывком сдвину дверь и с ходу выстрелю. Меня завалят почти сразу. За Мишу не отомщу.

В дверь ударили сильнее. Неразборчиво заговорил Метис. Скорее всего, он уже сообразил, как попасть внутрь.

– Боров! – позвал главарь. – Сюда, быстро!

Им даже взламывать ее не надо, Борову достаточно войти в кабину и открыть огонь из своего пулемета. Снесет и дверь, и все, что за ней. Я повернулся влево, вправо. Попятился, оглядываясь, под ногами скрипнуло, глянул туда – люк. Присел. Он тоже был закрыт на засов, а на том – большой висячий замок.

Под лавкой у борта стоял деревянный ящик, в каких обычно держат инструменты. Вытащив его, я откинул крышку – так и есть. Достал длинный ломик, поддел замок, нажал, рванул, тот сломался. Приоткрыв люк, заглянул. Подо мной был темный асфальт. Можно спрыгнуть, проползти в сторону ремонтной ямы, вскочить, выстрелить и бежать. Этим путем смогу выбраться… наверное.

– Боров, шевели копытами! – Теперь голос главаря доносился из другого места, со стороны борта, то есть из-за спины Миши.

Напарник просил сжечь его.

Поняв, что надо делать, я схватил канистру с бензином, раскрыл и стал поливать пол. Плеснул на тело Михи. Бросил канистру на бок, топливо толчками потекло из горлышка. И тут я сообразил, что спичек нет – остались в куртке!

Раздались тяжелые шаги. Так, Боров подвалил. Опять голоса, с двух сторон… нет, уже с трех. Я свесил в люк голову. В свете костра по сторонам виднелись ноги: позади машины, с правого борта, а вон пара движется к кабине – это Боров, судя по размеру. У второго борта, за которым была ремонтная яма, пока что никого не видно.

Я склонился над ящиком с инструментами. Достал из него железный короб, где лежала всякая мелочь, гайки, болты, шурупы и гвозди, поставил в лужу натекшего бензина. Распахнул люк и тихо спрыгнул. Днище грузовика оказалось на высоте груди.

Подняв ружье, я посмотрел на Михаила и сказал:

– Прощай, друг.

А потом выстрелил в нижнюю часть короба.

Пуля с лязгом отбросила его, выбив искры из железа. Бензин загорелся, я присел и покатился к борту. Вскочив, прыгнул.

В яму упал за миг до того, как сзади рвануло. Грохот заглушил крики. Волна жара прошла надо мной, лизнула затылок и голую спину. Поднявшись, выпрыгнул наверх, развернулся лицом к машине и вскинул ружье. Огонь слепил, черный дым рвался в звездное небо. В багровом свете двигались силуэты. Я выстрелил, передернул затвор. Грохнуло в ответ, пуля свистнула совсем рядом. Второй выстрел раздался из-за кабины – и меня словно молотком ударили в живот. Конец, подстрелили!

Но оказалось, что пуля попала не в меня, а в меховую сумку из шкуры зайца, висящую на ремне.

Она пробила артефакт, и тот в ответ взорвался. Но не огнем и жаром – он полыхнул звуками. Не знаю, кто и как долго использовал «погремуху» до меня, но рванула она на весь квартал. Дикая вспышка грохота, стонов, криков, звериного рева, хруста веток, воя ветра, пения лесных птиц, голосов, выстрелов, шума моторов… Должна быть, это была старая, повидавшая виды «погремуха», «погремуха»-аксакал, которую давным-давно не чистили. Безумная какофония накрыла округу. Меня с силой толкнуло назад. Переломившись в пояснице, я рухнул на асфальт и зажал уши ладонями. Через несколько секунд звуковой хаос сменился клокочущим бульканьем. Меховую сумку на ремне просто разорвало, от нее и арта остались только клочья. Ничего не слыша, оглушенный, я нащупал валяющееся рядом ружье, встав на колени, направил его на горящий грузовик. Руки ходили ходуном, ствол дергался. Сквозь ватную тишину начали доноситься звуки: шум пламени… треск… потом крик…

Застучал пулемет. Из-за кабины, в окнах которой бушевал огонь, выдвинулась массивная фигура, опустилась на одно колено. Пули веером пошли над асфальтом, и мне снова пришлось падать. Лежа на боку, я выстрелил еще дважды. Оба раза не мог понять, попал или нет. Затем, перекатившись на живот, пополз прочь от ямы. Добрался до зарослей, встал, пригибаясь, побежал прочь. И только когда развалины скрыли пылающий грузовик, подумал о том, что никто из бандитов так и не видел меня вблизи.

– Как ты сюда по… – Сигизмунд не договорил, потому что в этот миг приклад ружья едва не выбил его нижнюю челюсть.

Хозяин Шатра упал на стул, ножка того подломилась, и он растянулся на полу.

– Ты меня сдал, – сказал я.

– Нет, – начал он. – Ты что, я не…

– Сдал. Я все знаю.

– Что ты знаешь? – Он вдруг побагровел, а потом вскочил, сжимая кулаки. – Что ты вообще можешь знать?!

– Вчера я за тобой проследил до дома Бадяжника. Видел, как там бойцы засновали… Ты сказал ему, что я хочу его ограбить или убить. Придумал такой способ выжить меня отсюда. Урод ты, Сиг. Барыга. Одним словом, торгаш. Если бы вчера согласился мне помочь, Миша бы мог остаться в живых. Но он мертв. Поэтому я хочу тебя убить.

Он отошел от меня и сел на другой стул. Ссутулился, уставившись в одну точку. Потом расправил плечи и с вызовом поглядел на меня:

– А с чего мне тебе помогать? Тебе и Мише?

– С чего? – переспросил я.

– Вы мне не друзья. Так, знакомые, поставщики просто. То, что я Михаила до Пандемии знал… Ну и что? Жизнь у каждого своя. И каждый ее бережет. Ты обо мне думал, когда просил помочь? О том, чем это для меня может обернуться, для Шатра, для всех моих работников? Не думал – потому что тебе на меня наплевать. Скажешь нет, охотник? Наплевать! Ты свои проблемы решал, и все. Но при этом ты ожидаешь почему-то, что мне на тебя не наплевать должно быть. Так кто из нас подлец, а?

– Ты. Потому что я тебя не предавал, а ты меня предал.

Лицо его стало хитрым. Как я и сказал, Сиг прежде всего барыга. Торгаш. И как многие из их племени, считает, что для других людей тоже имеет значение лишь выгода. Не честь, не справедливость, не месть – только выгода.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

Я криво улыбнулся, поигрывая ружьем перед его носом.

– Метис со своими у тебя был? Уже после того, как их грузовик сгорел?

– А грузовик, значит, ты спалил?

– Не твое дело. Отвечай. Чтоб не пришлось с тобой… как с Борзым, понял?

– Были они у меня, перед рассветом пришли. Я думал, по твою душу, а они про тебя и не спросили.

На самом деле о том, что бандиты наведывались в Шатер, мне рассказала Ксюха. И она же в предутренней темноте тайком провела меня через задние двери к кабинету Сига. Замок на клапане я вскрыл своей отмычкой и потом просто сидел и ждал Сигизмунда. Он обычно вставал ни свет ни заря и в этот раз не изменил своей привычке.

– Они за жратвой пришли, да? – уточнил я.

– Да, за припасами в дорогу. Им вдруг срочно понадобилось уезжать. Купили – и ушли. Укатили, в смысле, на мотоциклах своих.

– В каком направлении?

– Откуда я знаю? Видел, что в коляску мотоциклетную набросали припасов. Еще один мотоцикл у них без коляски, плюс трицикл.

– Странно, что я его так и не заметил на стоянке, – пробормотал я. – Наверное, в глубине мастерской стоял… Ладно, уже неважно. Много припасов взяли?

– Много. Треть склада выгребли, Метис двумя брусками золота расплатился и сотней рублей.

– То есть далеко собрались. Так в каком направлении поехали?

Он неопределенно махнул рукой:

– На восток вроде.

– Вроде?

– Я им вслед платочком не махал. На северо-восток, скорее так.

– Еще что расскажешь? Не темни, Сиг, не в твоих интересах.

Он пожал плечами:

– Одно могу добавить: из разговора мне показалось, что впереди их еще кто-то поджидает. Подельники. И здоровый этот спросил у другого, бородатого, хорошо ли тот знает, как к Мичуринску-2 двигаться. А он на востоке отсюда, если немного к северу забирать.

Я уточнил:

– Бородатый как на ногах держался?

– С трудом. Качало его, грудь повязкой перетянута. И кривился все время, вроде больно ему. Все, Стэн, мы в расчете. Я на все твои вопросы ответил.

– В расчете? Да ты с ума съехал, барыга! Сейчас идем на твой склад, дашь мне то, на что покажу. Может быть, после этого я посчитаю, что мы в расчете и мне не нужно убивать тебя за то, что ты – тварь, урод и предатель. Понял?

Одна половина подвала была отведена под съестное, а вторая, отгороженная фанерной перегородкой, – под стволы, боеприпас и шмот. Мы пробыли там с полчаса. Под конец Сиг аж с лица спал, так ему было жалко расставаться с добром. Я стал владельцем «вала», двух цинков с патронами, пяти гранат, рюкзака, спальника, туристического топорика, трех пар шерстяных носков, четырех комплектов белья – термо и обычного и еще всякой мелочи вроде спичек, зажигалки, бензинового баллончика к ней, мотка веревки, точилки, запасных стелек и прочего в таком духе.

Помимо этого, взял большой кусок соленого сала, две фляги – с водой и водкой, десяток кукурузных лепешек, вяленую рыбу, несколько луковиц, чеснок, две банки тушенки и пачку вермишели. Часть этого сложил в рюкзак вместе с небольшой походной аптечкой, часть повесил на него снаружи или на себя.

– Теперь говори, где раздобыть транспорт, – сказал я, когда мы покинули склад. – Лучше всего – байк. И запасную канистру с топливом к нему.

– Можешь купить, – ответил Сиг. – Автобазар недалеко. Но хороший мотоцикл, да еще с топливом, стоит дорого.

– Могу купить, а могу угнать. Где, по-твоему, это легче всего сделать?

Он объяснил. И потом, увидев, что я собираюсь покинуть Шатер, спросил с облегчением:

– Все, Стэн, мы снова друзья?

– Друзья? – Я поднял бровь. – Друзей у меня больше нет. Но за свою жизнь можешь не опасаться. Хотя, думаю, тебя рано или поздно кто-то другой хлопнет.

Сиг хмуро отвернулся и больше на меня не глядел. Я прошел по коридору, через зал – Игорь с Борькой, расставляющие стулья, проводили меня удивленными взглядами – и вышел под тусклый свет раннего осеннего утра. Солнца еще не поднялось, было холодно и серо.

Не успел отойти далеко, как сзади раздались шаги, и я остановился, узнав их. Плохо, хотел обойтись без этого разговора…

– Стэн!

Я повернулся, и Ксюха шагнула ко мне, заглядывая в лицо.

– Я с тобой.

– Зачем? – спросил я.

– Не хочу здесь оставаться. С тобой пойду.

Отступив, я окинул ее взглядом. Хорошая, в общем-то, девчонка. Не злая, симпатичная. Не подлая. Вот только…

Она побывала в моей постели, но не в моем сердце. Нет смысла требовать того, чего у тебя нет, например, чувств, которых ты не испытываешь. А к ней я не испытывал никаких чувств. Разве что благодарность за то, что предупредила о карателях.

– Нет, – сказал я. – Со мной опасно.

– Ну и что? Я не боюсь! Уже привыкла. Сейчас везде опасно.

– В Шатре у Сига гораздо спокойнее. А я постоянно в такое встреваю…

– Пожалуйста, Стэн! – Она снова шагнула ближе ко мне.

– Я – охотник, Оксана. Бродяга. Хожу по лесам, мутантов бью. Сплю у костров, по развалинам, постоянно кочую. Это не для женщин. Вам нужен дом, свое гнездо, чтоб обставить его, поливать цветы, родить ребенка и тихо радоваться. Скажешь, нет? А я такую жизнь не обеспечу.

– Откуда ты знаешь, что нам надо? Что мне надо?! – вспыхнула она. Щеки покраснели, кулаки сжались, но я не дал ей повысить голос – шагнув вперед, положил ладонь на затылок, притянул к себе и поцеловал. Ксюха тут же затихла, обмякла в моих руках. Поцелуй был крепкий, но длился недолго. Когда я шагнул назад, в ее глазах были слезы.

– Извини, – сказал я.

Потом повернулся и ушел, запретив себе оглядываться.

На то, чтобы заполучить мотоцикл, потратил около часа – минут пятьдесят наблюдения с разных точек за стоянкой одной банды и около пяти минут на саму операцию. Мужики прошлой ночью изрядно перепились и были не в состоянии уследить за своей колесной собственностью. Машина оказалась неплохой, с расширенным баком, и хотя запасной канистры я не раздобыл, но решил, что и того, что есть, хватит надолго.

Отъехав от Черного Рынка на пару километров, остановился на вершине холма. Было свежо, порывами дул ветер, гнал по небу облака. Куда-то туда, в это ясное холодное небо, вместе с дымом горящего грузовика унеслась душа Михаила Тополя, единственного друга, который был у меня в жизни.

Вытащив из-под рубахи кулон на тонкой титановой цепочке, я оглядел его. Зачем Миша таскал эту штуку с собой столько лет, почему так берег?

Он сказал: «Я знал раньше, до той бойлерной. Про тебя. Твоего отца».

А еще он спросил: «Ты видишь мерцание?»

С того момента, как в грузовике напарник произнес эти слова, я гнал от себя мысли об этом. Надо было закончить все, разобраться с Сигом, и я специально не думал на эту тему. А теперь задумался.

И понял, что вопросов у меня стало еще больше, чем было раньше. Выходит, много лет назад Михаил появился в бойлерной не случайно. Как я всегда считал, он пришел туда за мной. Он искал меня? Знал моего отца? Но я сам почти не помню его! Только что-то обрывочное – серьезный человек с высоким лбом… Очки… Бежевые стены, белые халаты… Стоп, что за халаты? Кажется, отец возил меня куда-то… лаборатория или что-то подобное. Ничего конкретного вспомнить теперь не удавалось. Больше десяти лет прошло с тех пор, и это была очень насыщенная жизнь, полная событий, людей, зверья, опасностей. Долгие годы мне было не до детских впечатлений, и они постепенно стирались из памяти. Какое отношение ко всему этому имеет Михаил? Что за «вектор» он упоминал перед смертью? Еще какой-то полигон… Полигон смерти – так он сказал.

И мерцание. Михаил спросил, вижу ли я мерцание. Но я никогда не рассказывал ему о своих видениях! Намекал пару раз, но не говорил ничего конкретного. И самого этого слова не произносил. Так откуда он знал?..

Пальцы машинально крутили кулон и в какой-то момент случайно нажали на ушко, в которое была продета цепочка. С мягким щелчком из торца выехала пластина, запаянная в твердую прозрачную обертку, под которой виднелись серебристые дорожки, кругляши, крошечные зеленые и желтые прямоугольники… Микросхема. Я повернул кулон. На другой стороне пластины рисунок: буква «V», наискось перечеркнутая зигзагом молнии.

«V» значит «вектор»?

Ключ – так сказал напарник. У меня в руках электронный ключ. Знать бы только, от чего?

Все это как-то связано. Михаил, моя давно позабытая жизнь до Пандемии, мои видения, мерцающие существа, электронный ключ, прошлое напарника и этот непонятный «вектор»…

И Лес.

Я поднял голову, глядя вдаль. Лес, прибежище мерцающих – вот главная загадка. Десятки, сотни, тысячи километров, захваченных странной растительностью и существами. Сумрачный зеленый мир, чуждый и непонятный. У него есть свое оружие: вихри ядовитых спор, миграции необычных зверей, внезапные нашествия хищных мутантов и убийственный Шторм. Отсюда граница была не видна, но я чувствовал – там, у горизонта, огромное молчаливое НЕЧТО, которое смотрело на меня тысячами глаз. Смотрело и ждало чего-то.

Бандиты, укатившие на восток, знают часть ответов на мои вопросы. К тому же в той стороне живет человек, которого называют Травник. Михаил упомянул его, Травник тоже знал моего отца. Обитает он в Мичуринске-2, про который говорили бандиты, придя к Сигизмунду за припасами. Все это связано, мне остается только распутать клубок.

А еще я должен отомстить. Как сказал тогда Михаил?.. Прощают только недостойных мести? Не знаю, достойны они или нет, но я убью их всех. Своими руками или сделав так, чтобы они погибли, – но убью.

Я задвинул микросхему обратно в кулон и повесил его на шею. Проверил ремни, пристегивающие рюкзак к багажнику, поправил висящий за спиной «вал». Завел мотоцикл и поехал навстречу восходящему солнцу.

Мутантов мало не бывает. Даже один, появившийся не вовремя, – уже очень много. Я это ощутил на своей шкуре, а вернее, на своем байке, когда юный кабан-горбун с ревом вынесся из придорожных кустов. Не знаю, может, это был родич того, которого мы с Михаилом убили в яме-ловушке? Племянник или там шурин…

Вид быстро катящегося на байке человека привел его в ярость. Я дернулся, байк вильнул. Схватился за оружие, но выстрелить не успел. Земляная дорога была неширокой, с одной стороны заросли, откуда появился зверь, с другой – холмы. Единственное, что я смог сделать: вдавить газ, бросив машину вперед, поэтому кабан врезался не в ее середину, раздавив мне ногу, а в заднюю часть.

Прямо в бак.

Скрежет, хлопок… Байк качается как сумасшедший, я едва удерживаю руль. А вот направление удержать не могу. Машина круто сворачивает, перескочив через неглубокую канаву, мчится вверх по склону. И дорога-то была не очень ровной, а уж склон – вообще сплошные горбы. Поэтому спустя пару секунд я вылетаю из седла и с воплем падаю на мягкую землю.

Хорошо еще, что на мягкую. Были б там камни – тяжело бы пришлось моим коленям, локтям, ребрам и раненой ноге. А еще хорошо, что «вал» так и остался в руках. Мотоцикл свалился в паре метров дальше, я же перекатился на спину и сел. Кабан несся на меня, низко опустив голову и выставив вперед свои многочисленные рога. Из-под копыт взлетала земля с клочьями травы, он оглушительно хрипел.

Я начал стрелять.

Чтобы завалить горбуна, даже такого молодого и некрупного, пришлось выпустить больше десятка пуль. Первые попали в морду, я повел стволом, они пошли вниз, вскользь к шее и впились в отвисшее брюхо. Только это и остановило юного монстра. Мне снова пришлось перекатиться, освобождая дорогу, горбун пробежал мимо и упал возле байка. Скопытился, называется. Поняв это, я вскочил и бросился к мотоциклу, сильно хромая и ругаясь. Боль в ноге проснулась с новой силой.

Остро пахло бензином. Короткий осмотр привел к неутешительному выводу: хотя машина еще на ходу, но бак пробит, большая часть топлива успела вытечь. Промасленная тряпка из багажника, свернутая жгутом и плотно вставленная в дыру, частично решила проблему, но лишь частично. В общем, пока-пока, байк. Еще километр-два протянешь, не больше, топлива в баке осталось всего ничего.

Я отряхнулся и поглядел по сторонам.

Бандиты впереди, за поворотом дороги и холмом, который она огибает. Они пока что недалеко, но уезжают все дальше. Там река и мост, на котором они будут в течение десяти минут, а я теперь хорошо если через час. И что делать?

Подняв байк, вытолкал его на вершину холма, положил так, чтобы заткнутая тряпкой дыра обратилась к небу, и повернулся к реке.

Хорошо, что, помимо прочего, со склада Сигизмунда был захвачен и бинокль. Не очень мощный, но сейчас и такой пригодится. Встав на краю лысой глинистой вершины, я посмотрел. Синей лентой вилась речка, дорога упиралась в мост и за ним тянулась дальше. Далеко слева на реке виднелось размытое светлое пятно брода. За речкой низина, в которой стоит городок под названием Мичуринск-2, но отсюда его не видно. У города этого, по словам Михаила, было не совсем обычное прошлое: какой-то закрытый полусекретный наукоград, не отмеченный на гражданских картах. Но сейчас дело в другом, я увидел кое-что интересное: впереди бандиты свернули с дороги и остановились недалеко от нее. До реки и моста им оставалось еще с километр, а то и больше.

Опустив бинокль, я достал из футляра чистую тряпицу, протер окуляры и снова посмотрел. Боров и Рыба раскладывали палатку. Метис в сопровождении Кузьмы поднимался по склону ближайшей возвышенности.

Когда они достигли вершины, я присел, чтоб особо не маячить. Главарь банды тоже достал бинокль, встав боком ко мне. Я повел своим в сторону, куда он смотрел, и увидел, что вдоль реки к месту, где они встали, катит грузовичок с открытым кузовом. Подкрутил фокус. Пятеро: четверо стоят у кабины и поверх нее смотрят вперед, пятый присел в задней части… А не прикован ли он к бортику? Да и «он» ли это – или «она»? Кстати, на людях в грузовике схожая одежда, этакая полувоенная форма, и на том, что позади, отдельно от других, тоже. Волосы короткие, но все равно мне показалось, что это молодая женщина, хотя лица толком не разглядеть.

Такую форму носят бойцы Армии Возрождения. Не они ли это, часом, в грузовике пылят? Я перевел бинокль обратно на Метиса. Тот беспокойства не проявлял – заметив грузовик, некоторое время наблюдал, потом пошел обратно к лагерю, оставив на вершине Кузьму. Спокойно так пошел, не торопясь. То есть он ждет возрожденцев? А ведь Сигизмунд говорил, что, со слов бандитов, когда они пришли к нему за припасами в дорогу, ему показалось: на пути они должны встретиться с подельниками. Кочевники и армейцы затеяли что-то совместное? Неожиданный и тревожный союз, который может сильно усложнить мне все дело.

– Так, братцы-кролики… – пробормотал я, наблюдая за лагерем. – Если здесь у вас место встречи и вы сразу собираетесь ехать дальше, то зачем палатка?

Боров с Рыбой как раз закончили с ней и занялись костром. Это могло означать только одно: перед переходом через реку Метис затеял продолжительную стоянку. Может, ему с армейцами нужно «многое перетереть». Вообще-то палатки достают, когда собираются на этом месте переночевать, а иначе бессмысленно возиться.

Еще некоторое время я наблюдал, усиленно размышляя, затем опустил бинокль и поспешил к байку.

Когда топливо закончится и я не смогу достать новое – а достать его негде, в Мичуринске-2 ничего такого нет, – мне останется только помахать рукой вслед уезжающим бандитам с присоединившейся к ним компанией да пустить скупую мужскую слезу. Я их упущу, потеряю, возможно – навсегда. И чтобы этого не произошло, нужно… что?

Нужно лишить их транспорта. Чего я вроде бы сделать не могу: одному с десятком вооруженных людей не совладать. Значит, необходимо создать ситуацию, при которой они сами расстанутся со своими тачками.

Неожиданно, да? Ничего, мы с Мишей и не такие проблемы решали. Теперь я, правда, один, но это не значит, что я слаб. И в физическом, и в умственном смысле. Итак, вопрос: как заставить людей, собравшихся, судя по всему, в неблизкое путешествие, бросить свой автотранспорт?

При помощи «душистой мины». Я сам себе удивился, когда это решение пришло мне в голову… но ведь впереди Мичуринск, а там живет тот, кого называют Травником, тот, которого упоминал Михаил перед смертью. Травник тоже как-то связан со всеми этими таинственными делами, и теперь у меня есть два повода, чтобы заглянуть к нему. Он спец по сборкам из различных артов и аномальных растений. Более того, Травник разбирается в артефактах, которые формируются не только обычными, более распространенными аномалиями, но и теми, что возникают в Лесу. Лесные аномалии – редкие и странные, их очень мало кто видел. Травник умеет ходить по Лесу, хотя и не глубоко, у самой границы, но все же может перемещаться по нему, не вызывая реакции в виде торнадо ядовитых спор, атаки мутантов или Шторма.

Настоянная на особых травах лечебная мазь, которой Ксюха замазала мою рану, неплохо помогла. Я хромал, но идти мог достаточно бодро. Плюс топлива в байке еще немного есть. Значит, нужно обогнать отряд, за которым слежу, перейти реку по броду, добраться до Мичуринска-2, найти Травника, живущего в дворницкой старого парка, и попросить его сделать для меня «душистую мину», которую он сам называет более умно: феромонный манок. И поставить ее на мосту прежде, чем бандиты проедут по нему. Тогда этот путь будет для них закрыт, если только они не конченые психи. А другого, если не хочешь искупаться, на долгие километры нет, кроме брода, конечно, но по нему – только на своих двоих.

Скатив байк с вершины, я завел его и поехал наискось к прежнему направлению, чтобы по большой дуге, под прикрытием холмов, обогнуть стоянку и достичь реки в районе брода.

Как по заказу, байк умер прямо на берегу. Хрипнул на прощание движком и затих.

В этом месте дно было совсем близко, из воды торчали большие плоские камни. На другом берегу росли деревья, за ними начиналась низина, где стоял Мичуринск-2. Михаил называл его наукоградом, но, по-моему, это был скорее наукопоселок: несколько десятков небольших домов стояли ровными рядами вокруг аккуратного квадрата экспериментального парка, в центре которого располагалось здание института. Мы как-то заглянули туда – ничего интересного. Пустые гулкие залы, коридоры и лаборатории, откуда вынесли все мало-мальски ценное. Более интересным был сам парк, где до Пандемии институтские ученые разводили новые виды растений.

Теперь в Мичуринске жило десятка два бродяг.

Я снял с багажника рюкзак, накинул лямки на плечи. Повесил «вал» за спину, на поясной ремень сбоку прицепил «махновку». Байк решил не бросать на берегу возле брода. Если у меня все сложится, то вскоре этой переправой воспользуются бандиты, нечего оставлять им улику, даже если они вряд ли поймут ее значение.

Откатив байк в сторону, где было поглубже, спихнул его в воду и вернулся. Отсюда до моста с километр, меня не увидят. Сняв ботинки и закатав штаны, шагнул на камень. Вода плескалась между голышами, накатывала на них, пенилась и булькала. Когда добрался до середины реки, рядом громко плеснуло. Темное гибкое тело скользнуло к камням, и я схватился за «вал». Вроде большой рыбы, но слишком уж активно оно извивается там, да и тонкое какое-то… Может, угорь? Только длинный слишком, больше щупальце напоминает. А тело, выпустившее его, где тогда – на дне сидит? Воображение живо нарисовало этакий мясистый клубень размером с человека, присосками удерживающийся на дне, с торчащим из верхушки пуком щупалец, что хищно извиваются в мутной воде. На душе стало как-то тревожно. Спокойно, Стас! Смело, решительно и быстро валим отсюда с максимальной скоростью!

Я зайцем заскакал по камням. Про водных мутантов до сих пор ничего не слышал, не видел их – и хочу дальше оставаться в неведении. Почти достиг берега, когда сзади чвиркнуло и в поясницу мне ударила тугая струя воды, явно выпущенная под приличным давлением. Нога поехала на скользком камне, я сиганул дальше, на берегу развернулся с «валом» на изготовку, но успел заметить лишь, как нечто темно-лиловое, склизкое, похожее на кишку, с хлюпаньем втянулось обратно под воду.

Чертовы твари! Откуда они берутся в таком количестве и разнообразии? Такого ведь не должно быть: чтобы закрепился новый вид, требуется много времени. И Михаил про это говорил, да и я читал в учебниках, которые он мне когда-то подсовывал… С другой стороны, тот же Травник иногда вещает нечто-то заумное про онковирусологические факторы, в разы ускоряющие мутации, про биологический вектор цивилизации и… Стоп! Вектор. А не связано ли это с тем вектором, который упоминал Михаил перед смертью? Рука сама собой потянулась к груди, нащупала висящий под рубахой кулон-ключ. «V», перечеркнутая зигзагом… Что за «V» – понятно, первая буква слова «вектор», а что значит зигзаг? Или это буква «Z», стилизованная под молнию? Похоже, вообще-то… Ладно, и что у нас начинается на «зет»?

Лес с ним, решил я, не до того сейчас, но позже на эти темы обязательно еще поразмышляю. Решив не стрелять по щупастой речной твари, чтоб не подымать шума, снова повесил «вал» на плечо и быстро зашагал прочь от реки.

Город начинался в долине сразу за плоской прибрежной возвышенностью. На краю ее я остановился, разглядывая открывшийся внизу пейзаж.

Мичуринск проектировали люди без воображения: квадрат парка, вокруг ровными рядами дома. Но сейчас эту правильную геометрическую картину нарушала протянувшаяся с севера полоса Леса. Конец ее приходился на ближний ко мне край парка, примерно на то место, где стояла дворницкая – жилище Травника.

Сверху захваченный Лесом участок казался немного темнее окружающего, словно был присыпан пеплом. Мне показалось, что вижу дворницкую – маленький светлый коробок… Не понять, дотянулся до нее Лес или нет. Чем дальше от меня, тем щупальце становилось шире и в конце концов превращалось в большую, захваченную Лесом область. Своеобразный лесной оазис посреди «чистой» территории. Такие пятна иногда возникали на свободных от Леса территориях. Местные туда никогда не ходили, кроме Травника, который в поисках артефактов и редкой флоры посещал всевозможные, в том числе и опасные, места. Но почему именно сейчас Лес потянулся к Мичуринску?

Я оглянулся на реку. Отсюда мост не виден. Нельзя мне упустить Метиса с его людьми! Ведь они, наверное, направляются к этому полигону смерти, чем бы тот ни был. Слежка за ними может привести к разгадке многих, а то и всех тайн. Я узнаю, кто на самом деле был мой отец, откуда они с Михаилом знали друг друга. Ну и месть, конечно. Острое, жгучее желание завалить распявших Мишу уродов не отпускало меня ни на секунду. Не прощу себе никогда, если не убью этих сволочей, которые пытали моего друга и прибили его к борту грузовика!

Но если Лес добрался до дворницкой, Травник мог погибнуть. Или ушел оттуда. Или… Ладно, чего гадать. Чтобы понять, что происходит в Мичуринске, надо войти в него. Я зашагал по склону.

Вскоре вокруг потянулись дома. Разбитые окна, дырявые крыши… Я прошел мимо пары зданий, выглядевших получше других, в них жили местные. Возле одного, где обитал старый забулдыга дед Егор, остановился, позвал хозяина, даже сунулся внутрь – тихо, никого нет. Пошел дальше. В Мичуринске осело десятка два людей, некоторые держали огороды, другие охотились. Небольшая мирная община – слишком бедная, чтобы привлечь внимание кочевников Черного Рынка или вольной банды, и слишком слабая, чтобы грабить других. Травник в Мичуринске был кем-то вроде знахаря и шамана. Такой себе с научным уклоном шаман… Мы иногда заносили ему попавшие нам в руки арты, с которыми не знали, что делать. Бывают иногда редкие, странные артефакты, возникающие, как правило, в аномалиях у границы Леса. Либо гибриды знакомых артефактов, либо вообще нечто новое. Если мы не могли разобраться с их свойствами – тащили добычу Травнику, когда оказывались рядом с Мичуринском. В дворницкой у него была своя лаборатория, где он, как какой-то алхимик, орудовал колбами, ретортами, тигелями и прочими штуковинами в этом роде.

Впереди открылась небольшая площадь, а дальше железная ограда парка. Я огляделся – по-прежнему никого, тихо. Сдвинув «вал» так, чтобы ствол смотрел вперед, зашагал к пролому в ограде, подволакивая разболевшуюся ногу. Пересек площадь, пробравшись через дыру, вломился в заросли, миновал акации и остановился на краю большой проплешины, посреди которой стояла дворницкая.

Вот он, Лес. Странно изогнутые стволы, от одного вида которых становится тревожно на душе. Длинные, извилистые, иногда переплетающиеся, иногда стелющиеся по земле, иногда кривыми башнями устремленные в небо. Бесчисленные змеи веток, пучки темно-зеленых, бледно-желтых и красных листьев, уходящее вдаль сумрачное пространство между стволами, дыры и провалы, таинственные темные закоулки… Лес задавил, расплющил обычную растительность. Между мутировавшими деревьями едва проглядывали парковые акации и орехи, чьи стволы были либо сломаны растениями-чужаками, либо уродливо искривлены. На длинном участке шириной в пару десятков метров Лес полностью вытеснил и подавил обычную растительность.

Дворницкая – приземистое кирпичное здание с парой маленьких окон, закрытых листами жести, – стояла торцом ко мне, дверь приоткрыта, рядом к стене прислонен велосипед. Травник почти не ездил на нем, предпочитал ходить пешком.

Отсюда я не видел, дотянулся ли язык Леса до дворницкой или остановился где-то позади нее.

– Травник! – негромко окликнул я, направившись к постройке. На полпути повернул так, чтобы обойти ее и увидеть, насколько близко подобрался Лес.

И когда увидел, подумал, что внутрь входить не хочется. Потому что он был прямо здесь. Крайнее дерево, росшее сильно наискось, напоминало руку, которую Лес протянул к зданию. Лишенная листьев крона состояла из пяти толстых ветвей, они, словно растопыренные пальцы, обхватывали торец постройки. Две ветви шли вдоль стены кверху, где цеплялись за край крыши. Кирпичная кладка местами осыпалась, как будто Лес стучал и скреб в нее, оставляя глубокие выщерблены.

Все это напоминало намеренную, целенаправленную атаку. Интересно, почему Лес вдруг повел себя так, на что среагировал?

Размышляя, я пошел обратно к входной двери. Каким образом Лес вообще способен замечать происходящее в мире людей, отслеживать события? Михаил как-то выдвинул теорию, что корни и грибные мицелии, тонкие органические нити, которые могут протягиваться на десятки километров под землей, – это нечто вроде отростков нейронов в наших мозгах. То есть под землей находится огромное, раскинувшееся на десятки тысяч километров, рассеянное сознание Леса. Насколько глубоко оно уходит вместе с мутировавшими корнями в глубь Земли, насколько сильно Лес способен влиять на планету, ее электромагнитное поле и другие параметры, не знал никто. По крайней мере, мы с Михаилом не были знакомы ни с одним умником, который хотя бы отдаленно представлял себе это.

Донеслось чириканье, я оглянулся. Из-за акаций выпорхнул дрозд, часто взмахивая темными крыльями, пролетел мимо дворницкой. Я приостановился. Там, в Лесу, даже воздух другой. Темно-бархатистый, кажется густым и терпким. Когда дрозд влетел в него, он и сам немного преобразился. Я даже моргнул. Нет, конечно, это та же самая птица, но отсюда мне почудилось, что окрас ее стал темнее, а еще дрозд… увеличился в размерах, что ли?

Птица летела дальше, а потом Лес будто вздохнул, и она пропала.

За миг до этого сбоку, от искривленного ствола, к ней метнулось нечто. Очень быстрое, смазанное. Не знаю, может, и померещилось, но дрозд исчез, не издав из звука, будто мгновенно выхваченный из этой реальности.

Глубоко вздохнув, я отвернулся и пошел к двери. Остается только надеяться, что за то время, пока буду находиться в здании, Лес не сделает рывок и не накроет его целиком.

Велосипед у двери был старый, но вроде на ходу, шины подкачены. Толкнув дверь, я заглянул и позвал еще раз:

– Травник! Эй! Важный разговор есть!

Тишина. А ведь у него тут артефакты хранятся, да и многое другое, и этим всем можно поживиться. Я по натуре не мародер, но будем мыслить практично: если Травник погиб – ему добро уже не нужно. А я живой, и мне оно нужно, вот так.

Шагнул внутрь. Хозяин поставил в дворницкой пару перегородок буквой «Т», получились три комнаты: холл, в котором я очутился, кухня-спальня и лаборатория.

Сильно хромая – нога снова болела, – я зашел во второе помещение, где Травник спал и кухарничал. В углу стояла буржуйка, труба от которой шла к дырке в стене, рядом стол со шкафчиком, там посуда. На стене висело несколько свиных колбас, связка чеснока и кошелка со сморщенными яблоками, в углу был продавленный диван, на нем пара одеял и подушка. Артефакты Травник не тут хранит, идем дальше. Уже четко понимая, что в дворницкой никого нет, я толкнул вторую дверь и вошел в лабораторию.

Сюда хозяин не очень любил пускать посетителей, мы с напарником заходили сюда всего несколько раз.

Первое, что приковало мой взгляд, – большой плакат на стене. Лист картона, на нем разноцветными мелками грубо намалеваны три пузырька. Один закрашен зеленым, другой красным, третий – черным. Зеленый перечеркнут жирной линией, под ним надпись вкривь и вкось. Подойдя ближе, прочел: «Я добыл его! Скоро найду Шамана!»

Над каждым пузырьком было написано по одному слову: «Темнозор», «Мутагон» и «Антилес».

А еще вверху плаката была надпись большими буквами, как бы заглавие: «ТРИ ТОНИКА ДЛЯ ЛЕСНОГО УГЛА».

Гм. И что это значит? Я перечитал все это. Вообще без понятия, никакого намека…

Повернулся к длинному столу, на котором стояли всякие склянки. Заметил тигель на краю, потрогал – еще теплый. Значит, хозяин ушел недавно. Я похлопал ладонью по столу, размышляя.

Первое: поговорить не удалось, Травник исчез вместе с тайнами, которые хранил, и что он знал про отца, почему Миша перед смертью упомянул его – теперь не выяснить. То есть выяснить можно, если хозяин дворницкой не погиб и я его найду.

Если он жив – найду, решил я. Никуда не денется. Непонятно, что здесь произошло, куда все делись, что вызвало атаку Леса. Но мне не до того, мне спешить надо.

А отсюда вытекает второе: по-прежнему нужен манок. Бандиты еще там, на другом берегу, но вскоре будут здесь и покатят дальше, быстро скрывшись из виду, если я не заставлю их бросить тачки. Если заставлю – пойдут, медленно и печально, и тогда смогу за ними следить. Значит, отодвинем пока в сторону тему с расспросами Травника, забудем про плакат со странными надписями. Займемся манком.

У стены напротив стоял стеллаж, его верхние полки заняты по большей части аккуратно перевязанными пучками трав и подсохших цветов, к каждому пришпилена бумажка с названием. Что мне нужно? Болиголов мутакониум, вот что. Травник имел привычку писать латинские названия русскими буквами. И где наш мутакониум?.. Есть, вот он, на третьей полке слева. Прячем в карман. Хорошо, начало положено, но одного растения для манка мало. Нужен еще артефакт «живокост».

На нижней полке стояли железные коробки из-под английского чая «Твайнингс», большие, на триста граммов, и разноцветные: красные, зеленые, желтые, черные – чай с бергамотом, зеленый, золотой, обычный черный. Не знаю, где Травник раздобыл их, но сейчас, конечно, никакого чая там не было.

Я стал один за другим открывать коробки, изнутри заклеенные фольгой. Большинство были пусты, но в некоторых лежали арты. Две разряженные, судя по бледному цвету, «катушки»; «пружина» – эх, сломанная, не работает; «погремуха», явно давно не чищенная… А тут что? Ого! Даже ого-го! Внутри коробки, которая поначалу показалась пустой, висел, не касаясь стенок и дна, светящийся угловатый кристалл со слабым свечением. Когда я поднял коробку, он, ударившись о дно, начал взлетать, и пришлось придержать его сверху. Левитирующий «оникс»! Ну, Лес мне в помощь, – повезло! В пассивном состоянии «оникс» создает особое поле, которое реагирует на движущиеся с большой скоростью объекты и замедляет их. Люди стали использовать этот артефакт для замедления пуль. При активации «оникс» способен полностью остановить летящую в тебя пулю, – правда, артефакт при этом разрушается.

Я закрыл коробку. «Оникс» – отлично, но мне сейчас нужен не он, мне нужна «мочалка». Эта штука похожа на губку или пружинистый клубок мха. Поглощает токсические газы и радиоактивную пыль, а после активации становится смертельной гранатой, при взрыве создающей облако ядовитых спор. И есть у «мочалки» еще одно свойство, довольно-таки необычное и любопытное, так сказать, незадокументированное. Про него никто не знает, кроме Травника, который его открыл и рассказал нам с Мишей в обмен на редкий арт. Свойство это «включается» только в сочетании с мутировавшим болиголовом.

Болиголов у меня есть, а «мочалки» нет. Без «мочалки» не создать манок, без манка – не тормознуть бандитов, и, когда они форсируют реку на своих тачках, я на велосипеде за ними не угонюсь. Вместе с прибывшими на грузовике – их около десятка человек – нападать в одиночку тоже бессмысленно. Еще и нога болит опять.

Я присел на корточки, заметив два небольших свертка на нижней полке, взял один и развернул. Там, завернутый еще и в бинт, лежал фосфоресцирующий синим цветок. «Живокост», ага. Вот это уже лучше. Пусть не очень свежий, неважно, арт хорошо восстанавливает ткани, заживляет… Проблема с раной, считай, решена. А что во втором свертке?

Удача со мной, решил я, увидев содержимое. Это был комок вроде пемзы, которой счищают мозоли с пяток, только более пористое и пупырчатое. «Мочалка»!

Раскрыв рюкзак, я понял, что туда коробки не влезут. Лес забери, и контейнера специального нет, в ячейки которого можно сложить арты! У нас с Мишей, конечно, был такой, но его унесли люди Метиса, когда очистили стоянку в сарае.

Завернув «живокост» с «мочалкой» обратно в тряпицы (как и коробки, те изнутри были обшиты лоскутами фольги), я положил их в карманы куртки. Артефакты нельзя просто так таскать с собой, очень это не рекомендуется, но не буду же я ходить с чайными коробками в руках. Жадным взглядом окинул сломанную «пружину», «катушки» и «оникс». Не могу оставить здесь настоящий левитирующий «оникс», это вообще несерьезно!

Оглядевшись, подошел к лабораторному столу и вытащил из-под него кусок грязного брезента. Отряхнув, расстелил возле стеллажа, поставил коробки с артами на брезент, туда же положил несколько связок с самыми редкими травами и листьями. Завернул ткань, углы связал узлом и бечевкой приторочил к рюкзаку.

Так, болиголов в кармане, «мочалка» в коробке… Что мне еще нужно? Да вроде и ничего. Третий ингредиент, необходимый для феромонного манка, всегда при себе. Ну, почти всегда. Я еще раз окинул взглядом лабораторию Травника. Посмотрел на плакат. Что все-таки значит эта надпись? Три тоника… Какие еще тоники? И непонятный «Лесной угол». Лично я такой местности в округе не знаю.

Все, теперь назад, к мосту. Я шагнул в сторону двери, и тут пол мелко задрожал. Раздался приглушенный хруст, дворницкая затряслась, и слева от плаката от угла прошла трещина. Прямо на моих глазах она резко изогнулась, потом еще раз, очерчивая треугольник. Я отскочил, когда кусок стены с грохотом выпал, разлетевшись по полу обломками кирпичей. В прореху пружинисто качнулась толстая изогнутая ветвь – мне сначала показалось, что в дворницкую лезет здоровенная змея. Нет, на самом деле она не извивалась, просто давление изогнутой ветви в какой-то момент превысило крепость старой стенки, и та проломилась. Но все равно как-то это очень смахивало на обдуманную атаку, словно дерево, которое я видел снаружи, то, что смахивало на руку великана, намеренно пробило стенку. Ну, просто для того, чтобы Лес мог заглянуть внутрь и посмотреть, что это я тут делаю.

За дырой открылся сумрачный лесной мир. С тихим шелестом оттуда выпорхнуло что-то лохматое и уселось на край пролома. Твою лесную мать! Это что? Дрозд… кажется, тот самый! Но что с ним случилось?! Он стал лохматым, перья – потемневшие и взъерошенные, между ними появились неприятные влажные проплешины. Шея запятой свернута набок, голова наклонена, вместо одного глаза какое-то черное бельмо. А второй неподвижно пялится на меня.

Все, пора отсюда валить – я попятился к двери. «Вал» был в руках, встроенный глушак смотрел на монструозного дрозда. Спокойно, Стас, гони паранойю прочь! Стрелять по птичке Гринпис не велит. Была такая организация, Миша рассказывал, следила за сохранностью живой природы, защищала ее от людей, а лучше бы следила за сохранностью людей и защищала их от живой природы. Вон что эта природа теперь вытворяет, уж так ожила – дальше некуда… Что все-таки с ним стало, с этим дроздом? Он словно зомби. Дрозд-зомби – анекдот какой-то!

Дрозд тихо и очень зловеще щелкнул клювом. Пятясь к двери, я неожиданно подумал о другом: а ведь постройка снаружи больше, чем изнутри. Вот эта стена, на которой висит картонный плакат, – в ней дело. Я попытался четче восстановить в памяти картину, которая открылась, когда обошел дворницкую. Ну да, она приземистая и широкая. Лаборатория и соседняя комната, то есть кухня-спальня, да плюс холл – вместе они кажутся меньше. Как будто там, за стенкой с плакатом, что-то спрятано.

Дрозд снова щелкнул клювом и тяжело вспорхнул на лабораторный стол. Стыдно признаться, но я вздрогнул. Никогда не думал, что стану бояться какой-то пичуги.

Потом напомнил себе: а ведь совсем не факт, что бандиты просидят на том месте всю ночь. Разложенная палатка вроде бы на это намекает, но они могут по какой-то причине решить выступить раньше… Да они, если подумать, уже сейчас могут приближаться к мосту. Вряд ли, конечно, но такое возможно. Надо спешить. Возьму велосипед Травника, раз уж он его бросил, на велике до моста доберусь в два счета.

С этой мыслью, решительно отвернувшись от преображенного монстродрозда, я вышел из лаборатории, пересек кухню, толкнув дверь, шагнул наружу – и судорожно вскинул «вал», увидев идущую прямо на меня седую женщину.

Она была полупрозрачная, и сквозь нее просвечивался пейзаж.

«Вал» успел выплюнуть несколько пуль, прежде чем я прекратил стрельбу. Никакого вреда они не причинили, ушли «в молоко». Прозрачная женщина двигалась дальше. Шагнув назад, я с шипением выпустил воздух между зубами.

Как-то в детстве отец повел меня на какое-то шоу. Самое яркое воспоминание от него: женщина-голограмма. То есть это он позже объяснил мне про скрытые источники дыма в полу и проекцию с изображением, отбрасываемую на него… А тогда я видел красивую девушку, которая крутила сальто, оставаясь на одном месте, танцевала и размахивала длинной извивающейся лентой. Девушка казалось живой, объемной – и в то же время была молочно-прозрачной, как призрак.

Сейчас было что-то похожее. Хотя седая женщина не оставалась на одном месте, как та актриса, она шла, но все равно мне почудилось, будто какое-то густое испарение поднимается из земли и нечто проецирует на него картинку.

Главное – я знал ее! В Мичуринске-2 эту женщину называли Божьей Коровкой. Психованная тетка, которая питалась лесными ягодами и корнями, жила непонятно где и большую часть дня бессмысленно слонялась по городку. Почти в каждом поселении есть хотя бы одна такая личность.

И вот эта самая Божья Коровка – только неживая, полупрозрачная – плыла мимо дворницкой, бесшумно ступая босыми ногами по земле.

Она прошла совсем рядом, прямо передо мной, похожая на силуэт из серого дыма. Очертания находящихся за ней предметов расплывались, но разглядеть их было можно.

Только теперь я заметил кое-что еще. По другую сторону площади за оградой стояло несколько двухэтажных домов, первый этаж одного занимал магазин с покосившейся вывеской «Продукты» над входом. Перед ним стояли пластиковые и криво сколоченные из досок столики со стульями. Этакое кафе, тут иногда сиживали местные. Кофе никакого у них, конечно, не было, но в магазине они смастерили печурку, на которой делали травяной чай.

Так вот сейчас за столом у двери сидели двое призраков. Я знал обоих: дед Егор, к которому заглядывал по дороге сюда, и толстяк Влас, вожак местных, самозваный мэр Мичуринска-2. Они сидели там и вроде бы разговаривали.

Я глянул вслед Божьей Коровке, которая медленно удалялась, и тогда разглядел четвертого фантома: парень с двустволкой в руках шел по улице. А в глубине этой улицы был кто-то еще – далекий тусклый силуэт. И, кажется, рядом еще один…

Фантомы занимались обычными человеческими делами. То есть теми, которыми были заняты и при жизни. И они не замечали меня. Вообще никак не реагировали на мое присутствие.

Да что происходит? С таким я раньше не сталкивался, никто ничего подобного никогда не описывал. Или все же описывал? Помнится, когда в Боярке исчезли все жители… Ну да, точно, Магарыч говорил что-то про призраков, которых видел там то ли накануне исчезновения, то ли сразу после. Но Магарыч – тот еще пьяница, никто не верит его байкам, он травит их, только чтобы раскрутить слушателей на стопарь.

Оглядываясь, я на несколько шагов отошел от дворницкой. И что теперь? Если фантомы нематериальны, я ничего не могу с ними сделать. И они со мной, наверное… Да они меня просто не замечают! Получается, идти к мосту, забыв про все эти дела? Нет, забыть, конечно, не смогу, просто в копилку странных и необычных событий, свидетелем которых я становился за эти годы, добавится еще одно.

Тихий шорох прозвучал прямо над головой. Подскочив, я развернулся, глушитель «вала» уставился вверх. На краю крыши кто-то стоял, и я не мог понять, кто это. То есть это был мутант, зверь, но – что за порода? Взгляд будто соскальзывал с него, стекал, как вода со стекла. Очень необычно, но так и есть: когда я пытался смотреть прямо на мутанта, видел лишь непонятное искажение на краю крыши, стеклистый сгусток в пространстве, отдаленно напоминающий четвероногого зверя, нечто среднее между волком и рысью.

Он немного светился. Погодите, неужели… Это что, светлый леший? Я вылупил на него глаза. Ну, подфартило! В обратном смысле! Он беззвучно сместился вдоль края. Я понял это по изменению в пространстве, хотя напрямую уследить за движением зверя не мог.

Едва сумев удержаться от выстрела, я прыгнул обратно в дворницкую, стукнув дверью так, что посыпались остатки штукатурки, сдвинул засов и привалился к стене, тяжело дыша. Сердце перепугано трепыхалось в груди. Вашу лесную мать, светлый леший! Про этих тварей такое рассказывают! Травник в шутку называл их квантовыми мутантами. Конечно, ничего «квантового» в леших нет и быть не может, но каким-то странным образом они состоят из двух частей: светлой и темной. Не в том смысле, что светлая добренькая, а темная – воплощение зла. Обе половины отличаются кровожадностью, а еще лешие гораздо умнее тех же горбунов. Ну а насчет их половин или частей… Как-то Михаил рассказал мне о сиамских близнецах, когда двое детей рождаются с частично сросшимися телами, и при этом у них две головы, два мозга, две личности. После того рассказа у нас родилась совместная теория: а может, светлый и темный леший – своего рода сиамские близнецы, но, как бы сказать… психические? То есть один разум, управляющий двумя телами? Лес его знает, все эти психические дела кажутся мне слишком сложными и непонятными, да и нужных знаний элементарно не хватает. Увы, но учебники по психологии и строению мозга среди тех, что подсовывал мне напарник, не попадались. А может, и не «увы», может, и к счастью – начнешь углубляться в это, у самого крыша съедет.

Мысль я додумывал уже в лаборатории Травника. Дрозд улетел, в проломе по-прежнему торчала изогнутая ветка. Тянуло сквозняком. Леший протиснуться в просветы между толстой ветвью и краями дыры, скорее всего, не сумеет, но ведь кладка может обвалиться. Я бросился обратно в спальню-кухню, сдернул с кровати пару одеял, свернул и, снова вбежав в лабораторию, поплотнее впихнул свертки в прорехи. Вот, уже поспокойнее как-то. Теперь он снаружи даже заглянуть сюда не сможет, хотя вытолкнуть одеяла из дыры ему, конечно, не трудно.

Что дальше? Выходить в ближайшее время нельзя. Снаружи доносились шорохи, приглушенный скрежет… Бродит он там, сволочь расплывчатая. Может, уже и вторая половина его пожаловала, которая темная? Сняв рюкзак, я присел на табурет. Патовая ситуация. Выйти не могу – ну, не завалю я лешего, просто не получится. Но и леший сюда проникнуть не может. Наверное. А люди Метиса скоро пересекут мост… Или все-таки останутся ночевать на том берегу? Если они собираются выступить на рассвете, то у меня еще около двенадцати часов, за это время леший может убраться восвояси. Опять-таки – наверное.

Лучше потратить свободное время с пользой, решил я, снял ботинок, закатал штанину до колена и занялся раной. Старую повязку снял вместе с компрессом, сделанным Ксюхой, достал «живокост», а из походной аптечки, которую забрал у Сигизмунда, – бинт. Артефакт завернул в него, смочил самогоном из фляжки и обмотал ногу так, чтобы синий цветок пришелся на рану. К тому времени, когда снова надел ботинок, арт уже начал действовать, по ноге будто сладкая теплая волна прошла – выше, по пояснице… и боль исчезла. Позже она еще вернется, но совсем слабая.

Захотелось есть. Я перекусил, сделал пару глотков самогона. Снаружи то стихало, то опять начинался шум. Я насторожился, заслышав царапающий звук, сопровождаемый тонким посвистыванием. Тихий-тихий и очень зловещий. Это кто такое издает, тоже леший? Как-то непохоже, хотя кто его знает, как может шуметь леший… Или призраки так общаются? Нет, они уж точно не смахивают на разумных созданий. Фантомы – фантомы и есть, без мозгов и чувств, нематериальны и бездумны.

Звуки стихли, но я продолжал напряженно вслушиваться. С призраками вообще ничего не понять, что они такое и откуда взялись. Хотя одно предположение у меня все же появилось: что, если их порождает Лес? Может, он вобрал в себя сознания мичуринцев, погибших в результате его атаки, и теперь как бы исследует нашу психику, с помощью фантомов имитируя поведение людей? Создает иллюзию жизни и наблюдает. А тела местных лежат где-то по подвалам, чердакам и комнатам – растерзанные мутантами или отравившиеся спорами, которые Лес умеет выпускать.

Занятый такими мыслями, размотал брезентовый сверток, достал коробки с артами и стал разглядывать. Итак, что мы имеем? Вот «катушки» – кристалл, обросший тонкими эластичными волокнами. С виду напоминает индукционную катушку, за что свое название и получил. В обычном состоянии создает локальное электромагнитное поле, отключающее всю электронику, скрывающее носителя от сканеров и детекторов. Если активировать, то есть сильно сжать, превращается в ЭМ-гранату, генерирующую на месте взрыва поле помощнее, которое вырубает электронику.

А вот «пружина» – небольшой арт, немного смахивающий на увеличенную молекулу ДНК. Стимулирует метаболизм, тонус. Рядом с «пружиной» лучше работают мышцы, ускоряется реакция, бодрость во всем теле небывалая, чувствуешь себя этаким богатырем, никакой мутант тебе нипочем. Только я сейчас ничего такого не ощущаю, а почему? А потому, что арт рассекает глубокая трещина, по краям которой он стал ломким и осыпается трухой. Жаль, вооружившись «пружиной», можно было бы, наверное, и с лешим схватиться. Устроили бы тут эпическую битву охотника с мутантом, о нас бы легенды слагали. Непонятно, поддается ли «пружина» ремонту, можно ли арт починить? Зачем-то ведь Травник его держал, не выкидывал, вот и я выкидывать пока не буду, хотя с первого взгляда от «пружины» теперь никакой пользы.

А вот и «погремушка». Ее почистить надо, судя по виду, а так – все путем, нормальный арт, целый.

Ну и, наконец, «оникс». Я даже вздохнул, раскрывая коробку с ним. Этот темный светящийся кристалл – отличная защита. Поле, которое он создает, каким-то образом реагирует на движущиеся с большой скоростью объекты. И замедляет их. Такая особенность как-то связана с зависимостью массы от скорости, а этих двух параметров – с энергией… Физика, в общем. Главное, что хороший «оникс» может спасти от летящей в тебя пули, то есть снизить ее убойную силу почище всякого бронежилета. А если «оникс» активировать, он полностью остановит пулю, даже, говорят, несколько пуль способен удержать. Правда, при этом разрушится.

Ну уж нет, решил я, «оникс» в обшитых фольгой коробках только дурни таскают. Осторожно достал арт, обмотал бинтом из аптечки, сверху – бечевкой и привязал к ремню возле «махновки». Теперь повоюем!

Пока ел и разбирался с артами, прошло прилично времени. Снаружи давно было тихо – может, леший убрался? Надо выходить, а страшновато. Про леших ведь жуткие истории рассказывают, как они людям головы откусывают… Хуже всего то, что конкретно этого мутанта толком и не разглядеть. И «оникс» от него не очень-то поможет. Но не сидеть же здесь вечно. Я вытащил одно одеяло из прорехи, наклонился к ней, скосил глаза влево, вправо. Вроде никого. А Лес – вот он, прямо передо мной. За это время стало темнее, наступил вечер. В насыщенном влагой, полном странных запахов сумраке межу деревьями двигались смутные тени, слишком блеклые, чтобы хоть что-то понять, но пугающие. С крыши дворницкой больше не доносится ни звука – рискнуть, что ли, выйти?

Когда я снова заткнул прореху одеялом и повернулся, взгляд упал на плакат, где были нарисованы эти разноцветные «тоники» и написано про какой-то непонятный Лесной угол. Плохо, что Травник исчез, задал бы ему пару вопросов о том, что это такое. Ведь никогда не слышал название подобной местности. Лесной угол… Звучит как-то, мутант его знает, дремуче, что ли.

Я пригляделся к плакату. А что там под ним? Раньше в том месте, сколько помню, висел лист жести…

Припомнив свои мысли о том, что снаружи постройка показалась больше, чем внутри, я шагнул к плакату и сорвал его со стены, открыв то, что раньше было скрыто жестью, а теперь – картоном.

Это была круглая, похожая на большой люк железная дверь, нижний край которой проходил примерно в полуметре над полом.

Ручек или запорного колеса, какие ставят на люках и подобных дверях, не было. Зато имелось углубление, куда можно просунуть пальцы и потянуть дверь на себя.

Я так и сделал. Люк со скрипом открылся. И в этот же момент громкий звук раздался над головой – будто когтями с силой провели по металлу.

«Вал» лежал на полу у табурета, но «махновка» висела на ремне, и я схватился за нее. Ствол обратился к потолку. Скрежет повторился, уже в стороне и тише, что означало: тот, кто его издает, переместился к краю крыши. Глухой стук – он спрыгнул. Снова шум, теперь совсем приглушенный…

Наступила тишина. Я медленно повернулся кругом, не опуская оружие. Одеяло в прорехе между веткой и краем пролома с едва слышным шорохом шевельнулось.

Один Лес знает, какого напряжения воли стоило мне не выстрелить туда! Спиной я отпрыгнул к люку. Одеяло начало продавливаться в помещение – снаружи кто-то напирал на него. Я быстро заглянул в люк. За ним было темное помещение, то есть ниша между этой и следующей стеной, находящейся метрах в полутора дальше. Вот почему снаружи дворницкая казалась больше.

Пол там был земляной, вниз уходил лаз примерно метрового диаметра.

Я бросился к рюкзаку, выдернул из бокового кармана фонарик, собрался уже схватить и сам рюкзак, но тут одеяло рывком вдвинулось в помещение, едва не выпав из прорехи, и я метнулся обратно. На бегу нагнувшись, подцепил ремешок «вала».

Прыгнув в нишу, стал закрывать люк, кинул взгляд через плечо и увидел, как одеяло падает. Что было за ним, понять не смог, уловил только смазанное движение. Люк закрылся.

Я затаил дыхание. Тишина. Медленно попятился, пока не уперся спиной во вторую стенку. Опустил фонарик к полу и включил. Подкрутил металлическое кольцо, чтобы уменьшить яркость, присев, заглянул в лаз.

Делать нечего, надо проверять, что там. Низко пригнувшись, полез. Сначала лаз шел наклонно, потом стал горизонтальным и расширился. Луч света уперся в еще одну круглую железную дверь, которой он и закончился.

Тут никого не было. Пустое, темное, тихое место. Я на четвереньках приблизился к двери, осмотрел: точно такая же, как и та, что вверху, и тоже с выемкой под пальцы. Только эта не открылась, даже когда я дернул посильнее. Попятившись, сел. Дверь крепилась к толстому железному ободу, вмурованному в землю. Вспомнился сейф в каморке, выделенной мне Сигизмундом. Хозяин говорил, что под сейфом залит цемент, в который уходят стержни. Так, может, и здесь что-то подобное?

Интересный схрон притаился под дворницкой. Какие секреты Травник в нем хранит? Я осмотрел дверь, скользя по ней лучом фонарика, и заметил слева горку земли. Стал рыть. Вскоре пальцы ударились о твердое – там оказалась дощечка. Подцепив ее за край, вытащил, отбросил. Открылась неглубокая ямка.

В ней лежали тетрадка и кожаный мешочек на шнурке.

Взяв их, поставил фонарик рефлектором кверху, немного притушил – получился этакий светильник-ночник.

Первым делом я раскрыл мешочек. Внутри лежал стеклянный пузырек – точь-в-точь, как на плакате. Внутри – фосфоресцирующая зеленым жидкость, густая, похожая на масло.

Так. Зеленый тоник. Тот самый, который Травник, судя по его записи, добыл, чтобы найти какого-то Шамана. Тот, что он назвал Темнозор – во всяком случае, именно это слово было написано над бутылочкой, закрашенной зеленым. Второй тоник назывался Мутагон или как-то так, а третий – Антилес. Интересно, где в последнем слове ударение, на «и» или на «е»? Анти-лес… На «е», понял я, то есть: Анти-Лес. Против Леса – в этом, что ли, смысл названия черного тоника? А что означает слово «Мутагон»? Гонит мутантов? Откуда, куда? А «Темнозор»?.. Ну, Травник, ну, конспиратор! Не зря Миша тебя упомянул, как-то ты очень серьезно во всем этом замешан!

Получается, я держу в руке один из трех тоников, предназначенных «для Лесного угла». Ладно, но что мне с этим делать? Прислушиваясь, не донесется ли что-то из помещения вверху, я вытащил плотно вставленную в горлышко пробку, поднес пузырек к лицу и осторожно помахал ладонью перед носом. Не ощутив запаха, сунул внутрь палец, но так и не коснулся зеленого масла, потому что в последний момент почувствовал тепло. Не буду рисковать, вдруг оно жжется как кислота? Кстати, теперь, когда я вытащил пробку, стало заметно, что над поверхностью вещества поднимается легкая светящаяся дымка, вроде как световое испарение выходит через горлышко и растворяется в воздухе. То есть эта штука может выдохнуться, и лучше ее закрыть?

Ладно, закрыл. И подумал: а ведь я не знаю, что со всем этим делать. Оборудованный железной дверью схрон под дворницкой – уже само по себе удивительно. А тоник этот с явно непростыми свойствами, и странный плакат… Травник, прежде чем исчезнуть, пытался создать тоники? Если так, то почему он не взял с собой тот, который успел сделать, когда уходил? А если уж спрятал здесь – почему в этот тайник, а не в схрон за круглой дверью, возле которой я сижу? Тайник-то я нашел, стоило только спуститься в лаз, а вот за дверь проникнуть не могу…

Может, он спешил, а дверь открывать долго? Или за ней не схрон, а нечто другое. Или Травник и сам в помещении за дверью не бывал, потому что не имел ключа.

Я убрал тоник обратно в мешочек, стянул шнурком его горловину и привязал к цепочке кулона-ключа. И взялся за тетрадку. На сильно потрепанной, с оторванным уголком обложке черным фломастером было написано: «ЕОЖГОКЛ УСБГОЙЛБ ».

Обычная толстая тетрадка в полоску. Половины, если не больше, страниц не хватает, причем вырваны они грубо, в спешке. А на тех, что оставались, – записи и рисунки артефактов, по большей части мне незнакомых, со стрелочками, пунктирами и непонятными поясняющими надписями. Еще графики, диаграммы. И много текста, сплошная абракадабра: «Гпинпзоп щбнбо рсбг й Лсбк – псфзйж Мжтб, ждп рбттйгоба ибъйуб».

Я пролистнул несколько страниц, зашевелил губами, пытаясь читать. Мутант разберет эти каракули! А я не мутант, я не могу. Тетрадка похожа на лабораторные записи Травника, куда он заносил свои наблюдения за живой и неживой природой. В ней может быть много всяких любопытных, а может, даже и бесценных сведений, но как их прочесть?

Положив тетрадку на землю, я пополз обратно. Наверху приложил ухо к двери и вслушался. Все-таки какие-то звуки сюда проникают, хотя и совсем тихие. Кто-то снаружи есть, и выходить пока нельзя. Хуже всего будет, если этот «кто-то» догадается открыть люк. Хотя если там мутант, пусть даже умный леший, то вряд ли.

В этот момент снаружи раздались царапающие звуки, сопровождаемые посвистыванием. Такие уже звучали раньше и уже тогда изрядно меня встревожили. А теперь даже напугали: было в них нечто настолько странное и зловещее, что у меня волна холода прошла по хребту. Нет уж, братцы-мутантики, не пойду я к вам! В конце концов, я успел наложить компресс с «живокостом», рана в ближайшее время не побеспокоит, то есть, скорее всего, вообще больше не побеспокоит, к тому же поел, у меня есть фляга и фонарик… Короче, лучше здесь пока посидеть.

Я вернулся ко второй двери и лег на бок, вытянув ноги. Еще раз полистал тетрадку Травника и снова ничего в ней не понял. Зевнув, подумал о том, что он мог вызвать атаку Леса своими занятиями в лаборатории. Хотя Травник давно химичил, но, возможно, не пересекал некую черту, которую Лес считал запретной. Если же хозяин дворницкой затеял какой-то особо хитрый эксперимент, Лес мог отреагировать… Допустим, вот таким способом – протянув к Мичуринску-2 свое щупальце, уничтожив местных обитателей, превратив их в фантомов. Только вот призрака самого Травника я не видел, что вселяет надежду на то, что он жив.

Это оказалась последняя мысль, которую сумел додумать до конца, – сон окончательно сморил меня.

Проснулся я в полной темноте и судорожно зашарил вокруг в поисках «махновки». Пальцы наткнулись на незнакомую пластиковую рукоять… «Вал», ну конечно, у меня же теперь «вал»! И я не на стоянке в палатке, вместе с Мишей. Его больше нет. Это земляной лаз под дворницкой – под домом Травника.

Определившись со своим положением в пространстве, сел. У «живокоста» есть интересное свойство: если, использовав его, начинаешь активно двигаться, он тебя дополнительно бодрит, тонизирует, а если, наоборот, ложишься, замираешь – усыпляет. Травник назвал это, кажется, избирательным воздействием на нейромедиаторы или как-то так. Вот меня и вырубило, пролежал пластом без всяких снов, будто в черную бездну провалился.

Жаль, нет часов. То есть они у меня были, да сломались, новые еще не успел достать. А вот фонарик – правильно сделал, что выключил перед сном. Теперь нащупал его, включил. Сколько времени – не ясно, но, по ощущениям, спал долго. Много часов на самом деле, ведь прошлую ночь поспать не удалось, потом весь день в пути, а тут еще «живокост»… В общем, срубило знатно.

Здесь ничего не изменилось. Лаз, круглая железная дверь, разрытый тайник. Вспомнив про найденное в нем, я нащупал висящую на груди цепочку. Теперь там не только кулон, то есть электронный ключ Михаила, но и кожаный мешочек с пузырьком, а в том – маслянистая зеленая жидкость, тоник под названием «Темнозор».

Я сунул дневник за ремень на спине, взял оружие и пополз назад. Выбравшись из лаза, долго прислушивался под второй дверью, но ничего не услышал. Вообще ничего, полная тишина в дворницкой. Погасив фонарик, приоткрыл дверь и выглянул. Тусклый свет пробивался в пролом, выпавшее оттуда одеяло лежало на полу.

Быстро выяснилось: в лаборатории никого, кроме меня, нет, хотя недавно кто-то здесь побывал. На столе, на стене и полу остались небольшие пятна светящейся слизи. Еще я заметил глубокую царапину на краю стола, а ведь тот был металлический.

Сорванный плакат был располосован, будто ударом когтистой лапы, причем расстояние между когтями впечатляло – по несколько сантиметров. Это какую граблю надо иметь, чтоб так дерануть? Рваные прорехи прошли как раз по изображениям тоников и надписи про Лесной угол.

Главное, что рюкзак лежал на том же месте, нетронутый. Как и коробки с артами.

Собрав их, увязав в брезентовый узел и подвесив к рюкзаку, я вышел из лаборатории. Ни в кухне-спальне, ни в холле – никого. И входная дверь заперта. И как тогда этот, что оставил слизь и следы когтей, проник внутрь? Получается, все же через прореху в окне. Хотя она узкая, с учетом ветки… Ветки?

Насторожившись, я вернулся назад и понял, что изогнутая ветвь переместилась в проломе. Раньше она приходилась точно на середину дыры, слева и справа оставались узкие просветы, в которые я вставил свернутые одеяла. А теперь ветвь сдвинулась влево, сильно смяв одно одеяло – пожалуй, его и не вытащить уже, так зажало, – и открыв большее пространство справа. Словно дерево специально сдвинулось, освобождая для кого-то путь.

Я приоткрыл входную дверь, сунул наружу сначала глушитель «вала», за ним – голову, огляделся, толкнул дверь и шагнул наружу. Никого. Солнце еще не встало, но было достаточно светло. Акации, кусты сирени, дырявая ограда парка, за ней – улица и дома. Магазин со столиками. И никаких призраков-фантомов. Может, они мне почудились? Галлюцинация, надышался какой-то алхимической гадости в дворницкой, или Лес мне голову морочил…

Но велосипед у двери точно не привиделся. Вот он стоит, вполне себе материальный, а значит – могу уехать отсюда.

Так я и сделал. Когда достиг моста, совсем рассвело, хотя небо затянули плотные облака. Было хмуро и зябко. В такое время больше всего хочется в дом, к теплой печке, а еще лучше – в постель под бок к теплой женщине. Но – покой нам только снится. Бросив велосипед в кустах, я стащил со спины рюкзак, положил на землю рядом с брезентовым свертком и достал бинокль.

И увидел на ведущей к мосту дороге, далеко на другом берегу, бодро катящие машины. Впереди трицикл, за ним грузовик, сзади и немного по сторонам – два мотоцикла. Обе компании, объединившись, двинули сюда. И будут здесь буквально через десять минут.

Я схватил коробку с «мочалкой» и побежал к мосту, довольно шаткому и потрепанному сооружению, которое состояло из уходящих в воду бетонных столбиков, проржавевшего каркаса, дощатого настила и железного ограждения. Катящий сюда грузовик с открытым кузовом – максимальный вес для этого моста, больше он просто не выдержит, развалится.

Кто-то из бандитов мог глянуть в бинокль и увидеть меня, поэтому я двигался вполуприсядку. На краю моста открыл коробку и достал «мочалку». Вытащил пучок болиголова из кармана, сдернув с него бечевку, начал втыкать стебли в крупные отверстия на артефакте. При этом то и дело поглядывал на другой берег. Донесся гул моторов – ну вот, они совсем близко.

Когда «мочалка» стала похожа на ежа с мягкими зелеными иглами, я положил ее обратно в чайную коробку, а ту пристроил у ограждения. Крепко привязав к стойке, выпрямился и расстегнул штаны.

Да, мутант меня забери, именно так. Чтобы активировать процесс, на артефакт, соединенный с мутантом-болиголовом, надо помочиться. Не я это придумал. Не знаю, как Травник пришел к такому, какие опыты проводил, как ему вообще взбрело в голову… Он что, на все арты, которые попадают к нему в лабораторию, мочится? И по отдельности, и соединив их с другими артефактами, а потом еще с растениями?.. Силен, экспериментатор, нечего сказать!

Моторы гудели вовсю. Закончив дело, я застегнулся и бросился назад, отряхивая руки. Еще толком не достиг кустов, когда услышал жужжание. Феромоны, в них все дело. Сильная штука, хоть и невидимая. Мельчайшие частицы, которые мы вдыхаем… Среди них есть один тип – релизеры, то есть побуждающие к немедленному действию. Такими феромонами привлекают других особей для спаривания, предупреждают соплеменников о близкой опасности или, наоборот, отпугивают. Для многих феромонов человеческое обоняние слишком грубое, чтобы реально почувствовать запах. Поэтому я ничего не ощутил.

А вот лесные осы – ощутили.

Определенные виды феромонов очень летучие и быстро распространяются на большие расстояния. Если бы Лес не атаковал Мичуринск-2, я бы, наверное, все же не успел, ведь «оазис», от которого протянулось лесное щупальце, был слишком далеко. Но благодаря нападению на город все получилось как надо.

Я присел в кустах, глядя на серое облако, летящее со стороны Мичуринска. Осы, что и требовалось доказать. Дикие ядовитые лесные осы-мутанты. Вспомнился дрозд, влетевший в пролом дворницкой. Что, если птица с ними повстречалась? В яде лесных ос какой-то токсин. Травник говорил, он парализует высшую нервную деятельность и что-то еще нарушает в головном мозге. Притупляет работу одних его частей, активизирует другие… Первичные инстинкты, доставшиеся в наследство от наших диких волосатых предков и по-прежнему глубоко сидящие в сознании любого современного человека, даже того, кто ни за что не хочет это признавать, вырываются наружу, полностью подавляя рациональное поведение. В результате человек становится тем, кого с большой долей условности можно назвать зомби.

На самом деле он не зомби в классическом понимании, потому что человек не умирает. Но он перестает заботиться о себе, поддерживать тело в порядке, умываться, лечиться и при этом жрет первое, что попадется под руку, что могут прокусить и откромсать его зубы, в том числе человечину и мертвечину. Запах, потом вонь… Короче, вскоре он начинает гнить. Можно сказать, что в прямом смысле гнить заживо. Покусанные осами люди уже в первой стадии отравления бездумно агрессивны, злобны, всего боятся и все ненавидят. А во второй стадии они и вправду напоминают ходячих мертвецов.

Я затаился в кустах. Возбужденные осы – это тебе не стая весенних мух. Не знаю, как именно приманивают их феромоны, которые исторгает «мочалка», утыканная стеблями болиголова и окропленная мочой. Михаил как-то предположил, что осы-мужики принимают артефакт за новую матку роя, но Травник эту идею высмеял. Да и неважно это, главное другое: теперь осы станут бессмысленно клубиться над мостом около трех-четырех суток, пока действие моей сборки не прекратится. И все это время по мосту не пройти и не проехать, разве что в герметично закупоренной кабине. Дикие лесные осы и без того агрессивны, а уж если кто приближается к такому облаку…

В общем, будем надеяться, что среди людей Метиса есть хоть один, разбирающийся в данном вопросе, и они тормознут на том берегу, станут решать, что делать. И варианта у них только два: либо ждать, пока осы улетят, то есть часов шестьдесят, либо двигать в обход до ближайшей переправы. Но такой, чтоб форсировать реку на машинах, в округе нет. Есть только брод, где прошел я. Там – только пешком.

Что делать, если бандиты все же решат ждать? Пойду добывать себе новый транспорт, вот что. Это для меня худший вариант, потому что могу и не добыть, но хоть шанс появляется. Если же они направятся к броду – тогда хорошо, все складывается по-моему.

Бандиты остановились и вывалили из машин. Я поднял бинокль. Метис, Боров… Кузьмы не видно… ага, вот он – остался сидеть в трицикле. Раненый, трудно бедняге ходить. Бандит по кличке Рыба стоит в стороне от других, поставив ногу на колесо. У грузовика – четверо бойцов из отряда, прибывшего на встречу с людьми Метиса. Плюс пятый, водитель. Вот зуб даю – не свой зуб, конечно, чей-нибудь чужой, – что это парни из Армии Возрождения. Так, а это кто у нас?.. У стоящего рядом с Метисом высокого мужика были черные кучерявые волосы. Держался он так, будто командовал остальными. Скорее всего, старший среди возрожденцев.

В кузове остался лишь один человек, я видел его голову над кабиной грузовика. Молодая женщина. Почему не выходит? Кажется, и правда прикована к борту. Интересно, что может объединять возрожденцев и бандитов с Черного Рынка? Да не простых бандитов, а отщепенцев: Метис ведь, по словам Сига, был «уволен» Ханом.

Они собрались, чтобы вместе двигаться к какой-то цели. К полигону смерти? К вектору?

На той стороне шло совещание. Одного возрожденца, невысокого роста шустрячка, который все сновал по берегу, привставал на цыпочках и глядел на ос, толкнули в спину. Он сделал шаг на мост, отпрянул, повернулся и закричал на того, кто его толкнул. В ответ засмеялись. Черноволосый командир гаркнул на них, и бойцы стихли. Он снова повернулся к Метису, и эти двое заспорили. Судя по тому, что я видел отсюда, по выражению лиц и жестам, Метис в их компашке был все-таки главнее. Он дважды показал в сторону брода, по которому я перешел реку.

Вскоре разговор закончился, и все вернулись в машины. Я привстал.

Они отогнали технику в сторону с дороги, укрыли тачки в зарослях и принялись выгружаться. Ну, правильно, вдоль берега к нужному месту не проехать, для этого надо вернуться и следовать примерно тем путем, каким на мотоцикле к броду подкатил я. И Метис решил, что это ни к чему, до камней-то недалеко. Я довольно потер руки, достал фляжку и сделал глоток самогона за свое здоровье. План сработал.

Не так-то легко двигаться вдоль берега неширокой речки, в то время как по другому берегу идет отряд людей, которым ты не должен попасться на глаза. Почти сразу выяснилось, что на велосипеде – никак. Пришлось бросить его, а жаль, неплохой был велик.

Я перебегал от укрытия к укрытию, прятался за кустами и кочками. Иногда приходилось ложиться и ползти. Все это выматывало, плохо было и то, что отряд на другом берегу двигался быстро. Пленницу вел кучерявый командир возрожденцев, иногда подталкивал в спину. Впереди широко шагал Метис, Кузьма хромал позади всех, останавливался, брался за грудь. Да уж, идти с такой раной нелегко, тяжело мужику приходится, ножом я его будь здоров ткнул…

Когда отряд по камням перебирался через реку, у меня перед глазами почему-то встала картина того, как Михаил висит в темном кузове, прибитый к борту, истекая кровью, ожидая, чтобы напарник пришел за ним, а того все нет… И кулаки сжались сами собой. Напасть бы на них прямо сейчас! Я лежу за камнями, сбоку от брода, у меня «вал» и «махновка», а бандитов на этом берегу уже трое, включая Метиса… Взять и расстрелять почти что в упор!

Я мотнул головой. Очень хочется, но – нельзя. Часть убью, часть нет, и оставшиеся меня прикончат. Отмстить – это лишь половина дела, хотя и главная, конечно, но есть и вторая: получить ответы на вопросы. Понять, что происходило раньше, кем был мой отец, как они с Михаилом связаны, что такое вектор и полигон смерти. Вдруг смогу даже выяснить тайну мерцающих? И, черт возьми, тайну Леса!

Последними через брод переходили девушка и кучерявый командир возрожденцев. Руки пленнице по такому поводу развязали. Он снова принялся подталкивать ее в спину и на середине речки сделал это слишком сильно – девушка поскользнулась, едва не упав, громко выругалась. Развернувшись, она неожиданно врезала кучерявому кулаком под дых.

Смачно так врезала, от души, не по-женски. Он едва не слетел с камней в реку, выкрикнул «Сука!» и шмякнул ее кулаком в лицо. Переборщил: она свалилась в воду, ушла с головой. Возрожденец, присев на корточки, сумел ухватить ее. Поднял и отвесил еще пару затрещин. Голова девушки мотнулась в одну сторону, в другую, а после откинулась назад – пленница потеряла сознание. Кучерявый взвалил ее на плечо и пошел дальше, ловко балансируя на скользких камнях. М-да, неласковый мужик…

На берегу пленницу быстро привели в чувство, но переодеться не дали, только накинули на плечи плащ. В мокрых ботинках и штанах она серьезно рисковала простудиться.

Когда отряд двинулся дальше, я пропустил людей мимо себя и тихо направился следом. Шли они прямиком к Мичуринску-2. Вот только совершенно непонятно было, что могло понадобиться Метису в этой богом забытой дыре?

В магазин, под входом в который стояли столики со стульями, я проник через заднюю дверь. В торговом зале было большое окно, конечно, давно без стекла. Я встал под ним на колени, вооружившись биноклем, упер локти в подоконник и принялся наблюдать.

Площадь была прямо впереди, дальше начинался парк. За оградой и редкими деревьями виднелась дворницкая, перед ней прохаживались двое возрожденцев.

Метис, Рыба, Боров и командир возрожденцев как раз входили в дворницкую.

Когда отряд зашагал прямиком в Мичуринск-2, я удивился, а потом, когда они подошли к парку, насторожился. Ну а теперь наблюдал за происходящим вообще с изумлением. Метис пришел к Травнику! Такого я, честно говоря, не ждал.

Травник всегда казался мне странноватой личностью. Как-то он упоминал, что до Пандемии был биологом, но что еще я о нем знаю? В Мичуринске-2 обитал пару лет, а где жил раньше и чем занимался – неизвестно, никогда не рассказывал. Про контакты Травника с кочевниками я ничего не слышал, и никаких намеков на это никогда не было. Почему Метис пришел сюда?

Столько вопросов – и опять ни одного ответа. Главное, вопросы только копятся. Травник что, как-то связан с происходящим? Может, он на стороне бандитов? Может, даже ждал их… Хорош бы я был, если б пришел к нему и заявил, что мне нужны составляющие для феромонного манка, чтобы остановить кое-кого. Или он, наоборот, исчез именно потому, что узнал о скором визите банды и не хотел с ними сталкиваться?

А может, я слишком много думаю?

Все это вообще, скорее всего, не связано. Про Травника знают многие, он известная в округе личность. Метис со своими людьми идет в опасное место. Да и сама дорога туда опасна. И он хочет взять у Травника нечто, что поможет ему в пути или в конечной точке. Ведь я и сам заглянул сюда за помощью, так почему бы другим не сделать того же? Это вполне логично и понятно, и не нужно выдумывать никакие странные совпадения. К тому же они могли прийти за лечащим артефактом для Кузьмы.

Надо подойти ближе, решил я и на коленях попятился за сломанный прилавок. В глубине магазина стащил со спины рюкзак, положил в углу зала, рядом «махновку» и футляр с биноклем. «Вал» оставил висеть на спине. Выскочив из магазина тем же путем, которым попал внутрь, пробежал за домами, пересек край площади и через дыру попал в парк.

Выглянул над зарослями, растущими у ограды. Нет, эта позиция ничем не лучше той, которую занимал раньше, но впереди пышный куст сирени, к нему можно подобраться незамеченным. Тем более что теперь рюкзак не мешает. Я пополз. За кустом остановился, огляделся, перекатился, глянул с другой позиции меж веток. Вот, отлично. Свободное от деревьев пространство перед дворницкой было как на ладони.

Пленная женщина лежала, завернувшись в плащ с головой. Рядом на разложенной скатке вытянулся Кузьма, смотрел в небо и поглаживал себе грудь. По обе стороны от них стояли двое людей из отряда, присоединившегося к бандитам Метиса. Мысленно я окрестил одного, у которого была смахивающая на помидор красная рожа, Помидором, а второго, со светлыми волосами, – Блондинчиком. Этот второй стоял ко мне боком, Помидор же сначала прохаживался туда-сюда, а потом остановился лицом к ограде. Блондинчик вроде знакомый, но не вспомню сейчас, где его видел.

У обоих в руках М-16, а рядом с Кузьмой в траве лежит «калашников». Дверь дворницкой открыта, оттуда доносятся голоса.

Вдруг я заметил кое-что еще: пленница, чуть приподняв голову, искоса глядит на Кузьму из-под плаща. А ведь он совсем недалеко лежит, и «калаш» рядом… Неужели собирается схватить оружие, открыть огонь и сбежать? После брода ее вроде так и не связали, ее план может сработать. Хотя вряд ли. Помидор с Блондином стоят в разных точках, она не успеет застрелить и Кузьму, и этих двоих. Помочь ей, что ли?

Я мысленно прикинул ситуацию и покачал головой. Извини, подруга, ты мне никто, я тебя не знаю, и пока что ты мне неинтересна. А вот все эти люди, их цели и намерения – интересны. И вмешиваться в ваши разборки мне не с руки, потому что у меня своя разборка, большая и многоходовая.

Из дворницкой донеслось раздраженное гудение Борова:

– Мазь, а? Где эта мазь хренова? Сколько можно тут топтаться, вон же, Лес рядом, уходить надо.

Его прервали грохот и лязг – кажется, они перевернули железный лабораторный стол. Тяжелые шаги, стук… Затем новый голос, незнакомый:

– Метис, ты обещал мне эту мазь. И Травника нанять в проводники.

А это не старший ли возрожденец заговорил? Голос звучит довольно уверенно, даже требовательно. Вряд ли рядовые бойцы стали бы так обращаться к Метису.

Главарь бандитов ответил, как обычно, холодно и мрачно:

– Ты не ребеночек, Фара, а мазь – не леденец. Нету ее здесь – значит, нету.

Фара, да? Ну, хрен с ним, пусть будет Фара. Он снова заговорил:

– Где-то рядом ренегаты шастают, понимаешь? В любой момент наскочить могут. Ты мазь обещал! С ней в Лесу могли бы хоть на время укрыться, со следа их сбить. А теперь что?

Говорил он хоть и с претензией, но без особого напора, скорее даже просительно. Вот как-то сразу чувствуется, кто из них подчиняется, а кто реально командует.

– Теперь что, спрашиваю, делаем?

– А теперь – нет у нас мази, – отрезал Метис. – Лес сюда потянулся, Травник снялся с места. Такое не предвидеть. Лучше объясни: зачем ты эту девку выкрал?

– Я говорил: она сестра Шульгина, который командует ренегатами.

– Я знаю, что говорил. Но зачем она тебе?

– Ну как это – зачем? Чтоб прикрываться ею. Чтоб ренегаты не наскочили. Мы ж обсуждали уже, почему опять спрашиваешь?

– Потому что ни черта мы ею не прикрываемся. Ты трясешься, что они могут напасть. Ну, и если так, то какой с нее в результате толк? Обузу с собой тащим, и все.

Донесся равнодушный голос Рыбы:

– Прирезать бабу. Можно мне?

– Да усохни ты! – повысил голос Фара. – Со вчерашнего дня только и бухтишь: того пристрелить, этого прирезать… Маньяк, что ли?

Снаружи Кузьма поднял голову и хрипло прокричал:

– Найдите мне «живокост»! У Травника должен быть, сдохну же!

– Нету здесь артов! – загудел в ответ Боров. – Ни одного, и Травника нету!

– Тогда какое-то снадобье лечебное!

– Ничего тут нету больше, Кузьма! Травник свалил и свое добро унес. А что не он унес – то, наверное, после него успели…

– А, твою мать! – перебил Фара. – Что за слизь такая светящаяся? Башмаком вляпался… Так, а это рисунок какой-то, что ли? Порванный только.

– Дай мне, – велел Метис. – Боров, стол обратно поставь, хочу посмотреть, что здесь намалевано. А вы пошарьте еще и посмотрите в этом лазе за стеной. Что там за дверь внизу?

– Непонятно, – ответил Боров. – Плохо, взрывчатки нет, а так не вскрыть. Крепкая, сволочь.

Обыск дворницкой продолжался. Я наблюдал, слушал и думал. Они ищут мазь, с помощью которой можно войти в Лес. Я такой не видел ни разу, хотя слухи о подобных штуках ходят, но никогда не думал, что Травник умеет их делать. С другой стороны, он ведь мог входить в Лес. В тот самый оазис, от которого сюда протянулось щупальце. Неглубоко, но по краю – ходил. Это я точно знал, один раз мы с Михаилом даже поджидали его недалеко от лесной границы. Так, может, Травник умел это не сам по себе, а именно благодаря мази, которую теперь ищут бандиты?

Не означает ли это, что Травник – из Края?

Край – необычное место, расположенное далеко отсюда. Про краевцев точно известно, что они ходят в Лес. И что подобные мази делать умеют. Если Травник из Края, то почему ушел оттуда? Повздорил с тамошними Старейшинами или по другой причине? В общем, любопытно все это, но возникает вопрос: мне сейчас какое дело? Польза какая, прок, выгода? Ведь не оставляет ощущение, что все происходящее свернуто в какой-то путаный клубок. Все события, свидетелем и участником которых я стал за последнее время, включая исчезновение Травника, – это не разрозненные происшествия, а нечто единое, и, разобравшись в нем, я смогу извлечь для себя профит. С другой стороны, я ведь уже знаю, для чего они пришли сюда: за мазью, чтобы при необходимости на время укрыться в Лесу от преследователей, которых послал брат пленной женщины. И еще они хотели нанять Травника в проводники, то есть он должен хорошо знать места, куда они идут. Все вроде бы просто, и никакой зловещей тайны под всем этим не скрыто…

Тогда почему Михаил вспомнил про Травника перед смертью?

Поток мыслей прервался, когда на краю крыши что-то шевельнулось, и я вскинул голову. Там скользнул прозрачный силуэт, будто отлитый из мягкого стекла. Ничего материального, просто искажение пространства…

Помидор, перед тем повернувшийся лицом к дворницкой, ничего не заметил, а Блондин дернулся. Я схватился за «вал». Размытое движение, шелест воздуха… Блондин заорал, когда его сбило на землю. Будто невидимые клинки прочертили тело от бедра до плеча наискось, через живот и грудь. Брызнула кровь. Он завизжал, как свинья.

Пленница подняла голову, Кузьма резко сел, схватив «калаш». Помидор повернулся. Снова размытое движение – в обратную сторону, от земли к крыше, – и тогда Кузьма открыл огонь. Все-таки тертый мужик, сразу видно. Как говорится, многое повидал и многих перестрелял. Удивительно, но он сумел попасть в этот стремительно пронесшийся по воздуху едва различимый силуэт!

Полетели красные брызги, раздался хриплый вой. Крутанувшись на краю крыши, силуэт на миг проявился четче, яснее, но лишь на миг. Оттолкнулся – и сиганул обратно. Кузьма повел за ним стволом автомата.

Я подумал о том, что, может быть, это совсем не леший, какой-то другой мутант или другая порода леших… Допустим, назовем его пока что невидимкой. Мысль эта промелькнула мгновенно. Вслед за Кузьмой открыл огонь Помидор, но тут силуэт невидимки исчез полностью. «Калашников» смолк, Кузьма закашлялся, мучительно содрогаясь, начал перезаряжаться.

– Где он?! Где?! – Помидор, стоя на одном колене, дергал стволом.

Вдруг лежащее навзничь тело Блондина дернулось и поползло по земле. Женщина ахнула. Одна рука Блондина протянулась вперед, вторая волочилась вдоль тела, голова подскакивала на земле. Кисть вытянутой руки, изогнутая под острым углом, будто сломанная в суставе, прямо на глазах превратилась в кровавую тряпку. Невидимый мутант волок его по земле, вцепившись зубами.

– Артем! Артем!!! – заорал Помидор.

Я вдруг понял, что стою на коленях, далеко высунувшись из-за куста. «Вал» в руках, приклад вдавлен в плечо, глушитель смотрит точно на размытый, текучий силуэт, который маячит перед ползущим по земле телом. Невидимка быстро пятился, ухватив пастью кисть Артема.

Кузьма с Помидором целились, но не стреляли, боялись попасть в человека. А женщина смотрела на меня.

Я кивнул ей и быстро приложил указательный палец к губам. И упал плашмя, когда из дворницкой посыпали бандиты. Боров, недолго думая, открыл огонь из пулемета вслед мутанту. Тот выпустил тело, которое осталось лежать неподвижно – хана Артему-Блондину, – и снова исчез целиком, будто растворился в воздухе, лишь череда красных пятен показала путь, по которому он рванул к деревьям.

Из-за них донесся хриплый вой. А потом другой, словно в ответ, – далекий и глухой. Через несколько секунд он повторился, уже громче. Может, это все-таки леший и теперь его вторая, темная, половина спешит на выручку светлой?

Метис перекинулся с Кузьмой парой реплик, а Фара схватил в охапку женщину, поднял на ноги. Помидор, склонившись над телом Артема, сказал:

– Мертв.

Вой снова прозвучал, теперь было отчетливо слышно, что доносится он из-за дворницкой, то есть с участка, захваченного Лесом.

– Уходим, – приказал Метис. – Быстро!

Довольно быстро я понял, что долго так продолжаться не может. Слишком тяжело следить за отрядом вооруженных и настороженных бойцов: выматываешься и начинаешь допускать ошибки. День так протяну, второй – не больше. Хотя пересеченная местность была мне на руку. В паре километров впереди лежало обширное болото, к которому двигался отряд: земля становилась все мягче, а то и дело встречающиеся на пути крупные кочки, поросшие травой и кустами, помогали прятаться. Еще – деревья, заросли… Укрытий, в общем, хватало. Я перебегал от одного к другому, но мешало то, что отряд часто останавливался, вперед высылали разведчиков, иногда они забирались на холмы, мимо которых проходили, и разглядывали окрестности в бинокли. В общем, спалиться я мог в любой момент, к тому же мешал рюкзак.

После смерти Блондина отряд уменьшился до девяти человек плюс пленница. Иногда они перекликались, и в конечном счете я запомнил прозвища всех возрожденцев. Метис со своими – то есть Боровом, Рыбой и Кузьмой – плюс Фара, Помидор, которого величали – надо же! – Томатом, еще Шутер, Серый и Павлуша. Последний чем-то смахивал на Кузьму, тоже в возрасте и бородатый, но поросль на лице у него была светло-русая, а сам он – потолще Кузьмы. Серого, рядового бойца, часто подшучивающего над другим бойцом, Шутером, так звали просто потому, что его настоящее имя – Сергей. Шутер же был невысоким, подвижным и юрким, его чаще других посылали в разведку.

На какое-то время я потерял отряд, вошедший в небольшую рощу. Решив, что идти через нее опасно, слишком велик шанс наткнуться на тех, за кем следишь, я направился в обход. Когда обогнул рощу, увидел, что люди остановились метрах в двадцати впереди… и тут же повалился лицом на землю, потому что засек движение в кроне дерева.

Сидящий на ветке Шутер в бинокль разглядывал, что там впереди, у болота. Хорошо, что я подошел сбоку, а то бы он меня в момент засек. Но и сейчас рюкзак на спине торчит горбом, и заметить его нетрудно.

Все-таки он меня не увидел. Поводил еще биноклем туда-сюда и уставился вдаль. Высматривает, что ли, ренегатов майора Шульгина, про которого упоминал Фара? Кстати, что это за ренегаты такие? Возрожденцы, ренегаты… Совсем я не знаю ситуации в Армии Возрождения, мы почти не сталкивались с ними. Базируются они где-то в непонятном месте, где мы с Михаилом никогда не бывали. Даже не слышали ни от кого, где основная база возрожденцев. На самом деле, если задуматься, это довольно странно, потому что вот Край или Черный Рынок – все знают, где находятся эти места, а про базу армейцев ничего неизвестно… И это при том, что они составляют немалую силу, а если всерьез схлестнуться с теми же кочевыми байкерами, то до финала и неясно, чья возьмет. Иногда в округе появляются небольшие армейские отряды, которые открыто конфликтуют с отдельными бандами кочевников – борются за зоны влияния; солдаты останавливаются в поселках, принуждают местных обеспечивать их провизией. При этом всерьез не мародерствуют, то есть ведут себя поприличнее большинства байкеров. У них дисциплина, подчинение командованию, даже форма своя есть, хотя не на всех солдат ее хватает.

Шутер спустился с дерева и бодро, чуть не вприпрыжку, поспешил к своим. Энергичный паренек. Глядя ему вслед, я перевел дух. Все это время «вал» был нацелен на него, и, если бы Шутер заметил меня, пришлось бы его валить. Валить из «вала», такой вот каламбур… А это означало начало серьезных проблем: пришлось бы отступать, прятаться и думать, что делать дальше.

Маленький возрожденец подошел к остальным, у них с Фарой и Метисом состоялся короткий разговор, после чего отряд двинулся дальше.

Местность становилась все более топкой. Выглядывая из-за очередной кочки, я заметил, что люди впереди свернули. Что там такое? Когда прошел немного дальше, стало понятно: аномалия. Выглядела она неприятно и опасно – как будто на землю вылили цистерну кислоты и та проела яму глубиной метра полтора. Внизу окислившаяся, смешанная с ядовитой слизью порода, на дне торчит несколько столбиков затвердевшей земли. Иногда на таких столбах лежат сформированные аномалией артефакты.

Послышался легкий гул, а еще начало пощипывать ноздри, глаза, и пришлось забирать влево. Звук издавали земляные столбы, к тому же они мелко дрожали, причем энергия вибрации в них постепенно накапливалась. В этом и состоит основная опасность: среагировав на движение, столбы начинают сотрясаться и подымают облако едкой, ядовитой пыли. Вдохнешь такую немного – и тебе предстоит сутки отлеживаться, голова раскалываться будет, тошнить, а вдохнешь побольше – так и не встанешь. Имеется и другая опасность: если энергии в аномалии накопилось много, там что-то срабатывает, происходит разряд, пыль вспыхивает. В радиусе десятка метров гибнет все живое. После этого аномалия успокаивается, начинает копить энергию заново, и в это время можно забрать лежащие на столбах арты.

Тут на самом большом столбе тоже что-то было, я даже рискнул подойти немного ближе, чтоб посмотреть, но увидел, что это всего лишь полуразложившийся труп болотного мутанта. Эти твари напоминают помесь выдры с огромной лягушкой. У них большие выпуклые глаза, а на теле почти нет шерсти, только у загривка мягкая серая поросль. Шкура слизистая, пупырчатая, бледно-зеленая. Когтистые гладкие лапы, а еще жабры и короткие хвосты. Пахнут выдры-мутанты сладковатой кислятиной.

Обогнув аномалию, я стал догонять отряд, и вскоре на фоне вечернего неба впереди проступила необычная штуковина: большая, накренившаяся, бугристая. Все, граница болот рядом. Почти пришли.

Решив, что в болота отряд с ходу не войдет, я приотстал. Сомнительно, что они решатся пересекать его ночью, скорее всего, разобьют сейчас лагерь.

Так и оказалось, причем встал отряд аккурат возле торчащей впереди бугристой возвышенности. Когда я ползком подобрался ближе, там уже разжигали два костра, и я свернул, чтобы очутиться под прикрытием громады, у подножия которой устроили стоянку.

Это была опора старой высоковольтной линии, атакованная деревом-мутантом. Один решетчатый рог вышки отломался и лежал на земле, а вся конструкция сильно накренилась. Толстые ветви плотно оплели ее.

Редко увидишь такое, чтобы дерево-мутант стояло далеко от других, но это почему-то выросло отдельно. А потом умерло, во всяком случае, на нем уже давным-давно не было ни единого листика. Ствол у основания – человек семь надо, чтоб обхватить. Земля вокруг него взрыта корнями. Между твердыми коричневыми буграми зияют провалы и темные дыры, где копошатся мелкие зверьки, ползают змеи, многоножки и жуки – странные насекомые, которых не увидишь в других местах. В паре метров над землей ствол резко искривлялся, будто не мог выдержать собственного веса, в сторону опоры ЛЭП. Дальше он распадался на множество толстых ветвей, которые змеями оплели ее, сломав часть железных штанг и согнув другие. Дерево-великан и опора стояли, будто обнявшись. Вместе они напоминали фантастическую башню – покосившуюся, давно заброшенную.

Я решил, что с рюкзаком точно не смогу подобраться ближе к стоянке, снял его и вместе со свертком, где были артефакты, положил на дно оврага неподалеку. Забросав ветками, пополз к лагерю со стороны дерева-мутанта.

Донесся голос Метиса:

– Как станет темнее, дуй на дерево. Дежуришь два часа, сменяет Боров.

Я перелез через сырую черную яму, в глубине которой что-то копошилось и шуршало, забрался на торчащий бугром изгиб корня и выглянул из-за ствола. Главарь бандитов стоял перед Шутером. Горели два костра.

– А чего я? – насупился Шутер. – Не люблю деревья эти. Они живые вроде.

– Чушь не неси, малой. Сейчас жрешь, потом лезешь наверх.

– Не, а чего я?

– Ты лазишь хорошо. – Метис отвернулся.

– Не, слушай! – Шутер запястьем вытер нос. – Ты сам лезь, если тебе печет, а я лучше тут внизу побуду.

Раз – и кулак Метиса впечатался в его лицо. Как и на СТО, когда он ударил Борзого, я не заметил движения, просто Шутер вдруг очутился на земле. Сидящие у костра Томат с Серым и Павлушей повернулись, схватившись за оружие. Из палатки выглянул Боров, а стоящий возле пленницы Фара развернулся на каблуках.

Шутер вскочил, схватился за пистолет в кобуре, выкрикнув возмущенно-просительно: «Командир!» Фара, в два шага оказавшийся рядом, схватил его за руку и не позволил вытащить оружие.

– Слушаться его, понял?! – процедил он, сверкая глазами. – А то и я добавлю!

Чтобы угроза казалась убедительней, Фара занес кулак над головой маленького бойца и, когда тот съежился, повернулся к остальным:

– Всех касается! Метис сейчас командир, его слушать. Вопросы есть? Нет? Вот так!

Отпустив Шутера, он вернулся к пленнице, присел рядом с ней, заговорил. Женщина отвернулась. Волосы у нее были совсем короткие, «ежиком», а лицо угрюмое.

Кузьма подбросил в костер еще веток, Боров с Рыбой принесли котелок, и здоровяк повесил его над костром. Рыба налил воды из большой фляги, сыпанул крупы. Я отполз немного, осторожно приподнялся, чтобы было лучше видно. Шутер уселся у второго костра и закурил. Вода вскоре забулькала, потянуло гречкой, у меня заурчало в животе. Вспомнив, что оставил в рюкзаке припасы, я собрался было вернуться к оврагу и перекусить, но решил, что потерплю.

С мисками в руках люди расселись двумя группами: Томат, Шутер, Серый, Павлуша, Боров и Рыба – у большого костра, рядом они посадили пленницу; Метис и Фара с Кузьмой – возле другого, поменьше. Донеслось чавканье, бульканье и стук ложек. Я сглотнул. Прикинул обстановку – и полез на дерево.

Ветви толщиной с поясницу изгибались, охватывая железные штанги, иногда чуть ли не узлами завивались вокруг них. Вскоре я очутился посреди запутанного древесного лабиринта, приходилось то ползти через узкое пространство между массивными сучьями, то повисать на руках, раскачиваться и прыгать. В конце концов устроился в выемке на толстой изгибающейся ветке почти точно над стоянкой. Дул ветер, дым от костров уходил в сторону и не мешал обзору.

Девять голов отчетливо виднелись сверху. А ведь сейчас я, наверное, мог бы завалить их всех. У меня есть арты, то есть они остались в овраге, но можно принести их сюда. Например, «мочалка»… Если ее активировать – превращается в гранату, которая при взрыве выбрасывает облако смертельно ядовитых спор. Я могу взорвать ее и открыть огонь из «вала». Большинство сидящих внизу точно убью, а может, и всех.

И на свои вопросы так и не получу ответов. Нет уж, лучше выждать.

Я находился ближе к костру, у которого сидели рядовые члены отряда. Шутер громко сопел и все никак не мог свернуть самокрутку – разнервничался малый после свары с Метисом, – Павлуша с Серым вовсю наворачивали кашу. Павлуша доел первым, вытер рукавом рот, рыгнул и сказал:

– А вот историю про Степку Решетова рассказывал я вам?

Шутер отмалчивался, а Серый ответил:

– Вечно ты с историями своими…

– Не, ну а чего бы не рассказать, мы ж не мутанты какие, молчать всю дорогу. Вот, слушайте… – Павлуша откашлялся и заговорил медленнее, тщательно подбирая слова, будто читал по книге: – Бродяга Степка Решетов просто пытался выжить, как все. Он не был хорошим охотником, не собирал больше всех артефактов и в аномалиях не очень разбирался. Степка был обычным человеком. Поэтому он даже удивился, когда в баре ему предложили работу довольно серьезные ребята из какого-то клана: надо было всего лишь сходить за вещами одного из них в брошенный городок неподалеку.

Шутер наконец разобрался с самокруткой и закурил. Они с Серым слушали не перебивая, и рассказчик продолжал:

– Ну вот, значит, не веря своему счастью, Степка тщательно подготовился, чтобы утром пойти в городок в пяти километрах от того места. По своей природной наивности он даже не задумался, почему бойцы не отправились туда сами, а наняли не очень умелого бродягу. Он уже бывал в том городе, так что при помощи записки с пояснениями, которую ему дали, Степка быстро нашел нужное место.

Это был пятиэтажный дом с черной крышей, уставившийся на непрошеного гостя пустыми проемами окон. Степка немного побаивался заходить в брошенные дома, но мысли о большом вознаграждении за легкое дельце толкали его дальше. Внутри было темно, сыро и страшновато. Степка вначале шарахался от неожиданных шорохов, но оказалось, что это шуршат, бегая, крысы, потревоженные бродягой. По старым лестницам он забрался на второй этаж, где лежали вещи, которые требовалось забрать. Увидел в конце коридора два зеленых рюкзака и сразу понял: вот она, его цель. Он пошел к рюкзакам, потом побежал… но, сколько ни шел, сколько ни бежал, коридор все не заканчивался, будто Степка стоял на одном месте. Тогда он оглянулся назад – и увидел тот же самый коридор с двумя рюкзаками в конце! Как так?! И там рюкзаки, и там рюкзаки, и куда ни иди, ближе они не становятся!

Отчаявшись преодолеть морок, он повернул в другие комнаты, но и там были те же самые коридоры. Степка пытался выбраться через окна, однако в тот момент, когда высовывался, непонятная сила тянула его обратно и отшвыривала все в тот же коридор.

Павлуша многозначительно оглядел людей у костра.

– Однажды другой бродяга, проходя мимо старого пятиэтажного дома с черной крышей, нашел в траве смятую бумагу, на которой Степка Решетов описывал эту историю и умолял прийти за ним, выручить. Но никто, конечно, не пошел в тот дом. А иногда ночью, проходя мимо него, можно увидеть, как внутри мечется луч фонаря, а еще разглядеть темный силуэт Степки Решетова за одним из окон…

– Вот скажи, ты это все только что выдумал? – спросил Шутер.

– Не-а, – мотнул головой Павлуша и потрепал себя за бороду. – Мне это на Черном Рынке рассказали, свидетели.

– Свидетели чего?

– Да те, что Решетова в том доме позже видали.

Дальше я не слушал – отполз по ветке в сторону, бесшумно перебрался на другую и очутился над костром, возле которого сидели Метис и Фара с Кузьмой. Главарь бандитов как раз, бросив пустую миску в траву, покосился на людей у второго костра и негромко, чтобы там не было слышно, произнес:

– Как там майора твоего звать? Шульга?

– Шульгин, – поправил Фара.

– А эта, значит, сестра его.

– Младшая.

– Ну-ну, – задумчиво сказал Метис.

– А не боишься, что возрожденцы целый батальон пришлют, чтоб ее отбить? – спросил Кузьма.

Фара отмахнулся от него:

– С чего вдруг? Я ж сказал: Шульгин – ренегат, так их называют. Он со своими людьми ушел из армии и теперь против всех. Скорее уж за ним батальон пошлют, чем за нами.

– Значит, Шульгин от них ушел, а ты от Шульгина ушел, – заметил Метис.

– Вроде того. Он же не захотел с тобой дело иметь, а я, как ты к нам заявился, сразу понял: что-то жирное тут намечается.

– Правильно понял. Но девку не надо было с собой вести. – Метис поднял веточку, достал нож, остругал и стал ковырять ею в зубах. – Только мешает, да и сбежать может.

– Сбежать попробует – пристрелим, – возразил Фара. – Шульгин сестру любит, не прикажет по ней открывать огонь. Так что, если даже их отряд нас догонит до того, как попадем в нужное место, сможем как минимум переговоры вести. А эта Алинка… что там, сильно не мешает. Ты лучше скажи, мы как двигаемся дальше?

– Не знаю, – ответил Метис.

Фара удивленно поднял голову:

– Что значит «не знаешь»?

– Твой Артем знал. Знал, а?

– Ну да. Я ж потому его и привел. Нашел, договорился, чтоб сопровождал нас…

– А теперь он мертвый. И кто нас поведет? Мы знаем только общее направление.

Фара показал на Кузьму:

– Так он же там вроде был…

– Вроде, ага, – поморщился тот, осторожно трогая грудь. – Знаешь, сколько лет прошло? И потом, нас туда возили так… маршрут мне, короче, никто не докладывал.

– Ну и как мы теперь? – Командир возрожденцев явно занервничал. – Я не пойму, почему мы вообще тогда шли сюда все это время?

Метис ответил:

– Шли, потому что направление известно. Теперь пришли. А вот дальше… Через болото есть безопасные тропки, которые знал Артем. Он хорошим проводником по этим местам был. А мы не знаем их и Травника тоже не смогли заполучить.

Главарь бандитов выплюнул зубочистку и продолжил:

– Почему, ты думаешь, мы на ночь здесь остановились? При том, что спешим и что ренегаты твои рыщут где-то в округе? Сделали бы привал на пару часов, и Артем нас сразу дальше повел. Со знающим человеком через болота и ночью можно.

– Хорошо, хорошо, так что теперь будем делать?

– Утром выступим, – пожал плечами Метис. – Медленно и осторожно. Другого варианта нет.

– Да мы половину людей в болотах оставим!

– Не надо было единственного проводника часовым в парке назначать, особенно с учетом того, что мы тогда уже видели: Травника нет. Ты вон Серого с Томатом тогда мог снаружи поставить, кто не так ценен… А проводника всегда надо держать рядом с собой, пока он не понадобится. Короче, мы сейчас ничего не решим. Утром все. Говори своему юркому, чтоб лез дежурить, или я его еще раз опрокину.

– Шутер! – позвал Фара. – На дерево – живо! И следи постоянно, не спать там! Замечу, что кемаришь, башку раскрою!

– А когда меня сменят? – спросил маленький боец, выпрямляясь.

– Тебе сказали уже: через два часа.

Я развернулся на животе и быстро пополз назад, чтобы спрятаться и переждать, пока поднимется Шутер. Думал я при этом о том, что план нужно менять. У них нет проводника. Проводник им нужен. У меня же другая проблема: незаметно следить за отрядом будет все сложнее, а на болоте, пожалуй что, и невозможно.

И если немного пораскинуть мозгами, то можно понять, как завтра утром одним махом решить оба эти вопроса.

Болотные выдры жрут лягушек и змей. Та, в которую я целился, именно этим сейчас и занималась. Она изловила большого водяного ужа и, лежа на островке посреди тенистой заводи, медленно и сладострастно пожирала его, втягивая в пасть. Мерзкая все-таки тварь, но мутантов других видов поблизости нет, придется работать с тем, что имеем.

С этой мыслью я вдавил спусковой крючок.

Для дела использовал «махновку», а не «вал», на что была одна веская, серьезная причина. «Махновка» ЗВУЧАЛА.

Выстрел далеко разнесся над утренними болотами. Едва рассвело, было зябко, и голубоватый, похожий на дымку от костра туман висел в воздухе. Сквозь него проступали кочки, кусты и редкие деревца. Где-то в глубине болот тоскливо, монотонно ухала птица.

Пуля попала, куда я и целился: в толстую шею. Пупырчатая, отсвечивающая лиловым шкура лопнула. Брызнула светлая, чуть ли не прозрачная кровь. Выдра дернулась, выпучив огромные глупые глаза, привстала на кривых лапах и упала на брюхо. Тело ее мелко закачалось, задрожало, как квашня. Я выстрелил еще дважды, но не в мутанта, который уже сдох, а поверх него.

Вот теперь они точно услышат и всполошатся. Хотя, судя по дисциплине, которую поддерживал главарь в банде, даже в этот утренний час хоть один часовой да не спит, и если так, то он и первый выстрел услышал.

Выйдя из кустов, я повесил ружье на ремень и перешагнул через воду на островок. Выдра лежала там, где упала, в глазах-блюдцах, закрытых мутной пленкой, отражалось болото. Уж наполовину торчал из пасти. Ну, гадость! Натянув перчатки, я схватил его за хвост, вытащил изжеванное тело и отбросил в воду. Обошел выдру кругом. Крупная она, тяжелая. Кило двенадцать-пятнадцать, надо было поменьше найти. Но у меня просто не было времени бродить по болоту в поисках подходящей твари. Я схватил ее за задние лапы, приподнял, крякнул и взвалил на плечо.

И пошел назад к краю болот, в ту сторону, где в утренней дымке маячила опора ЛЭП, оплетенная ветвями мертвого дерева.

Вскоре услышал шаги. Туман начал рассеиваться, видно стало лучше, и впереди возникли силуэты. Трое. Они меня тоже увидели и почти мгновенно исчезли из виду. Залегли хлопцы, молодцом, реакция есть. Я шел дальше как ни в чем не бывало, и даже принялся насвистывать какую-то ерунду, но потом решил, что это уже перебор, и замолк.

– Стоять! – оклик донесся справа. Ага, парни расползлись, пока я соловья изображал. Сделав еще пару шагов, остановился. Впереди, справа и слева одновременно появились трое – до того они лежали, целясь в меня, а теперь выпрямились. Так, Рыба передо мной, Серый с Шутером слева и справа. Насторожены, пальцы на спусковых крючках. У Рыбы такой вид, будто собирается прямо сейчас отправить меня на дно болота.

– О, привет! – подал голос я. – Тоже охотитесь?

– А ты, значит, охотишься? – уточнил Шутер.

– Ну да. Во! – Я повернулся, чтоб он увидел выдру. – А что еще в этих местах можно делать?

Рыба оглядел меня тусклыми безжизненными глазами и велел:

– Ствол положи.

Пожав плечами, я бросил выдру на землю, стянул с плеча ремешок «вала», отстегнул от ремня «махновку». В это время все трое медленно приближались ко мне.

– Слушайте, парни, почва тут – сплошная вода, не хочу в нее свое оружие класть. – Я притопнул ногой, громко хлюпнув жижей. – Смотрите, разряжаю.

Медленно вытащил магазин из «вала», сунул его в карман.

– Вот так, теперь просто мои стволы возьмите, и все путем.

– Берите, – кивнул Рыба.

Шутер забрал «махновку», Серый – «вал». Я спросил:

– А выдру можно подобрать?

– Подыми.

Я снова взвалил добычу на плечо и широко улыбнулся:

– Ну, куда теперь?

– За мной. – Он развернулся и зашагал обратно, остальные двое пошли по сторонам от меня.

– Слушай, охотник, – заговорил Шутер, – а зачем тебе выдра? Я слышал, они ж твари бессмысленные совсем. С нее никакого толку.

– Почему же, есть толк, – возразил я, вовсю изображая добродушного малого. – Стал бы я без толку мутанта промышлять.

– Да какой толк? Я ж видел: шкура у них, если снять, сохнет, становится ломкой, а потом вообще рвется.

Серый поддержал его:

– Это точно, ее ни на что не пустишь. И мясо у выдр ядовитое.

– А жир? – возмутился я. – Не слыхали про жир болотной выдры, а туда же, критикуете! Жир у нее отменный.

– Ну и зачем он, такой отменный?

– Зачем-зачем… Горючее это.

– В тачку, что ли, заливать? – поразился Шутер.

– Сам ты тачка! Для костра. Жир твердеет на воздухе. Нарезаешь его такими брусками, пока он вроде желе, а потом в бумагу заворачиваешь – и в рюкзак, ну, или куда еще. Жир этот, короче, как сухой спирт, только лучше.

Я покосился на него. Шутер слушал, приоткрыв рот.

– Эх ты, деревня! – снисходительно добавил я. – Вот так-то: век живи – век учись. Два века живи – два учись. Жизнь живи – всю жизнь учись. Короче, на болоте если ночь застала, хвороста нету или он совсем уж мокрый и не горит, то выдру валишь, жир нарезаешь, ждешь пару часов и потом топишь. Горит он долго. Это первое, а второе – когти ее.

– Когти растолочь, – бросил Рыба, не оглядываясь. – В мази добавляют.

– Вот, правильно, – кивнул я. – Напарник ваш, гляжу, больше знает. А куда вы меня ведете вообще, а?

– А вот сюда, – ответил Шутер и показал вперед: – Уже пришли.

В лагере у подножия вышки меня встретили холодно. Обыскали, забрали все мало-мальски ценное, заставили снять куртку, расстелили ее у кострища и положили на нее все мое добро.

Перед тем как идти за выдрой, я обмотал левитирующий «оникс» бинтом и привязал к правой лодыжке под штаниной. Штаны на мне были широкие, я вообще уважаю только свободную, мешковатую одежду, чтоб не стесняла движения. В общем, «оникс» было не видно, и это хорошо, потому что уверен: если бы его нашли – остался бы я без «оникса». Слишком ценный арт, Метис бы его забрал себе. Повязка на лодыжке – не ахти какой тайник, потому что туда иногда пристегивают нож или кобуру с небольшим пистолетом, и при серьезном обыске арт бы нашли. Но всерьез меня никто не обыскал, как-то не ожидают особого хитроумно припрятанного оружия от простодушного болотного охотника. На это я и рассчитывал.

На моей левой лодыжке была вторая повязка и под ней – пузырек с тоником. Дневник Травника спрятать было негде, поэтому его я просто бросил на дно рюкзака. Всякую бумагу охотники да старатели с собой носят часто: для самокруток, на растопку или для других, понятных целей. Решив, что дневник особого внимания не привлечет, я просто сунул его на дно рюкзака… И действительно – шмоная рюкзак, никто не обратил внимания на рваную тетрадку. А вот кулон-ключ Миши мог вызвать нездоровый интерес и поэтому был спрятан надежнее всего остального, в тайнике гораздо более хитром, чем повязка на ноге. Тайник этот находился в моем ремне – кармашек с обратной стороны, с прорезью, закрытой «молнией» и скрытой под узким кожаным клапаном. В общем, если только ремень не отберут, за кулон можно не опасаться.

Я поймал взгляд пленницы. Она сидела все в той же позе, обхватив себя за колени, завернувшись в плащ, и недоверчиво смотрела на меня исподлобья.

– Ну? – Метис перебрал лежащие на моей куртке вещи. – Кто такой?

– Охотник, – сказал я. – Стасом звать.

Главарь бандитов окинул меня тяжелым, недоверчивым взглядом и, кажется, собрался задать следующий вопрос, но его перебил Фара:

– Часто в этих местах промышляешь?

– Постоянно. Жир гоню и в поселки окрестные сдаю. То есть меняю – на еду, патроны. На всякое. Когти еще, ну и на змея вот тоже охочусь…

– А со змеями что делают? – скривился Шутер. – Неужели едят?

– А то! Это ж тебе не выдра, почему б и не есть змея?

– На выдр, значит, охотишься, – повторил Метис с неопределенным выражением.

Фара подошел ко мне ближе, пригляделся:

– Нет, я тебя раньше не видел. Давно ты здесь?

– Давно, ага.

– А живешь-то где вообще?

– Нигде конкретно. – Я кивнул на опору: – Иногда вот под ней останавливаюсь, где вы сейчас. Мою стоянку, можно сказать, заняли. А иногда в болоте ночую. Или в Гниловке той же.

– Аж до Гниловки ходишь? – заинтересовался Фара. – Это хорошо.

– То есть ты знаешь болота? – уточнил подошедший к нам Кузьма.

– Ха! – Я поднял пятерню, показав им растопыренные пальцы. – Как свои пять знаю. Все тропки здесь переходил-перенюхал.

Метис с Фарой переглянулись. По тяжелому лицу бандита ни о чем невозможно было догадаться. Я впервые видел вблизи и при нормальном освещении убийцу Миши, вчера сверху лица было особо не разглядеть. Мужик в районе сорока, черная щетина, глаза темные, лицо – малоподвижное и какое-то серое. И взгляд мрачный, недобрый, причем так он, кажется, смотрел не только на меня, а и на весь окружающий мир.

– А вы куда вообще направляетесь, хлопцы? – заговорил я, оглядываясь. – Смотрю, форма на вас такая… Хотя не на всех.

– Тебе до нашей формы дела не должно быть, понял? – сразу напрягся Фара.

– Да ладно, ладно. Мне и правда дела нет. Так что, может, вы меня отпустите? И разойдемся своими тропками-дорожками.

– Много за жир патронов дают? – спросил Метис.

– За тот, что из этой дуры вытоплю, – я пнул лежащего под ногами мутанта, – с десяток для «махновки» получу и еще, может, спичек.

– Не густо.

Я поймал взгляд Рыбы, который вдруг уставился на меня. В прозрачных глазах его что-то появилось, какое-то чувство… Узнавание, что ли? Под ложечкой засосало. Да нет же, не может он меня узнать! Бандиты не видели непрошеного ночного гостя вблизи и лиц ав темноте никак не могли разглядеть. Тогда с чего он вдруг насторожился? Хотя Рыба так ничего и не сказал – просто глядел на меня, и все.

– Хочешь подзаработать? – прямо спросил Фара.

Метис, скривив губы, кинул на него быстрый взгляд – он явно привык сам вести подобные разговоры.

– Смотря на чем, – ответил я осторожно.

– Нужно провести нас через болото. На другую сторону.

– И зачем?

– Не твое мутантское дело. Сколько возьмешь за такую работу?

Я хитро улыбнулся:

– Хорошим людям за хорошие деньги ничего не жалко. Давайте пятьдесят патронов двадцатого калибра, половину с дробью, половину обычных. Это мне для «махновки». Если таких патронов нету, то могу взять рубли, но лучше золотом, чтобы… Ай, ай, ты чего?!

Метис стоял передо мной, подняв пистолет, какой-то «Иж», кажется, – трудно разобрать детали и понять точно, что за модель, когда ствол смотрит прямиком тебе в лоб.

– Поведешь нас через болото. Получишь за это пятьдесят рублей.

Я изобразил разом удивление, обиду и страх:

– Ну, если ты так ведешь разговор… Ладно, проведу за полтинник. Четвертак – авансом. Слушайте, а выдру эту на жир топить будем? Она ж тоже денег стоит.

– Мы спешим, охотник, – сказал Фара. – Не до выдр нам.

– Вам не до выдр, а мне-то – до выдр, э? Тогда ее компенсировать мне на-а… – Я не договорил, потому что Метис, взмахнув рукой, врезал мне рукоятью пистолета по уху. Едва не упав, я переступил с ноги на ногу.

И поклялся себе, что убью его собственноручно, причем так, чтобы видеть, как уходит жизнь из этих темных глаз.

– Не возражать! – процедил бандит. – Выдру – бросить. Тебе за работу пятьдесят. Без аванса. Завтракаем на ходу. Все, в путь!

С этими словами он отвернулся от меня. Я стоял с обиженной мордой, держась за ухо, но ликуя в душе. Вот так, вы у меня на крючке!

Когда Метис шагнул к палатке, я поймал взгляд пленной женщины. Внимательный и настороженный взгляд.

Если бы я действительно знал болото так, как говорил, все было бы ничего, однако мы с Михаилом бывали здесь нечасто и местность я изучил не слишком хорошо. Из-за этого приходилось быть вдвойне осторожным: и чтобы не вляпаться куда не надо, и чтоб не выдать себе перед теми, кого взялся вести.

Вооружившись палкой, я шел впереди отряда. И буквально физически ощущал тяжелый взгляд Метиса, который иногда устремлялся мне в спину. Ясно было: он не доверяет болотному проводнику Стасу. И никогда не будет доверять.

Еще опасения вызывал Рыба. Почему-то он, в какой-то момент насторожившись, стал относиться ко мне с агрессивной подозрительностью. Бандит с мертвыми глазами даже оживился немного, на снулом лице его появилось подобие чувств, теперь он постоянно наблюдал за мной, как будто пытаясь поймать на лжи или лукавстве. А я все не мог понять, что же его насторожило. Ведь не мог он узнать ни моего лица, ни голоса! В чем же дело? Это было совсем непонятно.

Потыкав палкой перед собой, я осторожно шагнул на мягкую кочку, с нее на другую, перепрыгнул на участок почти сухой земли и, приподнявшись на цыпочках, поглядел вперед. Туман немного рассеялся, но дальше метров пятнадцати видно было все равно не очень. Я снова зашагал, кинул взгляд через плечо: отряд растянулся двумя длинными цепочками. Прямо за мной шел Шутер, потом Метис и Кузьма, за ними пленница по имени Аля, рядом Фара. Он вообще далеко не отпускал ее от себя, все время старался держать рядом. Позади, немного по сторонам, шагали Серый с Томатом, за ними Рыба, Боров, и замыкал шествие молчаливый Павлуша. Верной дорогой идем, товарищи. Меня звать Сусанин, и я – ваш герой.

– Эй, Стас! – негромко позвал Фара, перешагивая через ствол упавшего дерева. – Долго мы уже идем. Далеко до Гниловки?

– Что с того, что долго, – пожал я плечами. – Далеко еще, да. Это же болота, здесь все расстояния в пять раз больше становятся.

– До вечера хоть туда попадем?

– Попадем, но надо будет сделать небольшой привал. Жрать уже и сейчас охота, скоро вообще брюхо подожмет. А в болоте на ходу не едят. Дойдем до более-менее сухого и твердого места, встанем на часок, потом дальше.

– А что, есть тут такие, сухие и твердые? – с любопытством спросил Шутер.

– Попадаются, хотя редко. После привала – прямиком к Гниловке. В ней заночуем.

– А от нее до края болота сколько? – заговорил Метис.

– Час, максимум два. Рано с утра подъем, когда только рассветет, и быстро дойдем. Это не проблема, но вот сейчас, скоро уже, самая топь начнется. Вот она и есть проблема. Поэтому… – Я остановился, поглядел назад и повысил голос: – Всем идти ровно! Эй, ты, там! Здоровый!

– Ну? – прогудел Боров.

– В сторону не отходить, говорю! Идти двумя рядами за мной. Что не ясно?

– Да ясно, ясно.

Я пошел дальше. Болото тянулось и тянулось: серо-зеленое, бледное, туманное, казавшееся безжизненным. Но это лишь с виду, а на деле… То булькнет невдалеке, то ухнет в тумане, пузыри по поверхности побегут, зашевелится растущая из воды трава. Что-то там прячется в глубине, шевелится, плавает, спит и жрет. Болота живут своей тайной жизнью, но нас эта жизнь пока не трогает, что хорошо.

Трижды обходили аномалии. Один раз это был «газовый карман», булькающее желтоватое озерцо, еще на подходе к которому запахло аммиаком, и дважды – незнакомые образования, похожие на облака голубоватой кристаллической ваты, плавающие на поверхности воды. Одно было поменьше, размером с взрослого горбуна, а второе – как легковой автомобиль. Облака лежали густыми пенными шапками, посверкивая мириадами вспышек, вокруг аномалий расходились концентрические круги искажения. Будто мелкая круговая рябь на поверхности воды, но тут рябило само пространство.

– Что это?! – взволновался Шутер, когда мы увидели незнакомую аномалию.

Я понятия не имел, как ответить на его вопрос, но по воцарившемуся сзади молчанию понял, что ответа ждут все, и брякнул первое, что пришло в голову:

– «Туча».

– Как? – переспросил Фара. – «Туча»?

– Ага, так назвали. «Болотная туча». Видите же, на облако смахивает.

– Про такую аномалию не слышал, – сказал Метис.

– Потому что они появились недавно. Главное – никто не знает, чем опасны.

– Это как это? – удивился Шутер.

– А вот это так это. Думаешь, кто-то рискнул подойти близко? Смотри, какие колебания вокруг этой штуки, мелкие так…

– Да вижу я, вижу! Но что это колеблется? И ничего не страшно с виду!

– Молодец, зоркий, раз видишь. Только глупый, раз не боишься.

– Шутер, але! – позвал сзади Серый. – Сходи туда, потом расскажешь.

– Сам иди!

– Нет, я не пойду. У меня аллергия на аномалии.

– А у меня аллергия на дураков.

– Вот я тебе щас по кумполу дам, – обиделся Серый, – и увидим, кто дурак, а кто…

– Замолчали оба, – приказал Фара. – Так, я не понял, Стас, какое действие у этой «тучи»? Что, вообще неизвестно?

– Не-а, – сказал я. – Никто не проверял, неохота никому рисковать. Но если рядом сильно шумят, «туча» вроде как начинает расти. Поэтому тихо теперь, хватит болтать.

После такого заявления все надолго замолчали, избавив меня от необходимости выкручиваться, скрывая свое неведение, и, когда впереди засветилась вторая «туча», побольше, никто уже не комментировал, не шутил и вопросов не задавал.

Потом Шутер нагнал меня, пошел рядом. Он был на голову ниже и, кажется, постарше, хотя из-за невысокого роста и суетливой юркости производил впечатление молодого парня.

– Ты насчет болота хорошо сечешь, а, Стас? – заговорил он.

– Неплохо, – сдержанно ответил я, но вспомнил, что должен изображать более общительного человека, раз с самого начала взял на себя такую роль, и добавил: – Я здесь с год уже кручусь, все успел изучить. А вы вообще откуда пришли?

Шутер, быстро оглянувшись, пробормотал:

– Да так, издалека.

Наверное, в отряде действовал приказ Фары ни с кем из встречных сведениями не делиться. Но Шутеру хотелось поболтать, и вскоре он снова заговорил – негромко, чтобы сзади не слышали:

– Мы, короче… ну, ты понял ведь уже – возрожденцы типа.

– Конечно, понял, – солидно кивнул я. – Чего ж отдельно от своих?

– Так это… в общем, про ренегатов слышал?

– Что-то слышал краем уха. Майор какой-то… Шульга, Шульгин…

– Во-во. Он, значит, поссорился с командованием Армии. Сильно так, по-настоящему поссорился. Полевой командир он, известный у нас. Операции серьезные проворачивал. Но расплевался вдрызг. Взял свой батальон и ушел. Он считает, что возрожденцы должны действовать активнее, подмять всю округу, защищать свои интересы… В общем, это политика всякая, я этим не интересуюсь.

– Так вы, что ли, разведотряд ренегатов Шульгина?

– Нет, – покачал он головой. – Они – ренегаты, а мы, получается, дезертиры. Так себя и называем теперь, ага. Наш старший, капитан Фара, был у майора первым помощником. Уходили они вместе, общая идея была. Думали отдельную свою группировку создать. Ну, знаешь же: есть Черный Рынок, есть бродяги, Край, Армия… а они хотели еще силу одну сделать – ренегатов. Ну и… О, а чего ты повернул, Стас?

– Видишь впереди яркий, сочный мох? И трава цветастее?

– Ну…

– Так вот, в такие места на болотах лучше не соваться, – пояснил я. – Это означает, что там может быть окно из воды, ну, или трясина, сильно топкий участок.

– Во как… – протянул Шульга. – Запомню. Так о чем я? Да! А потом, уже после раскола, к нам заявился этот Метис. Я тогда как раз дежурил, видел, как его в штабную палатку отвели. О чем-то они там долго втроем терли. И когда Метис ушел, в палатке поднялся спор. Ругань даже. В общем, я так понял, что Метис что-то предложил, Шульгина условия не устроили или само предложение не прокатило, а командиру нашему понравилось. Ночью Фара нас позвал… ну, бойцов из своего отряда, не всех, а которыми давно командовал уже, и предложил уйти. Пообещал много чего, вот мы и пошли.

– Пообещал много чего – в результате чего? – уточнил я.

– Не понял?

– Ну, что должно произойти, после чего вы это «много чего» получите? Вот перейдем мы болото, и что дальше?

– А-а… да мутант его знает. Разбогатеем все. Не знаю точно, но в какое-то важное место попадем. Вот придем – и увидишь.

– Не думаю, что ваши Фара с Метисом возьмут меня в это место. До края болота доведу, а там скажут: иди себе, проводник Стас, на все четыре стороны.

– Ну, хоть денег заработаешь.

В последнем я тоже сомневался, но озвучивать свои сомнения не стал. Впереди тускло-синим пятном замаячила еще одна «болотная туча», на этот раз совсем небольшая, с человеческую голову, и круглая, как мяч. Она плавала на поверхности воды, слегка покачиваясь. Мелкая, едва заметная рябь искажения расходилась вокруг.

– В обход, – бросил я через плечо, – за мной след в след, очень осторожно.

Зашагав вокруг аномалии, спросил у маленького дезертира, который затрусил прямо позади, дыша в спину:

– Слушай, а почему у тебя кличка такая – Шутер? Странная какая-то кликуха.

– Кликухи у собак, – обиделся он, – а у нас, людей, прозвища.

– Хорошо, пусть будет прозвище. Что это вообще значит – Шутер?

– Да меня так парень один в лагере назвал. Сразу и прижилось почему-то. Вроде так раньше назывались игрушки.

– Какие еще игрушки?

– Ну, компьютерные игры. Про компьютеры-то еще хоть помнишь?

– Помню, конечно. Они и сейчас есть, я видел пару рабочих, к ветряку подключены.

– Есть-то есть, только Интернета уже нету. В общем, были такие игрушки, где нужно бегать и стрелять, стрелять и бегать. И они назывались «шутерами», это с другого языка перевод как бы.

– А ты тут при чем?

– А я стрелять добре умею, – похвастался он.

– Снайпер, что ли?

– Нет, не снайпер. Из этого вот, – Шутер похлопал по своей М-16, – могу всю очередь точно в яблочко засадить, с приличного расстояния. Рука твердая у меня. А вообще, странное дело, – продолжал он задумчиво, – мы вот бегаем, стреляем – и это жизнь наша. Реальная, от которой нам никуда и не деться. И она многим не нравится. Скажешь, нет? Но такова, блин, суровая окружающая действительность, и тут ничего не поделаешь. А когда-то люди игралив такое. Играли! Развлекухи им в жизни не хватало! Странно же…

Я пожал плечами и спросил:

– Так ты до Пандемии с оружием был связан?

– Я вообще-то сантехником был, – признался он. – То есть в ПТУ учился на сантехника.

Потом Шутер нагнал меня, засеменив рядом, оглянулся и хихикнул. Кинув взгляд через плечо, я спросил:

– В чем дело?

Метис приотстал, Фара шел рядом с Алей и что-то ей втирал. Положил руку женщине на плечо, она дернулась, сбросила ее и сказала Фаре что-то резкое. Он нахмурился.

– Командир наш к Альке неровно дышит. – Шутер заговорил еще тише: – Он к ней и раньше клинья подбивал, а она его отшивала. И у него никаких шансов не было с ней… Ну, ты понимаешь, она ж сеструха майора. В целом такая боевая девка. Брату своему помогала, занималась в основном обеспечением, фуражом. А Фара взял и уволок ее с нами. Толку от нее немного на самом деле, но он, наверное, думает, что теперь-то сможет ее уложить. Хотя она его вообще не терпит… Э, Стас, слушай, а что это там – кричит кто-то вроде?

– Стоять! – я вскинул руку.

Все остановились. До сих пор мы шли по относительно безопасной части болота, но впереди начинались более труднопроходимые места. Там поблескивала темная вода, усеянная островками рыже-зеленой травы. Чтобы двигаться дальше, нужно прыгать с одного на другой, и при этом рискуешь, что один из островков окажется сплавиной, или, как их еще называют, зыбуном, – крепким с виду островком мха и прочей растительности, под которым вода. Разойдется все это дело под ногами, и провалишься с головой.

Я прислушался.

– Мутантом буду – кричит кто-то, – сказал Шутер. – Только непонятно как-то, не разберу. Поет он, что ли?

– Кто это может в болоте петь? – не поверил сзади Серый.

– Заткнуться! – велел я и снова прислушался.

В тишине спереди доносился голос, который то ли кричал, то ли пел.

– Это что такое, а, Стас? – не успокаивался Шутер. – Кто это в болоте у тебя песни распевает?

– Так, слушать меня! – Я повернулся: – Мы с Шутером идем на разведку. Как отойдем метров на пятнадцать, за нами пойдут Кузьма… Нет, Кузьма у вас ранен. Пойдут Серый и Рыба. Будете нас прикрывать и контролировать. Ясно?

Серый вопросительно поглядел на своего командира, тот кивнул.

– Рыба, выполняй, – сказал Метис.

Я добавил:

– Идите осторожно. Даже если ставите ногу на твердую с виду землю, все равно аккуратно. Сначала надавить, потом переносить на ногу вес тела. Вы меня слушаете или нет? Бритый, ты слушаешь?

– Да слушаю я, – ответил Серый. – Все ясно, пошли.

– Не «пошли», а делай, как я сказал. Ступишь на зыбун – тебе будет плохо, не мне. Остальные пока ждут тут. Когда увидим, кто там шумит, я пришлю одного человека назад с сообщением.

Спустя минуту я тихо сказал идущему рядом Шутеру:

– Слушай, ты легче шагай, нежнее, а то плюхаешь, как бегемот.

– Да я стараюсь, – ответил он. – Но у меня ж нет такого опыта, как у тебя. Да что ж там такое, а? Ты послушай, правда ведь поет кто-то!

Пение доносилось все громче. В какой-то момент оно стихло, но, когда мы прошли еще немного, зазвучало опять. В тишине болота мужской голос весело и слегка безумно орал в ритме бодрого блюза:

– А я к торговцу спешу… А в рюкзаке моем товар… Меня сегодня ожидает фантастический навар… Но дверь никто не открывает… И, э… как же там дальше? – Он помолчал. – Заперта на засов… Неподалеку наблюдаю стаю бешеных псов… Я в победе уверен, от собак отобьюсь, ведь это, братцы, натуральный сталкерский блюз!!!

Хлюпнуло, и голос смолк. Мы с Шутером недоуменно переглянулись. Рыба с Серым маячили сзади. Я поднял руку, показывая им, чтоб оставались на месте, и пошел дальше.

Вскоре взгляду открылась лужа, посреди был островок, а на самом деле – зыбун, про который я говорил спутникам. Посреди зыбуна, из лужи поменьше, торчала голова.

Я понял ситуацию так, что человек шагнул туда – и провалился. Голова была измазана грязью, волосы слиплись, посреди черного лицо посверкивали белки глаз. Лицо, кстати, было щекастым, с округлым подбородком и вообще, кажется, принадлежало человеку не худенькому. Не замечая нас, человек этот распевал:

– Вчера какой-то иностранец, реальный джентльмен, пытался мне начистить морду в кабаке «500 рентген»… Не знал тогда еще бедняга, он связался не с тем… Ему поставлю пять фингалов и создам кучу проблем… Всегда готов начистить рыло, а потом я напьюсь! Ведь это, братцы-мутанты, сталкерский блюз!

Голова смолкла и принялась двигать челюстью, будто что-то жевала.

Вряд ли все это было какой-то хитроумной ловушкой, но я не спешил подходить ближе, решив сначала получше оглядеться. Шутер, не выдержав, окликнул: «Эй, мужик!» – и, прежде чем я успел его остановить, шагнул вперед.

Песня смолкла.

– Мужик, ты зачем там сидишь? – спросил маленький дезертир, подходя к луже.

– А-а-а! – заорала голова. – Люди! Как я вас ждал, чтоб вы только знали!

– Именно нас? – уточнил я, тоже приближаясь. Внимательно оглядел окрестности – вокруг ничего подозрительного – и снова поднял руку, показывая идущим сзади, что можно подтягиваться.

– Не, ну не конкретно вас, чувачелло, а хоть кого-нибудь, кто б меня отсюда вытащил. Ты посмотри, вон слева дерево. Оно подгнившее, сломать легко, веток почти нет, даже и срезать ничего не надо. Программа, значит, такая: вы мне протягиваете это деревцо… дерево помощи то есть протягиваете – и я выскакиваю, как родной.

Из-под грязи выпросталась залепленная черным рука и помахала нам.

– Шутер, возвращайся, – велел я, когда Серый с Рыбой остановились возле лужи. – Опиши ситуацию, скажи, что могут идти сюда.

Он поспешил назад, а голова снова заговорила:

– Да вас много, гляжу. А что это вы тут делаете?

– А ты что тут делаешь? Грязевые ванны полезны для здоровья, но пиявки замучают.

Серый с Рыбой настороженно молчали, рассматривая говорливую голову.

– Так стою, видите… – поведала она.

– Давно стоишь?

– Ох, давно уже! Провалился, понимаешь… А тут то ли коряга задубевшая, то ли камень большой в иле, не разберу. Короче, я в это дело уперся ногами и стою. Устал уже стоять. Скоро не смогу, лечь придется – и поминай как звали.

– А как звали? – уточнил я.

– Так Калугой меня кличут.

– Калуга, ты кто вообще такой? – влез в разговор Серый.

– Так охотник, а кто ж еще?

– И на кого охотишься? Тоже на выдр?

– Не-е, – голова помоталась из стороны в сторону. – У меня от их запаха изжога жуткая. Я однорогов промышляю, еще болотных рысей иногда.

Голова принялась рассказывать о себе, и вскоре выяснилось, что затянутый болотом человек был как раз тем, кем я представился Метису и Фаре. С той только разницей, что специализировался Калуга на болотных рысях, опасных, к слову, зверях. Если он действительно регулярно охотился на них и до сих пор жив, то это многое говорило о его умениях.

Когда подошли остальные, я коротко обрисовал ситуацию. Калуга слушал наш разговор, широко раскрыв свои выпуклые, как у болотной выдры, глаза и часто кивая.

– Надо его вытащить, – заключил я. – Боров, сломай то дерево.

– Стой, – сказал Метис, и здоровяк, шагнувший было в сторону, остановился. – Зачем вытаскивать?

– Как это зачем? – удивился Калуга из болота. – Ради оказания помощи ближнему своему.

– Ты нам не ближний.

– Ну так и дальнему, дальнему своему тоже ведь помощь надо оказывать! Про заповеди слышал, брат? Божьи заповеди, а? Что засеешь, то и пожнешь. Не бросай в другого камень, он в тебя попадет. Как повернется, так и обернется. Ударили по щеке – бей в ответ. Понимать же надо! Эти заповеди людям даны, чтоб мы жили в согласии и взаимопомощи…

– А есть еще десятая заповедь: не болтай, а то застрелят, – перебил я.

– Вот-вот! – закивал Калуга. – Правильно, хватит болтать, вытащите меня отсюда побыстрее.

Фара вопросительно посмотрел на Метиса, и тот сказал:

– Он нам не нужен, идем дальше. Стас, веди.

– Э, чувачеллы! – всерьез забеспокоился охотник, но замолчал, когда Метис поднял пистолет и прицелился в него. Кажется, он действительно собрался выстрелить пленнику болот в лицо, и я сказал:

– Нет, подожди.

– Почему? – главарь бандитов холодно посмотрел на меня.

– Неизвестно, кого в этих местах может привлечь выстрел. Лишний раз в болоте лучше шум не подымать.

Когда Метис нехотя опустил оружие, я снова обратился к Калуге:

– Так ты болотный охотник. Опытный?

– Опытный?! Тринадцать мутантов тебе в задницу, да я бог болот!

– Если так, то почему в топь затянуло?

– Да это все из-за тех… в Гниловке которые.

– Кто в Гниловке? – сразу насторожился Фара.

– Люди там какие-то засели, а я в ней переночевать собирался, – зачастил Калуга, смекнув, что завладел вниманием слушателей и получил шанс на спасение. – Подошел к ней, а там эти сидят… И давай стрелять сразу. Пришлось уходить. Ну, так уходить, что аж убегать. Ночью почти не спал из-за этого, просидел на островке. Тут же если заснешь, то можешь не проснуться, особенно в одиночку. Выдры на спящих нападают. Из-за этого сегодня совсем квелый был, сонный и, когда шел, проглядел плавину.

– Что за люди в Гниловке? – спросил Метис.

– Не знаю. Я ж так, издалека только видел… Но вообще-то на возрожденцев похожи. Одеты вот как некоторые из вас. И много их там.

– Это может быть отряд, посланный Шульгиным, – негромко сказал командир дезертиров. – Плохо.

– Плохо, – вклинился я, – потому, что мы в Гниловке собирались ночевать. А теперь как?

– А теперь ночью будем идти, – пожал плечами Фара.

– Ночью вести вас по болоту я не рискну. Короче, вот что скажу: этого мужика надо вытащить. Потому что если он и правда охотник, а судя по всему, так и есть, то знает места не хуже меня. Второй проводник не помешает.

– Зачем он нам?

– Запас проводников чтоб был, вот зачем. Я ж так понял, что у вас уже был один, но с ним что-то случилось. Правильно?

– Шутер тебе это рассказал? Болтливый он слишком.

– Нет, случайно услышал из вашего разговора, еще утром, на стоянке, когда только выходили. Так вот я к чему: а если со мной что-то случится?

– Если ты сбежать надумал… – Фара поднял большой кулак.

– Сбежать? Я свой полтинник хочу получить. Не в том дело, тут логика простая: на болоте может произойти все что угодно, и два проводника лучше одного.

– Да ты просто хочешь, чтоб мы его вытащили, вот и все. Хотя… Нет, вообще-то ладно, логика есть. Может, он нам и пригодится.

Голова в болоте навострила уши, пытаясь понять, о чем мы говорим. Фара посмотрел на Метиса. Тот размышлял, хмуро уставившись себе под ноги, потом громко произнес:

– Ты, там! Либо оставляем тебя здесь, либо вытаскиваем. Тогда помогаешь вот этому вести отряд дальше. Нам нужно выйти с другой стороны болот. Оплаты не будет, только жратва. Доведешь – свободен.

– Лады, чувачелло! – заголосил Калуга, которому явно уже до смерти надоело торчать в трясине. – Согласен! Я, правда, весь в грязюке, мне бы обсушиться, костерок бы…

– По дороге обсушишься.

– Не вопрос, но я и без ствола, утонул он!

– Ствол дадим. На время.

– О, вообще сила! Тащите меня уже быстрее!

Метис кивнул Борову, и тот зашагал к деревцу.

На то, чтобы извлечь Калугу из болота, потребовалось пять минут совместных усилий здоровяка, Шутера и Серого. Грязь с неохотным чавканьем выпустила дородное тело, явив нашим взорам парня среднего роста, круглолицего и круглобокого. Глаза у Калуги от природы были несколько вылупленные, и поэтому он казался постоянно удивленным.

– Колобок, – проворчал Боров, отбрасывая ствол дерева. – Почему Калуга? Колобок натуральный!

– Калуга – потому что из Калуги я, – пояснил охотник, расстегивая потяжелевшую от грязи куртку. – В эти места к шурину приехал как раз перед тем, как все началось, и остался в результате. Ну, парни, благодарю, в общем, за спасение на водах. А тебе – персональное наше с кисточкой, как организатору всего мероприятия.

Он через голову стянул рубаху, бросил ее вслед за курткой на землю и шагнул ко мне, раскрыв объятия.

– Э, не-не! – я посторонился. – Я с грязными мужчинами не обнимаюсь. Помоешься – тогда лезь, хотя лучше и тогда не надо.

– Ну ладно, дай хоть лапу пожму, – Калуга схватил меня за руку и горячо потряс ее. Посмотрел на остальных: – Ну, чувачеллы, я понимаю, вы спешите, так что даже времени на обсушиться не будет? Тогда я только одежу выжму – и сразу идем. Лады?

Калуга быстро взял дело продвижение отряда в свои измазанные грязью руки. Он был гораздо опытнее меня, и вскоре моей основной заботой стало то, чтобы никто другой этого не понял.

Пришлось немного изменить курс, поскольку теперь целью была не Гниловка – теперь мы собирались обойти ее.

– В том направлении, – новый проводник, идущий рядом со мной впереди отряда, махнул рукой вправо, – топь. Между нею и Гниловкой есть тропа. Извилистая такая, про нее мало кто знает. По ней и пойдем. К тому времени стемнеет, поэтому надо будет осторожно. Ты, Стас, тропу эту знаешь?

– Нет, про нее не слышал, – ответил я, чувствуя затылком, как идущие за нами Метис, Фара и Рыба вслушиваются в разговор. – Я вообще топь эту, про которую ты сказал, не уважаю. Опасная слишком, поэтому сюда особо никогда и не совался.

– Это да, – согласился Калуга. – Огни там в топи… Видел по ночам?

– Ага, издалека. Движутся.

Он удивился:

– Ты движущиеся видел? А мне только стоячие попадались. Но все равно страшно же! И непонятно, что оно такое… Как начнут тускло так светить в глубине этой топи – в дрожь бросает.

– Торф может гореть, – предположил Шутер из-за спины командиров.

– Какой, в Лес твою маму, торф! – возмутился Калуга. – Не горит торф так! Да и вообще – он дымится… Неважно, короче – не торф это. И еще я странных людей видел в глубине топи, под вечер как-то, туман разошелся немного, вдруг смотрю – идут. Высокие, тощие, и все какие-то одинаковые. И вроде как без одежды.

– Голые, что ли? – удивился Шутер. – Голые мужики на болоте?

Калуга неопределенно повел рукой:

– Ну, вроде не совсем голые, а так… Не разобрал, в общем, пропали они дальше в тумане. Короче говоря, рядом с топью надо вести себя осторожно. Когда пойдем по той тропе, что ведет мимо Гниловки, то с одной стороны от нас будет она, с другой – топь. Поэтому нужно будет идти очень тихо и быстро. Слышали, девчата? – охотник оглянулся на мужиков сзади. – Юбки подобрать и летящей походкой… Потому что, я так понял, вы с этими людьми из Гниловки встречаться не хотите. Правильно я понял? Вижу по рожам – правильно.

– Они точно не заметят нас на тропе? – спросил Фара.

– Заметить не должны, потому что в том месте всегда висит реально густой туман. Скажи, Стас!

– Это вторая причина, по которой я то место не люблю, – подтвердил я. – Из-за тумана.

– Ага-ага. Поэтому нас и не заметят, если только мы факелы не разожжем, а мы их разжигать не будем. Но вот услышать – могут. Так что совсем тихо нужно будет двигаться. Вообще, в последнее время здесь безлюднее стало. Раньше людей больше было, то старателя встретишь, то бригаду охотников. Только посбегал народ, когда объявились эти новые ночные мутанты. Видел их, Стас?

– Не видел, – сказал я.

– И это правильно! Мало кто в живых остался из тех, кто видел. Твари дикие какие-то, непонятные. Хорошо я тогда спрятаться успел… Как пронеслись мимо, аж засвистело. Глаза у них светятся, серебристо так, а сами похожи на людей, только маленьких.

– Маленьких людей? – переспросил я. – На карликов, что ли?

– Так, может, это Шутер? – хохотнул Серый с задов. – Короче, я понял, стая диких Шутеров тут по ночам…

– Пасть закрой! – крикнул маленький дезертир.

За спиной раздалась смачная оплеуха, потом возглас Серого и звук удара.

– Отставить! – заорал Фара, оборачиваясь.

Калуга ухмыльнулся и подмигнул мне.

– Эй, охотник! – позвал Метис.

Непонятно было, к кому он обращается, и оба мы оглянулись. Главарь бандитов почему-то остановился, и следом встали все остальные.

– Повтори еще раз про новых мутантов.

Калуга достал из нагрудного кармана куртки кусок шоколада в фольге, каким-то чудом не раскисший, пока он загорал в грязи, отломал кусок, сунул в рот и принялся говорить, жуя:

– Я, в общем-то, уже все рассказал. Про ночных – ну, это я их так прозвал – никто толком ничего не знает. Только в темноте появляются. Стаей всегда проносятся, причем бесшумно. Ни тебе зарычать, ни зафырчать. Набрасываются, но вроде не убивают на месте, а утаскивают куда-то.

– Куда? – Метис слушал очень внимательно.

– Вон туда куда-то, – охотник махнул в сторону, куда мы шли.

Я искоса наблюдал за бандитом. Почему он так заинтересовался? Да и Фара тоже вон посерьезнел, напрягся…

– Ладно, чего мы встали? – заговорил он. – Раз по ночам тут теперь появляются такие мутанты, нам точно нужно побыстрее пройти Гниловку.

– Не робей, пройдем! – заявил Калуга. – А ну, девчонки, шевелите ножками!

В сгущающейся темноте мы остановились на краю большого участка твердой сухой земли, поросшего травой.

– Срубом Шведа его называют, – Калуга показал на дом, стоящий посреди острова. – Тут чудной такой мужик одно время жил, отшельник Швед. Не в том смысле, что из Швеции, а прозвали так. Пропал он потом куда-то.

– А что случилось с домом? – спросил Шутер. – Вроде только чердак остался.

В сумраке позднего вечера строение впереди выглядело и правда необычно. Нижнюю часть бревенчатого дома словно разъело кислотой, а в стенах зияли такие широкие прорехи, что казалось – коробка чердака стоит на кривых столбах. В верхней части постройка была целой, только окна выбиты и дыры в двускатной крыше.

– «Кислотный карман» там здоровый образовался после того, как Швед исчез. Но теперь рассосалась аномалия. Ладно, неважно это, – махнул рукой Калуга. – Главное, что с чердака сруба хорошо видны топь и Гниловка. Прямо впереди – тропа, справа будет топь, слева Гниловка. Она на таком как бы горбе, возвышенности… На месте объясню. Давайте к срубу, пока совсем не стемнело. Только оно хлипкое все, большой компанией туда нельзя. Втроем максимум. Кто со мной?

– Пойду, – сказал я. – Мне нужно увидеть, что да как.

– Ну, и еще тогда командир ваш, ага? И хватит, на чердаке пол хлипкий.

Эти места мне были совсем незнакомы, я не бывал здесь никогда, не слышал про эту топь с тропой, да и в Гниловку заходил только раз, совсем с другой стороны. Из-за этого все сложнее было играть свою роль, уже пару раз в разговорах с бойким на язык Калугой я едва не прокалывался. Пока обходилось, но все чаще в последнее время я ловил на себе подозрительные взгляды Рыбы. Да и Метис держался настороженно. Хотя он всегда был насторожен и ко всем людям относился с недоверием.

По скрипучей приставной лестнице Калуга, я и Метис забрались на чердак. В торце его треугольная стенка была почти целиком выломана, и мы встали у пролома.

– Теперь глядите, – стал показывать Калуга. – Вот как оно тут все…

– Светится, – сказал Метис с легким удивлением. – Реально никто не знает, что за огни в топи?

Калуга поднял к потолку указательный палец и многозначительно покачал им:

– Тайна сия велика есть.

Топь, как он и сказал, была впереди справа. А слева начиналась плоская возвышенность, на ней стояло десятка три домов. В нескольких горел свет. Кажется, это отблески костров, которые разожгли прямо внутри развалюх.

Топь напоминала большое чернильное озеро, в котором тускло горели расплывчатые пятна света. Мне вдруг показалось, что это мерцающие, и сейчас меня накроет знакомый приступ… Только этого не хватало! Но ведь я всегда вижу мерцающих внутри своей головы, то есть мысленно, а эти пятна – нормально, глазами. И другие их видят.

Блеклые огни медленно двигались в темноте. На наших глазах два срослись, а потом другой мигнул – и пропал.

– Может, течения какие-то в болоте? – предположил я. – Фосфоресцирующее что-то там… Хотя не похоже.

– Ага, совсем не похоже, – согласился Калуга. – Кстати, ты таки прав был, Стас: движутся они. Я сюда когда залезал раньше, глядел, так огни эти стояли на месте. И по тропе когда ходил – тоже стояли. А иногда их и видно не было. Но теперь движутся, чтоб их Лес забрал! В общем, смотрите: из Гниловки нас вряд ли засекут. Тропа идет под склоном, которым заканчивается этот холм, где стоят дома. Там отвесный земляной обрыв, где он побольше, где поменьше, но в среднем высотой метра полтора. Сразу под ним – тропа. В тех местах всегда туман, видно плохо. А огни эти света практически не дают. Поэтому, хотя люди в Гниловке наверняка выставили часовых, мы сможем пройти. Главное – не шуметь.

– Сколько, по-твоему, может быть человек в Гниловке? – уточнил Метис.

– Я как бы не считал. Они ж сразу стрелять начали. Но больше, чем вас, – десятка два, так показалось, а может, и еще больше. Значит, мы спускаемся, идем по тропе один за другим. Шаг вправо – топь, шаг влево – склон. То есть туда и не шагнуть. А вот в топь можно, и тогда сразу уйдешь с головой. Там есть места потверже и посуше, но их мало, поэтому в топь – ни ногой. Стволы наготове, но предупреди своих строго: стрелять только в самом-самом крайнем случае. Если что-то в топи померещилось – не дергаться, идти дальше. Одно меня волнует: барышня эта ваша. Вы ж ее тащите за собой насильно, как-то это сразу очень заметно. Кучерявый тот от нее ни на шаг. Ну и если она шум подымет?

Внизу его будто услышали – там начался шум. Донесся звук удара, возглас, топот ног, крик…

– Держи ее!

– Стой!

Бац – еще один удар. Треск, за ним – стон.

Метис, снова проявив завидную реакцию, первым прыгнул к лестнице. Я оказался возле нее вторым, следом стучал каблуками растерянный Калуга.

– Убежала! – пророкотал Боров, вваливаясь в сруб, когда я оказался внизу. – Врезала ему и…

– Кому врезала? – перебил Метис.

Сзади раздалась сдавленная ругань, и, когда мы повернулись, Серый с Павлушей поднимали на ноги Фару. Тот держался за голову, по ней текла кровь. Из соседнего помещения выскочили остальные, по срубу заметались лучи фонариков.

– Сука! – простонал Фара. – Чем она меня?.. Доской какой-то. С гвоздем! Урою тварь!

– Череп хоть не пробила? – уточнил я.

– Заткнись, охотник! Перевязать срочно надо.

Метис бросился наружу, и все, кроме Фары и Серого с Павлушей, вывалили за ним. Было уже совсем темно, в небе висел полумесяц, мерцали звезды.

– Она слышала ваши разговоры, – сказал я. – Как минимум часть их. И может знать… вернее, наверняка знает, что в Гниловке сидят люди, посланные, вероятно, ее братом.

– Значит, к ним побежала. – Метис развернулся в сторону холма с поселком.

– С полкилометра, – прикинул Калуга. – Местность опасная, но так… относительно. Есть и поопасней, та же топь, к примеру. Хотя полкилометра ночного болота, где и аномалии, и всякое зверье, – это тебе не променад по бульвару. Вы мне скажите, что будет, если барышня в Гниловку доберется?

– Пустим ее в Гниловку – нас перемочат, – пояснил я. – Наверное.

– На пары разбиться, – приказал Метис. – Рыба с Боровом, Кузьма со мной, Калуга со Стасом. Девку мертвой или живой доставить сюда. Охотники, за живую по полтиннику рублей каждому. За мертвую – полтинник на двоих. Но без шума, чтобы не услышали в Гниловке. Это важно! Башку срублю, кто шум подымет. Расходимся веером в направлении Гниловки. Вопросы?

– Командир, я с этим пойду, – Рыба кивнул в мою сторону.

– Ты чего это? – удивился Боров.

Метис спросил:

– Зачем?

Блеклые глаза Рыбы уставились на меня:

– Так лучше. Два охотника, которые места знают… Правильнее их разбить, чтоб других вели.

– Ладно, идете вдвоем. Боров – с Калугой, Рыба со Стасом. Все, ходу, ходу!

Ночное болото – не то место, где можно хорошенько разогнаться. И уж тем более напряженно себя чувствуешь, когда рядом идет человек, намерения которого по отношению к тебе вызывают большие вопросы.

Несмотря ни на что, мы двигались быстро. Хорошо ночь была звездная, да и месяц помогал, хоть что-то видно без фонариков. Их включать было нельзя – лучи выдали бы нас беглянке.

– Справные стволы у тебя, – негромко заговорил Рыба, когда мы с двух сторон обогнули плотную поросль осоки, заодно внимательно осмотрев ее.

– Обычные, – возразил я.

Ствол АКСу, которым был вооружен бандит, и глушак «вала» смотрели вперед.

– Ты б автомат убрал, – посоветовал я. – Если что, я ее вальну, у меня стреляет тихо, а твой грохочет на все болото.

На это Рыба ничего не ответил, и некоторое время мы двигались дальше молча, а потом он сказал:

– Таких фабричных обрезов я в округе больше ни у кого не видел.

– А я видел, ну и что?

– Дай мне его посмотреть, – не поворачивая головы, он требовательно протянул в мою сторону руку, будто не сомневался, что подчинюсь.

Я хмыкнул:

– Что-то ты разговорчивый какой-то. Обычно молчишь, а тут трещишь как сорока.

– Дай «махновку» посмотреть, – повторил Рыба.

– Письку свою лучше посмотри, вдруг там болячка. Я свои стволы кому попало не даю.

Он опустил руку. Мы двигались быстро, почти бежали, сруб остался далеко сзади, других преследователей по сторонам не видно – успели далеко разойтись.

– Вроде впереди что-то светится, – сказал я. – Тускло совсем и на уровне земли… Непонятно.

– Хрен с ней, с девкой, – произнес вдруг Рыба, замедляя шаг. – Сбежит – меньше обузы. К лучшему.

Я удивился:

– Ты что это? Слышал же, что ваш старший говорил: она ренегатов на нас наведет.

– Ночью на болотах они нас не поймают. Метис не о том думает.

– А о чем надо думать?

– О том, что выстрел у «махновки» запоминающийся. Недавно ночью я такие слышал.

Я шел дальше. Правая половина лица словно заледенела под пристальным, мертвым взглядом повернувшего голову Рыбы. Свет впереди стал ярче, но до сих пор было непонятно, что служит его источником.

– Чего молчишь, охотник?

– В смысле, а что мне говорить? Слышал ты выстрелы какие-то ночью, мне какое дело? Не отвлекай.

– Я их слышал, когда на нашу стоянку на Черном Рынке напал какой-то одиночка. По звуку тогда понял: шмаляют из «махновки». Четко понял, охотник. У тебя такой ствол. И больше ни у кого в округе их нет.

Я сделал вид, что только сейчас допер, к чему он клонит, приостановился и вытаращился на него:

– Чего?! У тебя крыша в Лес уехала по грибы? Ты к тому клонишь, что я напал на вашу стоянку, потом за вами следил и уже тут напросился к вам в проводники? Да ты реальный псих, Рыба! Я из болота месяц носа не высовывал, а вашу компанию впервые вижу!

Прежде чем он ответил, я поспешил дальше, словно мне было наплевать и на подозрения Рыбы, и на него самого.

– Стой, охотник! – окликнул он с пробуждающейся злобой, но я не оглянулся.

Мне показалось, что в мерцающем впереди свете что-то мелькнуло, будто тень скользнула, – и провалилось куда-то под землю. Все еще не понимая, что же это там такое, я пробежал по стволу поваленного дерева, спрыгнул, сделав еще несколько шагов, остановился на краю уходящей в сторону Гниловки расселины.

Она была глубокая, но не длинная. Дно заросло мелким кустарником, склоны почти отвесные, каменистые, там тоже кусты.

В дальнем конце расселины переливалось сполохами облако синей кристаллической ваты. «Болотная туча», как я окрестил такие аномалии. Только эта отличалась от двух, что мы видели раньше: цвет более насыщенный, такой густой и глянцевый, что начало ломить виски. Даже в полутьме были видны волны искажения, расходившиеся от «тучи». Пространство вокруг рябило, натягивалось и съеживалось, словно вот-вот порвется.

Я подался вперед, заглядывая на дно расселины. Никого – наверное, движение мне почудилось. Опустив ствол «вала» и стоя спиной к бандиту, приближение которого определил по тихому звуку шагов, я выудил из кармана перчатки и стал их натягивать.

Рыба, остановившись рядом, сказал:

– Я тебя раскусил. Ты вправду охотник.

– Вот это новость, – пробормотал я.

– Напарник того, старого, который сгорел в нашем грузовике. Ты ж его и подпалил. Наверное, старый тогда уже сдох.

– Бред! – Я делал вид, что разглядываю дно расселины. Обе перчатки уже плотно сидели на руках.

– Ствол на землю, охотник! – В голосе Рыбы появились нотки удовлетворения. – Пусть с тобой Метис разбирается.

Он стоял неудачно – справа от меня, и пришлось бить левой, в развороте. Правой в это время я выхватил нож.

Удар должен был прийтись в челюсть, но шипы лишь скользнули по уху Рыбы, в последний момент успевшего отклониться. Они зацепили ушную раковину, и тут же кулак бандита врезался мне в подбородок снизу. Я отшатнулся. Нога провалилась в пустоту.

Ремешок «вала» слетел с плеча, рукоять ножа выскочила из ладони, а я упал на дно расселины, ломая кусты. Секунду надо мной на фоне звездного неба маячил силуэт Рыбы, потом он спрыгнул. Я провернул «махновку» у бедра – короткий приклад ее уперся в землю, ствол обратился кверху – и выстрелил.

То есть я вдавил спусковой крючок, но выстрела не было. А Рыба уже стоял надо мной, и его «калашников» нацелился мне в лицо.

Раздался стук, бандит завалился вбок, автомат трижды глухо рявкнул, пули ударили в землю рядом. На склоне произошло быстрое движение. Снова удар, и Рыба упал.

Я сел. На дно расселины соскользнула Аля. Встала над слабо шевелящимся бандитом, двумя руками подняла большой камень, нагнулась и резко опустила. Что-то треснуло.

– Лес забери! – Я привстал. – Ты ж ему череп раскроила… Все, все, спокойно, он уже остывает!

Бросив камень, Аля зашарила возле тела, и я понял, что она ищет в переломанных кустах автомат. Женщина вполне могла с перепугу выстрелить в меня. Она схватила оружие, но тут аномалия, до которой от этого края расселины было меньше десятка метров, выстрелила в нашу сторону извивающимся пучком синего света. Внутри него сверкали кристаллические нити, из которых и состояла «туча». Они потрескивали, жужжали, световые точки бежали по ним, из-за чего отросток казался пятнистым.

Он обхватил Алю за лодыжку, потянул. Вскинув руки и выпустив автомат, женщина упала. Отросток потянул ее через расселину. Я сжал запястье женщины, и меня тоже поволокло. Второй рукой схватился за Рыбу. Трещащие нити напряглись и стали ярче, точки света быстрее побежали по ним.

Нас троих потащило дальше. Ну нет, красавица, теперь без меня – оказаться внутри хищной аномалии в мои планы не входит! Я отпустил Алю и выругался, когда понял, что это не помогло: теперь она держалась за меня, как утопающий за соломинку.

– Помоги!

– Не могу! – крикнул я. – Отпусти!

– Не отпущу!

Я заозирался. Три тела аномалия тянет с трудом, но все же тянет. У меня обе руки заняты. Если отпущу Рыбу, скорость увеличится. Что делать? Я не могу ни выстрелить в отросток, ни дотянуться до него ножом, да и не факт, что пуля или клинок помогут. Облако жгуче-синего, пульсирующего света было все ближе. Оно гудело, разгораясь.

А что, если… Мысль пришла внезапно, и я выпустил Рыбу. Нас сразу поволокло быстрее.

– Что ты делаешь?! – завопила Аля.

Я поджал ноги, сунул руку под левую штанину и рванул повязку с «ониксом». Жалко его, ох и жалко! К тому же это может ничего не дать… Но до аномалии всего пара метров, и другого выхода нет.

Посильнее сдавив левитирующий «оникс», я активировал его. Он мелко задрожал в руке, наливаясь жаром. Я размахнулся – и швырнул арт в аномалию, угодив в самый центр.

Ничего не произошло: «туча» поглотила артефакт, нас тащило дальше. Потом на боку аномалии появилось темное пятно в том месте, куда упал «оникс». Синяя поверхность стала серой и трухой просыпалась внутрь облака. Образовалась дыра с крошащимися краями, вокруг нее свет тускнел, меркнул. Дыра увеличивалась, плоть аномалии ссыпалась внутрь нее все быстрее, быстрее… Тихий хлопок – и «туча» превратилась в дымку, марево, которое растаяло в ночном воздухе. Световой отросток, мигнув, исчез вместе с кристаллическими нитями.

Я пришел в себя первым. Приподнявшись, навалился на Алю, сел сверху. Она попыталась ударить меня, я перехватил ее запястье и прижал к земле. Нагнулся над ней.

– Отпусти! – прохрипела она. – Слышишь? Сюда идут!

Хотя выстрелы «калаша» Рыбы раздались на дне расселины, звук все равно далеко разошелся по округе. Теперь справа шелестели кусты, звучали голоса.

– Отпусти! – повторила она, сильно дернувшись.

– Не могу, – зашептал я. – Ты сдашь нас ренегатам, а мне надо, чтобы отряд вышел из болот.

– Кто ты такой?! Я тебя видела, ты следил за нами в Мичуринске! А Рыба сейчас сказал, что хочет сдать тебя Метису!

Я лихорадочно соображал. Если отпущу ее, добежит до Гниловки… что вряд ли, теперь-то ее догонят… но если все-таки добежит, то расскажет ренегатам про нас, опишет направление, куда собираемся идти. По словам Калуги, людей в Гниловке раза в два больше, чем в отряде. Они могут взять его в клещи: часть людей отправят к тропе, по которой охотник собрался вести нас дальше, другую – к срубу и зажмут с двух сторон. Если ренегаты более-менее прилично вооружены, а это, скорее всего, так, то бандитам и дезертирам конец. Нужно прямо сейчас все бросать и валить отсюда, исчезнуть в болотах. Тогда моя операция накрывается ржавым тазом. Ну нет, я не отступлюсь! Лучше прожить один день волком, чем десять лет овцой.

Если удержать Алю, она расскажет Метису с остальными, что видела меня в парке Мичуринска. Получается, я следовал за бандой аж до болот, а здесь разыграл сцену с выдрой. Метис не дурак, поймет что к чему. Может даже связать меня с ловушкой на мосту, потому что, как ни крути, а появление там стаи лесных ос довольно необычно. Сообразит, что таким финтом я намеренно лишил их транспорта…

Что делать? Остается только довериться ближнему своему, то есть ближней, другого варианта просто нет.

Женщина, сильно дернувшись, едва не сбросила меня. Шаги над расселиной звучали совсем близко.

Наклонившись к ней, я заговорил:

– Я охотник. Ходил с напарником, но возле Черного Рынка эти бандиты его выкрали. Пытали зверски, убили. Хотели узнать про какое-то место, где он бывал до Пандемии. Теперь идут туда.

– Что за место?

– Не знаю. Я собираюсь отомстить им. Всех убить, до одного. Но еще я хочу выяснить, куда они направляются. Стал следить за ними, потом сделал так, чтобы наняли проводником. Не выдашь меня – помогу сбежать.

– Я сейчас сбегу!

– Не успеешь. Они рядом. Даже если бы я тебя не схватил – не успела бы.

– Эй! – раздалось вверху.

– Ты все равно бы не успела, – тихо повторил я и распрямился. Отпустив ее запястье, поднял голову. На краю расселины появились два силуэта.

Быстро глянув на женщину, я почти беззвучно повторил: «Помогу» – и привстал.

– Кто там? – спросил Метис.

Теперь, когда аномалия погасла, на дне расселины было темно. Они понимали, что люди внизу есть, но не могли разглядеть, кто именно.

– Это Стас, охотник. – Я выпрямился, протянул руку Але, но женщина оттолкнула ее и встала сама.

– Баба со мной, – сказал я. – Сейчас поднимемся.

– Живее, в Гниловке услышали выстрелы! Кто стрелял? И Рыба где?!

– Он упал в этот овраг, не заметили мы овраг в темноте. Я с бабой сцепился, она здесь пряталась, а Рыба, как свалился, молчит, не отзывается. Башкой, может, сильно стукнулся?

– Убился, что ли? – подал голос Кузьма.

– Не знаю. Проверить надо, но он лежит в том конце, а я держу вашу Алю.

Женщина молча стояла рядом, сбежать она не пыталась. Я добавил:

– Слушайте, не видно ни черта, а мне нужно поднять ее наверх.

– Мой фонарик сел, – снова заговорил Метис. – Кузьма, посвети. В сторону Гниловки не поворачивай.

Загорелся фонарик, луч скользнул по дну.

– Вон Рыба лежит, – произнес Кузьма. – Не шевелится… Рыба, эй!

Главарь приказал:

– Спускайся к нему.

Кузьма неуверенно возразил:

– Не смогу. Рана эта… Если снова пойдет кровь – плохо будет.

– Ладно, свети.

По склону посыпались камни, зашелестели кусты.

– Давай наверх, – сказал я Але. Она упорно молчала. Мы начали подниматься, и вскоре рядом очутился Метис. Оказавшись на одной высоте с нами, он без замаха саданул Але кулаком в лицо, и она, растянувшись на крутом склоне, начала съезжать. Подхватив ее под мышки, я возмутился:

– Ну, на хрена?! Мне ж ее тащить теперь!

– Быстро вверх! – Главарь бандитов спрыгнул на дно.

Я полез дальше, волоча женщину. Голова ее свесилась на грудь, она вяло перебирала ногами, пытаясь помочь мне, явно плохо соображая, что происходит.

Наверху я поддержал Алю за плечи. Кузьма стоял рядом, наставив на нас автомат.

– В меня чего целишься, умник? – проворчал я. – Бабу вам поймал, а он целится.

– Что там, Метис? – спросил Кузьма.

– Конец Рыбе, – донеслось снизу. – Лоб раскроил камнем. Что тут за стволы?

– Там мой «вал», – повысил я голос. – И «калаш» Рыбы. «Вал» внизу не оставь!

Когда Метис полез обратно, неподалеку раздалось:

– Э, чувачеллы!

К нам приближались Калуга и Боров.

– Что у вас? – Охотник встал над расселиной, с любопытством рассматривая нас с Алей. – Что за выстрелы? По-моему, от Гниловки сюда кто-то идет.

– Возвращаемся, – приказал Метис, выбираясь наверх.

У входа в сруб стоял Фара с М-16 на изготовку. На голове его была повязка. Разглядев кровоподтек на скуле Али, он довольно осклабился.

– Где твои люди? – бросил Метис.

– Как выстрелы услышали, послал на чердак охранять подступы. Что у вас?

– А плохо у нас! – заговорил Калуга тоном, который совсем не соответствовал смыслу его слов. – Рыба кончился совсем. Правда, Альку вашу Стас поймал.

– Кто стрелял?

– Рыба упал в овраг, когда падал – случайно шмальнул, – пояснил я. – Он голову себе о камень раскроил. Слушайте, что я думаю: они сюда из Гниловки всем отрядом не пойдут. Ну, стрелял кто-то в болотах… Всякое бывает. Отправят к срубу людей проверить, что к чему, троих или четверых. Идти те будут осторожно, потому что ренегаты, я так понимаю, знают, что вы где-то в этом районе.

– Четверых пошлют, – сказал Кузьма.

– Возможно. Теперь вам нужно решить: либо мы их здесь ждем и упокаиваем, потом уходим быстро. Это даст выигрыш по времени, в Гниловке будут ждать, когда вернутся разведчики, особенно если без шума все сделать, и только потом отправят другую группу. Или уже все вместе выступят…

– Либо вариант: сразу сейчас рвем когти к тропе, – подхватил Калуга. – Разведгруппа сюда придет и никого не увидит, но, когда осмотрится, наши следы найдет. На болоте следы в любом случае остаются, и если среди разведчиков есть понимающий человек – точно заметит. Тогда что? А тогда, чувачеллы, они пойдут следом. У них может быть связь с командиром, уоки-токи какие-то. В этом случае разведчики сразу доложат обстановку.

– Причем разведчики эти будут тут с минуты на минуту, – заключил я. – Решать надо прямо сейчас.

– Связать ее, – велел Метис, кивнув на Алю, более-менее пришедшую в себя.

Она, кажется, собралась закричать, надеясь, что ее услышат идущие из Гниловки люди, но Фара ударил ее в живот. Аля согнулась пополам, он вывернул ее руку за спину, зажал рот ладонью и поволок в сруб.

Метис решил:

– Уходим к тропе. В срубе никто ничего не оставил? Проверьте, чтоб никаких следов. Серый, Павлуша! Спускайтесь живо! Фара!

– Все слышал! – донеслось из сруба. – Я ей руки вяжу.

Меньше чем через минуту мы уже спешили к тропе, по одну сторону от которой на плоском холме стояла Гниловка, а по другую раскинулась топь, где тускло и загадочно светились холодные блеклые огни.

Туман все густел и густел.

Полоска плотной земли были шириной не больше метра. Шли один за другим: Калуга, потом Павлуша, я, Шутер, следом Кузьма, Метис, Аля, Фара, Серый, замыкал Боров. Не топали, почти не переговаривались – Калуга строго предупредил, что говорить можно только в самом крайнем случае. Туман скрадывал звуки, я слышал лишь совсем легкие шаги Шутера да сипловатое, нездоровое дыхание Кузьмы.

Уровень земли слева от тропы становился все выше, и в конце концов там потянулась плоская возвышенность. Теперь мы шли вдоль извилистого обрыва высотой примерно мне по плечо. Из склона его торчали корни и угнездившийся на выступах мелкий кустарник.

А справа раскинулась топь. Ряска, жижа, островки и кочки, местами – черные лужи, будто зияющие провалы. Застывшее мглистое пространство, кажущееся мертвым, настороженно-враждебное и опасное. Я знал, что проходимость болота можно оценить по растительности и наличию воды: если ты не спец в растениях, то надо избегать любых участков, на которых нет деревьев и зарослей. Так вот, тут их вообще не было, только редкие кусты, торчащие прямо из воды.

Калуга, на ходу оглянувшись, негромко бросил:

– Деревня начинается. Теперь молчок!

Силуэты домов замаячили на фоне звездного неба. Серебристый свет ущербной луны облизывал крыши и стены. Избы стояли достаточно далеко от тропы, из окон пары развалюх лился багровый свет – внутри горели костры.

Калуга пошел быстрее, и все ускорили шаг. Я заметил красноватый огонек на крыше одного из темных домов – он погас, снова замерцал. Часовой там, что ли, сидит, прикуривал от зажигалки? Неумеха, огонь надо прикрывать рукой и сигарету держать угольком к ладони.

– Ну и местечко, – пробормотал Шутер сзади так тихо, что, кроме меня, его никто услышал.

Некоторое время назад у меня возникло ощущение настолько легкое, что я не придал ему значения, решил, что показалось. А теперь снова почувствовал тепло на ноге, точнее, на лодыжке. Там повязкой примотан тоник… Не понял, он что, нагревается? С чего вдруг? Это было не жжение, именно тепло, мягкое и даже приятное. Почему-то я вдруг подумал, что тоник ощутил приближение чего-то из глубины болота и изменение температуры – его ответная реакция.

На раскинувшуюся справа топь старался не смотреть. Хотя в тумане там мало что можно было разглядеть, но вид уходящего в серую пелену смутного мертвого мира не внушал оптимизма и бодрости. Тропа изогнулась, огибая большой выступ на склоне, который стал круче и выше. Калуга приостановился, глянул назад, кивнул и пошел дальше, сразу пропав из виду за выступом. Мы потянулись следом. Когда я миновал поворот, рядом захлопали крылья. Шутер шумно вздохнул и сплюнул. Пелену тумана прочертили темные силуэты, беспорядочно снующие низко над нашими головами. Снова тихо захлопали крылья. Походка Калуги не изменилась: он двигался быстро, немного пригнувшись, прижимая к боку «узи», выданный ему Метисом.

– Мыши! – не выдержал Шутер. – Ненавижу!

Кинув взгляд через плечо, я прошептал:

– Заткнись!

Мы поспешили дальше. Мыши сновали над нами, и я все опасался, что одна запутается у кого-нибудь в волосах, человек не выдержит и вскрикнет, а то и заорет в голос. Но ничего такого не произошло, и вскоре стая, которую мы потревожили, осталась позади.

И одновременно впереди слева из темноты выдвинулся силуэт невысокого раскидистого дерева, растущего у самого обрыва. Что-то в его очертаниях не совсем обычно, решил я. Но сейчас подробностей почти не разглядеть, я видел только темную область пространства с отдельными крапинками звезд, проглядывающих меж ветвей. Хотя вот это утолщение… Вроде там что-то засело в ветвях?

Что-то или кто-то. А если там…

Додумать не успел: в том месте сверкнул огонь. И тут же грохот выстрела покатился от обрыва через топь.

Из затылка бегущего впереди Павлуши плеснулось темное. Он резко откинулся назад, ткнувшись в меня. Я машинально оттолкнул его, поднимая «вал», и выкрикнул:

– В кроне! На дереве засели!

Павлуша упал, я перескочил через него, сзади ругнулся споткнувшийся Шутер. «Узи» в руках Калуги часто застучал. Сзади замигали вспышки выстрелов, я тоже открыл огонь по кроне дерева. С криком вниз оттуда слетел человек. Дерево задрожало, затрещало, посыпались ветки, прямо на глазах крона начал худеть, уменьшаться под градом пуль.

– Отставить! Отставить, вашу в душу Леса мать!!! – орал Калуга, первым пришедший в себя. Выпустив «узи», он повернулся, сложил ладони рупором у рта и прокричал: – Не стрелять!

– Прекратить огонь! – громовой голос Метиса прорвался сквозь выстрелы, и они смолкли.

Калуга добавил:

– Ренегаты дозор тут поставили! Сейчас за мной, четко по тропе – ходу!

Соблюдать тишину теперь не было смысла. Охотник рванул вперед, мы за ним, стуча подошвами по земле. За моей спиной раздавалось клацанье – те, кто успел выпустить по дереву весь магазин, перезаряжались.

Мы миновали уже большую часть Гниловки, слева стояли последние дома. Мне показалось, что сзади доносятся приглушенные крики.

– Услышали! – пояснил Калуга на бегу.

– Ясно, что услышали! – ответил я.

– Надо бой принимать! – крикнул Шутер сзади.

– Нет, еще можем уйти! Темп не сбавляем, девчонки!

– Свет сзади! – загудел Боров. Самый высокий, он лучше других видел то, что происходило над обрывом. – Фонарики, дергаются! Сюда бегут!

Как-то резко туман стал еще плотнее. Теперь, вытянув перед собой руку, я с трудом различал пальцы.

– Фонари включить! – приказал Калуга.

Пятна света возникли впереди и сзади. Я свой зажигать не стал: в мокрой взвеси лучи рассеивались, свет клубился, и видно стало чуть ли не хуже, чем раньше.

Туман искажал и поглощал звуки, это нарушало ориентацию в пространстве. Чувства сбоили, иногда я не мог понять, на каком расстоянии позади бежит Шутер… А где Калуга? Маячит что-то темное в тускло-молочной пелене, дергается, подпрыгивает, меняя форму, – вроде он, а может, и нет.

Далеко сзади раздался выстрел и сразу – второй. Над нами свистнула пуля.

– Догоняют! – хрипнул Шутер, как будто это было не очевидно.

Я заметил, что обрыв становится все выше – он уже больше моего роста, метра два. Справа началась низина, и теперь тропа напоминала порог, узкую полку, разделяющую возвышенность, на которой стояла Гниловка, и долину, где была топь.

Крик Фары прозвучал неожиданно:

– Куда, сука?! Стоять!!! Кто ей нож дал?!!

Приглушенное хлюпанье справа… И окрик Метиса:

– Забей на бабу! В топи сгинет!

Сзади снова раздались выстрелы. Мы бежали дальше. Обрыв стал еще выше, я прикинул, что теперь он метра два с половиной, не меньше. Поверхность топи шла примерно в метре справа под ногами, в тумане едва различимая. Туман конденсировался на лице теплыми каплями. Выстрелы не только не смолкали, но становились громче.

– Совсем близко! – снова подал голос Боров. – Они над обрывом, уже почти где мы! Командир, что делаем?

– Бежим!

– Так догоняют! Надо…

Тут я почти перестал слышать его. Нет, Боров не смолк, что-то еще говорил, и не только он, ему отвечали, и стрельба не прекращалась, но теперь звуки до меня едва доносились. Я увидел мерцающих.

Приступ накрыл внезапно, раньше такого не было. Раньше ему всегда предшествовали изменения, которые я научился распознавать: легкий гул и подобие мелкой вибрации в голове. Но сейчас ничего такого не было, либо я прохлопал во время погони… Просто вдруг в сознании, накладываясь на затянутую туманом картинку окружающего, возникли знакомые бледные пятна. Амебы света перемещались, сливаясь и распадаясь. В этот раз они были гораздо ближе, чем обычно. Во время приступов мерцания я всегда видел Лес где-то вдали и мерцающих за его границей. А теперь они были рядом. Не в Лесу – справа, в топи.

Было и еще одно отличие: я продолжал видеть окружающее, мерцание наложилось на него, и при этом я не переставал двигаться и осознавать происходящее вокруг.

Мерцающие ползли параллельно нашему курсу, постепенно приближаясь. Они что, тоже нас преследуют? Или только меня? Или просто движутся в том же направлении?

Я споткнулся, едва не упал, вытянул перед собой руки, налетел на Калугу и толкнул его.

– Осторожно! – рявкнул он.

– Эй, держись! – Шутер ухватил меня за плечо.

Я побежал ровней. Плохо! Туман мешает ориентироваться, а тут еще мерцание началось! Если упаду, бегущие следом налетят на меня, кто-то успеет перескочить, а кто-то обязательно споткнется и тоже упадет. На тропе получится куча-мала, тут-то нас и накроют сверху.

В этот миг нога подвернулась.

Я так и не понял, обо что споткнулся – о камень или выбившийся из земли корень. И только позже догадался, что в этом месте тропа опять круто изогнулась, причем на этот раз влево. Я же этого просто не заметил и, потеряв равновесие, слетел с нее.

Под ногой оказалась пустота. Взмахнув руками, я упал. Раздалось громкое хлюпанье. Из болота в этом месте выступала коряга, которую я мельком разглядел в последний момент, приложившись об нее головой.

Звуки смолкли, свет фонариков потускнел. Опять вспыхнул, пошел волнами, угасая и разгораясь…

Что происходит? Вокруг глухо, будто вату в уши набили. Я понял, что лежу на боку, что плотная грязевая масса медленно тянет меня куда-то. У тропы проходит какое-то болотное течение? А почему так темно? Хотя сверху пробивается свет месяца, но фонарики больше не горят… Где люди? Я попытался сесть, уперся ладонями в дно, встал на четвереньки. Помотал головой. И понял, наконец, что случилось. От удара о корягу потерял сознание – ненадолго, скорее всего, вряд ли дольше, чем на минуту-другую, но этого было достаточно, чтобы остальные убежали далеко вперед.

Выстрелы еще звучали, но сильно в отдалении. Я даже не мог определить направление. Звуки разносились над влажным одеялом тумана, накрывшем болото, отражались от обрыва, шли обратно, накладывались… Это напоминало далекую гулкую канонаду, звучащую разом со всех сторон.

Перебирая руками по мягкому скользкому дну, я медленно повернулся кругом. Сплошной туман вокруг. Туман и грязь. И вода. И ряска. По-моему, обрыв с тропой вот в этом направлении. Причем совсем рядом, далеко меня отнести не могло.

Локтем проверил «вал» на боку – висит себе, никуда не делся. Поковылял к тропе. Колени и ступни глубоко уходили в ил. Тот вдруг разошелся под руками, я ушел в воду с головой. Выпрямился с трудом, едва не захлебнувшись, втянул воздух разинутым ртом и начал плеваться грязью. Рюкзак давил на плечи. С большим трудом я преодолел еще несколько метров. Никакой тропы впереди не было, обрыва тоже, вообще ничего, кроме жижи. Потерялся. Лес забери, я потерялся в топи!

Дно снова начало расползаться, быстро засасывая меня. Я в панике забил ладонями по грязи, уходя все глубже, потом стащил с плеч лямки и скинул рюкзак. Жалко – прямо до слез, но ничего не поделаешь, я сам себе как-то душевно ближе какого-то рюкзака, пусть даже с припасами и аптечкой. Хорошо хоть дневник Травника спрятан за ремнем на спине.

После этого получилось принять вертикальное положение, сначала встать на колени, а потом выпрямиться. Глубина была по пояс. Сделав несколько шагов, я оказался на более твердом участке, углядел справа темное возвышение и похлюпал к нему.

Это оказалась кочка, достаточно крепкая, чтобы выдержать мой вес, но слишком маленькая, чтобы нормально разместиться на ней. Из кочки торчало сухое дерево без листьев, с изогнутым в виде вопросительного знака стволом. Я встал рядом, взявшись за него. Пошарил рукой у бедра – и не нашел «махновки», только ремешок болтался. Ах ты ж – потерял! Любимый ствол! «Вал» на спине, но вряд ли он будет стрелять, сначала из него надо слить воду, еще очень желательно разобрать и почистить. Но «махновка»-то, а? Моя верная «махновка»! Так, спокойно, охотник Стэн, вернее, теперь – болотный проводник Стас. Ничего страшного: ты просто свалился в болото. Ненадолго вырубился. Потерял направление. Люди, с которыми ты двигался, убежали. Куда идти – не знаешь. Сможешь, кстати, определить?.. Я поглядел в небо. Над головой туман был не такой плотный, месяц проглядывал сквозь него пятном размытого света. Где он был, когда бежали по тропе? Вроде над правым плечом и немного сзади. Но тропа извивалась, так что ничего мне это теперь не даст. Днем по солнцу смогу ориентироваться, ночью по месяцу – дохлый номер.

Ладно, что тогда? Оставаться на кочке нельзя, она слишком маленькая. Я просто не смогу торчать тут всю ночь. Нужно найти твердый участок побольше, такой, чтобы на нем, по крайней мере, можно было сесть и к чему-то привалиться спиной. Там провести ночь. Дождаться утра, днем станет видно получше, туман рассеется хотя бы частично. Далеко от обрыва я уйти не мог, в дневном свете смогу разглядеть его. Тогда и вернусь на тропу.

Это программа-минимум, а что делать дальше – сейчас нет смысла обдумывать. Значит, так и будем действовать.

Охотничьим ножом я откромсал часть влажной древесины у основания, сломал дерево, отпилил загнутую верхушку. Получился посох – кривоватый, но легкий и длинный, что важнее. Провернулся на кочке, тыча им вокруг. С этой стороны вроде потверже. Присел, спустив в жижу ноги. Осторожно шагнул. Еще раз. Так, дальше… Ну вот, идем.

Тишина звенящим куполом накрывала топь. Нарушало ее лишь хлюпанье, которое я издавал. Казалось, что от меня звуки расходятся кругами, баламутя туманную пелену. Чьи уши могут их слышать? Кто может сейчас ползти или плыть сюда из молчаливых болотных глубин? Ладно, Стас, попытайся расслабиться и получать удовольствие.

Дважды я едва не проваливался в ил, почти целиком уходил под воду. Вскоре черная каша, сквозь которую брел, стала более жидкой, теперь это была просто вода, в которой болталась грязевая взвесь. Я двигался медленно, иногда плавно сворачивая, стараясь с каждым шагом нащупать впереди более-менее твердое дно, и, если там оказывалась совсем уж ненадежная мякоть, сдерживал движение, останавливался, долго водил палкой вокруг, выискивая более подходящее место.

Провалившись в очередной раз, понял, что не могу высвободить медленно погружающиеся в ил ноги, и припомнил, как в похожей ситуации действовал Михаил. Стараясь не паниковать, чтобы было вообще-то трудновато, положил посох перед собой поперек и навалился на него грудью, перенеся часть веса. Потом стал плавно перемещать палку вперед, подтягиваясь за ней. В конце концов вытащил ноги… и тут мой посох сломался. Я сначала лихорадочно заколотил ладонями и ступнями по поверхности, но быстро взял себя в руки и поплыл.

Хорошо, что почти сразу на пути мне попался зыбун. Я выполз на его мягкую поверхность, плашмя, хватаясь руками за мох, подтянул себя дальше и оказался будто на толстом матрасе, который мягко, едва ощутимо покачивался при каждом движении. Повернул голову влево, вправо. Топь со всех сторон. Ночь, топь и туман. В мглистом небе висит пятно полумесяца, звезды почти не видны.

Но что это там движется слева? Приподнял голову… Ну и громадина! Дыхание перехватило, я затих, вытаращившись на тварь, которая медленно шла по болоту.

Это было что-то большое, темное и горбатое. Как если бы слон брел через топь, по брюхо уйдя в него. Я видел только общие очертания, в передней части светилась полоска – вроде узкого глаза. Правильно, если гляжу на животное сбоку, то второй глаз с другой стороны. Логично, ага. Кто б меня унес подальше от всей этой логики, от топи, тумана, грязи и от неведомого мутанта заодно! Не слон это, конечно. Больше смахивает на черепаху. Теперь, когда я затаил дыхание, стало слышно мерное, тяжелое сопение. Как ледокол, носом сминающий льдины, мутант медленно полз через топь, раздвигая тину, осоку, пробивая зыбуны. Он то ли не замечал, то ли не обращал внимания на человека, наблюдающего за ним.

Я ждал несколько минут, пока движущийся холм не растворился в тумане. За это время успел отдохнуть. Прикинул, а не остаться ли мне здесь на всю ночь, понял, что подо мной стало мокрее, покрутил головой, приподнялся было, упершись локтями в зыбун, но сразу отказался от этой идеи и снова плашмя растянулся на нем.

Зыбун медленно, практически незаметно опускается в воду – вот в чем дело. Если бы он был побольше, то удерживал бы мой вес, но доставшийся мне растительный матрас не очень велик. И он погружается! Засну – и через пару часов захлебнусь. Надо ползти дальше, искать место посуше и потверже.

Который час, я понять не мог, в болоте ощущение времени нарушилось так же, как и чувство ориентации. Хорошо хоть что, когда упал и вырубился, прошел приступ мерцания. Правда, на самом краю зрения иногда начинали маячить светящиеся пятна, но каждый раз, когда я пытался сосредоточиться и получше разглядеть их, они исчезали. Мерещится, наверное. Может, это последствие удара головой?

Зыбун тем временем опустился еще немного ниже. Я потянулся к левой ноге, нащупал повязку с тоником. Вроде не разбил. Кстати, он снова теплый, как тогда, на тропе. В чем причина: это какие-то внутренние химические процессы или тоник чует чье-то приближение?

Я очень внимательно посмотрел по сторонам: впереди что-то темнело. Может, там возвышенность? Надо двигаться в ту сторону.

Осторожно сполз с зыбуна и побрел дальше. Через несколько метров глубина стала меньше, и вскоре я с облегчением достиг места, где вода была всего по колено. К тому же дно стало тверже. Неужели до края топи дошел? Что-то не верится, слишком быстро. Хотя ощущение времени нарушилось, но ведь не целую ночь иду, вон месяц в небе еще высоко. Что, если я, наоборот, попал в самое сердце топи, и в этом месте, куда никто из людей никогда не доходил, есть твердый участок или архипелаг островов?

Интересно, тут кто-то живет?

Вскоре мне почудилось, что стало светлее, – рассеянное, едва заметное сияние лилось откуда-то спереди. Я потер глаза, зажмурился, поморгал, решив, что мерещится, но нет, свет впереди был. Причем непонятно, что это может так светиться. Вроде не костер, но и не фонарь…

Болото выматывает. Идти по нему тяжело – даже тяжелее, чем долгое время незаметно следить за отрядом вооруженных и настороженных людей. Я решил, что нужно остановиться и немного передохнуть, раз уж дно перестало меня засасывать, и теперь, стоя на одном месте, я не рискую уйти в ил, но тут услышал хлюпанье.

Впереди тянулась череда небольших островков, и на одном возник силуэт. Сначала существо двигалось на четвереньках, потом выпрямилось – горбясь, сильно нагнувшись вперед. Ростом мне по грудь, короткая шерсть, вытянутая морда. Шкура его будто дымилась, над загривком и головой поднималось светящееся марево. Мутант парил гнилой дымкой. Что за порода? Никогда слышал про таких. Заметив непрошеного гостя, он снова упал на четыре лапы и рванул ко мне, тихо фыркая.

Я дернул «вал» с плеча. Понимая, что тот почти наверняка не сработает, вдавил спусковой крючок. Неожиданно раздался выстрел. Мутант стремительно приближался. Пули на его теле оставляли мерцающие пятна, из которых плескалась световая дымка. Он прыгнул, широко разбросав передние лапы, обхватил меня. Прямо перед собой я увидел поросшую щетиной большую крысиную морду с человеческими глазами.

Монстр вгрызся в мою ключицу на левом плече. Заорав, я воткнул ему в брюхо охотничий нож, рванул кверху, к грудине, провернул, потом ладонью вбил глубже, так что он ушел в тело до рукояти. Вырвав из моего плеча клок мяса и скрежетнув клыком по кости, мутант отпрянул, опрокинулся навзничь.

Плеснулась вода, ряска заколыхалась вокруг. Я упал на колени. Все плыло и качалось, звезды в небе погасли, месяц стал кривой щелкой тусклого света. Я встал, шатаясь, побрел прочь. Оглянулся. Мутант пытался подняться, загребал длинными лапами воду вокруг. Пройдя еще немного, я повалился лицом в воду. Пополз, чтоб оказаться как можно дальше от этой твари, если она все-таки соберется с силами и начнет преследовать меня. Кровь текла из плеча, его жгло, будто включенным паяльником. Дно стало совсем близко, сантиметров двадцать от поверхности, но в таком состоянии я и здесь могу захлебнуться.

Добравшись до места, где воды уже почти не было, перевернулся на спину. С трудом задрал ногу, закатав штанину непослушными пальцами, стянул повязку с «живокостом». Арт наверняка высох и не действует, но все же… Запихнул его под мокрую, грязную рубашку на плече, прижал к ране. Застонав от боли, снова перевернулся.

Сияние, которое я заметил перед нападением мутанта, стало ярче, источник его был совсем близко. Я лежал на краю большого плоского острова. А свет уютный, такой спокойный… Будто в топи стоит избушка, окна ее светятся, а внутри ждет стол. На нем тарелки с пирожками, варенье, чашки, горячий чайник. Брежу. Мысли плывут, всякая чушь в голову лезет. Свет красно-зеленый и прыгающий, так не может светиться окно избушки. Больше похоже на костер, только оттенки необычные. Не про эти ли огни говорил охотник Калуга? Соберись, Стас, напрягись! Тебе нужно вползти дальше на остров, снять рубашку, перевязать плечо. Только чем? Я весь в грязи, и смыть ее нечем. Зараза попадет в рану… то есть уже попала… А рюкзак с аптечкой остался в топи. Конец, Стас-охотник, это конец.

Я бессвязно, вяло думал обо всем этом – и продолжал ползти. И наконец увидел источник света.

Впереди подковой стояли высокие заросли, в просвете виднелась уединенная поляна. В центре ее горел костер, пламя было красно-зеленым, с оттенком синего. Словно там болотные водоросли горят… Только в болотах ведь не бывает водорослей, правильно? Или бывает? И пахнет непонятно, как-то кисло и с горчинкой.

У костра сидели двое, еще один стоял, все повернули ко мне головы, будто знали, что я сейчас появлюсь. Тоник на моей левой ноге пульсировал теплом.

На незнакомцах были не то юбки, не то набедренные повязки из ветвей, лиан и листьев. Необычно длинноногие и длиннорукие, существа эти – или все же люди? – казались очень худыми. Узкие плечи. Руки и ноги – как палки, обтянутые бледной кожей. Пальцы на руках длинные – ветки, а не пальцы. Большие темные глаза, плоские носы. Все трое лопоухие, с высокими лбами. Вид у них был не угрожающий, но невероятно, до жути необычный.

Тот, что стоял, длинными журавлиными шагами направился ко мне. Стало видно, что ступни у него маленькие и овальные, а пальцы на ногах совсем коротенькие, крошечные. Из-за этого стопы напоминали светлые копытца. Болотный человек склонился надо мной, умные грустные глаза его заглянули в самую душу. И больше я уже ничего не видел.

Ни боли, ни страха, ни тревоги. Я просто открыл глаза и увидел светло-серое небо в легкой туманной дымке. Ничего не болело, и даже есть не хотелось. Только пить, но совсем немного. С чего это мне так хорошо? В последнее время как-то все время не очень, а тут вдруг – хорошо…

Под головой что-то мягкое. И под спиной. И одежда на мне сухая… Стоп, какая одежда – я раздетый, то есть в одном белье.

С этой мыслью я повернулся на бок. Картинка окружающего, а также воспоминания о событиях ночи начали медленно проявляться в сознании.

Я лежал посреди небольшой укромной поляны, окруженной высокими зарослями. Солнце взошло недавно, но было на удивление тепло для раннего осеннего утра. Тишина. Покой. Безмятежность. Я был накрыт мохнатым одеялом из переплетенных веток и листьев, рядом теплилось кострище. Больше на поляне никого не было. Неподалеку в землю вбиты пять палок, на двух висят мои куртка с рубахой, на третьей – штаны, на других надеты ботинки. Шмотки не то чтобы сияли чистотой, но казались не таким уж грязными, как должно быть после подобной ночи.

Откинув шелестящее листвой одеяло, я встал, еще надеясь, что те трое здесь, просто спят, завернувшись в такие же одеяла… Нет, пуста поляна. Болотные люди ушли.

Ушли, почистив мою одежду, а меня положив у костра. Между воткнутыми в землю палками лежали «вал», нож Михаила и ремень. Рядом на плоском камне – потрепанная тетрадка, на которой стоял бутылек с зеленым тоником, Темнозором.

Я шагнул к ним, но остановился, будто напоровшись на невидимую стену, вспомнив вдруг: рана! Не одна – две! Та, что на ноге, – ладно, она пролечена компрессом и «живокостом», но ведь мутант вырвал у меня клок мяса из плеча!

Повернув голову, скосил глаза. На плече была аккуратная нашлепка из подсохшей зеленой кашицы. Смахивает на перемолотые листья, древесину и траву. Или, возможно, не перемолотых, а пережеванных и склеенных в единую массу какой-то жидкостью… Уж не слюной ли болотного человека?

Я осторожно поддел нашлепку пальцем, попытался приподнять. Нет, прилипла. Может, лучше не трогать? Ведь реально действует, вон рукой почти свободно двигаю, только тянет в плече. И легкое онемение ощущается. Это что же, они мне рану антисептиком обработали и обезболивающим? Неохота сдирать крепко прилипший компресс и смотреть, но есть четкое ощущение: с раной все нормально, она зарастает ускоренными темпами и лучше ее не трогать.

Присев, я оглядел вторую, на ноге. От нее остался только шрам – канавка в коже, которая тоже была залеплена клейкой, успевшей засохнуть растительной кашицей. Все, точно, не буду трогать. Понимаю, не по-взрослому это, нормальный человек должен непонятную гадость с себя сорвать и самостоятельно заняться лечением, но у меня сейчас для этого нет ни условий, ни лекарств, ничего нет. И вообще я – не нормальный человек. Совсем не нормальный, иначе бы в это место и в такую ситуацию не попал.

Решив оставить раны в покое, я принялся быстро одеваться, потому что подумал о том, что, пока торчу здесь, отряд Метиса уходит все дальше. Если, конечно, они живы, ведь ренегаты могли их догнать. Ладно, буду действовать планомерно, как Михаил учил. Оделся? Хорошо. Одежда влажная, что не очень приятно, но на душе так безмятежно, что и это не раздражает. С чего я такой добродушный? Кашица на ранах, кроме прочих полезных свойств, явно еще и обезболивающая. Может, она и мозги успокаивает? Хотя мыслю вроде четко и ясно. Кстати, что там с кулоном, спрятанном в потайном кармашке на ремне?.. Достал, выщелкнул прозрачную пластинку с микросхемой, потрогал осторожно – вроде сухая. Повесил кулон на шею и занялся оружием. Осмотрел вещи, подпоясался, повесил на ремень чехол с Мишиным ножом. Теперь у меня только один клинок, второй остался в грудине болотного мутанта. Зато перчатки на месте, кладем их в карман куртки.

Все это время я размышлял о людях, которых увидел ночью. Никаких предположений на их счет не было, непонятно даже, связаны они с мерцающими или нет. А может, это и есть мерцающие? Доказательства отсутствуют, а возражение одно есть: тут не Лес, а я-то видел мерцающих всегда только в нем. Конечно, за исключением прошлой ночи. Жаль, что никаких следов болотные люди не оставили, только свое растительное одеяло.

Закончив с «валом», я уселся возле камня, на котором лежала тетрадь из тайника Травника, и взял ее. Не знаю почему, но у меня создалось впечатление, что тетрадь ночью не раз листали. Любопытно, смогли болотники прочесть абракадабру в дневнике? Или они читать не умеют? Вообще, к кому эти существа ближе, к зверям или к людям? Я припомнил большие умные глаза того, кто склонился надо мной этой ночью, и решил, что трое незнакомцев уж точно не звери и не дикари.

Перелистнув несколько страниц дневника, сунул его за ремень, а бутылек с тоником (тот, кстати, снова был холодным) – в карман. Возле камня лежали три клубня и свернутый зеленый лист. Это мне такой завтрак оставили? Непонятно даже, овощ или фрукт, смахивает на красный салатный лук, но форма более вытянутая, да и мягковатый для лука. Есть хотелось все сильнее, и я решил рискнуть: укусил один клубень. Вкус оказался необычный – среднее между неострым луком и яблоком. Вкусно, в общем, хотя с голодухи почти все таким кажется. Сверху была желтоватая мякоть, а в центре пустота, наполненная густой терпкой жидкостью, то есть соком, в котором плавал мягкий зеленый орешек. Любопытный харч – и голод, и жажду разом утоляет.

Я съел два клубня, а третий вместе с парой орешков положил в карман. Развернул древесный лист, который лежал рядом с клубнями. Внутри была зеленоватая кашица – кажется, та же самая, которой обработали мои раны. Ага, еще один подарок. Подняв лист на ладони, понюхал его и ощутил слабый цветочный аромат. Пригодится. Тщательно свернув лист, положил в карман.

Осмотрел кострище и понял, что ночью мне не показалось, там сгорали не только ветки. В пепле нашлись не до конца прогоревшие скрученные спиралью ленты, похожие на остатки водорослей. Что за болотное растение может так гореть, добавляя огню зеленоватый и синеватый оттенки, я понятия не имел.

Сквозь туманную дымку проглядывало тусклое пятно солнца. Припомнив, где оно было вчера вечером и как мы шли тогда, я через прореху в зарослях покинул поляну и обошел островок по кругу. От него примерно в том направлении, куда, как я полагал, двигался отряд Метиса, тянулась гряда желтых глинистых отмелей и больших, твердых с виду, кочек. Вот по ним и пойду, подумал я, все еще ощущая необычное спокойствие, почти безмятежность.

Но спокойствие не мешало возникшей этим утром твердой уверенности в своих силах. Может, и она – следствие действия лекарства болотных людей? Неважно. Главное – я точно знал, что скоро разберусь со всей этой ситуацией, сделаю то, что хочу сделать, и получу ответы на вопросы. По крайней мере, на часть из них.

Болото почти закончилось, теперь лишь изредка на пути попадались топкие участки. Я шел по густой подстилке из травы и мха – буро-желтой, пышной, мягко пружинящей под ногами. Обходил лужи и островки зарослей, вдыхая пряный воздух, наполненный легкой, прохладной осенней свежестью.

Остановился, когда увидел впереди дерево. Не мутант, обычный дуб. Крона его будто горела, покрытая ярко-красными и желтыми листьями.

Под деревом стояли двое. Я прищурился, вглядываясь: что это они там делают?

Двое бродяг – настоящие такие, замшелые бродяги вроде того старика, у которого на Черном Рынке прикупил «погремуху», только помоложе, – топтались на одном месте, задрав головы, и громко переговаривались. У одного, толстого и с лысиной, за спиной был рюкзак, у второго, высокого и сутулого, – охотничье ружье. Он как раз поднял с земли камень и запустил им в крону.

Потом они замерли, наблюдая. Несколько секунд было тихо, затем камень прилетел обратно и угодил сутулому по плечу. Тот вскрикнул, затанцевал под деревом, грозя вверх кулаками, схватился за ружье.

Из-за густой листвы я не мог разглядеть, кто засел в кроне. А бродяги очень заняты, вон с каким азартом дерево штурмуют – позабыли, что надо округу контролировать. Это значит, смогу подобраться незамеченным почти вплотную. Как говорится: если ты не воспользуешься чужой ошибкой, ею воспользуется кто-нибудь другой. Поэтому воспользуемся…

Двое бродяг стояли сейчас спиной ко мне, и я, перехватив удобнее «вал», направился к дереву. Толстый что-то сказал сутулому, покачал головой, и его спутник снова повесил на плечо ружье, из которого уже собрался выстрелить в крону. Тогда толстый, скинув рюкзак, полез на дерево.

Для мужика с такой комплекцией двигался он очень шустро. Раз-два, раз-два… Бродяга уже почти целиком скрылся в кроне, когда ноги его вдруг дернулись и он повис на руках. Его что, ударил кто-то сверху, каблуком в лоб пихнул? Ничего не вижу в этой листве!

Все-таки толстый не упал, сумел подтянуться. Раздался хруст и треск веток, посыпались листья, крона затряслась – и потом вниз кто-то свалился. Следом прыгнул толстый. Тот, кто упал первым, вскочил, и высокий сутулый сделал ему подножку…

Не ему – ей! Это была Аля. Грязная и вся в листьях, но я сразу узнал ее, потому что к этому моменту находился уже близко.

– Баба! Ей-Лесу – баба! – восторженно засипел сутулый таким тоном, будто увидел чудо-юдо, невиданного мутанта, а не молодую самку человеческого вида. – Свезло! Я ж сто лет уже не…

– Держи ее! – прикрикнул толстый. – Сбежит!

– Ты держи – я раздеваю!

– Ты держи! – возмутился толстяк. – Я, я раздеваю! Я ее с дерева стащил, поэтому я первый!

– Идите вы в Лес, вонючки! – донесся гневный крик Али.

Я находился уже за спинами бродяг, которые ничего не слышали и не видели, кроме своей добычи. Они присели, почти закрыв от меня женщину. Ноги ее дергались. Толстый зачастил:

– Расстегивай, расстегивай… Ты на голову ей сядешь… нет, лучше так…

– Нет, лучше по-другому, – перебил я. – Давайте так: сейчас оба получаете по голове и убегаете. Рюкзак со стволом оставляете здесь. Зато живые, это всегда ценно.

– Чего-о?! – они разом повернулись.

Я начал с того, у кого было ружье, старенькая двуствольная ИЖ-43 – «ежик». Когда сутулый выпрямился, врезал ему прикладом в голову. Он как стоял так и рухнул на землю. Сотрясения мозга, наверное, все же не получил, не настолько сильный был удар, но голову я ему рассадил знатно. Потекла кровь.

Толстый, оказавшийся на удивление юрким малым, хватанул нож из кармана. Клац! – выщелкнулось лезвие. Я повернул «вал» и плашмя вмазал ему прикладом по лицу. Нос бродяги, и без того не изящный, стал напоминать раздавленную сливу.

– А-а-а! – завопил он.

Сжав пухлое запястье, я крутанул его руку, вырвал нож и врезал носком ботинка по колену. Толстый попятился, припадая на ногу и держась за лицо. Сутулый хрипел, пытаясь встать.

Аля вскочила, застегивая штаны, и сзади с размаху саданула толстому кулаком по загривку. Он снова начал поворачиваться, неловко из-за поврежденного колена, она ударила еще раз – по уху, а потом угодила по прижатой к разбитому носу руке, впечатала ее в лицо. Толстый замычал от боли, вращая глазами и шатаясь. Сутулый встал на четвереньки, и носок сапога Али врезал ему по заду, потом – по ребрам. Женщина схватилась за ружье, которое болталось на плече у сутулого, рванула, ремешком выворачивая ему руку. Завладев оружием, навела на бродягу.

– Ладно, хватит! – Я, быстро шагнув вперед, схватил за ствол оружие, отвел его в сторону.

– Пристрелю собаку! – Ее лицо пылало, глаза сверкали.

– Они и правда собаки. – Я удерживал ружье так, чтобы ствол смотрел в дерево. – Просто блохастые бродячие собаки… но пусть живут.

Она глубоко вздохнула, выдохнула. Опустила ружье. Тогда я, повернувшись к толстому, приказал:

– Рюкзак на землю – раз. Подымай приятеля – два. Чешите отсюда во все четыре лопатки – три. Минуту даю, потом начнем стрельбу по движущимся мишеням.

– Там припасы, мы без них загнемся! – загундосил он.

– Быстро! – Я подался к нему, поднимая ствол «вала».

Он отскочил, едва не упав, и принялся стягивать лямки рюкзака.

Меньше чем через минуту мы с Алей наблюдали за тем, как два силуэта поспешно удаляются от дуба с пылающей желто-красной кроной. Когда их совсем не стало видно, женщина повернулась ко мне и сказала:

– Ты меня обманул.

– В чем это?

– У себя спроси в чем.

– Объясни, – пожал я плечами.

Встав передо мной, она повесила «ежик» на плечо, уперла руки в бока и заговорила, гневно раздувая ноздри:

– В том овраге ты мне пообещал, что поможешь сбежать! Но не помог!

– Потому что ты сама сбежала. Я просто не успел. Что еще за бабские глупости? Сбежала – молодцом, нечего претензии…

– Это не бабские глупости! Это… – Ее голос почти сорвался на визг, но потом Аля снова глубоко вздохнула, медленно выдохнула – и вдруг сдулась, как воздушный шарик. Плечи поникли, она ссутулилась, обхватила себя за плечи. Стало видно, как на самом деле она устала, как напугана, как хочет вернуться к своим…

– Ладно, расслабься, боевая наша. – Я провел пальцем по ее щеке, посмотрел и вытер о штанину. – Тебе помыться надо.

– Очень хочется есть, – почти жалобно произнесла Аля и присела над рюкзаком толстого.

Пока она копалась там, я обошел дерево. Двух бродяг уже не было видно, и я сомневался, что они попытаются тихо вернуться и напасть – огнестрела у них нет, а у нас аж два. Теперь эта парочка запросто могла погибнуть… И это было их личной, совершенно меня не колышущей проблемой. Сочувствия бродяги не вызывали никакого: можно уважать волка, но не шакалов.

Сорвав травинку, я сунул ее в зубы и привалился спиной к дереву. Дуб рос на краю пустоши, испещренной рытвинами и лужами, травяными буграми и кучами черной земли. Кое-где рос чахлый кустарник или отдельно стоящие деревья. Высокое светло-серое небо было холодным и чистым. Я замер, впитывая в себя эту картину, вдыхая густой запах чернозема и прелой листвы. От ветра зашелестела крона над головой, несколько листьев упало на землю, и один, ярко-желтый, с красными прожилками, похожими на кровяные сосуды, качаясь, опустился мне на плечо. Оно, кстати, совсем не болит, как и нога, – мазь болотных людей сделала чудо. А может, и не только мазь, может, пока я спал, они как-то еще обработали раны. Я медленно, глубоко вдохнул, прикрыв глаза, постоял несколько секунд в ясной осенней тишине, потом стряхнул лист с плеча и пошел назад.

Аля накинула старую шерстяную куртку одного из бродяг, раньше притороченную к рюкзаку. В нем, кстати, оказалось мало чего ценного… Завернутый в тряпицу кусок сала с настораживающим запахом, несколько сухарей, кухонный нож с наполовину сломанным клинком, пара огурцов, обрывок газеты с солью, а еще – влажный спичечный коробок, железная фляга со смятым боком, обмылок да три патрона к «ежику». Женщина разложила все это на пустом рюкзаке и села, поджав ноги. Когда я подошел, она пыталась тупым ножом ср езать с сала подпорченный слой.

Я устроился так, чтобы видеть и болото, и равнину. Положив «вал» рядом, отобрал у Али сало и достал свой нож. Пока нарезал, она открыла флягу, понюхала. Сделала глоток.

– Что там? – спросил я.

– Вода.

– Хорошо. Я боялся, что самогон. Можно мне?

Женщина отдала мне флягу, схватила сало с сухарем и стала есть, громко хрустя.

– На тропе Фара крикнул, что у тебя нож, – припомнил я. – Это ему померещилось или правда?

– Правда, – промямлила она с набитым ртом. – Только потом в болоте потеряла.

– А где взяла?

Она зыркнула на меня исподлобья:

– Проводник ваш дал.

– Калуга? – удивился я.

– Ага. Маленький такой нож. Когда в сруб возвращались, в руки сунул. Я потом только момента выжидала.

– Но зачем он?.. Пожалел тебя, значит.

– А я не знаю зачем. Может, просто нормальный мужик, один из всех вас?

Я промолчал в ответ. Ну, если так, молодец Калуга, что сказать, сердобольный чувак попался…

– А ты как здесь оказался? – спросила она, берясь за огурец.

– С тропы упал.

Аля хрустнула огурцом, пожевала.

– Упал… и что? Встал и дальше со всеми побежал?

– Нет, я обо что-то ударился головой. Когда пришел в себя – они уже убежали. Ренегаты, если это действительно они засели в Гниловке, за нами гнались, стрельба была… Начало этого всего ты еще застала.

– Застала, – согласилась она. – Но потом к Гниловке не смогла выйти. Отошла от тропы, боялась, что Фара со своими меня бросился искать. И потерялась в тумане.

– Ну да, как и я.

– Ага. Выбрела утром сюда, совсем замерзшая, тут эти двое… А потом ты.

Я решил, что надо все-таки перекусить, хотя сало это жевать совсем не хотелось. Взял сухарь с огурцом и захрумкал. Аля, наевшись, сделала несколько глотков, плеснула воды на ладонь, вытерла губы. Передала флягу мне. Наши пальцы при этом соприкоснулась, и она дернула рукой. Я хмыкнул, она насупилась… А потом вдруг тихо рассмеялась. Я удивленно поднял на нее взгляд. Грязное лицо преобразилось и будто вдруг засияло, на щеках и подбородке появились ямочки. Аля подалась вперед, легонько стукнула меня ладонью по плечу. И сказала, снова дотронувшись до моего плеча:

– Я только сейчас вдруг окончательно поняла: сбежала! Я от них сбежала, понимаешь? Все, нет их… И Фары нет. То есть, наверное, где-то есть, но теперь они там, а я здесь! И ты мне помог на самом деле. Здесь, у дерева. Калуга этот помог, после ты помог… Не все на свете сволочи. Еще остались хорошие люди, да?

Я похлопал ее по руке, все еще лежащей на моем плече.

– Вряд ли меня можно назвать хорошим человеком, подруга. Я даже точно знаю, что нельзя. Ладно, ты ружье еще не проверяла? Дай я проверю. Не бойся, отдам назад. И скажи что собираешься делать дальше?

– Мне надо помыться, – заявила она. – Это во-первых. Во-вторых – вернуться к своим. Вот и все.

Занявшись ружьем, я уточнил:

– Ну и какие шаги ты собираешься предпринять для достижения указанных целей?

– Да какие шаги… Воду надо найти, много воды, желательно горячей. И идти. Только куда?

Вернув «ежик», я выпрямился, потянулся, хрустнув суставами, и подвел итог:

– Воду взять пока неоткуда, а если она и появится, то вряд ли горячая. Где сейчас отряд, сидевший в Гниловке, непонятно. Если исходить из того, что эти твои ренегаты не догнали людей Метиса и Фары, но и от преследования не отказались, то они, думаю, где-то там, – я показал в сторону пустынной равнины. – Вода, к слову, тоже может быть где-то там. Я иду в этом направлении. Хочешь – пойдем со мной.

Когда на пути попалась глубокая и длинная расселина, полная гнилой воды, я нашел в кустах бревнышко и положил поперек. Пройдя по нему, встал на другом краю, повернулся и сказал дожидающейся на той стороне спутнице:

– Интересная у тебя история жизни. А ты уверена, что главная база Армии Возрождения где-то за полосой Леса?

– Уверена, – сказала она. – Хотя не очень далеко, но точно за Лесом.

– Но тогда как возрожденцы попадают в наши места? Они, что ли, как люди из Края, могут ходить по Лесу? Ладно, давай на эту сторону.

Аля зашагала следом, для равновесия расставив руки.

– Не могут. А как сюда попадают, не знаю. Я тогда в кабине БМП сидела и не видела ничего. Может, какой-то подземный тоннель из тех мест есть или…

Бревнышко затрещало и начало быстро прогибаться, с влажным хрустом ломаясь на середине. Аля побежала, я подался вперед, протягивая руки, обхватил ее и принял в свои объятья в тот момент, когда две половины бревна упали в овраг. Мы оказались стоящими на самом краю, Аля – спиной к расселине, а я – лицом, прижав женщину к себе.

– Ладно, отпусти, – сказала она после паузы. – Назад отойди, говорю.

Я попятился, разжав объятия, она покачнулась, схватилась за мой рукав и шагнула вперед.

– Но твой брат должен знать дорогу, – заметил я, продолжая разговор.

– А он мне не рассказывал. У нас такие отношения… служебные. Я при нем как лейтенант по особым поручениям.

Мы пошли дальше. Пламенеющий красно-желтыми красками дуб на границе болота казался яркой свечкой на блеклом фоне. А впереди, на краю пустоши, маячили небольшие постройки.

– Если он послал за тобой большой отряд, значит, относится к тебе не просто как к порученцу, – возразил я, – но и как к родственнице.

Она поразмыслила над этим предположением, провела ладонью по ежику волос.

– Ну, может, и так. Лес с ним, мне сейчас не до того. Я уже начала уставать, давай остановимся. Может, поедим еще?

– Рано, – возразил я. – Надо дойти до тех построек. Кстати, вон слева, насколько вижу, дорога идет по насыпи. Калуга что-то говорил про дорогу, к которой выводит тропа… Может, та самая?

– Ладно, тогда идем быстрее.

Несмотря на усталость, Аля двигалась ловко, уверенно, чувствовалось, что она к нагрузкам привычна и тело у нее тренированное. На мои вопросы о себе самой женщина отвечала, но вот про Армию Возрождения, ее структуру, базы, вооружение почти ничего не говорила, а один раз даже заявила:

– Я про это рассказывать не могу. И не спрашивай лучше о таких вещах.

Дважды мы вспугивали ворон, те взлетали и кружились над головами, громко каркая. Если у построек на краю равнины находятся люди, они наверняка уже знают о том, что кто-то приближается, поэтому к зданиям я решил напрямую не идти. Постройки стоят на возвышении, там вроде длинного холма или, скорее, земляного вала, насыпанного людьми или естественного – не понять. Я прикинул: вскоре надо будет взять севернее, скрытно подняться по склону в том месте, где кусты растут погуще, и по гребню приблизиться к зданиям. Только собрался озвучить свой план, как Аля вдруг всплеснула руками и побежала куда-то вбок.

– Эй! – окликнул я. – Ты куда?!

Она не оглядываясь спешила к большой расселине – где-то что-то синело.

Вода, понял я, и быстро зашагал следом. Озеро. Откуда только оно здесь взялось?

Водоем находился в неглубокой впадине посреди равнины, со всех сторон к нему полого сходились заросшие травой берега. Сверху было видно, что вода чистая, возможно, пить ее все-таки не стоит, но это явно не болотная жижа.

Аля начала раздеваться, как только оказалась на берегу. Скинула рюкзак, стащила фуфайку бродяги, запрыгала на одной ногой, стягивая сапог. За ним в траву полетел другой, а она уже тянула через голову рубаху. Обнажилась стройная, без грамма лишнего жира, тренированная спина, плечи… Ага, лифчиком мы не пользуемся. Потом она занялась штанами.

Я в этот момент отвлекся, потому что заметил у дальнего конца озера, имевшего почти правильную овальную форму, «спираль». Вообще-то, эти аномалии заметить трудно. Травник, помнится, называл их «магнитными смерчами». Внутри такой аномалии естественное магнитное поле планеты нарушается, в нем возникают спиралевидные завихрения. Если бы у меня сейчас был компас, он бы указывал не на север, а на «спираль», причем стрелка без остановки качалась бы с короткой амплитудой. А если компас попадет в центр аномалии, то окончательно сойдет с ума. В местах, где угнездились «спирали», нет растений, поэтому я и заметил ее: у воды в траве была круглая земляная проплешина.

Я перевел взгляд на Алю – она уже полностью разделась. Раскрыла рюкзак, достала обмылок, выпрямилась и кинула на меня взгляд через плечо.

– Там аномалия, – сказал я.

– Вижу, «спираль». Нам-то что?!

– Она прямо у озера. В ней статика, если накопится, может в воду пробить.

– Да ладно! – Аля махнула рукой и, покачивая бедрами, пошла по траве. Приостановилась, ногой коснулась воды и зашагала дальше, подняв мелкие волны.

Я направился к аномалии, но подходить совсем близко не рискнул, остановился метрах в пяти. Достал из кармана последний клубень, оставленный болотными людьми, и принялся задумчиво жевать. «Спираль» все-таки была видна, хоть и совсем слабо: над круглой проплешиной вращался едва заметный прозрачный смерч, легчайшее искажение пространства, свернутое в форме этакого гигантского ДНК. В траве рядом поблескивало металлом несколько плотно спаянных предметов. Что это там, магазин от автомата, кажется? Еще что-то железное, вроде молоток, а вон тот комок так плотно спаян, что и не разберешь, из чего состоит. В общем, «спираль» постаралась на славу. Говорят, что у самых обыкновенных вещей, притянутых, искореженных и сращенных этой аномалией, могут возникать необычные свойства. Но чтобы выволочь предметы из зоны действия «спирали», нужно что-то длинное, деревянное или пластиковое, желательно с крюком на конце, и чтобы он тоже был не из железа. Сейчас такой «щуп» взять негде.

Когда я вернулся, Аля стояла спиной к берегу по грудь в воде, а вокруг расплывалось мыльное пятно. Остановившись возле рюкзака, я сказал:

– Холодная же вода, наверное. Осень, не лето, а костер я разжигать не буду, чтобы дым кто не надо не увидел.

Она повернулась к берегу и возразила:

– Вода почти теплая. Тут какие-то ключи.

– Точно, не простудишься?

– А ты сам проверь.

Я ладонью потрогал воду. Не то чтобы по-настоящему теплая, но не ледяная. Нормальная, при такой температуре воздуха и в это время года должна быть гораздо холоднее. Точно, теплые ключи на дне.

– Ты получше проверь, – предложила Аля.

– В смысле?

– Искупайся, Стас.

Она впервые обратилась ко мне по имени. Я осмотрел низину, скользнул взглядом по кромке опоясывающих ее пологих склонов. Пока шли сюда, на равнине никто не появлялся. Вроде безопасно здесь. Хотя все равно как-то страшновато оставлять на берегу оружие, то есть не страшновато – непривычно, без ствола я буду как голый.

На самом деле я и правда буду голый…

Женщина в воде выжидающе глядела на меня. Я стал раздеваться. Стащил с шеи цепочку с кулоном, сунул в карман. Бросив одежду на берегу, положил сверху дневник Травника, а на него – «вал», прикладом к озеру, чтобы, выскочив, можно было мгновенно схватить его, и вошел в воду. В организме все как-то съежилось, непривычно это все-таки, купаться в открытом водоеме посреди осени. Весь мой опыт противоречил такому поступку, но я заставил себя идти дальше. Вода заплескалась. Нижний слой, над самым дном, стал теплее – наверное, от ключа поток идет. Сделав еще несколько шагов, я остановился перед Алей. Мы посмотрели друг другу на друга. Она подняла руку, медленно провела куском мыла по моей груди, плечам и спросила:

– Что это?

Я скосил глаза влево – нашлепка на ключице пожелтела и ссохлась.

– Лечебный компресс. Засох совсем, надо снять.

– Можно? – Аля коснулась нашлепки.

– Попробуй.

Она плеснула мне на плечо воды, затем осторожно потянула и оторвала растительный компресс. Боли не было, только кожу немного потянуло. Открылся красный шрам в виде буквы «V». Ее пальцы легко, едва ощутимо скользнули по нему, рука опустилась в воду. Шагнув вперед, я обнял Алю, притянул к себе и приподнял так, чтобы она могла обхватить меня ногами за поясницу.

– Подожди… – забормотала она. – Мыло утопим!

– Так брось его на берег, – сказал я, наклоняясь к ней.

– Заснули! – Меня пихнули в плечо. – Стас, мы заснули, а там стреляют!

Мое следующее действие было машинальным. Оттолкнув ту, что лежала рядом, я перекатился и схватил автомат. Открыл глаза уже лежа на животе, упираясь в землю руками, с прикладом у плеча. И только после этого начал хоть что-то соображать. Вот же жизнь! Где именно и в какую сторону стволом лежит оружие, четко помню даже во сне, а вот что за женщина рядом – забыл. То есть не вообще забыл, вспомнил почти сразу, но именно «почти», а про автомат знал уже в миг пробуждения.

– Где стреляют?!

– По-моему, в тех зданиях. Смотри, там люди!

Аля, не успевшая даже накинуть рубашку, стояла на коленях, глядя в сторону построек, видневшихся на вершине земляного вала. На мне тоже ничего не было. Хорошо, наверное, смотрюсь: голый и с автоматом, даже со стороны себя захотелось увидеть. Надо же, заснули оба, хотя это объяснимо: ночь на болоте вымотала. Не знаю, как у нее, а у меня и предыдущие деньки были те еще.

Действительно – стреляют, и вон какие-то силуэты мелькают между зданиями, но кто стреляет, чьи силуэты – непонятно. Чтобы разглядеть получше, нужно выбраться из низины с озером, потому что сейчас вершина вала едва видна.

Я стал одеваться, Аля тоже. Быстро собравшись, поднялись по склону и залегли на краю. Тощий, легкий рюкзак бродяг был у меня на спине. Я собрался лежать не меньше нескольких минут, чтобы получше оценить обстановку, но Аля почти сразу вскочила.

– Это наши! – крикнула она. – Давай к ним!

Она побежала. Я, конечно, последовал за ней, но испытывая большие сомнения. Нагнав, спросил:

– Что значит «ваши»? Ренегаты?

– Да! Я Химку Прокопова узнала! Он у нас сержант, по заданию брата часто в разведку ходит!

Когда достигли земляного вала, стало ясно, что здесь не подняться – склон почти отвесный. Постройки были прямо над нашими головами. Аля сложила ладони рупором и крикнула вверх:

– Это я! Алина! Эй!

В этот момент смолкшие было выстрелы возобновились. Последовала длинная очередь – похоже на пулемет. Я махнул рукой влево:

– В той стороне место, где можно подняться. Идем. Только не спеши, сначала надо понять что к чему.

Аля побежала, и вскоре мы стали подниматься по более пологому участку. Выстрелы все еще звучали. С кем там ренегаты перестреливаются? Если с людьми Метиса, получается, нужно им помочь. А моя спутница, конечно, в любом случае захочет помочь ренегатам. Пока поднимались, она несколько раз поглядывала на меня.

– Ладно, – сказал я наконец, – наверху очутимся – решим, как действовать, чтоб обоим…

Я замолчал, подыскивая слова, и Аля закончила фразу вместо меня:

– …чтобы у обоих не осталось осадка на душе.

– Типа того, – кивнул я.

Наверху выяснилось, что отряда Метиса здесь нет. Выстрелы почти смолкли, только иногда негромко постукивал пистолет. Глядя из растущих у края земляного вала кустов мы быстро оценили обстановку.

Ренегатов атаковало большое стадо горбунов. Я и не знал, что они могут бегать такими толпами. Хотя эти были не совсем такие, как те, лесные, привычные нам с Мишей. У этих окрас светлее, на боках и спинах темные полосы, рога тоньше и длиннее.

Я так и не понял, что за постройки стоят на валу – не то бараки, не то коровники, а может, и свинарники. Три длинных низких здания образовывали букву «П», во дворе между ними ренегаты, скорее всего, встали лагерем, там-то на них и наскочили полосатые горбуны.

– Погоди-ка. Присядь, – я положил руку Але на плечо. – Присядь, говорю.

Опустившись на корточки, она повернула ко мне раскрасневшееся лицо:

– Ну, что?

– Я туда не пойду.

– Почему, Стас? Они тебя не тронут. Я объясню все и…

– Нет. Как ни объясняй – меня задержат. И будут допрашивать, выяснять, кто такой и что к чему. Думаю, ренегаты отстали прошлой ночью в тумане и люди Метиса где-то дальше, на северо-востоке. Пойду туда, догонять буду. А ты, получается, к своим.

– Я думала, мы можем… – Она замолчала.

– Что?

– Ты можешь пойти со мной. Остаться со мной.

Я посмотрел на нее, медленно покачал головой и сказал:

– Нет. Но я буду тебя помнить.

Аля поджала губы и отвернулась.

– Ладно, – сказала она сухо. – Я, наверное, тебя тоже.

Тут кружившее вокруг домов частично выкошенное пулями стадо, в котором оставалось еще десятка два голов, опять пошло в атаку. Быстрый топот разнесся над округой. Фыркая и ревя, мутанты ворвались во двор, взрывая копытами землю.

На крыше одного барака выпрямился широкоплечий парень с черными вихрами, выбивающимися из-под фуражки, в руках он держал сразу два автомата. Широко расставив ноги, он дал очередь «по-македонски», поворачиваясь и что-то выкрикивая.

– Это Химка Прокопов! – обрадовалась Аля, вскочив.

– Да уж, добрый молодец, – сказал я.

– Я пойду, Стас. А тебе удачи.

Протянув руку, она быстро провела ладонью по моей щеке. Потом выскочила из кустов и побежала к баракам с ружьем наперевес, на ходу крича:

– Химка! Химка, это я! Прикройте меня!

Я дождался, когда Аля исчезнет между постройками, попятился и, развернувшись, побежал вдоль склона. Когда выстрелы стали почти не слышны, повернулся спиной к равнине, которую мы пересекли вместе с Алей, и легкой трусцой поспешил на северо-восток. Впереди что-то было – темная полоса у горизонта. Я пока не мог разглядеть подробности, но решил, что вскоре все пойму.

Такого я еще не видел. Полоса деревьев-мутантов – щупальце, протянутое Лесом к месту, в котором я очутился, было мертвым. Картина напоминала ту, что открывалась взгляду на краю болот, где сухое дерево-мутант оплело вышку ЛЭП. Но тут все было грандиознее и мрачнее.

Не знаю, от какого оазиса шло щупальце, может, оно вытянулось от основного массива Леса, – я вообще уже плохо понимал, где нахожусь. Но я видел то, что видел: ряды мертвых деревьев, упирающихся в бетонную стену пятнадцатиметровой высоты. Она шла, насколько мне было видно отсюда, большим кругом, опоясывая участок земли. Сложенная из высоких серых параллелепипедов, укрепленная металлическими балками. Ворот нет. То есть они, конечно, есть, должны же быть ворота, но – где-то в другом месте. А здесь только стена, по верху которой шел коридор с бойницами. Под ними располагался ряд загнутых книзу металлических крюков, а выше протянулась колючая проволока.

Лес, если можно так выразиться, вломился в стену. Я не сомневался, что это была именно атака. Несколько деревьев росли почти вплотную, их корни, толстые, похожие на огромных змей, взрыли фундамент под стеной и приподняли отдельные блоки. Изгибы корней узловатыми серыми коленями торчали из развалов земли. Одно дерево, самое толстое, больше даже того, что схватилось с опорой ЛЭП, настоящий баобаб-мутант, навалилось на стену, проломив ее верхнюю часть. Ствол вдавливался в бетон, рассеченный черными трещинами. Ветви баобаба, словно пальцы, ухватились за верхний коридор, некоторые были погружены в бойницы, другие вцепились в крышу. Кусок стены висел серым пластом, удерживаемый только остатками выгнувшейся арматуры.

Я сделал несколько шагов назад и задрал голову, разглядывая все это. Бетонная стена уходила в обе стороны, полого изгибаясь. Небо медленно темнело. Ветра не было, вокруг ничего не шевелилось, деревья застыли в тишине и молчании. Никаких сомнений: это место – то самое, куда так рвался Метис. И мне нужно туда, за стену. Только ни ворот не видно, ни дверей, ни калитки, лишь пролом вверху. Значит, придется лезть. В конце концов, я недавно лазил по дереву-мутанту – и ничего, живой.

Только тут деревья совсем уж странные. Такое впечатление, что их отравили.

Об этом я подумал, когда с опаской приблизился к баобабу. Кору его покрывал легчайший белесый налет, вроде сухой пыльцы. Поначалу я даже не рискнул прикасаться к ней, потом мазнул пальцем, осмотрел, понюхал и осторожно сдул с кожи. Налет покрывал не все дерево, а отдельные области, из-за чего кора казалась пятнистой.

А еще она была мягкой. Это я понял, когда полез. Взбираться было легко – хотя у основания веток не было, но ствол узловатый, бугристый, в трещинах и вздутиях, есть за что ухватиться. Кора под руками прогибалась, будто резина. Возле ЛЭП такого не было, то дерево казалось высохшим, а это… раздутым, что ли? Словно от водянки, как будто внутрь через корни накачали какую-то гадость. Достигнув первых ветвей, я долго глядел вверх, прикидывая, как ползти дальше, затем перебрался на извилистый, наискось протянувшийся к стене сук.

По нему можно было идти, как по изгибистой дороге. Вот только иногда он тянулся почти вплотную под другими ветвями – приходилось ложиться и ползти, а пару раз перебираться через них.

Довольно быстро я оказался на приличной высоте. Здесь все было мертвым, все замерло. В тисках смерти– почему-то вдруг пришло на ум когда-то услышанное или прочитанное где-то выражение. Вскоре мое внимание привлекла глубокая царапина на коре. Я остановился, разглядывая ее, и понял, что уже видел такие на стволе ниже. В этом месте кору словно взрезали ножом… или когтем? А вон, немного подальше, еще одна. И еще. Явно тут пробежал кто-то когтистый, скорее всего, не один. Стая пронеслась.

Перешагивая через большое пятно белесого налета, я подумал о том, что это, может быть, тот самый яд, с помощью которого защитники территории, скрытой за бетонной стеной, сражались с подступающим Лесом. С тех пор прошли годы, и яд потерял свою силу, но на пятна лучше все равно лишний раз не наступать, не стоит даже трогать их. Одно из двух: либо люди ввели какой-то химикат в почву, либо распылили. Если, как утверждал Травник, вся растительность Леса связана огромной сетью корней, корневищ и мицелий, то закачка яда под землю могла привести к гибели большого лесного участка. Почему тогда от него яд не пошел дальше и не отравил основной лесной массив? Либо «щупальце» идет все-таки от оазиса – и он тоже погиб, – либо Лес отрезал от себя больной участок.

Все это только домыслы, напомнил я себе. А вот то, что я почти достиг полигона… ну, не факт, доказательств-то пока нет, но – почти факт. Почти наверняка за бетонной стеной – тот самый полигон смерти. Интересно, Метис со своими внутри? И если да, то проникли они этим же путем или нашли другой?

Земли теперь не было видно; над головой, вокруг, подо мной застыл мертвый древесный мир. Ветвь уже некоторое время шла под сильным углом к стене, а после изогнулась и вела прямиком к ней. Нагнув голову, я прошел под тонким суком, перегородившим дорогу, как шлагбаум, и увидел перед собой вздутие на боку ветви. Такие уже попадались на глаза, только те были поменьше. Кора в месте округлого утолщения потемнела, стала почти черной, к тому же она была без морщин, складок и трещин, словно натянулась и разгладилась. Я собрался было потрогать утолщение ладонью, но передумал. Не внушает эта штука доверия, как-то болезненно выглядит, что ли. Вроде опухоли на лбу у человека или раздутого жировика – не будешь же тыкать в него пальцем, вот и к этому вздутию прикасаться не хочется. И вообще, надо быстрее идти дальше – смеркается, до стены всего ничего, скоро смогу увидеть, что за ней. Но все же, сняв с плеча «вал», я ткнул концом пламегасителя в утолщение.

Оно колыхнулось, легко смявшись под металлом, и кора с хлюпаньем лопнула, как прорвавшийся нарыв. Шарахнувшись, я растянулся на ветви, едва не упустил автомат.

Из разверзшейся дыры вниз потянулась густая, клейкая, черная масса. Язык ее медленно удлинялся, запахло кислой гнилью. Вещество напоминало расплавленный пластик или смолу. Внутри проглядывало что-то белесое, мельчайшие крапинки – уж не та ли пыльца, что образовала пятна на поверхности дерева? Донеслось глухое, как из-под земли, бульканье, потом тяжелое пыхтение. Вся ветвь содрогнулась. Черный язык набухал, все тянулся вниз, пока нижняя часть с влажным шлепком не коснулась сука под нами и не стала медленно, лениво растекаться по нему. Ощутив движение, я вскочил. Ветвь колебалась, а еще будто съеживалась, как надувной шарик, из которого медленно выходит воздух. Неужели отравленное дерево внутри целиком состоит из этой черной гнилостной дряни?

Ветка начала прогибаться к земле. Закинув «вал» за спину, я побежал. Лес забери, устроил сам себе приключение, как бы теперь не упасть! Все вокруг шевелилось, баобаб пришел в движение, слышалось тяжелое, астматичное бульканье и сипение. Ствол колыхался, более мелкие вздутия тоже начали лопаться, из дыр потекла гнилая смола. Паук вкалывает мухе яд, который разлагает ее изнутри, а потом сосет получившуюся массу… Дерево – как та муха, подумал я, только паука не видно.

Потом пришлось прыгать. Хорошо, что ряд колючей проволоки в этом месте был раздавлен концом ветви, по которой я двигался. Бетонная крыша идущего по гребню стены коридора оказалась проломлена, часть ее накренилась под давлением ветви, – я на четвереньках взбежал по склону, вскочил и, только когда меня и пролом разделяло метров десять, остановившись, глянул назад. Кажется, я запустил процесс окончательного распада: баобаб кряхтел и колыхался, черные потеки усеяли его, тянулись от ветвей вниз, сползали по стволу, который уже не казался таким огромным и могучим. Дерево накренилось к стене, та затрещала и качнулась под ногами. Выдержит давление или нет? Как бы целый участок из нее не выпал… Я отошел еще дальше, потом еще и только после этого, решив, что здесь уже безопасно, повернулся лицом к территории за оградой.

Стена тянулась большим кольцом, ее противоположная сторона казалась узкой серой полоской. Внутри кольца росли деревья, много деревьев, но это был не Лес. Так зарастают когда-то обжитые, но давно покинутые людьми места. Растительность взломала асфальт и плиты, некоторые деревья пробились сквозь полы ангаров, их ветви торчали из дыр в крышах. В вечернем сумраке территория, раскинувшаяся подо мной, напоминала смесь военной базы и научного комплекса. В центре чернел круг, опоясанный серым кольцом, от него крестом расходились четыре дороги, между которыми стояли здания. Непонятно, что за круг. Причем он, насколько вижу, точно в центре территории, вроде как главный объект здесь. Что же это такое? Очень не хватает бинокля!

С той стороны, где я находился, построек не было. Почти от самой стены к черному кругу тянулся длинный широкий прямоугольник, окруженный собственной оградой – пониже той, на которой я стоял, высотой метров пять. Внутри ограды виднелись земляные насыпи, ряды железных столбов; между настилами, решетками и ямами, вырытыми ровными рядами, стояли непонятные конструкции. Смахивает на испытательный полигон. Тот самый, что ли? Как-то чересчур напыщенно звучит – полигон смерти, а с виду просто испытательная площадка для солдат, хотя и очень большая. Что там, дальше, на ней?.. Кажется, воронки от взрывов? А вон ржавеет остов какой-то машины, похожей на танк, только без ствола. В стороне, за канавой с водой, еще один, поменьше.

Я сощурился, когда на дальнем конце полигона почудилось движение. Точно, кто-то там идет, да не один, видно несколько фигурок… И куда-то делись, пропали. Но тут же в том месте возник свет, – кажется, включили сразу несколько фонариков. Значит, на другой стороне полигона движется группа людей. Надо спускаться.

Баобаб снова застыл, он накренился сильнее и привалился к стене. Часть ветвей опала и сморщилась, да и ствол выглядел каким-то похудевшим. Поблескивали языки черной смолы. Убедившись, что стена больше не качается и не подрагивает, я вернулся к пролому, уселся на краю, свесил ноги, рассмотрел, что находится внизу, – и скользнул туда, цепляясь за арматуру. Повисел, озираясь, затем спрыгнул.

Длинный коридор уходил в две стороны. Сплошной бетон, в одной стене – ряд бойниц, вторая – глухая. Под ближайшей бойницей стоит железная лавка. Я пошел вдоль коридора, хрустя камешками. Здесь гуляли сквозняки, было сыро и промозгло.

Спустя несколько шагов наткнулся на кости. Человеческие, кажется, и разбросаны по полу так, словно с ними играли дети. Неприятные такие детки, зловещие. Под лавкой лежал череп, височная кость была продавлена, а на лбу глубокая царапина. Еще одну кость я заметил на лавке и сразу три – возле бойницы. Как будто тут пробежал один из тех мутантов, что оставили следы на баобабе, разнес на кусочки человеческий скелет, мимоходом пробил череп, поцарапал его и отшвырнул под лавку, а после выпрыгнул наружу через бойницу.

А может, вдруг подумал я, мутант набросился на еще живого человека? Проломил голову и разорвал тело, а уж потом останки разложились?

От этой мысли веселее на душе не стало, руки сами собой покрепче сжали «вал». Глухой, темный коридор с сереющими квадратами бойниц через каждые два десятка шагов тянулся и тянулся пологой дугой. Я миновал груду костей и еще два черепа – один был насажен на торчащую из стены арматуру. Прошел мимо кучки стреляных гильз, лавки, на которой лежал пустой автоматный магазин. Наконец, впереди показался дверной проем. Железную дверь выворотили вместе с петлями, она лежала на полу.

За проемом открылась верхняя часть лестницы, ее пролеты зигзагами уходили вниз, стиснутые кирпичными стенами. В кладке были углубления от пуль. Ступая по осколкам кирпичей, я спустился и пролез через второй проем, который наполовину перегораживала дверь, висевшая на нижней петле.

За это время успело совсем стемнеть, и я порадовался, что ветер разогнал тучи, – хоть что-то видно в свете звезд и месяца. Глубоко вдохнув ночной воздух, оглянулся на стену и пристроенную к ней кирпичную башенку, внутри которой пряталась лестница. Можно натаскать веток, разжечь костер на нижнем пролете, кое-как поправить дверь, чтобы снизу в башню не пролез незваный гость, и пересидеть ночь. Но я же видел, как кто-то шел по дальней части полигона. За ночь те люди могут уйти куда угодно, а это вполне может быть отряд Метиса, который вскоре достигнет своей цели. Ведь не просто в этот комплекс шли бандиты, уверен, что им нужно какое-то конкретное место внутри него. Военные склады или что-то подобное. Может, лаборатория. Или мастерская. Плохо будет, если Метис достигнет цели до того, как я окажусь рядом. Короче говоря, надо прямо сейчас идти дальше.

От кирпичной башни почти точно в направлении черного круга уходила асфальтовая дорога, по сторонам ее росли деревья и кусты, среди которых виднелись крыши построек. По коридору на вершине стены я успел пройти изрядное расстояние, и если прикинуть, то получается, что эта дорога проложена вдоль границы полигона. Вот и хорошо – не надо пересекать его. Пройду мимо, а на другом конце попробую отыскать тех людей. Хотя они могли свернуть куда угодно, пойти в любом направлении… Ничего, разберемся. Что-то подсказывает: все дороги здесь ведут к темному кругу в центре территории, опоясанной кольцом бетонной стены. И эта, асфальтовая, тоже тянется в том направлении. Так что – вперед!

Я двигался по краю дороги, чтобы при необходимости сразу отпрыгнуть в кусты. Как и думал, она тянулась вдоль полигона, его ограда высотой с двухэтажный дом была справа. Под ней шел заросший сорняками ров, потом – полоска земли и, наконец, асфальт.

По левую руку стояли просторные ангары, густо обросшие кустами. Месяц висел прямо впереди, я шел к нему, как к свету маяка, плохо только, что он все чаще исчезал за быстро ползущими облаками – вверху, судя по всему, дул нешуточный ветер, и это могло означать скорую непогоду.

В ограде полигона показался пролом, из него торчал угол массивного железного короба, под ним виднелось что-то, похожее на гусеницу. Танк, что ли, в стену с той стороны въехал? БМП? Вездеход? Может, заглянуть на полигон смерти, если это, конечно, тот самый, и осмотреть его? Только что я там увижу?.. Затянутую налетом грязи воду во рвах, ряды колючки, под которой когда-то ползали солдаты, бревна, через которые они прыгали, да подвешенные мешки с песком, которые пинали руками и ногами? Хотя машина, пробившая ограду, вызывает интерес, на обычных полигонах такие вряд ли имеются. Да и вообще, если вокруг – всего лишь военный объект, тогда ладно, тренировали тут солдатиков, и Лес с ними; но если это научно-военный комплекс, то зачем на нем тренировочный полигон? Как-то странно, хотя много ли я знаю про научно-военные комплексы?

Я прошел уже примерно половину полигона и решил не останавливаться. Вот достигну места, где видел людей с фонариками, тогда и осмотрюсь повнимательнее. Жаль, что при таком освещении не получается разглядеть, что там впереди, где и чем заканчивается дорога. Или она поворачивает под прямым углом вправо, следуя по периметру полигона? В отдалении прямо перед собой я видел неровные зубцы, похоже, там тянулся ряд кленов или тополей.

В ограде показался еще один пролом, поменьше первого – просто круглая темная дыра над самой землей. Я быстро шел дальше, соображая, сколько у меня осталось патронов. Магазин почти полный, но надо проверить, запасного-то нет.

На фоне подсвеченного месяцем неба над кронами деревьев впереди мелькнул силуэт и сразу второй, третий. Они взлетали над верхушками, падали и пропадали, но за ними появлялись новые. Еще и еще… Я остановился. Это что еще за кенгуру, они же прямо через кроны перескакивают! Не может быть, там ведь высокие деревья… скорее уж за ними есть стена, эти существа забираются на нее и скачут дальше, через кроны, повисают в ветвях, спрыгивают вниз…

И бегут прямо сюда.

Только подумал об этом, как быстрые тени заскакали по дороге. Тусклым серебром засветились большие овальные глаза. Послышались мягкие шлепки лап. Или ног? Что это за твари, я не мог понять даже приблизительно. Они бежали то на четвереньках, то выпрямлялись, а размером были… ну, с ребенка лет десяти. И они бежали прямиком ко мне!

Я даже не стал поднимать «вал», ясно было, что против такой стаи он не поможет, – сразу бросился вправо. Спрыгнул на дно рва, слишком широкого, чтобы перескочить через него, протаранил густой бурьян, хлюпая грязью, взлетел по другому склону, у ограды оглянулся – заметили! Часть тварей повернула следом, отделившись от основного потока. Тут еще месяц в небе померк, когда на него заползло облако, и видно стало совсем плохо. Прямо в дыре рос куст, я плашмя упал на него, подмяв под себя, пополз. За спиной раздалось сопение. Я дернулся, зацепившись рюкзаком за арматуру, внутри все оборвалось – застрял! – но рванулся сильнее и сумел высвободиться. Дальше, дальше!

За оградой вскочил и прыгнул на какой-то настил. Побежал по нему, громко стуча каблуками. Настил полого шел кверху. На ходу я оглянулся, направив за спину ствол автомата – позади тускло горели серебром три пары глаз. Не просто горели, они скачками неслись за мной. Я выстрелил прямо по ним и наверняка попал хотя бы в одну тварь, слишком близко они были, чтобы промахнуться, да и большие овальные глаза служили хорошим ориентиром, но ни крика боли, ни рева, ни рычания – ни звука не раздалось в ответ.

Настил вывел на длинный огороженный помост, а тот – к ряду бревен, поставленных на метровые столбы. Я спрыгнул, под ногами влажно чавкнула земля. Отпрянув, присел, попятился и замер под краем помоста. Вверху тихо простучали мягкие лапы, и несколько мутантов попрыгали с помоста на бревна. Я и видел их совсем плохо, и слышал не очень хорошо – двигались они почти бесшумно. Вроде побежали дальше, серебряные пятна глаз исчезли из виду… И тут снова возникла пара светящихся пятен.

Это тварь обернулась и, казалось, уставилась прямо на меня. Тихо выругавшись, я дал одиночный ей между глаз и бросился влево, примерно в том направлении, где видел людей. Потянулись какие-то конструкции из бревен и труб, а потом я едва не налетел на макет танка. Или это действующая машина? Только почему такая маленькая? Мини-танк накренился, въехав гусеницей в ров, короткий ствол башенной пушки смотрел в землю.

Несколько существ с серебряными глазами бежали за мной. Верхушка танковой башни находилась на уровне моей головы, я видел раскрытый люк. Спрятаться внутри? Так не влезу же, эта штука – как большая игрушка!

Я бросился дальше, прошлепал по мелкому озерцу с твердым дном, поднимая тучи брызг, затем перемахнул через бетонный бордюр – и с воплем сверзился в глубокий ров, идущий сразу за ним. Хорошо, что на дне была рыхлая земля, но и в нее врезался коленями так, что зубы лязгнули, а шейные позвонки протестующее скрипнули. Поднявшись с тихим, мучительным стоном от боли в шее, развернулся и выставил ствол над краем рва, глубина которого оказалась мне по грудь. Серебряноглазые неслись через озерцо – то есть, конечно, это был бассейн, а не озеро, широкое бетонное «корыто», по которому солдат заставляли ползать с целью улучшения боевой подготовки. Вода хлюпала и плескалась. Я дал короткую очередь веером, и патроны в магазине закончились.

Пригнувшись, бросился по рву. Он изгибался, потом вправо от него ушел рукав, а дальше – еще один, влево. Да тут целая сеть! Вовремя успев пригнуться, я пронесся под бревенчатым навесом, по присыпанным землей костям. Снова разветвление, и сразу за ним следующее… С шелестом низко над головой пронесся мутант, блеснули серебром глаза. Сиганувшая через ров тварь развернулась и прыгнула назад, теперь уже прямо на меня. На бегу я в широком замахе рубанул ее ножом – клинок вроде бы вошел в мягкое, но при этом скрежетнул по чему-то, будто зацепил металл… или хитин? Существо свалилось в ров позади, но перед тем, схватившись за ремень, сорвало автомат с моего плеча.

Судя по звукам, мутант тут же вскочил и бросился следом. Ров впереди распался на три рукава, я нырнул в тот, что справа, самый узкий, сам не знаю почему, просто интуиция сработала. Легкий топот и стук доносились сзади и спереди, со всех сторон – их много, и они уже скачут по всему лабиринту рвов, ищут меня!

Теперь позади неслось сразу несколько тварей. Снова поворот – и я по инерции пробежал мимо раскрытой двери, ведущей в низкую постройку. Затормозив, прыгнул обратно, нырнул внутрь. Будка два на два, в углу – кости, то есть маленький скелет, рядом валяется какая-то железка, в стене на высоте головы щель бойницы. Дверь из металла, сдвигается вбок. Я навалился на нее, царапая пальцы о ржавчину, сдвинул, закрыл. Ни засова, ничего…

Стало совсем темно. Сердце надрывалось, билось в груди. Я сглотнул, провел языком по шершавому небу, пытаясь вызывать слюноотделение. Лизнул оцарапанный палец. Прямо за дверью зазвучали тихие быстрые шлепки. Мутанты бегут, скачут, несутся тенями в ночи… И вдруг стало тихо. Я не видел этого, но мог поклясться, что одно существо остановилось прямо за дверью. Серебристые глаза уставились на нее. Уши – какие там уши у этой твари, треугольные, или просто поросшие шерстью щели в черепе, или вообще человеческие? – впитывали малейший звук. Нас разделяло метра полтора, не больше. Полтора метра и два сантиметра металла. И у меня нет патронов, только нож в руке. Что за хитин был на груди той твари? Ведь не насекомые они. Как такие существа называются?.. Инсектоиды? Так вот, мутанты не инсектоидного типа, явно что-то гуманоидное, я же различал их очертания, пусть и слабо: две руки, две ноги… ну или четыре лапы, как посмотреть, и все это покрыто то ли гладкой кожей, то ли шерстью, но тоже гладкой, короткой, в темноте ее не разглядеть. Кстати, насчет темноты – ну совсем ничего не видно. В рюкзаке спички – правда, подмокшие. Они уже высохли, но все равно зажигаться будут плохо. Зато, как говорится, есть и хорошая новость: очертания железки, лежащей рядом с детским скелетом в углу, показались мне знакомыми. И если зрение не обмануло, да если эта штука еще и работает…

Сердце постепенно успокоилось, мысли уже не так лихорадочно метались в голове. За дверью стояла полная тишина, и я решил, что мне почудилось, нет там никакой твари, все убежали дальше, но тут тишайший, едва различимый вздох донесся снаружи. Порция адреналина, выплеснувшаяся в кровь, заставила сердце снова отчаянно заколотиться. Это серебряноглазая тварь там дышит! Она знает, что я внутри, она караулит и не уйдет, пока не доберется до меня, а может, еще и других позовет!

Раздались тихие шлепки, потом где-то в стороне едва слышно осыпалась земля, и все смолкло.

Это был самый длинный, самый медленный, самый тихий выдох в моей жизни. Ушел! Теперь точно – ушел. Исчезло ощущение чужака за дверью, пропало психическое давление, из-за которого безумно колотилось сердце и дрожали колени. Несколько раз тяжело, с усилием сглотнув, я попятился от двери. Провел по лицу рукой, крепко зажмурился и присел.

Ощупав пол возле скелета, нашел то, что искал: древний аккумуляторный фонарик с рычагом для зарядки. Некоторое время я не решался проверить, работает ли он, ведь рычаг мог заскрипеть, да и луч света сквозь щель-бойницу могли увидеть снаружи. Но над полигоном стояла такая полная, абсолютная тишина, что я, наконец, смог убедить себя: твари с серебряными глазами убрались. После чего взял фонарик покрепче и стал нажимать на рычаг.

Рычаг сначала вообще не хотел поддаваться, потом из-под него посыпалась ржавчина, и он с тихим клацаньем ушел в корпус. Тугая пружина вытолкнула его обратно, я надавил еще раз, входя в ритм. Клац-клац, клац-клац… Накрытая треснувшим стеклом лампочка начала медленно разгораться, и бледный желтый свет озарил будку. Продолжая работать левой рукой, я сел под стеной, вытянув ноги, положил нож на пол и направил луч фонаря на скелет.

Он вытянулся вдоль стены. Изогнутый позвоночник, узкий таз, ноги, ступни – все сохранилось на удивление хорошо. Возле черепа лежала круглая каска.

Нет, не ребенок это. Слишком длинные кости рук, он же до коленей себе легко мог достать не нагибаясь. Или все-таки ребенок, просто… измененный? Мутировавший? Может, в лабораториях этого комплекса ставили опыты над детьми, превращали их в солдат, боевые машины без чувств, жалости и сострадания?

Я покачал головой: как-то слишком фантастично. Или даже не фантастично, вокруг фантастики много, вон тот же Лес, мерцающие и прочее, но в мутировавших детей-солдат мне просто не верится. Чтобы разобраться, надо получше рассмотреть череп. И каску тоже, кстати.

Встав на колени, я направил фонарь на верхнюю часть скелета, вгляделся. Что и требовалось доказать: череп не человеческий. То есть не совсем человеческий. Глазные отверстия слишком большие, костяные дуги над ними вообще здоровенные. И челюсть сильно выступает вперед, отчего вся лицевая часть кажется изогнутой. Трогать череп я не стал, а вот каску с болтающимся ремешком поднял. Покрутил, освещая с разных сторон, заглянул внутрь. Там был вытравлен знак: буква «V», перечеркнутая зигзагом, под ним цифры, вроде инвентарного номера. Я плюнул в каску, локтем протер ее и попытался надеть. Маловата будет. Положил ее, перевел взгляд на скелет и беззвучно спросил у него: «Да кто же ты такой?»

Он молчал. И не шевелился, хотя мне все время казалось, что сейчас костяная рука приподнимется, ненормально длинные пальцы согнутся, а средний вытянется, и скелет покажет мне неприличный жест.

– Тринадцать мутантов тебе в костяную задницу, брат, – тихо повторил я присказку охотника Калуги и встал, подхватив с пола нож.

Заглянул в бойницу, но она находилась почти на уровне земли. Кроме густой травы, ничего не видно. Тишина снаружи была полная – пора выходить. Хотя серебряноглазые могут быть где-то неподалеку, они ж бесшумные, как тараканы, но я чувствовал, что на всем полигоне остался один. Нет их здесь больше, ускакали. Интересно, куда? Через стену, по веткам мертвого баобаба, когтями оставляя царапины на коре, и дальше – на ночную охоту… А под утро вернутся назад, приволокут добычу, которую сожрут в своем логове? Ведь это они растерзали того солдата в коридоре на вершине стены, чьи разбросанные кости я видел, уверен – они. Но где их логово? Ближе к середине комплекса, в районе темного круга, этого непонятного центрального объекта? Впрочем, такого ли уж непонятного…

Я снова поглядел на скелет и ногой подпихнул к нему каску. Все это пока что не складывалось в единую картину. Такое впечатление, что кости принадлежат серебряноглазому, даже почти полная уверенность в этом есть. Но он же в каске! Не ходят мутанты в касках, для этого они слишком тупые. Допустим, серебряноглазых создали, то есть вывели в этом комплексе, в качестве солдат, боевых мутантов. Умных, ну, относительно. Они могли носить форму, каски, даже пользоваться оружием. Я же видел танк тот маленький… то есть они и техникой могли управлять, а это означает уже вполне реальный интеллект. Хотя танк мог быть и муляжом, ладно, но каска эта на черепе – не муляж, и фонарик рядом со скелетом тоже. Если так, то почему же твари, погнавшиеся за мной, неразумны? Вернее, разумны на уровне обычных стайных животных? Во всяком случае, мне так показалось, – не проявили они во время погони никакого интеллекта. Значит, это все же скелет какого-то другого существа?

Что, если моя первоначальная догадка верна и здесь в солдат превращали детей? Облучали чем-то, мозг как-то усекали, чтобы становились послушными и агрессивными, хирургические операции им делали, усиливали мышцы, кололи всякую химию… Фильм ужасов, ага. Смотрел я некоторые до Пандемии, хотя уже почти не помню. Вспоминаются отдельные кадры из тех фильмов: группа зловещих ученых в белых халатах, в масках, со скальпелями и сверлами в руках, и ряды коек, к которым ремнями прикручены несчастные перепуганные детишки, со страхом ожидающие своей участи.

Чепуха. Тут что-то другое, у всего этого есть совсем иное объяснение.

Погасив фонарик, я еще раз прислушался – снаружи по-прежнему стояла тишина – и шагнул к двери. Раскрыл ее, осторожно выглянул, потом вышел. Месяц в небе то проступал, то исчезал за облаками. Я кинул последний взгляд на скелет в будке, достал нож, крепко сжал его и пошел по рву, освещая путь фонариком.

В ограде возле закрытых железных ворот полигона была дверь, ведущая в дежурку. Внутри не оказалось ничего интересного, а снаружи я увидел большую асфальтовую площадку и три грузовика. Крытые, с покатыми кузовами, кажется, бронированными, без окон. Дверцы в кабинах забраны решетками. Между грузовиками стоял большой военный джип. У всех тачек спущенные скаты вросли в асфальт, вокруг колес проросла трава, а из-под джипа выбивались ветки кустарника.

Я пересек площадку, дальше от нее уходила выложенная бетонными плитами дорога. Без огнестрела, с одним ножом, я чувствовал себя не просто безоружным, возникло ощущение беспомощности. Медленно вращая кистью с ножом, разрабатывая запястье, я пошел вдоль края дороги, глядя то вперед, то на здания справа. По левую руку тянулось пустое пространство, поросшая травой ровная земля за низкой изгородью – плац, что ли? – с другой стороны поначалу стояли одноэтажные бараки, а дальше я увидел здание повыше, с крыльцом и лестницей перед входом, с большими решетчатыми окнами. Администрация, управление комплексом, командование? Стоит, пожалуй, свернуть, зайти внутрь и поглядеть, что там. Кстати, бетонка, по которой шагаю, идет в сторону круга в центре комплекса, то есть это одна из четырех дорог, образующих крест, который я видел со стены. Осмотрю административное здание и, если твари с серебряными глазами не прискачут, пойду дальше. Непонятно, куда делись люди с фонариками. Может, их растерзали эти мутанты? Нет, тогда бы крики были, выстрелы, а я ничего такого не слышал. И еще остается большая непонятка, кого же я все-таки тогда видел: отряд Метиса и Фары или кого-то другого?

– Стоять! – негромкий окрик донесся из здания администрации. – Ты на прицеле! Руки поднял! Иди к дверям, медленно!

Это стало ответом на один из моих вопросов: голос был знакомым.

– Руки поднять, сказано! – повторил Боров.

Я так и сделал и собрался уже сказать, кто я такой, но Боров снова крикнул:

– Теперь стоять! С места сдвинешься – стреляю! Стоять, ждать!

Ага, боится, что, если я еще ближе подойду к крыльцу, сверху из окна ему станет неудобно меня контролировать и, в случае чего, прицельно стрелять. Ладно, стоим, ждем.

Ждать пришлось недолго: донеслись приглушенные шаги, раскрылись двери на крыльце, и показавшиеся Шутер с Серым быстро спустились по ступеням.

Серый воспринял мое появление равнодушно, а Шутер обрадовался:

– О, это ты! Живой таки… Не ожидал я, молодцом. Эй, это наш охотник! Стас!

Донесся голос Метиса:

– Сюда ведите.

Внутри был просторный холл с лестницей в дальнем конце. Широкая, покрытая ковровыми дорожками, дорогие перила – базу явно неплохо обеспечивали. На втором этаже взгляду открылся коридор с рядом деревянных дверей. Серый толкнул одну и шагнул дальше.

Горели три фонарика, стоящие в середине большого помещения так, чтобы светить в потолок. Похоже на зал для собраний, решил я. Под дальней стеной громоздились стулья, под другой было возвышение с длинным столом, кафедрой и длинными лавками. На лавках сидели Метис с Фарой. Два окна, с решеткой и без. Возле второго стоял Боров, на подоконнике, из-за которого торчали огрызки железных прутьев, лежал его пулемет. Когда мы вошли, Калуга с Томатом осторожно выглядывали сквозь решетку, закрывавшую второе окно.

У стены, вытянув ноги, сидел Кузьма в штанах и грязной майке, его торс был перемотан бинтами, на коленях «калаш». Совсем бледный – хреново мужику. Если его сейчас не определить в больничку или полевой госпиталь, умрет.

– Стас! – воскликнул Калуга. – Выбрался! Рад тебя видеть, чувачелло!

Он замолчал, когда Метис сделал короткий жест. Встав, шагнул на край помоста и спросил:

– Почему ты отстал?

– На повороте с тропы слетел.

– Просто вот так вот взял и слетел?

– Просто? – Я поднял брови. – Под выстрелами, в тумане, на бегу, на узкой тропе?.. Да, простая была ситуация, обыкновенная такая. Ты на что вообще намекаешь, мне непонятно?

– Крутой поворот там был, точно, – влез Калуга. – Когда Стас исчез, как раз мы его огибали, помните?

Метис, не обратив на него внимания, продолжал допрос:

– А дальше что произошло?

– Дальше заблудился в болоте, вылез на какой-то остров, потом еще с мутантом сцепился непонятным.

– А Альку нашу не видал? – спросил Фара.

– Слышал только крик в тумане. На помощь звала. Побрел в ту сторону, но там… Короче, я сам чуть не сгинул, мне не до помощи было.

– Эх, кончилась девка! – Фара покачал головой.

– Ну? – сказал Метис. – Дальше.

– Как рассвело – смог выйти из болота. Потом просто шел сюда.

– Куда – сюда? – повысил он голос. – Откуда ты знал, куда идти?

Я удивился:

– Как – откуда? Вы ж всю дорогу на северо-восток двигались, с уклоном к востоку. Мне вообще все равно было, поэтому я в том же направлении и направился. Сначала была пустошь, ну или равнина такая… В озере там искупался, потом добрел до какой-то стены, перелез по суку. Ну, по ветке дерева-мутанта, оно там такое здоровое вымахало возле самой стены, я и не думал, что они бывают такими громадинами. Вот и все.

– А этих, с серебряными глазами, видел? – снова влез неугомонный Калуга.

– Ага, – кивнул я. – Ну и твари! Как раз возле дыры был в заборе, том, что ограждает полигон, или что это такое… Тут они навстречу – как заскачут! Нырнул в дыру, потом в доте пересидел, пока не убежали.

– Мы вот тоже сюда из-за них попали, – пояснил Калуга. – Шли по улице, вдруг они появились впереди. Парни собрались стрелять, но я убедил, что лучше спрятаться.

– Перестреляли бы их, – пробурчал Боров от окна. – Перестреляли бы и перебили. Лучше на улице с мутантами махаться, чем тут сидеть, как крысам.

– Крысы сидят по подвалам и норам, – резонно возразил Калуга. – А мы как люди в хорошо проветриваемом помещении отсиживаемся.

Метис, кажется, удовлетворился моими ответами и задал последний вопрос:

– Кого по дороге видел?

– Например, тех, что насели на нас у Гниловки, видел? – добавил Фара.

– Никого не видел. Слушайте, вы мне ствол какой-нибудь дадите? Хоть что-то, а то у меня только нож остался.

– Вон, – Фара повел подбородком в сторону прикрывшего глаза Кузьмы. – Все равно не боец сейчас.

Тот, казалось, спал, но при этих словах открыл глаза и сказал:

– Автомат не дам.

– Ну хоть что-то дайте.

Кузьма протянул ПМ. Ну и старье… Ладно, дареному мутанту под хвост не смотрят. Я взял ствол, выщелкнул магазин, проверил – шесть патронов. Спросил:

– Запасные есть?

Кузьма снова прикрыл глаза, игнорируя меня. Тогда я прошелся по залу, у груды мебели повернулся и спросил:

– Хорошо, что дальше? Мы здесь сидим… а потом?

– Так ты вообще-то можешь прямо сейчас назад валить, – сказал Фара. – Твоя работа закончена.

– А пятьдесят рублей? Раз закончена – заплатить надо.

– Дай ему, – сказал Метис, – рассчитаемся.

Кузьма, не открывая глаз, добавил:

– Минус десять рублей за пистолет.

– За это старье – десятку? – возмутился я. – Семь, не больше.

Фара полез в сумку на ремне, и Калуга спросил, озираясь:

– Парни, так это значит, что и мне можно уходить? А вы понимаете, что вас тогда только… сколько вас…

– Семеро, – подсказал Шутер.

– Вот, семеро останется, причем один тяжело ранен. Считайте, шестеро с половиной, даже с третью. Думаете, справитесь без нас, не нужны мы вам больше?

Фара с Метисом переглянулись. В этой ситуации два бойца им явно не помешали бы, я решил, что нам предложат остаться, и уже стал прикидывать, сколько запросить, чтобы поддерживать роль ушлого парня с болот, но тут Метис коротко бросил:

– Не нужны, валите.

Фара, дожидавшийся его ответа, запустил руку в сумку, там звякнуло.

Значит, их цель совсем близка, Метис уверен, что больше мы не понадобимся, и возникает один интересный вопрос: позволят ли нам уйти? Мы с Калугой в курсе, куда шел отряд. Пусть даже не знаем конкретной цели, но в месте, где эта цель находится, побывали. Я окинул зал быстрым взглядом. Здесь стрельбу подымать не с руки, мы оба вооружены, стоим с людьми Метиса и с ним самим лицом к лицу. Если сейчас устроить пальбу, большинство присутствующих поляжет за несколько секунд. Но вот когда мы уйдем, ничего не стоит отдать приказ тихо догнать нас на улице и расстрелять в спины.

Хотя я в любом случае не собирался уходить далеко. Но они могут пойти за нами почти сразу и напасть до того, как успею спрятаться.

– Лови! – Фара кинул мне что-то небольшое.

Я поймал небольшой брусок золота. Показательно взвесил его на ладони, помедлил, будто размышляя, и кивнул:

– Сойдет.

– Про это место – никому ни слова, – сказал Фара. – Охотники, обоим говорю. Если кому-то расскажете, вам башку отстрелят.

– Да ты что, чувачелло! – Калуга затряс головой. – Я вообще нем, как рыба без рта. Из меня и слова лишнего не вытянешь. Ну, вы же в курсе! Так что, Стас, пойдем? Ты спускался по той лестнице, что в кирпичной башне? Я думаю, там заночевать можно. Запремся и…

– А по-моему, лучше за ночь отойти отсюда подальше, – возразил я.

Мы направились к двери, краем глаза я заметил, что Метис наблюдает за нами. Ну точно, живыми с территории не выпустят. Как пройдем немного по улице, нужно нырять вправо, в заросли между ангарами, а Калугу предупредить, что нас собрались мочить. Или он и сам понимает? По толстощекому, с вылупленными глазами лицу его ничего не понять. Придется прятаться между ангарами и дальше действовать по обстоятельствам. Лучше всего затаиться на время, чтобы бандиты решили, что мы сбежали, потом следить за ними, чтоб определить, наконец, конкретное место, куда они идут. Правда, у меня и так большое подозрение, что место это – черный круг в центре территории. Я даже почти догадывался, что это за круг такой. И если моя догадка верна… ну и путешествие нас ждет!

Мы с Калугой были уже возле двери, когда в оконном проеме, возле которого стоял Боров, возник силуэт. Блеснули серебром большие овальные глаза.

– А-а-а! – заорал великан, схватив пулемет, и дал очередь почти в упор.

Мутанта, запрыгнувшего на подоконник, вынесло наружу. Боров крикнул:

– Их там много! Сюда скачут, стреляйте!

Фара вскочил, Метис спрыгнул с возвышения. Заскреб ногами по полу, пытаясь встать, Кузьма. Шутер с Серым и Томатом, успевшие отойти от второго окна, бросились обратно, толкаясь и матерясь. Томат случайно перевернул два фонарика из трех, один треснул и погас, второй быстро закрутился на месте.

– По стенам! – заорал Боров и, с пулеметом наперевес высунувшись в окно, дал длинную очередь вдоль улицы. – Они по стенам скачут!

Что-то мелькнуло в проеме прямо за ним, и великана выдернуло наружу, как пробку из бутылки. Лязгнул приклад о край проема, дернулись в воздухе ноги сорок пятого размера, и Боров исчез.

В проем влетела тень, приземлилась прямо на фонарики, погасив еще один и придав дополнительное ускорение тому, что вращался. Все вокруг замигало, зарябило в глазах. Меня сильно ударило в грудь, толкнуло назад. Стукнувшись плечом о косяк, я спиной распахнул дверь и выпал в коридор.

Эхо разносило по зданию крики и стрельбу. Что-то врезалось в стену зала, раздался придушенный вопль. Вдруг пулемет Борова снова заговорил, но приглушенно… то есть снаружи. Неужели великан выжил, свалившись со второго этажа?! Ведь он точно откуда-то снизу стреляет, с улицы! Если мутанты сейчас рвутся в зал, я могу спуститься, схватить его ствол, у Борова еще пистолет висел в кобуре, да и гранаты, кажется, были.

В три прыжка я достиг лестницы. На третий и на первый этажи уходили широкие пролеты. Сзади грохнула о стену дверь, коридор огласился криками и выстрелами. Потом кто-то тонко, по-девичьи завизжал. Я не смог понять, кому принадлежит голос.

Пулемет смолк. Как бы мутанты его не утащили! Когда я достиг площадки между этажами и повернул, вверху мелькнула тень, блеснули серебряные глаза. Я будто слетел по второму пролету и понял, что не успею пересечь большой холл: догонят. По лестнице застучали шаги, кто-то бежал следом. Мутант сиганул вниз, с перил на перила, не удержался, покатился по ступеням, вскочил.

До двери слишком далеко, он догонит меня на середине холла. Схватившись за конец перил, чтобы совладать с инерцией, я снова резко свернул и бросился под лестницу. Там было совсем темно, я едва разглядел на светлой стене прямоугольник двери. Лишь бы не заперта! В последние дни мне везет на незамкнутые двери, хотя не везет со многим другим…

Она оказалась не заперта. И все же кое в чем мне не повезло: в тот момент, когда, распахнув ее, я прыгнул в помещение и уже собрался захлопнуть дверь, сзади на меня наскочил мутант. В последний момент я ощутил его приближение, ткнул пистолетом назад и выстрелил себе за плечо. По глухому шлепку понял, что попал. Тварь не взревела, не закричала, никак не дала понять, что испытывает боль, – и налетела на меня, обхватив длинными лапами.

От сильного толчка я сделал несколько шагов боком и упал. Мутант оказался на мне. Я повернулся на спину, но больше ничего сделать не смог. С размаху он двинул мне кулаком в лицо. Что это за зверь, который бьет, как боксер?!

Коготь, острый, словно бритва, прорезал кожу на скуле. Одна рука была прижата к боку коленом мутанта, который верхом сидел на мне, сдавив ногами, но вторая свободна, и ею я дважды ударил его. Потянулся к ножу, хотя почти не надеялся его достать, потому что он был в чехле на бедре и тоже прижат ногой твари. Огромные овальные глаза надо мной сияли тусклым мертвенным серебром. В центре их застыли черные зрачки.

Застучал «узи», и зрачки расширились, став как пятикопеечные монеты, а после как железные рубли. Мутант ткнулся мордой в мое лицо, по голове потекло теплое и липкое.

– Брат, ты как?! – Лежащего на мне монстра рванули назад, стащили, поволокли к проему и вышвырнули наружу. Дверь с грохотом затворилась.

Включился фонарик. Я плевался, вытирая лицо рукавом. Разрез на скуле дико щипало, это ощущение даже заглушало боль. Луч фонаря очертил помещение: стеллажи вдоль стен, три стола, бумаги на полу, тетради, папки.

– Дверь запри! – прохрипел я.

Зря подал голос – кровь из раны сразу пошла сильнее, горячей струйкой стекла по шее, на грудь.

Калуга посветил на дверь. Засовов там не было, зато виднелся большой замок.

– Опа, да тут штыри в стены уходят! Лишь бы работало… – Зажав фонарик под мышкой, он со скрежетом провернул что-то. Глухо лязгнуло. – Готово! Теперь мы здесь, как в закупоренном танке, нас отсюда не выковырять. У меня, к слову, только три патрона осталось. А у тебя?

Охотник присел возле меня, посветил и ахнул:

– Е! Хочу сообщить неприятное известие, брат: тварь тебе личико-то попортила. Надо срочно лечить.

– Знаю, – сквозь зубы пробормотал я. Сунул руку в один карман, в другой. Перчатки на месте, но где подарок болотных людей, неужели потерял? Не мог он из кармана выпасть… Есть!

Вытащив свернутый древесный листок, развернул, сунул палец в кашицу, еще не успевшую подсохнуть, глубоко вдохнул и, закрыв глаза, провел по ране.

Сначала никаких ощущений не было, а потом к разрезу будто приложили сосульку. Длинную, тонкую, отчаянно холодную – прижали по всей длине раны, вдавили.

– Ты что делаешь? – спросил Калуга.

Я молчал. Холод усилился, хотя казалось, что это уже невозможно, кожу на скуле стянуло, шевельнулись волосы на голове, захотелось чихнуть, но я сдерживался из последних сил, потому что боялся: если сейчас чихну – у меня челюсти изо рта выскочат.

Холод стал отступать, и вместе с ним исчезла боль. Я с удивлением прислушался к ощущениям. Все, не болит! Как же так?

Раздались шаги, и по тому, как сдвинулись пятна света на веках, я понял, что Калуга выпрямился и отошел. Из-за спины донеслось:

– Ладно, молчи. Я понял, это мазь у тебя какая-то суперская. Артефактная, а? Или на нее пошли растения из Леса? Слыхал, в Крае такие умеют делать.

Я раскрыл глаза и поморгал, стряхивая с век выступившие слезы. Выстрелы снаружи доносились гораздо тише, чем раньше, и как-то более ритмично. Такое впечатление, что люди засели где-то – может, в другой комнате, где на всех окнах решетки, или в кладовой вообще без окон – и оттуда планомерно расстреливают пытающихся подобраться мутантов.

Встав, я спросил:

– Где мы?

Калуга, который обследовал ящики столов на другом конце помещения, не расслышал. В скуле возникла легкая боль: говорить могу, но лучше особо не болтать, плюс лицом не играть, эмоций не выражать. Короче говоря, веду себя спокойно и сдержанно, как настоящий мужчина, немногословный.

От всей этой беготни дневник Травника сполз из-под ремня на задницу. Я просунул руку под ремень, нащупал край тетради, потянул. Вытащив, свернул трубкой и сунул в карман. Бечевку надо найти, обвязать. Подошел к зеркалу, висящему над небольшой раковиной с ржавым краном. Позвал громко:

– Охотник! Сюда посвети!

Он направил фонарик в мою сторону, и я посмотрел на свое отражение. И вспомнил изречение о том, что каждый выглядит так, как того заслуживает. Я сейчас выглядел как сильно потрепанный жизнью, отощавший, с запавшими щеками бродяга. Немытый, небритый. Глаза безумно поблескивают. С темно-зеленой полоской на скуле. Явно кашица эта, кроме прочего, хорошо сворачивает кровь: та уже не течет. Я потер лоб, провел ладонью по волосам. Пожевав губами, сплюнул в раковину. А глаза блестят и вправду нездорово. Одолела меня жажда мести и жажда получить ответы на вопросы. Как там говорится… душу иссушила? Ничего, снова наполню ее всякими эмоциями и чувствами, как только закончу это дело, и опять стану нормальным человеком, а не маньяком-ищейкой, идущим по следу.

Повернувшись к Калуге, я повторил:

– Что это за место?

– Ты знаешь, брат, – ответил он, задумчиво глядя на меня, – нетрудно, в общем, догадаться, что мы в архиве. И если это правда, а я уверен, что так и есть, ну, ты хотя бы на стеллажи глянь… то у нас появился шанс разобраться, куда мы вообще попали.

– Да ты расслабься, охотник, – посоветовал Калуга.

Я расхаживал по архиву, то и дело поглядывая на запертую дверь. Что там сейчас происходит? Уже с час как стоит полная тишина. Кто кого сумел придавить, мутанты людей или люди мутантов? После того как частая стрельба прекратилась, редкие выстрелы доносились еще долго, и мне казалось, что они звучат в другом конце здания, но из архива трудно было определить точно. Жив ли Метис? Если да, то где он, все еще неподалеку или приближается к конечной точке своего пути? Надо выйти, но слишком опасно. В «узи» всего три патрона, в ПМ – четыре.

Калуга многозначительно поднял к потолку указательный палец:

– Запомни, Стас: нужно уметь расслабляться в любой ситуации. Это сейчас с тобой говорю не я, простой охотник Калуга, с тобой моими устами говорит мудрость веков. Делу время, потехе – два часа. И вот как раз сейчас у нас начнется потеха, вернее – жрачка. Большая жрачка. Давай, брат, выкладывай, какие у тебя имеются съестные резервы.

С этими словами Калуга развязал целлофановый пакетик, который достал из кармана на бедре, и развернул лежащую внутри газету. Там оказался кусок черного хлеба, а на нем колечки пахучей копченой колбасы.

Он стал вытаскивать из своих многочисленных карманов другие свертки. Остановившись у стола, я наблюдал. Запасливый паренек, однако. Даже то, что охотник не так давно отсиживался в грязи, его «резервам» не повредило, потому что почти все было тщательно завернуто в целлофан или полиэтилен, в пакетики и кулечки. Он что, всю дорогу по карманам таскает кучу жратвы? Ну и привычка! Вскоре на столе, помимо хлеба с колбасой, оказалась маленькая фляжка, несколько соленых огурцов, сильно смятых, зато крупных, ломоть вяленого мяса, зеленый перец, железная солонка в виде черепа мутанта – соль сыпалась через глаза, которых там было с десяток, – пакет орешков, брикет шоколада в фольге и большая, желтая, сочная луковица, от одного вида которой у меня свело челюсти и рот наполнился слюной.

– Ну, ты запасливый Буратино, – я произносил слова, едва разжимая зубы и стараясь не двигать лицевыми мускулами.

– Это так, папа Карло, – кивнул охотник. – Я, понимаешь, перехватить в дороге люблю. То то, то се… Ну и чтоб всегда под рукой было, чтоб не лазить в рюкзак каждую минуту. А у тебя, я понял, ничего нету?

Я покачал головой, потом сказал:

– А нет, хотя… – и достал из кармана клубень.

– Это что? Никогда не видел такой… фрукт или овощ? Не разберу.

– Сам не разберу.

Калуга, боком улегшись на край столешницы, сграбастал оставленный мне болотными людьми фруктоовощ, покрутил в руке.

– А ты уверен, что это дело съедобно?

Усевшись на стул, я пояснил:

– Пару таких штук уже съел. На вкус даже приятно. Наедаешься быстро, последствий никаких.

– А как оно к тебе попало?

– Случайно. Неважно.

– Это плод с растения-мутанта, – авторитетно заявил он, как будто такой вывод не был очевиден. – Можно?..

– Дерзай, – разрешил я.

Он положил клубень на стол, достал нож, примерился, чтобы одни махом разрезать пополам, но я сказал:

– Хотя нет, так сок вытечет, дай мне.

Обтерев нож Михаила о штанину, я осторожно надрезал клубень – или это все-таки плод? – поднес к губам, сделал глоток и передал Калуге.

– Допивай, что осталось, потом разрежь. Там еще орешек, не знаю, что с ним делать. У меня пара таких в кармане лежит, надо их какому-нибудь спецу-ботанику дать на изучение.

– Внутри плодов косточки, а не орешки, – поправил Калуга и с громким сосущим звуком приник к плоду. Почмокал, одобрительно кивнул, разрезал фруктоовощ пополам, одну половинку щелчком отправил по столешнице ко мне, а вторую сунул в рот и стал жевать. Щекастое лицо стало задумчивым.

– Как потомственный дегустатор могу сказать: интересный вкус. Ничего так, забавно… любопытно… Ага-ага… – Он глотнул, на толстой шее прыгнул вверх-вниз кадык. – Ладно, это была закуска, теперь приступим к основной трапезе. Давай, Стас, кушай.

Кушать удавалось не очень – активно двигать челюстью я боялся, поэтому съел совсем мало, а к черствому хлебу и мясу, с виду жесткому, как подошва, не прикоснулся. Калуга зато наворачивал вовсю. Закончив, я откинулся на стуле, выпил воды из фляжки и беспокойно глянул на дверь. Надо идти, надо. Но и пересидеть здесь подольше тоже необходимо. Риск – дело не благородное, а глупое. Вернее, глуп неоправданный, тщательно не рассчитанный риск. Придется еще какое-то время торчать в архиве, хотя хочется открыть дверь и рвануть наружу в поисках Метиса, если, конечно, тот вообще еще жив.

Калуга интеллигентно рыгнул, прикрыв рот ладонью, и стал заворачивать остатки трапезы обратно в пакетики.

Я огляделся. По полу, по столам была разбросана куча бумаг. Мы потратили какое-то время на их изучение, порылись в ящиках столов, но ничего интересного, в общем, не нашли. По большей части это были списки людей, ведомости зарплаты и расходов, поставки материалов, еды для столовой, круп, макарон, подсолнечного масла и хлеба, а еще длинные столбцы с названиями химикатов, приборов и лабораторного оборудования. Перечни фамилий, отчеты, в общем, всякая бухгалтерия, финансовые и хозяйственные дела, которые не говорили ничего конкретного о том, для чего был создан этот комплекс. То есть в совокупности информация подтвердила идею, которая возникла у меня сразу: мы попали на военно-научную базу. Тривиальная мысль, и мутант бы догадался. Но вот чем конкретно здесь занимались помимо того, что ели, спали, маршировали, охраняли, дежурили, отдавали приказы и разводили военную бюрократию, – это оставалось неясным. Хотя одна из найденных ведомостей привлекла наша внимание, она касалась «пропитания для подопытных»… Что за подопытные? Слово наводило на определенные размышления.

На многих бумагах стояла печать, и, хотя в свете фонарика трудно было разглядеть выцветшие чернила, мы сумели прочесть: КИБО-3.

– К ибо… киб о… – с разными ударениями повторял Калуга. – Что же это, тринадцать бешеных мутантов, такое? Может, что-то с кибернетикой связанное?

– А «и» что значит?

– Ну, там… – Он зашевелил губами: – Инсталляция. Инграмма. Икебана. Изверги… О! Кибернетические Изверги Большого…

– …Облома, – заключил я.

– Не, не, какого облома! – замахал он руками. – Ты не шути, я же серьезно!

– Я вижу.

– Правда серьезно!

– Говоришь, инсталляция с инграммой? – повторил я. – Кем ты до Пандемии был, Калуга? Вернее… ты ж молодой, да? Вряд ли сильно старше меня. Значит, правильнее так: на кого учился?

– На программиста, – вздохнул он. – Вернее, я уже и был программистом к началу Пандемии. Я такой, как сказать… молодой да ранний. В четырнадцать лет первую полновесную программу написал, потом еще несколько, парочку продать даже успел. Сейчас, может, по мне не скажешь – сильно талантливым был. Меня даже в Гугл приглашали. Не, серьезно! Предварительную беседу провели… Эх, ладно, что было – то ушло. Короче говоря, что такое КИБО – непонятно. О, слушай! Вот сейчас… Это мне показалось или был выстрел в отдалении?

– Я не слышал.

– Да? Ладно. Тут стены толстые, дверь – вообще броня. Звуки плохо доносятся. А мутанты тихие чувачеллы, если в холле они есть, мы их передвижений не расслышим.

– Только это меня здесь и удерживает, – проворчал я.

Увы, но Калуга, как и я, не разглядел тварь, чуть не разделавшуюся со мной. По словам охотника, он понял только, что это нечто волосатое, но в меру, не сильно, а еще не очень крупное, а больше ничего понять не сумел.

– Я тому гаду прыгучему прямо в затылок три пули выпустил, – заявил он, когда мы обсуждали этот вопрос. – Так что труп вообще-то должен лежать прямо под дверью, не мог он с такой раной уползти. Посидим еще немного и, когда точно станет ясно, что в здании никого, выйдем и рассмотрим тело. Поймем хоть наконец, что оно такое и с чем его едят.

Задумавшись обо всем этом, я вздрогнул, когда Калуга вдруг выпалил:

– Кризисный Институт!

– Не ори.

– Говорю: аббревиатура, КИБО. Кризисный Институт… И еще же «Б»… Да что ж там за «Б» такое?!

– «Биология», – предположил я.

– Как? Ты бормочешь сквозь зубы, не всегда понятно.

– Биология… биологических…

– То есть КИБО – Кризисный Институт Биологических… Обследований, что ли?

– Нет, не кризисный, наверняка там что-то другое. Но вот «Институт Биологических…» – это вполне вероятно. Хотя «О» – тоже не понимаю, что означает.

– Причем ведь на печати стоит КИБО-3, – добавил Калуга. – То есть мы на третьем объекте такого плана, а сколько их всего? Неизвестно. Может быть, много. Слушай, Стас, как ты вообще во все это дело влип?

– Меня проводником наняли, а что?

– Нет, не простой ты проводник. Я ведь наблюдал за вами всеми. Как ты там посматривал иногда на них, а один раз такой взгляд поймал, когда Метис к тебе спиной стоял и ты на него уставился, – у-ух! Вроде зубами между лопаток ему хочешь вгрызться.

– Вот, кстати, вспомнил, – сказал я. – Зачем девчонке нож дал?

Он вылупил на меня свои большие глаза:

– Откуда знаешь?

– Оттуда, что я ее на болоте все-таки встретил. С болота мы вышли вместе, потом натолкнулись на этих ренегатов, она пошла к ним, а я – дальше, сюда.

– Так ренегаты где-то недалеко?

– Ну, в общем, относительно недалеко. Могут заявиться, если ты об этом.

– Об этом. А нож ей дал, потому что жалко стало. Попала к этим бандюганам в лапы, как курица к лисам. Ты что-то против имеешь?

– Да нет, не имею. Сбежала с твоей помощью – и ладно.

Он хмыкнул:

– Как ты ловко разговор с себя перевел. Повторю все-таки свой вопрос: ты – не простой проводник, я в этом уверен на сто процентов, так что, может, расскажешь, что у вас там за дела?

Как союзник он был полезен, да и вообще Калуга казался, как выразилась Аля, хорошим человеком. Взбалмошным, слишком болтливым и эмоциональным, но – неплохим. И раз уж ситуация свела нас в этом архиве…

– Метис со своими людьми убил моего напарника, – сказал я. – Пытали его. Что-то хотели выведать. Перед самой смертью я почти смог его спасти. Почти. Он все-таки умер, но успел сказать мне про какой-то полигон смерти. Теперь думаю – это тот, мимо которого мы прошли. Бандиты после смерти Миши направились сюда. Он до Пандемии был как-то связан с этим КИБО. По крайней мере, я так думаю. Я пошел за бандитами, чтобы во всем разобраться и отомстить. Они по дороге встретились с людьми Фары. Я стал следить дальше.

– А как же ты их проводником стал?

– Втерся к ним в доверие перед самым болотом. Следить за таким отрядом тяжело, решил иначе… Убил выдру почти у них на глазах и разыграл из себя охотника с болот.

– Сила! – восхитился Калуга. – Прямо детектив! Не, правда, круто! А мне вот, жаль, нечего такого интересного рассказать. Я ведь действительно охотник, ну, старатель еще в какой-то мере, арты собираю. Все выискиваю какие-то особо хитрые, особо редкие. Есть у меня мечта: найти главный артефакт.

– Что за главный артефакт?

– У меня такая теория: есть на свете главный артефакт. Суперский, универсальный. Который один может все то, что делают остальные артефакты.

– Нет, подожди. – Я потрогал скулу, которая уже начинала ныть от разговоров. – Свойства артефактов после инициации проявляются постоянно, пока арты не испортятся. А этот твой главный артефакт, он что, одновременно и звуки глушит, и от радиации защищает, и кровь может остановить, и тонус поднять, все это разом… не слишком жирно? А если мне, к примеру, не нужно подавлять электромагнитное поле, но нужно залечить рану, так он мне все равно приборы с компасом будет выводить из строя?

– Нет, думаю, им можно управлять. Инициировать одно свойство, гасить другое… Обычно арт как «запускается»? Сдавить его надо. А на главный артефакт, значит, по-разному нажимать, с разных сторон, так и сяк, и от этого будут меняться его свойства.

– Ну да, он тебе пианино? Нажимать так и сяк… нет, ерунду говоришь.

– Ерунду – не ерунду, а я уверен, что есть главный артефакт. И еще думаю, что краевцы про него знают. И вообще они знают много такого, что никому больше неведомо. Все хочу к ним наведаться, да никак руки, то есть ноги, не доходят.

Я встал потянувшись, пару раз присел, снова потрогал скулу.

– Наверное, пора выходить, – сказал Калуга. – Рассвет близко, да и фонарик скоро погаснет.

– Мы плохо осмотрелись, – возразил я. – Не все папки проверили, не все бумаги. Мне тоже невтерпеж, но… Ладно, сейчас пойдем, но я хочу поглядеть еще на том стеллаже.

Я стал одну за другой вытаскивать папки, стоящие на краю дальнего стеллажа, перелистывать и бросать под ноги. Внутри лежали листки с текстами и приклеенными фотографиями. Вроде резюме из личных дел: возраст, краткая биография на абзац-два, должность, звание… По большей части мужчины, молодые и в возрасте, сержанты, лейтенанты и майоры, попался один генерал.

Там стояло семь тощих папок, в каждой с десяток листков. Перебрал их все, быстро пролистывая, и, когда на пол отправилась последняя, повернулся к столам.

– Насмотрелся, идем? – спросил Калуга.

– Да, – ответил я разочарованно. – Больше тут нет смысла сидеть.

Шагнул, зацепив одну папку ногой, глянул вниз – из нее наполовину выскочил листок с фотографией в углу. Я нагнулся, выдернул его из папки. На меня глядело знакомое лицо. Моложе лет на пятнадцать, незнакомая прическа – аккуратная, с пробором… Но это был он.

– Что у тебя такое с лицом стало? – удивился Калуга.

Бросившись к столу, я положил листок, схватил фонарик и направил луч на текст.

Михаил Владимирович Тополь. 1965 г.р. Полковник. Руководитель службы безопасности КИБО-3…

– Ну? – спросил Калуга. – Из-за чего так напрягся?

– Это он, – хрипло сказал я.

– Что? Кто он?

– Мой напарник.

– Вот этот мужик? В смысле, тот, кого бандюги убили, из-за чего ты за ними пошел?

– Да. Он здесь служил. Я так и думал, но точно не знал… Он здесь служил до Пандемии!

Неожиданно для самого себя я схватил Калугу за шиворот, притянул, нагнувшись через стол, и отрывисто заговорил, выпаливая слова прямо в его изумленное лицо:

– Один бандит, Кузьма, был вохровцем. Зэков охранял. Их сюда привозили. Зачем? Что с ними тут делали? Для опытов.

– Не-не, погоди, а может, они были как приманка на полигоне для боевых мутантов, ну то есть этих «подопытных», про которых мы в бумажке той прочли? Ну или спарринг-партнеры? Смертники? – предположил Калуга.

Это сбило меня с мысли, я оттолкнул его от себя и выпрямился. Провел рукой по лицу, глубоко вздохнув, заговорил медленнее, спокойнее:

– Еще раз… Сюда привозили зэков. Здесь над ними ставили какие-то опыты. Или использовали для испытаний. Может, действительно зэки были пушечным мясом для мутантов? Хотя это все не так легко, зэки – не рабы, их нельзя просто взять и сгноить на секретном объекте, все это надо оформлять, утрясать, получать кучу разрешений. В общем, я сейчас не об этом. Наш общий с Михаилом знакомый, Сигизмунд с Черного Рынка, говорил, что за несколько лет до Пандемии Михаил выпал из поля зрения. Вроде пропал куда-то. Сигизмунд тоже был военным, и раньше они общались. Значит, тогда Миша попал на службу на этот объект, поэтому и пропал. Комплекс – секретный, замаскирован под обычную военную базу. Миша занимался местной охраной, безопасностью. И Кузьма его здесь видел.

Я начал расстегивать ремень.

– Ты чего раздеваешься? – изумился Калуга.

Выдернув ремешок, я раскрыл потайной карман, достал кулон на цепочке и выщелкнул пластинку микросхемы.

– А это что такое, брат?

– Его мне дал Михаил. То есть не дал – оставил, когда его схватили. Это ключ… от чего-то в этом КИБО. От какого-то места. К нему и рвется Метис. Только у него ключа нет, и он про него, наверное, не знает. Значит, даже когда попадет в то место – внутрь попасть не сможет. Наверное.

– Именно, что наверное. Ты слишком уж много напредполагал. Это может быть ключ от чего угодно. Не обязательно же от двери, может – от сейфа. Или нужен для включения какой-то системы.

– Ты прав. Но я вот что еще думаю: все это связано с темным кругом в центре комплекса.

– Так ты его называешь – темный круг? На самом деле там, в центре, я думаю…

– Знаю, что ты думаешь, я и сам так думаю. Вот дойдем туда – и увидим. Или ты со мной дальше не пойдешь?

Я поднял на него взгляд, впервые подумав о том, что Калуге, вообще-то, до всего происходящего не должно быть особого дела. Во всяком случае, не настолько, чтоб сложить тут голову. Все и сейчас очень рискованно, а очень скоро самая жара начнется.

– Теперь слушай внимательно, – сказал я. – Первое: Метис мог сдохнуть, а мог и выжить. Один или с кем-то… Пока мы не знаем, но я буду исходить из того, что он жив. Второе: если он жив, то идет к тому месту в центре комплекса. Наверное – уже дошел. Третье: там что-то спрятано. Что-то важное. Четвертое: в том месте слишком опасно находиться. И пятое: тебе дальше идти не обязательно.

– Как же не обязательно? Ты что думаешь, я такой шанс упущу?

– Я бы на твоем месте упустил. Мертвецу шансы не нужны.

Вылупив в растерянности глаза, Калуга потоптался на месте, вдруг рванул остатки шоколада из кармана, отломив кусок, сорвал фольгу, сунул в рот и стал жевать. Потом заговорил:

– Нет, брат, так не годится. На болоте ты мне жизнь спас, без тебя они бы меня вытаскивать не стали. Да и любопытно мне очень. Если уйду – потом всю жизнь только и буду думать, что же там такое спрятано. Усохну от беспокойства. Идем дальше вместе.

Я перевел взгляд на листок бумаги с фотографией, оставшийся на столе. Молча взял его, дважды свернул, положил в карман и, подхватив со стола нож, пошел к двери. Мы встали с двух сторон от нее, подняв оружие. Я кивнул Калуге, и он отпер замок. Лязгнули штыри, выходя из пазов в стене. Я навалился на дверь и, когда она раскрылась, выпрыгнул наружу.

Рассеянный, слабенький свет пробивался под лестницу из холла. Трупа мутанта за дверью не было.

– Не нравится мне это место. Как бы его обойти? – спросил Калуга, вместе со мной присев позади джипа, точной копии того, что стоял между грузовиками возле полигона, но перевернутого на бок. – Смотри, какое пространство, открытое впереди.

– Ну да, а справа вертолетные площадки, которые тоже простреливаются со всех сторон, – возразил я. – А слева этот провал. Ни там, ни там не обогнуть, то есть можно, но идти далеко. Что это за провал, кстати, ты понимаешь?

Он шмыгнул носом, поежился на утреннем холодке.

– Туда вроде бомбой саданули, а под землей была полость. Естественная или какое-то сооружение… Вот оно и провалилось. Хотя могло и без бомбы, по другим причинам, конечно.

Я показал вперед:

– Центральный объект в той стороне. Видишь, дальше, за площадью, дорога идет кольцом? Я со стены ее разглядел, она окружает несколько построек и тот темный круг в самом центре. Уверен: Метис сейчас там.

– Это все хорошо, но открыто идти через площадь – не дело. Неправильно это, все во мне вопиет о том, что неправильно!

– Конечно, потому что если устраивать засаду на нашем пути, то именно здесь.

– Во-во, гляди, – он показал в сторону железных бочек, сваленных на краю площади неподалеку от провала, вокруг которого вздыбились пласты асфальта. Одна бочка откатилась в сторону от других и лежала ближе к нам. – За ними я бы и засел, если бы сам засаду решил устроить. И как нам теперь быть?

– Надо осмотреться сверху, – я кивнул на кирпичную башню, торчащую со стороны вертолетных площадок. – Это диспетчерская скорее всего. Если бы у Метиса был снайпер, он бы посадил его туда. Но снайпера и снайперской винтовки у него нет. Поэтому, надеюсь, там никого.

– Борова он мог туда посадить с пулеметом его.

– У Борова «Bren» английский. Из него с такой высоты, да с такого расстояния стрелять почти бессмысленно, разброс будет… И потом, я уверен, что Боров мертв.

– Но на улице мы его не нашли. И пулемета не нашли.

– Зато нашли большое кровавое пятно. И еще гранату, – я похлопал по ребристому «лимону», покоящемуся в правом кармане куртки. – Говорю тебе: выбыл Боров.

– Хорошо, хорошо, так зачем ты вообще про эту башню сказал?

– Ты сиди здесь, а я сейчас на нее залезу. Осмотрюсь и решу, как нам дальше быть.

Калуга повернулся и сел под джипом, вытянув ноги, привалился к днищу. Поглядев на меня, заговорил непривычно серьезно:

– А ты учитываешь, Стас, что Метис, если еще жив, где-то впереди, и чем дольше мы тормозим, тем больше он успеет сделать? Тем сложнее с ним потом будет разобраться, потому что неизвестно, что он там найдет и…

– Ладно, ладно! – перебил я, натягивая перчатки. – Не вещай, все понимаю не хуже тебя. Знаешь, как меня трясет от нетерпения? Надо бежать, догонять, а мы тут застряли… Я постараюсь все сделать быстро.

– Как ты до башни доберешься?

– Вон за той развалиной, потом за кустами. Не высовывайся, сиди здесь. «Узи» держи наготове. Все понял?

Он так же серьезно кивнул.

Я уже собрался ползти к башне, но снова посмотрел на Калугу. Никогда не был силен в проявлении дружеских чувств и в громких словах, поэтому просто ткнул его кулаком в плечо и сказал:

– В общем, спасибо, что решил мне помочь.

– Да это я от любопытства, а не из альтруизма, – смутился он.

– Неважно, все равно ты со мной пошел. Если увидишь или просто поймешь, что меня грохнули, – уходи.

– Да уж, тринадцать бешеных мутантов! – пробормотал он. – Попытаюсь. Все, вали уже.

До башни было недалеко, но двигаться пришлось в обход, прячась, на это ушло несколько минут. Я полз, а в сером небе надо мной быстро двигались, меняя форму, облака. Уже совсем рассвело, это помогло не пораниться о гнутые гвозди и осколки стекла, щедро разбросанные возле башни. Из верхушки ее выпал большой кусок кладки, кирпичи завалили дверь. Хорошо, что вверх шла пожарная лестница, причем от площади и железных бочек, за которыми могла сидеть засада, ее закрывала башня.

Я залез, у крыши достал пистолет, сгорбился на одной из верхних перекладин, низко пригнув голову, подождал немного – и резко распрямился, выставив руку с оружием. Круглая крыша была пуста. Ползком пересек ее и лег на другом краю, осторожно выглядывая. Здесь дул сильный холодный ветер, пришлось втянуть голову в плечи и поднять воротник, прикрывая уши.

С башни взгляду открылась вся площадь и территория вокруг. Черным шрамом их рассекал большой провал, на дне его поблескивал металл. Трубы там, что ли? Вроде да, но какие-то очень уж толстые. С другой стороны площади – квадраты вертолетных площадок. А впереди – три стоящие в ряд ангара и широкий темный круг за ними. То есть не круг, конечно, а круглая дыра, отверстие в земле, зев, ведущий в… Куда? Скоро узнаю. Отверстие было ровно наполовину закрыто железной плитой. На краю ее высилась конструкция, смахивающая на подъемный кран, но слишком короткая и широкая. С виду – серьезная, стационарная такая штуковина, и, судя по ней, плиту в таком положении зафиксировали давно и использовали именно как основу для этого устройства.

Возле «крана» копошились две фигурки. Я машинально подался вперед, пытаясь разглядеть их получше, но сразу отпрянул – не хватало еще, чтоб меня заметили. Ладонью прикрыв глаза от ветра, сощурился и в который раз выругал себя за недальновидность. В чехле на ремне надо бинокль носить, а не в карман рюкзака его совать! Как теперь понять, кто там стоит? И что они делают? Фигурки перемещались вокруг конструкции, подходили к ней и удалялись.

Один из этих двоих – Метис. Нет, я не различаю его, но чую: он. А кто второй? Мне нужно туда как можно быстрее!

За железными бочками никого не было. И другого места для засады я отсюда не видел. Раз так, можно идти дальше, а лучше – бежать, тогда за несколько минут достигнем шахты. О том, что темный круг может оказаться выходным отверстием ракетной шахты, я подумал еще на стене, ограждающей комплекс. А теперь пришла другая мысль: судя по наполовину выдвинутой и зафиксированной плите с непонятной конструкцией на краю, это бывшая шахта. В том смысле, что никакой ракеты внутри давным-давно нет и еще до Пандемии шахту в КИБО-3 использовали для других целей.

Я начал отползать, и тут что-то блеснуло на краю провала. Снова пришлось вглядываться. Это место было гораздо ближе, чем шахта, поэтому троих, засевших между пластами асфальта, я сумел рассмотреть получше. Лес забери, там еще трое человек! Как же они выжили, как отбились от мутантов в здании администрации? Отстреливаясь, сумели переместиться в другое помещение и там просто заперлись, пока серебряноглазые не ушли?

Кузьма, Шутер и Серый лежали головами в ту сторону, где за перевернутым джипом прятался Калуга. Охотника отсюда я не видел, надеюсь, он еще там, не сбежал. Потому что, по всему выходит, он мне теперь нужен.

План, что делать дальше, возник сразу. Эти трое устроились так, чтобы простреливать всю площадь, и место выбрали вроде бы удачное. Но на самом деле все равно сглупили: надо было отправить дозорного на диспетчерскую башню. Чтобы он не только контролировал подход к площади со стороны здания администрации, но и вырубил, при необходимости, того, кто на башню попытается залезть. Меня в данном случае. Просто врезать сверху по голове, когда я притаился на верхушке лестницы, и все дела. А потом подать остальным двоим условный знак, сообщив, что пожаловали гости.

Теперь же у нас возник шанс с ними разобраться. Я еще раз внимательно оглядел территорию внизу, пересек крышу в обратном направлении и стал спускаться. Быстро добрался до Калуги, который встретил меня настороженным молчанием. Челюсти охотника двигались – он нервно жевал, щеки подрагивали.

– Трое, – сказал я. – Но не за бочками, а на краю провала. Спрятались между кусками асфальта.

– Кто? – спросил он.

– Кузьма, Серый и Шутер.

– Ну и…

– И двое дальше, у шахты. Это таки ракетная шахта. Она наполовину перекрыта заслонкой, на краю которой стоит что-то не совсем понятное. То есть на том краю, с которого можно вниз сигануть. И возле этой конструкции крутятся те двое.

Калуга, дожевав, сплюнул.

– Что делать будем, Стас? Я тебе говорил: три патрона у меня. У тебя – четыре… Это ж мутантам на смех.

– Ты проползешь вдоль края площади к пролому, потом забираешь левее, к откатившейся бочке, и стреляешь. Я в это время возвращаюсь к башне и оттуда тоже двигаюсь к ним, только сбоку.

– Три раза стреляю? – невесело хмыкнул он. – Или два, третью пулю себе оставить?

– Один раз. Потом еще один. Все время прячась за бочкой. Они отвлекутся на выстрелы, и я сумею подобраться от башни. Не вплотную, но достаточно близко.

– Достаточно для чего?

– Для броска, Калуга. Для чего еще?

– А-а! – понял он. – И это, по-твоему, хороший план?

– Он не очень хороший, но он единственно возможный сейчас, с учетом нехватки времени и всех других обстоятельства. Что те двое делают возле конструкции, стоящей на шахте, непонятно, но меня это сильно тревожит. Ты все понял?

– Все понял.

– Морально готов?

– Гребаные мутанты, нет, не готов! Как к такому можно быть готовым?! Но я буду делать то, что должен делать.

– Тогда поползли.

Снова тот же путь – теперь я проделал его совсем быстро. Обогнув башню, высунулся с другой стороны и сразу отпрянул. Эти трое могли запросто увидеть меня, а вот я их почти не видел, потому что они находились ниже моего уровня, в яме на краю провала, хотя я все же разглядел торчащую голову. Без бороды – то ли Шутер, то ли Серый. Я уселся позади башни, согнув ноги и постукивая по колену рукоятью ПМ. Погладил гранату в кармане. Сколько Калуге ползти? Только бы этот жирдяй зад сильно не отклячивал, а то засекут. Да нет, он же опытный… если не боец, то хотя бы охотник. И неважно, что бывший программист, все мы, кто родился до Пандемии, – бывшие, я вот бывший школьник, но в новом мире, Мире Выживших, научился такому, о чем раньше и подумать не мог. Если выжил Калуга на болотах – значит, кое-что умеет.

Стукнул выстрел. Я выждал еще немного. Посмотрел в небо, на несущиеся по нему такие далекие и равнодушные к людским делам облака, вдохнул холодный утренний воздух, перевернулся и пополз.

Над краем торчащего куска асфальта снова показалась голова, потом вторая. Они смотрели в сторону одинокой бочки, лежащей в стороне от других. Я вовсю работал локтями, стараясь не пыхтеть. Лишь бы не глянули в мою сторону… Бах! – опять сработал «узи». Одна голова исчезла, вторая, с бородой, нет. Первая вновь появилась, блеснул ствол, часто застучали выстрелы. Пули ударялись в бочку, она закачалась – и покатилась. Там же Калуга за ней! Я пополз еще быстрее, локти уже ныли. Слишком далеко, не добросить пока!

Бочка почти сразу перестала катиться – натолкнулась на распластавшегося за ней охотника. А у него остался последний патрон…

Появились сразу три головы. Если прочертить прямые линии наших взглядов, то они будут перпендикулярными: трое смотрят на Калугу, я смотрю на них сбоку. Приближаюсь к ним, и они меня не видят. Пока.

Голова Кузьмы повернулась затылком ко мне, донеслись голоса, слишком далекие, чтобы понять хоть что-то. Кузьма там самый опытный, и я бы на его месте… Ну вот. Он тоже сообразил и отдал правильный приказ.

Из ямы, где сидела троица, выбрался Шутер. Все правильно: двое прикрывают, третий движется к противнику. Он пополз, медленнее, чем я, но вполне резво. За бочкой ничего не двигалось, но Серый все равно дал короткую очередь над маленьким дезертиром, чтобы противник не вздумал высовываться. Плохо! Сейчас Шутер доползет до бочки и расстреляет Калугу в упор. И еще плохо, что они разделились, весь расчет был на то, что все трое будут в одной точке.

Надо действовать прямо сейчас, понял я, буквально через несколько секунд будет поздно.

Вскочил на колени, выхватил гранату, сорвал чеку. Две головы повернулись в мою сторону. Размахнулся – и метнул. Ко мне обратились стволы «калаша» и М-16, я упал лицом вниз, накрыв голову руками. «Калаш» заговорил первым, пули прошли над самым затылком.

Взрыв. Тугой хлопок по ушам, асфальт дрогнул. Гулкий звон в голове. Стук упавших обломков. Меня бьет по плечу, вздрагиваю, но не шевелюсь. Выждав еще несколько секунд, поднимаю голову. Сбрасываю с плеча упавший на него камень и, сжав пистолет обеими руками, целюсь туда, где рванула граната. Там в воздухе оседает пыль, но ничто не двигается. Двоих за асфальтовым обломком не видно, а Шутер лежит в той же позе, что и я совсем недавно, только голову руками не прикрыл. Лежит и стонет.

Я вскочил, выставив вперед пистолет, бросился вперед. Крикнул:

– Калуга!

Бочка сдвинулась, из-за нее выбрался охотник, вскочил и тоже побежал.

Я прыгнул на край крошащегося обломка, готовый открыть огонь, но увидел, что стало с телами, и не выстрелил. Бросок был точен: граната, судя по открывшейся картине, взорвалась прямо между Кузьмой и Серым. И то, что от них осталось…

Громкий стон донесся сбоку, потом раздался стук. Я двумя длинными прыжками подскочил к Шутеру, ногой отбросил в сторону его винтовку, шагнул назад, не опуская ПМ. Маленький дезертир перевернулся на бок, лицо его стало серым, но крови не видно. Мимо пронесся Калуга, бросив на нас взгляд, подскочил к яме, заглянул.

– Тринадцать… гребаных… мутантов… – раздельно произнес он, увидев, что стало с теми двумя.

Все же он заставил себя вытащить из ямы измазанный кровью «калашников», после чего вернулся к нам. Поднял винтовку Шутера.

– Вы… не… – застонал тот, пытаясь сесть, но снова повалился на асфальт.

Я прицелился ему в голову. Палец придавил спусковой крючок – надо его добить и бежать дальше! Калуга остановился рядом, переводя взгляд с меня на дезертира и обратно.

– Стас… – прохрипел Шутер.

Я опустил пистолет. Подойдя к нему, быстро обыскал, вытащил из подсумка два запасных магазина и спросил:

– Сколько вас еще?

Он затряс головой, потрогал уши. Я повысил голос:

– Сколько вас осталось?!

– Еще Фара… – забормотал Шутер едва слышно. – И ваш… главный…

– Ты контужен, – сказал я, распрямляясь. – Отлежись, потом двигайся назад.

Когда повернулся к Калуге, он одобрительно кивнул мне. Я выхватил у него винтовку Серого и сказал уж на бегу:

– У шахты взрыв должны были услышать. Ноги в руки, охотник!

Мы пересекли площадь, потом выложенную большими бетонными плитами кольцевую дорогу, и, когда миновали три ангара, взгляду открылся зев ракетной шахты. Дальше, метрах в тридцати, виднелось приземистое бетонное сооружение, вроде большой трансформаторной будки.

А на краю железной заслонки, до половины закрывавшей шахту, стояла тренога с торчащей вбок короткой стрелой. На тросе висела клеть размером с кабину небольшого лифта.

– Это подъемник! – понял я. – Ну конечно!

У основания треноги поблескивал кожух двигателя, а на конце стрелы было колесо. Трос перехлестывал через него, проходил внутри решетчатой балки, через другое колесо, смонтированное на верхушке треноги, и дальше – вниз, к основному механизму и лебедке, стоящей меж толстых лап.

Мы приостановились, разглядывая все это. Ветер посвистывал над стальной плоскостью, полукругом накрывающей шахту.

– Никого не вижу… – начал Калуга.

– Вон Фара! Как снует… выстрелы и взрыв наверняка услышал. Хотя в нашу сторону сейчас не глядит, сильно занят чем-то. Так, расклад: движемся к подъемнику по очереди, я первый. Прикрываем друг друга. Отойди правее, чтобы не стояли на одной линии. Готов?

– Не готов, но могу работать.

– Тогда работаем, пока он не оглянулся.

Я побежал, целясь из винтовки. Показавшийся из-за подъемника Фара еще не заметил нас. Он склонился над кожухом, обхватив, поднатужился и приподнял. А ведь тот должен быть прихвачен винтами, но не прихвачен – то есть все это время они разбирались с поломкой двигателя? Или причина задержки в чем-то другом? Фара оттащил кожух в сторону, поставил и вернулся назад. Где Метис, почему его не видно? Я бежал, стараясь ступать как можно мягче и целясь в Фару, а тот копался в двигателе, то и дело озабоченно поглядывая по сторонам, но пока не замечая меня, приближающегося к нему точно со спины.

Над плитой свистел ветер. Преодолев половину расстояния, я опустился на одно колено и вскинул руку. Быстрый взгляд назад – Калуга бежит следом, в десятке метров правее, приклад у плеча, ствол глядит в сторону подъемника.

Я снова уставился на Фару. Закончив с двигателем, тот быстро подошел к коробке пульта на боку треноги и взялся за рычаг. Где же Метис, почему его не видно?

И тут я понял. В этот момент Фара дернул рычаг: двигатель, не закрытый кожухом, громко затарахтел, затрясся. Калуга пробежал мимо меня. Фара что-то повернул, двигатель загудел громче, с лязгом сдвинулись колеса, натянувшийся трос приподнял клеть. Она качнулась, медленно проворачиваясь, и стала опускаться за край стальной плиты.

После этого тот, кто находился внутри нее и чей силуэт я только сейчас заметил между толстыми прутьями, увидел нас.

Блеснула вспышка, но грохот двигателя заглушил выстрел. Калуга впереди вскинул руки, будто зацепившись за что-то, и повалился на металл. Клеть пошла вниз.

Фара повернулся. Я дал два одиночных, упал, снова выстрелил. Ответных не услышал, хотя одна пуля выбила искры прямо передо мной, а вторая лязгнула по плите справа. Сдвинув флажок переводчика огня, дал короткую очередь. Пополз.

Главарь дезертиров завалился на спину, Калуга впереди не шевелился. Клеть исчезла за краем плиты. Полулежа у основания подъемника, Фара приподняв голову и направил в мою сторону пистолет. Я перекатился, вскочил на одно колено и вбил в него еще три пули. Рука с пистолетом упала. Голова дезертира упиралась о стойку, ноги были широко разведены, обе руки теперь лежали вдоль тела. По груди и животу расползались темные пятна, сливались в одно, большое.

Вскочив, я бросился к Калуге, уткнувшемуся лицом в плиту, схватил за плечо, чтобы перевернуть, и тут он вдруг заорал:

– А-а-а, твою мать, ты какого хрена вытворяешь?!!

Я отпрянул. Охотник со стоном перевернулся сам, и тогда стало ясно, что в плече, за которое я ненароком ухватился, засела пуля Метиса.

– Извини… – начал я.

– Ты сдурел, на фиг, совсем?!! – продолжал свирепствовать Калуга. – Смотри, за что хватаешься! Я тут, понимаешь, лежу, в себя прихожу, вдруг кто-то прибегает и за рану своей клешней как хватанет! Уф, аж пробрало всего…

– Вставай, – велел я и поспешил дальше.

Вопрос с Фарой решился окончательно и бесповоротно, это было ясно с первого взгляда. Обогнув подъемник, я остановился на краю плиты-заслонки.

Вторую половину шахтного ствола перекрывала решетка из прутьев толщиной с лодыжку, между ними оставались пустые квадраты примерно метр на метр. Только под тем местом, где заканчивалась стрела подъемника, была прореха раза в два больше, чтобы могла проходить клетка. Я видел ее внизу – она быстро опускалась по оси широкого колодца.

Шахта была укреплена огромными кольцевыми балками, их соединяли вертикальные стойки поменьше. В стене между ними угадывались несимметричные отверстия, похожие на норы или лазы, их там были сотни, и что это такое, я понял, только когда в темноте блеснули две серебряные крапинки. Они тут же погасли, но этого было достаточно, чтобы я еще пристальнее уставился вниз. Серебряноглазые живут там – в этих нишах, или норах, или ячейках… Нет – в ульях, так их можно назвать. В ульях, предназначенных специально для этих мутантов. В тиши и полутьме старой ракетной шахты, выбираясь наружу только по ночам…

Заметил я и кое-что еще: крыша ползущей вниз клети была не решетчатая, а сплошная. Сверху она казалась тускло поблескивающим квадратом металла, который постепенно уменьшался. На нем был рисунок: буква «V», перечеркнутая зигзагом. Впервые я подумал о том, что это, возможно, не молния – или, вернее, молния, но в то же время и буква – «Z». «V» и «Z»… Первая означает «вектор», а вторая?

С тяжелым скрипом вращалось колесо на конце стрелы, разматывался трос. Надо остановить кабину, не просто остановить – поднять. Хотя смущает один момент: вместе с тросом вниз уходит электрический провод в толстой железной оплетке. Зачем кабину с подъемником соединили электропроводкой?

Быстрым шагом вернулся назад. Фара оставался в той же позе и глядел перед собой стеклянными глазами. А Калуга, наплевав на пронизывающий ветер, раздевшись до пояса, осматривал плечо. За треногой он нашел рюкзак Фары и добыл оттуда аптечку.

– Ну, что там? – спросил охотник, когда я подошел.

– Там интересно. – Я повернулся к пульту. На нем был рычаг и две большие круглые кнопки: красная и черная. Вдавил черную – ничего не произошло. Красную – из нутра подъемника донесся лязг, решетчатый корпус дрогнул, и все. Колеса вращались, гудел двигатель, разматывался трос. Тогда я перекинул рычаг… И снова никакой реакции не последовало.

Калуга, прижимая к ране смоченную чем-то пахучим тряпицу, наблюдал за моими действиями. Еще пару раз вдавив красную кнопку и добившись лишь повторения того же эффекта, я сказал:

– Не знаю, что они сделали, но остановить клеть не получается. Кажется, в ней свой пульт, оттуда Метис может включить и выключить подъемник. А мы отсюда – нет.

– Так перережь проводку.

Я достал нож… и сунул его обратно в чехол. Не отвечая на вопросительный взгляд Калуги, склонился над аптечкой:

– Давай помогу. Что здесь у нас…

Мы решили пока не вытаскивать пулю, только обработали рану и наложили повязку. Охотник был сильно бледен, от потери крови его покачивало и знобило. Стащив с Фары куртку, Калуга натянул ее поверх своей и, пока я оттаскивал в сторону труп, устроился под кожухом электродвигателя, чтоб хоть как-то спрятаться от ветра.

Внутри подъемника снова лязгнуло, двигатель затарахтел, завибрировал и вдруг смолк. Скрипнув, замерли колеса, остановилась лебедка. Все застыло, в наступившей тишине посвистывал ветер.

– Опа, приехали! – сказал Калуга. – В смысле, Метис твой приехал. Только куда?

– На дно шахты. – Я вставлял патроны в магазин винтовки. – Сверху видно плохо, но там какая-то постройка. Вроде бункера.

– Ну, какой еще бункер, Стас? Внизу должно быть пусковое устройство ракеты. Или что там в этих шахтах обычно вообще внизу…

– То, что в ней было раньше, давно размонтировали и убрали. А еще в ее стенах живут мутанты. Те самые. У них там целый улей.

– Ну! – заморгал он. – Они сейчас к нам сюда не… А, понял, свет не любят? Слушай, я подумал, есть такая вещь: родопсин. Ну, зрительный пигмент. Он как бы выстилает глазное дно… Я вроде читал когда-то, что у кошек и у других животных, которые хорошо видят в темноте, глазах светятся из-за него. То есть на самом деле это только кажется, что они светятся, потому что родопсина этого самого много, и он свет… отражает, что ли? Типа того.

– К чему ты клонишь?

– Да ты понял уже: к тому, что у этих тварей глазища во как сверкают! То есть у них ночное зрение классно вообще развито.

– Это понятно.

– Да, но я еще подумал: может, те, кто их спроектировал, то есть вывел, не рассчитали как бы и побочным эффектом стало то, что мутанты плохо переносят солнечный свет. Или их выводили специально как ночных бойцов, разведчиков-диверсантов, поэтому, кстати, они такие бесшумные? Хотя туповаты для разведчиков… Вообще, помяни мое слово, есть с этими мутантами какая-то глобальная непонятка. Что-то мы еще про них не знаем, что-то важное, ключевое. А, брат, что думаешь обо всем этом?

– Думаю, что скоро все узнаю. – Пока он говорил, я разобрался с винтовкой, отправил ее за спину, перекинув через голову ремешок, повесил на ремень кобуру с пистолетом Фары, «Береттой-92», и натянул перчатки. Похлопал по тыльной стороне правой ладони – там в ткани было утолщение, которое на левой перчатке отсутствовало. Хорошее такое утолщение, приятное.

– Так вот почему ты проводку решил не резать, – догадался наконец Калуга. – Вниз по тросу сползти – еще ладно, но наверх рассчитываешь подняться в клетке?.. Только перчатки не очень подходящие.

– Перчатки хорошие, – возразил я.

– Ну-ну, а пальцы-то не защищены. Пока спустишься, в кашу раздерешь. Во-первых, перекись с собой возьми, во-вторых, в аптечке еще бинта полно, лучше обвязать.

Согласившись с его доводом, я так и сделал, нарезал бинт лоскутьями и обмотал пальцы. Калуга помог покрепче затянуть узлы и кивнул:

– Хоть какая-то защита.

– Ты можешь дождаться меня, а можешь уходить, – сказал я. – Если догонишь Шутера, поможете друг другу. Шутер добродушный малый, поладите.

Калуга бледно улыбнулся в ответ и прикрыл глаза. Выглядел он хреново. Достал из кармана остатки шоколада, из другого – пакет с орешками и принялся бросать их в рот, вяло жуя с закрытыми глазами.

– Ладно, удачи, Стас, – промямлил он.

– Ты, главное, не вырубайся.

– Не боись, охотник, не девочка. Посижу немного, потом решу, что делать дальше. Кстати, – он приоткрыл один глаз, – рану на морде тебе заживило капитально. Феноменально даже. Мазюка эта засохла уже и отпала. Ты сам хоть заметил? И кожу стянуло… Поделишься рецептиком потом?

Я кивнул, он закрыл глаз и отправил в рот очередной орешек. Поправив пристегнутый к ремню фонарик, снятый с тела Фары, я обошел подъемник. Достал дневник Травника и сверток, в котором лежал пузырек с зеленым веществом, проверил, не видит ли Калуга, и спрятал их за стойкой подъемника.

Потом шагнул на решетку. Пройдя по толстому пруту, остановился на углу ячейки, куда уходил трос, расставил пошире ноги и глянул вниз. Носки ботинок торчали над темным колодцем, дно которого едва угадывалось. На самом деле не такая уж эта шахта и большая, но отсюда кажется, что огромная. Хорошо, что не боюсь высоты. Многих других вещей боюсь, а высоту, наоборот, люблю. Она меня притягивает, завораживает. Интересно, мутанты днем спят в своих ульях? Должны же они когда-то спать… Кстати, трос старый и лохматый, металлические жилки во многих местах порвались, торчат острые кончики. Я поднял руки, пошевелил пальцами, крепко обмотанными бинтами, сцепив их, выгнул, хрустнул костяшками. Сказал своим перчаткам:

– Ну, братки, не подведите.

И, качнувшись вперед, схватился за трос. Повис сначала на руках, потом сжал его ногами. Под весом клети и своим собственным он должен был натянуться и застыть, как железная балка, но трос слегка качнулся. Ясно: когда клеть опустилась, лебедка еще секунду-две вращалась и ослабила натяжение. Ладно, так спускаться будет легче. А может, и нет…

Перебирая руками, я быстро пополз вниз, миновал решетку, кинул последний взгляд на плиту-заслонку, а потом полукруг неба над головой расчертили квадраты прутьев. Я был внутри старой ракетной шахты, темной и молчаливой, – на пути к своей цели.

Кольцевые балки разделяли шахту на ярусы-этажи, всего их было семь. К балкам крепились гроздья софитов, и я представил, что будет, если включить их все. А если еще и ночью… Из шахты, наверное, ударит столб сияния высотой до неба.

Как паук по нити, протянувшейся по оси вертикальной трубы, я бесшумно спускался вдоль шахты. И когда над головой осталось уже шесть из семи этажей, меня заметили. Странно, что серебряноглазые не всполошились раньше, когда мимо них проползала клеть. Хотя она двигалась почти бесшумно… Так или иначе, находящемуся в ней Метису повезло, его появление не вызвало тревоги. А вот мое – вызвало.

К тому времени ноги изрядно ныли, а рук я просто не ощущал. Бинты превратились в лохмотья, пальцы кровоточили, их жгло огнем. Зато глаза привыкли к темноте, нарушаемой лишь совсем слабым, рассеянным светом, что проникал в нижнюю часть шахты. Как я и предполагал, все связанное с ракетой давно демонтировали, снесли и убрали. Под ногами виднелась клетка с раскрытой дверцей, стоящая на железной площадке посреди крыши круглого бункера. Этот приземистый бетонный стакан занимал большую часть дна, его наклонные стенки и стену шахты разделяла полоса шириной всего в пару метров. На крыше бункера, кроме площадки подъемника, ничего больше не было. По периметру крыши шла ограда, с противоположных сторон в ней были просветы, откуда вниз вели лестницы.

Я понадеялся, что доберусь без приключений, но в темной дыре над последней кольцевой балкой засеребрилась пара овалов.

Мутант выбрался наружу, несколько секунд наблюдал за мной, потом прыгнул обратно. Я пополз быстрее, хотя пальцы уже превратились в кровяные колбаски. Он возник снова – и вдруг, миг спустя, из всех отверстий, усеивающих стены, полезли его собратья. В полутьме они казались лишь смутными черными силуэтами. И на каждом тусклым серебром светились глаза.

Как они передают сигналы, в который раз удивился я. Ведь первый не закричал, все было тихо, и вдруг они повалили из всех щелей! Может, твари используют ультразвук, как летучие мыши? Или феромоны? Или что-то другое…

Нижняя часть колодца наполнилась мутантами. Стремительными тенями они сновали по балкам, взбирались по стойкам и слетали по ним, некоторые прыгали на софиты. Те десятками крепились на выступающих далеко из стены кронштейнах, и один мутант, повиснув на самом краю, потянулся ко мне, когда я проползал мимо. Даже сейчас я не смог толком разглядеть его, увидел только необычно длинную лапу с узловатыми темными пальцами.

Он прыгнул.

Повиснув на одной руке и сдавив трос коленями, я выдернул из кобуры пистолет Фары. Эхо выстрелов покатилось по колодцу, отразилось от бетона, пошло вверх. Тварь ударилась о трос, упала на меня, размахивая конечностями, и провалилась дальше. Я едва не сорвался, заскользил, сжимая трос одной рукой, направив пистолет вниз. На ладонь будто плеснули серной кислоты.

Упав прямиком на клетку, мутант скатился с нее, вскочил и рванул вбок по крыше. Я трижды выстрелил в него. На краю бункера он подпрыгнул, судорожно дернулся и свалился в темное межстенное пространство.

Это окончательно вывело остальных из себя, как будто все населяющие шахту твари разом поняли, что произошло. На балках поднялся настоящий хаос. Буйство теней выглядело особенно жутковато, потому что по-прежнему оставалось почти бесшумным, слышались только шлепки лап, скрежет когтей, удары и шелест, но не было ни рева, ни криков. Как они поняли, что их собрат мертв? Калуга говорил про какую-то ключевую особенность серебряноглазых, которую мы еще не раскусили. Может, дело в ней?

А крыша бункера необычная, понял я. Вроде такой большой металлической диафрагмы. Края изогнутых «лепестков» расходятся от центра… то есть она раздвижная?

Клеть стояла точно в центре круга. Ноги ударились о ее крышу, спружинили. Выпустив трос, я упал на бок и только тогда позволил себе заорать – от души, во всю силу легких. Мне нужно было сделать это, чтобы выплеснуть из себя мучительную боль в левой ладони! Перчатка порвалась, концы металлических жилок глубоко процарапали кожу, покрыв ее сеткой кровавых дорожек. Крик взлетел вдоль стенок колодца, и на миг я представил себе, как привалившийся к кожуху Калуга тревожно поднимает голову. Если, конечно, он еще там, что сомнительно.

Заниматься руками не было времени: мутанты кольцевой волной, поблескивающей пятнами глаз, сыпались вниз по стене шахты.

Скатившись с клети, я метнулся к прорехе в ограждении, опоясывающем крышу. Если просвета с лестницами два, то и дверей внизу, наверное, две, и одна из них может быть открыта… Или обе. Или обе закрыты. Метиса на дне шахты нет, и это значит, что он сумел проникнуть в бункер, больше ему деваться отсюда некуда. И если, войдя, он запер дверь за собой…

На бегу я поливал пулями участок стены впереди. По лестнице скатился кубарем. Узкое пространство между наклонной стенкой бункера и вертикальной стеной шахты уходило, загибаясь, в две стороны.

В бункер вела дверь с рычагом вместо ручки. Я рванул ее. Заперта.

Прямо над головой зашлепали лапы, звуки слились в один протяжный шелест – мутанты дождем сыпались сверху, сигая с балки на крышу бункера.

Возле двери был металлический прямоугольник, в нем светилась красным узкая прорезь. Я схватил кулон Михаила, выщелкнул пластину микросхемы, воткнул в прорезь. Красный свет мигнул и стал зеленым. В стене едва слышно затарахтело, рычаг на двери, громко щелкнув, сам собой опустился.

Навалившись на дверь, я влетел внутрь помещения одновременно с тем, как сзади на дно шахты спрыгнул первый мутант. Захлопывая дверь, выставил в сужающийся проем ствол, дал короткую очередь и отдернул винтовку. Дверь закрылась, в стене снова тихо протарахтело, снаружи приглушенно щелкнул рычаг. Стало темно и тихо.

Метис может поджидать меня со стволом наготове. Я замер во мраке, слыша гулкие удары своего сердца. Полная тишина, гробовая… Если разобраться, дверь в бункер была раскрыта, он проник внутрь, запер ее за собой – и что? Решил, что я сюда уже не попаду, а снаружи меня рано или поздно обнаружат мутанты. Если так, то Метис вполне мог отправиться дальше, а не ждать меня.

Правой рукой вытащив из кармана перекись, я зубами свернул крышку и полил на ладонь левой. Перекись зашипела, я тоже зашипел – от боли. Прикусил язык. Сделал несколько шагов вбок, чтобы сместиться с линии возможного огня, и уперся плечом в стену. Медленно стянул поврежденную перчатку. Прощай, перчаточка… Нет, не прощай, а до свидания – зашью тебя, обязательно заштопаю! Сунув ее в карман, вылил на ладонь и пальцы остатки перекиси. А вот правую перчатку снимать не будем, она еще пригодится на руке. Намотав на запястье цепочку электронного ключа и спрятав его под рукав, я стащил с пальцев бинты. Ох и больно будет нажимать на курок! И нож держать, и пистолет.

Темнота была полная, абсолютная. Ввалившись внутрь, я практически ничего не успел разглядеть за ту секунду, пока дверь оставалась открытой, ведь свет на дно шахты почти не доходил; понял только, что попал в коридор, идущий от двери прямо. Висящий на ремне фонарик не включал, потому что Метис мог притаиться где-то впереди и поджидать меня, каждый миг готовый открыть огонь. Но нельзя же все время оставаться в темноте… Отстегнув фонарик, я присел, положил его у стены и отодвинулся на расстояние вытянутой руки. Снял с плеча винтовку. Направив ствол вперед, положил палец на спусковой крючок, приклад зажал под мышкой. Другой рукой потянулся к фонарю. Нащупав его, вдавил кнопку. Луч ударил вдоль коридора. Если Метис там, первой реакцией будет выстрелить в источник света или немого выше, но я-то буду в стороне и дам ответный выстрел, ориентируясь по звуку или вспышке…

Ни того ни другого не последовало. Ладно, значит, меня не ждут. Или ждут, но где-то дальше.

Коридор был совсем короткий, в конце виднелся проем без двери. Взяв фонарик и удобнее перехватив винтовку, я направился к нему. За проемом открылся еще один коридор, кольцевой. Правильно, постройка ведь круглая.

В этом коридоре были двери, некоторые заперты, другие – нет. Медленно двинувшись вперед, я стал толкать их одну за другой. Первые две оказались заперты, ломать их пока не стал, решив сначала обойти все здание, вернее, весь этот этаж. Внизу ведь есть другие, уверен.

Третья дверь была приоткрыта, за ней обнаружилась кладовка со старыми стеллажами, ведрами и швабрами. Неинтересно, дальше…

А вот дальше стало интересно. За четвертой дверью, закрытой, но не запертой, оказалось большое помещение. Чем-то оно напоминало лабораторию Травника в старой дворницкой, а вернее, та комната казалась жалким подобием этой. Здесь имелось все, что положено лаборатории: железные столы, реторты, колбы и пробирки на них, пластиковые тумбы со шкалами и панелями, на одной я заметил табличку с надписью «Квантовый микроскоп МИКРОН-С13Т-01». В полутьме белели шкафы, за стеклянными дверцами выстроились ряды подставок с ретортами, полными разноцветных жидкостей, аккуратно подписанные бутылочки и склянки с запечатанными горлышками. Я прошелся по помещению. Луч фонарика скользил по схемам и диаграммам на стенах, по мониторам и системным блокам компьютеров, затем осветил небольшой столик, на котором лежала стопка бумаг, придавленных большой колбой. На стене висела доска вроде тех, что до Пандемии использовали в школах. На полочке лежали мелки, а на доске было что-то нарисовано. Я подошел.

Рисунок белым мелом: горбатая детская машинка, от нее идут стрелки к трем фигуркам – человечкам, бегущим на четвереньках. У каждого пара больших овальных глаз, от каждого по пучку тонких стрелочек расходится к большим группам таких же человечков.

Овалы, да? То есть никакие не человечки – мутантики это. Я задумчиво шагнул назад, разглядывая рисунок. Под ним была надпись:

«Мобильный Командный Центр, командиры, рядовые файтеры».

Ее перечеркнули, ниже был еще текст, мелкий, плохо разборчивый:

«Пока не удается создать систему ступенчатого подчинения!»

Точкой восклицательному знаку служило пятно раскрошившегося, вдавленного в доску мела, как будто автор писал это в сердцах и в конце выругался. Грязно так, желчно, негодуя на собственную научную несостоятельность…

– Фай-те-ры, – прошептал я, пробуя слово на вкус, и повторил громче: – Файтеры… Так вот как вы называетесь!

Больше на доске ничего не было, и я посмотрел на столик рядом. Над ним висела фотография в рамке. Там улыбались люди в белых халатах, мужчины и женщины. Сжав фонарик зубами, взял колбу, на дне которой белел сухой осадок, и поднял верхний листок из стопки под ней. На бумаге темнел круг, оставленный дном колбы. Я поднес листок ближе к глазам, чтобы лучше осветить текст. Фирменный бланк, рамка, вверху надпись: «КИБО-3», а ниже текст:

Дальше шел столбец с названиями вроде «изацетам», «фенотропил-м» и «ноотропический глеций», а внизу стояла подпись:

Луч света дрогнул, качнулся. Рука сама собой смяла листок. Это была спонтанная реакция, на миг я потерял себя, словно вдруг провалился в темную бездну.

Станислав Игоревич… Так меня зовут.

А моего отца зовут Игорь Сергеевич. Я – Стас, Стас Логин. Сын Игоря Логина, И.С. Логина.

Медленно-медленно я поднял взгляд на большую фотографию в рамке. Там было восемь человек: три женщины, совсем молодая девушка, два парня лет тридцати, коренастый мужчина с седеющими висками и в центре группы – еще один, высокого роста, с сосредоточенным лицом. Знакомым лицом. Теперь уже – смутно знакомым, подзабытым, но все же не до конца стершимся из памяти.

Белые халаты. И большие – хотя это просто в том возрасте они казались мне большими – помещения. И еще столы. И множество интересных разноцветных стекляшек, и улыбающиеся люди… Мой отец ведет меня, держа за руку. Радость, любопытство. Потом – легкая тревога: зачем мне сказали раздеться, зачем положили на этот стол? Но ведь отец надежный и честный, он всегда все говорит мне, никогда не обманывает, и он… он подходит ко мне, на лице белая маска, а в руках шприц, и я начинаю бояться еще сильнее, потому что шприц действительно большой, и внутри что-то густое, неужели отец собирается вколоть ЭТО в меня? А он говорит что-то успокаивающее, просит не волноваться… Рядом стоят другие люди, они тоже в масках, и лиц не видно… Отец говорит, что это для моей же пользы, наклоняется, огромный шприц с длинной иглой совсем близко…

Хруст стекла вывел меня из оцепенения, и я удивленно посмотрел на свою руку в перчатке. Пальцы так сжали колбу, что раздавили толстый «пузырь», целым осталось только горлышко.

Коренастый мужчина с седеющими висками на снимке, тот, что стоит слева от отца, – это Миша. Михаил Тополь служил здесь. А Игорь Логин здесь работал. Возможно, они хорошо знали друг друга. Дружили? Все может быть. Меня привозили сюда, в это место? Или в какое-то другое? Я не помню базы и спуска в шахту, ничего такого не помню… Но ведь клетка с подъемником не может быть единственной дорогой сюда! Как они спускали все оборудование, как строили бункер? Наверняка есть и другой путь. Все равно не помню! Только белые халаты, маски, только шприц с длинной иглой в руках того, кому я доверял больше всех на свете. Доверял, а он предал меня, причинив боль… Ведь тогда, после укола, была страшная, адская боль, ее я тоже помню, и были странные картины в голове, и глухие голоса, и шепот во мраке, и мерцающие силуэты, и… Мерцающие?

Я осознал, что сжал фонарик зубами так, что еще немного – и они начнут крошиться. Глубоко вдохнул, выдохнул. Ты не знаешь всего, Стас Логин. Отец что-то сделал с тобой, – но не факт, что плохое. Может, он пытался помочь тебе в преддверии катастрофы? То есть он знал о ней? На фотографии они с Михаилом стоят рядом. Эти двое хорошо знали друг друга, потом отец куда-то уехал, к началу Пандемии его не было рядом со мной. Но каким-то образом он передал Михаилу просьбу: прийти в город, где я оставался, найти меня, помочь. Где мой отец теперь? Жив или нет? Он здесь, на этой территории, окруженной непроходимыми массивами Леса, или где-то в другом месте? Если здесь – почему мы никогда не встречались? А если погиб… Почему Михаил никогда ничего не рассказывал обо всем этом? Берег меня, хотел защитить? От чего? Я сам могу защитить себя! И я хочу знать все!

Я ничего не услышал, но ощутил движение в темноте за спиной и, все еще сжимая фонарик зубами, резко присел. В тот же миг произошли два события.

Стукнул выстрел, пуля ударила в лицо моего отца на фотографии, пробила его, оставила на месте головы рваную дыру. И в помещении загорелся свет.

Он был тусклым и красноватым, источником его служила выпуклая панель в углу, которую я раньше не заметил.

Быстрые шаги прозвучали, уже когда я покатился вбок, брякая винтовкой о пол. Пули оставили крошащиеся отверстия в стене под столом. Я провернулся на коленях, выбрасывая перед собой руку с горлышком колбы, и полоснул острым сколом по лицу подскочившего Метиса. Сделав первые выстрелы, он побежал ко мне, собираясь всадить пулю в голову почти в упор, чтоб наверняка, но не успел.

Бандит отпрянул, тонкая полоса прочертила его щеку прямо под глазом. Выплюнув фонарик, я бросился вправо, прыгнул за железный стол, выстрелил из-под него, целясь в ноги, но не попал: Метис выскочил обратно в дверной проем. Там он встал под стеной, выставил оружие из-за косяка и дал длинную очередь. Хруст, лязг и звон наполнили лабораторию. Разлеталось стекло, колбы и реторты взрывались, осыпая все вокруг осколками, которые в красном свете напоминали сгустки крови. Задребезжал под ударами пуль и вдруг распался пополам пластиковый кожух микроскопа, обнажив электронные внутренности, провода и схемы. Осыпалась дверца шкафа, он качнулся. А потом стало тихо – в М-16 кончились патроны.

Я ждал щелчка, сопровождающего смену магазина, но вместо этого из коридора донесся удаляющийся топот ног. У него что, патронов нет? Вскочив, я схватил укатившийся под стол фонарик, прыгнул к двери. Куда он побежал? Коридор ведь идет по кругу, нет смысла убегать! Свернув в другую сторону, рванулся навстречу Метису, готовый стрелять. Шаги, почти смолкшие, зазвучали громче, потом вдруг стихли. Коридор все изгибался, мимо проносились закрытые двери, а потом показался широкий проем.

Он вел не в очередную кладовку, кабинет или лабораторию, а в центральное помещение бункера, круглое, с высоким потолком. В середине его был выложенный железными плитами винтовой спуск. Такой широкий, что по нему запросто мог бы проехать грузовик вроде того, что я сжег на стоянке бандитов на Черном Рынке.

Гулкий топот доносился снизу – Метис спускался. Я рванул следом, но притормозил у раскрытой двери на другой стороне круглого помещения. За дверью тоже горел красный свет, в небольшой комнате стояли железные шкафы с рычагами и кнопками. Над каждым рычагом висела забранная стеклом табличка: «Ворота № 1», «Ворота № 2», «Питание Лаборатории Биологических Образцов», «Резервное питание подъемно-спускового механизма», «Питание верхнего створа лаборатории». Шкафы тихо гудели.

Окинув все это взглядом, я побежал за Метисом – по винтовому спуску, протянувшемуся внутри бетонной трубы, на которую здание бункера было насажено, как пробка на горлышко бутылки.

Откуда этот красный свет? Метис включил какую-то аварийную систему? Под шахтой может быть геотермальный источник, и аккумуляторы, обслуживающие лабораторию «Вектор», питаются от него…

Неважно! Дальше, быстрее! План простой: догнать Метиса, вырубить, допросить, узнать все, что знает он, убить, вернуться. Вот только расскажет ли мне бандит что-то новое? От Кузьмы он узнал про этот комплекс, про Михаила Тополя, когда-то ведавшего местной безопасностью. Кузьма мог случайно увидеть здесь что-то необычное… И Метис, выслушав, решил, что «круто поднимется», если проникнет сюда. Мне эти сведения уже ничего не дадут, или по-прежнему остается нечто, чего я не знаю, а он знает?

Задумавшись, я пропустил момент, когда топот ног внизу стих. Умерил шаг, миновал еще два витка спирали, сместился к перилам, встал на одно колено и, водя стволом из стороны в сторону, оглядел помещение. В бетонной коробке с высоким потолком не было ничего, кроме железных ворот. Их створку, глубоко утопленную в стену, перекрывали три металлических столба. Так и не поняв, куда делся Метис, я выпрямился, шагнул вперед. Помещение озарял все тот же красный свет. Панели аварийного освещения, ворота… Еще панель в стене у ворот, знакомая прорезь в ней, горящая красным светом. И все, больше тут ничего нет. Здесь же негде спрятаться, куда он делся? Получается, Метис дальше, за воротами, проскочил в них, и они успели закрыться, прежде чем я сюда попал? Странно, я не слышал ни звука…

Сделав еще пару шагов, я вспомнил, что несколько раз пробегал мимо железных панелей в стене. Наверняка они прикрывали какие-то ниши – то ли с проводкой, то ли места, где был необходим доступ к вентиляции. Метис мог снять одну, влезть и…

Удар в затылок свалил меня с ног. Потом врезали между лопаток и тут же – сбоку, по почкам. Руку заломили за спину, сорвали винтовку с плеча, из кобуры выдернули пистолет. Я попытался перевернуться, и удары посыпались градом. Все вокруг поплыло, закачалось, зазвенело в ушах…

– Как ты вошел в бункер? – Голос донесся будто издалека.

Я понял, что меня обыскивают. Прямо надо мной замаячило угрюмое серое лицо. На щеке была рана, оставленная осколком колбы, оттуда текла кровь, но Метис этого не замечал. Он говорил холодно и отстраненно, словно обращался не ко мне, а прояснял что-то для самого себя:

– Дверь в бункер была закрыта, но не заперта, поэтому мутантов внутри нет. Я вошел и запер ее. Но ты тоже вошел. Как? У тебя что-то должно быть. Там не было кодового замка, только прорезь, как и здесь. Что это, какая-то карточка? Где она?

Правая перчатка до сих пор была на моей руке, но сейчас я не мог достать то, что было спрятано на тыльной стороне ладони, потому что лежал лицом кверху, едва видя окружающее, а Метис склонился надо мной.

– Где карточка, охотник? Или у тебя что-то другое? И я хочу кое-что понять: ты пришел сюда за сывороткой? Или за файтерами? Хан говорил, что сможет захватить всю эту местность, если будет контролировать боевых мутантов «Вектора», но… А это что?

Он сорвал с моего запястья цепочку, оглядел кулон.

– Здесь местный логотип. Но на ключ не похоже. – Из кулона с тихим щелчком выскочила пластина, и Метис кивнул: – Понял. Этим ты и открыл дверь, так?

В лоб мне уставился пистолет, но бандит не выстрелил, а произнес изменившимся голосом:

– А это что такое?!

В голосе впервые появилась эмоция – удивление. Перед глазами еще плыло, я едва мог вздохнуть, сердце работало с перебоями. Сощурившись, чтобы понять, что происходит, я разглядел знакомый нож в руках бандита.

– Перо Борзого. Откуда оно у тебя?

– Нет, – хрипнул я. – Миши…

– Миши? Какого… А, того старика!

Серое лицо дрогнуло, изумление и злость раскололи каменные черты.

– Ты напарник старика, он дал тебе ключ! Это ты убил моего племянника?!

Он говорил это, стоя прямо надо мной, и я ударил его носком ботинка между ног. Точнее, попытался ударить. Метис резко свел колени, зажав ими мою ступню. Потом наклонился, кулак пошел вниз, словно поршень, врезался мне в живот, продавив мышцы и внутренности, впечатав их в пол вместе с позвоночником. Меня распластало, расплющило по бетону. Воздух вышел из груди, стало темно, перед глазами замигали гудящие пятна.

Потом опять посветлело, и я понял, что меня волочат за шиворот, лицом вниз, голова приподнята, носки ботинок скребут пол.

– Посмотрим, что там, охотник? – Голос доносился словно с другого конца планеты. – Теперь просто так пристрелить тебя будет неправильно, ты должен все увидеть, а потом умереть.

Зашипело, загудело. Скосив глаза, я разглядел, как металлические столбы опускаются в пол. Створка ворот поползла вбок. Метис шагнул дальше, втащив меня в большое помещение, слабо озаренное красным. На потолке было пять световых панелей, но четыре из них не работали. Гараж или мастерская? И то и другое, наверное. В голове начало проясняться, хотя я все еще с трудом двигал конечностями, но левая рука поползла к правой, ухватилась за кисть. Пальцы сжали кончик застежки, торчащей из-под клапана, закрывающего короткую «молнию» на тыльной стороне ладони.

Посреди мастерской стоял вездеход: гусеничная машина с выпуклым, непроницаемо-черным фонарем кабины и горбатым кузовом. Выгнутая дверца кабины раскрыта, на корпусе сбоку белеют крупные буквы: МКЦ-1.

Я вспомнил рисунок на доске в лаборатории. МКЦ – Мобильный Командный Центр. Из него управляют файтерами. Серебряноглазыми мутантами. Теми, что одновременно узнали о смерти собрата, которого я застрелил на крыше бункера. Разом, в один миг, ощутив неслышный сигнал.

Вот оно! Ключевое, о чем говорил Калуга. Я мог и раньше догадаться!

Здесь были стеллажи с инструментами, станки, груды промасленных тряпок, ящики, поддоны с запчастями, гусеница, разложенная на десятке составленных в ряд столов. На цепях, идущих от кран-балки под потолком, висел двигатель.

И кое-что еще было в этом помещении: ворота, похожие на те, через которые мы попали сюда. Они виднелись на другом конце гаража. Не с той ли стороны находится провал, что мы с Калугой видели по дороге сюда?

Метис поднял меня, поставил на колени, крепко сжимая за шиворот, сказал: «Смотри» – и сунул под нос небольшую желтую капсулу. С виду она была мягкой, будто сделана из желе.

– Что это? – спросил я, с трудом шевеля разбитыми губами.

– Сыворотка. Ее давали файтерам. Метаболизм ускоряется в несколько раз. Тонус, реакция… Думаешь, откуда я знаю такие ученые слова? От Хана нахватался, когда еще служил у него. Хан знает про это место, хочет попасть сюда. Потом Кузьма случайно увидел того старика… Слушай, щенок, я хочу убить тебя не просто так, я приму сыворотку. Хочу узнать, как это, какие будут ощущения. Я люблю убивать, понимаешь?

Каменное лицо треснуло, когда рот изогнулся в непривычной гримасе – бандит улыбнулся.

– Не убьешь, – сказал я сквозь зубы, глядя в пол.

– Что ты вякаешь, щенок? Почему не убью?

– Потому что у меня нож, – ответил я, подняв голову, и ударил его в глаз маленьким тычковым ножом, который достал из кармашка, вшитого в правую перчатку.

Вскочив, головой врезал снизу в подбородок Метиса, отбросив от себя, и успел воткнуть нож еще дважды – в грудь, в плечо, – а потом он, прижав руку к глазу, начал стрелять из моей винтовки. Я метнулся в сторону, но Метис видел меня целым глазом и повернулся. Вездеход оказался прямо на пути. Если бы это была колесная машина, я бы бросился под днище, прокатился под ним и вскочил бы с другой стороны, но там были гусеницы, и пришлось с ходу нырять в раскрытую дверцу. Пули ударили в фонарь кабины, я потянул дверцу на себя, она подалась, но туго, с мягким шипением пневматики.

Черным стекло казалось только снаружи, изнутри все было отлично видно. Метис всадил несколько пуль в фонарь кабины и прекратил стрельбу. Упал на колени, бросив винтовку, завалился вперед, уперся лбом в пол, сгорбившись, закачался из стороны в сторону. Опустившись в кресло, я оглядел кабину. Сплошной пластик, покатые панели, изогнутый подковой пульт, из него выступает маленький овальный руль. Кнопки, рычажки, верньеры и рукояти, но ничего похожего на ключ зажигания. А это что? Я схватился за длинную пластинку, торчащую из гнезда под баранкой, провернул. Звука сработавшего стартера не было, однако под полом равномерно загудело и пульт озарился огоньками.

Тогда я перевел взгляд на выгнутое наружу лобовое стекло. Метис все еще стоял на коленях. Одной рукой он закрывал глаз, а вторую поднес ко рту и бросил туда желтую капсулу. Откинул голову, начал валиться на спину, но сумел удержать равновесие. Потом сорвал с себя куртку, рубаху, безумно улыбнулся и ткнул в меня пальцем, будто мог видеть сквозь наглухо тонированный фонарь. Его лицо мучительно исказилось, он попытался выпрямиться, но упал. Задергался, как в приступе эпилепсии, руки и ноги подскакивали, взлетали колени и локти, бандит извивался, я услышал хриплые стоны. Грудь Метиса раздувалась, кулаки колотили по полу.

Я снова окинул взглядом пульт.

На нем были два монитора, под каждым кнопка. Я вдавил одну, другую – и мониторы замерцали. На них возникли картинки, полные темно-красных теней. Что тут у нас? Это часть мастерской справа от вездехода, где стоят ящики со всяким автохламом, а это, кажется, место за машиной… Точно, вон и вторые, закрытые ворота виднеются.

Я повернулся, желая рассмотреть, что там сзади, и зацепил коленом торчащую сбоку от сиденья пластмассовую рукоять. Она сместилась, в кузове загудело. Стенка позади кресел раздвинулась.

Б ольшую часть кузова занимало помещение, в центре которого стояло глубокое кресло с полусферой в верхней части спинки. Если кто-то сядет в кресло и полусфера немного опустится на рельсе, край которой торчит под ней, то накроет голову человека.

В потолке над креслом был тусклый металлический круг, в его центр от верхушки сферы уходил жгут проводов. Сбоку из стены торчал пульт с экраном, датчиками и кучей кнопок, рядом стоял стул.

Я перевел взгляд на лобовое стекло – Метис полз на четвереньках, раскачиваясь, свесив голову, лица не видно – и уставился на мониторы.

Будем последовательны. Первое. Мутанты – файтеры – управляются психически. Может, у каждого какой-то чип-приемник вшит в череп? Оператор сидит в Мобильном Командном Центре, то есть в том кресле, и отдает команды мысленно. Кстати, корпус снаружи казался горбатым не просто так – там вполне может быть спрятан выдвижной ментальный излучатель… Или как назвать такую штуковину? Пси-радар? Горб раздвигается, радар выезжает…

Второе: вездеход по спиральному пути может подняться наверх. А дальше? Я же видел крышу лаборатории «Вектор» – это просто большая диафрагма. Ее можно раздвинуть, МКЦ поднять и оттуда управлять мутантами. Наверняка где-то в лаборатории есть еще один КЦ, только без «М», скорее уж с «С» – Стационарный Командный Центр. Но он для экспериментов по управлению файтерами только внутри шахты, чтоб ползали стройными рядами по стенам, выстраивались на балках и отдавали честь. А если нужно погнать их на полигон, вездеход выводили наружу через вторые ворота, затем он подъезжал к шахте, и оператор в кресле брал контроль над файтерами. Кстати, через вторые ворота в лабораторию, скорее всего, попадал и основной персонал. Не катались же люди постоянно в той клетке – она, скорее, вспомогательный путь для других целей.

И третье: файтеры. Вот это самое удивительное тут! Интересно, насколько тонкие и замысловатые команды они выполняли? Ходили строем и козыряли или могли лишь переть толпой в том направлении, куда пошлет оператор, и давить все, что попадалось на пути, или были способны на сложные тактические действия?

В это время Метис встал. Он находился прямо напротив фонаря и, когда выпрямился, оказался лицом ко мне. Широко расставил ноги, качнулся – и упал вперед.

Я чуть не подскочил на сиденье, когда увидел, что произошло дальше: он выставил перед собой руку, ладонь ударилась о пол, рука согнулась – и разогнулась. Слегка покачиваясь, бандит упирался в пол носками ботинок и одной ладонью, в падении даже не коснувшись пола грудью, лицом или животом! Попробуйте упасть вот так, принять вес тела на руку, спружинить и не разбить себе лицо. Не двумя руками – одной! Неважно, левой или правой!

Метис согнул ее сильнее и вдруг резко разогнул. И снова оказался стоящим на ногах. Я заморгал. Бандит нашел меня взглядом, словно мог видеть сквозь черное стекло. А может, и правда видит? Вместо левого глаза темнела дыра с влажной кашицей внутри, второй смотрел вроде бы отрешенно и безучастно, но при этом с глухой затаенной угрозой. Он оглянулся, заметил винтовку на полу и пошел к ней.

Я заерзал, уставившись на пульт. Как управлять вездеходом? Вот эта рукоять, для чего она? А это…

Когда в следующий раз я поднял взгляд, Метис исчез. Не видя ничего похожего на рычаг скоростей и коробку передач, я схватился за руль и потянул его на себя. Вездеход взрыкнул, рывком сдал назад, меня бросило на баранку. Мой взгляд заметался по двум мониторам – куда делся враг?!

Он снова возник в поле зрения, теперь с винтовкой. Дважды выстрелил в фонарь, оставив на нем белесые пятна, потом бросил винтовку. Не отшвырнул, просто выпустил из рук, она упала ему под ноги.

Метис направился к вездеходу. Походка, движения – все изменилось. Бандит физически не мог потяжелеть за эти минуты, добавочному весу просто неоткуда было взяться, но казалось, что под его тяжелыми мерными шагами продавливается пол.

Приблизившись к вездеходу, присел, широко расставив руки, обхватил машину снизу и попытался приподнять.

– Ты совсем сдурел от своей сыворотки, супермен недоделанный? – громко спросил я.

А затем с уколом страха ощутил, как вездеход качнулся. Не может такого быть! Просто не может! Так и оказалось – больше Метис ничего сделать не смог. Это превышало возможности любого, даже усиленного сывороткой человека, наши мышцы и связки просто не способны выдержать подобную нагрузку.

Метис повернулся – и вдруг бросился прочь. Из места, в котором только что был, он переместился к стене гаража не мгновенно, но очень быстро. Мне показалось, что раза в три быстрее обычного хорошо тренированного и умеющего бегать человека. Схватив полный рухляди железный короб, развернулся и побежал назад уже немного медленнее, но совсем немного. Встав перед фонарем кабины, поднял короб, который я бы не смог даже оторвать от пола, и опустил. Угол врезался в фонарь, вездеход снова качнулся. Метис стал равномерно бить, стараясь попадать по одному месту. Фонарь пошел трещинами, сначала мелкими, они становились все шире и удлинялись, превратившись в паутину. Чертов громила! Мутант двуногий! Я в сердцах ударил ладонью по баранке – и попал по ее центру, где было овальное утолщение.

Вездеход снова дернулся – и поехал вперед.

Тринадцать гребаных мутантов! Кто проектировал управление, как можно запускать машину нажатием, которым обычно включается гудок?! Я вцепился в руль. Метис упал, кабина подмяла его под себя, захрустел и смялся железный короб. Крутанув руль, я повел машину к раскрытым воротам. Жаль, не раздавлю этого недосупермена, корпус слишком высоко стоит на гусеницах. Я кинул взгляд на монитор, что показывал происходящее за кормой. Вот и наш неукротимый – лежит на полу плашмя, лицом к потолку. Он вскочил, повернулся, в два прыжка нагнал вездеход и сразу исчез из виду. Запрыгнул на машину, гад!

Засмотревшись, я едва не зацепил бортом край раскрытых ворот, лишь в последний момент успел взять левее. Машина пересекла бетонную коробку, опять качнулась и покатила по спиральному пандусу. Пришлось повернуть руль в другую сторону, примерно на треть. Вот этот рычажок сбоку на колонке – не фиксатор ли? Я сдвинул его, разжал пальцы, затем приподнял руки… Так и есть. Нормально! Изгиб спирали везде одинаковый, одна гусеница сейчас вращается медленнее другой, и вездеход катится по кругу, поднимаясь.

Глухо стукнуло сзади, я посмотрел на мониторы, никого не увидел и помимо воли оглянулся. Где он засел? Кажется, вылез на горб и пытается вручную срывать листы брони. Ну-ну, дерзай, громила!

Мы преодолели треть спуска. План действий уже сложился у меня в голове. Нет, садиться в кресло оператора, нахлобучивать на голову металлическую полусферу и пытаться управлять файтерами я не собирался. Этому наверняка надо учиться, да и второй пульт там стоит не просто так, наверняка за ним во время экспериментов сидел еще один человек, помощник. Возможно, моя психическая связь с мерцающими, кем бы они ни были, и означает способность к мысленному контролю файтеров, но сейчас я такое не проверну. Есть другой путь, хотя в нем зияет огромная дыра, нет, две дыры: работает ли система управления наверху и правильно ли я понял слова «Питание верхнего створа лаборатории»?

Вездеход, вынырнув в центральное помещение, снова качнулся. Я сдвинул рычаг фиксатор и повернул руль. Сзади заскрежетало – такое впечатление, что Местис там и правда броню голыми руками отгибает! Я привстал в кресле, сощурившись в тусклом красном свете. Плохо видно, а надо все рассчитать очень точно. Мы катили прямиком в стену, где был проем раскрытой двери. Метис теперь двигается очень быстро, и если я хоть немного промажу… Давай, Стас! Время!

Я крутанул руль. Вездеход сильно качнуло вбок, гусеницы заскрипели, он стал разворачиваться. Подавшись вправо, я вытянул руку, вдавил плоскую рукоять, и дверца вездехода раскрылась. В следующий момент корпус вмял ее в стену. Дверцу выдрало из пазов, она упала под гусеницу. Пронзительно зашипел вырвавшийся на свободу воздух пневматической системы.

Когда я провернув пластинку стартового ключа, под днищем рокотнуло, и вездеход встал, крепко прижавшись бортом к стене. Идеально рассчитать не удалось, и проем, ведущий в помещение с гудящими железными шкафами, оказался на самом краю дыры, что осталась на месте выломанной дверцы. Ничего, сойдет! Я выскочил из кабины, прыгнул к шкафам. Где нужный мне рычаг? Вот!

Верхний створ. Что это может быть, кроме диафрагмы, которая служит крышей зданию? И если все так, как я думаю…

Рычаг плавно опустился, когда я его нажал. Клацнув, зафиксировался в нижнем положении. Мигнул красный свет. Начало положено, но створ еще закрыт. Под рычагом две кнопки, возле каждой приклеен прозрачный пластиковый кармашек, в них вставлены картонки, на которых от руки нарисованы горизонтальные стрелки: <—>и >—<. Я вдавил первую.

Свет снова мигнул, хотя никаких звуков сверху не донеслось, к тому же отсюда я не мог увидеть, что там происходит. Сработало или нет?

В тишине скрежет прозвучал неожиданно. То, что он был едва слышным, сделало его еще более зловещим. У меня мигом вспотел затылок, и тысячи иголочек впились в шею. Заранее зная, что увижу, я медленно повернулся, шагнул обратно к проему.

Метис стоял позади вездехода и глядел на меня. В свете аварийных ламп его лицо с застывшими чертами казалось свирепой темно-красной маской. На месте глаза темнел провал, второй смотрел мрачно, пристально. Подняв руки, он снова провел скрюченными пальцами по фонарю, издав тихий скрежет. Он не мог видеть сквозь фонарь, но мне снова показалось, что бандит смотрит прямо на меня. В нижней части лица раскрылась черная щель рта, стала шире. Метис что-то сказал. Наверное, что мне некуда деваться отсюда. Что он доберется до меня. Что растерзает голыми руками, выпьет мою кровь и сожрет мои мозги на десерт.

А потом на лице-маске мелькнуло удивление, он глянул назад и вверх, будто услышал что-то. Снова посмотрел на меня. Мне показалось, или каменные черты едва заметно преобразились – тревога, даже страх проступили сквозь них? Ухватившись за край проема левой рукой, в которую вернулась острая, режущая боль, я поднял другую, в перчатке, распрямил средний палец и показал Метису.

После этого сверху в лабораторию спрыгнул первый файтер.

Я рискнул выбраться лишь спустя несколько часов, успев за это время поспать в кузове вездехода. Раскрыл вторую дверцу, вылез из кабины и огляделся. Пахло кровью. Помещение напоминало сцену из фильма ужасов, какую-то зловещую мясницкую, но я знал, какая картина меня ждет, я даже частично видел ее с той стороны фонаря и поэтому особо не впечатлился. Хотя поначалу стало немного муторно, но желудок был абсолютно пуст уже давно, что помогло сдержать рвотные позывы.

Файтеры поработали на славу. Метис, впрочем, тоже. Некоторых он просто разрывал на части, другим пробивал кулаками грудные клетки, третьим отрывал головы. С новообретенной силой он вполне был способен на такое – и все же не мог справиться с целой стаей мутантов. Сыворотка не превратила его в супермена, лишь ускорила и усилила до определенных пределов. Причем, скорее всего, лишь на время. Магии не бывает, не может десятиграммовая капсула навсегда перестроить организм, бесповоротно изменив всю биохимию. Финала схватки я не видел: под конец она переместилась выше, после чего в красном свете сверху иногда падали убитые мутанты или их отдельные части.

Быстро стало ясно, что выбраться будет не так-то легко. Теперь потолка у помещения не было, разошедшиеся лепестки диафрагмы открыли взгляду пятно света высоко над головой, то есть верхушку шахты. И не только ее – я увидел клеть подъемника, раньше стоящую в центре створа, а теперь просто висящую метрах в трех у меня над головой.

Вверху было тихо. Файтеры, должно быть, вернулись обратно в свои улья отдыхать после схватки с неожиданно сильным противником. И утащили с собой его мертвое тело, целиком или по частям. В любой момент они могли услышать меня, или какому-нибудь особо любопытному файтеру взбредет в голову вернуться…

Как добраться до клети?

На это ушло минут пятнадцать. Красный свет, темные углы и черные тени, запах крови и гулкая тревожная тишина… В конце концов я отыскал в углу кладовки раздвижную алюминиевую стремянку. Забрался вместе с ней на вездеход, поставив на корпусе, залез.

Теперь я был на высоте клети, но сильно в стороне, потому что она висела точно в центре над круглым помещением, а вездеход стоял на его краю.

Некоторое время я сидел на стремянке в позе мыслителя, потом плюнул, выпрямился и просто резко подался вперед. Стремянка, качнувшись, завалилась в сторону клети. Я оттолкнулся и прыгнул. Она упала, я же, вцепившись в прутья, повис.

Клетка медленно, лениво закачалась. Если бы стремянка свалилась на пол, раздался бы громкий стук, который точно привлек бы внимание кого-то из файтеров, обитающих в нижних норах. Однако на полу валялись растерзанные тела мутантов – они не то чтобы сплошь усеивали все помещение, но их хватало, так что лестница упала с мягким тихим шлепком.

Я подтянулся, закусив губу от боли в изрезанных пальцах и ладони, залез на решетчатую стенку, по ней перебрался вбок, нырнул в раскрытый проем.

Посреди клети стояла тумба с примитивным пультом. Зажав левую руку под мышкой, я оглядел ее. Надавил кнопку, сдвинул рычаг, второй.

Далеко вверху едва слышно загудело. Скрипнул трос, пол качнулся, и клеть начала подниматься. Кивнув самому себе, я сел на ее краю, свесив ноги в прорехи между прутьями, и уставился перед собой, пытаясь отрешиться от пульсирующей боли в руках.

На середине пути мне показалось, что с балки, возле которой темнело отверстие большой норы, свисают длинные темные свертки… Человеческие тела? Кто там – Боров, Томат или какие-то незнакомцы? Может быть, среди них Метис?

Внутри дыры блеснули серебром две крапинки, стали больше и ярче. Я застыл. Они превратились в овальные глаза, наружу выбрался файтер. Встал на кронштейне с прожекторами и уставился на клеть. Она ползла дальше, он смотрел на меня, а я – на него. Когда балка осталась далеко внизу, глаза мигнули, затем погасли. Мутант прошел обратно по кронштейну и нырнул в свое логово.

Дневной свет становился все ярче, выходное отверстие шахты ширилось, приближалось; наконец, клеть прошла сквозь просвет между прутьями. Вскочив, я шагнул к пульту, но тут вверху клацнуло, трос дернулся, и клетка остановилась.

Наверху шел дождь. Все вокруг было серым и туманным. Я осмотрелся – края накрывающей шахту плиты терялись в тумане, из глубокого молочно-серого пространства над головой падали редкие холодные капли. Хорошо, что ветер стих. Я достал из-за стойки дневник с тоником и сунул в карман, пытаясь сообразить, который теперь час. Наверное, около четырех-пяти вечера, а это значит, что задерживаться здесь нельзя. Я без оружия, только тычковый нож, который ухитрился не потерять после того, как ударил им Метиса в глаз. Если ночью файтеры снова повалят наружу…

Обошел треногу – Калуга исчез. Ну, ясно. Вроде и был уверен, что охотник меня не дождется, но кольнуло разочарование, хотя чего еще ждать? Все люди примерно одинаковые, и каждый думает в первую очередь о себе. Правда, я бы все-таки стал дожидаться его, если бы мы каким-то образом поменялись ролями. Даже не знаю зачем, но подождал бы. А он, выходит, не стал… Ладно, обойдусь – отныне я сам по себе, после смерти Михаила это стало ясно окончательно и бесповоротно.

Когда выключил работающий вхолостую двигатель, стало очень тихо. Ни дуновения, воздух неподвижен, капли беззвучно падают сквозь туман, в котором маячит темный силуэт подъемника. Я оглядел раненые руки. Если их в ближайшее время не обработать, начнутся проблемы, но ни припасов, ни оружия, ни снаряги – ничего. Надо найти емкость, собрать дождевые капли и хотя бы напиться, а то жажда замучила. И уходить, хотя что делать потом – пока совсем непонятно.

Оглядываясь в поисках чего-то подходящего, я обратил внимание на лежащий в стороне кожух от электродвигателя, под которым раненый Калуга укрывался от ветра. Возле кожуха что-то блеснуло.

Это оказался завернутый в фольгу кусочек шоколада. Рядом лежала фляга, а под ней – рваный листок бумаги, раскисший от влаги. Когда поднял флягу, внутри забулькало, и первым делом я выпил все, что там было. Потом съел шоколад. Осмотрел листок. Там был карандашный рисунок: заштрихованный круг, рядом три прямоугольника, от центра круга к среднему идет стрелка.

А ниже надпись от руки:

– Ну, брат, история удивительная, но никакой фантастики не вижу. – Калуга повесил котелок над костром. – То есть такой уж, чрезмерной, чтоб я тебе не поверил. Ты, может, не в курсе, но первые интерфейсы с мысленными командами появились еще до Пандемии. Простенькие, конечно, но все же: сидит чувачелло перед монитором, на голове дуга, снимающая информацию с головного мозга. А на мониторе – фигурка. Испытатель думает, как он поднимает правую руку, то есть мысленно хорошо так представляет это себе, явно… и фигурка ее поднимает. Представляет, как двигает левой, как шагает, – на мониторе фигурка движется, повторяя его мысли. Я и ролики в Сети видал с такими опытами, и читал про них. В тот год, когда случилась Пандемия, даже первая игра вышла с мысленным интерфейсом, называлась «Психотеннис», ракеткой там управлять надо было. Ты, думаю, понимаешь: любая наша мысль, намерение, желание – это определенные токи в нашей голове. И приборами можно их снимать. Ничего такого невероятного на самом деле, только развит ы е технологии.

Калуга встретил меня в одном из ангаров, стоящих недалеко от шахты. Оттуда мы сразу перебрались на дальний край комплекса, где обнаружили еще один ангар: одиноко стоящую легкую жестяную коробку, скрытую за высоким холмом. В углу здания была дырища размером с трактор, рядом с ней, в уютной ложбине между двумя кучами земли, мы и устроились. Ворота ангара закрыли, чтобы не сквозило. Теперь попасть внутрь можно было только через дыру, которую мы контролировали. Калуга, пока я, по его выражению, наслаждался подземными приключениями, успел, придя в себя, пошарить по округе – беспокойный характер не давал ему долго торчать на одном месте. В результате теперь у нас были две М-16, «калашников» и пара пистолетов. И полцинка разномастных патронов.

Мы устроились на скатках, оружие лежало рядом, как и припасы, которые охотник сумел собрать. Снаружи шелестел дождь. Горел костер, в котелке булькала вода: Калуга, кроме прочего, обнаружил в вещах Серого почти целую пачку черного чая «Королева Бразилии» и заявил, что теперь собирается «знатно чифирнуть».

– Здесь можем пересидеть ночь, – сказал я. – Все равно сейчас сил не хватит куда-то идти. Но вообще это место слишком близко к шахте с файтерами.

– Зато, как я понимаю, не на пути, по которому они обычно перемещаются, – возразил он, зубами отрывая кусок от ломтя жесткого вяленого мяса.

– Всех их путей мы не знаем. Ты как хочешь, а я завтра сваливаю.

– Завтра пойдем, – согласился он и потрогал плечо. – Болит, но пулю мы вытащили, и то хорошо. А как твои руки?

Я вяло пошевелил темными от «зеленки» пальцами. Левое запястье крепко стягивала повязка.

– Не сказать, что хорошо. Так… терпимо.

– Стрелять можешь?

– Во всяком случае, если припрет, очень постараюсь смочь.

– Ага. Слушай, курева нет у тебя? Жаль. Я вообще почти не курю, но иногда тянет… Ладно, да будет чифирь!

Пока пили темно-коричневый пахучий чай, Калуга, не способный долго молчать, вещал:

– Слыхал, брат, легенду про Поселенца, нашедшего Эдем? Нет? Так сейчас услышишь! Был он краевцем, но ушел оттуда на поиски Эдема. Подался в Лес, без оружия, с одним только охранным амулетом да несколькими артефактами. Одни говорят: с «живокостом» и «пружиной», другие – что с «погремушкой»… да и неважно это. Долго бродил Поселенец по Лесу, спал на голой земле, чем питался, неизвестно, вроде даже научился есть листья и кору, хотя в это трудно поверить. Вот шоколад и мясо – другое дело, а кора да листья… Человек – не олень, долго на таком не протянет. Но главное, в конце концов выбрался Поселенец на большую, даже огромную поляну красоты неописуемой. Такой густой, сочной, зеленой травы будто и не бывает на свете, а уж вода в протекающем через поляну ручье была настолько чистой, что если начинал ее пить человек, то молодел с каждым днем. Не сразу понял Поселенец, что нашел он заветный Эдем! Внезапно небо потемнело и начался Шторм – не понравилось Лесу, что кто-то прошел в Эдем. Однако Поселенец не только выжил, но и получил очень ценное качество: научился предчувствовать Шторм. После того жил он в Эдеме больше года, однако захотелось ему рассказать людям о своей находке и привести их за собой на эту… поляну обетованную. И тогда отправился Поселенец из Эдема обратно в Край. Сам Лес расступился перед ним, указывая дорогу домой. Но в пути напали на него несколько кочевников… и Поселенец, не погибший от лап зверей, переживший Шторм, нашедший Эдем, погиб от пули какого-то жалкого дикаря-байкера! И как только Поселенец испустил дух, Лес устроил такой Шторм, какого до этого никто не видел. Сотни людей полегли в округе. После смерти Поселенца все знания об Эдеме пропали, а дух его остался блуждать по Лесу. Теперь встреча с ним у краевцев считается хорошим знаком. Он не только может помочь своим, но появление его предвещает Шторм. Поселенец стал легендой, героем для других краевцев на веки вечные. Вот так-то.

– И к чему ты это? – спросил я.

– Да вот все думаю насчет Края… Э, ладно, неважно! Ты сам как считаешь, есть Эдем или нет? Ну, свободное от деревьев пространство в глубине Леса, где жизнь легка и, как бы сказать… привольна.

– Я о таких вещах не думаю.

– А ты задумайся, задумайся, брат! Оно иногда полезно даже для самого приземленного человека: подумать не только о хлебе насущном, но и о… – Калуга пошевелил в воздухе пальцами, – о манне небесной.

Я на это ничего не ответил. Туман разошелся, сквозь дыру был виден склон холма. Зато дождь стал еще сильнее, мерный шум воды стоял по всему военно-научному комплексу КИБО-3.

Положив голову на рюкзак, я одним глазом лениво наблюдал за Калугой. Я рассказал ему про лабораторию, файтеров, пси-управление и Мобильный Командный Центр, но не сказал ничего об отце и своих воспоминаниях. Как и про тетрадь Травника с пузырьком, полным густого зеленого вещества. Я и сам не знал, что со всем этим делать, не понимал, куда мне двигаться дальше. Ясно одно: отца надо искать, а если он мертв – искать информацию о нем, следы его деятельности. Но где и как? С кем говорить, куда идти? Не было даже намека на направление, в котором нужно действовать.

Дождь шел и шел. Мы выпили чифирь, еще поели, а когда стемнело, положили возле дыры несколько листов жести, гремящих при любой попытке пройти по ним. Договорились, что Калуга дежурит первым и через три часа разбудит меня, но он не разбудил – лишь утром я проснулся от пения речитативом. «А я к скупщику спешу! И в рюкзаке моем товар! Меня сегодня ожидает фантастический навар! Но дверь никто не открывает – заперта на засов! Неподалеку наблюдаю стаю бешеных псов…» – жизнерадостно декламировал охотник. Открыв глаза, я увидел, что он, голый до пояса, с обмотанным повязкой плечом, стоит на коленях перед воткнутым в землю осколком зеркала. Вытаращив глаза и шевеля губами, Калуга брился при помощи ножа.

Дождь закончился, снаружи было ясно, тихо и сыро. И почти тепло.

После завтрака он спросил:

– Ты куда теперь?

– Пока без понятия, – признался я. – У меня есть цель, но нет плана, не знаю, как ее достичь. Надо думать.

– А я вот решил на северо-запад податься.

– К лагерям бродяг? В той стороне их много.

– Нет, дальше.

Он значительно поглядел на меня, ожидая вопроса, но я его не задал, и охотник, поерзав, заговорил сам:

– Да-да, не удивляйся, к Краю пойду. Там по дороге будут два лесных пятна, между ними проскользну и дальше…

– А зачем?

– Надоели болота, хочу порыскать в тех местах. Говорят, там необычные арты встречаются. И зверье есть такое, какого в других местах не найти.

– В Край думаешь заходить?

– Нет, в поселение как-то не тянет. Хотя не знаю. Не очень-то я краевцев люблю, вроде ничего плохого мне не сделали, но вот не лежит у меня к ним душа. Я все думаю: а могут ли они хранить тайну главного артефакта, знать, где он находится? Краевцы ж такие религиозные товарищи, может, они на него молятся, он для них как идол?

– Ну что опять за ерунда? – поморщился я. – Нет никакого главного артефакта.

Неожиданно легко Калуга согласился:

– Может, и так. А я все равно туда пойду и буду искать.

К вечеру следующего дня мы расстались. Поделив оружие и припасы, пожали друг другу руки и разошлись. Калуга на прощанье, окинув меня взглядом с ног до головы, сказал:

– Чую я, мы еще встретимся. Мир невелик, а с приходом Леса стал совсем маленьким. Вот точно знаю: пересекутся наши дорожки.

– Я тоже так думаю, – согласился я.

Он хлопнул меня по плечу, потом вдруг достал из кармана плитку шоколада – а я-то думал, тот у охотника давно закончился, и где он его только добывает? – разломил и сунул половину мне.

– Топчи, брат, когда настроение хреновое будет. Шоколад успокаивает и способствует выработке эндорфинов. Гормонов, понимаешь ли, счастья.

Я никогда не был компанейским человеком. С приятелями в каком-нибудь кабаке Черного Рынка или даже с Мишей какая-то часть меня всегда наблюдала за происходящим со стороны, скептически и настороженно, и это превращало Стаса Логина в законченного, отъявленного одиночку. Поэтому, не зная, какие слова принято говорить в таких ситуациях, я кивнул в ответ, сунул шоколад в карман и сказал:

– Спасибо, Калуга. Мы наверняка встретимся. Легкой дороги.

– Ничего, дойду, – хмыкнул он. – Как говорится, семь мутантов – один ответ: пуля.

Потом Калуга пихнул меня кулаком в плечо, развернулся и ушел.

Три дня я бесцельно слонялся по округе. Ел, спал, лечил руки. Медленно приходил в себя. Сумел застрелить зайца и куропатку; среди рытвин у заброшенной фермы нашел несколько проросших картофелин и сварил суп. За это время не встретил ни одного человека – места здесь были пустынные.

А на утро третьего дня меня осенило. Это произошло во сне. Наверное, я очень много думал обо всем произошедшим, пытаясь свести воедино события, детали и всякие малозаметные мелочи, и во сне мозг доделал работу, которую я не мог завершить на сознательном уровне.

Сев, я вытащил из рюкзака тетрадку Травника, схватил карандаш, который взял у Калуги, и раскрыл ее. Проглядел несколько строк. В верхней части страницы оставалось пустое место, и я стал писать, шевеля губами:

Вот оно! Шифр на самом деле совсем элементарный. Это называется «защита от дураков». Не так много любителей разбираться во всяких ребусах бродит по миру. Травник не хотел, чтобы информацию из дневника мог вытащить кто угодно, и, если бы тетрадка попалась обычному кочевнику-байкеру или бродяге, тот бы, полистав исписанные абракадаброй страницы, быстро плюнул бы и стал бы использовать бумагу для других целей. Даже не догадавшись, что на самом деле надо всего лишь брать соседнюю букву алфавита вместо той, которая написана.

Первые два слова верхней строчки на странице, с которой я начал расшифровку, выглядели так:

И они означали:

Потому что после «б» идет в, а после «н» – «о». Ну а с «я» просто перескакиваем обратно на первую букву алфавита, и поэтому слово «Шаман» пишется как «Чялям».

Этих «Чялямов» в дневнике встречалось много, некоторые страницы пестрели ими. Судя по всему, Травник часто думал о Шамане.

Оставалась проблема знаков препинания, которые Травник просто не использовал, кроме точек. Если подумать, первое расшифрованное предложение выглядит так:

До вечера я лихорадочно переводил, ломая голову, повторяя про себя буквы, потом забрался в пустой сарай, углем выписал на стене весь русский алфавит и утром снова взялся за перевод.

Здесь была едва ли треть дневника. Многого не хватало, чья-то рука, возможно хозяина, безжалостно вырвала страницы. Многое, в основном описание опытов, было непонятным. Но кое-что я понял.

Травник пришел в Мичуринск-2 из поселения Край. Того самого, в сторону которого несколько дней назад направился охотник Калуга. До того Травник долго жил в Крае. Причем он был не простым краевцем, а одним из тамошних старейшин. И ушел он оттуда из-за человека, которого в дневнике называл не иначе как Шаманом. В свое время какие-то слова Шамана произвели на него огромное впечатление. « Изменили мой взгляд на Лес, на весь наш невероятный Мир»– так было написано в дневнике.

В тексте были всякие намеки. Незначительные, с первого взгляда, детали. Краткие и пространные упоминания Шамана. Описания его действий, его необычных поступков. И постепенно все это складывалось в цельную картину, пока, спустя четверо суток после начала расшифровки, я не понял: Шаман – мой отец. Травник знал его, вот почему Михаил перед смертью упомянул обитателя дворницкой старого парка. Но в отличие от Миши Травник был знаком с отцом не до Пандемии – они встретились в поселении Край спустя несколько лет после катастрофы. А потом бывший краевец потерял моего отца, связь с Шаманом оборвалась, и с тех пор Травник всеми силами старался найти его.

Еще в дневнике были обрывочные сведения про тоники. Хозяин тетради называл их Темнозор, Мутагон и Антилес. Вскоре мне стало ясно, что тоники создал Шаман. И нужны были они для того, чтобы…

Но дальше страниц не было. Последнюю, наполовину порванную, украшало темное пятно, лишь с трудом я различил два слова, завершающие текст.

К тому времени перевод шел уже легче, мозг настроился на нужную волну, некоторые слова я просто запомнил, другие переводил с ходу, и поэтому, сразу поняв смысл, произнес вслух:

– Призвать Лес.

Я вернулся на страницу назад и прочел ее снова. Тоники моего отца, те, что много позже Травник сумел воссоздать, пользуясь когда-то полученными от Шамана сведениями, необходимо по очереди вколоть в себя. Три тоника – три инъекции. Не больше трех кубиков каждая, с промежутком не меньше месяца, иначе рискуешь, как выразился автор дневника, «навсегда лишиться человеческого естества». Использовав все три тоника, сможешь добраться до некоего Лесного угла. В тексте не было объяснения, что такое этот Лесной угол, но именно он был главной целью Травника. Потеряв связь с Шаманом и покинув Край, он посвятил несколько лет попытке воссоздать тоники, для того чтобы попасть в Лесной угол. Кажется, Травник был готов отдать очень многое за то, чтобы проникнуть туда. И Темнозор, зеленый тоник, был первым шагом на этом пути.

На предпоследней странице было пояснение насчет него. Инъекция делала человека невидимым для большинства видов мутировавших насекомых из Леса. Они переставали воспринимать его как угрозу и атаковать. Плюс к этому Темнозор давал какой-то странный побочный эффект, само название тоника и было связано с этим эффектом, как бы намекая на него, но о его сути Травник умолчал.

Информация о двух других тониках осталась в вырванной части дневника, которой у меня не было.

Я не видел фантома Травника в Мичуринске-2. Там мелькали другие местные обитатели, но не он. Значит ли это, что бывший краевец выжил? И если да, то где его искать? Он мог вернуться в Край, другие ориентиры для поиска просто отсутствовали.

Поэтому спустя день после того, как попавшая мне в руки часть дневника была полностью расшифрована, я решился. Это произошло, когда я сидел в кабине старой легковушки, что стояла на краю грунтовки, раскисшей от льющего уже больше двух часов дождя. Уже в который раз я рассматривал листок с краткой биографией и фотографией Михаила Тополя. Мысль, что пора двигаться, появилась внезапно и завладела мной целиком.

И, словно по заказу, в этот момент дождь закончился.

– Я отправляюсь дальше, Миша, – сказал я пожелтевшему от времени листку бумаги и выцветшей фотографии на нем. – Раньше никак не получалось с тобой попрощаться, все время было чувство, что ты рядом… А теперь прощай. Навсегда.

Оставив листок на сиденье машины, я выбрался наружу и ушел не оглядываясь.

Еще двое суток были потрачены на подготовку, на сбор припасов и другие дела. Руки к тому времени почти зажили, про раны на плече и ноге я вообще не вспоминал.

Прошло четырнадцать дней с того момента, как я взялся за трос, уходящий в полутьму старой ракетной шахты. Четырнадцать дней размышлений и одиночества. Утро пятнадцатого дня застало меня быстро идущим на северо-запад – впереди была река, потом лагеря бродяг и два обширных пятна Леса.

Далеко-далеко за ними в туманной пелене хмурого осеннего утра лежало поселение Край.