«…Женское счастье – был бы милый рядом…» – донеслось из открытого окошка дешевой иномарки на перекрестке. Слова старой песенки навеяли мысль, и я стал ее думать: «С женским счастьем все понятно, а вот с мужским… Наверное, счастье это когда стоишь – после работы усталый – и прикидываешь: к Мане пойти или к Гале? А, может, к Таньке завалиться – давно не был? И каждая будет безумно рада! Можно, конечно, приколоться и… просто отправиться домой. Получается, что я – счастливый мужчина?! Н-да-а… Счастливый-то счастливый, но мне сегодня не до секса, а есть хочется. Впрочем, на пути есть приличная точка питания – можно заглянуть». Эта кафешка считалась спортбаром. Помимо прочего здесь имелось несколько экранов, на которых показывали всевозможные соревнования. Во время крупных чемпионатов публика набивалась сюда поболеть хором. Моего появления никто из посетителей не заметил, поскольку все напряженно следили за финальной частью поединка двух супер-бойцов, известных под псевдонимами Руслан Святогоров и Саня Троглодит. А финал, надо сказать, был драматичным до слез: уже трижды звероподобный Троглодит испускал победный рев, но белокурый витязь Святогоров вновь и вновь вставал с пола и шел в атаку…

Некоторое время я стоял и тоже наблюдал это представление. Со стороны я его еще не видел, поскольку, когда монтировали «прямую трансляцию», лежал на кушетке под опытными руками Сан-Саныча.

Мне повезло – бармен за стойкой был знакомым. Мои вкусы были ему известны, так что он сразу выставил на стойку высокий бокал с томатным соком:

– Как всегда?

– Угу: пять порций без гарнира.

Здесь готовят хорошо и быстро, поэтому я сюда и хожу. Правда, популярность, которой я когда-то гордился, начинает уже утомлять. Я рассчитывал, что на этот раз обойдется – жать руки и чмокать помадой в щеки меня не будут.

А на экране полуживой Святогоров нанес-таки свой победный удар, и злобный Троглодит бессильно повис на канатах – гром оваций здесь и там, слезы счастья на глазах!

Овации стихли, мужчины принялись пить пиво и бурно обсуждать увиденное: каждый совершенно точно знал, как и когда ударить было надо, а как – не надо. Присутствующие женщины вдруг начали проявлять беспокойство: поворачивать головы, вставать и перемещаться – все в одну сторону. «Словно железные опилки к магниту, – подумал я. – Ведь не дадут поесть спокойно, придется бежать».

Вообще-то, мне нравится нравиться женщинам – самец, что поделать! Но не здесь и не сейчас – у меня, говоря честно, отбито практически все. Обезболивающая блокада, которую мне наколол Сан-Саныч, начинает отходить, и скоро мне станет совсем плохо. Дело, конечно, привычное…

Ну, вот и первая ласточка!

– Не помешаю? Я так давно хотела с вами познакомиться! Я смотрела все ваши бои! Вы такой!.. Такой!.. В общем – ах!..

– Хотела – так знакомься! – грубо отвечаю я. – Только имей в виду, что баба у меня уже есть, а про жену я вообще молчу…

– Так вы женаты?!

– Шесть раз!

– Не может быть!

– Может. Ты ж в туалет вроде шла? Ну и иди!

– Ах, какой вы брутальный!

– А у тебя тушь потекла – иди, иди!

– Ой!

Однако свято место пусто не бывает:

– Можно я тебя поцелую?! Ты был просто великолепен!!!

– Нельзя. И каким же местом я был великолепен?

– Ну, когда ты его за канаты выкинул! И стал всем «фак» показывать! Блеск!!! Как я тебя люблю – ты не представляешь!

– Угу… А слабо доставить мне удовольствие, а?

– Конечно! – она стыдливо потупила взор. – Я так давно хотела…

– Ну, так отвали! – я не дал ей закончить фразу. – Не до тебя мне!

– Уй…

Следующая… Нет, похоже, покоя мне не будет! Однако…

И вдруг по залу пронеслась этакая легкая волна. Или шелест. Или веяние. Разговоры мужчин разом стихли, женщины перестали пялиться на меня. И все это потому, что в заведение вошла ОНА.

Елена – тезка известной героини Гомера и по совместительству местная супер-дива. У нее есть все, о чем может мечтать самец вида гомо сапиенс. Ноги, попа, талия, бюст, мордашка… При этом у нее смуглая кожа, которой видно очень много – на ней символическая юбочка и кофточка, открывающая животик и грудь почти до сосков… И походка, какая у нее походка! Это ж просто эротический гипноз! Когда она вышагивает по тротуару с крохотной собачкой на привязи, мужики обмирают, сворачивают шеи, начинают спотыкаться и сталкиваться, потому что смотрят на нее и оторваться не могут. При этом приставать, знакомиться никто даже не пытается – каждому ясно, что такие женщины достаются только «отличникам». В ее жилах смешалась кровь негров, евреев, украинцев и русских. В итоге получилось вот это супер-сексапильное чудо. Оно живет в соседнем подъезде…

– Привет, Троглодит!

– Гут абенд, либе мэдхен!

– Олл райт? Ар ю о'кей?

– Коль ле тов!

Мы с ней не сексуальные партнеры – друг на друга не претендуем. В ней и так за метр восемьдесят, а когда она на шпильках, я, наверное, могу дотянуться макушкой только до ее подмышки. Однако у нас с ней комплементарность – мы понимаем друг друга. У нее филфак и три языка свободно, а у меня провинциальный «пед», но языков я знаю больше.

– Ты что это, Саня?! – она кивнула на выключенный экран. – С дуба упал? Зачем тебе это нужно?

– Да мне не это нужно… – печально усмехнулся я. – Деньги!

– Угу, – тонкая усмешка скривила ее накрашенные губы. – Третью жену решил завести? Тоже мне – султан! У тебя детей-то сколько?

– Официальных – четверо.

– Алименты платишь? – посочувствовала красавица.

– Зачем же? – пожал я плечами. – Я их и так содержу – вместе с мамами. У нас прекрасные отношения! Особенно после разводов.

– Плодовитый! – рассмеялась Ленка. – А предохраняться не пробовал? Знаешь, есть такие штучки…

– Знаю, – кивнул я. – Только мне этого не надо. У меня контрацепция круче – сперматозоиды просто не попадают в сперму. Без воли моей детей быть не может.

– Но ведь есть же! – недоуменно вскинула она брови. – Это как?

– Ты меня спрашиваешь? – пожал я плечами. – А я думал, ты мне ответишь – как женщина.

– А твои жены знают, что ты… бесплоден?

– Нет, конечно!

– А-а, ну тогда все просто! – заулыбалась красавица. – Обычное дело! По статистике…

– Известна мне эта статистика! – отмахнулся я. – Меня другое волнует: они утверждают, что дети мои, и обижаются, если сомневаюсь. Как так можно?! Ведь в любви клянутся и не притворяются, в глаза смотрят и взгляда не отводят, деньги берут как должное – будто в своем праве! И никакой вины, словно совесть чиста! Да я бы со стыда сгорел!

– Ты это серьезно? – вытаращила Ленка накрашенные глаза. И вдруг, откинув назад очаровательную головку, звонко расхохоталась:

– Какая совесть?! Какая вина?! О чем ты?! И, главное, о ком?! Ой, не могу, ой, сейчас описаюсь! Давай-давай, Троглодит, маши кулаками! Зарабатывай деньги! Мужчина должен приносить пользу! Иначе зачем он?

– Мне бабы и даром дают, – обиженно буркнул я.

– Дают, дают, – кивнула Ленка успокаиваясь. – А нафига Святогорову проиграл?

– Хочу решить вопрос с Марь-Иванной, – солидно ответил я. – Только и всего.

– Это кто же такая?

– Да так, старушка – божий одуванчик. Ей деньги нужны на операцию, а взять негде. Теперь, пожалуй, хватит…

И тут на свет явилось емкое блюдо, прикрытое крышкой – мой заказ!

– Мясо будешь? – по-свойски спросил я ее.

– Человечинку? – ухмыльнулась Ленка. – Пожалуй, буду… Не объем?

– Только попробуй! Лучше нож попроси и вилку. Мне-то не надо, я руками ем.

– Ну, точно – троглодит. Где ты раздобыл эту старушку?

– Сменщица моя, – пробурчал я с набитым ртом. – Я ж в библиотеке работаю на полставки. А она – на вторые полставки. Подменяем друг друга.

– Не поняла… – распахнула дива глаза. – Где-где ты работаешь?!

– В библиотеке. Это такое место, где людям книжки выдают – почитать.

– Погоди, погоди… – На ее лице обозначилось полнейшее смятение. – Ты хочешь сказать, что Саня Троглодит – свирепое чудовище, победитель всех и вся – работает библиотекарем?!

– Ну, – самодовольно усмехнулся я и заглотил изрядный кусок полусырого мяса. – А раньше я преподавал историю в школе – в младших классах.

– Ты придуриваешься, Саня? – как-то жалобно, но с надеждой в голосе, спросила Ленка. – Придуриваешься или…

– Или! – твердо заявил я.

– Ты это перестань! – попросила она. – А то ведь влюблюсь…

В ранней юности я был маленьким, толстым и очень некрасивым мальчиком. Мама, папа и бабушка у меня были «ненастоящие» – они взяли меня из детского дома. Говорили, что у меня «врожденная аномалия», однако я ничем не хуже сверстников, просто другой. «Если хочешь быть как все, – говорили мне, – то недостатки свои надо скрывать, а достоинства развивать». Достоинства у меня, конечно, были.

Например, я хорошо учился – лишь по математике и физике у меня были четверки и тройки. Кроме того, я был очень сильным, но мне говорили, что драться нехорошо, а лучше заняться спортом. Я и занялся – сначала тяжелой атлетикой. Очень быстро я выполнил норматив на первый юношеский разряд, но потом вышла заминка – тренеры и медики не хотели допускать меня к серьезным соревнованиям. Тогда я обиделся, бросил возиться с «железом» и перешел в вольную борьбу. Однако история повторилась… А я уже не мог жить без пропахших потом спортзалов и снова сменил «специальность». И так много раз…

Я очень рано начал интересоваться девочками. Однако они даже не смеялись надо мной, они просто недоумевали: как такой уродец может на что-то претендовать?! От безысходности я шел в спортзал и, не надев перчаток, размочаливал вдрызг боксерскую грушу…

Наверное, у каждого подростка есть свой «мир детства» – мир снов и воспоминаний. У меня он тоже был, только какой-то странный. Я рассказывал о нем, и «родители» слушали очень внимательно. Они советовали больше ни с кем не делиться этим – наверное, это, фантазия, заместившая в памяти ребенка не очень приятную реальность.

Мои дни рождения всегда отмечались в узком кругу семьи без всякой помпы. Однако когда мне исполнилось семнадцать лет, «родители» пригласили несколько своих друзей и коллег. Получился не праздник, а расширенное заседание семейного совета. Вот тогда-то мне и объяснили, кто я есть на самом деле и откуда взялся. Не могу сказать, что это меня потрясло до глубины души – я и сам уже почти догадался…

Наш городок всегда считался элитным и закрытым – с КПП на всех въездах и выездах. Однако в нем был педагогический институт, в котором, как говорили, работают специалисты мирового уровня. Наверное, так оно и было на самом деле, но когда я учился на четвертом курсе, институт стал «университетом», а преподаватели начали увольняться один за другим. На пятом курсе я оказался почти сиротой: «бабушка» умерла, «мама» безнадежно повредилась рассудком во время какого-то рискованного эксперимента, а «отец» вышел на пенсию и глухо запил.

Настал день, когда окончательно выяснилось, что мою дипломную работу сразу зачесть как кандидатскую диссертацию невозможно – по чисто формальным причинам. Расстроенный, я пришел домой и застал там совершенно трезвого «отца» в компании нескольких близких друзей. Опять состоялся семейный совет, на котором мне сообщили несколько «паролей и явок», а я дал неформальную «подписку о неразглашении». В результате я вскоре оказался хозяином однокомнатной хрущевки в не самом плохом районе Москвы и начал самостоятельную жизнь.

Через три года работы в школе стало окончательно ясно, что я, пожалуй, просто учитель от Бога, но, при этом совершенно не способен переносить, когда мной помыкает начальство. После очередного скандала я уволился к чертовой матери и устроился в районную библиотеку.

Тут, в общем, было все хорошо, но платили чудовищно мало, а мне мучительно хотелось женской любви и свежего мяса. А еще меня манили спортзалы, татами и ринги…Я начал поиски.

Неожиданно быстро я получил предложение, от которого не стал отказываться. И дело пошло! Вскоре мной всерьез занялись продюсеры и имиджмейкеры. И вот миру явился свирепый, непобедимый и ужасный Саня Троглодит!

Ребята сработали грамотно – мне дали роль, играя которую, почти не нужно притворяться и гримироваться. Пришлось лишь вернуть рельеф заплывшей жирком мускулатуре и регулярно закрашивать проступающую седину.

Меня стали узнавать на улицах, а собачники специально собирались вдоль тропы, чтобы посмотреть, как я бегу свою утреннюю «пятерку» – босиком зимой и летом. А бегаю я, вообще-то, плохо…

Появились деньги – все больше и больше. При первой же возможности я купил подержанную «Шкоду» и сдал на права. Наконец-то я избавился от необходимости ходить пешком и ездить в общественном транспорте!

Дело в том, что с возрастом у меня, наверное, стал портиться характер – я как бы утратил способность переносить чужой выпендреж и хамство. И не важно, кто выеживается – оголтелые пацаны-болельщики или пьяные жлобы, не важно, сколько их и чем вооружены. Даже если меня это не касается – не могу пройти мимо! Пока все обходилось без криминала, но в милиции меня не раз предупреждали, что я хожу по грани. На дорогах, конечно, тоже разное бывает, но все-таки…

А еще… случилось удивительное! Со своим ростом «чуть ниже среднего», с лицом, лишь похожим на человеческое, я вдруг стал нравиться женщинам. В том числе и таким, о которых раньше и мечтать не мог! В начале своей карьеры я успел дважды жениться и развестись, прежде чем понял, что это совершенно не нужно – меня будут любить и без штампа в паспорте.

Позже я, как говорится, «почувствовал разницу». Впервые столкнувшись с вежливым интеллигентом Александром Ивановичем, женщины вздрагивают и отводят глаза. А вот звероподобный хам Саня Троглодит вызывает у многих из них почему-то совсем другую реакцию. Мужчинам этого, наверное, не понять…

Звонок мобильника остановил меня возле самого подъезда. На экранчике высветился знакомый номер.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич!

– И ты не болей, Саша, – услышал я бодрый старческий голос.

– Как ваши дела, как здоровье?

– Как всегда и даже хуже! – немедленно последовал ответ. Эта «ритуальная» шутка в какой-то мере играла роль нашего пароля.

– Неужели такое может быть?! – изумился я. Это был отзыв, означающий, что у телефона хозяин, а не кто-то другой.

– Может, может, не волнуйся, – успокоил меня старик. – Слушай внимательно. И отвечай так же. Ученые из института Антропогенеза получили президентский грант на посещение прошлого. Их посланец выбыл из игры в последний момент. Ищут нового. Срочно. Как «приглашенный эксперт» хочу предложить тебя.

– Это почему же? – опешил я. – Вы им что-то…

– Нет! – поспешно прервал меня Владимир Николаевич. – Все остается в силе. Для них ты – «человек с улицы», обыватель с подходящими данными.

– Какими еще… данными? – пробормотал я в полном обалдении.

– Имидж соответствует эпохе, – последовал четкий ответ. – Плюс феноменальные лингвистические способности.

– «Экстерьер», наверное, а не «имидж»… – робко поправил я собеседника. – А причем здесь лингва? Нет у меня к ней феноменальных способностей!

И вдруг до меня дошло – аж мороз по коже пробрал:

– Погодите… Это что же: туда?!

– Ну, плюс-минус, но в целом – да. По нашей старой тропе.

– Ее что… открыли? – колени мои чуть не подломились, захотелось на что-нибудь сесть.

– Ни в коем случае! – успокоил он меня. – Только маячок.

– Понял, – пробормотал я в полной растерянности. – А… Условия?

– Я не собираюсь тебя вербовать, Саша, – уклонился Владимир Николаевич. – Я спрашиваю, можно ли дать им твои координаты и рекомендовать, так сказать. Подробности обсудишь с работодателями, если согласишься на контакт. Наверное, заплатят мало – ученые все-таки.

– Да, – выдохнул я после короткой мучительной паузы. – Рекомендуйте.

– Вот и хорошо. Я тебе потом перезвоню.

И события начали развиваться. Причем стремительно. Следующий звонок прозвучал уже минут через двадцать, когда я отмокал в ванне.

А восемь часов спустя я уже шел по коридорам комплекса в Сколково. Сопровождал меня очень важный дядя в костюме и галстуке, который представился как Илья Сергеевич – главный менеджер компании «Сколково. Хронотуризм». По дороге он рассказывал мне о людях, с которыми предстояло встретиться. Некоторые имена мне были знакомы – по книгам, которые когда-то читал. Только их авторов я никогда не видел и, соответственно, узнать не рассчитывал. «Может, оно и к лучшему – меньше стесняться буду. Но как же себя держать? Какому из двух моих «я» дать свободу?»

Похоже, атмосфера в уютном зальчике была наэлектризована до предела. Едва меня представили, как началось:

– Понимаете, нам нужен ученый! Исследователь! Биолог-этолог, историк! Антрополог, в конце концов! Нельзя же так!

Илья Сергеевич сделал жест, вероятно, означающий: «Чем богаты…» или «Жрите, что дают!». Внимание тут же переключилось на меня:

– Молодой человек, у вас хоть какая-нибудь подготовка есть?

– А то! – нагло усмехнулся я. – Лягушек в школе резал!

– Все!!! – на грани истерики выкрикнул кто-то. – Я иду к…

– Одну минутку! – я поднял ладонь в останавливающем жесте. – Зачем вы меня сюда звали? Чтоб «Аватар» цитировать?

Повисла недоуменная пауза. Впрочем, она оказалась довольно короткой:

– Э-э… Александр… Иванович, а какие у вас, собственно, претензии к «Аватару»?

– Да почти ничего, – пожал я плечами. – Лук с тетивой через плечо не носят. А главный герой по повадке не мужик-солдафон, а натуральная баба. Или пацан-подросток. В остальном нормально – пипл хавает.

– Что ж, это уже интересно! – как-то облегченно загомонили присутствующие. – Илья Сергеевич, все-таки скажите нам, на чем основан этот ваш выбор?

– Скажу! – с готовностью кивнул менеджер. – Данное мероприятие отличается от обычного хронопутешествия тем, что посланец должен попасть в очень глубокое прошлое с высокой точностью. Иначе он наверняка окажется на пустом месте и никакой информации за 24 часа добыть не сможет. Надеюсь, я правильно излагаю исходные данные? Чтобы обеспечить требуемую точность, кроме прочего, старт должен состояться в расчетное время – не раньше и не позже. До этого времени осталось двадцать часов, шестнадцать минут… – он посмотрел на часы, – и сорок две секунды.

Это, по сути, первый серьезный научный эксперимент, доверенный нашей фирме. В этой связи мы обратились в высокие инстанции и получили разрешение воспользоваться некоторыми секретными наработками лабораторий группы «Хронос», широко известной в узких кругах…

– …американской разведки, – добавил кто-то из зала. Раздались смешки, обстановка несколько разрядилась.

– С вашего позволения, я продолжу, – не смутился менеджер. – Мы подготовили материал для «информационного погружения» посланца в прошлое – данные о местности, а также пусть фрагментарные, но жизненно необходимые сведения о языке и обычаях аборигенов. Ваш основной кандидат это погружение прошел и на другой день был госпитализирован с подозрением на острый аппендицит. А его дублер…

– Илья Сергеевич, нельзя ли ближе к делу! – раздалось сразу несколько голосов из зала. – Время ж идет!

– Да, время идет! – несколько раздраженно отреагировал менеджер. – С тех пор вы отклонили четырех добровольцев, а трое потенциальных наемников отказались сами в связи с высоким риском и низкой оплатой. Я уполномочен нашим руководством поставить вас в известность, что господин Никитин Александр Иванович – последняя кандидатура, которая может быть рассмотрена нами совместно.

Как видите, Александр Иванович имеет подходящую внешность, а его физические данные, поверьте мне, выше всяких похвал. По нашим сведениям, господин Никитин обладает феноменальной способностью к коммуникации на незнакомых языках. Его анкетные данные у вас на руках.

В случае же отклонения и этой кандидатуры, – с оттенком угрозы продолжил Илья Сергеевич, – наша фирма официально снимает с себя всю дополнительную ответственность. Переброска может состояться, но на условиях обычного хронотуризма. Какие будут вопросы – ко мне или, может быть, к Александру Ивановичу?

Как я заметил, листочки плотной глянцевой бумаги действительно были у всех на руках, но сначала никто и не думал читать, что на них написано. А вот теперь заинтересовались.

– А-а, так вы, все-таки, историк?

– В какой-то мере, – солидно кивнул я. – Учитель.

– А скажите, Нижнеудинск – это где?

– Между Уралом и Чукоткой, – усмехнулся я и добавил для смягчения шутки: – Разглашать не велено.

– Атом? – понимающе спросил кто-то.

– Радиация, – поддакнул я. – Разве не видно?

– Не говорите глупостей, молодой человек, – строго сказал сухонький старичок. – Таких мутаций не бывает. Но я вас действительно где-то видел…

– Вчера по телевизору?

– Я никогда не смотрю те… А, вспомнил!

Он назвал иностранного автора. Я немедленно подхватил и проговорил название монографии на языке оригинала. А потом почесал затылок и добавил страницу и номер рисунка.

– Да-да… – пробормотал ученый, напряженно всматриваясь в мое лицо. – Удивительное сходство!

– Чего тут удивительного? – пожал я плечами. – Он же с меня рисовал!

– Вы тогда еще не родились, – махнул ладошкой старичок. – Но ваша эрудиция впечатляет. Может быть, еще не все потеряно?

Присутствующие затихли, слушая наш диалог. Наверное, этот старичок был великим ученым, которого все уважали.

– Александр…Иванович, вы позволите мне задать несколько вопросов? Не в качестве экзамена, конечно, а так, чтобы составить представление. Вы же понимаете: мы оказались в трудном положении.

– Никаких проблем – спрашивайте!

– Скажите, кто такие неандертальцы – в вашем понимании, конечно.

– Уж во всяком случае, – вздохнул я, – они не наши предки. Кроманьонцы – тоже не наши предки. Они – мы и есть. Те и другие появились примерно триста тысяч лет назад, но в разных местах. Одни на территории Европы, а другие – в Африке. Со своей родины кроманьонцы добрались до Европы примерно сорок тысяч лет назад. А тридцатью тысячами датируется самая поздняя находка останков неандертальца. Они вымерли, исчезли бесследно.

Некоторые считают, что кроманьонцы их ассимилировали, что в каждом из нас есть капля неандертальской крови. В пользу такой гипотезы говорит то, что среди людей иногда рождаются уроды, вроде меня – очень похожие на реконструкции ученых.

Однако большинство специалистов, по-моему, считают, что никакой метисации не было: Homo sapiens и Homo neandertalensis – разные виды и скрещиваться не могли.

В общем, неандертальцы сотни тысяч лет жили в суровом климате приледниковой зоны и питались в основном мясом. Мозгов в их головах было не меньше, а то и больше, чем у нас с вами. Через 10 тысяч лет после встречи с кроманьонцами «альтернативное человечество» исчезло.

На этом я закончил излагать конспект одного из своих школьных уроков и добавил:

– Если я правильно понял, мне предлагают отправиться в прошлое, и выяснить, почему это случилось. Так?

– Решить этот вопрос нельзя! – поднял сухонький палец ученый. – Тем более за двадцать четыре часа пребывания. Однако мы надеемся получить веские аргументы «за» или «против» уже существующих гипотез. Или, может быть, материал для создания принципиально новой гипотезы.

– А можно мне вопрос? – поднял ладонь представительный дядя, похожий на министра. – Скажите, Александр Иванович, вам сообщили условия и размер оплаты?

– Да, конечно.

– И вы не отказались?

– Пока еще нет.

– М-м… А почему? Каковы ваши мотивы? Это что: романтика, жажда славы, поиски приключений? Или что-то другое? Если не секрет, конечно…

– Ваше беспокойство мне понятно, – кивнул я. – И отвечу однозначно: таки нет! Нет у меня тяги к суициду – ни сознательной, ни подсознательной! Я не изощренный самоубийца. Более того, скажу вам по секрету, за жизнь свою любимую кому угодно глотку порву!

– Так зачем же вам это?

– А вот желаю поддержать престиж российской науки! – насмешливо взмахнул я руками. – Чем не повод? А если серьезно… А если серьезно, то мне самому интересно, понимаете?

Времени на сборы оказалось катастрофически мало. Особенно с учетом того, что мне пришлось улаживать кое-какие личные дела – чтобы умирать было спокойнее. Облегчало ситуацию то, что материальную часть подготовили еще до моего появления, причем вполне грамотно. Мне предстояло отправиться в путь с рюкзаком, закамуфлированным под кожаный мешок. В нем я понесу много чего полезного: брикеты пеммикана, аптечку, бусы, ножи, зажигалки и прочее, включая гранаты разного назначения, изображающие окатанные камни из речки. И пулемет.

Вообще-то, огнестрельное оружие мне брать не хотелось. Стреляю я хорошо – из чего угодно. В том смысле, что в цель попадаю, если покажут, как целиться и на что нажимать. А вот разобрать агрегат, почистить и, главное, снова собрать – для меня проблема. Знакомые стрелки говорили, что руки у меня хорошие, но растут не из того места. Понятно, конечно, что дело тут в мозгах, а не в руках… Однако в данном случае мои инструкторы насели плотно – бери хоть что-нибудь, что увеличит шансы на выживание, не подводи людей! В общем, мне – полному дилетанту – сосватали какого-то уродца: нечто совсем короткоствольное с большущим магазином, выполняющем роль рукоятки. В нем содержалось много маленьких патронов.

С этой штукой – пистолет-пулемет называется – я игрался на стрельбище минут 40. Оказалось, что в моих нехилых ручках данным агрегатом можно валить лес – на расстоянии метров 10. А если палить в толпу длинными очередями, то, наверное, метрах на двадцати никого в живых не останется. Попробовал стрелять на 30 и 40 метров, но получилось значительно хуже – при стрельбе очередями большой разброс, а одиночными неэффективно. В общем, неплохая игрушка, но только для ближнего боя. Замена магазина мне показалась слишком сложной операцией, и второй я не взял – конце концов, не на войну же иду!

Незадолго до старта я любовался на себя в зеркале – хорош! Просто красавец! Ноги босые, нечесаная седая грива до плеч и набедренная повязка из медвежьей шкуры. На лбу над бровями изогнутая кость – кусочек чьего-то ребра длиной сантиметров 10. На концах она обвязана ремешком, который, как бандана, слегка придавливает мою шевелюру. На шее висит потрескавшийся от старости клык саблезуба. За спиной мешок из плохо выделанной кожи, а в руке, конечно, сучковатая палица средних размеров.

Все, что снаружи, разумеется, грязное, засаленное, со следами длительного небрежного употребления, однако исполнено по последнему слову науки и техники. Амулет на лбу, конечно, вовсе не обломок ребра. В эту штучку встроены две видеокамеры и таймер. Видеть цифры на нем я, конечно, не могу, зато на ощупь можно посчитать зарубки. Их количество будет уменьшаться по ходу дела: каждая – один час. Сейчас их 24 и они мелкие, поскольку еле помещаются на свободном пространстве. Ремешок-бандана на голове в основном прикрыт волосами. Снять его практически невозможно – если только вместе со скальпом. Я сам настоял на таком креплении.

Клык на шее – тоже, конечно, имитация. В нем еще один таймер – уже с минутами и секундами, а также мощный фонарь – надо только свернуть на сторону кончик. Палица оказалась хороша – из армированного пластика «под дуб», прекрасно центрированная, со следами обработки каменным рубилом. В ней спрятан мощный электрошокер – если полностью «утопить» сучок в рукоятку, то, наверное, и мамонта можно свалить. А вот набедренная повязка сделана из настоящей шкуры и не содержит никаких секретов, поскольку велика вероятность, что мне придется обходиться без нее.

И вот я стою под низким серым небом и смотрю на заснеженные горы вдали. А вокруг – на три стороны – желтовато-зеленая, с пологими холмами, степь до горизонта, освещенная тусклым сквозь дымку солнцем. Редкая жесткая трава по колено, ее волнами гоняет холодный ветер. Красота, пустота, безысходность… Впрочем, жизнь тут есть – суслики чирикают, птицы летают, а вдали, если присмотреться, пасутся какие-то травоядные.

Надо полагать, что к стенке моего желудка уже намертво присосалась микроскопическая капсула. И желудочный сок начал растворять ее оболочку – время пошло. Когда она растворится совсем, загадочная сила выплюнет меня обратно под стартовый купол в Сколково. Меня или то, что от меня останется…

При подготовке я успел наслушаться всяких страстей о возможных ошибках или неточностях во времени и месте прибытия. Плотность населения в те времена была ничтожна, так что можно было оказаться вдали от нужного поселения. Или, того хуже, как раз там, где нужно, но до того, как тут поселились люди, либо после того, как они исчезли. В последнем случае такая ошибка снимала с меня всю ответственность – что тут поделаешь? А вот в первом… Местные пейзажи мне показывали во время «информационного погружения», но я, осмотрев и засняв здешнюю панораму, так и не смог решить, «то» это или «не то».

«Одно, пожалуй, несомненно – от гор я нахожусь слишком далеко. Основные видимые вершины, вроде бы, узнаются, но друг относительно друга они расположены как-то не так. Надо полагать, другой ракурс. Прежде, чем приближаться к ним, надо, наверное, несколько километров пройти вдоль. Посмотреть, как будет меняться пейзаж – может, что и прояснится».

И я пошел. Сначала по «целине», а потом по еле заметной тропинке, протоптанной, наверное, животными. Поначалу все было хорошо и даже приятно. В голове текли неспешные мысли о том, что я, не первый год изображающий дикаря, на самом деле человек сугубо городской – даже на рыбалке ни разу не был, никогда не ходил за грибами. В семье такой традиции не было, а самого как-то не тянуло. Природу я не знаю и не понимаю – наверное, напрасно…

И вдруг – ни с того, ни с сего – в душе возник какой-то дискомфорт, появилась этакая легкая тоска и тревога. Это было мне знакомо: я уже давно заметил, что подобное состояние возникает перед какими-нибудь неприятностями. Прямой связи тут нет – гадость может и не случиться, но чаще все-таки случается… Я даже придумал способ бороться с этим «роком» – надо изменить нормальный ход событий. Например, пройти на работу другой дорогой, поехать на метро, а не на автобусе, перейти дорогу не здесь, а там. Это, конечно, не панацея, но иногда помогает. Или так только кажется.

«А что можно изменить здесь? И в чем, собственно, дело? Не так суслики чирикают? Не так птицы летают? А как, собственно, должны?» Я шел по тропе и пытался вслушиваться-всматриваться в окружающий мир, время от времени останавливался, поворачивался и оглядывал пройденный путь. Иногда мне мерещилось какое-то шевеление в траве на перегибах склонов, иногда казалось, что кто-то смотрит мне в спину. Все вдруг стало плохо: ветер холодный, земля бугристая, рюкзак тяжелый, а дурацкий клык при каждом шаге стукает по груди: «Я тут прямо как младенец в джунглях! А может, за мной саблезубый тигр крадется? Или окружает стая гиен? Ща-ас ка-ак накинутся! Угу… Они накинутся, а я их из пулемета – трат-та-та! Знай наших, которые из двадцать первого века! Мы вооружены и очень опасны! Вообще-то, совсем не смешно…Здоровенные гиены, кажется, входили в состав мамонтовой фауны и вполне могут тут водиться. Пулемет у меня есть, но он, разумеется, на самом дне рюкзака. Надо бы достать…»

Рюкзак я поставил на землю, развязал ремешки и раскрыл горловину. Первым делом снял и швырнул туда надоевший фальшивый клык – потом надену! Снаряжение я загружал в мешок самостоятельно и оно, разумеется, лежало в нем валом и вперемешку. Прежде, чем я докопался до оружия, под руку попались «бусы» – колотые и чуть окатанные агаты на ремешке. Против воли залюбовался – камушки специально подбирали самые яркие, чтоб можно было использовать их как подарки или валюту. Налюбовавшись, я намотал связку на левое запястье: «Красиво! Может, такой браслет при контакте сразу поднимет мой ранг – без всякого мордобития? Оставлю пока…»

Тут я поднял глаза, мельком глянул вдаль и вздрогнул: «Блин горелый! Вот теперь это точно не глюк! – Пулемет мигом нашелся, я схватил его и навел короткий ствол куда-то вдаль. – Что это было?! Да ничего… Просто некий наблюдатель на бугре решил сменить позицию – встал, перебежал на другое место и снова залег. Это, значит, пока я в мешке рылся… А он с копьем вроде бы… Вот он, контакт! А ученые переживали, что я вообще никого не встречу! Мне говорили, что в подобных случаях инициативу надо брать в свои руки – это однозначно!»

Я и взял ее: вскочил на ноги, взмахнул руками над головой и заорал во всю глотку:

– Э-гей!! Кто там есть!! Выходи, я тебя видел!!

Сначала реакции не было никакой – только посвист ветра. Я уже начал сомневаться в том, что действительно кого-то видел, как вдруг…

Они появились почти одновременно – здесь и там. Скорее всего, просто встали из травы. Шесть человек, образовав широкую дугу, стояли и смотрели на меня. До них было, наверное, метров 200. Я разглядел только, что на них короткие балахоны из шкур и у каждого по несколько небольших копий или дротиков.

В этой ситуации я не придумал ничего лучше, чем встать, гордо распрямив плечи, сложить на груди руки и ждать дальнейшего развития событий. Дождался…

Туземцы рассматривали меня минут пять, а потом пошли на сближение. Делали они это очень осторожно – то ли боялись меня спугнуть, то ли сами были готовы в любой момент пуститься наутек. Когда до ближайшего воина-охотника (или наоборот?) осталась сотня метров, мое предположение переросло в уверенность: «Это – кроманьонцы. К моему заданию они, конечно, отношение имеют, но косвенное. Лучше бы на них время не тратить…»

А расстояние сокращалось – 70 метров, 60, 50… На этой дистанции они остановились и обменялись короткими репликами.

– Подходи, не бойся! – приветливо помахал я рукой. – Поговорим за жизнь!

– Кой!! – прозвучало в ответ.

…И летящий дротик превратился в точку – метатель не промахнулся.

«…В бою нет равных Сане Троглодиту – реакция у него как у мухи, а удар как у слона!..» – сказал один «конферансье». И был прав: скорость реакции у меня отменная. Думаю я медленно, а соображать и двигаться могу очень быстро. В общем, от дротика я увернулся (еле-еле!) и сообразил, что бросок был сделан с предельного расстояния: «Если чуть ближе, или если залпом, то хана без вариантов. Бежать! Немедленно увеличить дистанцию!»

И я рванул, успев прихватить только пулемет.

Стометровка получилась, наверное, на уровне мировых рекордов. А вот дальше… Ну, не стайер я, не та конституция. Перешел на шаг, стараясь быстрее восстановить дыхание. И сразу понял: «Ну и дурак же я! Почему сразу не догадался?! Зачем охотнику в степи сразу несколько копий? Конечно же, чтоб кидаться ими! Для контактной охоты хватит и одного. А за кого они могли принять меня? Ну, конечно же, за неандертальца – кого же еще?! А я им ручкой машу – ой, бли-и-ин! Ну, дура-а-ак!»

Надежда на то, что первобытные ребята займутся грабежом рюкзака и оставят меня в покое, не оправдалась. На мешок они, наверное, даже внимания не обратили и теперь, двигаясь легкой изящной трусцой (залюбоваться можно!) быстро сокращали дистанцию.

Побежал и я – тоже трусцой, но гораздо менее легкой. Кроманьонцы держались примерно в сотне метров сзади, и, кажется, беседовали на ходу. Примерно через километр бессмысленность этого мероприятия стала для меня очевидной – никуда я от них не убегу: «Может, на то и рассчитывают? Загонят до потери дееспособности, возьмут живым и приведут в стойбище – будут пытать, а потом принесут в жертву каким-нибудь духам».

Я опять перешел на шаг – дыхание сбилось окончательно, мою буро-седую шерсть подмочил пот. Где-то впереди – с километр? – смутно угадывались прирусловые обрывы реки. Или это был просто овраг. «Они меня туда специально гонят, сволочи, или я сам выбрал направление?! Гадство, ну не умею я бегать и думать одновременно!»

Все-таки здравый смысл взял верх: оглянувшись назад, я смог понять, что творю глупости – одну за другой. Эти поджарые длинноногие парни двигаются с легкостью антилоп. Мне ли от них бегать?! У меня нет преимуществ перед ними кроме… пулемета!

Мысль об оружии, которое я все еще сжимал в правой руке, подействовала странно.

Но знакомо…

Разум мой начал гаснуть, как не раз случалось в последние годы перед бурными конфликтами. Его место заполняла мутно-багровая ярость – плевать на следствия и последствия, порвать убить, раздавить! Они – вот эти!? – на меня!? Да я их…!!!

Дыхание как-то сразу наладилось. Или я перестал обращать на него внимание. Стал спокойным и упрямым. Мне бы сейчас лом… Но лома не было, и я стиснул магазин, он же рукоятка, пулемета. Потом вспомнил, что нужно передвинуть рычажок, чтобы машинка заработала. Тронул его пальцем, и он послушно занял нижнее положение. Это было, наверное, последнее просветление моего сознания…

Увидев, что жертва остановилась, воины-охотники снизили темп, а потом перешли на шаг. Они больше не переговаривались, не обменивались жестами. Вероятно, план действий был принят, и моя судьба решена. На расстоянии метров 40–50 двое изготовили копья к броску (похоже, у них копьеметалки!) и…

– Р-А-А-А!!!

Безобразное чудовище, которое они робко пытались прикончить, разозлилось и устремилось в атаку. Я орал и бежал прямо на них. Горизонт и тонкие фигурки на его фоне плясали перед моими глазами. Где-то между тем и этим помещался прицел, только его не было видно. Я просто бежал, ревел и давил на курок. Давил, и сознавал, что впереди меня несется веер смертоносных кусочков свинца в оболочке. Каждый из них способен сделать мертвым хоть мамонта, хоть носорога! А, гады!!!..

Они заметались, замахали лапками, они…

Но машинка вдруг перестала работать! Не останавливаясь, левой рукой я начал что-то на ней нажимать, куда-то давить, но нога вдруг потеряла свободу…

…И я полетел на землю. Можно сказать, кувырком.

Скелет у меня крепкий – и краниальный и посткраниальный. Чтобы его ломать, нужен более серьезный противник, чем сурок со своей норой. В общем, очухался я очень быстро.

Первое, что выяснилось – моих врагов в обозримом пространстве нет: «Спрятались? Убежали? Или я их замочил? Тогда надо поискать трупы…»

И второе – пулемет, что с ним случилось? «Да ничего особенного – просто патроны кончились. Да? С таким же успехом можно утверждать, что в порыве «восторга» я рукой раздавил магазин как жестянку из-под пива. Естественно, там все заклинилось… В общем, можно выбросить. Но тогда половину стоимости вычтут из моего гонорара! М-э-э… А плевать три раза!»

Результаты беглого осмотра ближайших окрестностей были неутешительны – никаких трупов в траве не валялось. Более тщательный обзор расстроил меня окончательно: «Мои друзья никуда не делись – туточки они! Ну, отбежали чуть подальше, но добыть «этого бычка» вовсе не раздумали. Да на хрена ж я им сдался?!»

Отвечать на этот бессмысленный вопрос было некому. Впрочем, речь вообще не шла о вопросах и ответах – надо было как-то сломать, изменить безнадежный расклад ситуации. «Герои бесчисленных кинобоевиков в подобных ситуациях прячутся в пещерах или прыгают в водопад. Я, конечно, гораздо круче, но вокруг ни пещер, ни водопадов нет, а патроны кончились! Для полного счастья не хватает только, чтоб зуб разболелся! Что делать, что-о??!

Там впереди… То ли овраг, то ли река… Хуже не будет, потому что некуда… Пока они перекуривают… Успею… А?»

И я побежал. Побежал не с рывка, а медленно, но ускоряясь по мере приближения к смутно угадываемому провалу в травянистой поверхности степи. Пару раз я оглянулся – кроманьонские воины-охотники неторопливо бежали за мной на привычной дистанции – метров сто.

Атаковать на ходу мои преследователи, кажется, не собирались, и я не столько оглядывался на них, сколько смотрел под ноги – проваливаться в ямы больше не хотелось.

«Бугор…, низина…, снова бугор… Жесткие стебли травы хлещут по ногам… Ч-ч-ерт, сколько же еще?! Ну, быстрее!.. Все!!..»

С разгона я чуть не ссыпался вниз – с края песчано-глинистого обрыва высотой метров десять. Дальше река – спокойная и широкая. Собственно говоря, обрыв был только здесь, а справа и слева можно спокойно спуститься к воде. Оглянулся назад: развернувшись короткой цепью, кроманьонцы приближались. Увидев, что я остановился, они перешли на шаг.

Сердце мое бешено колотилось, легкие работали на пределе, пытаясь насытить кровь кислородом. Думать было некогда и нечем. В мозгу мелькали какие-то обрывки мыслей типа: «…На бегу им неудобно пользоваться копьеметалками… Загнали к реке и окружили… В воде дротик не метнешь… Быстрее!!!»

Последняя мысль показалась единственно верной, и я прыгнул вниз. Свободного полета получилось метра два, а дальше я катился, вставал, прыгал и снова катился. И в конце концов оказался на последнем уступе, с которого, не задерживаясь, рухнул в воду.

И сразу пошел на дно.

В юности я люто завидовал сверстникам, которые без особых усилий могут держаться на воде, а то и просто лежать на ней, приняв соответствующую позу. А у меня скелет тяжелый, я тону как кирпич. Правда, плавать все-таки научился, однако это требует значительных усилий.

По-хорошему, оказавшись под водой, надо было постараться отплыть подальше от берега, только мне было не до этого. Воздуха я набрать не успел, задержать дыхание толком не смог и хватанул в легкие воды. Кое-как сообразил, где тут дно, а где поверхность, едва успел вынырнуть, как начал кашлять и плеваться.

Кое-как одолел спазмы и, активно загребая руками и ногами, расположил тело в воде вертикально. Тут же сообразил, что торчащая из воды голова, наверное, является прекрасной мишенью и сейчас в моем черепе образуется дырка. Однако ничего не случилось: оказалось, что мои «друзья» стоят на краю обрыва и, вероятно, с интересом наблюдают, как я тут барахтаюсь.

Некоторое время мы созерцали друг друга. Меня потихоньку сносило течением, я готовился нырнуть, если кто-нибудь из них поднимет дротик. Однако ничего не происходило. Как только дыхание приблизилось к норме, я набрал полную грудь воздуха, погрузился в воду и поплыл прочь от берега. Метров через десять вынырнул, перевел дух и опять нырнул. Потом поплыл уже нормально – держа голову над поверхностью. Кроманьонцы в меня не кидались – наверное, не хотели терять свои дротики.

Река оказалась шире, чем показалось сначала. Я усиленно греб руками-ногами, но пологий берег впереди почти не приближался. А вода была ледяная, конечности постепенно теряли чувствительность, слушались все хуже и хуже. Медленно, но неуклонно, я приближался к тому рубежу, когда и умереть не страшно, лишь бы перестать двигаться. Начали накатывать деструктивные мысли о безнадежной бессмысленности всей моей жизни в целом и данного мероприятия в частности: «Пора умирать, Саня!..»

В какой-то момент я понял, что уже не плыву, не продвигаюсь вперед, а просто пытаюсь удержать голову над поверхностью, работая одними руками. Берег, в общем-то, уже довольно близко, но это не имеет значения, поскольку ног я не чувствую, а руки…

«И совсем не страшно!.. Зачем же было столько мучиться?… Теперь – все…»

Что-то, однако, было не так – мучительно не так! Никак не тонулось…

С превеликим трудом я все-таки сообразил, в чем тут дело. Просто не хватает глубины – дно рядом!

Природа оказалась милостива ко мне: едва я улегся на гальке возле воды, как выглянуло солнце и стало меня согревать – хорошо-то как!

«Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, – сообразил я, окончательно очухавшись. – Один персонаж Щепетова, помнится, оказался в каменном веке с ножиком и зажигалкой в кармане. А у меня нет и этого: все, все, что нажито непосильным трудом – в смысле наследия тысяч лет цивилизации – сгинуло бесследно! Остались только бусы на руке, да видеокамеры на лбу. Даже палицу «под дуб» потерял… Ну, подумаешь, палица! Выломаю деревце с корнем, обломаю сучки и… Интересно, что же это я тут – в степи – выломаю? Правда, по берегам плавник валяется… Плавник… Значит, в верховьях лес! Ну и что?»

Сколько я ни тужился, не смог придумать ничего лучше, чем отправиться на ближайший холм и попытаться оценить обстановку. Оценил: все те же горы вдали, все те же… Но!

Но теперь их ломаный контур совпадал с тем трафаретом, что хранился в моей памяти! И видел я его раньше не только при «информационном погружении», не только…

И я пошел – прямым курсом через степь, целясь на далекую вершину с раздвоенной верхушкой. Идти вдоль реки нечего было и пытаться – сплошные овраги или заболоченные устья притоков. С каждым пройденным километром уверенность моя крепла – где-то там должна быть «летовка» клана или группы тхо-Найгу. Правда, не факт, что тхо здесь уже появились или еще существуют. Так или иначе, но я туда доберусь. Или, во всяком случае, сделаю все возможное для этого.

В игры со временем ученые всех более-менее развитых стран начали играть давно. В неразвитых странах этим, естественно, занимались колдуны и маги. У кого получалось лучше, вопрос спорный, поскольку совместных конференций они никогда не устраивали. В послевоенные годы трудовой коллектив одной глубоко засекреченной «шарашки» совершил-таки прорыв в какое-то прошлое. Именно в «какое-то», поскольку фактических отличий от нашего выявлено не было, однако и эффекта «бабочки Брэдбери» не наблюдалось – настоящее не менялось, что в этом прошлом ни вытворяй. Даже какие-то предметы удавалось перемещать в обе стороны.

Всем, даже далекому от научных проблем советскому руководству, было ясно, что так не бывает: если где-то что-то убавилось, то где-то должно прибавиться. И наоборот. Где же, в каком настоящем происходят катастрофы из-за того, что сотрудники «Хроноса» орудуют в каком-то прошлом? На всякий случай, экспериментальную часть исследований остановили, устроив как бы карантин.

Отбушевали и улеглись мутные волны перестройки. К власти пришли новые люди с новым мышлением: если где-то есть выгода, то ее надо извлечь! В итоге путешествия в «безопасное» прошлое стали коммерческим предприятием – даешь хронотуризм!

Надо сказать, что эксперименты были остановлены на самом интересном месте. Никаких нано-капсул тогда, конечно не было. Переброски осуществлялись «врукопашную» с точностью «на глазок» при чудовищном расходе энергии. Попасть дважды в одно и то же место-время было исключительно трудно. В конце концов, ученым удалось проложить несколько «троп», обозначенных в пространстве-времени своего рода маячками-реперами. Одна из этих «троп» заканчивалась – или начиналась? – в летнем поселении неандертальцев. Первобытного мальчишку выдернули оттуда не навсегда. Он должен был почти сразу же и вернуться обратно, но… не получилось. А потом эксперименты остановили, аппаратуру обесточили.

Живой неандертальский мальчик представлял бы огромную ценность для науки, если бы он точно происходил из нашего прошлого. А так… Вряд ли руководитель группы мечтал о приемном сыне. Но что было делать с уродливым ребенком, на котором можно было сразу ставить гриф «совершенно секретно»? Моя будущая «бабушка» имела тогда доступ к секретной документацией и сумела сделать так, что «виртуально» я исчез. А «реально» остался.

И вот теперь я иду домой…

Среди прочего возникла проблема: а, собственно, что здесь сейчас? Утро или вечер? Поскольку солнца видно не было, сходу решить эту проблему я не мог. Она решилась сама – стало темнеть. Потеря времени на ночевку оказалась неизбежной, и я решил идти до упора – пока вижу ориентиры. Всяческих ночных хищников я опасался не сильно – все-таки целенаправленно на приматов охотятся только леопарды, а здесь не Африка. Может, конечно, кто-нибудь съесть – так, между делом, но тут уж ничего не поделаешь. Наверное, потратив время и силы, я смог бы добыть огонь и разжечь костер, но не факт, что он кого-то отпугнет, а не приманит. Например, кроманьонцев… В общем, буду идти, пока хоть что-то видно.

Расчет в целом оправдался – небо над горами почти всю ночь оставалось светлым, и ориентир было видно. Правда, я то и дело попадал или в кусты, или в какие-то рытвины. В конце концов я устал брести, спотыкаться и материться, залез в какую-то яму, где меньше дуло. Там я сначала сел, а потом прилег на бок в ожидании рассвета. И уснул.

Вообще-то, я только прикрыл глаза и сразу же открыл их, но вокруг было уже светло, а тело ныло от неудобной позы. Первое, что я сделал, справив нужду, – это начал считать ногтем зарубки на амулете. Их стало меньше, но они увеличились, заняв все свободное место. «Та-ак, десять часов долой, осталось четырнадцать, – сообразил я. – И чем же можно развлечься за это время?»

Пока я карабкался на ближайший бугор, окончательно рассвело. И цель путешествия предстала во всей красе: летовка!

Теперь – став взрослым и мудрым – я понял, что это место для жизни люди выбирали не абы как, а с тонким расчетом. Тут есть все, что нужно для комфорта: ветер, который сдувает комаров и мошку, кусты для топлива и снежник, в который можно закапывать излишки мяса. Правда, до реки отсюда почти километр, но на моей памяти никто никогда не ходил купаться.

Явиться вот просто так в поселок, конечно, было бы не просто глупостью, а смертельной глупостью. Поэтому я перебрался на холмик поближе и долго лежал там, рассматривая свою «малую родину». Я надеялся оценить количество жителей и, может быть, вычислить местного лидера-доминанта. Кроме того, надо было прикинуть, с какой стороны подходить к жилищам, чтобы не оказаться в «общественном туалете». У моих сородичей сортир – это вовсе не будочка из досок. Хорош же будет пришелец, появившийся из загаженного оврага!

С подходами и отходами я разобрался довольно быстро, а вот с личным составом это не получалось – я его не видел! Среди конических жилищ, покрытых разномастными шкурами, передвигались только женщины – больше десяти, и дети – меньше пяти. «А куда делись мужчины? На охоту ушли? Что ж… Значит, вначале не придется ни с кем конфликтовать. Зато когда мужчины вернутся, они попытаются меня сразу же убить – чужак проник на «сакральную» территорию жилья без разрешения хозяев. Нет, мне нужен хоть кто-нибудь мужского пола, причем взрослый. Иначе лучше поискать другой поселок, до которого, как минимум, несколько дней пути…»

Много лет «цивилизованной» жизни изрядно ослабили мою холодоустойчивость. В принципе, зимой в городе я мог бы обходиться вообще без одежды, но это не принято. А постоянное хождение в «утеплителе» расслабляет. В общем, я уже начал подмерзать на ветру, когда увидел-таки нечто полезное. Из крайнего жилища выбрался человек. Судя по тому, как он справил нужду недалеко от входа, это не женщина! Затем данная особь двинулась за пределы поселка, причем в мою сторону. Судя по всему, это был недолеченный раненый, калека или старик. Некоторое время я наблюдал за ним и сделал приятный вывод: «Скорее всего, он направляется прямо к моему наблюдательному пункту. Вероятно, здесь какое-то важное место, раз валяется столько не бытового мусора». Еще через некоторое время я разглядел, что ноги у человека ненормально кривые – прямо-таки колесом. Надо полагать, это результат болезни или травмы. Когда туземец скрылся за перегибом склона, я уселся на видном месте – дескать, не прячусь! При этом повернулся к поселку спиной – не подумай, что подсматриваю за вами! И стал ждать.

По моим представлениям, нормальная реакция первобытного человека, который вдруг наткнулся на чужака, это повернуться и бежать к своим, дабы сообщить о случившемся. Однако я полагал, что бежать он не сможет. Кроме того, сообщать о моем появлении некому – воины куда-то ушли и, по сути, поселок сейчас в моей власти.

Его шаги по тропе и пыхтение я, конечно, услышал заранее, однако головы не повернул и даже глаза прикрыл, как бы погрузившись в медитацию. Подсматривал лишь краем глаза. И опять мне повезло! То ли туземец был подслеповат, то ли сосредоточился на камнях под ногами, только разглядел он меня, когда мы оказались буквально в нескольких метрах друг от друга. Реакция была ожидаемой – вздрогнул, пригнулся, повернулся и кинулся…

– Куда и зачем ты собрался бежать? – медленно проговорил я, сохраняя неподвижность.

Туземец замер на месте. Некоторое время он осмысливал случившееся, а потом хрипло выдал:

– Кто ты?

И я понял его!

Это – мои пресловутые лингвистические способности, которых нет. Во время «информационного погружения» я не пытался ничего учить, ничего запоминать. Только вспоминал, освежал, вытаскивал на поверхность памяти язык моего детства. Да и не язык это вовсе в обычном смысле, это звуковая коммуникация людей с иным мозгом. Например, «слов» очень мало, зато бесчисленное количество интонационных оттенков. Они постоянно меняются и, если бы я сильно промахнулся во времени, то оказался бы здесь немым и глухим. Кажется, не оказался…

– Я – человек. Унаг-тхо-Найгу зовут меня, – так же медленно ответил я, сдобрив сообщение целой грудой смысловых оттенков. Главными среди них были гордость за себя любимого и миролюбие.

– Арю мое имя, – изумленно ответил туземец.

Его изумление было легко понять: я представился полностью, обозначив свою территориально-групповую принадлежность – принадлежность к его группе! Несколько секунд он, вероятно, рылся в памяти, а потом неуверенно проговорил:

– Я не знаю (никогда не видел) тебя. Ты пришел от тех, кто жил раньше (из мира мертвых)?

– Да, я был раньше, – решился я на сложную игру. – Но не жил с предками (не был в мире мертвых). – Я родился здесь, но потом ушел в горы за Длинной рекой. Теперь вот вернулся сюда. У меня нет зла, поговори со мной.

– А ты точно… не мертвец?

– Точно! – заверил я, повернулся лицом к собеседнику и благожелательно улыбнулся, опустив глаза. – Посмотри, разве перед тобой мертвый или чужак?

– Н-нет, пожалуй…

На радостях, что попал в близкое к родному время, что язык полностью соответствует, я задействовал самую простую и близкую к правде легенду: родился, мол, здесь, а жил на «дружественной», но очень далекой территории, с которой данная группа когда-то пришла. Перед заброской с моей растительности удалили краску, и она приобрела естественный цвет – стала почти полностью седой. Век моих соплеменников короток – мало кто доживает до тридцати. Так что я, наверное, должен выглядеть патриархом – кто тут вспомнит мое детство?

В руке Арю держал несколько коротких толстых палочек с какими-то зарубками и насечками. Для начала разговора я поинтересовался, указав на них:

– Сильные амулеты, да? Зачем ты принес их сюда?

– Это не амулеты, это – ханди! Это «слово» я хорошо помню с детства. Оно несет смысловые оттенки брезгливости, презрения, ненависти, страха и еще много чего – все в одном стакане. Условно-приблизительно перевести его можно как «ненастоящие люди», «чужаки» или просто «нелюди». Как я теперь понял, в большинстве случаев «наши» так называли кроманьонцев. Эти палочки, конечно, не люди, а их обозначения.

– О-о, ханди! – понимающе закивал я. – Тогда делай с ними то, что задумал. Здесь, наверное, хорошее место?

– Очень хорошее!

– Я не стану мешать тебе. Если боишься, что испорчу твою магию, могу совсем уйти!

– А ты портишь колдовство? – подозрительно спросил Арю.

– Н-нет, обычно только усиливаю! – заверил я.

– Тогда оставайся!

Арю приступил к действию немедленно. Очистил от мусора выступающий из земли пологий горб валуна, подобрал подходящий булыжник и принялся им дробить на валуне свои примитивные статуэтки – головы, ноги, тела. Делал он это весьма старательно – не оставляя крупных кусков. В конце концов, он собрал щепки и, встав на ноги, швырнул их в воздух.

– Вот и все, – с чувством глубокого удовлетворения произнес туземец. – Теперь им точно каюк (смерть, прекращение существования).

– Несомненно! – охотно признал я. – Но скажи мне, зачем такое сильное колдовство из-за каких-то ханди? Разве они стоят этих хлопот (усилий)? Когда я был молодым, на них плевали и мочились!

Арю посмотрел на меня с уважением, граничащим с испугом:

– Наверное, ты очень давно был молодым, Унаг?!

– О, да! Многие сородичи успели родиться, вырасти и умереть, а я все живу! – Не без гордости ответил я и указал на кость, привязанную ко лбу. – Этот сильный амулет хранит меня!

– Ух ты-ы!..

– Я очень, очень давно ушел отсюда! Может быть, ты мне расскажешь, что интересного произошло здесь за время твоей жизни?

– Расскажу, конечно расскажу, уважаемый Унаг!

«Что ж, – подумал я, слушая не очень связный рассказ туземца. – Первый контакт прошел прямо-таки ненормально гладко. Даже подозрительно… Этот Арю – увечный мужчина чуть старше среднего возраста – безоговорочно признал меня «своим», причем самцом более высокого ранга. Возможно потому, что его собственный ранг в местной иерархии, так сказать, ниже плинтуса. Во всяком случае, в жилище он меня не пригласил – такое деяние ему «не по чину». Наверное, сначала меня должен признать доминант или хотя бы субдоминанты…»

Наводящих и уточняющих вопросов пришлось задавать довольно много, но сложившаяся картина того стоила. Получилось примерно следующее:

Многие тысячи лет неандертальцы жили на границе Страны Камней и Страны Травы – в горах и предгорьях, за которыми начиналась тундростепь. Жили небольшими разобщенными группами, занимающими места, удобные для добычи крупного и среднего зверя. В большинстве случаев это были своеобразные природные ловушки, в которых звери – мамонты, бизоны, лошади, олени – и без помощи людей регулярно гибли во время миграции. Если же люди им помогали… то были сытыми большую часть года. В общем, обрывы возле троп, прижимы, переправы, узости в ущельях. Очень «кормными» были заводи на реках, куда весенним паводком сносило провалившихся под лед и погибших животных.

Так называемые ханди когда-то давно появились в степи на юго-востоке. Несколько поколений тхо-Найгу слышали рассказы о «нелюдях», но никогда не встречали их. Потом стали встречать. Эти тонконогие прямоходящие существа, увидев людей, немедленно разбегались, бросив добычу. А бегали они хорошо…

Год от года встречи становились все чаще. Очевидно, пришельцы быстро размножались, и голод гнал их на поиски новых угодий. Однажды летом охотники наткнулись на целый лагерь нелюдей. Там были даже самки! Против обыкновения самцы не разбежались, а вступили в бой, орудуя палицами и копьями. Их было гораздо больше, чем нападающих, и в бою один человек погиб, а трое были тяжело ранены. Победители долго спорили, можно ли употреблять в пищу мясо этих существ. Самки почему-то не разбежались, хотя на них поначалу никто не обращал внимания. Потом внимание обратили и обнаружили, что с виду они очень похожи на женщин. Решили попробовать. И попробовали. Понравилось… В общем, трупы самцов бросили на месте, детенышей перебили, а самок забрали с собой.

Так началась межвидовая «дружба». Инициаторами, то есть атакующей стороной, в ней почти всегда были люди, и, тем не менее, на место перебитых нелюдей рано или поздно приходили новые.

В начале этого лета охотники опять наткнулись на лагерь ханди. В нем видели даже самок и детенышей! Они обосновались в одном из мест, где стада лошадей и оленей обычно переплывают реку. Это очень далеко – на самом краю земли нашей охоты. Тем не менее, все три группы клана Найгу решили соединить силы и разобраться с пришельцами. Вот и пошли…

– А что, – поинтересовался я, уже зная ответ, – были случаи, когда ханди нападали на людей?

– Были, – вздохнул Арю. – Позапрошлой зимой наступил голод. Наши с трудом добыли двух бизонов далеко от поселка. Ханди напали большой стаей и пытались отнять мясо. Их, конечно, разогнали, но несколько человек получили раны.

– Просто беспредел! – возмутился я, не сумев с ходу подобрать аналог данному выражению. – Нельзя такое терпеть – это земля нашей охоты!

– Именно так вожди и сказали! – кивнул абориген. – Вот и отправились их убивать. А я каждый день колдую для них.

– А кто повел воинов?

– Конечно же, наш Юка, – с некоторой гордостью сказал Арю и добавил: – Среди мужчин Найгу ему нет равных.

– Свиреп? – догадался я.

– Еще как! – кивнул колдун.

– Бывает… Знаешь что? Давай так: ты меня не видел, а я не видел тебя. Договорились? А я пройду по степи и приду в поселок с другой стороны.

– Не делай этого, Унаг! – всполошился мой новый знакомый. – Люди могут вернуться в любой момент. Ни убежать, ни спрятаться ты не сможешь. Юка убьет тебя просто за то, что ты взрослый и сильный, за то, что на тебя будут смотреть его женщины.

– Зато я не буду на них смотреть! Буду смотреть на других.

– А других просто нет в поселке…

– Как это?! – почти искренне удивился я. – Всех баб – ему, а людям что же?!

– Это – не его воля, – объяснил туземец. – Просто все женщины хотят Юка, потому что он «самый сильный». Он только выбирает. Те, кто его не интересует, достаются Раху или Табу. А все остальные… Простым людям приходится довольствоваться добытыми самками нелюдей. Поэтому они охотно ходят громить поселки ханди.

– Слушай, Арю! Мне становится все интересней и интересней! Я обязательно должен побывать в поселке. Ну, а если меня там застанут ваши воины… Значит, кто-то отправится к предкам. И вовсе не обязательно это буду именно я.

– Иди, если так хочешь, – вздохнул колдун. – Только ты никогда не видел меня, а я – тебя.

– Воистину это так! – кивнул я.

И вот возле жилищ неандертальского поселка появился незнакомый самец – с виду вполне матерый. Обычно таких – седых и могучих – в группе больше одного не бывает. «Не факт, конечно, что я выгляжу достаточно могучим… Впрочем, вон ползут стражи этого места – сейчас проверим!»

По универсальным правилам первобытного – и не только! – этикета чужака должны встретить вооруженные мужчины и «прояснить» его. Я же был вооружен лишь Знанием: «Меновая торговля и, соответственно, путешествия, кажется, стали модными только в неолите. Тогда, наверное, незнакомца встречали с мыслью о пользе (товаре?), которую он может принести. А в палеолите, надо полагать, в первую очередь думали о том, чтобы не позволить чужаку нанести сородичам ущерб – колдовской-магический, разумеется. Самый надежный способ самообороны, конечно, это прикончить пришельца на месте. Это если он не предъявит веских аргументов против такого деяния. Ну, щас предъявим!»

Охранники стойбища, конечно, не ползли мне навстречу – они ковыляли. Мужики выглядели, пожалуй, чуть мельче и моложе меня. У первого явно была повреждена нога (толком не сросшийся перелом?), у второго плетью висела левая рука, и при ходьбе его кривило на бок (ребра сломаны?) Тем не менее, оба были вооружены палицами, на которые опирались. И вот эта гвардия встала плечом к плечу, загородив мне дорогу. Точнее тропу, ведущую к крайним жилищам. Оружие они взяли наизготовку.

По всем канонам надо было вступить в диалог и объяснить людям, какой я хороший. Однако «внутренний голос» шепнул мне иное, и я решил его послушаться. Остановившись в двух-трех метрах, я демонстративно оглядел воинов, после чего изобразил на лице гримасу глубокого презрения, сплюнул на землю и рявкнул:

– Прочь, уроды!!! Вы на кого палки подняли?!!

Кажется, ребята и раньше яростью не пылали, а тут и вовсе стушевались. Чем я немедленно и воспользовался – одному врезал по уху, а другого пнул в живот. Оба полетели на землю. Я прошел было мимо, но вовремя спохватился, вернулся и забрал одну из палиц – наверное, тут неприлично ходить без оружия.

Мысль о приличиях заставила меня притормозить и додумать ее до конца: «Из детства помню, что самые главные люди, которых все боятся и любят, летом ходили голыми. Чтобы все могли видеть их «авторитет». А вот остальные мужчины прикрывали чресла шкурами. Для этих остальных пройтись при людях голым – значит бросить вызов сильным мира сего. А я кто? С виду патриарх – седой и сильный. Но в набедренной повязке. Стоит ли выяснять, как это будет истолковано? А-а, была не была! – Я развязал ремешок на поясе и отбросил в сторону такой уютный кусок шкуры. – В конце концов, «авторитет» у меня не маленький, есть что показать!»

Как и следовало ожидать, при моем появлении наличное население – женщины и разнокалиберные дети – бросили свои дела и попрятались в «вигвамы». Оттуда они, естественно, стали подсматривать за пришельцем. «Ну, и что теперь делать? – размышлял я, блуждая между жилищ. – У меня задание, его надо выполнять, время идет, а я болтаюсь тут как дурак. Песенку им спеть, что ли, или лечь спать, как Миклухо-Маклай? Так ведь пришибут спящего для профилактики, и дело с концом».

Краем глаза я заметил, как из жилища выскочила женщина, что-то схватила на улице и юркнула обратно. Вход остался полуоткрытым. Данная особь была голой и, судя по формам, вполне половозрелой. Пришлось напрячь память, пытаясь мобилизовать детские воспоминания о женском «языке тела». «Кажется, летом женщины прикрывают телеса шкурами, когда у них кровь, или когда они не хотят ни с кем таг-таги. А если красуются голыми, значит не прочь, если, конечно, партнер понравится. Это она что же, по мою душу голышом выскочила?! А что, если… И цивилизованные-то женщины в большинстве своем отдают приоритет чувствам, а не разуму, а уж первобытные…»

Вот напротив этого полуоткрытого входа – метрах в двух – я и остановился. Зевнул, почесался, а потом снял с запястья «бусы» и стал ими играться. Тут как раз проглянуло солнце, и разноцветные камешки заблестели всеми цветами радуги – глаз не оторвать! Невеликое время спустя в темноте жилища обозначились лицо и глаза, внимательно наблюдающие за моими манипуляциями. «Клюет», – подумал я, и властно рявкнул:

– А ну, вылазь!! Вылезай, кому говорят!!!

Раньше я демонстрировал девушкам свою интеллигентность и хорошие манеры, а они от меня разбегались. Потом стал рычать и хамить – эффект получился прямо противоположный. Сработало и теперь – женщина покорно выбралась из жилища.

Насколько можно было понять с первого взгляда, это была неандерталка в поре женского расцвета, причем, судя по повадке, не низкого ранга. В устремленном на меня взоре и выражении страшноватого личика читалось… Немножко страха, конечно, но больше, пожалуй, любопытства и восторженного интереса: «Ах, какой мужчина! Ах, какая у него красивая штучка!»

Надеясь, что правильно все понял, я покрутил в воздухе ремешок с камушками, намотал его себе на запястье, полюбовался, размотал и протянул даме:

– Держи! Это – твое!

– Уй! – сказала красавица.

Надо полагать, за нами следило множество глаз – в воздухе прошелестел дружный вздох или стон. На виду у всех дама некоторое время рассматривала подарок, не забывая поглядывать на пришельца. Эти ее взгляды подействовали на меня странным образом, точнее, на мой «авторитет», который вдруг, ни с того ни с сего, устремился к небу.

По лицу неандерталки расползлась горделиво-радостная улыбка. Она нарочито медленно повернулась и наклонилась, пролезая в жилище. При этом она чуть задержалась, явно демонстрируя мне ягодицы. Потом она выглянула из дыры и сделала еле заметный жест рукой – мол, заходи. «Кажется, события выходят из-под контроля», – подумал я, следуя за ней.

Вскоре поселок огласили ритмичные радостные вопли. Не мои, разумеется…

После окончания процесса выяснилось, что мы не одиноки – в жилище присутствует с полдюжины зрителей и еще кто-то заглядывает снаружи в дыру входа. Некоторое время я размышлял, какую научную пользу можно извлечь из содеянного. Ничего не придумал, и спросил:

– Как тебя зовут?

– Гаани мое имя. Я – любимая женщина Юка! – не без гордости ответила дама.

– Врешь! – клапан входа откинулся, и внутрь пролезла еще одна женщина – тоже голая. – Это я – любимая!

– Ты?! Да ты – страшная! Ты – противная дура! Уйди отсюда!

– Сама уйди, вонючка!!!

– А-а-а!!!

Миг – и дамы вцепились друг другу в волосы. При этом они активно подключили ноги, пытаясь угодить коленом сопернице в пах.

Некоторое время я любовался замечательным зрелищем. Этот поединок почему-то подействовал на меня, точнее на мой «авторитет», несколько возбуждающе. Я встал и с маху влепил по ягодице сначала одной красавице, а потом другой. Новенькую я ухватил за прическу и слегка приподнял над полом:

– Ты кто?

– Пусти! Больно! Я – Тогги!

– Угу! – ухмыльнулся я, отпуская захват. – Любимая женщина Юка?

– Да! Это я любимая, а не она!!

– Любимая, говоришь, – призадумался я. – Ну, раз любимая, тогда… ложись!

Надо сказать, что при соитии Тогги вопила еще громче – вероятно, хотела перещеголять соперницу.

Мир вокруг меня изменился. Я вдруг сделался как бы своим. Без малейшего страха дети бродили за мной по поселку или толклись рядом. Женщины перестали прятаться, выбрались наружу и делали вид, что занимаются своими делами, а сами беззастенчиво меня разглядывали. Ну, а я разглядывал их.

О том, что здесь представлены неандерталки и кроманьонки, я уже знал. Неожиданным оказалось то, как мало они различались внешне! Чтобы понять, кто есть кто, нужно было увидеть лицо анфас или в профиль. Как известно по найденным статуэткам, представительницы вида Homo sapiens в палеолите выглядели несколько иначе, чем их потомки десятки тысяч лет спустя. К тому же, здесь явно существовало некое подобие моды – набор приемов повышения привлекательности для мужчин. Так вот, приемами те и другие пользовались одинаковыми!

В конце концов, я избрал для себя «базу», с которой можно проводить исследования. Примерно в середине поселка имелось довольно обширное пустое пространство – сплошные камни, так что яму под жилище не выкопать. Я притащил туда мамонтовый позвонок, уселся на него и подозвал Гаани:

– Кто они? – указал я на двух кроманьонских женщин, распяливавших на земле лошадиную шкуру. – У нас такие не водятся.

И получил лаконичный, но исчерпывающий ответ:

– Никто!

При этом интонация, мимика и жест Гаани обозначили глубочайшее презрение. Однако меня, конечно, этим было не запугать:

– Так все считают, да? А скажи мне: почему? Потому что некрасивые, глупые или что?

Задачка была, наверное, предельной для интеллектуальных возможностей моей неандертальской собеседницы – объяснить нечто само собой разумеющееся, то, над чем никто никогда не задумывался.

– Э-э-э… Сам не видишь, какие эти ханди противные?!

– Ну, не красавицы, конечно… – признал я. – Но в целом бабы как бабы: если лицо шкурой прикрыть, то, наверное, вполне можно употреблять по назначению, а?

– Вот и трахай их, как последний лахуз! – Гаани просто захлебнулась от возмущения. – С виду сильный мужчина, а заглядываешься на вонючих ханди! Знала б, что ты такой, ни за что б не дала!

– Но-но, полегче! – снизил я тональность до субконтроктавы, имитируя гнев. – Ты на кого лахузом дразнишься, мымра тощая?!

Тут надо было не переиграть: по моим представлениям, почерпнутым из книг по этологии, настоящий самец-доминант никогда не унизится до скандала с самкой. Просто накажет ее или отшвырнет и забудет. «Опыта у меня мало, блин! Как же это сделать?!» Ответить разумом на этот вопрос я не смог и просто доверился древним инстинктам. Равнодушно глядя в сторону, быстрым кошачьим движением вскинул руки, ухватил ее за голову и слегка повернул – еще чуть-чуть, и хрустнут шейные позвонки. В этой позе она пробыла недолго – только чтобы успеть осознать и понять. А потом я ее отпустил и, слегка подтолкнув, буркнул:

– Вали отсюда! Что б я тебя больше… Вон ту – толстую – позови!

– Прости меня, Унаг! – издала она надрывный стон из глубины души. – Я… Мне… Больше никогда!..

Однако я уже как бы забыл об инциденте и задумчиво сопел, разглядывая двух не очень молодых кроманьонок, возившихся со шкурой.

– Да-а… А они детенышей рожают?

– Рожают, рожают, Унаг!

– И кого рожают? Людей или ханди?

– Ну… Когда как… Не знаю…

– А по-человечьи говорят?

– Они же не люди, Унаг! Они же вонючие ханди!

– А? – грозный самец как бы очнулся и удостоил партнершу мимолетного взгляда. – Ты еще здесь?! Я же сказал: отвали! Позови ко мне толстуху.

– Она старая, глупая и не умеет доставить удовольствие! – раздался в ответ страстный шепот. – Она тебе не понравится!

– Угу, а ты, значит, умная… Кажется, я спросил, говорят эти ханди или нет?

– Не знаю!

– Иди отсюда! – вяло отмахнулся я. – Не зли!

– Те, кто живет у нас долго, понимают некоторые слова!

– Да? А какая из ханди находится здесь дольше всех? Кого поймали раньше?

– Зачем тебе?..

– ?!!… – Многозначительного взгляда хватило для продолжения диалога.

– Вон та старуха горбатая! Она тут была всегда!

– Ее имя (обозначение)?

– Тоб-лу, кажется…

– Приведи ко мне – прямо сейчас, – потребовал я. – Желаю говорить с ней!

Гаани кинулась исполнять приказание. Заказ был доставлен буквально через пару минут – разъяренная неандерталка пинками гнала перед собой пожилую кроманьонскую женщину. Передо мной она схватила ее за волосы и мощным рывком поставила на колени – в «позу подставки».

– Возьми ее!

– Ага, вот сейчас все брошу… – пробурчал я. – Гаани, любимая, кажется, я объяснял тебе, что в нашей земле ханди не водятся. Мне нужно все узнать о них, чтобы рассказать моим людям, когда вернусь.

– А ты заберешь меня с собой?

– Разумеется! Какие могут быть сомненья?! А сейчас не мешай!

– Не буду…

– Встань! – приказал я кроманьонке и величественным жестом почесал пах. – Ты понимаешь язык людей?

– Понимаю…

– Это – хорошо, – удовлетворенно кивнул я. На глаз этой полуседой старухе было, наверное, слегка за тридцать. – Ты давно живешь среди людей?

– Меня привели еще до первой крови.

– Нормально… – буркнул я, пытаясь вспомнить, что говорит наука о том, в каком возрасте у древних кроманьонок начинались месячные.

– Расскажи, как ты попала в плен, как попала к людям.

– А ты разве?..

– Нет! – рявкнул я. – Не буду делать с тобой таг-таги! Не надейся!

Женщина сразу как-то сникла. Это было понятно – соитие с таким высокоранговым самцом сразу повысило бы ее статус в местной женской иерархии. А вот мой – наверное, не понизило бы, поскольку настоящему доминанту плевать, что о нем думают, и он может трахать все, что шевелится. Я подумал, что такой расклад можно и нужно использовать в научных целях и смягчил тон:

– Ладно… Потом, может быть… Если будешь послушной и ласковой.

– Буду!

– Тогда отвечай на вопросы! Думай! Вспоминай! Отвечай! Как попала сюда?

– Как все…

– Все – это как?

– Мы жили на Лосиной протоке. Однажды пришли ваши. Всех убили, женщин забрали и привели сюда.

– Ваши мужчины сражались?

– Они ушли.

– Ушли, бросив детей и женщин?!

– Нет, многих увели с собой. Но не всех.

– Та-ак, – попытался я осмыслить услышанное. – Давай по порядку.

Допрос длился довольно долго – даже слушателям надоело, и они почти все разошлись. А я все не унимался – зря, что ли, бегал от кроманьонцев и тонул в реке?!

– Вы всегда жили на Лосиной протоке?

– Нет, только зима-лето. Раньше жили на Черном озере.

– Почему ушли?

– Клан Носорога оказался сильнее нас. Воевать не стали, просто ушли.

– Ваш вожак знал, что привел своих на землю охоты людей?

– М-м-м… Наверное. Он мне не говорил.

– Разумеется. Люди напали на вас внезапно?

– Н-н-ет, кажется. Все знали, что они идут.

– И что?

– Колдовали, просили предков помочь. Надеялись, что враги не дойдут или не найдут нас.

– Как можно не найти в степи чужое стойбище?!

– Не знаю…

– Верю. Почему мужчины не стали сражаться?

– Тогда все думали, что ваши – это злые демоны. Их нельзя победить обычным оружием. Только колдовством.

– Ясен перец, но мы еще вернемся к этому. Итак, при приближении отряда воинов-людей ваши мужчины во главе с вожаком забрали женщин, детей и подались в степь. Верно? Кого забрали, кого оставили?

– Увели тех, у кого кровь. Детей оставили. Все равно умрут.

– Логично, – признал я. – А с собой прихватили всех женщин, которые могут рожать и работать?

– Не всех. Некоторые остались или потом сбежали и вернулись.

– А-а, не захотели разлучаться с детьми?

– М-м-м… Э-э-э…

– Что мычишь и глаза пучишь? Вопрос не ясен?! Ты сказала, что некоторые женщины добровольно остались в стойбище перед нашествием людей. Спрашиваю: почему? Подсказываю: из-за своих детей. Нет?

– Н-н-е знаю… Зачем нужны дети, если нет мужчин?

– ?.. Еще раз – помедленнее.

– Без отца ребенок не нужен, – заявила Тоб-лу. – Еды и так мало.

– Опа-на! – несколько опешил я. – Значит, если отец погиб, то и ребенка в речку?!

– У «плохих» женщин это так, – лукаво улыбнулась Тоб-лу. – А «хорошим» не надо.

Она использовала неандертальские понятия, которые однозначно перевести трудно, если вообще возможно. Пожалуй, самая близкая аналогия – это иерархическое положение. «Плохая» женщина значит старая или увечная, не представляющая интереса для мужчин, а «хорошая» – наоборот. Одним достаются объедки, пинки и бесконечная работа, другим – лучшие куски, секс и безделье.

– Это почему же «хорошим» не надо? – заинтересовался я. – Оставшись с детьми без мужчины можно сразу стать «плохой» и голодной!

– Э-э-э! – покачала головой Тоб-лу и как-то мечтательно улыбнулась. – «Хорошие» – это те, у кого много мужчин. И каждый из них думает, что дети – его. Даже если не он главный.

– Какое коварство! – вздохнул я.

– Почему коварство? – удивилась женщина. – Так у нас, так у вас. Так было всегда. Разве может быть иначе?

– А таг-таги у вас тоже делают при всех? – не удержался я. – И с криками на все стойбище?

Ее взгляд чуть не заставил меня смутиться – похоже, я сморозил незаурядную глупость. Еще чуть-чуть, и она просто станет смеяться надо мной. Ну, не вслух, конечно… Однако, лучшая защита – это нападение:

– Сейчас я оторву тебе уши и заставлю их проглотить. Говори!

– Не злись, «сильный мужчина»! – испугалась кроманьонка. – Я вовсе не хотела тебя обидеть.

– Верю. И так?

– Таг-таги при всех – это хорошо! – заявила Тоб-лу. – Если, конечно, твой мужчина «самый сильный». Или хотя бы просто «сильный». А если никто не видит, то хочется кричать – чтоб все слышали!

– Тонкий расчет?

– Нет, – качнула она головой, – ты не понимаешь: хочется!

– Угу… М-да-а… – озадачился я. – А если мужчина не очень «сильный» или вообще «слабый»? С ним что, вообще никаких таг-таги?!

– Почему же, – пожала плечами женщина. – Можно и с ним. На всякий случай. Вдруг он потом станет «сильным»? Или других не останется… Пускай и этот думает, что дети – его.

– Только…

– Да! – кивнула она. – Только лучше, чтоб никто не видел. А кричать при таг-таги со «слабым» не хочется. И никто никогда не кричит. Тихонько быстренько в кустиках – хи-хи! – и ему хватит!

– Однако… – я припомнил свою не очень короткую жизнь и мне стало так тоскливо, что пришлось сменить тему: – Ладно, мы выяснили, что дети – дело не главное. Так почему же не все ваши женщины захотели уйти из стойбища? Почему согласились быть в неволе у чужаков?

– Прости меня, «сильный мужчина», – потупилась Тоб-лу, – я не понимаю: «не-воля» – это что? А «воля» – это как?

– Кхе… Гм… – растерялся я. Мне и в голову не приходило, что мужское понятие «свобода действий, возможность выбора решений» для первобытной женщины может быть совершенно бессмысленным. – Ладно! Хорошо… У кого-то из ваших был выбор: уйти со своими или отдаться чужакам. Почему они выбрали чужаков? Разве они не испытывали к ним страха и отвращения?

– Испытывали, наверное, – признала женщина. – Но… Как ты не понимаешь?! Страшно, противно, но… Хочется!

– ?

– Хочется, понимаешь? К ним тянет, понимаешь? Они злые, страшные, волосатые! Они сильнее наших мужчин! Они такие… Ну, не знаю, как объяснить, прости меня!

– Прощаю, – печально сказал я и стал печально смотреть в даль. В конце концов, мне удалось собрать мысли в кучку, а волю в кулак. Допрос продолжался:

– Ты сказала, что ваши мужчины просто бежали при приближении отряда наших людей. Они не решились сражаться. Это было давно?

– Да, прошло много зим-лет.

– Когда я шел сюда, ханди напали на меня. Я, конечно, победил их… Но как они посмели?!

– С тех пор многое изменилось, «сильный мужчина»! – не без гордости усмехнулась женщина. – Ханди узнали, что «люди» тоже смертны. Они узнали, что «люди» не любят, когда их протыкают копьями, не любят, когда им разбивают головы палицами. Они от этого умирают.

– Как я понял, стычки теперь бывают часто. Ваши мужчины научились сражаться с людьми? Они защищают свои стойбища?

– М-м-м… – мимикой и жестом Тоб-лу изобразила полную некомпетентность в данном вопросе. Пришлось продолжить самому:

– Мне известно, что ты не ходишь на войну. Я понимаю, что твой хозяин – «слабый» мужчина. Но ты слушаешь рассказы. Говори, что знаешь – я так хочу!

– Э-э… – мучительно заколебалась женщина. Наконец решилась и заговорила: – Нет, мне кажется, что наши и теперь не сражаются с вами. Убегают. Стараются убить кого-нибудь из засады… Нет, наверное, не сражаются. Если только очень много на очень мало… Ваши всегда возвращаются с добычей. При этом редко их становится меньше, чем было.

– Ладно, не будем пока про войну, – махнул я рукой и задал фундаментальный вопрос: – Скажи лучше, женщины ханди здесь рождают детей от людей?

– Конечно.

– И они вырастают, они становятся «хорошими» или «плохими» женщинами, «сильными» или «слабыми» мужчинами, да?

– Ну, кто не умирает в детстве…

– Их как-то иначе называют, как-то обозначают, отделяют от других? – допытывался я.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, «сильный мужчина»…

– Тем не менее на вопрос ты ответила, – удовлетворенно кивнул я. – А скажи… Ты ведь давно здесь… Может быть заметила, обратила внимание… Те, кто родился от человека и женщины-ханди – у них самих дети бывают?

– Нет, – уверенно ответила Тоб-лу. – Никогда.

– Идут! Они идут! – раздались крики где-то за «околицей».

«Ну, вот и началось!..» – вспомнил я концовку старого анекдота и почувствовал, что не вполне свободен: Гаани, присев на корточки, обхватила руками мою волосатую ногу.

– Чего надо?

– Ты ведь не бросишь меня, правда?

– Отстань!

– Ой, ты будешь драться с ним, Унаг! – Это был вовсе не вопрос, а, скорее, восторженная констатация очевидного факта. – Как здорово! Я так люблю (хочу) тебя, Унаг! Ты самый сильный, самый красивый…

И она принялась теребить пальцами мою мошонку. Я крякнул и втянул ноздрями воздух. Обоняние не обманешь – она действительно вдруг захотела секса со страшной силой!

Поселковые женщины и ханди, бросив дела, стали кучковаться вокруг нас и созерцать данную сцену. Однако это было только полбеды. Неизвестно откуда возникла запыхавшаяся Тогги. Она с разбегу кинулась ко мне, принялась оглаживать мою растительность и бормотать что-то восторженное. Оценив мое состояние и позицию, которую заняла Гаани, она решительно потеснила соперницу, опустилась на колени и, обхватив мои ягодицы, заработала ртом – языком и губами. Я тихо взвыл.

«Да что ж такое-то?! Где тут логика и здравый смысл?! Может, уже через час “законный муж” им хребты поломает! А они тут при всех!.. И ведь не притворяются! Просто офигели!.. У-у-а-а-й!!!»

Зарубок на «амулете» осталось не так уж и много, так что были все основания надеяться, что мне не придется знакомиться с местным лидером. Информации я собрал, кажется, вполне достаточно для всяческих научных построений, причем информации, которую никаким археологам не раскопать. Конечно, я допускал, что охотники могут вернуться до моего убытия, и склонялся к мысли в этом случае просто слинять из поселка. Словом, готов был действовать по принципу: «Если меня убьют, кто отомстит Джавдету?» Увы, все оказалось не так просто…

Все оказалось не так просто потому что… когда говорят инстинкты, разум молчит! Незатейливый первобытный разврат что-то включил в моем подсознании. Я вдруг обнаружил, что хочу остаться, что готов порвать любого, кто усомнится в моем праве на все и всех!

И эта готовность, эта темная ярость незамедлительно сказалась на моих сексуальных возможностях. Влив сперму в Тогги, я почти без передышки занялся Гаани, поставив ее «на четыре точки»: – У-у-а-а-й!!!

Инструкторы настойчиво рекомендовали мне по возможности уклоняться от встречи с доминантом – альфа-самцом. Если же встреча неизбежна, предлагалось несколько схем на выбор – проверенных теорией и практикой. Мне больше всего понравилась самая сложная – притвориться шлангом. Однако не каким-нибудь, а гофрированным! В том смысле, что мол, я тебе не соперник, поскольку на лидерство не претендую, но и помыкать собой не позволю. Тебе полезней и приятней со мной дружить, а не воевать, и так далее. И все эти благие намерения пошли в… В общем, растаяли как дым. Этого самого «альфу» я встречал как «сверх-альфа»: сидя на мамонтовом позвонке посреди стойбища в окружении детей и женщин.

Надо полагать, что кто-то сбегал навстречу отряду и предупредил воинов о творящемся безобразии. В стойбище они входили не походной колонной, а развернувшись «боевым полумесяцем».

– Гаани, Тогги! А ну-ка, расчешите мне волосы! – приказал я, разглядев приближающегося противника. – Эй, малец, поди-ка сюда!

Ребенка я посадил на колени и разрешил ему дергать меня за бороду, чему тот был ужасно рад. Тут же нашлась парочка завистников среди его сверстников, и они устроили возле меня возню.

А я, стараясь не ворочать головой, напряженно всматривался в фигуры приближающихся воинов. Надо было понять, кто есть кто. Ошибка будет стоить жизни – это без вариантов. А материала для таких выводов много – как двигаются, как смотрят, чем украшены и как держат оружие… Объяснять и описывать эти мелочи бесполезно. Чтоб понимать их, нужно здесь родиться. Как я.

«По центру наступают трое серьезных людей – субдоминанты или «бета-самцы». Эти не трусят и не суетятся – больше косятся друг на друга, чем смотрят на противника. Они «принцы», они претенденты на власть. Каждому мешают два конкурента и всем вместе – вожак. В минуту настоящей опасности они, конечно, встанут плечом к плечу и будут биться дружными рядами. Но сейчас опасность ненастоящая – предстоит разборка за лидерство с каким-то пришлым из своих.

На «флангах» пятеро средних или «гамма-самцов». Вроде бы молодые парни. Для них все всерьез – им надо проявить себя, что увеличит шансы перейти в следующую «весовую категорию». На них-то я и сосредоточил внимание, косясь то в одну, то в другую сторону.

«Беты» остановились. Один из них негромко и чуть насмешливо прикрикнул на фланговых:

– Шевелитесь, ублюдки!

И «гаммы» пошли в атаку. В том смысле, что начали приближаться ко мне, поднимая оружие. А я пощекотал пальцем живот пацаненку, и он зашелся от смеха. Женщины перестали перебирать мои волосы и прижались своими крутыми тушками ко мне сзади. «Классика жанра: старый косматый павиан в окружении детенышей и самок. Неужели они решатся? Молодые же…»

Похоже, спектакль я затеял (или само получилось?) не зря. Молодые стали делать ошибки. Вместо того чтобы кинуться на меня со всех сторон, дубинами маша, они начали переглядываться и тесниться друг к другу – вместе, дескать, веселее. Причем, не у меня за спиной, а перед. Когда дистанция сократилась метров до трех, когда нервы были на пределе и уже настала пора действовать, когда…

Вот тогда я и дал им то, чего они хотели – подсознательно, конечно.

– Баган, паскуды! Всех порву! Баган!!!

Собственно говоря, «баган», как и большинство неандертальских понятий, буквально ни на один «сапиенсный» язык не переводится. Приблизительно это означает покорность, признание над собой чьей-то власти и готовность подчиняться. На требование этого самого «багана» мужчина должен ответить мимикой и жестами умиротворения (согласия) либо… ударом дубины в лоб.

Мои противники застыли в оцепенении от сомнений. Или засомневались до оцепенения. Это надо было использовать и я, ссадив детвору с колен, начал медленно вставать. При этом левой рукой я придерживался за поясницу, а правой опирался на трофейную палицу.

– Не понял?! – голос мой зарокотал предвестием (лишь предвестием!) всесокрушающей ярости. – Кто тут крутой (самый сильный и смелый)? Ну! Кто?! Ты, детеныш гиены? Баган! Или ты, червяк из тухлятины? Баган! Баган все, я сказал!!!

Один за другим молодые воины опустились на колени, встали на четвереньки…

«Сработало! – я перевел дух и, демонстративно кряхтя, опустился на свою сидушку. – Черт побери, а ведь я же не приотворялся! Потому, наверное, и послушались… Впрочем, не время рефлексировать – надо быть спокойным и упрямым…»

– Ути, мой хороший! – потрепал я грязные кудри какого-то мальчонки (или девчонки?) и подпихнул его в сторону. – Иди погуляй! Дядя Саша сейчас будет делать козью морду всем остальным.

По моей логике атака «субдоминантов» должна последовать немедленно. Иначе… В общем:

– Бабы, прочь! Пять шагов назад!

А вот это было уже зря! Отвлекшись на женщин, скосив глаза в сторону, я чуть не пропустил…

Центровой из «бета» покрыл расстояние тремя прыжками. На излете последнего он нанес удар своей длинной дубинкой – косой сверху. Аж свистнул рассеченный воздух!

Мне ничего не оставалось, как уйти вниз, вжать голову. Я почти успел, но он все-таки чиркнул меня по затылку. Впрочем, этого я почти не заметил – включились инстинкты с рефлексами, а разум угас.

Нырнув вниз и влево, я махнул наугад правой рукой и зацепил-таки одну из ног противника. Инерция была велика, и он полетел плашмя прямо на шарахнувшихся с визгом зрителей. Мне пришлось сделать кувырок вперед, чтоб обрести вертикальное положение. Оказавшись на ногах, толком не сориентировавшись, я развернулся и прыгнул туда, где должен был быть противник. Он только еще вставал и не был готов принять удар стокилограммового тарана.

Бойцу не повезло: под ударом моей туши он грохнулся на спину – не сгруппировавшись, не успев сделать «самостраховку». А прямо под его затылком из земли торчала горбушка валуна.

Звук удара…

Черепа у неандертальцев крепкие, но не до такой же степени.

Пульс можно было не щупать…

А я не ощутил ничего, кроме радости победы, да и то не слишком сильной. Вроде как прихлопнул досаждавшую муху – приятно, конечно, но не плясать же по этому поводу?! Проснувшийся разум подсказывал, что нужно победно взреветь и воздеть кулаки перед публикой. А внутренний голос невнятно шептал: «Не выпендривайся, так будет круче!»

Его-то я и послушался. Поднялся и, не проявляя ни малейшего интереса к свежему трупу, уселся на мамонтовый позвонок в прежней позе. И стал чесать подмышкой. Вся сцена, весь поединок занял, наверное, несколько секунд.

А еще несколько секунд спустя я оказался в прежнем положении, то есть облепленный детьми и женщинами со всех сторон.

– Вот видите, – поучительным тоном сказал я им, стараясь дышать ровно, – что бывает с теми, кто не уважает дядю Сашу… Ну, то есть, дядю Унага.

Я бормотал всякую чушь, мешая неандертальские понятия с русскими словами, а сам смотрел по сторонам и пытался понять, что станут делать два оставшихся «беты». Да и получить по затылку от якобы смирившегося «гаммы» вовсе не хотелось.

«Вдвоем они меня забьют однозначно. Но – вдвоем. Сами, наверное, атаковать не будут. Юка должен их послать, отправить «под танк». Или броситься сам. В конце концов, это его женщин перетрахал чужак. Ну, что будет? Или сбой ритма, рекламная, так сказать, пауза?»

Наконец-то я увидел его – местного доминанта, альфа-самца.

Он шел прямо ко мне – неторопливо, вразвалку.

И мне стало стра… Нет, не страшно, это – другое!

В общем-то, ничего особенного с виду в нем не было – чуть старше среднего возраста, вряд ли тяжелее того «беты», чей труп лежал за моей спиной. Правда, руки, ноги, грудь – нагромождение мышц, почти не скрытых жиром.

Он шел медленно и не смотрел на меня. А вокруг него распространялось нечто незримое, но вполне реальное – какое-то биополе, что ли? Те, кто попадал в него, обмирали, подавались в стороны, но разбежаться не могли и оставались на месте. «Понятно, что это – та самая «волшебная сила», которой я сам только что погасил атаку среднеранговых самцов, но мне-то пришлось для этого реветь, как иерихонской трубе, а этот молчит. И становится еще страшнее…»

И все-таки это был не страх – по крайней мере, у меня. Это…

Юка остановился прямо передо мной и посмотрел в глаза. Широкие ноздри шевелились, втягивая воздух, грудь мерно вздымалась. Он был в гневе, он был в ярости. Она переполняла, она распирала его изнутри.

Глаза в глаза…

Секунда, вторая…

Я прожил в цивилизованном мире больше двадцати лет. При этом, наверное, четверть свободного от сна и еды времени провел в спортзалах. Из единоборств я не занимался разве что капоэйрой. И всегда побеждал, если хотел. А тут…

«Нет, он не будет топать ногами, бить себя в грудь и скалить клыки, устрашая врага. Он просто не видит перед собой противника, достойного такой демонстрации. Он не собирается драться, он просто сейчас сметет меня, раздавит на месте. У меня лишь пара мгновений, чтобы бросить палицу и встать на четвереньки. Это – ничтожный, но шанс на пощаду…»

Пальцы на рукоятке дубины ослабли, колени начали сгибаться…

Но в последний момент в мозгу щелкнуло какое-то реле. И возник страх. Иррациональный, дикий, всеобъемлющий: «Убьет! Прямо сейчас! Убьет!!!»

Этот страх, этот ужас мгновенно раздулся, заполняя все, и лопнул черной ослепительной вспышкой.

Потеря сознания. Пауза…

Мы стояли друг против друга и тяжко дышали. Наши палицы валялись на земле. «Это, значит, он попытался вывернуть оружие из моих рук, но не удержал и свое. Мы расцепились, разошлись и теперь отдыхаем перед вторым раундом. У него, похоже, разбиты пальцы на правой руке (поэтому и не удержал?) А я плохо вижу…» Провел рукой по лбу – над левым глазом было какое-то месиво. Я сдвинул его в сторону, отер кровь, и зрение сразу наладилось – так-то лучше!

Похоже, способность соображать и даже что-то чувствовать ко мне вернулась. А чувствовал я не боль (при таком-то адреналине!), а этакую радостную легкость – я сделал это! До победы как до неба, но я смог начать бой и не погиб сразу. Наверное, как крыса, загнанная в угол…

«Зато теперь все в порядке, и мы на равных: за ним сила и первобытная ярость, за мной годы тренировок и масса приемов, отработанных до автоматизма. Смешно, но в наших шоу именно мне раньше отводилась роль тупого разъяренного альфа-самца».

Тут я сообразил, что инициативу надо брать в свои руки, и начал двигаться – подняв кулаки и танцуя-подпрыгивая, как на ринге. Я не пошел прямо на противника, а двинулся по дуге вправо, стараясь отделить его от лежащей на земле палицы. Когда это получилось, пошел на сближение. А он с коротким рыком ринулся в контратаку. Конечно, я ушел в сторону, успев слегка приложить левой по ребрам. Поднять палицу он не смог – я снова был рядом и неуловимо «порхал» на предельной дистанции, доставая прямыми то голову, то корпус.

Ситуация стабилизировалась – яростно рыча, он пытался меня схватить и порвать, а я уклонялся и долбил его кулаками. Только тут до меня, наконец, дошло, что кулачный бой – очень позднее изобретение. Человеческая рука изначально для этого не приспособлена. Именно поэтому, наверное, нашим далеким предкам пришлось усилить эту руку камнем или палкой. Оставшись без оружия, мой соперник, по сути, беспомощен. Даже если он возьмет захват, даже если переведет меня в партер – уж как-нибудь справлюсь, дело привычное.

Мы крутились, вертелись и прыгали на каменистой площадке среди жилищ. Поединок явно затягивался – оба тяжело дышали, оба взмокли от пота. Пора было его валить, и я соображал, как проще это сделать: «Пах он прикрывает, а голова у него, наверное, непробиваемая, как и у меня. На корпусе такой мышечный корсет, что только кувалдой… Остается – в солнечное сплетение сверху или в подбородок снизу. Как бы это ловчее изобразить?»

Я уже примерился для финального удара, но в последний момент меня тормознуло смутное осознание, что это – не правильно. Пришлось снова увеличить дистанцию: «А мне, собственно, нужна победа? Что я буду с ней делать?» И наша пляска танца продолжалась. Не люблю я работать на износ, но ничего лучше не придумывалось…

Мои внутренние часы, выверенные в сотнях поединков, показывали, что «пляшем» мы уже больше пяти минут, но меньше семи: «Наверное, для тяжеловесов, даже первобытных, это очень много. Пожалуй, еще секунд тридцать – и хватит…»

Мы опять стояли друг против друга – еще более окровавленные (я разбил ему бровь для симметрии) и потные, но уже не такие яростные. Что уж там соображал (если вообще соображал) противник, было не ясно, а я пытался оценить свое состояние. И пришел к выводу, что некоторый резерв по части выносливости у меня еще есть. У него, наверное, тоже, но вряд ли больше. Мы обменялись взглядами, и мне показалось, что в глазах Юка мелькнуло что-то человеческое. Соблазн оказался слишком велик:

– Баган! – хрипло выдохнул я.

– Все мое! – рыкнул «альфа» и ринулся в очередную безнадежную атаку.

«Эта формула означает, что он защищает свою территорию, своих детенышей и самок, – сообразил я. – Аргумент для чужака очень веский, но я-то свой…»

Это выражение Юка слегка прочистило мне мозги. Я вспомнил, что уже который год работаю не в спорте, а в шоу-бизнесе. Моя задача не противника победить, а публику потешить: «Наверное, мое техническое превосходство для зрителей неочевидно – он все время нападает, а я убегаю. Вот и пусть защищает свою честь и имущество до последнего!»

Наше единоборство перешло в следующую стадию – это когда до последнего издыхания. Мы шатались и еле стояли на ногах. Время от времени он вцеплялся в меня и пытался добраться до горла. Я срывал его мощные, но неловкие захваты, отшвыривал противника в сторону, или он валил меня на землю. Тогда мы катались, стараясь задушить или укусить друг друга. При первой же возможности я вырывался и вставал на ноги. Ему приходилось делать то же самое, а я не мешал.

Две минуты… Три… Четыре… Пять… Ну, и здоров же этот мужик! Однако финал все-таки настал.

В очередной раз оказавшись в партере, я поймал его руку на болевой прием – локоть через бедро при плотном захвате корпуса. Мог бы сразу сломать, но стал выламывать медленно. Юка зарычал от боли, забился… Дальше должен был последовать хруст сустава, но я отпустил захват, перекатился в сторону и попытался встать на ноги. Но якобы не смог – рухнул на землю и некоторое время лежал, наблюдая за действиями противника. Тот поднялся с первой попытки, однако к дальнейшему употреблению был явно не годен – толкни, и упадет снова. Тогда встал и я – в два приема. Нападать друг на друга мы уже не пытались – оба «дошли до ручки».

Некоторое время мы стояли друг против друга, покачивались и хрипло дышали.

– Все твое, – с превеликим трудом выдавил я.

– Баган! – едва слышно потребовал Юка и покачнулся, с трудом сохранив равновесие.

«Ладно, – мысленно усмехнулся я и опустился на колени. – Баган так баган, но на четвереньках перед тобой стоять не буду – сам стой!»

Словно услышав мои мысли, могучий альфа-самец качнулся в сторону и попытался встать на колено. Однако в этой позе он не удержался и оказался на четвереньках. Вероятно, связки в его локте были сильно растянуты – рука тут же подогнулась, и Юка со стоном повалился на землю.

Виктория, значит…

Одной зарубкой на моем «амулете» стало меньше, когда меня призвали к начальству. Юка возлежал на земляном топчане, накрытом шкурами, а вокруг него суетился его гарем, в количестве больше пяти. Гаани и Тогги тоже были тут. Они командовали остальными женщинами – указывали, кому чесать волосы на голове, кому на груди, а кому в паху. Кровь с альфа-самца уже смыли, а пот, наверное, высох сам. При моем появлении вожак изъявил желание сесть, и женщины, дружно навалившись, перевели его в вертикальное положение.

Некоторое время вожак рассматривал меня щелками заплывших от синяков глаз. А потом вопросил:

– Ты откуда взялся?

– Из-за Длинной реки, – честно ответил я.

– Зачем (по какому праву, с какой стати)?

– Почему бы и нет? – пожал я плечами. – Я родился здесь. Причем, много раньше тебя.

– Это – мое место! – засопел вожак, явно собираясь снова гневаться. – Тебе нечего здесь делать (ничего не светит)!

– А я и не претендую! – изобразил и я зачатки гнева. – Мне твоего не надо! Я пришел и уйду.

– И приведешь своих, да? – скривил разбитую морду Юка.

– Сюда не приведу, – заверил я. – Здесь есть ты (твоя земля и люди). Юка – великий воин, он слишком силен. Однако ты, наверное, знаешь места, где много добычи, но нет людей. Укажешь их мне?

– Обсудим… – подобрел польщенный вожак. – Кто ты есть (каков твой статус)? Почему ходишь один?

– Объясню, – усмехнулся я. – Охотно объясню. Я хожу всегда. И всегда один. Мне так нравится. Я – друг. Друг «сильных» тхо-Байгги, тхо-Лугхи и, даже, тхо-Виим.

– Тхо-Виим?! – удивился Юка. – Врешь!

Конечно же, я врал – названия «кланов» я придумал только что. Однако отступать было некуда:

– Да, тхо-Виим тоже мои друзья. Ты знаешь, что люди никогда добровольно не покидают обжитых мест. А мне нравится быть в новых местах, я не боюсь демонов чужих земель. Каждый мужчина хочет быть «сильным», а каждый «сильный» – «самым сильным». А я не хочу. Не нравится мне это! Быть «самым сильным» значит заботиться о «слабых», значит, все время держать в страхе просто «сильных». А вдруг сговорятся? А вдруг нападут сзади? Я не прав?

– Прав, конечно, – горестно вздохнул Юка. – Гады они! Ленивые, трусливые сволочи! Только и ждут удобного момента! Ну, ничего, одним меньше стало, а с двумя-то я справлюсь!

– Ты радуешься, что одним добытчиком стало меньше? – искренне удивился я.

– А, – махнул рукой вожак, – какой он добытчик?! Я не мог спокойно дышать, если он оказывался у меня за спиной! Другие, правда, не лучше…

– Вот видишь! А мне нравится дышать спокойно – вот такой я чудак. Однако лебезить и пресмыкаться мне не нравится. Поэтому я не делаю баган, не соглашаюсь подчиняться. Я предлагаю всем дружбу.

– Угу! – усмехнулся Юка и потрогал разбитую бровь. – Всем таким же способом предлагаешь, да?

– Извини, друг! – печально развел я руками. – Мне совсем не хотелось с тобой ссориться. Однако путь мой был долог, мужских сил накопилось много, а твои женщины оказались очень красивы. Я не смог устоять.

– Ну, и делал бы таг-таги с ханди! – буркнул вожак, потирая распухшую руку. – И что за демоны тебе помогают?!

– Разве я похож на лахуза?! – слегка возмутился я, дабы избежать ответа на второй вопрос. – Я и ханди-то увидел здесь впервые, а раньше только слышал о них! Зачем вы их держите?

– Ну, как зачем… О людях заботиться надо.

– В каком смысле?

– И «слабым», и молодым, и лахузам всяким тоже таг-таги хочется, – начал объяснять Юка. – Так что ж, им нормальных баб давать?! Обойдутся! Пусть ханди пользуются!

– А как же… – попытался я задать вопрос, но не смог вспомнить неандертальский аналог слова «справедливость». Впрочем, не факт, что таковой вообще имелся в местном обиходе. Пришлось на ходу сменить тему: – Слушай, а откуда берутся лахузы? Ни у кого их моих друзей их нет!

– Так у вас и ханди нет, – явно смутился вожак, – откуда ж лахузам взяться? Понимаешь, раньше их еще в детстве убивали, а потом оставлять стали.

– Зачем?

– Да я еще не родился, когда это придумали, – Юка как бы оправдывался, и меня это интриговало все сильнее. – Вроде как предки заповедали, воля духов, опять же… Был бы жив старый шаман, он бы тебе прояснил. Сам-то я думаю, что просто людей мало стало. Давно уже. А которые есть, или совсем «слабые», или злые и подлые, как гиены. Никто подчиняться не хочет, так и норовят в глотку вцепиться. Мне, как вожаком стал, уже четверых «сильных» убить пришлось. А ты вот пятого уговорил.

– Да ты и сам, поди, предшественнику башку раскроил? – дерзко предположил я.

– Не-е, – заулыбался вожак, – я его копьем заколол.

– В спину, небось?

– А что было делать?! – вскинулся Юка. – Взъелся он на меня – не сегодня, так завтра самого бы прикончил. В общем, мало людей и все меньше становится. А вчетвером-пятером, сам понимаешь, ни лошадей загнать на покол, ни на мамонта пойти. Ну, а лахузы на охоте, в общем, не хуже людей орудуют.

– Короче говоря, забрал ты себе всех нормальных баб. И все человеческие дети в поселке – твои!

– Если бы! – вздохнул Юка. – Тогда б вся молодежь была в меня – сильная, умная и послушная. Если бы… Я так понимаю, что «сильные» моих баб втихаря потрахивают. Вот и рождаются зверята – ты ему подзатыльник, а он зубами вцепиться норовит! С лахузами проще…

На некоторое время вожак погрузился в горестные размышления. Потом он шумно вздохнул и сказал:

– Слушай, друг, а давай поедим!

– Давай, – согласился я и сразу почувствовал свой извечный бездонный голод.

Вообще-то, я люблю и умею готовить, но почти никогда этим не занимаюсь. По странному свойству то ли характера, то ли организма, чувство меры у меня отсутствует напрочь, полностью сытым я не бываю никогда. Поэтому запасать дома продукты для готовки бесполезно – обязательно не удержусь и все сразу съем. Правда, потом могу пару дней обходиться вообще без пищи и никаких особых мук не испытывать. В этой связи, дабы избавить себя любимого от лишних хлопот, я предпочитаю столоваться на стороне – по точкам «общепита». По моим наблюдениям, сегодня никто никакой добычи в лагерь не приносил. Значит, употреблять в пищу придется нечто, добытое до великого похода на ханди. Почему-то эта мысль никакого содрогания у меня не вызвала.

В итоге с вожаком мы расстались вполне мирно. Правда, сгибаться я не мог, так как был набит мясом под завязку – чуть что, и оно полезет из всех дырок. Я бы, конечно, съел что-нибудь еще, но больше мне ничего не предложили. Тем не менее, чувство глубокого морального удовлетворения имело место быть – почти все выяснил! Осталось прояснить пустячок – кто такие лахузы? Кого бы спросить?

Между жилищ мелькнула знакомая фигурка – Тоблу тащила на спине здоровенный кусок мяса вместе со шкурой. Останавливать ее я не стал, а побрел следом. Потом я некоторое время стоял в сторонке и наблюдал мирный быт местного общества. Возле «вигвама» горел костер. Две женщины готовили мясо: нанизав кусок на палку, пытались его обжарить – не в пламени, конечно, а сбоку костра, где были угли. Мясо было, как говорится, не первой свежести, и запашок вокруг стоял еще тот. Чуть в стороне двое тощих лохматых, бородатых мужиков развлекались колкой мелких костей с целью добычи костного мозга. Делали они это довольно вяло и без особой надежды на успех – вероятно, перебирали остатки былых трапез в ожидании основного ужина. Свалив свою ношу на землю, Тоб-лу принялась острым камнем отделять части от целого. Мясо было жестким, волокнистым и резалось плохо. Кусок был облеплен присохшей шерстью, травой и землей, но мыть его, конечно, никто не собирался.

– Прекрати! – сказал я, с трудом присаживаясь у костра на корточки. – Говори со мной!

Женщина оставила работу, подняла голову и выжидательно уставилась на меня.

– Будешь смеяться – убью! – предупредил я. – Кто такие лахузы?

– Да вон они!

– Угу…

Пришлось, кряхтя, подниматься и идти к мужикам. Одного я взял за волосы, поднял на ноги и стал рассматривать: «Фенотип явно кроманьонский. Это как же?!»

– Ты кто? – спросил я и отпустил захват.

– Человек… – последовал робкий ответ.

– Врешь! Ты – ханди, я же вижу!

– Я человек! – стоял на своем туземец.

– Почему ты живешь здесь? Почему не уходишь к своим?

– Потому что свои – здесь, мое место – здесь, – заверил туземец.

– А-а, понял! – хлопнул я себя по лбу. – Так и должно быть! Но у ханди ты ты был бы как все, а здесь ты – лахуз.

– Мое место здесь, – покачал головой мужчина. – Чужака никто не примет. Проверено.

Пока мы беседовали, второй – лохматый-бородатый лахуз – сосредоточенно долбил камнем мосол. Его труды увенчались успехом – раздался хруст, за которым последовал радостный возглас:

– Получилось! Есть!

И, после паузы:

– Слышь, ты, новый «сильный» мужчина, не желаешь полакомиться?

– Желаю, – милостиво кивнул я.

– Держи! – он протянул мне расколотую кость. – Только там осколки острые – язык не проколи!

– Да уж как-нибудь… – буркнул я, пытаясь извлечь мозг. – Вы меня еще учить будете.

Мелкие острые косточки я выкинул прочь. Мозг оказался этакой целенькой неповрежденной колбаской, только она никак не вытаскивалась. Тогда я подошел к костру и стал греть кость в пламени. Когда жидкость забулькала-зашипела, я извлек пальцами похудевшую «колбаску» мозга и отправил в рот. Размазал языком по небу и проглотил – вкуснотища! Там еще оставалась жидкость, и я попытался слить ее в рот прямо с кости. Но набралось лишь несколько капель – обидно!

– Вкусно! – сказал я. – Ты хорошо меня угостил. Но без пользы для себя – я скоро уйду. Хочешь, убью твоего врага? Или покалечу?

– Ты уже сделал это, Унаг, – усмехнулся туземец. – Теперь будут убивать тебя.

– Это еще почему?! – слегка растерялся я. – Юка назвал меня другом!

– Угу, – кивнул лахуз, – именно поэтому.

– Ты хочешь сказать, что эти двое… – начал я что-то понимать.

– Рах и Таб зовут их.

– Ты хочешь сказать, что эти Рах и Таб попытаются меня убить?! – додумал я неприятную мысль. – Когда? Как?

– Откуда ж я знаю?! – пожал плечами туземец. – Но странно, что ты еще жив. Я бы на их месте поторопился.

– Не понял?!

– Их соперничество ни для кого не секрет – много зим-лет. И вдруг приходит чужак. Он убивает Ригха и сражается с Юка. А потом становится его первым другом. Но Юка ранен, а чужак – он чужак и есть…

– Надо избавиться, пока не прижился, да?

– Никаких поединков больше не будет, – усмехнулся лахуз. – Просто убьют. Ни тому, ни другому не верь. А лучше – никому.

– Почему ты говоришь мне это, лахуз? – с подозрением прищурился я. – Тебе-то что за дело?

– А вдруг тебя не убьют? – усмехнулся туземец. – Вдруг ты вспомнишь, кто угостил тебя костным мозгом и предупредил о врагах. В любом случае я ничего не теряю.

– Не забывается такое никогда! – буркнул я.

– И что, – лицо лахуза скривилось в улыбке, – действительно вспомнишь?

– Угу.

– Тогда не оборачивайся: у тебя за спиной за покрышкой дома прячется Рах. Он без оружия и, наверное, просто хочет предупредить тебя о том, что Таб подготовил покушение.

– Понял… – прошептал я и попытался начать статическую разминку для мышц. – Ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал.

– Никаких тайн я не выдал, – равнодушно пожал плечами туземец и демонстративно сосредоточился на выборе наиболее перспективного мосла в груде отбросов.

Честно говоря, все это мне было уже в лом – «план по валу» я выполнил, и нужно было просто дотянуть до переброски. И, тем не менее, двинулся я не направо, где в сотне метров начиналась мамонтовая тундростепь – пустая до горизонта. А пошел я налево, где меня поджидал коварный субдоминант. Вид у меня был, конечно, вполне беззаботный.

– Унаг!

Я не оглянулся и продолжал шествовать прежним курсом. Пришлось ему вылезти на свет Божий и преградить мне дорогу. Точнее, преградить ее он не решился (простенький тест!), а встал на обочине тропы.

– Ну, что тебе?

– Тебя позовут в жилище Лаг-токи. Не ходи. Таб убьет тебя.

– Надо же! – сказал я вполне равнодушно и продолжал величественно шествовать мимо. – Экий мерзавец… А почему не ты?

– Я твой друг, Унаг! Вдвоем мы скрутим Юка в бараний рог! Все будет наше!

– Э-э! – отмахнулся я, поскольку ничего умнее просто не смог придумать.

«Интересно, а почему бы им вдвоем не навалиться на однорукого, по сути, Юка? Справятся же! М-м-м… А потому, что появился чужак, который круче тех и этих. И он, вроде бы, друг вожака…»

– Унаг! Уна-а-аг! Иди ко мне! Иди! – Из темной дыры входа высовывалась голая Тогги и манила меня словом и жестом.

– Это еще зачем?! – остановился я. – Опять таг-таги?

– Ой, ты только об одном и думаешь! – хихикнула женщина. – Зайди, и я все объясню!

– Угу, щас, – сказал я, меняя курс. – Уже захожу.

Вывески на фасаде не было, и я, конечно, не знал, чье это жилище. Но сомневаться в том, что именно там меня собираются убивать, не приходилось. «Простейший расчет: в какой момент удобнее всего проломить гостю череп? Конечно же, на входе! Что бы мне такое оттопырить – новенькое, неожиданное? Внутри, кстати, полутемно, и со света я буду плохо видеть». А еще накатила прозрачная и невесомая как облачко мысль: «Зачем же все это делать?!» Я мысленно дунул на нее: «А хочется!», и она растаяла.

Метрах в двух от входа я остановился, почесался, огляделся по сторонам. Здесь и там на меня пялились туземцы. Однако к их постоянному вниманию я стал уже привыкать. А вот сзади виднелся Рах. Теперь он уже был с копьем(!) в руке. Поняв, что я его заметил, он стал делать предостерегающие жесты свободной рукой. Однако я мысленно послал его куда подальше, глубоко вдохнул и выдохнул воздух. А потом…

А потом с двух разгонных шагов рыбкой нырнул в дыру входа. Внутри благополучно сделал кувырок (места хватило!) и вскочил на ноги. Возле светлого пятна входа обрисовалась невнятная фигура с палицей в руках. И эта фигура, очухавшись после промаха, сразу же поперла на меня. И разум мой немедленно соскочил с резьбы: «На меня?!»

Никакого бокса или карате-до я изображать не стал. Просто бил. Руками и ногами. Кроманьонец такого же веса и комплекции давно бы превратился в мешок с костями, а этот бета-самец держался! Даже атаковать поначалу пытался! Он держался больше тридцати секунд. Но меньше сорока…

А я бил. Пока не устал. Тогда остановился, стал дышать и осматриваться.

По ходу дела мы выбили несколько опор, и крыша, она же стены жилища, скособочилась, но не рухнула. От входа осталась узкая щель над самой землей, зато дыра дымохода вверху стала гораздо больше. Оказалось, что я стою в холодной золе очага, которым, вероятно, давно не пользовались.

– Тогги!

А в ответ тишина.

– Тогги!

– Я здесь… – и всхлипы.

– Иди сюда!

Она подошла – сгорбленная, плачущая. Левой рукой я схватил ее за шею и пригнул к земле, а правой стал черпать золу из-под ног и мазать ей лицо, волосы, плечи. Потом отпустил захват:

– Иди! Вылезай наружу!

Она исполнила приказание. Раздвинуть жесткие задубелые шкуры она не смогла. Пришлось лечь на живот и ползти. А я смотрел.

Она выползла уже почти по пояс, когда это случилось. Тихий, ни с чем не сравнимый хрустящий звук. Короткий стон. Ее ноги судорожно задергались. И все затихло. Что и требовалось доказать…

Я охотно сделал бы на этом «рекламную паузу», но ритм событий сбивать было нельзя. Пока он есть, этот ритм.

Ухватив край шкуры, я рванул ее вниз, пнул ногой опору и выпрыгнул наружу. И успел застать «немую сцену», когда Рах стоял и пытался понять, кого же он пришпилил к земле своим тяжелым копьем? Кажется, это не соперник Таб и не пришелец по имени Унаг. А кто?

Он выдернул копье, перевернул труп на спину.

Смущение, недоумение, оторопь…

Редкая толпа зрителей возникла как бы сама собой. Все эти люди были рядом и исподтишка наблюдали за развитием событий. А теперь проявились и приблизились – всем было интересно, чем кончилась очередная разборка между сильными мира сего. А перемазанная пеплом Тогги смотрела в хмурое небо широко раскрытыми глазами…

И вдруг топот босых ног. Мужчина подбежал, оттолкнув кого-то с дороги, и замер как вкопанный возле трупа. Это был лахуз – тощий, длинный и лохматый. Возможно, тот самый, которого я поднимал за волосы для беседы.

С хриплым стоном он упал на колени, дрожащей рукой стал трогать ее испачканные волосы и лицо. Наверное, оно казалось ему бесконечно прекрасным… Потом он скрючился в приступе то ли кашля, то ли рыданий. Однако продолжалось это недолго:

– Вот теперь можешь взять ее, Гурка, – раздался чуть насмешливый голос. – Теперь она – твоя!

От неожиданности, от цинизма услышанной фразы даже я содрогнулся: «Кажется, это Рах уже пришел в себя. Он чувствует себя виновным и пытается самоутвердиться».

Гурка, стоя на коленях, распрямился и уставился на убийцу. Секунда, другая…

Опять расслабился, согнулся, погладил ладонями грудь и лицо Тогги.

И вдруг…

– И-И-А-Р-Р-А!!!

С хриплым надрывным криком Гурка вскочил и кинулся на Раха. Тот отбросил копье и встретил противника голыми руками.

Рык, хрип, хруст…

И все кончилось – тело лахуза рухнуло на землю, дернулось несколько раз и затихло. Надо полагать, навсегда.

Несколько секунд Рах стоял и смотрел на дело рук своих. А потом начал медленно сгибаться, держась за живот. Опять распрямился…

И все увидели, что из его живота чуть ниже ребер что-то торчит.

С коротким стоном Рах – субдоминант и бета-самец – выдернул костяной стилет и бросил на землю. Зажав рану руками, согнувшись, он повернулся и попытался куда-то идти. Однако, сделав несколько шагов, остановился, опустился на колени, а потом медленно завалился на бок. Он не упал, а как бы прилег, свернувшись калачиком, подтянув колени к подбородку.

«Проникающее ранение брюшной полости, – механически констатировал я. – В здешних условиях с жизнью не совместимо. Если повезет, умрет быстро, но это вряд ли…»

Кто-то взял меня за запястье – этак не плотно, не навязчиво.

– Пойдем, Унаг! Ничего интересного здесь больше не будет.

Рядом стоял тот самый лахуз, который предупредил меня о покушении.

– Меня зовут Вуква. Жилище Таба гораздо лучше, чем Раха. Пошли!

– Зачем?

– Примешь хозяйство, вожак, – усмехнулся охотник. – Пока не растащили. Потом будет не собрать.

– Я не вожак…

– А я – не слепой. Пошли!

Я пощупал «амулет» – осталось три зарубки. И пошел за ним.

Вуква шел чуть впереди, держа меня за руку. Думая о своем, я чуть не оказался застигнутым врасплох дальнейшими событиями. Выбраться из толпы было нетрудно, поскольку она была довольно жиденькой – не так уж много народа в стойбище. Однако лахуз в компании со мной предпочел двигаться по прямой. На пути оказался молодой неандерталец. Разминуться ничего не стоило, но Вуква попер прямо на него, толкнул в грудь свободной рукой и заорал:

– Прочь, детеныш шакала!! Молча, но с некоторым недоумением, неандерталец посторонился.

Жилище, куда Вуква меня привел, мало чем отличалось от остальных, в которых я успел побывать. Разве что, было чуть просторнее. Кроме того, как я разглядел, возле одной из стен были свалены куски мяса. Над ними гудели мухи. Я высмотрел хозяйский топчан и повалился на него – уф-ф-ф!

– Есть будешь? – спросил Вуква. – Могу пожарить или сварить.

– Жри сам, – буркнул я. – В меня больше не лезет.

– Ты очень добр, вожак!

– Заткнись!

Некоторое время я слушал его урчание и чавканье. Наконец эти малоаппетитные звуки стихли. Мой новый друг громко рыгнул, а потом шумно испустил газы.

– Ты очень добр, Унаг.

– И что?

– Мы захватили много женщин-ханди…

– Намекаешь? Ладно. Выберешь себе тех, кто понравится. Только не жадничай!

Лахуз кинулся к выходу.

– Стоять!! Меня слушать! – тормознул я его в последний момент. – Убивать людей – любых! – могу только я… и Юка, понял? Если что, оторву руки и ноги, понял?

– Я все понял, Унаг!

– Да, вот еще что… Этот Гурка и Тогги – что между ними было? Чего он взбрыкнул?

– Хи-хи, да ничего не было!

– Убью, сволочь!

– Не злись, Унаг! У них действительно даже таг-таги не было.

– Щас я встану, и кому-то мало не покажется, – изобразил я предвестие гнева. – Говори!

– Ну, понимаешь, он долго ходил за ней, – неохотно начал объяснять Вуква. – Наверное, три зима-лето ходил. Но она его не хотела, только смеялась над ним.

– Ей что, жалко было таг-таги с ним сделать?! – слегка возмутился я. – Человек же мучился!

– Наверное, для нее он был не человек, а лахуз, – пожал плечами туземец. – В общем, весь поселок веселился, глядя, как она над ним издевается. Жалко, что развлечение кончилось.

Я матерно выругался по-русски. Вуква вслушался в незнакомые звуки и решил, что понял их:

– А-а, позвать твоих баб, да?

– Обойдусь! – буркнул я. – Лучше найди и приведи ко мне этого… колченогого. Как его, Арю, что ли?

– Я рад, что ты не забыл обо мне, Унаг! – раболепно проговорил колдун.

– Радуйся, радуйся, – проворчал я. – Вон, мяса поешь.

Неандерталец немедленно воспользовался приглашением, однако мне быстро надоело слушать его урчание и чавканье:

– Да что вы тут, всегда голодные, что ли?!

– Почему же? – с набитым ртом проговорил Арю. – Сейчас хорошая охота и люди едят почти каждый день.

– Надо же, как интересно, – усмехнулся я, – почти каждый…А как вы тут питаетесь, когда охота не хорошая, а нормальная?

– Нормальная? – слегка озадачился туземец. – Наверное, это когда новое мясо появляется раньше, чем люди начнут терять силы, да? Одна рука дней, две руки дней…

– Понятно, – вздохнул я. – «Так оно и было в моем детстве. Есть хотелось всегда, за исключением коротких эпизодов убойного обжорства. И ничего, жили, считали это нормой. Питаться три раза в день, а не в месяц, наверное, стали только при переходе к производящему хозяйству».

– Ладно. Растолкуй мне, как вы тут живете. Юка злой, он всех обижает?

– Почему же всех?! – слегка оскорбился Арю. – Он хороший вожак! Он дает еду людям, заступается за нас.

– Заступается… перед кем?

– Перед «сильными», конечно. Детей любит. И они его.

– Ага, «сильные», значит, простых людей обижают, да? – догадался я.

– Случается, – вздохнул колдун.

– Ладно, объясни хоть ты мне, наконец, откуда берутся лахузы?

– Рождаются у женщин-ханди, откуда же еще?! – удивился туземец моей бестолковости. – Ну, когда ей в чрево вселяется дух какого-нибудь сородича, наружу выходит не человек, а лахуз. Их давно уже не убивают.

– Это как это «вселяется»?!

– Обыкновенно… – пожал плечами Арю.

– Они что, общаются с живыми мужчинами-ханди?

– Нет, конечно, таг-таги они делают только с людьми, но иногда получается лахуз.

– А-а! – наконец-то сообразил я. – «Да, так бывает. Говорят, что от волка у собаки могут оказаться в одном помете и волчата, и собачата – по экстерьеру и поведению. Вот и рождаются «кроманьонцы» от неандертальских отцов. А потом ученые будут ломать головы над их костями…»

Снаружи возникла некая суета, послышались возбужденные голоса. Повинуясь моему жесту, Арю выбрался наружу и вскоре вернулся с докладом. Это пришли воины-охотники, которые гнали полон – захваченных женщин – пока все остальные умчались в поселок, чтобы поскорее разобраться со мной. По дороге они видели на том берегу небольшое стадо бизонов, которое явно направлялось к ближайшей переправе. Говорят, Юка не колебался: будем бить! А то с этой войной уже все мясо подъели!

Были сборы недолги… Копьем меня обеспечили незамедлительно. Очевидно, это было наследство кого-то из убиенных мной субдоминантов. Порядок построения в походную колонну был вполне логичен: впереди незнакомый охотник из «средних», меня поставили вторым, потом еще двое «средних» и только потом вожак и все остальные. И – вперед спортивным шагом.

Данное мероприятие мне было совершенно ни к чему – на «амулете» осталось только две зарубки. Интересно, конечно, посмотреть, как охотятся неандертальцы – в детстве наблюдать подобное действо мне не довелось. Однако, что можно увидеть за два часа с хвостиком? Скорее всего, мы проведем это время в дороге или просидим в засаде. Только моим желанием никто не поинтересовался, а сам я в скоротечной суете сборов не нашел повода отказаться. Так что пришлось вооружиться тяжеленным копьем и топать вместе со всеми. Надо сказать, что в неандертальском хозяйстве имелись копья и поменьше, явно предназначенные для метания в цель, а также некоторое подобие метательных крюков. Однако эти приспособления никто сейчас не взял. Вероятно, охота предстояла «контактная».

Так и оказалось. Я старался не высовываться и делать «как все». Примерно с километр мы просто шли вдоль берега. Потом передовой усмотрел потенциальную добычу, и мы стали передвигаться с претензией на скрытность. Впрочем, низкие прибрежные кусты ольхи вряд ли хорошо нас прикрывали. А близ кромки противоположного берега параллельным курсом двигались бизоны. Скорее всего, это были самки и молодняк.

Мы обогнали их и добрались до широкого илистого пляжа, сплошь истоптанного копытами. Последовала команда распределиться по окрестным кустам, залечь и не двигаться.

Лично мне, конечно, приказа никто не отдал, но пришлось последовать общему примеру. А лежать на мокрой холодной земле оказалось чрезвычайно неприятно. И, к тому же, комары! Не какие-нибудь комарики, а этакие палеолитические монстры – большие, мускулистые и крепкие. Ударом лошадиного хвоста такого, пожалуй, не убьешь! А время как будто остановилось…

В конце концов, на том берегу чуть выше по течению вновь показались бизоны. Они спустились к воде (наверное, здесь был единственный удобный спуск на всю округу), попили, а потом друг за другом стали входить вводу и плыть к противоположному берегу. Их, конечно, сносило, но было похоже, что в итоге они окажутся на нашем пляже.

«Тут-то мы и будем с ними бодаться!» – подумал я. И ошибся.

Когда передовая корова уже встала копытами на дно – совсем близко от берега – Юка громко подал команду. Все охотники довольно дружно выскочили на открытое место и принялись, как безумные, орать, прыгать и махать копьями. Я тоже орал и прыгал…

Бизониха застыла в недоумении, ее бычок плавал рядом, не доставая дна. Строй плывущих сломался – животные были в растерянности. Наконец передовая мамаша приняла решение и повернула обратно в воду. Остальные за ней – наискосок вниз по течению. Как только новый маршрут стада определился, наши крики стихли и прозвучала новая команда. Все стремглав куда-то побежали через кусты. Я быстро потерял ориентировку, поскольку в основном смотрел под ноги, уворачивался от веток и старался не отстать от бегущего впереди. Вправо, прямо, налево, короткая прямая дистанция по мелкой воде, опять кусты, поворот, еще поворот… и мы на месте!

Оказалось, что тут животные тоже могут выбраться на берег, только без всякого комфорта – среди кустов у воды небольшие проплешины. А растут эти кусты на полуметровом глинистом (скользком, надо полагать?) уступчике.

Наш строй рассыпался – охотники полезли в кусты, стремясь занять наиболее удобные позиции. А бизоны уже начали десантирование. Сквозь ветки я видел, как одна из мамаш выбралась на сушу, отряхнулась и неторопливо двинулась прямо через заросли. Небольшой теленок с третьего раза одолел препятствие, устремился было за матерью и… свалился на землю под ударом копья. А бизониха продолжала ломиться через кусты и даже не оглянулась. Забой начался…

Я вдруг оказался не у дел – на истоптанной проплешине шириной, наверное, метров пять и такой же глубины от берега. Вокруг плеск воды, сопение коров, призывное меканье телят. А прямо передо мной из воды пытается вылезти здоровенная – бурая с проседью – бизониха. Стараясь освободить ей дорогу, я ринулся в ближайшие кусты и… застрял.

Она стояла и сопела – то ли осматривалась, то ли принюхивалась. С ее «шубы» ручьями стекала мутная вода. Теленка рядом не было, наверное, его снесло ниже течением. Вот, кажется, она заинтересовалась копошением буквально у себя под носом. Я замер – в отчаянной надежде, что, может быть, как-нибудь обойдется.

Бизониха чуть наклонила голову в мою сторону, но ничего, кажется, интересного не обнаружила. Опять подняла голову… И в этот момент где-то у меня за спиной – совсем близко – раздался крик.

Собственно говоря, я ведь был местным и прекрасно понимал, что охотники на крупную дичь крайне редко атакуют взрослых здоровых животных. Ну, если только зверь окажется в совсем уж беспомощном положении. Всегда бьют молодняк – это не спорт, а добывание пищи. В данном случае кричал (иначе не скажешь!) смертельно раненый теленок.

У нормального городского обывателя, наверное, душа бы вывернулась от жалости и сострадания. А у меня в мозгах ослепительно вспыхнул сигнал: «Все! Кранты!» И я ломанулся из своей ловушки, даже не пытаясь подхватить бесполезное сейчас копье.

В последний момент зацепился-таки ногой за ветку, упал, вскочил, кинулся туда, где, казалось, кусты были не такими густыми. Прежде, чем опять нырнуть в чащу, оглянулся и…

И понял, что не успел.

Не знаю, как уж она сумела разогнаться на столь малой дистанции – не козочка все-таки…

Стремительно двигаясь вперед, она сделала мощное движение головой – от самой земли вверх. Поддела меня и бросила!

Все, что я сумел сделать, это повернуться чуть боком, ухватиться рукой… Черт его знает, что уж я там сделал, лишь бы кривой рог не вошел мне в живот!

Короткое «мгновение полета». Я рухнул на землю, ломая какие-то ветки. Увидел рядом с собой прикрытое свисающей шерстью копыто, перекатился, вскочил…

И опять!.. Только не рог! А-А-А!!!

…Было совершенно не ясно, жив я или мертв. То, что видели мои глаза, никак с реальностью не соотносилось. Но я что-то видел, значит…Значит, скорее первое, чем второе! Сознание возвращалось как-то рывками. Сначала я понял, почему ничего не чувствую – а потому, что нахожусь в болевом шоке (это, в общем-то, знакомо). Потом осознал, что дышать – хочешь не хочешь – все-таки нужно. И, наконец, сообразил, что за безобразие я созерцаю – это нижняя часть мощного куста ольхи. Тело же мое застряло наискосок головой вниз где-то между небом и землей.

Все эти открытия меня не обрадовали. Казалось более чем вероятным, что это лишь предсмертное прояснение сознания и сейчас начнется агония. «Наверное, сквозь меня торчит обломанный сук. Может быть, и не один. Скорей бы уж…»

Агония, однако, все не наступала, зато вернулся слух. Вокруг было шумно: треск ломаемых веток, топот, рык и меканье животных, крики людей. Охотники, однако, орали явно не от страха – скорее всего, они пугали несчастных бизонов, сеяли панику.

Тысячу лет спустя все стихло. А еще через столетие где-то рядом послышались голоса:

– Унаг, что ли?

– Он самый!

– Эк его раскорячило!

– Да уж! Сильнее «сильных» захотел быть. И вот результат.

– А-а, он просто дурак! На «старуху» попер. Это ж каким местом надо было думать?!

– А может, у них – за Длинной рекой – просто думать не умеют? Ладно, Юка звать будем?

– Зови!

После недолгой паузы я узнал голос вожака:

– Хорошо висит, однако…Живой?

– А кто его знает. Вроде дышит. Добить?

– Э-э… Ну-у… – похоже, Юка мучительно размышлял над сложной проблемой. Наконец он принял решение: – Снимите его. А там посмотрим.

Вот теперь мне стало по-настоящему больно! С почти мертвым телом «спасатели» не церемонились. Даже мелькнула мысль, что они между делом доломают мне все, что еще не сломано, оторвут все, что еще не оторвано.

В конце концов мое несчастное тело свалили (а не положили, гады!) в полужидкую растоптанную глину и на некоторое время оставили в покое – наверное, занялись разделкой добычи. По счастливой случайности под головой оказался какой-то бугор, и я мог что-то видеть, кроме низкого хмурого неба.

Ни двигаться, ни думать не хотелось со страшной силой. Однако инстинкт самосохранения дал себя знать: «Сейчас они вернутся, поставят диагноз и все будет кончено. Вряд ли мой полутруп кто-то захочет тащить в поселок, а оставить умирать одного, наверное, неприлично».

Голова шевелилась – я смог даже немного приподнять ее. И начать обследование. Прежде всего, у меня сложилось впечатление, что проникающих ранений грудной клетки или брюшной полости не имеется – ни на какой сук я не насадился. «Уже хорошо. А конечности… Вроде двигаются! И кости из них не торчат, значит, открытых переломов нет. Голени, бедра, предплечья и плечи вроде бы обычной формы – никаких ненормальных изгибов не наблюдается. Может, у меня и закрытых переломов нет?! Однако… А вот шкура порвана неслабо, кое-где прямо с мясом. Это, конечно, мелочи… Наверное, здесь и там у меня растянуты связки и вывихнуты суставы. И сильнейшие ушибы. Впрочем, это не ушибы, это раздавлены мышцы и прочие ткани: ну, когда рука или нога идет на излом, кость не ломается, а мякоть – всмятку. Ох-хо-хо… Впрочем, от всего этого не умирают… если друзья не помогут».

Я попытался сесть, опираясь руками о землю. Со второй попытки это почти получилось, однако я услышал, что ко мне идут, и вновь плюхнулся на спину.

– Да, – печально сказал Юка, – похоже, уже не встанет. «Сильный», вроде бы, человек, а подставился как мальчишка.

– Да ладно! – раздался незнакомый голос. – Говорят, он все равно собирался уходить к себе. Вот и ушел.

– Пусть легким будет твой путь, Унаг – человек из-за Длинной реки! – чуть насмешливо вступил кто-то третий. – Ни к чему тебе лишние муки!

– Стой! – рыкнул вожак. – Я сам – он же был моим другом!

– Успел? Шустрый, однако! Ну, давай…

– Не-ет!! – крикнул я. Или мне только показалось, что крикнул. Во всяком случае, звук какой-то издал и голову повернул.

Надо мной склонились лохматые-бородатые лица:

– Что «нет», Унаг?

– Не трогайте меня! – прохрипел я. – Уходите!

– Неужели ты хочешь долго страдать? – искренне удивился Юкка. – Хочешь дождаться, чтоб тебя живьем клевали вороны и грызли всякие хорьки?

– Нет. Я сам.

– Сам?!

– Да. У нас «сильные» уходят сами.

– Я хотел помочь тебе…

– Помочь? – я лихорадочно пытался хоть что-то придумать. – Ладно, помоги: оставь мне онаг. И уходи.

Как это ни странно, просьба «умирающего» была выполнена. Они вложили мне в руку стилет из расщепленного бивня и ушли. Некоторое время слышались недалекие голоса – очевидно, охотники распределяли груз для переноски, а потом все стихло. Прощаться со мной больше никто не пришел.

Совсем недавно – в другом мире – я не переставал удивляться: 24 часа в прошлом на все про все?! Ну ладно, туристы – им адреналин нужен! Но ученые-то должны понимать, что за это время в мире прошлого ничего толком выяснить нельзя! Тем более, если речь идет не о материальной культуре, а об отношениях между людьми! Нужны месяцы, если не годы, чтобы вжиться, стать своим и начать что-то понимать. И вот теперь я лежал и проклинал эти огромные, эти бесконечные 24 часа.

Верхушки кустов гнул извечный степной ветер. А здесь – на земле – было тихо. И комары. Наверное, они натренировались на местной мегафауне – мамонтах и носорогах. От каждого укуса чуть ли не искры из глаз сыпались. Сдувать их или обмахиваться веточкой было бесполезно. Эти твари не погибали даже от удара ладонью – каждого надо было давить индивидуально.

Кроме того, по мне начали ползать муравьи – большие и черные: «Вроде бы их не должно быть в сырой низкой пойме? Впрочем, черт их знает, этих муравьев…» Они, вроде бы, не кусались, но упорно лезли во все отверстия и щели моего тела, они копошились в открытых ранах – очень приятно!

Потом прилетело несколько насекомых, похожих на оводов или слепней. Только размером они были чуть меньше воробья. Наверное, эти твари не сочли меня достойной добычей и вскоре улетели. А я понял, что долго не выдержу – впору пускать в дело стилет! На мне даже набедренной повязки нет!

На «амулете» осталась одна зарубка. Я давил на нее пальцем, я скреб ее ногтем, но она никуда не девалась! «Да что ж такое?! Ну, не может же такого быть – ведь целая вечность прошла! Часы сломались?! Господи, ну за что ж мне такое?..»

Кажется, я был уже на грани истерики. Титаническим усилием мне удалось-таки собрать в кулак остатки воли – я сел. Подтянул колени и ощупал голени и бедра. Понял, что кости целы, и решил встать – чего бы это ни стоило. Встать и выбраться на открытое место. Иначе оставшегося времени мне как раз хватит, чтобы сойти с ума.

Никаких подходящих палок поблизости не было, зато рядом лежало копье. Вероятно, «друзья» позаботились об умирающем – отыскали и принесли. И на том спасибо…

Претерпев, казалось, все муки ада, я встал на ноги, опираясь на древко. А потом сделал шаг. И еще шаг. И еще… Ноги плохонько, но держали, связки работали. «Кошмар, конечно, но не КОШМА-АР! – вспомнил я, скрипя зубами, концовку старого анекдота. – Это мне комары помогают – создают «эффект торможения». Когда в одном месте больно, то плохо, а когда во всех сразу, то вроде бы и ничего… А эти мои неандертальцы – они же охотники по жизни. В анатомиях, наверное, разбираются лучше любых хирургов. Неужели не смогли отличить смертельно раненого от просто ушибленного? Или не захотели, сволочи? Впрочем, этого я уже никогда не узнаю».

Онаг – костяной стилет – девать было некуда, а выбрасывать жалко. Недолго думая, я просунул его острием вверх возле виска под ремешок, удерживающий камеры на моем лбу. Своей целью я наметил пологий трехметровый уступ террасы. Там, казалось, кустов было меньше и, наверное, можно было отсидеться на ветерке.

В конце концов, все тернии (в буквальном смысле) остались позади, и я испытал почти райское блаженство. Как будто из ада вырвался! «Как говорят в новостях по радио, ветер 8-10 метров в секунду, порывами до 15-и. Наверное, не замерзну… А это еще кто?!»

Отсюда, если полностью разогнуться, был виден довольно большой участок степи. И по этой степи со стороны ближайшего холма стремительно приближалась вереница людей, вооруженных копьями. Глядя на их аллюр, ошибиться было трудно: «Кроманьонцы! Опять! – в голос застонал я. – Бли-ин! Их больше десяти…На закуску, так сказать. Так сказать, чтобы круг замкнулся. Надо ж было столько мучиться, чтобы…Ну, куда, куда деваться в этом малонаселенном мире?!»

А выбор был невелик, если вообще был: добежать (!?) до реки и уплыть (куда?!), или затаиться – авось не заметят! С учетом густоты зарослей в пойме, последняя идея была вовсе не плоха. Однако, если сопоставить наши скорости передвижения, тоже никуда не годилась. Нетрудно было догадаться, что, скорее всего, кроманьонские воины-охотники издалека следили за нашими, не решаясь, конечно, приблизиться. Они дождались окончания охоты и выдержали паузу, чтобы груженые мясом неандертальцы отошли подальше. Теперь они кинулись к месту бойни, чтобы поживиться остатками добычи. Беда в том, что это место довольно обширно, и я нахожусь, по сути, в его пределах. Они же тут все обшарят! А отойти подальше я не успею – они вот-вот будут здесь…

Так и так получалось, что прятаться надо где-то рядом. В основании склона террасы, по которому я с такими муками поднимался, когда-то рос одинокий могучий куст (или многоствольное дерево?) ольхи. Потом его выворотило – то ли ветром, то ли снегом. Теперь куст лежал на боку, а возле его корней образовалась неглубокая ямка. Вокруг нее пространство оказалось почти открытым, но выбора у меня не было…

Мысль о том, чтобы свернуться калачиком и покорно ждать своей участи, показалось мне совершенно неприемлемой. Несмотря ни на что, я попытался устроиться в наименее болезненной позе так, чтобы хоть что-то видеть. «Чтобы встретить смерть лицом к лицу», – мысленно прокомментировал я собственные потуги.

Кроманьонцы сбежали вниз и начали шнырять по кустам в поисках добычи. Неандертальцы, естественно, забрали наиболее мясистые и удобные для переноски части туш. Наверное, больше половины мяса осталось на месте.

Прямо напротив меня – метрах в тридцати – двое молодых кроманьонцев ловко расчленяли остатки туши – выворачивали ребра, рубили связки. Время от времени они прерывали свое занятие и осматривались по сторонам. «Как воры, – мысленно усмехнулся я и попытался принять более удобную позу. – Сами всех боятся!»

Эта насмешка обошлась мне дорого…

– Ани каа! – закричал вдруг один из парней, показывая рукой в мою сторону. – Тарут а тьягги каа!!

«Все! Влип! – мелькнула паническая мысль. – Оружие! Ну, хоть какое-нибудь оружие! Чтоб умереть по-человечески…» Ни камней, ни палок рядом не было, а копье я оставил наверху, когда сползал в эту рытвину – вон оно лежит. Ничего уже толком не соображая, я ринулся, кинулся, прыгнул к нему.

Ага, «прыгнул»…Да еще и «ринулся»… Это если только душой, а тело на резкое движение ответило такой вспышкой боли, что свет померк, а координация исчезла. Надо полагать, я вывалился из ямы и скатился на пару метров по склону вниз. Тут же, как мне показалось, встал на четвереньки, упал, снова поднялся и… И услышал странные звуки.

Вокруг меня стояли кроманьонские охотники.

Они смеялись.

Им было весело. Один подошел и пихнул меня древком копья в бок. Жертва вновь упала, а зрители разразились взрывом хохота и криков.

Я осознал ситуацию не сразу – слишком дикой она оказалась. А когда осознал… Наверное, в кровь мою разом поступила лошадиная доза адреналина. Так или иначе, но я вдруг перестал чувствовать боль. Я вообще перестал что-либо чувствовать, кроме ярости – всеобъемлющей, душной, багровой. И встал на ноги.

Постоял, посмотрел на них, а потом заорал по-русски:

– Что вылупились?! Довольны, суки?! Толпой на одного, ссыкуны?!

Я перевел дух и провел рукой по лицу, чтоб отереть слезы и слюни. Ладонь наткнулась на что-то твердое возле уха: «Онаг! Блин, да ведь он же, наверное, меня и выдал – торчал над головой! Ну, теперь все!»

С кинжалом в руке я почувствовал себя гораздо лучше – если что, зарежусь! Торопливо осмотрел публику, пытаясь понять, кто тут есть кто. Лидера определить не смог, но двух-трех «сильных», кажется, угадал. Один из них и стал моей мишенью. Я уже не орал, а говорил – насмешливо и громко:

– Вас много, а я один. И все равно вы ссыте от страха! А один на один слабо? Вот ты, пидор несчастный, слабо? Я к тебе, к тебе обращаюсь, слабо?

К словам я добавил мимику и жесты – весь известный мне как профессионалу международный арсенал унижений и оскорблений противника. Не понять смысл этого было трудно. Теперь уже смеялись, кажется, и над ним тоже. А я показывал оружие и манил жестами: «Иди, иди сюда! Докажи всем, что ты не пидор!»

Грязное загорелое лицо охотника побурело от прилива крови. И он пошел. В руке его оказалось заточка, подобная моей, только чуть длиннее и тоньше.

Бегать-прыгать-перемещаться я не мог. Просто стоял и ждал его в наступившей тишине. «Он выше ростом. И руки у него длиннее. А реакция, наверно, не хуже…»

На подступах противник задержался, но я помог ему:

– Что, обоссался, урод? Ну, давай, бей! – я поднял разведенные руки на уровень глаз, как бы подставляя под удар грудь и живот. Скорчил издевательскую гримасу и вывалил язык: – Ме-э-э!

Держа оружие прямым хватом, он сделал выпад. А я ударил левой в лицо.

Удар получился несильным, но кроманьонцу этого хватило – его повело назад. Пытаясь устоять на ногах, он сделал шаг, другой, споткнулся, упал на спину, но тут же вскочил. Из разбитого носа хлынула кровь. Только он этого не заметил и снова бросился на врага.

А я расстался с оружием и бросился на него. Стараясь левой рукой отвести стилет в сторону, я целился правой в корпус.

Вот теперь удар получился – его ребра аж хрустнули!

Остаться на ногах я даже не пытался. Мы оба полетели на землю.

Удар. Вспышка. Тьма.

И снова свет – какой-то ненормальный. В безнадежном отчаянии последней битвы я зарычал, глуша боль, и резко перевернулся на спину. Начал было вставать, но опорная рука проскользнула на чем-то гладком. Рядом мелькнули белесые призраки, и конечности мои потеряли свободу. Несколько раз я дернулся всем телом, но это не помогло – руки и ноги словно в бетон замуровали. Свет снова исчез, а воздух стал холодным и терпким. Мне вдруг расхотелось бороться дальше. Все и так хорошо – умирать ведь все равно надо. А я неплохо пожил, моя совесть чиста, чиста, чиста…

Девушка в приталенном белом халате появилась в палате минуты через две-три после моего пробуждения. За мной, конечно, следили и выдержали паузу – примерно столько времени и нужно человеку, проснувшемуся в незнакомом месте, чтобы осмотреться и придумать вопросы.

– Доброе утро, Александр Иванович! Меня зовут Валентина. Как вы себя чувствуете?

– А меня зовут Саня. Я всего один такой – во множественном числе не надо.

– Ну, как хотите, – вполне профессионально улыбнулась девушка. – Как ваше самочувствие?

– Вы знаете, Валентина, ужасно, – простонал я. – Просто ужасно!

– Что такое?! – всполошилась она.

– Трагедия: только что я понял, что с момента наступления половой зрелости жил впустую!

– Это почему же? – в полном недоумении вопросила медсестра.

– А потому, что не встретил вас! – решительно заявил я. – Но теперь моя жизнь на глазах обретает смысл. Мне все лучше и лучше – от каждого вашего взгляда!

– Да что же за чушь вы несете?! – с явным облегчением всплеснула она руками. – По всем данным психика у вас должна быть в норме!

– Вы только что обещали ко мне на «ты» и по имени, – напомнил я.

– Извините! Ой, извини! Тогда и ко мне…

– Договорились! – обрадовался я. – Ну, ложись – я подвинусь!

– Слушайте… – растерянно заморгала она подкрашенными глазами. – Слушай, Саша, не осложняй мне жизнь, а? Я на работе!

– Ну-у-у… – разочарованно протянул я. – За нами подсматривают, и ты стесняешься, да? Ох-хо-хо-о, никакой личной жизни! А давно я тут отдыхаю?

– Двадцать шесть часов двенадцать минут после возвращения, – отчеканила медсестра.

– Больше суток проспал?! Это за что ж меня так упокоили?

– Вам…Тебе рассказать, в каком состоянии ты прибыл, или сам вспомнишь?

– Да я вроде ничего и не забывал, – бодро заявил я. – Как сейчас помню: он мне, значит, в бок, а я ему в рыло! Потом он мне «хы!», а я ему – «гы!». Он мне в ответ «ве!», а ему «бе!». Тогда он мне «ны!», а я ему… Тут-то меня и перебросило – на самом интересном месте!

– Какая память, какой захватывающий рассказ! – покачала головой Валентина. – А мне рассказали, что на тебе живого места не было.

– Вообще?! – перепугался я. – Ну хоть одно-то – самое главное – было живым?

– Что ты име… – она вдруг поняла, и чуть было вновь не смутилась. – Ты опять за свое?! Просила же!

– Извини, больше не буду, – изобразил я раскаяние. – А можно диагноз подробнее, если в курсе, конечно.

– Я медсестра, Саша.

– Ну, так позаботься обо мне, подготовь меня к встрече с эскулапами! Чтоб, значит, меня кондрашка не хватил. Тебя ж инструктировали, наверное? Вот и расскажи, что не секретно, а?

– Ну, во-первых, у тебя было сильное нервное перевозбуждение. Подробностей я не знаю.

– И не надо. Это – не «во-первых». А с тушкой что? Чтой-то я весь в бинтах, как мумия?

– У тебя колото-рваная рана на левом боку.

– Проникающая?

– Нет, легкое не задето, хотя пырнули тебя хорошо – внутренний и внешний швы пришлось накладывать.

– А еще?

– Многочисленные нарушения кожных покровов. И гематомы. Говорят, на некоторые даже профессионалам смотреть было страшно!

– Пфе, – презрительно оттопырил я нижнюю губу. – Настоящих синяков не видели, что ли? Профессионалы называется! А суставы, связки?

– Да, в общем, все, что не вывихнуто, то растянуто, – заверила медсестра. – Я даже не запомнила – слишком много всего.

– Ой, как ты меня успокоила! – радостно заявил пациент. – А я-то думал, и правда, избили меня, искалечили! А на самом деле – тьфу! Когда выпишут?

– Это не ко мне.

– Понял!

Она собралась уходить, но в последний момент не удержалась:

– А на самом деле кто тебя так, Саша? Если не секрет, конечно…

– С бизонами бодался, – стыдливо признался я. – Только никому не рассказывай! Бык, правда, некрупный попался – тонны на две-три, не больше. Ну, засветил я ему промеж рог, он и с копыт долой. А тут баба его набежала – корова, значит. У меня, конечно, на женщину рука не поднялась, вот она меня и уделала.

– Все ты врешь, – улыбнулась Валентина. – Сам, небось, к корове приставал, а муж вас застукал!

В оборот меня взяли через три дня. Поскольку я рвался на волю, пришлось работать чуть ли не круглые сутки. Кроме прочего я много часов провел в удобнейшем кресле – голый и облепленный датчиками. Я смотрел отснятый видеоряд и комментировал его со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями. Надо, однако, признать, что без этих моих комментариев цена материала была бы, наверное, невелика. Казалось, конца этому не будет, но он все-таки настал!

– А теперь последняя к вам просьба, Александр Иванович.

– Господи, ну что еще?! – простонал я. – От меня уже одна шкурка осталась – все высосали!

– С фактическим материалом мы закончили – в первом приближении, конечно. Теперь хотелось бы получить ваши впечатления, мнения, выводы, может быть какие-то обобщения.

– Может, потом как-нибудь? – с робкой надеждой в голосе спросил я.

– Увы, но лучше – сейчас. Так сказать, поток сознания по горячим следам. Позже начнутся психологические искажения и накладки. А вы сильно устали? Может быть, примите легонький стимулятор?

– А вот этого – не надо! – категорически отказался я. – Ладно, сейчас сосредоточусь – кажется, этих песен у меня есть.

– Вам как удобнее: диалог, монолог?

– Давайте диалог – будете меня подпихивать на поворотах, – сделал я выбор. – Монолог мне уже не потянуть.

– Договорились.

– Угу. Значит, тема сочинения: почему вымерли неандертальцы?

– Начинайте, запись пошла!

Я вздохнул, поднял глаза к потолку и начал:

– Этих ребят называют «альтернативным человечеством». Оно исчезло, не создав цивилизации. Остались лишь кости да камни. Мозгов в черепушках у них было достаточно – уж всяко не меньше, чем у среднестатистического программиста или таксиста. Так в чем же дело?

Начну с того, от чего они точно не вымерли. Климат, конечно, менялся, но им это было пофигу. К тому же, во времена их заката никаких особенных климатических катаклизмов не зафиксировано.

На протяжении примерно десяти тысяч лет неандертальцы жили в приледниковой зоне Европы на одной территории с кроманьонцами, которые добрались сюда, якобы, из Африки. Однако кроманьонцы – люди нашего вида – их не вытеснили и не истребили, потому как кишка у них оказалась тонка. Они их заместили – заняли освободившиеся угодья.

Сошлись в приледниковых степях два человечества, два биологических вида из рода Homo или, попросту «Человек». Археологи по остаткам орудий установили, что технических преимуществ ни у кого не было. Это я подтверждаю, как свидетель. А физиологически, пожалуй, кроманьонцы были хуже приспособлены для жизни на постоянном холоде. Только все это фигня…

Дело в том, что миллионы лет назад наши пра-пра… – матери… Ну, самки приматов, которые были предками наших предков… В общем, они избрали жизненную стратегию: самец должен приносить пользу (кормить и защищать), иначе зачем он? А как его заставить эту пользу приносить? Элементарно! Секс в обмен на пищу, в обмен на заботу. Правда, от соития получаются дети – побочный, так сказать, продукт. Но это не страшно – самцы любят детенышей, правда, только своих, а не чужих. Наверное, история рода Homo началась тогда, когда женщины (или еще самки?) научились быть готовыми к соитию всегда – в любое время года и суток, в любую погоду. Самцы – они ж тупые! – устоять, конечно, не смогли и приняли предложенные правила игры. Вот тогда все и началось…

Однако ж самец самцу рознь. Какой смысл отдаваться задохлику (а потом еще и с его детьми возиться!), если он и себя-то прокормить не может? А вот наш вожак – это мужчина! Ну, настоящий полковник!.. В общем, он и сам сытый (у всех отнимает, кто добровольно не приносит), и баб своих с детенышами кормит. Вот его я хочу! А естественный отбор слеп и равнодушен. Он взял да и закрепил эту стратегию в женском подсознании – как наиболее эффективную инстинктивную программу, бли-и-ин!

– Александр Иванович, вы просили вас координировать…

– Понял! Уже перехожу к заданной теме! Кхе-кхе… В писаной истории масса ситуаций, когда народы с тысячелетней культурой или хотя бы с традициями, ассимилировались завоевателями, рассасывались, исчезали. Почему? А бабам эти завоеватели нравились – на подсознательном уровне! В конце концов, это же женщина решает, кому отдаться, от кого рожать. Прецеденты нужны?

– Пока не надо. Дальше!

– Есть и обратные примеры – когда пришельцы – оборванные и голодные, ассимилировали сытых и воинственных туземцев. Вся беда в том, что по большому счету решение все-таки принимает женщина. И принимает она его не разумом, а чувствами. То есть, следуя зову древних инстинктивных программ. Что поделать, если знатной инианке оборванный солдат (недавний люмпен!) из отряда Кортеса нравится больше, чем могучий воин собственного племени? Или у красавицы-ительменки заходится сердце при виде зачуханного казачка из шайки Атласова? Да-а…

А с неандертальцами, похоже, все шло по обычной схеме. По тому ее варианту, когда пришельцы дохлые, а туземцы крутые. Появились в мамонтовой тундростепи некие чужаки. Их пригнал голод, они были многочисленны, активны и плохо приспособлены к такой жизни. То ли дело местные! Подсознательный выбор пришлых женщин был однозначен, однако метисация не пошла. Это вам не советская девушка и заезжий негр! В общем, гибриды получались стерильными, к деторождению не способными – вроде мулов. Только кому до этого было дело? Женщина только рада лишний раз не забеременеть, а мужики заняты добычей пищи и иерархическими разборками. Так они и вымерли…

– Вы находите это объяснение исчерпывающим?

– Нет, конечно! – слегка воспрял я духом. – Конечно, нет! В «мулах» только половина смеха! Для неандертальца кроманьонские женщины не желанны – уродливые они. А свои – нормальные – предпочитают здоровых, сильных, свирепых. Они им (как и всем!) нравятся больше, чем больные, хилые и умные. А дети имеют привычку наследовать качества своих отцов. Не всегда, конечно… В итоге, наверное, сложилась «смешная» ситуация. Альфа-самцы – свирепые лидеры – воспроизводили себе подобных, не способных ни на что, кроме иерархической борьбы. А нормальные – низкоранговые – люди рождали от кроманьонок «мулов», у которых нет будущего. Все: тупик или дорога к вымиранию!

Я, конечно, утрирую, сгущаю, так сказать, краски. Счет ведь шел на тысячелетия. Проиграв сотни схваток, кроманьонцы выиграли демографическую статистику. У них, наверное, низкоранговые самцы – добрые и умные – имели больше шансов оставить репродуктивное потомство. Может быть, неандертальцы им даже помогали, выбивая самых борзых и, соответственно, самых тупых.

В любом коллективе – трудовом или охотничьем – кандидат в генералы найдется. Если в генералы будут хотеть все (а желание это врожденное!), то никакого коллектива не получится, а будет стая или свора, в которой в любой момент может начаться война всех против всех. Жизненный успех группы в значительной мере обеспечивают рядовые. Причем не насильно опущенные, а те, кто по жизни трудяга-исполнитель и к власти не рвется – это тоже врожденное качество! Вот без этих-то рядовых неандертальские общины, наверное, и остались…

– Что ж, в целом логично, но представить такое трудно.

– Чего представлять-то? Я это видел! Это ж палеолит, причем даже не поздний! Неандертальцы – охотники-мясоеды, роль собирательства в их жизни ничтожна, их одежда проста, а жилища незатейливы. При таком раскладе особых обязанностей у женщин нет, их главная функция – делать таг-таги. Ну и, соответственно, в результате рожать детей. Их выбор был практически ничем не ограничен, а выбирали они всегда одного и того же – альфу. Или, в крайнем случае, бета-самца. Тем не менее, на протяжении сотен тысяч лет какое-то количество «рядовых» все-таки рождалось – достаточно для поддержания стабильности в коллективах, но слишком мало для развития. Но вот появились кроманьонские женщины, которые взяли на себя сексуальное обслуживание низкоранговых мужчин-неандертальцев. Равновесие было нарушено, итог известен. Таково мое мнение, таково, если хотите, впечатление очевидца.

– Так из-за чего же вымерли неандертальцы, Александр Иванович?

– Из-за баб, конечно!

В конце концов, я вырвался. Мой мозг устал – он был просто опустошен! – а на языке образовались мозоли. А все потому, что читать мысли наука до сих пор не научилась, и приходится говорить вслух или писать. Оказывается, на все это я согласился (и подписался!) перед стартом. Вот оно, русское раздолбайство – официальные тексты, имеющие юридическую силу, надо читать, а не подмахивать не глядя… Но я – самый умный и самый красивый! – я вырвался. Отпускать меня не хотели, предлагали еще два-три дня (а лучше – недели!) реабилитации – марку фирмы порочить нельзя. Однако я собрал волю в кулак и прошел все тесты – дескать, адекватен, спокоен, координация в норме. Ко мне претензии есть? И у меня к вам! Тогда я пошел!

– Вас отвезут!

– А вот этого не надо! – выставил я ладони в защитном жесте.

– Но почему?!

– Может быть, я хочу задумчиво брести по обочине шоссе и медитировать, глядя на звезды! Брести и думать о возвышенном! Может быть, какая-нибудь усталая принцесса на стареньком «мерседесе» подберет одинокого путника. Мы будем мчаться сквозь тьму, и говорить о любви…

– Ох, Александр Иванович, вы, оказывается, романтик! Только меня беспокоит кровоснабжение вашей лицевой эпидермы. Да и возвратные токи у вас ниже нормы. Оставайтесь хоть на денек!

– Не могу! Иначе вы – холодная и неприступная! – окончательно завладеете моим сердцем. А потом сварите из него гуляш! А я с чем останусь?! Нет-нет, выписывайте пропуск! И сопровождающего дайте!

– Хи-хи, Александр Иванович, мне пятьдесят пять лет. И красавицей я никогда не была. Так что про сердце не надо…

– Надо! Вы ничего не понимаете в женщинах! Если бы не ваш муж!..

– То… что?

– У-у! – вскинул я к небу заштопанную бровь. – Вы сутки через двое работаете? А телефончик? И пропуск до кучи – на волю хочу! Я же Троглодит!

– Прямо не верится… Неужели тот самый?!

– Да тот я, тот! Непобедимый и ужасный! Отпустите – я в неволе не размножаюсь!

И вот наконец свобода! Обширная ведомственная парковка в этот час была полупустой. Или полуполной – десятка три-четыре иномарок одна другой круче. И с краю всего этого великолепия стояла облезлая «семерка». Она призывно мигнула мне фарами.

– Здрасте, Владимир Николаевич, – сказал я, плюхаясь на сиденье рядом с водителем.

Мотор тихо заурчал, машина тронулась.

– Сильно промахнулись?

– Да не-ет… Километров пятнадцать по расстоянию, а по времени лет двадцать-тридцать – не больше.

– Прямо снайперы! – удивился Владимир Николаевич.

– Ну, да…

Мы помолчали – это было, пожалуй, информативнее диалога. Однако, подробности тоже важны.

– Пришлось? – спросил он.

– Угу, – кивнул я. – Двоих. Одного на месте, а…

– Не надо! Это – твое.

– Зачем вы втравили меня в это?! – задал я самый главный вопрос.

– Чтобы ты прочистил мозги, – твердо ответил старик. – За последний год милиция задерживала тебя семь раз.

– Шесть, – поправил я, и тут же начал оправдываться: – Да мозги у меня и так чистые, а вот они…

И умолк, поскольку понял, что водитель меня не слушает, он целиком занят дорогой. Впереди шел огромный джип из тех, что в народе называют «танками». Он вихлялся в стороны и никак не давал себя обогнать.

– Г-гады!.. – процедил водитель.

Он переключился и притопил педаль газа. «Семерка» словно обрела вторую молодость – взвилась, как пришпоренный конь. Секунд десять старенькая машина шла борт о борт с джипом, вынуждая соперника уходить вправо, вправо, вправо – на грунт и в кювет! А в самый последний момент вдруг ускорилась и умчалась за горизонт!

– Что-то сцепление барахлит, – посетовал Владимир Николаевич, когда джип скрылся за поворотом шоссе.

Он сбросил скорость, съехал на обочину и остановился, включив «аварийки».

Танк оказался тут как тут – и тоже остановился на обочине. Из салона резво полезли крепкие черноволосые парни.

– Вот ведь докука! – вздохнул Владимир Николаевич. – Куды деться бедному хрестьянину?! Монтажка на заднем сидении…

Прихватив инструмент, я вылез наружу. Они уже шли – исполненные праведного гнева. А я обошел машину, прислонился задом к багажнику и похлопал ломиком по левой ладони.

– Ты чо, …!!!

– Орать надо нету, – совершенно спокойно сказал я, намеренно путая «кавказские» и «азиатские» акценты. – Моя твой кишлак ходи нет. Так … ж ты?!

А дальше я изобразил пантомиму – поднял ломик на уровень груди и без видимого усилия согнул, сделав из него букву «альфа». Вздохнул, бросил испорченный инструмент к ногам атакующих и вяло проговорил:

– Крутые, да? Ну, ща говорить станем…

На этом все и кончилось: кто-то что-то достал и собрался пустить в дело, но соратники не позволили – погрузились и уехали.

– Вот теперь – верю, – сказал Владимир Николаевич, отпуская ручник. – Вроде еще не съехал!

– И вы тестируете! – догадался я. И чуть не заплакал: – Да что ж такое, дядь Володь?! Сколько можно?! Вы ж меня с детства знаете!

– Угу, знаю, – подтвердил старик. – А ты знаешь, что некоторых крупных хищников, которые в цирке выступают, или кастрируют или списывают при достижении определенного возраста?

– Неужели я…

– А ты подумай! Вспомни, что социальных тормозов – неолитических мутаций – у тебя нет.

– Бли-и-ин! – простонал я после долгой паузы. – Все логично и красиво, когда про других. А когда о себе…

– Вот именно!

– И что же… Как же…

Ответа не последовало – водитель аккуратно перестраивался из одного ряда в другой, готовясь к повороту.

– Слушай, Саша, – проговорил наконец Владимир Николаевич. – Палеонтологи подали заявку на грант – посещение мелового периода. Проблема такая: как динозавры зимовали в Арктике?

– А они там зимовали? – удивился я.

– Бес его знает, – пожал плечами старик. – Может, зимовали, а может, на юг улетали дружной толпой. Кому-то придется посмотреть, как было дело. Пойдешь, если другого не сыщется?

Я молчал и смотрел на дорогу…

Утро началось с того, что закапризничала супруга – как вчера и позавчера.

– Так, – сказал отвергнутый муж и сел на постели. – У тебя наблюдается явное ослабление сексуального интереса к партнеру. И это всего через месяц после свадьбы!

– Хто ж знал, шо ты такий бедный? – пробурчала жена и повернулась спиной. – Говорил, шо бизнес имеешь, а шубу так и не купил… И в ресторан…

– Вообще-то, – заметил Натан, – до свадьбы ты по-украински не говорила и моими финансовыми делами не интересовалась. Однако в невестах ты «заводилась» с пол-оборота – в одно касание. И всегда была готова – что утром, что вечером!

– Ну, не хочется мне, – тихо простонала женщина. – Как ты не разумиешь?!

– Очень даже разумею! – ухмыльнулся Натан. – По науке ослабление полового влечения у женщины бывает только в двух случаях – третьего не дано.

– Книжек начитался…

– Ага! В любом медицинском учебнике написано: если женщина не хочет, значит, больна или ей партнер разонравился. У тебя голова не болит?

– Отстань, а?

– Кроме того, – продолжал Натан, – у тебя куда-то испарился интерес к кулинарии, чистоте в квартире, к живописи, театру, литературе и спорту. Зато резко усилился интерес к телевизору и телефону. Неужели на вашу сестру так действует штамп в паспорте?!

В ответ жена тихо всхрапнула – любимый сериал вчера кончился очень поздно. Кирилл сунул ноги в тапочки и отправился в санузел. Среди прочих процедур, он произвел там осмотр себя в зеркале. И остался доволен – всем, кроме небольших (ну, совсем маленьких!) залысин на лбу. «А повязки, наверное, уже можно снять. Или черт с ними? И как это я два «тычка» пером пропустить умудрился?! «Скользячки», конечно, но шкуру и куртку испортили, сволочи. Впрочем, их много было… И место неудобное… Ладно – пока не чешется!»

Думать по утрам вредно – это все знают. Натан тоже знал, но забыл. В итоге яичница подгорела раньше, чем он дочистил зубы. Это, впрочем, его не сломило: «Если, и правда, ее родня из Улголова нагрянет, разведусь к чертовой матери – нам не привыкать!»

Ездить на общественном транспорте Натан не любил. Причин тому было несколько, но главная из них – какой-то нездоровый интерес к нему особей женского пола. Чего они в нем находят, было совершенно не понятно, однако в былые годы не раз случалось, что в итоге просыпался Натан дома – но не у себя. На сей раз все обошлось благополучно: он открыл-таки дверь квартиры, которую уже начал было считать своей.

И обнаружил, что войти в нее не может: все пространство завалено огромными сумками, какими-то тюками, мешками и баулами. А из глубины доносится разноголосый украинский говор – мужской и женский.

«Свершилось! – догадался Натан. – Родня нагрянула. Теперь она моется в ванной, какает в туалете, на кухне пьет горилку с салом и скоро, наверное, начнет «спивать»! Зачем я здесь?»

Он тихо закрыл дверь и начал спускаться по лестнице: «Ключей целый карман – куда податься? Только не к Танькиным маляркам – после зарплаты это полный атас. Опять в подвал? А почему, собственно, нет? Считается, что в одну воронку снаряд дважды не падает…»

Это была беда, от которой некуда деться. Натан прожил в столице уже много лет, активно занимаясь предпринимательством. Однако разбогатеть по-настоящему так и не смог. Он прекрасно осознавал, что виной тому не столько бардак в стране и плохие законы, сколько свойства его собственного характера. В том числе вспыльчивость, доверчивость к женщинам и патологическая честность. Кое-какие доходы у него все-таки были и, временами, немалые – на две квартиры хватило! Правда, тогда они были дешевые… Однако первую он при разводе переписал на бывшую супругу, дабы избавиться от груза алиментов. Вторая «хрущевка» так и осталась его собственностью, но выгнать оттуда следующую отставную жену с тещей у него не хватило духа – воевать с женщинами Натан не мог. На третий брак он пошел лишь потому, что тут, казалось, была настоящая любовь, а не материальный интерес – у невесты имелась собственная квартирка в глухом «спальном» районе. И вот пожалуйста…

«Никаких перспектив, – уныло думал предприниматель. – Со всех сторон обложили! Сейчас мне и комнату снять не на что! В общем, денег нужно много и сразу, а где их взять? Принять на грудь большой заказ? Но гастарбайтеры и их хозяева заполонили все, безнадежно сбили расценки. Впору и мне войти в эту игру – начать работать с таджиками-узбеками! Но там сплошной криминал – не впишусь я, уже пробовал…»

Далеко уйти бездомный муж не смог – рядом остановилась не слишком новая «Ауди»:

– Скажите, пожалуйста, четвертый подъезд – это где? С какой стороны здесь счет?

– Да вот он, – ткнул пальцем Натан и собрался следовать дальше. Однако в машине, вероятно, успели заметить, что именно из этого подъезда он и вышел. Поэтому последовал следующий вопрос:

– Простите, а сто тридцать пятая квартира там находится?

– Ну, там, – кивнул Натан.

Это становилось уже интересно. Наплыв жениной родни обычно происходил по железной дороге. Эти же прибыли на иномарке. Кроме того, речь вопрошавшего была абсолютно чистой – так говорят лишь уроженцы Москвы или Питера, хотя бывает, конечно, по-всякому. «Впрочем, нет, совсем это не интересно, – подумал Натан. – Шли бы они все лесом! В подвале тепло и полно коробок от плитки – получится вполне приличное лежбище. А еще надо купить пива, шпроты и сыр…»

Натан успел прошлепать несколько шагов по лужам, когда услышал, как мягко чмокнула дверь машины за спиной. Сигнал опасности в мозгу вспыхнул мгновенно: «Сейчас выскочат бравы молодцы…»

По правилам элементарной техники безопасности надо было не прояснять ситуацию, а немедленно делать ноги – к ближайшему углу, причем, желательно, зигзагами. Однако прошедший день был слишком бурным, и Натан просто устал воевать. С другой (или с той же?) стороны у него возникла уверенность, что если дело дошло до разборки перед сотней окон, из которых все видно, то ловить ему уже нечего – не сегодня, так завтра! Кроме того, «бравы молодцы» обычно выскакивают из всех дверей сразу. Потенциальный покойник или калека остановился и повернулся на 180 градусов, готовый принять свою судьбу – в бою, конечно.

Оказалось, что ничего страшного не происходит: в салоне «ауди» горит тусклый свет, никого там нет, а водитель вылезает наружу. Роста он среднего, одет в длиннополое пальто, на голове у него шляпа.

– Простите еще раз, вы, наверное, здесь живете? – проговорил незнакомец. – Вы Натана Петровича Иванова, случайно, не знаете? Адрес у меня не точный, а дозвониться ему никак не могу!

«Становится все смешнее и смешнее, – подумал Натан. – Человек действительно явился по мою душу! Дозвониться до меня не могут те, с кем я не желаю общаться и, соответственно, даю неправильный номер телефона. Домашний же адрес не сообщаю никому никогда. Почему же он здесь? Кроме того, мужичок этот с виду крепенький, но у него подчеркнуто мирный имидж. Нормальный боец или стрелок не станет рисковать наступить на собственный подол или потерять «в деле» головной убор. Ботиночки, опять же, несерьезные… Все как будто специально режиссировано для контакта с агрессивным, но неопытным собеседником. Для полного комплекта не хватает присутствия в машине маленькой девочки с косичками или комнатной собачки. Впрочем, возможен и другой вариант объяснения – у меня паранойя или как там называется мания преследования? Так или иначе, но общаться надо».

– Означенный гражданин перед вами, – не слишком дружелюбно ответил Натан. – Только мой рабочий день закончился. Оставьте ваш телефон – завтра с десяти до одиннадцати я вам позвоню. Записываю!

Он вытащил из кармана первую попавшуюся бумажку (черновик сметы), ручку и сделал вид, что собирается писать.

– Как удачно получилось! – обрадовался незнакомец. – Мы чуть не разминулись! Я дам вам свою визитку – там все написано…

– Не надо!! – Натан выставил вперед ладонь и сделал шаг назад.

Разум тут был ни при чем: несколько секунд общения с этим дяденькой, его взгляд, его жесты подействовали прямо на подсознание – этот чудик в шляпе смертельно опасен! Он опасен, как змея, как леопард, как… В общем, вовсе не нужно, чтобы он лез в свой карман! Пистолета там, конечно, нет, но… Или это все-таки психоз?

– Не надо, – уже спокойнее повторил Натан, отступая еще на шаг. Он прикинул, что уйти от брошенного в лицо сюрикена, наверное, уже сможет. – Не надо давать визитку, просто скажите ваш номер телефона.

– Пожалуйста, – понимающе улыбнулся незнакомец. – Два-четыре-шесть-восемь-десять-двенадцать…

– А кто это будет? – не задать такой вопрос было бы просто неприлично. Натан и не собирался записывать имя-отчество контактера. Однако ответ чуть не сшиб его с ног:

– Виктория Юсуповна.

– Опа-на! – аж присел бизнесмен. – Та-ак, значит… А вы кто?

– Смирнов Валерий Павлович, – ласково улыбнулся незнакомец.

Только теперь Натан сообразил, что от своего дурацкого пальто мужик может избавиться одним коротким движением. То же самое с обувью – камуфляж чистой воды! «Да что же такое?! – мысленно возмутился Натан. – Почему он на меня так действует?! Ну, собственно говоря, понятно, почему… Наверное, это мастер, профессионал, а я рядом с ним просто уличный хулиган. Он таких, наверное, может валить пачками. Но причем тут Юсуповна?!»

– Владимир… Простите, Валерий Павлович, вы назвали знакомое мне имя, но с вами я…

– Разумеется, – кивнул Смирнов. – Если хотите, давайте поговорим. Только машину надо куда-то отогнать.

Натан чувствовал, что его «ведут», что собеседник выстраивает контакт в соответствии со своим планом, а сам он утрачивает контроль над ситуацией. Это было, пожалуй, обидно и опасно, но неизбежно. Претендовать можно было лишь на паритет:

– Сейчас во дворе не припарковаться, – сказал предприниматель. – Кроме того, приличных кафешек в округе нет, а в гости я вас не приглашу. Никак не могу – при всем желании!

– Тогда, может быть, махнем в институт? – понимающе улыбнулся Смирнов. – Виктория Юсуповна, наверное, будет рада вас видеть.

– В такое-то время?! – фальшиво удивился Натан. Он, впрочем, этой своей фальши и не скрывал. – А что за институт? Слушайте, давайте завтра! Говорят, что начищенные с вечера сапоги лучше надевать на свежую голову, а?

– Можно, конечно, и завтра, – пожал плечами Валерий Павлович. Он благожелательно улыбнулся собеседнику и, подобрав полы пальто, полез на водительское место. Там он уселся поудобнее и совершенно нейтральным тоном закончил фразу: – Можно, конечно, и завтра, но я бы советовал все-таки сегодня.

– Это почему же? – не удержался Натан.

– Да так… – пожал плечами Смирнов и пристегнул ремень безопасности. – Пути Господни неисповедимы, а мы лишь песчинки на длани Его.

В мозгах Натана что-то перещелкнуло, он шагнул к машине и сказал:

– Поехали! – подумал секунду и добавил: – Только я сзади сяду.

– Что так? – спокойно поинтересовался новый знакомый. Это был явно дежурный вопрос – Смирнов, кажется, прекрасно понимал, почему Натан не хочет сидеть с ним рядом. Но плохая игра лучше, чем хорошая война, и Натан объяснил:

– Понимаете, я сам водитель. Когда другой рулит, я переживаю и ничего не могу с собой поделать. Инстинкт такой!

– Знакомо, – принял аргумент собеседник. – Ну, поехали!

– В институт, да? А где это?

– Второй Пригородный, шестнадцать.

– Не ближний свет! – констатировал Натан.

Двигатель машины работал практически беззвучно, новый знакомый рулил в узком дворовом пространстве просто мастерски, а Натан смотрел на его руки, держащие руль. Хорошие это были руки – мозолей на костяшках как бы и нет. В том смысле, что «возраст мозолей» этот человек пережил уже давно. И вежливый, гад!

– Это точно, Натан Петрович, – охотно признал Смирнов. – Далековато мы живем, зато в ту сторону пробок не бывает. Музычку вам включить?

Такие места есть, наверное, в каждом приличном мегаполисе: окраина, забор – бетонный или деревянный, местами с колючей проволокой. За забором некие сооружения – то ли недостроенные, то ли брошенные и развалившиеся. На заборе и на сооружениях местами красуются огромные плакаты, возвещающие о том, что здесь «Шиномонтаж» или «Оптовый магазин». Такой забор может тянуться на многие километры, и никаких признаков жизни за ним нет. Но жизнь там, конечно, идет. Кое-где встречаются ворота с КПП и охранниками в форме. Иногда без формы… Иногда к таким воротам даже приурочена автобусная остановка! Изредка у таких ворот размещается бетонно-стеклянное сооружение, светящееся огнями в ночи. У входа в эту конструкцию обычно множество табличек, напоминающих мемориальные доски: и такой НИИ здесь находится, и этакое Управление! В общем, нормальный параллельный мир рядом с нами. Натан понял, что везут его в одну из этих «черных дыр», но решил не сопротивляться – невзрачный (но очень опасный!) мужик на дешевой иномарке назвал пароль – «В. Ю.». Значит, он свой! В том смысле, что сопротивляться бесполезно…

Все было, в целом, предсказуемо: прожектора, шлагбаум, парни в бронежилетах с короткоствольными автоматами, небрежный кивок водителя, ангар, переходы с люминесцентными лампами. Но чем дальше, тем пейзаж становился цивильнее! Натан изо всех сил старался не утратить ориентацию. По его прикидкам получалось, что в итоге они оказались ниже уровня земли – спускались больше, чем поднимались. Только вряд ли глубоко – ну, может, метров на 10–15. Впрочем, тут все было как у всех: дверь, за ней приемная с секретаршей, а там еще одна дверь. Обстановка и облицовка не шибко новая, но добротная – явно не «азеры» делали и не вчера. Невзрачный спутник Натана в своем длиннополом пальто проходил сквозь все кордоны как горячий нож сквозь масло. Только перед последней дверью он остановился, символически постучал, получил ответ, сделал приглашающий жест и… испарился.

– Ой, Натан Петрович! Сколько лет, сколько зим! Как я рада вас видеть! – В. Ю. откатилась на кресле от компьютера, вскочила на ноги и протянула руку.

По старой традиции Натан взял ее кисть, но не пожал, а повернул тыльной стороной вверх, склонился и коснулся губами холеной кожи.

В. Ю. этот прием всегда нравился, а окружающих слегка шокировал – на светского льва Натан манерами и внешностью никак не походил, скорее наоборот. Тем не менее, пожимать руку женщине ему всегда казалось неправильным – это же чисто мужское приветствие! Шутки ради он однажды «поцеловал ручку» шефине. Эффект его удовлетворил, прием закрепился и даже нашел последователей среди широкой публики соответствующего узкого круга. В какой-то мере это было ответом на ее манеру обращаться к молодежи исключительно на «вы».

Рост В. Ю. слегка зашкаливал за 180 см, фигуру она имела изящную и пропорциональную. А еще она имела степень доктора наук, звание «профессор», четверых детей от трех мужей, чудовищный объем «оперативной» памяти и феноменальную способность к коммуникации с нужными людьми при отнюдь не ангельском характере. Под руководством этой дамы Натан когда-то отработал две производственных практики. Дело было в краях весьма удаленных и малонаселенных.

– Садитесь, Натан, располагайтесь удобнее – вот сюда, в кресло! Сейчас Светочка чай принесет! У нас печенье овсяное с орехами есть – я знаю, вы такое любите!

– Что ж, – покорно вздохнул бывший практикант, – раз у вас нет спирта, придется пить чай. И печеньем закусывать, если сало кончилось!

Юмор данной шутки заключался в том, что технического спирта у В. Ю. всегда было хоть залейся, но никто его не пил, а сало она терпеть не могла и всячески порицала сотрудников за его употребление. В данном случае это был как бы пароль, кодовая фраза, означающая: «Я ничего не забыл, каким был, таким и остался…»Пароль был принят:

– Господи, и как вы можете есть такую гадость?! Это же вредно!

– Зато вкусно.

– Ох, что-то вы устало выглядите, Натанчик! Может быть, поужинать хотите? Светочка сейчас разогреет – там у нее картошка осталась и салат…

– Виктория Юсуповна! – Натан «обворожительно» улыбнулся и сделал останавливающее движение рукой. – Зачем мне вас обманывать?! Конечно же, я хочу и картошку, и салат – с утра толком не жрамши! А у вас в приемной имеется микроволновка и суетится знакомая мне девочка. Давайте я туда пойду, она меня покормит, а потом вернусь и буду в вашем распоряжении. Или вам заняться нечем, кроме как меня кормить!?

– Ах, да, вы же со Светочкой знакомы! – всплеснула холеными ручками В. Ю. Она явно обрадовалась сделанному предложению. – Ну, идите, пообщайтесь, только недолго!

Есть Натану действительно хотелось по-черному: две шавермы за день – это маловато. Но еще больше ему хотелось снять грязные обмотки бинтов на руках и посмотреться в зеркало, чтобы не мучиться сомнениями по поводу состояния своего лица.

С тех пор, как они в последний раз виделись, Света нажила пару детей и десяток лишних килограммов. Кроме того, она стала кандидатом наук, но, при этом, перестала быть «восходящей звездой» этой самой науки. Зато готовить она не разучилась – мастерство, как говорится, не пропьешь! Натан посетил туалет, где пописал, умылся, привел в порядок руки и причесался. Потом он поел картошки с салатом, поболтал «за жизнь» и отправился «на прием». Ему не было страшно – он считал себя независимым и свободным, как… кое-что в полете.

В начале беседы В. Ю. почему-то захотелось вспомнить прошлое. Это несколько настораживало, но Натан решил отдаться ее воле. Да и приятно, черт возьми, вспомнить былое!

– …Так прямо и ударили – при всех?! – в глазах ученой дамы горел искренний девичий восторг.

– Ну, не при всех, конечно, – солидно уточнил Натан, – но народу на кафедре было много!

– Так ему и надо, з-з-л-лодею! Вы просто молодец, Натан! Мне самой иногда так хотелось ему вр-резать! А потом? Потом как вы?..

– Виктория Юсуповна, – Натан допил кофе и аккуратно поставил чашечку на блюдце. – Ну, зачем вы спрашиваете? Вы же знаете историю с моим дипломом лучше меня, правда?

– Так то ж слухи, а то – из первых уст! – не отставала начальница.

– Никто не врет так, как очевидцы! – философски заметил Натан и попытался сменить серьезную тему на шутливую: – День у меня сегодня получился какой-то уж очень научный: то с плиточниками про путешествия во времени целый час болтал, теперь вот в институте загадочном оказался. Надеюсь, вы не имеете отношения к этим сколковским шуточкам? Ну, там, хронотуризмам всяким?

– Очень даже имею, – неожиданно серьезно ответила В. Ю. – Только это не шуточки.

– ?! – Натан демонстративно вытаращил глаза, изображая крайнюю степень изумления.

– Точнее, не совсем шуточки. – Она слегка смягчила тон: – Видите ли, Натан, проблемой перемещения во времени начали заниматься на государственном уровне очень давно – в том числе здесь. То, что сейчас представлено в Сколково – лишь надводная часть айсберга, которую можно показать широкой публике.

– Угу, – ухмыльнулся предприниматель, – проглотил нано-пилюлю и оказался в каменном веке!

– Согласитесь, что это приятнее, чем укол в ягодицу, – в тон ему улыбнулась женщина. – А совсем не глотать и не колоть нельзя – народ не поймет!

– Это точно, – охотно согласился Натан. – Я и сам такие приемчики применяю. У меня пацаны перед тренировкой медитируют: к земле-матери обращаются и Велесу молятся. Затрат никаких, а эффект налицо: никому и в голову не приходит, что старинный «русский бой», по сути, новодел последних лет!

– Не удивительно! – рассмеялась В. Ю. – Вы же, кроме прочего, еще и психологии учились!

– Эх, чему я только не учился…, – вздохнул предприниматель, – да не выучился! А зачем я вам понадобился, Виктория Юсуповна? Если не секрет, конечно?

– Нет, не секрет. К нам поступил заказ. И настоятельно было рекомендовано, – В. Ю. показала глазами на потолок, – его принять и выполнить. Сроки очень жесткие.

– А-а, проблема с исполнителями! – догадался Натан. – И в трудный момент вы вспомнили о моей скромной персоне, да?

И вдруг он осознал смысл предыдущих фраз и юмор всей этой ситуации:

– Погодите… Так это что же… Вы меня в прошлое заслать хотите?!

– Ну, примерно, так, – невозмутимо кивнула В. Ю. – По своим психофизическим данным вы вполне подходите для этого дела. Правда, надо пройти еще несколько тестов.

– А сдавать кровь, мочу и кал на яйцеглист не надо?

– Это же прошлый век, Натан! – слегка оскорбилась начальница. – Сейчас мы такую информацию получаем другими методами. О вашем физическом здоровье уже все известно. Хотите, распечатаю?

– М-м-м… – растерялся Натан. – Попозже, пожалуй. Так что же?

– Если вы соглашаетесь, если благополучно проходите тесты, то мы заключаем с вами договор, и вы отправляетесь на задание. Я думаю, оно займет не больше суток. В случае успеха вы получите гонорар – большой. В случае неудачи – поменьше. После этого будете свободны, если, конечно, не изъявите желания работать с нами дальше.

– Погодите-погодите! – затряс головой Натан. – Вы хотите сказать, что вся эта чехарда с хронотуризмом не развод публики?! Да вы что?!!

– Кажется, я это уже сказала, – поджала губы В. Ю. – Повторить?

– Но законы природы… Бабочка Бредбери… Причинно-следственные связи…

– Перестаньте лопотать, Натан! – шлепнула она ладонью по столу. В голосе В. Ю. зазвенела сталь – та, которой нормальному человеку противопоставить нечего: – Возьмите себя в руки! Вы полагаете что все, в чем не разбираетесь, является обманом или глупостью? Я была о вас лучшего мнения!

– Да нет, я ничего… – стушевался Натан.

– В данном случае от исполнителя потребуется лишь добыть информацию. Причем очень ограниченную. Причем в совсем недавнем прошлом.

– Но… – он еще пытался сопротивляться, но это явно была уже агония.

– Натан, может быть, вы сначала войдете в курс дела, все обдумаете, а потом будете возражать и спорить?

– Ну, давайте, войду, – пробормотал бизнесмен. – Это далеко?

– Это как раз рядом! – усмехнулась В. Ю. и повернула к нему плоский монитор. – Смотрите и слушайте – запись поступила к нам неделю назад.

На экране появилось лицо пожилого человека. Глаза его смотрели с бесконечной печалью. Человек заговорил – как-то доверительно и проникновенно:

– Дорогой друг! Наверное, я никогда вас не увижу и не узнаю вашего имени. И, тем не менее, буду глубоко признателен за оказанную мне услугу. Брат моего отца был геологом и работал на Севере. Он погиб в одной из экспедиций, и его тело не смогли вывезти. Оно, вероятно, так и лежит в вечной мерзлоте полярной пустыни. Если бы он был жив, в декабре этого года мы отмечали бы его юбилей… Наша семья решила хоть что-то сделать в память о нем, хотя бы узнать место его захоронения. Однако и это оказалось не просто. Документы той экспедиции утеряны, известно лишь, что тело оставили в шурфе номер тринадцать – пятьдесят четыре. Где находится этот объект, нам так и не удалось установить. Осталась лишь одна возможность – отправиться в прошлое и выяснить все на месте. Сделайте это, дорогой друг, сделайте это ради памяти о хорошем человеке.

Ваша заброска и экипировка будут оплачены по самому высокому тарифу. По возвращении вы получите гонорар в размере пятидесяти тысяч долларов США. Деньги могут быть выплачены вам наличными либо переведены на ваш счет в Сбербанк России или любой другой по вашему выбору. И помните, дорогой друг, непременным условием вашей миссии является конфиденциальность. Желаю успеха!

– Вы знаете, кто это такой? – спросила В. Ю., устанавливая монитор в прежнее положение.

– Вроде где-то видел, – пожал плечами Натан. – Но водку с ним точно не пил и дел никаких не вел.

– Еще бы! – хмыкнула начальница. – Это же Ненашин – простой российский миллиардер.

– Тот самый?! Во-от оно что!

– Можете смеяться, но деньги он действительно перевел – оплату переброски и, плюс к этому, нехилое пожертвование на развитие хронотехнологий.

– А мне?

– Вам – при личной встрече после возвращения. Ну, не с ним, конечно, а с его агентом. Если хотите, можете потребовать аванс – такая договоренность в принципе была.

– А знаете, Виктория Юсуповна, пожалуй, вы меня убедили и без аванса, – сказал Натан. – Этот олигарх – солидный дядя, вряд ли он из-за полусотни штук баксов пойдет на откровенное кидалово. Логично?

– Вполне. Так что же, Натан, вы беретесь за это дело? У вас, конечно, масса вопросов, но прежде чем вы получите секретную информацию, необходимо…

Раздался короткий стук и, не дожидаясь реакции, дверь приоткрылась. В кабинет шагнул молодой мужчина в черном халате.

– Можно?

– Сергей Семеныч, я же просила!..

– Виктория Юсуповна, зафиксирована несанкционированная попытка получить доступ к файлам системы «Зет».

– Опять?!

– Да, только на этот раз атака могла оказаться удачной…

– Что-о?! – Начальница аж привстала в своем кресле. – Система заряжена на самоликвидацию при утечке! Десять лет работы! Блокируйте все!

– Все – не получается…

– Черт знает, что такое! – Казалось, В. Ю. мгновенно постарела и стала выглядеть так, как и положено женщине ее возраста. Она почти кричала:

– Что вы стоите?! Немедленно!.. Сейчас же!.. Нет, я сама! Ах, да… Натан, обязательно дождитесь меня! Это касается вас!!

– Авария? – поинтересовался предприниматель.

– Пока еще нет, но… Возможно, вам придется пробыть у нас несколько дней! Мы всех предупредим, со всеми договоримся! Сидите здесь!

– Вот это я попал! – ухмыльнулся Натан.

– Здесь вам ничто не угрожает!

– А где угрожает? – с некоторым беспокойством в голосе спросил предприниматель.

– Везде, кроме лаборатории! – твердо заявила В. Ю., уже от двери. – Я все объясню! Сейчас вернусь и продолжим!

Она буквально вылетела из кабинета, оставив дверь открытой. Натан стал ждать, поглядывая на часы. Времени для размышлений оказалось более чем достаточно: «Как хотите, но что-то здесь не чисто. Криминала, может, и нет… Как-то не верится, чтобы олигарх вложил крупные деньги в поиски могилки собственного дяди – комедийность какая-то присутствует. Кроме того, зачем понадобился именно я? Что, не нашлось желающих за сутки заработать пятьдесят штук баксов? Или… Может быть, действительно, именно мои психофизические данные для этого мероприятия подходят? Интересно, это какие-такие данные?! Впрочем, есть еще один фактор… Им же наверняка известно, что Натан Иванов ведет образ жизни, при котором ничего не стоит получить травму, несовместимую с жизнью. Это во-первых. А во-вторых, у меня масса приятелей, знакомых и даже жена имеется, но никто из них не удивится, если я погибну или исчезну. Никто не будет докапываться до истины или мстить. В этом смысле я действительно подхожу… на роль смертника. Наверное, по нынешнему раскладу жизни можно было бы и рискнуть, но не за пятьдесят штук баксов! И вообще, пора наконец поумнеть и перестать ввязываться в сомнительные мероприятия! Мало меня кидали и разводили? Нет, хватит – надо линять отсюда!»

План побега был простым и мудрым. Натан вышел в приемную, где Света сосредоточенно изучала цветной журнал.

– Ты все пашешь? – он ласково улыбнулся. – Все трудишься не покладая лап?

– Ага, – улыбнулась женщина, – без сна и отдыха!

– Не пойму: вы в ночную смену работаете? Или вообще круглосуточно?

– Ну, что ты! Это называется «скользящее расписание» и «ненормированный рабочий день», – пояснила старая знакомая. – Мы всегда начинаем и заканчиваем в разное время. Нам за это доплачивают.

– А куда твоя шефиня делась? – равнодушно поинтересовался Натан. – Мы с ней обо всем уже договорились, уже прощаться начали, и тут ее как ветром сдуло – нет и нет!

– Случилось, наверное, что-то, – пожала плечами женщина. – Ты работать у нас будешь, Нат? Вот здорово!

– Да, похоже на то… – кивнул будущий сотрудник. – Слушай, выпусти меня отсюда!

– Без нее неудобно… Ругаться будет, ты ж знаешь!

– Если В. Ю. тебя уволит, я возьму тебя в свою бригаду, и нам будет хорошо! – заверил Натан. – Я смогу каждый день видеть тебя, встречать улыбку твою!

– Ты все такой же, Натанчик, – засветилась улыбкой Света. – Ну, потерпи еще немножко, а?

– Не могу! Я на свидание опаздываю! – Гость стукнул себя в грудь, склонился к ее ушку и громко зашептал: – Ей, конечно, до тебя далеко… Но ты же меня бросила, изменила, разлюбила и разбила мою судьбу! Я изнемогаю в муках, я пытаюсь научиться жить без тебя! Только жизнь мне уже не мила! Отпусти, коварная, я… завтра приду!

– Так надо же с сопровождающим, – пробормотала покрасневшая секретарша, – а мне уходить нельзя!

– Только не говори, что ты не придумала еще способа отлучаться! – отверг этот жалкий аргумент Натан. – И потом, можешь же ты, скажем, пойти в туалет!

– Ой, Натанчик, доведешь ты меня до греха…

– Обязательно доведу, – твердо пообещал старый знакомый. – Даже не сомневайся. Пошли!

Сказать, что время было позднее – не сказать ничего. Метро не то что закрылось, оно должно было уже скоро открыться! Все это Натан осознал, оказавшись на воле. Он вдохнул свежий воздух, посмотрел на звезды и понял, что… вот прямо сейчас заснет! Идеальный вариант – взять тачку, назвать адрес и ехать. А потом спать, спать, спать… Но откуда в этой пустыне тачки?! И куда ехать?! Ну, попал…

В дальней дали неосвещенного шоссе засветились фары и шашечки над ними – такси! Не раздумывая, Натан поднял руку. Нечто совсем непритязательное остановилось возле него, дверца открылась:

– Садись!

– Угу, – сказал Натан, плюхаясь на сиденье. – Бульвар Преобразователей… Впрочем, нет, мне туда не надо.

– А куда надо?

Наверное, что-то Натан ответил. Но что именно, он не запомнил.

И было утро. И солнце сияло. Точнее, оно мерцало в туманной мгле где-то впереди и слева между высотками. И все было хорошо, кроме…

Натан обнаружил, что сладко спал на переднем сиденье некоей легковушки. Сиденье было отодвинуто назад, дабы обеспечить ему максимальный комфорт. А на груди – ремень безопасности – пристегнут, как и положено.

Вот только попытки его отстегнуть или оттянуть ни к чему не привели.

Будучи водителем с немалым стажем, Натан озаботился: «Что за фигня?! И, вообще?!..»

Впрочем, в своих путах он дергался недолго: дверца чпокнула, и водитель занял свое место рядом с ним:

– Проспался?

– Э-э, Валерий… Павлович?

– Угу.

– Блин горелый, куды от вас деться?! Это что… Светка мне клофелину в чай плеснула?

– Натан Петрович, не надо хамить, ладно? – ласково попросил водитель. – У нас суперсовременные технологии, мы впереди планеты всей, а вы про какой-то клофелин!

– Виноват, исправлюсь! – хмыкнул предприниматель. – А как на счет естественных надобностей?

– Вперед! – кивнул фальшивый таксист. – Вон кустики. Салфеток дать?

– Не, пока не надо, – отказался Натан. – Ремень…

– Так отстегните – теперь получится!

– Ага…

Опустошение мочевого пузыря в сочетании с дыханием свежим воздухом оказали на Натана благостное впечатление. Он взбодрился и опять почувствовал себя человеком, которого просто так не возьмешь. Вот только бодаться оказалось не с кем – коварный водила, он же охранник или сотрудник службы безопасности сидел в машине и зевал во весь рот – похоже, он отчаянно хотел спать.

– Ну, и хрен ли? – не очень уверенно вопросил предприниматель. – Нафига все это надо?

– Слушай, Натан, ты, честно говоря, задолбал, – вяло проговорил Валерий Павлович, вдруг перейдя на «ты». – Мне уже до хрена лет. Я нашел непыльную работенку, за которую даже деньги платят. Хорошие. И вот возникают из небытия всякие…и! Да вашего брата вычислять и брать – детский сад на прогулке. Ну, что, что ты рыпаешься?! Пока тебя не отпустят, никуда ты не денешься. В бега, значит, пошел, соскочить решил, да?

– Да на хрена ж я вам сдался?! – с некоторым отчаянием в голосе вопросил Натан. На самом деле он прикидывал, куда в местном пейзаже можно рвануть. Получалось, что некуда.

– А что, тебе и правда интересно?

– Ну, типа…

– Тогда давай разговаривать. Спрашивай!

– Спрошу… – Натан потер глаза, помассировал лицо. – Чтой-то вы, Валерий Павлович, вдруг жлобить начали? А вчера интеллигента изображали – ах, простите, ах, извините!

– Слушай, Натан, по молодости меня учили многому – серьезно учили. В том числе и тому, как надо выстраивать контакт. Вчера от меня – интеллигента – ты не убежал, но перепугался до смерти. Что и требовалось доказать. Сейчас я предложил тебе более простую форму общения – решил, что так тебе будет легче. Хочешь, давай опять на «вы» и по имени-отчеству.

– Да ладно! – отмахнулся предприниматель. – Наверное, ты прав… Валерий Палыч.

– Угу, – кивнул собеседник. – Кофе будешь? У меня тут термос.

– Ну, наливай, – вздохнул Натан. – Раз пошла такая пьянка…

В расслабленном молчании они выпили по чашке, потом по второй, и термос опустел. Закурили, стряхивая пепел каждый в свое окно. На душе слегка полегчало, в мозгах прояснилось.

– Так ты отказался? – спросил Валерий Павлович. – Или как?

– По крайней мере, согласия не давал, – честно ответил Натан. – А потом какое-то ЧП приключилось, и меня оставили в покое. Ну, я почесал репу и решил, что на фиг это мне не нужно и слинял. Вот и все дела.

– Шустрый! А сколько предлагали, если не секрет?

– Полсотни штук зелени. Агент заказчика со мной рассчитается по возвращении – наликом или как захочу! В общем, фигня… Хватит мне разводов – не маленький уже! И где ж тот агент?!

– Перед тобой.

– Опа! – скривился Натан. – Будем знакомы! А я – Иванов!

– Не выеживайся! Тебе что, трудно сходить в прошлое и узнать, где похоронили дяденьку нашего шефа?

– Слушай, Валерий Палыч, в дармовой сыр я не верю, поскольку в мышеловках уже бывал. Скажи что-нибудь интересное, или я пошел.

– Ладно, – кивнул собеседник. – Ты когда-нибудь про ковинит слышал?

– Не-а! Это что ж такое? – продемонстрировал эрудицию предприниматель.

– Минерал, кажется, вроде слюды. Точно не скажу – сам не знаю. Зато знаю, что встречается в природе он исключительно редко и в малых количествах.

– В грамм добыча – в год труды? – хмыкнул Натан.

– Ну, я думаю, счет идет на миллиграммы, – вполне серьезно ответил агент. – В общем, свойства этой дряни открыли не очень давно. Она в разных супер-хайтеках использоваться может. Будь ее вволю, был бы грандиозный технологический прорыв в светлое будущее.

– И на Марсе станут яблони цвести, – понимающе кивнул Натан. – Ну и?..

– В общем, все развитые страны этот ковинит втихаря ищут – и у себя, и в недоразвитых, естественно.

– Наши, конечно, тоже?

– Ясен перец! – охотно подтвердил Валерий Павлович. – Только наши самые хитрозадые оказались. У нас же вся страна более-менее геологами исхожена и изучена. Отовсюду есть пробы горных пород и образцы всякие. В общем, Ненашин подобрал под себя все российские дела по ковиниту, получил госзаказ. Под это дело сварганили компактный экспресс-анализатор и давай через него старые камушки пропускать – типа, ревизию хранилищ производить, чтоб никто не догадался.

– Нашли что-нибудь? – уныло спросил предприниматель, уже предчувствуя ответ.

– Ты знаешь, самое смешное, что действительно нашли! Правда, у черта на рогах – где-то между Леной и Чукоткой.

– Так в чем же проблема?

– А проблема в том… Короче, наши советские геологи по своим инструкциям брали пробы со всей изучаемой территории. Я уж точно не помню, но, типа, с каждых ста квадратных километров должно быть взято, скажем, пятьсот проб или, может, тысяча. И место взятия каждой на карте помечали.

– Угу, «карта фактического материала» называется, – машинально пояснил Натан.

– Во-во! – обрадовался собеседник. – Ты небось лучше меня эту кухню знаешь! Короче, на территории примерно в пару-тройку десятков тысяч квадратных километров в пробах оказалось повышенное содержание этого самого ковинита. А кое-где очень даже большое.

– Аномальное…

– Именно! В некоторых местах его хоть лопатой греби! Только район этот, как мне объяснили, какой-то пакостный – тундра там, болота, камней на поверхности почти и нету. Что уж там геологи изучали, без бутылки не понять.

– Вторичные ореолы рассеяния, наверное, – вздохнул Натан.

– Ну да, что-то в этом духе! – обрадовался подсказке собеседник. – И, самое главное, никто не может понять, где все это богатство находится, откуда пробы?

– Так не бывает, господин агент! – категорически воспротивился Натан. – Советская геология была пробюрокрачена вусмерть! Каждое действие сопровождалось кучей бумаг. Составлялись планы работ и полевые задания, потом защищались отчеты – полевые, промежуточные и окончательные. И все это не в одном экземпляре! А материалы поисковых отрядов и все, что связано с полезными ископаемыми, считалось секретным и хранилось особо! Так что не надо мне грузить романтику по Джеку Лондону!

– Это ты мне не грузи, геолог хренов! – по-стариковски ворчливо озлобился Валерий Павлович. – Тут не романтика, а обычное наше раздолбайство! Дурак-начальник отправил отряд в тундру, чтобы отчитаться и закрыть тему. Пока мужики пахали, управлению срезали финансирование – даже администрации еле на зарплату хватало. Уже снег вот-вот ляжет, людей вывозить надо, а вертолетчики без предоплаты лететь отказываются! В общем, хватили лиха ребята. Кажется, они своим ходом выбирались. Все камни вытащили, только часть документации растеряли. А она уже никому толком и не нужна – их управление в стадии расформирования и слияния с соседним. Или что-то в этом духе… От всех пертурбаций начальник отряда схлопотал сердечный приступ и помер. А карту эту самую – с точками, где пробы – он сам и составлял. С ним рабочие были, но с них какой спрос? Вездеходчик мог бы помочь, так он погиб три года спустя.

Валерий Павлович помолчал, переводя дух, и продолжил:

– Конечно, известно, где этот отряд должен был работать. Территория, надо сказать, огромная. Но они не всю ее изучали, а как бы дырки затыкали, которые предшественники оставили.

– А где они бумаги свои растеряли? – задал совершенно естественный вопрос Натан.

– Слушай, тебя и без меня проинструктируют, не боись, – заверил собеседник. – Разбрасываться деньгами просто так никто не будет. Но, если не терпится, могу сказать. Скорее всего, тебя отправят в поселок Тайск в осень девяносто какого-то года. Доволен?

– Просто счастлив, – мрачно сказал Натан. – Я там почти местный, а все остальные кандидаты, надо полагать, либо глубокие старики, либо не дееспособны.

– Ну, раз понимаешь, тогда не дури, не создавай мне проблем. Если отказываешься, так и скажи. Если пойдешь…

– Нет, – твердо сказал Натан. – За пятьдесят штук баксов ищите другого дурака. В юрский период к динозаврам я бы за эти деньги сходил… Но туда?!

– Пятьдесят – это так, как бы официально… – пробормотал Валерий Павлович. – Не будь ребенком…

– Ага, – кивнул Натан. – Разговор приобретает деловой оттенок. Так что надо?

– Оригинал карты этого самого фак-мата. Оригинал, составленный В. А. Панариным лично! Что с этого поимеет хозяин, тебя не колышет.

– Планшет карты с точками, нарисованными рукой автора? – уточнил Натан.

– Именно! Номер одной из них тебе известен – чтоб не попутал. Сканированная копия не прокатит.

– Угу. Сколько?

– Сто штук.

– Смеешься?!

– Конечно! – улыбнулся Валерий Павлович. – Если дело выгорит, хозяин, наверное, хорошо наварится. Проси сразу пол-лимона.

– Не-а! – ухмыльнулся Натан. – Лимон! Не рублей, конечно. И обсудим, что сверху!

– Ну, ты и борзый! – одобрительно кивнул собеседник. – А шесть сотен тебя не устроят?

– Слушай, я пошел! – решительно заявил Натан. – Подкинь меня до остановки, и забудем этот смех!

– Сам дойдешь, тут рядом, – усмехнулся агент. – А семь?

– Перестань, Валерий Палыч! Твои что ли деньги?! Или ты процент с экономии иметь будешь? Я же сказал: базар начинаем после лимона зелени!

– Ладно, – вдруг стал серьезным собеседник. – Базар после лимона – вас понял!

– И обсудим, как я его получу, чтоб без… Сам понимаешь.

– Угу. Так что, едем к Юсуповне?

– Она же спит!

– Она, по-моему, никогда не спит! – сообщил Валерий Павлович. – Но ты принял решение?

– Принял! – твердо ответил Натан. – Мне нужен лимон для дела и еще две сотни на мелкие расходы. Светит?

– Да.

– Тогда поехали! – решительно сказал Натан.

– Поехали, – сказал Валерий Павлович, поворачивая ключ зажигания. – Только все эти дела – между нами. Официально ты получаешь пятьдесят.

– Понял, не дурак…

Секретарша Света выглядела побитой и заплаканной. В. Ю. наоборот – была холодна и величественна, как айсберг. Впрочем, даже ее изощренный камуфляж не мог скрыть темные круги под глазами. Натан посмотрел на нее, подумал и решил, что рассыпаться в извинениях, пожалуй, не будет.

– Виктория Юсуповна, я виноват перед вами и перед Светой. Но так было нужно. Полагаю, после случившегося вы не захотите больше иметь со мной дела. Что ж… – он начал подниматься из кресла.

– Сидите! – последовал приказ. – Или выкладывайте пятьсот тысяч долларов и можете быть свободным. Именно таков аванс за вашу миссию. И он, по сути, уже истрачен.

– Разве я успел взять на себя какие-то обязательства?! – изумился Натан.

– Формально нет, – отчеканила В. Ю. – Вот ваш пропуск. А деньги я сама верну заказчикам. Зарплата у меня хорошая, дети взрослые. Вы свободны!

«Блеск! – подумал Натан. – Один – ноль в ее пользу. А ведь ежику понятно, что никуда она от меня не денется. Пожалуй, надо не воевать, а дать ей дорогу к миру».

– Виктория Юсуповна, вы же давно меня знаете. Кроме того, наверное, располагаете моим психологическим портретом и рекомендациями по обращению с таким злобным животным, как я. Верно?

– Вы поступили по-свински.

– А вы? – не сдержался Натан.

– Что-о?!

– Ну, сами смотрите: вам понадобился человечек для путешествия в прошлое. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять в «когда» и «куда». Похожее время и место описал Крейчмар в «Хрониках…». Читали, наверное? Да вы там и сами бывали… И, конечно, понимаете, что продержаться там сутки не сложно. А вот вступить в контакт, что-то сделать… На смерть посылаете? Скажите честно, я имею право так думать?

– Вы… имеете… право… думать… как угодно, – медленно проговорила В. Ю. и прикурила сигарету чуть дрогнувшими пальцами. – Работать будете?

– Буду.

– Тогда за дело. И без сантиментов!

Как выяснилось, стартовать ему все-таки придется из того самого купола в Сколково. Экипировку подбирать там же. Для этого ответственного дела консультант Натану не понадобился. Он выбрал: брезентовый рюкзак, бушлат, «энцефалитный» костюм – штаны и рубаху, болотные сапоги, а на «сменку» – туристические ботинки типа «трилобит», носки, портянки, вязаную шапочку, сигареты «Прима» без фильтра, перочинный ножик с шилом, эмалированную кружку, алюминевую миску и ложку. А потом предъявил требования: рюкзак должен быть потертым и рваным, бушлат засаленным возле ворота и прожженным в нескольких местах, штаны и рубаха вылинявшими и застиранными до белизны (желательно проварить в ведре с хозяйственным мылом, а потом снова засалить), голенища сапог исцарапаны и с заплатками (но без дырок под ними!), а каблуки стесаны сзади почти до основания, носки с дырками на пятках, портянки грязные, шапочка с дырками, эмаль на кружке обколота, а миска помята. На вопрос об оружии Натан только посмеялся – в тех джунглях с ним гораздо опаснее!

И еще одна немаловажная деталь: к бушлату изнутри должны быть пришиты карманы. Куски брезента, грубо приметанные толстыми нитками. Это пожелание вызвало недоумение и, соответственно, вопросы: в каком месте карманы, какой формы?! Натан ответил однозначно и просто: чтоб четыре поллитры помещались, и было незаметно! Да, еще карман изнутри на спине – мало ли что заныкать придется!

С приборами тоже все было просто. Натан отказался что-либо делать в прошлом, кроме выполнения основного задания. Соответственно, возьмет с собой он только то, без чего обойтись нельзя – таймер. Этот прибор закамуфлировали под наручные часы – дешевейшую китайскую поделку с массой ненужных кнопочек и циферблатиков. Натана заверили, что эти «часики», принципе, можно бросать в костер и подкладывать под асфальтовый каток, но лучше, конечно, этого не делать.

А вот финансовые условия – формальные и неформальные – оказались хитрыми, но Натан не нашел, к чему придраться. Официально он – простой хронотурист, чье путешествие оплачивает богатый «дядя». Пятьдесят тысяч он получит в случае, если вернется живым и добудет хоть какую-то информацию по интересующему вопросу. А вот если… Тогда он получит много денег, может стать совсем немелким акционером весьма солидного предприятия и т. д.

– В общем, стимул теперь у тебя есть! – сказал Валерий Павлович, когда Натан подписал последний документ.

– Угу, – ответил предприниматель. – А ты знаешь, что такое «стимул» в буквальном смысле?

– М-м?

– Мне рассказывали, что это деревянный клин, который древние греки ударом киянки загоняли в задницу лошадям, запряженным в боевые колесницы. После этого бедные лошадки, обезумев от боли, неслись на врага, круша все на своем пути. Потом они не выживали.

– Круто! – признал агент. – Ну, значит, стимул есть не у тебя. Он есть в тебе. Вперед!

– Да будет так… – вздохнул хронопутешественник.

Натан распрямился, поправил рюкзак, оглядел окрестности и горестно вздохнул. Было отчего: вокруг простиралась унылая тундра, украшенная кое-где по-осеннему пестрыми кустами ольхи и зарослями полярной березки высотой примерно по колено. На кочках в изобилии чернели ягоды шикши, кое-где краснела брусника. Этим продуктом, вероятно, активно питался хозяин здешних мест, а потом возвращал отходы природе. В общем, хронопутешественник находился прямо в куче медвежьего «навоза», состоявшего из почти не переваренных ягод. Веял легкий ветерок – метров десять в секунду – и нес прохладный дождичек или просто морось. Натан вспомнил, что здесь эту гадость называют «бус» или «замазка». А областной центр, до которого отсюда многие сотни километров, зовется «Столицей». Подразумевается, что столица-то он, конечно, столица, но еще того края. А места, где нормально живут нормальные люди, здесь обозначают термином «Материк» – это о-очень далеко!

В паре сотен метров над головой располагалось небо, представлявшее собой то ли низкую облачность, то ли высокий туман. Между небом и землей открывалось свободное пространство – километра на полтора во все стороны. И решительно ничего интересного на этом пространстве не наблюдалось.

Предприниматель вылез из продуктов чужой жизнедеятельности (они были довольно старыми), отер сапоги о кочку и полностью развернул их голенища. Потом отстегнул клапан рюкзака, вытащил бушлат и радостно влез в него. Данная одежка была велика ему на пару размеров, что добавляло владельцу комфорта, а не красоты. Бушлат представлял собой, по сути, ватник-телогрейку, крытый сверху брезентом. Под дождем он, конечно, промокал, но не сразу. Кроме того, у него имелся капюшон, который сейчас пришелся как нельзя кстати.

Изолировавшись таким образом от внешней среды, Натан почувствовал себя гораздо уютнее и начал прикидывать, что делать дальше: «Надо куда-то идти – данный тезис обсуждению не подлежит. Вопрос в том, куда? По условиям игры поселок должен находиться в радиусе нескольких километров. К востоку от него море, а к западу – суша. Я на суше, значит двигаться надо на восток – это же элементарно, Ватсон! А где он, этот восток? Что ж я компас-то не взял, старый дурак?! Ладно, поставим вопрос иначе: а море где? Хм… Да, собственно говоря, оно может быть где угодно!» Топтаться на месте было глупо, а все направления были равновероятны. Поэтому Натан решил идти навстречу ветру – почему-то он решил, что тот, скорее всего, с моря и дует.

Метров через пятьсот ковыляния между кочками путнику стало жарко, а портянки в сапогах безнадежно сбились. Натан прошел еще метров двести и решил, что так дальше жить нельзя. Выбрав кочку повыше и посуше, он разулся. Потом надел носки и уже поверх них намотал портянки – получилось гораздо лучше. Бушлат он снял и прикрепил к рюкзаку: «Надо ломиться вперед со всей дури, чтоб не мерзнуть. А отдыхать я буду в телогрейке – так, наверное, правильнее».

Примерно через полчаса путешественник начал подозревать, что стоит на верном пути – запахло чем-то знакомым, скорее всего морем. А еще через полчаса Натан оказался на краю обрыва, под которым море и плескалось. Точнее, это был не обрыв, а, скорее, крутой склон высотой метров 50. Повсюду из него торчали бурые скалы, пространство между которыми было плотно заполнено кустами ольхи.

«Так! – мысленно произнес Натан. – Задача предельно сузилась: осталось понять, направо надо идти, или налево?» Дополнительный юмор ситуации заключался в том, что двигаться в любом направлении было трудно: по верху обрыва простиралась тундра, а берег моря внизу казался непроходимым. Никаких пляжей с песком или галькой там видно не было. Волны либо накатывались, разбиваясь, на развалы каменных глыб, либо мерно и мощно бились о скальные стены. В последнем случае пена и брызги взлетали вверх метров на десять – неприятное зрелище! Мощь этой волны явно не соответствовала силе ветра, но Натан слышал, что на море так бывает нередко.

Над дорогостоящей миссией, за которую Натан взялся, нависла вполне реальная угроза срыва: бродить по здешней тундре и лазить по камням можно сколь угодно долго – и сутки, и трое, и, наверное, тридцать. Путешественник вспомнил первое правило для заблудившихся и потерявшихся: если не знаешь, что делать, не делай ничего. «С другой стороны, – подумал он, – для данного жанра нужен «экшен», должно непрерывно что-то происходить, иначе будет неинтересно. Ну-ка, ну-ка…»

Закутавшись в бушлат, Натан закурил сигарету, опустился на корточки и стал всматриваться в безрадостную даль моря. В этой дали он ничего не увидел, зато вскоре услышал откуда-то справа некий гул или рокот, все сильнее выбивающийся из общего звукового фона. Еще через пару минут Натан разглядел и его источник – корабль!

Как оказалось, кораблем назвать это плавсредство трудно – скорее, просто катер длиной метров 15–20. Весь он был какой-то серо-черно-бурый – очевидно, старый и ржавый. Тем не менее, дизель тарахтел довольно бойко, и судно шустро продвигалось вдоль берега.

Натан подумал, что эта каравелла, пожалуй, благополучно пройдет мимо и скроется вдали – допустить этого никак нельзя! Он вскочил и заорал, размахивая руками:

– Э-ге-гей!!! Стойте!!! Сос!!! Полундра-а!!! Атас!!! Стойте!!!

Вскоре этого ему показалось недостаточно, и он стал размахивать над головой снятой телогрейкой. При этом он мысленно материл советскую промышленность, которая делала одежду для рыбаков и геологов маскировочного цвета. Тем не менее, Натановы усилия не прошли даром. Катер сбавил ход, а потом, очевидно, включил задний и начал маневрировать, оставаясь примерно на одном месте почти напротив Натана. На палубе проявились три человека, один из которых, похоже, наблюдал в бинокль за представлением на кромке обрыва. Вдоволь насмотревшись, люди посовещались и, в свою очередь, стали что-то кричать и показывать куда-то руками. Натан утвердился во мнении, что его заметили, но разобрать ничего не мог. Моряки, кажется, поняли, что он не понимает. Один из них нырнул в рубку и вернулся с широким раструбом громкоговорителя в руках. Вот теперь Натан расслышал то, что ему хотели сказать:

– На берег спускайся, м…!

Надо полагать, руками они показывали, куда именно он должен спуститься. Недолго думая, Натан запихал бушлат в рюкзак, закинул его за спину и устремился вниз. Он скользил по камням, ссыпался по осыпям, застревал в кустах и при этом пытался не потерять ориентировку. Правда, место на берегу, к которому он стремился, отнюдь не выглядело пригодным для высадки – развалы крупных камней, зализанных прибоем.

В конце концов, он оказался в верхней части каменистого склона, который «пляжем» можно было назвать лишь в сравнении с почти отвесными скалами, возвышавшимися справа и слева. Катер тихо маневрировал напротив – мерах в трехстах от берега. На всякий случай Натан еще немного покричал и помахал руками, чтобы сообщить морякам о своем прибытии в указанное место. Те никак не реагировали – на палубе происходило какое-то копошение.

К самой воде Натан спускаться не стал, а наблюдал происходящее, находясь на несколько метров выше. Вскоре донесся новый звук – ноющее завывание. Потом из-за носа катера вывернулась резиновая лодка с мотором на корме и единственным пассажиром. Высоко задрав нос, она устремилась к берегу.

Лодка не плыла, а казалось, просто летела, едва касаясь воды задней частью днища. «Экие у них тут приспособы уже появились! – восхитился Натан. – Издалека на «Хантер» похожа. Дорогущая, небось!»

Однако прыти этого маломерного судна до цели не хватило. В сотне метров от берега мотор как-то странно чихнул, крякнул и умолк. Лодка сразу легла на все днище, проехала по инерции несколько метров вперед и начала смещаться влево. Судя по всему, ее гнал туда не только ветер, но и течение. Человек в лодке возился с мотором – очевидно, пытался вернуть его к жизни. Его матерные восклицания становились все тише и тише – суденышко приближалась к берегу, но далеко в стороне от Натана – как раз там, где мощный накат бился об отвесные скалы. С катера что-то кричали и махали руками, человек в лодке наконец оставил свое занятие и схватился за весла. Издалека они выглядели совсем маленькими и несерьезными. Что последовало дальше, Натан не увидел – «Хантер» скрылся за выступом берега. Еще с полчаса люди на палубе катера смотрели в ту сторону, а потом разошлись по своим делам.

Действие застопорилось: ветер дул, прибой бухал о скалы, катер тихо тарахтел дизелем вдали. Натан забился от ветра в щель между камнями, сел, подложив под задницу рюкзак, и впал в какое-то оцепенение. Вероятно, из-за этого он и пропустил момент, когда все кончилось – и ветер, и буханье и тарахтение. В природе образовались почти полный штиль и тишина, нарушаемая прерывистым рокотом дизеля. Натан вылез из укрытия и огляделся: явно смеркалось, вода плескалась чуть ли не у самых его ног, а катер тихо подбирался к берегу – прямо напротив него. «Ага, – сообразил хронопутешественник, – это, наверное, был прилив. Теперь он кончился, а отлив еще не начался». В сотне метров от берега с катера послышался грохот – похоже, за борт спустили якорь. Дизель умолк, и на воде оказалась маленькая резиновая лодка с низкими бортами – рыбаки называют такие «гондонками». Их захлестывает малейшая волна, грести надо маленькими веслами-лопаточками, для которых нет даже уключин. Гребец должен стоять на коленях или сидеть на резиновой подушке. В любом случае перед плаванием ему лучше надеть резиновые штаны.

Лодка подобралась к самой кромке воды, начала шоркать носом по камням, и гребец заорал:

– Хрен ли стоишь, чучело?! Садись быстро!

Натан не заставил повторять приглашение – поддернул вверх голенища сапог и шагнул в воду. В лодке он стоял на коленях, упираясь руками в борта – таким образом он надеялся сохранить штаны сухими. Это ему почти удалось, правда, перелезая на катер, он зацепился за что-то голенищем и чуть не рухнул в море.

Его спаситель тоже вылез на палубу, оставив лодку болтаться за бортом на веревке. Команда судна отнюдь не кинулась рассматривать и расспрашивать «спасенного». Низкорослый бородатый дедок с обширной лысиной (капитан?) сосредоточенно рассматривал берег в бинокль. Засучив рукава на мускулистых татуированных руках, парень лет 25–30 потрошил прямо на палубе крупную камбалу-каменушку. За ним сосредоточенно следили три жирные чайки, нагло расположившиеся прямо на крыше рубки.

– Ты охренел, Серега! – сказал разделочнику прибывший с Натаном моряк. – Жрать охота, а ты все возишься, черт косорукий!

Третьему члену команды с равным успехом можно было дать и сорок лет, и пятьдесят. Он имел совершенно седую спутанную шевелюру до плеч и глубокие морщины на лице, покрытом щетиной – почему-то темной. Пока он греб в лодке, Натан разглядел многочисленные перстни, вытатуированные на его пальцах. Это навело его на мысль, что использовать в новой компании обращение «мужик» или «мужики», пожалуй, не стоит, поскольку в соответствующих заведениях оно имеет смысл, несколько отличный от общепринятого.

– Сам пластай! – огрызнулся парень. – Куда мой нож заныкал? Этот не режет ни хрена!

– Слышь, Василий! – окликнул седого предполагаемый капитан. – Чтой-та не видать ни хрена. Может, через Северное вынесло?

– Легко, – кивнул Василий. – Давай мотнемся, пока не стемнело. Для очистки, так сказать.

– Ну, если тока для очистки…, – раздумчиво проговорил капитан и скомандовал: – Заводи, на хрен! Серега, вынай якорь!

– Нет, ну ты достал, Степаныч, – тихо пробурчал матрос. – То кидай, то вынай. А жрать когда будем?

– Ты у меня договорисся! – погрозил пальцем капитан. – Компота лишу!

– Во-во, – как-то привычно вздохнул матрос и добавил, явно обращаясь к новоявленному пассажиру: – Просто зверь, а не человек! Изверг!

– Ты работай, – быстро нашелся Натан, – а я рыбешку дочищу.

– Давай! – охотно согласился парень.

Дальше все пошло тихо и мирно. Василий стоял в рубке за штурвалом и медленно вел катер вдоль берега, капитан Степаныч не отрывался от бинокля, Серега возился на «камбузе» с первой порцией жаркого, а Натан шкерил камбалу, которая все никак не кончалась. Он уже пожалел, что добровольно взялся за это грязное дело, когда Серега, оглядев груду почищенной рыбы, посоветовал остальное выкинуть за борт, а на палубу плеснуть пару ведер воды – для гигиены и санитарии.

Надо сказать, что палубное железо от такого мытья чище не стало. Натан задумался над философским вопросом: так оставить или швабру попросить? В этот момент капитан оторвался от бинокля, постучал кулаком по крыше рубки и скомандовал:

– Васька! Лева давай! Самый малый!

Катер тихо повернулся носом к скалистому берегу и, кажется, остановился, хотя двигатель продолжал работать. Из рубки высунулась лохматая голова матроса:

– Не, на малом уже не тянет – несет сильно. А чо?

– Кажись, есть! Вона, вишь, птички клубятся. Вот туда и давай, пока не началось.

– А оно нам надо, Степаныч? – с сомнением в голосе вопросил матрос. – Может, ну его? Честно искали, но не нашли…

– Оно, конечно, так, – вздохнул капитан, – однако ж, хлопот не обересся.

– Пускай тогда Серега плывет, – заявил Василий. – Я на вахте.

Глубоко оскорбленный в лучших чувствах самый молодой член команды отправился на лодке к недалекому берегу. Вернулся он примерно через час – мокрый с ног до головы и еще более злой и недовольный. Привезенный им груз затаскивать на палубу пришлось втроем. Натан никогда раньше не видел утопленников, а этого к тому же изрядно побило прибоем о камни. Тело завернули в брезент и решили оставить до утра на палубе. Потом катер еще минут двадцать двигался вдоль берега, после чего последовала команда перевести двигатель на холостые обороты и сбросить якорь. Якорь, вероятно, зацепился за дно вполне успешно, и Степаныч велел дизель заглушить. После этого он оглядел мокрого, трясущегося от холода матроса:

– Чо не переоделся, придурок?

– А вот назло тебе простужусь, заболею и помру, – ответил, лязгая зубами, Серега. – У меня есть во что?

– Ну, народ! – возмутился капитан. – И кальсоны запасные пропил! Да кому ж ты их загнал-то?!

– Не твое дело, – обиженно буркнул Серега.

– Ладно, – смилостивился командир. – Надо помянуть усопшего. Пошли.

Натан не был уверен в том, что приглашение распространяется и на него. Однако оставаться одному на палубе было совсем глупо, и он пролез в кубрик следом за всеми. Там горела тусклая лампочка, воняло соляркой, тухлятиной и жареной рыбой. Кое-как народ разместился вокруг маленького стола. На нем мигом образовалась груда жареной камбалы и тазик с морской капустой. Василий выставил четыре алюминиевых кружки, свернул голову водочной бутылке и безошибочно разлил ее по посуде.

– Ну, други… – сказал капитан, поднимая кружку. – Вот был человек, и нету. О покойниках либо хорошее говорить надо, либо ничо. Мы и не будем. И чокаться не станем. Давайте!

Натан выпил до дна вместе со всеми и тоже потянулся за рыбой. Надо отметить, что при всей неприглядности и антисанитарности окружающей обстановки и камбала, и капуста оказались хороши на вкус. Правда, смаковать местные деликатесы долго не пришлось:

– Между первой и второй промежуток не большой! – заявил Василий и, начиная с капитанской кружки, стал разливать вторую бутылку. – Вы что, сюда жрать приехали?!

– Угу, – буркнул с полным ртом Серега. – За тех кто, в поле, в море, в неволе и в доле!

– Заткнись, урод, – сказал Василий. – Будем!

Все еще раз выпили и продолжили трапезу. В конце концов, Степаныч бросил на стол очередной скелет камбалы, отправил в рот пучок порезанной в лапшу капусты, прожевал и кивнул на Серегу:

– Вот за что я терплю это чудо, так это за харч! Может, мерзавец, когда захочет! Профи, блин горелый. Полжизни, небось, начальство кормил?

– А то! – улыбнулся польщенный матрос. – И в армии, и на зоне! Вась, ты эта… Ну, процесс-то…

– Ы? – глянул на капитана Василий.

– Ыгы, – кивнул Степаныч. – За знакомство. Щас нам найденыш расскажет, по что он инспектора утопил.

Натан честно поведал присутствующим свою немудреную «легенду». Работал коллектором в полевой партии Первомайского горно-геологического управления. По осени людей и часть груза вывезли на базу, а его оставили охранять оставшееся – даже ружья не дали, гады! Вертолет в срок не прилетел, вездеход не приехал, продукты кончились, батареи для рации сели. Пока совсем не заголодал, решил выходить к людям. На Тае встретил браконьеров, которые подвезли его ближе к поселку. Дальше они посоветовали идти напрямик через тундру, срезав большую излучину. В общем, от реки он ушел и потерял ориентировку. Как раз сегодня утром доел последнюю рыбу и собрался пропадать, но оказался на берегу моря. А тут – катер!

– Угу, – кивнул Степаныч. Его любопытство, похоже, было полностью удовлетворено. – Все с тобой ясно!

– Гы-гы-гы! – тихо заржал Серега. – Во дурак-то!

– Это еще почему? – грозно нахмурился Натан. Спускать обиды «молодому» он не собирался, поскольку надо было утверждать свой статус в новой компании.

– А потому, гы-гы! – продолжал глумиться матрос. – Тут же дорога на поселок – километра три от берега! За час бы дошел, гы-гы! А он прокатиться решил, гы-гы-гы!

– Ты за базаром-то следи, парень, – тихо проговорил Натан, медленно поднимаясь. – Не видел я никакой дороги!

В глазах матроса мелькнуло что-то бесовское, он тоже начал подниматься из-за стола:

– Ты на кого бочку катишь, сука?!

– Цыц! – стукнул кружкой капитан. – Всех уволю! Место!

Драка окончилась, не начавшись – Серега сел, следом за ним Натан.

– Блин, – продолжил Степаныч, – теперь два придурка на мою голову! Выкину обоих на хрен!

– Не, а чо он?.. – виновато заныл матрос. – Чо кидается-то?

– А ты чо цепляешь человека? – уставился на него капитан, пристукнув кружкой. – Ты кто, следак? Мент? Тебя колышет чужое горе? М…о недоделанное…

На этом, однако, дело не кончилось – Натану тоже обломилось:

– А ты, пассажир, по что в з…у лезешь? Не видишь, чувак на голову слабый? Борзота из тебя прет, да? Так ты с ней у меня враз сгинешь – как не было!

– Ничего из меня не прет, – как можно спокойнее сказал Натан. – Не знал я…

Некоторое время он молчал, уставившись в груду объедков, а потом поднял глаза на обидчика и протянул над столом руку:

– Забыли?

– Ну, типа… – согласно бормотнул Серега и слегка пожал своей лапой чужую ладонь.

– То-то, – удовлетворенно кивнул капитан. – Василий, наливай!

Когда груда жареной рыбы сильно уменьшилась, а в организм каждого попало не менее четырехсот грамм водки, Натан наконец решился:

– Проясни мне, Иван Степаныч, что там такое с инспектором? Я ж его не топил, кажется.

– Знамо дело, не топил, – кивнул капитан и продул гильзу папиросы. Вежливое обращение ему явно польстило: – Тут такое дело, паря… Коли ты с Первомайска, то надо те все с изначалу втолковывать. В обчем, прихватили под Городом рыбники левый транспорт. Сказывают, на полсотни штук зелени. Откуда икра, ясно – с Тайска, конешно. А в Тайске что? Точнее кто? Тама с весны сидят два рыбника – порядок, значит блюдут. И лодка у них есть – ну, эта, типа на крыльях – и стволы. Выходит, не уследили! Ну, мы-то знаем, как они следят – на реку иль в море и нос показать боятся. К тому ж пьяные все дни в дупель. А городским начальникам, кажись, то не ведомо.

– Да все они знают! – махнул рукой Василий. – У них свои игры, они со всех берут.

– Ну, короче, – продолжил рассказ капитан, – отправили в Тайск еще одного, типа ревизию делать. Типа, с полномочиями. Суд и расправу, значит, вершить. Ему транспорт был надобен, а тут мы под рукой оказались. Уж я и так, и эдак, ан ни хрена: прям за горло взяли! Вези, грят, а то мы тебя уроем! Не будет, грят, тебе жизни ни на море, ни на суше!

– Эти – могут, – печально качнул хмельной головой Василий. – А инспектор-то душевным оказался: с утра полбанки примет и давай пальцы гнуть!

– В обчем, добрались мы, считай, до поселка и тут на тебе! – повествовал далее капитан. – С берега нам отмашка – беда, мол. Ну, я инспектору сказываю, дождемся, мол, большой воды и снимем потерпевшего. А он зенки залил и рогом уперся: ночевать, грит, в Тайске будем! Ну, вот и заночевал, сердешный…

По каким-то неуловимым признакам – интонациям в голосе, что ли? – Натан чувствовал, что дело здесь нечисто. Ему даже пришла в голову хулиганская мысль поинтересоваться, что же такое они сотворили с инспекторским мотором? Однако он благоразумно об этом промолчал и спросил о другом:

– Это что же, вы ради одного пассажира в такой рейс отправились?!

– Не-е, паря! – Степаныч сыто рыгнул и погладил набитое брюхо. – Изначально мы фрахт взяли – геолухов каких-то с поселка вывезти. Ну, а чтоб порожними не идти, набрали чего по малости – консерву там, крупу, сахар, опять же. Тайск хоть и вольный город, а людишкам что-то жрать надобно.

Говорилось это с таким видом, что Натан мог бы поспорить: перечисленными товарами на борту и не пахло! Уточнять он, конечно, не стал, а просто поинтересовался:

– А почему Тайск – вольный?

– А потому, что нет его вовсе, – поднял указательный палец моряк. – Раньше-то тут хохлы в основном обитали. Ну, а как началась ихняя самостийность с незалежностью, так они разом на крыло и поднялись. Поселок закрыли, рыббазу растащили, и стала тут воля.

– Это как?

– Да так! Рыба есть, икра есть, краб тоже по малости есть, а вот власти нет. Ну, понаедет весной народец, живет себе и в хрен не дует. Кое-кто и на зиму остается. В основном националы, конечно – дикий народ!

– Ну, Степаныч, кой-какая власть тут имеется, – поправил Василий. – Иначе беспредел был бы полный.

– Эт верно, – согласился капитан. – А нынче беспредел имеет место быть, но не полный!

Несколько коек в кубрике оказались свободными, и Натан расположился на одной из них. Там обнаружился комок какого-то тряпья, похожий на свернутое одеяло, который он подложил под голову. Одежду он решил не снимать, а только избавиться от обуви и расстегнуть ремень на поясе. Ему было жалко уходящего времени, но простора для действий он никакого не видел. Кроме того, в голову пришла неприятная мысль, что в процессе базаров и пьянствий новые знакомые мельком отсканировали и просветили его со всех сторон многократно. Малейшая фальшь, вроде недостаточно грязной рубахи, и он рискует завтра не проснуться. Кроме того, в кубрике было жарко, а мореманы храпели на разные лады и по временам пускали газы. Солярочная вонь в сочетании с действием качки и выпитой водки настойчиво звали наружу содержимое Натанова желудка. Он так и уснул, не решив «основной вопрос философии»: блевать или не блевать?

Надолго хронопутешественника не хватило – он проснулся часа через четыре. Во-первых, в кубрике стало холодно, а во-вторых… Знаток назвал бы его состояние «сушняк» – пить хотелось невыносимо! «Ну, еще бы! – подумал Натан. – После такого-то ужина! Интересно, на данном судне имеется пресная вода? Или они только водку пьют? А если имеется, то где ее искать?» Потом он вспомнил, что вчера был разговор про чай, но дело до дела, кажется, не дошло – значит, есть надежда! Подсвечивая себе циферблатом «часов», он попытался осмотреть помещение и почти сразу обнаружил под столом помятый закопченный чайник. Натан присосался к носику – какое счастье! – и глотал до тех пор, пока в рот не полезли чаинки.

Спать Натану расхотелось совершенно. Он нащупал в кармане помятую пачку сигарет и полез на палубу. Там было вполне благостно: почти уже рассвело, ветер стих, широкие пологие волны плавно опускали и поднимали катер. Если стоять лицом к носу, то море было только справа, да и то там торчали из воды не то большие камни, не то маленькие островки. Со всех остальных сторон на расстоянии километра или чуть меньше, тянулся скалистый берег. Со стороны мыса, за которым якобы располагался поселок, доносился слабый шум, там – возле скал – явно что-то двигалось. Пока Натан размышлял над этим, на палубе оказался всклокоченный опухший Василий с биноклем в руках. Секунд десять он всматривался в ту же сторону, потом пробормотал: «Е…, б…!», опустил бинокль и заорал:

– Полундра!!!

Через полминуты все были на ногах: Серега возился с якорной лебедкой, капитан в рубке пытался запустить двигатель, а он все не «схватывался», Василий перетаскивал с палубы в кубрик какие-то мешки и ящики. Натан оказался не у дел, но, раньше, чем он что-то понял, суета кончилась: двигатель затарахтел и катер, заложив с места крутой вираж, взял курс к выходу в открытое море. Оба матроса стояли на палубе и смотрели в сторону мыса. Там уже вполне отчетливо можно было разглядеть несколько моторных лодок, которые явно двигались к катеру.

– Чо он? – спросил Серега.

– Не рубишь, что ли? – буркнул в ответ Василий. – Степаныч на волну уйти хочет. Там их как мух сдует. Успеть бы…

– А пройдет? Там, кажись, камни.

– Заткнись, м…к!

– Что за кипеж, господа? – решился на вопрос Натан. – Проясните сухопутному!

– Вот же ж, блин, на нашу голову! Только тебя тут… – раздраженно мотнул головой Василий. Однако, посмотрев на Натана, он почему-то сменил тон: – Короче, паря, лодки видишь?

– Ну, вижу: два «Прогресса» впереди, и корыта какие-то за ними шкандыбают.

– Во-во! Ежели они нас догонят, то груз заберут, морды набьют и ручкой на прощанье помашут. Это в лучшем случае. Какая ж падла нас заложила?! Порву, б…!

– Типа, пираты?

– Ага, – с радостью идиота оскалился Серега, – типа, Карибского моря!

Гонка продолжалась. Борясь со встречным течением, катер уже довольно близко придвинулся к широкому проходу между скалами, когда от одного из ближайших островков отделился силуэт большого баркаса с подобием рубки на корме и шустро устремился наперерез.

– Топи его! – взмахнул кулаком Серега. – Топи на хрен!

– Щас… – мрачно отреагировал Василий. – Это они друг с другом чо хошь делать могут. А если кто чужой мирных рыбаков таранить будет, управа враз сыщется, не ссы.

Как бы в подтверждение его слов шум двигателя изменился: Степаныч дал задний ход, а потом положил судно в дрейф и вылез на палубу:

– Во, попали, братцы! Кто ж нас слил-то, а?

– Может, Хромой? – предположил Василий.

– Он-то с какого перепуга?! – бормотнул капитан.

– Ну, значит, Гришка Капустин – больше некому! – твердо заявил матрос.

– Может, и он… – вздохнул Степаныч.

Тарахтя или завывая разномастными моторами, лодки приближались. Ушедшие в отрыв быстроходные «дюральки» сбросили скорость, чтобы оказаться возле жертвы одновременно с прочими судами. Публика в них мало походила на живописных киношных пиратов, а больше смахивала на бичей или просто оборванцев. Здесь и там виднелись стволы охотничьих ружей, кто-то уже заранее готовил багор.

– Сплошь националы, – констатировал Василий, опустив бинокль. – Порежут, суки пьяные.

– Эти – могут! – признал капитан. – Попали мы по-крупному…

– Вы эта… – подал голос Натан. – Их тут, вроде бы, меньше двадцати. Да и не полезут все разом на борт… наверное, а?

– Что?! – три пары глаз разом воззрились на пассажира.

Натан принял-таки решение и проговорил твердо:

– Если Степаныч тихим ходом двинет на выход, то можно тут с ними помахаться. В кучу они стрелять, наверное, не будут. Я так понял, что надо до хорошей волны продержаться, а там они сами отстанут, да?

– Ты чо, пассажир, шибко крутой?! Спецназ десанта, зеленый пояс по литрболу, блин?

– Нет, – без улыбки ответил Натан. – По книжкам учился. Так что?

Настал как бы момент истины – глаза в глаза. Натану было даже любопытно, подействует ли в такой обстановке да на таких людей его «харизма». Во-первых, они его почти не знают, во-вторых, сами жизнью тертые-ломаные, он рядом с ними выглядит просто салагой.

– Та-а-ак… – протянул Степаныч. Он окинул взором приближающуюся вражескую армаду, потом глянул на свою команду, еще раз на Натана, тяжко вздохнул и заключил: – Годится. Кто не рискует, тот сифон не ловит!

После этого он заковыристо обругал матом злосчастную свою судьбу, присутствующих соратников, отсутствующих подельников и направился к рубке. Уже открыв ее дверь, он обернулся и показал Сереге кулак:

– А ты смотри у меня! По тыквам – ни-ни!

– Купать можно, мочить нельзя, – негромко пояснил Василий Натану. В руке у него как-то сам собой образовался короткий ломик-монтировка, который он сунул за пояс под куртку.

Дрейф катера сменился медленным, но целенаправленным движением. Это, конечно, не укрылась от глаз пиратов. Они были уже совсем рядом и разразились дружными криками, в которых мат был перемешан с угрозами и требованиями заглушить двигатель. Грохнуло несколько выстрелов. Очень скоро первый багор зацепился за ржавое ограждение палубы, за ним второй, третий… Абордаж начался!

Первые атакующие – в телогрейках, штормовках, плащах – не обратили внимания на команду, стоящую на носу. Они разом устремились к крышке трюма. Мгновенно брезент был сорван, крышка свернута на сторону, и самый шустрый нырнул внутрь чуть ли не рыбкой. Несколько секунд спустя оттуда показалось его счастливое скуластое лицо.

– Есть! – заорал мужик и воздел вверх руки. В каждой из них было зажато по бутылке, наполненной прозрачной жидкостью.

Народу на палубе было уже полно. Бутылки немедленно выхватили. Кто-то успел свинтить крышку и попытался присосаться к горлышку, но получил от соратника по уху и уронил посудину. Однако разбиться она не успела, поскольку ее подхватили на лету. Сквозь шум и гам прорезалось:

– Грузите! Грузите, суки!! Поубиваю на хрен!!!

Эти крики подействовали на удивление быстро: пираты организовали подобие коротких цепочек – одни выставляли из трюма картонные коробки, другие их подхватывали и передавали к бортам.

Однако прежде, чем первая упаковка покинула судно, Натан почувствовал, что пора действовать, и оглянулся на соратников:

– Вперед не лезьте, я …

– Не учи ученого! – грубо перебил Василий.

– Гы! – поддержал Серега и звякнул короткой цепью, к концу которой была приварена большая гайка.

– Тады ой, – кивнул Натан и набрал полную грудь воздуха. – Три-шестнадцать, начали: А-а-а-а, б…!!!

Команда подхватила боевой клич, но Натан их уже не видел – он устремился в атаку.

Как он и предполагал, противник оказался в массе своей хлипким, трусоватым и на удар не стойким. Никакими бойцами-рукопашниками тут и не пахло, однако численный перевес был многократным, на свет немедленно были извлечены ножи. То здесь, то там раздавались крики типа: «Уди на хрен, дай стрельнуть!» Палуба была мокрой и скользкой, по ней перекатывались бутылки…

В начале пираты понесли потери – кто-то полетел за борт, что-то корчился под ногами дерущихся. Потом обстановка как бы стабилизировалась: хозяев катера изолировали друг от друга, каждый отмахивался как мог в своем кругу. Едва Натан осознал это, как расслышал в общем шуме:

– В рубку, в рубку, дебилы! Мотор глуши! Уйдет, сука!

Это было логично: катер продолжал двигаться к открытому морю, где маломерным судам явно не поздоровится. Дверь рубки вполне успешно защищал Василий, но кто-то из пиратов сообразил влезть на ее крышу за спиной матроса. Примеру этого умника собрался последовать еще один корсар. Допустить этого было никак нельзя, и Натан, рискуя получить тычок ножом, устремился на выручку. Ухватив за штанину, он сдернул с крыши визжащего оборванца, сломал о колено предплечье другому, пнул в пах третьего. В этот момент, пол под ногами чуть дрогнул, послышался мерзкий скрежет. Натан влез на крышу и увидел, что катер на малой скорости ткнулся в борт железного баркаса и теперь медленно разворачивает его, сдвигая со своего пути. Это была, наверное, ювелирная работа судоводителя!

Впрочем, восхищаться долго не пришлось – Натана теперь самого ухватили за штаны, причем за обе штанины сразу. Уцепиться тут было не за что, так что он мгновенно оказался внизу и едва успел извернуться, уклоняясь от лезвия, направленного ему в печень. Бой продолжался…

– Бах-бах-бах! – раздалось где-то впереди и слева по курсу.

Звук далеких выстрелов не произвел на Натана впечатления. Лишь краем сознания он отметил, что это, наверное, говорит нарезное и, к тому же, самозарядное оружие. Однако противники его на секунду обмерли и дружно повернули головы. Этим просто грех было не воспользоваться, и количество атакующих сразу сократилось на три. А потом…

А потом началось паническое бегство с катера. Если бы не грозные окрики паханов, то пираты, наверное, оставили бы на палубе своих раненых. Оставшись без противников, Натан смог наконец разглядеть, в чем тут дело: к катеру «на всех парах» приближалась мятая ржавая самоходная баржа-танковозка. На ее задранном вверх прямоугольном носу на самом краю аппарели стоял человек с винтовкой в руках.

К тому времени, когда последняя лодка с пиратами отчалила, баржа уже завершала маневр, чтобы пристроиться к катеру борт о борт. Вскоре оба судна качались на волне вполне дружно, притянутые канатами друг к другу. Человек закинул винтовку за спину и перелез на палубу, где его уже ждал Степаныч. Приезжий и капитан обменялись рукопожатиями, а потом символически обнялись и похлопали друг друга по спинам. Приезжий – довольно молодой черноволосый мужик «кавказской» внешности – приветствовал остальную команду катера легким кивком, после чего торопливо проследовал со Степанычем в рубку.

– Фу, блин! – облегченно вздохнул Василий и бросил монтировку на палубу. – Ну и попадалово! Ты живой, урод?

– А чо мне сделается? – оскалил желтые зубы Серега. – Только башку, кажись, поцарапали.

– Фигня! – махнул рукой Василий. – У тебя все равно там одна кость. А ты, пассажир, чо глазами лупаешь?

– Понять пытаюсь, – вздохнул хронопутешественник, – уразуметь хочу цель и смысл мирозданья!

– Хрен ли тут разуметь? – пожал плечами матрос. – У нас на борту без малого две тонны левой водки. Вообще-то, товар для Тиграна, однако кто-то нас местной шпане сдал, вот они опередить и пытались, ублюдки. А ты молодец, однако, – не зря камбалой кормили!

– Рад стараться, товарищ генерал! – криво усмехнулся Натан.

– Вась, а Вась, – обратился Серега, – поправиться бы! Вишь, кровью истекаю!

– Поправиться? – призадумался матрос. – Это дело. Пока, значит, наши полпреды варганят войну и мир.

Расположились на корме возле задней стенки рубки. С палубы подобрали две уцелевшие бутылки водки, из-под бухты каната Серега, как фокусник, извлек два грязных граненых стакана.

– Ничего страшного, – заверил Натан. – Я из горла могу.

– Наш человек, – кивнул Василий, отвинчивая крышку. – Ну, будем!

Беседа начальников продолжалась недолго – усталые бойцы едва успели перекурить принятую натощак дозу. После этого их призвали, и началась стремительная молчаливая работа: матросы доставали из трюма коробки, а приехавшие с Тиграном мужики перетаскивали их и штабелировали на деревянном настиле днища баржи. Вся процедура заняла, наверное, минут пятнадцать-двадцать. После чего последовала команда отдать швартовы. Командиры пожали друг другу руки, Тигран перелез на свое судно, которое, бодро тарахтя дизелем, шустро двинулось в сторону, противоположную от поселка. Глядя ему вслед, Степаныч шумно вздохнул и перекрестился.

– Ты ж в Бога не веришь! – подал голос слега окосевший Серега. – Гы-гы-гы!

– Инстинкт, м…а! – рыкнул капитан. – Или рефлекс. В общем, наследие предков! А вы, значится, опять бухаете… без команды?!

– Виноваты, гражданин начальник! – стукнул себя в грудь матрос. – Давай по команде бухать!

– И ты туда же? – спросил Степаныч, глядя на Натана. – Ты, пассажир, с Серегой поосторожней – убивец он у нас. И с головой не дружит!

– Я помню, – кивнул путешественник.

– Лечить надо, – сказал Василий, задумчиво разглядывая непочатую бутылку. – Хорошо, однако, паленку фасовать научились – прям, как настоящая.

– Ладно, пошли в кубрик, – махнул рукой капитан. – Опосля на Тайск двинем. И чтоб там мне ни-ни!

Раскочегаривать солярную печку никому не хотелось, поэтому закусывали остатками холодной вчерашней камбалы и капустой. В ходе беседы за «завтраком» прояснились дальнейшие планы мореходов: в поселке надо будет попытаться избавиться от утопленника и забрать «геолухов» с их шмотками. После чего, судя по обмолвкам, предстоит еще одна рисковая операция, но уже где-то в другом месте. Натан справедливо заподозрил, что Степаныч пустым возвращаться не собирается и, наверное, загрузится чем-нибудь ценным – например, икрой. Уточняющих вопросов он, конечно, задавать не стал. Зато вопрос задали ему:

– А ты, пассажир, чо мыслишь?

– Да я… – замялся Натан. – Вообще-то, мне в Первомайск надо. Спрошу в Тайске, можно ли оттуда добраться. Если нет, я бы с вами в Столицу отправился. Возьмете?

– Взять-то возьмем, – призадумался Степаныч. – Однако жмур у нас… А в поселке долго болтаться не резон. Коли ты там слиняешь, неладно может выйти.

– А пускай бумагу напишет, – подсказал Василий. – Грамотный небось.

– Верно! – обрадовался капитан. – В случай чего ментам и предъявим. Усек, паря?

– Ну-у…

– Короче: щас допьем, стол расчистим и пиши. Бумага у меня гдей-то была – пара листов. В обчем, так: я, такой-то и сякой-то… Паспорт номер… Проживающий по адресу… С числа такого-то являюсь рабочим какой-то партии. В связи с обстоятельствами шел в поселок Тайск и заплутал. Увидел в море катер номер такой-то, приписанный туда-то, – я тебе продиктую. Катер, значит, увидел и стал подавать сигналы бедствия. После того в мою сторону направилась лодка. Ну, а дальше все как было – врать не надо. Разумеешь?

– Ага, понял.

– Молодец! – одобрительно кивнул Степаныч. – Подпишешься и число проставишь – тока не седняшнее, а вчерашнее. По-хорошему надо, конечно, тебя ментам представить как свидетеля, однако ж здесь ими который год и не пахнет. А держать тебя при себе мы права не имеем.

В детском портфельчике, где капитан хранил судовую документацию, нашлось листов пять помятой, но чистой бумаги. Зато на судне не оказалось ни одной авторучки, так что Натану пришлось орудовать простым карандашом. Приступая к непростой процедуре писания, он не забыл водрузить на нос очки – пусть окружающие привыкают, чтоб потом меньше спрашивали.

Когда Натан закончил свое произведение, катер уже швартовался к полуживой деревянной пристани вольного поселка Тайск. Видимая с палубы часть данного населенного пункта производила удручающее впечатление – кругом развалины, всюду валяется гнутое ржавое железо и мусор, в котором преобладают пустые бутылки. Естественно, во всей округе нет ни кустика, ни деревца, хотя кое-где пышно колосится крапива. Вид местных жителей вполне соответствовал окружающему пейзажу.

– И чего здесь только нет! – философски заметил Василий и начал перечислять: – Магазина нет, почты нет, больницы нет, электричества нет, милиции нет, воды – и той нет!

– Ну, воды-то здесь, кажется, достаточно! – не поверил Натан.

– Это разве вода? Она ж соленая!

– А река?

– Что река? В нее по приливу морскую воду загоняет, а по отливу всякая дрянь течет. Однако и до той не доберешься, поскольку ил.

– Как же тут люди живут?

– Да разве они живут? – усмехнулся моряк. – И разве ж это люди?!

Пока суд да дело, Серега первым оказался на берегу и вступил в контакт с туземцами. Вдоволь наобщавшись, он вернулся на катер:

– Степаныч, я до Евлаха сбегаю! Я мигом!

– Какого еще Евлаха? – подозрительно спросил капитан.

– Да ты его знаешь – он тут гольца озерного коптит. Это ж сказка! Это ж песня!

– А-а, этот… – вспомнил Степаныч. – Да, голец у него знатный! Ну, возьми пару пузырей и беги. Тока быстро! Э! Э, погодь! Чо про геолухов-та сказывают?

– Да чо сказывать-то? Вон там они – на бугре в бараке сидят. Мужики пропились и на отходняке маются, а у пацана крыша поехала – дверь и окна завалил изнутри и чуть что из тэ-тэшки шмаляет. Ну, пошел я!

– Валяй… – дал отмашку капитан и задумался, посматривая на единственного матроса, оставшегося на борту.

– Не, Степаныч, – уловил мысленный посыл Василий. – Ты ж знаешь: я на этот берег ни ногой. Пускай к ним пассажир сходит!

– А? – спросил капитан, обращаясь к Натану. – Ты ж, коли не врешь, тоже из энтих. Сходил бы – не чужие все-таки.

– А мне тут яйца не оторвут? – усомнился для вида Натан.

– Могут, конешно, – кивнул капитан. – Тока ты вроде не из ссыкливых. Или мне показалось?

– Да иду, иду! – рассмеялся Натан. – Шмотки ихние сразу тащить, или сперва разговаривать будете?

– Пускай сразу тащат – некогда нам тут! – отмахнулся Степаныч.

Путь был недолог. Указанный барак красовался в некотором отдалении от прочих строений. Вдоль его стен громоздились груды банок, бутылок и пузырьков из-под одеколона, которые подпирали строение под самую крышу. Крыша, естественно, была дырявой.

В ответ на стук в дверь внутри грохнул выстрел, и в обшивке образовалась еще одна дырка – характерного размера и формы. Натан благоразумно стучал обрезком трубы, стоя сбоку, и потому не пострадал.

– Вы что, совсем охренели?! – заорал хронопутешественник. – За вами катер пришел, придурки!

Крик возымел действие – кто-то внутри начал разбирать завал у двери. Минут через десять Натан уже сидел за пустым столом в загаженном бараке и слушал рассказ юного охламона. Рассказ прерывался то спазматическими рыданиями, то вспышками дикой злобы на весь свет.

Витя был обычным мальчиком из Столицы. Он любил гонять на мотоцикле, слушать громкую музыку, пить пиво и смотреть телевизор. За свою долгую жизнь он даже прочитал несколько книжек, правда, не все до конца. Однако школьные годы кончились, поступить в институт никак не светило, а идти в армию очень не хотелось. Тогда Витя по совету «шибко умных» знакомых завербовался работать к геологам в экспедицию. Его, конечно, охотно взяли, поскольку желающих ишачить за копейки было мало. Весну он благополучно провел в горнорудном поселке вдали от родного военкомата, а потом волею начальства оказался в составе поискового отряда, заброшенного в глухую полярную тундру. Все лето он бил шурфы и канавы, таскал мешки с пробами. Потом лето кончилось, отряд вернулся на свою базу, отпустил вездеход и стал ждать вертолета.

Через пять дней ожидания рабочие втихаря заквасили два бидона браги. Еще через десять дней начальник не выдержал и попытался с ними разобраться. В результате ему стало плохо – сердце, наверное, прихватило. Обращаться с рацией Витя не умел и долго наугад нажимал кнопки, крутил ручки и кричал в микрофон, что нужен срочно вертолет. Ответа он, конечно, не получил, и тело начальника аккуратно завалили камнями в ближайшей канаве. Тем не менее, через день борт пришел, чудом пробившись через закрытые перевалы. Увидев полуживых, опухших от пьянства работяг, герои-вертолетчики пришли в бешенство. Они сами покидали в машину мешки и ящики с грузом, пинками загнали рабочих и взяли курс на ближайший населенный пункт. В Тайске они вывалили содержимое салона на полосу, сказали пару ласковых слов на прощанье и улетели на свою базу. В этой суете о трупе начальника никто даже не вспомнил.

Побочную линию событий Натан домыслил самостоятельно: «Скорее всего, вертолетное начальство стало выяснять, кто же оплатит рейс. В итоге геологическое руководство вспомнило о пропавшем отряде и решило его вытащить, тем более что дело пахло криминалом. За символическую плату (но официально!) согласился плыть в Тайск лишь Степаныч – капитан и владелец старого катера с весьма сомнительной репутацией.

Помещений, условно пригодных для жилья, в Тайске оказалось навалом. У сотрудников геологического отряда еще оставались кое-какие продукты и снаряжение, которые можно было менять на водку. Впрочем, деньги тут тоже принимали, но их оказалось совсем мало. Помимо Виктора рабочих в отряде было трое. Один из них встретил в поселке знакомых и через день бесследно исчез. Двое других работяг, перейдя с браги на водку, впали в состояние прострации. Витя же закрутил бурный роман с местной красавицей. Он поил ее дефицитным здесь портвейном и оборонял от посягательств местных хулиганов. Недолгое время спустя выяснилось, что красавица, вообще-то, общего пользования, что Витя явно болен триппером, а местные хулиганы чрезвычайно злопамятны. После третьей попытки изнасилования Витя забаррикадировался в бараке и стал отстреливаться от всех из командирского ТТ. В такой позе его и застала весть о прибытии спасателей.

Комментировать данное повествование Натан, конечно, не стал, а предложил свои услуги по переноске грузов на катер. Витя же склонялся к тому, что надо все бросить к чертовой матери и скорее сматываться. Пришлось напомнить салаге о возможных последствиях такого решения. В общем, таскать тяжеленные мешки с пробами пришлось в основном Натану, благо до пристани было меньше километра под горку. Двое отрядных рабочих таскать ничего не могли – с немалым трудом они донесли до катера лишь собственные тела.

На второй ходке Натан почувствовал какое-то тошнотворное беспокойство и дискомфорт – не то в душе, не то в организме. Можно было, конечно, списать это на последствия утреннего возлияния, но он полагал, что до алкаша-хроника ему еще далеко и мучиться синдромом тревожности рановато. Оставалось всматриваться в окружающую реальность и пытаться понять причину. Она, впрочем, вскоре прояснилась.

Примерно посередине дистанции от барака до пристани справа по курсу – метрах в двадцати – располагались развалины какой-то халупы. Поднимаясь налегке вверх, Натан заметил, что среди гнилых бревен и досок копошатся двое местных мужичков – наверное, дрова заготавливают. Обратно он шел с тяжеленной вьючной сумой на загривке. Поднимать голову под таким грузом было трудно, однако он старался время от времени посматривать по сторонам. При его приближении копошение в развалинах прекратилось, но никто оттуда не вышел – кругом все просматривалось. «Чтой-то они? – с нехорошим предчувствием подумал Натан. – Залегли, что ли? Огневую позицию заняли?! Бл-и-ин, как же этот психоз называется – ну, когда мания преследования?»

Он благополучно миновал развалины, начал удаляться, но не удержался и, полуобернувшись, еще раз глянул на них из-под мешка. Что-то там шевельнулось и, кажется, тускло блеснуло. В груди у Натана екнуло, ноги сами собой подогнулись, а руки разжались. Разворачиваясь спиной к противнику, он плюхнулся на задницу даже раньше, чем тяжелая сума долетела до земли. А еще раньше от развалин бабахнуло!

Натан трижды перекатился в дорожной пыли, вскочил на четвереньки и метнулся в другую сторону, упал на живот, снова перекатился…

Бах!!!

Можно было, конечно, порассуждать о том, сколько у противника стволов, или, может быть, у него пятизарядный «автомат»? Кроме того, можно было вспомнить, что мастера умеют перезаряжаться очень быстро и стрелять – даже из однозарядного ружья! – почти что очередями. Только думать Натан не смог или не захотел. Вероятно, не разум, а подсознание его решило, что третьего выстрела в ближайшее время (несколько секунд) не будет, и надо действовать. Он вскочил на ноги и кинулся к развалинам – прямиком, без всяких зигзагов!

При его приближении из-за завала, словно зайцы, выскочили двое туземцев и кинулись наутек – в разные стороны. Натан, естественно, сосредоточился на том, у которого в руке была двустволка. Он почти уже догнал его, когда беглец споткнулся и грохнулся наземь буквально под ноги преследователю. Тому пришлось поставить личный рекорд по прыжкам в длину, чтобы не налететь на упавшего.

Стрелок, видимо, понял, что дело его дрянь, и вставать не торопился. Натан перевел дух, подошел, пнул его по ребрам и поднял с земли ружье. Стволы оказались пустыми, и путешественник, присмотрев поблизости небольшой валун, аккуратно разбил об него приклад. Потом этим же камнем пару раз хряпнул по механизму фиксации стволов и задумался, что же делать с киллером: «Пытать, кто послал и сколько дал? Изувечить, чтоб другим неповадно было? Да ну его на хрен!»

Натан взял мужика за волосы, поднял голову и всмотрелся в перемазанное, искаженное страхом и болью лицо:

– Я тебя запомню! – прошипел он и влепил с левой мощную пощечину. Глаза у пострадавшего закатились.

Натан отпустил его, пнул еще раз по ребрам и побрел к своему мешку. Про себя он отметил, что за сценой расправы с разных дистанций наблюдало человек пять прохожих. По окончании представления они мирно побрели по своим делам – наверное, такое им было не в диковинку.

В толстом брезенте вьючной сумы красовались три дырки от картечин. Внутри помещались пробы, и Натан мысленно усмехнулся: «Значит, где-то выявится аномально высокое содержание свинца – ценного металла!»

Добравшись до пристани, путешественник обнаружил, что на палубе катера появились посторонние – два человека, которые своими крупными габаритами и одеждой мало походили на местных. Скорее всего, то, что на них было надето, являлось какой-то формой, но не милицейской и не военной, а у одного на поясе даже красовалась пистолетная кобура. Оба что-то активно перетирали со Степанычем, который рядом с ними выглядел совсем не солидно. Натан не стал его отвлекать, а сразу проследовал к трюму. Избавившись от груза, он решил перекурить в компании Василия.

– Чтой-то они?

– А! – брезгливо скривился матрос. – Рыбники приперлись. Прессуют Степаныча, чтоб он их в Столицу отвез. А он отказывается и, наоборот, покойника им втюхать пытается – из вашей, дескать, команды, забирайте!

– И чего людям не сидится! – удивился Натан. – Кругом природы, погоды и воздух иногда чистый, а их в жилуху тянет!

– Потянет от такой жизни! – усмехнулся Василий. – Сначала их тут кормили-поили от пуза и долю отстегивали, чтоб, значит, людям жить не мешали. Но они, видать, так себя поставили… В общем, теперь о них только что ноги не вытирают, любой ханыга на хрен посылает.

– Возьмет он их, как думаешь?

– Да Степаныч скорее удавится! – заверил матрос и поинтересовался, кивнув на берег: – Не по твою ли душу шмаляли?

– По мою, – кивнул Натан. – Мазилы.

– И чо?

– Ну, по морде дал, пару ребер сломал и ружье испортил.

– Эт правильно. Здешние стволы брать – себе дороже. Они тут все засвеченные – не приведи господь с такой пушкой к ментам попасть!

Вьючный ящик, в котором, несомненно, хранилась документация отряда, Натан оставил на последнюю ходку. Сундук этот был тяжелым и для переноски крайне неудобным. По дороге носильщику пришлось пару раз останавливаться и менять руки. Однако основная неприятность случилась в самом конце – поднимаясь по трапу, Натан запнулся о перекладину. Ящик полетел в воду, а сам он едва сумел сохранить равновесие. Это, правда, от ледяной ванны его не избавило: пришлось зайти с берега, раздеться и вылавливать казенное имущество.

В отличие от прочего, сундук Натан затащил в кубрик. А когда оттуда вылез, увидел главного местного мафиози, который как раз собирался покинуть катер. Заметив Натана, он задержался и протянул руку:

– Тигран.

– Натан, – представился в ответ путешественник.

– Степаныч не врет? – последовал вопрос.

– Смотря о чем…

– Понятно, – кивнул бандит. – Оставайся – красиво жить будешь.

– М-м-м…

– Ну, подумай – до ночи.

– Договорились! – обрадовался бывший предприниматель. – «Из последней фразы нетрудно сделать вывод, что встречи еще предстоят. Только этот Тигран не знает, что ночью меня здесь уже не будет. Или не будет вообще – в живых».

Как только погрузка была закончена, капитан приказал убрать трап и отдать швартовы. Команда была выполнена быстро и с явным облегчением. Степаныч лично встал за штурвал и «притопил на полную», словно за ними гнались. Впрочем, чуть позже выяснилось, что он просто торопился перебраться в соседнюю бухту по «большой воде».

Оказавшись не у дел, Натан предложил Виталию раскочегарить печку и просушить возле нее содержимое вьючника. Однако парня укачало в первые же минуты путешествия, он был «никакой» и лезть в вонючий кубрик ни в коем случае не хотел.

– Ладно, – сказал Натан. – Тогда я сам. А с тебя пузырь по прибытии! Ставишь?

– Да ставлю, ставлю, только отстань!

Печку разжигать Натан, конечно, не стал, а принялся разматывать алюминиевую проволоку, которая фиксировала петлю вместо замка на ящике. Пальцы его чуть подрагивали – цель, можно сказать, достигнута! На койках стонали и корчились умирающие работяги…

Сверху в сундуке были уложены грязные джинсы, рубашка, а также несколько учебников для старших классов и для «поступающих в ВУЗы» – похоже, парень собирался в поле готовиться к экзаменам! Только на самом дне обнаружилось четыре самодельных пакета из крафт-бумаги и две картонных папки. В пакетах были аэрофотоснимки, уложенные в полном беспорядке, а в папках – карты. Точнее, топографические основы со штампами «секретно» и отрезанной координатной сеткой по краям. Натан пересмотрел их все: на некоторых были сделаны карандашные пометки или прорисованы разломы, однако ничего похожего на карту фактического материала здесь не имелось. Натан аккуратно разложил все по местам, закрыл крышку и вылез на палубу.

Некоторое время он курил и размышлял – признавать поражение со всеми вытекающими последствиями никак не хотелось. Потом прошел на корму, где Виталий мучился бесплодными рвотными позывами.

– Слышь, парень, а почему в твоем вьючнике барахла мало? Ты что, «секретку» отдельно хранишь?

– Какое, на хрен, отдельно! – простонал страдалец. – Все там было… Этот ящик местные два раза тырили… Думали, там спирт хранится… Замок сломали, суки… Все раскидали… Собирать задолбался… Может, и растащили что – мне-то какое дело?! Я что, крайний?! На хрен все! Все – на хрен!.. Ар-р-р-р!…

– Так, – пробормотал Натан, – Та-ак… Может, выкинуть тебя за борт, пащенок?

Миновав мыс, катер оказался в знакомой бухте, занял наиболее безопасную позицию и лег в дрейф, тихо тарахтя двигателем на холостых оборотах. Из рубки вылез Степаныч и удовлетворенно потер руки:

– Задача выполнена – почти наполовину! Осталась дрянь – начать и кончить.

– Надо это дело отметить, сэр! – подал голос Серега. – Народ устал, с утра не жрамши!

– Будешь серами обзываться, на рее вздерну! – пригрозил капитан. – Матрос Василий, доложите обстановку на судне!

– Слушаюсь! – ухмыльнулся подчиненный. – На судне имеет место отходняк – голова болит и руки трясутся.

– Не колышет ни грамма, – твердо сказал капитан, – дисциплина прежде всего! Чо там ханыги в кубрике делают? Еще не весь заблевали?

– Не-е, – пожал плечами матрос, – собираются только.

– Добре! – кивнул капитан. – На палубу их – пусть прочухаются! Серега, отдать якорь! И по-бырому жрать готовь – кажись, утром все подмели.

– Слышь, Степаныч, с камбалой-то дело не быстрое, – робко возразил татуированный кок, – пока почистишь, пока нажаришь… Давай гольцом разомнемся. Тебе ж Евлах презент передал – пять эксклюзивных хвостов!

– Эксклюзивных? – вскинулся мореход. – Так что ж ты молчишь, чудила?! Пошли!

Матросы бесцеремонно вытолкали на палубу безответных работяг и, во главе с капитаном, залезли в кубрик. Через минуту дверь приоткрылась, высунулась лохматая башка Василия и сказала:

– А тебе, пассажир, особое приглашение требуется? Команды не слышал?!

– Иду, – кивнул Натан. – Мчусь на всех парусах.

Копченый голец источал жир и неописуемый аромат. Желтовато-красное мясо на срезе слегка иридизировало. Но Натан смотрел не на него – он рассматривал бумагу, в которую был завернут «эксклюзив». На промасленном листе извивались желтые горизонтали, их пересекали тонкие голубые змейки ручьев и речек. Прямо под рыбий хвост уходила цепочка маленьких кружочков, нарисованных тушью. У некоторых из них были обозначены номера. Например, вот у этого номер 13–54…

– Жизнь прекрасна! – сказал Натан, поднимая кружку.

– Это точно, – согласились присутствующие. – Но только редко и местами.

Все дружно опустошили свои посудины и принялись за рыбу.

Для Натана последнее замечание оказалось на редкость точным. В том смысле, что карта действительно имела место быть, но… ровно половина планшета. Попадают ли сюда все нужные точки, установить было невозможно.

Основательно «размявшись» гольцом, каждый занялся своим делом. В частности Степаныч прилег отдохнуть, а Василий вылез на палубу, начал разматывать и опускать с подветренного борта некую снасть, представляющую собой шнур с подобием огромной мормышки на конце.

– Ты что это? – поинтересовался Натан. – Глубину меришь?

– Хрен ли ее мерить?! – последовал ответ. – Палтуса ловить буду. Тут самое место! Ты, эта, багор подтащи – вдруг клюнет!

Серега, естественно, озаботился разделкой ранее пойманной камбалы, и Натан к нему присоединился. По ходу дела, как бы случайно, он завел разговор о бумаге – оберточной и туалетной. Он обиняками пытался выяснить, не осталась ли вторая часть карты у этого загадочного Евлаха. Ничего путного Серега объяснить не смог – при нем хозяин карту вроде бы не рвал, а просто вытащил из угла, где лежал ворох старых газет и обрывков крафта. В общем, безнадега…

– Есть!!! – заорал Василий, раскорячиваясь возле борта. – Взял!

Следующие минут двадцать весь личный состав, за исключением капитана, вел борьбу с морским чудовищем. В конце концов, человеческий гений победил, и здоровенная плоская рыбина оказалась на палубе.

– Мелкий! – оценил Серега добычу. – Килограмм сорок будет. И чо теперь с камбалой делать – зря, что ль чистили?

– Жарить и жрать! – отреагировал гордый Василий. – Не пропадать же добру!

В этот момент на палубе возник капитан и стал задумчиво всматриваться вдаль. При этом он покачивался явно не в такт колебаниям судна, из чего можно было сделать вывод, что он успел не только добавить, но и усвоить принятое. В руке он держал свой хронометр и периодически пытался понять, что же этот прибор показывает. Наверное, что-то он понял, или ему это только показалось:

– Ну, вы эта… – сурово сказал Степаныч. – Свистать всех на… на…

– Не, ну ты ва-аще, – возразил Серега. – Свистал уже! Опять, да?

– Ма-алчать! – рявкнул капитан. – По местам стоять! С я…, с ты…, с вы… Короче, подымай якорь, поплыли!

– А у нас говорили, – возразил кок, – что это только дерьмо плавает, а корабли, они ходют! Ну, типа, едут…

– Не, блин, ты у меня договорисся, сука! – как-то вяло возмутился начальник. – Мы на тебя камбалу ловить станем, паскуда! По местам стоять!

– Ты чо так возбудился, Степаныч? – вполне миролюбиво поинтересовался Василий. – Вожжа под хвост, да?

– Да не, я ничо, – охотно пошел на попятную капитан. – Я – этого… Того! Давай к Полковнику зайдем, пока не стемнело. А завтра на свежую голову…

– Угу, – сразу все понял матрос. – А Тигран?

– Дык, время ж терпит. Рандеву исполним… – раздумчиво проговорил Степаныч, глядя почему-то на Натана. – Если течения не будет, вполне успеем.

– Ну, начальник, – кивнул седовласой башкой Василий и тоже посмотрел на пассажира, – есть в твоем базаре семя этой, – как ее? – ну, типа, истины. Щас, вроде, прилив пошел. Прорвемся?

– Дерзай! Ну, короче, встань и ходи…

– А ты, значит, в отрубе будешь? – ухмыльнулся матрос.

– Васька, не зли меня! – потребовал судовладелец и судоводитель. – С Полковником у нас интима нет – сгрузили-приняли и все дела. Краба хочу – у него самый вкусный! Так что…

– Я просто тащусь с энтих евреев, – пробормотал ничего не понявший Серега. – Совсем охренели!

Василий явно хотел задать какой-то вопрос, но, посмотрев на личный состав, передумал.

Полуживых ханыг затолкали обратно в кубрик. Серегу отправили готовить ужин, а насиловать лебедку предложили Натану. Дело оказалось, в общем, немудреным. С данным прибором он кое-как справился, но понять, что замыслили мореманы, он сразу не смог. Попробовал выяснить:

– Так чо, командир? Камо грядеши?

– Как ты достал, пассажир! – вздохнул Василий. – Он держался за штурвал и пытался свободной рукой переключить какой-то тумблер, однако тот никак не переключался. – Разводяга где?

– Э-э… Ключ, что ли? – засуетился Натан. – Да вот он!

– А-а, ну тогда держи!

– Что?!

– Штурвал держи! Я щас…

Минут через пять Василий вернулся. Кажется, вполне удовлетворенный:

– Годится! Едем дальше…

– Может, ты мне что-нибудь прояснишь, корефан? – не выдержал Натан. – Что за игры?

– Хрен те на рыло, – беззлобно буркнул Василий. – Тут главное – в тему вписаться…

Старый, залатанный, изъеденный коррозией катер пер вперед. Сначала казалось, что идет он прямо на скальную стенку. Однако обрывы вдруг расступились, открыв свободное пространство воды. Это был не залив и не бухта. Черт его знает, как это следовало бы назвать… В общем, проход между скал. Очень узкий. Насколько смог понять Натан, этого входа «куда-то» не видно ни слева, ни справа. Нужно знать и понимать рельеф, чтобы вписаться в эту щель. Дизель исправно тарахтел, гоня героев к новым приключениям.

Когда устье фьорда осталось позади, Василий слегка расслабился:

– Во, блин, прошел… А ты, пассажир, что себе мыслишь?

– А мне надо что-то мыслить? – изобразил удивление Натан.

– Ну-у… Как бы надо, – сказал Василий. – Поддуй гандонку и сваливай. Прям щас – ты мне зла не творил. И я тебе не буду. Плыви.

– Что такое?! – озаботился хронопутешественник. – Есть проблемы?

– Как бы есть… – пожал совсем не узкими плечами Василий. – Жить хочешь?

– Пожалуй, да, – после некоторого раздумья ответил Натан. – Долго не обязательно. Но хочу.

– Тогда бери лодку!

– Может, я…

Трат-та-та!!

Сухой стук выстрелов многократно отразился от скальных стен, он громыхал и перекатывался в узком пространстве ущелья – примерно так Натан и сформулировал свои ощущения. Где-то кем-то это уже было написано, но… Но!

Со скал справа по курсу в воду посыпались камни. Там, кажется, даже искры сверкнули!

– И чо? – изобразил полного лоха Натан. – Из крупного калибра бьют. Это – не семь шестьдесят два. Куда ты меня везешь, Вася?

– Я тебе не Вася, – буркнул матрос. – Ты за базаром-то следи, ладно?

– Прощения просим! – охотно признал Натан свою неправоту.

– Угу, – не слушая его, промычал матрос. – На поражение он бить не будет, пр-ридурок, блин…

– Чо так?

– Заткнись, а? – душевно и ласково попросил судоводитель. – Мне бы только ему причал не разворотить – вони ж будет!

После довольно долгих манипуляций, приправленных обильным матом, катер кое-как зафиксировался в непосредственной близости от причала. Течение тянуло его в сторону, но якорь не пускал. На деревянном пирсе возникло оживление. Кто-то начал что-то таскать и грузить, причем очень резво. В итоге две туземные дюральки отчалили и пошли на сближение с прибывшим судном. Как только двигатель затих, капитан немедленно проснулся и вылез из кубрика.

Степаныч задумчиво обозрел окрестность. Судя по выражению его опухшего лица, ничего приятного, нового и радостного он в ней не увидел.

– Васька, – устало сказал капитан, – разберись с ними сам, а? Чой-то я устал от этого экшена.

– Поспи, Степаныч, – сочувствующе проговорил седовласый матрос. – Мы и сами с усами – не хрен тебе из себя изображать.

– Уговорил, блин…, – вздохнул начальник. – Поговори, проясни, а?..

Натан смотрел на приближающиеся лодки. В одной из них сидел довольно крупный мужчина, одетый в камуфляжную форму. Впрочем, это вполне могла быть и не форма, а просто туристический костюм. От прочих он отличался важным видом и тем, что на коленях у него лежало нечто, отдаленно похожее на пулемет из фильма «Белое солнце пустыни».

Доплыли, причалили, залезли на палубу.

– Привет, Седой!

– Здрав будь, Полковник!

– И хрен ли?

– А ни хрена! У тя что, патроны лишние?

– А я ж те говорил – сигналь на подходе! – как-то вдруг разозлился местный житель. – Васька, ты чо, не разумеешь? Фишку не сечешь, да?!

– Ну, извини, Серега, ракетницу утопили по пьяни! – Василий явно не чувствовал себя виноватым. – И чо, сразу из пулемета, да?

– Б… – протянул туземец и поставил оружие на предохранитель. – Тащусь я с вас – городских. Прям как удав по стекловате. Где Степаныч?

– Да пьяный в кубрике валяется.

– Угу, – сразу все понял местный пахан. Осознав бессмысленность дальнейшей дискуссии, он ругнулся и выдал: – Ну, разгружайся. Курево-то привез?

– А-то, – кивнул Василий. – Пять коробок. А шемаханскую царицу хочешь? Даром отдам – всего один ящик. Ну, пять кило, если россыпью…

– Чего-о-о?! – возмущение туземца было беспредельным. – Рожа не треснет? Лучше бы собак привез!

– Да где ж я их тебе возьму?! – искренне возмутился Василий. – В Тайске всех сожрали, а в Городе не наловисся. Санэпидем их теперь отстреливает – блюдут! Да и вони от них…

– Грузить нада нету, – печально ухмыльнулся туземец. – Можем мы и сами… кой чем шевелить. Маслят добыл?

– Патронов нет – мусора задолбали!

Туземец выразился длинно и заковыристо. Смысл этого высказывания был прост: что с вас взять, с убогих? Между тем, люди из его баркасов начали проявлять активность – дескать, работу давай! Он и дал…

Василий смотрел за погрузкой-разгрузкой, а очередной местный начальник оказался с Натаном тет-на-тет.

– Кто будешь?

– Да так, – пожал плечами путешественник. – Прохожий. Вышел пописать, и все никак домой не вернусь.

– Это куда ж?

– В Первомайск, вообще-то… А тебя это сильно колышет?

– Верно зришь, – ухмыльнулся туземец, – в самую дырочку!

Драматизм ситуации заключался в том, что собеседники прекрасно понимали друг друга. И то, что они понимали, ни того, ни другого не устраивало. Что уж там разгружают с катера, Натан понять не смог. Зато прекрасно рассмотрел, что туземцы грузят на данное плавсредство. Банки с крабовым мясом. Много банок – они в картонных коробках с надписями, не имеющими никакого отношения к крабам.

– И куда ж ты сейчас метишь? – спросил предводитель.

– В Столицу, – честно ответил Натан.

– Не-а! – улыбнулся пахан. – Тебе туда не надо.

Он как-то сразу потерял интерес к новому знакомому – общаться стало скучно. Пару раз рыкнул на грузчиков и стал что-то перетирать с Василием. Потом величественно сошел в лодку и стал разглядывать развалины на берегу.

– Слышь, ты, пассажир, – сказал матрос. – Сейчас они погрузятся. Сходи с ними – отвези вьючник в балок. Вон в тот – третий справа. Там примут, и, может, стакан нальют… Потом обратно привезут.

– Ы?! – вскинул бровь Натан.

– Не западло! – уверил Василий. – Просто ханыгам я его не доверю. Отнеси, а?

– Н-ну-у… – засомневался Натан. – Тогда пузырей дай в дорогу. Мало ли что… Сам не выжру, ты ж понял, наверное. Будет не надо – верну.

– Возьми! – неожиданно легко согласился Василий. – Вон там початая коробка.

Четыре бутылки уютно улеглись в «потайные» карманы Натанова бушлата. Легкости передвижения это, конечно, не добавило, но значительно увеличило «социальный вес» хозяина.

Вьючный ящик оказался старым, обшарпанным и совсем не тяжелым. Когда-то такие штуки действительно привязывали по бокам лошадей в экспедициях на переходах, но на памяти Натана уже не было ни лошадей, ни тех, кто умеет их вьючить. А вот эти ящики-сундуки, укрепленные по углам дюралевым уголком, остались.

Натан загрузил сундук в лодку, потом выгрузил и добросовестно оттащил его к указанному строению. Он нес старый вьючник и все пытался понять, что же его не устраивает в этой ситуации.

Хозяева приняли груз без особой радости, но с пониманием. Налили доставившему кружку мутной вонючей браги, но, почему-то, никаких вопросов не задали. Все еще содрогаясь от отвратительного вкуса, Натан выбрался наружу и сразу понял, что же в этой ситуации было неправильным.

Понять-то он понял, но было уже поздно.

Как только он вышел на открытое место – с видом вдаль – так увидел, что катер, бодро тарахтя дизелем, двигается на выход. На выход из данного фьорда.

«Полна чудес великая природа, – устало подумал предприниматель. – Из одной миски капусту ели, бились плечом к плечу с превосходящими силами противника. И… бросили, суки! Впрочем, нет, даже не бросили – избавились! А я – просто лох… Ведь и ежику должно быть понятно, что ребята загрузятся какой-нибудь ценной контрабандой. Точнее, уворованными у государства ресурсами. И потащат их в Столицу. Свидетель всех этих безобразий им никак не нужен. А куда его девать? Ну, не мочить же – это край…»

Впрочем, Натан уже давно не был восторженным мальчиком. Никому он не верил и ничего не боялся – по крайней мере, так ему казалось. Он посмотрел на таймер – осталось пребывать в прошлом всего-ничего.

Но умереть хватит – и не раз.

А шум двигателя затихал вдали…

Натан стоял и смотрел на туманный пейзаж. Осенний день почти уже кончился, но вечер еще не собрался начинаться. В общем, безвременье – ни то, и ни се. Главное, в ближайшей округе совершенно не просматривалось места, в которое можно было бы удалиться на оставшееся время. Это городские жители думают, что в тайге и тундре глухомань и пустыня. Фигушки – здесь все насквозь видно! Север есть север – где есть люди, там вокруг них либо сортир, либо свалка. На том берегу фьорда среди ржавого железа безнадежно бродили несколько бурых медведей. Все помойки они давно объели, а новых им никто там не сделал. Животным было грустно.

Пока Натан размышлял о тщете и суете, озирая местные красоты, сзади обозначилось некое движение. Бежать было особо некуда, и он отреагировал тем, что, не оборачиваясь, снял бушлат с бутылками и положил на землю. «Мочкануть кого-то заезжего в здешних условиях ничего не стоит. Мне, как чужаку, остается только одно – не бояться. Чужой страх провоцирует агрессию – психологам это давно известно! А чего пугаться-то?! Ну, подумаешь, картечь или «контейнер» с утиной дробью в спину засадят. Или, скажем, «турбину»… Наверное, это не больно – р-раз, и все. При всем при том, на редкость приятно стоять, любоваться природой и чувствовать, что в спину тебе смотрит ствол. Легкое движение указательного пальца – чуть придавить крючок! – и из него вылетит этакая дуля. В оболочке или без. Она пройдет насквозь позвоночный столб, раздробив позвонки, разворотит грудину и на выходе вырвет клок мяса. Может, и не вырвет, конечно… Просто будет дырка. С жизнью не совместимая…»

В конце концов нервы не выдержали, и Натан рассмеялся – громко, заливисто. Наверное, это могло быть истолковано как истерика, но ему было наплевать. Голову он так и не повернул и, отсмеявшись, стал говорить все в то же пустое пространство с туманными далями, которые перед ним простирались:

– Ты чо, ха-ха! Чо ты мне изображаешь?! Думаешь, обоссусь? А вот хрен тебе! Ха-ха-ха! Нашел, чем пугать! Хочешь – стреляй!!

У него за спиной раздался тихий щелчок. Это, вероятно, должно было означать, что оружие поставили на предохранитель, и прямо сейчас стрелять не будут. Однако Натан полагал, что данный рычажок у стрелкового оружия должен спускается практически бесшумно. Если это не станковый пулемет, конечно. И данный звук предназначен для того, чтоб он его услышал. Он глубоко вдохнул и выдохнул воздух, потряс кистями рук и… обернулся.

– А, это ты, Полковник!

– Ну.

Глаза в глаза. Момент истины. Кто кого.

«А оно мне надо? Дотянуть бы…»

– Слушай, начальник… – начал Натан.

– Нет, – ласково остановил его собеседник. И как-то сумрачно улыбнулся: – Грузить не надо. О тебе наслышан.

– Василия расколол, да? – догадался Натан. – И когда успел…

– Чо там колоть-то?! – пожал плечами туземец. – Таких чудиков, как ты, у геологов и прочей публики не бывает. Я ж не спрашиваю, на кого ты работаешь. Лучше скажи, где начинал? Рестовская бригада? Горбуна и Селедку знаешь?

Искушение было велико, но Натан на него не поддался:

– Нет, начальник. Мимо. Штатский я, полный цивиль, извини.

– А зачем ты здесь?

– За смыслом. За радостью. Чтобы… Чтобы Господу Богу руку протянуть было не стыдно! – ответил Натан как бы пребывая в романтическом (или пьяном?) запале.

Он вздохнул и изобразил возвращение на грешную землю:

– Это я в целом. А в частности… Ничего мне здесь не нужно – выбраться бы в нормальную жилуху. Однако, Василий, похоже, задурил с перепою. Отправил меня на берег с какой-то фигней и слинял. Типа, бросил. А я ему, между прочим, зла не творил. Мне сюда не надо. Однако оказался. И что же мне теперь делать?!..

– Да ничего тебе делать не надо, – улыбнулся хозяин. – Все уже сделал. На Седого не обижайся – это я его накрутил. Где служил-то?

– Ты опять?! – скривился Натан. – Я бы тебе наплел, начальник. Только ты ведь меня расколешь с полоборота. Штатский я. Форму не надевал и не надену – западло. И на зоне пока не был. В стольном граде Быстрорецке меня мама родила, там и вырос. Так что…

– Угу…

Собственно говоря, ближайшие планы местного пахана особых сомнений не вызывали. Однако жить все-таки хотелось, и Натан начал играть – как в далекой злобной подростковой молодости.

Дополнительный юмор ситуации заключался в том, что он рассмотрел-таки агрегат, висящий на шее у оппонента. Он был ухоженным. Более того, он был каким-то притертым, как бы составлял продолжение его конечностей. Да и сам факт, что опытный человек ходит не с АКМ, а с серьезным механизмом, наводил на мысль. Очень простую мысль: «В пределах километра – может, и больше? – от этой машинки ни спрятаться, ни скрыться. Средних размеров валун короткая очередь превратит в осколки, сарай или балок перемелет в труху. Любую лодку или катер превратит в сито и отправит на дно. Наверное, и вертолет можно сбить, даже если он идет на «крейсерской» высоте. Может, и самолет достанет… Но на земле-то все решает не калибр!»

А еще вспомнился эпизод из прочитанной в юности книжки про войну. Это когда нижнему командованию нужно было продемонстрировать перед верхним командованием свою активность и доблесть. Что-то там надо было взять штурмом, но ни артподготовки, ни бомбового удара не получилось – не смогли договориться со смежниками. И тогда в атаку бросили штрафников – прямо на пулеметы. А штрафникам нечего было терять, и они перли буром. Немецкие артиллеристы и пулеметчики просто не успевали переставлять дальность своих прицелов. В итоге кто-то добрался-таки до вражьих окопов…

Натан отвернулся от собеседника – как бы подставил спину – и воззрился на противоположный берег фьорда. Потом изобразил разочарование увиденным – вздохнул! – и опустился на корточки. Поза предельно мирная и беспомощная – ноги согнуты, спиной к потенциальному противнику. Правда, с опорой на полную ступню. И начал грезить…

Он смотрел на скалы, помойки, черную воду и говорил. Говорил негромко, как бы сам себе. Но, в то же время, явно рассчитывая на слушателя, как бы обращаясь к нему с эмоциями радости и отчаяния, счастья и боли. Расчет Натана был простым:

«Кто может себя так повести? Алкаш, встретивший «белочку»? Наркоша на ломке? Деревенский парнишка, отправленный в российскую армию, а потом вернувшийся куда-то – куда?! Может, он почувствует родственную душу? Может, сделает шаг навстречу? Я же хочу совсем мало…»

Натану нужно было действительно немного – примерно три метра: «Ну, подойди! Ты же хочешь услышать меня, правда? Ты хочешь понять, на чем я съехал, ты чувствуешь родство наших душ. Ну, еще шажок, и ты все поймешь! Ну!!»

Глава и начальник места сего не удержался. Наверное, он успел пройти через множество своих и чужих смертей, но тут дал маху – все-таки сократил дистанцию.

И началось.

В славном городке, где Натан провел детство и юность, термин «бакланка» не использовался. У детей поселенцев не было боевой школы, не было кодекса чести. Их жизнь была иерархической борьбой в чистом виде. Отвлечь, умилостивить, заговорить противника, притвориться беспомощным и слабым. А потом нанести удар – один, короткий и точный. Лучше – в спину. А потом быстро забить павшего недруга – ботинками по ребрам, поленом по голове! Главное, чтоб быстро, чтоб больше не встал! Пока прибегут надзиратели, я уже буду спокоен и невинен – это он на лестнице споткнулся! Ну, бывают такие места, где дети играют в «малолетку», а не куличики лепят в песочнице…

На середине какой-то бессвязно-расслабленной фразы Натан окончательно вжал голову в плечи и… И сделал кувырок назад.

Один, второй, третий!

Последний полностью не получился – он наткнулся на препятствие, когда на землю опирались холка и плечи.

Разгибаясь как пружина, он выстрелил вверх разведенными ногами – попасть хоть куда-то!

Кажется, попал!

Очередной момент истины – коловращение земли и неба, тычки, толкание и всеобщее желание быть на ногах.

Встали.

Натан был в режиме боя – бить, бить, бить – только в этом спасение! Однако разум все-таки восторжествовал – наверное, в последнюю секунду. Он так и замер перед противником с полураскрытым кулаком, нацеленным ему под подбородок.

Полковник тоже остановился и замер. Наверное, он раньше был неплохим рукопашником. Во всяком случае, он смог понять, что прикрыть шею уже не успеет, что противник не бьет потому, что не хочет. Пулемет мешал, а снять ремень никакой возможности не было.

– Мочить тебя? – спросил Натан. – Или говорить станем?

– Слабо, – качнул головой Полковник. – Молод еще… Однако, познакомились.

Обозначая окончание конфликта, хозяин отступил назад и стал отряхивать куртку. Натан поступил симметрично.

– Ну, пойдем, потолкуем…

Это был балок – жилой «вагончик», стоящий чуть на отшибе возле довольно крутого спуска к морю. Этакое укромное место посреди дикой природы. Внутри нары, стол, лавки. Стены оклеены – кое-где в несколько слоев – всевозможными художественными произведениями или просто газетами. Через комнату под потолком натянута веревка. На одном ее конце сушатся портянки и еще какое-то тряпье, а на другом аппетитно краснеет насколько распластанных вдоль хребта рыбин. Маленькое окошко непроглядно от пыли, однако снаружи тарахтит дизель, и поэтому светло – над столом ярко горит лампочка.

– Может, у тебя Интернет тут есть? – пошутил Натан. – Я бы почту проверил…

– Был, – сказал хозяин, пристраивая оружие в угол между столом и нарами. – Был, да весь вышел. Хрен ли ты?

– А ты? – пошел в безнадежную атаку Натан. – Ты здесь зачем?

– Я-то?.. – задумчиво переспросил хозяин, распечатывая пачку сигарет. – Живу я здесь, понимаешь?

– Ага, – кивнул гость. – Не понимаю.

– А пить будешь?

– Опять?! – слегка возмутился Натан. – Буду…

– Ну, тогда доставай – вон там под нарами в ящике стоят. Халдеев звать не стану – не надо нам лишних глаз и ушей, правда?

– Наверное…

Хозяин взял со стола нож со сточенным лезвием и отрезал кусок от рыбины, висящей на веревке. Натан загадал: если предложит чокнуться почерневшими от чая кружками, все в порядке, если нет – дело дрянь. Полковник не предложил, и Натан спросил вполне равнодушно:

– А ты что, и правда, меня мочить собрался? – он подумал немного и добавил: – У попа была собака, он ее любил…

– Конечно, – кивнул хозяин, отгрызая не слишком белыми зубами кусок рыбьей мякоти. – Всенепременно!

– И зачем же, если не секрет?

– А что с тобой делать? – пожал плечами Полковник. – Ну, сам посуди… Я тут живу. А ты меня сдашь при первой же возможности. Эти мореманы долбанные опять понажрались в рейсе, и тебя притащили. Ты не виноват. Извини.

– Извиняю, – кивнул Натан и стал разливать по второй. – Как бы. А труп куда?

– Нашел проблему! – усмехнулся местный пахан. – Ну, допустим, в Тайск ты ушел и с концами. Хотя нет, ты просто по нужде вышел, и медведь тебя задрал. Остатки предъявим, в случае чего…

– Логично! – признал Натан. – А зачем ты здесь живешь? Точнее не так: здесь что, можно ЖИТЬ?

– Можно! – энергично кивнул хозяин, и гость понял, что нащупал верную жилку. – И можно, и нужно! Ты не понимаешь: река, берег, сопки. Это – мое. Я тут хозяин. В море нерпа и крабы, в реке рыба, на сопках ягода. Ну, от краба толку мало, но приходится брать – торговать чем-то же надо. А так – натуральное хозяйство. Красота!

– А ты в самом деле полковник? – на всякий случай поинтересовался Натан.

– Не-а, – качнул головой хмелеющий хозяин. – Майор я. В отставке. Я Родину люблю, я ей, можно сказать, жизнь отдал. Рано или поздно она прочухается, всех распрямит и построит. Но уже без меня. А пока эта земля – моя. И любого отморозка, который сюда сунется, я буду мочить. И спать после этого вполне спокойно. Вас – маразматиков – развелось не считано и не меряно. Опарыши, б…

– Полегче, хозяин, – слегка возмутился Натан. – Таких бичеградов по берегу не считано. Здесь ты пахан? Так и флаг тебе в руки! Икру дербаните, крабов берете – ну-ну…

– Ты это брось, парень! – пристукнул по столу майор. – На этом берегу – до самой Гаушки – краба лучше нас никто не делает! С чего бы Степаныч сюда таскался, а? У нас тут фирма!

– О да, конечно! – охотно согласился Натан. – Рыбникам ты платишь или как?

– Как! – кивнул хозяин на свой пулемет. – Вот когда порядок будет, тогда я и буду платить! И налоги, и прочее. А сейчас…

– …сейчас кругом беспредел! – продолжил чужую мысль Натан.

– Не-а, нынче воля. Знаешь, о чем я мечтаю? – как-то по-доброму улыбнулся хозяин. – О башне. Чтоб метров тридцать высотой. На бугре, где раньше маяк был. И на вершине этакая площадка, а на ней…

– Чтобы все водоразделы у твоей речки простреливались, да?

– Именно! – обрадовался чужой догадливости Полковник. – И море от устья – километра на два. Представляешь? Если кто без разрешения, без моей санкции, то просто нажимаешь на кнопочку…

– …и десять трупов лежат! – подхватил Натан.

– Угу, – кивнул отставной вояка. – Что бы в труху, что бы в фарш!

– Мысль интересная, – солидно кивнул Натан. – Я сам о таком мечтал. Однако ж на каждую м-м-м… с зубами, найдется… сам знаешь, что. Супротив твоего пулемета на чьем-то раздолбанном баркасе может случайно оказаться ракета типа «земля-земля». Нажимаешь на кнопочку… И привет твоей башне!

– Да, есть такая тема, – сразу опечалился хозяин. – Однако ж мечтать не вредно! Ты вообще в сказку веришь? В детскую мечту, а?

– Ес, – кивнул Натан. – Я ею и живу. Был какой-то фильм… Американский… «Апокалипсис сегодня», кажется. Даже мне – штатскому – понятно, что бред сивой кобылы, однако ж идея…

– Ты это брось! – посуровел глазами хозяин. – Здесь можно жить по-человечьи – лишь бы не мешали!

– Слушай, Полковник… Ты ж взрослый дядя! – Натан, для разнообразия, решил воззвать к разуму собеседника. – Это – север. До Полярного круга, конечно, отсюда далеко, однако ж Арктика. Пшеница здесь колоситься не будет, тыквы с кабачками не вырастут. Ну, если только огурцы в теплице выращивать – на закусь. Это – не место для белого человека, чужие мы здесь!

– А вот этого не надо!

– Чего не надо-то!? И главный здешний прикол – дефицит тепла и света!

– Ни хрена! – категорически возразил хозяин. – Берег видел? Ну, когда с баркаса слезал?

– Видел…

– Черный он, заметил?

– Было такое…

– А почему? Здесь-то ладно, а ближе к устью целые глыбы валяются. После каждого шторма ходи и собирай! Это – уголь. Каменный. Энергоноситель, значит. И дрова не нужны! Он классно горит, только поддувало в печках переделывать надо.

– А фумаролов с гейзерами у тебя тут нет? – хихикнул, не удержавшись, Натан.

– Это что ж такое? А-а… Есть! – быстро сообразил хозяин. – Горячие ключи! Про тахунские источники слышал? Вот они тут и есть – рядышком!

– Ну ладно, – согласно вздохнул Натан. Однако сдаваться он не собирался: – Все-то у тебя есть, начальник. А бензин? Нефть – это ж кровь нашей цивилизации! Вон в Чечне, говорят, она сама наружу течет. Народ перегонные аппараты во дворах ставит и бензин делает. А у тебя нефти-то и нет!

– Ну, тонн двести на старой базе еще осталось… – призадумался собеседник. – На первое время хватит. А вообще, нет, конечно. Однако может оно и к лучшему?

– В каком смысле?

– Понимаешь, в горючке основной смысл какой? Чтоб колеса крутились и гусеницы вертелись, верно?

– Н-ну, типа…

– А почему? Потому, что это Север. Здесь, чтоб есть, двигаться надо. Без транспорта ты никто – сиди и соси лапу. Ни добыть, ни привезти. Однако ж люди как-то раньше жили без солярки, верно?

– Н-ну, типа…

– Оленей тут не развести, а собак – пожалуйста! Снег лежит девять месяцев – запрягай и езжай! Им бензина не надо, а жрачку на реке и море завсегда добыть можно!

– Наверное, можно…

Натан аж слегка обалдел от такого поворота событий: «Неужели он серьезно? Взрослый бывалый дядя верит во все это?! Водки в нем уже много, но не до такой же степени! Скорее всего, либо у него крыша съехала, либо на Севере он недавно и еще не проникся местной спецификой. Впрочем, хрен редьки не слаще – дотянуть бы до переброски!»

– А ты на упряжках ездил? – поинтересовался гость, разливая очередную порцию – себе чуть-чуть, хозяину полкружки.

– Было такое! – кивнул Полковник. – Нормально… ГТТ, конечно, лучше, однако ж ему и запчасти надо, и горючку, а тут полная…

– Автономия?

– Ну, да. Что людям-то еще надо, а? И можно жить дружно и мирно! Рыба и краб на продажу, чтоб туалетную бумагу, соль, спички и муку закупать, а все остальное есть! Живи – не тужи! Сейчас времена, конечно, смутные, однако ж это не навсегда. Прочухается Россия-матушка и вспомнит своих сыновей!

– Угу, – усмехнулся Натан. – Вспомнит и высадит у тебя тут десант каких-нибудь «беретов». И пройдутся они огнем и мечом: в каждую дырку – гранату, что шевелится – очередь. Не знаешь, как это делается?

– Знаю… – вздохнул Полковник. – Думал уже… Только я же не против, а за! Могу я быть типа фермером, а? Чтоб вот здесь – двадцать километров сюда и столько же туда – зона мира. Опорный пункт державы. Ежели японцы какие или американы… Мы их сделаем!

– Ну да, – кивнул Натан. – Главное, с начальством договориться. А для этого ему нужно дать.

– Ясен перец! – охотно признал Полковник. – На том и стоим! На счет краба не знаю, а икру – без уротропина – делать можно. Возьмут ведь – всегда брали. Сначала ты работаешь на репутацию, а потом она на тебя – слышал такую поговорку? Нашей икрой сейчас не торгуют, ею на лапу дают. От Полковника – это значит, класс, значит, можно жрать без термической обработки и поноса не будет!

– Слушай, – вздохнул Натан, – ты и правда решил построить счастливую жизнь в одной отдельно взятой заднице? А так бывает?

– В стране, наверное, нельзя, – с печальным вздохом признал хозяин. – Всяких гадов развелось слишком много – всех не перестреляешь. А так – почему нет?

Натан тоже вздохнул и попытался оценить длительность оставшегося до переброски времени. Получилось довольно много, надо было держаться. И он начал травить:

– Да, пожалуй. В ем-то ты прав. Это – глухая окраина смешной страны. Однако здесь место, в котором, наверное, можно жить. Но!

– Что «но»?!

– Люди, начальник, люди! Это ж такие сволочи! Приматы, блин…

– В каком смысле?

– Понимаешь, Полковник, в писаной истории человечества множество примеров подобных экспериментов. Правда, дело было в краях более теплых и благополучных. Всякие там общины, коммуны, кибуцы, колхозы…

– Попрошу в моем доме не выражаться!

– Что ты имеешь ввиду? – удивился Натан. – Кибуцы или колхозы? Впрочем, ладно, не буду. В общем, все это в конце концов разваливалось – что-то сразу, что-то постепенно. Экономических причин для кризиса вроде нет, а мероприятие сдыхает. И так было всегда!

– Ты что мне тут грузишь, парень? Шибко грамотный, да?

– Знаниями делюсь, – усмехнулся Натан. – Я ж в четырех институтах учился, но по хулиганке был выгнан.

– Вот в это – верю!

– Дальше грузить?

– Валяй!

– В общем, кадры решают все! Человечки, они ж такие – чуть что начинают грызться друг с другом, воровать и безобразничать. Наверное, рай на земле создать можно – даже в Антарктиде. Но для этого нужны какие-то другие люди. У тебя они есть?

– Есть! – уверенно кивнул Полковник и принялся сам разливать очередную дозу. – Эти не подведут. Через огонь и воду… Это – люди! Все остальные – шваль. Вот только мало нас. Седьмым будешь?

– Угу, – буркнул Натан, заглатывая увеличенную порцию паленой водки. – Буду, конечно, буду! Всю жизнь мечтал спокойно ловить крабов, стрелять нерпу и шкерить горбушу. Я серьезно! Только… Смущает меня одна мелкая деталь.

– Это какая?

– Я правильно понял, что твоя команда – люди армии?

– Именно так!

– Значит, для них статус, иерархическое положение – это главное в жизни. Они умеют подчиняться – их этому, наверное, долго учили. Но каждый хочет, чтоб ему подчинялись другие – и как можно больше, каждый хочет стать главным. Или ты набрал себе ефрейторов по жизни?

– Вовка и Саня – да. Остальные стали б генералами, если б смогли, – в недоумении признал хозяин. – Это ты к чему?

– У писателя О. Генри есть рассказ «Трест, который лопнул». В нем выражена мудрая мысль, что в любом мероприятии заложены семена его краха. Или что-то в этом духе.

– Опять мозги компостируешь… Достал!

– Однажды кто-то из твоих людей захочет стать главнее тебя – разве нет?

– Пока я жив – не посмеют! – твердо заявил Полковник.

Впрочем, было похоже, что «твердость» его не была такой уж твердой. По-видимому, собеседник наступил ему на любимую мозоль. Натан это, конечно, заметил, и принялся развивать плодотворную тему:

– Аргумент знакомый, – нагло ухмыльнулся хронопутешественник. – Однако есть одно «но»!

– Ты задолбал, парень! – окрысился хозяин. – Внятно выражаться можешь?

– Попробую, – кивнул Натан. – Если еще нальешь.

Вторая бутылка отдала остатки содержимого кружкам. Натан поднял свою посудину и постучал по ней пальцем:

– Вот оно – внятное выражение!

– Б…

– Объясняю на пальцах, – ухмыльнулся Натан. – Дело в том, что эта хрень, которую мы пьем, воздействует на мозги. На сознание и подсознание.

– Куда она действует?! – вытаращил глаза Полковник. – Ты что, уже спекся?

– А что, разве похоже? – вопросом на вопрос ответил Натан. – Дослушаешь?

– Валяй!

– Так вот. Все мы люди, то бишь представители одного из видов животных – «гомо сапиенс» называется. На нас эта хрень действует одинаково. Наука это действие изучала и пришла к выводу, понял?

– Конечно, – кивнул Полковник. – Больше я тебе не налью, извиняй.

– И ты извини! – изобразил полемический азарт Натан. – Основное занятие у энтих животных, в смысле – у нас, это добывать жрачку, трахаться и воевать за ранг, за положение в обществе, за еще одну звездочку на погонах. Спорить будешь?

– Экий ты душный оказался… – озадачился Полковник. Он явно напрягал мозги, пытаясь продраться сквозь словесную вязь собеседника. Наконец ему это удалось, и он выдал: – Ну и дураки же вы все! Все наоборот! Это ж ежу понятно: будет звездочка, будут и ранг, и бабы, и жрачка! Вот что главное! Неужели не ясно?!

Он буквально расплылся в улыбке – поставил-таки на место зарвавшегося штатского! Знай наших! Впрочем, этот умник лопотал о чем-то еще… Уточним:

– А бухало тут причем?

– А при том! – улыбнулся Натан. – Как установили американские ученые… В общем, под действием этого зелья люди высокого ранга становятся ближе к народу.

– На Ельцина намекаешь, да?

– Угу, – кивнул хронопутешественник. – А которые люди ранга низкого, они начинают о себе мнить. Типа, раскрепощаются. Типа, начинают хотеть, чего им не положено. Не замечал?

– Чо тут замечать-то?! – в некотором смущении буркнул Полковник. – И что с того?

– В общем, пока в этом мире не кончилась водка, «…Не удержишься ты наверху, ты стремительно падаешь вниз…»!

– Слушай, парень, я Высоцкого и без тебя знаю… – в безрадостной задумчивости пробормотал Полковник. – Ты куда клонишь?

– Туда! – кивнул в сторону Натан. – Сколько бухала Василий сгрузил твоим людям?

– Нисколько! – вскинулся хозяин. Глаза его гневно сверкнули: – Приказ!

– Угу… – скорчил пакостную гримасу Натан. – Угу!

– Ты охренел?! – Кровь прилила к лицу будущего фермера.

– Не-а, – ухмыльнулся Натан. – Ты просто не видел.

Гамма чувств, прорисовавшаяся в голосе и мимике хозяина, была трудноописуемой.

– А ты уверен, что твои корефаны не возомнят? – окончательно добил его Натан. – Ты уверен, Полковник? Ты… В общем, пойду я отолью, а?

– Иди, проссысь… – пробормотал хозяин. Он был, как минимум, в нокдауне, иначе не допустил бы такой оплошности.

Времени до обратной переброски оставалось еще чудовищно много: «Ну, что еще ему рассказать? Какую байку стравить? – мучился Натан. – Этот дядя шевелить мозгами не любит, ему уже скучно со мной, он объелся информацией. Самое время решить вопрос с приезжим и заняться обычными своими делами!»

Погрузившись в раздумья, Натан спустился на берег речки. Тут рыбачил мужик – явно «местной национальности», в старых заплатанных болотных сапогах и засаленной рваной телогрейке. Он ловил рыбу на удочку! Точнее, на спиннинг…

Удочка у него была пластиковая и телескопическая. В данном случае от пятиметрового, наверно, удилища, осталось два нижних колена. Кольца (из алюминиевой проволоки) были примотаны толстыми валиками изоленты. А под рукой красовалась катушка – безинерционная. В том смысле, что ее инерцию надо гасить пальцем, иначе будет полный атас, и рыбалка на этом закончится. Леска была солидной – 0,5, не меньше, а то и больше. Сама снасть представляла собой блесну из ложки с тройником, а сантиметров на 70 выше – поплавок, чуть меньше кулака размером.

Подобрав поплавок к последнему кольцу на «удочке», мужик широким махом отправлял снасть метров на 15–20 вперед и вверх по течению – почти на тот берег. А потом крутил катушку, сначала выбирая слабину, а потом, наоборот, стравливая, чтоб поплавок не прибило к берегу. Механика была простой: поплавок не давал тяжелой блесне лечь на дно. Как только леска натягивалась, «ложка» начинала «играть». Поклевки следовали одна за другой – примерно на каждом втором забросе. Рыбак щелкал переключателем и, поднапрягшись, выматывал, а потом просто выбрасывал на берег очередную рыбку. Это был какой-то мелкий голец – сантиметров 60–70 длиной. На берегу у воды стоял синий пластиковый контейнер. Выдернув бешено бьющуюся рыбину, мужик старался закинуть ее в этот ящик. А потом некоторое время ждал, что она сама сорвется с крючка да там и останется. Некоторые до ящика не долетали и плюхались на гальку, но рыбак не кидался грудью на ускользающую добычу, а невозмутимо делал следующий заброс.

– Хорошо клюет, однако, – сказал Натан, опускаясь на корточки. – Мальма, что ли?

– Ну.

– Прикормили?

– А то! Тут бабы икру грохочут. И сетки свои моют.

– И крабов здесь дербанят?

– Не, не здесь, – сказал туземец. – Выпить есть? Ты ж с катера!

– Не-а, – честно соврал Натан. – Ничего у меня нет.

– А закурить? – не отставал рыбак.

– Это имею – врать не буду.

– Ну, давай покурим!

– Давай!

Они сидели на корточках, курили и смотрели на шумную речку.

– Из Тайска едешь? – поинтересовался туземец. – Или столичный?

– Щас! Из Первомайска я. Сезон с геологами отработал, а под осень у них какой-то облом вышел. В общем, стал на Тайск пробираться, да по дороге плутанул. На берегу меня Степаныч со своими подобрал.

– А чо тут остался?

– Я сам что ли?! Пока на берегу кантовался, они и ушли!

– Па-анятно!..

– И что мне тут делать?! Научи!

– Отдыхай! – с едва уловимой насмешкой, но беззлобно ответил туземец. И вновь вопросил: – А выпить точно нет? Степаныч ничего не оставил?

Смысловые оттенки произнесенного были, в общем-то, понятны: «На «легенду» твою мне плевать, сочувствия у меня ты не вызываешь. Поскольку у тебя, кроме курева, ничего нет, ты просто не интересен. Хотя, при ином раскладе…»

– Ептвуюма! – изобразил гнев Натан. – Может, и оставил, но не мне! У кого спросить?!

– У них! – не задумываясь, ответил туземец и кивнул в сторону берега. – Однако дембеля сейчас злые, затопчут.

– Слушай, друг, меня затоптать трудно – не смотри, что худенький! – выпятил грудь хронопутешественник. – Но откуда в этой дыре дембеля?! Объясни мне!

– Да какие ж они дембеля?! – пожал плечами рыбак. – Это зовут их так. На самом-то деле кто пять лет назад отслужил, кто десять, а кто и на зоне успел покантоваться. Полковник их сюда привез. Жизнь стали налаживать, нас, значит, учить.

– И как, получается?

– Да так… – пожал плечами рыбак. – Степаныч им наверняка скинул пару ящиков. То-то они веселятся. Надо сходить, однако – может, дадут чо.

– В рыло? – усмехнулся Натан.

– Ох-хо-хо-о… – шумно вздохнул туземец и стал сматывать удочку.

Ветер сменил направление и принес откуда-то сверху бодрый слоган:

– …Водки море, пива таз

И Устинова приказ!.

– Ну, пошли вместе!

В позднем детстве и ранней юности Натан читал фантастику запоем – все, что мог достать. То, что он увидел возле барака, однозначно напоминало сцену из какого-то романа: на некоей планете посреди руин дерутся два экскаватора. Эти, правда, были из костей и мяса, но поединок их выглядел именно так.

Двое полуголых мужчин атлетического сложения сходились и расходилась, обмениваясь ударами. Наверное, каждый такой удар уложил бы нормального человека на месте. Однако кровь из бойцов не хлестала, не летели выбитые зубы, а кожные покровы с виду оставались целыми. Более того: никакой особой ярости и злобы во всем этом не ощущалось – похоже, ребята просто развлекались, резвились, так сказать… Впрочем, феномен данного действа объяснялся просто – и участники и зрители были пьяны вусмерть.

Хрясь! Хрясь!!

– Га-а!! – реагировала публика на особо удачные выпады.

Один из жлобов, получив очередной раз в челюсть, отлетел назад, пытаясь сохранить равновесие. За его спиной оказался Натан. Он машинально поддержал падающего. Это было ошибкой. Боец, облаченный в камуфляжные штаны и полосатую майку, развернулся и уставился на своего спасителя:

– Ы?

– Ыгы! – кивнул непрошеный гость.

– У-у!..

Натан благополучно ушел под летящий ему в голову кулак. Однако сам в ответ бить не стал – успел удержаться. Зацепил стопой разгруженную ногу и увел в сторону. Боец собрался падать – с маху, всей своей стокилограммовой тушей.

Нужно было немедленно избавиться от бушлата, отягченного бутылками, и принять бой. Либо попытаться вписаться в настрой компании, поддержать всеобщее состояние духа. Натан выбрал последнее:

– Стоять! Га-а! Вэ-дэ-вэ!!! – подхватив противника под скользкую от пота руку, он вздернул его на ноги и заорал в лицо: – Р-рота, подъем!! Пионеры наших бьют!!! Вы тут что, охренели?!!

– Гы-ы!!!

– Сегодня пятый стрелковый гуляет! – продолжал рвать глотку Натан, выхватывая из карманов две полные бутылки. – Всем будет! Полковник зовет!!! Пошли!

Сделав призывный жест, он развернулся и, размахивая бутылками, устремился к балку начальника:

– Га-а! Гуляем! Всем будет!!!

Эксперимент был, конечно, на грани фола, однако хронопутешественник почувствовал, что он прокатывает – за ним пошли!

Расстояние было маленьким – метров семьдесят, так что порыв угаснуть не успел. Он рванул на себя дверь командирского балка:

– За мной, братва!! Водяру дают!!!

Надо полагать, что Полковник успел закемарить – гостей он встретил не в лучшей форме. Натан этим воспользовался – не колеблясь ни секунды. Никто из пришедших, похоже, даже не понял, что произошло. Хозяин только еще вставал с нар, как получил короткий мощный удар солнечное сплетение, заставивший его согнуться и рухнуть обратно. Пока он приходил в себя для ответной реакции, Натан выдернул из-под нар коробку и вывалил ее содержимое на пол. Бутылки покатились под ноги гостей.

– Налетай братва! Пятый стрелковый гуляет!!

– Да что тут, б…!?

– А ни хрена! Гуляем!!!

Наверное, моральной и физической силы Полковника вполне хватило бы, чтобы остановить и построить всю эту публику. Однако он был застигнут врасплох – крики, толкотня и полный разврат. Не факт, что он даже понял, кто именно ему врезал.

– Пей – не жалей! – орал Натан, – Пятый гуляет!

Свинтив крышку, он присосался к горлышку – прямо посреди этого развала. Пример оказался заразительным. Однако не для всех:

– Вы чо? Кто на батю?! Ща всех… Кто тут…

– Гуляем!!! – орал Натан. – Наш день!!!

Эффект «молодецкого натиска», конечно, должен был вот-вот иссякнуть – Полковник очухался от ногдауна, а кто-то из ближних его уже явно примеривался дать в рыло шустрому чужаку-заводиле. Все решали секунды. Провод к лампочке проходил по стене, небрежно прикрепленный согнутыми гвоздями – совсем близко!

– Все на хрен!!! – дико взревел Натан. – Остальные за мной!!!

Он метнулся к стене, ухватил провод и рванул на себя. Что-то откуда-то вылетело, но желаемого эффекта не получилось, зато возле его головы о стенку стукнулась брошенная кем-то бутылка. Полная. Она не разбилась, а упала на топчан. В тесном помещении уже дрались – все со всеми и каждый сам за себя. Натан рванул то, что держал в руке, и завалился боком на пол. Свет погас. Он, крутясь на спине, кого-то куда-то лягнул и, встав на четвереньки, кинулся к двери, то и дело наступая на полы своего бушлата.

Возле самой двери его пнули по ребрам. Из глаз посыпались искры, дыхание перехватило. Натан завалился на бок и, подхватив с пола бутылку, метнул ее наугад куда-то вверх – наверное, в направлении головы обидчика. Он попытался опять встать на четвереньки, но обе руки не нашли надежной опоры – под ними оказались все те же проклятые бутылки! Ни думать, ни соображать в этот момент Натан, конечно, не мог. Однако надо было избавиться от препятствия, и он выкинул бутылки в приоткрытую дверь. А потом, оттолкнувшись всеми конечностями, ринулся туда сам.

Вырвался!

Дверь в тесный тамбур открывалась, конечно, наружу. Натан из нее вывалился и сразу же закрыл. Держась за ручку, встал на ноги и чуть не упал снова, наступив на бутылку: «Да что ж такое?! – В приступе злобы он выбил ногой обе посудины наружу: – К черту! А как закрыть дверь??!»

У дальней стенки – напротив входа – под самый потолок громоздились какие-то ящики, железные конструкции и мешки. Разбираться было некогда, и Натан, ухватив первую попавшуюся железяку, рванул на себя, пытаясь обрушить всю выкладку на пол.

Идея оказалась прекрасной, а воплощение ее в жизнь – наоборот. Штабель послушно рухнул, наглухо закупорив выход из жилого отсека. Однако Натан еще не мог толком ни дышать, ни двигаться, а потому не сумел увернуться от ящика, громоздившегося на самом верху. В общем, за неполные сутки пребывания в прошлом он поучаствовал уже в нескольких битвах, однако самую тяжкую травму получил именно сейчас – то ли шляпкой гвоздя, то ли жестяной лентой, которой был окантован ящик.

Зажимая рассеченную скулу, он вылез наружу. С внешней дверью вагончика проблем не возникло – лом, которым хозяин ее подпирал при отлучках, стоял рядом. Натан немедленно использовал его по назначению – уфф!

И решил, что может взять тайм-аут – хотя бы минуту.

Дыхание постепенно налаживалось, однако было весьма болезненным: «Сильный ушиб ребер, – поставил он сам себе диагноз. – Не смертельно, но болеть будет долго – гадство какое! А с мордой что? Зеркало бы… Кровь течет, но фонтаном не хлещет. Хорошо бы перевязать или… А есть!»

В нагрудном кармане энцефалитки – как величайшая ценность! – у него хранился остаток рулончика туалетной бумаги, толщиной в палец. Натан его извлек, размотал бумагу и использовал для тампонов. Два первых комка сразу напитались кровью, а третий прилип к ране и отваливаться вроде бы не собирался.

А вокруг был нормальный вечер – не слишком поздний. Дул ветер – метров восемь в секунду – и гнал мутную морось. «Пасмурно, конечно, но не темно. И стемнеет еще не скоро. – Натан посмотрел на таймер – до переброски оставалось больше часа. – Надо куда-то заныкаться и тихо сидеть. А потом чпок – и я в Сколково! Щечку мне продезинфицируют и швы наложат. А самого помоют и в кроватку уложат. Потом, конечно, будут домогаться, но я же сделал все, что мог – моя совесть чиста!»

В балке за его спиной творилось что-то немыслимое – матерный рев и грохот. Потом что-то хряпнуло совсем уж сильно, и Натан, оглянувшись, увидел, что фасадная стенка вагончика перекосилась, а с крыши посыпался мусор. «Сейчас разнесут строение, вырвутся наружу, начнут меня ловить и отстреливать. Ну, куды бечь? А вон туды!»

Чуть выше устья речки наблюдалось нечто вроде оврага: «Ручеек, наверное, впадает. Не глубокий, конечно, но все-таки. Во всяком случае, прямой наводкой меня будет не достать. Там, конечно, помойка, но уж как-нибудь…»

– С-суки!!! – послышалось сзади.

И без всякой паузы раздался треск и скрежет от мощного удара. Натан даже оглядываться не стал. Он подхватил бутылки – опять у него полный «боекомплект»! – и припустился тихой трусцой к ближайшему укрытию. Быстро бежать не получалось, поскольку мешал этот самый «боекомплект» и дико болел бок.

Ссыпавшись по склону оврага, путешественник ощутил наконец блаженное состояние некоторой защищенности, ни с какого бока издалека его не было видно: «Ох уж эта северная пустота бескрайних пространств! Если тут всерьез с кем-нибудь ссоришься, то жить становится грустно, поскольку у каждого второго, не считая первого, на руках нарезной ствол».

Однако в дикой северной природе не бывает ни справедливости, ни гуманизма: по заваленной мусором промоине бродила медведица.

Натан, конечно, не смог бы просто так определить половую принадлежность зверя, но имелся верный признак: медвежата. Два штуки. Этакие щеночки-колобочки, милашечки, мать их ети…

Медведица, кажется, обнаружила присутствие человека чуть раньше, чем он ее. И озаботилась – стала вертеть башкой, нюхать воздух. А потом поднялась на задние лапы.

В сказки о том, что медведи на кого-то кидаются, встав на задние лапы, Натан не верил с детства – не та поза. В данном случае медведица просто пыталась понять, что тут вообще происходит, кто и зачем нарушает покой. Естественное желание любого человека, увидевшего такого зверя не по телевизору – пуститься наутек. Только Натану бежать было, во-первых, некуда, а, во-вторых, он помнил инструкции и наставления о том, что убежать от медведя нельзя. Захочет, так догонит. Ну, а если не захочет… значит, повезло.

Он опустился на корточки, придерживая бутылки в карманах: «Может, она не различит меня на фоне темного склона? Или не сочтет достойным внимания?»

Сработало! Медведица опустилась на все четыре лапы и направилась к медвежатам, резвящимся среди пустых бочек из-под солярки. Натан искушать судьбу не стал – тихо-тихо выбрался наверх и направился к развалинам ближайшего ангара – больше деваться было некуда.

В командирском балке буча, похоже, улеглась. Ничего хорошего это не сулило.

Как это ни странно, возле ангара обнаружился вполне боеспособный на вид бульдозер. Чуть дальше стоял вездеход ГТТ со снятой гусеницей, но тоже, кажется, вполне живой. Из распахнутых ворот ангара тянуло гарью и чем-то съедобным. Натан, глянув еще раз на таймер, сменил курс и зашел под дырявый кров из профилированной жести.

Недалеко от входа горел костер. Так сказать. На самом деле это был здоровенный дюралевый бак, в котором чадно полыхала какая-то ветошь, пропитанная мазутом и соляркой. Основная масса копоти и вони поднималась кверху, где свободно уходила сквозь дыры в крыше. Радости от такого «костра», конечно, немного, зато не надо возиться с дровами. Поперек бака была уложена арматурина, на которой висел здоровенный закопченный чайник. А вокруг сидел народ и, надо полагать, пил чай из порепанных эмалированных кружек или из консервных банок с приделанными ручками. На заднем плане виднелись скелеты техники – останки вездеходов и тракторов.

– А-а, городской пришел! – приветствовал его давешний рыбак. – Садись, поговори с народом! Это тебя дембеля так уделали?

– Да не-ет! – отмахнулся Натан. – Споткнулся, упал, очнулся – гипс!

Сесть было некуда, а стоять столбом после приглашения как-то неловко. Натан расстегнул бушлат, сдержав стон, опустился на корточки и протянул руки к огню:

– А об чем спик, господа? Какие в мире проблемы?

– Да полный звиздец! – возбужденно заявил довольно крупный мужик монголоидного облика. – Последний торсион грохнулся! Где я новый возьму?! И чо я теперь?!

Сухонький, маленький старичок в засаленной телогрейке, сидевший к огню ближе всех, осуждающе качнул головой, почесал реденькую седую бороденку и сказал раздумчиво:

– Не слушай его, гость! Не слушай… Просто Коля опять понты кидает. На него не напасесся… – Дедок поставил на ящик недопитую кружку, со свистом втянул воздух и вдруг заорал фальцетом: – С-сука долбаная! Второй ГТТ угробил! Пошел ты в…

В дальнейший текст Натан врубиться не смог. Из знакомых слов там фигурировали только катки, пальцы, гузки, мужские и женские детородные органы. Остальные слова, наверное, были сугубо техническими или на местном языке. Но Натан его не знал.

– Не, ну чо ты волну гонишь!? – робко пробормотал со своего места Коля. – Чо я сделал-та?

– А вот то!!

– Э-э, господа местные жители, – сказал Натан, выставляя ладони в защитном жесте. – Где древние обычаи гостеприимства?! Вы еще подеритесь, как эти!

– А чо, эти черти все дерутся? – заинтересовались присутствующие.

– Не, – сказал Натан. – Только еще начинают. Щас палить и мочить начнут.

– Нажрались?!

– Ну, да.

– Во, блин, везет же людям!

– А что эта публика тут вообще делает, а? – задал Натан самый общий вопрос, дабы сменить тему. – Ну, хоть ты меня режь, только не похожи они на промысловиков! Старшой грузит, типа они тут коммуну строить будут – рай в отдельно взятой заднице. Крабы, икра, рыба, уголь, термальные источники… Все тут есть, однако не верится чтой-то. Не те людишки. Откуда они взялись?

– Да по весне наехали. Ну, по осени Коляна заслали. Бабу ему дали, жрачки, то-се. Тут техники-то много осталось, а у него голова дурная, а руки золотые. Он, значится, типа ревизию провел – чего есть, чего нет и что надо. Ну, типа, запчасти, то-се… Горючки тут после рудника осталось хоть залейся. Столичные тока не знают, а то б растащили. Ну, а по весне нагрянули. Икра, крабы…

– Да ладно загибать-то! – решил дерзнуть Натан. – Алмазы, небось, добываете, а крабом прикрываетесь!

– Не-е! – как-то хором заулыбались туземцы. – Алмазов тут мало. Да и мелкие больно!

– А-а, – в тон компании протянул гость, – я-то думал, тут что путное, а вы просто золото берете! Пфе!

– Ну, берем! – хихикнул кто-то из полутьмы. – Мелкого, но много! Гы-гы-гы! А у тебя выпить есть?

– Есть! – как бы серьезно сказал Натан. Не оставляя, впрочем, никакой надежды слушателям. – Только нынче капитализм и предпринимательство! Товарно-денежные отношения, в общем. Джеков Лондонов читали?

– Кто ж их не читал?! – покачал седенькой головенкой старик.

– Эт кто, дядь Вася? – заинтересовался многогрешный Коля. – Чтой-то я в нашей путяге про него слышал. Забыл тока!

– Говорю ж: м…ло ты!

– Писатель был такой, – пояснил Натан. – Американский. Из грязи в князи вышел, много чего написал про жизнь человечью, а потом с ней завязал.

– Ты это к чему, столичный? – спросил раскосый мужичок, подливая беспалой рукой солярку в бак. – Зачем людей дразнишь?

– Вообще-то, я из Первомайска, – вспомнил Натан свою основную легенду. – Только туда, минуя Столицу, никак не попасть. Вот и пробираюсь…

– Угу…

Сполохи чадного пламени освещали совсем не славянские лица. Впрочем, пара человек не выглядела монголоидами, а справа, прислонившись к бочке, сидел откровенный негр. И ни для кого он здесь диковинкой не был – та же хэбэшка, раздолбанные кирзачи, ватник, засаленный кепарь на кучерявой голове. Эта публика, пьющая чай, как-то дружно и просто отреагировала на Натановскую сказку. Люди улыбнулись, ухмыльнулись, ну, что-то еще, но в целом было совершенно ясно, что рассказчику не верят ни на полушку, но при этом допытываться до истины никто не собирается – на хрена она нужна?!

– Так что ты гутаришь? Про капитализм и Лондон, а? – лениво и равнодушно спросил кто-то.

– Га-га-га! – рассмеялся Натан. – У меня в кармане дверь в параллельный мир. Прямо в магазин! Знаешь песню: «…Где же, где же этот перевал, перевал, за которым уж открыт магазин?…» Это я у Димы Петрова прочитал.

– Очень смешно. Исключительно тонкий юмор. А конкретно?

– Конкретно?! – продолжал кривляться Натан. – Сто на сто! Сто грамм золота – сто грамм хани! Насыпай, я щас сбегаю и принесу!

Наверное, шутка была неудачной – воцарилась какая-то неловкая тишина. И вдруг робкий голос:

– Может, не врет? А, дядь Вань? Он же с катера…

– Ну?!..

На Натана смотрели все. Настал очередной момент истины.

– Да! – сказал хронопутешественник и, глумливо усмехнувшись, протянул ладони, сложенные лодочкой: – Наваливай!

Наверное, юмор ситуации был многослойным. А Натан, как пришелец и гость, в эти слои не врубался. Туземцы, не поднимаясь со своих мест, деловито стали рыться в карманах штормовок, плащей, телогреек и ватников. Убрать руки уже было неприлично, и Натан ждал – почти полминуты.

А потом ему начали сыпать.

Золото.

Кусочки кварца с прожилками или просто желтую крошку. Доставая горстями из карманов.

Получилось довольно много – с горкой!

– Ой, не рассыпать бы! – заволновался Натан и расставил локти. – Пузыри у меня в карманах изнутри. Заберите сами – не рассыпать бы!!

Его мгновенно обшарили. Весь «боекомплект» был извлечен на свет, осмотрен и бурно одобрен. Недопитый чай (или чифир?) был немедленно вылит на землю, тара готова к настоящему употреблению!

Разлили по первой, не предложив пришельцу.

– Как там водится у русских? За твое здоровье, столичный гость! – кивнул старичок, примериваясь к своей эмалированной кружке с розочками.

– Погодь, дядя Ваня! – натужно прохрипел Натан. – Столько золота!.. Ой-ой-ой! Как же я с ним?!..

– Гы-гы-гы! Хы-хы-хы! – примерно так можно было охарактеризовать реакцию туземцев.

– Богатство-то какое! – простонал Натан. – Портянки себе новые куплю, а на сдачу – квартиру в Москве! Или лучше три квартиры в Столице? С унитазами и ванными! Каждый месяц в горячей воде мыться буду! Баб наведу, пива накуплю! Ой-ой-ой!

Он приподнялся и ссыпал содержимое в бак, стараясь не тушить пламя. Отряхнул ладони. Уселся опять на корточки и вздохнул:

– За лоха меня держать не надо, ладно? Вы б еще мне медных опилок насыпали! Я что, аурум от пирита не отличу?!

– Га-га-га! Хы-хы-хы!

– А ну, тихо! – хрипло пискнул старичок. – Над чем смеетесь, придурки? И, главное, над кем?! М… и долбанные…

Вокруг несколько поутихло, и старичок, воздев к потолку палец, заявил Натану:

– Если ты такой умный, то молчи. Главное, этим уродам не скажи, что дыбаем мы вовсе не золото. Пускай надеются и верят, б…и.

– Они мне не друзья и не родственники! – пожал плечами Натан. – Мне бы свалить отсюда.

– Свалить? – загомонили мужики. – Это проблема. Ну, может, доживешь до оказии. Когда за ентим золотом кто-нибудь придет.

– Не понял… – растерялся Натан. – Эту вашу продукцию они куда-то отправляют? И что-то с этого имеют?!

– А-то! Иногда даже вертолет прилетает!

– Дела… Чо, серьезно?!

– Ну! Ты-то сам будешь? – вопрос определенно был задан из вежливости – делиться явно никому не хотелось.

– Нет, господа, – категорически отказался Натан. – Я сегодня уже три раза нажрался, протрезвел и снова нажрался. Больше не могу – извиняйте! Пейте уж без меня – вам больше достанется. А я по нужде пройдусь – на звезды посмотрю.

– Посрать, что ли?

– Ну.

– Хорошее дело! Только налево не ходи – там чудеса, там Машка бродит. С дитями. От ворот направо двигай – дальше сам разберешься.

– Понял, не дурак! А бумажку дадите?

– Гы-гы-гы! На, держи! – чернокожий работяга достал из кармана комок.

– Угу, – сказал Натан, – хорошо хоть не наждачная!

– Ни чо, помнешь – в самый раз будет! Гы-гы-гы!

– Будем надеяться и верить…

Натан, конечно, кривлялся. Ему просто хотелось покинуть эту компанию, но без эксцессов – переброска будет не сейчас, может, эти люди еще пригодятся. Соответственно, следовало как-то замотивировать свое временное убытие. И, кроме того, коренным людям Севера спиртное противопоказано, а он им его дал. Один знакомый ветеран говорил когда-то, что за это надо убивать. Однако, заморочка с «золотом»…

Личного опыта у Натана было маловато – поздно родился. Однако кое-кого из корифеев он застал в живых и рассказов наслушался. Было время, когда государству нужно было радиоактивное сырье. Геологи должны были вести радиометрическую съемку в каждом маршруте! Рассказывали, что найти «аномальную точку» очень прикольно – начальство похвалит, а то и премию даст. А потом… Это месторождения угля или никеля долго оценивают и разведывают. А радиоактивную «точку» берут махом – выгребают и увозят, в какой бы глухомани она ни находилась. А еще говорили, что была могучая организация, которая занималась как бы камнями-самоцветами, а на самом деле дыбала по всей стране пьезосырье – кристаллы минералов с определенными параметрами. Они тогда использовались вовсе не для зажигалок.

Натан не знал, как это делается, однако пейзаж, увиденный им с воды, заставил вспомнить именно такие рассказы. Остатки колючей проволоки, обилие мертвой техники, солидный причал, домики-балки, собранные явно не из подручного материала. И на заднем плане сопка, из которой выгрызен бок. Именно так – выгрызен, выскоблен взрывчаткой и ножами бульдозеров. И все. Будь здесь какое-нибудь путное полезное ископаемое, эту сопку, наверное, надо было просто срыть под корень. Однако ж…

«Как-то странно все раскладывается: команда дембелей-головорезов, работяги местных кровей и пирит, выдаваемый за золото. Кто тут кого дурит? Пожалуй, это больше похоже на «левую» добычу какого-то сверхценного сырья с двойным прикрытием – браконьерством и «золотом». Не так уж и глупо… Однако я, как свидетель, здесь явно лишний».

Пейзаж вокруг не изменился – те же фьорд, скалы, тундра, развалины… Разве что стало чуть сумеречней. Ниже по склону в командирском балке уже, наверное, обо всем договорились. Оттуда доносилась медленная грустная песня-речитатив. В ней пелось о вековечной мечте служивых.

Натан тихо порадовался, что в этом уголке планеты все утряслось на ближайший час-полтора. А больше ему и не надо! Однако произнесенное слово иногда имеет вполне реальную силу. В том смысле, что толкает к действию. Иногда бессознательному. В общем, обозрев пейзаж, путешественник решил и в самом деле проделать то, за чем он якобы покинул пьющую компанию. Отойдя за груду бочек, он расстегнул ремень на штанах, присел на корточки…

Собственный запас туалетной бумаги он истратил на рану, так что пришлось заинтересоваться бумагой, выпрошенной у туземцев. Прежде чем размять, Натан развернул комок, посмотрел…

Это была карта фактмата – четвертинка планшета, то есть половинка недостающей половины! О, боги, боги мои!

Мысли в голове у Натана мгновенно сбились в кучу, а потом начали метаться в разные стороны – появился реальный шанс полностью выполнить задание! Только что времени до переброски оставалось слишком много и вдруг стало чудовищно мало – успеть бы!

Натан вернулся в ангар. Это было небезопасно, но он всего лишь хотел спросить, от чего оторвали тот клок бумаги, который ему выдали. Сразу стало ясно, что чинная компания уже пьяна – вдрызг.

– А негр где? – растерянно спросил Натан непонятно у кого.

– Я не негр! – чернокожий возник откуда-то сбоку. – Я эткилос! Это прабабка моя, видать, с китобоями гуляла – гы-гы-гы! Вот, блин, и уродился! В Африку хочу – гы-гы-гы!

– Слушай, ты, эткилос… – Натан плотно прихватил отворот его телогрейки. – Ты где эту картинку взял?

Туземец некоторое время стоял, покачиваясь, и пытался сфокусировать взгляд на предъявленном документе. Наконец ему это удалось:

– Я чо, помню, что ль?!.. А-а-а, это… – аборигена повело на сторону, однако Натан напряг бицепс, мышцы предплечья и смог удержать его в вертикальном положении. Воровато оглянувшись по сторонам, он тихо прорычал:

– Вспоминай! Ща в рыло дам!

– Дык у Полковника в балке висело! – покорился насилию туземец. – Там баба голая на стенке была. А эта хрень сверху. Ну, я и оторвал, пока никто не видит…

– И что?!

– А она в трусах…

– Убью, сука! – Натан начал злиться «не по-детски». – Кто в трусах?!

– Ну, баба эта… На стенке которая…

– А выше, ниже? Продолжение где?!

– Не, ну ты, б… ва-аще… – туземец был в полном недоумении. – Сверху сиськи… А снизу туфли у ней были… С каблуками…

– Да не про это я тебя спрашиваю! Там карта еще осталась? Так и висит на стенке поверх бабы?

– Не, ну ты чо?.. Какая карта?!

– От которой ты оторвал этот кусок! – Натан, за неимением другого места, прихватил карту зубами и, используя освободившуюся руку, чуть приподнял и встряхнул аборигена: – Говори, сука!

– Сам сука… А я в законе…

– Грузить не надо, ладно? – Натан понял, что злиться, выпускать эмоции в этой ситуации совершенно бесполезно, и почти успокоился. – Ты содрал со стены клок бумаги. А остальное там так и осталось?

– Ну… – ответ сопровождался кивком головы и, вероятно, был утвердительным.

– Понял! – отреагировал Натан и отпустил захват.

Время, отпущенное на беседу, истекло – боль в боку стала просто невыносимой. Однако тут на Натана накинулись все, кто еще мог передвигаться. В него вцепились, как в последнюю надежду. Смысл претензий был примерно таков:

– Дай еще! Или скажи, где взять!

– Вы чо, мужики?!! – заорал хронопутешественник, размахивая полами телогрейки. – Я пустой!

И тут его охватил (или захватил?) порыв вдохновения:

– Знаю, где! Бухало у Полковника есть! У него тайник под вагончиком! Туда не залезть!

– Под балком?!..

Эта шутка, конечно, не была остроумной. Хотя, с какой стороны посмотреть… Тайник со спиртным под вагончиком начальника? Это – искус. Да и кто сказал, что он – начальник?! В общем, в глазах окружающих признаков разума не наблюдалось. На поверхность вылезли инстинкты и рефлексы. В том числе рефлексы профессиональных дизелистов:

– Под балком, говоришь? Ща подвинем!… М-м-м… Колян, заводи!

Дальше началась феерия, достойная пера какого-нибудь фантаста. Завизжал движок, сразу же «схватился» дизель, пыхнула черновато-синим дымом выхлопная труба, и огромная машина начала двигаться. Чуть приподняв нож, она поползла вниз по склону…

Натан, конечно, просчитать результат этого разврата не мог, но ему все-таки хотелось добыть оставшийся кусок карты. И он, держась за отбитый бок, побежал к балку Полковника. Завал в тамбуре там уже разгребли, все двери были настежь.

– Чехи идут!!! – заорал он, сунув голову в жилой отсек. – Мусора на подходе!!!

Присутствующие в данном строении, вероятно, уже благополучно перешли грань между сознанием и подсознанием. Во всяком случае, Натановы вопли всех подвигли к действию, не отрезвили, но проявили, как фотографию при мокрой печати.

Здоровенный мускулистый жлоб – этакий терминатор – кинулся на выход и чуть не снес Натана, за ним еще один – в полосатой майке с синими от татуировок плечами… А вот пожилой жилистый коротышка выдернул из самодельного чехла армейский штык-нож, переточенный «под бритву» и спокойно вопросил:

– Где?

– Идут! – орал Натан. – Не слышишь, что ли?!

– Ключи, Полковник! – было не ясно, кто это сказал, но смысл читался однозначно – нужен доступ к оружию!

– На! – ключ с колечком плюхнулся на стол.

В комнате было довольно светло. Сорванную Натаном проводку, конечно, никто не починил, зато в нескольких плошках и банках горели криво-косо укрепленные свечки.

Как оказалось, огнестрельное оружие у этой компании хранится в общей куче. А именно – в некоем подобии рундука, которое представляли собой командирские нары. Однако после всех пертурбаций извлечь стволы оказалось непросто. Свободному доступу мешал стол, а крышка – она же спальная поверхность – никак не хотела подниматься, поскольку была завалена всяким хламом. Плюс к этому, данной операцией занялись сразу трое, безнадежно мешая друг другу…

Натан, воспользовавшись паузой, начал торопливо осматривать стены.

Где? Где?? Где??!

А снаружи нарастал рев двигателя – прямо как в фильме ужасов. Дембеля, боющиеся с рундуком, спихнули на пол почти все свечки. А Натан искал: где, где, где?!

И тут пол под ногами дрогнул и поехал – куда-то. Хронопутешественник ждал чего-то подобного и успел принять устойчивое положение. Однако через пару секунд последовал мощный удар, и он полетел в угол. Устоять на ногах Натан сумел, но высокой ценой – впечатался раненым лицом прямо в стену.

Он впечатался лицом в стенку и, когда открыл глаза, в сполохах то ли догорающих свечей, то ли начинающегося пожара увидел то, что искал – густые извивы горизонталей, линии и кружки с номерами – карта!

Ломая ногти, Натан содрал лист со стены и сунул в карман. Вокруг была уже почти полная тьма, все шаталось, дергалось и куда-то двигалось, мат дембелей тонул в реве дизеля. Болезненной молнией сознание путешественника пробила простая мысль: «А ведь они сейчас просто спихнут вагончик со склона! И он, кувыркаясь, покатится вниз! Покатится, перемалывая все, что в нем есть… На выход!!!»

Распихивая какие-то ящики и людей, Натан устремился туда, где по его представлениям должна быть дверь. Он уже почти достиг цели, когда кто-то мощно прихватил его за отворот бушлата:

– Ты, с-сука?! – прорычал Полковник.

Далее должен был последовать удар, но понять с какой стороны, не представлялось возможным. Натан успел лишь чуть пригнуть голову, но это помогло мало – черная вспышка в глазах и полет куда-то. Это, наверное, был лишь нокдаун, и, открыв глаза, он увидел перед собой светлый прямоугольник раскрытой двери – выход из балка наружу. Уже не мышцами, а сплошным «ожесточением воли» он выпихнул себя в этот свет.

Ступенек за дверью уже не было, и Натан рухнул с небольшой высоты на твердую землю. Остатками гаснущего сознания он понял, что нужно оказаться как можно дальше от вагончика – иначе придавит. Приложив нечеловеческое усилие, он перекатился, еще раз и еще. И вдруг процесс пошел сам, причем с ускорением – быстрее и быстрее! Впрочем, это бешеное коловращение продолжалось недолго – вскоре он налетел на какое-то препятствие и отключился…

«…Это вам не городская больница, – размышлял Натан, разглядывая интерьер палаты. – Тут сплошной дизайн и наверняка научно обоснованный, чтоб, значит, клиенту было приятно и уютно. Интересно, сколько стоят сутки пребывания в таких хоромах? И с кого эти деньги слупят – с меня? Или Ненашин оплатит? Такого уговора, кажется, не было – это я прокололся! Да-а, как говорится, век живи – век учись… а все равно помрешь. Ну, ладно, зато живой! Сейчас, наверное, придет какой-нибудь доктор Айболит. Или сразу администрация?»

Первый посетитель был в белом халате и шапочке, но на известного персонажа походил мало – высокий, крепкий, холеный.

– Доброе утро, Натан Петрович. Я ваш лечащий врач Николаев Сергей Васильевич. Как ваше самочувствие?

– Вполне! А у меня что-то серьезное?

– Да как вам сказать… Ушиб грудной клетки, сотрясение мозга средней тяжести, повреждение кожных покровов на лице – наложены швы. Вот, пожалуй, и все.

– Лечить будете?

– Да, собственно говоря, лечить тут особо нечего. Вам нужен покой – постельный режим на неделю, и будете как новенький.

– Угу… хмыкнул Натан. – А после этого от моего гонорара что-нибудь останется?

– Ох-хо-хо! – вздохнул врач, присаживаясь на стул. – И вы туда же? Неужели трудно было прочитать документы, которые подписываете? Неужели не интересно, за что вы платите деньги?!

– Я не турист, – с некоторой гордостью ответил Натан. – Я – наемник. Платил мой работодатель!

– Что ж, – улыбнулся врач, – работодатель у вас щедрый. Во всяком случае, медицинскую страховку он оплатил по высшему разряду.

– Наверное, он предполагал, что меня придется собирать по кусочкам, – усмехнулся путешественник. – Надо полежать у вас недельку, раз оплачено!

– На здоровье! – кивнул Николаев. – Хоть месяц. К вашим услугам домашний кинотеатр, Интернет, бассейн, сауна, массажный кабинет и так далее. В общем, отдыхайте!

– Погодите, погодите! – вдруг вспомнил о главном Натан. – Я так понимаю, что в момент переброски находился без сознания?

– Совершенно верно – болевой шок.

– Ну, а где все? Одежка моя, вещички с которыми прибыл? Куда все делось?!

– Ната-ан Петрович, ну, что же вы?! – осуждающе покачал головой врач. – Ведь взрослый же человек! Вас просто не могли отправить в прошлое, не проинформировав об условиях! Все ваши вещи – старые и новые – должны храниться в сейфе, который без вашей санкции вскрыть невозможно. Ни одна пуговица не могла пропасть, даже если бы сама этого захотела! Забыли?

– Точно! – вскинулся Натан. – Был такой базар! Только… Только мне тогда не до этого было, о другом думал… Да еще этот чертов Полковник всю память отшиб! Надо ж было такой хук пропустить!

– Если хотите, можете просмотреть видеозапись вашего прибытия и оформления вещей на хранение. Может быть, это вас успокоит.

– Посмотрю, наверное, но потом, – с явным облегчением вздохнул Натан и спросил: – А что, никакие посетители в очереди ко мне не стоят? Никому я не нужен, да?

– Почему же? Если вы чувствуете себя готовым к общению, я сообщу об этом заинтересованным лицам. – Он посмотрел на часы и добавил, вставая со стула: – Скоро обед, сейчас вам принесут меню.

– Ах, даже так?!

– Именно!

«Во, блин, – в некотором смущении размышлял Натан. – Не жизнь, а сладкий сон, и просыпаться не надо! Интересно, а девочек они мне предоставят? Или, может быть, под «массажем» они и понимаются? Впрочем… Вспомним о сыре – ни что на земле не бывает бесплатно! Кроме неприятностей, конечно. Я так понимаю, что в данный момент мои работодатели даже не знают, добыл я что-нибудь, или нет».

Смирнов явился через полтора часа после обеда – Натан едва успел хоть немного переварить съеденное, поскольку пожадничал. А перед самым ужином заверещал мобильник, который он оставил Натану:

– Поздравляю, Натан Петрович! Карта подлинная, все в порядке.

– Приятно слышать. Значит, свои пятьдесят я отработал?

– Безусловно!

– И?..

– Дальше согласно договору. Да, кстати, вы можете отправиться вместе с экспедицией на заверку аномалии. Народу будет много – компания «Сколково. Хронотуризм» отправляет с нами киношников. Хотят сделать себе рекламу в случае успеха.

– Я подумаю… А когда старт?

Посреди бескрайней холмистой тундры словно огромные кочки возвышались два купола. Один – ярко-голубой – в хорошую погоду был виден, наверное, за десятки километров. Он понадобился киношникам для панорамных съемок с вертолета – яркое цветовое пятно посреди белого безмолвия. Второй – чуть поменьше и белый – предназначался для съемок ближнего плана. Им накрыли большую яму, выбитую в мерзлоте взрывчаткой.

Первый дубль, второй, третий…

Раз за разом под слепящим светом прожекторов Натан спускался в яму, приставлял измеритель к камню и нажимал кнопку. Красная лампочка на приборе послушно загоралась, экран выдавал какие-то цифры, а публика вокруг изображала бурное ликование.

«В результате путешествия в прошлое было открыто крупнейшее месторождение ковинита! Компания «Сколково. Хронотуризм» вывела нашу страну на первое место!.. Все сомневающиеся могут заткнуться!!! – размышлял Натан, проделывая свои манипуляции. – А я – дур-рак! Господи, ну, какой же я дурак! Продался за паршивый лимон баксов! Знать бы заранее, что почем… Надо было просить три! Нет, пять! Или семь? Бли-и-н… Ну, дур-ра-ак!»

Этот психологический эффект был Натану знаком: любой работяга-наемник всегда считает, что платят ему слишком мало. Или, что ему за эту плату приходится слишком много работать. На самом деле размер оплаты и объем работы тут ни при чем – это психология пролетария! С таким душевным жлобством в себе Натан пытался бороться: «Ну, продешевил – кто ж мог знать?! Не за что мне себя грызть! Так или иначе, но теперь я не только богатый, но и знаменитый! Если что не так – пожалуюсь прессе, выступлю по телевидению! Расклад, в целом, получился далеко не худший. Да, не худший, но…

Но хоть бы кто-нибудь! Хоть бы кто-нибудь вспомнил о людях, которые тут мокли и мерзли, отбирая пробы! Кто помянет труженика В. А. Панарина, который несмотря ни на что и вопреки всему делал здесь свою работу?! Благодаря ему будут сколочены состояния, прогресс скакнет вперед, а он не получит даже крестика на могилу! Нет, пусть киношники меняют текст моего интервью – я помяну его на всю страну! Может, и родственники найдутся…»

Почти не работая веслами, пользуясь силой приливного течения, передовые байдарки обогнули скалистый мыс. Гребцы увидели за ним нечто, что заставило их оживленно переговариваться. Иван рыкнул на гребцов своей байдары, они быстрее заработали веслами.

За мысом открылся вид на бухту. Скалистые берега, покрытые лесом. Кое-где по широким распадкам до самой воды сползают языки льда. Выше – близ вершин – они сливаются в сплошной снежно-ледяной покров, ослепительно сияющий на солнце. В бухте полно островов и островков – и совсем маленьких, голых, и больших, на которых растут кусты и деревья.

Только Ивану было не до красот природы. Почти вся поверхность воды и полосы немногих пляжей были полны жизни – темные пятнышки, точки и черточки перемещались, исчезали и появлялись вновь. Первая мысль была: «Это птицы! Все кругом обсели и по воде плавают!» Глаза видели, но разум отказывался сразу поверить в такую удачу – бобры…

Иван был достаточно опытным партовщиком, и быстро сообразил, что сейчас начнется: «Ошалеют партовые, кинутся в самую гущу, начнут стрелки метать. Распугают зверей, половину упустят. Никак такое не можно!»

Грозный матерный крик возымел действие. Партовщик орал на байдарщиков, те на тойонов, а последние – на партовых, простых гребцов-охотников. В итоге имеющихся в наличии почти ста байдарок с лихвой хватило, чтобы перекрыть все выходы из бухты. Потом флотилия перестроилась, в заграждении осталось только четыре десятка байдарок, а остальные начали планомерную бойню.

Двулючные байдарки шли вдоль берега. Там, где обнаруживалась залежка, охотники высаживались, отрезая зверям путь к воде. В ход шли дубинки и палки. Забить бобра на суше это совсем не то, что справиться с матерым котом-секачом, бобры – они мирные… Тушки не обдирали сразу – стаскивали в байдары и везли дальше. Эта добыча была самой ценной – шкурки без дырок от гарпунов.

До вечера охотники успели пройтись по всем залежкам вдоль основного берега и на большинстве островов. Иван приказал становиться на ночевку – пока не стемнело. Нужно было ободрать шкурки и, главное, расписать добычу между участниками. Мало кто из партовых находился здесь добровольно – кого-то гнали долги, кого-то заложники-аманаты. Дома почти у всех оставались семьи, которые надо было как-то содержать. А за добытого бобра дадут товары – одежду, табак, может быть, еду…

Собрав десяток наименее удачливых охотников-чугачей, Иван повелел им вновь загрузиться в байдарки, взять сеть и отправляться назад вдоль берега. Там – недалеко от стоянки – в бухту впадала небольшая речка. Когда на ее устье подчищали бобровую залежку, он приметил в речке красноватые спины лососей. Завтра будет не до рыбалки, а есть что-то надо. Партовые вполне обойдутся бобровым мясом, а русские им брезгают.

Однако рыбалки не получилось – и получаса не прошло, как чугачи примчались обратно словно за ними гнались:

– Что за дела, мать вашу?!

– Индейцы, начальник! Там индейцы!!

– Та-ак, – протянул Иван и злобно выругался. – Только их здесь и не хватало! Ну, сказывайте порядком – где и скока.

Оружия в партии было мало и, самое главное, имелся ясный приказ правителя: чуть что – уходить немедля и боя не принимать.

Выслушав сбивчивый косноязычный рассказ эскимосов, Иван испытал облегчение: «Похоже, у страха глаза велики. Видали вроде как человека. Вроде как с берега в кусты шарахнулся. Кому ж тут быть кроме индейцев? А они чугачам первые враги – исконные. Вот и наклали в штаны с перепугу. Может, и не колош вовсе, может, мишка-пестун балует? – Гипотезу свою Иван в слух не высказал: – Пусть и дальше боятся. Вот их-то сторожами в ночь и поставлю!»

Новость однако быстро распространилась по лагерю. Вскоре к Ивану стали подходить алеутские старшины и тойоны – просить покинуть это место. Сниматься на ночь глядя партовщик категорически запретил, а велел обдирать добытых бобров. Пригрозил жуткими карами за каждую испорченную шкурку. Похоже, ночь предстояла беспокойная: надо караулить, чтоб не подобрались дикие, и стеречь, чтоб при истинной или мнимой опасности не разбежались партовые – попрыгают в байдарки и ищи их свищи!

Однако ночью ничего не случилось. Едва забрезжил рассвет, злой, невыспавшийся Иван велел сворачивать лагерь и начинать охоту. Теперь уж партовые должны были действовать по всем правилам – что б ни один бобр не ушел! Пока шла суета на берегу, начальник решил подняться на склон. Там, кажется, была прогалина среди зарослей и, соответственно, возможность осмотреться. Оставив Семена за старшего, Иван сменил порох на полке мушкета, позвал с собой Илюху и отправился наверх.

Низкорослый кривоногий Илья был старовояжным, его хорошо было брать в партию – для острастки партовых, которые боялись его больше смерти. Кроме того, у Илюхи было прямо-таки звериное чутье на опасность, потому, наверное, и жив был еще этот битый-ломаный, поротый-стреляный старый бродяга. Во хмелю он охотно рассказывал о былых своих приключениях и, судя по всему, всегда врал. Наверняка о нем знали только, что в Компанию он завербовался в Охотске, сбежав с расположенной неподалеку каторги-солеварни.

Наверху промышленники некоторое время стояли, молча глядя на водную гладь бухты. Пейзаж этим тихим утром, наверное, был сказочно прекрасен, только им не было до него дела. Красоты природы они оценивали сугубо практически: места для стоянок, наличие дров и пресной воды, угроза нападения. Восторг и обмирание сердца вызывало у них лишь количество бобров в бухте. Они были в доле с Компанией, работали, так сказать, сдельно, и богатый промысел сулил им не просто хороший заработок, а целое богатство. Сбережение собственной и чужих жизней не являлось для этих людей главной задачей.

– Чо-то нехорошо здесь, – сказал Илья. – Нутром чую.

– Зассал, что ли? – усмехнулся Иван. – Эт те не алеутам морды бить – колоши народ сурьезный. Тока бросать фартовое место никак нам не можно. Будем брать с опаскою – скока сможем. А ввечеру к своим выгребаться станем.

– Ну-ну, – кивнул старовояжный. – Тока дотемна не тяни.

Назвать это охотой было нельзя – промысел. В обычном случае партовые на байдарках действовали группами. Увидев в воде бобра, гребец оставлял весло, вкладывал в металку стрелку – легкий дротик-гарпун – и пытался попасть в зверя. Раненый или невредимый, калан нырял, а охотник поднимал весло. Ближайшие байдарки немедленно образовывали круг пару сотен метров в диаметре, и ждали, когда калан вынырнет. Обычно под водой он не уходил за оцепление и, когда вновь показывался на поверхности, в него летели новые дротики. Зверь нырял, а круг охотников смещался на новое место. И так до тех пор, пока израненное животное больше не сможет нырять. На сей раз бобров было слишком много, чтобы гоняться за каждым. Байдарки медленно двигались вдоль узкой бухты сплошной массой на расстоянии десятка метров друг от друга в несколько рядов. Дротики летели во все, что оказывалось на поверхности. При промахах снаряды подбирали и использовали вновь. Задним было даже лучше, чем передним, ведь они добивали уже ослабевших подранков.

Вход в маленькую бухточку был почти неразличим со стороны – ее берега сливались в сплошную полосу, лес казался непрерывным. Однако проход заметили с крайней двулючной байдарки. Как всегда задний гребец был более пожилым и опытным. В переднем лючке помещался совсем молодой парень, в первый раз вышедший на промысел и сразу угодивший в дальнюю партию.

– Куда ты, Манук?! – удивился он, когда старший повернул в заводь. – Мы же отстанем!

– Тише ты! Здесь наверняка кто-то есть. О, смотри, самка с детенышем! Мы быстро возьмем ее!

Бобриха лежала на спине среди водорослей и придерживала лапами на животе светлого пушистого детеныша. То ли она была молодой и неопытной, то ли охотники смогли подобраться слишком близко, но она сильно испугалась и нырнула, оставив детеныша на поверхности.

– Ушла-а, – разочарованно протянул молодой алеут. – Где теперь вынырнет?

– Это даже и лучше, – мудро улыбнулся Манук. – Никуда не уйдет. Я научу тебя – это легкая и верная добыча! Если б нырнула с детенышем, пришлось бы гоняться за ней. А так… Смотри!

Байдарка двинулась вперед. Увидев или почуяв ее, детеныш принялся пронзительно пищать и шевелить лапами. Он пытался плыть, пытался нырнуть, но густая наполненная воздухом шерсть держала его на поверхности как поплавок. Манук подобрал его, положил на покрышку байдарки, потыкал заскорузлым пальцем и улыбнулся:

– Кричи! Хорошо кричи, и она придет! А ты, – обратился он к напарнику, – приготовься и жди. Старайся попасть в шею ближе к голове. Тогда она умрет сразу.

Слева от байдарки береговой лес отбрасывал тень, и вода хорошо просматривалась на глубину – там змеились водоросли, иногда проплывали рыбы. По правому борту в воде отражалось небо, и что-то видеть вглубь можно было лишь у самой лодки. Бобриха могла показаться с любой стороны, но охотники невольно смотрели в основном налево – вот-вот там мелькнет стремительная обтекаемая тень. Ожидание затягивалось. Манук поместил детеныша обратно в воду и придерживал за лапу, чтоб не уплыл.

– Кричи! Хорошо кричи, и она придет!

– Она не придет, – засомневался молодой охотник. – Наверное, слишком сильно испугалась.

– Обязательно придет! – заверил напарник. – Они всегда приходят на зов детеныша. Если только эту самку не убил кто-то другой.

– Но остальные лодки далеко – за мысом.

– Значит, бобриха будет нашей. Знаешь что, она может подплыть совсем близко… Она захочет отнять своего маленького… Если так и будет, попробуй ударить веслом.

– Попробую, но где же она?

– Где-то там, – показал свободной рукой Манук. – Сейчас нет ветра. Когда ныряла, пузыри показали в ту сторону.

– А когда дует ветер, они уходят против него, да?

– Ну, парень, так говорят, так считают многие охотники. И часто теряют бобров. Это сказки для молодых – они верят и торопятся занять место в кругу против ветра. А разве под водой ветер бывает? Будь умнее: смотри на пузыри, смотри на волны. А когда ветер… Попробуй научиться чувствовать, научиться угадывать, где он появится…

– Я стараюсь, я уже почти никогда не промахиваюсь, только… А скажи, Манук, неужели нельзя… без этого? Мы так долго плыли сюда… Как теперь вернемся? А я домой хочу!

– Ну, может, и вернемся…

– Все говорят, что ты хороший охотник, Манук. Все говорят, что у тебя надо учиться. Но люди твоей семьи все равно всегда голодны и плохо одеты.

– Да уж получше, чем некоторые… – буркнул охотник. – Я знаю, о чем ты. Это – по молодости. Скоро ты поймешь, что нужно терпеть то, что нельзя изменить. И радоваться тому, что имеешь. Лучше смотри внимательнее – если убьешь бобриху и не повредишь шкуру, я угощу тебя табаком.

– Правда?! Манук, мне показалось, я слышал плеск у того берега. И волна, вроде пошла…

– Да, правильно. Наверное, на берегу были бобры. Они увидели нас и уходят вводу. Мы попробуем поймать их потом. Сейчас должна появиться самка.

– Смотри, смотри! Она под водой! К нам плывет! Видишь?

Манук сощурил и без того узкие щели глаз, всматриваясь в блестящую поверхность. Похоже, по ней действительно расходились еле заметные волны, словно кто-то двигался на небольшой глубине в сторону лодки. Это было не очень характерно для бобра. Может, котик? Бывалый охотник чувствовал, был почти уверен, что бобриха должна появиться с другой стороны. Однако вместо нее у входа в заливчик показались две байдарки с кадьякцами. Однако Манук не поднял весло, показывая, что где-то рядом должен быть бобр – они справятся сами. Он отвлекся, разглядывая лодки, и обезумевший от страха бобренок чуть не укусил его за палец.

– Хой! Манук, что это?!

В нескольких метрах от борта байдарки из воды показалось нечто. Именно нечто, поскольку похоже оно было на что угодно, только не на голову бобра или котика. Охотники не успели толком разглядеть против света странное существо, как оно скрылось под водой. Наверное, ему нужно было лишь глотнуть воздуха.

Непонятное вызывает еще больший страх, чем известная опасность. Кроме легких дротиков и дубинок, чтоб добивать добычу, у охотников не было оружия. Да они и не думали защищаться – бежать, только бежать, поскорее оказаться подальше от опасности! Манук отпустил несчастного бобренка, парень выронил в воду дротик. Разом, не сговариваясь, охотники схватились за весла. Только грести им не пришлось…

У борта плеснуло, фыркнуло, и могучая неодолимая сила вырвала весло из рук молодого алеута. Раздался тихий треск и скрежет. Сквозь вспоротое днище в байдарку хлынула вода. Манук все-таки попытался грести, но стальное лезвие глубоко вошло ему в бедро. Лодка завалилась на бок, плеск, копошение и бурление продолжались несколько секунд. Потом все затихло: байдарка с трупами перевернулась вверх дном, в прозрачной воде расплывалось облако красной мути. На его краю серым поплавком копошился охрипший уже бобренок. Мать вынырнула рядом и, прихватив детеныша зубами, скрылась под водой – скорее прочь отсюда!

Эскимосы-кадьякцы видели, как перевернулась лодка их «коллег». Охотники-алеуты не были им ни друзьями, ни родственниками, скорее конкурентами. Однако в другой ситуации кадьякцы обязательно подплыли бы и оказали помощь, но сейчас их внимание полностью захватили бобры, удирающие из бухты.

Во время отлива у этой злополучной бухточки были удобные берега из мелкой гальки. Но сейчас был прилив, вода поднялась до самых кустов и затопила пляжи. Человек не сразу смог выбраться на берег – некоторое время он, тяжело дыша, плавал под нависающими ветвями, высматривая удобное место. Потом, цепляясь за камни и ветки, выбрался из воды и долго стоял, привалившись к кривому стволу ольхи.

Этот индеец явно миновал подростковый возраст, но взрослым мужчиной еще не стал – больше четырнадцати лет, но меньше восемнадцати. Был он невысокого роста, в меру широкоплеч и строен, руки и грудь бугрились мышцами, прикрытыми смуглой кожей почти без жировой прослойки. Он был обнажен, если не считать полосы выделанной шкуры, которой он плотно обмотал ягодицы и пах – для сбережения тепла в воде. На груди его наискосок располагался большой нож или кинжал в ножнах. Сверху ножны подвешены на шейном ремне, под ребрами тело плотно охватывал кожаный поясок, к которому крепилась нижняя часть чехла. В общем, нож можно было выдергивать одной рукой, при ходьбе и беге он не болтался и не шлепал хозяина по ребрам. Черные прямые волосы собраны в пучок на затылке, часть из них выбилась из вязки и неопрятно свисала по бокам головы. Рассмотреть лицо было трудно, поскольку оно было грубо раскрашено полосами «несмываемой» черной и желтой краски. Вероятно, какое-то время назад человек пытался побриться – удалить с лица лишнюю растительность. Скорее всего, он это делал давно и небрежно.

Парень долго пробыл в ледяной воде и теперь отогревался. Он не дрожал от холода, а просто ждал, когда кровь изнутри прогреет начавшие неметь мышцы. Дыхание его быстро восстановилось, и он мог слушать гортанные крики охотников, доносящиеся с воды. Когда кожа начала гореть от прилива крови, в темно-карих глазах его угас последний проблеск разума – там плескалась лишь бездонная ярость. Индеец еще раз глубоко вздохнул, оттолкнулся от ствола и двинулся в путь. Он очень спешил, но в переплетении веток прибрежных кустов можно было лишь пробираться, иногда не касаясь земли ногами.

Кусты вдоль берега оказались гуще, чем он рассчитывал, а расстояние – больше. На мысу, отгораживающем бухту, должна быть прогалина, но она все никак не начиналась. И вот…

Охваченные азартом охотники не заметили, как в воду почти без всплеска скользнуло смуглое тело. До ближайшей лодки было, наверное, полсотни метров, и индеец не надеялся преодолеть их под водой. Это значило, что враги заметят его издалека, ведь они внимательно следят за поверхностью. Однако другого выхода он не видел…

Пловец вынырнул в десятке метров от крайней лодки – нужно было запастись воздухом. Он услышал крики, разглядел взмахи рук, бросающих дротики, и вновь ушел под воду. Парень не успел толком отдышаться, и ему едва хватило воздуха добраться под водой до днища ближней байдарки и вспороть его. Потом пришлось вынырнуть. Это было очень опасно, но ужас и паника, охватившие партовых, помогли ему уцелеть. В воде охотники оказались совершенно беспомощны и отдали скальпы почти без сопротивления.

Возвращение оказалось трудным. Течение все сильнее и сильнее уносило от берега, а несколько байдарок устремилось наперерез. Впрочем, гребцы в них отчаянно трусили и не очень-то налегали на весла. Чужой страх оказался спасительным, и индеец, уже почти не чувствуя рук и ног, смог выбраться на берег. Ему в спину полетели дротики, однако расстояние было слишком велико для прицельного броска.

Обычная жизнь каланов была простой и легкой: кормежка, сон, личная гигиена, игры, кормежка, сон, гигиена и так далее. Постоянное расчесывание, разглаживание шерсти – не кокетство, а необходимость. В этой их жизни не было конкуренции из-за пищевых ресурсов и внутривидовой борьбы. Так уж сложилось, что воевать с себе подобными они не могли и не хотели. Малейшая травма, малейшее повреждение мехового покрова грозило особи неминуемой гибелью – именно мех защищал этих зверей от переохлаждения в ледяной воде. Они никуда не мигрировали и жили оседло – в неглубоких заливах и бухтах, изобилующих водорослями. Их главной пищей были морские ежи и всевозможные моллюски, хотя они не упускали случая полакомиться и рыбкой. На эту их экологическую нишу всерьез никто не претендовал. Поэтому у каланов не было инстинктивных программ защиты и нападения на кого-то. Они прекрасно уживались даже с такими беспокойными соседями, как сивучи и морские котики. Сами они ничьей пищей не являлись. Разве что какого-нибудь любителя путешествий, заплывшего далеко в море, могла слопать акула или касатка.

Эти звери не обладали разумом в нашем понимании. Каждая особь жила, руководствуясь врожденными инстинктами и навыками, приобретенными в детстве. Но когда умирали сразу многие, когда угроза гибели становилась всеобщей, когда боль сотен умирающих сливалась воедино, тогда возникало нечто. Нечто незримое, но очень реальное…

Путешествие в прошлое – к родным неандертальцам – обошлось мне дорого. Причем в буквальном смысле: заплатили мне гораздо меньше, чем я потерял в результате. А все потому, что после травм почти два месяца не мог обрести нормальную форму и начать тренироваться по-настоящему. Продюсерам, естественно, пришлось пустить слух, что Саня Троглодит втайне от всех усиленно готовится к реваншу после проигрыша Руслану Святогорову.

В тот день, добравшись вечером до дома, я набрал в ванну чуть теплой воды, залез в нее и стал размышлять о том, что сегодня я, пожалуй, впервые отработал в зале на полную силу. Значит, уже можно дать сигнал к началу переговоров о матче-реванше. Или, для начала, пусть выставят против меня кого-нибудь помельче – дабы публика увидела, что Саня Троглодит стал еще более свирепым и ужасным! Честно говоря, все это мне порядком надоело, но жить впроголодь я отвык, а другого способа заработать приличные деньги у меня не имелось. «Позвоню-ка прямо сейчас, – решил я, – пока не передумал, пока не начал сомневаться!» Мобильник лежал рядом – на стиральной машине. Он меня опередил – вдруг сам начал гундеть и подпрыгивать. На экранчике высветились буквы «В. Н.»

– Здравствуйте, Владимир Николаевич! – проговорил я в некотором обалдении – уж очень кстати!

– Добрый вечер, Саша.

– Как дела, как здоровье?

– Все нормально, не переживай.

Опа-на! Обычно в начале разговора мы перебрасываемся с ним шуточками – каждый раз одними и теми же. Это своего рода пароль или сигнал о том, что все действительно в порядке и можно говорить свободно. В данном случае мой собеседник «пароля» не назвал, хотя сомневаться в том, что на связи именно он не приходилось. В душу мою сразу плеснула тревога, а в кровь – адреналин: «Ради того, чтобы этот старик спокойно дожил свою жизнь, я, не колеблясь, отдам свою! Что случилось?!»

– А вы где? – вполне равнодушно спросил я, поднимаясь из воды. – Давайте я подъеду…

– Расслабься, Саша, все в порядке! Просто этот звонок – официальный, меня слушают. Как ты отнесешься к еще одной прогулке в прошлое?

– Угу, – буркнул я, опускаясь обратно в воду. – К динозаврам, что ли?

– Нет, до них пока дело не дошло – поближе.

– Вы меня просто разорите с этими путешествиями, – недовольно проворчал я. – Мне же детей кормить надо!

– Если я правильно понял, то на сей раз на оплату жаловаться не придется, – усмехнулся мой собеседник.

– Ну, если не придется… – изобразил я мучительные колебания.

– Тебе надо будет прибыть на собеседование, – сообщил Владимир Николаевич. – Тут некоторый конкурс.

– Ах, вот даже как?! Это что ж за места-времена такие, куда много желающих?

– Ну, желающих на самом деле не много. А про места-времена я ничего тебе сейчас сказать не могу – таковы условия игры.

– Это что же, я должен соглашаться втемную?!

– Вовсе нет. Если комиссия сочтет тебя пригодным для этой миссии, то все ты узнаешь. Еще и готовиться будешь – долго и тщательно. Кстати, напомни мне, что у тебя с языками?

– Английский, испанский, французский, в общем-то, свободно. Немецкий и иврит похуже.

– Хорошо. Так что же?

– Н-ну… Ну, если, и правда, прилично заплатят, то можно рискнуть – все веселее, чем перед публикой кривляться!

– Я тоже так думаю.

На сей раз комиссия была большая и, к немалому моему удивлению, международная. От услуг переводчика я отказался и стал выпутываться сам. Вопросов была масса, но понять, о каком месте-времени идет речь совершенно невозможно. Для начала меня попросили высказать мнение о предпоследней арабо-израильской войне, рассказать о процессе обретения независимости Индией и деяниях Кортеса. Вообще-то, травить исторические байки я люблю и «держать» аудиторию – даже детскую, подростковую – умею неплохо. Однако я, как бывший школьный учитель, привык трепаться от звонка до звонка. Впрочем, члены комиссии, в конце концов, тоже притомились и захотели на перемену. Председатель сказал, что пора закругляться и предложил задать пару последних вопросов. Один из них оказался ничуть не хуже предыдущих:

– Скажите, Александр Иванович, что вы знаете или, может быть, думаете, о так называемой Русской Америке?

– Все, что знаю, рассказывать, или как? – уточнил я с демонстративной усталостью в голосе. – Все-таки вы имеете дело с учителем истории!

– Все, наверное, не надо. Может быть, наиболее важные события, то, что вызывает у вас какие-то эмоции.

– Ладно, попробую… – озадачился я. – Значит так: «Русской Америкой» обычно называют территориальные владения Российско-Американской компании, которая в 1867 году была продана вместе со всем имуществом Соединенным штатам Америки. На политической карте мира ее хорошо видно – это отдельный северо-западный штат США. Аляска называется.

Но начинать, наверное, нужно сначала. А этим началом следует считать плавание Витуса Беринга к берегам Америки в 1741 году. Как всем известно, на обратном пути команда зазимовала на необитаемом острове недалеко от Камчатки. В начале зимовки командор Беринг умер. Впоследствии остров назвали его именем, а весь архипелаг – Командорским. А вот мало кому известно, что после ужасов зимовки, вовсе не все члены команды стремились покинуть остров. Кое-кто не прочь был остаться там и на вторую зиму. Парадокс? Нет! Все дело в так называемых морских бобрах! Точнее, каланах, которых там было много. Их легко добывать, а шкурка стоит во много раз дороже соболиной. По некоторым данным зимовщики вывезли 900 шкурок каланов – огромное богатство! С этого все и началось. Русские промышленники начали организовывать вояжи сначала на Командорские острова, потом на Алеутские и далее вплоть до материковой Америки.

Следующим узловым моментом, наверное, следует считать экспедицию Григория Ивановича Шелихова, которого почему-то называют Колумбом российским. В 1784 году он основал поселение на о. Кадьяк. Был он одним из главных акционеров крупной промысловой компании, базировавшейся в Иркутске. А через шесть лет произошло еще одно знаменательное событие – Шелихов подрядил управлять делами компании на Тихом океане каргопольского купца Александра Андреевича Баранова. Ну и в 1799 году император Павел I подписал указ о создании Российско-американской компании – сокращенно РАК.

Используя местное население – алеутов и эскимосов – Баранов умудрился наладить массовую добычу «морских бобров», то бишь каланов. Когда их поголовно истребили в одном месте, приходилось искать новые угодья – все дальше и дальше от базы на острове Кадьяк. Двигаясь вдоль побережья, люди Баранова добрались до залива Якутат, а потом и до архипелага Александра. Этот архипелаг оказался просто пушным Эльдорадо. Баранов даже решил перенести туда свою базу – на остров Ситка. Только это оказалось совсем не просто.

Дело в том, что сих пор русские промышленники имели дело с алеутами и эскимосами. Несколько десятилетий общения с пришельцами сделали этих туземцев послушными исполнителями воли «бледнолицых» хозяев. Однако в погоне за каланом промышленники РАК добрались до земель, где жили совсем другие люди – индейцы-тлинкиты. Эти «дикари» были многочисленны, относительно хорошо организованы и очень воинственны. Ни о каком подчинении пришельцам и речи быть не могло. Кроме того…

Кроме того тлинкиты оказались весьма развращены общением с английскими и американскими торговцами. Как эти торгаши сюда попадали? Очень просто – плыли из Бостона вокруг Южной Америки, а из Англии, наверное, вокруг Африки. Путь занимал много месяцев, но, наверное, все же меньше, чем по суше от Петербурга до, скажем, Охотска или Петропавловска-Камчатского. Кроме того, торговый парусник мог разом доставить не один десяток тонн товаров – никакого сравнения с сухопутной переброской грузов через Сибирь!

И еще один мелкий нюанс: в Англии и Америке тех времен было налажено массовое производство ружей специально для индейцев. Это ж самый ходовой товар! А вот в России со времен Бориса Годунова было категорически запрещено продавать огнестрельное оружие «иноземцам»!

В общем, индейцы прекрасно знали цену мехам, а к началу девятнадцатого века выбросили свои луки и поголовно вооружились огнестрельным оружием. У них даже пушки были! А строить крепости из бревен они научились гораздо раньше. В общем, тяжело пришлось Баранову и его людям на острове Ситка.

А вот основание русскими знаменитого форта Росс недалеко от современного Сан-Франциско я никак не могу отнести к узловым событиям. Это похоже на отчаянную попытку Баранова хотя бы частично перейти на самообеспечение продовольствием и расширить охотничьи угодья. Ничего путного из этого не вышло – земледелие руками наемных служащих РАК и насильно согнанных индейцев оказалось убыточным. А калана во всей округе выбили очень быстро.

В общем, насколько я понимаю, у историков нет единого мнения о причинах краха Русской Америки и ее продажи.

– А вы сами что по этому поводу думаете?

– Я-то… Понимаете, Российская империя много веков страдала, да и сейчас страдает одной и той же болезнью – обилием халявных ресурсов. Государству нужен избыточный продукт – содержать армию, обеспечивать роскошь вельможам и чиновникам. Организовывать экономику так, чтоб давала «прибавочную стоимость» слишком хлопотно. Проще брать от природы. Много веков для нашего государства главным экспортным товаром была пушнина, потом золото, потом энергоносители. Ничего путного на продажу мы не производили и не производим, кроме оружия. И пока эта ситуация сохраняется, государство не будет заинтересовано в благополучии своих людей. Они для него тоже ресурс, причем возобновляемый. За добычу мехов или золота вполне можно платить их жизнями – бабы еще нарожают.

История с Русской Америкой – апофеоз халявной политики эпохи пушнины. Сняли сливки, а как только понадобилось обустраивать новую территория, налаживать жизнь людей, так сразу и лапки кверху – этого нам не надо, одни убытки! Территории на Аляске не продали – их всучили, от них избавились! И еще что-нибудь отдали бы, только желающих не нашлось. Я понимаю скептические улыбки моих сограждан. Однако мало кто знает, что во время Крымской войны и Камчатка фактически была отдана в руки противника – задаром, без боя. Только никто на нее не польстился…

– Давайте немного пофантазируем. Представим, что от вас зависит, быть или не быть Русской Америке. Какое решение вы бы приняли и почему?

– Хор-рошая задачка! – рассмеялся я. – Надеюсь, что всерьез она передо мной никогда не встанет! Но раз надо ответить, то я, пожалуй, отвечу. Если позволите, двинусь от общего к частному, от понятий добра и зла. В случае народов и государств добром, прогрессом, наверное, надо считать повышение ценности человеческой жизни, улучшение благосостояния простых людей – тех, кто находится в основании иерархической пирамиды общества. Пока государство живет на халявных ресурсах, оно в этом не заинтересовано. Героическое открытие, приращение, добывание новых ресурсов в нашем случае только тормозит прогресс.

– Нетривиальная мысль!

– Так это же элементарно! Представьте, что наши землепроходцы в каком-то дремучем веке перебрались через Урал и обнаружили, что ничего хорошего там нет: хлеб не родится, пушнина не бегает. Как пошла бы история? По-моему, вряд ли хуже. Во всяком случае, крепостное право, наверное, не возникло бы. Или, скажем, героическое открытие Колымского золота – огромная польза для государства! А для людей? Специалисты, по-моему, так и не выяснили, на приисках сгинули сотни тысяч зеков или миллионы? А если бы это золото не открыли? Может быть, мы бы сейчас не называли Вторую мировую войну «Отечественной», а?

С Русской Америкой та же песня. Держава Российская безнадежно отставала от европейских соседей. Реформы назрели, без них уже нельзя, но… Но с Русской Америки потек тоненький золотой ручеек. И власть предержащим жить стало чуть легче и веселее. В итоге старая система продержалась чуть дольше. Может быть, этого самого «чуть» как раз и не хватило Столыпину с его реформами! И не было бы Октябрьской «как бы революции»…

В общем, я против экстенсивного пути развития, против экспансии. Нефига лезть на окраины, если и в центре жизнь не сахар! Есть там какие-то народы – пусть живут, как жили! Или как могут… Екатерина была права, когда не хотела давать монополию компании Голикова-Шелихова.

– А вы знаете, что существует мнение, будто Русская Америка передана США не навечно?

– Слышал такое…

– И что вы по этому поводу думаете?

– А я должен что-то думать?

– И все-таки?

– Ну, наверное, такое в принципе возможно. Кажется, подробности сделки особо не разглашались – дабы не вызвать еще больший протест общественности. Российская публика была возмущена продажей государственной территории, а американская – тратой денег на приобретение никому не нужных земель. Ходит в народе и такой слух: большевики отказались платить по долгам царского правительства, а США ответ отказались возвращать Аляску.

– Если бы перед вами встал вопрос, возвращать Аляску России или оставить все как есть, что бы вы ответили?

– Однако… Вообще-то, я люблю свою страну, но совсем не уверен, что такое приобретение пошло бы ей на пользу. Скорее, наоборот. Государству, может, какая польза и будет, а вот его людям – тем и этим – вряд ли. Нет, пожалуй, я против.

– И последний, наверное, вопрос, Александр Иванович. Вы действительно по утрам бегаете босиком – в любую погоду зимой и летом?

– Есть такое дело, – кивнул я, – бегаю!

– И не испытываете при этом дискомфорта?

– Ни малейшего!

– Что ж, на сегодня достаточно.

Перед началом этого представления мне настоятельно рекомендовали не вступать с членами комиссии в дискуссию и, по возможности, не задавать им вопросов. Что ж, я последовал этой рекомендации и вынужден был гадать, какая связь между арабами, Кортесом, Русской Америкой и моими босыми ногами?

Впрочем, эта связь прояснилась довольно быстро – меня признали годным для употребления. Соответственно, выдали и информацию: архипелаг Александра, начало XIX века. Надо полагать, та самая песня – Баранов, Михайловская крепость, алеуты-эскимосы, индейцы… При моей внешности изображать русского промышленника или английского торговца – дело безнадежное. За алеута или эскимоса я тоже не сойду – они мелкие, а во мне 105 кг только «боевого» веса. Кто остается? Индейцы-тлинкиты, разумеется! Эти ребята были крупными, лица раскрашивали, и, кажется, чуть ли не круглый год ходили босиком, поскольку климат в тех краях относительно мягкий – вечная осень. Вот и разгадка…

Цель передо мной не поставили, задачу не сформулировали, но сообщили, что на подготовку дается месяц-полтора в зависимости от моей восприимчивости. Причем в условиях полной изоляции от внешнего мира. По результатам этой подготовки будет принято окончательное решение, отправлять меня или нет. Затраченное время в любом случае оплатят, спортзал к моим услугам. Чесал репу я не долго – согласен, а Руслан Святогоров пусть подождет, пусть лишний месяц походит чемпионом!

Надо сказать, что в первые дни я чуть не пожалел о своем решении. Оказалось, что физическая подготовка для меня – дело последнее. Прошлое предстоит посетить совсем недавнее, фигурантов в нем много, и о каждом имеется куча информации. Причем не только исторической, но и бытовой. И все это надо усвоить, принять, так сказать, на грудь. А еще отработать на «слух и говор» старые варианты английского, испанского и русского языков. И совсем уж пустячок – язык тлинкитов выучить с нуля. С использованием суперсовременных технологий, разумеется.

Иногда казалось, что я или свихнусь, или черепушка моя лопнет. Однако люди в зеленых халатах уверяли, что все под контролем, что лишнего в меня не закачают. Так и оказалось – языки я «взял», причем так, что от архаизмов в европейской «мове» избавиться, наверное, уже никогда не смогу. А еще меня удивило, что меньше всего информации в мировых анналах как раз о самых близких мне людях – простых русских промышленниках и креолах. Как они говорили, как обращались друг к другу, какими словами ругались, какие песни пели по пьяни, о чем мечтали? Простейший пример: они ложками во время еды пользовались? Если пользовались, то что, у каждого была своя? А гости? В низовом звене служащих РАК просто не могла не сформироваться особая субкультура, но от нее не осталось даже следов, и это притом, что документов сохранилось море!

Как я и ожидал, мне предстояло «молотить» под индейца. А тлинкиты – это вам не команчи, они не по прериям скакали, они в основном по воде плавали. И ноги у них были кривые от постоянного сидения в каноэ, а не на лошади. С греблей и управлением лодкой у меня дело обстояло терпимо – в молодости довелось изрядно поплавать и на байдарках, и на каноэ. Кроме того, в отличие от, скажем, эскимосов и чукчей, тлинкиты были прекрасными пловцами и ныряльщиками, холодной воды они не боялись, поскольку приучались к ней с детства. Ну, холодом и меня не испугать, а вот плаваю я неважно – скелет слишком тяжелый.

Помимо прочего, вылез на поверхность и вполне экзотический нюанс. У меня имидж мужчины чуть старше средних лет. Кем таковой может быть среди тлинкитов? Выбор не велик: рабом, мастером-ремесленником, воином. Первые две ипостаси, естественно, отпадают. А нормальный воин-индеец в том времени-месте должен уметь обращаться с кинжалом, копьем и… ружьем. А ружье-то кремневое и с дула заряжающееся! Да-а… Для выстрела нужно в строго определенной последовательности выполнить полтора десятка операций и, желательно, в хорошем темпе. Если что-нибудь забыть, перепутать или сделать неправильно, то легко можно застрелиться, остаться без глаза или загубить ружье. Попробуй-ка выковырять обратно пулю, если впопыхах загнал ее в ствол раньше, чем засыпал порох! И никаких современных технологий для обучения этому делу в природе не существует… Правда, в местной «оружейке» имелся целый арсенал автоматических винтовок, закамуфлированных под кремневки, но пользоваться ими я категорически отказался – ну, не дружу я с техникой, что тут поделать?!

Так или иначе, но шесть недель спустя – безо всяких экзаменов – мне сообщили, что моя кандидатура утверждена. «Мозговой штурм» окончен, можно готовить снаряжение и «макияж». Наконец-то я расстанусь с международной бригадой специалистов по закачке в информации в чужие мозги!

Мои «ненастоящие» родители в детстве неустанно внушали мне, что я ничем не хуже сверстников, просто другой. И незачем этого стесняться, нужно приспосабливаться – недостатки скрывать, а достоинства развивать. Чем я неустанно и занимался много лет. Теперь же – став взрослым, мудрым и успешным – я обрел способность наблюдать и изучать себя как бы со стороны. И обнаружил, что в подсознании моем водятся тараканы, которых у прочих людей нет или они совсем мелкие. Среди прочих имеется и такой: принимать пищу я люблю в одиночестве – только так мне комфортно. Надо полагать, это дает себя знать древний инстинкт – жри, пока рядом никого нет, а то отнимут! Однако этого удовольствия в Сколково меня лишили: в процессе подготовки мне настоятельно рекомендовали завтракать, обедать и ужинать в общественном месте с использованием сервировки по максимуму – а ля XIX век, т. е. ножик в правой руке, а вилка в левой, птицу надо есть так, а рыбу – эдак. Мне преподали несколько уроков, а потом с шуточками-прибауточками посоветовали тренироваться самостоятельно. Зачем это?! А вдруг пригодится! Кто знает, куда тебя кривая вывезет! Может там – в прошлом – тебе придется сидеть за одним столом с Крузенштерном или Резановым! Может, умение непринужденно заправить салфетку за ворот и пользоваться десертным ножичком спасет тебе жизнь? Ох-хо-хо, может и спасет, конечно, но я так люблю брать мясо руками…

В тот вечер я, как обычно, отправился ужинать в местный общепит, куда кроме участников проекта никто не допускался. И обнаружил, что мои «мозговики» устроили здесь нечто вроде «корпоративчика» в честь окончания изнасилования моих мозгов. Они сдвинули столики, обставили их стульями и непринужденно общались, прихлебывая дорогие напитки из рюмок и бокалов. Среди этой разновозрастной и разноязычной публики посторонний человек ни за что бы не выделил двух индейцев – мужчину и женщину – носителей языка, который я выучил с нуля.

При виде меня, «мозговики» оживились и стали шумно звать к себе в компанию.

– Не пойду! – грозно прорычал я. – Потому что вы – палачи! Мучители! Как вы меня достали!!

– Александр, не переживай! – радостно откликнулась публика. – Ты достал нас еще больше!! Наконец-то мы от тебя отдохнем!!!

– Вот и отдыхайте, – устало махнул я рукой. – Дайте человеку поесть спокойно! Видеть вас не могу!

Мою психику, мои реакции, шуточки и причуды эти люди, похоже, изучили лучше меня самого – общаться с ними было легко. Однако более-менее приятельские отношения у меня сложились только с моложавым (за 60?) французом по имени Жак. Он, кажется, был одним из лидеров команды и мировой знаменитостью в своей области. Едва я сделал заказ, как француз отчленился от компании и устремился к моему столику вместе со своим бокалом.

– Вы позволите, Александр?

– Садитесь! Но учтите: сейчас я буду есть мясо руками, чавкать и капать слюной на скатерть – это совсем не эстетичное зрелище!

– О-о, вам не удастся меня шокировать, не надейтесь! Просто мне жалко расставаться – вы удивительно интересный объект!

– Ах, я объект, да? Не субъект, значит?

– Александр, не придирайтесь к словам! Я имею ввиду ваш мозг, ваш интеллект!

– Да, – кивнул я, – интеллект у меня могучий. И что же вы с ним сотворили?!

– Ничего страшного! – рассмеялся француз. – Но скажите, Александр, почему же вы все-таки отказались от сканирования мозга? Это совершенно безопасная процедура – ее проходят ежедневно тысячи людей на планете!

– А вот я не хочу – имею право! Убеждения не позволяют!

– Вы опять шутите! Из-за этого нам пришлось подбирать методики для вас вслепую – почти две недели лишних мучений!

– Может, я мазохист, откуда вы знаете?

– Из показаний приборов, конечно! – рассмеялся француз. – Никакой вы не мазохист!

Что ж, ему эта тема кажется смешной, а мне нет. Проблема в том, что я, конечно, Человек, в смысле Homo, но не sapiens. Я только притворяюсь кроманьонцем. Это не так уж и трудно, поскольку живых неандертальцев никто не видел. По экстерьеру, анатомии и физиологии я, конечно, отличаюсь от обычной публики, но все эти отличия «в пределах допуска» для сапиенсов. А вот мозг устроен у меня как-то иначе, имеет какую-то другую анатомию. И демонстрировать это «чудо природы» мне нельзя, иначе остаток жизни я проведу в лабораториях. В принципе, можно, конечно, пожертвовать собой ради науки, но неформальную «подписку о неразглашении», данную мной в юности, никто пока не отменил. Так что извините…

– Я чувствую, вы что-то хотите от меня, Жак. Нет?

– Вот! – поднял изящный палец ученый. – Вы чувствуете, ощущаете, догадываетесь! А дальше? Ну!

– Легко! – усмехнулся я. – Могу пофантазировать. Скорее всего, вы хотите пригласить меня в свою лабораторию. Там вы сможете всласть покопаться в моем сознании и подсознании, отследить, какие участки моего мозга шевелятся в радости и в горе. Разумеется, если я вернусь из прошлого живым и не полным калекой. Верно?

– Почти! Можно сказать: да! И что?

– Я подумаю над вашим предложением, Жак. Но скажу честно: вряд ли. Что же такого экстравагантного вы во мне нашли?

– О, много чего! Но самое простое – то, что лежит на поверхности – это резонанс. Более точного термина для этого явления я пока не придумал.

– Да, что-то такое вы уже говорили…

– Конечно! Мы применяли к вам далеко не новую методику усвоения больших объемов информации. Она основана на том, что информационный массив разбивается на малые фрагменты, и каждый из них эмоционально окрашивается в разные оттенки, каждый получает свой вкус и запах. Мы научились задействовать в процессе обучения глубинные слои памяти и, кажется, даже подсознания. Попутная проблема – искусственно возбудить чувство, эмоцию. Вот тут вы нас поразили. На обычное локальное возбуждение ваш мозг реагирует странно – он вступает в резонанс с возбудителем!

– Э, Жак, рабочий день окончен! Ну, зачем же вы меня опять…

– Простите, Александр! Но, может быть, мы с вами больше не увидимся, а мне так хочется сказать вам пару слов на прощанье.

– Так говорите – надеюсь, нас тут не подслушивают.

– Вряд ли. Но никаких тайн я не выдам. Просто предупрежу. Юмор в том, что к концу обучения этот резонанс стал возникать у вас спонтанно.

– Это как?

– А вот так! На каком языке вы разговаривали с нами, когда вошли в кафе?

– Э-э-э… На английском, наверное?

– Вот видите – язык вы выбрали неосознанно – это резонанс с возбудителем. Далее: пока вы сидите здесь ваше настроение изменилось? Если честно?

– Да, пожалуй! Сначала досада, что полно народа, а теперь ничего… Тоже резонанс – на ваше веселье?

– Конечно. Еще пример: мы с вами знакомы не так уж и долго, однако вы сейчас безошибочно угадали мои намерения и желания. Причем, даже чуть раньше, чем я мысленно оформил их в слова. Каково?!

– Великолепно! Мало того, что я умен, силен, страшен и волосат, так теперь еще и экстрасенсом стал! Блеск!

– Я думаю, что это скоро пройдет, – рассмеялся Жак. – Пройдет само по себе или, может быть, после какого-нибудь стресса.

– Жаль! А насовсем нельзя?

– Наверное, нет, Александр. Но вы все-таки будьте осторожны первое время.

– В каком смысле?!

– Ну, я бы посоветовал вам воздержаться пока от посещений рок-концертов, массовых богослужений и футбольных матчей.

– Очень ценный совет для хронопутешественника! Ценю ваш юмор!

– Это не шутка, Александр, – француз по-прежнему улыбался, но взгляд его вдруг стал серьезным. – Совсем не шутка.

Консилиум экспертов решил, что выглядеть я должен нейтрально, то есть нести на себе минимум отличительных клановых и родовых признаков, дабы случайно не оказаться среди врагов – тлинкиты очень любили воевать друг с другом.

Особая тема – место десантирования. Архипелаг Александра представляет собой множество островов разного размера, разделенных бесчисленными проливами шириной от нескольких метров до десятков километров. В некоторых проливах плавают айсберги, а на островах и на материке, к которому архипелаг примыкает, кое-где высятся горы с ледниками. Меня заверили, что при существующей точности заброски на леднике я, скорее всего, не окажусь, а вот в воде или на суше – это как повезет. Готовиться, естественно, надо к худшему. В общем, помимо сухопутной одежки, мне выдали «водный» комплект: гидрокостюм и спасательный жилет на случай, если берег будет рядом, а также компактную надувную лодку, если плыть придется далеко. И жилет, и лодка были многоразовые – из них можно было выпустить воздух, а потом мгновенно надуть снова – и так десять раз.

Кроме того, в жилет изнутри была вшита длинная мягкая упаковка с какой-то навороченной химией, а снаружи приделана пуговица. Если эту пуговицу оторвать, то химикат вступит в контакт с водой и начнет выделять кислород, которым можно дышать минут пятнадцать. Для этих целей на вороте в кармашке имелся короткий шланг с загубником на конце, а к нему на шнурке привязаны зажим для носа и мягкие пластиковые очки. Это дело я испробовал в бассейне – очень прикольно!

Наученный горьким опытом предыдущего путешествия, почти от всех прочих высокотехнологичных прибамбасов, вроде пулемета и дубинки-электрошокера, я отказался. Взял проверенный в деле налобный амулет – «косточку» с видеокамерами и почасовым таймером в виде зарубок. Обычный таймер мне вмонтировали в рукоятку кинжала, который тлинкиту положено носить на груди.

И вот настал день, настал час. А день, надо сказать, был теплый и солнечный. Только конца его я не увидел, поскольку сразу оказался в ночи…

Решительно ничего не стряслось – как сидел на корточках, обняв рюкзак, так и остался сидеть. Но уже в другом месте. И времени, разумеется. Сначала мне показалось, что вокруг темень непроглядная. Однако быстро выяснилось, что она вполне проглядная.

Если верить моим инструкторам, то ныне достигнутая точность заброски может гарантировать, что я не окажусь на горной вершине или на дне морском. Однако никто не может исключить, что я попаду, скажем, на край обрыва или на верхушку скалы, размером с две ладони. Приземлюсь, значит, шевельнусь и… полечу куда-нибудь в тартарары. В общем, велено было после финиша сначала оглядеться, принюхаться и прислушаться, а уж потом шевелиться. Что я и сделал.

Здесь, оказывается, тихая лунная ночь, а сижу я на берегу некоего водоема. Судя по запаху, это море – залив какой-то или бухта, поскольку горизонт закрыт. Сначала такой расклад меня порадовал – стартовал я в гидрокостюме и спасжилете, но попал на сушу, так что все это можно было теперь снять. Однако, хорошо бы сначала выяснить, что это за суша…

Кроме того, мое бодрое жизнерадостное настроение вдруг угасло. Ничего я еще толком не увидел, ничего не сделал, но вдруг накатило… Тоска, безнадежность, боль… Кто я и что я?.. Зачем здесь?.. Зачем вообще?! Я поднялся на ноги, рюкзак свалился на землю.

Они лежали на неширокой полосе гальки между водой и камнями.

Каланы.

Некоторые шевелились, пытались ползти. Вытянутые, обтекаемые тела, мех переливается в лунном свете…

Они умирали. Им было больно. И мне…

Остатками разума я понимал, что вот на этот пляж собрались больные или раненые животные, они страдают. Но почему так много?! Десятки? Сотни?!

Дротик, торчащий из неподвижного уже тела, все объяснил, но для меня это было не очень важно…

Это даже не физическая боль, точнее не столько физическая… Это когда вместе с твоей жизнью гибнет все, весь мир, в котором ты жил. И не будет продолжения в потомках, нечем утешиться, не на что надеяться… Я сам, наверное, единственный и последний представитель целого биологического вида, но через такое не проходил… Найти аналогию трудно: наших убивают там, где не убивали никогда, в самом надежном убежище, в месте, где всегда кто-то оставался и продолжал род, когда повсюду царила смерть. Если она здесь, то это уже край…

Нет, я не пытался их гладить. Или добивать страдающих. Не мог. Просто брел по пляжу. Точнее плыл – плыл в волнах безысходности и боли. Не чужой. Своей.

В конце концов, я чуть не споткнулся о собственный рюкзак. Хотелось лечь, принять позу эмбриона и выть… Молча или в голос.

Но рюкзак о чем-то мне напомнил. О себе? Наверное…

И я ухватил – чем-то – ухватил краешек, хвостик, кончик мысли или осознания. Осознания того, что уже не раз вытягивало меня из бездны:

«Я – мужчина. Взрослый и сильный самец. Мне дано очень много. Плата за это не велика – закончить жизнь в бою. За них. За тех, кто сам защититься не может».

Костяк, схема обрела жесткость. Сознание мое очнулось от гипноза, от паралича чужой воли. Наверное, очнулось. И одело скелет призрачной плотью надежд и планов: «Ребята, я не дам вас убивать просто так. Не дам. Ничего не обещаю, но постараюсь. Умирайте спокойно – сражаться буду я».

Глубокий вдох и выдох. Еще раз.

«Да. Это – архипелаг Александра. Скорее всего, я попал в место, где днем прошлась промысловая партия алеутов и эскимосов под командованием русских. Они оставили после себя кучу подранков. А нахожусь я на крохотном островке. Надо с него выбираться на солидный берег. Время идет, а мне надо…»

Мысли путались. Удерживать их хоть в каком-то порядке было очень трудно. Я сосредоточился на главном: надеть рюкзак и выбрать, куда плыть, где берег ближе и солиднее.

В гидрокостюме – второй коже – холод воды не чувствовался. Дно круто погружалось и, зайдя по колено, я попытался нырнуть. Почти получилось, но хай-тековский спасжилет мгновенно надулся и выбросил меня на поверхность. Он давил мне подмышками и мешал грести, но я решил терпеть – плыть-то недалеко.

Сначала то, к чему я стремился, казалось темным монолитным массивом. Потом стали различаться детали – скалы, заросли, берег. Я не стал гадать, что лучше, а что хуже, и просто старался двигаться по кратчайшей траектории. Несколько раз несильные порывы ветра доносили до меня нечто похожее на запах дыма, но огня на берегу я не видел и продолжал работать руками и ногами.

То, что казалось ровной полосой суши, вблизи явило собой этакую пилу, у которой в произвольном порядке выломали зубья. Я понял, что все равно в этом не разберусь, и стал целиться в ближайшую бухточку. Десантироваться там оказалось вполне комфортно – пологий галечный пляж плавно уходил в глубину, оставляя на суше некоторое свободное пространство. Проблема заключалась в том, что этого пространства было очень мало – дальше крутой склон, точнее скала, густо поросшая какими-то кустами. Оставаться здесь до рассвета мне не хотелось, куда-то еще плыть – тоже. И я стал всматриваться в эти заросли. Оказалось, что слева от меня наверх уходит довольно пологий склон, поросший травкой. Да и сама скала, ограничивающая пляж, отнюдь не была поднебесной – всего-то метров пять-шесть высотой.

Не долго думая – как был в надутом спасжилете – я стал подниматься по этой травке. Однако она скоро кончилась, и я оказался на относительно плоской каменистой вершине. Похоже, это был просто гребень – выход пласта плотных горных пород. А на той стороне…

А на той стороне недалеко от воды горел костер. От меня по прямой до него было, наверное, метров десять! Тут уж мне стало не до философий – скорее рюкзак долой и в позу лежа, чтоб не светиться на фоне неба.

В таком положении почти ничего не было видно. Я чуть не вывихнул шею, пока разглядел, что костерок совсем маленький и присутствует возле него всего один человек. Он сидит у огня, одежда у него вполне индейская, а волосы на голове какие-то белесые – наверное, седые. Вот человек поднялся, потер поясницу и заковылял к берегу. Там он, похоже, занялся сбором плавника на дрова. Воспользовавшись моментом, я сменил позицию – переместился метров на восемь вправо. Отсюда было все видно и, наверное, слышно, но в полуметре от моего бока площадка кончалась, и там – внизу – плескалась о скалу вода. Пока я укладывался, несколько камешков сорвалось вниз. Они не покатились по склону, а сразу булькнули, упав в воду. «Отвес, однако, – подумал я. – Тихо надо лежать!»

Старик вернулся с охапкой палок, очищенных от коры и сучков волнами. Из трех самых прямых и длинных он соорудил треногу и воздвиг ее над костром. Подкинул в огонь несколько палочек, извлек из мешка одну за другой три рыбины и уложил их на камнях возле огня. После чего уселся на прежнее место и замер.

«Может, он так до утра сидеть будет? Так рыба же сгорит! А я, значит, должен на него смотреть, да?! Может, он тут просто рыбачит? Ладно, считаю до двухсот и иду с ним на контакт. Или засыпаю…»

Лежать на плоской щебенке в теплоизолирующем гидрокостюме и надутом спасжилете оказалось на удивление комфортно. Считать мне быстро надоело, накатила дремота. Я даже умудрился пропустить момент, когда на сцене появился второй персонаж. Тут уж мне стало не до сна – не уронить бы им что-нибудь на голову или самому не свалиться в пропасть. Не высоко, конечно, но все-таки…

Молодой индеец склонился в ритуальном поклоне, приложив к груди руки. Старик склонил в ответ голову и сделал жест, приглашая занять место у костра. Парень положил на землю свою сумку, опустился на корточки, протянул к огню руки – вероятно, не столько ради тепла, сколько демонстрируя пустые ладони, отсутствие оружия. Указав на треногу, старик улыбнулся:

– Это я поставил для тебя. Просуши скальпы.

Индеец последовал совету: развязал ремни на горловине мешка и разместил на треноге – подальше от пламени – четыре пучка черных волос с кусками кожи. Подумав немного, парень достал из мешка еще несколько скальпов – вероятно, старых, и повесил их сушиться с краю.

Я вспомнил, что в племени тлинкитов статус мужчины определялся многим: происхождением из уважаемого рода, наличием влиятельных родственников, обладанием имуществом, в том числе и живым – рабами. Правда, в глазах соплеменников материальные богатства имели ценность постольку, поскольку владелец мог их раздарить или публично уничтожить на потлаче. В этом ряду личная воинская доблесть занимала не последнее место, но сама по себе значила не много. Развесив скальпы, индеец достал из того же мешка кусок сушеной рыбины и скромно положил его на камень у огня. Надо полагать, это он внес свой вклад в предстоящую трапезу, показал, что состоятелен и ни в чем не нуждается.

– Это все, что ты нажил, воин? – старик с усмешкой кивнул на пустой с виду мешок.

– Почему же? – в тон ему ответил гость. – Еще у меня есть точильный камень, краска для лица, кремень и огниво.

– Ты забыл упомянуть накидку, которая на тебе, и боевой нож, который ты прячешь под ней, – улыбнулся старик.

– Да, это так… – чуть смутился индеец. – Но ты не подумай плохого, просто…

– Не проси прощения, Нганук («Калан-подросток или кошлок на языке промышленников, – машинально перевел я»). Мне понятно, почему ты не носишь его на одежде.

– Ты знаешь меня?! – изумился молодой индеец. – Меня звали так, когда я был маленьким!

– Честно говоря, я не был уверен, – качнул головой старик. – Но, как видишь, не ошибся. Этот костер я зажег для того, чтобы ты почуял запах дыма и пришел. Чтобы ты не рыскал как голодный пес возле лагеря русских.

– Кто ты?! – не удержался парень.

– Ты не очень-то вежлив, мальчик! – улыбнулся старый индеец. – Но я отвечу на вопрос, и ты, может быть, меня вспомнишь.

Прозвучавшее имя в буквальном переводе означало одну из бесчисленных разновидностей рыбы. Для себя я обозначил его как «Серый Палтус».

– Я рад видеть и слышать тебя, Ртатл! – не вставая, юноша склонил голову и прижал руку к груди. – Что же ты делаешь тут один?

– Ты хочешь сразу говорить?! – слегка удивился старый индеец. – Похоже, Бобренок подзабыл обычаи своего народа. Я напомню тебе: сначала надо поесть. Потом мы покурим – у меня есть табак и трубка. У тебя был трудный день, и ты расскажешь мне о нем. А я – о себе.

– Да, ты прав, дядя. Я долго странствовал и многое забыл. Но ведь ты никому не расскажешь о моей неловкости, правда?

– Ешь рыбу, мальчик. Она, кажется, уже готова.

Вряд ли толстые кетины успели прожариться, лежа на камнях. Однако индейцы смолотили их за милую душу, еще и головы разгрызли – там, наверное, было самое вкусное. А вот кусок юколы, принесенный парнем, остался нетронутым. Наконец старик обтер пальцы о голую коленку, торчащую из-под накидки, достал трубку и стал набивать ее табаком из мешочка. Он прикурил от головешки, пару раз со смаком затянулся, передал трубку гостю и начал говорить:

– Наши люди много лет спорили о судьбе рода Бобра. Одни говорили, что он окончил свою жизнь в этом мире, другие считали, что кто-то обязательно должен остаться. В конце концов, решили, что надо сохранять ваше гнездо столько времени, сколько нужно, чтоб ребенок стал мужчиной. Выбор пал на меня: старики сказали, что наши кланы роднились издревле, что у меня здесь много родственников – больше, чем среди Лисиц и Оленей. Кроме того, я умею говорить с духами мертвых и еще не рожденных. Я согласился. С тех пор дважды в год посещаю Бобровое Место – проверяю могилы и Столб Жизни. Собственно говоря, – закончил рассказ старик, – срок уже истек, и можно было бы вновь заселять это благодатное место, но… Но ты появился!

Наверное, парень давно не курил или табак оказался очень крепким. После первых затяжек его явно «повело» – стал покачиваться корпусом, жестикуляция сделалась неловкой:

– У меня было ружье, Ртатл… – расслабленно проговорил молодой индеец. – Хорошее ружье. Пули и порох для него были. Я подарил его людям в поселке хитари на той стороне Ледяного пролива. А они дали мне каноэ. Большое новое каноэ. Я мог бы украсть его или захватить силой, но у киксади сейчас мир с хитари, а мне не хотелось стать причиной новой крови.

– Хитари привезли тебя сюда, – кивнул старик. – На нашем берегу ты, конечно, подарил им лодку, хозяином которой стал. И воины ушли на ней обратно, верно?

– Да, это так, – с гордостью подтвердил Нганук.

«Получается, что он отдал ружье и боеприпасы только за то, чтобы переехать пролив, – соображал я. – В принципе такую услугу дружественный клан мог бы, наверное, оказать и бесплатно. Однако индеец гордится своим поступком и не ожидает осуждения или насмешки за неэквивалентный обмен. Это понятно: демонстративная щедрость высоко ценится в его народе.

– Что ж, ты поступил как настоящий анъяди (человек высокого ранга, аристократ), – признал старик. – Я видел, как ты сегодня сражался. Это было необычно. Это было странно…

– Да, – склонил голову Нганук, – я нарушил многие законы чести. Но какой смысл соблюдать правила войны, если противник их даже не знает?! Впрочем, нет, смысл в этом все-таки есть… Просто… Понимаешь, уважаемый Ртатл, это не совсем война… Я начал сражаться как бы не по своей воле!

– Так бывает?! – вскинул брови старый индеец.

– Не знаю! Мне самому многое непонятно… – понурился юноша. – Может быть, ты сможешь объяснить?

– Попробую, – пожал плечами старик. – Попробую, если ты расскажешь все без утайки. И так?

– Понимаешь, я хотел вернуться домой. Знал, что встречу здесь лишь пустоту или, быть может, новый поселок Лисиц, но все равно… Я не собирался вставать на Тропу Войны, однако… – казалось, парню свело судорогой шею, слова застряли в горле. – Однако…

– Однако ты увидел здесь русских и множество их рабов на лодках, – подсказал Серый Палтус.

– Н-нет. Хотя… – парень как бы сглотнул комок в горле. – Понимаешь, я посетил Наше Место, принес жертву… Бобры пришли ко мне, приняли меня как раньше, и душа моя облегчилась. Я собрался идти туда, где живут киксади, но увидел байдарки – много байдарок! – и понял, что пришли русские. Раньше хитари сказали мне, что заключили с ними мир и обменялись гостями (заложниками-аманатами). Об отношениях киксади и русских хитари ничего не сказали.

Некоторое время Нганук молчал, а потом продолжил рассказ. Он, казалось, выдавливает из себя слова огромным усилием воли:

– Плавающие на байдарках стали убивать бобров – много, очень много. Сначала тех, кто был на берегу, потом в воде. Душа моя почернела от горя, я не знал, что делать. Я надеялся лишь на то… Но напрасно! Охотники добрались и до Нашего Места. Места, где никто никогда не наносил обид родовому зверю. Я стоял на берегу, я смотрел и слушал. Они поймали детеныша-медведку и стали им приманивать мать. Один засмеялся…

Нганук сделал очень глубокую затяжку и закашлялся, подавившись дымом. Старик забрал у него трубку, прочистил и заново набил табаком. Дождавшись, когда кончатся спазмы, он вернул ее рассказчику. Молодой индеец несколько раз жадно затянулся и, казалось, слегка успокоился:

– Что-то оборвалось во мне, уважаемый Ртатл. Я перестал себя помнить или… Не знаю, какими словами об этом сказать…

– Ты долго искал потом на берегу свои вещи? – понимающе спросил старик.

– Да… Но память вернулась… Я убил еще двоих и она вернулась. Больше не смог. Если бы ружье! Великий Ворон, зачем я отдал его?!

– М-да-а… – покачал головой индеец, и пробормотал как бы сам для себя: – Значит, демон овладел тобой, когда ты услышал крик медведки и смех?

Они молчали довольно долго – пока в костре не остались одни лишь угли. Наконец старый индеец проговорил – спокойно и буднично:

– Подбрось сырых веток, Нганук. Пусть твои трофеи хорошо прокоптятся. Возможно, тебе не придется стыдиться их.

Когда парень закончил оборудование коптильни и уселся на прежнее место, он продолжил: – Пожалуй, я расскажу тебе то, что видел сам, то, что слышал от других и что думаю об этом. Готов ли ты слушать?

– Да, конечно.

– Я не видел тебя две руки зим и все-таки смог узнать. Почему?

– Не знаю…

– Я увидел как ты плаваешь и… бегаешь.

– Мне казалось, что я давно не хромаю! – удивился парень.

– Да, это почти незаметно, – с улыбкой кивнул старик. – Однако я подумал, что так плавать может только Бобренок. А если это он, то должен и хромать. Так и оказалось. Наверное, ты многое помнишь сам, но я буду говорить по порядку, а ты поправь, если в чем-то ошибусь.

Тогда была великая война между людьми Ситка-куана и Хуцнуву-куана. Лодки дешитан скрытно появились в Кривом проливе. Наши решили, что враги хотят застать нас врасплох и очень радовались, что разведчики вовремя обнаружили их. Двадцать два больших каноэ повел вождь в атаку. Дешитан было почти вдвое меньше, и они сразу обратились в бегство. Наши начали преследование, они хотели прижать врагов к берегу и перебить всех. Только это оказалось военной хитростью наших противников. Пока воины гонялись за врагом по проливам, основные силы хуцнувцев атаковали наши поселки, в которых осталось совсем мало воинов. Они напали внезапно, и люди Бобра едва успели добежать до своей крепости – вон там, на вершине. Все имущество, все запасы пришлось бросить в домах. Но в крепости все-таки было достаточно еды и сколько хочешь воды. Старики, подростки и даже женщины сражались отчаянно – взять крепость штурмом хуцнувцы не могли, а держать долго осаду боялись, поскольку вот-вот должны были вернуться основные силы наших. Тогда враги решили разграбить и увезти все, что можно. У них в плену оказалось несколько старух, не имеющих ценности, и маленький ребенок, которого мать не успела спасти. Они мучили этого ребенка у стен крепости в надежде, что мать выйдет на его крик и станет их пленницей.

Старик сделал паузу – наверное, чтобы слушатель лучше усвоил сказанное. Потом продолжил:

– Мать смогла прекратить мучения сына. Но в плен не сдалась. У всех на виду она спрыгнула со скалы и погибла. Враги были так потрясены ее мужеством, что не забрали с собой ребенка. Или, может быть, они не надеялись, что мальчик выживет после пыток. А он выжил! Правда, стал хромым.

– Да, я знаю эту историю, – тихо проговорил Нганук. – Ее рассказывали мне много раз. Тогда умер и мой брат, которого мать кормила грудью.

Старик, казалось, не услышал его слов и продолжал свой рассказ:

– В конце концов, вожди встретились и произвели счет погибшим и пленным, сочли имущество, отобранное друг у друга. Много дней говорили они, считали и спорили, советовались со стариками и с шаманами. Несколько раз ссорились и собирались воевать вновь. Мудрые люди смогли убедить великих воинов, что никто никому не должен, что можно заключать мир. И настало время мира.

Так получилось, что на той войне погибло много мужчин клана Бобра, ведь они были самыми смелыми и сильными воинами. Погиб и отец того ребенка, погибли его старшие братья – двоюродные и троюродные. Как водится у нас, сироту забрал в свою семью дядя – двоюродный брат отца. Шаун-так, по-моему, не был злым человеком, он честно исполнял свои обязанности. Просто он считал, что сын анъяди сам должен стать анъяди, ведь близких родственников у Бобренка не осталось. Кроме того, на этом ребенке – маленьком и слабом – как бы лежал грех смерти матери и брата. Все понимали, конечно, что это взрослый должен терпеливо сносить пытки и смеяться в лицо врагам, а что взять с ребенка? Люди понимали это и все-таки, и все-таки… Маленького калеку воспитывали как всех – приучали терпеть боль, холод и голод, но… Многим казалось, что Шаун-так слишком жесток к этому своему «племяннику». Он держал его в ледяной воде, пока не окоченеет тело, пока не прекратится дыхание, как у мертвого. Но ребенок каждый раз оживал, к удивлению людей. Дядя заставлял его таскать камни и бревна высоко в гору, пока он не падал от усталости. Тогда Шаун-так бил его прутьями и заставлял идти дальше. Отправляясь на рыбалку, он не брал парнишку в каноэ, а заставлял плыть за лодкой… Мальчишки соревновались, кто дольше пробудет под водой без воздуха, и Бобренок выныривал последним, когда все уже считали, что он утонул. Пожалуй, он во всем превосходил сверстников, разве что уступал в росте и не мог бегать наравне со всеми. Все говорили, что он растет настоящим анъяди, что станет великим воином. Но судьба клана Бобра была несчастной. Началась война с хамгачанами…

Старик замолчал, печально опустив голову. И тогда заговорил Нганук:

– Да, я оказался в плену – этого не скрыть. Но они не смогли сделать меня рабом, Ртатл! Я трижды убегал, я нанес раны двум взрослым воинам! Они пытали меня и хотели убить. Но передумали – продали меня людям Хун-куана, живущим к северу и востоку. Те дали за меня много ровдуг, хотя знали, что я непокорен. Меня вылечили, кормили хорошей едой и не заставляли работать. Когда наступила осень, местный вождь велел всем называть меня своим сыном. Потом я понял, зачем он это сделал. Из наших проливов на Кадьяк возвращалась партия охотников, которой командовали русские. Они хотели иметь «гостей» от Хуна в знак дружбы, в знак того, что на будущий год их не перебьют и не ограбят. Однако люди этого и соседних куанов были недовольны – у русских совсем мало хороших товаров, они не продают огненное оружие и жгучий напиток, но заставляют своих рабов добывать зверей в чужих угодьях. Отдавать им своих родственников никто не хотел, но и ссориться было еще рано. Поэтому все старались подсунуть русским рабов или безродных сирот под видом сыновей и племянников.

Так я оказался в большой деревянной лодке, в которой везли добычу, в которой плыл русский начальник и слуги. Никто из них не понимал человеческого языка, а я не понимал их. Лодка плыла далеко от берега, а когда подходила близко, меня запирали в деревянном ящике.

– Ты жил с русскими?! – удивленно поднял бровь старик. – Как такое возможно?

– Умирать было нельзя, ведь я последний из нашего клана, – пожал плечами Нганук. – Меня привезли на большой остров Кадьяк, где не было ни одного тлинкита. Только алеуты, эскимосы и русские. Меня заставили жить в большом доме вместе с их детьми. Они тоже считались «гостями» русских – родственники старейшин и предводителей. Зимой нас заставили учить русский язык, заставили молиться их богу. Тех, кто отказывался, били прутьями, лишали пищи. Я тоже сначала отказывался. Потом учитель – всегда пьяный русский – привел женщину. Ее слова я понимал, правда с трудом. Она сказала, что меня здесь не убьют, но и ни за что не отпустят домой. Сбежать отсюда нельзя – между Кадьяком и землей тлинкитов живут наши враги кенайцы и чугачи. Она сказала, что если я хочу вернуться домой, то должен хорошо учиться – это даст шанс. Я поверил ей – надо же мне было хоть кому-то верить! Оказалось, что это была жена правителя. Я стал запоминать язык русских. Иногда мне казалось, что голова лопнет… А еще русские умеют рисовать свои слова краской на тонких листах – бумага называется. Этому я тоже стал учиться. Весной нас заставляли копать землю и сажать растения, нужные русским. Я не стал отказываться, в надежде, что меня перестанут охранять. И была весна, лето, осень, зима, еще одна весна, лето и осень, и снова…

Однажды мы выкапывали из земли плоды – «картошка» называются – для русского начальника. Его слуга спросил меня, где мой дом. Я ответил. Русский обрадовался и сказал, что может помочь мне туда добраться. В это время в бухте стоял большой корабль с мачтами. Русский сказал, что нужно ночью пробраться на него и спрятаться. Он знает, что корабль поплывет торговать с тлинкитами на Ситке. Меня не вернут назад и не выбросят за борт, потому что торговцам нужен переводчик. Я поверил. Ночью русский привез меня к кораблю на лодке, мы залезли на борт. Он отвел меня в маленькую комнату под палубой и велел сидеть тихо. Утром корабль вышел в море.

Очень быстро я понял, что меня обманули. Корабль должен был доставить груз в залив Якутат, а потом идти на Охотск – это очень большое поселение русских на той стороне моря. Шкиперу нужен был прислужник на корабле – юнга называется. Тот русский продал ему меня как своего холопа.

Залив Якутат очень далеко от Ситки, но там живут тлинкиты. Русские знали, что я хочу сбежать. Однако они не знали, что я хорошо плаваю и не боюсь холодной воды. Тропа до дома оказалась длинной. В пути я встречал мало друзей и много врагов, на этой тропе я добыл первые скальпы и оружие.

Индеец помолчал, пытаясь припомнить еще что-нибудь важное. Не вспомнил и закончил свою историю:

– Я все рассказал тебе, уважаемый Ртатл. Ты видишь: в свой дом вернулся единственный и последний анъяди Бобров. Жить по законам белых я не могу и не хочу. Значит, надо защищать свое Место и погибнуть с честью.

– Да, это так… – задумчиво проговорил старик. – Судьба твоего клана печальна. Много поколений морские бобры никому не были нужны. Их мех красив, но мясо почти несъедобно. На них не охотились. Но вот в наших водах появились корабли бледнолицых. У них оказалось много полезных и ценных вещей. За свои товары они хотели только одного – шкурки бобров. О, эти непонятные, эти глупые белые люди! За такую ерунду они отдавали железные ножи, топоры и даже ружья. А тлинкиты всегда умели, всегда любили торговать… Ради торговой выгоды можно и забыть о древних традициях. Да, мой мальчик, даже у настоящих людей короткая память. Они решили, что клан Бобров переселился на небо, и забыли о подвигах его воинов. Как ты думаешь, случайно ли русские пришли в эту бухту?

– Не знаю… – вздохнул Нганук. – Ведущий сюда пролив узок, говорят, раньше они проходили мимо.

– Да. Эту бухту им показали ханъячи. Показали в надежде, что русские насытятся добычей и уйдут, не тронув их собственных угодий. Наверное, так будет снова и снова, раз хозяева этого Места ушли на небо.

– Но я же здесь! – вскинул голову индеец.

– Вот-вот, – кивнул старик, – об этом я и веду речь. Чтобы сохранить это Место, тебе надо остаться в живых, надо, чтобы киксади признали тебя анъяди Бобров. Ты должен построить дом, взять женщин, которые родят тебе сыновей, завести рабов, которые обеспечат всех дровами и пищей. Ты многое должен, Бобренок.

– Ты, конечно, прав, почтенный Ртатл, – с грустью признал индеец. – Но уже завтра слуги русских очистят от бобров всю бухту. Наше Место станет пустым, и незачем будет возрождать наш клан. Киксади меня не признают, а если и признают, то будут смеяться… Нет, я должен сражаться и умереть. Жалко только, что нет ружья…

Собеседники замолчали надолго. Я, конечно, проникся проблемами молодого воина-аристократа, но субстрат, на котором я лежал, перестал казаться ровным, тело затекло здесь и там. В общем, захотелось размяться, да и помочиться бы не помешало. Пока я прикидывал, как бы это исполнить, пауза кончилась.

– Знаешь, Бобренок… Можно попытаться помочь тебе, – проговорил старик. – Хотя бы ради благополучного посмертия моих собственных родственников. У тебя, как я вижу, есть скальпы охотников… Значит, есть и власть над их душами. Это – хорошо. Но достаточно ли велика твоя ненависть?

– О да, Ртатл, можешь не сомневаться! – с готовностью ответил парень. – Колдовство?

– Попробую, – вздохнул старик, – если ты поможешь мне. Поможешь призвать к мести не только наших духов, но и богов бледнолицых?

– Я не умею, но буду стараться…

– Никакие помощники не будут лишними, – печально улыбнулся Серый Палтус. – Тебе придется пожертвовать один из свежих скальпов.

– Забери их все, Ртатл!

– Все?! – казалось, старик внутренне содрогнулся. – Результат может быль ужасен!

– Мне нечего терять, – гордо распрямил спину парень, – потому что у меня ничего нет! Примени самое сильное колдовство!

В свое время я чуть не стал кандидатом наук. Всякие там первобытные игры с сознанием и подсознанием казались мне ясными и понятными – сам об этом лекции читать могу! И, тем не менее, незатейливое действо старого индейца у костра меня заворожило. Или загипнотизировало… В общем, когда старик издал последний хриплый вопль и без сил повалился на землю, я оказался как бы не в себе. Захотелось очнуться, сбросить с себя морок. Надо полагать, что реализуя это желание, я сделал неверное движение. Скорее всего, просто перекатился в сторону, забыв, что там пустота.

Сознание подвело, но инстинкт сработал: ощутив начало падения, я как-то сумел оттолкнуться, отпихнуть себя от твердого субстрата – лишь бы не упасть на склон! Что-то получилось: то ли я действительно хорошо толкнулся, то ли скала просто была отвесной. В общем, без дополнительных приключений я благополучно рухнул в воду – с высоты нескольких метров. Начал было работать руками, но обнаружил, что не могу, поскольку сжимаю в левом кулаке лямку рюкзака. Короче, и смех, и грех…

Утопление мне никак не грозило – спасжилет надежно держал мои плечи и голову над поверхностью. Пользуясь этим, я пристроил рюкзак за спину и стал соображать, что делать дальше. «Присутствие свое я выдал – ничего не поделаешь. Надо выбираться на берег и вступать в контакт. Ни луков, ни ружей у туземцев, кажется, нет, а остальное не страшно. Вперед!» Пользуясь своей плавучестью, я решил обогнуть камни и вылезать на сушу где-нибудь недалеко от костра – там, кажется, берег удобный.

Никто меня на берегу не встретил. Я принял это как данность и первым делом избавился от спасжилета и гидрокостюма – какое облегчение! Взамен я извлек из рюкзака в меру грязную, потрепанную индейскую амуницию, но одеваться пока не стал – пусть кожа подышит. Вспомнив инструкции, я опустился на корточки и стал всматриваться в окрестные кусты, прислушиваться и принюхиваться – вообще-то, с этого надо было начать…

В мешанине камней, ветвей и лунных теней ничего интересного я не рассмотрел. Некоторое подозрение вызвал лишь какой-то невнятный контур, почти скрытый ветками кустов. Исключительно в целях самоуспокоения я обратился к этому объекту:

– Эй-эй! Кто здесь есть? Выходи, не бойся! Я съем тебя не сразу.

Оказалось, что за мной подсматривал тот самый молодой индеец. Поняв, что обнаружен, он выдвинулся из укрытия – с кинжалом в руке:

– Я не боюсь тебя, куштака!

«Ага, – сообразил я. – Он совершенно обоснованно принял меня за водяного оборотня – куштаку. А твари эти, насколько я помню фольклор тлинкитов, крайне неприятные существа! Но, с другой стороны, я и сам на ангелочка мало похож. Может быть, эта роль как раз мне и подойдет? А, поиграем!»

– Правда, что ли?! – удивилось чудовище и спросило вполне миролюбиво: – Что, совсем не боишься?

– Не боюсь!

– Да ладно тебе, – махнул лапой оборотень. – Главное, что мы понимаем друг друга – прямо гора с плеч.

– Я узнал тебя, можешь не притворяться! – парень отчаянно боролся со своим страхом. Мне даже захотелось ему помочь:

– Чего ж притворяться-то?! – я поднялся на ноги, гулко стукнул кулаком себя в грудь, и грозно прорычал: – Да, я – куштака! Трепещи человечек!!

– Не буду! – в отчаянии заявил Нганук и выставил вперед кинжал.

– Это почему же? – поинтересовалось чудовище. – Все должны бояться куштак!

– Это так, – признал парень. – Но ты пришел по зову Ртатла. Он шаман и твой враг! Ты не смог не придти на его зов – он сжег четыре моих скальпа!

– Четыре скальпа?! – изумился оборотень. – Ничего себе! А зачем же я понадобился моему врагу?

– Чтобы помогать мне! – мужественно заявил молодой индеец.

– Гм… Кхе… – озадачилось чудовище. – Помогать, значит… А скажи, как люди обозначают место и время, где мы находимся?

– Обозначают? – слегка растерялся мой собеседник. Однако он быстро нашелся: – Это остров Ситка – земля клана киксади. А время… Десятый год после битвы у Гладких Скал! Осень…

– Угу, – почесал мокрый затылок оборотень, – это что же такое будет?..

«Похоже, попал в яблочко, – мысленно обрадовался я, – это тот самый тысяча восемьсот четвертый год от рождества Христова! А клан киксади – главный фигурант индейской войны тех лет. Получается, что я оказался где-то рядом с бурными событиями – то ли непосредственно перед ними, то ли сразу после них, и географически близко. Совсем неплохо!»

– А зачем тебе помощь оборотня? – продолжил допрос представитель местной нечисти.

– Я последний из рода Бобра, – заявил индеец. – Долго был в плену у русских, теперь вот вернулся домой. Хочу защитить Наше Место, хочу, чтобы главные люди киксади признали меня.

Человекоподобный демон опять почесал затылок, пожевал в задумчивости ус и проговорил как бы сам для себя:

– Что ж, может быть, в этом есть смысл, – и добавил, обращаясь к Нгануку: – Если твое дело правое, я помогу, чем смогу. Только знай, что человеком я останусь лишь до следующей ночи. Подумай, как этим воспользоваться! Хорошо подумай!

Откуда-то издалека – с другой стороны мыса (или чего?) – вдруг раздалось совиное уханье, еще и еще раз. Все бы ничего, но другая сова ей откликнулась где-то совсем рядом с нами! Естественно, взоры наши обратились в соответствующую сторону. От костра к нам медленно шел человек.

– Это Ртатл, – прошептал Нганук. – Он великий шаман киксади.

– А что происходит? – поинтересовался я. – Что тут за уханье по ночам?

– Не знаю…

Старик подошел и некоторое время смотрел на нас, вполне мирно стоящих друг против друга. Надо полагать, моя нехилая приземистая фигурка произвела на него должное впечатление:

– Кто это? – наконец спросил он.

– Куштака, – коротко ответил Нганук. Он помолчал немного и добавил: – Ты же сам вызвал его, правда?

– Я?!

Выражение раскрашенного лица разглядеть было трудно, но и так было понятно, что шаман в полном замешательстве. Ну еще бы! Однако колдун оказался не лыком шит. Он быстро пришел в себя и заявил твердо:

– Не я вызывал его. Мы говорили с могущественным духом Скваанигочем. Он обещал помощь!

– Считай, что вы получили ее! – грубо встрял в разговор куштака. – Скваанигоч потребовал от меня превращения в человека и отправил к вам. Получите подарок! Кого тут надо убить? Какую крепость разрушить?

В этот момент на той стороне опять ухнула сова – гораздо ближе. Шаман тут же ответил ей аналогичным звуком.

– А это еще кто? – в недоумении спросил молодой индеец. – Зачем они кричат?

– За мной завтра должно было прийти каноэ, – растерянно пояснил старик. – Не знаю, почему они так поспешили. И сигнал подают странно – я не узнаю голос кормчего. Наверное, что-то случилось…

Между тем в лунной дорожке на гладкой воде показалась лодка. Она, как привидение, бесшумно выползла из-за перегиба берега. На ее задранном носу, где обычно помещается резная фигурка, висело какое-то полотнище или шкура. В самом каноэ помещалось явно больше десяти человек – по пять гребцов с каждого борта плюс какие-то силуэты на корме, на носу и в центре.

Вновь раздалось уханье, но шаман на этот раз долго молчал – что-то его сильно смущало. Наконец он решился ответить, и каноэ резко сменило курс – к берегу. Гребцы с разгона посадили лодку на мель, сложили весла и попрыгали в воду. Пассажиры последовали их примеру. Облегченное каноэ дружной толпой подтащили еще ближе к берегу и, когда оно прочно застряло на мели, направились в нашу сторону.

На подходе к берегу гости как-то плавно, без всякой команды перестроились этаким полумесяцем – цепью с выдвинутыми вперед флангами и усиленным центром. До них оставалось, наверное, метров десять, когда шаман вскрикнул:

– Это ханъячи! Беги!!

Вероятно, было уже поздно. Или, может быть, убегать от врага Нгануку не позволяли правила чести. Только он с места не сдвинулся, а вновь выдернул из ножен кинжал. Зато команду мгновенно выполнили те, к кому она не относились – приехавшие индейцы со всех ног, разбрызгивая воду, кинулись вперед, отрезая нам пути к отступлению. Сразу сделалось довольно шумно, но я все-таки расслышал властный голос с воды:

– Живым! Только живым!!

Оставалось еще несколько секунд, за которые я успел сделать статическую «экспресс-разминку» и прикинуть: «Кого же командир собирается брать живым: парня или шамана? Уж, наверное, не меня! А грунт под ногами хороший…»

Атаковали они, в целом, грамотно – с трех сторон одновременно. Причем завизжали только в последний момент – очень дружно и громко. Кинжал я доставать не стал – без него мне удобнее. Так как приличных боевых кличей я не знал, то просто взревел и встретил самого шустрого ударом стопы в грудь с невысокого прыжка. Индеец, конечно, завалился, а я продвинулся вперед, оказавшись сбоку или за спинами нападающих. Пока они сориентировались, ударом в голову я свалил еще одного. Третий как-то неудачно дернулся, я промазал и завалил его только со второго удара. Четвертый, вероятно, инстинктом что-то понял и попытался увеличить дистанцию. Однако я успел ухватить его за плащ, рванул в сторону, подсек и уже на земле добил ногой. Хотел до кучи еще кого-нибудь отоварить, но никого больше рядом не оказалось.

Пары секунд мне хватило для ориентировки. Основные силы противника, вероятно, сосредоточились на молодом индейце, который держал круговую оборону – визжал и мелькал, заслоненный от меня вражьими спинами. В этот момент один боевой клич мне все-таки вспомнился:

– А-а-а, б…и!!! – заорал я, и ринулся на врага с тыла.

На сей раз кулаками я не махал, а хватал их за что попало и расшвыривал в стороны. Эти ханьячи оказались парнями рослыми и крепкими, но и самый здоровый из них был, наверное, килограммов на 20 легче меня. А преимущество в массе – особенно мышечной – киданию и швырянию противника очень способствует.

Успех был полный – окружение пробито и дезориентировано. Нганук схлестнулся в кинжальном поединке с каким-то жлобом, а я стал добивать и обездвиживать всех остальных. В конце концов, не мудрствуя лукаво, врезал сзади по печени и его противнику, после чего тот из игры выбыл. Поблизости на ногах больше врагов не осталось.

Вот тут-то, переводя дух, я осознал сразу два безрадостных факта: во-первых, вся эта толпа вокруг Нганука, которую я так доверчиво раскидал, была вооружена кинжалами, и не пырнули меня, вероятно, по чистой случайности. И второе: несколько человек тащат к лодке шамана, а двое пытаются спихнуть с мели каноэ. Сразу вспомнилось, что у тлинкитов хороший шаман – очень ценная добыча, ценнее, чем жизни многих простых воинов вместе взятые.

Нганук сообразил все это еще быстрее и с воплем кинулся за похитителями. Пришлось и мне последовать его примеру. Казалось, уже поздно, и мы не успеем, но у ханъячи получилась некоторая несогласованность в действиях. Каноэ столкнули на глубокую воду чуть раньше, чем воины с пленным до него добрались. Здоровенная лодка, естественно, тихо двинулась прочь от берега, и остановить ее не было никакой возможности, поскольку глубина быстро стала по грудь, а там и по шею. Все, конечно, прекрасно умели плавать, но попробуй-ка залезть с воды в пустую лодку! А потом еще и пленника туда затащить! Впрочем, ханъячи были ребятами ловкими, и все эти трюки, наверное, не составляли для них труда. Однако они требовали некоторого времени…

Мой индейский соратник бежал впереди, размахивая кинжалом. Вода была уже значительно выше колен, когда он, вероятно, сунул оружие в ножны – руки у него оказались пустыми. Он взмахнул ими и исчез – я даже не сразу сообразил, куда он делся. По инерции я продвинулся вперед еще метров на десять и притормозил: дальше можно было только плыть, но…

Ночь, хоть и лунная, все-таки ночь – подробностей я не рассмотрел. Двое ханьячи залезли в каноэ. Один пытался изобразить собой противовес, а другой втаскивал через борт пленника, которого с воды «подавали» ему двое индейцев. Вдруг один из них вскрикнул, и его голова скрылась под водой. Вместо нее рядом появилась другая. Оставшийся на плаву ханьячи отпустил шамана и резво поплыл прочь. Однако далеко он уплыть не смог – его догнали и, вероятно, произошла водно-подводная схватка, после чего на поверхности осталась только одна голова, которая двинулась обратно к каноэ.

Пока эти двое боролись, наполовину вытащенного из воды шамана удерживал лишь индеец из каноэ. Груз был велик, а противовес мал, и лодка накренилась бортом к самой воде. Второй индеец помочь соратнику ничем не мог – стоило ему сдвинуться с места, и переворот был бы неизбежен. Старик, однако, что-то сообразил и тоже вступил в игру. Наверное, он просто рванулся или дернулся – в точности я не рассмотрел. В результате державший его индеец вывалился в воду, а лодка резко накренилась в другую сторону и стала медленно поворачиваться бортом к берегу.

Победитель подводного поединка уже был рядом. Вновь там что-то произошло, после чего на воде осталось только две головы. Дальнейшие события рассмотреть мне не удалось, поскольку лодка повернулась еще больше, и на фоне ее темного борта различить что-либо стало невозможно. Мне ничего не оставалось делать, как выбираться на сушу: плавать-то без спасжилета я могу, но не более того.

А на берегу жертвы рукопашной схватки шевелились и пытались расползтись в разные стороны – не все, конечно. Пришлось быстренько успокоить самых шустрых, а то собирай их потом! Зачем они могут понадобиться, я даже не задумался – наверное, во время «информационных погружений» успел проникнуться тлинкитским духом.

Покончив с этим нехлопотным делом, я обнаружил, что облегченное каноэ приближается к берегу. Причем в нем находятся не менее трех человек – двое гребут по бортам, а третий копошится на корме. Это мне не понравилось – снова воевать?!

Наконец лодка села на мель, гребцы как-то неловко перелезли через борта в воду и стали проталкивать судно ближе к берегу. Потом я увидел и третьего – поддерживая за плечи, он вел к берегу шамана.

Минут через десять ситуация полностью прояснилась. В соответствии со своим именем, Нганук оказался классным пловцом и ныряльщиком. Троих ханьячи он зарезал в воде, а потом как-то умудрился справится с четвертым, который оставался в лодке. Забравшись в нее, он обнаружил двух связанных индейцев – соплеменников шамана. Он освободил их от пут и потребовал немедленно взяться за весла. Что те и исполнили, хотя были полуживыми от долгого пребывания в связанном виде. Шамана затаскивать в лодку Нганук не стал, а просто подал ему с кормы веревку.

Я знал, что пытать пленных тлинкиты любят и умеют. Делается это не для извлечения из них информации о противнике – понятия о военной тайне у этих индейцев нет. Правда, оказавшись в плену, гордый анъяди может просто отказаться разговаривать со своими пленителями. Однако среди захваченного нами контингента таковых оказалось немного, так что вскоре мы узнали все, что хотели. Расклад получился примерно такой.

Судя по всему, сам правитель Баранов прибыл на Ситку чтобы сквитаться с индейцами за разгром Михайловской крепости. С ним прибыло несколько небольших деревянных судов с маленькими пушками и неисчислимое множество байдарок с эскимосами и алеутами. Двигалась эта армада не прямиком к цели, а кружным путем по проливам – главным образом через куаны, которые участвовали (или могли участвовать) в разгроме крепости и истреблении промысловых партий два года назад. По пути, естественно, в разные стороны рассылались бригады, которые промышляли калана. Местные индейцы реагировали двояко: либо винились и мирились с русскими, либо разбегались, бросив свои поселки. К чести правителя Баранова можно отметить, что на примирение он шел охотно, брошенные поселки не трогал, за исключением тех, где жили непосредственные участники резни. Похоже, русским остался один переход до Ситкинского залива, где их уже давно ждет большой трехмачтовый корабль с множеством пушек. Наверное, Баранов будет воевать с Катлианом – нынешним главой киксади.

Клан ханъячи с русскими помирился, выдал им аманатов и получил богатые подарки в знак дружбы. В качестве ответного знака дружбы, ханъячи показали промышленникам бухту, исключительно богатую бобрами. На обратном пути они встретили небольшое каноэ киксади и узнали, что те идут забирать знаменитого шамана, который отправился совершать обряды на Месте Бобров.

Дальше пошли политические расчеты. Замирившись с русскими, ханъячи получили реальный шанс поссориться с киксади, но хорошо это или плохо – пока не ясно. При таком раскладе захватить шамана (пригласить в гости) было бы очень полезно – вернув его, можно вернуть и дружбу киксади. При этом не факт, что последние обидятся за насилие (а может, его удастся скрыть?) над уважаемым человеком, поскольку сейчас им остро нужны союзники. В общем, гребцов аккуратно связали, погрузили в каноэ и поплыли обратно к Месту Бобров. Однако шаман оказался здесь не один, и события вышли из-под контроля. А изначально-то никто никому ничего плохого сделать не хотел!

– Хотел – не хотел… – задумчиво проговорил Нганук, разглядывая пучок свежих скальпов в своей руке, – а война теперь будет. Четверо ханъячи ушли к предкам.

Он явно адресовал свое высказывание шаману. Тот сидел на корточках и задумчиво теребил пальцами свою жидкую бородку. Наконец он поднял голову, и полосы несмываемой краски на его лице искривились – наверное, он улыбался:

– Не бери на себя лишнего, Нганук. Если бы ты обидел человека другого рода, то отвечать стал бы не ты, а весь твой род. Если ты обидел человека другого клана, то отвечать за обиду должны все члены твоего клана… Какого?

– Киксади!

– А они знают об этом? Род Бобра ушел к предкам…

– Но я жив!

– Ты уверен в этом? Впрочем, ладно…

Теперь молодой индеец повесил голову, а я для себя прикинул, что парень, наверное, попал по-крупному: сородичи не признают его, если это будет грозить войной с соседями.

«Это с одной стороны, – рассуждал я, – А с другой – наоборот, признают и сделают героем, если война с ханъячи и без него начнется. Она, безусловно, начнется, если… из игры выйдут русские. Будущее не изменится, что бы я ни творил в этом прошлом, так что же мне сотворить? Убить Баранова? История этого мира, конечно, пойдет другим путем, но данная конкретная ситуация только ухудшится. Управление «русским» ополчением, скорее всего, перейдет к Ивану Кускову, который на время боевых действий охотно подчинится капитану кругосветной «Невы» Лисянскому. А Юрий Федорович – человек военный, он не станет миндальничать с «кровожаждущими варварами». И потом, есть у меня подозрение, что Александр Андреевич Баранов – хороший человек.

Тогда, может быть, попытаться добраться до Катлиана и свернуть ему шею? Но у него, кажется, есть достойный преемник и, даже, не один. А если никто не успеет перехватить власть, то в Ситка-куане начнется борьба за наследие киксади, в которую обязательно вмешаются соседние куаны и, конечно же, русские…»

Наполненный «до ушей» всевозможной исторической информацией, я с удовольствием погрузился в размышления, как шахматист, обдумывающий партию. Лишь краем сознания я отмечал, что соратники обходятся пока без меня. Нокаутированных или покалеченных ханъячи конкретно увязали ремнями и веревками, которых в достатке оказалось в каноэ. Потом все четверо «наших» провели короткое совещание и занялись опросом пленных. После этого еще немного посовещались и направились ко мне.

На небе появилась облачность. Почти полную луну иногда закрывали тучи, и тьма тогда становилась почти непроглядной. Временами стал налетать ветер, а вода, наверное, начала подниматься – пока киксади допрашивали пленных, каноэ чуть не уплыло.

Нганук и Ртатл опустились передо мной на корточки спиной к луне, так что их лиц я почти не видел, даже когда ночное светило не прикрывало очередное облако. У них явно было какое-то дело ко мне, но, похоже, они не знали с чего начать. Наконец колдун решился:

– Все видели, что твоя сила велика, куштака. Каков же ее предел?

– Она беспредельна, гы-гы-гы! – изобразил я придурка. – Трепещите, человечки!

– Опасно ли для тебя простое оружие… – индейцы переглянулись, – и дневной свет?

– Ничего и никого не боюсь! – дерзко заявил я. Немного подумал и добавил: – Кроме комаров и тещи, конечно…

Мои собеседники явно озадачились. Вряд ли здесь кто-нибудь всерьез обращает внимание на комаров, а как у них обстоят дела с тещами, я просто не знал. На всякий случай решил эту тему дальше не развивать:

– Не надо задавать мне глупых вопросов, киксади! Лучше поведайте о своих планах, а я скажу, чем смогу вам помочь. Если смогу.

– Ладно, – кивнул Нганук. – Ханьячи сказали, что этой ночью русские встали на южном берегу залива Серых Гусей. Это недалеко. Палатка их начальника стоит близко к воде. Ее хорошо охраняют. Но с нами куштака. Мы захватим или убьем этого начальника. Или погибнем. Это будет великий подвиг!

– М-м-да-а… – почесал я затылок. – Как говорится, безумству храбрых поем мы славу…

– Ну, да, – охотно согласился индеец. – И друзья, и враги сложат о нас легенды, будут петь песни!

– Уважаемый Ртатл, – обратился я к шаману, – неужели ты, чья мудрость известна всем, одобряешь такой замысел?!

– Почему нет? – пожал плечами старик. – Я вижу, что этот воин, рожденный анъяди, не хочет жить как канаш-киде (простолюдин). Разве это плохо? Ты обещал помогать ему.

– Мы – куштаки – словами не бросаемся! – пробормотал я и начал стремительно прокручивать в уме все возможные и невозможные варианты развития событий. Ничего я разумом не вычислил, но каким-то другим местом почувствовал, что именно в безумии замысла… что-то есть рациональное!

– Ладно, – сказал я, – давайте обсудим диспозицию. Но сначала расскажу вам о себе любимом. Великий дух Скваанигоч повелел мне на сутки стать человеком – сильным воином. Но за земную силу он забрал у меня силу водную – я стал слаб в воде. Кроме того, он сделал меня уязвимым для вашего оружия – пуля или кинжал могут покалечить или убить мое человеческое тело. Тогда мне придется мстить уже в другом облике. И месть эта, поверьте, будет стр-рашной! А дневной свет мне опасен не более чем вам. Вопросы есть?

– У меня пока нет, – ответил шаман, поднимаясь на ноги. – Я пойду к людям, а ты говори с ним, Нганук, ведь это – твоя война!

«Это как же понимать? – удивился я. – Вообще-то у тлинкитов война обычно была чьей-то, имела имя – зачинателя или предводителя. Но мне казалось, что это касается только междоусобных конфликтов, а что же предстоит сейчас?»

Мы остались вдвоем. Мелкая волна все ближе подбиралась к нашим босым ногам.

– В лодке есть доспехи, – сказал индеец и, наверное, улыбнулся. – Рост у тебя нормальный, но тело очень велико. Однако примерь – может, они немного защитят тебя в битве.

– А что, будет битва? – плотоядно поинтересовался я.

– Возможно, – кивнул Нганук и изложил свой нехитрый план.

– А мы управимся с таким большим каноэ? – начал я прояснять детали, мысленно отмахнувшись от главного.

– Управимся. С нами пойдет один из киксади и четверо ханьячи. Я подрежу им жилы на ногах, и они не убегут, но смогут грести.

– Хорошая мысль, – одобрил я. – Только стоит ли портить товар? Если уцелеем, ты возьмешь хороший выкуп с их родственников. А калек тебе придется потом убить. Они, конечно, догадаются об этом и подведут в трудный момент – терять им будет нечего.

– Так что же, не резать? А как тогда?

– Ну… Ну, к примеру, свяжем им ноги, а руки примотаем к веслам – ни убежать, ни уплыть никто не сможет. А чуть что не так – кинжалом по горлу!

– Что ж, – проговорил индеец после некоторого размышления, – так и сделаем. Ты умеешь надевать доспехи?

– Нет, конечно!

Вообще-то при подготовке к путешествию мне предлагали «взять на вооружение» что-нибудь защитное, типа тонкой сверхпрочной кольчуги или бронежилета из какого-то суперматериала будущего. По здравом размышлении от всего этого я отказался: туземцы тут ходят полуголыми, а скрыть присутствие на моем волосатом теле дополнительных покровов никакие «хай-теки» не помогут. А вот местные доспехи…

Информации о них в меня закачали много, благо несколько комплектов сохранилось в музеях мира. Правда, сам я ни оригиналы, ни новоделы-имитации в руках не держал и надевать не пробовал – тут организаторы малость прокололись. В каноэ нашлись две кирасы, а также несколько боевых плащей и деревянных резных шлемов, которые меня не заинтересовали. Одну из кирас я примерил и решил, что дело это, пожалуй, вовсе не безнадежное.

Вся конструкция оказалась собрана из довольно толстых дощечек плотного дерева. Они как-то хитро были прошнурованы, стянуты, сшиты сухожильными нитками, а кое-где и ремешками. Если эту штуку надеть и завязать, где нужно, то оказываются защищенными спина от плеч до ягодиц, а спереди – корпус от ключиц до паха включительно. Боковины, правда, на мне не сошлись, так что на обоих боках остались незащищенные полосы шириной сантиметров 10–15. При всем при том, в таком облачении сохранялась способность сидеть даже на корточках, сгибать и разгибать корпус. Проделывать это было, конечно, труднее, чем голому, но все-таки… По моим сведениям, кинжал, копье и стрела такую защиту не пробивают однозначно, пистолетная пуля обычно не берет, а ружейная – если только в упор. Бороться в партере, имея такую броню, наверное, крайне неудобно, но подобные упражнения мне, кажется, не грозили. Были в лодке и еще какие-то приспособы, типа наручей и поножей, но я решил с ними не заморачиваться.

Пока соратники отбирали гребцов, транспортировали их в каноэ и увязывали там согласно инструкции, я «в темпе вальса» осваивал жизнь в деревянной скорлупе. На голое тело надел спасжилет, поверх него доспех, а сверху на грудь кинжал. В таком виде я побегал вдоль воды по остаткам пляжа, попрыгал, сделал несколько кувырков вперед и назад. После этого какие-то завязки пришлось подтянуть, а какие-то ослабить. Заодно обрывком кожаного шнурка подвязал кинжал, чтоб не болтался. Потом повторил упражнения и остался, в целом, доволен результатом. Вообще-то, много лет занимаясь всевозможными единоборствами, я всегда скептически относился к защитным прибамбасам, за исключением самых необходимых, конечно. Мой принцип: если не хочешь огрести – не подставляйся и нечего рассчитывать на всякие там щитки и панцири! Однако тут, похоже, мне предстояли «массовки», участники которых не умеют махать кулаками, зато прекрасно владеют холодным оружием. Огнестрельным, наверное, тоже…

Еще вчера – перед заброской – я не без гордости думал, что знаю хитрую географию архипелага Александра, наверное, лучше его обитателей, особенно вокруг Ситки. Любой пролив или остров, порывшись в памяти, могу представить во всех подробностях! Однако теперь вынужден был признать, что знания мои почти бесполезны. Туземные географические названия мне не знакомы, а визуально пейзаж с воды не узнается, особенно ночью. Индейцы же, похоже, ориентировались здесь как горожанин в квартире, где прожил всю жизнь. Во всяком случае, куда и как плыть они не обсуждали.

Временами становилось совсем темно, но двигались мы стремительно – гребцы работали из всех сил и, к тому же, нам помогало приливное течение. Особенно быстрым оно было в узостях между островов. Признаться, мне становилось несколько не по себе, когда буквально рядом с бортом из тьмы возникала скальная стенка или приходилось пригибаться под ветками прибрежных кустов. Наверное, пользуясь приливом, мы шли не по главному фарватеру…

Одной зарубкой на моем «амулете» стало меньше, когда мы выбрались-таки на открытую воду. Наверное, это была середина ночи. Луна стояла высоко, за облаками она больше не скрывалась, но светила сквозь какую-то дымку. На дальнем берегу краснело несколько пятнышек – надо полагать, это догорали костры в русском лагере.

«Хотя какой он русский?! – размышлял я, любуясь пейзажем. – То ли это основные силы Баранова, то ли это остановилась на ночлег большая промысловая партия из его команды, но в любом случае русских там ничтожное меньшинство. В основном, конечно, это «союзные» алеуты и эскимосы. По документам, силы главного правителя в походе на Ситку насчитывали в своем составе сто двадцать русских промышленных и около девятисот «жителей кадьякских, аляскинских, кенайских и чугатских» под предводительством тридцати восьми тойонов. До места назначения – добрых полторы тысячи километров – все эти «жители» двигались в основном на двулючных байдарках. На сей раз, нарушая все традиции и правила, по дороге – в Якутате – им выдали «множество ружей». Я, помнится, долго не мог понять, что потом делали с кремневками люди, которые их отродясь в руках не держали?»

Нганук перекинулся несколькими фразами с гребцами, они дружно показали ему куда-то веслами, к которым были привязаны их руки. После этого наш корабль в ночной тиши пошел на сближение с вражеским лагерем. Но, конечно, не прямым курсом, а кривым – вдоль берега. Это, надо полагать, для того чтобы нас не заметили раньше времени. А потом был произведен хитрый маневр: пройдя вдоль берега до конца какого-то мыса, лодка быстро продвинулась метров на пятьсот в сторону открытой воды, потом повернулась на 90 градусов и направилась прямо к берегу. В этом месте там никаких костров не было, но на вершине невысокой прибрежной скалы светилось размытое пятно. Чуть позже я догадался, что это тканевая палатка, внутри которой горит свет. Теперь с берега нас было хорошо видно на фоне воды. Однако и гребцы, повинуясь команде, стали плескать веслами – раньше они работали ими практически бесшумно. На берегу, в том месте, к которому мы приближались, обозначилось некое движение, послышались голоса. Это, вероятно, переговаривалась стража, решая, что делать с наглыми ночными гостями. Наконец раздался крик:

– Э-гей! Кто такие? А ну, стой!!

Собственно говоря, так и должно было случиться, однако разрешение этой ситуации в плане Нганука для меня оставалось не ясным. Индеец ничего не объяснил заранее, лишь дал понять, что это, мол, не моя забота. Так и оказалось.

– Пошел на хрен! – вдруг заорал по-русски Нганук. – Заткни хлебало, ублюдок!

Лодка между тем продолжала быстро двигаться к берегу.

– Стой, сука, ща стрельну!

– Я те стрельну! Заткнись, а то весь лагерь подымешь!

– Да кто такой-та?! Куды прешь?!

– До правителя! Весть ему с Кадьяка! Кой день из бата не вылажу, а ты мне орать будешь!?

– Кака-така весть?! – раздался более хриплый и менее испуганный голос. – Не велено к берегу пущать! А ну, стой! Табань, на хрен!

Повинуясь жесту впередсмотрящего, гребцы подняли весла, но каноэ уже достаточно разогналось, чтобы и без их помощи достичь берега. Общение между тем продолжалось:

– Микита, ты чем пушку-то зарядил? – нарочито громко спросил кто-то на берегу.

– Картечью, вестимо! – несколько испуганно ответил невидимый пушкарь. – Как велено было!

– Фитиль-то припалил?

– А то!

– Ну, тады наводи! Ща мы им влупеним, этим …ам!

Лагерь, между тем, действительно стремительно просыпался. Уже обозначилось движение со всех сторон к месту конфликта. Где-то сбоку вспыхнул факел, следом еще один. «Вот это они зря, – подумал я. – Только хуже будут нас видеть».

На бугре, где располагалась палатка начальника, также обозначилось некое движение. Похоже, там кто-то вылез наружу:

– Почто шум, партовые?

– Да прет к берегу нехристь какой-то!

Лодка была уже в десятке метров от кромки воды и продолжала двигаться вперед, правда все медленнее и медленнее. Берег возвышался примерно на метр и, вероятно, круто уходил в воду – ни пляжа, ни отмели здесь не было. Палатку заслонили кусты, растущие на склоне скальной возвышенности. На берегу нас уже поджидали не менее пяти человек с ружьями и, похоже, вот-вот должны были подойти еще. И тут Нганук вдруг громко заверещал каким-то детским, пронзительно тонким голоском:

– Да чо ж вы творите, нехристи?! У меня ж до Александр Андреича весть! С Анной Георгиевной беда! И с сыночком евойным неладно! С Антипатром-та! Беда с сыночком-та! Весть у меня до правителя, люди!!!

– Не стрелять, б…! – раздался новый – решительный и властный – голос. Откуда-то сверху из тьмы выкатился низенький толстенький человечек, за ним едва поспевали два плечистых жлоба. – Леха, хрен ли стоишь, м…?! Прими швартовы! Огня принесите!

– Ой!.. – негромко сказал Нганук.

– Угу, – также тихо ответил я. – Греби в берег – иду! А ты продолжай в том же духе.

Мы поменялись с индейцем местами – я оказался на самом носу. Гребцы разом заработали веслами, сильнее и сильнее упирая этот нос в скальную кромку берега. Нганук (вот молодец!) простер руки к встречающим и понес – почти в истерике – уже совсем какую-то чушь на двух языках сразу. Из этой ахинеи я понял только, что, мол, чугачи пошли в измену, всех перерезали и надо срочно спасать Анну Георгиевну и Антипатра.

В общем, полный атас: полутьма, толкотня, мелькание факелов, крики сбегающихся со всех сторон промышленных, вопли индейца. И все это на относительно плоском участке берега, свободном от кустов – примерно метров 15 в длину и 8 в ширину.

Стараясь не слишком сильно оттолкнуть лодку, я спрыгнул на берег. Кто-то даже руку мне протянул, пытаясь помочь. Только я оказался неблагодарным – руку эту схватил за запястье и, рванув, отправил ее хозяина вводу за своей спиной. А дальше все пошло по знакомой уже схеме – я швырял, кидал, пинал всех подряд, стремительно прокладывая дорогу к цели. В это время – в начале XIX века – акселерацией и не пахло, так что мало кто из моих противников дотягивал до 70 кг веса. Плюс внезапность…

Один из сравнительно рослых секьюрити попытался грудью заслонить хозяина. Тут я, похоже, малость не рассчитал удар и сломал ему челюсть. Его подзащитного я сгреб в охапку (совсем не тяжелый!) и метнулся с ним к каноэ. Там жертву приняли в четыре руки, но сам я поскользнулся на замшелом камне и ссыпался в воду, заодно оттолкнув нос лодки в бок и прочь от берега. Получилось, в целом, удачно: сразу же по левому борту весла вспенили воду. Продолжая начатое движение, лодка повернулась бортом к берегу и устремилась вперед.

Маневр отчаливания получился, конечно, классно – и по скорости, и по чистоте исполнения. Но я-то остался в воде! Причем, без дна под ногами и с массой «друзей» на берегу в непосредственной близости!

Спасла меня случайность. В последний момент я увидел, что за лодкой тащится какой-то хвост, и конец его проплывает от меня совсем близко. В два мощных гребка я догнал его и намотал веревку на запястье – вывози, как говорится, меня кривая!

И она меня повезла! У Нганука хватило ума не править сразу в «открытое море», подставляясь под выстрелы, а двигаться вдоль берега. Попасть в нас с близкого расстояния было, конечно, проще, но для этого нужно быть готовым к выстрелу заранее, поскольку берег был загроможден камнями и кустами. Соответственно и секторы обстрела с каждой точки был невелики, так что мы их проскакивали раньше, чем стрелки успевали толком прицелиться. Плюс к тому, чем больше мы удалялись места инцидента, тем меньше люди на берегу понимали, что случилось, надо ли стрелять и в кого.

Тлинкитское боевое каноэ, на котором мы путешествовали, представляло собой, по сути, лодку-долбленку (моноксил!) с наращенными досками бортами. Насколько я смог оценить в ночной полутьме, сделано все было очень изящно и тонко – времени и сил мастера не пожалели. В итоге лодка получилась легкой, маневренной и чрезвычайно ходкой.

Ходкой-то ходкой, но в данном случае это изящное суденышко вынуждено было буксировать за собой мою совсем не легкую и не обтекаемую тушу, к тому же облеченную в доспехи. Скорость, как минимум, снизилась вдвое. Однако отпустить веревку – пожертвовать собой ради товарищей – мне почему-то даже и в голову не пришло.

В какой-то момент натяжение веревки вдруг резко ослабло, и я уж решил было, что соратники просто перерезали «буксирный конец», но ошибся. Каноэ резко снизило скорость, меня по инерции пронесло вперед к самому борту. По крайней мере, две пары рук ухватили меня сверху и стали затаскивать в лодку. Я, естественно, стал им помогать всеми силами – подтянулся, оперся…

И тут вдарило!

Выражение «искры из глаз» в данном случае совсем не полно характеризует случившееся…

В общем, я плюхнулся обратно в воду, но сознания, кажется, не потерял. Как-то вынырнул, как-то влез, перевалился через борт и кулем свалился на дно каноэ, отдавив ноги гребцам…

Что-то командовал Нганук, где-то стреляли, а я рассматривал в полутьме чью-то босую ступню и понимал, что сейчас умру…

Время шло. Все никак не умиралось – скорее бы…

Наконец шок (или что?) прошел, боль малость отступила. Я заподозрил, что некоторое время, наверное, еще проживу. А каноэ, похоже, мчится вперед «на всех парусах».

Однако полежать спокойно мне не дали – на судне начались какие-то перестановки, по мне стали ходить на четвереньках и наступать на конечности. Почему-то меня это просто взбесило. Ухватившись руками за борта, я встал на колени и почти сразу все понял. Мы «летим» вперед сквозь ночную тьму, за нами погоня, а один из гребцов вышел из строя. Похоже, пулей, пробившей борт, ему разворотило бедро. Теперь Нганук и второй киксади пытаются убрать его с сиденья, чтобы занять его место, но ничего у них не получается, потому что мешаюсь я.

– Щас, – прохрипел куштака. – Щас я его…

Раненого ханьячи я завалил на свое место, а сам уселся на скользкую от крови доску. Вытащил кинжал и освободил из бессильных рук пленного весло. Ухватил его сам, примерился, поерзал, и сказал:

– Готов! Поехали!

– Хей-хоу!

С первого раза я чуть не сломал этот изящный гребок, а лодку повело влево. Нганук сказал в мой адрес что-то очень ласковое. Однако я быстро вошел в курс и ритм: «Упираться мне не надо – этак тихонько, эдак легонько и будет как у всех!»

Я работал веслом в общем ритме и пытался осознать себя: «Двигать левой рукой очень больно – со стороны спины в области лопатки. Но при этом рука-то меня слушается! И вроде бы потоками кровь не хлещет. Может, все-таки, буду жить? А терпеть боль – дело привычное…»

Покрутив головой, я пришел к выводу, что нам предстоит преодолеть довольно обширное пространство открытой воды. За нами, естественно, гонятся: две большие лодки – байдары, наверное? – и с десяток байдарок. Они там – позади – перекрикиваются и временами постреливают из ружей, однако у нас приличная фора, и не факт, что двигаются они быстрее. Нганук командовал и смотрел с носа во все стороны, а второй киксади – с кинжалом в руке – занимался тем, что контролировал всех пленных сразу, включая русского начальника, которого, кажется, даже не успели связать.

Наверное, сейчас нам была бы в жилу полная тьма, но луна, хоть уже и приблизилась к горизонту, прятаться еще не собиралась и даже от дымки освободилась. Минут через пять я настолько освоился с веслом и своей травмой, что решил дерзнуть:

– Нганук! Пересади одного на левый борт. Я буду грести за двоих!

– Да, – сказал командир. – Нам надо оторваться.

Пересаживать, конечно, никого не пришлось – гребец просто подвинулся на своей скамейке. Правда, ему пришлось освободить руки, чтоб он смог перехватить весло. За сим последовала команда, требующая от личного состава работы в полную силу. Каноэ взвилось на дыбы, вспенило носом воду и помчалось сломя голову…

Понять, сколько продолжалась эта гонка, было трудно – явно больше тридцати минут, но, наверное, меньше сорока. В итоге мы оказались в лунной тени, которую отбрасывал на воду высокий скалистый берег, покрытый густым лесом. Погоня осталась далеко позади. Последовала команда «суши весла», и мы сделали рокировку – опять по три весла на борт, но мое место занял воин-киксади, а мне было приказано следить за пленными и, чуть что, пускать им кровь немедля! По-видимому, предстояло сложное маневрирование в почти полной темноте. Так оно и оказалось…

Мы протискивались, просачивались, прогребались по каким-то безнадежно запутанным проливам и протокам. Обогнув какой-нибудь мыс, вдруг начинали двигаться почти в обратную сторону. Иногда гребцам приходилось веслами отпихиваться от камней, чтобы не повредить борт. По временам то здесь, то там слышались плюхи и плески – надо полагать, это удирали прочь испуганные каланы – и ночью нет покоя бедным животным!

В конце концов, мы оказались в месте, из которого двигаться дальше было некуда – тупик, кругом скалы и лес. Нос каноэ со смачным шорохом въехал на гальку пляжа – уфф!

Мне уже стало казаться, что эта ночь никогда не кончится – сколько же можно?! Зарубок на амулете оставалось много – сразу и не сосчитаешь. Пришлось подсмотреть на обычный таймер. Получилось, что я нахожусь в этом мире чуть меньше пяти часов! Однако…

– Где мы? – задал я дурацкий вопрос.

– Мешок Камней, – ответил Нганук. – Разве не узнаешь?

– Чего тут узнавать-то?! – обиженно буркнул я. – А если выследят? Будет ловушка!

– А! – беззаботно отмахнулся индеец. – Уйдем по суше. Русского возьмем, а остальных зарежем.

– Тоже верно… – не мог не признать я. – А тут есть куда уйти? Я ж водяной все-таки…

– Конечно, есть! За перевалом наш залив. Тут перешеек узкий, только русские этого, наверное, не знают. Я так думаю.

– А откуда ты про бабу эту… И Антипатра?

– Про семью правителя? – расплылся в самодовольной улыбке индеец. – На Кадьяке их все знают! А про беду с ними я сам придумал. Он же за бабу свою и сыночка любого растерзает!

– Силен ты парень! – признал я. – И котелок у тебя варит! А что у меня со спиной?

Нганук потрогал мой доспех и сказал:

– Снимай, посмотрим…

Смотреть, конечно, было трудновато, в основном пришлось щупать. Результат обследования был таков. Скорее всего, мне в спину засветили крупнокалиберной пулей – с грецкий орех, наверное! Ну, может, чуть поменьше… И эта дура надломила и чуть раздвинула две дощечки моей кирасы. Будь под ней голая кожа, получилась бы нехилая рана – не смертельная, но весьма неприятная. Однако между кожей и кирасой помещался сдутый спасжилет, который пробить или проколоть довольно трудно. В общем, похоже, что я заработал замечательную гематому на треть спины – и не более того!

Отделавшись от Нганука, я порылся в рюкзаке, достал аптечку и, кое-как извернувшись, вколол себе обезболивающее. Меньше чем через минуту жить стало гораздо легче и веселее! А еще я нашел в своих анналах маленький ножик и зачистил корявые края сломанных плашек. Надо было бы, конечно, их заменить, но не здесь и не сейчас – авось и так проживу, а если загнусь, то от чего-нибудь другого. Амуницию я вернул на место, завязки завязал, ремешки подтянул и счел себя пригодным для дальнейшего употребления.

Пока я со всем этим возился, народ занимался своими делами. Нганук вместе с воином, имени которого я так пока и не узнал, выгрузили пленных на берег, избавили их от весел, дали возможность справить нужду, снова связали и усадили на видном месте. Русского, со связанными сзади руками, поместили чуть в сторонке. Наших подневольных гребцов стало на одного меньше – раненый ханьячи умер. Его тоже выгрузили на пляж и избавили от уже ненужных пут. После этого киксади собрались вытаскивать каноэ подальше на сушу, и я пришел им на помощь.

Нганук в этой суете как-то скис – координация движений у него нарушилась, команды он отдавал невпопад. Я отнес это на счет стресса – он же молодой еще, а тут такое! Наконец все дела были переделаны, стало возможным задать главный вопрос, но Нганук меня опередил:

– Слушай, куштака…

– Ну?

– Ты знаешь, кто это?

– В смысле?!

– Русский этот…

– Вроде не рыпается, сидит тихо. Старенький какой-то, лысый. А что?

– Это – Александр Андреевич.

– Что-о-о?! – аж присел я. – Мы взяли самого Баранова?!

– Ага. Я… Мне… Не знаю…

Я вдруг почувствовал, что этот неустрашимый и коварный воин, не моргнув глазом снимающий скальпы, на самом деле еще мальчишка – по сути дела пацан! Рука как бы сама собой поднялась, и моя короткопалая тяжелая лапа легла ему на плечо:

– Спокойно, парень, спокойно. Не теряй головы. Все будет хорошо – все мы помрем. Рано или поздно. Веришь?

– Да… – он как-то обмяк под моей рукой, сделался маленьким и робким. – Слушай… Поговори с ним сам, а? Я… Мне…

– Понял, – кивнул взрослый седой мужчина. – Сейчас займусь.

«Эк его разволокло! – мысленно усмехнулся я. – Даже не спросил, знаю ли я русский. Впрочем, кушаки, наверное, говорят на любых языках – нечисть же. А ведь он, похоже, Александра Андреевича боится! Точнее, робеет перед ним. И это – хорошо!»

Впрочем, я и сам, наверное, недалеко ушел от пацанства – слегка за тридцать, хоть и выгляжу на полтинник. В общем, захотелось мне поиграть – совсем чуть-чуть! – и я себе не отказал.

«Слабый свет невидимой луны почти не рассеивает ночную тьму. Где-то наверху ветер шумит кронами деревьев, а здесь лишь шелестит мелкая волна, набегая на пляж. На мокрых холодных камнях в неудобной позе сидит маленький человечек, его обширная лысина чуть светится в темноте. Ему 58 лет, он – безродный каргопольский купчишка – недавно получил известие о пожаловании в чин коллежского советника. В армии это соответствует полковнику, а на флоте – капитану I ранга. Он не вышел ростом, зато умом и волей Господь его не обделил. Здесь – на этой промозглой, неуютной и бесконечно далекой окраине Российской империи – он сам стал царем и богом. На него молятся, его проклинают, но жить без него Русская Америка не может – он есть ось, на которой крутятся все шестеренки, он краеугольный камень, на котором держится кособокое строение Российско-американской компании. Он делает дело, которое считает единственно важным в жизни, он идет вперед не щадя ни себя, ни других. Ради этого дела он оборвал десятки жизней, искалечил сотни судеб. И вот все кончилось – вдруг, ни с того, ни с сего. В палатке на столике осталось недописанное письмо старому другу, кругом враги, от которых нечего ждать пощады. О чем он думает сейчас? Скорбит о рухнувших планах? Или вспоминает леденящие душу рассказы о том, как индейцы расправляются с пленными?»

И вот от группы «диких» отделился некто, и медленно направился к нему. Это не человек, это, наверное, сама смерть: тело похоже на бочку, из которой сверху торчит голова с белыми волосами. Мощные кривоватые ноги при каждом шаге глубоко проминают гальку пляжа, толстые волосатые руки, кажется, свисают ниже колен. Существо приблизилось и выдернуло из ножен, висящих на груди, длинный кинжал. Сейчас начнется…

Постояв в картинной позе – выдержав приличную паузу – я подошел вплотную, опустился на колени и стал резать кинжалом ремешок, которым были связаны руки. В темноте да неудобным инструментом операция оказалась непростой. Однако я справился, поднялся на ноги и… пошел обратно к каноэ. Нашел там кусок какой-то шкуры, подобрал рюкзак и вернулся к пленному. Тот разминал затекшие кисти. Я опустился перед ним на корточки, подал шкуру и проговорил на русском:

– Под себя подложите, Александр Андреевич. Негоже вам на камнях-то сидеть – не дай бог, радикулит прихватит!

Вот тут он вытаращил глаза – в буквальном смысле. Я терпеливо ждал, когда пройдет шок. Что-то выговорить правитель смог отнюдь не с первого раза, но смог:

– Кто таков?!

– Куштака, – пожал я плечами. – Слышали про таких? В общем, нечисть колошская, вроде оборотня.

– Врешь…

– Вру, конечно. А как вы догадались?

– Бога помянул…

«Ой, бли-и-н! – мысленно ужаснулся я. – На второй же фразе прокололся! Ну, дура-а-ак! Следить надо за базаром-то! Ладно, что свистнуто… А вот загадаю: о чем он спросит? Или молчать будет?»

– Что с женой и сыном?

– Не знаю, – улыбнулся я. – Сейчас, поверьте, не вру. Парень гнал дурку – выманивал жертву. А теперь застеснялся – видать, вы знакомы. Так что с семейством вашим, наверное, все в порядке.

Правитель вздохнул с явным облегчением и несколько раз перекрестился:

– Слава тебе, Господи! – и опустил глаза на мою скромную персону.

– Что ж вы на меня так смотрите, ваше высокоблагородие? Это не маска и не краска – это лицо у меня такое. Поначалу все пугаются… – попытался я завязать светскую беседу, но быстро понял, что ничего не выйдет.

Правитель Русской Америки узнал все, что его интересовало, и больше контактировать с врагами не желал. Нужно было его чем-то ошарашить, как-то подковырнуть, и я стал рыться в своей изнасилованной памяти. Кажется, кое-что нашел:

– Я чувствую, господин коллежский советник, что вы не расположены к беседе. Не стану утомлять вас своим обществом, скажите только, это правда, что вы в Якутске держали винный откуп и пол-Сибири споили?

Молчание.

– А что стало со стекольным заводиком на Тальце? – не сдавался я. – Вы свою долю за долги Михайле Красногорову отдали или Лебедеву-Ласточкину переписали?

Молчание было ответом. Пришлось выложить крупную, как я полагал, карту:

– А как же вы умудрились второй раз обвенчаться? Про первую-то жену утаили, небось?

Опять молчание. Почти в отчаянии, я копнул свою многострадальную память поглубже:

– Позвольте последний вопрос, Александр Андреевич, и я от вас отстану – честное слово! Скажите, ну зачем же вы чукчам на Анадыре ружья продавали?! Они ж с них в русских…

– Ложь!! – вскинулся правитель. – Наветы ненавистников моих!

– Знаю, – облегченно вздохнул я. – Так вы будете со мной разговаривать? От молчанки пользы ни вам, ни делу вашему не будет – и то и другое погубите впустую. А так, глядишь, что и выгорит.

Правитель засопел, заерзал.

– Да сядьте вы на шкуру! – возмутился я. – Что за ребячество! Может, еще и живы останетесь, так на что ж вам лишние хвори?!

– Пошел на хрен! – буркнул правитель и… пересел на шкуру. – Кто таков?

– Вам честно сказать или соврать, чтоб поверили?

– По чести давай!

– Может, я и не совсем человек в вашем понимании, однако ж тварь Божья, а не сатанинское отродье, – самоуверенно заявил я.

Однако правитель сразу взял быка за рога:

– Кто послал, кто подучил?

– Ага! – попытался я воспринять ход его мыслей. – Вы, конечно, пытаетесь вычислить, кто меня подослал: испанцы, бостонцы, англичане или недоброжелатели из правления Компании? Это проще, чем поверить в обычное техническое чудо из будущего. Признаться, я и в этом не все понимаю.

– Повидал я безумцев, но таких!

– Ну, и любуйтесь на здоровье, – охотно разрешил я. И поспешил вернуть его на грешную землю: – Любуйтесь, пока есть чем.

– Терзать будете? – без особого трепета поинтересовался правитель.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Этим парадом командую не я. Хотя, как сказать… Но давайте закончим со мной. Растолковать вам правду я не смогу – все равно не поверите. Поэтому вам придется принять на веру то, что скажу. Я здесь чужой. «Своих» у меня нет. Именно к колошам я попал случайно. Мог бы оказаться среди русских или чугачей. Интерес у меня тут совсем малый: в живых остаться и чтоб крови пролилось поменьше. Хау – я все сказал!

– А людишек почто побил? – вполне резонно поинтересовался правитель.

– Однако ж не убил никого, верно? – слегка растерялся я. – А зачем влез в это дело… Да на вас посмотреть захотелось поближе!

– Про меня откуда знаешь? – подозрительно прищурился начальник Русской Америки.

– От верблюда, – усмехнулся я. – Слыхали про зверя такого? Да кто ж про вас не знает?!

Правитель обиженно засопел.

Перевал оказался невысоким – метров 100–150. Однако путь мы начали еще в темноте и поначалу хлебнули лиха. Может, тут и правда была тропа, но у меня сложилось полное впечатление, что мы просто лезем через чащу наугад – вверх и вверх. Главное не навернуться, не потерять из виду спутников и чтоб глаза веткой не выбило! Я шел последним, проклинал все на свете и в первую очередь собственную глупость: нафига я не снял доспехи?! Черт с ней с кирасой, но спасжилет! Ни влагу, ни воздух он не пропускает, тело перегревается, и пот течет в три ручья. Однако ж останавливаться и раздеваться в таких условиях влом…

На месте нашей последней стоянки индейцы что-то долго перетирали между собой, а потом довели до меня принятое решение: всех пленных под конвоем воина-киксади отправить на каноэ в обратный путь. А мы с Нгануком пойдем через перевал в Ситкинский залив, попытаемся добраться до Крепости Молодого деревца и встретиться с Катлианом. План мне понравился, но я внес коррективу: Баранов пойдет с нами! Убеждать соратников мне долго не пришлось: Нганук быстро понял, что в его положении не стоит доверять кому-то такую большую ценность. Правитель идти согласился, правда, лишь после того, как я объяснил ему, что иначе свяжу и понесу на плечах – не велика тяжесть! Так что отправились мы втроем.

Ни продуктов, ни дополнительного снаряжения мы не взяли, если не считать трех длинных свертков из ровдуги – грубой замши. Раньше они были привязаны вдоль бортов каноэ. Как я и подозревал, это были ружья, укрытые от воды на время похода. Нганук их развернул, что-то там проверил и замотал опять. Мне вручил два, а себе оставил одно. Эти штуки, надо сказать, доставили мне массу удовольствия, пока мы лезли по кустам на склоне.

И лезли мы, лезли… Нганук прокладывал путь и молчал, правитель пыхтел и поминал чертей, а я потел и мысленно матерился. По мере подъема становилось все светлее, а кусты редели. На перевале оказалось совсем свободно от них и почти уже светло.

Первым делом я разоблачился – кайф-то какой! Вторым делом обозрел пройденный путь и с нежностью подумал о нашем проводнике: «Блин, Дерсу Узала несчастный! Чинганчгук долбаный! Вон же настоящая тропа – совсем рядом! Там даже кусты прорублены! А мы, как дураки, перлись вдоль нее по целине!»

Кажется, Нганук угадал мои мысли:

– Малость промахнулся, однако… Впрочем, я же здесь никогда не был!

Вслух я, конечно, ничего не сказал, а стал смотреть вперед – в светлое будущее. А оно было красивым: «Вода, острова, скалы, лес – тишь, гладь, благодать. Наверное, такая погода бывает здесь лишь несколько дней в году, да и то не в каждом – повезло… А что это там беленькое чернеется? С тремя мачтами? Ага, это, конечно же, шлюп «Нева», которым командует капитан-лейтенант Лисянский! А вон та мелочь на воде – компанейские суда. А там – за мысом – кто прячется? Две мачты торчат… Скорее всего, это бриг «Койн» под командованием одноименного капитана. Что ж, декорации расставлены, актеры готовы – что дальше?»

А дальше мы, естественно, стали спускаться. На сей раз по тропе – какая прелесть! Несколько раз мы оказывались на открытом пространстве, и Нганук требовал, чтобы мы ускорились – могут заметить. С одного из таких просветов, обозревая видимую часть залива, я заметил между берегом и американским бригом лодку – явно не каноэ. Однако куда она движется, определить не успел.

В нижней части склон стал более пологим, кустарник – редким и высоким, а потом и вовсе сменился лесом. Все бы ничего, но тропа сделалась едва заметной и вскоре вовсе исчезла. Я подумал, что это специально: ее начала на берегу нет, оно рассасывается, так что случайный приезжий ни за что не найдет дорогу на перевал.

Поверхность залива уже просвечивала между стволов, когда Нганук вдруг подал сигнал опасности – замри! Я перестал сопеть, хрустеть ветками под ногами и тоже прислушался. Сквозь всевозможные шумы отчетливо различались человеческие голоса, точнее крики. Наш предводитель опустился на колени и стал разматывать замшевый сверток, который нес. Я занялся тем же самым. Внутри действительно оказалось новенькое кремневое ружье с красным прикладом и, кроме того, кожаный мешочек, в котором помещалось девять бумажных цилиндриков. Их количество навело меня на мысль, которую я немедленно проверил. Догадка подтвердилась: ружье оказалось заряженным – взводи курок и стреляй! Второй мой сверток содержал то же самое. Нганук забрал у меня лишнее ружье и в приказном тоне потребовал во все глаза следить за пленником – чуть что, убить немедленно. Я, естественно, перевел правителю приказ командира.

Крики стихли, а мы легкой трусцой двинулись вперед, но не в ту сторону, где они раздавались, а чуть левее. Тут я смог оценить разницу нашего хода: индеец двигался по лесу легко и бесшумно, а я ломился как танк и ничего с этим поделать не мог. В конце концов, мы остановились в зарослях ольхи в нескольких метрах от кромки прибоя. Справа вводу вдавалась скала, высотой шесть-восемь метров. Нганук оставил нас приходить в себя и ушел на разведку. Впрочем, не далеко – просто поднялся на скалу.

Минут через десять он вернулся и с усмешкой доложил результаты:

– Торговец приехал на берег с товаром.

– Русский?

– Нет, не похож. Хорошо поторговал: двоих его людей убили, остальных связали.

– Киксади?

– Кагвантаны.

– Они твои друзья?

– М-м… Скорее враги. Но они не знают об этом, и я не должен причинять им ущерба.

– А мне можно?

– Ты – куштака.

– А они куштак боятся?

– Еще как!

– Угу… Слушай, посиди тут, а я схожу посмотрю на этих разбойников и торговцев. Только никуда не уходи!

– Ладно.

Кремневку я оставил – она без ремня, и носить ее ужасно неудобно. Однако надел спасжилет и, немного поколебавшись, еще и кирасу сверху. В таком виде и полез на скалу по следам предшественника.

Картину оттуда я увидел вполне эпическую: крохотная уютная бухточка или заливчик, возле берега на мели сидит шестивесельная деревянная лодка с мачтой, но без паруса. Индейцы с разрисованными лицами – больше десяти – занимаются делом: одни перетаскивают с лодки тюки и мешки, другие на берегу увязывают груз для переноски по суше. Тут же лежат пятеро спутанных по рукам и ногам европейцев, и еще двое не связанных, но уже без скальпов.

«Ага, – с некоторым злорадством подумал я, – вот до чего доводит жажда наживы! И помочь бледнолицым страдальцам никак нельзя. Может быть, индейцы их потом обменяют или отпустят за выкуп? Однако кагвантаны, по моим сведениям, в данное время были еще теми отморозками, так что вряд ли…»

И вдруг мне в голову пришла идея – вполне безумная: «А что если?… А?… Жалко, конечно, тратить ресурс – для другого дела мог бы пригодиться! Но… А, была – не была!»

Со скалы я слез и, прикрываясь кустами, распустил на боках завязки своей кирасы. Затем надул спасжилет и стравил из него половину воздуха. Ремешки доспеха опять завязал – их едва хватило – и в таком разбарабаненном виде полез вводу. Достигнув глубины, я обнаружил, что плавучесть у меня почти нулевая – то, что надо. Данный успех окончательно погасил сомнения, и я тихо поплыл вдоль скалы. А волны ласково поднимали меня и опускали.

Достигнув мыса, я уцепился за камни и осторожно заглянул на ту сторону. До лодки отсюда было, наверное, метров тридцать, до кромки прибоя, соответственно, чуть дальше. Честно говоря, окажись что не так, я бы с готовностью отказался от собственной затеи. Однако повода не нашлось, так что пришлось действовать.

Первым делом я отполз чуть назад и нащупал ногами под водой какой-то не очень скользкий выступ, на котором с грехом пополам можно стоять, отпустив руки. Последние я использовал для того, чтобы расстегнуть кармашек на спасжилете. Загубник взял в рот, зажим на нос, очки на глаза – водолаз да и только! А вот найти пару приличных камней оказалось непросто – трещин в скале было полно, но все держалось крепко. Изрядно намучившись, я все-таки расшатал и выломал плоский обломок в четыре-пять килограммов весом. Потом, сколько мог, высунулся из воды, чтобы обмяк спасжилет, и засунул этот камень под кирасу. На последнем усилии я потерял-таки равновесие, завалился вводу и плавно пошел ко дну.

Все бы ничего, но манипулируя с камнем, я выплюнул загубник – дышать-то надо! При погружении подпертый давлением жилет стал твердым, как дерево, а мне надо было добраться до заветной пуговицы на нем, чтобы пошел кислород! В общем, зря, ох, зря я все это придумал!..

Однако кое-как справился, даже выныривать не пришлось. Худо-бедно наладил дыхание и стал пробовать жить дальше. Оказалось, что идти по дну я не могу, зато могу над ним плыть – ну, прямо как Ихтиандр! Вода была прозрачной, но никаких особых красот вокруг не наблюдалось, так что я мог целиком сосредоточиться на выполнении задачи. Попутно – с большим опозданием! – пришла мысль о том, что, собственно говоря, это дорога в один конец, и вернуться обратно таким же способом я никак не смогу.

Когда между дном и поверхностью осталось чуть больше метра, я дососал остатки кислорода и решил, что пора. Гребнул руками еще пару раз и принял вертикальное положение, подогнув колени. Высунул из воды половину головы и ничего не увидел. Сначала чуть не запаниковал, но быстро сообразил, что надо бы снять очки. Позиция оказалась не очень удачной – от зрителей меня загораживала лодка. Пришлось набрать воздуха и проплыть еще несколько метров под водой. Все, пора начинать!

Воды оказалось по грудь. На мое возникновение из морской пучины индейцы по началу внимания не обратили. Это надо было поправить и, набрав полную грудь воздуха, я заревел во всю силу голосовых связок и двинулся к берегу. Для большей эмоциональности, я орал не просто так, а извергал винегрет из ругательств на трех языках, но в основном, конечно, на русском. Эффект не заставил себя долго ждать…

При моем невеликом росте, тельце у меня совсем не хилое, а тут на нем была еще и кираса, подпертая изнутри полуспущенным спасжилетом. В общем, по сравнению с обычным человеком, я, наверное, был просто огромен – в толщину и ширину. К тому же, я неплохо владел языком жестов, поскольку «на работе» мне часто приходилось изображать дикую, всесокрушающую ярость – такова роль, за которую мне платят деньги. От страха, что зрители на этот раз не испугаются, я разбушевался вовсю.

И, конечно же, от всего этого завелся сам. Когда воды стало по колено, я бросился на них в безумном и совершенно искреннем порыве: схватить и растерзать! Разорвать! Всех! В клочья!!!

– А-а-а!…

Растопырив руки, как краб клешни, я бежал к ним, разбрызгивая воду, и ревел, захлебываясь от злобы и ярости. Человечки на берегу заметались, замахали лапками. Наверное, они что-то кричали, но я их не слышал. Кажется, кто-то выстрелил из ружья, но не факт, что в мою сторону…

Когда я оказался на суше, здесь валялись связанные торговцы, трупы, мешки, тюки с товарами и несколько ружей. Индейцев в пределах видимости не наблюдалось.

«Сработало! – не без самодовольства подумало чудовище. – Может, мне не на преподавателя надо было учиться, а на артиста? Интересно, приняли бы меня в Театральный? Я бы Гамлета сыграл…»

Голосовые связки мои чуть не надорвались от перенапряжения. Некоторое время я кашлял и плевался, а потом озаботился вопросом: куда они делись? «Если дали деру до самой крепости, то это хорошо, а если сидят в кустах – это плохо. Правда, многие побросали ружья, что, вероятно, свидетельствует о предельном испуге».

Не обращая внимания на стоны, проклятья и призывы о помощи, я прошелся по кромке пляжа, всматриваясь в заросли. Никого там не увидел и решил вернуться обратно. Но сначала я выпустил остатки воздуха из жилета – уж больно неудобно ходить с растопыренными руками.

Продравшись через кусты, я обнаружил, что на стволе поваленного дерева Александр Андреевич сидит в полном одиночестве, причем не связанный. Раньше, чем я подошел к нему, из кустов с противоположной стороны поляны возник Нганук и опустил взведенный курок ружья. Второе он держал под мышкой.

– Все в порядке, парень, – сказал я ему. – Показал им куштаку во всей красе, и они разбежались.

– Это ты кричал?

– А кто же?! Мы – простые оборотни – пошуметь любим.

– Да? – несколько озадачился воин. – И что теперь?

– Пошли, посмотрим на нашу добычу. Только я опасаюсь, вдруг они затаились где-нибудь поблизости? У вас как, принято стрелять в куштак из ружей? Больно же…

– С нечистью борются шаманы, – твердо заявил индеец. – Простым людям это не по силам.

– Будем надеяться, что эти кагвантаны тоже так думают!

Наша дружная компания перебралась на пляж бухточки, заваленный добром и жертвами.

– Да, – сказал Нганук, – это не русские. Наверное, бостонцы или англичане. Я не понял ни слова, когда они кричали.

– Ну, давай поговорю я. Мы, наверно, поймем друг друга.

– Поговори, – кивнул воин. – Только не убивай всех. Может, пригодятся переносить добычу.

– Ладно…

Надо полагать, пленники вовсе не считали себя спасенными. Разглядев меня в деталях, они, похоже, впали в ступор от ужаса – перестали пищать и извиваться. Спутать их с русскими было, конечно, трудно: последние ходили здесь в торбазах и парках вполне туземного покроя, а на этих была европейская одежда из тканей. Начал я с того, кто был одет почище и, в отличие от прочих, гладко выбрит. При моем приближении жертва забилась и, выпучив глаза, попыталась уползти прочь.

Резать ремни я не стал, а не поленился аккуратно развязать узлы на них – вдруг пригодятся. Потом, взяв за шиворот, я перевел безвольно обмякшее тело в сидячее положение, а сам устроился перед ним на корточках. Поскольку ничего не происходило, глаза торговца постепенно вернулись в свои орбиты, он начал массировать свои запястья. Скорее всего, это был не испанец, а существо англоговорящее.

– Как дела? – непринужденно спросил я. – Все хорошо?

– Вау! – издал невнятный звук собеседник и вдруг начал говорить, говорить, говорить! Он буквально захлебывался словами – то возмущенными, то обиженными. А я-то считал, что хорошо понимаю английский… От обиды я вытащил кинжал из ножен и стал его кончиком вычищать грязь из-под ногтей. Когда он сделал паузу, я сурово изрек:

– Хватит! Не будь бабой! Твое имя, должность, цель визита? Ну?!

– Джозеф Койн, – как бы сразу придя в себя, ответил бледнолицый. – Шкипер брига «Койн», Бостон.

– Ты сам по себе или на кого-то работаешь?

– Компания «Ваншип и сыновья», меховая торговля.

– Бывал в этих краях раньше?

– Нет, первый раз.

– Почему оказался именно здесь и сейчас? Не врать!

– Нам сказали, что в этом заливе крупное поселение русских. Они активно торгуют с индейцами. Мы надеялись сбыть наши товары либо русским, либо индейцам, если будет спрос.

– Та-ак! – сказал я. – Когда вышли из Бостона?

– В январе тысяча восемьсот третьего года.

– Долго же вы добирались, – качнуло головой чудовище и похлопало лезвием кинжала по своей заскорузлой ладони. – Ох, долго… А вот если у тебя внизу живота сделать маленький надрез, ухватить кишку, и потихоньку ее вытаскивать – фут за футом… Это будет очень смешно!

– Нет!!! Не надо…

– Ты так думаешь? И я думаю: все-таки ты, наверное, знал, что русской Михайловской крепости тут больше не существует. Ведь знал?

– Да…

– А еще что ты знал? Рассказывай, что привело тебя сюда. Иначе… Понимаешь, вытягивание кишок – это последнее упражнение, после него обычно умирают. А до этого… – я изобразил на лице плотоядную улыбку, обнажил зубы. – А до этого ты узнаешь много нового о своем теле. Ну, попытайся соврать, и мы сразу приступим к делу – не лишай меня удовольствия!

– Нет!!! Я простой наемник! Я только веду корабль! На борту один из владельцев компании, он все решает!

– А-а-а! Невиноватая я, он сам пришел! – обрадовалось чудовище. – Ну, снимай штаны – будем начинать!

– Я… Не… Ты же цивилизованный человек!

– О да! – охотно признал я. – Поэтому буду разделывать тебя по-научному – ты не умрешь долго. Извини, но я тоже наемник, и мои хозяева хотят знать, что тут делают «Ваншип и сыновья».

– Мы можем договориться…

– Наверное, – кивнул я с серьезным видом. – Но сначала рассказывай.

– Э-э… М-м-м… Мы долго готовились, долго собирали информацию. Да, индейцы уничтожили русский форт на Ситке. Но русские обязательно должны сюда вернуться – у них нет другого выхода. Краснокожие, конечно, знают об этом. Они знают, что пощады им не будет. Однако местные дикари всегда живут на одном месте и не могут убежать. Значит, они будут готовиться к войне. Значит, они будут хорошо платить за ружья, свинец и порох!

– Верный расчет! То есть, вы подгадали к самому началу войны?

– Да, мы ждали момента, когда цены станут самыми высокими.

– А куда смотрят ваши конкуренты? Не один же ты в этом море!

– О, да! Мы встретили еще один американский корабль и два английских. Один из них шел с Кадьяка, и капитан сказал мне, что на Ситку направляется большой шлюп «Темза» под русским флагом. Мы решили опередить его, но оказались здесь почти одновременно. Другие суда не пошли на Ситку – никто не хочет ссориться с русскими.

– Почему?

– Зачем? Торговец проводит в море полгода, терпит лишения, чтобы добраться до покупателя. Потом полгода плывет домой. Нам не нужны проблемы, нам нужна прибыль. Русские – не конкуренты. У них нет товаров, но есть меха. Они их сами добывают. С ними тоже можно хорошо торговать.

– Э-э… Насколько я знаю…

– Да-да, конечно! Их правительство возражает против наших посещений этого района, оно считает его своим. Но их царь – это не наш президент, верно? Здесь нет полицейского на каждом перекрестке, верно?

– Но русская власть тут какая-то есть, мне кажется…

– О, да! Власть здесь – это правитель Баранов! Однако все говорят, что этот русский вполне цивилизован. С ним иногда можно договориться и получить хорошую прибыль.

Я покосился в сторону: Александр Андреевич сидел неподалеку и явно прислушивался к нашему разговору.

– Но вы мешаете русским. Скупаете у индейцев меха, которые могли бы достаться им!

– Что поделать – бизнес есть бизнес! Конкуренция никого не радует, но без нее нельзя.

– Ты прямо философ, шкипер Койн. А не боишься, что твой корабль русские просто арестуют?

– Хм, арест может быть только по закону, который признают все. Здесь пока нет такого. Да и зачем нас арестовывать? Без торговли с нами русские умрут от голода.

– Наладят снабжение из Кронштадта – вокруг Южной Америки!

– О, это будет еще не скоро! Я говорил с капитаном Лисянским – вон стоит его шлюп, раньше он назывался «Темза». Он пришел как раз из России этим путем. Он сказал мне, что у них нет судов для плаваний через три океана. У них нет шкиперов, способных вести эти суда. И завтра они, наверное, не появятся.

– Но эти-то пришли…

– О, да! В этом году сюда пришли два русских шлюпа с товарами. Говорят, один здесь, а второй пошел в Японию и на Камчатку. Но эти корабли купили в Англии! Их русские капитаны много лет прослужили в английском флоте. Они уйдут, а когда появятся следующие? Наших же и английских кораблей здесь каждый год бывает не меньше десятка.

– Впечатляет…

– Нет, с русскими надо дружить, иначе англичане нас вытеснят.

– Пока что, по-моему, это вы тесните русских!

– Такой бизнес… Но никто же не пытается создавать здесь свои базы или захватывать землю!

– Интересно, а почему?

– Да, мне тоже это было интересно. Я спросил членов правления компании. Мне сказали, что это не выгодно. Успешно вести дела на местах могут только грамотные и честные служащие. Но за это они должны получать высокую плату, жить в хороших домах, иметь нормальную пищу и охрану. Это очень дорого. А жить так, как живут здесь русские, не захотят, наверное, даже американские нищие.

– Угу, трезвый расчет! – вздохнул я. – Слушай… а тебе не стыдно?

– За что?!

– Ну, смотри: вот вы на эту землю не претендуете, вам нужна только прибыль. Русские пытаются здесь закрепиться и вроде бы зла вам не творят. А вы им гадите – цены сбиваете, продаете индейцам ружья, из которых они в русских стреляют. Тебя лично совесть не мучает?

– Я не понимаю! При чем здесь совесть?! Почему должно быть стыдно?! Мы никого не обманываем! Мы торгуем честно, мы продаем то, что у нас покупают! Если я узнаю, что здесь спрос на сачки для бабочек или клюшки для гольфа, то в следующий раз привезу сачки и клюшки! Если русский царь запрещает своим людям торговать оружием, то это их проблемы – не мои!

– Н-да? А как же это так получилось, что ты угодил в лапы к индейцам?

– Большие деньги – большой риск… – вздохнул американец. – Я бы, конечно, не поехал на берег, но хозяин настоял. Русские не запрещают торговать, но не подпускают индейские лодки к нашему кораблю. А товар надо сбыть – хоть сколько-то. Если они начнут стрелять друг в друга, придется уходить в другое место – торговли здесь не будет.

– Да, эту логику не пробить, – признал я. – Ладно, надо решать, что с тобой делать: на кусочки резать или живьем жарить?

– А-а-а… Э-э-э…

– Вот и я не знаю. Давай у вождя спросим!

На мой зов Нганук подошел и встал перед пленным, гордо подняв голову и сложив на груди руки.

– Пожалуй, он рассказал все, что знал – сообщил я. – Это бостонец. Он привез для индейцев товары и, конечно, оружие. Жадность заставила его самого приехать на берег. И та же самая жадность заставила кагвантанов напасть на него, чтобы получить все сразу и даром.

– Наверное, он какой-то начальник (это слово Нганук произнес по-русски). За него дадут выкуп?

– Трудно сказать. Бледнолицые стараются не бросать своих в беде, но и выкупать их не любят. Скорее всего, они договорятся друг с другом, высадят большой отряд и начнут убивать и брать в плен всех индейцев, которых встретят.

– Может, просто убить этих торговцев?

– Как хочешь. Я бы посоветовал отпустить их.

– Зачем?!

– Ну… У тебя сразу появится друг-бостонец. Он расскажет о тебе своим друзьям. Наверно, это полезно.

– Хм…

– Сейчас он думает, что я собрался его пытать, а потом убить. А могу сказать, что ты повелел его отпустить. Я прикажу ему запомнить твое имя и дать богатые подарки за свое спасение. А?

– Ты, однако, мудр, куштака! – признал Нганук после некоторого раздумья.

– Уж какой есть. Если согласен, то грозно рыкни на меня и ногой топни: дескать, не сметь трогать моего друга! Я испугаюсь, а ты ему покажешь руками: свободен, друг, вали отсюда!

– А он совсем не понимает по-нашему?

– Нет, конечно. Начинай!

Минутой позже я впервые в жизни увидел полностью и совершенно счастливого человека. И даже не одного. Наверное, этому Койну поездка обошлась в копеечку – дары он оставил богатые. Однако явно не от щедрости и благодарности – просто американцам очень хотелось быстрее смотаться отсюда, так что собирать товары и грузить их обратно в лодку было некогда.

– Куда ты денешь это добро? – спросил Нганук, кивнув на груду товаров.

– Я?! – изумился куштака. – Это твоя добыча. Мне-то зачем? Я лишь помощник.

Молодой индеец некоторое время смотрел на меня, как бы переваривая услышанное, а потом сказал:

– Потлач. Большой потлач!

– Да, – сказал я. – Очень верное решение!

Термин «потлач» широко известен в узких кругах бледнолицых. Его часто используют как яркую иллюстрацию природной тупости «дикарей». На самом деле это тлинкитский праздник, на котором хозяин раздаривает гостям или демонстративно уничтожает свое добро – рубит новые лодки, выбрасывает в воду продукты, сжигает одежду, убивает рабов. После этого он становится почти нищим, но авторитет его взлетает до небес! Для индейца-тлинкита, который претендует на достойное место в обществе, потлач – главное событие в жизни. Ради него стоит воевать и трудиться. А уж если кто-то сможет за свою жизнь устроить несколько потлачей, то вообще! Тлинкиты говорят, что настоящий вождь умирает в бедности…

Унести с собой всю добычу было невозможно, и мы ее спрятали. Не очень, конечно, надежно – просто чтоб на глаза не попалась случайному путнику. И двинулись в сторону крепости. Здесь вдоль берега шла вполне приличная тропа, так что идти было легко.

– Александр Андреевич, вы по-английски понимаете? – спросил я на ходу.

– Малость кумекаю. Жизнь заставила.

– Ну, и как вы с этими басурманами?

– Куда ж от них денешься?! Людишек-то кормить надо. Ить, считай, пять лет подвозу не было. Что там с Охотска привезут – на один зуб. Хлеб здесь не родится, на одной рыбе да моржатине-сивучатине жили.

– Слушайте, ваше высокоблагородие, партовщики компанейские бобров бьют тысячами, а котов морских – десятками тысяч! Горы мяса по берегам гнить бросают, а люди голодают?! Свистеть не надо, господин правитель!

– А ты сам-то тех котов иль бобров кушал? – злобно вопросил Баранов. – То-то! До сего лакомства и ваш-то брат не больно охоч, а православному люду и вовсе невмочь!

– Александр Андреевич, согласитесь, что народы местные тысячи лет тут жили, с моря и рек кормились и горя не знали. Появилось две сотни русских, и всем стало нечего есть. Это как?

– А вот так! Мы сюда что, кормиться пришли?! Наше дело – меха промышлять и державу ширить!

– Ну да, конечно…

– Коли алеут иль чугач какой полгода на промысле, кто ж его семейство кормить-одевать будет?! Ему ж за бобров надо корму дать, одежку опять же, да шкур на байдарку. А взять где?

– Наслышан я, как вы иноземцев в партии загоняете… И чем расплачиваетесь за промысел, тоже наслышан!

– Ты мне на мозоль не дави, урод хренов!

– Сам красавец! – огрызнулся я. – За барыш людей гнобите!

– За державу Российскую! За веру православную!

– Ага! Пока сюда морем шли, сколько ваших людишек Богу душу отдали, а? Сколько байдарок утонуло, сколько партовых от простуды загнулось иль немощными сделалось? Сто? Двести? Вы ж купец, должны счет знать! И все за царя, за веру, да?

– Да ты…

Нганук подал знак «замри» и правитель, хоть и был пленным, команду выполнил. А мне стало почти стыдно: вот ведь забылся и устроил диспут на тропе войны, словно мы по бульвару гуляем!

Индеец, похоже, заметил не засаду в кустах, а что-то интересное на море. Я стал всматриваться в том же направлении – похоже, вдоль берега в нашу сторону двигалось большое индейское боевое каноэ. Минуты через три его стало уже хорошо видно – десять гребцов, не менее трех пассажиров, в воде сидит очень глубоко.

– Скаутлелт или Катлиан, – уверенно сказал Нганук. Надо полагать, он сумел разглядеть резную фигурку на носу лодки.

– Что делать вождям под пушками русских?! – удивился я.

– Не знаю… До их пушек далеко. Смотри!

Да, похоже, вдали начало развиваться некое действо. От «Невы» отделилась большая лодка или баркас. Эта штука, кажется, не уступала размерами некоторым компанейским судам, стоящим на рейде. Данное плавсредство сначала шло наперерез индейскому каноэ, а потом пристроилось ему в кильватер. Весел на нем было как ног у сороконожки, и расстояние едва заметно сокращалось.

Минут пять мы смотрели на эту гонку – перегруженное каноэ явно проигрывало в скорости, но совсем немного. Обогнув пологий мыс, оно под острым углом пошло к берегу и скрылось за верхушками кустов. Нганук отбежал в сторону – к кривой разлапистой лиственнице, одиноко торчавшей на каменной глыбе. Он подпрыгнул, ухватился за ветку, подтянулся и некоторое время висел в такой позе, пытаясь, вероятно, рассмотреть, что происходит с каноэ. Впрочем, необходимость в этом вскоре отпала – индейская лодка вновь удалилась от берега и продолжила свое движение. Проделанный маневр, вероятно, стоил ей пары сотен метров расстояния от преследователей. Те, вероятно, сочли дистанцию приемлемой для стрельбы – с баркаса друг за другом хлопнуло три ружейных выстрела, следом за ними бухнула маленькая пушка, установленная на носу. Индейцы ответили двумя выстрелами. Их каноэ вот-вот должно было свернуть за мыс и скрыться на некоторое время от преследователей.

– Кого-то высадили, – сказал Нганук, подходя к нам. – Если он захочет попасть в крепость, то пойдет здесь.

– Если этот «кто-то» – вождь… – задумчиво пробормотал я. – Ты уверен, что ему нужно нас видеть?

– Почему нет?

– Потому что Нганук – великий воин! Помощь всякой нечисти ему не нужна! Ты должен быть сильным сам по себе. Может быть, я еще приду тебе на помощь.

– Правитель?

– Отдай его мне.

Кажется, настал момент истины – глаза в глаза.

– Так будет лучше для всех киксади, – медленно проговорил я, вкладывая в слова всю силу внушения, на которую был способен. – И пусть люди не знают, что он в плену.

– Ты…

– Да. Я обещал помогать тебе и сдержу слово.

Индеец отвел взгляд, а потом посмотрел куда-то мимо меня.

– Сюда идет Катлиан.

– Узнал его?

– На нем шлем ворона.

– Шлем… Значит война уже началась?

– Да, наверное, это так.

Словно в подтверждение его слов, издалека донеслись звуки ружейных выстрелов, вновь бухнула пушка. И вдруг воздух дрогнул. Мгновение спустя донесся звук, похожий на хлопок огромного воздушного шарика. Над лесистым мысом, за которым скрылась погоня, вспухло дымное облако.

– Однако… – растерянно пробормотал я. – Что-то у кого-то рвануло.

– Вождь уже близко, – шепотом сказал Нганук. – Уходите.

– Да некуда вроде! Вон, за камнями посидим. А ты пойдешь с ним?

– Не знаю.

– Ну, прощай, на всякий случай.

– И тебе удачи, куштака.

Александр Андреевич колошского языка не знал, однако в ситуации, кажется, вполне разобрался. Во всяком случае, его не пришлось уговаривать пробежаться два десятка метров до укрытия.

Индейцы беседовали довольно долго, стоя прямо на тропе. И, кажется, вполне мирно, по-деловому. А потом ушли – вместе.

Мы с Александром Андреевичем вылезли из нашего укрытия, вышли на бережок, уселись на здоровенное бревно плавника и стали задумчиво смотреть вдаль. Честно говоря, что делать дальше, я не знал: «Есть у меня уверенность, что отдавать Баранова в руки киксади сейчас никак нельзя. Прежде всего, не ясно, что за фрукт этот Катлиан. Даже если он вменяемый и не дурак, то неизвестно, как велика его власть над собравшимися в крепости. В общем, контроль над ситуацией я наверняка потеряю. Что ж, теперь мне это не грозит, но что делать дальше?»

Жизнь сама подсказала ответ – из-за мыса показался баркас. Надо полагать, он возвращался с победой – пороховой запас рванул не на нем.

– А что, Александр Андреевич, – раздумчиво проговорил я, – если они нас заберут, вы меня в железа ковать будете?

Правитель едва заметно дрогнул и уставился на меня. Что-то он, видимо, понял и почесал лысину:

– Нет, не буду. Пока.

– И слово дадите? А какое слово: купеческое или дворянское?

– Да что ж ты над дворянством-то моим глумишься, ирод?! – вполне искренне возмутился правитель. – Я ж за него не задницы графьям лизал, а державе служил! Самого Баранова слово! Мало тебе? Дело сказывай!

– Нижайше прощения просим! – ухмыльнулся я. – Однако тут и сказывать нечего, поскольку ничего и не было. Вы с оказией отправились вперед и прибыли в залив раньше промышленных. Ни в каком плену вы не были – что за чушь?!

– Дурку-то не гони! – не вполне уверенно потребовал правитель.

– Чо ж ее гнать-то? Ночью приехали дружественные колоши, чтоб отвезти вас в Ситкинский залив. Однако стража что-то попутала, и вышла заварушка. Колоша одного убили, а ваши все живы. Ну, может, малость калечный кто… Да это ж они сами в темноте да спросонья меж собой передрались, верно? С перепуга и не такое бывает! Так все и было – ей-ей! А кто поперек скажет, тому в рыло. А мало будет, так батогами добавить! А?

– Эк загнул…

– Да вы сами додумайте, ваше высоблагородие! Это я вам так – для замысла.

– Ладно, посмотрим…

А смотреть было на что: с баркаса, наверное, заметили, что каноэ кого-то высадило. Наверное, они собрались прочесать берег в поисках сбежавшего ворога. Это меня никак не устраивало – еще, чего доброго, наткнутся на нашу захоронку!

– Ну, – сказал я бывшему пленному. – Теперь я в вашей власти. Кажется, они идут к берегу. Можно сигнал какой подать. Только, если выгорит, про захоронку нашу никому не говорите.

– Это еще почему?!

– Имейте благодарность в сердце, ваше высокородие! Юный колошский воин мог вас на кусочки порезать, а он вам жизнь подарил. Нганук отважен, но беден. Это его приз, его богатство! Может, вы друзьями со временем станете!

– Как, говоришь, его кличут?

– Нганук. Он из клана киксади, из рода Бобра. Точнее, он и есть бобр – последний мужчина в роду.

– Нганук, говоришь… Пафнутий это! Александров! Крестник мой… Пригрел змееныша!

– Будет вам, Александр Андреевич! Сами виноваты: он же анъяди – дворянской крови по-нашему, а вы его в неволю, в позор! Однако ж смог он через спесь свою переступить, простил как бы. А вы что же?

Правитель, обиженно засопел. Однако долго думать я ему не дал:

– Ваше высокородие, однако ж, баркас к берегу правит! Что приказать изволите?

В баркасе я не мог налюбоваться на российских матросов – молодцы как на подбор! Собственно говоря, так оно и было – без «как». По литературным данным мне было известно, что в первое наше кругосветное плавание матросов набирали исключительно из добровольцев. Таковых оказалось много, и у командования был богатый выбор. Темно-зеленые мундиры со стоячими воротниками, панталоны того же цвета, короткие сапоги и круглые шляпы – я гадал, их специально вырядили, или они всегда так ходят? Командовал ими лейтенант – тоже весь в зеленом, но с погонами, обшитыми узким золотым позументом.

Сам же я, наверное, выглядел как самый раздикарский дикарь. Правда, кирасу и спасжилет я с себя снял и прикрыл телеса индейским плащом-накидкой. Однако гребцы таращили на меня глаза и временами торопливо крестились.

Командир баркаса – лейтенант Арбузов – прекрасно знал, кто такой Александр Баранов, хотя знаком с ним, конечно не был. Он вполне галантно заявил, что просто счастлив первым из экипажа «Невы» приветствовать знаменитого правителя Русской Америки. Баранов ответил сдержанно и с достоинством – коллежский советник все-таки! От немедленного визита к Лисянскому он отказался и потребовал, чтобы его сначала доставили на компанейский бриг «Екатерина». Сие судно маячило аж на той стороне залива, однако лейтенант не возражал.

Мы были почти у цели, когда на входе в залив показалось небольшое судно под парусом. Вскоре можно стало различить возле него россыпь байдарок. Из разговора начальников я уяснил, то это подходит та самая партия, из которой мы увели правителя. Встречаться с этими промышленниками в мои планы никак не входило, и я обратился к Баранову – тоненьким голоском по-русски:

– Александр Андреевич, не сочтите за труд, прикажите (!) господину лейтенанту доставить меня на «Неву». Душа моя жаждет общения с цивилизованными людьми! А дорогой я вздремну…

Полюбовавшись эффектом, который эта речь произвела на присутствующих, я еще раз сладко зевнул и, свернувшись на банке калачиком, с головой накрылся плащом. Собственно говоря, это было проделано, чтобы не «светиться» перед командой самодельного компанейского «брига». Я собирался лежать в полной боевой готовности, сжимая рукоятку кинжала. Однако почти сразу уснул по-настоящему – вырубился, так сказать…

Проснулся я от того, что борт баркаса мерно шкрябал о борт шлюпа, а рядом несколько матросов шепотом обсуждали, что делать с «ентой абизьяной». Предложения были такие: оставить как есть, поднять на талях или, в крайнем случае, разбудить. Последний вариант, похоже, никому не нравился.

«Как это мило! – подумал я и пощупал амулет на лбу. – Нашел, чем заниматься в прошлом! Однако местные тоже хороши: связать не удосужились, кинжал не забрали». Я кое-как встал и, не обращая внимания на матросов, вдумчиво помочился за борт.

Надо было лезть на корабль, но что делать со снаряжением? Неизвестно же, как там меня встретят… На всякий случай я решил рюкзак и кирасу оставить в баркасе – потом заберу, если все будет в порядке.

В разных местах палубы копошились нижние чины, а близ носа у фальшборта стоял красавец мужчина и смотрел на берег в подзорную трубу. Был он в темно-зеленом мундире с высоким стоячим воротником, двумя рядами золотых пуговиц и шитыми золотом якорями на нарукавных клапанцах. На левом плече его поблескивал золотой погон капитан-лейтенанта, а на голове красовалась черная двуугольная шляпа с кокардой из черно-оранжевой ленты и золотой петлицей. Я еще раз подивился человеколюбию дизайнера, придумавшего эти воротники на мундирах: попробуй-ка жить и функционировать в таком ошейнике! И, главное, зачем?! Чтоб клиент голову выше держал, да?

Лисянский, похоже, меня заметил, но от трубы не оторвался. Надо полагать потому, что не знал, как со мной обходиться. Ему, конечно, донесли, что этот звероподобный колош прекрасно говорит по-русски, но что дальше? Значит, первый ход за мной. Ну, язык-голова, не подведи!

– Счастлив приветствовать господина капитана первого российского кругосветного плавания на борту его судна! – выговорил я одним духом на старинном варианте английского языка – с кембриджским акцентом, разумеется.

Лисянский опустил трубу, и некоторое время таращился на меня, слегка отвесив челюсть.

– С кем имею честь?..

– Позвольте представиться: Дуболомов Иван Петрович, бывший студент Кембриджского университета, а ныне торговый агент компании «Свенсон и К», – бойко оттарабанил я и вспомнил, что у него уже есть некоторый опыт общения с одичавшими европейцами. – Пусть вас не шокирует моя внешность, господин капитан-лейтенант. Это есть наследие моих предков и результат долгого пребывания среди народов диких и культуры не знающих!

– Рад познакомиться, господин агент, – довольно холодно проговорил Лисянский по-русски. – Как торговля? Почем нынче английские ружья?

– Вы меня не так поняли, Юрий Федорович! – прижал я руки к груди. – Я ничем не торгую. У меня было немного товаров, я их раздал в качестве подарков местной знати. У меня совсем другие задачи!

– Это какие же? – нахмурился офицер.

– Наверное, следует рассказать мою историю с начала. Как отпрыск старинного рода сибирских дворян, в отрочестве я был направлен для обучения в стольный град Санкт-Петербург. Позже переехал в Англию, где обучался медицинским, историческим и философским наукам. Однако отсутствие средств не позволило мне закончить курс. Зная мой интерес к жизни диких народов, господин Свенсон предложил мне отправиться на архипелаг Александра с одним из торговых кораблей. Его интересует здешняя пушная торговля, целесообразность вложения средств в создание факторий на этих островах.

– Вот как! – вскинул бровь Лисянский. – Фактории, говорите?! А известно ли господину Свенсону, что это – земля российского владения?

– Да-да, господин капитан-лейтенант, конечно, известно, – заверил я, совсем не будучи в этом уверен. – Кроме прочего, мне поручено обсудить вопросы организации торговых баз с руководством русских промышленников. Господин Свенсон, глядя из Лондона, не усмотрел серьезных препятствий для делового сотрудничества. Впрочем, по-моему, необходимость в этом отпала.

– Это почему же?

– Видите ли, господин капитан-лейтенант, мое пребывание здесь позволило ознакомиться с нравами местных жителей, изучить их язык. В итоге я полностью уверился в том, что организация сети факторий, как это сделано в иных местах Америки, здесь невозможна. Краснокожие постоянно воюют друг с другом, заключают союзы, создают коалиции. Ситуация все время меняется: бывшие враги становятся союзниками, а друзья – врагами. В такой обстановке склады с товарами неминуемо будут разграблены, а служащие истреблены. Если, конечно, за всем этим не будет стоять военная сила. Моя миссия выполнена, и я бы хотел вернуться на родину. Отчет для компании вполне можно переслать в Англию из Петербурга, не правда ли?

– М-м… Не знаю на счет Петербурга, но в Петропавловскую гавань или в Охотск мы, наверное, могли бы вас доставить.

– Честно говоря, не уверен, что хотел бы оказаться в Охотске или, тем более, на Камчатке. Но я чувствую, что сейчас вы очень заняты. Может быть, мы обсудим это позже?

– Да, пожалуй, – сказал Лисянский, вновь поднимая подзорную трубу. – Так вы знакомы с фортификациями индеанов?

– Более или менее. Но на этом берегу я оказался вчера. Раньше я обретался в Стикин– и Кейк-куанах.

– К сожалению, мне это ни о чем не говорит. – Он подал мне трубу: – Гляньте!

Я стал рассматривать берег: у воды, как обычно, камни, потом трава и кусты, а наверху лес, лес, лес. Я вел подзорную трубу, пока не наткнулся на обширный просвет в зарослях. И в этом просвете вдоль начала склона красовался забор. Точнее частокол. Оценить размеры этого сооружения было трудно, но оно явно было фундаментальным – не из жердей, а из полновесных стволов.

– Угу, вижу, – сказал я. – Это, наверное, то, что они называют Крепость Молодого Деревца. Выглядит солидно. А еще говорят, что дикари ленивы, что они не любят работать – смотрите, столько деревьев натаскали!

– Да, это меня заботит, – пробормотал офицер. – Кажется, за этим тыном собралась масса народа.

– Так они что, будут там обороняться?! – деланно изумился я.

– А вы как думали?! – смерил Лисянский меня взглядом. – Пока вы спали, Александр Андреевич дважды вступал с ними в переговоры. Они все обещают и ничего не делают. Говорят, что не хотят воевать, но сдаваться, похоже, не собираются. К тому же они неплохо вооружены.

– Что-то не пойму, Юрий Федорович, – развел я руками. – У вас на борту четырнадцать орудий, из которых можно проламывать каменные стены. Что для них деревянный частокол?!

– Четырнадцать? – переспросил Лисянский и задумчиво уставился на меня. Потом достал из кармана небольшой предмет со шнурком и покрутил его на пальце. – Откуда такие сведения?

Не то, чтобы у меня внутри похолодело, но в области желудка стало тошно и обидно: «Опять я прокололся, дур-р-рак! У него же в руке свисток! Сейчас ка-ак свистнет, и вся наличная команда на меня навалится. Я их раскидаю и прыгну за борт. Там меня и расстреляют…»

– Юрий Федорович, это судно я видел еще в Англии. Оно тогда называлось «Темза». Кто-то из русских промышленников приценивался к нему, и меня пригласили в качестве переводчика. Правда, торг так и не состоялся, но я запомнил, что штатное вооружение составляет четырнадцать орудий. Вы решили увеличить их количество?

– Нет, – сказал Лисянский и убрал свисток. – Пришлось уменьшить – два отдал на компанейские суда.

– Тем не менее, я не вижу, что может здесь противостоять вашей огневой мощи. Индейские ружья?

– Увы, господин агент, нам в каком-то смысле противостоит натура. Правитель Баранов настаивает на решительных действиях, но глубины…

– Что, глубины?! А-а, отсюда слишком далеко стрелять, да? – Лисянский бросил на меня такой презрительный взгляд, что мне стало стыдно: – Простите, господин капитан-лейтенант, но я человек штатский, в баллистике не сведущий!

– Ну, так и не суйся… – пробормотал офицер, как бы сам для себя, но явно в расчете на собеседника. Невольно вспомнились многочисленные литературные свидетельства спеси русского офицерства, унаследованной с петровских времен. Мне многое захотелось ему сказать в ответ, но я сдержался: – Господин капитан-лейтенант, а пристало ли вам и кораблю вашему – с Андреевским флагом на мачте! – вмешиваться в разборки промышленников и инородцев? Кто-то кого-то обидел, кто-то что-то кому-то… Может, без вас разберутся?

– Что-о?!

– Вы же боевой офицер флота Его Императорского Величества! Что вам эти дикари и купчишки? Договорятся уж как-нибудь…

Похоже, мои не слишком-то обдуманные слова угодили в какую-то болевую точку. Надменный невозмутимый офицер вдруг взорвался, словно мальчишка:

– Да…! И…! Сколь можно честь российскую в дерьме полоскать?! И этот туда же, ….! Уж полвека как море это наше и земля тут наша! А хозяйничают здесь американы проклятые! Вон они – псы позорные – так и рыщут! Люди наши едва-едва за землицу ухватились, обживаться начали, так на тебе! Дикие крепость сожгли, людей перерезали! Да тьфу на них – в порошок сотрем, чтоб впредь неповадно было, ублюдки, …, клоуны!.. Баранов государево дело творит! Он державу крепит – один против всех стоит на рубеже Отечества! И помогать я ему буду всей силой!!..

На этом монолог, обращенный в пространство, прервался. С противоположной стороны к нам двигалась целая флотилия – несколько компанейских судов и масса байдарок. Какое-то судно – то ли баркас, то ли байдара – вырвалась далеко вперед и явно нацелилась на «Неву». Лисянский некоторое время рассматривал его в трубу, а потом приказал накрывать стол в кают-компании.

Я решил простить великому мореплавателю невежливое упоминание моей персоны – в порядке исключения. А в воображаемом списке сделал пометку: «Аристократ и державник – конченый. Однако, что интересно, англичан не ругает – только американцев!»

Баранов выглядел усталым, но собранным и решительным – устремленным куда-то, словно торпеда. Вместе с ним на палубу поднялись еще трое русских – пожилой мужчина и двое помоложе – то ли охранники, то ли помощники. Один из этих молодых – высокий худой мужик с кудрявой грязной шевелюрой – привлек мое внимание, но я не смог понять, чем именно: то ли ростом, то ли одеждой, то ли движениями. Впрочем, я слишком мало видел местных русских, чтобы сравнивать и к чему-то придираться.

Лисянский с Барановым удалились, но вскоре явился стюард и заявил, что «их благородие капитан-лейтенант просют к столу». Кого? Оказалось, меня и этого кучерявого мужика!

Расселись. Сервировка была, надо сказать, как в навороченном ресторане. Правда, вскоре выяснилось, что звали нас сюда вовсе не есть-пить, хотя по бокалу чего-то красного и налили.

– …это Нестор Абрамов, о котором я вам рассказывал, – продолжал свою речь Баранов, помахивая вилкой. – Он побывал в крепости и знает диспозицию колошей. Ну, покажь чертеж!

Мужик полез куда-то за пазуху, а Лисянский воспользовался паузой:

– Александр Андреевич, вы все-таки настаиваете на немедленных действиях? Без детальной разведки, без подготовки?

– Юрий Федорович! Мы же это с вами уже обсуждали: и то надо, и это! Кто бы спорил?! Но поймите вы: это ж колоши! Они ж дикие, они только силу разумеют! Да, вы оставили их без запаса пороха. Да, в подобной ситуации цивилизованные люди пошли бы на переговоры. Но эти! Если не согласились сразу, значит надо бить! Каждый день промедления им на пользу. Они ж понимают просто – раз русские сразу не напали, значит боятся! Здесь же по островам да проливам колошей живет несчитано. Коли этих побьем, остальные с нами замирятся. А коли мы тут церемонии разводить станем, так к ним подмога сбежится!

– Ладно, в конце концов, вам виднее, – вздохнул, соглашаясь, офицер. – Но не забывайте, что действовать придется в сумерках. Высокая вода продержится не более трех-четырех часов, после чего «Неву» придется отвести назад, чтобы не оказаться на мели. Эффективность нашего огня я не гарантирую – дистанция, вероятно, будет предельной.

– Ну, хоть попугать… Гляньте!

На изрядно помятом листе грубой бумаги довольно внятно чернилами был изображен кривобокий четырехугольник – крепостные стены. Внутри располагалось больше десятка маленьких прямоугольников – надо полагать, домов.

– Вот здесь и здесь – ворота, – указал вилкой Баранов, – а тут – две амбразуры для пушек. Верно?

– Истинно так, – кивнул Нестор, – а в огороже сей дырья имеются, чтоб, значит, с ружей стрелять.

– Что у них за пушки?

– Ну… – почесал затылок промышленный. – С чугуна, кажись, литы. Длины как отсель и досель. А в дуле дырка, ну, на взгляд, вот така!

– Фальконеты малого калибра, – определил Лисянский. – Много?

– Тока два видал, может, где ишшо заныканы.

– Гарнизон?

– Это чо ж?

– Ну, солдат, воинов там сколько?

– Э-э, ваш-бродь, нешто их сочтешь? В каждой барабаре человек с полста, а то и поболе. Да бабы, да детишки. Аки селедки в бочке набились!

– Однако… – Лисянский посмотрел на Баранова. – Больше пятисот боеспособных мужчин?

– Что ж, такое возможно, – кивнул правитель. – Сколь их тут есть на острове, все и сбежались. Они ж все друг за друга ответчики. А скажи-ка нам, Нестор, каки там колоши? Одного племени иль разные?

– Ну, Ликсандр Андреич, по мне так оне все на одно лицо.

– Одежда, оружие, краска на рожах у всех едина иль разная? Нешто не приметил?

– Э-э, кажись, малость разная. Кучкуются по своим, опять же. Одне, значится, с перьями, другие так ходют…

– А это вам зачем? – удивился Лисянский.

– Ох-хо-хо… – вздохнул Баранов. – Похоже, в крепости засели не одни киксади. Знать бы, что да как… А главный-то кто?

– Да тоен ихний, Катлиан кличут. Сказывают, превеликого геройства колош.

– Знаю такого. То – племянник Скаутлелта. А что ты там на берегу – под тыном-то видел?

– Дык, сказывал же!

– Еще раз расскажи – язык не отвалится!

– Судя по всему, – вступил Лисянский, – обращенный к нам склон почти открыт. Кроме редких кустов на нем нет препятствий для движения, но нет и укрытий. А что на той стороне, где вторые ворота?

– Да почти та ж песня – кусты да камни! – заверил Нестор. – Однако ж близ ворот и ниже тропа широка натоптана. Мнится мне, по ней на телеге, может, и не проехать, а пушку малую подтянуть можно.

– А почто? Сам же указал, с каких бревен стены рублены. Малым ядром не пробить!

– Дык, ваш-бродь, почто ж в стены-та пулять? Сказывал же: подтянуть пушки к воротам и долбить ядрами, покуда не развалятся. Оне ж с бревен потоньше связаны, чтоб значится, отвалить на сторону можно было. А коли пушек да припасу вдоволь сыщется, дык на те и на эти ворота враз навалиться – оно и ладно будет!

– Видали, каков стратег! – сказал Баранов Лисянскому, а потом обратился к промышленному: – Ну, ступай, покуда, Нестор. Нам тут с господином капитан-лейтенантом кой-что перетолковать надобно.

Едва промышленный вышел, Лисянский обратился ко мне:

– А вы что скажете, господин агент?

Такого поворота событий я не ожидал и слегка растерялся. Однако ненадолго – решил нырнуть, как головой в омут:

– Господин капитан-лейтенант, я уже пытался высказать свое мнение о происходящих событиях. Изложу подробнее. У вас статус представителя имперского флора, представителя державы. Здесь наблюдается конфликт инородцев и русских промышленников. Можно, конечно, считать резню, учиненную колошами два года назад, бунтом или мятежом. Однако такой подход правомерен, если они предварительно признали себя подданными его императорского величества. Было такое? – спросил я Баранова. – Если честно и по всем правилам – с присягой и прочее?

– Ну-у… – замялся правитель. – Открытый Лист Скаутлелту вручил… Договорились полюбовно, однако ж обманули мерзавцы!

– Вот видите! – перенес я внимание на Лисянского. – Правовые основы конфликта туманны и неоднозначны. По сути дела речь идет о нарушении личных договоренностей между сторонами. Вам бы, Юрий Федорович, встать над схваткой. Встать, как представителю державы Российской! Ну, скажем, собрать предводителей той и другой стороны, заслушать претензии, вынести решение – суровое, но справедливое. И уже для исполнения того решения использовать ваши ружья и пушки – наказать виновных! Глядишь, эти колоши и присягу принесли бы, и верными подданными короны нашей стали. А ежели их бить без разбора и спроса, то…

– Вон! – прервал меня Баранов. Кровь прилила к его лицу, он сделался почти страшен. – Вон отсюда, бл… сын! В железа его и пороть!

Противника, достойного удара кулаком, я перед собой не видел, но кое-что сказать в ответ мне очень хотелось. Однако я вспомнил о своей миссии, о грядущем гонораре и решил пока не рыпаться. Вместо этого вопросительно посмотрел на Лисянского – дескать, ты тут хозяин, что скажешь? Ничего капитан-лейтенант мне не сказал, но по взгляду его я понял, что тратил слова вроде бы не совсем напрасно. И еще – сейчас лучше встать и уйти, пока такая возможность есть.

Покидая каюту, я чуть притормозил и расслышал, что оставшиеся обменялись несколькими фразами на повышенных тонах, а потом беседа, кажется, вернулась в мирное русло.

На палубе было, конечно, сыро, промозгло и неуютно. На слабой волне вокруг шлюпа колыхалось множество разнокалиберных плавсредств, в основном двулючных байдарок. Вся эта флотилия, похоже, терпеливо ждала, чем кончится совещание властей предержащих. Суда стояли на якорях, а вот байдарочникам, что б оставаться не месте, приходилось подрабатывать веслами. И потому, как они это делали, мне показалось, что имеет место приливное течение.

Оторвавшись от созерцания пейзажей, я обнаружил, что на палубе бездельничаем не только мы с Нестором, но и еще двое матросов – с ружьями у противоположного борта.

– Ты кто ж такой будешь? – спросил я промышленного. – Откуда взялся?

– У колошей в полоне был, – пожал тот плечами. – Как корабли увидел, так до наших и сбег.

– И долго маялся? – посочувствовал я. – Как попал-то?

– Да, считай, два года. В партии Урбанова я был. Как колоши навалились, я сколь мог побил-порезал ворогов да и в лес сбег. Три недели аки зверь по лесам блуждал, оголодал совсем. Ну, пришлось сдаться – не помирать же!

«Однако, – озадачился я. – Промысловую партию Урбанова индейцы выследили в проливах и, напав ночью, почти поголовно вырезали. А было в ней 90 байдарок, то есть порядка 180 охотников-туземцев. В документах потери инородцев часто указываются приблизительно, но русских всегда перечисляют поименно. Так вот, при гибели той партии, вроде бы, ни один русский не погиб и не пропал. Там и русский-то, кажется, был только один – сам Урбанов, который спасся. Это раз. Второе: корабли тут давно, а этот парень появился, кажется, недавно. И третье: за два года в плену уж всяко, наверное, можно научиться различать по внешнему виду индейцев разных кланов, а этому все на одно лицо. И что это значит? Темная личность, однако… Может, шпиен?»

– И что, измывались сильно? – продолжил я расспросы.

– Нет, пожалуй. Неплохо жилось у колошей.

– А что ж ты их сдал-то с потрохами? Вон ведь, крепость – как есть – всю прорисовал!

– А ты по что за них страдаешь? – встрепенулся мой собеседник. – Сам-то кто будешь?

– Русский я. По найму для англицкого купчины места торговые тут присматривал, да не присмотрел. Теперь вот домой пробираюсь.

– Русский он, гы-гы! – засмеялся бывший пленник. – Тогда и я – чугач али коняга! Креол, поди?

– А тя колышет? – огрызнулся я. По моим личным правилам надо было бы дать ему в рыло, но я решил быть мирным до предела.

– Да хоть ефиопом будь, коли хрещеный! – махнул рукой Нестор. – А диких ентих я терпеть ненавижу. Неча им небо коптить!

– Ну, ты сказал! – осуждающе покачал я головой. – То ж божьи твари!

– Вши с тараканами тоже божьи! – начал, кажется, заводиться мой собеседник. – Это графья да бояре, что из палат носа не кажут, все указы пишут, все велят добром да лаской их привечать! Их бы самих-то рылом в дерьмо! Враз бы про ласку забыли!

– Эт чо ж ты так взъелся? – как бы всерьез заинтересовался я.

– А то! Годов я, может, больших и не нажил, тока кидало меня по свету – на трех стариков хватит. Насмотрелся я и на тех иноземцев, и на ентих – хрен редьки не слаще! Все оне за людей тока себя понимают. Коли ты не их кровей, так либо задницу лизать со страху готовы, либо в морду плюют!

– Не-е, паря, – растянул я пасть в улыбке, – видать, забидели тебя дикие! То-то ты и лютуешь!

– Меня так просто не забидишь! – насупился Нестор. – Жил у колошей – считай, как сыр в масле катался. И бабы, и жрачка – от пуза… Однако ж приспело время – давай, значит, меня черту ихнему на жареху! Шаманство великое учинили – за победу значит. Ну, кто одежку красиву тащит, кто харч несет, а хозяин расщедрился и лучшего раба не пожалел – хороша жертва для беса! У-у, сука!

– От, злодеи! – подначил я. – Ты еще припомни, сколь оне алеутов, кадьякцев да чугачей в позатом годе побили! Тока скажи мне по первости, что б ты сам творил, коли б к тебе на двор чужаки вперлись? А? Корову-кормилицу забили, курей переловили, в амбаре нагадили, а жену и дочек во грех ввели? Что, поклонился б им низенько да хлеб-соль поднес? А то б и служить пошел ворогам? А?

– Врешь ты все, страшила! – вскинулся промышленный. – Нет у них ни дворов, ни коров! Не трудом они кормятся, а жнут, что не сеяли! На готовом живут, да и то порой взять ленятся. Вся-то жизнь ихняя – на праздники обжираться, баб брюхатить да войны воевать! На хрена они нужны – хоть Богу, хоть людям?! Сатане если только в отраду!

– Угу, – кивнул я. – А наши-то лучше, да? Вся Компанья российская тут на бобрах да котах морских держится. И метете вы тех бобров, как метлой – пусто место оставляете! А чем завтра жить станете, то пофигу – хоть трава не расти!

– Компанья?! – окончательно разозлился мой собеседник. – А ведаешь ли ты, урода, сколь Компанья наша тех бобров берет?

– Откуда ж?!

– Оттуда! А люди сказывают, будто в хороший год наши на круг тыщщи три аль четыре шкурок бобровых в казну компанейскую сдают. А бусурманы – англичаны с бостонцами – тыщщ по десять али двенадцать вывозят! И кто тех бобров для них бьет? Да те ж колоши и бьют! За ром, за одеяла, за ножи железны да ружья с порохом! Уразумел?

Я попытался придумать простой и веский аргумент в защиту «диких» народов, но как-то сразу не смог. В голове крутились лишь христианские заповеди и что-то невнятное о гуманизме, об охране природы и непреходящей ценности любой культуры. Но как объяснить неграмотному промышленнику начала XIX века, зачем охранять природу и в чем ценность примитивных культур? А сам-то я это понимаю, если честно?

Чтобы сомнения меня не мучили, я задушил их на корню: «Так или иначе, но нечего всяким колонизаторам лезть в чужой огород! Ладно бы своей земли не хватало! А самое главное: ну, не могу я поступиться принципами! И аргументы тут не требуются!»

Придя к такому утешительному выводу, я обратил-таки внимание на то, что происходит вокруг. А на палубе шла суета, начала которой я как-то не заметил. Это был неплохой повод сменить тему беседы:

– Чой-то они забегали, не знаешь?

– Да, кажись, порешили начальники колошей боем брать, – с некоторым удовлетворением ответил Нестор. – Вишь, пушки на лодки грузят. Не иначе меня послушались – на берег их свезти хотят.

– Так уж и тебя! – буркнул я недоверчиво. – Ну-ка, я гляну…

Матросы бегали туда-сюда, что-то тащили и опускали за борт в лодки, пришвартованные у бортов. Я прошелся по палубе и некоторое время наблюдал, как из люка вытаскивают на поверхность деревянные емкости с матерчатыми кульками, похожими на большие сардельки. И вдруг я вспомнил, что это такое. А следом возникла идея – гениальная, самоубийственная и простая!

«Это – картузы, расфасованные заряды для пушек. Вроде бы, на судне их хранят вместе с основным запасом пороха в крюйт-камере. А на «Неве» она расположена… А, если?.. Черт побери, они сделали большую глупость, что не забрали у меня кинжал!»

Выгрузка закончилась, матросы вылезли наверх и уже собрались закрывать люк, когда я глянул последний раз по сторонам, отпихнул кого-то с дороги и рванулся вперед. В три прыжка я оказался возле люка и, не колеблясь, обрушился по трапу вниз. Там – в полутьме – кто-то был в количестве больше двух. Ближайший человек не успел шарахнуться и свалился под моим кулаком. Не останавливаясь, продолжая движение вперед в узком проходе, я сгреб второго матроса левой пятерней за мундир и приложил правой по лбу. Тело сразу обмякло, я хотел отпустить его, но впереди возник еще кто-то с оружием в руках. Тускло блеснул ствол с воронкообразным расширением на конце, и раздался крик:

– Стой! Стрелять буду!!!

– Стреляй, – буркнул я и швырнул вперед тело оглушенного матроса.

Выстрела не последовало, мои оппоненты завалились назад и в бок, так что я не сразу углядел, куда ударить, чтобы несостоявшийся стрелок перестал трепыхаться.

Далее следовал поворот и новый проход: «Еще стража будет или это уже все? Тут опять короткая лестница вниз. Проход и дверь в конце – вот она! Она ли? – с двух разгонных шагов я ударил ногой: – Ух, даже не колыхнулась! Ну-ка, еще разик… Стоп!» В последний момент я сообразил, что дверь отрывается, конечно, наружу, что ломиться в нее бесполезно, но… Но замок-то не заперт! Я выдернул дужку, распахнул толстую дверцу: – «Где? Что?! Где?!!»

Нет, я не собирался взрывать один из кораблей первой русской кругосветной экспедиции. И для самоубийства я еще не созрел. Просто… Просто в моей памяти отчетливо запечатлелось, что на деревянных парусных судах того времени пороховые погреба или крюйт-камеры тщательнейшим образом охранялись от огня. В случае пожара команда имела возможность быстро залить весь боезапас водой. Вот эту противопожарную приспособу я и искал: «Вряд ли это краник, подающий забортную воду, скорее бочка с затычкой на возвышении. Где она? Где?! Где?!! Здесь нет – в коридоре? Да!»

Нечто, похожее на затычки с железными поворотными ручками-рычагами, обнаружилось по бокам коридора возле самой двери. Это было логично – дверь можно и не вскрывать, пол же здесь под наклоном, а в самой крюйт-камере вообще почти на метр ниже: «Мог бы сразу сообразить и не возиться с дверью! – подумал я. – Ну-ка, посмотрим, много ль вы навоюете без пороха, конкистадоры российские!» Я ухватился руками за горизонтальный штырь – осталось повернуть и выдернуть!

Серая тень мелькнула справа и заполнила собой все пространство узкого прохода. Я уже почти провернул рычаг, когда мир взорвался снопом искр: бемс!

«Ой, б…!» – отпустив рычаг, я махнул правой рукой в сторону, отталкивая предполагаемого противника. Сам же подался корпусом влево – к прикрытой двери крюйт-камеры. Оперся о нее спиной и чуть пригнулся, привычно прикрывая лицо кулаками, а солнечное сплетение – локтями: «Что за хрень?! Похоже на нехилый удар кулаком в голову!»

Это были, конечно, не мысли, а соображения, мелькнувшие в сознании со скоростью света. Едва я принял защитную стойку, как на меня обрушился град ударов – хор-роших ударов!

Инстинктивно я повернулся к противнику чуть боком, готовясь прикрыть бедром пах на случай удара ногой. И этот удар последовал! Я бросил левую руку вниз, пытаясь ухватить противника за голень – это одна из моих «коронок»! Ногу его я не поймал, зато получил удар в челюсть, оказавшуюся открытой. Пришлось снова уйти в глухую оборону.

Собственно говоря, такой бой – рукопашный и без правил – это моя вторая профессия. Без всякой команды заработал внутренний таймер: «От начала «экшена» – от прыжка в люк – прошло секунд двадцать, «контакт» длится меньше десяти секунд. Он пытается ошеломить меня, заставить раскрыться. Работает очень интенсивно и, конечно, долго не выдержит. Сейчас будет пауза».

Так и случилось – противник притормозил, чтоб перевести дыхание, чтоб понять причину безуспешности своих усилий. И в тусклом свете масляных фонарей, забранных толстыми решетками, я увидел перед собой… Нестора!

«Вот же гад! Однако, время! Время! Он же сорвет всю мою затею!»

Оттолкнувшись спиной от двери, я ринулся вперед, заполняя собой все пространство узкого прохода – как поршень в цилиндре:

– А-а!

Он реагировал контратакой – очень грамотной и мощной. Я плохо прикрывался, уповая на свою «непробиваемость». А он бил по полной программе – на поражение.

Я буквально выдавил его из коридора, прижал спиной к трапу. И заработал сам. Парень оказался гибким и подвижным, как ртуть. Он бы ушел, он бы вырвался из этой месиловки, но деваться здесь было некуда! Я пробил его оборону, лишил последней свободы действий и, наконец, облапил, прижав руки к корпусу.

Вот здесь рефлексы шоумена меня подвели – ну, не «заряжен» я на убийство противника! Нужно было просто раздавить его грудную клетку – силенок бы хватило, но… Но я лишь стиснул его «в объятьях», лишая дыхания.

Где-то на границе моего сознания и подсознания ослепительно пульсировало: «Время! Время!!! Задержка – смерть. Спасение – скорость, порыв! Создать панику, пока не очухались! Ну же!!!»

И я ломанулся, ринулся, попер вперед, полностью доверившись инстинкту самосохранения.

Тело противника – прочь! По трапу вверх, вперед! Вперед и…

Бемс!!!

О-па-а-а…

Искры сверкнули и погасли: «Что это было?! Кувалдой в лоб? Уф-фф!»

В невинных играх, которыми я зарабатываю на относительно красивую жизнь, рефери обычно не останавливает поединок после нокдауна одного из участников. По моей рефлекторной логике далее должна следовать серия добивающих ударов и ликование публики. Однако в данном случае добивать меня никто не стал…

Я смог продышаться и понять «жизни обман»: «Похоже, я с маху врезался башкой в притолоку – в двухдюймовый дубовый брус. Не пригнулся, дурак… А на лбу у меня косточка-амулет, оно же таймер, оно же микрофон и видеокамеры. Этой фигней, надо полагать, я рассек эпидерму на лбу, и теперь кровь заливает глаза. Сколько секунд потерял?! Время!!!»

Пришлось дать свободу своей первобытной ярости – это было почти приятно…

Проход – люди – А-А-А!!!

Удар, тычок, рывок – прочь с дороги!!!

Свет – это трап на палубу! Людишки лезут сверху навстречу! За ноги их и вниз – один, второй!..

А-а-а!!! Вверх, прямо по телам!

Еще кто-то сверху! На! Вот так, сволочь!!!

С бездыханным телом матроса на плечах я вылетел из люка, наверное, как пробка из бутылки. Кругом зеленые мундиры.

– Стоя-ать!!! Всех взорву!!! – заорал я первое, что пришло в голову. Не знаю, как публика, но сам я почти оглох от своего рева. Этого показалось мало, и, в порыве вдохновения, я добавил экспромтом:

– Порох горит!!!

Скорее всего, психическая атака получилась удачной – в моем распоряжении оказалось несколько мгновений – даже не секунд! – когда никто меня не бил, не стрелял, не хватал. И я ринулся к борту – туда, откуда вылез час назад. И не ошибся: баркас был на своем месте и, даже, мой рюкзак и кираса валялись на носовой банке. А еще там было сколько-то матросов, офицер, пушка, ящики с зарядами и еще какой-то хлам. Все это я оценил и осознал мельком, важен был лишь вывод: годится!

Полуживое тело, послужившее мне щитом, я сбросил вниз – в лодку. Там сразу же грохнул выстрел, но я, все-таки, прыгнул следом. Угодил ногами на лавку гребца, которая с треском сломалась. Я завалился набок, сразу же начал вставать, понял, что не смогу и, используя все четыре конечности, устремился к офицеру.

Не знаю уж, что тут сработало в первую очередь: общее обалдение от моих безобразий или бортовая качка, вызванная падением двух человеческих тел. В общем, я успел добраться до лейтенанта раньше, чем он задействовал второй пистолет.

Это, конечно, был для меня не противник: маленький, хилый, испуганный. Я его схватил, рванул, скрутил – делов-то! Сложнее оказалось занять такое положение, в котором офицерское тело прикрывало бы меня от возможных выстрелов с борта «Невы». Поза получилась крайне неудобная, сзади в ребра больно упиралась доска. Однако я решил потерпеть и озаботиться более важным. Дотянулся до брошенного пистолета, взвел курок и картинно – прям как в кино! – приставил ствол к офицерскому виску.

Все! Конец первой серии…

Через фальшборт на меня пялилась зеленомундирная толпа народа, мелькали ружейные стволы. Однако никто в меня пока не целился, слезть по трапу в баркас не пытался. Матросы в лодке тоже вели себя смирно. До ближайшего из них было больше двух метров, так что внезапная атака с этого направления, вроде бы, мне не грозила.

Время шло – дыхание налаживалось, пульс замедлялся, адреналин рассасывался, баркас колыхался на волнах. Я решил предоставить следующий ход противнику, но он медлил – прошла минута, вторая…

«Нервы, конечно, у всех на пределе, но стоит ли так напрягаться? – подумал я. – Все главное уже сделано и исправить ничего нельзя. Лучше пока пообщаться с «ближним», а то он, кажется, очухался и собирается дорого продать свою жизнь».

– Тебя как зовут, лейтенант? – как бы между делом поинтересовался я.

– Как смеешь?!.. – дернулся он всем телом.

– Каком кверху! Смею, как видишь. Ты, главное, ручками-ножками не трепыхай, ладно? Пистоль твой заряжен?

– Да…

– Это хорошо. Только я в тебя стрелять не буду, не надейся. Если что не так, я тебе горло сломаю и отпущу. Ты будешь долго умирать в корчах и муках – обхохочешься! Понял?

– С…!

– Понял? – я чуть усилил захват.

– Понял, – прохрипел офицер.

– Мне лишний грех на душу брать не зачем, – заверил я его. – Будешь вести себя тихо, потом отпущу в целости. И станешь ты в боях и походах являть свою доблесть, крепить славу флота российского. Но, если желаешь, могу руки сломать и глаза выдавить – мне не трудно. Хочешь?

– Не надо…

– А тихо лежать будешь?

– Буду.

– Офицерское слово даешь?

– Да…

– Вот и ладненько!

Конечно же, я ему не поверил – кто знает, чего стоит слово, данное плебею, у которого чести нет по определению. Однако пауза, вроде бы, кончилась, и события начали развиваться дальше. Для начала над бортом появилась уже припухшая перемазанная кровью рожа Нестора. В ситуации он, кажется, разобрался сразу:

– Винтарь дайте!

– Чаво-о?!

– Ружье нарезное дайте! Я сниму его!

– Ща-ас! Не велено! Господин лейтенант там!

– Ничего с ним не будет! – заорал Нестор. – Ружье дай, сука!

– Лаяться?! – обиделся боцман. – Ща в рыло те будет, а не ружье!

– Ликсандр Андреич! Ваше благородие! – воззвал промышленный куда-то в сторону. – Уйдет ведь нехристь!

– Не ори! – спокойно сказал Баранов, подходя к фальшборту. – Политесу не знаешь – высоко-благородие я, а не хухры-мухры. Никуда этот гад не денется! А вы чо сопли развесили?! Придурки, б…! Колош поганый чуть корабль не взорвал, уроды! Всех пороть!!

Матросы вдруг исчезли. Над фальшбортом теперь виднелись только две головы – лысая Баранова и Лисянского в шляпе. До меня донеслось:

– …ради, надо отметить, что это вы, господин правитель, доставили сего дикаря и рекомендовали его мне.

– Ну, доставил, – признал Баранов. – Что ж вы так пороховой запас охраняете?!

– Согласно уставу! – пожал плечами офицер. – Я проведу, конечно, расследование, но… О столь изощренных самоубийцах я, признаться, еще не слышал!

– Юрий Федорович! – жалобно пропищал я снизу. – Не собирался я ничего взрывать! Просто хотел подмочить вам боезапас.

– Хм… Это зачем же? – заинтересовался капитан-лейтенант.

– А чтоб вы стреляли меньше, а думали больше! Без ваших пушек и Александр Андреевич, глядишь, угомонился бы!

– Я те угомонюсь, сволочь! – погрозил мне кулаком Баранов. – Бросай пистолет к черту!

– И что-о? Сразу пове-есите или сначала поро-оть будете? – проныл я и резко сменил тон: – Короче, дело к ночи! Господин капитан-лейтенант, прикажите доставить меня на берег и отпустить с миром. Иначе… Убитых среди личного состава пока нет, а будут! И лейтенант ваш богу душу отдаст первый! Я не шучу. А коли отпустите, никого пока не трону. Но, ежели потом на поле брани сойдемся, не обессудьте! Ваше решение?

Имея в заложниках второго по званию офицера корабля, можно было, наверное, покочевряжиться. Я уже придумал пару приемов, с помощью которых можно облегчить собеседникам процесс принятия решений. Однако эти выдумки не понадобились – приказано было отдать швартовы и отправляться на берег. Как только мы тронулись, я расстался с пистолетом, стал черпать свободной рукой воду из-за борта и отмывать от крови свой лоб, а самое главное, «амулет» с видеокамерами. Меньше чем через полчаса под дном баркаса зашуршала галька прибрежной отмели. А еще минут через пять я уже бежал по склону между кустов. При этом я удерживал деревянную кирасу под мышкой, а свободной рукой все пытался попасть в болтающуюся лямку рюкзака.

Наконец берег с баркасом скрылся из вида, зато раскинулся вид на залив – вместе со всем, что в нем находилось. Несмотря на пасмурную погоду, пейзаж был, наверное, очень красив, но меня больше заботило передвижение по нему плавсредств. Подобных маневров я, конечно, раньше не видел, но решил, что моя выходка планов командования не изменила: «Неву» буксируют поближе к берегу, а байдарочная публика явно собралась высадиться прямо под крепостью. «Интересно, сообразят ли индейцы им помешать – вот когда надо делать вылазку! А мне пора подумать, как попасть в крепость не получив пулю».

– Стой, где стоишь! – раздались за спиной слова по тлинкитски.

«Ну, вот проблема и разрешилась, – безрадостно подумал я. – Сейчас пристрелят и оскальпируют. Впрочем, может быть, просто отрежут голову – это у них считается более ценным трофеем».

– Стою и не двигаюсь, – ответил я и поднял руки. Кираса, естественно, упала на землю.

– Назовись! – потребовал некто.

– Куштака я – и будь доволен! Кто ты такой, чтобы знать мое имя? Стреляй! И Катлеан щедро наградит тебя… за скальп своего вестника! – надменно проговорил я и, чуть подумав, добавил: – Особенно, если ты дешитан.

В кустах слева и непосредственно за моей спиной обозначилось некое движение. Наверное, народ собрался на совещание. Некоторое время я стоял неподвижно, величественно сложив на груди руки. Однако это мне быстро надоело:

– Эй вы там! Выходите сражаться, если не трусы. Или проведите меня к вождю! Русские высаживаются на берег вместе с пушками – мне надо спешить!

Очевидно, мое пожелание совпало с решением индейских разведчиков:

– Пошли! – услышал я приглашение, после которого из-за куста ольхи возникла приземистая фигура с ружьем в руках и с перьями на голове.

Название «Крепость Молодого Деревца», наверное, было придумано в шутку. Во всяком случае, стена была собрана явно не из молодых елок. В общих чертах это выглядело так: два неошкуренных ствола с кое-как обломанными или обрубленными ветками кладутся рядом на землю. Сверху еще один ствол. К этой «пирамидке» вертикально прислоняются такие же корявые куски стволов метра по три-четыре с наклоном наружу. Чтобы они не падали с внутренней стороны опорные концы придавлены еще двумя стволами, а снаружи подперты слегами. Еще слеги проходят поверху, не давая свободным концам частокола разваливаться в стороны. Все это косое-кривое, щелястое-сучкастое сооружение кажется вполне неприступным – пытаться перелезть через такой «забор» желания не возникает. И поджечь его, наверное, трудно, поскольку дерево сырое. Разворотить такую конструкцию можно, скорее всего, только бульдозером, да и то не с первой попытки. Обращенная к морю «стена» была, наверное, метров 50–60 длиной. Внутрь меня провели через «главные» ворота в центре, которые представляли собой узкий извилистый ход между стволов, украшенных острыми обломками сучьев.

Народу внутри действительно было как селедки в бочке. Невольно возникала мысль о том, что будет, если здесь разорвется осколочный снаряд даже не очень большого калибра. Однако таковых на вооружении, кажется, еще не было. Жилища или барабары, как их называли русские, имели прямоугольную форму и, похоже, представляли собой полуземлянки. А я бы назвал их просто бараками: стены собраны из толстых плах или расколотых вдоль бревен, поставленных стоймя. Крыши двускатные, из-под коньков идет дым. В одно из таких жилищ меня и привели. Внутри я застал почти знакомую по кино и литературе картину: полутьма, костерок, вокруг сидят разукрашенные Чинганчгуки и решают вопросы войны и мира. Только что трубку не курят…

Перепад интенсивности освещения внутри и снаружи не был большим, так что я довольно быстро начал различать подробности интерьера и, главное, раскрашенные лица участников совещания. Надо полагать, главное заключалось в том, кто тут сидит и как они сидят.

Малый круг – ближе всего к очагу – образовывали люди пожилые и солидные. Катлеан, наверное, был самым молодым среди них, хотя и превосходил всех пышностью своего убранства. На берегу я видел его издалека, но здесь узнал безошибочно – по немалой ширине плеч и деревянному шлему, изображающему голову ворона, который лежал возле его ног на земле. Из прочих знакомых я узнал здесь только шамана Ртатла. Второй круг образовывали, наверно, персоны более мелкого калибра, но тоже важные. С некоторым облегчением я углядел там раскрашенное лицо Нганука. Мой «подопечный» сидел от вождя слева и чуть сзади. По-видимому, в таком размещении заключался глубокий философский смысл.

Один из сопровождавших меня воинов прошел вперед, склонился и стал что-то шептать на ухо Катлеану. Очевидно, известие заинтересовало вождя, он даже хотел оглянуться, но видно, удержался. В конце концов, он кивком отпустил докладчика и сделал рукой приглашающий жест – вероятно, в мой адрес. При этом он так и не оглянулся.

Мне оставалось гадать: действительно ли меня пригласили в круг? А если пригласили, то на какое место? Впрочем, я быстро сообразил, что этот «рекбус-кроксворд» мне все равно правильно не разгадать, поскольку тонкие нюансы здешних отношений мне неизвестны. А потому я остался стоять при входе, гордо распрямив спину и сложив на груди могучие руки: «И хрен я вам что-нибудь скажу, пока сами не спросите!»

Такое мое поведение вызвало легкое замешательство среди присутствующих. Однако вожди – или кто они есть? – лиц не потеряли, и вскоре продолжили прерванную беседу, не обращая на гостя внимания.

Они перебрасывались фразами разной длины, между которыми были долгие паузы. Все были абсолютно спокойны и невозмутимы. Простояв в позе статуи минут десять, я так и не смог въехать в подробности ожесточенной дискуссии, которая тут, как оказалось, велась. Участники называли многочисленные имена людей, названия куанов, родов и кланов, а так же географических объектов и исторических событий, о которых я не имел ни малейшего представления. Получалось вроде бы, что кто-то кому-то когда-то отдал чуть меньше, чем был должен, а кто-то какие-то условия выполнил целиком, но не полностью, или полностью, но не совсем.

В процессе этой мирной, но энергетически насыщенной, беседы снаружи донесся звук. Точнее серия звуков – этакие «бу-бухи». Следом за ними вбежал незнакомый индеец и что-то зашептал на ухо Катлеану. Тот кивнул и вестник удалился. Беседа продолжалась – в том же ритме, в том же темпе.

Прошла, наверное, пара минут, и знакомый звук повторился: бу-бу-бу-бух! До меня вдруг дошло: «Да ведь это с «Невы» бьют залпами! По нам! Лисянский – прекрасный офицер, у него вымуштрованная команда и пушкари перезаряжаются быстро! Ой, что будет!»

Но ничего особенного не случилось: вверху слева раздался треск, просыпалась труха, и на пол упало что-то тяжелое. Один из индейцев, сидевших в задних рядах, поднялся на ноги и вскоре явил пред очи вождей корявый чугунный шар примерно в два моих кулака размером.

– Это заговорили пушки большого русского корабля! – философски заметил Катлеан. – У них очень много железа. Надо будет собрать ядра. Бостонцы или англичане, наверное, дадут за них хорошую цену.

– Вряд ли ты обогатишься на этом, Катлеан, – возразил старик, сидящий напротив. – Этот калибр не подойдет «людям английского языка». Нам тоже.

– Посмотрим! – усмехнулся вождь киксади. – Но собрать надо. Из них можно делать якоря для каноэ и грузила для больших сетей. Иначе их соберут хуцнувцы.

– Ты все еще уверен, что Хуцнуву-куан выступит против русских?

– Они – мои друзья! – твердо заявил вождь. – Они дали нам порох и свинец.

– Ты не уберег их дар, Катлеан! – усмехнулся оппонент. – Скажи, почему они не отправили вместе с тобой воинов?

– Здесь и так шестьдесят воинов-дешитан! – парировал вождь.

– Однако хуцнуву может выставить десять раз по шестьдесят воинов! – покачал головой старик. – Где они? Чего ждет Черный Лось?

– Они придут, как только кончится праздник Последнего Лосося!

– Ты еще молод, Катлеан… – подал голос некто справа. – Ты плохо понимаешь тонкости политики. Люди хуцнуву не убивали русских и их рабов две зимы назад!

– Убивали!

– Конечно. Но правитель Баранов об этом не знает. Или не хочет знать, верно? Потому что он мудр и хитер. Почти как твой дядя Скаутлелт…

– Теперь я – вождь киксади! – чуть повысил голос Катлеан. – Я начал войну, которой хотят все! Русские приводят в наши угодья толпы своих рабов – алеутов и эскимосов с севера. Кому это в радость? Хуна-куан, Хуцнуву-куан, Кейк-куан и даже люди Стикин-куана готовы воевать с ними!

– Не бери на себя лишнего, вождь киксади! Эту войну начал не ты, а русский правитель Баранов! Не так ли? Да, наши люди хотят воевать с ним. Но в той же мере, они боятся его и готовы мириться. Вспомни, молодой вождь, что было недавно.

– Я ничего не забыл!

– Хотелось бы в это верить. Три зимы назад киксади – люди Ситка-куана – сошлись в смертельной схватке с дешитанами – людьми Хуцнуву-куана. Было много славных битв, погибло много героев, но никто не смог взять верх. А потом появились русские. Великий вождь киксади захотел стать сильнее своих врагов и заключил союз с русскими. Их вождь Баранов стал другом Скаутлелта. Он пустил их на свою землю, разрешил построить крепость в самом сердце Ситка-куана…

В отдалении очередной раз бу-бухнуло. Снаружи раздались крики. Вскоре у входа появился все тот же индеец с белым пером в прическе. Вероятно, в его обязанности входило дежурить у входа, собирать информацию и, время от времени, докладывать ее высокому собранию. Заметив вестника, Катлеан дал знак говорить для всех.

– Великий вождь, большой русский корабль опять стреляет из пушек. Ядро попало в жилище, убило женщину и покалечило двух детей. Или трех…

– Передай всем, чтобы спустились в ямы под полом, – немедленно отреагировал Катлеан. – Там ядра будут не страшны. Что еще?

– Много русских и их рабов высадились на берег. Они разбили там наши каноэ и разгромили склад с рыбой.

– Я же велел все убрать с берега! – взъелся было вождь киксади, но сразу же взял себя в руки. – Ладно… Говори дальше.

– Они выгрузили с лодок четыре пушки. Теперь тянут их вверх по склону. Они разделились. Одни подбираются к главным воротам, другие прошли вдоль ручья и идут к восточному проходу. Они…

Доклад был прерван новыми звуками – «бух-бух» справа и «бух-бух» откуда-то из-за торцевой стены барака. Вождь отреагировал на это вопросительным изгибом брови. Докладчик понял:

– Наверное, они решили стрелять из малых пушек с близкого расстояния. Вот и начали…

– В них уже можно попасть из ружей?

– Наверное, можно, – неуверенно ответил вестник.

– Тогда скажи всем: пусть люди тоже стреляют! Что еще?

– Возле малых пушек воины в зеленой одежде. Наверное, они с большого русского корабля.

– Это все?

– Н-нет… Две женщины и один воин говорят, что узнали маленького русского на берегу. Они говорят, что это сам Нанак – правитель Баранов!

– Однако… – похоже, что Катлеан несколько растерялся. Наверное, иметь такого противника для него было великой честью. Впрочем, он быстро взял себя в руки: – Узнай, как стреляют малые русские пушки, как действуют люди в зеленой одежде. Узнай и расскажи нам!

– Я исполню твою волю, вождь!

Индеец ушел, а неторопливая беседа больших людей продолжалась:

– Великий вождь киксади Саутлелт разрешил русским построить крепость в самом сердце Ситка-куана. Баранов смог убедить его в своей силе. Его люди стали жить здесь. И стали множиться обиды, нанесенные нам – разграбленные могилы, женщины, уведенные без выкупа, опустошенные охотничьи угодья, даже убийства уважаемых людей. Все это было…

– Это было, уважаемый Ткавлеергач, но было и другое. Скаутлелт помог бежать пленному шаману дешитан, когда его хотели убить его родственники. Ты помнишь эту историю?

– О, да, конечно! Тот шаман помог в переговорах. Мы славно повеселились на празднике заключения мира!

– Твои слова – истина. Но война с дешитанами кончилась, а русские остались! Они остались вместе с толпой их ненасытных наемников! Киксади пришлось тяжело – все люди стали смеялись над ними!

– Ну, может быть, это только Катлиан – племянник великого Скаутлелта – считал, что все смеются над киксади? – ехидно заметил старичок слева. – А, может, никто и не смеялся, а?

– В твоих словах нет истины! – не удержался вождь. – Многие кланы и куаны выставили своих воинов для той битвы!

– О, да! – сморщился в улыбке старый индеец. – Это была великая битва! Легко ли взять недостроенную крепость, которую никто не охраняет? Слава победителям! Вот только я не пойму, в чем тут воинская доблесть? Чем гордится наш великий вождь?

– Все правила чести были соблюдены! – заявил Катлеан, однако уверенности в его голосе было меньше, чем злобы. Невольно создавалось впечатление, что он просто оправдывается. – Сам Скаутлелт заранее поставил русских в известность, что война началась! Разве нет?

– О, да! Конечно, да! – мелко рассмеялся, тряся перьями, полнотелый персонаж, сидящий напротив. – Твой дядя не понял, что отдает на разграбление свои родовые угодья, а русский начальник не понял, что ему объявляют войну! Хи-хи и ха-ха!..

Данная дискуссия, безусловно, имела глубокий философский смысл и большое историческое значение, но… Но за стенами барака громыхала ружейная и пушечная стрельба. Там свершалось событие, описанное во множестве романов, изображенное на полотнах художников и даже увековеченное на тотемном столбе посреди современного американского города Ситка. Объединенные силы русских штурмуют индейскую крепость Молодого Деревца. Мне было обидно и горько находиться буквально в центре событий и не видеть этой грандиозной битвы: «Широкие массы общественности двадцать первого века о ней даже не знают. А узкие – которые знают – понятия не имеют, как на самом деле все происходило. В Интернете на запрос все время выскакивает батальное полотно с изображением мускулистых полуголых индейцев, которые устремляются навстречу атакующим русским. Катлеан там нарисован с молотком в руке, в русских летят тучи стрел… А я тут стою как дурак. Точнее, как статуя самому себе…»

И я принял радикальное решение: «Пойду-ка погуляю! А эти важные люди пусть и дальше совещаются!»

Никто меня не остановил, никто не сделал замечания, и я оказался на улице. А там плескалась война… Ни детей, ни женщин видно не было, зато одетых в доспехи, раскрашенных в цвета войны мужчин было полно. На головах у многих красовались резные деревянные шлемы, изображающие реальных или сказочных животных довольно жуткого вида. Эти «каски» явно были вырезаны из цельных кусков дерева – вроде капов – и, наверное, весили немало. Но, как говорится, кому на войне легко…

В детстве, помнится, я не раз слушал по телевизору воспоминания участников боев и сражений: мы, мол, здесь, а они – там, они на нас, а мы их с флангов! Вот теперь я сам оказался очевидцем, и что же я видел? Да почти ничего…

Никаких башен индейская фортификация не имела. Что там происходит за забором, изнутри было не ясно. Полторы или две сотни воинов беспорядочно распределились вдоль восточной и южной стен. Они занимались тем, что высовывали стволы ружей между бревен, стреляли и, отступив назад, занимались перезарядкой. Потом снова стреляли и снова перезаряжались. Пальба велась, конечно, не залпами, но некоторый ритм в ней все-таки был – то густо, то пусто. Некоторое время я наблюдал этот процесс, и у меня сложилось впечатление, что индейцы разряжают ружья, почти не целясь – лишь бы пальнуть поскорее в сторону противника!

Справа бабахнуло нечто более солидное. Потом и слева что-то грохнуло в аналогичной тональности. «Не иначе, заговорила индейская артиллерия! – догадался я. – Это надо увидеть!»

Для пушек в стене были проделаны специальные амбразуры. Орудие, которое я рассматривал, было установлено на примитивном деревянном лафете без колес, но с подобием полозьев. После выстрела пушку отбрасывало назад и в бок. Толпа индейцев накидывалась на нее, оттаскивала еще дальше назад и начинала чистить ствол и заряжать. Потом, дружно навалившись, орудие подпихивали к амбразуре, следовал выстрел, и все начиналось сначала. Выстрелы расчет приветствовал громогласными воплями, словно каждый раз они подбивали по вражескому танку. Отследив три «залпа», я так и не заметил процесса наведения и прицеливания хоть куда-то. Создавалось впечатление, что они просто азартно палят «в белый свет как в копеечку».

И тут я увидел нечто странное: чуть в стороне от всеобщей суеты, стрельбы и криков, прислонившись спиной к стене барака, сидел человек в индейском плаще и занимался тем, что отхлебывал некую жидкость из фляги и закусывал ее дымом из трубки!

Приблизившись, я некоторое время разглядывал это чудо: «Явно бледнолицый – сто процентов! И, к тому же, пьян в сосиску!»

Европеец заметил мое присутствие не сразу. Некоторое время он разглядывал меня и, вероятно, пытался понять, один перед ним человек или несколько. Наконец выдал:

– Хеллоу! Хау а ю?

– Со мной порядок, – ответил я по-английски. – А ты что здесь делаешь?

– Ром пью, – показал он мне флягу. – Ну и гадость! Не желаешь?

– До ужина я не употребляю. Ты с какого корабля?

– «Мери Старк», Ливерпуль. А ты?

– С «Биг Нантер», Бостон.

– Не слышал… Давно?

– Второй год. Что ж я тебя раньше не встречал? – решил я упредить вопрос в свой адрес. – Ты у киксади?

– Ага.

– Ну, тогда понятно, – кивнул я и уселся рядом с ним на бревно. – Я-то в Хуцнуву жил, на Ситке раньше не был. Тут как?

– Смотря с чем сравнивать… Дикар-ри кр-раснокожие!

– Домой не тянет?

– Что я там забыл?! Нет уж… Знаешь, как звали нашего шкипера? Морской Шакал! Он и есть шакал… Вот, помню, зашли мы в Кантон…

– Погоди! – остановил я грядущий поток морских баек. – Это ты, что ли, научил краснокожих стрелять из пушки?

– Не, это Джонни у нас пушкарь – вон он, на той стороне старается. Канониром был! А результат? Посмотри на этих уродов! Все сразу забыли к чертям свинячьим! Жгут порох в пустую… И лезть к ним сейчас бесполезно – как воевать начнут, сумасшедшими становятся! А-а…

Англичанин безнадежно махнул левой рукой, а правой поднес ко рту оплетенную флягу. Такое его философское спокойствие несколько меня смутило:

– Слушай, а если русские возьмут крепость?! Тебе что, жить надоело?

– Крепость? Ну, возьмут, наверное… Что ж, наймусь к ним. Говорят, они наших охотно берут. У них белых людей не хватает. Платят только мало…

– Правда?! – активно заинтересовался я. – Как думаешь, меня примут?

– А ты кто по морскому делу?

– Ну, матрос.

– Может, и возьмут, – вяло кивнул англичанин. – Ты запомни: начальник у них – Ба-ра-нов. Просись сразу к нему, пока скальп не сняли… – Рядом плюхнулось тяжелое корабельное ядро и осыпало нас фонтаном земли, мелких камней и щепок. – Ч-черт, выпить спокойно не дадут!

Некоторое время я размышлял над соблазнительной перспективой. А между тем выстрелы русских полевых орудий за стеной звучали все ближе. Кажется, стали даже различимы крики нападающих. Снаружи – недалеко от ворот – что-то активно загорелось, в небо повалил черный дым. Впрочем, пожар стал угасать на глазах – сырая древесина гореть не желала, а настоящий напалм, наверное, еще не изобрели.

Ничего принципиально нового англичанин мне не сообщил. По литературным данным я знал, что жизнь матросов на парусных судах, особенно английских, была далеко не сахар: ни тени романтики, только тяжелая однообразная работа, скверное питание и предельная скученность в замкнутом пространстве. На промысловые и торговые суда контингент «нижних чинов» подбирался еще тот – кому терять нечего. Естественно, такие «коллективы» управлялись способами, от гуманизма весьма далекими. После полугода в море многим матросам жизнь среди «дикарей» казалась раем. И «дикари» их принимали, поскольку такие бледнолицые дезертиры часто умели делать что-нибудь полезное. Впрочем, с русских кораблей народ тоже бежал за милую душу…

Среди прочего я увидел, что индеец, исполняющий роль вестника-осведомителя, в очередной раз нырнул в «штабную» барабару. Я решил, что случилось что-то новенькое, и последовал за ним.

Оказалось, что заседание в бараке продолжается, правда, уже более оживленно:

– …помогает их русский бог, а кто поможет нам, а? – вопрос был явно адресован шаману. – У русских стреляет меньше ружей, их пушки не могут пробить стены крепости, но у нас уже много убитых и раненых, а у них? Скажи, что такого мы не сделали, что духи войны не хотят смотреть на нас?! Что?! Я пожертвовал три новых лодки, пять лучших рабов и три мешка муки – этого мало?!

«Вот она, первобытная логика, – подумал я. – А простая мысль, что те же матросы целятся в противника, прежде чем спустить курок, им в голову не приходит. Однако, похоже, я появился кстати…»

Некоторое время Ртатл молчал – то ли выдерживал ритуальную паузу, то ли придумывал ответ. Наконец он разомкнул уста:

– Великий дух Скваанигоч обещал помощь.

– И где же она?!

– Вот! – последовал кивок в мою сторону. – Куштака, вышедший на землю. Его сила не знает пределов.

Теперь все уставились на меня, стоящего в величественной позе. Однако долго изображать экспонат мне не хотелось:

– Ты забыл, Серый Палтус, что я прислан помогать лишь юному воину из клана Бобра!

Теперь все дружно уставились на Нганука. Тот распрямил спину и гордо прикрыл глаза.

– Разве это не твоя битва… племянник? – почти заискивающе спросил Катлеан.

По моим сведениям для мужчин-тлинкитов родство дядьев и племянников имело даже большее значение, чем отцов и сыновей. Соответственно, племянник вождя – это почти принц или что-то в этом духе. Надо полагать, парень без меня времени не терял.

– Моя, – скромно ответил воин. – И ты, куштака, поможешь нам. Да?

– Куда ж деваться бедному оборотню?! – флегматично пожал я могучими плечами. Помолчал немного и обратился к Катлиану: – Скажи мне, о вождь, в случае нашей победы угодья клана Бобра действительно будут навечно принадлежать Нгануку? Его детям и внукам?

– Да, – с готовностью кивнул предводитель. – Вожди всех окрестных куанов готовы признать его право. В заливе Чистого Рассвета ни один бобр не будет больше убит без его разрешения!

– Что же нужно сделать для этого ему – Нгануку? – как бы между делом поинтересовался я.

– Стать героем! – подал голос ехидный старик из «малого» круга. – Только и всего, хи-хи!

– Так ли это, главные люди Ситка-куана, Хуна-куана и Хуцнуву-куана? – теперь уже торжественно вопросил я присутствующих. А сам мысленно ужаснулся: «Во что же это я влипаю?!»

– Это так! – твердо заявил Катлеан.

– Так… Так… Это – так… – один за другим негромко подтвердили присутствующие.

– Очень хорошо, – кивнул я, хотя был другого мнения. – Значит, пора начинать воевать, вождь Катлиан!

– В смысле?!

– Русские, кажется, уже добрались до стен. Ты ждешь, когда их пушки разобьют ворота? Или когда их рабы разберут стену? Пора начинать битву!

– О чем говоришь ты… куштака?!

– Все очень просто, – приосанился я. – Ворота к лесу, наверное, свободны. Нганук возьмет самых сильных воинов, выйдет с ними через эти ворота, обойдет склон и нападет на русских сзади. И как только он это сделает, великий вождь Катлиан откроет главные ворота и вместе со всеми воинами устремится на врага. Кучке русских с толпой алеутов и эскимосов не устоять перед яростью киксади, дешитан и кагвантанов!

Добрых полминуты присутствующие обдумывали мой блестящий план. А шум снаружи все усиливался – возможно, где-то дело уже дошло до рукопашной.

– Да, – выдал наконец Катлиан. Он поднял с земли свою грозную боевую шапку и водрузил ее на голову. – Мы так и сделаем. Только через Лесные ворота выйду я. А Нганук ударит, когда услышит мой клич. К оружию, люди!

Вождь поднялся на ноги, и следом за ним вскочили все присутствующие, кроме «больших людей», сидевших в первом круге. Этой «галерки» оказалось человек пятнадцать, и все они устремились к выходам, торопясь, вероятно, довести до личного состава решение командования.

Мы с Нгануком вылезли наружу последними и едва успели увидеть сбор отряда для вылазки. Он происходил стремительно и как-то спонтанно: вождь в доспехах и жутком черном шлеме на голове важно шествовал меж бараков к дальним воротам, а за ним в хвост пристраивалось все больше и больше воинов. Причем в руках у Катлиана действительно как-то образовался здоровенный железный молоток на длинной рукоятке!

Едва эта толпа скрылась за стенами жилищ, как сзади от стены раздался визг и жутко-ликующий вопль:

– Убил! Я нанака убил!

Индеец в полном экстазе вопил, прыгал и размахивал ружьем. Многие из защитников крепости своими воплями поддерживали его радость. Мы с Нгануком в едином порыве кинулись к забору и приникли к щелям, которых тут было в избытке.

Стало уже темновато, так что подробности пейзажа различить было трудно. Задний план составляло море. На нем прорисовывалось несколько компанейских судов и огромная, по сравнению с ними, «Нева» со спущенными парусами и Андреевским флагом на мачте. До нее отсюда было, наверное, около километра. А примерно в сотне метров от стен и чуть ниже по склону располагались две небольшие пушки, из которых, надо полагать, канониры били прямой наводкой по самому слабому месту в укреплении – воротам. Примерно на том же расстоянии в одиночку и кучками располагалось довольно много народа – кто-то перезаряжался, кто-то целился из положения «стоя». В данный момент человек шесть-семь оставили свои занятия и сгрудились вокруг одного – упавшего. Так – кучкой – они и стали удаляться вниз, то ли унося убитого, то ли уводя раненого.

Данное событие вызвало переполох среди штурмующих. Стрельба с их стороны почти прекратилась, люди перекликались, махали руками, ружьями или копьями. Однако из задних рядов возник человек в форме, на плечах которого поблескивали золотые полоски. Размахивая чем-то тонким и длинным (шпагой?), он начал что-то кричать, и дисциплина отчасти восстановилась – во всяком случае, пушкари споро продолжили заряжать свои орудия.

– Видишь человека с золотыми плечами? – спросил я Нганука, не отрываясь от амбразуры. – Достойная тебя добыча – попади в него!

Тут я сообразил, что такое созерцание – дело опасное, поскольку легко можно получить если не пулю, то щепку от бревна, этой пулей отбитую. От забора я отодвинулся и обнаружил, что моего соратника рядом нет – испарился! Впрочем, вскоре индеец вновь возник рядом, но уже с двумя ружьями в руках. Одно он подал мне:

– Нарезное!

Я отрицательно качнул головой:

– Нет. Все подвиги – твои. Я лишь помогаю.

– Угу, – кивнул Нганук.

– Главное, не торопись, – со знанием дела посоветовал я. – Дождись, когда он будет стоять на месте. И ствол положи на сучок.

– Знаю, – сказал индеец, деловито пристраивая ружье в щели между бревнами. – Я много смотрел, как стреляют русские.

Надо полагать, первый выстрел молодого анъяди «ушел в молоко». Индеец невозмутимо отставил пустую кремневку, взял другую и вновь замер.

Его выстрел на долю секунды опередил грохот пушек. Невольно складывалось впечатление, что радостный рев сотни индейских глоток приветствует результаты русского залпа, а не скромный хлопок английского ружья.

– Пляши! – сказал я сияющему Нгануку. – Пляши с ружьем – пусть все знают, чья пуля достала врага!

И он сплясал. Вот уж не думал я, что этот некрупный, в общем-то, парень, может так громко кричать и так высоко прыгать!

– Ну, все, все, – сказал я ему. – Угомонись! Битва продолжается. Пошли, посмотрим, что делается у других ворот.

А другие ворота были те самые, через которые нам предстояло делать вылазку, когда Катлиан ударит с тыла. Расклад был здесь примерно такой же: из-за стен индейцы ведут беспорядочную пальбу, а на расстоянии, чуть превышающем дальность прицельного выстрела, стоит русская батарея и ведет огонь по воротам. Ядра бревна не пробивают, а с грохотом отскакивают.

Вот тут-то до меня и дошел смысл этого занятия, показавшегося сначала бессмысленным. Ворота представляют собой щит полутораметровой ширины, сплоченный из нетолстых ошкуренных бревен. Он подперт изнутри добрым десятком слег и кусков бревен. Открыть эту затычку не трудно – убрать подпорки, щит упадет, и путь будет свободен. «Зачем по нему долбить ядрами? В надежде измочалить бревна? Да нет же, нет! Вся конструкция сделана без гвоздей, без плотницких изысков, все связано, скручено ремнями и веревками. И эта вязка снаружи ничем не прикрыта! Стоит перешибить ядрами основные тяги и конструкция развалится! Как же я сразу не догадался?! И тогда… Помнится, ручные гранаты были у русских на вооружении еще в восемнадцатом веке. Подбежать на расстояние броска, закидать защитников ручными бомбами и – вперед через открытые ворота!»

Кое-чего канониры здесь уже добились – в одном месте ремни вязки ослабли, и бревна слегка разошлись наверху. Я прикинул, сколько на это потребовалось выстрелов, и успокоился: «Даже если Катлиан подведет, до темноты они не успеют».

Однако штурмующие вели себя здесь несколько иначе. Матросы с «Невы» были впереди и стреляли из ружей только по команде. Примерно так: пушечный залп, затем с паузами два ружейных залпа и снова пушки. Не без удивления я заметил, что пушкари, разрядив орудия, каждый раз прокатывают их немного вперед, сокращая дистанцию до цели. Мне даже показалось, что командует ими тот самый офицер, который послужил мне живым щитом при бегстве с корабля. «Снять» его из ружья нечего было и пытаться – он ни секунды не стоял на месте, командуя пушкарями и одновременно пытаясь «построить» многочисленных ополченцев, которые команды понимали плохо. В общем, все бы ничего, но…

Но что-то мелькнуло на свободном пространстве между враждующими сторонами. Еще и еще раз – все ближе и ближе. Я стал всматриваться в этот странный объект и с удивлением обнаружил, что некий промышленный (судя по одежде) оторвался от своих и теперь стремительно приближается к стенам крепости. «Двигается он очень грамотно: пригибается, падает, вскакивает, делает короткие перебежки под разными углами, использует любое укрытие на местности – в такого и из автомата не вдруг попадешь! Ружья у него нет, но что-то он держит в руке… Перебежчик мог бы, наверное, место поспокойнее выбрать… Впрочем, свои в него, кажется, не стреляют, скорее уж пытаются прикрыть огнем… Чего же хочет этот придурок: кинуть гранату? Взорвать ворота? Глупости!»

Между тем камикадзе оказался совсем близко. За мгновение до того, как он скрылся из поля зрения и, соответственно, из простреливаемой зоны, я узнал его: «Это – Нестор! И в руке у него топор. Но зачем?! – озадачился я. Понимание пришло вместе с первым ударом по бревнам снаружи: – Ба-ли-ин!! Да он же рубит вязку на воротах! Сейчас они развалятся к чертовой матери! Без всяких пушек!»

– Нганук! – заорал я и, как оказалось, напрасно – парень был рядом. – Нганук, они рубят ворота. Надо им помешать – я сделаю это. А ты готовь людей к атаке и жди сигнала. Только не раньше!

– Да, – кивнул индеец, – я знаю.

Казалось, через крепостную стену меня перебросили не мышцы, а перенесла волна адреналина. Приземлился удачно:

– Стоять, сволочь!!!

Он дернулся, развернулся и оперся спиной о бревна, держа топор перед собой прямым хватом. Неплохой топор – с длинной изогнутой ручкой и широким отточенным лезвием. Таким, наверное, можно и побриться, и дерево свалить, и голову отрубить.

– Б…! – сказал Нестор. – Опять ты, гадина?!

Его левый глаз превратился в щелку, а грязное распухшее лицо, вероятно, вскоре должно было зацвести всеми цветами радуги. Однако пока еще синяки не налились цветом.

– Кидай топор, – потребовал я. – Может, жив будешь!

– Я те кину! На!

И началось…

Помнится, в каком-то старом комедийном фильме герои все требовали дать им место для драки. У нас такое место было – утоптанная площадка перед воротами. И, наверное, больше сотни зрителей – с той и другой стороны.

Еще там – в узких переходах «Невы» – я смог оценить способности этого парня. Они очень высоки – он просто самородок, какие изредка встречаются среди людей. При всем при том, я мог бы, наверное, убить его одним ударом, раздавить, сломать, как спичку, но… Но он, кажется, понимал это и не собирался предоставлять мне такую возможность.

Это – танец. Смертельный. Ни канатов, ограждающих поле боя, ни рефери, который может остановить поединок. У него длинные руки и топор, который позволяет еще больше увеличивать дистанцию. И он этим пользуется!

Выпад, выпад, еще выпад! Я ухожу, ухожу, уворачиваюсь! Стоит перехватить, поймать топорище – и ему конец. Но не могу, не могу – мимо, мимо, мимо!

Он слишком быстр! Черт побери, так не бывает! Но так есть! Я едва успеваю уходить от лезвия, да и то за счет увеличения дистанции! Сверху, слева, справа! Бл-лин, да что ж такое?!

Разошлись. Пауза. Дышим.

– Что, страшила, не нравится? – скалит он белые зубы. – Щас я тебя разделаю!

А я дышу. Мне нечего сказать. Бой – честный. Наши шансы равны. Со мной так бывало только в детстве. Потом я всегда был сильнее. Или ловчее… Но надо ответить!

– Хватит, мальчик, – по-кошачьи мягко я двинулся на него. – Хватит махать лапками. Пора умирать!

До «контактной» дистанции оставался еще шаг. Я выдернул кинжал из ножен на груди. Держа обратным хватом, поднял клинок на уровень уха:

– Пора умирать!!!

Его ступни в потертых торбазах чуть переместились – он перенес центр тяжести на другую ногу. Пошел замах топором с движением вперед и…

На этом изломе, в этом начале начал я успел – коротким движением руки метнул клинок ему в голову…

И вперед!

Прыжок, захват, поворот…

Он у меня за спиной, его предплечье в моей лапе. Проклятый топор – вот он!

Я на мгновение стиснул пальцы, мозжа, раздавливая его мышцы.

Надо было сразу сломать ему руку, потом бросить через спину и добить, но… Но проклятый топор буквально загипнотизировал меня! Я отпустил захват и ребром ладони ударил вдоль рукоятки под лезвие – есть!

Наверное, я перестарался – выбитый из руки противника инструмент, крутясь в воздухе, улетел куда-то вдаль. Но захват был отпущен, а взять новый уже невозможно…

Крутанулись-развернулись, где-то, как-то… И вновь мы оказались друг перед другом – теперь уже на «кулачной» дистанции. Только смертоносного барьера, который меня сдерживал, больше не было. Можно дать себе волю – я и дал…

Казалось, у него осталась единственная возможность, единственный шанс – держать предельную дистанцию, используя длину рук. Но ведь и я не дурак!

Противник вдруг исчез – на мгновение…

И сразу мощный удар по затылку. Из глаз моих брызнули искры. И почти без паузы в голову спереди – хрясть, хрясть, хрясть!

«Нет, блин, в нокдаун тебе меня не вогнать!»

Я обрушил град ударов куда-то в пространство – туда, где он должен быть. Несколько раз даже почти попал!

Это – всего пара секунд, и вновь мы стоим, карауля каждое движение друг друга. Стоим и дышим.

«Господи, да это же был удар пяткой в затылок – в прыжке с разворотом корпуса на триста шестьдесят градусов! Нет, ну надо же?! Да ведь такие детские штучки со мной давно уже не проходят! Просто не ожидал, ну никак не ожидал!»

Надо было его как-то обмануть – пора заканчивать! Ничего умнее, чем оттеснить противника к стене, чтобы лишить свободы маневра, мне в голову не пришло. Я двинулся по дуге вперед и вправо. Он тоже начал было двигаться и…

И я остановился, опустил кулаки, растянул пасть в улыбке: «Он мой! Добить или живым взять?»

– Допрыгался, милай? Ножку зашиб? Уй-уй-уй!

– С-сука! – из горизонтального пореза на его щеке текла кровь, но он этого не замечал.

– А выеживаться не надо, – победно ухмыльнулся я. – Когда с серьез…

– Р-а-а!!! – раздалось где-то сзади. – Ура-а!!!

На всякий случай я отошел на пару шагов назад и оглянулся: «Здрасте! Они пошли в атаку! Дружной толпой и с радостными криками. Пушки за собой таща. Это лейтенантику, наверное, неймется. Надо было его все-таки слегка покалечить, а то уж больно шустрый оказался – ишь, как шпагой машет!»

Впрочем, ничего у них не вышло. Буквально через десять метров цепь атакующих остановилась и начала разваливаться. Зато рядом – за стеной крепости – стрельба прекратилась и начал нарастать шум, в который сливались боевые вопли индейцев разных кланов. Еще через несколько секунд полуразвалившиеся ворота крепости рухнули внутрь, и наружу повалила орущая, воющая, ухающая толпа разукрашенных дикарей с кинжалами и копьями в руках. Ворота были узкие и многие, торопясь в битву, просто лезли через забор.

Эта толпа захлестнула нас как… Ну, типа цунами, что ли… В общем, поединщикам стало не до битвы – лишь бы с ног не сбили! Я подумал, что надо, все-таки, этого черта скрутить, доставить куда-нибудь в спокойное место и выяснить, кто же он такой на самом деле и откуда взялся. Однако было поздно – фигуру Нестора я разглядел уже вдалеке. Сильно прихрамывая, он бежал впереди индейцев, и было похоже, что до своих добраться он все-таки успеет. «Вот жеж, блин! – почти беззлобно ругнулся я ему вслед. – Прямо Терминатор какой-то! Неистребим и живуч, как хрен знает что!»

Вообще-то я – индивидуалист по жизни, поскольку единственный на свете и неповторимый. В этой связи участвовать в массовой драке мне никак не хотелось – как говорится, без меня большевики обойдутся! Кроме того, на общение с придурочным промышленным пришлось потратить немало духовных и физических сил, так что требовалась пауза для восстановления ресурсов. И совсем уж пустячок: на моем левом предплечье – наискосок от запястья до локтя – имел место довольно глубокий порез, из которого обильно текло. «И что же с этим делать?! – всерьез озадачился я. – Ведь так и кровью истечь можно! Зашивать, однако, надо… А чем и как? О, вспомнил! У меня же в аптечке есть спецпластырь, который липнет на любую поверхность! Мне ж говорили, что его можно использовать вместо швов! Н-да? А где та аптечка? А за забором в крепости валяется – вместе с моим волшебным рюкзаком и кирасой!»

Прежде, чем покинуть поле боя, я, зажимая пальцами рану, прошелся по склону и подобрал топор – инструмент, способный в одно касание так вспороть шкуру, вызывал у меня уважение.

К счастью, рюкзак мой никуда не делся. Правда, его уже с интересом разглядывали индейские детишки. Я грозно рыкнул на них: марш домой и что б носа на улицу не казали! Пластырь оказался хорош – тяп, ляп, и рука как новая! Правда, собственной кровью я угваздался с ног до головы. Но раз уж залез в анналы, стал вспоминать, что там у меня еще есть полезного? И вспомнил: очки! Точнее некое подобие бинокля с просветляющей оптикой – то, что сейчас и надо.

Подобрав какой-то дрын и используя его как подпорку, я кое-как вскарабкался на забор, укрепился там и стал озирать батальное полотно. К вечеру небо очистилось и, несмотря на поздний час, что-то видно еще было, особенно в «очках». Какую-то часть событий я пропустил, так что о них пришлось догадываться, экстраполируя наблюдаемый пейзаж.

Основную массу «русского» десанта составляло, конечно, туземное ополчение – алеуты, кадьякцы, чугачи. Вооружены они были, в основном, копьями, но я заподозрил, что это просто промысловые гарпуны. Данной публики было, наверное, в несколько раз больше, чем русских промышленных и матросов вместе взятых, однако вперед она, конечно, не лезла. Наступали штурмующие прямо от берега, а также сбоку – от маленькой речки, впадающей в залив. Эта «боковая» группа подверглась нападению разом и с тыла, и с фронта. Туземные ополченцы, естественно, сразу кинулись бежать, даже не вступая в контакт с противником. Русские промышленные, не будь дураки, устремились следом за ними. Доблестным морякам ничего не оставалось, как тоже сматывать удочки, точнее увозить пушки, пока они не достались противнику. Расстояние было небольшое и обе партии соединились на склоне. Надо полагать, произошло изрядное столпотворение, в результате которого к берегу побежали уже все.

Это был бы полный разгром, но нашлись-таки герои… Рискуя свалиться, я встал в полный рост, вытянул шею, подправил фокусировку прибора и разглядел-таки, что там происходит.

Из командиров на ногах осталось только двое. Офицер руководил погрузкой в лодки артиллерии и раненых. А еще кто-то – да ведь это же Нестор!!! – с несколькими матросами и десятком русских промышленных пытались отсечь туземных ополченцев от их байдарок и понудить-таки драться с индейцами. Наверное, этот мужик, кроме бойцовских качеств, обладал нехилыми организаторскими способностями: его длинная фигура мелькала то здесь, то там, и беспорядочная толпа на глазах обретала форму и смысл, вытягиваясь многослойной дугой, ощетиненной ружьями и копьями. Прошла, наверное, всего пара минут, и сокрушительный порыв индейцев завяз в толпе противников, которые никак не хотели отдавать свои скальпы. Вскоре враждующие стороны вообще разомкнулись и перешли к дистанционному бою – при помощи ружей. Со стороны индейцев это было, конечно, ошибкой. Теперь они медленно теснили своих врагов к берегу, а те огрызались огнем, причем довольно эффективно. Похоже, этот гадостный Нестор сумел разделить стреляющих и заряжающих, а каждый индеец оставался на самообслуживании.

Мне стало обидно и горько: «Два раза была возможность добить эту сволочь! Теперь конкистадоры смотаются почти без потерь, завалив берег индейскими трупами! А ведь один удар моего кулака, и десант был бы разгромлен в пух и прах! И никогда – или очень долго! – в этих проливах не появились бы промысловые партии!»

Плюясь и матерясь от досады на самого себя, я слез с забора, подобрал рюкзак и топор, пнул ногой кирасу и, выбравшись через ворота, уныло побрел к берегу.

Пока я шел по опустевшему полю боя, которое, впрочем, «полем» назвать было никак нельзя, с «Невы» трижды грохнули залпы орудий. Их смысл угадать было не трудно: «Лисянский, конечно, пытается прикрыть огнем отступление своих. Наверное, лодки уже на воде, и он бьет по берегу, благо ядра туда долетают…»

Вскоре навстречу мне стали попадаться группы индейцев, поднимающиеся от берега к крепости. Некоторые тащили раненых или убитых. Потом я увидел на верхушке невысокой скалы, ступенькой торчащей из склона, несколько неподвижных фигур в боевых плащах и высоких шлемах. Оказалось, что это индейские командиры озирают дело рук своих. Церемониться с ними мне не хотелось:

– Ну что, великие воины, одолели врага? Слава героям, мать вашу…

– Катлеан и Нганук выиграли битву с русскими! – гордо сказал кто-то. – Бледнолицым не помогли огромные пушки и толпа трусливых рабов!

– Слышь, ты, Катлеан, – я совсем обнаглел от тоски и досады, – тебе хватит победы в этой битве или ты хочешь выиграть войну?

– Мы победили, куштака! – спокойно и гордо сказал вождь.

– Ага, победили… – хмыкнул я. – Послушай, великий вождь, правитель Баранов вел сюда своих людей несколько месяцев. Этот большой корабль добирался сюда почти год. И ты думаешь, что теперь они уйдут? Не смеши меня!

– Что говоришь ты?! – в голосе вождя прорезалось некоторое беспокойство.

– Правду!

– Нанак жив, – неожиданно поддержал меня стоящий рядом Нганук. – Он сам садился в лодку – многие видели это. И зеленый воин с золотыми плечами жив. Я только ранил его!

– Во-во, – вздохнул я. – Война только начинается.

– Русские промышленные, эскимосы и алеуты очень трусливы, – уже по-деловому заговорил вождь. – Нам незачем их бояться. Но зеленые воины с корабля очень опасны. Они действуют как один и ничего не боятся.

– Я рад, что ты заметил это, – печально вздохнул куштака. – Только они не воины, они – солдаты.

– Что это значит?

– То и значит… С одним зеленым справится любой индеец. А десять зеленых солдат разгонят сотню твоих воинов!

– Возможно, ты прав, куштака, – признал индеец. – Я хочу, чтобы они ушли – мы не начинали войны с этим кланом! Я готов помириться с ними, готов дать подарки. С остальными мы справимся.

– Ушли?! – несколько оторопел я. – С чего бы… Хм…

«А ведь верно мыслит этот Катлиан! Не факт, конечно, что без такой поддержки Баранов отступится от архипелага Александра, но… Вбить клин между ним и Лисянским мне пока не удалось. Что же может заставить капитана увести отсюда корабль? Дефицит продуктов и воды? Жратвы у них на борту, наверное, хватит на год-два, а воду они легко добудут на берегу, прикрываясь артиллерией… Большие потери личного состава? Но Лисянский своих людей на убой не пошлет… Тогда что же, что?!..»

– Племянник, – обратился вождь к Нгануку, – ты знаешь русских лучше меня. Что означает белая ткань, которую они подняли на корабле? Это знак скорби по погибшим?

Сумерки густели, но белое пятнышко второго флага на мачте еще можно было рассмотреть.

– Н-нет, пожалуй. Цвет их скорби – черный. А белый – знак мира. Может быть, русские хотят разговаривать?

– О чем?

– Понимаешь, дядя, им нельзя бросать своих людей. Наверное, они хотят, чтобы ты разрешил им забрать своих мертвых и раненых.

– С чего бы я разрешил?! – искренне удивился Катлеан.

– Ну, у них так принято… – несколько растерялся Нганук. – Мы, наверное, можем потребовать что-нибудь за это.

– Да? Это уже интересно… – призадумался вождь. – А может, они уйдут навсегда, собрав своих мертвых?

– Не знаю. Вряд ли…

– Я тоже так думаю, – кивнул Катлеан. – Но прислать своих людей для переговоров они, наверно, не решатся. А из наших к ним на корабль никто не пойдет – все помнят урок Барбера!

«Еще бы им не помнить, – мысленно усмехнулся я. – После разгрома Михайловской крепости английский капитан захватил на своем корабле индейских парламентеров. Одного из них – вождя – потом публично повесили на мачте».

– Я бы рискнул, дядя, – сказал вдруг Нганук. – Русские – другие.

– Все бледнолицые очень похожи друг на друга… – раздумчиво проговорил Катлиан. – Ты это серьезно?!

– Да.

И вдруг мне в голову пришла идея – опять простая и опять самоубийственная. «Впрочем, – я поскреб ногтем амулет на лбу, – может, и не самоубийственная. Осталось всего-то часа полтора. Зато совесть будет чиста – сделал тут все, что мог!»

– Я пойду с ним! – заявил куштака.

Катлеан повернулся и некоторое время рассматривал нас. Наконец выдал:

– Ладно. Но тогда не медлите! Я отправлю с вами четырех воинов.

– Понадобится кусок белой шкуры, – напомнил Нганук.

– Да, конечно, – кивнул вождь.

На берегу мы оказались вдвоем. Надо было дождаться, когда воины пригонят за нами каноэ. Волна на пляж то накатывала, то уходила, и у меня все никак не получалось толком умыться и смыть уже засохшую кровь. В конце концов я плюнул на это дело – в Сколково отмоюсь, если проживу еще полтора часа!

– Слушай, парень, а когда вода начнет течь?

– По-моему, уже начала. Или вот-вот начнет.

– Интересно, как ты это определяешь, если у тебя нет расписания приливов?

– Я это чувствую, как и все – что в этом такого? – удивился Нганук. – А «расписание» – это что?

– Неважно. А важно, что у меня есть для тебя в запасе еще один великий подвиг, – заявил я соратнику. – Ты как?

– Я готов, – пожал плечами индеец. – А что надо сделать?

– Да так, пустячок. Немножко поплавать – ты же в воде как рыба. А чтобы было не холодно, я отдам тебе свою водяную шкуру. Она, кажется, безразмерная.

– Твою шкуру?! – всполошился герой. – И я стану куштакой?!

– Да не бойся ты! – рассмеялся я. – Ничего с тобой не случиться – она же не волшебная. Потом просто снимешь и выбросишь!

– Ну, давай, если иначе нельзя…

К моему удивлению с «куштаковой кожей» парень освоился довольно быстро. А на спине у гидрокостюма нашлись какие-то петельки, в которые очень удобно помещается рукоятка топора. Ободренный успехом, я всучил парню еще и спасжилет, наскоро объяснив, как им пользоваться.

Океанский шлюп был облеплен маломерными судами со всех сторон, как кусок кое-чего мухами, однако место для нас нашлось. Без всякой команды гребцы выполнили изящный маневр – выписав полукруг, каноэ притерлось к борту «Невы» на единственном свободном участке. Жизнь тут бурлила: в свете разнообразных фонарей и факелов что-то с лодок поднимали на борт, а что-то опускали. Эта суета меня порадовала – наверняка никто не заметил, что на подходе в нашей лодке одним пассажиром стало меньше.

Нас встречали четверо матросов с ружьями. «Хорошо хоть пушку на нас не навели», – мысленно усмехнулся я и подумал, что перед началом действий хорошо бы помолиться какому-нибудь богу или духу, только вот какому? Поскольку ничего не придумалось, я просто провентилировал легкие и полез по веревочному трапу наверх.

Встреча на палубе была помпезной: четверо с заряженными ружьями и еще трое, у которых в стволы воткнуты штыки. Мундиры у всех грязные, кое-где порванные и заляпанные кровью, «садистские» воротники расстегнуты. Ребята прямо из битвы – чуть что, и привет!

– Нож сымай! – сказал матрос с бантом на шляпе. – И чо там еще есть – кидай все на палубу!

– Вы очень вежливы, господа! – светски раскланялся зверообразный колош, перемазанный кровью. – Извольте – все, так все!

Кинжал я снял и швырнул матросам под ноги. Стянул через голову плащ и тоже бросил его на палубу. Следом полетела и набедренная повязка.

– Вы довольны, господа? – вид моей обнаженной волосатой туши заставил, похоже, всех присутствующих на палубе бросить свои дела. За спинами «встречающих» засветились клинки палашей, или как там назывались эти железки у моряков. Я поднял руки и повернулся на 360 градусов: – Изволите обыскать? Прошу! В заднице у меня пистолет, а во рту граната! Ну, кто смелый?

– Ну, ты эта… Не того… Не выеживайся!

– Вы забыли добавить: «господин колош»! – глумливо заявил гость. И вдруг рявкнул: – К капитану веди, гад! Всех порву!!!

– Нехрен орать! – ответили мне в том же тоне. – На баб своих ори, сволочь!

– Не понял?! Ты что, быдло трюмное, на меня бочку катить?!

– Отставить!! Слышь, ты, га-аспа-адин, твою мать! А ну, прикройся на хрен! Прикройся, пока те уд не оторвали! К едрене фене! Надевай свою рванину!

– От такого слышу, – солидно ответил я, надевая плащ. – Ты не виноват, что драный козел поимел твою маму!

В задних рядах загоготали – значит, данный раунд я выиграл. Это был экспромт – конечно же, я не имел ни малейшего представления, как морская служилая публика общается между собой. Зачем это нужно, пока было не ясно, но совсем уж чужим они теперь меня, наверное, считать не будут…

В кают-компании было чисто, светло и строго. Орать, блевать и ругаться матом здесь было просто немыслимо – интерьер обязывал. Лисянский был отутюжен, чист, строг, собран – прямо луч света цивилизации посреди вонючей тьмы первобытного варварства. «Интересно, сколько человек обслуги трудятся над таким его имиджем? – невольно подумал я, с хлюпом утирая сопли забинтованной рукой. – А это что за персонажи?»

Дело в том, что капитан-лейтенант сидел за столом не один. Тут присутствовал лейтенант в грязноватой закопченной форме – прямо с поля боя. И трое штатских. Один из них, судя по умному лицу и хорошей одежде, был ни кто иной, как сам Иван Кусков – главный помощник и доверенный человек правителя Баранова.

Лисянский поднял голову. Холодный и властный взгляд капитанских глаз пробирал, казалось, до селезенки. Под этим взглядом хотелось втянуть живот, встать по стойке «смирно» и сказать: «По вашему приказанию прибыл!» Однако я удержался и сделал ответный выпад – нагло усмехнулся ему в лицо (мой профессиональный прием, отработанный перед зеркалом!) А потом я принял серьезный вид, поклонился и на кембриджском диалекте XIX века начал:

– Добрый вечер, господа! Простите за беспокойство, а также за мой непрезентабельный вид. Возможно, меня извинит то, что обитать мне приходится среди диких варваров. Однако меня тревожит, что среди присутствующих я не вижу Александра Андреевича. Здоров ли его высокоблагородие господин статский советник? Зная его неуемный нрав, душа моя в тревоге: неужели он участвовал в сегодняшней баталии?!

– Б…! – прошипел лейтенант и начал вставать из-за стола.

– Пе-тя! – тихо и властно сказал Лисянский. А потом добавил шепотом: – Сидеть, лейтенант!

– Наверное, после столь бурных событий, вы погружены в тревоги и хлопоты, – продолжал я как ни в чем ни бывало. – Уверяю вас, господа, сегодняшний инцидент не стоит внимания столь высокопочтенной публики. Ну, постреляли, ну, немножко подрались и разошлись с чувством собственного достоинства. Уверяю вас, это лишь ссора домохозяек на огороде, а не битва народов. Все можно уладить миром, поверьте мне!

Закопченный лейтенант продолжал проявлять признаки беспокойства – ему явно хотелось увидеть меня мертвым или в кандалах. А память моя дала сбой: «Судя по всему, это – П.П. Арбузов. Но как же его звали полностью?! А, была – не была!»

– О, простите меня! – горестно взмахнул я руками. – Господин лейтенант совсем не говорит по-английски?! Только по-французски, да? Простите! – я перешел на французский. – Господин лейтенант, вы явили сегодня чудеса доблести! Если бы не стечение несчастливых обстоятельств, крепость была бы ваша! Честь и слава героям!

Похоже, я перебрал. Но что делать – мне нужно было время! Хоть немного… Как-то там Нганук?

– Сидеть, лейтенант! – прорычал Лисянский по-русски и стукнул кулаком по столу: – Это – приказ!

– Да он же издевается, с-сука! Вязать его и в карцер!

– От-ставить, я сказал!

– Слушаюсь!.. Б…

Капитан в задумчивости потер гладко выбритый подбородок. Потом он подпер его ладонью и стал меня рассматривать – прямо-таки с научным интересом. А я, соответственно, его. Наконец его благородие принял какое-то решение и изрек – твердо и властно:

– Господин агент, извольте впредь говорить здесь по-русски! Если, конечно, не хотите, чтобы… М-м-да! И потрудитесь объяснить цель вашего визита! Иначе… М-м-да!

– Вас понял, господин капитан-лейтенант, понял! – с готовностью ответил я, подобострастно кивая и пятясь к двери. – Ваше благородие, я все объясню и проясню – не сомневайтесь!

– Итак? – сурово нахмуренные брови, грозный взгляд. – Мы слушаем!

По моим прикидкам времени уже прошло достаточно, так что можно было кончать комедию и начинать трагедию. Я распрямил спину, прислонился плечами к косяку двери и величественно сложил на груди свои мускулистые волосатые руки:

– Господа, волею судеб мне приходится исполнять роль посредника между враждующими сторонами. В первую очередь, я могу предложить руководству российских сил отправить баркас или шлюпку на берег и забрать раненых и убитых. Безопасность личного состава в данном случае я могу гарантировать.

– Что вы понимаете под гарантиями? – немедленно последовал вопрос.

– Себя, – очень солидно ответил я. – Доверенное лицо вождя киксади Катлеана, лучший друг его преемника Нганука. Воины в каноэ охотно подтвердят мои слова. Этого вам не достаточно? Тогда, наверное, мой вес и значение среди ваших противников сможет прояснить лейтенант Арбузов, не так ли?

Это, наверное, был удар ниже пояса: никогда я не видел, чтобы человек мог бледнеть и краснеть по очереди, но очень быстро.

– Спокойно, Петя! – пристукнул по столу Лисянский и вновь обратился ко мне: – Допустим, мы вам верим. И что?

– Юрий Федорович! – проникновенно и мягко сказал я. – Да ничего! В этой части Тихого океана сейчас вы самый главный начальник. Не считая Крузенштерна, конечно. Вот и принимайте решение! Там осталось, наверное, два-три ваших матроса и полтора десятка раненых кадьякцев и чугачей. Сейчас вам их отдадут, а завтра они будут оскальпированы или растащены по индейским поселкам в качестве рабов. Я ни на чем не настаиваю, я просто информирую. Если пошлете бот или катер, пусть поднимут белый флаг на мачте. Индейцы будут что-то кричать, что-то спрашивать. Ответ простой: «Нганук и Скаутлелт! Скаутлелт знает!» Тогда они не будут стрелять. Может быть, сами приведут раненых, кого не добили. Можете рискнуть, а можете оставить их на произвол судьбы – воля ваша. А мне бы хотелось узнать, как поживает Александр Андреевич?

– Его высокоблагородие господин Баранов ранен в руку. Рана тяжела, но для жизни не опасна. Свои полномочия в этой баталии он передал мне! – отчеканил Лисянский. И без перерыва: – Свистать всех наверх! Бот и ялик готовить к отплытию. Белые флаги поднять!

Капитан в очередной раз озадачил меня направлением своего взгляда – поверх моей головы. «Блин, да что ж там такое?! – воспользовавшись возникшей суетой, я отлепился от притолоки и глянул вверх. А там – рядышком – висели барометр и хронометр. – Во-от в чем дело! Он отслеживает время! Прилив-отлив! Он проторчал в этом заливе больше месяца в ожидании Баранова и, конечно же, вел гидрографические наблюдения. Ему надо вовремя увести отсюда судно!»

Кто-то куда-то перемещался, в дверях возникали разнообразные нижние чины и, получив краткие указания, исчезали. На какое-то время всем стало не до меня и я, присмотрев нечто, похожее на табуретку, сел у стола с краю – приглашения от них не дождешься! Мне даже спать слегка захотелось, но я взбодрил себя мыслью, что самое интересное только начинается.

Кажется, снаружи кто-то куда-то отплыл. Ситуация стабилизировалась. Опять тяжелый взгляд стальных глаз русского офицера уперся в бегающие глазки туземного проходимца – наверное, таким я и представлялся.

– Это все, с чем вы к нам прибыли?

– Отнюдь, – очень серьезно сказал я. – Предлагаю вот прямо здесь и сейчас составить договор между Российской империей и Ситка-куаном. Договор о правах и обязанностях, о разграничении полномочий, разделе угодий. Примерно так: индейцы предоставляют землю для русского поселения, плюс угодья для выпаса скота и организации огородов, выделяют места для ловли рыбы. Русские обязуются прекратить промысел бобров в проливах и оказывать Ситка-куану военную помощь в случае конфликтов с соседями. Право добывать здесь пушнину имеют только индейцы. Ее скупка осуществляется по установившимся ценам. Формальных препятствий для составления такого акта, кажется, нет. Вы здесь являетесь полномочным представителем империи, а вождя киксади – самого влиятельного клана Ситка-куана – на переговорах представляю я. Но подпись свою под документом я не поставлю – пусть это сделает сам Катлиан.

– Вы в своем уме?

– Надеюсь.

– Вы предлагаете добровольно отказаться от пушнины Русской Америки?! Чтобы все скупили бостонцы и англичане, да? Однако…

– Юрий Федорович! Кто виноват в том, что у нас нет достатка товаров, нет морского транспорта? У них есть, а у нас нет? Это колоши виноваты в том, что наши господа акционеры тратят прибыли на предметы роскоши? Нормальные люди значительную часть этих прибылей тратили бы на развит ие! На строительство океанских судов, прокладку путей по суше, организацию производства товаров для народного потребления! Конкуренция во всем мире давно стала нормой жизни – ведь XIX век на дворе!

– Я офицер флота Его Императорского Величества, а не торгаш! – гордо, но как-то не очень уверенно заявил капитан-лейтенант.

– Юрий Федорович, по моим сведениям вы один из самых грамотных и умных людей своего времени. Сейчас вам выпала возможность изменить политику Российско-американской компании. Решайтесь! Иначе рано или поздно держава лишится этих владений! Это нужно доказывать?

– Н-нет, пожалуй… Но причем здесь я?!

– А кто же должен принимать решения? Кто? Александр Андреевич Баранов? Да, он бессребреник и прекрасный организатор! Но правление Компании попросту эксплуатирует его таланты, живет за счет них! Такая огромная структура не может, не должна держаться на одном человеке! Я понимаю, что вы не хотите брать на себя лишнюю ответственность. Тогда, может быть, ее возьмет на себя его превосходительство камергер Резанов? Вы ведь знакомы с этим блестящим сановником, не правда ли?

Лицо Лисянского передернулось гримасой отвращения, однако он быстро взял себя в руки:

– То, что вы говорите, мне кажется разумным. По крайней мере, отчасти. Но такие вопросы не решаются сходу!

– Придется решать, Юрий Федорович. Времени нет ни у вас, ни у меня.

– Это почему же?

– А вот потому!.. – печально вздохнул я и развел руками.

Как оказалось, вовремя: огромный корабль вдруг слегка дернулся и голоса наверху стали очень возбужденными. Капитан-лейтенант буквально закаменел лицом:

– Подождите пару минут. Мне надо отдать некоторые распоряжения.

– Подожду, – охотно кивнул я потрогал амулет на лбу – зарубок на нем больше не было.

Лисянский вернулся минут через пять:

– Черт знает что… Охренеть можно… – бормотал он пробираясь на свое место.

– Что такое?! – я как бы пробудился от дремы. – Только не говорите, что оборвался якорный канат!

– Е…, … ……!!!

– Спокойнее, Юрий Федорович, спокойнее! Это же не последний якорь на вашем судне, правда? Наверное, канат перетерло камнями…

– Какие, к черту, камни?! Тут узость – рифы справа и слева, но здесь дно чистое! Мы подошли сюда для стрельбы. Сейчас пора уходить на рейд, но…

– Ялик и катер еще не вернулись? Буксировать нечем?

– Какое, на хрен, буксирование?! Мы чуть не приняли скалу левым бортом! Течение же! Черт знает что…

– А продублировать? Ну, там, другой якорь…

– Я приказал отдать второй с носа. Надеюсь, удержит. Ничего больше сделать нельзя, только просить: Господи, спаси и сохрани! Вот так вот, господин агент!

– Да-а, – сказал я и зевнул, перекрестив рот. – Опасна морская служба. Просто страшно подумать, какая на вас лежит ответственность…

Бемс!

Насмерть принайтовленный к полу стол оказался свернут на сторону. Лисянский, рыча что-то невнятное, исчез из каюты. Рюмки-тарелки-бокалы свалились в кучу. Правда, разбились не все… Я понял, что здесь делать больше нечего, и стал пробираться следом за ним: «Как же мне сейчас нужен нормальный таймер! Ну, сколько, сколько осталось?! Пять минут или двадцать пять?»

На палубе был, наверное, аврал – того и гляди с ног сшибут! Я переместился в сторонку и попытался оценить ситуацию: «Корабль фиксировали на месте два якоря. Передний канат лопнул. Немедленно спустили второй якорь, и он принял на себя нагрузку. Пока этим занимались, ни с того, ни с сего лопнул канат кормового якоря. Теперь судно сносит и разворачивает. Кажется, слева по борту на пределе видимости уже показалась верхушка рифа. Если второй кормовой якорь зацепится за грунт, если успеют выбрать слабину каната, то «Нева» будет спасена. Впрочем, сейчас ветер слабый, волны почти нет, так что вряд ли корабль получит серьезные повреждения. Хуже другое… Не известно, сколько у Лисянского запасных якорей, но терять их ему нельзя – в этой части Тихого океана новый якорь достать негде, только если в Китае. А плавать без них нельзя!»

Я пробрался на нос, перевесился, сколько мог, через фальшборт и стал всматриваться в темную воду. И вскоре увидел то, что хотел: из-за борта появился некто, похожий на тюленя, осторожно плывущего по самой поверхности. Нганук подобрался к толстенному просмоленному канату, наклонно уходящему в воду, ухватился за него руками и стал осматриваться, готовый нырнуть в любую секунду. Вот он заметил меня. Я кивнул и поднял ладонь в успокаивающем жесте: все, мол, в порядке, действуем по плану! Он отпустил правую руку и вскоре в ней оказался мой трофейный топор. «Да, – подумал я, – этой штукой, наверное, удобнее всего. Ни ножом, ни пилой с этой веревочкой не справится. Однако мне пора…»

К Лисянскому я подобрался удачно – рядом никого не было. Я вежливо взял его пальцами за локоток – так, чтобы при необходимости блокировать сразу плечо и предплечье.

– Опять вы?! – дернулся офицер. – Какого черта?! Я же сказал…

– Юрий Федорович! – перебил я. – Настало время решений. Сейчас вы потеряете третий якорь.

– Что-о?!

– Что слышали. Это – диверсия… – мне пришлось сжать пальцы, как тиски, чтобы удержать его на месте. – Спокойно, ваше благородие! Все можно еще исправить!

– Ты что несешь, сукин сын?!

– Спокойно! Договор с индейцами!

– Убери руки!

– А вы дослушайте! Вы сей момент даете слово, что составите договор по моей схеме. Завтра пригласите на переговоры Катлеана и Нганука. Нганука – обязательно. Он хорошо говорит по-русски и знает грамоту. А я остановлю атаку – прямо сейчас. Якоря со дна вам индейцы потом достанут. Решайтесь! Если не хотите потерять корабль. Ну!

– Это подлость!

– А забрасывать ядрами детей и женщин не подлость? Я жду!

– Да.

– Это слово…

– Даю слово дворянина и русского офицера!

– Ну и слава Богу! Прикажите залп по левому борту. Это будет сигна…

– Колош!!! – раздался крик за моей спиной. – Колош канат режет!!!

Я отпустил захват и оглянулся – длинная фигура в парке с багром в руках метнулась к борту. Нестор перехватил древко, примерился, замахнулся…

Давненько я так не прыгал…

Удар о палубу.

И красная муть в глазах – раздавить, порвать гада!!!

А-а-а!!!

А он верткий, скользкий – никак не взять, не схватить! Ну же! НУ!!!

Как-то он извернулся, подтянул колени к груди и разогнулся как пружина, отпихивая меня прочь.

Не уйдешь, гад!!!

Мы вскочили одновременно. Противник рядом – вот его парка. Схватить и все!

Хрясть! Хрясть!

Бить мне в голову – только пальцы ломать! На! На, заполучи, гад!

Мимо… Мимо… Да что ж такое?!

Ага, встал!

Удержать меня на дистанции ослепительными ударами в голову Нестор не мог – не та у меня голова. Отступая, он уперся спиной в фальшборт – и ни вправо, ни влево. Я уже не соображал, что, где и как. Понял только, что никуда он теперь не денется, и ринулся вперед.

Наверное, он успел подсесть, пропуская мою тушу над собой и направляя вверх. Встретив на пути пустоту, я полетел за борт…

Вот только успел-таки левой ухватить его за одежду, крутануть его парку на кулак!

В воздухе меня почти перевернуло через голову и с маху шмякнуло о борт. Но захвата я не отпустил, и в воду он рухнул за мной следом…

Холодового ожога я не почувствовал – я вообще ничего не чувствовал, кроме одного: держу, не уйдет!

Рванул на себя – вплотную. Правой вперед и вверх. Вот она – его голова, волосы. Взял! Теперь назад и в сторону – сейчас хрустнут шейные позвонки! А-а-а!

Тошнотворная, парализующая боль вспыхнула, казалось, во всех местах сразу. Рефлекторный вдох – и в легкие хлынула вода…

Ослепленный болью и яростью, я кашлял, хрипел, рычал, плевался и захлебывался собственной рвотой. А вокруг – под стартовым куполом Сколково – стояли люди в белых халатах и в форме. Они стояли и смотрели, как на стерильно чистом полу корчится чудовище…

«Все повторяется… – расслабленно подумал я и вдохнул воздух свободы. – Опять вечер, опять ведомственная автостоянка и старенькая «семерка», в котором умный бесстрашный старик ждет меня!»

– Быстро ты отделался на этот раз, – сказал Владимир Николаевич, когда я уселся на сиденье. – Неужели ничего тебе не сломали и не оторвали?

– Вам все шуточки, – обиженно буркнул я. – Чуть с жизнью не расстался, чуть самого дорогого не лишился! Уж лучше бы я Святогорову козью морду на ринге делал!

– Еще успеешь, – усмехнулся старик и завел двигатель. – Никуда твой соперник не денется!

– Да пошел он в задницу! – легкомысленно махнул я рукой. – Стану я всякой мелочью пачкаться! Лучше я в нашей библиотеке ремонт сделаю и трубы поменяю. А потом организую кружок юных историков – на общественных началах. Благо зарплата мне теперь не скоро понадобится.

– Это хорошо! – кивнул мой собеседник. – Давай постоим немножко, пусть мотор прогреется. Ты теперь, наверное, невыездной?

– О чем вы, Владимир Николаевич! – рассмеялся я. – Все наши подписки аннулированы, все карты раскрыты. Итог, правда, не ясен… Хотите расскажу?

– Валяй!

– В общем, как оказалось, в договоре о продаже владений Российско-американской компании полно темных мест и двусмысленностей. Еще в период холодной войны наши затеяли международный суд по этому поводу – в общем, сделали Штатам предъяву. Те согласились на разборку, но при условии неучастия в этом деле общественности – в смысле без прессы, без репортажей и прочего. Вот с тех пор и заседают.

– Однако!

– А правила у них такие – хоть сто лет заседать, пока окончательный вердикт присяжные не вынесут. Я уж подробности излагать не буду – самому-то мне, если честно, они не очень интересны.

– А что, не так уж и глупо, – задумчиво проговорил Владимир Николаевич. – Что бы там суд ни решил, но Аляску России никто, конечно, не вернет. Однако решение в нашу пользу оч-чень даже можно использовать во внешней политике. К вопросу о тех же Курилах, к примеру… Совсем не плохо задумано!

– Короче, – продолжил я свой рассказ, – эти заседатели все рассмотрели, все прожевали, но мнения у них разделились поровну. Как бы нужен еще какой-нибудь аргумент в чью-то пользу. Ну, или против, конечно. В этой связи – уж не знаю с чьей подачи – вспомнили про «Сколково. Хронотуризм».

– Да что ж тут знать-то, – усмехнулся старик. – Это и ежику понятно…

– Ну, чего не знаю, о том врать не буду, – пожал я плечами. – Только заинтересованные стороны решили скинуться и заслать в самое интересное место-время нескольких агентов – подсобрать информацию. Причем, информацию в основном морально-этического плана – кто кого больше обижал, кто был хороший, а кто плохой.

– Ага: злые англичаны-американы всех спаивали и обирали, а добрые русские всех кормили и защищали.

– Или наоборот! – продолжил я его мысль. – Да, примерно так. Но наши, сами понимаете, пока держат монополию на хронотуризм. Потому и поставили условие, чтобы в прошлое отправлялись только наши граждане. Любой отбор, но что б обязательно россияне!

– Это понятно, – кивнул Владимир Николаевич. – Если какой иностран гробанется, то визгу будет на весь свет – никакая секретность не поможет. С нашими людьми проще. И много вас таких набрали?

– Как оказалось, четверо. Только мы друг о друге ничего не знали. Да и о настоящей цели не ведали: задание было вступить в контакт с возможно большим количеством исторических персонажей. Ну, типа, взять интервью, зафиксировать деяния, то-се…

– Надо полагать, вас отбирали по принципу антагонизма, по душевным склонностям: один, за красных, а другой за белых, один экуменист, а другой ортодокс. Не так?

– Ну, пожалуй, вы правы, хотя… Да, наверное, так и было!

– Ну, и как? Ты справился?

– Вроде бы, – неуверенно ответил я. – Претензий, кажется, не было – материал приняли, медицинскую помощь оказали, деньга перевели. Чего еще желать?

– Не знаю. А что плохо?

– Да… Понимаете… Как-то мне за себя неловко… Теперь и не пойму, что ж на меня нашло такое…

– Да ты говори, говори, Саша – легче будет.

– Понимаете, я же урожденный тхо-Найгу. Палеолитический охотник. Знаете, какое у меня самое-самое вкусное детское воспоминание? Это когда после большого покола мне достался кусок мяса жеребенка. Еще неродившегося! До сих пор как вспомню, так слюнки текут… В общем, не сентиментальный я изначально… А тут прихватило меня с каланами, заклинило! Ну, не могу я допустить, что б этих зверушек почем зря били! Не могу! Это как детишек в яслях отстреливать… Попытался хоть как-то развести ситуацию… Чуть не гробанулся…

– Ох-хо-хо, Саша, – вздохнул Владимир Николаевич, дослушав мои стоны. – Я ведь предупреждал тебя и не раз! Следи, следи за собой! Рефлексируй, анализируй, ищи истоки своих желаний, понимай их. В твоем случае «хочется» или «не хочется» – не повод для действий или бездействия! Ты же неандерталец, у тебя наших тормозов нет, зато ума хватает! Так думай сначала!

– Стараюсь, – вздохнул я. – Только не всегда получается.

– Тогда поехали.

По обочине в сторону города шел человек. Заметив свет наших фар, он остановился.

– Давайте подвезем его, Владимир Николаевич! – попросил я.

Старик разглядел мою широкую улыбку и поинтересовался:

– Знакомый что ли?

– Ага. Его зовут Натан. Хороший человек.

– А что у него с руками?

– Да пальцы переломал. Об меня.

– Значит, и правда, хороший…