Вторжение началось в полночь.

Это, собственно, не было вторжением в полном смысле слова, просто лихой набег на разведанный дозорами в лесных дебрях виргинского берега реки лагерь мятежников, но двум тысячам мужчин, ожидающим переправы через серо-голубые воды Потомака, грядущая стычка представлялась чем-то гораздо значительным, нежели какой-то «набег». Схватка за рекой была их шансом доказать, насколько ошибаются злопыхатели. «Мальчики-колокольчики», так окрестила этих солдат одна из газет, — идеально вышколенные, но слишком чистенькие и прилизанные для пороха и грязи настоящих сражений. Но сегодня ночью «мальчики-колокольчики» будут драться. Сегодня Потомакская армия предаст огню и мечу лагерь мятежников и, если всё пойдёт хорошо, стремительным броском займут город Лисбург, лежащий тремя километрами дальше. Томясь ожиданием, бойцы воображали себе, как вытянутся физиономии жителей виргинского городка, когда, проснувшись поутру, они обнаружат «Звёзды и полосы» Соединённых Штатов, вновь гордо реющие над селением; а войско тем временем уже будет катиться на юг, и дальше на юг, пока мятеж не будет подавлен, и в Америке вновь не воцарятся мир и благолепие.

— Чёртов болван! — раздался сдавленный вскрик с берега, где рабочая команда спускала на воду лодку, принесённую с канала, соединяющего Чесапикский канал и Огайо.

Кто-то из носильщиков посудины поскользнулся на мокрой глине, отдавив носовой частью лодки ступню сержанту.

— Орясина косорукая! — отскочив в сторону, ругнулся сержант.

— Извини, а? — нервно сказал виновник инцидента, — Я же извинился, слышь?

— Заткнитесь оба! Тихо! — офицер, облачённый в новёхонькую серую шинель с красивой алой подкладкой, спустился к ним и помог спихнуть лодку в свинцовую речную воду, затянутую туманом, в котором терялся противоположный берег. Сверху на пыжащихся солдат с чистого неба взирали полная луна и звёзды, яркая россыпь которых казалась верным предвестием успеха. Стоял октябрь, душистый месяц, когда в воздухе витают ароматы яблок и дыма, когда изматывающая летняя жара уступает место прохладе, что обещанием скорой зимы побудила солдат надеть новёхонькие, с иголочки, шинели того же, что и дымка на реке, цвета.

Первые лодки неловко соскользнули с берега. Загремели в уключинах вёсла, плюхнулись в воду, и посудины с людьми стали таять в тумане. Вздорящих между собой вполголоса людишек, волокущих по суглинку утлые челны, дымка таинственным образом превратила увенчанные острыми штыками силуэты благородных воителей, неслышно растворяющиеся в ночи, всё ближе и ближе к неясным теням вражеского берега. Приказавший сержанту заткнуться офицер задумчиво смотрел им вслед.

— Интересно, — пробормотал он, обращаясь к окружающим, — Ночь, наверно, точь-в-точь, как та, в которую Вашингтон переправлялся через Делавер?

— Той ночью, полагаю, было холоднее. — заметил второй офицер, недоучившийся студент из Бостона.

— Нам тоже холодов недолго ждать, — качнул головой первый, носивший майорское звание, — До Рождества каких-то два месяца.

Когда майор шёл на войну, газеты трезвонили, что с мятежом будет покончено ещё до осени, но теперь офицер не был уверен, что встретит в кругу семьи, с женой и их тремя детьми, Рождество. В сочельник они собирались всем приходом, пели гимны, и лица детей освещали фонари на длинных шестах, а затем были традиционные горячий пунш с порцией жареного гуся. Рождество обычно проводили на ферме родителей жены в Стоффтоне, где катались на санях в облаках снежной пыли, и детский смех мешался со звоном бубенцов на конской сбруе.

— Очень подозреваю, что организация у Джорджа Вашингтона не хромала, в отличие от нашей. — съязвил лейтенант из студентов.

Звали его Холмс, и он был умён достаточно, чтобы это вызвало уважение у вышестоящих, и не достаточно, чтобы не вызывать у них же порой раздражение. Вот и сейчас майор буркнул, неприязненно покосившись на лейтенанта:

— С организацией у нас всё в порядке.

— Конечно, конечно. — поспешно согласился с начальством лейтенант Холмс, кривя душой.

Да и как иначе? Три полка войска северян при помощи трёх жалких лодчонок предполагалось переправить с мэрилендского берега на островок, откуда ещё на двух челнах солдат будут перевозить на более близкий к острову берег виргинский. С одной стороны, полки высадятся на том берегу в точке, самой близкой к лагерю южан, но с другой лейтенант Холмс никак не мог взять в толк, почему нельзя было организовать переправу полутора километрами ниже по течению, где путь не преграждал остров? Может быть, гадал лейтенант, переправа осуществляется именно здесь, потому что в столь неудобном месте высадки мятежникам никак не придёт в голову организовать засаду? По крайней мере, иного объяснения лейтенант Холмс измыслить не смог.

Но, как бы ни были загадочны причины выбора столь странного места для переправы, цели операции вопросов не вызывали. Войскам предписывалось вскарабкаться на высокий обрывистый виргинский берег и, ударив по лагерю мятежников, взять в плен как можно больше конфедератов. И пусть некоторым южанам удастся при этом улизнуть, ничего страшного. Беглецам преградит путь другой отряд янки, что пересекает сейчас реку восемью километрами ниже по течению. Те силы должны перерезать шоссе, ведущее из Лисбурга в штаб-квартиру мятежников под Сентервиллем и, не дав противнику отступить, обеспечить Северу хоть и маленькую, но победу, заодно уж и доказав, что Потомакская армия способна на большее, чем просто блистание на парадах. Захват Лисбурга при этом был бы желателен, но главной целью вылазки являлся не он. Главным было доказать, что Потомакская армия готова бить мятежников, бить и побеждать.

Потому и скользили теперь лодки в тумане вперёд-назад. Каждая, казалось, уплывала навсегда, и у сгорающих в нетерпении на мэрилендском берегу людей создавалось впечатление, что их ряды нисколько не убывают. Первым переправлялся 15-й Массачусетский, и кое-кто из 20-го уже побаивался, что те захватят вражеский лагерь задолго до того, как на землю Виргинии ступит нога представителей славного 20-го Массачусетского полка. Всё шло медленно и бестолково. Приклады винтовок грюкали о планшир и ножны штыков цеплялись за кусты, когда солдаты переваливались через борта лодок. Около двух утра выше по течению отыскался более вместительный баркас. Его привели к месту переправы под иронические комментарии изнывшихся от ожидания бойцов. Лейтенант Холмс опасливо подумал, что шум может переполошить врага на той стороне, но секунды шли за секундами, а ни тревожных криков, ни выстрелов не доносилось с обрывистого лесистого берега, зловеще встающего за островом.

— У этого острова есть название? — полюбопытствовал лейтенант у майора, с такой тоской констатировавшего близость Рождества.

— Остров Гаррисона, если не ошибаюсь. Да, точно, остров Гаррисона.

Лейтенант Оливер Венделл Холмс-младший

Название звучало чересчур обыденно, как на вкус лейтенанта Холмса. Он бы предпочёл, чтобы место, где предстояло принять боевое крещение 20-му Массачусетскому, именовалось более героически, вроде звенящего металлом «Вэлли-Фордж» или благородно-скромного «Йорктауна»[1]. Название должно было хорошо смотреться как на страницах исторических трактатов, так и на знамени полка, а банальное «остров Гаррисона» не годилось ни для первого, ни для второго.

— А холм тот? — с надеждой спросил лейтенант, — На том берегу?

— Боллз-Блеф. — ответствовал майор к разочарованию Холмса.

М-да, думал лейтенант, словосочетание «стычка у Боллз-Блеф» вызывает ассоциации, в лучшем случае, с покером, но уж никак не годится для боя, которому суждено открыть череду ожидающих Север оглушительных триумфов.

Холмс вместе со своей ротой ждал. Из 20-го Массачусетского им предстояло первыми переправиться на противоположный берег и, соответственно, первыми вступить в схватку (разумеется, если 15-й уже не разогнал всех мятежников). В преддверии боя людей бил мандраж. Никто из них ещё не нюхал пороху, хотя все слышали рассказы о битве на Булл-Ране три месяца назад, когда собранные с бору по сосенке серомундирники ухитрились накостылять превосходящей их числом армии федералов. Впрочем, бойцы 20-го Массачусетского и мысли не допускали о том, что их может постигнуть столь же жалкая участь. Их вёл в бой профессиональный военный. Они были вымуштрованы, великолепно оснащены и уверены в том, что любые силы мятежников им на один зуб. Пусть при этом придётся подвергнуться некоторой опасности, — на войне, как на войне, — но их усилия не могут увенчаться ничем иным, кроме победы.

Одна из вернувшихся с острова Гаррисона лодок привезла капитана 15-го Массачусетского. Он переправился на противоположный берег одним из первых и теперь вернулся обратно с докладом. Спрыгивая с носа посудины, капитан поскользнулся и упал бы, но лейтенант Холмс, подоспев, поддержал его.

— На Потомаке тишь да гладь? — с улыбкой поинтересовался лейтенант.

— И за Потомаком тоже, Венделл. — скривился капитан, — Ни слуху, ни духу противника.

— Что, правда? — переспросил лейтенант Холмс, — А как же лагерь?

Он постарался вложить в голос долю разочарования, приличествующего воину, лишённому возможности в ближайшие мгновения сойтись в схватке с супостатом. Лейтенант действительно испытывал некоторое разочарование (всё-таки, первый бой в жизни), но постыдное облегчение от вести о том, что врага на дальнем берегу нет, было сильнее.

Капитан оправил шинель:

— Бог знает, что привиделось разведчикам прошлой ночью. Мы никакого лагеря не обнаружили.

Он поспешил с новостями дальше, а лейтенант Холмс передал услышанное своей роте, присовокупив от себя, что, раз врага на том берегу нет, то их задача упрощается. Занять Лисбург, и всех делов-то. Сержант осведомился, есть ли в Лисбурге какие-либо части мятежников, и Холмс был вынужден признаться, что не имеет об этом ни малейшего понятия. Подслушавший разговор майор высказал предположение, что город обороняет горстка виргинского ополчения, вооружённая пугачами, с которыми их деды бились против британцев. Подумав, майор добавил, что, вероятно, перед полком будет поставлена цель захватить урожай, собранный в лисбургских амбарах. Провиант, несомненно, относится к законной военной добыче и подлежит конфискации, но в остальном права частной собственности должны блюстись неукоснительно.

— Мы здесь не для того, чтобы воевать с женщинами и детьми, — твёрдо продолжил майор, — Мы должны показать южным раскольникам, что северные войска им не враги.

— Аминь. — подытожил сержант.

Он добровольно возложил на себя обязанности духовного пастыря полка, сколько хватало сил борясь с пороками пьянства, карточных игр и блуда.

Последние представители 15-го Массачусетского погрузились в лодки, и обряженные в серые шинели люди Холмса перебрались ближе к воде. Бойцы выглядели обманутыми в надеждах, ведь вместо увлекательной охоты на драпающих мятежников им предстояло всего-навсего отобрать у десятка стариков десяток столь же древних мушкетов.

В тенях виргинского берега лиса молниеносным броском закогтила зайца. Длинноухий успел заверещать, коротко, пронзительно, и миг спустя о его кончине напоминал лишь запах свежей крови и эхо, гаснущее в дебрях спящего леса.

Капитан Натаниэль Старбак доплёлся до бивуака своей части к трём утра. Ночь выдалась ясная, с яркими звёздами и луной, с намёком на туман, гнездящийся в ложбинках. Капитан возвращался из Лисбурга и устал, как собака, к тому моменту, когда достиг полянки, на которой в четыре ряда были выставлены палатки и шалаши Легиона. Часовой из роты «Б» приятельски кивнул молодому черноволосому офицеру:

— Слыхали зайчишку, капитан?

— Виллис? Ты же Виллис, да? — припомнил имя часового Старбак.

— Боб Виллис, в самую точку.

— Разве ты не должен был окликнуть меня, Боб Виллис? Окликнуть, направить ружьё, потребовать назвать пароль и застрелить к чёртовой бабушке, если бы я ошибся?

— Должен, конечно. — ухмыльнулся Виллис, сверкнув белыми зубами в лунном свете, — Но я же вас узнал, капитан.

— Ну, раз уж ты не соблаговолил меня пристрелить, Виллис, тогда поведай, что тебе рассказал твой «зайчишка»?

— Вопил, как перед смертью, капитан. Наверно, лисичка сцапала.

Старбак поморщился, различив в голосе часового нотки удовольствия:

— Доброй ночи, Виллис, и «…пусть песнями святыми сонм ангелов лелеет твой покой»[2].

Палатка, запатентованная американским офицером Генри Гопкинсом Сибли в 1856 году. Вмещает 12 человек, размещающихся по кругу ногами к центральному шесту.

Старбак пошёл вперёд, огибая чёрные пятна кострищ между редкими палатками. Большую часть полотняных шатров Сибли подразделение потеряло в хаосе сражения у Манассаса, и личный состав Легиона, в основном, нашёл приют в построенных из ветвей и дёрна шалашах. Среди убежищ роты Старбака, роты «К», горел костёр. Сидящий у огня человек поднял на приближающего капитана хмурый взгляд:

— Трезв?

— Сержант Труслоу начеку… — констатировал Старбак, — Вы никогда не спите, сержант? Я трезв. Трезв, как священник.

— Знавал я священников, трескающих спиртное, как воду. — кисло сказал Труслоу, — В Роскилле пастор двух слов связать не может, пока не выдует бутылку виски. Однажды чуть не утоп, когда крестил баб в речке за церковью. Так нализался, что стоять не мог, в воду падал. Так что же ты делал, капитан? Шлялся?

Слово «шляться» сержант использовал, как наиболее полно выражающий его неодобрение синоним слова «блудить». Старбак, сделав вид, что обдумывает вопрос, присел к костру и лишь затем кивнул:

— Шлялся, сержант.

— И кто же она?

— Джентельмены о таких вещах не распространяются.

Труслоу засопел. Он был невысок, кряжист и держал роту «К» в ежовых рукавицах. Авторитет его основывался на страхе, но боялись не ярости сержанта, а его презрения, ибо уважение Труслоу стоило дорогого, может быть, оттого, что он был тем, кто сам устанавливал правила в своём мире. Труслоу успел побывать фермером, конокрадом, солдатом, убийцей, отцом и любящим супругом. Теперь он был вдовцом и, во второй раз в жизни, солдатом, благо в его сердце пылал огонь чистой и неугасимой ненависти к янки. Последнее обстоятельство делало донельзя таинственным факт его дружбы с капитаном Натаниэлем Старбаком, ведь Старбак был янки.

Старбак родился в Бостоне, в семье преподобного Элиаля Старбака, знаменитого бичевателя пороков Юга; непримиримого противника рабства; человека, чьи яростные проповеди будоражили в напечатанном виде весь христианский мир. Второй сын преподобного, Натаниэль, пошёл по стопам отца, и был уже на полпути к рукоположению, когда заезжая жеманница отбила у юноши вкус к занятиям на богословском факультете Йельского колледжа, закрутила, завертела и бросила в Ричмонде. Страшась гнева отца, Натаниэль возвращению домой предпочёл вступление в армию Конфедеративных Штатов Америки.

— Это та светловолосая шалашовка? — уточнил Труслоу, — С которой ты разводил шуры-муры после службы в храме?

— Она не шалашовка, сержант, — обиженно отозвался Старбак.

Труслоу вместо ответа плюнул в костёр, и капитан с досадой мотнул головой:

— Сержант, а вы, что, никогда не испытывали потребности в общении с прекрасным полом?

— То есть, не вёл ли я себя, как мартовский котяра? Вёл, конечно, но справился с собой ещё до того, как бороду отрастил, — Труслоу замолк, возможно, вспомнил свою жену и её одинокую могилу в высоких холмах, — Так где же благоверный белокурой шалашовки?

Старбак зевнул:

— С ребятами Магрудера под Йорктауном. Он — майор артиллерии.

Труслоу покачал головой:

— Ох, капитан, попадёшься ты однажды кому-то из обманутых мужей, и намотают тебя на рога…

— Это кофе у вас, сержант?

— Так они эту жидкость называют. — Труслоу плеснул капитану в кружку густой тёмной жижи, — Поспать-то хоть удалось?

— В программу вечера сон включён не был.

— Все поповские детишки одинаковы, да? СтОит запАхнуть грехом, и вы плюхаетесь в него с головой, как боров в лужу помоев.

Труслоу не пытался скрыть своего неодобрения. Он не любил донжуанов; кроме того, знал, что на кривую дорожку Старбак свернул в немалой степени при содействии дочери сержанта. Салли Труслоу, сбежав из отчего дома, стала шлюхой в Ричмонде. Сержанту не нравилось, что Старбак и Салли — любовники, но он не мог не понимать, что в странной дружбе, связывающей молодых людей, и заключён единственный шанс его дочери на спасение из той ямы, куда она сама себя загнала. Да уж, жизнь иногда вязала клубки, слишком запутанные даже для людей, вроде Труслоу, привыкших разрубать узлы одним ударом.

— А как обстоит дело с Библейскими чтениями? — сержант перевёл тему на предпринимаемые время от времени Старбаком благочестивые попытки «начать всё с нового листа».

— Увы, сержант, похоже, от церкви я отпал навсегда. — беззаботно признался Старбак.

Беззаботность была напускной. Порою, страшась ада, он чувствовал, что окончательно погряз в пороках и никогда не заслужит прощения Господа. В такие моменты его охватывало раскаяние, но вновь наступал вечер, и раскаявшийся Натаниэль Старбак вновь бросился очертя голову в пучину греха.

Сейчас он примостился на сломанном яблоневом суку и хлебал кофе. Высокий, тонкий в кости, пообтёртый несколькими месяцами солдатчины, он гладко брил лицо с правильными чертами, обрамлённое длинными волосами. Томас Труслоу замечал, какими взорами провожают Старбака девушки в городах и селениях, через которые проходил Легион, всегда и только Старбака. Даже дочь Труслоу не устояла перед долговязым северянином с серыми глазами и быстрой улыбкой. При подобном положении дел, рассуждал сержант, удерживать Старбака от греха было всё равно, что отгонять пса от мясной лавки.

— До побудки далеко? — нарушил паузу капитан.

— Пара минут.

— О, Иисусе… — простонал Старбак.

— Надо было возвращаться раньше. — Труслоу подбросил в костерок ветку, — Ты белокурой зазнобе своей сказал, что мы уходим?

— Я решил её не расстраивать. Расставание — это так печально.

— Трус. — буркнул сержант.

Старбак секунду поразмыслил, затем ухмыльнулся:

— Правда. Трус. Ненавижу, когда они плачут.

— Ну, не давай им поводов плакать. — глубокомысленно изрёк Труслоу, отдавая себе отчёт в том, что с тем же успехом можно просить не дуть ветер.

Солдаты всегда заставляют своих зазноб плакать; таков удел солдат. Они приходят, разбивают сердца и уходят, а этим утром Легион отправится прочь от Лисбурга. Последние три месяца подразделение было включено в состав бригады, которая расположилась у Лисбурга, охраняя тридцатикилометровый участок Потомака. Враг, впрочем, не давал о себе знать, и сейчас, на стыке осени с зимой, ширились слухи о том, что янки ударят по Ричмонду прежде, чем снег и лёд лишат враждующие армии возможности маневрировать. Поэтому было принято решение вывести Легион из состава бригады, передислоцировав его к Сентервиллю, где основные силы конфедератов укрепились на главном шоссе, соединяющем Вашингтон со столицей бунтарской республики. Именно на этой дороге под Манассасом тремя месяцами ранее Легион Фальконера в числе прочих подразделений Конфедерации отразил первое вторжение северян и, если слухи не врали, полку следовало готовиться отражать второе.

— Ну, на этот раз всё будет иначе… — пробормотал Труслоу и сообщил Старбаку, вороша прутом угли, — Слыхал я, что у Сентервилля всё перекопано траншеями. Так что пусть янки приходят, на этот раз мы будем палить по ним из надёжных, крепких укрытий…

Он осёкся, заметив, что Старбака всё же сморил сон. Рот его был открыт, а кружка опрокинулась, и кофе пролился.

— Вот же свинтус. — буркнул Труслоу, но беззлобно, ибо Старбак, несмотря на все свои недостатки, успел зарекомендовать себя, как дельный и толковый офицер.

Он добился того, что его рота «К» стала лучшей в Легионе, добился безжалостной муштрой и тренировками. Когда же выяснилось, что для дополнительных упражнений роты «К» в стрельбе у командования нет ни пуль, ни пороха, капитан лично пошёл за реку с дозором и под Пуллсвиллем захватил фургон армии северян, возвратившись с тремя тысячами патронов. Неделю спустя Старбак предпринял ещё один набег за Потомак, разжившись на этот раз десятком мешков отличного кофе. У капитана, несомненно, имелся природный талант, который старый солдат Томас Труслоу разглядел в нём давным-давно. Старбак был прирождённым бойцом, умным, умеющим предугадывать действия противника, и набранные в роту «К» мальчишки смотрели на своего командира снизу вверх. Старбак, это Труслоу знал точно, был хорош.

Захлопали крылья, и сержант, повернув голову, выхватил цепким взглядом тёмный хищный силуэт совы, мелькнувший поверх диска луны. Труслоу предположил, что птица возвращается с ночного промысла в полях вокруг города. Гнездо её, очевидно, располагалось где-то в чащобах на Боллз-Блеф.

Сигнальщик выдул фальшивую ноту, набрал воздуха в лёгкие и огласил ночь звонкой зорей. Старбак, бесцеремонно вырванный из сладких объятий Морфея, застонал и выругался, потому что вылившийся кофе промочил ему штанину. До рассвета было далеко, но Легион подняли затемно собирать пожитки, чтобы, оставив тихую вахту на реке, двигаться войне навстречу.

— Рожок, нет? — лейтенант Венделл Холмс, насторожившись, неуверенно спросил у своего святоши-сержанта.

— Я ничего не слышу, сэр.

Подъём на Боллз-Блеф дался сержанту нелегко, он тяжело дышал, а серая шинель распахнулась, являя миру красную подкладку дивного оттенка. Шинели подарил полку губернатор Массачусетса, желавший, чтобы подразделения его штата и выглядели наряднее иных, и были оснащены лучше всех в федеральной армии.

— Может, это кто-то из наших сигнальщиков? — поразмыслил вслух сержант, — Застрельщиков высылают вперёд или ещё там что…

Холмс неохотно кивнул, соглашаясь. Оба они вскарабкались на холм, держась змеистой тропки, что вела к вершине, на которой обосновался 15-й Массачусетский. Склон был пологим достаточно, чтобы человек мог подниматься без помощи рук, но в ночи порой ступни скользили и съёзжая вниз, останавливались лишь тогда, когда упирались в выступающей из земли корень. Реку внизу покрывала белая пелена тумана, перечёркнутая тенью острова Гаррисона. На острове было негде яблоку упасть от солдат, дожидающихся одной из двух перевозящих через протоку лодок. Лейтенант Холмс был удивлён стремительностью течения в узкой полоске воды, отделяющей остров от виргинского берега. Лодки мгновенно начинало сносить в направлении Вашингтона, и гребцам стоило немалых усилий совладать со стихией.

Командир 20-го Массачусетского полковник Ли нагнал Холмса почти у самой вершины:

— Светает! — весело сказал он, — Всё идёт положенным порядком, Венделл?

— Так точно, сэр. Исключая то, что я голоден. Лошадь бы проглотил.

— Позавтракаем в Лисбурге, — воодушевлённо заверил его полковник, — Ветчина, яйца, свежий хлеб, кофе. И, конечно, превосходное южное масло! Пир на весь мир! Вне сомнения, городской люд будет клясться и божиться: мы, мол, никогда не поддерживали мятежников, храня верность дяде Сэму…

Полковник вдруг дёрнулся и резко повернулся в ту сторону, откуда донёсся напугавший его резкий лающий крик, эхом отдающийся среди деревьев на вершине. Жутковатое уханье переполошило солдат. Они застыли, напряжённо вглядываясь во мрак и подняв ружья.

— Спокойно! — провозгласил полковник, — Просто сова!

Он уже понял, что это ночная хищница летит в своё логово с желудком, полным мышей и лягушек.

— Ведите своих парней, Венделл, — распорядился командир, — дальше по тропке, пока не сомкнётесь с левофланговой ротой пятнадцатого полка. Там дожидайтесь меня.

Лейтенант Холмс двинулся во главе роты за спинами бойцов 15-го Массачусетского, остановившись на краю крохотного лужка, залитого лунным светом с россыпью тёмных пятен теней от одиноких кустов и акаций. Где-то в этих местах разведчики и обнаружили прошлой ночью вражеский бивуак. Уж не померещилось ли здесь сутки назад находящимся на взводе дозорным вместо перемежаемого кляксами теней выбеленного луной пространства скопление вражеских палаток? Лейтенант Холмс сильно подозревал, что померещилось.

— Вперёд! — рявкнул полковник 15-го Массачусетского Дивенс, и его люди высыпали на поляну.

Полковник 15-го Массачусетского Чарльз Дивенс-младший, 1820–1891. До войны — юрист и политик.

Никто их не окликал. Никто не стрелял.

Юг мирно спал, не ведая, что Север сделал ход конём.

Восходящее солнце тронуло золотом реку и пронзило копьями лучей стену леса. Петухи пели в усадьбах Лисбурга, где поили коров перед первой дойкой. Отпирались мастерские, простоявшие пустыми целое воскресенье, и звон инструментов знаменовал начало новой трудовой недели. А за городом курились дымы кашеварских костров стерегущей реку бригады Конфедерации.

Легион Фальконера костры потушил давным-давно, хотя в спешке особой нужды не было. Денёк обещал быть отменным, поход до Сентервилля — коротким, и восемь сотен легионеров обстоятельно готовились к маршу, причём майор Таддеус Бёрд, командующий полком, подчинённых не торопил. Он лениво слонялся по лагерю, то и дело останавливаясь поболтать, будто с соседями во время утренней прогулке.

— Боже правый, Старбак… — ахнул он при виде командира роты «К», — Что с вами?

— Плохо спал, сэр.

— Больше похоже на то, что вы плохо умерли. Плохо и не до конца. — фыркнул Бёрд, — Я вам никогда не рассказывал о Мордехае Муре? Он был штукатуром в Фальконер-Куртхаусе. Как-то во вторник с ним приключилось несчастье. Умер он. Вдовушка выплакала все глазыньки, дети выли ошпаренными котами, похороны назначили на субботу. И вот, представьте себе картину: развёрстая могила, вокруг — толпа горожан в трауре, преподобный Мосс уже открыл рот, дабы обрушить на нас одну из своих нуднейших речуг, ан не судьба. Гроб открывается, и из него восстаёт виновник торжества! Живёхонький, как вы или я. Ну, по крайней мере, как я, если быть совсем точным. А видок у него был один-в-один, как у вас сейчас, Старбак. Один-в-один. Такой же помятый и не совсем от мира сего.

— Мерси за комплимент, сэр.

— Всегда пожалуйста. Потом все разошлись по домам, а док Билли вцепился в несостоявшегося покойничка, как собака в кость, и, подвергнув его тщательному осмотру, напророчил Мордехаю ещё минимум десять лет жизни. А тот возьми и окочурься на следующий же день! И теперь уже окончательно. Доброе утро, сержант!

— Доброе утро, майор. — пробурчал Труслоу.

Ни один из офицеров не мог похвастать тем, что слышал от Томаса Труслоу обращение «сэр», даже командир Легиона Бёрд, хотя майору сержант, несомненно, симпатизировал.

— Помните Мордехая Мура, Труслоу?

— Чёрт, да. Недоумок и ради спасения души не сумел бы ровно штукатурку класть. Нам с отцом однажды пришлось после него половину хлопкового склада переделывать. Бесплатно, между прочим.

— Значит, строительное дело не понесло с его кончиной той утраты, которую, несомненно, понесло бы с его воскрешением. — бодро и сложно заключил Бёрд.

Бёрд имел прозвище «Птичка-Дятел», и был высок, нескладен и тощ, как скелет. Он возглавлял крохотную окружную школу в Фальконер-Куртхаусе в тот момент, когда муж его сестры, крупнейший местный землевладелец Вашингтон Фальконер создал Легион своего имени. Сейчас Вашингтон Фальконер, получивший ранение под Манассасом, долечивался в Ричмонде, оставив вместо себя Бёрда заправлять в Легионе на птичьих (как бы каламбурно это ни звучало) правах. В Легион Таддеус Бёрд вступил, вероятно, одним из последних, да и неизвестно, вступил бы вообще, если бы сестрица не сосватала его мужу в майоры для ведения бумажной работы. На диво всем, бывший учитель проявил себя командиром даровитым и умным. Люди его любили, может, потому, что чувствовали в нём насмешливую снисходительность к слабостям человеческой натуры.

Бёрд взял Старбака под локоток, увлекая прочь от роты:

— Буквально на пару слов, капитан.

Они выбрались на полянку, расчерченную кругами: бледными и большими на местах снятых палаток, меньшими там, где выщипали траву привязанные офицерские лошади и совсем маленькими, чёрными — от кострищ. Старбаку подумалось, что долго ещё после ухода Легиона круги будут напоминать о пребывании на этом луге воинской части.

— Что ты решил, Нат? — в лоб спросил Бёрд.

Старбака он уважал, и в голосе майора Натаниэль распознал искреннее участие. Бёрд тем временем достал пару дешёвых тонких сигарок, одной угостил Старбака, другую взял сам, чиркнул спичкой.

— Я остаюсь в Легионе, сэр. — раскурив сигарку, сказал Старбак.

— Я надеялся на подобный ответ, признаюсь честно. Хотя…

Майор умолк, попыхивая сигарой, глядя на отмеченный дымами Лисбург. На отдалённые выстрелы ни майор, ни Старбак внимания не обратили. Редким утром не находилось желающих поохотиться.

— Отличный будет денёк. — обронил Бёрд.

— …Хотя мы не знаем, точно ли полковник Фальконер ушёл с поста командира Легиона? Так, сэр?

— Так. Не знаем. Мы, вообще, ничего не знаем. Солдаты, как дети, большую часть времени проводят в блаженном неведении. Но учтите, Старбак, оставшись, вы сильно рискуете.

— Вы рискуете не меньше.

— Ха! У тебя, Нат, нет сестры, которая из полковника верёвки вьёт, — жёлчно заметил майор, — И это прискорбное обстоятельство делает тебя гораздо уязвимее меня. Позволь мне напомнить: ты, бесспорно, сослужил добрую службу роду людскому, отправив на тот свет жениха моей бедняжки-племянницы, но, боюсь, нашего любезного полковника в этом не убедит даже сонм явившихся просить за тебя архангелов.

— Не убедит, сэр. — без выражения подтвердил Старбак.

В напоминаниях об убийстве Итена Ридли он не нуждался. Старбак застрелил Ридли в неразберихе, царившей на поле боя под Манассасом и с тех пор, как ни твердил себе, что сделал это в порядке самообороны, в глубине души знал: это было убийство, любовно выношенное и тщательно взлелеенное. Знал он также и то, что за это убийство ему на небесах спишутся многие иные прегрешения. Хотя, определённо, Вашингтон Фальконер, случайно оказавшийся свидетелем убийства обожаемого им Итена Ридли, Старбака не простит никогда.

— И всё-таки я хочу остаться в полку. — твёрдо сказал Натаниэль Бёрду.

Старбак был чужаком в чужом краю; северянином, сражающимся против Севера, и Легион стал для Натаниэля его новым домом. Легион его одел, накормил и дал верных друзей. В Легионе Старбак ответил для себя на самый главный вопрос юности: где моё место в жизни? Место Старбака было должностью офицера Легиона Фальконера, и это место его полностью устраивало.

— Что ж, удачи нам обоим. — промолвил Бёрд, думая о том, что удача им, ох, как понадобится, если он прав в своих подозрениях, и их передислокация к Сентервиллю — часть плана полковника Вашингтона Фальконера, замыслившего вернуть под своё начало отбившийся от его рук ещё под Манассасом Легион.

В конце концов, именно Вашингтону Фальконеру Легион был обязан появлением на свет. Вашингтон Фальконер дал ему своё имя, собрал и оснастил лучшим, что только можно было купить за деньги. Никто иной, как Вашингтон Фальконер привёл Легион для боя на берега ручья Булл-Ран. Полковник и его сын (тоже раненый в том сражении) сразу после битвы отбыли в Ричмонд, где их чествовали, как героев, что истине несколько не соответствовало, ибо, в отличие от сына, сам полковник пребывал в нетях тогда, когда Легион ценою немалой крови сдержал натиск рвущихся в тыл южного воинства янки. Рассказывать правду о роли Фальконера-старшего было поздно: Виргиния, а, вслед за ней и весь Юг, считали Вашингтона Фальконера новым царём Леонидом и требовали, чтобы ему дали под командование бригаду. И в этом случае, понимал Бёрд, новый Леонид пожелает, чтобы сердцем его бригады стал Легион его спартанцев.

— Что слышно, получит наш герой-голова-с-дырой свою бригаду? — Старбак подавил мучительный зевок.

— Поговаривают, что ему взамен предложат дипломатический пост. — скривился Бёрд, — Самое занятие для него. Лизать афедроны сильным мира сего у моего зятька выходит лучше, чем воевать. К сожалению, наши газеты воют, что наша армия не обойдётся без его полководческого таланта, и наши политики, вероятно, уступят их требованиям, как всегда и происходит, ведь уступить легче, чем шевелить собственными мозгами.

— И всё же я рискну. — сказал Старбак.

Нет, конечно, на Легионе Фальконера для него свет клином не сошёлся. Старбака звал к себе в штаб Натан Эванс, ставший генералом и командовавший по соседству разношёрстной бригадой. Капитану Эванс нравился, но Легион был родным домом, к тому же не мог Старбак поверить до конца, что командование решится доверить Вашингтону Фальконеру целую бригаду.

Вновь загремели ружья, теперь к северо-западу на расстоянии километров трёх. Офицеры переглянулись.

— Что-то очень уж энергично… — нахмурился Бёрд.

— Может, дозоры обмениваются любезностями? — с сомнением высказался Старбак.

Время от времени среди пополнений, поступающих к обеим враждующим сторонам, находились ретивцы, полагающие, что война идёт слишком вяло, и считающие своим долгом побудить врага к более активным действиям.

— Дай-то Бог, дай-то Бог. — кивнул Птичка-Дятел.

Подошёл старшина Проктор и доложил, что задерживающая выступление Легиона сломанная ось починена.

— То есть, мы готовы выступать, старшина? — уточнил Бёрд.

— Ну, ось, по крайней мере, нас больше не задерживает. — осторожно сказал Проктор, человек пессимистичного склада характера, всегда ждущий подвоха со стороны насмешницы-судьбы.

— Тогда выступаем, мой дорогой старшина, выступаем немедленно! — жизнерадостно воскликнул Бёрд и замер, прислушиваясь.

На этот раз стреляли где-то восточнее, на дороге. Бёрд запустил в клочковатую бороду длинные пальцы:

— Как, по-вашему…?

Закончить вопрос он не успел, прерванный пальбой, вспыхнувшей и там, где она слышалась минутой ранее, на северо-западе. Майор начал качать головой вперёд-назад, что служило признаком охватившего его волнения:

— Думаю, мистер Проктор, мы таки задержимся. М-да. — Бёрд щёлкнул пальцами, — Похоже, Господь Бог и господин Линкольн настаивают на том, чтобы мы задержались. Придётся уважить.

Наступающие массачусетцы наткнулись на затаившийся в подлеске секрет из четырёх южан случайно. Дозорные открыли по северянам огонь, обратив в бегство, и прыснули в противоположном направлении с докладом командиру роты, капитану Даффу. Тот первым делом отправил гонца к генералу Эвансу, а сам с сорока входившими в состав роты бойцами двинулся к вершине холма навстречу рассыпающимся у границы леса вражеским застрельщикам. Янки появлялось из леса всё больше, и Дафф потерял им счёт.

— Многовато ублюдков. — пробормотал один из солдат Даффа, по приказу капитана расположившихся за изгородью и открывших огонь.

Изгородь проросла облачками порохового дыма, пули со свистом ушли вверх по склону. Тремя километрами позади роты Даффа жители Лисбурга услышали пальбу, и кто-то догадался ударить в набат, созывая ополчение.

Едва ли ополченцы могли бы собраться и поспеть на помощь капитану Даффу, который только сейчас осознал, насколько огромен численный перевес северян над его несчастным подразделением. Рота янки обошла его с левого фланга, и капитан был вынужден отвести бойцов ещё ниже по склону, что вызвало взрыв насмешек и улюлюканья со стороны противника. Вслед южанам палили из ружей, и бойцы Даффа стреляли в ответ на ходу. Обряженные в грязное, потрёпанное, частью выгоревшее серое, частью и вовсе домотканое, крашеное орехом, обмундирование конфедераты заметно превосходили врагов в меткости, тем более, что две трети тех были вооружены допотопными кремневыми ружьями (очень уж спешно снаряжался 15-й Массачусетский). Никто из парней Даффа не получил пока ни царапины, зато застрельщики противника от их огня несли немалый урон.

Но на подмогу землякам уже спешили ребята из 20-го полка с их современным нарезным оружием, и Дафф отступил ещё дальше по длинному пологому косогору, очутившись со своими сорока бойцами на поле сжатого овса, покрытого копнами сена. Откатываться по жнивью, где толком-то и не укрыться, было равносильно самоубийству, да и отдавать янки очередную пядь родной земли капитану не хотелось, а потому он остановил роту посреди поля и приказал держать позицию. Конечно, врагов хватало, однако парни Даффа, во-первых, были родом из Пайка и Чикасо, во-вторых, муштровал их капитан на совесть и искренне считал лучшими бойцами, каких только можно сыскать в Америке.

— Преподайте урок этой шайке ниггеролюбцев, парни! — рявкнул Дафф.

— Да это ж наши, капитан! Глядите! — воскликнул кто-то из солдат, указывая на опушку леса, откуда выбиралась рота в серых шинелях. Сердце Даффа тревожно забилось. Неужели он палил по своим? По парням в серых, не синих шинелях. Шинель ведущего их офицера была расстёгнута, он помахивал на ходу обнажённой саблей, рассеянно срубая сухие соцветия редких сорняков, словно на прогулке.

Воинственный пыл Даффа разом остыл. Его горло пересохло, под ложечкой сосало, а ноги дрожали. Стрельба с обеих сторон стихла. Рота в сером тем временем домаршировала до овсяного поля, и Дафф поднял руку:

— Эй, вы! Стоять!

— Свои! — крикнул кто-то из серых.

Их было человек шестьдесят-семьдесят, с винтовками, оканчивающимися длинными острыми штыками.

— Стоять! — повторил капитан

— Свои, приятель! — опять донеслось из рядов приближающейся серошинельной пехоты.

Дафф уже мог разглядеть, как напряжены их физиономии. У одного дёргалась щека, другой косился на усатого флегматичного сержанта, шагающего сбоку строя.

— Стоять! — в очередной раз рявкнул Дафф.

Кто-то из его парней сплюнул на жнивьё.

— Да свои же, свои!

Подкладка на шинели у офицера была ярко-красной, но цвет формы разглядеть мешало солнце, встающее прямо за спинами у приближающейся роты.

— Это не наши, капитан. — сказал один из бойцов Даффа, и капитан позавидовал его уверенности.

Свои или нет?

— Приказываю вам остановиться! — рявкнул Дафф.

Серошинельные ухом не повели, и капитан отдал команду: «Цельсь!»

Сорок винтовок легли к плечам.

— Свои! — продолжали орать серошинельники.

Они приблизились на дистанцию полусотни метров. Капитан слышал, как хрустят под подошвами пеньки от срезанных колосьев.

— Это янки, капитан! — настаивал миссисипец Даффа.

Офицер надвигающейся роты споткнулся, и под разошедшейся серой шинелью мелькнула форма.

Синяя.

— Пли! — в тот же миг рявкнул Дафф.

Выстрелы его роты затрещали, будто горящий тростник. Поле огласил вопль раненого северянина.

— Огонь! — скомандовал офицер-янки.

Пули массачусетцев пронзили завесу порохового дыма, затягивающего поле.

— Пли! — кричал Дафф, опустошая каморы револьвера в сторону скрытого дымкой пеленой врага.

Бойцы капитана рассредоточились за копнами, перезаряжая оружие. Северяне делали то же самое, кроме раненого, истекающего кровью на жнивьё. Справа выше по склону капитан видел других янки, но не беспокоился. Какой смысл? Он сделал свой выбор и будет сдерживать сукиных детей здесь, на сжатом овсяном поле, пока хватит сил.

Девятью километрами дальше, под Эдвардс-Ферри, через Потомак перебирались новые и новые полки северян. Они перерезали шоссе к Сентервиллю, но Натан Эванс, зажатый между двумя крыльями вторжения, не выказывал ни малейших признаков тревоги:

— Первые парят мне мозги, чтобы дать шанс вторым подобраться поближе к моей заднице. Так это делается, Бостон?

«Бостоном» Эванс звал Старбака. Они познакомились под Манассасом, где Эванс спас Конфедерацию, успешно отбиваясь с пригоршней бойцов (среди которых был и Легион Фальконера) от северян, пока командование конфедератов не сообразило, что наступление враг предпринял не там, где его ожидали.

— Брехливые, жадные до чужого добра ханжи! — высказался Эванс, очевидно, имея в виду армию северян в целом.

Он примчался с приказом Легиону Фальконера оставаться там, где есть, и обнаружил, что Таддеус Бёрд уже отдал все необходимые распоряжения. Эванс пристально прислушивался, пытаясь уловить, с какой стороны огонь интенсивнее. В Лисбурге продолжал бить набат, поднимая ополчение.

— Что, Бостон, не захотел, выходит, ко мне переходить? — подмигнул Старбаку Эванс.

— Мне нравится командовать ротой, сэр.

Эванс буркнул что-то неразборчиво, но Старбак мог биться об заклад, что яростный грубиян из Южной Каролины пропустил слова «Бостона» мимо ушей, вертя головой и напряжённо вслушиваясь в пальбу, звучащую с двух сторон. Отто, его немец-вестовой (главной обязанностью которого было возить за Эвансом «баррелито» виски, чтобы генерал мог в любую минуту промочить горло), следуя примеру патрона, тоже вовсю крутил головой. В конце концов, Эванс досадливо щёлкнул пальцами, осушил споро нацеженную ординарцем кружку виски и приказал Бёрду:

— В общем, оставайтесь здесь. Будете в резерве. Вряд ли псов-янки много, иначе шумели бы сильнее, так что мы попробуем пустить им юшку. Отличное начало недели — прикончить десяток-другой северных подонков, а? — он захохотал, — Конечно, если я обмишурился, мы сдохнем ещё дотемна. За мной, Отто!

Эванс пришпорил коня и ускакал в форт с земляными валами, занятый им под штаб-квартиру, а Старбак забрался в фургон со сложенными палатками и уснул. Солнце разогнало туман на реке и высушило росу на полях. Войска северян продолжали переправляться, скапливаясь под деревьями. Генерал Стоун, командир стерегущих Потомак федеральных сил, решил сосредоточить на том берегу столько войск, сколько удастся, и отправил им приказ не только занять Лисбург, но и провести разведку боем территории округа Лаудон. Если мятежники убрались, Стоун предписывал взять округ под контроль, если же передовые отряды столкнутся с сильным сопротивлением, федеральным войскам следовало вернуться обратно за реку, прихватив весь трофейный провиант. Стоун также отдал распоряжение артиллерии поддержать наступающих огнём, и дал право окончательного решения, — оставаться в Виргинии или отступить за Потомак, — офицеру, осуществляющему непосредственно вторжение.

Эдвард Д. Бейкер, конгрессмен, близкий друг Авраама Линкольна.

Офицером этим был полковник Эдвард Бейкер, лощёный седовласый политикан с хорошо подвешенным языком. Начинавший законником в Калифорнии, он стал сенатором Соединённых Штатов от Орегона, сблизившись с Авраамом Линкольном настолько, что тот в его честь назвал второго сына. Бейкер отличался горячностью и кипучей энергией, которая невольно передалась его солдатам, когда полковник прибыл на берег, заполненный не успевшими переправиться остатками массачусетцев и Нью-Йоркским Тамманийским полком. Бейкер привёл и свой полк — 1-й Калифорнийский, набранный хотя и в Нью-Йорке, но из людей, имеющих с Калифорнией тесные связи. С полком прибыли пара гаубиц и четырнадцатифунтовик с Род-Айленда, укомплектованные расчётами из числа профессиональных артиллеристов.

— Всех на тот берег! — объявил Бейкер, — До последнего солдата! До последней пушки!

— Лодок не хватает. — обратил его внимание командир тамманийцев.

— Так отыщите! Украдите, отберите! Срубите кедров и постройте ковчег! Найдите Елену Троянскую и пусть она из тех тысяч кораблей, которые, как известно, посылала в море её красота, отжалеет вам парочку!

Бейкер рысцой пробежался по берегу, трескотня ружей за рекой вдохновила его на речь:

— Слышите, ребята? Там десятками бьют проклятых мятежников! Так поспешим же и мы!

Командира тамманийцев интересовало, какие конкретные задачи ставятся перед его подразделением по достижении виргинского берега, но вставить хоть слово в излияния вошедшего в раж конгрессмена не представлялось возможным. Бейкера набег или захват Виргинии не интересовали, он мыслил шире. Имея под началом три пушки и четыре полнокровных полка пехоты, он намеревался ни больше, ни меньше, как преподнести горячо любимой родине и мистеру президенту на блюдечке с голубой каёмочкой долгожданную великую победу.

— На Ричмонд, ребята! — выкрикивал Бейкер, с горящими глазами пробираясь сквозь ряды солдат, — На Ричмонд, и пусть сатана пожрёт их души! За Союз, друзья! Ура!

И они кричали: «Ура!» так громко, что заглушали стрельбу на той стороне Потомака, где пороховой дым заволок овсяное жнивьё, и минуты долгого дня утекали, приближая закат.

Майор Адам Фальконер прибыл в походный лагерь Легиона Фальконера около полудня.

— Там на тракте янки! Погнались за мной!

Адам выглядел весёлым и возбуждённым, словно бешеная скачка по пересечённой местности была детской игрой в салочки а не отчаянным бегством от врага. Конь Адама, рослый чалый жеребец с конного завода Фальконера-старшего, ронял с удил хлопья пены, нервно прядая ушами.

— Дядя! — радостно воскликнул Адам при виде майора Бёрда, затем повернулся и, увидев Старбака, с которым их связывала многолетняя дружба, возопил, — Нат! Судя по твоей помятой физиономии, привычка спать по ночам — не для тебя!

— По молитвенным собраниям шастает вместо того, чтобы спать, как все добрые люди. — с немым укором покосившись на командира, вступился за него Томас Труслоу.

— Рад за тебя, Нат! — просиял Адам и вновь обратился к Птичке-Дятлу, — Ты слышал, что я сказал, дядя? На шоссе янки!

— Ну, янки… Мы в курсе, Адам. — невозмутимо пожал плечами Бёрд, будто северяне на тракте были самой обычной деталью осеннего пейзажа, вроде жёлтых листьев или улетающих на зимовку птиц.

— Стреляли по мне, прощелыги. — с какой-то детской обидой признался Адам, — Но мы от них умчались, да, мальчик?

Он ласково похлопал по шее жеребца, соскочил на землю и передал поводья Роберту Деккеру, бойцу роты Старбака:

— Поводи его, Роберт, хорошо?

— С удовольствием, мистер Адам.

— Только пить сразу не давай. Пусть сначала остынет. — напомнил Адам и поведал дяде, что выехал из Сентервилля поутру в надежде встретить Легион на дороге.

— Ехал-ехал, а вас нет и нет. — хохотнул он.

Адам слегка хромал, — сказывалась полученная под Манассасом рана. Зажила она хорошо, но лёгкая, едва заметная хромота пока осталась. В том сражении Адам был в самой гуще схватки, хотя ещё перед самой битвой его терзали сомнения в правоте их дела, в справедливости войны, как таковой, и прочая, и прочая, и прочая, вплоть до решения не принимать участия в бою лично. После сражения, когда он лечился в Ричмонде, Адама повысили в чине до майора и предложили должность при штабе Джонстона. Генерал Джозеф Джонстон был одним из многих южан, полагающих отца Адама тем, кто плечом к плечу с Натом Эвансом сдержал под Манассасом янки, и майорство вкупе с новым назначением Адама являлись средством выказать благодарность его родителю.

— Приказы нам привёз? — осведомился Бёрд.

— Только себя, дядя. В такую погоду тошно глотать бумажную пыль в штабе, и я решил развеяться конной прогулкой. — Адам хмыкнул, — Вот тебе и развеялся.

Он поднял голову, вслушиваясь в пальбу. Стреляли размеренно, без всплесков и спадов. Создавалось впечатление, что противники обмениваются пулями, оттягивая момент, когда им придётся сойтись в рукопашной.

— Что, вообще, происходит? — спросил Адам.

Майор Таддеус Бёрд просветил племянника, что два отряда янки форсировали реку. На один из них Адам и наткнулся, другой же держит плацдарм у острова Гаррисона. Что янки намерены предпринять, неясно. На подступах к Лисбургу их продвижение затормозилось из-за яростного сопротивления храбрецов-миссисипцев числом всего-то в роту.

— Фамилия их капитана Дафф, — говорил Бёрд, — Заняли оборону в чистом поле и всаживали в наступавших северян пулю за пулей, пока те не побежали, как отара овец, обратно.

История стойкости роты Даффа мгновенно распространилась в войске южан, наполнив их сердца гордостью за мужество земляков. Люди решительного капитана до сих пор находились на своей позиции посреди овсяного жнивья, не давая янки носа высунуть с опушки леса на вершине холма.

— Обязательно расскажи Джонстону про Даффа. — с жаром сказал Адаму Бёрд.

Адам рассеянно кивнул и спросил:

— А вам, дядя, что предстоит?

— Ждём распоряжений. Думаю, Эванс колеблется, какую из двух дыр в обороне нами заткнуть. Как только решит, мы пойдём и остудим пару-тройку горячих голов кровопусканием.

Дядин тон неприятно резанул Адаму ухо.

Человек сугубо штатский, Таддеус Бёрд всегда с иронией относился ко всему, связанному с военными, но одна битва и свалившееся, как снег на макушку, командование Легионом сделали Птичку-Дятла жёлчнее и мрачнее. Нет, его ум был всё так же остр, но это не была более острота хорошо очиненного пера, а, скорее, смертельная острота отточенного штыкового лезвия. Адам уже замечал подобное: война портила и огрубляла всё, чего ни касалась.

Офицеры, с которыми он работал, бок-о-бок в штабе армии, войной упивались, рассматривая её, как некий опасный спорт, в котором победа даруется самым рьяным и заядлым из участников.

В споры с коллегами Адам не вступал, держа при себе своё мнение, ибо сознавал, что оно вызовет в лучшем случае недоумение, в худшем — обвинения в трусости. А трусом Адам не был. Он верил, что война — трагедия, дитя гордыни и глупости, но выполнял свои обязанности, скрывал истинные чувства и тосковал по миру, стараясь не думать, насколько достанет у него сил жить такой двойной жизнью.

— Мне хотелось бы надеяться, что мы обойдёмся без кровопусканий. — сказал дяде Адам, — Зачем портить прекрасный день убийством?

Кашевар роты «К» снял с огня парующий котёл, что не укрылось от взгляда не успевшего позавтракать Адама:

— Обед?

Кормили на славу: тушёная говядина, копчёная грудинка с кукурузным хлебом под картофельно-яблочное пюре. Недостатка в продовольствии округ Лаудон не испытывал, ибо ферм здесь было много, а войск — мало. Сентервилль и Манассас, по словам Адама, снабжались хуже.

— Последний месяц даже с кофе перебои. Я уж опасался, что до голодных бунтов дело дойдёт.

С вежливым интересом выслушал Адам рассказ перебивавших друг друга Роберта Деккера и Амоса Танни о «Великом кофейном налёте капитана Старбака». Перебравшись ночью через реку, группа по лесам прокралась до ближайшего лагеря северян и на его окраине обобрала лавку маркитанта — купчишки, кормившегося с продажи солдатом всякой нужной всячины. Со Старбаком ушло восьмеро и вернулось восьмеро, а единственный, кто пострадал — это сам маркитант, имевший неосторожность ночевать в своём лабазе.

— Бедолага. — пожалел неведомого торговца Адам.

— Бедолага?! — возмутился Старбак, — Да этот бедолага спал с револьвером в руках!

— И что вы сделали с маркитантом?

— Глотку перерезали. Благо, выстрелить он не успел, а то весь лагерь бы на уши поднял.

Адам поёжился:

— Вы убили человека за пригоршню зёрен кофе?

— И ещё виски и сушёные персики! — восторженно дополнил Роберт Деккер, — Газеты писали, что это работа пособников Юга. «Партизан», так они нас назвали! Партизаны! Мы!

— А днём позже мы продали пять килограммов кофе обратно янки! Сторожевым дозорам за рекой! — подключился Амос Танни.

Адам, слабо улыбаясь, отказался от предложенной чашки кофе и попросил воды. Он сидел на земле, морщась, когда приходилось опираться на раненую ногу. У Адама было широкое, как у его отца, лицо, подстриженная коротко белокурая борода и голубые глаза. Лицо Адама всегда представлялось Натаниэлю воплощением неподдельной честности, хотя был момент, когда Старбак опасался, что его друг навек растерял весёлость, слишком глубоко поглощённый проблемой несовершенства мира сего.

После еды друзья пошли прогуляться по краю лужка. Шалаши Легиона стояли на своих местах. Старбак, вполуха слушая Адама, увлечённо озвучивавшего последние штабные сплетни, поймал себя на мысли, что, пожалуй, ему нравилось жить в этих покрытых дёрном логовах. В них Нат чувствовал себя, как зверь в норе: безопасно, покойно, затаённо. Бостонская спальня с дубовыми панелями, газовым камином и тёмными книжными полками казалось сном, чем-то не из этой жизни.

— Кто бы мог подумать, что мне понравится жить дикарём… — вырвалось у Старбака.

— Эй, ты меня, вообще, слушаешь?

— Прости, — повинился Нат, — Отвлёкся.

— Я о МакКлеллане рассказывал. Все в один голос утверждают, что он — гений. Даже Джонстон признаёт, что МакКлеллан — способнейший из командиров армии старых США.

Адам говорил с энтузиазмом, будто не о янки, командующем Потомакской армией, а о восходящей звезде военной стратегии Юга. Стрельба над рекой усилилась, и Фальконер-младший, не прерывая монолога о достоинствах МакКлеллана, бросил вправо тревожный взгляд. Последний час палили беспрерывно, но без особого пыла, сейчас же выстрелы загремели чаще, сливаясь в треск, схожий с тем, что издаёт горящее сухое дерево. Продолжалось так полминуты-минуту, затем накал спал.

— Пусть убираются обратно в Мэриленд. Нечего им делать по эту сторону реки. — с неожиданной злостью буркнул Адам.

— Так что насчёт МакКлеллана? — напомнил ему Старбак.

— МакКлеллан? Он на подъёме. Так обычно бывает на войне. Старики её начинают, но постепенно им на смену приходят молодые, со свежими идеями, незашоренные. У МакКлеллана репутация нового Наполеона, Нат. Он — приверженец порядка и дисциплины!

До Адама вдруг дошло, что он поёт вдохновенные дифирамбы вражескому генералу. Он смущённо замолчал и после неловкой паузы спросил:

— Ты правда перерезал горло человеку за горсть кофе?

— Ну, не столь хладнокровно, как в пересказе Роберта Деккера. Я не хотел его убивать, но по-другому утихомирить не вышло.

Его дико трясло тогда, он находился на грани истерики, но он знал, что на одной чаше весов смерть этого несчастного маркитанта, а на другой — смерть самого Натаниэля и его ребят.

Адама передёрнуло:

— Не могу представить себя убивающим человека ножом.

— Мне и представлять было тошно, — сознался Старбак, — Труслоу настоял, чтобы я потренировался на предназначенных в ротный котёл свиньях, и это оказалось противно, однако не так страшно.

— Господь Всемогущий, на свиньях?!

— Причём на молоденьких. Невероятно трудно себя пересилить. Труслоу делает это шутя, но он всё делает шутя.

Мысль воспитывать навыки убийства, лишая жизни свиней, показалась Адаму рациональной. Омерзительно рациональной.

— Почему ты того торговца просто не оглушил, Нат?

Старбак криво ухмыльнулся:

— Я должен был быть уверен, что он не поднимет тревогу, понимаешь? Жизни моих парней зависели от его молчания, а ведь я — их командир. Командир в ответе за своих людей, таково главное правило солдатского ремесла.

— Главному правилу тебя тоже научил Труслоу?

— Нет. — удивлённо ответил Натаниэль, — Правило-то очевидное, разве нет?

Адам смотрел на друга и думал (в который раз за годы их дружбы?) о том, насколько же они разные. Они накоротке сошлись в Гарварде, привлечённые друг в друге качествами, которых, по их мнению, не хватало самим: Старбаку — болезненной совестливости и рассудительности Адама, Адаму — способности Ната жить чувствами. Эта абсолютная несхожесть крепчайшим цементом скрепила их дружбу, разрушить которую не смог даже возненавидевший Старбака после Манассаса отец Адама. О Фальконере-старшем и спросил сейчас Натаниэль, поинтересовавшись, насколько велики шансы полковника получить под начало бригаду.

— Джо готов дать ему бригаду хоть сейчас. — пожал плечами Адам.

«Джо» — это был Джозеф Джонстон, командующий Виргинской армией Конфедерации.

— Только к Джо президент мало прислушивается. Ему нравятся колыбельные, которые поёт «Бабулька Ли».

Генерал Роберт Ли, начавший войну в ореоле народного героя, за неудачную кампанию в западной Виргинии удостоился малоприятной клички «Бабулька Ли».

— А Ли продвигать твоего отца не намерен?

— Так мне рассказывали. Его больше устроит, если отца отошлют уполномоченным в Англию. — Адам ухмыльнулся, — Надо ли упоминать, какое из двух возможных назначений вызывает больший отклик в сердце матушки? Думаю, перспектива файф-о-клока у королевы мигом гонит всю матушкину невралгию.

— А твой отец жаждет командовать бригадой?

Адам кивает:

— И, конечно, хочет обратно свой Легион. — последнее он добавил специально для Ната; нетрудно было догадаться, что того волнует, — А если он вернёт себе бразды правления Легионом, то потребует твоей отставки. Он всё ещё убеждён, что ты застрелил Итена.

Итеном звали жениха Анны, дочери Фальконера.

— Его убило прямым попаданием картечи.

— Ты это знаешь, я это знаю, а отец верит, что Итена убил ты, и он тебя в покое не оставит.

— Тогда лучше уж пусть едет в Англию и порадует твою матушку чаепитием с королевой.

— Тебе что, так мил Легион? — удивился Адам.

— Легион мне подходит. И я Легиону подхожу. — уклончиво ответил Старбак.

Некоторое время оба молчали под аккомпанемент далёкой стрельбы. Потом Адам разомкнул уста:

— Твой брат… — поколебавшись (очень уж деликатную тему затронул), повторил, — Твой брат. Он надеется, что ты вернёшься на Север.

— Мой брат? — изумился Старбак.

Его старший брат Джеймс угодил под Манассасом в плен. Держали его в Ричмонде, и Натаниэль регулярно посылал брату книги, но сам не ездил ни разу. Обратись Натаниэль с просьбой об отпуске для свидания с братом, начальство бы ему не отказало. Но он не обращался. Ни разу. Разрыв с роднёй не дался ему легко, и бередить эту рану встречей с братом Старбак не имел ни малейшей охоты.

— Ты виделся с ним?

Адам кивнул:

— По службе.

Фальконер-младший объяснил другу, что в его обязанности входит составление списков пленных офицеров-янки для последующего обмена их на взятых в полон северянами южан.

— Мне приходится часто бывать в Ричмондском узилище, и на прошлой неделе я встречался с Джеймсом.

— Как он?

— Худой, бледный, однако полон надежд выйти по обмену на свободу.

— Эх, Джеймс, Джеймс…

Натаниэль до сих пор не мог поверить, что его старший брат, скрупулёзный и педантичный, надел военную форму. Джеймсу, чувствующему себя в дебрях законов и судебных прецедентов, как рыба в воде, присущий солдатчине дух авантюризма был чужд и ненавистен.

— Он волнуется о тебе… — сообщил Адам.

— Я о нём тоже. — соврал Натаниэль, соображая, как бы перевести разговор на другую тему.

— Его бы порадовала весть о том, что ты посещаешь молитвенные собрания. Он беспокоится, не поколебался ли ты в вере. В церковь каждую неделю ходишь?

— Там, где удаётся. А ты? Сам-то как?

Адам расплылся в улыбке, покраснел, открыл рот, но вместо ответа засмеялся. В нём явно боролись стеснение и желание поделиться с другом новостью личного свойства.

— Я… Отлично я. — наконец, выдавил он из себя.

Новость была написана у Адама на счастливой физиономии, и Натаниэлю осталось лишь поставить диагноз вслух:

— А ты влюблён.

— Да. Ну, то есть, наверное… В общем, да.

Смущение друга позабавило Старбака:

— Скоро свадьба?

— Нет… То есть, скоро, если война… Видишь ли, мы, пока война идёт… Мы с ней… Одним словом, мы договорились после войны всё. — Адам, красный, как рак, но довольный собой, расстегнул карман мундира, в котором, очевидно, хранил фотопортрет невесты, — Ты даже не спросишь, как её зовут?

— Спрошу. Как её зовут? — улыбаясь, покорился Старбак.

Ружейный огонь стал оглушительным и Натаниэль повернулся посмотреть. Над деревьями поднимался пороховой дым, который превратился в густой туман, если в бой вступит артиллерия.

— Её имя… — начал Адам.

Его прервал топот копыт и истошный крик:

— Сэр! Мистер Старбак, сэр!

К друзьям на жеребце Адама во весь опор мчался Роберт Деккер.

— Сэр! — замахал он рукой, — Приказ, сэр! Мы получили приказ, сэр! Сражаемся, сэр!

— Слава Богу. — выдохнул Старбак и, метнув в сторону Адама извиняющийся взгляд, порысил к своей роте.

— …Джулия. — тихо закончил в спину ему Адам, — Её зовут Джулия.

— Э-э, сэр? — переспросил Роберт Деккер, соскользнув с седла и протягивая поводья жеребцу Адаму.

— Ничего, Роберт. Ничего. Возвращайтесь к товарищам.

Адам, наблюдая, как сыплет приказами Нат, как оживляются в предвкушении смертоубийства лица парней его роты, застегнул карман, в котором покоился кожаный футляр с фотографией наречённой. Затем взлетел в седло и послал жеребца вперёд, спеша присоединиться к Легиону отца, идущему в свой второй бой.

На тихих берегах Потомака.

Оба крыла переправившихся войск северян разделяло расстояние в восемь километров, и перед генералом Натаном Эвансом стоял нелёгкий выбор: надо было решить, которое из двух представляет для его бригады наибольшую опасность. Восточная группировка перекрыла тракт, отрезав южан Эванса от штаб-квартиры в Сентервилле, но подкреплений эти не получали, не в пример тому отряду, что переправился у острова Гаррисона. К последним непрерывным потоком прибывали бойцы, взбирались по пологому склону, накапливаясь на вершине Боллз-Блеф. По зрелому размышлению сюда и надумал направить Эванс своих миссисипцев и оба виргинских полка. Восьмому виргинскому выпало занять ближние подступы к Боллз-Блеф. По зрелому размышлению сюда и надумал направить Эванс своих миссисипцев и оба виргинских полка. Восьмому виргинскому выпало занять ближние подступы к Боллз-Блеф, а Бёрду Эванс приказал прикрыть дальний западный фланг.

— Жарьте прямо через город, — инструктировал Птичку-Дятла Эванс, — Выйдете слева от миссисипских головорезов и тогда уж всыпьте янки так, чтобы им небо с овчинку показалось.

— С удовольствием, сэр. — оскалился Бёрд.

Легионеры оставили ранцы и пожитки под небольшой охраной, и каждый боец двигался на запад лишь с шестью десятками патронов, ружьём и другим оружием по личному выбору. Летом, когда они шли в свой первый бой, людей гнули к земле сухарные сумки и ранцы, фляги и подсумки, одеяла и подстилки, охотничьи ножи и револьверы, штыки и винтовки, да сверх того — куча барахла, которым снабдили своих отцов, мужей и сыновей южанки, заботясь, чтобы дорогой им человек был сыт, обут, обогрет и в безопасности: от металлических нагрудников (якобы защищающих от пуль) до накидок из буйволиной шкуры. Теперь же редко кто таскал на себе что-то помимо ружья со штыком, фляги, сухарного мешка и одеяла в скатке, надетого через плечо. Прочее являлось обузой. Многие сменили свои жёсткие шако на мягкие широкополые шляпы, прикрывавшие шеи от солнца. Два ряда бронзовых пуговиц исчезли с сюртуков, уйдя в оплату за стаканы парного молока или яблочного сока на фермах округа Лаудон, а длинные полы самих сюртуков укоротились, обрезанные для починки прорех на локтях и коленях. В июне, когда Легион тренировался в лагере под Фальконер-Куртхаусом, бойцы выглядели, как новёхонький набор ярких оловянных солдатиков, теперь же, после одного сражения и трёх месяцев бивуачного житья-бытья лак с краской облупились, знаменуя появление на свет настоящих, не игрушечных, солдат. Они стали поджарыми, загорелыми, опасными…

— …И всё ещё в плену заблуждения. — сообщил племяннику Таддеус Бёрд.

Адам сопровождал дядю верхом на чалом. Бёрд двигался пешком, как всегда.

— Заблуждения?

— Да, свойственной юности иллюзии непобедимости. И я, старый циник, каюсь, не разубеждаю их, а, наоборот, пользуюсь их наивностью в своих корыстных целях. — он повысил голос, так, чтобы его услышала ближайшая рота, — Эй, обломы, вы живы, пока помните одну вещь! Какую?

Ему ответил нестройный хор:

— Цельсь ниже!

— Громче!

— Цельсь ниже! — на сей раз рота гаркнула слаженно, в один голос.

Бёрд одобрительно кивал, как учитель, гордящийся успехами учеников.

Легион шагал по пыльной главной улице Лисбурга, где у зданий окружной управы и трактира толпились ополченцы.

— Дайте нам оружие! — потребовал кто-то из них при виде Легиона.

Вероятно, те из них, у кого были ружья или старые мушкеты, уже выдвинулись в сторону, откуда слышались отдалённые звуки боя, а из оставшихся безоружных несколько человек увязались за Легионом, надеясь подобрать винтовку на поле боя.

— Что происходит, полковник? — обратился один из них к Адаму, очевидно, приняв его из-за богатой отделки мундира и золотых звёзд на вороте за командира подразделения.

— Да пустяки, несколько заплутавших северян. — сказал Адам.

— Что-то расшумелись они, да? — крикнула им женщина.

Янки и вправду расшумелись, ибо благодаря неукротимой энергии бывшего сенатора Бейкера три пушки быстро очутились на виргинской стороне реки, были втащены на вершину обрывистого берега, откуда вскоре артиллеристы прогрели стволы залпом шрапнели, срезавшей ветки и листья с парочки деревьев.

Бейкер, принявший на себя командование боем, нашёл подчинённые ему части возмутительно разбросанными. Массачусетцы из 20-го засели в лесу на круче, а 15-й растянулся до самого Лисбурга. Бейкер отозвал 15-й назад, заставив занять позиции слева от 20-го.

— Здесь формируем линию. — объявил полковник, — Пока нью-йоркцы с калифорнийцами не присоединятся к нам.

От избытка энергии Бейкер извлёк из ножен саблю и рубил жёсткие стебли попадавшейся по пути крапивы. Над макушкой свистели пули мятежников. Сбитые свинцом листья кружились в воздухе. Сенатора, прошедшего добровольцем мексиканскую войну, опасность не пугала. Наоборот, им владело возбуждение. Бейкер знал, что судьба даёт ему шанс на величие. Это будет его день! Полковника тамманийского полка Милтона Когсвелла, взобравшегося на вершину с сипением и свистом паровозного гудка, Бейкер встретил иронической цитатой:

— «…Твой горн, чей голос звучный ценней был ста бойцов»

Полковник Милтон Когсвелл. Окончил Вест-Пойнт в 1849 году, поучаствовал в войнах с индейцами, затем до раскола преподавал в «альма матер» математику.

Обливающийся потом Когсвелл насмешки не заметил:

— Я бы предпочёл бойцов сотне дудок, клянусь Богом, сэр. — прохрипел он, втягивая голову в плечи от пролетевшей слишком близко пули, — Каковы наши намерения?

— Наши намерения, Милтон, — победа, слава, мир, прощение врагов, примирение, великодушие, процветание, счастье и, в итоге, блаженство в раю.

— Тогда, может, начнём с того, сэр, — попытался тамманиец вернуть того с небес на грешную землю, — что займём вон ту рощицу?

Он указал на встававший за лугом лесок. Бейкер, отведя оттуда передовые посты 20-го Массачусетского, тем самым просто отдал рощу южанам, и серые мундиры уже маячили среди древесных стволов.

— Эти отбросы нам не помеха. — отмахнулся Бейкер, — Наши бравые артиллеристы выкурят их в момент. Мы ведь здесь не задержимся надолго, соберём силы в кулак, и — вперёд, к славе!

Прожужжала очередная свинцовая муха, и Когсвелл грязно выругался. Не потому, что пуля прошла совсем близко, а потому что стреляли с бугра, находящегося чуть восточнее. Высотка господствовала над местностью, где укрылись войска Бейкера.

— На высотке, что, не наши? — с ужасом спросил Когсвелл.

— Нет необходимости! Совершенно никакой! Мы вот-вот выдвинемся в наступление! К победе!

Бейкер пошагал прочь, неуязвимый для доводов разума в панцире своей самоуверенности. Сняв шляпу, достал из-за кожаной ленты по внутреннему ободу (куда он привык прятать записи с намётками по очередному делу перед судебным слушанием) приказы, полученные от генерала Стоуна.

Бригадный генерал Чарльз П. Стоун, 1824–1887. Вест-Пойнт окончил в 1845 году, участвовал в американо-мексиканской войне, одно время служил под началом будущего генерала Конфедерации Бенджамина Хьюджера (который мелькнёт ещё на страницах «Медноголового»).

«Полковник, — перечитал он набросанный торопливым почерком документ, — в зависимости от сопротивления противника Вы можете усилить части полковников Ли и Дивенса перед островом Гаррисона полком калифорнийцев, либо эвакуировать войска с виргинского берега реки. На Ваше усмотрение по принятии командования бригадой». Сопротивление-усиление, думал он, всё чепуха. Главным в приказе было иное. «По принятии командования». И он принял командование, а день был солнечным, до врага — рукой подать, и Бейкер, как ему мнилось, уже сцапал за хвост жар-птицу военной славы.

— Твой горн, чей голос звучный ценней был ста бойцов… — громко продекламировал конгрессмен строки, принадлежащие перу сэра Вальтера Скотта, проходя по рядам ожидающих распоряжений под сенью леса подчиненных, — Ответный огонь, парни! Поддайте проходимцам жару! Палите от души! Пусть знают, что против них бьются не южные слабаки, а северяне!

Лейтенант Венделл Холмс скинул шинель, бережно свернул и положил под дерево. Вооружившись револьвером, он проверил, на все ли шпеньки барабана надеты колпачки капсюлей, и открыл огонь по мятежникам. Хорошо поставленный голос конгрессмена эхом отдавался под кронами, перемежаемый выстрелами пистолета Холмса.

— «Виват вождю… — шептал под нос себе лейтенант строки из цитируемой сенатором поэмы «Дева озера», — …что в яростном порыве…»

Бейкер вытащил дорогие часы, поднесённые ему коллегами по калифорнийской коллегии адвокатов в день, когда он стал сенатором США. Время бежало незаметно, и, если Бейкер хотел захватить Лисбург до сумерек, следовало поспешить.

— Вперёд, герои! — конгрессмен спрятал часы обратно вы кармашек, — Единым броском, парни! Вперёд, на Ричмонд! Всё на алтарь Союза! Всё на алтарь славы!

Знамёна развевались. «Звёзды и полосы» полоскались на ветру рядом с белыми полотнищами, нёсшими на себе герб Массачусетса на одной стороне и девиз: «Верностью и постоянством», вышитый на другой. Шёлк струился, солдаты бежали в атаку.

Навстречу смерти.

— Пли! — винтовки двух полков из Миссисипи плюнули огнём по высыпавшим на край прогалины северянам.

Пули отрывали щепки от акаций и секли жёлтую листву клёнов. Залп сбил с ног дюжину янки. Один, ни разу в жизни не осквернивший уст бранным словом, разразился потоком грязных ругательств, а мебельщик из Бостона с удивлением воззрился на темнеющую от крови униформу, затем начал звать мать и пополз обратно.

— Пли!

Высотку на левом фланге янки занял полковник Эппа Хантон из 8-го Виргинского. Его солдаты выцеливали северян, словно на охоте, не обходя вниманием расчёты пушек. Артиллеристы-янки, сочтя, что становится жарковато, бросили орудия и ретировались вниз, на берег под обрывом, подальше от гудящих сердитыми шмелями пуль южан.

Полковник Эппа Хантон, 1822–1908. До войны был адвокатом в родной Виргинии.

— Пли!

Миссисипцы вели огонь из положения лёжа или с колен. Сквозь просветы в дымовой завесе им было отлично видно, что федералы шатнулись назад. К солдатам из Миссисипи примкнули жители Лисбурга и окрестных ферм, паля по дрогнувшим захватчикам из охотничьих ружей и дробовиков. Сержант из Нью-Йорка клял подопечных, на чём свет стоит, но, поскольку ругался он по-гэльски, от проклятий было мало толку, а вскоре вражеская пуля раздробила сержанту локоть. Северяне откатились назад в лес, прячась за деревьями, корягами и выворотнями для перезарядки. Две массачусетских роты состояли из немецких переселенцев, и их офицеры на родном наречии взывали к чувству национальной гордости соотечественников. Другие командиры северян для поднятия духа солдат вставали во весь рост, показывая, что не боятся свинцового града, и платили за смелость кровью. Многие массачусетцы из 20-го повесили свои красивые, подбитые алым шинели на ветви деревьев, и теперь шинели подёргивались и раскачивались, когда порции горячего свинца рвали добротное серое сукно. Гул битвы, монотонный и зловещий, тоже походил на звук рвущейся ткани, если бы не крики раненых и гаснущие стоны умирающих.

Полковник Бейкер, душа которого жаждала подвига, призвал офицеров своего окружения встать к покинутым пушкарями орудиям, но в силу того, что ни один из штабистов ничего не смыслил в премудростях артиллеристского дела, а огонь врага не ослабевал, им пришлось скоро убраться восвояси, так и не произведя ни единого выстрела. У пушек остались убитый майор и кашляющий кровью лейтенант. Пуля отщепила кусок от спицы колеса гаубицы, другая сплющилась о бронзовый ствол. Третья пробила ведёрко с водой.

Раскрашенная фотография полковника 18-го Миссисипского полка Эразмуса Р. Бёрта(1821–1861), убитого у Боллз-Блеф. Практикующий врач, он был в 1859 году избран в правительство штата Миссисипи, где за два предвоенных года успел сделать столько на ниве помощи глухонемым согражданам, что в наши дни Ассоциация глухонемых Миссисипи учредила специальную премию имени Бёрта.

Группа миссисипцев-южан, только что потерявших полковника, сражённого метким выстрелом янки, бросились через луг в безумную атаку, и озлобленные северяне тут же сосредоточили на них огонь. Потеряв троих убитыми и двоих ранеными, миссисипцы, отступили. На правом фланге федералов продолжало палить по проклятым мятежникам четырнадцатифунтовое орудие. Пушкари-род-айлендцы давно исчерпали невеликий запас картечи, и вели огонь железными болванками. Картечный контейнер, разрываясь у дульного среза, высвобождал рой мушкетных пуль, смертоносной косой проходящийся по рядам вражеской пехоты, — идеальное оружие для ближнего боя. Болванки же (не более, чем удлиненные ядра) предназначались для точной стрельбы на дальние дистанции и рассеявшихся по лесу солдат противника тревожили мало, троща в щепу деревья или вовсе без следа исчезая в чаще. Дым пушки зловонным облаком стлался на два десятка метров перед позициями правофланговых рот 20-го Массачусетского.

— Вперёд, Гарвард! — крикнул офицер.

По меньшей мере две трети офицеров полка оставили ради службы в полку учёбу в Гарварде, так же, как шестеро сержантов и дюжина рядовых.

— Вперёд, Гарвард! — повторил клич офицер, шагнул из-за дерева, вдохновляя бойцов личным примером, и получил порцию свинца под нижнюю челюсть.

Голову офицера откинуло назад, брызнула кровь. Венделл Холмс, рот у которого пересох, видел, как офицер опустился на колени и рухнул лицом вниз. Холмс ринулся к нему, но двое находившихся ближе рядовых успели раньше. Подхватив тело, они оттянули его в лес. Офицер был без сознания, его окровавленная голова дёрнулась, в глотке заклокотало.

— Покойник. — вздохнул один из его носильщиков.

Холмс смотрел на мертвеца, чувствуя, как подкатывает к горлу рвота. С трудом подавив её приступ, он отвернулся и побрёл прочь, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым и хладнокровным. Инстинкт самосохранения подсказывал лечь, но лейтенант не желал, чтобы солдаты считали его трусом, поэтому он вышагивал среди них, помахивая саблей и приговаривая:

— Прицел ниже! Цельтесь тщательнее! Не тратьте патронов впустую!

Бойцы скусывали патроны, и рты вновь наполнялись солёным вкусом пороха. Физиономии солдат были черны от гари, а глаза покраснели. Холмс, нарочно задержавшийся на крохотном островке солнечного света, вдруг различил ту же команду, что твердил сам, только доносилась она со стороны вражеских позиций: «Целься ниже!» Следующий услышанный приказ: «Выбивайте офицеров!» побудил лейтенанта всё же убраться с залитого солнцем пятачка, изо всех сил противясь желанию спрятаться за дерево.

— Венделл! — окликнул его полковник Ли.

— Сэр?

— Разведайте, что творится у нас справа, Венделл! Может, нам удастся обойти мерзавцев с фланга? — Ли указал рукой на лес за полевым орудием, — Выясните, насколько далеко простираются боевые порядки мятежников. Живо!

Холмс, радуясь поручению, позволявшему ему ненадолго передохнуть от исполнения тягостного и опасного офицерского долга, побежал сквозь чащу к открытому правому флангу линии северян. Сбоку и внизу за деревьями блестела река. Лейтенант миновал свою аккуратно сложенную у корней клёна шинель, промчал за спинами пушкарей из Род-Айленда. Дальше, там, где дымная завеса рассеивалась, Холмс остановился и внимательно всмотрелся в лес на вражеской стороне. Мятежников видно не было, а, значит, задуманный полковником Ли обходной манёвр вполне мог сработать. И в этот миг пуля пронзила лейтенанту грудь. Жестокий удар сотряс его тело, дыхание вышибло, а вдохнуть Холмс не мог. При этом он сохранял ясность и некоторую отстранённость сознания, фиксируя все ощущения как бы со стороны. Пуля (а он был уверен, что это именно пуля) ударила лейтенанта с силой, которую он мысленно сравнил с пинком лошади. То, что Холмс принял за паралич верхних дыхательных путей, оказалось лишь временной остановкой, что он и выяснил, робко повторив попытку хватануть воздуха. Лёгкие (о, сюрприз!) наполнились, и у юноши промелькнула мысль: его отцу, гарвардскому профессору медицины, было бы любопытно знать, что испытывает раненый в грудь человек. Лейтенант потянулся к карману, в котором держал блокнот и карандаш, но земля вдруг качнулась вперёд. Холмс хотел позвать на помощь, однако из горла не вырвалось ни звука, а руки ослабли. Сабля выпала, и Холмс успел заметить появившиеся на лезвии красные капли, прежде чем накрыл его своим неожиданно погрузневшим телом, и в грудной клетке полыхнуло адской болью. И тогда он закричал. Перед внутренним взором встало видение его оставшейся в Бостоне семьи, и на глаза навернулись слёзы.

— В лейтенанта Холмса попали!

— Унесите его в безопасное место! Унесите! — распорядился полковник Ли и поспешил к лейтенанту сам, гадая, насколько тяжело тот ранен.

Штаб 20-го Массачусетского полка. В центре сидит полковник Уильям Р. Ли (1807–1891), дальний родственник Роберта Ли, с которым они даже учились вместе в Вест-Пойнте. Обратите внимание на майора, сидящего крайним слева — это потомок и тезка героя войны за независимость США Пола Ревера.

У пушки он запнулся, повинуясь предупреждающему окрику артиллериста. Орудие плюнуло огнём с дымом и катнулось назад. После каждого выстрела отдача бросала орудие назад, и перед жерлом виднелась борозда, пропаханная хвостовиком лафета в усыпанном жёлтой листвой грунте. Занятый обслуживанием пушки расчёт не давал себе труда возвращать её на прежнее место, и орудие всё дальше укатывалось в тыл.

Полковник Ли поспел к лейтенанту, когда того укладывали на носилки.

— Простите, сэр. — прошептал Холмс.

— Молчи, Венделл, береги силы.

— Простите… — повторил лейтенант.

Полковник поднял с земли саблю юноши, про себя дивясь: почему люди, получив ранение, считают, что в том есть их собственная вина?

— С собой всё будет хорошо, Венделл. — успокаивающе произнёс Ли.

Торжествующий рёв мятежников привлёк его внимание. Оглянувшись, он увидел, что к врагу прибыло подкрепление, следовательно, обойти южан с фланга более не представлялось возможным. Те, чего доброго, сами предпримут обходной манёвр. Полковник выругался вполголоса и положил саблю лейтенанта на носилки.

— Несите его осторожней, не растрясите. — распорядился Ли и вздрогнул от вопля капрала, которому пуля угодила в живот.

Рядом упал другой боец. Его глазница была окровавлена. Какого чёрта, подумал Ли, Бейкер тянет с приказом отходить за реку? Нас же перестреляют здесь, как куропаток!

За прогалиной конфедераты начали выть, дьявольски, жутко. Именно так, как они, по рассказам ветеранов Булл-Рана, выли перед самым разгромом армии северян. Звук был сверхъестественным и пугающим, от него по спине полковника Ли побежали мурашки. Так могла выть целая стая адских тварей, предвещая (в чём полковник уже не сомневался) новое поражение северян. Ли стиснул зубы и, крепче сжав ладонь на рукояти своей сабли, двинулся искать конгрессмена Бейкера.

Легион Фальконера шагал к месту схватки по протяжённому склону. Поход через город и поиск кратчайшего пути к реке заняли больше времени, чем ожидалось, и легионеры бурчали, что северян перебьют и оберут ещё до того, как Легион туда доволочится. Более рассудительные указывали недовольным на то, что гул битвы не стихает. Легион был уже достаточно близко, и северный ветер доносил до ноздрей пороховую гарь, зимним туманом сочащуюся сквозь всё ещё зелёную листву. Дома, думал Старбак, осень давно вступила в свои права, и поросшие лесом холмы вокруг Бостона объяты красно-золотым пожаром, а здесь, на северной границе южной Конфедерации, только клёны оделись жёлтым, кроны же остальных деревьев тяжелы и зелены, хотя их зелень уже изрядно истерзана прилетающими из глубины леса пулями.

Легион миновал овсяное поле, на котором остановил янки капитан Дафф с ротой уроженцев Пайка и Чикасо. О бое напоминали чёрные проплешины там, где горящие пыжи, вылетающие из стволов вместе с пулями, поджигали жнивьё, да попадающиеся кое-где пятна крови, но мысли легионеров слишком занимала грядущая драка, чтобы они обращали внимание на свидетельства схватки отгремевшей.

Благо примет продолжающегося впереди боя тоже хватало. Виднелись стреноженные офицерские лошади, врачи хлопотали над десятком раненых. Чернокожий слуга опрометью мчал к вершине холма с гроздью мокрых фляг, наполненных в колодце ближайшей фермы. Мул вёз боеприпасы ведущим бой частям, другой возвращался с пустыми корзинами. Стайка сорванцов из Лисбурга пробралась тайком от родителей поглазеть на настоящее сражение. Сержант из миссисипского полка гнал их подальше от пуль северян, но без особого успеха. Мальчишка от горшка два вершка притащил отцовский дробовик и умолял дать ему прикончить хоть одного янки. Карапуз ныл, даже не вздрогнув, когда четырнадцатифунтовая болванка провыла над головами и на полпути к Катоктен-Маунтен плюхнулась в ручей у ликсвилльской дороги. До деревьев оставалось с полсотни метров. Те из офицеров Легиона, кто двигался верхом, спешились и стали вбивать в грунт колышки, чтобы привязать лошадей, а капитан Хинтон, как заместитель командира Легиона, отправился вперёд выяснять, где у ребят из Миссисипи левый фланг.

Ротой Старбака владело возбуждение. Облегчение от того, что они выжили под Манассасом, сменилось скукой смертной долгих недель вахты на Потомаке. Это время мало походило на войну, скорее, на летний отдых у воды. Иногда с одного или другого берега раздавался выстрел наугад, и после этого день-два дозоры хоронились в тенях, но чаще враждующие стороны друг другу не досаждали. Под стволами ружей противника они плавали, стирали исподнее, купали коней и неизбежно обзаводились во вражеском стане знакомствами. На мелях и бродах южане встречались с северянами, меняли южный табак на северный кофе, южные газеты на северные, болтали по-приятельски. Но теперь всё это было забыто. Настал черёд Легиона доказать, что южане — лучшие в мире солдаты и дать по зубам лживым, жадным до чужой земли янки, посмевшим вторгнуться в священные пределы суверенной Конфедерации.

Капитан Хинтон появился на опушке и сложил ладони у рта лодочкой:

— Рота «А», ко мне!

— Легион, стройся слева от роты «А»! — скомандовал Бёрд, — Знамённая группа, ко мне!

Одна из пушечных болванок проломилась сквозь крону дерева, осыпав подступающих людей дождём из веток и листьев. Старбак приметил там, где предыдущий снаряд проложил себе путь, белое пятно древесины на месте сломанного сука. Натаниэля обдало холодом, накатил страх, на миг пересиливший возбуждение.

— Знаменщики, ко мне! — повторил Бёрд.

Знаменосцы подняли вверх стяги и ринулись к майору. Собственное знамя Легиона несло на себе герб семейства Фальконер: три красных полумесяца на белом и девиз «Пылкий всегда!». Второй флаг был государственным флагом Конфедерации: белая горизонтальная полоса меж двух алых и в крыже — синий квадрат с кругом из семи белых звёзд. После Манассаса было много жалоб на то, что флаг слишком похож на флаг федералов, из-за чего в горячке боя войска Юга часто открывали огонь по своим. Ходили слухи, что в Ричмонде собираются изменить стяг, но сегодня Легион шёл в битву под старым, изорванным пулями Манассаса, знаменем Конфедерации.

— Дорогой Иисус, спаси меня… Дорогой Иисус, спаси меня… — бубнил на бегу один из бойцов Старбака, Джозеф Мей, тяжело пыхтя в спину сержанту Труслоу, — Убереги меня… Господи… Убереги меня…

— Ты лучше дыхание убереги, Мей! — оборвал его Труслоу, не оборачиваясь.

Легион маршировал колонной поротно, и теперь рассыпался влево, разворачиваясь из колонны в линию. Рота «А» первой достигла деревьев, рота «К» Старбака шла замыкающей. Адам Фальконер седла не покинул.

— Слазь с лошади, Адам! — крикнул другу Натаниэль, — Убьют же!

Кричать пришлось из-за треска ружей, громкого и наполнившего сердце Старбака шалым весельем. Так же хорошо, как Адам, он знал, что война эта неправильная. Будто грех, она не имела ничего общего с праведностью, но, будто грех же, таила в себе какую-то жуткую привлекательность. Переживи войну, чуял Старбак, и все двери этого мира будут распахнуты перед тобой. Это была игра с умопомрачительно высокими ставками; игра, в которой любые привилегии не давали преимущества, ибо могли лишь избавить от участия в игре, что было равносильно признанию себя жалким трусом. Здесь, где воздух вонял порохом и смертью, жизнь была проста до абсурда. Бесшабашное ликование охватило Старбака, и он заорал от переполнивших его чувств. За спиной капитана рассыпалась среди деревьев рота «К» с заряженными винтовками. Солдаты услышали крик командира, услышали клич южных частей справа и подхватили его, производя тот же самый сверхъестественный вой, оповещающий врага, что южные парни явились убивать за южные права и южную гордость.

— Разверзните перед ними ад, ребятки! — ярился Бёрд, — Разверзните перед ними преисподнюю!

Бейкер погиб.

Сенатор успокаивал своих бойцов, нервы которых были натянуты, как струны, из-за воя южан. Бейкер предпринял три попытки перейти роковую прогалину, но всякий раз огонь конфедератов обращал северян в бегство, и они откатывались, оставив на задымленном лугу ещё несколько трупов. Некоторые из людей Бейкера самовольно покинули поле боя. Они хоронились за кромкой обрыва, или съёживались за деревьями и валунами. Бейкер с адъютантами выкуривали робких сердцем из их убежищ и гнали на передовую, где храбрые бились с врагом, но стоило офицерам уйти дальше, и малодушные заползали обратно в норы.

Поток идей у сенатора иссяк. Вся его ловкость, всё его красноречие, вся неуёмная энергия оказались бессильны, и конгрессмен находился на грани паники. Виду, впрочем, не показывал. Он размахивал саблей и бодро покрикивал солдатам держать нос выше, а прицел ниже.

— Подмога близка, ребята! — обнадёживал он чёрных от пороховой гари массачусетцев.

— Надо продержаться ещё чуть-чуть! — уговаривал калифорнийцев.

— Нелегко приходится, парни, но мятежники скиснут первыми! — подбадривал тамманийцев.

— Был бы у меня ещё один такой полк, как ваш, — льстил Бейкер гарвардцам, — мы сегодня ужинали бы в Ричмонде!

Ли убеждал конгрессмена отступить за реку, пока не поздно, но доводов полковника Бейкер, казалось, не слышал. Ли повысил голос, сорвавшись на крик, и лишь тогда добился от политикана блудливой улыбки:

— Не уверен, Уильям, что у нас достаточно плавсредств для эвакуации. Моё мнение таково: нам надо стоять здесь насмерть и здесь победить. Вы не согласны? — пуля свистнула над самым ухом конгрессмена, но Бейкер её не заметил, — Они — всего лишь кучка жалких бунтовщиков. Мы, что, позволим какому-то отребью победить себя? Весь мир смотрит на нас, и мы должны продемонстрировать мятежному сброду, кто здесь хозяин!

Твои предки под Йорктауном, наверно, говорили то же самое, зло подумал Ли. Только подумал. Вслух благоразумно не произнёс. Бейкер, хоть и родился в Англии, слыл ярым патриотом Соединённых Штатов.

— Раненых эвакуируем? — спросил Ли.

— Обязательно, обязательно. — уверил его Бейкер.

На самом деле раненые его волновали мало. Он больше беспокоился о том, как бы зажечь сердца солдат праведным гневом за любезное отечество и Союз. Адъютант принёс весть, что на мерилендский берег прибыл третий полк из Массачусетса, 19-й. Конгрессмену пришло в голову, что, если бы переправить эту свежую часть через Потомак, можно было бы атаковать высотку, с которой бунтовщики беспрепятственно рассреливали левый фланг, не давая гаубицам вступить в бой. Идея захватила Бейкера и придала сил.

— Вот что нам надо сделать! — воскликнул он.

— Что именно, сэр? — осведомился один из адъютантов.

— За мной! Есть дело!

Сенатору требовалось лично оценить обстановку на левом фланге, а кратчайший путь туда лежал по открытому пространству, где пелена порохового дыма могла послужить прикрытием.

— За мной! — бодро скомандовал он адъютантам и порысил перед боевыми порядками, оповещая солдат, что идёт и приказывая на время прекратить огонь.

— Подмога поспела, ребята! — кричал он, — Уже недолго! Победа близка! Не стреляйте пока!

Группа южан приметила в дыму сенатора и его присных. Конфедераты, конечно, не знали, что Бейкер — командир северян, но на высокий ранг спешащего по лугу офицера указывали и сабля, и богатое шитьё мундира, и золотая цепочка часов, поблёскивающая в лучах клонящегося к закату солнца.

— Это ихний старшой! Точно говорю! — возбуждённо проорал долговязый рыжий миссисипец, указывая на Бейкера.

— Он мой! — заявил здоровяк, выскакивая вперёд.

За ним последовала дюжина его товарищей, что были тоже не прочь пошарить по карманам убитых богатеев-северян.

— Сэр! — услышал Бейкер остерегающий возглас адъютанта и повернулся, подняв саблю.

Разумнее всего было бы ретироваться в лес, но конгрессмен форсировал Потомак не для того, чтобы отступать перед какими-то оборванцами.

— Ну же, подходите, презренные бунтовщики! — воскликнул он, принимая фехтовальную стойку.

Однако рыжий южанин не собирался с ним дуэлировать. Он всадил Бейкеру в туловище четыре порции свинца из револьвера. Сенатора отбросило назад. Саблю он выронил, шляпа свалилась, правда, на ногах он устоял. Пятая пуля разорвала Бейкеру горло, и кровь хлынула на грудь мундира, украшенную двумя рядами пуговиц, затекая в звенья цепочки часов. Сенатор попробовал втянуть в себя воздух, тряся головой, словно не мог поверить, что это происходит именно с ним. Он посмотрел на своего убийцу бесконечно изумлённым взглядом и осел в траву. Рыжий кинулся к нему застолбить добычу.

Не добежал. Винтовочная пуля развернула его вокруг оси, вторая сбила с ног. Залп заставил миссисипцев вернуться на позиции, позволив двум адъютантам Бейкера оттащить его труп к деревьям. Один из солдат подхватил шляпу сенатора и достал из неё мятый пропотевший приказ, с которого и началось безумие этого дня.

Солнце низко висело на западе. Пусть листья ещё хранили летнюю зелень, но осень брала своё, дни укоротились, и светило должно было скрыться за горизонтом около половины шестого. Да только тьма не могла спасти янки. Им требовались лодки, а лодок имелось всего пять штук, и многие раненые потонули, пытаясь добраться до острова Гаррисона вплавь. Другие скопились на узкой полоске песка под обрывом, а к ним добавлялись новые и новые, так что двоим адъютантам с трупом Бейкера пришлось очень постараться, чтобы пробиться сквозь толчею увечных к одной из лодок и потребовать выделить в ней место для мёртвого командира. Дорогие часы конгрессмена выпали из кармана ещё тогда, когда покойника волокли по склону к воде. Часы свободно болтались на окровавленной цепочке, вывозились в грязи, а затем ещё и ударились с маху о планшир. Стекло лопнуло, осыпавшись мелкими осколками в мутную жижу на днище лодки, куда мгновением позже тяжело упало тело Бейкера.

— Везите его на тот берег! — приказал один из адъютантов, обтирая ладони о штанины.

Наверху, на обрыве, солдат завизжал:

— Мы все умрём!

Сержант из Массачусетса угрюмо приказал ему заткнуться и подохнуть, как мужчина. Очередную атаку мятежников встретили ураганом ружейного огня, и те отступили, понеся потери. Знаменосец массачусетцев был убит. Огромный, тяжёлый, траченный пулями шёлковый стяг полетел в грязь, но до того, как полотнище коснулось земли, другой боец перехватил древко и вновь воздел «Звёзды и полосы» высоко над головой.

— Вот что нам следует предпринять, — рассудил полковник Когсвелл, выяснив, что из живых офицеров он самый старший, и командование четырьмя обескровленными полками принимать ему, — Будем, пожалуй, пробивать себе с боем путь к переправе ниже по течению.

Он хотел вывести своих бойцов из предательских теней леса на открытую местность, где враг не мог бы спрятаться за деревья.

— Идти придётся быстро. Соответственно, бросить пушки. И раненых.

Решение бросить раненых не понравилось никому, но выбора не было, и приказ пошёл по цепочке подразделений вплоть до 20-го Массачусетского, самого крайнего на правом фланге линии. Незадолго до того нарезной четырнадцатифунтовик системы Джеймса, метр за метром приближаемый отдачей к реке, после выстрела перескочил кромку обрыва и с грохотом полетел по склону, остановленный лишь стволом дерева. Пушкари, ломавшие голову, как достать снизу орудие, выслушали приказ бросить орудия, вздохнули с облегчением и подошли к группе офицеров, которым Ли объяснял, что требуется от полка. Раненых оставляли на милость южан, а боеспособные концентрировались на левом фланге для массированного прорыва по заливным лугам вниз по течению до точки, где форсировал реку второй отряд федеральных войск, тот, перед которым ставилась задача перерезать тракт. Ту группировку поддерживала огнём артиллерия с мэрилендского берега.

— Здесь нам в Мэриленд не вернуться, — толковал Ли, — Лодок мало. Поэтому нам предстоит совершить восьмикилометровый марш-бросок, по пути подавляя противодействие противника.

Он щёлкнул крышкой часов:

— Выдвигаемся через пять минут.

Ли сознавал, что передать приказ по ротам займёт дольше времени, чем пять минут, так же, как и собрать под белым флагом всех увечных. Мысль бросить истерзанных пулями товарищей претила ему, но с ними на руках полку никогда не добраться до Мэриленда.

— Поторопитесь. — напутствовал Ли офицеров.

Он желал, чтобы его голос звучал уверенно, да только пули продолжали свистеть, и нервы у полковника сдавали.

— Поторопитесь! — почти попросил он.

С открытого правого фланга донёсся шум. Ли, холодея, повернулся и понял, что гарвардцам для драки нет нужды спешить на левый край обороны. Потому что драка пришла к ним сама. Ли вытащил саблю, провёл языком по сухим губам и вверил: душу — Господу, а полк — его несчастной фортуне.

— Мы слишком далеко забрались влево, — пробурчал Старбаку Труслоу, едва рота «К» достигла передовой, — Недоноски вон там.

Труслоу махнул рукой куда-то за прогалину, по которой змеились ленты порохового дыма. Серая дымная пелена заканчивалась правее позиции роты «К», а прямо перед солдатами Старбака не было видно ни дыма, ни врагов. Тёмная стена безлюдного леса, кое-где прерываемая яркими пятнами жёлтых клёнов. Кое-кто из бойцов не устоял перед искушением пальнуть туда, но Труслоу грубо приказал не тратить даром порох.

Пока рота ожидала распоряжений своего капитана, на позиции появился другой офицер. Звали его Мокси, он носил лейтенантское звание и полагал себя героем из-за царапины на левой руке, заработанной под Манассасом.

— Майор хочет, чтобы ты сдвинулся ближе к центру. — обратился к Старбаку Мокси, воинственно помахивая револьвером, — Хочет, чтобы ты усилил парней Мерфи.

— Рота! — гаркнул Труслоу, не дожидаясь от капитана приказа выступать.

— Нет, погоди! — остановил его Старбак, продолжая всматриваться в лес впереди.

Переведя взгляд вправо, капитан отметил, что огонь янки то возносится до смертельного крещендо, то стихает вовсе. Секунду Старбак прикидывал, что бы это могло значить. В тот же миг ватага южан с боевым кличем на устах бросилась в атаку на северян. Те встретили противника градом пуль, но, стоило южанам отойти, стрельба смолкла. Конфедераты же вели огонь без перерывов. По-видимому, предположил Старбак, у северян, в отличие от их врагов, патронов осталось негусто.

— Майор хочет, чтобы ты выдвигался сейчас же. — талдычил Мокси.

Он был тщедушным бледным юнцом, чрезвычайно обиженным тем фактом, что Старбак выбился в капитаны прежде него. Мокси, как и пару-тройку его приятелей, раздражало присутствие в набранном из уроженцев Виргинии Легионе перебежчика-северянина, но высказывать недовольство лейтенант остерегался, зная, что вызвать гнев Старбака просто, а на расправу тот скор и кулаки пускает в ход без раздумий.

— Ты слышал меня, Старбак?

— Слышал. — бросил ему капитан, размышляя.

Янки дерутся здесь день напролёт. С подвозом через реку у них что-то не ладится, иначе берег кишмя-кишел бы синими мундирами. Следовательно, с боеприпасами у них и вправду дело худо. А солдаты, у которых не хватает патронов, легко поддаются панике. Он видел панику северян под Манассасом и считал, что она обеспечила победу южанам. Возможно, обеспечит и сегодня.

— Старбак! — окликнул его Мокси, — Майор требует усилить роту капитана Мерфи!

— Я слышал тебя, Мокс. — буркнул Старбак, вновь ничего не предпринимая.

Тогда лейтенант устроил целое представление. Будто Старбак был деревенским дурачком, Мокси похлопал его по плечу, знаками показал вправо и преувеличенно умильно произнёс:

— Ту-да, Стар-бак. Ту-да, понимаешь?

— Свободен, Мокс. — Старбак опять взглянул на пустой лес перед позицией его роты, — Майору передай, что мы переберёмся через луг здесь и погоним янки влево. Наше лево. Ту-да, понимаешь?

— Вы… Что?! — раззявил рот Мокси и, подобрав челюсть, повернулся к сидящему на жеребце Фальконеру-младшему, — Адам, ты хоть ему скажи! Приказ ведь…

— Мы переберёмся на ту сторону здесь, Мокси. — сказал Старбак мягко, словно несмышлёнышу, — И атакуем грязных янки из чащи. Так и передай Бёрду.

Задуманный Старбаком манёвр лежал на поверхности и диктовался тупиком, в котором оказались южане с северянами. Противники укрепились в лесу по бокам луга, достаточно широкого, чтобы атаку одной стороны смогла обескровить сосредоточенным огнём другая прежде, чем наступающие достигнут вражеских позиций. А Старбак и его рота могли пересечь прогалину в полной безопасности там, где боевые порядки противника заканчивались, и атаковать с фланга, откуда северяне не ждут удара.

— Убедитесь, что оружие заряжено! — напомнил бойцам капитан.

— Эй, ты что вытворяешь, Старбак? — вознегодовал Мокси. Старбак его игнорировал и лейтенант разозлился, — Ты хочешь, чтобы я доложил майору о твоём неповиновении приказу?

— Умничка. — похвалил Старбак, — Так и доложи. Как и то, что мы зайдём янки с фланга. Ну, чего встал? Шевелись!

Адам нахмурился:

— Надеюсь, Нат, ты действительно знаешь, что делаешь.

— Знаю, Адам. Действительно знаю.

По правде, фланговый отход янки был прямолинеен и прост. Сообразить, что предпринять, смог бы и олух с одной-единственной извилиной в мозгу. Впрочем, мысленно попенял себе Натаниэль, олух уже с двумя извилинами озаботился бы заручиться разрешением начальства. Тем не менее, капитан не сомневался в своей правоте, а разрешение… Обойдёмся без разрешения, решил он.

— Сержант!

Труслоу понял командира с полуслова.

— Штыки примкнуть! — приказал он, — Убедитесь, что они сели на место! Не забудьте довернуть лезвие после того, как наденете его на ствол!

Сержант говорил неторопливо, будто дело происходило на одной из ежедневных тренировок.

— Не суетись, в шею никто не гонит. — благожелательно сказал он парню, от волнения выронившему штык на землю, и проверил, правильно ли примкнуто лезвие на винтовке его товарища.

Хаттон и Мэллори, два других сержанта роты, занимались тем же самым в своих взводах.

— Капитан! — окликнул Старбака капрал из взвода Хаттона.

Его звали Питер Вагонер, и его брат-близнец тоже служил капралом в роте «К». Питер Вагонер, медлительный, рослый, отличался чрезвычайной набожностью и фанатичной верой.

— Вы остаётесь или уходите, капитан? — спросил он.

— Ухожу. Во-он туда. — Старбак, сделав вид, что не уловил истинного смысла вопроса, указал на деревья за лугом.

— Вы же поняли, о чём я. — мягко укорил капрал.

Рота тоже поняла и навострила уши, напряжённо ожидая ответа капитана. То, что Натан Эванс предложил ему должность в штабе, являлось секретом Полишинеля, и солдаты боялись, что честолюбивый молодой янки ухватится за такое многообещающее в карьерном плане назначение руками и ногами.

— Ты продолжаешь верить в то, что человек, пьющий виски, попадёт в ад, Питер? — полюбопытствовал у капрала Старбак.

— Но ведь это так, разве нет? Разве не сказано в Писании, мистер Старбак: «…Испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас».

— И я решил, Питер, не уходить из роты, пока ты и твой брат со мной не выпьете на прощанье. — ухмыльнулся Старбак.

На миг повисла тишина, затем до бойцов дошло, что означают слова капитана и радостно загомонили.

— Тише вы! — прикрикнул на роту Труслоу.

Старбак вновь вперился в лес на вражеской стороне луга. Для капитана не было секретом то, что в роте он пользуется любовью и уважением солдат. Причин этой любви он не понимал, но очень ею дорожил, так дорожил, что скорее согласился бы уйти в отставку, нежели предать эту трогательную привязанность солдат. Когда он пришёл в роту капитаном, люди приняли его, потому что принял Томас Труслоу, но с тех пор у них было время открыть для себя в командире-янки такие качества, как незаурядный ум, неукротимость и воинственность. Он не сюсюкал с солдатами, как некоторые другие офицеры, и не подлаживался под подчинённых. Ледяную замкнутость капитана рота «К» относила на счёт его северного происхождения. Всем было известно, что янки — холодные рыбы с причудами, и бостонцы из них самые холодные и самые блажные. Но рота также видела, что их холодный капитан готов костьми лечь за каждого из своих людей и пойти против кого угодно — Линкольна, Дэвиса, Вельзевула, лишь бы вытащить своего бойца из неприятностей. Ходили слухи, что прошлое у капитана не столь кристально, сколь пристало бы молодому человеку его круга, но эти слухи парадоксальным образом также играли ему на руку. Рота рассуждала так: раз мошенник, — значит, счастливчик; а удачливость командира ценилась на войне гораздо выше таких пустяков, как честность и незамаранность.

— Вы на самом деле остаётесь, сэр? — уточнил Роберт Деккер.

— На самом деле, Роберт. Давай, готовься.

— Да я готов. — смущённо улыбнулся Деккер.

В роте он был самым младшим. Из пятидесяти семи бойцов почти все родились и выросли в округе Фальконер. Их учил Таддеус Бёрд, а лечил доктор Дэнсон; хлеб духовный им давал преподобный Мосс, а хлеб насущный (за редким исключением) — Вашингтон Фальконер. Несколько человек в роте разменяли пятый десяток, чуть больше было двадцати- и тридцатилетних, но костяк части составляли восемнадцатилетние, семнадцатилетние и шестнадцатилетние юнцы. Всех их связывали тесные узы давнего родства, дружбы или вражды. Приходясь друг другу братьями, кузенами, шуринами, они знали всю подноготную семей своих товарищей, знали их сестёр, матерей, собак, их надежды и слабости. Чужаку рота представлялась компанией свирепой и неопрятной, как свора длинношёрстных псов после гонки за лисой в дождливый день, но Старбак чужаком в роте больше не был. Он знал, чего стоит каждый из них. Некоторые, подобно юным близнецам Вагонерам, отличались крайней богобоязненностью, вечерами проповедуя у костров слово Божье и горячо молясь о спасении души их капитана. На других, продувных бестиях вроде Эдварда Ханта или Абрама Стэтхэма, пробы негде было ставить. Имелись в роте честные простецы-работяги, как пришедший из долины Блю-Ридж вместе с Труслоу Роберт Деккер, хватало и лентяев вроде двойняшек Коббов.

— Тебе приказано усилить роту Мерфи. — промямлил в спину Старбаку лейтенант Мокси, у которого никак не укладывалось в голове тот факт, что северянин отказывается исполнять распоряжение начальства.

Старбак резко повернулся к нему:

— Кончай блеять, Мокс, иди и передай мои слова майору. Ради Бога, Мокси, взялся разносить сообщения — так иди и разноси. Ну!

Когда Мокси, наконец, убрался, Старбак посмотрел на Фальконера-младшего:

— Могу я попросить тебя поехать к Бёрду и объяснить, что мы тут затеяли? Не доверяю я Мокси.

Адам медленно кивнул и пришпорил коня, а Старбак обратился к роте, растолковывая суть его задумки. Им требовалось беглым шагом пересечь прогалину, на той стороне развернуться в линию, перпендикулярную боевым порядкам янки и гнать их к дальнему флангу.

— Не стреляйте без необходимости. — остерёг капитан, — Дайте им услышать ваш боевой клич и увидеть блеск ваших штыков. Побегут, как миленькие, обещаю!

Он не сомневался в том, что неожиданное появление толпы воющих, как демоны, южан со штыками наголо оттуда, откуда их не ждут, посеет панику в рядах федералов. Солдаты Старбака растягивали губы в немного нервных ухмылках. Джозеф Мей, тот, что во время подъёма сюда молил Господа уберечь его, неуверенно щупал втулку насаженного на дуло штыка. Старбак обратил внимание, что юноша подслеповато щурится:

— Где твои очки, Джо?

— Нету, капитан. — шмыгнул тот носом, — Разбились.

— Эй, если кто-то заметит убитого янки в очках, потрудитесь прихватить их для Джозефа! — повысив голос, распорядился Старбак и примкнул штык к собственной винтовке.

Усилиями Вашингтона Фальконера перед Манассасом офицеры Легиона были вооружены саблями, но битва показала, что нет для вражеских стрелков более лакомой цели, чем размахивающий заточенной железкой болван в сверкающем от канители мундире. Поэтому те из офицеров части, кому посчастливилось пережить сражение, вскоре избавились от элегантных, но бесполезных в бою клинков, сменив их на более практичные винтовки, и вдобавок безжалостно ободрали золотое шитьё с рукавов и воротов. Кроме винтовки у Старбака из оружия имелся добытый под Манассасом пятизарядный английский револьвер, отделанный слоновой костью, но капитан сейчас больше полагался не на изящное творение оружейников Альбиона, а на «миссисипское» ружьё с его длинным, кривым, как ятаган, штыком.

— Готовы? — громко осведомился Старбак.

— Готовы! — ответили солдаты, желая, чтобы всё поскорее началось и закончилось.

— Ни звука, пока не окажемся на той стороне. — предупредил Старбак, — Незачем извещать о себе янки раньше срока. Движемся быстро и тихо!

Он огляделся. На лицах его людей были написаны смятение и азарт. Томас Труслоу, поймав взгляд командира, едва заметно кивнул, словно говоря: не дрейфь, капитан, всё правильно решил.

— За мной! — выдохнул Старбак, швыряя себя вперёд, на зелёную прогалину, залитую золотом солнечных лучей, перламутрово подсвечивающих дым, что, расслаиваясь, лёгкими паутинками тянулся меж стволов деревьев.

Это был чудесный осенний вечер. Старбака вдруг охватил страх, страх умереть в этих ласковых лучах, и юноша ускорил бег, ежесекундно ожидая удара картечи из пушки или подобного пинку мула толчка ружейной пули. Обошлось. Никто из северян так и не выстрелил по роте, и она благополучно перемахнула луг, влетев в подлесок на вражеской стороне. Впереди за деревьями виднелась сверкающая лента реки, что, изгибаясь, уходила от обрывистого берега, а дальше, за меандром, лежали зелёные, разлинованные вечерними тенями поля Мэриленда, при виде которых капитан испытал мимолётный укол грусти. Старбак скомандовал бойцам сворачивать вправо, разворачиваясь в линию, и даже крутанул левой рукой в воздухе для ясности.

Приказывать солдатам, впрочем, не требовалось. Они и так уже устремились к врагу, правда, не цепью, как желал бы того их капитан, а маленькими сплочёнными группами, боевой настрой которых искупал любые огрехи построения. Старбак бежал вместе с ними, не замечая, что воет во всё горло, как облёкшийся плотью баньши. Слева от командира рысил Томас Труслоу, сжимая охотничий нож с почти полуметровым лезвием. В начале войны многие из легионеров вооружились ими, но тесаки были штуками увесистыми и в бою неудобными, так что к настоящему моменту охотничьи ножи сохранили только редкие упрямцы вроде Труслоу. Единственный из роты сейчас, он бежал молчком, полагая, вероятно, драку слишком серьёзным делом для воплей.

Старбак заметил первых янки. Двое солдат засели за корягой. Один перезаряжал, орудуя длинным шомполом в дуле винтовки. Его товарищ прицелился и нажал курок. Старбак видел, как солдата толкнуло отдачей в плечо, видел пучок искр с дымом на месте воспламенившегося капсюля. Дальше этих двоих лес был битком набит синемундирниками, рядом с которыми качались от попадающих в них пуль повешенные на сучья серые шинели.

— Бей их! — заорал Старбак, и двое у коряги в ужасе вытаращились на несущихся к ним южан.

Тот, что перезаряжал винтовку, вскинул её, нацелил прямо в лицо Натаниэлю и дёрнул спуск, забыв, что не поставил капсюль. Боёк сухо щёлкнул по голому стальному штоку. Солдат вскочил на ноги и пустился наутёк мимо офицера, застывшего с саблей в руке и выражением абсолютного замешательства на обрамлённой бакенбардами физиономии.

— Бей их! — кричал Натаниэль, опьянённый восторгом человека, перехитрившего врага и навязавшего ему свою волю на поле боя.

Чувство было дурманящим, от него захватывало дух, и Старбак вновь заорал:

— Бей их!

И после его слов оборона янки посыпалась. Северяне побежали. Некоторые прыгали через кромку обрыва, кубарем скатываясь или съезжая к реке, но основная масса улепётывала вдоль гребня, вовлекая в заполошное бегство солдат других полков. Старбак споткнулся о раненого, тот застонал, и капитан свернул на луг по широкой борозде от рухнувшей с обрыва пушки род-айлендцев, перескочил через зарядный ящик, рыча что-то вызывающее вслед бегущим врагам.

Бежали, однако, не все. Практически все офицеры, почитая долг выше жизни, с самоубийственной храбростью бросались на южан. Безвестный лейтенант спокойно прицелился из револьвера, выстрелил и был свален сразу двумя вонзившимися в его тело штыками. Он успел пальнуть ещё раз, уже умирая на земле, и разбил пистолетной пулей череп третьему конфедерату. Оба товарища застреленного с остервенением гончих, терзающих затравленного оленя, кромсали тело мёртвого офицера штыками, пока Старбак не рявкнул на солдат оставить мертвеца в покое и двигаться дальше. Он не собирался давать янки время придти в себя.

Адам Фальконер скакал на коне по солнечной прогалине, громко призывая остальные роты Легиона поддержать Старбака и его людей, а майор Бёрд уже вёл знамённую группу к чаще, оглашаемой рёвом атакующих южан, выстрелами и командами северных офицеров, которых никто не слушал.

Труслоу предложил северянину, что встал у него на дороге, бросить винтовку, но тот то ли не разобрал в общем гаме слов сержанта, то ли плевать на них хотел, и охотничий нож одним скупым движением оборвал его бренное существование. Группа северян, которым пути к отступлению отрезал наступающий через луг Легион, в растерянности развернулись и помчали прямиком в объятия роты Старбака. Осознав на бегу ошибку, они запнулись и поспешно подняли руки вверх, показывая, что сдаются. Лишь их офицер метнулся к Старбаку. Натаниэль ушёл от выпада его сабли и ударил штыком вперёд снизу вверх. Кривое лезвие скользнуло по рёбрам северянина. Старбак пришипел сквозь зубы ругательство. Надо было бить сверху в живот.

— Нат! — умоляюще выпалил северянин, — Не надо, прошу!

— Иисусе! — вырвалось у Старбака.

Человек, которого он ранил, был прихожанином церкви преподобного Элиаля и старым приятелем Натаниэля, делившим с ним тягучую бесконечность занятий в воскресной школе. Последнее, что слышал о нём Старбак, это то, что Уильям Льюис будто бы поступил в Гарвард. Сейчас же Уильям Льюис хрипел, зажимая рану на рёбрах:

— Нат, неужели это ты?

— Брось саблю, Уилл.

Уильям Льюис помотал головой. Нет, он не отказывался разоружаться, просто не мог поверить до конца в то, что чуть не прикончивший его мятежник оказался старым знакомцем. Заметив не сошедшее с лица Старбака выражение боевой ярости, он торопливо кинул клинок наземь:

— Я сдаюсь, Нат!

Старбак оставил его стоять над брошенной саблей и побежал догонять своих бойцов. Встреча с человеком из прошлой жизни лишила его душевного равновесия. Неужели этот батальон — его земляки-бостонцы? Если так, то сколько из бегущих, стреляющих, сражающихся врагов узнали его? Сколько из знакомых ему семейств наденут траур по его вине? В следующий миг тоскливые мысли вылетели у него из головы. Солдаты Старбака обступили бородатого детину без форменной куртки, в одной только перетянутой подтяжками сорочке. В левой руке верзила держал на манер дубины артиллерийский прибойник, в правой — короткий, похожий на римский гладиус, тесак, которыми вооружались за казённый счёт пушкари. Бежать бородачу было некуда, да он и не собирался сдаваться в плен, выбрав геройскую смерть вместо скулежа о пощаде. Детина свалил одного из парней Старбака и рычал оскорбления остальным. Сержант Мэллори, брат покойной жены Труслоу, выстрелил в пушкаря, но промахнулся, и тот, как разъярённый медведь, пружиной развернулся к худенькому жилистому ирландцу.

Палаш пешей артиллерии образца 1832 года. Справа — сержант с палашом на поясе.

Днём официального вступления Джефферсона Дэвиса в должность президента Конфедеративных Штатов Америки стал день рождения Джорджа Вашингтона. Это была вторая инаугурация Дэвиса. Первая состоялась в Монтгомери, штат Алабама, но там Дэвис принимал на себя обязанности президента временного правительства. Теперь, избранный должным образом и по праву обосновавшийся в новой столице, он готовился официально принять высокий пост второй раз, и то, что это должно было произойти в день рождения Джорджа Вашингтона, имело огромное символическое значение, но денёк выдался гадостный. С утра зарядил дождь, вынудивший огромную толпу, собравшуюся на Капитолийской площади Ричмонда, прятаться под зонтами, так что со стороны казалось, будто ораторы выступают перед полем блестящих чёрных валунов. Капли барабанили по кожаному верху экипажей и зонтам так громко, что никто, кроме стоявших у самой трибуны, не разобрал ни речей, ни молитв, ни даже слов принесённой президентом присяги. После клятвы новоиспечённый президент под кашель и чих окружения призвал Господа благословить дело Юга. Мрачные февральские облака низко плыли над городом, темня и лишая его ярких красок. Не могли они справиться лишь с новым флагом Конфедерации. Стяги, висящие на флагштоках за трибуной и на каждой крыше, сколько хватало глаз, представляли собой алое поле с косым крестом святого Андрея. Крест был синим и на нём размещались тринадцать белых звёзд, из которых одиннадцать означали одиннадцать взбунтовавшихся штатов, а ещё две — Кентукки и Миссури. На верность последних двух претендовали обе воюющие державы, но для южан, с их склонностью всюду искать добрые предзнаменования, их наличие в составе Конфедерации было важнее. С Кентукки и Миссури южане могли утверждать, что их государство состоит из тринадцати штатов, так же, как и другое государство, основанное восемьдесят шесть лет назад. Впрочем, в жмущейся под зонтами толпе находились и такие, кто напоминал, что тринадцать — число несчастливое, да и погодка в день инаугурации не предвещает новому президенту ничего хорошего.

После церемонии по Двадцатой улице потянулась длинная процессия приглашённых на торжественный приём, организованный в арендованной на Клей-стрит под правительственную резиденцию усадьбе Брокенборо-Хаус. Особняк вскоре наполнился мокрыми людьми, вешавшими в вестибюле свои сырые пальто на статуи Трагедии и Комедии и бродившими из комнаты в комнату, язвя по поводу вкуса нового президента в выборе картин да мебели. Рабы Дэвиса заблаговременно покрыли дорогие ковры на полу хлопчатобумажными чехлами, но гости, желая посмотреть узоры на коврах, по-простецки стягивали чехлы, и скоро прекрасные ковры были затоптаны грязными башмаками до неузнаваемости, а двойной ряд павлиньих перьев, украшающий каминную комнату в дамской гостиной, раздёрган на сувениры. Хмурый президент в парадной столовой принимал у белого мраморного камина поздравления, устало упражняясь в сочетании на разный лад словосочетаний «торжественная церемония» и «дни тяжких трудов». Развлекать гостей позвали армейских музыкантов, но гостей набилось столько, что скрипачу не хватало пространства для смычка, поэтому солдат отослали на кухню, где повара угостили их мадерой и холодным цыплёнком.

Полковник Вашингтон Фальконер, ослепительную элегантность мундира которого подчёркивала скромная чёрная перевязь, поддерживающая его повреждённую под Манассасом руку, протолкался к президенту, поздравил его и, сокрушаясь, что не может дать для пожатия правую ладонь, протянул левую.

Президент Дэвис неловко потряс её, бормоча, что присутствие Фальконера на данной торжественной церемонии — великая честь в эти дни тяжких трудов.

— Дни тяжких трудов требуют великих людей, мистер президент, — расшаркался Фальконер, — Следовательно, нам повезло, что у нас есть вы.

Тонкие губы Дэвиса дёрнулись, давая понять, что комплимент замечен. Президента мучила сильнейшая мигрень, делавшая его ещё холоднее и отчуждённее, чем обычно.

— Печально, — сказал он свысока, — что вы не пожелали разделить эти труды со всеми нами, отказавшись стать уполномоченным в Европе.

— И тем самым избавив себя от множества хлопот, мистер президент. — не подумав, брякнул Фальконер и осёкся.

Искренняя фраза плохо укладывалась в старательно лелеемый им образ пламенного патриота, который в дни войны рад любым хлопотам, даже если они заключаются в похищении тебя вражеским флотом из уютной каюты британского судна.

Обоих незадачливых уполномоченных, впрочем, уже освободили (Север не желал вести войну ещё и с Англией), но их пребывание в Европе пользы не принесло. Франция оказывать помощь Конфедерации не хотела, пока не определится Англия, а британцы ввязываться намеревались лишь в том случае, если южане покажут, что способны победить и без посторонней поддержки. Размышляя над причинами дипломатического краха, Дэвис заключил, что кроются они в неверном выборе уполномоченных. Слайделл и Мейсон, люди прямолинейные, были достаточно искушены, чтобы ориентироваться в хитросплетениях американской политики, но не имели шансов против прожжённых европейских интриганов. Возможно, думал президент, уполномоченные с лучшими манерами и даром располагать к себе людей достигли бы большего.

И Вашингтон Фальконер соответствовал данному определению на все сто: светлая шевелюра, открытое и честное лицо; приятное, но не до смазливости. Он был подтянут и широкоплеч, а, кроме того, являлся обладателем одного из крупнейших в Виргинии состояний, позволившего ему на свой счёт снарядить целый полк, оснастив его всем самым новейшим, что нашлось на складах и арсеналах. Слухи утверждали, что Фальконер мог снарядить дюжину таких полков без чувствительного ущерба кошельку. Любой согласился бы с тем, что Вашингтон Фальконер — баловень судьбы, и президентДэвис вновь испытал приступ раздражения из-за отказа Фальконера стать уполномоченным в угоду ребяческой мечте повести в бой бригаду.

— Сожалительно видеть, что вы не оправились от раны, Фальконер. — указал президент на перевязь.

— Просто пока ещё плохо владею правой, мистер президент, что однако же не помешает мне поднять меч в защиту своей страны… — с пафосом произнёс Фальконер.

Рукой он уже владел вполне сносно, но продолжал носить её на перевязи, ибо перевязь придавала его облику героичность, неотразимо действовавшую на прекрасный пол (чрезвычайно полезный эффект в отсутствие законной супруги, изнемогающей от каких-то таинственных хворей в тиши и отдалении загородного поместья).

— …От всей души надеюсь, что меч мой окажется востребован в самое ближайшее время. — добавил Фальконер, прозрачно намекая на то, что президент мог бы и помочь в получении им вожделенной бригады.

— Как мне кажется, в ближайшее время все мы будем востребованы в той степени, в какой потребуют обстоятельства. — уклонился от прямого ответа президент.

Он страстно желал, чтобы его жена была сейчас здесь и помогла управиться со всем этим сонмом суетливых господ, требующих от него больше энтузиазма, чем он мог им дать. Варина была великой мастерицей вести светские беседы, сам же вновь избранный президент в таких случаях с трудом выдавливал слово-другое. Интересно, Линкольну так же досаждают назойливые просители, или коллега-президент нашёл способ избегать их утомительного внимания? Президент заметил знакомое лицо рядом с Фальконером. Человек улыбнулся Дэвису и кивнул. Имя президент после некоторого усилия всё же вспомнил и произнёс вслух:

— Мистер Делани.

Бельведер Делани был адвокатом и сплетником. В списке приглашённых на приём Дэвис его фамилии не видел, но людь такого сорта просачиваются и без приглашений.

— Мистер президент. — почтительно склонил голову законник. Внешность пухлого улыбчивого говоруна была обманчива, скрывая ум острый и ядовитый, как зубы змеи, — Позвольте мне принести вам мои искренние поздравления по такому торжественному случаю.

— Торжественные церемонии, Делани, предваряют дни тяжких трудов.

— О чём и предупреждает нас погода, не так ли, мистер президент, — на дворе лило, но Делани сиял, как всегда, — С вашего позволения, сэр, я позволю себе украсть у вас полковника Фальконера. Вступление в должность ещё не даёт вам права лишать нас общества наших героев.

Дэвис кивнул, признательный Делани за избавление от Фальконера. Увы, одну докуку немедленно сменила другая, и вместо полковника к Дэвису энергично протиснулся тучный конгрессмен, жаждавший поприветствовать земляка-миссисипца, выбившегося в первые президенты Конфедерации.

— Дни тяжких трудов увенчиваются торжественными церемониями. — тоскливо пробормотал президент.

— Да брось, Джефф, какие церемонии? — по-свойски хлопнул его конгрессмен с хохотком по плечу, — Просто пошли наших бравых ребят на север, они отчикают старине Эйбу Линкольну его колокольчики. Глядишь, он запоёт по-другому, а?

— Стратегия — дело генералов. — сухо отрезал Дэвис.

За плечом конгрессмена маячил священник епископальной церкви со своей порцией поздравлений, но отделаться от миссисипца было не так-то просто:

— К чёрту, Джефф, у тебя котелок в этих военных фиглях-миглях варит не хуже наших солдафонов. — конгрессмен смачно харкнул табачной жвачкой в плевательницу, но в плевательницу не попал, а попал на юбку с кринолином супруге священника.

Кринолин — жесткая основа для пышной юбки.

— Пора врезать вшивым янки раз и навсегда! — заявил конгрессмен и предложил именитому земляку приложиться к фляжке, — Лучшее виски по эту сторону реки Теннесси, Джефф. Забористая штукенция, один глоток вышибет из тебя все болячки!

— Что вам угодно от меня, Делани? — сердито осведомился Фальконер у проныры-адвоката, нахально уволокшего его от президента.

— Мне? — удивился Делани, — Мне от вас ничего не угодно, Фальконер. Вас хотел видеть Дэниел, а Дэниелу благоразумные люди не отказывают во встрече.

— Дэниел? — настал черёд изумляться Фальконеру.

Джон Дэниел, весьма влиятельный в Ричмонде господин, славился крайней нелюдимостью. Он был некрасив, груб, как каторжник, но обладал огромной властью, ибо решал, какое дело или человека поддержит популярная ричмондская газета «Экзаминер» Жил он одиноко, деля кров с двумя злобными псами, которых обожал между собою стравливать и наблюдать с хихиканьем за схваткой с безопасной высоты специально купленного парикмахерского кресла. Он и сам был боец не промах: дважды побывав на привычной дуэльной площадке ричмондцев у ручья Блади-Ран, пережил обоих противников, лишь умножив свою жутковатую славу. К его мнению прислушивались многие южане, видя в нём идеолога первой величины, а его памфлетом «Ниггерский вопрос» зачитывались все поборники рабства.

Джон Монкьюр Дэниел, 1825–1865. Фигура противоречивая и весьма незаурядная. Из-за смерти отца и необходимости кормить мать с братом вынужден был оставить учёбу. Поступил на работу библиотекарем, попутно писал статьи в журнал «Саутерн Плэнтер», где его хлёсткое перо было замечено, и ему предложили занять пост редактора в новообразованной газете «Экзаминер». Благодаря Дэниелу никому не известный листок в считанные месяцы стал самой популярной газетой Юга. Дэниел дружил с Эдгаром Алланом По и помогал ему. В 1853 году президент Бьюкенен назначил Дэниела послом при дворе сардинского (будущего итальянского) короля Виктора-Эммануила, где американец познакомился и подружился с Джузеппе Гарибальди и его соратниками. С началом Гражданской войны в США Дэниел вернулся на родину и предложил свои услуги армии Конфедерации. Получил тяжелое ранение (из-за которого правая рука практически не действовала) и ушёл с военной службы в конце 1861 года.

И вот этот самый пугающий Джон Дэниел ждал Фальконера с хлыстом в руке на задней веранде новой правительственной резиденции, угрюмо глядя на дождь.

Удостоив Фальконера косого взгляда, Дэниел ткнул хлыстом в сторону заливаемых водой с неба голых деревьев.

— Дерьмовая примета для нового президента. А, Фальконер? — спросил он резким скрипучим голосом, не утруждая себя приветствием.

— Надеюсь, нет, Дэниел. Как поживаете? Полагаю, ничего?

Дэниел не обратил на потуги собеседника быть вежливым ни малейшего внимания:

— Что думаешь о нашем новом президенте, Фальконер?

— Думаю, нам повезло с ним.

— Звучит, как передовица в «Сентинел». — гадливо сморщился Дэниел, — Господи, Фальконер, да в конгрессе старых США было полно таких рохлей, как Дэвис. Свиная задница больше годится на роль вождя нации, нежели Дэвис. Чем он всех вас покорил? Хотя, отдадим ему должное, он величественен. Только величественность эта — величественность мумии. И как с мумиями до потомков доходят всякие древние бесполезные черепки, так и Дэвис принёс в мир живых мёртвые, засушенные, как он сам, понятия о чести и достоинстве. А нам, Фальконер, не это надо, а напористость. Нам нужны люди, которые способны пойти и выбить из янки дух. Нам надо утопить Север в крови, а не трепать языком с высокой трибуны. Если бы болтовня выигрывала битвы, мы бы уже топтали Мэйн на пути в Канаду. В курсе, что Джо Джонстон был в Ричмонде два дня назад?

— Нет.

— А известно ли тебе, как он о тебе отзывается? — не скрывая иронии, осведомился газетчик.

Он мог себе позволить её не скрывать и «тыкать», беседуя с богатейшим магнатом Юга, способным купить «Экзаминер» дюжину раз. Дэниел знал свою власть. Он формировал общественное мнение Юга, и эта власть давала ему право сидеть в любимом кресле-качалке президента, взгромоздив грязные сапоги на перила веранды, в то время как Фальконер в роскошной полковничьей форме стоял рядом, словно бедный родственник.

— «Герой Манассаса». Вот как. Что ты на это скажешь, Фальконер?

— Очень любезно с его стороны.

Генерал Джонстон по сию пору не знал, что не Фальконер командовал Легионом своего имени под Манассасом, когда янки предприняли обходной манёвр, а майор Таддеус Бёрд, и решение преградить путь врагу майор принял не по воле Фальконера, а вопреки его прямому приказу. Поэтому-то Джонстон с другими гражданами Конфедерации продолжал видеть в Вашингтоне Фальконере бесстрашного героя Юга.

В это поверил и сам Вашингтон Фальконер. Прошедшие после Манассаса месяцы он провёл, разъезжая с докладами о битве по городам и весям от Фредериксбурга до Чарльстона. Он повествовал слушателям о предотвращённом поражении; о катастрофе, обратившейся победой. Драматизма рассказу полковника придавала игра музыкантов из числа выздоравливающих от ранения солдат. Мелодии патриотических песен сменялись имитацией звуков горна, и собравшимся в такие минуты чудилось, что призрачные армии маневрируют прямо за стенами их зала или театра. А когда история достигала кульминации, и судьба Конфедерации висела на волоске, Фальконер делал паузу, давая барабанам изобразить ружейную пальбу и гром канонады, а затем Фальконер вновь размыкал уста, рассказывая о героизме, повернувшем вспять ход сражения. Зал взрывался рукоплесканиями, в которых тонули звуки музыкальных инструментов. Южная отвага побеждала тупую силу янки, и Фальконер скромно улыбался, купаясь в аплодисментах.

Он никогда не утверждал, что он — герой Манассаса, как не утверждал и обратного. Если его спрашивали прямо, он отвечал, что хвастовство не к лицу солдату, при этом касался, словно невзначай, перевязи и с удовлетворением отмечал, как мужчины уважительно выпрямляются, а женщины млеют. Он свыкся с лестью, свыкся со званием героя и правду о том дне загнал в самые глубокие омуты памяти.

— Так ты герой или нет, Фальконер? — требовательно спросил Дэниел.

— Каждый, кто был под Манассасом, герой. — напыщенно ответил Фальконер.

Дэниел, ухмыльнувшись, повернулся к адвокату:

— Ему следовало пойти в законники, да, Делани? Навалил кучу слов, а прямого ответа так и не дал.

Бельведер Делани оторвался от чистки ногтей и добродушно улыбнулся редактору. Скользкому, хитрому сибариту Делани Фальконер не верил ни на грош. Адвокат носил форму Конфедерации, но чем он мог заниматься в армии, полковник и представить не мог. Поговаривали, что Делани — хозяин небезызвестного борделя миссис Ричардсон на Маршалл-стрит и закрытого для посторонних элитного дома свиданий на Франклин-стрит. Если это было правдой, то, собирая стекающиеся в оба бардака сплетни, Делани должен был обладать чрезвычайно глубокими познаниями относительно личной жизни лидеров Конфедерации, и, безусловно, делился сведениями с Дэниелом.

— Герои нам нужны. — Дэниел перевёл взор с Делани на мокрые дорожки и раскисшие овощные грядки сада. От коптильни поднимался дымок. Там для президена коптились окорока, — Слыхали о Генри и Донельсоне?

— Да. — сказал Фальконер.

Форты Донельсон и Генри в Тенесси пали, открыв янки дорогу на Нэшвилль. На востоке северяне нанесли удар с моря, захватив остров Роанок в Северной Каролине.

— А как тебе понравится, Фальконер, — Дэниел вперил в виргинца холодный немигающий взгляд, — если я скажу, что Джонстон близок к оставлению Сентервилля и Манассаса?

— Не может быть! — вырвалось у Фальконера.

Новость поразила его. Слишком много пядей священной виргинской земли уже оккупировал враг, и отдавать ему без боя ещё?!

— Может. — Дэниел подкурил длинную чёрную сигару, сплюнул откушенный кончик и выпустил дым, — Джонстон хочет отойти за Раппаханнок. Считает, что там можно организовать более эффективную оборону, чем под Сентервиллем. Пока решение сохраняют в тайне, то есть о нём известно донельзя ограниченному кругу лиц: Джонстону, Дэвису, мне, тебе и половине ублюдочной армии янки. Можешь предположить, что намерен делать твой вяленый президент?

— Уверен, он, вступив в должность, отменит решение и будет сражаться!

— Сражаться? Ха! Вряд ли Джефф Дэвис знает значение слова «сражаться». Он делает то, что нашамкает ему на ухо бабулька Ли. Осторожность, осторожность и ещё раз осторожность! Вместо драки, Фальконер, Дэвис намерен предложить нам день всеобщего поста и молитв. Каково, а? Мы поморим себя денёк голодом, а Господь Всемогущий взамен снизойдёт к нашим мольбам. Что ж, если Джефф Дэвис хочет поголодать ради Бога, то ради Бога, я не против. Судя по его впалым щекам, пост для него — любимое средство от всех жизненных неурядиц. Но я пожрать люблю. Я привык питаться обильно и регулярно. Ты, Делани, как мне сдаётся, тоже?

— Обильно, регулярно и вкусно, Джон. — хохотнул адвокат, оглядываясь на скрип двери, распахнувшейся на дальнем конце веранды.

Вошёл мальчик лет четырёх-пяти с обручем в руках и несмело улыбнулся чужакам:

— Няня разрешила мне тут поиграть.

Дэниел рявкнул на карапуза (в котором Фальконер предположил старшего сына президента):

— Хочешь плётки отведать? А ну, выметайся отсюда, живо!

Мальчишка убежал в слезах, а редактор продолжил просвещать полковника:

— Мы не только оставляем Сентервилль, Фальконер. У нас нет времени вывезти собранные под Манассасом припасы. Поэтому решено их сжечь. Сжечь! Долгие месяцы мы по крупице, по нитке собирали там еду и снаряжение, как оказывается, только для того, чтобы весной их сжечь и бежать, сломя голову, будто вспугнутые институтки! Но у институток между ног пусто (до первого мужика, впрочем), как и у наших генералов! А нам, Фальконер, нужны генералы, у которых там звенят крепкие медные шары! Генералы с огнём в душе, а не мокрым пятном на брюках! Прочти-ка.

Он достал из жилетного кармана сложенный лист бумаги и швырнул его Фальконеру. Полковнику пришлось наклониться, чтобы поднять лист с покрытого тростниковым матом пола. Развернув, Фальконер увидел, что Дэниел дал ему гранки передовой статьи «Экзаминера».

Статья пролила бальзам на душу Фальконера. Она объявляла, что прошло время болтать, пробил час действовать. Весна приведёт на земли Юга не только ласточек, но и новую, невиданную по мощи орду захватчиков, и отразить наступление северян Конфедерации удастся лишь в том случае, если она призовёт на помощь все присущие её народу храбрость и воображение. Юг превозможет посланные на его долю испытания не робостью, и уж тем более не рытьём именуемых окопами дренажных канав, которыми генерал Роберт Ли уже осушил поля вокруг Ричмонда. Конфедерация, заявляла передовица, выживет благодаря людям дерзновенным и прозорливым, а не усилиями землекопов-недоучек. Автор статьи не очень охотно допускал, что нынешние вожди Конфедерации руководствуются самыми лучшими побуждениями, но их беда в узости мышления и зацикленности на собственных идеях, из чего делался вывод о необходимости выдвижения на высшие посты новых деятельных офицеров, вроде полковника Вашингтона Фальконера, незаслуженно забытого после Манассаса. Спустите его с поводка, дайте ему вгрызться в плоть янки, призывал журналист, и к лету победа нам обеспечена! Фальконер с удовольствием перечитал статью второй раз, прикидывая, не заглянуть ли нынче в ателье к Шефферам, дабы заказать дополнительное шитьё на рукава мундиров и золотые венки вокруг звёзд на воротники. Бригадный генерал Фальконер! Звучит!

Дэниел принял у пока ещё полковника Фальконера гранки:

— Закавыка в том, Фальконер, что я никак не определюсь, печатать мне это или нет?

— Вы редактор, Дэниел, не я. — скрывая волнение, Фальконер тоже закурил.

Его так и подмывало спросить, не слишком ли густо статья мажет дёгтем армейское начальство, но он боялся, что Дэниел сочтёт такой вопрос проявлением той самой, бичуемой им в передовице, робости и впишет другое имя.

— Но ты — наш человек? — уточнил редактор.

— Если вы имеете в виду, намерен ли я сражаться до последней капли крови, то мой ответ: да! Если вы имеете в виду, брошу ли я на произвол судьбы Сентервилль с Манассасом, то мой ответ: нет! А если вы имеете в виду, заставлю ли я народ копаться в земле, добавляя канав под Ричмондом, то мой ответ: никогда!

Трескучее витийство Фальконера не произвело на Дэниела заметного впечатления. Газетчик молчал. Молчал так долго, что Фальконер почувствовал себя неуютно. Тогда Дэниел заговорил вновь:

— Тебе известен размер войска МакКлеллана?

— Очень приблизительно.

— Нам известен точно. Однако напечатать цифру мы не можем, потому что это значило бы разом убить боевой дух народа и армии. «Юный Наполеон», Фальконер, располагает более чем ста пятьюдесятью тысячами солдат, пятьюдесятью тысячами лошадей, двумястами пятьюдесятью пушками. Здоровенными пушками, Фальконер. Тяжёлыми бандурами на огромных колёсах, которые переедут наших бедных южных ребятишек и не заметят. Да и сколько у нас наберётся бедных южных ребятишек? Семьдесят тысяч? Восемьдесят? А когда истекают сроки их контрактов? В июне? В июле?

Основная масса добровольцев заключила договор на год службы, по истечении которого они намеревались разойтись по домам.

— Нам не избежать введения всеобщей воинской повинности, Фальконер, — Дэниел помахивая хлыстом, смотрел на потоки извергаемой небесами жидкости, — Не избежать, если не покажем самозваному гению МакКлеллану, где раки зимуют.

— Нация не потерпит позорного тягла воинской повинности. — заявил Фальконер напыщенно.

— Нация, полковник, потерпит что угодно, лишь бы выиграть войну. — хмыкнул Дэниелс, — Вопрос в другом: ты ли поведёшь этих призывников в бой? Ты — мой человек? Должен ли «Экзаминер» поднимать тебя на щит? Твой ведь военный опыт, насколько мне известно, не слишком велик?

— Я… я способен мыслить широко. Не зацикливаясь. — торопливо ответил полковник.

Дэниел повернул голову и недобро воззрился на виргинца снизу вверх:

— Новому и неопытному командиру бригады необходим толковый и опытный заместитель. Разве нет?

Фальконер широко и действительно искренне улыбнулся:

— Я уговорю моего сына Адама перейти ко мне под начало. Сейчас он служит в штабе у Джонстона, так что опыта ему не занимать, а уж честнее и толковее него в Виргинии не сыскать.

Когда Фальконер заговорил о сыне, с него впервые с начала разговора сполз напускной пафос. Адама он любил, и не только потому, что был его отцом. Доблести и добродетели Адама были видны всем окружающим, и Фальконер гордился сыном. Иногда он думал, что Адам — лучшее, что удалось ему в жизни; успех, искупающий любые неудачи. Полковник смущённо обратился к адвокату:

— Вот Делани может подтвердить, он с Адамом знаком. Да, Делани?

Бельведер Делани не отреагировал на реплику Фальконера. Дэниела поцокал языком и мотнул головой:

— Нет-нет-нет, Фальконер. Не стоит подставляться так по-дурацки. Попахивает фаворитизмом. Или непотизмом? Как правильно, Делани?[3]

— Правильно «непотизм». — дал справку адвокат, не глядя на Фальконера, чьё лицо сейчас напоминало гримасу карапуза, получившего незаслуженный удар хлыстом.

— «Экзаминер» не потерпит непотизма, Фальконер. — нахально оскалился Дэниел, делая знак Делани.

Тот послушно открыл центральную дверь и пригласил на веранду тощее дрожащее создание в поношенной мокрой форме. Субъект был немолод, и жизнь его изрядно потрепала. Чёрную клочковатую бороду присыпала седина, глаза запали, а рассечённая шрамом щека дёргалась от тика. Незнакомец был простужен, но текущий нос он, не чинясь, промакивал рукавом, а рукав вытирал о бороду, усеянную хлопьями засохшей, но вновь раскисшей от дождя табачной жвачки.

— Джонни! — возопил он при виде Дэниела.

Тот продолжал буравить взглядом полковника:

— Фальконер, прошу любить и жаловать — майор Гриффин Свинъярд.

Свинъярд энергично кивнул полковнику, схватил его здоровую руку своей левой, на которой, как заметил Фальконер, отсутствовали три средних пальца, потряс. Подёргивание правой щеки придавало физиономии Свинъярда странно негодующее выражение.

— Майор служил в армии старых США, — просветил Фальконера Дэниел, — Окончил Вест-Пойнт. Когда?

— Выпуск двадцать девятого года, Джонни! — щёлкнул каблуками Свинъярд.[4]

— Потом участвовал в мексиканской войне и Семинольских войнах. Так?

— Взял больше скальпов, чем любой другой бледнолицый из ныне живущих! — Свинъярд подмигнул полковнику и дружелюбно оскалил гнилые зубы, — В один денёк тридцать восемь штук набрал! Всё вот этими самыми руками, полковник. Скво, дети, воины! В кровище по локоть был! А заляпан до подмышек! Скальп доводилось сдирать, полковник?

На вопрос, заданный с неожиданной горячностью, Фальконер не сразу нашёлся, что и ответить:

— Мм… Нет. Как-то не довелось…

Причина отказа Дэниела поддержать кандидатуру Адама теперь была для Фальконера яснее ясного: звание бригадного генерала имело свою цену.

— Тут важна сноровка! — увлечённо вещал Свинъярд, — Сноровка, как и в любом ремесле. Новички-солдатики всегда пытаются срезать скальп, и, конечно, ничего путного не выходит. То, что они получают, больше походит на дохлую мышь.

Сказанное, очевидно, показалось ему донельзя уморительным, потому что он раззявил утыканный руинами зубов рот и загоготал.

— Срезать скальпы, поверьте мне, полковник, — затея идиотская. Скальп надо нежненько слущивать с черепушки, как кожуру с апельсина. — говоря, Свинъярд демонстрировал, как надо, изувеченной, похожей на клешню рукой, — Будете когда-нибудь в Тайдуотере, поглядите мою коллекцию. Три сундука, полных первоклассных, правильно снятых и правильно выделанных скальпов.

Ему, по всей видимости, было приказано постараться произвести на Фальконера благоприятное впечатление, и он старался. Улыбка его приобрела блудливый оттенок, и он, дёргая щекой, будто подмигивая, заискивающе понизил голос:

— Хотите, покажу вам скальп прямо сейчас, полковник, — клешня его лапнула пуговицу нагрудного кармана, — Я всегда ношу один с собой на удачу. Снял его с семинольской скво. Визжала сучонка, не дай Бог. Дикари, вообще, голосистые, скажу я вам. Визжат — уши закладывает.

— Спасибо, показывать не нужно. — отказался Фальконер и, борясь с отвращением, которое вызывал у него Свинъярд, поспешил сменить тему, — Вы — виргинец, майор? Из тайдуотерских Свинъярдов, как я понял?

— Мы — Свинъярды из Чарльз-Сити-Куртхаус. — гордо заявил майор, — Некогда фамилия гремела. Вон Джонни не даст соврать.

— «Свинъярд и сыновья», — подтвердил редактор, глядя на дождь, — Торговцы рабами, благородный и уважаемый виргинский род.

— Папаша спустил семейное дело в карты, полковник. — доверительно уточнил Свинъярд, — Но были времена, когда «Свинъярд» означало то же, что «торговля рабами». Подкосила нас папашина страсть к игре. С тех пор мы бедны, как церковные мыши.

— Свинъярд — мой двоюродный братец. Родич. — объяснил Дэниел, затягиваясь сигарой, и последние сомнения относительно сути предлагаемой ему сделки у Фальконера развеялись.

— Родич, который обратился к вам с просьбой пристроить его куда-нибудь? — предположил полковник.

— Не куда-нибудь. — встрял Свинъярд, — Какой из меня газетчик, например? Я двух слов связать не могу. Этим пусть промышляют башковитые парни вроде братца Джонни. Нет, я — солдат до мозга костей. Рождён в пушечном жерле, так сказать. Я — боец, полковник, и об этом вам лучше меня рассказали бы те дикари, чьи шкурки лежат в сундуках в Тайдуотере!

— Сейчас ты без работы. — напомнил ему Дэниел.

— Ну да. — спохватился раздухарившийся майор, — Ищу место, где мог бы развернуться во всю ширь талантов, так сказать.

Повисла пауза. Дэниел достал из кармана гранки и стал рассеянно пробегать глазами строчки. Фальконер намёк понял:

— Если я получу бригаду под начало, майор, то почту за честь, если вы согласитесь стать моей правой рукой.

— Заместителем, ты хотел сказать, а, Фальконер? — поправил Джон Дэниел из президентского кресла.

— Именно, именно. Моим заместителем. — послушно повторил полковник.

Свинъярд встал во фрунт:

— Я не разочарую вас, полковник! Может, всяких благородных манер мне и не достаёт, но уж в недостатке усердия меня никто не упрекнёт! Рассусоливать не буду! С солдатами надо управляться, как с ниггерами! Быстро и жёстко! Другого способа нет! Да, Джонни?

— Точно, Гриффин. — Дэниел сложил статью, но в жилет не прятал, — К несчастью, Фальконер, мой брат вконец поиздержался на службе своей старой стране, которая теперь наш новый враг. Из чего следует, что в новую страну он привёз длинный хвост старых долгов. Так, Гриффин?

— Так. Судьба меня не баловала, полковник. — от жалости к себе слёзы проступили у майора на глазах, а тик усилился, — Всё отдал я своей бывшей стране. Даже пальцы! И с чем я остался, полковник? Ни с чем. Но я не прошу многого. Многого мне, полковник, не надо. Только возможность служить и сражаться, да ещё могилку в родной южной земле…

— А ещё тебе надо разобраться с долгами. — нетерпеливо прервал его Дэниел, — Особенно с той частью, что ты должен мне.

— Э-э… Если позволите, я был бы рад помочь вам с этим, майор. — вмешался Фальконер, с грустью гадая, во сколько ему эта «радость» обойдётся.

— Вы — настоящий джентльмен, полковник. Чувствительно тронут. Чувствительно. — Свинъярд смахнул слёзы рукавом и вновь щёлкнул каблуками в честь своего спасителя, — Я вас не разочарую, полковник. Я не из разочарователей. Разочаровывать не в характере Свинъярдов.

У Фальконера его заявление вызывало большие сомнения, но деваться было некуда. Генералом он мог стать лишь при помощи Дэниела, и, если ценой Дэниела был Свинъярд, что ж, да будет так.

— Значит, договорились, майор. — сказал Фальконер, протягивая левую руку.

— Договорились, сэр. Договорились. — Свинйарл пожал протянутую ладонь, — Вы пойдёте на повышение, а следом я.

— Великолепно. — подвёл итог Дэниел, бережно пряча в жилетный карман гранки, — Думаю, джентльмены, вам не терпится познакомиться друг с другом поближе, а нам с мистером Делани надо ещё немало чего обсудить.

После того, как Фальконер со Свинъярдом вернулись в заполненный народом особняк, Дэниел хмуро спросил у Делани:

— Ты уверен, что Фальконер — тот, кто нам нужен?

— Сам же слышал Джонстона. — усмехнулся адвокат, — Фальконер — герой Манассаса.

— Герой-то он герой. — без энтузиазма согласился редактор, — Только слухи про героя ходят, будто под Манассасом он героически в штаны наложил и неустрашимо их проветривал невесть где, пока его Легион сражался.

— Завистники, мой дорогой Дэниел. У кого их нет? — Делани, держащийся со всемогущим газетчиком накоротке, затянулся сигарой.

Запас его любимых французских сигарет давно истощился, и их отсутствие, пожалуй, было главным побудительным мотивом для Делани желать окончания войны. Для ускорения коего пухлый адвокат, подобно Адаму Фальконеру, тайно помогал Северу, и сегодня, как с удовлетворением заключил Делани, он обтяпал неплохое дельце. С его, Делани, подачи самый влиятельный газетчик Юга направил все усилия на то, чтобы возвысить, наверное, самого бестолкового и пустого из офицеров Конфедерации. Мнение о Фальконере Делани составил давно, и считал его курьёзом природы, вечным ребёнком, без семейного состояния так и оставшимся бы никем, болтуном с ветром в голове.

— Он — тот, кто нам нужен, Джон. Уверен.

— Почему же он после Манассаса остался не у дел? — продолжал сомневаться Дэниел.

— Рана не заживала.

Сам Делани подозревал, что Фальконер с его родовой спесью просто не желал оказаться под началом у парвеню вроде Натана Эванса, но Дэниела адвокат в свои предположения посвящать не собирался.

— И черномазых своих он освободил. Разве нет?

— Освободил, — не стал спорить Делани, — но на то могли быть свои причины.

— Единственная причина освободить черномазого — это то, что черномазый сдох.

— Или, как Фальконер, выполняя посмертную волю отца. — солгал Делани, хотя и знал, что неграм тот дал вольную, надеясь залезть под юбку заезжей с Севера смазливой аболиционистке.

— Ладно, по крайней мере, Свинъярд теперь его головная боль, не моя…

Последние слова Дэниела почти заглушил рёв толпы, донёсшийся из дома. Кто-то, похоже, произносил там речь, и слушатели то и дело прерывали оратора смехом и аплодисментами. Дэниел презрительно сморщился:

— Болтовня, болтовня… А нам, Делани, не болтовня нужна. Нам нужно чёртово чудо.

Конфедерация нуждалась в чуде, потому что «юный Наполеон» был почти готов к удару, а его армия превосходила войска южан в Виргинии вдвое.

К тому же близилась весна, и подсохшие дороги смогут выдержать вес пушек, и Север уже твёрдо пообещал своим гражданам, что Ричмонд будет взят, а мятеж подавлен. Поля Виргинии удобрят тела её сынов, и спасти Юг от позорного и сокрушительного поражения может лишь чудо. Вместо которого Делани подсунул Конфедерации Вашингтона Фальконера. И это было, как подумалось адвокату, смешно до безумия.

Потому что теперь Юг был обречён.

На рассвете кавалерия проскакала через поля обратно, выбивая копытами сверкающие серебристые брызги с подтопленного грунта.

— Янки под Сентервиллем! Не мешкайте!

Всадники вихрем промчались мимо земляного вала, насеченного орудийными амбразурами. Только вот вместо артиллерии из бойниц торчали стволы «квакерских пушек». «Квакерскими пушками» в честь известных своим пацифизмом сектантов прозвали крашеные в чёрный цвет бревна, которые устанавливались на позициях для введения в заблуждение вражеских соглядатаев.

«Квакерская пушка» на позициях под Сентервиллем. Март 1862 года.

Легион Фальконера был последним полком, покидающим укрепления под Манассасом, и, соответственно, последним, что займёт отведённое ему командованием место на новой оборонительной линии за рекой Рапаханнок. Отход армии дарил северянам жирный ломоть виргинской территории, и последние дни на дорогах к Ричмонду было не протолкнуться от беженцев.

Единственной защитой Манассаса и Сентервилля остались «квакерские орудия», которые всю зиму исправно отпугивали патрули янки от армии Джонстона. И всю зиму для этой армии на склады Манассаса исправно свозили провиант и амуницию, которые теперь, не имея времени увезти обратно, просто сожгли. Мартовское небо пачкал чёрный дым, а в воздухе разносился густой аппетитный дух жареной солонины от подожжённого ротой Старбака последнего вагона из составов, собранных на тупиках станции. Поджигать было делом нехитрым: у входа в вагон насыпались щепки, поливались смолой и посыпались порохом, в кучу бросался факел, и пламя с рёвом охватывало всё вокруг. Жарко пылали провизия, форма, уздечки, патроны, хомуты, затем занимались сами вагоны, огонь стенал и выл на ветру, дыша в небо густым чёрным дымом. Был предан пламени амбар, полный сена, и кирпичный пакгауз, набитый ящиками с галетами, мукой и солониной. Из горящих зданий бежали крысы. На них азартно охотились псы Легиона, которых каждая рота пригрела по полдесятка на каждую. Крысам дворняги с наскока перекусывали шеи, измазываясь в крови. Хозяева подзуживали собак криками. Товарные вагоны выгорали дотла, оставляя после себя лишь почерневшие колёсные пары да груду золы с угольями. Сержант Труслоу руководил командой, разбиравшей пути. Рельсы укладывались поверх подожжённых шпал. Те, деревянные и пропитанные смолой, давали такой жар, что рельсы перекручивало до полной непригодности.

Рядом с ротой «К» жгли собранное для армии Джонстона имущество и другие роты Легиона, исполняя отданный арьергарду приказ уничтожить накопленный за два месяца провиант и за три — снаряжение.

— Пора выдвигаться, Нат! — в соседнем вагоне рванули ящики с патронами, и майор Бёрд, шагающий по охваченной пожарами станции, присел от неожиданности. Патроны трещали с присвистом, как шутихи, а сквозь угол вагона, где находились ящики, сразу пробились наружу языки пламени, — На юг, Нат!

Майор выпрямился и махнул рукой в указанном направлении. Затем спросил:

— Новость слышали?

— Новость, сэр?

— Наш бегемот повстречался с их левиафаном. Наука скрестила оружие ума с наукой, и стороны разошлись при своих. Печально.

— У янки тоже появился обшитый металлом корабль, сэр? — не поверил Старбак.

— Появился. Днём позже победы нашей «Виргинии», Нат. Миг нашего впечатляющего превосходства на море оказался краток. Сержант! Плюньте вы на эти рельсы, пора делать ноги, если, конечно, вы не планируете сегодня вечером гостить у янки!

— Наш корабль, сэр, что с ним? — осведомился с замиранием сердца Натаниэль.

— Газеты утверждают, что остался на плаву. Впрочем, жестянка северян тоже. Наш ферзь против их ферзя. Пат. Что вы там возитесь, лейтенант?! Скорее!

Последние слова адресовались Мокси, силившемуся тупым ножом перепилить пеньковую верёвку, на которой было подвешено колодезное ведро.

Настороение у Старбака испортилось. Оно и без того было далеко не радужным из-за оставления Манассаса, но уныние несколько рассеялось при известии о впечатляющем дебюте секретного оружия южан, железнобокого судна, неуязвимого для артиллерийского огня, которое, выйдя на Хэмптонский рейд, основательно потрепало блокадную эскадру северян, состоящую из деревянных корветов и фрегатов. Два из них были потоплены, один выбросился на мель, остальные дали дёру, ибо не могли противостоять могучей лязгающей, дымящей мстительнице «Виргинии»; броненосце, перестроенном из остова сгоревшего парового фрегата «Мерримак». Эта виктория несколько смягчала горечь отступления из Манассаса, позволяя надеяться, что железная хватка душащей Конфедерацию блокады будет, наконец, разжата. Неужели Север и вправду обзавёлся бронированным чудовищем, способным на равных драться с «Виргинией»?

На второй день битвы на Хэмптонском рейде (9марта 1862 года) «Виргиния» (на заднем плане) вышла в море, чтобы добить севший в первый день на мель фрегат северян «Миннесота», но встретилась с вражеским броненосцем «Монитор» (на переднем плане). Три часа подряд бронированные противники обменивались снарядами, но не смогли нанести друг другу серьёзных повреждений.

— А, не забивай себе голову, Нат. Нам бы с войной на суше управиться. — догадавшись, о чём думает Старбак, бросил Бёрд.

Майор захлопал в ладоши, поторапливая подчинённых, чтобы не задерживались на объятой огнём станции и присоединялись к строящемуся на южной дороге Легиону.

— Но откуда они узнали о нашем железном корабле? — не мог успокоиться Старбак.

— Шпионы, конечно же. Сотни шпионов, если не больше. Ты же не думаешь, Нат, что южнее Вашингтона все в одну ночь забыли восемь десятков лет совместной с Севером истории? — Бёрд покачал головой, — Хватает и тех, кто предпочитает сотрудничество с янки подобной жалкой бесприютности.

Он указал на кучку бредущих мимо беженцев и помрачнел, представив, что его жена могла бы шагать среди них, спасаясь от янки. Это было маловероятно, округ Фальконер находился глубоко в сердце Виргинии, тем не менее, Бёрд, сам того не сознавая, накрыл ладонью карман, в котором хранил фото Присциллы, при мысли о том, что их маленький домик с разбросанными повсюду нотами, скрипками, флейтами и ещё Бог знает, чем, может быть предан огню оравой беснующихся янки.

Видя, как изменилось лицо командира, Старбак спросил:

— Что с вами, сэр?

— Вражьи конники! Гляди в оба! — заорал Труслоу роте и повторил для не ко времени задумавшегося майора, — Янки, сэр!

Для наглядности сержант ткнул пальцем на север, где в бледных тенях дальнего леса обрисовались силуэты всадников.

— Шагом марш! — зычно скомандовал очнувшийся Бёрд и, понизив голос, объяснил Старбаку, — Присциллу вспомнил.

— Как она?

— Пишет, что всё замечательно, но что ещё она может писать? Славная девчушка не хочет волновать меня жалобами.

Бёрд женился поздно на девушке вдвое себя младше, и любил жену страстно, до обожествления, со всем нерастраченным холостяцким пылом.

— Пишет, что посадила лук. Не рано ли лук сажать? Может, она имела в виду, что осенью посадила? Как бы то ни было, я до глубины души восхищён тем, что любимое мною существо смыслит в сроках посадки лука. Сам я в этом полнейший профан. Лишь Господь ведает, когда я увижу её вновь.

Он тяжело вздохнул и оглянулся на далёких всадников, которые держались пока на расстоянии, сторожась «квакерских пушек»

— Вперёд, Нат. Или, вернее, назад. — с натужным оптимизмом провозгласил Бёрд, — Оставим эту землю пепла врагу.

Легион вошёл в город. Некоторые дома стояли пустыми, но большая часть горожан осталась на месте.

— Прячь флаг, приятель! — окликнул Бёрд плотника, перед мастерской которого гордо и вызывающе реяло новое знамя Конфедерации, — Сложи и спрячь! Мы ещё вернёмся!

— Неужто янки близко, полковник? — повысил майора в звании тот.

— Горстка кавалерии. А за ними всё войско северян.

— Задайте северянам трёпку, полковник! — пожелал плотник, тянясь к стягу.

— Зададим, не сомневайся. Удачи тебе, друг!

Городок остался позади, и Легион месил ногами грязь на просёлке, разбитом колёсами телег беженцев. Дорога вела во Фредериксбург, где Легиону надлежало пересечь реку и уничтожить за собой мост перед тем, как влиться в ряды основной армии. Войска, за редким исключением, отводились по западному тракту к Калпепер-Куртхаусу, где обосновался Джонстон со штабом. Джонстон подозревал, что янки предпримут широкий охват, чтобы обойти новую оборонительную линию. Следовательно, округу Калпепер было не избежать большого сражения; сражения, в сравнении с которым, как заметил Бёрд Старбаку, Манассас покажется безобидной стычкой.

Путь Легиона пролегал мимо места его летнего боевого крещения. Справа поднимался пологий склон, по которому они драпали после того, как янки навалились всерьёз, слева — холм, на котором Джексон заработал прозвище «Каменная стена», остановив северян и погнав их обратно. Со дня битвы минуло восемь месяцев, но на косогоре были всё ещё заметны рытвины от артиллерийского огня. У перекрёстка высился двухэтажный каменный дом, где ненадолго попавший в плен Старбак наблюдал за работой хирурга, кромсающего израненную плоть. Во дворе темнела провалившаяся, размытая дождями могила, из которой торчали округлые головки костей. У колодца, водой из которого Старбак в тот знойный день утолил иссушающую жажду, сидели на корточках отставшие от шедших впереди Легиона частей.

Отставшие выводили Труслоу из себя.

— Смотришь: вроде штаны носят… А раскисли, как бабы. — бурчал он.

У дороги попадалось всё больше таких солдат. Некоторые были больны и неспособны двигаться, но большинство просто устали или стёрли ноги. Труслоу издевался над ними, язвил, но его презрение не могло заставить их подняться на ноги с хлюпающей внутри ботинок кровью и двигаться вперёд. Среди отставших Старбак начал замечать физиономии бойцов из головных рот Легиона.

— Дурость какая-то, — злился Труслоу, — Этаким манером мы половину войска по пути растеряем.

Увидев троицу легионеров из роты «А», он накинулся на них, обзывая цыплячьими потрохами, приказывая встать и идти дальше. Троица не обращала на него внимания, тогда Труслоу ударом кулака опрокинул того из них, что повыше, в грязь.

— Вставай, сукин сын! — ярился сержант.

Тот помотал головой и сложился пополам от пинка в живот.

— Вставай, слюнтяй! Вставай и иди!

— Я не могу!

— Хватит! — гаркнул Старбак сержанту.

Труслоу воззрился на него, недоумевая, почему капитану вздумалось вмешаться.

— Я не собираюсь позволять им пропустить войну только из-за того, что они бесхребетные хлюпики. — на всякий случай объяснил он.

— И я не собираюсь. — дёрнул плечом Старбак, — Не собираюсь и не позволю.

Он подошёл к скорчившемуся на грунте парню, отметив про себя, что последняя реплика в разговоре с Труслоу вызвала живейший интерес у отставших. Им было любопытно, каким образом темноволосый офицер намерен преуспеть в том, в чём потерпел неудачу маленький забияка-сержант.

Труслоу сплюнул в слякоть:

— И как же? Трепотнёй?

— Доводы разума, сержант, действуют на людей лучше кулаков.

И остановившаяся рота «К», и отставшие солдаты, затаив дыхание, ждали, что будет дальше.

— Как вас зовут? — спросил у лежащего Старбак.

— Ивз. — сдавленно ответил тот.

— Идти дальше вы не в состоянии, Ивз?

— Нет, не в состоянии.

— Всегда был бесполезным дерьмом. — прокомментировал Труслоу, — Весь в папашу. Будь их гнилая семейка мулами, их следовало бы скопом перестрелять при рождении…

— Полноте, сержант. — укоризненно прервал его Старбак и улыбнулся Ивзу, — Вам известно, кто следует за нами по пятам?

— Кавалерия.

— А за нашей кавалерией?

— Янки.

— Да врежь ему, капитан. — не вытерпел сержант.

— Отцепись ты от меня! — взвизгнул Ивз, приободрённый уважительным обхождением офицера и явным сочувствием со стороны собратьев по несчастью, громким шёпотом обсуждавших бессмысленную злобу Труслоу и благородное воспитание офицерика.

— Вам известно, что янки сделают с вами, Ивз?

— Мне всё равно, капитан.

Старбак кивнул и уточнил:

— То есть, что бы они с вами ни сделали, это лучше, чем напрячься и заставить себя продолжать движение?

— Да.

Остальные отставшие одобрительно зашептались. Они слишком устали, слишком промокли, слишком отчаялись, чтобы продолжать движение. Они хотели, чтобы их оставили в покое здесь у дороги, и мысль об отдыхе вытесняла страх.

— Что ж, — мягко произнёс Старбак, — в таком случае вы, конечно, можете остаться здесь.

Труслоу недовольно заворчал, другие солдаты встретили решение офицера одобрительными ухмылками, а Ивз, подбодрённый одержанной моральной победой, медленно встал на ноги.

— Есть, правда, один нюанс, Ивз. — любезно сказал Старбак.

— Э-э… Какой, капитан? — с готовностью отозвался Ивз.

— Вы, несомненно, имеете полное право оставаться здесь, сколько вам будет угодно. Но вот форма на вас и оружие, они же принадлежат правительству, не так ли? Мы же не можем позволить, чтобы они попали в лапы янки? Разве нет?

Натаниэль дружелюбно улыбнулся.

Ивз открыл рот, но не нашёлся, что возразить. Старбак повернулся к роте:

— Амос, Уорд, Деккер, ко мне!

Троим подскочившим он указал кивком на Ивза:

— Раздеть трусливого недоумка догола.

— Эй, вы не можете… — начал Ивз.

Старбак без замаха вбил ему в живот кулак и, когда парень согнулся, ударом снизу бросил его в грязь.

— Раздеть его! — повторил Старбак, — Догола ободрать!

— Иисусе! — придушенно пискнул кто-то из отставших, потрясённо наблюдая, как Ивза избавляют от униформы после того, как Труслоу с нескрываемым удовлетворением отобрал у него винтовку и амуницию.

Ивз закричал, что он передумал и догонит своих, но Старбак отдавал себе отчёт, что только жестокий пример одного может заставить шевелиться остальных. Ивзу просто не повезло оказаться именно этим одним. Ивз сопротивлялся, но легионеры роты «К», тычками и пинками усмирив его, сняли ботинки, ранец, скатку, затем брюки, мундир и рубаху. Ивз остался в несвежих подштанниках. Его шатало, кровь текла из разбитого Старбаком носа.

— Я могу идти, капитан. — всхлипнул Ивз, — Правда, могу…

— Подштанники долой. — холодно приказал Старбак.

— Да вы… Да вы что?! — отпрянул Ивз.

Роберт Деккер подставил подножку, а, когда тот упал, наклонился и ловко содрал с Ивза последнюю одёжку. Ивз, голый, слабо возился в грязи, а Старбак обвёл презрительным взглядом прочих отставших:

— Кто хочет остаться и поздороваться с янки, начинай раздеваться! Кто не хочет — вперёд, шагом марш!

Они все выбрали второе. Некоторые преувеличенно хромали, показывая, как им больно идти, и то, что отстали они не по своей воле. Старбак, словно размышляя вслух, громко сказал, что калеку раздеть легче, чем здорового лба, и его замечание мгновенно излечило хворых, кинувшихся чуть ли не бегом подальше от страшного капитана, распространяя до самой головы колонны слух о том, что в её хвосте движутся негодяи без сердца и жалости.

Ивз умолял вернуть ему одежду. Старбак достал пистолет:

— Убирайся на все четыре стороны.

— Вы не можете так поступить со мной!

Старбак выстрелил. Пуля расплескала грязь у белых, как рыбье брюхо, икр Ивза.

— Пошёл отсюда! — брезгливо приказал капитан, — Дуй к своим янки, бестолочь!

— Я найду тебя! — выкрикнул Ивз, убегая в сторону Манассаса, — Найду и убью, чёртов янки!

Старбак спрятал револьвер в кобуру и ухмыльнулся Труслоу:

— Как я уже говорил вам, сержант, доводы разума действуют порой лучше кулаков.

— Да уж, парень, ты — разумник, хоть куда. — одобрительно хмыкнул тот.

— Такой уродился. — скромно кивнул Старбак и приказал роте, — Вперёд!

Рота с усмешками продолжила движение. Пожитки Ивза Труслоу на ходу раздал товарищам. Число отставших уменьшилось, и Старбак приказал отбирать у них лишь оружие и боеприпасы, потому что симулянтов среди них больше не было.

Ближе к вечеру Легион миновал огромное предприятие, заготавливавшее для Конфедерации мясо. Сейчас фабрика горела сине-жёлтым пламенем. Реки расплавленного жира с шипением и треском стекали ниже, к лачугам рабов, обслуживавших производство. Негры молча и безучастно смотрели на проходящую колонну. Скоро, знали они, придут северяне. Знали, радовались, но не осмеливались выразить своей радости. Дети цеплялись за передники матерей, мужчины стояли, как статуи, а позади них бушевало пламя, и окрестности наполнял дразнящий запах жареного бекона.

Запах этот всё ещё преследовал легионеров, когда их догнал конный арьергард. Кавалеристы спешились и вели загнанных коней в поводу. На некоторых животных вместо сёдел красовались подушки из сложенных одеял, уздечки других были свиты из обычной бечевы. Шагая, кавалеристы рыскали взглядами по обочинам дороги, выуживая то, что считали полезным из разбросанных там вещей: шинелей, палаток, одеял, оружия. Всё это набрали себе пехотинцы в подлежащих уничтожению складах Манассаса, но утомительный пеший марш сказывался, и лишний груз выбрасывался к чёртовой матери. Псы Легиона носились среди добра, выискивая съестное, которого тоже было предостаточно.

— Больше похоже на бегство после разгрома, чем на организованный отход. — поделился наблюдением с Таддеусом Бёрдом Старбак.

— Главное, что в учебниках это будет описано, как организованный отход. — хихикнул тот.

День принёс майору уйму удовольствия. Зрелище такого количества припасов, сгорающих без пользы, лишний раз подтверждал теорию Бёрда о том, что «человек разумный» неразумен на самом деле, и менее всего наделены разумом те из «хомо сапиенс», кто пробился во власть. Удовольствие от яркого, во всех смыслах, доказательства безнадёжности человечества было столь велико, что Бёрда начинали иногда мучить угрызения совести.

— Вам-то, Старбак, наверно, чувство вины незнакомо?

— Мне? — вопрос озадачил капитана, — Я с ним живу.

— Интересно. Из-за чего же? Из-за того, что война вам по нраву?

— Я — закоренелый грешник.

— Ха! — признание позабавило майора, — Вы о жене кузнеца в Манассасе? Ну и глупо с вашей стороны. Чувство вины не должно сопутствовать тому, что заложено природой. Дерево же нее испытывает вины за то, что растёт? Птица за то, что летает? То, за что вы испытываете вину, есть не свидетельство вашей закоренелой греховности, а лишь следствие боязни одиночества.

Догадка Бёрда резанула по живому, и Старбак болезненно поморщился:

— Вас, что, совесть никогда не беспокоит?

— А я не отдаю свою совесть на откуп попам. Никогда не мог заставить себя долго слушать их блеяние. Господь Пресвятой, Старбак, если бы не война, вас бы уже рукоположили, и вы женили бы людей вместо того, чтобы их убивать!

Он засмеялся, тряся головой вперёд-назад. Ружейный выстрел грянул где-то позади. Бёрд оглянулся. Кавалеристы спешно прыгали в сёдла, готовясь встретить возможную опасность лицом к лицу. В отдалении появились конники янки. Продолжающийся дождь затруднял видимость. Бросалось в глаза облачко белого дыма, поднимавшееся с места, откуда был произведён выстрел. Звук дошёл мгновением позже после того, как пуля без вреда ухнула в грязь или затерялась в лесу. Расстояние было велико для ведения огня из карабина, которыми вооружалась кавалерия северян, и янки стреляли, полагаясь, скорее, на удачу, чем на меткость.

— Это сигнал для твоих парней, Нат. — весело подмигнул Старбаку Бёрд.

Майор имел собственную точку зрения на винтовочную стрельбу, придерживая в бою первый залп Легиона до последнего момента и требуя от застрельщиков меткости, поэтому Старбак неустанной практикой добился от своей роты смертоносной точности боя на зависть остальным легионерам. Некоторые бойцы роты «К», подобно Исайе Уошбруку или Уильяму Толби, казалось, были рождены с винтовкой в руках; у других, как у Джозефа Мея, совершенствование в непростом искусстве точной стрельбы шло туго. Впрочем, у Джо дела пошли на лад после того, как он получил очки в золотой оправе, снятые с мёртвого капитана-янки под Боллз-Блеф.

Майор Бёрд, сощурившись, окинул взглядом прямой отрезок дороги, рассекающий хвойный лес:

— Один точный залп, Нат, отобьёт у каналий охоту кусать нас за пятки, но надо помнить, что всемогущий и всевидящий Создатель даст нам лишь один шанс послать жалкие душонки этих янки в ад. — он хищно потёр сухие ладошки, — Надеюсь, получить от меня приказ, вы, капитан, не сочтёте для себя оскорбительным?

Старбак, которого позабавил кровожадный энтузиазм командира, заверил его, что почтёт за великую честь получить от него приказ, и немедленно скомандовал роте выбрать огневые позиции и зарядить оружие. В поле видимости находилась дюжина конных янки, остальных закрывали развалины дощатой гостиницы у поворота, из-за которого вылетели кавалеристы. Северяне палили из карабинов, не покидая сёдел, уверенные в том, что враг слишком далеко, чтобы им грозила сколько-нибудь серьёзная опасность. Конники южан стреляли в ответ, но пули их охотничьих ружей, трофейных карабинов и револьверов тоже летели в молоко.

— Четыреста метров! — объявил Труслоу.

Дистанция была велика для винтовок Легиона. Старбак считал, что вести огонь на расстояние более, чем двести метров, — без толку тратить пули. Конечно, если стреляли не Исайя Уошбрук или Уильям Толби. Однако даже на четырёхстах метрах в поражении цели не было ничего невозможного. Старбак зарядил свою собственную винтовку, скусив пулю с верхушки патрона, высыпал порох в ствол, отправил туда же бумажную обёртку и следом сплюнул пулю. Притопил коническое детище капитана Минье шомполом, тщетно пытаясь отплеваться от стоящей во рту пороховой кислинки, вернул шомпол обратно под ствол. Выудив из подсумка медный капсюль, надел на шпенёк замка. Капсюль содержал щепоть гремучей ртути, химиката капризного, детонирующего от малейшего сотрясения. Боёк замка, ударяя по капсюлю, вызывал вспышку, по каналу шпенька воспламенявшую порох в казённой части ствола.

Вражеская пуля подняла фонтанчик грязи, не долетев до роты метров тридцать. Нед Хант, ротный шут, осыпал не слышащих его янки градом едких колкостей, пока Труслоу не приказал ему заткнуться. Старбак встал на одно колено у дерева и сдвинул планку прицела сначала на четыре сотни, а затем, исходя из того, что неразогретый ствол давал недолёты, на все пятьсот.

— А ну-ка, ребята, очистите нам поле деятельности! — крикнул Бёрд южанам-кавалеристам.

Длинноволосые серомундирные всадники промчались мимо роты Старбака. Один из них добродушно посоветовал:

— Вы бы в них камнями лучше. От винтовок на таком расстоянии толку нет.

Янки у гостиницы добавилось. Некоторые спешились, другие палили из сёдел.

— Бьём по группе справа! — оповестил Бёрд, — Не забудьте дать поправку на ветер.

Старбак качнул ствол влево, учтя, что ветер дует с востока. Металл дула покрылся мелкими каплями мороси. Капитан поймал в прицел конника-янки.

— Считаю до трёх, потом огонь. — Бёрд стоял посреди дороги, глядя на врага в бинокль, подобранный под Манассасом, — Один!

Старбак старался удержать на цели прыгающую мушку.

— Два!

Капля попала Старбаку в глаз. Проморгавшись, капитан торопливо совместил прорезь прицела с мушкой.

— Три!

Рота, не сговариваясь, задержала дыхание и окаменела.

— Пли!

Пять десятков винтовок треснули в унисон, выбросив в воздух клубы порохового дыма. Приклад пихнул Старбака в плечо, детонировавший капсюль привычно обжёг ноздрю. Майор Бёрд отбежал в сторону от дымовой завесы и приложил к глазам бинокль. Одна из лошадей лишилась всадника, неподвижно лежавшего на земле, другая билась в агонии поодаль. Двоим конникам досталось несмертельно: раненые, они шевелились. Их товарищи дружно улепётывали.

— Отличная работа! — похвалил Бёрд, — А теперь стройсь и шагом марш!

— Как отстрелялись? — полюбопытствовал Старбак.

— Три человека и лошадь. Один поганец, похоже, убит.

— Из пятидесяти выстрелов? — разочаровался Старбак.

— Я где-то читал, — лучась довольством, просветил его майор, — что в эпоху наполеоновских войн одно попадание приходилось на две сотни выстрелов. С учётом этого, согласитесь, капитан, четыре попадания на полсотни выстрелов выглядит не таким уж плохим результатом?

Он залился отрывистым, лающим смехом, как всегда, качая головой вперёд-назад (за что его, собственно, и прозвали «Птичкой-Дятлом»). Отсмеявшись, он убрал бинокль и пояснил, что его так развеселило:

— Всего шесть месяцев назад, Нат, убийство вызывало во мне отвращение. А сейчас я рассматриваю убийство, как приемлемое средство достижения успеха, не более. Да, Адам прав, война меняет нас.

— Вы беседовали с ним?

— Ну, беседа предполагает обоюдное общение, а Адам просто излил на меня гной его воспалённой совести, стенал и упрашивал меня молиться вместе с ним. — Бёрд покачал головой, — Бедный Адам, ему не следовало надевать мундир.

— Как и его отцу. — безрадостно отозвался Старбак.

— Точно.

Некоторое время офицеры шли в тишине. В дверях маленькой бревенчатой фермы на отвоёванном у леса клочке земли стоял седобородый крестьянин в высокой рваной шляпе, из-под которой на плечи ниспадали длинные волосы, и провожал глазами солдат.

— Боюсь, со дня на день Фальконер вновь объявится среди нас, — нарушил молчание Бёрд, — полный бахвальства и самолюбования. С другой стороны, дни идут, наш бесценный полковник не осчастливливает нас своим обществом и, тем более, упаси Господи, не получает под начало целую бригаду, и я начинаю думать, что у наших отцов-командиров в черепах не так пусто, как мне всегда казалось.

— Чего не скажешь о наших газетчиках. — буркнул Старбак.

— Ох, не напоминайте, юноша!

Бёрд содрогнулся. Читая передовицу в «Экзаминер», требующую продвижения Фальконера, майор дивился умению журналистов переворачивать вещи с ног на голову. А ещё закрадывалось подозрение, что основная масса статей, которые он читал и которым верил раньше, строились подобным же образом из надёрганных и ловко связанных в нужном репортёру ключе перевранных фактов.

— Я вот что подумал… — начал Бёрд и умолк.

— Что же? — заинтересовался Старбак.

— Почему мы до сих пор зовёмся Легионом Фальконера? В конце концов, мы же давно не у него на жаловании. Нам платит штат Виргиния. Поэтому нам, на мой взгляд, пора сменить наименование.

— И как же нам назваться? — без энтузиазма уточил Натаниэль, — Сорок пятый полк? Шестидесятый? Сто двадцать первый?

Полки штата имели номера вместо названий, а именоваться «50-й Виргинский» совсем не то, что именоваться Легионом, пусть и Фальконера.

— «Виргинские меткие стрелки». — гордо предложил Бёрд.

Старбак задумался, и, чем дольше думал, тем больше ему новое название нравилось.

— А знамёна, сэр? Не могут же «Виргинские меткие стрелки» идти в бой под гербом Фальконера.

— Знамёна легко сменить. На что-нибудь более решительное, горячащее кровь. А девизом взять девиз штата: «Sic semper tyrannis!»

Девиз Бёрд озвучил с выражением, и оба офицера расхохотались. «С тиранами — только так!» гласил девиз в переводе с латыни и обещал всякому, кто посягнёт на свободу штата Виргинии, повторение унизительного разгрома, постигнувшего короля Георга III. Впрочем, при желании фразу можно было отнести и к Вашингтону Фальконеру, бросившему свой Легион под Манассасом.

— Идея мне нравится. — честно сознался Старбак.

Дорога пошла на подъём. Впереди, на гребне примерно в километре от роты «К» дымили бивуачные костры. В незаметно опускающихся на землю сумерках они казались особенно яркими. На гребне арьергарду предстояло ночевать под прикрытием ручья и двух батарей пушек. Легион уже добрался до лагеря, лишь рота Старбака отстала из-за показательной расправы с Ивзом и перестрелки с янки.

— Ночлег и отдых в двух шагах. — облегчённо возвестил Бёрд.

— Слава Богу. — лямка винтовки натёрла Старбаку плечо, он промок и продрог до костей, и отдых у костра был чем-то блаженным, вроде вознесения живым в рай.

— Это не Мерфи ли? — вгляделся Бёрд сквозь штриховку промозглого дождика во всадника, скачущего навстречу роте.

— Похоже, Мерфи. — Бёрд помахал рукой, привлекая внимание ирландца.

Мерфи, искусный наездник, в туче брызг миновал неглубокий брод и спустя пару мгновений осадил коня перед Бёрдом:

— В лагере вас ждёт-не дождётся некий господинчик, Бёрд. Топочет ногами, разоряется: требует, чтобы вы опрометью бежали к нему.

— Этому господинчику звание-то позволяет «требовать» меня к себе?

— Сдаётся мне, что позволяет, Бёрд. — конь плясал под Мерфи, заляпывая грязью Бёрду брюки, — Свинъярд, так его звать. Полковник Гриффин Свинъярд.

— Первый раз слышу о таком. Хотя… — майор улыбнулся, — Была такая семья работорговцев Свинъярдов. Мой отец всегда говорил, что от их занятия попахивает тем же, чем несёт от их фамилии, и завещал никогда не становиться ни от одного Свинъярда с подветренной стороны. Как от него попахивало, Мерфи?

— Не хуже, чем от вас или от меня. Поторопитесь, Бёрд.

— Свинъярд перебьётся. Подождёт.

— Не перебьётся, Бёрд. — досадливо мотнул головой ирландец, — У него приказы для нас. Переводят в другую бригаду.

— О, Господи, нет. — помрачнел Бёрд и спросил, заранее страшась ответа, — Фальконер?

Мерфи кивнул:

— Увы, да, Бёрд. Сам Фальконер не прибыл, прислал заместителя, этого Свинъярда.

Мерфи вздохнул и повернулся к Старбаку:

— Тебя он тоже хочет видеть, Нат.

Старбак выругался. Но, ругайся-не ругайся, делать было нечего. Вашингтон Фальконер получил заветную бригаду, и вернул себе свой Легион.

И призрак мнимого поражения, преследовавший их весь день, вдруг обернулся крахом настоящим.

Группа мужчин, частью в мундирах, частью в штатском, медленно шла вдоль линии брошенных укреплений севернее станции Манассас. День заканчивался, и тусклый его свет, обнажавший всё убожество залитого водой мира, иссякал. Горожане отчуждённо пялились на оккупантов-янки, которые были первыми неподконвойными северянами в Манассасе с начала войны. Горстка свободных чернокожих встретила северян приветливее, угощала кукурузными лепёшками, но тайком от белых горожан, отдавая себе отчёт, что переменчивая военная фортуна завтра может улыбнуться Конфедерации, и тогда их лепёшки выйдут им боком.

Но сейчас федеральная армия заняла железнодорожную станцию, и командир этой армии осматривал оставленные конфедератами оборонительные сооружения. Генерал-майор МакКлеллан был приземистым коротышкой с пухлыми мальчишескими щеками. Ему исполнилось тридцать пять лет, и он держался важно и насуплено, тщётно надеясь, что это компенсирует его молодость и миниатюрность стати. С той же целью генерал отрастил усы. С той же целью и с тем же результатом.

Джордж Бринтон МакКлеллан в Вест-Пойнте дружил с будущими генералами Конфедерации Эмброузом Хиллом и Джебом Стюартом, а по жизни был везунчиком и любимцем прессы. Данное газетчиками прозвище «юный Наполеон» очень ему нравилось, и на множестве фото он запечатлён в характерной наполеоновской позе. Слева направо: «юный Наполеон» в думах; «юный Наполеон» с супругой (не Жозефиной); «юный Наполеон» с боевым соратником (за неимением битого Суворовым маршала МакДональда с битым южанами генералом МакДауэллом)

Сейчас генерал сосредоточенно вперился взглядом в «квакерскую пушку». От станции влажно тянуло гарью. Генерал молчал. Офицеры его штаба тоже хранили благоговейное молчание. Игра в молчанку, наконец, надоела одному из высокопоставленных штатских:

— Это бревно, генерал. — пояснил он с иронией, — Так у нас в Иллинойсе именуют срубленный ствол дерева.

Генерал-майор Джордж Бринтон МакКлеллан, не снизойдя до ответа, двинулся к следующей мокрой чёрной деревяшке. По пути он внимательно смотрел под ноги, обходя глубокие лужи, могущие испачкать его надраенные до зеркального блеска сапоги. Второе бревно генерал подверг столь же пристальному рассматриванию. На жерле поддельной пушки шаловливые ручонки неизвестного южанина вырезали три слова: «Ух ты, да?»

— Ух, ты, да? — немедленно и с выражением озвучил иллинойсец.

Этот краснорожий средних лет конгрессмен был сожалительно близок к президенту Линкольну, что вынуждало офицеров свиты Макклеллана, несмотря на вызывающе дерзкое поведение сенатора, избегать задираться с ним. МакКлеллан политикана презирал, ибо тот являлся одной из республиканских шавок, что всю зиму облаивали Потомакскую армию, обвиняя её командующего в бездействии и нерешительности. «Всё тихо на Потомаке» — глумливо пели они на все лады, допытываясь, почему самое дорогостоящее войско в американской истории сонно дремлет вместо решительного удара по врагу. Такие вот, как этот конгрессмен, ябедничали на МакКлеллана президенту, открыто подзуживая того сменить МакКлеллана на кого-то более воинственного. МакКлеллан устал от критики. Он не побоялся ясно выразить иллинойсцу своё неудовольствие, решительно повернувшись к нему спиной и осведомившись у одного из штабистов:

— Как полагаете, эти фальшивки давно здесь установлены?

Полковник-сапёр замялся. Он успел обследовать поддельные пушки. Основательно подгнившие нижние части брёвен однозначно указывали на то, что фальшивые орудия стоят на валах с лета. Вслух такое говорить, особенно при сенаторе, не стоило, потому что тогда выходило, будто самая многочисленная армия, какую только собирала когда-либо Америка, протопталась на месте несколько месяцев, напуганная видом простых колод, выкрашенных в чёрный цвет. Генералу МакКлеллану подобный ответ едва ли пришёлся бы по вкусу.

— Вероятно, сэр, их поставили вчера. — вздохнув, соврал полковник.

— Но до вчерашнего дня здесь стояли настоящие пушки? — уточнил генерал.

— О, без сомнения. — энергично закивал полковник.

Сапёра поддержал другой штабист:

— Разумеется, сэр. Разумеется.

— Мы видели их! — подключился третий и почти не покривил душой, рассудив, что конные разъезды видели с расстояния в этих брёвнах пушки, и даже могли бы в том с чистым сердцем присягнуть.

Иллинойсец не унимался.

— А мне сдаётся, что дрыны тут долго стоят.

Нещадно пачкаясь, он влез в амбразуру и спрыгнул к фальшивой пушке. Вероятно, конфедераты намеревались с течением времени поставить здесь пушки настоящие, потому что позиция была оборудована по всем правилам, с выложенным досками уклоном к амбразуре, по которому орудие, отброшенное отдачей назад, само возвращалось в первоначальное положение. На заплесневевших, заросших грязью досках сенатор поскользнулся, удержавшись на ногах лишь потому, что успел опереться на «квакерскую пушку». Одна из досок под ногой иллинойсца проломилась, и оттуда прыснули в стороны потревоженные мокрицы. Конгрессмен достал изо рта изжёванный мокрый окурок сигары:

— Концы с концами не сходятся, генерал. Не могли тут настоящие пушки стоять месяцами. Дурили вас мятежники обычными крашеными деревяшками.

— То, чему вам повезло стать свидетелем, конгрессмен, — яростно отозвался МакКлеллан, — победа! Возможно, самая великая из тех, что занесены в анналы нашей истории! Триумф науки, поставленной на службу военному прогрессу!

Генерал простёр длань в драматическом жесте, и обвёл ею пожарище с кучами пепла на месте сгоревших вагонов и одиноко торчащей трубой сгинувшего в огне деревянного здания:

— Вот оно, поле нашей победы! Поле, оставленное побеждённым врагом, уносящим ноги, лишь бы не пасть под тяжестью нашей десницы, как спелый колос, срезанный неумолимым серпом!

Сенатор обозрел гарь и ехидно заметил:

— На вашем поле победы, генерал, недостаёт трупов побеждённых.

— Современная война выигрывается манёвром, и в этом её гуманная сущность. Вам следовало бы опуститься на колени и возблагодарить за это Всемогущего Творца. — оставил за собой последнее слово генерал, важно удаляясь в сторону города.

Станция Манассас после отхода конфедератов. Март 1862 года.

Конгрессмен покачал головой, но ничего не произнёс. Высокий мужчина в поношенной французской кавалерийской форме с потускневшим золотым шитьём протиснулся сквозь амбразуру взглянуть своими глазами на «квакерскую пушку». Звали его Лассан, он носил чин полковника, состоя в качестве французского военного наблюдателя при армии северян ещё с летней её неудачи под Булл-Раном. На боку Лассан таскал здоровенный палаш, был одноглаз, но нрав имел весёлый и легко сходился с людьми. Примерившись, француз пнул носком сапога подгнивший настил. Звякнула шпора, и доска раскрошилась.

— Ну, Лассан? — спросил полковника сенатор, — Что ты на это скажешь?

— Я в вашей стране гость, — дипломатично ответил француз, — А кого, конгрессмен, волнует мнение чужаков?

— Ты же не слепой. — фыркнул сенатор, — Не надо быть американцем, чтобы скумекать, что эти дрова сюда взгромоздили не вчера и не позавчера.

Лассан ухмыльнулся. Его физиономия вечно хранила на себе выражение затаённого лукавства, а потому не отталкивала, несмотря на то, что лишившая полковника глаза русская картечь основательно эту самую физиономию перепахала. По-английски Лассан говорил с британским акцентом.

— Чему я научился в вашей благословенной стране, — сообщил полковник иллинойсцу, — так это не мерить всё европейскими лекалами и держать своё мнение при себе.

— Чёртов надменный лягушатник. — проворчал сенатор.

Француз ночью ободрал его в покер, как липку, выиграв двухмесячное жалование, что не мешало конгрессмену относиться к полковнику с искренней симпатией.

— Не виляй, Лассан. Прямо отвечай, как считаешь: когда эти брёвна сюда поставили?

— Я считаю, что эти брёвна стоят здесь несколько дольше, чем полагает генерал МакКлеллан. — ушёл от прямого ответа Лассан.

Конгрессмен бросил недобрый взгляд в спину отошедшего метров на сто генерала со свитой:

— А мне сдаётся: он просто побоялся, что неотёсанная южная деревенщина в драке может припачкать его чистенькое наутюженное войско. Считаешь, нет, Лассан?

Лассан считал, что война продлилась бы от силы месяц, если бы армия северян двинулась сейчас вперёд, пусть и неся потери, но набирая инерцию наступления, против которой Юг бы не выстоял. Только высказаться означало влезть во внутреннюю склоку вашингтонских военных с политиками, чего ему не позволяли делать ни дипломатический статус, ни опыт. Так что Лассан пожал плечами, а от дальнейшей дискуссии его спасло появление художника из газеты, начавшего набрасывать на бумаге очертания гнилого бревна на крошащихся досках.

— Ты, небось, и не в курсе, сынок, какую великую победу запечатляешь для потомков? — язвительно затронул газетчика сенатор, обдирая с сигары промокший наружный слой перед тем, как вставить её в рот.

— Великая или нет, достаточно того, что это не разгром. — флегматично рассудил художник.

— Но и не победа, сынок. Мы не вышибли отсюда мятежников пинком. Нет, они сами, по доброй воле, ушли отсюда ставить свои дурацкие деревянные пушки где-то в другом месте. Вот вздёрнем на суку Джеффа Дэвиса — вот это будет победа. А эти чёрные брёвна гниют здесь с прошлого года, чтобы дурачить нашего «юного Наполеона». Деревянные пушки для деревянной головёшки, — конгрессмен смачно сплюнул в грязь, — Но ты рисуй-рисуй, не отвлекайся. А то ещё пропустишь что-то важное. Например следы от колёс настоящих пушек, которые, по мнению нашего доморощенного Наполеона, вчера отсюда уволокли.

Художник покосился на сенатора, помедлил, но не выдержал — заглянул за край настила и удивлённо воскликнул:

— Но здесь же нет никаких следов от колёс?

— В самую точку, сынок. — довольно осклабился конгрессмен, шагая прочь в сопровождении Лассана, — А значит, ты на полкорпуса уже обошёл нашего МакКлеллана.

Сотней шагов дальше на другую «квакерскую пушку» зло взирал господин с воинственно торчащей из зубов трубкой, жёсткой бородой, облачённый в линялый редингот, высокие сапоги и шляпу с узкими полями и круглой тульей. Постояв, он с чувством хлестнул пушку коротким хлыстом и крикнул помощнику подавать лошадь.

Тем же вечером господин принимал в гостиной занятого им в Манассасе дома посетителя. Жилья под расквартирование в городе не хватало, офицеры в ранге ниже генерал-лейтенанта размещались по палаткам, и то, что штатский господин занял целый дом, говорило о весьма высоком положении. Надпись мелом на дверях особняка гласила «майор Е.Дж. Аллен», хотя ни фамилии Аллен, ни офицерского звания господин не носил. Зато он очень любил всевозможные мистификации, псевдонимы и переодевания. Звали его Аллен Пинкертон, некогда работал он агентом сыскной полиции Чикаго, затем основал собственную детективную контору, где и трудился, охраняя железные дороги от бандитов, до того, как генерал МакКлеллан назначил его главой секретной службы Потомакской армии.

Аллан Пинкертон, род. В 1819 году в Шотландии. Человек, больше доверявший собственной буйной фантазии, чем скучным фактам (к немалой своей выгоде, надо сказать). В феврале 1861 года, будучи главой детективного агентства, узнал о якобы готовящемся южанами покушении на Авраама Линкольна, организовал спасение президента от заговорщиков совершенно в духе авантюрных романов: с переодеваниями, перерезанием телеграфных проводов и прочими ребяческими радостями. В общем, на президента никто не напал, а, когда обидевшиеся южане начали предъявлять Пинкертону претензии (вполне обоснованно, ибо ни документальных свидетельств заговора, ни самих заговорщиков, которые, де, сбежали, Пинкертон не предъявил), с очаровательным простодушием наш герой отбрил их фразой: «Вы требуете доказательств? Президент жив — вот моё доказательство!» Линкольн, по-видимому, знал истинную цену гению сыска, потому что, хоть и попиарился вволю на мнимом покушении, но с началом Гражданской войны к серьёзным делам Пинкертона на пушечный выстрел не подпустил, и тот так и прозябал в забвении, если бы не старый приятель Джордж МакКлеллан, сделавший шотландца главой разведывательной службы своей армии. И с отставкой МакКлеллана, что характерно, карьера Пинкертона, как военного разведчика, закончилась.

Сейчас перед Пинкертоном в тусклом свете свечей переминался с ноги на ногу вызванный им офицер.

— Вы — майор Джеймс Старбак?

— Да, сэр. — подтвердил Джеймс с опаской.

От внезапного ночного вызова он не ждал ничего хорошего. Последнее время Джеймс чувствовал себя никому не нужным. Бывший лощёный штабист, причастный к секретам высшего командования, он был низринут до уровня рядового интенданта 1-го корпуса. В его новые обязанности входили учёт и отпуск сушёных овощей, муки, вяленой говядины, солёной свинины, галет, кофе. Обязанности он исполнял добросовестно, по-другому не мог, но офицеры получающих провиант полков и батарей всё равно честили его вороватым сукиным сыном и хитрым выродком. Джеймс знал, что их попрёки несправедливы, и это только сильнее расстраивало и унижало его. Он никогда в жизни не был так несчастен.

Господин, назвавшийся Алленом, вертел в руках письмо Адама, что удивило Джеймса и заставило по-новому оценить ночной вызов сюда. Письмо Джеймс отослал в штаб генерал-майора МакКлеллана ещё в старом году, сразу по прибытии на Север, но, насколько мог судить майор, интереса информация Фальконера у командования не вызвала. Сам Джеймс не имел ни характера, ни власти на то, чтобы доказывать важность письма, и с течением времени уверился, что послание Адама похоронено в архивах навсегда. Тем не менее, странный майор Аллен, похоже, вполне отдавал себе отчёт, насколько ценны переданные Адамом сведения.

— Кто дал вам письмо, майор? — спросил Пинкертон.

— Я обещал не раскрывать тайну его личности, сэр.

Джеймс подосадовал из-за того, что невольно добавил это «сэр». Почему, спрашивается? Званием Аллен его не превосходил, вид имел обшарпанный, но было в нём нечто, резонировавшее с природным подобострастием Джеймса, и потому Старбак из чистого упрямства зарёкся, обращаясь к Аллену, добавлять почтительное «сэр».

Пинкертон натолкал заскорузлым пальцем в трубку табак, поднёс к ней свечу, раскурил:

— Ваш брат сражается за мятежников?

Джеймс покраснел. Измена брата Натаниэля была предметом стыда всей семьи Старбаков.

— Да, сэ… майор. Увы.

— Он написал письмо?

— Нет… майор. Не он. Желал бы я, чтобы это был он.

Пинкертон пососал трубку. Табак в её чашке трещал, тлея. Ветер завыл в дымоходе, бросив в комнату клуб дыма.

— Если я поклянусь вам, что мне можно верить, майор, — начал Пинкертон с мягкой картавостью, свойственной всем уроженцам Шотландии, — поклянусь всем, что свято для меня, душой моей покойной матушки, Библией и Северной Америкой, что я никогда никому не открою имени вашего информатора, вы сообщите мне его?

Джеймс заколебался. Соблазн был велик. Открыть имя Адама и под эту марку попросить перевод с опротивевшей должности интенданта на какое-нибудь менее хлопотное место. Но Джеймс дал слово и нарушить его не мог, а потому с сожалением покачал головой:

— Нет, майор. Я вам верю, но я обещал.

— Что ж, очень благородно с вашей стороны, Старбак. — Пинкертон скрыл своё разочарование и вновь уставился на письмо, — Ваш человек написал правду, а остальные — нет. Правду или что-то очень близкое к ней. С численностью войска Джонстона он оплошал; нам известно, что у генерала, как минимум, вдвое больше штыков, но в отношении всего прочего ваш человек попал в самую цель!

Больше всего Пинкертона впечатлили сведения о «квакерских пушках». Адам указал их количество и расположение. Пинкертон, осматривая деревянные фальшивки в сумерках, чудом вспомнил давнюю бумагу, подробно рассказывавшую о поддельных орудиях, и приказал во что бы то ни стало её отыскать. Таких бумаг в ведомство Пинкертона стекалось целое море. Некоторые писались искренними патриотами; другие — южанами, надеющимися ввести в заблуждение противника; в третьих газетные статьи выдавались за секретные сведения. Бумаг было столько, что Пинкертон просто не мог дать им всем хода, кладя под сукно. И вот теперь оказалось, что с пустой породой он выбросил золотой самородок.

— Ваш человек, Старбак, присылал вам другие письма?

— Нет, майор.

Пинкертон откинулся на спинку стула, заставив его ножки зловеще скрежетнуть по полу:

— А как по-вашему, он согласится и в дальнейшем поставлять нам информацию?

— Уверен, что да.

С мокрой шинели на пол капало. Джеймс озяб. Горящий в камине огонь почти не давал тепла. Над каминной полкой белело пятно от снятого перед приходом северян портрета. Возможно, там висело изображение Джеффа Дэвиса или Борегара (победителя при Манассасе южане любили больше, чем кого-либо другого из генералов).

Пинкертон пробежал глазами письмо, в который раз гадая, почему же он не придал ему значения раньше. Сейчас он обратил внимание на то, что бумага, на которой послание было написано, высокого качества, вероятно, из довоенных запасов, никакого сравнения с волокнистыми бурыми листами, выпуск которых Юг наладил в последние месяцы. Автор письма пользовался печатными буквами, чтобы затруднить опознание его по почерку, но словарный запас и редкость ошибок выдавали в нём человека образованного, а сведения, которыми он располагал, помещали информатора в самое сердце армии мятежников. Пинкертон вздохнул. Как же он это письмо пропустил-то? Впрочем, утешил себя сыщик, золото порой трудно отличить от золотой обманки.

— Напомните, как письмо попало к вам? — попросил он Старбака.

Джеймс хотел рассказать, как всё было, но без исповеди Адама повествование вышло бы кургузым, а с ним — долгим.

— В Ричмонде, перед тем, как меня обменяли.

— И как вы должны были с ним связываться?

— В вестибюле ричмондского собора святого Павла есть стойка для корреспонденции с натянутой крест-накрест тесьмой. Я должен оставить под тесьмой конверт, адресованный «почётному секретарю Общества поставки Библий в действующую армию Конфедерации». Не знаю, существует ли такое общество на деле. — Джеймс помолчал и добавил, — Да и как в Ричмонд письмо доставить, тоже не имею ни малейшего представления.

— О, насчёт этого не беспокойтесь. Мы имеем и делаем нечто подобное чуть ли не каждый день. — Пинкертон открыл саквояж и достал походный несессер для письменных принадлежностей, — Нам понадобится помощь вашего источника, майор, в ближайшие недели.

Он выложил на стол лист бумаги и передвинул его вместе с пером и чернильницей на противоположный конец стола:

— Присаживайтесь, майор.

— Вы хотите, чтобы я прямо сейчас ему написал? — удивился Джеймс.

— А чего тянуть? Куй железо, пока горячо, так ведь говорят? Сообщите своему другу, что его сведения высшее руководство федеральных войск сочло чрезвычайно ценными. — лесть Пинкертон полагал необходимым условием работы с агентом.

Джеймс поставил свечу рядом с листом и начал писать. Перо было неочиненным, и расщеплённый кончик, цепляясь за волокна бумаги, разбрызгивал по ней мелкие капельки чернил.

— Добавьте что-нибудь личное. — посоветовал Пинкертон, — Чтобы он был уверен, что писали именно вы.

— Уже. — кивнул Джеймс.

В первых же строчках он выразил надежду на то, что Адам нашёл оказию передать его Библию Натаниэлю.

— И напишите, что вы будете весьма обязаны, если он согласится выполнить для вас некое поручение.

— Поручение? Какое?

— Вы же отказались сообщить мне, кто он такой. Как же я могу сказать вам, чего я от него хочу?

Джеймс отложил перо и нахмурился:

— Что-то опасное?

— Опасное? Конечно, опасное! Идёт война, опасность везде, даже в воздухе, которым мы дышим! — Пинкертон поднёс потухшую трубку к пламени и принялся заново её раскуривать, — Ваш источник работает с вами ради денег?

Предположение заставило Джеймса выпрямиться:

— Он — патриот, майор. И христианин.

— Ну, тем более. Неужели вы считаете, что блаженство в раю для него не стОит какой-то земной опасности? С другой стороны, вы же не думаете, что я собираюсь пожертвовать вашим человеком после того, как только что убедился в точности даваемой им информации? Нет, конечно же! Обещаю вам, что я не попрошу его сделать ничего такого, чего не попросил бы сделать своего сына, уж будьте покойны, майор. Скажу вам больше. — чтобы подчеркнуть важность своих следующих слов, Пинкертон вынул изо рта трубку и обтёр от слюны губы, — То, что я попрошу его сделать, поможет нам победить в войне. Вот насколько это важно, майор.

Джеймс послушно взялся за перо:

— То есть, я должен попросить его выполнить ваше поручение. Так?

— Так, майор. Только и всего. Допишите просьбу и передайте послание мне.

Пинкертон дымил трубкой. От Адама ему требовались сведения об обороне южан восточнее Ричмонда, буде они там есть, потому что генерал МакКлеллан намеревался нанести удар с того направления. Вялое нынешнее наступление к Манассасу являлось отвлекающим манёвром, имеющим целью удержать армию южан севернее их столицы пока собранный генералом флот перебрасывает ядро его войска в обход восточного фланга врага. Ричмонд к маю, думал Пинкертон, мир к июлю, и лавры победителей на всю оставшуюся жизнь.

Джеймс сложил письмо и вложил в протянутый Пинкертоном конверт. Конверт был из грубой коричневой бумаги, его по заказу Пинкертона привёз один из лазутчиков, навещавший с тайной миссией Конфедерацию. На конверте Джеймс проставил адрес и указал адресата: «почётному секретарю Общества по поставке Библий в действующую армию Конфедерации. Собор святого Павла, Грейс-стрит, Ричмонд» Отдал Пинкертону. Сыщик наклеил на конверт зелёную пятицентовую марку с портретом Джефферсона Дэвиса и уточнил:

— Ваш человек, как я понимаю, доверяет лишь вам?

— Да.

Пинкертон кивнул. В таком случае следовало позаботиться о том, чтобы Джеймс Старбак был всегда под рукой.

— Чем вы торговали, майор, до войны?

— Не торговал. — твёрдо поправил его Джеймс, — Я был адвокатом в Бостоне.

— Адвокатом? — Пинкертон поднялся и подошёл к огню, — Моя матушка, царствие ей небесное, мечтала, чтобы я стал адвокатом. «Крючкотвором», так их у нас в Шотландии зовут. Увы, на учёбу у нас не было денег. А мне думается, я бы мог стать отличным адвокатом, дай судьба мне шанс.

— Наверняка. — из вежливости согласился Джеймс.

— В качестве адвоката, майор, вам, вероятно, часто приходилось анализировать показания свидетелей, отделяя зёрна от плевел?

— Приходилось.

— Я почему спрашиваю, — объяснил Пинкертон, — Бюро задыхается от бумаг, а разобрать их толком некому. Мне нужен начальник канцелярии, майор, тот, кто сможет судить, насколько важно то или иное донесение или рапорт. С вашим переводом проблем не будет, генерал МакКлеллан санкционирует его хоть сейчас, а ваш нынешний командир только под козырёк возьмёт. Так что всё сводится к одному: не посчитаете ли вы ниже своего достоинства поступить на службу ко мне?

— Это очень щедрое предложение, сэр. — от волнения Джеймс забыл, что зарёкся называть собеседника «сэр», — Посчитаю честью для себя принять его.

Он говорил и не верил до конца, что всё-таки избавился от сырых, с отдающимся внутри эхом, складов службы снабжения.

— В таком случае, добро пожаловать на борт, майор! — Пинкертон протянул правую ладонь, — Чиниться у нас не принято, так что можете по-свойски звать меня Бульдогом.

Рукопожатие у него было крепкое.

— Бульдог? — споткнулся о слово Джеймс.

— Прозвище, майор. — просветил его Пинкертон.

— Хорошо. — с сомнением сказал Джеймс, — Бульдог. И я буду весьма вам обязан, если меня вы будете называть Джеймсом.

— Непременно, Джимми, непременно. Приступайте к работе с утра. Хотите, можете перетащить свои вещи прямо сейчас. Ночевать можно в буфетной, если не боитесь крыс.

— К крысам я привык в плену. К крысам, а то и хуже.

— Тогда не вижу препятствий, майор! Увидимся утром.

Джеймс ушёл окрылённым, а Пинкертон вернулся за стол и изложил на бумаге суть поручения к неведомому ему информатору, которого он настоятельно просил раздобыть подробные данные об укреплениях мятежников восточнее Ричмонда и численности размещённых там войск. Доставить ответ следовало в отель «Баллард-хаус» на Франклин-стрит мистеру Тимоти Вебстеру.

Тимоти Вебстер был самым ловким из лазутчиков Пинкертона, он уже выполнил три задания в тылу врага и сейчас был занят четвёртым. На этот раз он носил личину прорвавшегося сквозь блокаду английского купца, налаживающего торговые связи в новом государстве. На самом же деле с помощью выделенных ему денежных средств Вебстер завязывал полезные знакомства среди не умеющей держать рот на замке части южных политиков и старших офицеров. Целью Вебстера был план обороны Ричмонда, и опасность грозила агенту нешуточная, но теперь, при содействии источника Джеймса Старбака, Пинкертон мог голову прозакладывать, что Вебстер преуспеет. Глава секретной службы Потомакской армии доложил в конверт к записке Джеймса свой лист, запечатал, откупорил бутылку драгоценного шотландского виски и предложил сам себе тост.

За победу.

Тимоти Вебстер (1822–1862), родился в Англии, эмигрировал, работал в Нью-Йорке полицейским, затем его взял на службу Пинкертон, с которым они оказались одного поля ягодами: достаточно сказать, что именно Уэбстер раскрыл «тайную организацию» южан в Балтиморе, готовившую пресловутое «покушение» на Линкольна.

Подполковник Гриффин Свинъярд, чавкая, поглощал тушёную капусту с картошкой, когда до его палатки добрались Бёрд и Старбак. Накрапывал дождь, и тяжёлые тучи укоротили и без того не длинный световой день, так что в палатке подполковника горели два фонаря, подвешенные на шесте под коньком крыши. Облачён свежеиспечённый подполковник был в шерстяной халат поверх форменных брюк и грязной сорочки. Работал челюстями Свинъярд энергично, морщась, когда укус вызывал приступ боли в одном из гнилых зубов.

Его слуга, забитый чернокожий, робко доложил о майоре Бёрде с капитаном Старбаком и удрал в ночь, где костры арьергарда противостояли ветру с дождём.

— Так вы — Бёрд. — с полным ртом констатировал подполковник, не обращая внимания на Старбака.

— А вы — Свинъярд. — ответно пренебрёг правилами хорошего тона Бёрд.

— Подполковник Свинъярд. Выпуск двадцать девятого года, 4-й пехотный полк старой армии США.

Налитым кровью глазкам Свинъярда свет фонарей придавал нездоровый желтоватый оттенок. Он прожевал и запил еду доброй порцией виски.

— Назначен заместителем командира бригады Фальконера, — подполковник устремил на Бёрда измазанную в пище ложку, — Что делает меня старшим над вами.

Величать Свинъярда «сэр» Бёрд не имел ни малейшего желания, поэтому просто кивнул, удостоверяя, что уяснил, кто кому из них подчинён. Подполковника, казалось, столь вопиющее нарушение субординации ничуть не тронуло. Ножом он отделил долю овощей, загнал её на ложку и отправил малоаппетитную массу в рот. На полу палатки, настеленном из не потускневших ещё сосновых досок, стояли складной стол, походная койка, стул и козлы, которые Свинъярд использовал, как стойку для седла. И мебель, и седло, и палатка — всё было с иголочки и обошлось бы в кругленькую сумму до войны, а сколько это стоило сейчас, в эпоху дефицита всего и вся, Бёрд и прикидывать боялся. За палаткой он заметил фургон, очевидно, тоже принадлежащий Свинъярду, — лишнее свидетельство немалых денег, вложенных в экипировку подполковника.

Свинъярд жевал, прихлёбывая виски. Дождь барабанил по полотняной крыше палатки. Заржала лошадь, тявкнула собака.

— Теперь вы в бригаде Фальконера. — официальным тоном известил Бёрда Свинъярд, — В неё входят ваш Легион, Добровольческий батальон округа Изард из Арканзаса, 12-й и 13-й флоридские полки, а также 65-й Виргинский. Командует этой оравой бригадный генерал Вашингтон Фальконер, благослови его Господь. Генерал ожидает нашего прибытия на Рапаханнок завтра. Вопросы?

— Как там поживает мой зятёк? — вежливо поинтересовался Бёрд.

— Военные вопросы, Бёрд. Военные.

— В достаточной ли мере мой драгоценный зять оправился от раны и не воспрепятствует ли она проявлению его полководческого гения?

Свинъярд никак не отреагировал. Нервный тик прострелил его правую щёку. Изувеченной левой рукой подполковник поскрёб битую сединой неряшливую бороду, в которой застряли кусочки капусты. Правой взял с края тарелки табачный пожёвок и сунул за щёку. Встал, обошёл козлы с седлом.

— Скальп когда-нибудь снимали? — озадачил он Бёрда неожиданным вопросом.

— Не припомню. — брезгливо поморщился майор.

— Главное — сноровка! Как и в любом ремесле, Бёрд, важна сноровка! Солдатики-новички делают одну и ту же ошибку — пытаются резать, а это не работает. Вообще, не работает! Нет, скальп надо сдирать, как корку с апельсина. Сдирать! Можно немного помогать ножом, но только для того, чтобы подрезать с краю, но не более! Лишь тогда вы получите что-то, что показать не стыдно! Что-то вроде этого! — Свинъярд выудил из кармана хламиды лоскут кожи с чёрными волосами и помахал им перед лицом Бёрда, — Я собрал больше дикарских скальпов, чем любой другой бледнолицый из ныне здравствующих. И я горжусь этим, горжусь. Я честно служил своей стране, Бёрд. Дерзну сказать, что никто не служил ей преданнее меня, и что получил в награду? Хитромудрого шимпанзе — Линкольна в президенты! Поэтому нам теперь надо сражаться за нашу новую страну.

Свинъярд выпалил речь разом, наклонившись вперёд и обдавая Бёрда табачно-спиртовым амбре с привонью капусты.

— Мы поладим, Бёрд, вы и я, как мужчина с мужчиной, да? Как ваш полк? Расскажите-ка.

— Полк в порядке. — коротко ответил майор.

— Надеюсь, Бёрд. А то генерал не уверен в том, что полком может командовать майор, вы понимаете, о чём я? Так что нам с вами лучше поладить, майор, если вы заинтересованы в том, чтобы генерал вдруг не взбрыкнул.

— На что вы намекаете? — подчёркнуто спокойно осведомился Бёрд.

— Я не намекаю, майор. Я не такой умный, чтобы намекать. Я — солдат, рождённый в жерле пушки. — он издал хриплый смешок, запахнул на цыплячьей груди халат и вернулся за стол, — Всё, что меня волнует — это готов ли Легион к схватке и знает ли, за что сражается? Знает, Бёрд?

— Уверен, что знает.

— Сказано не очень-то уверенно. Вообще не уверенно. — Свинъярд приложился к виски, — Солдаты — души простые, и не надо усложнять, путать их лишними подробностями, Бёрд. Укажите солдату направление хорошим пинком под зад, дайте приказ убивать, и ничего ему больше не надо, Бёрд! Солдаты, как ниггеры, только белые, но даже ниггеры работают проворнее, если знают, ради чего. Вот поэтому я хочу, чтобы вы раздали своим солдатам эти брошюрки. Пусть соображают, за какое благородное дело проливают кровь!

Свинъярд взялся за деревянный ящик, стоящий под столом, силясь поднять, крякнул и сапогом отправил к ногам Бёрда.

Майор наклонился, взял верхнюю из книжек и прочёл вслух название:

— «Ниггерский вопрос». — и уже с некоторой гадливостью озвучил имя автора, — Джон Дэниел. Вы всерьёз хотите, чтобы я это раздал солдатам?

— В обязательном порядке! — безапелляционно заявил подполковник, — Видите ли, Джонни — мой двоюродный брат, и он продал эти памфлеты генералу Фальконеру, чтобы просвещать серую солдатскую скотинку.

— Как щедро со стороны моего зятя. — едко заметил Бёрд.

— Нам эти памфлеты очень кстати. — вежливо вставил Старбак.

Свинъярд с подозрением взглянул на капитана:

— Кстати?

— В такую погоду без растопки трудно развести костёр. — любезно растолковал ему Старбак.

Щека у Свинъярда задёргалась сильнее. Он, не мигая, смотрел на Старбака, но ничего не говорил, только нервно поигрывал ножом с костяной рукоятью.

— Дэниел — ваш двоюродный брат? — нарушил затягивающуюся паузу Бёрд.

— Да. — Свинъярд перестал сверлить капитана глазами и положил нож на стол.

— Как я понимаю, ваш кузен, — озарило Бёрда, — автор передовицы в «Экзаминер», с подачи которой армейское начальство повысило Вашингтона Фальконера?

— И что с того?

— Нет, ничего. — невинно сказал Бёрд, пряча усмешку, рождённую осознанием того, во сколько обошлась Фальконеру поддержка Дэниелса.

— Находите это смешным? — зловеще осведомился Свинъярд.

Бёрд вздохнул:

— Подполковник, мы весь день на ногах, и у меня не осталось ни сил, ни желания стоять здесь и объяснять, что меня веселит, а что печалит. Вам ещё что-нибудь угодно от меня? Или мы с капитаном Старбаком можем идти спать?

Свинъярд секунду взирал на Бёрда, затем махнул рукой-клешнёй в сторону клапана выхода:

— Свободны, майор. Пришлите кого-нибудь за памфлетами. А ты, — он злобно прищурился, глядя на Старбака, — останься.

Бёрд не двинулся с места:

— Если у вас дело к моему офицеру, значит, у вас дело ко мне. Я погожу с уходом.

Свинъярд равнодушно пожал плечами и спросил у капитана:

— Как твой папаша, Старбак? Проповедует братскую любовь к черномазым, а? Призывает выдавать замуж наших дочерей за сынов Африки?

Он замолк, дожидаясь ответа Старбака. Одна из ламп на мгновенье вспыхнула ярче. Снаружи доносилось пение солдат.

— Ну, Старбак? Твой папаша всё ещё хочет, чтобы наших девочек крыли черномазые быки?

— Мой отец никогда не одобрял межрасовых браков. — возразил Старбак.

Как бы он ни относился к отцу, глупые насмешки этого недомытого подполковника разозлили Натаниэля и побудили вступиться за преподобного Элиаля.

Щёку Свинъярда бил тик, подполковник протянул ладонь без трёх пальцев, указывая на две звезды, украшающие ворот новёхонького мундира, висящего на вбитом в один из поддерживающих крышу шестов гвозде:

— О чём говорят тебе, Старбак, эти знаки различия?

— О том, что мундир принадлежит какому-то подполковнику.

— Не какому-то, мундир принадлежит мне! — прорычал Свинъярд.

Старбак пожал плечами.

— Я выше тебя по званию! — заорал Свинъярд, брызгая слюной и табаком на остатки капусты с картошкой, — Ты должен звать меня «сэр»! Понял?! «Сэр»!

Старбак равнодушно смотрел на Свинъярда, тот на капитана — бешено. Беспалая рука вцепилась в край стола. Было тихо, потому что вопль подполковника привлёк внимание солдат снаружи. Они прекратили петь, и майор Бёрд подумал, что сейчас, наверное, Легион в полном составе, затаив дыхание, слушает, что происходит внутри палатки.

А подполковник Свинъярд, похоже, забыл о том, что тонкие стены палатки — не преграда для звука, а вокруг шатра расположились десятки людей. Свинъярд, похоже, забыл обо всём на свете, видя перед собой лишь лицо Старбака с губами, на которых подполковника чудилась издевательская усмешка. В ярости Свинъярд цапнул с койки плеть и замахнулся на ненавистного бостонца:

— Ты — северное отродье, Старбак! Любитель черномазых, кусок республиканского дерьма! Тебе не место в этой бригаде! — кончик плети щёлкнул в воздухе у самого лица Старбака, — Ты выставлен из бригады вон, слышишь?! Окончательно и бесповоротно! Таков приказ бригадного генерала, подписанный, заверенный и отданный мне!

Злобно поглядывая на Старбака, он принялся ворошить клешнёй бумаги на столе, но искомый документ упорно не желал даваться в руки, и подполковник бросил поиски:

— Уволен! С этой минуты уволен! Вон! — подкрепляя свои слова, Свинъярд хлестнул капитана плёткой.

Конец плети Старбак машинально поймал. Он, в общем-то, намеревался просто избежать удара, но когда гибкое жало обвилось вокруг запястья, Натаниэлю захотелось большего, и он не устоял перед соблазном. С дьявольской усмешкой капитан резко дёрнул плеть к себе. Не ожидавший ничего подобного подполковник потерял равновесие, обрушившись всем весом на стол. И стол не выдержал. Барахтаясь на полу в куче деревянных обломков, осколков и бумаг, перемазанный капустно-картофельной кашей подполковник истошно возопил:

— Часовой! Часовой!

Обеспокоенный сержант Толливер из роты «А» всунул в палатку голову:

— Сэр?

Недоумённо оглядев изгвазданного в объедках Свинъярда, он перевёл взгляд на Бёрда:

— Звали, сэр?

Свинъярд вскочил на ноги:

— Арестовать этого северного предателя! — рявкнул он Толливеру, — К начальнику военной полиции мерзавца! Пусть отправят его в Ричмонд и расстреляют, как врага штата! Вам ясен приказ?

Толливер колебался.

— Ясен или нет?! — завизжал подполковник.

— Ясен. Приказ ему ясен. — ответил за сержанта Бёрд.

— Из армии тоже вон! — со злобным торжеством выплюнул в лицо Старбаку Свинъярд, — Ты больше не офицер! Ты больше не солдат! Ты — никто!

Подполковник полностью потерял над собой контроль под влиянием паров виски и выходки Старбака. Ринувшись к мундиру, Свинъярд завозился с застёжками висящей под форменной курткой револьверной кобуры:

— Ты арестован, мразь!

Бёрд подхватил Старбака под локоть и выволок из палатки, пока совершенно обезумевший Свинъярд не наделал глупостей.

— Он же псих. — с удивлением констатировал майор, — Абсолютный неизлечимый псих. Скорбный главою. Тронутый. Лунатик.

Бёрд оттащил Старбака на безопасное расстояние и растерянно оглянулся на палатку, будто не веря в то, что произошедшее ему не приснилось:

— Да ещё пьёт, как лошадь. Но мозги у него сдвинулись набекрень гораздо раньше, чем он их проспиртовал. Бог мой, Нат, и это наш воинский начальник!

— Э-э, сэр… — кашлянул последовавший за офицерами сержант Толливер, — Мне, что, арестовать мистера Старбака, сэр?

— Не глупи, Дэн. Я за Старбаком присмотрю. Забудь, что видел. — Бёрд изумлённо потряс головой, — Псих на должности заместителя командира бригады! Надо же.

Движения в освещённой изнутри палатке подполковника видно не было.

— Мне жаль, Нат. — сконфуженно произнёс Бёрд.

Обратив внимание на то, что всё ещё сжимает в руке памфлет Дэниелса, Бёрд с неожиданным ожесточением разорвал его на клочки.

Старбак же выругался. То, что Фальконер жаждет его крови, новостью для него не являлось, но он почему-то надеялся, что всё устаканится само собой, и он останется с ротой «К». Здесь он нашёл своё призвание, здесь был его дом и его друзья. Без роты он, как и говорил подполковник, действительно был никем.

— Надо было переводиться к «Шанксу».

«Шанксом», то есть «Тонконожкой», со времён учёбы в Вест-Пойнте кликали Натана Эванса, чья бригада находилась сейчас где-то далеко на юге.

Бёрд угостил Старбака сигарой, подкурил от поднятой из костра ветки:

— Надо убираться от палатки, Нат, пока этот идиот-лунатик не решил и вправду тебя арестовать.

— За что же?

— Объявит врагом штата, например. — хмыкнул Бёрд, — Сам видишь, какая каша варится вместо мозгов в его котелке, так что подозреваю, что идейку с «врагом штата» подкинул ему мой любезный зятёк.

Старбак покосился на палатку Свинъярда:

— Где Фальконер только откопал его?

— У Джона Дэниела, конечно же. Фальконер, очевидно, купил себе бригаду в обмен на всё, чего пожелает левая нога Джона Дэниела, а левая нога редактора «Экзаминера» вместе с прочими частями его грешного тела, вероятно, страстно желали (и я их, заметь, понимаю) сбагрить кому-нибудь родную кровинушку — свихнувшегося пропойцу.

— Вы уж простите меня, сэр. — устыдившись того, что поддался на миг жалости к себе, сказал Старбак, — Вам ведь он тоже угрожал.

— Переживу. — отмахнулся Бёрд.

Для него не было секретом, что Вашингтон Фальконер презирает его и будет рад унизить лишний раз, но Бёрд также знал, что успел завоевать уважение Легиона, а против Легиона переть у Фальконера кишка тонка. Со Старбаком Фальконеру справиться было не в пример легче.

— Тебе надо уносить из лагеря ноги, Нат. — озабоченно сказал Птичка-Дятел, — Что намерен делать?

— Делать? — эхом повторил Старбак, — А что мне делать?

— На Север вернуться не хочешь?

— Иисусе, нет.

Куда-куда, только не на Север. Вернуться на Север, предав тем самым его боевых товарищей. Вернуться на Север Натаниэлю не позволила бы гордость.

— Тогда езжай в Ричмонд. — посоветовал майор, — К Адаму. Он поможет.

— Ему отец не даст. — горько посетовал Старбак.

Всю зиму от Адама не было вестей, и Натаниэль пришёл к выводу, что их дружбе — конец.

— У Адама своя голова на плечах. — не согласился Бёрд, — Езжай прямо сейчас. Мерфи проводит тебя до Фредериксбурга, а там сядешь на поезд. Я выпишу тебе отпускное удостоверение.

Никто не мог передвигаться по территории Конфедерации без выписанного властями паспорта, но военнослужащим было достаточно справки от начальства их полка. Слух о том, что случилось со Старбаком, разнёсся по Легиону мгновенно, как вонь от сгоревшего пороха. Рота «К» собралась идти к Свинъярду скандалить, но Бёрд отговорил, аргументируя тем, что взывать к рассудку имеет смысл лишь там, где рассудок этот не утоплен напрочь в виски. Больше всех хорохорился ротный шутник Нед Хант. Он грозился перепилить тайком оси у фургона подполковника или поджечь ему палатку. Ханта Птичка-Дятел тоже отговорил, но караул у палатки Свинъярда на ночь всё же выставил. Единственное, что, как Бёрд полагал, можно было сделать полезного в их положении, — это как можно скорее убрать Старбака с глаз подполковника долой.

— Что думаешь делать? — поинтересовался у Старбака Томас Труслоу, пока капитан Мерфи готовил двух коней.

— Попрошу помощи у Адама.

— В Ричмонде, значит? Свидишься с моей Салли?

— Надеюсь.

Предвкушение встречи с девушкой отчасти примирило его с выдворением из Легиона. Но лишь отчасти.

— Скажи ей, что я думаю о ней. — неохотно попросил Труслоу, и в его устах это звучало, как признание в любви и прощении, — может, ей надо чего…

Он насупился и умолк. Едва ли его дочь сейчас могла нуждаться в чём-то, что мог дать ей он.

— Желал бы я… — начал сержант и опять замолчал.

Старбак предположил, что Труслоу сейчас скажет, де, желал, чтобы его единственное дитя избрало себе иную стезю, нежели ремесло шлюхи, но сержант ошеломил его, окончив фразу иначе:

— Ты и она… Хотел бы, чтобы вы были вместе.

Старбак порадовался тому, что в темноте не видно, как запылали его щёки:

— Салли нужен человек с более ясным и радужным будущим, чем у меня.

— Бывают и хуже. — возразил сержант.

— Сомневаюсь. — Старбака вновь охватило острое чувство жалости к себе, — У меня нет ни дома, ни денег, ни работы.

— Ненадолго. — уверенно произнёс Труслоу, — Ты же не дашь сукиному сыну Фальконеру одержать над собой верх?

— Не дам. — вздохнул Старбак, подозревая, что уже дал.

Он был чужаком в чужой земле, и его непримиримые враги обладали богатством и влиянием, неизмеримо превосходя его в могуществе.

— Возвращайся, капитан. — буркнул Труслоу, — А я до твоего возвращения пригляжу за ротой. Не забалуют.

— Тебе для этого не нужен я, сержант, — высказал Натаниэль давно выстраданное и думанное-передуманное, — И никогда не был нужен.

— Дурень. — грубовато одёрнул его Труслоу, — У меня нет твоих мозгов, и ты — дурень, капитан, если сам не смекнул такой простой штуки.

Звякнула цепь уздечки. Капитан Мерфи вёл сквозь дождь двух осёдланных лошадей.

— Попрощайся с ребятами. — напомнил капитану Труслоу, — и пообещай им, что вернёшься. Им это нужно.

Старбак попрощался. Имущества у солдат роты было всего ничего — то, что на спине унесёшь, но они старались хоть что-нибудь командиру подарить. Старбак с трудом отбился от серебряного часового ключа с греческими буквами «Фи-Бета-Каппа», взятого с мёртвого янки на Боллз-Блефе Джорджем Финни, не взял также и деньги, собранные взводом сержанта Хаттона. С собой Натаниэль прихватил лишь отпускное свидетельство и одеяло, притороченное к чужому седлу. Накинув на плечи шинель Оливера Венделла Холмса, вскарабкался в седло.

— Скоро увидимся! — пообещал он бойцам с уверенностью, которой в душе не испытывал, и ударил коня шпорами, спеша поскорее уехать, чтобы не выдать ненароком владеющего им отчаяния.

Старбак с Мерфи миновали тёмную палатку Свинъярда. Три чёрных раба подполковника забились от непрекращающейся мороси под фургон и молча провожали двух всадников настороженными взглядами. Звук копыт поглотила ночь.

Утром дождь продолжал капать. Бёрд спал плохо и ощущал себя глубоким старцем, выбираясь из крытого дёрном шалаша к костерку. Палатка Свинъярда уже была свёрнута и погружена в фургон, готовый к дневному маршу на Фредериксбург. Почти километром севернее с гребня дальнего холма двое конных янки рассматривали вражеский бивуак, затуманенный моросью. Хайрем Кетли, туповатый, но очень усердный ординарец майора, принёс ему кружку кофе, в котором плавали разбухшие кусочки сушёного сладкого потата, и принялся раскочегаривать полузатухший костёр. Горстка офицеров Легиона жалась ближе к слабому огню. Бёрд вдруг обратил внимание на то, что они беспокойно глядят ему за спину. Он оглянулся и первое, что бросилось ему в глаза, — это неряшливая борода и налитые кровью буркалы Свинъярда. Подполковник, как ни странно, скалил остатки зубов в подобии приветливой улыбки, протягивая Бёрду для рукопожатия ладонь:

— С добрым утречком! Вы, должно быть, Бёрд?

Майор медленно кивнул, но руку жать не спешил.

— Свинъярд! — представился подполковник, — Жалко, что не мог побеседовать с вами ночью, хворал.

Он неловко убрал ладонь. Похоже, Свинъярд искренне полагал, что ни с кем ночью не встречался.

— А мы беседовали. — рассеял его неведение майор.

— Э-э… беседовали?

— Ночью. В вашей палатке.

— Да? А я не помню. Всё моя проклятая малярия. — жизнерадостно объяснил подполковник.

Щека его подёргивалась не так сильно, как ночью, и создавалось впечатление, что Свинъярд игриво подмигивает.

Борода полковника была мокрой после умывания, мундир вычищен, волосы расчёсаны и набриолинены. В изувеченной руке он держал памятный Бёрду по ночным событиям хлыст.

— Лихорадка. То отпускает, то усиливается. — ничуть не смущаясь, гнул свою линию подполковник, — Особенно по ночам донимает. Наутро после приступа ни черта не помню.

— Да уж, здоровым вы не выглядели. — буркнул Бёрд.

— Но сейчас я в порядке и полон сил. Нет лучшего лекарства против малярии, чем здоровый сон. Я — заместитель Вашингтона Фальконера.

— Мне это известно.

— Отныне вы приписаны к его славной бригаде, — продолжал Свинъярд бодро, — В неё, кроме вас, входит кучка арканзасских оборванцев, молодцы из 12-го и 13-го флоридских полков и наши земляки-виргинцы из 65-го. Генерал Фальконер прислал меня познакомиться с вами и ввести в курс дела. К Фредериксбургу идти вам больше нет необходимости, вместо этого вы должны воссоединиться с бригадой западнее. Здесь всё подробно описано.

Он передал Бёрду сложенный лист бумаги, запечатанный кольцом Фальконера. Сломав сургуч, майор пробежал глазами документ. Легиону предписывалось следовать мимо Фредериксбурга до Локас-Гров.

— Бригада в резерве, так что на дорогу у нас уйма времени. — подполковник замялся, — Есть, правда, один неприятный вопросец, с которым надо покончить до того, как мы выступим.

Взяв Бёрда под локоток, полковник увлёк его в сторону от остальных офицеров:

— Нечто очень щекотливое…

— Старбак? — в лоб спросил Бёрд.

— Как вы догадались? Да, Бёрд. Старбак. Поганое дело, Бёрд. Ненавижу увольнять парней, майор. Не в моей это натуре. Прямота всегда была визитной карточкой Свинъярдов, и хоть принесла она нам немало неприятностей, мы слишком стары, чтобы меняться. Старбак, точно. Генералу он не по душе, и он поручил избавиться бедолаги со всей свойственной мне обходительностью. Хотел вот посоветоваться с вами, Бёрд, как получше это сделать.

— Не трудитесь. — печально сказал майор, — Он уехал ночью.

— Уехал? — опешил Свинъярд и обрадовался, — Вот и отлично! Вы постарались, да? Отличная работа, Бёрд! Значит, не о чем и говорить, да? Приятно было познакомиться, майор!

Он отсалютовал Бёрду хлыстом и повернулся было уходить, но вспомнив о чём-то, задержался:

— Ещё кое-что, Бёрд.

— Слушаю, подполковник.

— Я привёз чтиво для ваших ребят. Поддержать их боевой дух. — Свинъярд вновь оскалил гнилые пеньки зубов, — А то они выглядят малость подавленными. Пришлите кого-нибудь за буклетами, хорошо? И распорядитесь, чтобы грамотные прочитали книжки вслух не умеющим читать приятелям. Хорошо? Всё, в путь!

Бёрд смотрел ему вслед, затем закрыл глаза и ущипнул себя, чтобы убедиться, что не спит. Боль была настоящей, значит, мир этот существовал на самом деле во всей его сырой и промозглой мерзости. Майор открыл глаза и пробормотал, обращаясь к ушедшему Свинъярду:

— Надеюсь, у янки таких, как ты, больше, чем у нас. Очень надеюсь.

Разъезд янки на дальнем холме повернул коней и растворился в мокром лесу. Артиллеристы южан подсоединили к орудиям передки и последовали за фургоном Свинъярда на юг, оставив Легион гасить костры и натягивать не высохшие за ночь ботинки.

Стратегический отход продолжился, всё больше напоминая бегство.

Огромная Потомакская армия не была выдвинута за Манассас. Войска перебросили в Александрию, городок за рекой прямо напротив Вашингтона. Туда, где огромная флотилия дожидалась команды начать перевозку их вниз по Потомаку до Чезапикского залива под защиту стен принадлежащего Северу форта Монро. Целый лес мачт кораблей, зафрахтованных правительством США, торчал над водами Потомака: пароходы из Бостона, паромы из Делавера, паровые шхуны из десятка портов атлантического побережья, даже трансатлантические пассажирские суда с игольно острыми носами и золочёной резьбой на кормах. Пар сотен судовых котлов, шипя, вырывался в воздух, а вой сотен свистков пугал лошадей, дожидавшихся погрузки в трюмы. Паровые краны без устали поворачивали стрелы, перенося на палубы сетки с грузом, а сходни скрипели и прогибались под тысячами солдатских башмаков. Пушки и зарядные ящики, передки и походные кузни грузились на суда и вязались верёвками. В штабе МакКлеллана предполагали, что понадобится двадцать дней на транспортировку ста двадцати одной тысячи людей, трёх сотен орудий, тысячи ста возов, пятнадцати тысяч лошадей, десяти тысяч голов скота, несметного количества провианта, понтонов, пороха, катушек телеграфного провода и прочего. Флотилия должна была охраняться в пути боевыми кораблями США. Сам её размер говорил о твёрдой решимости покончить с мятежом Юга раз и навсегда. МакКлеллан намеревался показать болтунам, упрекавшим его в трусости, что его недаром прозвали «юным Наполеоном»! Он высадит армию на полуостров, протянувшийся сотней километров юго-восточнее Ричмонда и, обрушившись на столицу мятежников, как кара Господня, навсегда отобьёт охоту бунтовать!

«Я придерживал вас не просто так. Я выгадывал момент для нанесения одного-единственного удара, что станет смертельным для смуты, ввергнувшей в пучину безумия счастливую некогда страну.» — писал МакКлеллан в обращённой к солдатам прокламации и сулил приглядывать за ними, «…как заботливый отец за любимыми чадами, ибо ваш генерал любит вас всем своим сердцем» Предстоят жестокие схватки, предупреждала листовка, зато те, кто вернётся домой победителем, до гробовой доски будут чествоваться, как герои знаменитой Потомакской армии, перешибившей костяк гидре мятежа.

— Прекрасные слова. — одобрил Джеймс Старбак, кладя прокламацию обратно в стопку, только что отпечатанную на печатном станке, сопровождавшем штаб армии.

В своём восхищении прекрасными словами и благородными намерениями генерала Джеймс не был одинок.

Северные газеты могли звать МакКлеллана «юным Наполеоном», но для его солдат он оставался «Крошкой Маком», лучшим командиром в мире. Кому, как не «Крошке Маку», верили потомакцы, суждено одержать быструю победу, ведь именно «Крошка Мак» превратил рыхлую, ни к чему непригодную толпу оборванцев в идеально вымуштрованную и великолепно оснащённую Потомакскую армию, эффективнейшую и грознейшую из машин убийства, какие только знала американская (а то и мировая) история. Политические противники «Крошки Мака» могли до хрипоты горланить обидные куплетцы про то, что на Потомаке тишь да гладь, но его подчинённые не сомневались, что их генерал выбирает благоприятное время для решительного броска. И вот, наконец, час настал, и сотни винтов вспенили воду Потомака; сотни труб измарали дымом голубое весеннее небо. Первые суда двинулись вниз по реке под звуки маршей, салютуя флагами домику Джорджа Вашингтона на Маунт-Вернон.

— Им нужно больше, чем прекрасные слова. — пасмурно изрёк Аллан Пинкертон, обращаясь к Джеймсу.

Секретная служба генерала МакКлеллана расположились в особняке у причалов Александрии, дожидаясь, пока сам командующий погрузится на очередное судно, чтобы последовать за ним. На пристанях царила суматоха, на которую и взирали поутру Джеймс вместе с его начальником с веранды. Пинкертон ждал вестей. Сотрудники службы перелопачивали горы прибывающих с Юга данных. Каждый день приносил волну свидетельств от перебежчиков-южан и беглых рабов, груду переправленных контрабандой через Рапаханнок писем от сочувствующих делу Севера, но Пинкертон не особенно всем этим сведениям доверял. Он ждал вестей от Тимоти Вебстера, а, точнее, от таинственного друга Джеймса Старбака. А вестей всё не было. Немного утешало отсутствие дурных известий. Южные газеты не трезвонили об арестах высокопоставленных офицеров-изменников, но молчание Вебстера тревожило Пинкертона.

— Генералу нужны от нас самые точные и последние разведданные. — повторил Джеймсу в который раз Пинкертон.

Он никогда не называл МакКлеллана ни «юным Наполеоном», ни «Крошкой Маком». Только «генералом».

— Всё указывает на слабость укреплений полуострова. Можно смело докладывать генералу. — успокаивающе сказал Джеймс, сидя за раскладным столом у перил.

— Не уверен. — отрывисто бросил Пинкертон, поворачиваясь на стук копыт.

Всадник проехал мимо, и глава секретной службы разочарованно сгорбился:

— Южане хотят, чтобы мы верили в слабость их обороны там, но я ничему не верю, пока не получу окончательного подтверждения от нашего друга. Ничему!

Адам уже прислал через Тимоти Вебстера одну весточку, до изумления подробную. Исключая артиллерию, писал Адам, противостоящая форту Монро оборона держится на честном слове. Генерал-майор Магрудер располагает сведёнными в четыре бригады двадцатью батальонами неполной численности, то есть десятью тысячами штыков. Большую часть солдат генерал сосредоточил в земляных фортах Малберри-Айленда южнее полуострова и севернее, под Йорктауном. Под Йорктауном, указывал Адам, оборона опиралась, главным образом, на полуосыпавшиеся укрепления британцев, отбивавшихся здесь в далёком 1783 году. Отрезок шестьдесят километров между Малберри-Айлендом и Йорктауном стерегли четыре тысячи бойцов и россыпь на скорую руку возведённых фортов. Отчасти слабость обороны Магрудера компенсировалась насыщенностью артиллерией: не менее восьмидесяти пяти тяжёлых и пятидесяти пяти лёгких орудий. Впрочем, подчёркивал Адам, всех троп и дорог с полуострова артиллерия перекрыть была не в состоянии.

За укреплениями Йорктауна, доносил Адам, в полутора десятках километрах у крохотного университетского городка Вильямсбург Магрудер приготовил ещё одну оборонительную линию, но солдат там пока нет. Из отчёта Адама следовало, что иных препонов на пути от форта Монро до выстроенных Ли редутов у Ричмонда нет. Однако Адам предупреждал, что располагает сведениями недельной на тот момент давности и обещал сообщить об изменениях немедленно, едва только сам будет поставлен в известность о посылаемых Магрудеру подкреплениях.

И пропал. Ни от него, ни от Вебстера не поступило больше ни слова. Пинкертон не находил себе места от беспокойства, Джеймс же склонен был расценивать отсутствие вестей от Адама в положительном ключе: раз ничего не сообщает, значит, нечего сообщать. Тем более, что, за редким исключением, сведения из иных источников подтверждали информацию Адама, а вышеупомянутые исключения доверия не вызывали, походя на попытки намеренной дезинформации. Сил у Магрудера было мало, мятежники не ждали нападения с моря, и Джеймс искренне недоумевал, почему Пинкертон волнуется.

— В конце концов, какая разница, будет у Магрудера четырнадцать или двадцать тысяч против ста десяти тысяч МакКлеллана?

— Разница есть, Джимми. Разница большая. Они дурачат нас. Они хотят убаюкать нас своей мнимой слабостью перед тем, как самим нанести удар!

— Цифры говорят в нашу пользу. Или вам известно что-то, чего я не знаю?

— На войне, Джеймс, в бой идёт далеко не каждый из тех, кто на войне задействован.

Пинкертон, перебиравший газеты на соседнем столе, наконец, оставил их в покое и, прижав пресс-папье, чтобы не разбросало свежим ветерком с реки, принялся расхаживать вперёд и назад по дощатому полу. На Потомаке в слабом дневном свете трансатлантический пароход выруливал в док, где посадки на него ожидали три полка из Нью-Джерси. Огромные гребные колёса корабля вращались, перелопачивая воду. Из-под носа парохода, сердито пыхтя, вынырнул крохотный на его фоне буксир. Один из полковых оркестров заиграл «Сплотим ряды у стяга, парни», и Пинкертон, вольно или невольно, приноровил шаг к ритму.

— На войне, Джимми, лишь крохотная часть вояк сталкивается с врагом лицом к лицу. Что же остальные, бездельничают? Нет, служат, и служат тяжко. Ты и я, мы же тоже дерёмся за Союз, хотя и не месим грязь, как рядовые. Улавливаешь, о чём я?

— Улавливаю. — кивнул Джеймс.

Он так и не смог пересилить себя и начать звать Пинкертона «Бульдогом», как, не чинясь, величали его остальные сотрудники.

— Но! — Пинкертон дошёл до конца веранды и развернулся, — Когда называют численность войска, кого же считают? Только тех, кто с винтовкой да штыком шагает в бой. Поваров и писарей, возчиков и сигнальщиков, штабистов и генералов, музыкантов и докторов, ординарцев и военных полицейских, сапёров и интендантов никто не считает! Всех этих ребят, Джимми, которые снабжают и кормят, руководят и направляют сражающихся в расчёт не берут! Понимаешь?

— Понимаю.

Логика шефа ему была понятна, однако рассуждения не убеждали.

— Твой засекреченный приятель допускает, что Магрудеру могут прислать подкрепления. Сколько? Неизвестно. Прислали или нет? Неизвестно. А сколько с ними тех, кого в расчёт брать не принято? Опять же неизвестно!

Пинкертон остановился у стола Джеймса, схватил карандаш, лист бумаги:

— Давай-ка, Джеймс, освежим в памяти простейшие арифметические действия. У Магрудера, по-твоему, четырнадцать тысяч штыков. От этой цифры и будем отталкиваться. — он быстро написал число вверху листка, — Это, понятно, герои с винтовками. Добавим к ним больных с симулянтами и счастливчиков в увольнительных да отпусках. Будь уверен, эти, если что, вмиг сплотят ряды у своего вонючего флага. Сколько их? Шесть тысяч? Семь? Допустим, семь.

Он дописал второе число в столбик под первым.

— Вот у нас уже нарисовались двадцать одна тысяча вместо четырнадцати. А их ведь надо кому-то кормить? Кому-то снабжать? Ещё плюс десять тысяч. И не забываем о музыкантах, медперсонале и писарях. Тоже возьмём около десятка тысяч. Если при этом сделать поправку на брехливость южан, то полученный результат можно смело вздувать в полтора раза.

Он произвёл на бумаге несложные подсчёты и победно огласил итог:

— Вот! Шестьдесят одна тысяча пятьсот штыков! А ведь кое-кто из наших агентов называл близкие цифры, разве нет? Пинкертон зарылся в бумаги, отыскивая нужный рапорт из числа тех, которые Джеймс отложил, как откровенную дезинформацию.

— Ага! — глава разведки помахал искомым документом, — И ведь это касается лишь тех войск, что засели под Йорктауном, Джеймс! А сколько ещё стоят гарнизонами в городишках за Йорктауном?

Джеймс подозревал, что ответ на последний вопрос тождественен нулю, но спорить с начальством не имел ни малейшей охоты.

— В моём окончательном докладе генералу, — объявил Пинкертон, — будет сказано, чтобы он был готов столкнуться под Йорктауном минимум с шестьюдесятью тысячами солдат. Под Йорктауном, где, напоминаю, гениальный Вашингтон предпочёл осадить врага, а не атаковать, хотя и превосходил силами вдвое. Мы имеем подобное же превосходство, Джимми, но кто может сказать, сколько мятежников бросит Ричмонд на подмогу Магрудеру, если у того дела пойдут туго? Так что плёвое, на первый взгляд, дело оборачивается почти самоубийством! Поэтому-то мне, как воздух, требуется весточка от твоего агента.

Пинкертон больше не пытался выведать у Джеймса имени Адама, тем более, что на посту начальника канцелярии Старбак проявил себя блестяще, быстро приведя в порядок делопроизводство и документацию отчаянно нуждавшейся в этом службы.

Джеймс насуплено сидел за столом. Выкладки Пинкертона казались ему высосанными из пальца. Будь Пинкертон свидетелем противоположной стороны в суде, Джеймс легко загнал бы его в угол, высмеяв и его расчёты и выводы, из расчётов следующие. Но Пинкертон был не свидетелем, а шефом; шла война, а не заседание суда, поэтому Джеймс смирил скепсис. Война меняла всё на свете, А Пинкертона, в конце концов, генерал-майор МакКлеллан лично назначил на пост начальника своей разведки. Значит, Пинкертон понимал что-то, чего не понимал Джеймс, всё ещё полагавший себя профаном в военных делах.

Копыта процокали по переезду через железнодорожную ветку, отделявшую дом от причалов. Пинкертон с надеждой оглянулся и лицо его просветлело. Кучер двухместного кабриолета натянул вожжи у крыльца, кони фыркали, косясь на проезжающий локомотив. Пинкертон помахал кучеру с пассажиром и обронил загадочно:

— Время для отчаянных мер.

Парочка выбралась из кабриолета: молодые, чисто выбритые, одетые в гражданское платье. На этом их сходство заканчивалось и начинались различия. Один был долговяз, с жидкими светлыми волосиками и костистой меланхоличной физиономией; другой, наоборот, малоросл, отличался завидной густоты чёрными кудрями и лучился жизнерадостностью.

— Бульдог! — что есть силы заорал коротышка, взбегая на веранду, — Роскошно увидеть тебя опять!

— Мистер Скалли! — столь же радостно приветствовал его Пинкертон.

Он обнял коротышку и пожал руку высокому перед тем, как представить их Джеймсу:

— Позвольте познакомить вас, майор, с Джоном Скалли и Прайсом Льюисом. Это майор Старбак, джентльмены. Мой начальник канцелярии.

— Роскошный день, майор. — белозубо ощерился Скалли.

Говорил он с явственным ирландским акцентом и руку жал крепко, в отличие от его товарища, ладонь которого была мягкой и вялой.

— Мистер Скалли и мистер Льюис, — с гордостью сообщил Пинкертон, — вызвались пробраться на Юг.

— В Ричмонд! — уточнил с воодушевлением Скалли, — Слышал, что это роскошный, но мелкий городишко!

— Табаком пропах. — сказал Джеймс просто, чтобы что-то сказать.

— В точности, как я! — хохотнул Скалли, — и мелкий, и табаком пропах! Последняя цыпочка, которую мне удалось затащить в постель, говорила, что так и не поняла, с кем переспала — со мной или с сигарой!

Скалли засмеялся, довольный собственным остроумием. Прайс Льюис откровенно скучал, Пинкертон улыбался, а Джеймс старался скрыть, насколько покороблен скабрёзностью. Всё-таки эти люди добровольно решились ради своей родины на что-то очень опасное, и обижать их Джеймсу не хотелось.

— Майор Старбак. — человек воцерковлённый. — объяснил его замешательство гостям Пинкертон.

— Я тоже, майор! — немедленно признался Джеймсу Скалли и подкрепил слова быстрым крёстным знамением, — И на исповеди я каюсь во всех грехах без утайки, но какого чёрта? Что же, теперь не радоваться жизни и помереть с постной рожей, как у этого чёртова англичанина?

Он добродушно кивнул на Прайса Льюиса, безучастно наблюдающего за тем, как нью-джерсийцы грузятся на борт парохода.

— Европейцев, в отличие от янки, южане привечают. — просветил Джеймса Пинкертон, — Мистер Скалли и мистер Льюис будут изображать прорвавшихся сквозь блокаду купцов.

— Это будет роскошно до тех пор, пока нас не опознают бывшие клиенты. — ухмыльнулся Скалли.

— То есть? — обеспокоился Джеймс.

— Мы с Прайсом провели немало времени, отлавливая южных подпевал в Вашингтоне и вышибая их через границу на милый им Юг. Насколько нам удалось разнюхать, никого из них в Ричмонде нет, но мелкий шансик хапнуть шилом патоки остаётся всегда. Факт, а, Прайс?

Прайс флегматично кивнул.

— Вы же подвергаете себя огромному риску. — взволновался Джеймс.

— Бульдог платит нам за то, чтобы мы подвергали себя риску, разве нет? — весело сказал Скалли, — К тому же я слышал, что дамочки в Ричмонде чем красивее, тем легче отдаются за полновесные северные доллары. А мы с Прайсом всегда рады услужить дамам. Разве это не истина Господня, Прайс?

— Пусть так, Джон. Пусть так. — рассеянно подтвердил Льюис, глядя на объятые суетой причалы.

— Жду-не дождусь минуты, когда смогу слиться в экстазе с какой-нибудь южной цыпочкой. — сладострастно проскулил мистер Скалли, — Ах, эти грациозные жеманницы в рюшах да оборочках! Неприступные и холодные, но стоит звякнуть северной монеткой, и юбки спадают с них, как листва с деревьев осенью. Да, Прайс?

— Пусть так, Джон. Пусть так. — подавляя зевок, пробормотал Прайс.

Пинкертон расставил Джеймсу все точки над «и», пояснив, что Льюис и Скалли посылаются в Ричмонд узнать, что стряслось с Тимоти Вебстером:

— Здоровьем он похвастать не может. Риск того, что он заболел, а то и хуже, велик. В таком случае мистерам Льюису и Скалли придётся связываться с твоим агентом. Для этого им требуется письмо, Джимми, в котором ты побожишься, что этих достойных господ нечего опасаться.

— Конечно, только если ваш агент, майор, — не южная прелестница. В этом случае мы за себя, сами понимаете, ручаться не можем. — вставил Скалли, — Разве не факт, Прайс?

— Пусть так, Джон. Пусть так.

Джеймс вернулся за стол и написал требуемое письмо после того, как его уверили в том, что оно будет пущено в ход лишь если Тимоти Вебстер бесследно исчез. В противном случае письмо так и будет лежать невостребованным, зашитое в одежде Джона Скалли. Джеймс под диктовку шефа выразил в послании Адаму благодарность за бесценные сведения об укреплениях на полуострове за фортом Монро и молил срочно, насколько только возможно, выслать уточнения по ним, прося верить инструкциям, сопровождающим данное письмо.

Закончил письмо Старбак пылкими заверениями в том, что денно и нощно молится о своём брате во Христе. Написал своей рукой адрес и указал адресата на конверте (всё того же «почётного секретаря» вымышленного общества). Пинкертон добавил в конверт ещё один листок и собственноручно запечатал обычной резиновой печатью. Затем передал Скалли:

— В вестибюле собора святого Павла есть стойка для писем. Туда письмо и поместите.

— Собор-то хоть приметный, не заблудимся? — полюбопытствовал Скалли.

— В самом центре города. — успокоил его Пинкертон.

Скалли поцеловал конверт и спрятал в карман:

— Неделя, Бульдог, и нужные сведения будут у тебя!

— Переправляетесь сегодня?

— Почему бы и нет? — ухмыльнулся ирландец, — Погодка роскошная, а ветерок, хоть мелковат, но попутный.

Джеймс уже знал, что чаще всего Пинкертон засылал агентов на территорию Конфедерации, переправляя по ночам через широкое устье Потомака, куда лазутчики попадали по одному из бесчисленных ручьёв и протоков на мэрилендском берегу. Очутившись в Виргинии, агенты где-то в округе Кинг-Джордж разживались у тайных сторонников Севера лошадями и документами.

— Позвольте мне пожелать вам удачи. — неловко сказал Джеймс.

— Вы, главное, цыпочек нажелайте нам побольше, майор! — вновь расцвёл в улыбке Скалли.

— Шлите нам вести сразу, как только их узнаете. — инструктировал Пинкертон, — Нам нужны цифры, Джон, точные цифры! Сколько точно солдат на полуострове! Сколько в Ричмонде войск, готовых выступить на помощь Магрудеру?

— Получишь ты свои цифры, Бульдог, не беспокойся! — обнадёжил главу разведки напоследок Скалли и, уже садясь в кабриолет, крикнул, — Два дня, и мы в Ричмонде! Может, мы дождёмся вас там, Бульдог! Отпразднуем вместе победу в винном подвальчике Джеффа Дэвиса!

Скалли засмеялся, а Прайс Льюис поднял руку, прощаясь, и прищёлкнул языком, страгивая с места коней. Коляска покатила через рельсы.

— Смелые ребята. — вздохнул Пинкертон, — Очень смелые, Джимми.

— Да. — согласился Джеймс, — Смелые.

На причалах паровые краны грузили ящики и клети с артиллерийскими боеприпасами: ядрами и болванками, дальней и ближней картечью, шрапнелью. Другое большое судно следовало по фарватеру, лопасти молотили воду, борясь с быстрым течением Потомака. Из вагонов прибывшего поезда на причалы высыпали солдаты. Один из полковых оркестров грянул «Звёзды и полосы», которые хлопали на свежем весеннем ветру, как кнуты, едва не срываясь с дюжины гюйсштоков. Армия Севера, громаднейшая из существовавших в Америке, начала переброску к месту будущей победы.

На полуостров, охраняемый жалким десятком тысяч южан.

Бельведер Делани пристроил Натаниэля Старбака на хлебную должность в Паспортном бюро Конфедерации. Первой реакцией Старбака было презрение.

— Я — солдат, — заявил он адвокату, — а не канцелярская крыса.

— Сейчас ты — нищий. — холодно осадил его Делани, — А за паспорта люди дают умопомрачительные взятки.

Паспорта требовались не только для поездок за пределы Ричмонда, но и в самой столице после наступления темноты. Народ военный и гражданский постоянно толпился в грязной конторе на углу Девятой и Брод-стрит. Старбак же по протекции Делани сам получил там кабинет на третьем этаже, который делил с сержантом по фамилии Кроу. Впрочем, присутствие Старбака «в присутствии» было в равной степени и ненужным, и утомительным. С работой сержант прекрасно справлялся сам, Старбак же убивал время, читая роман Энтони Троллопа, подложенный кем-то из предшественников Натаниэля под сломанную ножку стола, или бомбардируя письмами Адама Фальконера в штаб-квартире армии в Калпепер-Куртхаус, надеясь, что друг (или бывший друг) воспользуется своим гипнотическим влиянием на отца, чтобы восстановить капитана роты «К» на прежнем месте службы. Вскоре, однако, писать Адаму Натаниэль перестал, потому что ответа так и не дождался.

Спустя три недели Старбак обнаружил, что никого не колышет, насколько прилежно он посещает место службы и посещает ли вообще. С того дня в кабинете он стал появляться раз или два в неделю исключительно для того, чтобы засвидетельствовать своё почтение сержанту Кроу, остальное время посвятив столичным соблазнам. А соблазнов хватало, и особую пикантную остроту придавали им слухи о нависшей над городом опасности. Северяне, как болтали, сосредоточили в форте Монро немалые силы, и первая сплетня об их высадке ввергла население Ричмонда в панику. Но день следовал за днём, янки сидели в форте тише воды, ниже травы, и самозваные уличные стратеги стали утверждать, что форт Монро — перевалочный пункт для войск, предназначенных усилить федеральный гарнизон на Роаноке.

Бельведер Делани, с которым теперь часто обедал Старбак, только презрительно фыркал:

— Ну да, Роанок, как же! Нет, мой милый Старбак, их цель — Ричмонд. Один стремительный наскок, — и всему этому недоразумению конец! И мы все военнопленные! — перспектива перейти в разряд военнопленных его скорее развлекла, чем огорчила, — Столоваться хуже, во всяком случае, нам не грозит. Вообще, я заметил, что война прежде всего отражается на том, что именуется «предметами роскоши», а по сути является тем, ради чего стоит жить. Половина таких вещей стала просто недоступна, а вторая половина разорительно дорога. Это говядина омерзительна на вкус, не правда ли?

— Всё лучше, чем солонина.

— Ах, да, я и забыл, что ты привык к простой пище на ваших армейских пикниках. Наверное, мне тоже полезно было бы услышать хоть разок свист пуль, пока война не закончилась? Думаю, это сделало бы мои будущие мемуары проникновеннее. — Делани улыбнулся во все тридцать два зуба.

Он не был чужд мелкого тщеславия, гордясь своими зубами, целыми, без единого пятнышка, и дивной белизны. Старбак познакомился с Делани год назад, когда судьба забросила его на Юг, и между ними завязалась некое опасливое подобие дружбы. Делани забавляло, что сын преподобного Элиаля сражается за Юг, тем не менее, его приязнь к Натаниэлю далеко выходила за рамки обычного любопытства. Старбаку же нравилось в адвокате готовность придти на помощь, а, кроме того, северянин отчаянно нуждался в дружбе таких людей, как Делани или Бёрд, ибо видел в них счастливчиков, не приковывающих, как его отец, себя и других к прокрустову ложу суровой непрощающей веры: Делани и Бёрд, как думалось Старбаку, свободны от мнения окружающих, и порой (особенно в обществе Делани) Натаниэль дерзал надеяться, что и сам умён достаточно, чтобы однажды освободиться от гнетущего его чувства вины. Старбак знал, что Делани, при всём его внешнем добродушии, хитёр и безжалостен. Без этих двух качеств он не преуспел на избранном им поприще торговли тем, что сам называл двумя предметами первой необходимости для воина: оружием и женщинами.

— Говорят, будто пули именно свистят. Это так? — Делани снял очки и тщательно протирал линзы носовым платком.

— Да.

— В какой тональности?

— Никогда не обращал внимания.

— Интересно, а, может, по-разному летящие пули и звучат, как разные ноты? Умелые стрелок мог бы пулями высвистеть целую мелодию. — пофантазировал вслух адвокат и пропел начальную строчку популярной в Ричмонде минувшей зимой песенки, — «Чего же медлишь ты, Рохля-Джордж?» Хотя он больше не медлит, да? Как считаешь, всё решится на полуострове?

— Если решится, — сказал Старбак, — то я хочу быть там.

— Ты неумно кровожаден, Нат. — Делани выудил из тарелки кусок хряща и показал Старбаку, — Вот что приходится есть. Слава Богу, у меня хотя бы дома есть, чем порадовать желудок.

Он отодвинул тарелку. Они обедали в ресторане отеля «Спотсвуд-Хаус». Натаниэль покончил со своей порцией, достал пачку чистых паспортных бланков и толкнул к адвокату.

— Отлично. — Делани прибрал бланки, — Так, должен я тебе четыре сотни долларов.

— Сколько? — изумился Старбак.

— А что ты хотел, мой милый Старбак? Паспорта нынче в цене. — довольно промурлыкал законник, — Северные шпионы отваливают за каждую такую бумаженцию целое состояние!

Он засмеялся, показывая, что просто дразнит приятеля.

— В любом случае, я продаю паспорта за приличные деньги, и ты в доле. Всё справедливо. Полагаю, ты предпочтёшь получить долю в деньгах северян?

— Какая разница?

— Большая, поверь мне. Северные доллары идут к нашим один к трём.

Делани, ничуть не стесняясь других посетителей ресторана, достал толстую пачку новых ассигнаций Союза. Южане тоже уже напечатали собственные банкноты, но их ценность падала с первого же дня из-за обрушения всей ценовой системы. Масло стоило пятьдесят центов за полкилограмма, растопка — восемь долларов за связку, кофе нельзя было достать ни за какие деньги, даже хлопок, основа южного процветания, удвоился в цене. Комната, ещё год назад сдававшаяся за пятьдесят центов в неделю, теперь обходилась в десять долларов.

Впрочем, Старбака цены на съёмное жильё не беспокоили. Он имел свой закут в хозяйственной части огромной усадьбы на Франклин-стрит, где жила с недавних пор Салли Труслоу и её товарки с прислугой, кухарками и портнихой. Особняк был истинной жемчужиной города и принадлежал табачному фабриканту, разорённому блокадой. Бельведер Делани купил у него усадьбу и превратил в самый дорогой ричмондский дом свиданий. Мебель, картины, отделка если и не были изысканнейшими в городе, то, по крайней мере, казались таковыми при свете свечей, а вино, еда и развлечения были настолько роскошны, насколько позволяла война. Дивы полусвета принимали клиентов по вечерам, а по предварительной записи и днём, но только по предварительной записи, без которой никто не мог миновать фигурные столбы у подножия широкой лестницы. Деньги меняли хозяев, но так неявно, что пастор церкви святого Иакова трижды побывал в особняке, пока догадался, какого рода торговля здесь процветает. Больше священника в усадьбе не видели, в отличие от трёх других духовных пастырей. Согласно установленным Делани правилам, в посещении заведения отказывалось офицерам в ранге ниже майора и одетым с вульгарным шиком штатским. Таким образом, клиентура состояла из людей богатых и благовоспитанных, хотя несколько портила всё необходимость принимать членов конгресса Конфедерации.

Комнатка Старбаку досталась крохотная и сырая в строении, стоящем в глубине запущенного сада. Платил Натаниэль за неё Делани бланками паспортов, а обитательниц заведения наличие под боком обстрелянного ветерана только радовало, потому что преступники в Ричмонде совсем распоясались. Кражи со взломом стали обычным делом, а уличные грабежи больше не возбуждали ничьего любопытства. И Старбак девушкам не отказывал, охотно сопровождая их к Дюкену, парижскому парикмахеру, или в один из магазинов модного платья, неведомо как ещё умудряющихся доставать товар.

Ясным утром Натаниэль дожидался Салли у входа в заведение Дюкена, читая в «Экзаминере» очередную статейку, требующую от руководства Конфедерации сбросить, наконец, трусливое оцепенение, владеющее ими, и вторгнуться в пределы северных штатов. Солнце, впервые за три недели, пригревало не по-весеннему жарко, и столица постепенно оживала, выходя из зимней спячки. Двое инвалидов Булл-Рана, с дробовиками охраняющее салон Дюкена, беззлобно подшучивали над Старбаком из-за состояния его мундира.

— С такой девушкой, капитан, нельзя одеваться в тряпьё. — нравоучительно заметил один из них.

— С такой девушкой дай Бог вообще не одеваться, хватило бы сил. — парировал Старбак, и охранники захохотали.

Один из них потерял под Булл-Раном ногу, второй руку.

— О «юном Наполеоне» в газете что-нибудь пишут? — спросил однорукий.

— Ни слова, Джимми.

— Так он в форте Монро или нет?

— Если он и в форте Монро, «Экзаминеру» об этом ничего не известно.

Джимми пустил длинную струйку табачной слюны в канаву:

— Как бы не вышло, что «его там нет, они в Ричмонд не придут», а потом — бац! — он уже в Ричмонде со всей своей чёртовой армией!

Виргинские газеты изощрялись в насмешках над МакКлелланом, но сквозь строки читалось загнанная вглубь опаска: неужели Север нашёл таки военного гения, и кого гению может противопоставить Юг? Первоначальное всеобщее восхищение Робертом Ли после его неудачи в западной Виргинии и бесконечного траншеекопательства, затеянного им вокруг Ричмонда, сменилось пренебрежением, выразившимся в прозвище «Король лопат». Тем не менее, у него всё ещё хватало сторонников. Горячей поклонницей Ли была и Салли Труслоу. Впрочем, стоит отметить, что девушка полагала генерала новым Александром Великим исключительно потому что, однажды повстречав её на улицах столицы, он благовоспитанно обнажил голову.

Старбак отдал газету Джимми и, бросив взгляд на выставленные в витрине часы, прикинул, что Салли выйдет не раньше, чем через четверть часа. Закурив сигару, он прислонился спиной к золочёной колонне у входа в салон. И в этот момент его окликнули:

— Нат!

Окрик донёсся с противоположной стороны улицы, и увидеть того, кто его звал, Старбаку мешали проезжающие друг за другом воз с пиленым лесом и изящная двуколка с расписными колёсами и мягкими подушками. Когда же они прогрохотали по брусчатке, Старбак узрел Адама, бегущего через улицу с протянутой для рукопожатия рукой:

— Нат! Прости, пожалуйста, я должен был ответить на твои письма! Как твои дела?

Натаниэль мог сколько угодно злиться на Адама, твёрдить себе, что их дружбе конец, но при виде искренней радости от встречи и раскаяния, написанных на лице друга, обида растаяла, как дым.

— Нормально. — ответил он неловко, — Ты-то как?

— Зашиваюсь, жутко зашиваюсь. Половину времени провожу здесь, половину — в штабе армии. Держу связь между командованием и правительством, да получаю все шишки. Джонстон с Дэвисом грызутся, а крайний для них обоих я.

— Ну, меня крайним выставил твой отец. Причем, в буквальном смысле выставил. Из Легиона. — с болью сказал Старбак.

Адам нахмурился:

— Мне жаль, Нат. Правда, жаль. — он виновато покачал головой, — Извини, я помочь не в силах. Хотел бы, но отец настроен против тебя и меня не послушает.

— А ты не пытался его переубедить?

Адам замялся, но природная честность взяла верх:

— Нет, не пытался, но только потому, что это бесполезно, Нат. Я не видел его больше месяца, а от писем проку не будет. Может, мне и удастся смягчить его, но для этого мне надо поговорить с ним, понимаешь? Лично говорить. Что, потерпишь до той поры?

— Куда ж я денусь, потерплю. — криво улыбнулся Натаниэль.

Если Адам не сможет переупрямить Фальконера-старшего, то никто не сможет.

— Выглядишь цветуще. — сменил тему Натаниэль.

Последний раз он видел друга под Боллз-Блеф, где Адам из-за ужасов сражения, казалось, был готов лишиться рассудка, но теперь он вновь лучился уверенностью в себе и энтузиазмом. Его мундир был наглажен, сапоги со шпорами — начищены, металлические части снаряжения сияли, как само солнце.

— Ну… да. — смутился Адам, — Я с Джулией.

— С Джулией? Невестой, да? — живо заинтересовался Натаниэль.

— Официально — нет. — чуть скис Адам, — Мы не помолвлены из-за войны. Решили, что лучше отпраздновать помолвку, когда всё это безобразие закончится. Пойдём, я тебя с ней познакомлю? Она с её матушкой в лавке Сьювеллов.

— Сьювеллы, Сьювеллы… — пробормотал Старбак.

Среди владельцев магазинов модного платья или галантерей он Сьювеллов не припоминал. Адам, очевидно, понявший причину, заставившую задуматься его друга, с лёгкой укоризной объяснил:

— Это магазин духовной литературы, Нат.

Со слов Фальконера-младшего, мать его наречённой Джулии, миссис Гордон, открыла класс по изучению Библии для свободных чернокожих, пришедших в Ричмонд искать работу.

— Миссис Гордон и Джулия хотят начать с чего-нибудь попроще. Евангелие от Луки для детей, например. Кстати, Нат, а ведь у меня есть для тебя Библия.

— Библия?

— Твой брат передал для тебя. Я всё собирался послать тебе почтой, да так и не собрался. Пойдём же знакомиться с Джулией и её матушкой!

Старбак попятился:

— Я… не один.

Он кивнул на витрину салона, где были выставлены шиньоны, черепаховые гребни и всевозможные средства для ухода за волосами. В миг, когда голова Натаниэля качнулась, указывая на всё это великолепие, дверь парикмахерской распахнулась и из неё выпорхнула Салли. Предложив руку Старбаку, она обворожительно улыбнулась Адаму. Салли его узнала, а вот Адам её — нет. Немудрено, последний раз он видел её оборванной соплюшкой, которая таскала воду и ухаживала за скотиной на хуторке её отца. Теперь же перед ним стояла светская дама в платье с кринолином и тщательно завитыми локонами, выбивающимися из-под капора, украшенного лентами.

— Мэм. — поклонился Адам.

— Адам, ты… — начал Натаниэль, но Салли его перебила:

— Моё имя — Виктория Ройал, сэр.

Под этим псевдонимом Салли принимала клиентов ещё на Маршалл-стрит.

— Мисс Ройал. — склонил голову Адам.

— Майор Адам Фальконер. — подыграл Салли Натаниэль, заметивший, какое удовольствие ей доставило то, что Адам её не узнал, — майор — мой старый друг.

— Мистер Старбак упоминал при мне ваше имя, майор Фальконер. — сдержанно сказала Салли.

Облик её тоже нёс отпечаток скромности: тёмно-серое платье, капор с белыми, красными и синими лентами, которые были данью скорее патриотизму, нежели нарядности. Драгоценностей в Ричмонде нынче открыто не носили, — разгул преступности давал о себе знать.

— А вы, мисс Ройал, из Ричмонда? — полюбопытствовал Адам, но тут же забыл о вопросе, заметив свою драгоценную Джулию и её мать выходящими из лавки Сьювеллов на другой стороне улицы, и, не слушая никаких возражений, поволок знакомиться с ними Натаниэля с Салли.

Девушка, держа Старбака под руку, хихикнула и едва слышно прошептала:

— А он меня не узнал!

— Ещё бы! Но ради Бога, будь осторожна, они очень набожные. — на всякий случай предупредил Старбак, придавая лицу чинное выражение.

Он помог Салли подняться на тротуар, выбросил то, что осталось от сигары, и любезно улыбнулся миссис Гордон и её дочери.

Адам представил присутствующих друг другу. Миссис Гордон оказалась сухопарой матроной с тонким носом и хищным взглядом голодного ястреба, а вот её дочь… Старбак ожидал встретить серую церковную мышку, робкую и богомольную, но Джулию Гордон нельзя было упрекнуть ни в робости, ни в невзрачности. Наоборот, от неё исходило почти осязаемое ощущение вызывающей силы. Черноволосая, кареглазая, она, на взгляд Старбака, не была писаной красавицей, но в ней чувствовался стержень, характер, незаурядный ум, и Натаниэль, встретившись с Джулией глазами, испытал лёгкий укол зависти к Адаму.

Походя кивнув Салли, миссис Гордон обратился к Натаниэлю, желая немедленно знать, не состоит ли он в родстве с преподобным Элиалем Старбаком из Бостона. Капитан подтвердил: да, состоит, и уточнил, что знаменитый аболиционист приходится ему отцом.

— Мы знаем его. — поджав губы, сообщила миссис Гордон.

— Знаете, мэм? — переспросил Старбак, комкая в руках шляпу.

— Мой Гордон, — очевидно, она имела в виду мужа, — миссионер АОЕПБ.

— Ясно, мэм. — сказал Натаниэль уважительно.

Его отец являлся членом правления АОЕПБ, Американского Общества Евангельского Просвещения Бедных, несшего свет христианского спасения в самые тёмные уголки Америки.

Миссис Гордон оглядела потрёпанный мундир капитана:

— Ваш батюшка, вероятно, не очень-то гордится тем, что вы надели мундир Конфедерации, а, мистер Старбак?

— Уверен, что нет, мэм.

— Матушка, как всегда, вынесла приговор ещё до того, как выслушала свидетелей, поддела мать Джулия, вызвав невольную улыбку у Натаниэля, — Но у вас, мистер Старбак, ещё есть шанс подать аппеляцию, прежде чем приговор вступит в силу.

— Да подавать, в общем, нечего, мэм. Долгая история… — промямлил Старбак, сознавая, что никогда не решился бы рассказать Гордонам, как он, ведомый безответной любовью к дешёвой актрисульке, бросил Север, семью, учёбу и надежду на добропорядочное будущее.

— Слишком долгая, чтобы рассказывать сейчас, если я правильно вас поняла? — уточнила миссис Гордон голосом резким и пронзительным, посредством которого годами загоняла на проповеди закоренелых грешников из числа голоштанной паствы её преподобного супруга, — Тем не менее, я искренне тронута вашей готовностью грудью встать на защиту прав штатов, мистер Старбак. Наше дело благородное и правое. А вы, мисс Ройал, родом из Ричмонда?

— Нет, мэм, из округа Гринбрайер. — солгала Салли, назвав округ далеко на западе штата.

Как она ни работала над правильностью речи, но полностью избавиться от провинциального говора ей пока не удалось.

— Мой отец не хотел, чтобы я оставалась там (война, как-никак), и поэтому настоял, чтобы я погостила у родственницы, тётушки. Она живёт на Франклин-стрит.

— Возможно, мы с ней знакомы? — миссис Гордон окинула оценивающим взором наряд Салли, не упустив ни дорогого зонтика, ни изящной отделки лифа.

Мать и дочь, напротив, были одеты в простые, заштопанные кое-где платья, а Салли, что тоже не укрылось от зорких глаз миссис Гордон, пользовалась пудрой и косметикой, сатанинскими соблазнами, которым навсегда был заказан путь в дом Гордонов. Впрочем, юность и красота Салли заставили миссис Гордон смягчиться и не судить девушку излишне строго.

— Она болеет. — попыталась Салли увильнуть от дальнейших расспросов о мифической тётушке.

— Тогда она будет рада, если мы её проведаем. — встрепенулась миссис Гордон, как боевая лошадь при звуке трубы, — А где приход вашей тётушки, мисс Ройал?

Старбак пришёл на помощь Салли:

— Мисс Ройал приглашала меня на собрание в баптистский молитвенный дом на Грейс-стрит.

Он назвал самую малочисленную и малоизвестную из городских религиозных групп. Старбак чувствовал на себе серьёзный взгляд Джулии Гордон, и ему очень хотелось произвести на неё благоприятное впечатление.

— Тогда мы, наверняка, знакомы с вашей тётушкой. — не отставала от Салли миссис Гордон, — В Ричмонде мы с мужем знаем все крепкие в вере семейства. Правда ведь, Джулия?

— Правда, мама.

— Как фамилия вашей тётушки, мисс Ройал?

— Мисс Джинни Ричардсон, мэм. — в мнимые тётушки Салли произвела мадам публичного дома на Маршалл-стрит.

— Не уверена, что знаю каких-нибудь виргинских Ричардсонов. — нахмурилась миссис Гордон, — Молитвенный дом на Грейс-стрит, говорите? Нет, вы не подумайте, мисс Ройал, мы не баптисты…

Таким тоном она могла бы заверять Салли в том, что они — не проклятые паписты или каннибалы.

— … Но молитвенный дом этот я знаю. Возможно, вы как-нибудь выбрали бы время послушать проповедь моего мужа?

Приглашение касалось в равной степени и Салли, и Старбака.

— С удовольствием. — воодушевлённо отозвалась Салли, довольная тем, что миссис Гордон, наконец, оставила в покое выдуманную тётушку.

— Чаю попьём. — развила идею миссис Гордон, — Как насчёт пятницы? В пятницу мы проводим богослужение для раненых в госпитале Чимборазо.

Госпиталь Чимборазо был крупнейшей из армейских лечебниц Ричмонда.

— Я только за! — выпалила Салли неожиданно пылко.

— А вы, мистер Старбак? — осведомилась миссис Гордон у капитана, — Здоровые руки нам нужны. Некоторым из этих несчастных просто нечем держать Библию.

— Конечно, мэм. Почту за честь.

— Вот и прекрасно. Адам всё устроит. Только учтите, мисс Ройал, никаких кринолинов. Там не так много пространства между коек для подобных излишеств. Нам пора, Джулия.

Подпустив Салли шпильку напоследок, она, тем не менее, одарила её вполне благожелательной улыбкой, кивнула Старбаку и вместе с дочерью направилась вниз по улице. Адам торопливо пообещал Натаниэлю забросить ему в паспортное бюро записку, тронув шляпу, попрощался с Салли и побежал догонять своих дам.

Салли рассмеялась:

— Я наблюдала за тобой, Нат Старбак. Ты запал на эту библейскую девушку, а?

— Чепуха, — заявил Старбак.

На самом деле, его действительно тянуло к одетой в штопанное платье без кринолина Джулии Гордон, а почему тянуло он бы ответить затруднился. Может, потому что дочь миссионера олицетворяла собою мир благочестия, книг и безгреховности, от которого он отпал навсегда.

— Похожа на школьную учительшу. — сказала Салли, просовывая руку под локоть Натаниэлю.

— Значит, Адаму в самый раз. — рассудил Старбак.

— Чёрта с два. Она слишком сильная для него. Адам — тряпка. Там, где надо твёрдо выбрать одно или другое, будет долго жевать сопли, дёргаться, но так ничего и не надумает. А ведь он меня не узнал!

Удовольствие в её голосе позабавило Старбака:

— Не узнал.

— Поглядывал на меня, как будто вспоминал, а не вспомнил! Они, правда, пригласили нас на чай?

— Похоже на то. А мы, что же, пойдём?

— Почему нет? — Салли свернула в направлении Франклин-стрит.

— Да я всю проклятую жизнь провёл в таких добропорядочных богобоязненных домах и надеялся, что никогда больше туда не вернусь.

Салли засмеялась:

— Что, даже ради библейской девушки? — поддразнила она его, — А я бы пошла.

— О, нет.

— Пошла бы. Я хочу посмотреть, как живут добропорядочные семейства. Меня ещё никогда не приглашали в добропорядочный дом. Или ты меня стыдишься?

— Нет, конечно!

Салли резко остановилась, развернула к себе Натаниэля. Глаза её блестели от слёз:

— Нат Старбак! Ты стыдишься показаться со мной в приличном доме?

— Нет!

— Из-за того, что я зарабатываю на жизнь, лёжа на спине? Да?

Он взял её ладонь и поцеловал:

— Я не стыжусь тебя, Салли Труслоу. Я просто боюсь, что ты заскучаешь. Это очень нудный мирок. Мирок без кринолинов.

— А я хочу посмотреть. Я хочу знать, что такое эта самая добропорядочность. — сказала Салли упрямо и трогательно.

Старбак секунду поразмыслил и, утешившись мыслью, что, во-первых, официально их ещё никто не приглашал, во-вторых, Салли может сто раз передумать, решил в бутылку лезть.

— Хорошо. Если нас пригласят, мы пойдём. Обещаю.

— Меня ведь никогда никуда не приглашали. — быстро Салли, всё ещё готовая расплакаться, — А я хочу, чтобы приглашали. Я могу даже одну ночь не работать.

— Пойдём, пойдём. — успокаивающе повторял Старбак.

Ему вдруг подумалось: а что сказал бы миссионер, узнав, что его благоверная залучила на чаёк шлюху? Мысль позабавила его, и он твёрдо пообещал:

— Обязательно пойдём. Обязательно.

Джулия тем временем дразнила Адама Фальконера:

— Разве она не расфуфырена?

— Очень. Бесспорно.

— Но тебе же она понравилась?

Адам, слишком прямой, чтобы понять, что Джулия говорит не всерьёз, побагровел:

— Я…

— Адам. — перебила его невеста, бросив дурачиться, — Я полагаю, что мисс Ройал — редкой красоты девушка. Надо быть скалой, чтобы не обратить на неё внимания.

— Не во внимании дело. — честно сказал Адам, — У меня такое чувство, что мы с ней уже встречались где-то.

Беседовали они в гостиной крохотного домишка Гордонов на Бейкер-стрит. Комната была тёмной, густо пропахшей мебельным воском. За стеклянными дверцами полок рядами стояли тома комментариев к Библии и историй миссионеров, проповедовавших слово Божье язычникам. Единственное окно выходило на каменные надгробия кладбища Шоко-семетери. Здание находилось в самой бедной части Ричмонда, рядом с богадельней, благотворительной больницей, работным домом и кладбищем. Такая скромность в выборе жилья объяснялась, во-первых, политикой Американского Общества Евангельского Просвещения Бедных, требовавшего, чтобы его миссионеры жили среди пасомых, а, во-вторых, скаредностью правления, платившего служащим возмутительно низкое жалование. Правление состояло из северян, и жадность их во многом обусловила святую веру миссис Гордон в правоту южного дела.

— Я ведь точно откуда-то её знаю, — с досадой сказал Адам, — А вспомнить не могу!

— Только бесчувственный чурбан мог бы позабыть такую девушку, как мисс Ройал. — убеждённо произнесла Джулия и, видя, как сконфузился Адам, поспешила успокоить, — Ты не бесчувственный болван, Адам. Ты бы не забыл. Расскажи лучше о своём друге Старбаке. Он интересный.

— Достаточно интересный, чтобы мы за него молились. — хмыкнул Адам и рассказал, что Старбак готовился к рукоположению, но поддался соблазну. Адам не уточнял, какого рода соблазну, а Джулия была достаточно умна, чтобы не допытываться.

— Он сбежал на Юг, и, как ни жаль мне это говорить, но его выбор стороны в войне диктовался отнюдь не его политическими взглядами.

— Ты хочешь сказать, что он отпал от церкви?

— Боюсь, что да.

Джулия задумалась:

— А как, по-твоему, он отпал достаточно бесповоротно, чтобы нам было зазорно приглашать его на чай?

— Надеюсь, нет.

— Так что, будем приглашать?

Адам заколебался, затем в памяти всплыли слова Труслоу о том, что в Лисбурге Старбак до утра засиживался на молитвенных собраниях. Значит, вера ещё была жива в его сердце.

— Думаю, будем. — уверенно кивнул Адам.

— Тогда ты должен написать и пригласить их обоих. Мне показалось, что мисс Ройал не хватает дружеского участия. На завтрак останешься? Кроме жидкого супа нам, правда, нечего предложить, но ты всегда у нас желанный гость. Отец будет рад.

— Увы, дела. Но всё равно спасибо.

Адам шагал обратно в город. Мысли его были заняты таинственной мисс Ройал, но, как ни пытался припомнить, где мог её встречать, припомнить не удавалось. В конце концов, он сдался и, поднимаясь по ступенькам военного министерства, постарался выбросить её из головы.

По долгу службы он проводил каждую неделю день или два в Ричмонде, благодаря чему генерал Джонстон всегда знал, откуда и какой политический ветер дует и был в курсе последних сплетен. Кроме того, Адам осуществлял связь между штаб-квартирой Джонстона и интендантским ведомством Конфедерации. Он давал заявки на припасы и указывал, сколько и кому чего доставить.

Взаимодействие с интендантством позволяло Адаму совершенно точно знать, где, какие и какого состава части расположены, и сведения эти майор с соблюдением всех мер предосторожности передал Тимоти Вебстеру. Адам считал, что оба его донесения давным-давно отправлены в штаб МакКлеллана, а потому недоумевал, с какой стати северяне, будучи осведомлены о чудовищном численном преимуществе над силами южан на полуострове, тянут с наступлением. То, что янки продолжают увеличивать группировку в форте Монро, не было тайной, тайной было другое: почему эта группировка никак не разродится решительным ударом? Временами Адам начинал сомневаться, что МакКлеллан получил его донесения, и тогда сердце молодого человека сжималось от ужаса: а вдруг Вебстер схвачен? Успокаивало одно: Вебстеру не было ничего известно ни о личности агента, ни о том, как его отыскать.

Адам сидел в своём кабинете и составлял очередной рапорт Джонстону, — длинную бумагу, в которой указывал кучу всякой нужной и ненужной информации от числа возвращающихся в строй раненых до сведений о том, запасы каких видов военной амуниции были обновлены на складах Ричмонда. Закончил Адам разведсводкой, сообщавшей, что генерал-майор МакКлеллан до сих пор в Александрии, а янки не кажут носа из форта Монро. Добавив к своему докладу последние номера столичных газет, он отослал образовавшийся пакет вниз для отправки с нарочным в Калпепер-Куртхаус и распечатал письмо от отца. Как Адам и ожидал, оно содержало очередной призыв Фальконера-старшего к сыну оставить штабную работу и переводиться в бригаду его родителя. «Примешь Легион вместо Птички-Дятла, — писал Вашингтон Фальконер, — или, если захочешь, станешь у меня начальником штаба. Свинъярд очень уж своеобразен. Вне сомнения, в бою он проявит себя наилучшим образом, но пока слишком налегает на спиртное. Мне нужна твоя помощь.» Адам смял письмо, встал и подошёл к окну. Изящные белые колонны Капитолия позолотило садящееся солнце. Дверь кабинета скрипнула, и Адам обернулся.

— Принёс тебе в клювике горячую весточку, Фальконер. Добавишь в свой отчёт для Джонстона. — ухмыльнулся Адаму приоткрывший дверь офицер в рубашке без мундира.

Адаму едва удалось скрыть возбуждение:

— Они вышли из форта Монро?

— О, Боже, нет. Чёртовы янки, должно быть, пустили корни в форте. Кофе хочешь? Настоящий, из Ливерпуля привезли на судне — «прорывателе блокады».

— Буду благодарен.

Офицер, капитан из службы связи по фамилии Меридит, крикнул вестовому нести кофе и вошёл в кабинет:

— Янки — идиоты, Фальконер. Полоумные! Остолопы!

— Что же они такого натворили?

— А что могут натворить недоумки? Пустоголовые недоумки? — Меридит плюхнулся во вращающееся кресло Адама, водрузил грязные сапоги на обтянутую кожей столешницу и раскурил сигару, выбросив горелую спичку мимо плевательницы, — Придурки, болваны, ослы. Одним словом, янки. Ты знаешь, кто такой Аллен Пинкертон?

— Как не знать.

— Тогда слушай, тебя повеселит. Сюда!

Последнее слово было обращено к ординарцу, который внёс две дымящиеся кружки с кофе. Меридит дождался, пока солдат уйдёт и, похрюкивая от удовольствия, продолжил рассказ:

— Этот твой Пинкертон спит и видит, как бы выведать наши самые секретные секреты и самые тайные тайны. И кого же он для этого засылает? Хитроумных ребят, которых в лицо знает только он сам? Дудки! Он присылает двух лопухов, ещё полгода назад выявлявших в Вашингтоне наших сторонников и вышвыривавших их к нам! И вот один из этих вышвырнутых прогуливается себе по Брод-стрит и, — о, сюрприз! Приветик, говорит он, а я вас, милашки, знаю! Прайс и Льюис, собственной персоной; парочка, которая меня допрашивала и выкинула из Вашингтона! Ну, не идиоты ли? И теперь оба этих суперагента кукуют в кандалах в тюрьме Генрико-джейл! Как, весело?

— По-дурацки, это уж точно. — покачал головой Адам.

Душа у него ухнула в пятки. Скалли и Льюис. Мог ли Вебстер работать под одной из этих фамилий? Может, и мог. Может, из него сейчас пытками выуживают крупицы сведений об Адаме? О застенках Конфедерации ходили жуткие слухи, и Адам покрылся холодным потом. Принуждая себя сохранять внешнее спокойствие, невозмутимо отхлёбывая кофе, он мысленно твердил себе, что ни одно из двух донесений, которые он отдал Вебстеру, не подписано его именем, да и времени Адам потратил немало, выводя каждый рапорт печатными буквами, чтобы не узнать было по почерку. И всё равно страх не отпускал.

— Их, полагаю, повесят? — прочистив горло, спросил Адам, стараясь говорить как можно беззаботнее.

— Виселицу подонки точно заслужили, но Льюис — англичанин, а Скалли — убогий ирландец, то есть, счастье лицезреть эту парочку подданных Её величества на концах двух верёвок должно быть одобрено длинноносыми лордами. — Меридит фыркнул, явно не одобряя подобного чистоплюйства правительства, — Их ведь и пальцем тронуть нельзя. Как же, британские подданные! Так что я даже сомневаюсь, что из них удастся вытрясти хоть что-нибудь об их грязных шпионских делишках.

— Может, вытрясать нечего?

— Наверняка, есть. Уж я бы нашёл.

— Пожалуй, я не буду пока беспокоить Джонстона этой новостью. Во всяком случае, пока шпионы не заговорят. — сказал Адам.

— Смотри сам. — пожал плечами Меридит, — Я просто подумал, что тебя новость развлечёт.

Реакция Адама удивила капитана, но не слишком: майор Фальконер давно заслужил в министерстве репутацию чудака.

— Вечерком не поддашься соблазнами Скримсвиля? — осведомился Меридит.

Скримсвиль был районом с дурной славой, где находились самые гадкие в Ричмонде притоны, игорные дома и подпольные питейные дома (продажу спиртного в Ричмонде запретили, надеясь обуздать разгул преступности). В Скримсвиль после наступления темноты опасались соваться патрули военной полиции, лишь время от времени отваживавшиеся на короткие набеги ради того, чтобы конфисковать партию шампанского в одном из элитных «мэзон д’ассиньясьон» (бардаков, по-простому).

— У меня на вечер другие планы. — сухо ответил Адам.

— Молитвенное собрание? — ухмыльнулся капитан.

— Да.

— Тогда вознеси и за меня молитву, Фальконер. А лучше парочку, потому как я сегодня в Скримсвиле хочу гульнуть на всю катушку. — Меридит убрал со стола ноги и встал, — Наслаждайся кофе, не торопись. Допьёшь, занесёшь кружку.

— Обязательно. Спасибо.

Адам пил ароматный кофе, глядя в окно на площадь перед Капитолием. Спешили по своим делам правительственные чиновники с папками; патруль профосов — военных полицейских, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками, мерил шагами Девятую улицу под каланчой Белл-Тауэр, звон с которой возвещал горожанам о пожаре или ином бедствии. Двух белых карапузов невольница-негритянка вела за руки наверх холма, к статуе Джорджа Вашингтона. Всего два года назад, печально думал Адам, в этом городе он был, как дома. Как в родном поместье «Семь вёсен». Теперь же от Ричмонда веяло опасностью и интригами. Адам вздрогнул, почти физически ощутив распахивающийся под ногами люк и колючую верёвку, захлёстывающую петлёй шею. Чушь, сказал себе он. Джеймс Старбак дал слово не раскрывать никому имени Адама, а Джеймс Старбак — христианин и джентльмен, так что Адаму ничего не угрожает. Арест Скалли и Льюиса, кем бы они ни были, Адама заботить не должен. Несколько успокоившись, он сел за стол, достал лист бумаги и написал адресованное капитану Натаниэлю Старбаку и мисс Виктории Ройал приглашение на чаепитие к преподобному мистеру Гордону, которое имеет место состояться у него дома в пятницу.

Джон Скалли и Прайс Льюис не проронили ни словечка даже тогда, когда были обнаружены зашитые в их одежде документы, за которые можно было бы повесить даже святого. У Льюиса, англичанина, нашлась карта Ричмонда. На ней была выведена линия построенных Ли укреплений с отметками на месте вероятных редутов и звездообразных фортов. Сопровождавшая карту записка требовала точных сведений как о самих оборонительных сооружениях, так и о насыщенности их артиллерией. Ирландец Джон Скалли вёз в подкладке пиджака письмо без штемпеля, адресованное почётному секретарю Общества поставки Библий в действующую армию Конфедерации. Внутри конверта находились два листка. Один, подписанный «братом во Христе» безымянного почётного секретаря, майором армии США Джеймсом Старбаком, содержал просьбу выполнить задание, изложенное на втором листке; второй же листок настоятельно требовал уточнить последние данные о численности войск генерала Магрудера и гарнизонов населённых пунктов от Ричмонда до Йорктауна.

Джон Скалли, которому было предъявлено письмо, божился, что купил пиджак по случаю и ни о каком письме ни слухом, ни духом. Он широко улыбался, говоря с допрашивающим его майором:

— Увы, майор, ничем не могу помочь.

— Видел в гробу я вашу помощь. — буркнул ражий майор Александер, лицо которого с застывшим навек брюзгливым выражением украшали пышные бакенбарды.

— Будешь отмалчиваться, — бросил он Скалли, — повесим.

— Это вряд ли, майор. Я, понимаете ли, гражданин Великобритании.

— Видал в гробу я вашу Великобританию. — прорычал Александер.

— В другое время я подписался бы под вашим заявлением обеими руками, майор, но при теперешних обстоятельствах вы не найдёте ирландца, испытывающего более верноподданнические чувства к чёртовой Англии, чем я! — ангельски лыбился Скалли.

— Английское подданство тебя не спасёт, не надейся. Повесим, как миленького. — грозился Александер, но Скалли развязывать язык готовности не изъявлял.

На следующий день пришли вести о том, что янки в форте Монро зашевелились. Генерал МакКлеллан прибыл, наконец, к войскам, и Виргиния, трепеща, ожидала могучего удара выступившей из форта Монро огромной армии, что шутя снесёт жалкую горстку солдат, обороняющуюся между Йорктауном и Малберри-Айлендом.

— Ещё месяц, — ободрял Джона Скалли Прайс Льюис, — и мы спасены. Героями будем!

— Если они нас не повесят прежде. — перекрестился Джон Скалли.

— Не повесят. Не посмеют.

— Мне бы твою уверенность. — тяжко вздохнул Скалли.

— Не посмеют, не посмеют. — твердил Прайс Льюис.

Однако день спустя в тюрьме состоялось заседание военного трибунала. Представленные в качестве улик карта Ричмонда и письмо к «почётному секретарю Общества поставки Библий в действующую армию Конфедерации» не оставили у членов суда ни малейших сомнений в виновности подданных дружественного вроде бы государства, и уже спустя час подсудимым был вынесен смертный приговор. Скалли пробрал озноб, а Льюис презрительно бросил:

— Вы не посмеете!

— Уведите. — хлопнул по столу председательствующий подполковник, добавив злорадно, — «Вы будете повешены за шею, покуда не умрёте», псы![5]

Тень крыльев ангела смерти пала на Скалли, и он взмолился к майору Александеру:

— Мне нужен священник! Ради всего святого, майор, приведите мне священника!

— Замолчи, Скалли! — прикрикнул на него Прайс Льюис, но приговорённых тут же развели по разным камерам.

В комнату к Скалли майор Александер принёс бутылку ржаного виски:

— Это, конечно, против правил, Джон, но я подумал, что тебе не помешает хоть как-то скрасить твои последние часы на грешной земле.

— Вы не можете так с нами! Вы не имеете права нас казнить!

— А ну, молчать! — рявкнул Александер.

В наступившей тишине Скалли услышал стук молотков.

— Слышишь? Сколачивают эшафот для вас, Джон. На утро. — мягко произнёс Александер.

— О, нет, майор…

— Линч его фамилия. Это должно тебя утешить, Джон.

— Утешить? — пролепетал Скалли.

— Ну да. Разве тебя не греет сознание того, что повесит тебя другой ирландец? Между нами говоря, старина Линч не большой искусник в своём ремесле. С последними двумя откровенно напартачил. Один был чёрный парень, двадцать минут мучился. Преотвратное, скажу тебе, было зрелище. И дёргался, и обмочился, хрипел, как наждак по стеклу. Ужасно. — Александер сокрушённо покачал головой.

Джон Скалли порывисто перекрестился, закрыл глаза и мысленно воззвал к творцу, прося укрепить его дух. Он должен быть сильным, чтобы не подвести Пинкертона.

— Всё, чего я прошу — это пригласить священника. — выдохнул Скалли.

— Расскажешь нам, что знаешь, Джон, и утреннее мероприятие пройдёт без твоего участия. — попробовал искусить его майор, но Скалли соблазну не поддался:

— Мне нечего рассказывать, майор. Приведите мне священника.

Ночью к Джону Скалли явился священник. Он был стар, но сохранил не по возрасту пышную седую гриву. Кожа на его аскетическом лице была загорелой до черноты, как будто он провёл немало лет, миссионерствуя в жарких странах. При этом облик падре нёс на себе отпечаток некой потусторонней просветлённости. Так, наверно, мог бы выглядеть смертный, одним глазком успевший заглянуть за грань и точно знающий, что там его ожидает лучший мир. Святой отец сел на койку и, достав из портфеля обтрепавшийся по краям омофор, благоговейно поцеловал расшитую ленту перед тем, как повесить на шею. Осенив крёстным знамением приговорённого, он представился:

— Я — отец Малрони. Родом из Галоуэя. Хочешь исповедаться, сын мой?

Скалли преклонил колени:

— Прости меня, отче, ибо я грешен. — он перекрестился.

— Продолжай, сын мой. — изрёк отец Малрони голосом звучным и сочным, каким только и можно бичевать пороки под высокими сводами католических соборов, — Продолжай.

— Я исповедовался последний раз лет десять назад, — несмело начал Скалли, но затем его прорвало, и признания во всех его мелких прегрешениях посыпались, как из худого мешка: обжуливание шлюх, богохульства, прикарманивание казённых средств, враньё и манкирование обязанностями доброго христианина.

— Моя матушка всегда говорила, что я плохо кончу. Так и вышло. — под конец маленький ирландец хлюпал носом и всхлипывал.

— Мир тебе, сын мой, мир. — голос патера обволакивал и убаюкивал, — Раскаиваешься ли ты в своих грехах?

— Да, отче. О, Господи, да. — Скалли, не стесняясь, плакал.

Он опустил голову на руки, а руки лежали на коленях священника. Лицо отца Малрони не выражало ничего. Ладонь его с узловатыми длинными пальцами слегка поглаживала шевелюру Скалли, а взгляд медленно скользил по беленым стенам узилища от лампы до зарешечённого оконца. От слёз кающегося ирландца на коленях ветхой сутаны патера образовалось мокрое пятно.

— Я же не заслужил смерти, отче? — рыдал Скалли.

— Тогда за что же они намерены тебя повесить, сын мой? — вопросом на вопрос ответил отец Малрони, продолжая гладить волосы Скалли, — Что же такого дурного ты совершил?

И Скалли без утайки поведал о том, как к нему и Прайсу Льюису обратил Аллен Пинкертон с просьбой пробраться на Юг и выяснить судьбу своего пропавшего агента, лучшего агента, какого только имел Пинкертон; Пинкертон клялся, что вынужденные заигрывать с англичанами конфедераты в случае провала пальцем побояться тронуть британских подданных, а южане, и вправду, пальцами в них не тыкали, а сразу обрекли на виселицу.

— Да, сын мой, ты не заслужил виселицы. — с долей негодования оценил ситуацию отец Малрони, — Ты всего лишь стремился помочь попавшему в беду ближнему. Ведь это так?

Пальцы его гнали прочь страхи Скалли.

— Так что же, отыскали вы вашего пропавшего?

Ирландский акцент в речи священника усилился. Видимо, старик устал.

— Отыскали, отче. Он заболел. Острая ревматическая лихорадка. Должен был жить в отеле «Баллард-хаус», но из-за хвори перебрался в «Монументал», и мы потратили на поиски целый день. Слава Богу, за беднягой есть кому присмотреть. Одна из дамочек Пинкертона.

Отец Малрони остановил поток слов движением руки:

— Бедный человек. Ты говоришь, он болен?

— Не может ни повернуться, ни двинуться, отче. Очень страдает.

— Скажи мне его имя, сын мой, чтобы я мог молиться за этого несчастного. — кротко попросил священник и, почувствовав, что Скалли колеблется, добавил, — Это исповедь, сын мой, а тайну исповеди священнослужитель уносит с собой в могилу. То, что ты скажешь, на исповеди, останется между мной, тобой и Всемогущим. Так что ты можешь смело называть мне имя болящего, дабы я мог молить Создателя о ниспослании исцеления.

— Вебстер, отче. Тимоти Вебстер. Он — настоящий разведчик, не чета нам с Прайсом. Да мы с Прайсом, собственно, и не хотели лезть во всю эту тайную кухню, просто оказывали услугу Пинкертону. Приехали выяснить, что случилось с Вебстером. Вот уж кто настоящий разведчик! Лучший из лучших!

— Буду молиться за него. А женщина, что ухаживает за ним, как её зовут, сын мой?

— Хетти Лоутон, отче.

— Буду молить Господа и за неё тоже. Ответь мне, сын мой, этот майор-тюремщик, как его… Александер, да? Он упоминал о каком-то письме, найденном у тебя.

— Да, отче. Мы должны были пустить письмо в ход, если Вебстера не найдём, — описав стойку в вестибюле собора святого Павла, под натянутую крест-накрест тесьму которой следовало подсунуть послание, Скалли жалобно спросил, — Ну, какой вред от того, чтобы принести в церковь письмо, отче?

— Никакой, сын мой.

Возложив ладонь на макушку Скалли, отец Малрони назначил ему в знак покаяния четырежды прочесть молитву «Аве, Мария», отпустил грехи на звонкой латыни и пообещал, что будет добиваться помилования собрата-ирландца у южных властей.

— Но сильно не обольщайся, сын мой. Местные не слишком прислушиваются к нам, католикам, да ещё и ирландцам. Эти южане, честное слово, хуже англичан. Нас они не очень-то любят.

— Но вы попробуете? — жалобно вопросил Скалли.

— Разумеется, сын мой.

Перекрестив Скалли, отец Малрони удалился.

В кабинете начальника тюрьмы патера дожидались майор Александер и щуплый лейтенант в очках. Молча наблюдали они затем, как отец Малрони нетерпеливо сбросил омофор, содрал через голову сутану, под которой обнаружился отлично сшитый дорогой сюртук. Брезгливо оглядев ладони, седой опустил их в стоящую на столе миску с водой и принялся тщательно отмывать пальцы, будто желая смыть с них малейшее воспоминание о жёстких волосах Скалли. Уже без малейшего ирландского акцента, зато с явственным виргинским выговором, человек, назвавшийся «отцом Малрони», сказал:

— Того, кто вам нужен, зовут Тимоти Вебстер. Он разбит ревматизмом, валяется в гостинице «Монументал», так что с ним хлопот не будет. Ухаживает за ним некая Хетти Лоутон. Её тоже надо брать. Она такая же тварь, как и Вебстер.

Седой отряхнул руки, достал из кармана серебристый портсигар, вставил в рот тонкую пахучую сигару. Щуплый лейтенант услужливо поднёс шандал с горящими свечами. Раскурив сигару, старик одарил лейтенанта внимательным взглядом:

— Гиллеспи, так?

— Да, сэр. Так точно, сэр.

— Что в сумке, Гиллеспи? — седой кивнул на свешивающуюся с плеча лейтенанта кожаную торбу.

Гиллеспи открыл сумку, показав находящиеся внутри бронзовую воронку и шестигранную бутыль тёмно-синего стекла.

— Масло, в полном соответствии с методом моего отца. — гордо сообщил он.

Старик презрительно скривил губы:

— Намерены лечить наших заключённых от преступных наклонностей? Серьёзно?

— Современная наука доказала, что дурные наклонности — одна из форм помешательства, а на помешанных лечение по методу моего отца сказывалось благотворно. — с вызовом ответил лейтенант.

— Помешанные меня не волнуют. Впрочем, как и арестанты, исключая Скалли с Льюисом. От последних двоих, лейтенант, держитесь подальше. Это приказ. — седой пригладил волосы и повернулся к Александеру, — Жаль, но из соображений политического характера этих северных прощелыг казнить нельзя. Мы не можем себе позволить сейчас роскошь дразнить британцев. С другой стороны, островитяне едва ли станут возражать, если мы воздадим негодяям по заслугам. Отправьте их с неграми камень ломать на месяцок-другой.

Он попыхтел сигарой, размышляя, и распорядился положить письмо, адресованное анониму-почётному секретарю несуществующего общества, на стойку в соборе святого Павла и установить круглосуточный надзор.

— …Но первым делом арестуйте Вебстера.

— Конечно, сэр. — кивнул Александер.

Седой достал из кармашка сюртука золотой перстень старинной работы с затейливым гербом, — свидетельством древности рода, надел на безымянный палец:

— Дождь так и льёт?

— Да, сэр, льёт.

— Может, проклятые янки утонут в слякоти по пути сюда. — буркнул старик мрачно.

Дожди и раскисшие дороги замедляли наступление северян на Йорктаун, но седой сознавал в полной мере, перед лицом какой опасности оказалась Конфедерация. Как бы то ни было, сегодняшняя тонкая работа увенчалась успехом. Он выявил шпиона и получил шанс обезвредить предателя, пока известного только лишь, как «почётный секретарь». Пока. Седой проверил, заряжен ли таскаемый им с собой «дерринджер», надел плащ и шляпу.

Капсюльный «Дерринджер» калибра.41 (т. е. пуля в диаметре чуть больше сантиметра)

— Утром загляну к вам полюбоваться на этого Вебстера. Удачи, джентльмены.

Седой вышел на улицу к ожидавшему его старомодному экипажу с лаковыми панелями и позолоченными втулками колёс. Раб открыл дверь и опустил складные ступеньки.

После ухода старика майор Александер выпустил из лёгких воздух и шумно вдохнул, будто с уходом седого воздух в тюрьме стал чище. Крутанув барабан револьвера, майор удостоверился, что все капсюли на местах.

— За дело, — бросил он Гиллеспи, — За дело! Пойдём, познакомимся с мистером Вебстером!

Ливни превратили дороги, идущие от форта Монро в глянцевые полосы жёлтой грязи. Поверхность их казалась гладкой и твёрдой, но засасывала копыта лошадей, как болото.

Дозор кавалеристов-северян съехал с просёлка и поскакал на юг под низкими, истекающими дождём тучами. Стоял апрель, и почки набухли на деревьях, а луга радовали глаз сочной зеленью, но ветер был ещё стылым, поэтому конники подняли воротники и нахлобучили шляпы пониже. Командующий разъездом капитан вглядывался в дождевую завесу, чтобы не пропустить вражеский конный дозор, но, благодарение небесам, всё было тихо.

Спустя полчаса после того, как покинули дорогу, всадники, укрывшись в жидких сосенках, рассматривали красные шрамы перекопанной земли, отмечающие укрепления мятежников, недавно возведённые от Йорктауна до Малберри-Айленда. Оборонительная линия не была сплошной, а представляла собою череду земляных фортов с тяжёлыми пушками, продольный огонь которых не встречал никаких препятствий на плоских, залитых водой лугах.

В сосенках кавалеристы надолго не задержались. Капитан повёл их вдоль линии укреплений, каждые пару сотен метров останавливаясь, чтобы обозреть редуты мятежников в подзорную трубу. Полковник, инструктируя перед выездом, особенно упирал на то, что надо непременно выяснить, настоящие пушки поставили южане или деревянные обманки. И как, во имя Господа, кисло думал капитан, прикажете это выяснять?

— Эй, сержант, нет желания прогуляться до редута и постучать по жерлу прикладом? — спросил капитан у ближайшего конника.

Сержант хмыкнул и прикрылся шинелью, поджигая сигару.

— Пушки настоящие, капитан! Я отсюда хорошо их вижу! — уверенно высказался один из рядовых.

— Ага, в Манассасе ты настоящие пушки тоже хорошо видел. — ехидно заметил капитан и дёрнулся, когда с вала грохнуло орудие.

Дымный выхлоп с огненной сердцевиной протянулся из амбразуры метров на тридцать. Снаряд, то ли ядро, то ли заострённая болванка, снёс дерево позади северян.

— Вот же скоты! — возмутился сержант, пришпоривая лошадь.

Никого из северян не задело, но их спешная ретирада вызвала насмешливое улюлюканье с валов редута.

Почти километром дальше капитан приметил взгорок, неровным хребтом выступающий над мокрой плоскостью лугов. По нему и повёл своих парней. В самой высокой точке они спешились, а капитан обнаружил, что растущее здесь деревце имеет развилку, в которую удобно вложить подзорную трубу. Отсюда в просвет меж двух редутов отлично просматривалась и болотистая низинка за ними, расцвеченная яркими сполохами гиацинтов, и тёмная стена соснового бора. Там, где сосны росли реже, капитан видел отрезок дороги, и по этой дороге, а, точнее, по её не столь разбитым обочинам, на юг шёл бесконечный поток пехоты бунтовщиков. Они шагали, рота за ротой, и капитан решил, что их никак не меньше полка.

— Слышите, сэр? — отвлёк командира сержант, — Прислушайтесь.

Капитан опустил глушащий звуки толстый воротник, и холодный ветер донёс отдалённое пение труб. Звук был слабым, едва различимым. Один рожок трубил, другие отвечали. Капитан повернул голову, но понять, откуда идут звуки, было невозможно. Казалось, будто отовсюду.

— Тут этих ублюдков чёртова уйма. — убеждённо сказал сержант, ёжась не то от холода, не то от опаски.

— Я пока что увидел всего лишь один батальон. — холодно произнёс капитан и, как нарочно, на дороге появилась новая серомундирная колонна.

Капитан насчитал восемь рот, поправился вслух:

— Ну, два батальона.

Но не замедлил появиться и третий.

Разъезд провёл на взгорке около двух часов, и за это время по просёлку в соснах продефилировали на юг восемь полнокровных батальонов. Капитану вспомнился ходивший по армии МакКлеллана обнадёживающий слушок, суть которого сводилась к тому, что мятежников под Йорктауном не больше двух десятков полков, но даже здесь, почти в десятке километров от города, по рокаде маршировали полк за полком. У врага явно сил было больше, чем надеялись оптимисты из числа северян.

Разъезд покинул взгорок после полудня. Капитан уехал последним. Последнее, что он увидел напоследок, — новый полк южан, появившийся на дороге. И капитан поспешил с тревожными новостями на восток, по залитым водой лугам сочного клевера мимо хуторов с неулыбчивыми людьми, зло взирающими на разъезд северян.

Все вернувшиеся дозоры хором сообщали о массовых передвижениях войск противника за линией укреплений, о перекличке труб в глубине обороны, о настоящих пушках, установленных в редутах. МакКлеллан слушал доклады и мрачнел.

— Вы были правы, — сказал он Пинкертону, — Нам противостоят семьдесят тысяч человек, а то и сто!

В форте Монро генерал занял апартаменты коменданта, откуда были видны перевозящие армию из Александрии суда. МакКлеллан намеревался предпринять стремительный бросок на Ричмонд, расколов опирающуюся на Йорктаун оборону, будто яичную скорлупу, но привезённые разведчиками данные показали, что взять нахрапом Ричмонд с Йорктауном надежды мало. Брать их придётся по старинке, запасаясь терпением и осадными орудиями. Ста двадцати одной тысяче бойцов МакКлеллана придётся дождаться, пока из форта Монро приволокут тяжёлые пушки по кошмарным дорогам. Задержка была досадная, но Пинкертон предупреждал задолго до наступления, что сил на этом направлении у мятежников больше, чем кажется, и теперь генерал был благодарен главе своей разведки за своевременную и точную информацию.

А в это время за редутами южан, батальон из Джорджии в который раз месил грязь на просёлке, дрожа от холода и проклиная начальство с его идиотскими причудами. Джорджийцы ворчали, что записались в армию чихвостить янки, а не нарезать круги под концерты трубачей из-за леса. В сумерках мучения джорджийцев закончились, они расположились на ночлег в лесу, разожгли костры, устало честя нескончаемый дождь. Джорджийцы чувствовали себя заброшенными и одинокими. Неудивительно, ведь в радиусе пяти километров они были единственным батальоном южан, а весь полуостров прикрывало тринадцать тысяч солдат. Тринадцать тысяч против самой огромной армии в истории Америки. Потому-то джорджийцы и валяли дурака день напролёт под холодным, промозглым дождём.

В вечернем сумраке лес оглашал птичий гомон. Неискушённое ухо едва ли уловило бы различия между их щебетом и щебетом пташек Джорджии, но сидевшие у костров ребята выросли на фермах и знали, что за пичуга подаёт голос в опускающейся на землю тьме.

Генерал Магрудер тоже знал, а потому улыбался. Весь день он гонял подчинённых кругами за оборонительной линией, чтобы обвести янки вокруг пальца, заставив поверить в то, что им противостоит огромное войско, а не жалкая горстка. И теперь Магрудер слушал пересмешника и уповал на то, что смеётся пересмешник не над ним.

А над МакКлелланом.

Генерал Джон Б. Магрудер, 1807–1871. Вест-Пойнт окончил в 1830 году, участвовал в Семинольских войнах и американо-мексиканской войне.

Казалось, дождь не кончится никогда. Вода, пузырясь, бежала по канавам Ричмонда, вливаясь в реку, мутную от стоков табачных и железоделательных заводов, дубилен и боен. Редкие прохожие на улицах укрывались под тёмными зонтами. Было так сумрачно, что в полдень в одном из залов Конгресса Конфедерации, где обсуждался вопрос поощрения производства селитры, необходимой для изготовления пороха, жгли газовые лампы. Выступавшие повышали голос, перекрикивая. Часть конгрессменов участвовала в обсуждении, другие дремали, третьи хлебали виски, которое находчивые аптекари додумались продавать, как лечебное средство, не подпадающее, таким образом, под сухой закон, объявленный в пределах Ричмонда. Кое-кто из конгрессменов полагал, что наступление янки на Йорктаун делает все дискуссии бессмысленными. Вслух, впрочем, на этот счёт не высказывались. И без того последнее время хватало как пораженчества, так и причин для него: слишком много прибрежных фортов захватил флот США, слишком много было предвестий скорого краха Конфедерации.

Салли Труслоу, идущую под руку с Натом Старбаком, мало волновали янки в сотне километров от города, да и дождь не очень досаждал, так она была счастлива. Её пригласили на чай в добропорядочную семью, и по этому случаю она облачилась в тёмное, с глухим воротом и длинными рукавами платье. Подол поддерживался не кринолином, а парой нижних юбок. От косметики Салли на вечер отказалась, разве что припудрилась и слегка подвела глаза.

Под зонтом Старбак и Салли прошли по Франклин-стрит, нырнули под козырёк пекарни на углу Второй и, дождавшись конки, забрались в вагончик. Оплатили проезд до Шоко-семетери.

— Может, по такой непогоде в госпиталь не пойдём? — понадеялась вслух Салли, прижимаясь к Старбаку в толпе пассажиров и глядя сквозь мокрое грязное стекло наружу.

Конка — трамвай на конной тяге с «империалом» (верхней площадкой). Распространённый городской транспорт до начала XX века. Изобретён, кстати, русским мещанином Иваном Эльмановым в 1820 году.

— Плохая погода — не преграда добрым делам. — нравоучительно процедил Старбак.

Ему предстоящий вечер не сулил ничего хорошего. Возвращаться, пусть даже и в компании Салли, в скучный размеренный мирок вроде покинутого им отчего дома, ему было, как нож острый. Но отказать Салли он не мог, хотя и не понимал, почему её так взволновало присланное Адамом приглашение.

Салли этого и сама не понимала. Гордоны были семьёй, а что такое быть членом семьи, Салли представляла себе плохо, по крайней мере, членом обычной рядовой семьи. Сама она была плодом незаконной любви конокрада и чужой жены, возделывавших в поте лица своего клочок земли высоко в горах. Сейчас она стала шлюхой. При известной доле удачи она могла подняться в самые верха, где её услуги оплачивались бы и выше, и иначе, но она сознавала, что при всём этом путь в средний класс ей закрыт, а потому для Салли, в отличие от Старбака, мир обычных людей был голубой несбыточной мечтой. Она выросла среди изгоев и грезила о респектабельности, Старбак же вырос, по горло насытившись респектабельностью, и вырос бунтарём.

В крохотной прихожей их встретили Джулия с миссис Гордон. Приняв у гостей мокрую верхнюю одежду, дамы определили её на вешалку с зеркалом, мимо которой Старбак и Салли с трудом протиснулись в гостиную. Весенний день теплом не радовал, а потому в отделанном чугуном камине тлела пригоршня угольев, такая маленькая, что вряд ли она смогла нагреть даже каминную решётку. Пол покрывали полосы крашеного хлопка — ковры для бедных, но всё было вымыто, выдраено, квартира пахла щёлоком да средствами для чистки, и Старбак понял, почему Адама очаровала дочь этого дома, дома честной бедности и простых истин. Адам уже был здесь. Он стоял у пианино, в эркере горбился незнакомый юноша, а у камина пытался греться преподобный Джон Гордон.

— Мисс Ройал! — сердечно поприветствовал он Салли, дожёвывая кекс, — Прошу прощения, дорогуша.

Он поставил блюдце с чашкой на каминную полку, торопливо обтёр ладонь о полу сюртука и протянул Салли:

— Рад познакомиться.

— Сэр… — пролепетала Салли и, вместо того, чтобы пожать руку, присела в книксене.

В заведении на Франклин-стрит она могла непринуждённо болтать с генералами и сенаторами, дразнить именитых докторов и перешучиваться с адвокатами, но здесь, перед лицом безыскусной благопристойности, растерялась.

— Искренне рад познакомиться. — повторил преподобный Джон Гордон с тем, что должно было изображать дружелюбие, — Майора Фальконера вы как будто знаете? Позвольте представить вам мистера Калеба Сэмуорта. А это мисс Виктория Ройал.

Салли улыбнулась, опять сделала книксен и отодвинулась, пропуская в гостиную Старбака, миссис Гордон и Джулию. Бледная служанка принесла поднос с чашками для новых гостей, и миссис Гордон налила из заварника с ситечком всем чаю. Все согласились, что погода ужасна, что весна — худшая на памяти Ричмонда, но о том, что северяне у порога, никто не заикнулся.

Преподобный Джон Гордон был невелик ростом и тощ, с розовой лысой головой, окаймлённой воздушным венчиком седого пуха. Маленький, словно обрубленный подбородок, который любой другой прикрыл бы окладистой бородой, преподобный выбривал наголо, невольно наводя на предположение, что его супруге бороды не нравятся. Мистер Гордон выглядел крохотным и безобидным, чего нельзя было сказать о миссис Гордон, и Старбак понял, кто железной рукой правит бал в этом тесном стерильном гнёздышке. Доливая Салли чай, миссис Гордон поинтересовалась здоровьем тётушки. Салли ответила, что ей ни лучше, ни хуже, и этим, к облегчению девушки, тема мифической родственницы исчерпалась.

Калеб Сэмуорт, как объяснила миссис Гордон, владел фургоном, на котором они все сегодня поедут в госпиталь. Сэмуорт слабо улыбнулся при упоминании своего имени, глазами пожирая Салли, как умирающий от жажды мог бы пожирать взглядом недоступный, но манящий источник прохладной влаги. Фургон, по признанию молодого человека, принадлежал его отцу.

— Вы, может, слыхали о нас? «Сэмуорт и сын, бальзамирование и погребение»?

— Увы, нет. — пожал плечами Старбак.

По приглашению Сэмуорта и Адама Салли села с ними в полукруглом эркере. Для этого Адаму пришлось отгрести в сторону кучу пустых мешков, которые дамы семейства Гордонов, подобно другим дамам Ричмонда, шили из лоскутов для укреплений «бабульки Ли». На оборонительных позициях мешки набивали песком для защиты от пуль, хотя защитят ли такие преграды от катящейся из форта Монро орды северян, никто не смог бы сказать.

— А вы присядете здесь, мистер Старбак. — указал преподобный Гордон на стул рядом со своим и разразился горестным монологом о несчастьях, которые принёс раскол Американскому Обществу Евангельского Просвещения Бедных, — …Наша штаб-квартира, знаете ли, в Бостоне.

— Уж кто-кто, а мистер Старбак знает, что штаб-квартира Общества в Бостоне, Гордон. — вмешалась миссис Гордон, — Он же бостонец, а его отец — член правления. Да, мистер Старбак?

— Да. — подтвердил Натаниэль.

— Член того самого правления, — холодно продолжила миссис Гордон, — которое год за годом снижало миссионерам жалование.

— Матушка, матушка… — укоризненно заквохтал преподобный Джон Гордон.

— Нет уж, Гордон! — оборвала мужа миссис Гордон, — Господь дал мне язык, чтобы я говорила, и я не буду молчать. Раскол — это благословение Господне, освободившее нас от ярма сплошь состоящего из северян правления! Господу угодно, чтобы это было так.

— Мы не имеем вестей из штаб-квартиры вот уже девять месяцев. — извиняющимся тоном поведал Старбаку преподобный, — Благодарение Господу, что средства местных отделений находились на счетах местных банков, но всё это очень печально, мистер Старбак, очень печально. В делах и бумагах неразбериха. Такая досада!

— Не досада, Гордон, а Провидение Господне. — непререкаемо поправила супруга миссис Гордон.

— Молюсь, чтобы это было так, матушка. — преподобный перекрестился и откусил кусочек подсохшего кекса, — Ваш батюшка, мистер Старбак, — преподобный Элиаль?

— Да, сэр. Он самый. — Старбак отхлебнул чаю и скривился от терпкости напитка.

— Божий человек. — задумчиво сказал Гордон, — Укоренённый в Господе.

— Но слепой к нуждам миссионеров Общества! — неумолимо дополнила миссис Гордон.

— Не желаю вас обидеть, мистер Старбак, но я нахожу странным то, что вы носите серую, а не синюю форму. — пожевал губами преподобный.

Миссис Гордон, хоть при первой встрече задала Натаниэлю близкий по смыслу вопрос, сейчас посчитала нужным вступиться за юношу:

— Уверена, Гордон, что его направляла десница Господня.

— Конечно-конечно. — поспешил согласился с супругой преподобный, — Но даже так, это весьма трагично.

— Что трагично, сэр? — полюбопытствовал Старбак.

Преподобный Джон Гордон неопределённо помахал рукой:

— Семьи разделены, нация разделена. Весьма прискорбно.

— Это не было прискорбно, если бы Север убрал свои войска, позволив нам жить по своему, а не их разумению. — отрезала миссис Гордон, — Вы со мной согласны, мисс Ройал?

Салли улыбнулась и кивнула:

— Да, мэм.

— Они не уберут. — бесцветно произнёс Адам.

— Тогда мы выкинем их к чёртовой матери! — победно брякнула Салли, не подумав.

Чтобы прервать неловкую паузу, повисшую после вырвавшейся у Салли нечаянной грубости, Джулия села за пианино и взяла пару нот:

— Мне кажется, на сегодняшней службе лучше обойтись без минорных псалмов. А, отец?

— Правильно кажется, дорогуша, правильно. — одобрил преподобный и просветил Салли со Старбаком, что богослужение начнётся с пения псалмов и молитвы, затем кто-то из присутствующих почитает вслух Библию, — Вы не согласитесь ли, мисс Ройал?

— О, нет, сэр. Нет. — залилась краской Салли.

Опростоволосившись только что, она не хотела позориться ещё сильнее, читая по слогам слово Божье. В чтении она за последний год достигла больших успехов, и чтение даже начало доставлять ей удовольствие, но рисковать не хотела. Миссис Гордон, однако, истолковала её отказ по-своему:

— А вы спасены, мисс Ройал?

— Спасена, мэм?

— Омыты ли вы кровью агнца? Приняли Иисуса всем сердцем? Наставлены ли на путь истинный?

— Да, мэм. — сказала Салли, не очень понимавшая, куда клонит миссис Гордон.

— Я с удовольствием почитал для вас. — предложил свои услуги преподобному Натаниэль.

— Мистер Сэмуорт отлично читает. — поджала губы миссис Гордон.

— Да, Калеб, почитаете для нас? — благодушно поддержал супругу преподобный, — Потом мы помолимся. После молитвы — свидетельства. Я всегда поощряю людей рассказывать о своём опыте милости и силы Господней. Далее споём псалом, я скажу пару слов, опять псалом и благословение. По окончании службы болящие обычно изъявляют желание побеседовать о личном, просят письма написать. Ваша помощь, — он улыбнулся Салли и Старбаку, — будет принята с благодарностью.

— А мне нужно будет помочь раздать раненым сборники церковных гимнов. — объявила миссис Гордон.

— С удовольствием. — горячо кивнула Салли.

Она была наверху блаженства. Разговор пошёл на общие темы, и комнату то и дело оглашал звонкий смех Салли. Миссис Гордон недовольно косилась, но Джулия обществом Салли наслаждалась от души.

В пять часов анемичная служанка собрала со стола посуду. Преподобный Джон Гордон вознёс молитву Богу, прося благословить предстоящее богослужение. Калеб Сэмуорт сходил за фургоном, оставленным во дворе за углом Чарити-стрит. Фургон был выкрашен в чёрный цвет, чёрное же полотно было натянуто на дуги. Внутри вдоль бортов шли две лавки, между которыми в пол были вделаны две металлические направляющие.

— Гроб ставить, да? — указала на них Салли после того, как Сэмуорт помог ей подняться в возок.

— Да, мисс Ройал.

Салли и Джулия уселись на одну скамью с Адамом, а Старбак — с четой Гордонов. Калеб Сэмуорт занял место кучера под клеёнчатым козырьком. За двадцать минут катафалк докатился до холма, где в парке Чимборазо стояли недавно построенные госпитальные бараки. Стемнело, и окна подсвечивались тусклым светом ламп. Из труб на крытых толем крышах курился дымок. Калеб Сэмуорт высадил дам с преподобным у барака, где предполагалось проводить богослужение, и вместе с Адамом (пока Джулия и Салли пошли внутрь раздавать сборники церковных песнопений) поехал привезти госпитальную фисгармонию.

Старбак увязался с ними.

— Мне надо перекинуться с тобой парой слов, Адам, — вполголоса сказал Натаниэль другу, — Ты говорил с отцом?

— Момента не выдалось. — ответил Адам, не глядя на Старбака.

— Адам, я же хочу всего-навсего получить обратно свою роту!

— Я знаю.

— Адам!

— Я же сказал, что попробую! Но это не так просто. Надо улучить подходящую минуту. Не мне тебе рассказывать, как обидчив и упрям мой отец. — Адам поиграл желваками, — С чего тебе так припекло сражаться? Пересидел бы войну здесь.

— Я — солдат.

— Скорее уж, глупец! — в сердцах бросил Адам.

Тут фургон, наконец, остановился, и они выбрались наружу грузить фисгармонию.

В деревянном бараке разместилось шесть десятков раненых. Их кровати стояли рядами, вокруг установленной в центре пузатой печки, заставленной кофейниками. Размещавшийся там же стол дежурной медсестры сейчас сдвинули в сторону, освободив место для фисгармонии. Джулия села за инструмент, поставила ноги на педали и извлекла из фисгармонии несколько пробных аккордов, прозвучавших хрипло, с присвистом.

Преподобный с женой прошлись вдоль рядов коек, пожимая руки и подбадривая увечных. Салли делала то же самое. Старбак заметил, как светлеют при виде девушки лица раненых, и подумал, что Салли он тоже никогда не видел такой счастливой. Рядом с койками находились наполненные водой вёдра, чтобы держать повязки влажными для лучшего заживления ран. Салли отыскала губку и осторожно смачивала пропитанные кровью бинты. Барак пропах гноем и человеческими испражнениями. Печка не спасала от холода и сырости, а полудюжина фонарей, свешивающихся со стропил, не могла разогнать полумрак. Несколько человек были без сознания, других мучила горячка. Раненых в бою можно было по пальцам перечесть.

— Бои начнутся, сразу раненых прибавится, — просветил Старбака однорукий сержант.

Он явился на богослужение с товарищами по несчастью из соседних бараков. С собой пришедшие принесли стулья и дополнительные фонари. Сержант, как выяснилось, конечности лишился не из-за геройства на поле брани, а в результате несчастного случая.

— Надрался, как сапожник, и под поезд угодил. Сам виноват, — посмотрев на салли, сержант прищёлкнул языком, — Редкой красоты цыпа, капитан. Цыпа, ради которой мужчине хочется жить.

На звуки фисгармонии и пение в барак стекалось всё больше народу. Подходили пациенты, подходили навещавшие приятелей офицеры. Подходили и добавляли свои голоса в общий хор, звучавший пусть и не очень стройно, но трогательно. Среди раненых было несколько янки, однако в бараке установилась атмосфера товарищества, заставившая Старбак с тоской вспомнить компанию своих солдат. Не подпевал лишь один сердяга: бородатый, бледный, исхудавший, он был в забытьи, но вдруг очнулся и застонал. Пение сбилось, но Салли села к бедолаге на кровать, положила его голову себе на колени и стала гладить впалую щёку ладонью. Руки раненого медленно опали на ветхое серое одеяло, которым он был укрыт.

Раненый оставался тих до конца псалма. Старбак перевёл взгляд на сидящую за фисгармонией Джулию. То ли из-за жёлтого света ламп, то ли из-за благоговения на физиономиях собравшихся, то ли из-за отстранённой красоты Джулии, но Натаниэль почувствовал, как в его душе оживает угасшая, как он думал, вера. И с ней на него нахлынули с удесятерённой силой загнанные в самые дальние уголки сознания чувства вины и обречённости. Мучимый раскаянием, Натаниэль слушал проповедь преподобного Джона Гордона, манера которого, мягкая и проникновенная, разительно отличалась от агрессивного красноречия преподобного Элиаля. Из Библии Калебу Сэмуорту дали читать 12 главу Книги Екклесиаста. Старбак нашёл нужное место в Библии брата Джеймса, присланной Адамом с приглашением на чай, и первая же попавшаяся на глаза фраза уязвила его до глубины души: «И помни Создателя твоего в дни юности твоей…» Рядом на полях убористым почерком Джеймса было написано; «Легче быть христианином в пожилом возрасте? Годы несут мудрость? Молись о милости сейчас» Натаниэль думал о том, что ему милости не видать, как собственных ушей, ибо он был грешником, и ждал его ад, ревущий, клокочущий, как домны Ричмонда.

— «…Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы, — читал Сэмуорт высоким надтреснутым голосом, — Доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодцем…»

И от древних фраз у Старбака заныло сердце, предвещая безвременную кончину: от пули янки или разрывающей на куски неумолимой картечи, что пошлют его грешную душу в преисподнюю.

Погружённый в тёмные бездны отчаяния, Старбак не слушал выступлений раненых, благодарящих Господа за милосердие Его. После богослужения, решил Натаниэль, он попросит преподобного Джона Гордона выслушать длинный перечень его грехов. Может, преподобный посоветует, как обрести истерзанной душе Натаниэля подобающее место. Но какое место ей подобает? Из-за Салли Старбак обрёк себя на адские муки, повздорив с Итеном Ридли и убив его, ибо сколько бы Натаниэль ни твердил себе, что это была самооборона, в глубине души он знал, что это убийство. В глазах стояли слёзы, и Старбак попробовал их сморгнуть. Всё тщета, но что тщета перед лицом вечного проклятия?

В девятом часу служба закончилась, и преподобный Джон Гордон двинулся от койки к койке со словами утешения и молитвами. Раненые казались совсем юными, почти детьми даже на взгляд Старбака.

Один из старших хирургов госпиталя, облачённый в пропитанный кровью передник, пришёл поблагодарить преподобного Джона Гордона за богослужение. Лекаря сопровождал преподобный Петеркин, почётный духовник больницы и популярный в городе проповедник. Петеркин завёл разговор с Адамом, с которым был знаком, а Джулия, покончив на сегодня с музыкой, пробралась к Старбаку:

— Как вам наше мероприятие, мистер Старбак?

— Я глубоко тронут, мисс Гордон.

— Отец великолепен, правда ведь? Умеет он за живое задеть, — Джулия, очевидно, приписала взволнованность Натаниэля впечатлению от представших его глазам здесь, в бараке, ужасам, потому что спросила, — Разве не отвратит вас виденное здесь от войны?

— Не знаю. Я как-то не думал об этом. — рассеянно обронил Старбак, наблюдая, как Салли успокаивает измождённого горемыку, вцепившегося в неё, будто только она могла его спасти, — Солдаты редко думают о том, что могут закончить дни в местечке вроде этого.

— Или хуже. — подхватила Джулия, — Здесь есть бараки для безнадёжных, для тех, кому помочь уже нельзя. Хотя я бы хотела.

В голосе её Старбак уловил горечь, и галантно сказал:

— Вы же помогаете.

— Я не о богослужениях, мистер Старбак. Я бы хотела ухаживать за ними, но мама и слышать об этом не желает. Боится, что заражусь какой-нибудь болячкой. И Адам не разрешает. Оберегает меня от войны, по его словам. Вы же знаете, что он войну не одобряет?

— Знаю. — кивнул Старбак и посмотрел Джулии в глаза, — А вы?

— Одобрять в ней нечего. — вздохнула Джулия, — Но я, наверное, грешу гордыней… Мне противно думать, что Север одержит над нами верх. Наверное, я из нередкого в наши дни племени поджигателей войны. Поэтому мужчины сражаются? Из гордыни?

— Пожалуй, да. — задумчиво произнёс Старбак, — На поле битвы ты должен доказать, что лучше своего противника.

Он вспомнил, какой восторг владел им, когда они ударили янки в незащищённый фланг под Боллз-Блеф. Вспомнил панику в синих рядах, вопли врагов, прыгающих за гребень вниз, к кипящей от пуль реке. Вспомнил и испытал укол вины за то ликование. Врата ада, вероятно, распахнут для него особенно широко.

— Мистер Старбак? — обеспокоилась Джулия, заметив, как вытянулось у него лицо.

Однако прежде, чем Натаниэль успел что-либо ответить, около него появилась Салли, взяла под локоть и очень напряжённо попросила:

— Забери меня отсюда, пожалуйста.

— Са… — начал Старбак, забыв, что Джулии Салли известна, как «Виктория», — Что стряслось-то?

— Он узнал меня, Нат. — потерянно призналась Салли, не уточняя, кто этот «он», — Забери меня отсюда.

— Может, обойдётся? — мягко сказал Старбак, но Салли перебила его:

— Пожалуйста, забери!

— Я могу помочь? — вмешалась Джулия несколько недоумённо.

— Нам пора. Мы уходим. — решительно известил её Натаниэль.

Легко сказать: «мы уходим». Плащ Салли и шинель Натаниэля лежали в куче верхней одежды в конце барака, как раз там, где узнавший Салли старший хирург возбуждённо говорил что-то преподобному Петеркину. Тот кивнул и затронул миссис Гордон. Как ни жаль было Натаниэлю добротную шинель Оливера Венделла Холмса, но и её, и плащ Салли придётся бросить.

— Пойдём. — потянул он Салли к выходу, успев сконфуженно бросить ничего не понимающей Джулии, — Уж простите…

— Мисс Ройал!!! — рявкнула через весь барак миссис Гордон.

— Наплюй на неё! — велел вполголоса Старбак.

— Мисс Ройал! — повторила миссис Гордон, — Подойдите сюда!

Салли будто превратилась в смоляной столб. Адам крутил головою, пытаясь разобраться в происходящем, а преподобный Джон Гордон поднялся с колен, на которые опустился помолиться за здоровье у койки горячечного солдата.

— Мне надо побеседовать с вами. Снаружи. — объявила миссис Гордон, выходя на небольшую веранду, где в тёплую погоду пациенты дышали воздухом.

Салли взяла свой плащ. Хирург, лыбясь, отвесил ей издевательский поклон.

— Сукин сын. — прошипела ему Салли.

Старбак прихватил шинель и поспешил за девушкой на веранду.

— У меня просто нет слов! — выпалила миссис Гордон враждебно, едва Салли и Натаниэль оказались под дощатым навесом.

— О чём хотели побеседовать? — с вызовом осведомилась Салли.

— От вас, мистер Старбак, я такого не ожидала. — демонстративно игнорируя Салли, обрушилась на капитана миссис Гордон, — Вы, человек из хорошей семьи, посмели явиться в мой дом с этой… этой… особой!

— «Этой» — это какой? — не молчала Салли.

Преподобный Джон Гордон вышел на веранду и, следуя нетерпеливому жесту супруги, плотно притворил дверь, пропустив, правда, Джулию с Адамом.

— Зайди внутрь, Джулия. — приказала миссис Гордон.

— Пусть остаётся! — потребовала Салли, — Так какой же «этой»?

— Джулия! — прикрикнула на дочь миссис Гордон.

— Матушка, объясни нам, пожалуйста, что происходит? — обратился к жене преподобный.

— Доктор Петеркин, — негодующе поведала миссис Гордон, — открыл мне глаза на эту… эту…

Она запнулась, подбирая слово, которым могла бы охарактеризовать Салли при дочери, — Джулия! Внутрь, живо!

— Дорогуша? — произнёс преподобный, — Эту кого?

— Магдалину! — выплюнула имя библейской блудницы, как пулю, миссис Гордон.

— Шлюху, то есть, преподобный. — перевела Салли.

— И ты привёл её в мой дом! — выкрикнула миссис Гордон в лицо Старбаку.

— Миссис Гордон… — начал Натаниэль, но пожилая дама заткнула ему рот гневным монологом, в котором порадовалась тому, что преподобный Элиаль не ведает, насколько глубоко вовлечён в порок его сын и насколько отпал он от Господа.

— Падшая женщина! — воскликнула миссис Гордон, — Ты привёл в мой дом падшую женщину!

— Наш Спаситель привечал грешников. — осторожно напомнил преподобный.

— Но он не угощал их чаем! — взвизгнула миссис Гордон и обратила испепеляющий взор на Адама, — А вы, мистер Фальконер! Я потрясена! С кем вы водите дружбу, мистер Фальконер?! У меня нет слов, так я потрясена!

Адам очумело воззрился на Старбака:

— Что, правда?

— Салли — мой друг. — с нажимом произнёс Натаниэль, — Добрый друг, и дружбой с ней я горжусь.

— Труслоу! Салли Труслоу! — выдохнул Адам с неуместным в данной ситуации облегчением, разрешив для себя, наконец, мучившую его несколько дней загадку.

— Значит, вы знаете эту женщину? — яростно осведомилась миссис Гордон.

— Не знает. — устало помотала головой Салли.

— Я начинаю сомневаться в том, что вы, мистер Фальконер, подходящая пара для моей дочери. — давила на Адама миссис Гордон, — Волею Божией этой ночью тайное становится явным. Может, нам суждено именно сегодня выяснить вашу истинную натуру?

— Я же сказала, что он меня не знает! — повысила голос Салли.

— Так вы её знаете, юноша? — уточнил преподобный.

Адам пожал плечами:

— Её отец некоторое время был одним из арендаторов нашей земли. Давным-давно. Вот и всё знакомство.

— Но вы знаете мистера Старбака, не так ли? — не унималась миссис Гордон, — И вас не тревожило то, в каких кругах он заводит себе новых друзей!

Адам покосился на друга:

— Уверен, что Нат понятия не имел о роде занятий мисс Труслоу.

— Нет, имел. — сказал Старбак, опустив ладонь на плечо Салли, — Но, как я уже говорил, она — мой друг.

— И вы попустительствуете подобной «дружбе», да, мистер Фальконер? «Дружбе» с блудницей?

— Нет, — пробормотал Адам, — Я… нет, не попустительствую…

— Ты совсем, как твой отец, — презрительно бросила Салли, — Труха от корки до сердцевины. Без денег были бы вы, Фальконеры, хуже псов.

Она рывком высвободила плечо из-под руки Натаниэля и пошла в дождь.

Старбак дёрнулся за ней, но запнулся, невольно повиновавшись окрику миссис Гордон:

— Стойте, мистер Старбак! Учтите, вы сейчас выбираете между Господом и сатаной!

— Да, Нат! — поддержал будущую тёщу Адам, — Пусть себе идёт, оставь её!

— Почему? Потому что она — шлюха? — Натаниэля душила дикая ненависть к этим напыщенным ханжам, — Она — мой друг, Адам, а друзей бросать негоже. Будьте вы все прокляты.

Он побежал за Салли, догнал её у крайнего барака, где грязный склон парка Чимборазо уходил вниз, к любимой дуэльной площадке горожан у ручья Блади-Ран.

— Прости. — сказал Старбак Салли, беря её за руку.

Девушка шмыгнула носом. Причёска её растрепалась и намокла. Салли плакала. Старбак притянул её к себе, закрыв полами шинели. Капли дождя падали ему на лицо.

— Ты был прав. — тоскливо признала Салли, прижавшись к его груди, — Не надо было идти.

— Они не имели права так с тобой обходиться.

Салли всхлипнул:

— Просто иногда так хочется быть, как все, понимаешь? Иметь свой дом, детишек, ковёр на полу и яблоню во дворе. Не быть, как папаша, и не быть такой, как сейчас. Я не собираюсь быть такой всю жизнь, Нат. Я хочу жить, как все. Ты понимаешь меня, Нат?

Она подняла заплаканное личико, освещённое отсветами огней кузниц, день и ночь работавших на дальнем берегу ручья.

Старбак погладил её по мокрой от слёз щеке:

— Понимаю.

— А ты, разве ты не хочешь быть, как все?

— Иногда.

— Иногда… — она вытерла нос и отбросила со лба прилипшую прядку, — Я думала, что, может, когда война закончится, у меня хватит денег открыть магазинчик. Ничего особенного, Нат. Галантерея или ещё что. Я деньги-то не трачу, откладываю. Быть, как все. Больше никаких «Ройал». Но папаша прав, — в голосе её прозвучали мстительные нотки, — Все люди делятся на волков и овец. Волков и овец, Нат.

Она повернулась к госпиталю и ткнула пальцем:

— Они — овцы, Нат. И твой друг тоже. Он, как его отец. Подкаблучник.

Старбак привлёк её к себе, а сам невидяще смотрел на воду, на раздробленное дождём в мелкие чешуйки отражение огней мастерских. До этой минуты Натаниэль не понимал, насколько он одинок. Изгой. Волк-одиночка. И Салли, отверженная из-за того, что, отчаянно стремясь быть, как все, посмела пренебречь правилами «приличного общества», и это самое «общество» от неё отвернулось. И от Натаниэля тоже. Но Натаниэль был не только изгоем, а ещё и солдатом. И он станет лучшим солдатом, какого только знало это «приличное общество», и им придётся улыбаться ему, хотят они того или нет.

— Знаешь, что, Нат? Я ведь надеялась, что они мне не откажут в крохотном шансе. Шансе стать, как все. — она помедлила, — Но они не хотят пускать меня в свой мирок.

— Тебе не нужно их разрешение, Салли, чтобы жить, как тебе самой хочется.

— А, плевать мне теперь на них. Наступит день, и они будут драться друг с другом за один мой благосклонный взгляд, вот увидишь!

Старбак усмехнулся во тьме. Не сговариваясь, шлюха и отставной солдат объявили войну всему свету. Нагнувшись, Натаниэль поцеловал Салли в щёку:

— Пойдём, отведу тебя домой.

— К тебе пойдём, — решила она, — Я не в настроении сегодня работать.

Ниже по течению грохотал поезд, везущий припасы к побережью, где у полуострова горстка южан готовилась противостоять полчищам северян.

Старбак привёл Салли к себе. Он был грешником, а сегодняшняя ночь не располагала к покаянию.

Салли ушла около часа ночи, и Старбак спал один в узкой кровати до того момента, когда за ним пришли. Проснулся он лишь от грохота вышибаемой двери флигеля. В каморке было темно, и Старбак нащупал кобуру, но вынуть револьвер успел лишь к той секунде, когда прогрохотавшие по лестнице сапоги остановились у входа в его комнату. Дверь распахнулась от пинка, свет фонаря ослепил Натаниэля.

— Брось пушку, парень! Ну!

В комнату ввалились люди в форме, с винтовками, увенчанными штыками. Штыки в Ричмонде было позволено примыкать только «ухарям Уиндера», то есть подчинённым главы всей военной полиции генерала Уиндера, и Старбак положил револьвер на пол, прикрыв глаза от света фонаря ладонью.

— Твоя фамилия Старбак? — спросил тот же голос.

— Кто вы такие?

Бойцов был взвод, не меньше.

— Отвечай на вопрос! Твоя фамилия Старбак?

— Да.

— Взять его!

— Эй, одеться-то дайте!

— Шевелись, парни!

Двое служивых стащили Натаниэля с кровати и припёрли к побеленной шелушащейся стене.

— Одеялом его оберните, нечего лошадок пугать его голым задом. Только наручники сперва надень на него, капрал!

Глаза Старбака привыкли, и он рассмотрел отдававшего команды. Капитан, широкоплечий, с тёмно-русой бородой.

— Какого чёрта… — начал было Старбак, когда капрал надел ему наручники, но один из солдат ловким тычком вышиб из арестанта дыхание.

— Молчать! — рявкнул капитан, — Обыскать здесь всё, тщательно обыскать! Бутылку я приберу, это явно улика. И вот ту бутылку, Перкинс, давай сюда. Все бумаги собрать до последнего листка, под твою ответственность, сержант!

Положив обе бутылки виски в объёмистые карманы, капитан вышел. Старбака, скованного и запелёнутого в одеяло, потащили следом, через весь флигель и на Шестую улицу, где стоял чёрный рыдван, запряжённый четвёркой лошадей. Моросило, и в свете газовых фонарей у морд коней клубились облачка пара. Часы на церкви пробили четыре утра. В основном здании раскрылось окно, и какая-то женщина осведомилась:

— Что происходит?

Уж не Салли ли, подумал с надеждой Натаниэль.

— Ничего, мэм! Спите! — крикнул капитан.

Старбака впихнули в карету, капитан и трое солдат забрались следом. Остальные, по всей вероятности, остались обыскивать жильё арестованного.

— Куда вы меня везёте? — спросил Старбак после того, как экипаж со скрипом двинулся с места.

— Вы арестованы военной полицией. — официальным тоном просветил его капитан, — Пасть раскрывать только если с тобой разговаривают, понял?

— Ты же со мной разговариваешь, правильно? — хамски уточнил Старбак, — Поэтому повторяю вопрос: куда везёте-то?

В рыдване было темно, и Старбак не увидел кулака, врезавшегося ему между глаз. Затылок больно стукнулся о стену, брызнули слёзы.

— Заткнись, янки.

Длилась поездка недолго. Проехав меньше километра, карета резко свернула, взвизгнув окованными колёсами по мостовой, и остановилась. Дверца раскрылась, и Старбак очутился перед освещёнными факелами воротами Лампкенской тюрьмы, также известной, как «замок Годвин».

— Шевели мослами! — гаркнул сзади капитан, и арестанта протащили через калитку внутрь.

— В четырнадцатую его. — кивнул куда-то вбок тюремщик при виде нового узника.

Натаниэля пинками и тычками прогнали под кирпичной аркой по коридору, выложенному каменными плитами до крепкой деревянной двери с прокрашенными по трафарету цифрами «14». Страж открыл замок, и капрал, сняв со Старбака наручники, толкнул его внутрь.

— Обживайся, янки! — крикнул тюремщик.

Из обстановки в камере имелись деревянная кровать, железная лохань и на полу — лужа. Воняло дерьмом.

— Гадить в бадью, дрыхнуть на кровати, но, если хочешь, можешь и наоборот. — хохотнул надзиратель, захлопывая тяжёлую створку.

Грохот эхом отдался под потолком. Воцарилась темнота. Старбак повалился на кровать и, пытаясь согреться, свернулся клубком.

Ему выдали грубые серые штаны и пару башмаков. Завтрак состоял из кружки воды и краюхи чёрствого хлеба. Городские часы пробили девять, когда в камеру явились двое конвоиров. Ему приказали сесть на койку и вытянуть ноги, которые сковали ножными кандалами.

— Привыкай, янки. Будешь в них щеголять, пока отсюда не выйдешь, — ухмыльнулся один из конвоиров, — Ну, или пока тебя не того…

Он высунул язык и свесил набок голову, изображая повешенного.

— Вставай. — сказал второй, — Двигай.

Старбака вывели в коридор. Кандалы укорачивали шаг и делали походку шаркающей, но конвоиры его не понукали, очевидно, давно привыкнув к медленному передвижению скованных арестантов. Тюремный двор воскресил в памяти Старбака читанные когда-то мрачные истории о средневековых камерах пыток. Со стен свешивались цепи, а посреди двора красовалась доска, ребром установленная на козлах. Наказываемого садили на доску верхом, так что ноги свешивались по бокам, а ребро планки глубоко врезалось в промежность.

— Не заглядывайся, янки. — оскалился разговорчивый конвоир, — Для тебя приготовлено особое угощение. Шагай давай.

Старбака привели в комнату с кирпичными стенами и каменным полом, со сливным отверстием в середине. Забранное решёткой окно выходило на восток, на открытую сточную канаву Шоко-Крик. Форточка была открыта, и ветерок загонял с канавы в помещение амбре канализации. Конвоиры, которых Старбак теперь рассмотрел хорошенько, поставили винтовки к стене. Оба были дюжими, ростом с самого Старбака, с чисто выбритыми бледными физиономиями людей, которые от жизни хотели немного, а получили ещё меньше. Балагур плюнул табачной жвачкой и попал точно в центр сливного отверстия.

— Отличный выстрел, Эйб. — одобрил второй конвоир.

Дверь открылась, и вошёл худосочный молодой человек с жидкой бесцветной порослью на подбородке, гладкими после утреннего бритья щеками и верхней губой, облачённый в наутюженную чистенькую форму лейтенанта. На плече у него висела кожаная сумка.

— Доброе утро. — неуверенно поздоровался он.

— Отвечай офицеру, шваль северная. — ткнул кулаком Старбака в спину Эйб.

— Доброе утро. — послушно сказал Натаниэль.

Лейтенант обмахнул ладонью стул, уселся за стол, водрузил на нос очки, достав их из кармана, аккуратно заправил дужки за уши. Лицо у него было юным и старательным, как у молодого священника, назначенного в старый приход с давними традициями.

— Старбак, так?

— Да.

— Добавляй «сэр», когда говоришь с офицером, янки!

— Оставьте, Хардинг. — приказал офицер.

Положив сумку на стол, он достал из неё папку, развязал тесёмки, открыл. Разложив перед собой бумаги, уточнил:

— Натаниэль Джозеф Старбак?

— Да.

— В настоящее время обретаетесь на Франклин-стрит, в бывшем доме Бюрелла?

— Понятия не имею, чей это был дом.

— Джосайи Бюрелла, табачного заводчика. Война больно ударила по семейству, как и по многим другим. — лейтенант откинулся на спинку шаткого стула, снял очки, потёр глаза, — Я задам вам, Старбак, ряд вопросов. Ваше дело, соответственно, на них отвечать. Отвечать правдиво, заметьте, потому что сейчас, в военное время, не до соблюдения законности, и мы заинтересованы в получении правдивых ответов любой ценой. Любой. Вы поняли?

— Не совсем. Я хотел бы знать, какого чёрта я, вообще, здесь делаю?

Конвоир за спиной Старбака недовольно заворчал, но лейтенант успокаивающе поднял руку:

— Узнаете, Старбак, всему своё время. — он надел очки, — Забыл представиться. Лейтенант Гиллеспи, Уолтон Гиллеспи.

Он назвал фамилию так многозначительно, будто ожидал от Старбака удивлённого возгласа. Не дождавшись, вынул из нагрудного кармана карандаш:

— Начнём, пожалуй? Место рождения?

— Бостон.

— Улица?

— Милк-стрит.

— Там живут родители?

— Родители матери.

Гиллеспи сделал пометку в бумагах:

— А родители где живут?

— На Уолнэт-стрит.

— Я был в Бостоне два года назад и имел честь слушать вашего папеньку. Весьма поучительно он толкует Евангелие, смею заметить. — Гиллеспи улыбнулся, вспоминая, — Но продолжим…

Дальнейшие расспросы касались учёбы Натаниэля в Йельском теологическом колледже; причин, по которым Старбак очутился на Юге; службы в Легионе Фальконера.

— Ясно, ясно… — рассеянно пробормотал лейтенант, дослушав рассказ о схватке на Боллз-Блеф. Переложив верхний листок, он пробежал глазами текст следующего и сдвинул брови, — Как вы познакомились с Джоном Скалли?

— Никогда о нём не слышал.

— А о Прйсе Льюисе?

Старбак отрицательно мотнул головой.

— О Тимоти Вебстере?

Старбак пожал плечами.

— М-да. — произнёс Гиллеспи с сожалением, снял очки и помассировал переносицу, — Как зовут вашего брата?

— У меня их трое. Джеймс, Фредерик и Сэм.

— Их возраст?

— Двадцать шесть. Или семь. Семнадцать и тринадцать.

— Старшего как зовут?

— Джеймс.

— Джеймс… — задумчиво повторил Гиллеспи, делая пометку.

Со двора донёсся душераздирающий вопль и свист кнута.

— Я дверь притворил, Хардинг? — поморщился лейтенант.

— Плотно, сэр.

— Ужасно шумно. Когда вы последний раз виделись с Джеймсом, Старбак?

— Ещё до войны.

— До войны, ага. — записал лейтенант, — А списывались с ним?

— Тогда же.

— Ясно.

Гиллеспи достал перочинный нож, раскрыл, очинил карандаш и сгрёб стружку в кучку на краю стола:

— Вам что-нибудь говорит название «Общество поставки Библий в действующую армию Конфедерации»?

— Ничего.

— Ясно. — Гиллеспи откинулся на спинку стула, положив карандаш, — А как же вы, в таком случае, передавали брату информацию о дислокации наших частей?

— Эй, я никому ничего не передавал! — возмутился Натаниэль, начиная понимать, что означает его арест.

Гиллеспи снял очки и протёр стёкла о рукав:

— Как я упоминал ранее, мистер Старбак, в условиях войны мы вынуждены пренебрегать требованиями закона и гуманизмом. Устанавливая истину, нам приходится прибегать к чрезвычайным мерам. Чрезвычайные времена — чрезвычайные меры. Понимаете?

— Нет.

— Давайте-ка попробуем заново. Вам знакомы Джон Скалли и Прайс Льюис?

— Нет.

— Поддерживете ли вы в какой-либо форме связь со старшим братом?

— Нет.

— Получали вы письма, адресованные должностному лицу Общества поставки Библий в действующую армию Конфедерации?

— Нет.

— Передавали вы что-либо мистеру Тимоти Вебстеру, проживающему в гостинице «Монументал»?

— Нет.

Гиллеспи сокрушённо покачал головой.

В результате обыска у Тимоти Вебстера после ареста его и Хетти Лоутон было обнаружено убористо написанное печатными буквами письмо с подробным планом обороны Ричмонда. Адресовано оно было майору Джеймсу Старбаку, именем которого было подписано найденное у Джона Скалли послание. Попади план обороны к северянам, и раздавить Юг им не помешали бы никакие выдумки генерала Магрудера. Повезло, что Вебстер не успел передать донесение прежде, чем его свалила хворь.

Вновь спрошенный относительно сношений с Вебстером, Старбак озлился:

— Да я слыхом не слыхивал ни о каком Вебстере!

Гиллеспи скривился:

— Вы настаиваете на этом?

— Да! Потому что это правда!

— Жаль. — поджал губы Гиллеспи.

Медленно он раскрыл сумку, выставил на стол восьмигранную бутыль синего стекла и бронзовую воронку. Откупорив бутылку, дал распространиться по комнате густому кислому запаху.

— Мой папенька, Старбак, как и ваш, — человек, преданный своему делу. Он заведует Честерфилдской лечебницей для душевнобольных. Слышали?

— Нет. — Старбак, томимый нехорошим предчувствием, смотрел на бутыль.

— Существуют две точки зрения на лечение скорбных главою. — сказал Гиллеспи, — Согласно одной безумие врачуют свежий воздух, вкусная еда и хорошее обращение. Согласно другой, которую разделяет мой папенька, душевное здоровье восстанавливается скорее под воздействием комплекса жёстких мер. Проще говоря, Старбак, — Натаниэль заметил, как заблестели глаза лейтенанта, — за всякое проявление ненормальности пациент получает взбучку, и вскоре возвращается в общество цивилизованных людей.

Он любовно погладил бутыль и воронку:

— Вот это, Старбак, гораздо эффективнее любой взбучки, хотя бы потому, что это средство предложено современной наукой. Итак, вернёмся к Тимоти Вебстеру. Расскажите мне о нём.

— Да нечего мне рассказывать!

Гиллеспи кивнул конвоирам. Старбак повернулся было к Эйбу, но со спины подоспел второй солдат и сшиб арестанта на пол. Уже вдвоём они сноровисто распяли Натаниэля и связали ему за спиной руки. Он клял конвоиров на все лады последними словами, но им было не привыкать. Перекатив узника на спину, Эйб взял бронзовую воронку и поднёс ко рту Натаниэля. Старбак крепко сжал челюсти, но второй конвоир ласково посулил вбить воронку в глотку вместе с зубами. И Натаниэль сдался.

Гиллеспи опустился на колени рядом с ним. Взболтав бутыль, сообщил Натаниэлю:

— Это кротоновое масло. Слыхали о нём?

Говорить Старбак не мог, поэтому отрицательно помычал.

— Его добывают из растения, именуемого «Кротон тиглиум». Это самое сильное слабительное из тех, что известны медицине, мистер Старбак. Мой папенька применял его в тех случаях, когда пациент демонстрировал отклонения от нормального поведения. И, знаете ли, чудесно помогало. Трудно буйствовать самому, когда буйствуют твои внутренности. — Гиллеспи растянул губы в улыбке, — Так что же вам известно о Тимоти Вебстере?

Старбак помотал головой и попробовал вырваться из лап Эйба с его товарищем, но парочка была слишком крепкой для него. Эйб запрокинул голову Старбаку, и Гиллеспи наклонил бутыль над воронкой.

— В прошлом душевнобольных подвергали весьма суровым мерам воздействия, — вещал Гиллеспи, — Но мой папенька нашёл новый, гораздо более гуманный путь, и в этом состоит его великое открытие. Для начала небольшую порцию, я полагаю.

Тонкая струйка вязкой жижи медленно полилась в воронку, забивая носоглотку Старбака густым смрадом прогорклого масла. Рот обожгло, пищевод запылал. Жидкость проскользнула в желудок, и Старбака скрутило.

Он сложился пополам. Сначала рвотный спазм выплеснул всё содержимое желудка, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, а затем живот пронзила резкая боль, и кишки самопроизвольно опорожнились. Вонь распространилась по помещению. Старбак ничего не мог поделать со взбунтовавшимся нутром. Старбак застонал, и его тело потряс новый приступ рвоты.

Конвоиры, ухмыляясь, отпустили жертву, отступив назад. Гиллеспи, не реагируя на вонь, с интересом наблюдал за конвульсиями заключённого, делая время от времени пометки в потёртом блокнотике. А Старбака корёжило. Несмотря на то, что ни в желудке, ни в кишках ничего не осталось, спазмы не прекращались. Адское масло действовало.

— Ну что, возобновим беседу? — приветливо поинтересовался Гиллеспи, когда Старбака чуть отпустило.

— Ублюдок… — выдохнул Натаниэль.

Он лежал в нечистотах, его одежда нечистотами пропиталась. Он был беспомощен, унижен и нечист.

— Знакомы ли вы с господами Скалли и Льюисом?

— Нет, чёрт бы тебя подрал.

— Каким образом вы поддерживаете связь со старшим братом?

— Никаким, будь ты проклят.

— Получали ли вы письма, адресатом которых был бы секретарь Общества поставки Библий в действующую армию Конфедерации?

— Нет!

— Передавали какие-либо сведения мистеру Тимоти Вебстеру, проживавшему в отеле «Монументал»?

— Я же говорил тебе, сволочь, что нет! — Старбак поднял лицо и плюнул в сторону лейтенанта смесью слюны с блевотиной, — Я жизнью рисковал за эту страну, ты, крыса тыловая!

Гиллеспи покачал головой и взялся за бутыль, кивнув конвоирам:

— Повторим.

— Нет! — заорал Старбак, но Эйб с товарищем мгновенно раскорячили его на полу.

— Мне всегда было любопытно, — произнёс он задумчиво, глядя на свет синюю ёмкость, — сколько кротонового масла способен выдержать человек? На чистый пол его перетащите, не хочу испачкать колени в его выделениях.

— Нет! — вопил Старбак, но всё повторилось.

Вновь лилось масло через воронку в его желудок, снова горело всё внутри, выворачивая наизнанку. Снова задавались те же вопросы, но дополнительные порции сатанинского зелья не обогатили Гиллеспи ни единой крупицей новой информации. Старбак твердил, что не знает никого по имени Джон Скалли, Прайс Льюис или Тимоти Вебстер.

Около полудня конвоиры окатили Старбака холодной водой из вёдер и поволокли бесчувственное тело в камеру. Гиллеспи, покусывая губу, собрал бумаги, сложил папку, бутыль с воронкой в сумку и побежал на занятие кружка по изучению Библии в универсалистской церкви, на которое опаздывал.

А Старбак лежал, униженный, грязный, мокрый и тихонько скулил.

Неохотно и тяжело, как медведь, вылезающий весной из берлоги, армия южан снималась с позиций у Калпепер-Куртхауса. Снималась медленно и осторожно, так как генерал Джонстон не был до конца уверен в том, что Север не пытается его перехитрить. Множество курсировавших между Александрией и фортом Монро кораблей, как подозревал генерал, вполне могли ходить порожняком ради того, чтобы заставить армию Джонстона передислоцироваться, оставив северную Виргинию без защиты. И Джонстон посылал конные разъезды вглубь округов Фокир, Принс-Уильям и севернее, в округ Лаудон. Бойцы партизанских бригад, оборванные всадники, которые должны были действовать в тылу у вторгшихся северян, даже заглядывали за Потомак, в Мэриленд, но все разведчики сходились в одном: янки ушли. Нет, конечно, войска на оборонительных линиях у Вашингтона никуда не делись, так же, как и те, что засели в фортах округа Фэрфакс, виргинского оплота северян, но полевая армия федералов ушла. «Юный Наполеон» сосредоточил войска для штурма укреплений на полуострове.

Бригада Фальконера одной из первых получила приказ перебазироваться к Ричмонду. Вашингтон Фальконер призвал к себе майора Бёрда отдать приказы:

— Разве не Свинъярд у вас, дорогой зятёк, мальчик на побегушках? — осведомился Бёрд.

— Он отдыхает.

— Не просыхает, то бишь.

— Вздор, Птичка-Дятел. — Вашингтон Фальконер красовался в новёхонькой униформе со знаками различия бригадного генерала, — Он скучает. Он жаждет боя. Он — воин.

— Он — запойный пьяница. Он вчера пытался арестовать Тони Мерфи за то, что тот ему честь не отдал.

— Да уж, есть у Мерфи этакая мятежная жилка. — лицемерно посетовал Фальконер.

— Думаю, она у всех у нас есть, иначе северяне не звали бы нас «мятежниками» — рассудил Бёрд, — Говорю вам, Фальконер, Свинъярд — алкоголик. Вас надули. Подложили, так сказать, свинью.

Бёрд хихикнул. Вашингтон Фальконер поджал губы. Он не относился к людям, вслух признающим свои ошибки. Он понимал, что Гриффин Свинъярд — ходячее несчастье, да ещё и проспиртованное насквозь, но с этим несчастьем придётся мириться до тех пор, пока Бригада Фальконера не завоюет себе в боях славу, которая освободит бригадного генерала Фальконера от поводка редактора «Экзаминера». Свежий номер газеты лежал на походном столе генерала.

— Слышали последние известия о Старбаке?

Бёрд отрицательно качнул головой.

— Арестован за шпионаж! Так-то! — с явным удовлетворением сообщил Фальконер, — Он всегда был с гнильцой. Ума не приложу, почему вы так с ним носились?

Фальконеру не терпелось обсудить с кем-нибудь участь ненавистного Старбака, но Бёрд доставлять зятьку такое удовольствие не собирался.

— Что-нибудь ещё, Фальконер? — сухо осведомился он.

— Да, есть кое-что ещё. — Фальконер, в застёгнутом доверху мундире, перетянутом ремнём, извлёк из ножен саблю и рассёк ею воздух, — Выборы.

— Всё готово.

— Мне не нужны неожиданности, Птичка-Дятел. — Фальконер вытянул в сторону Бёрда руку с саблей, — Никаких неожиданностей, понятно?

В течение двух недель Легион должен был переизбрать ротных командиров. Выборы проводились по настоянию правительства, надеявшегося подсластить таким образом горькую пилюлю всеобщей воинской обязанности, введению которой сопутствовал приказ, продлявший срок службы записавшихся на год добровольцев вплоть до гибели в бою, ранения или заключения мира.

— Какие неожиданности вы имеете в виду? — невинно спросил Таддеус Бёрд.

— Вы знаете какие.

— Не имею ни малейшего понятия.

Сабля рассекла воздух в десятке сантиметров от клочковатой бороды майора.

— Я не хочу, чтобы в бюллетенях обнаружилось имя Старбака, Бёрд!

— В бюллетенях его нет! Только не поручусь, что солдаты не впишут его сами.

— Позаботьтесь, чтобы не вписали.

— Увы, Фальконер, это не в моей власти. Это и называется демократией. Между нами: ваш и мой деды дрались как раз за то, чтобы её установить.

— Вздор, Птичка-Дятел! Сущий вздор!

Как всегда, разговор с чёртовым Птичкой-Дятлом разозлил Фальконера, и он в который раз пожалел о том, что Адам отказался сменить штабную должность на пост командира Легиона. К сожалению, как отдавал себе отчёт Фальконер, никого, кроме Адама, Легион не потерпел бы вместо Птички-Дятла, да и то сыну бы пришлось нелегко. Последние дни Фальконер всё больше склонялся к мысли дать Бёрду полковничье звание и утвердить командиром, в надежде, что из чувства благодарности Птичка-Дятел станет хоть чуть-чуть сговорчивее. Да, не так себе представлял Фальконер возвращение в свой Легион. Вместо всеобщего ликования его встретили косые взгляды и глухой ропот.

— Люди не будут голосовать за Старбака, если им предложат в командиры роты «К» достойного офицера. — свысока бросил Фальконер Бёрду.

— И кого же, позвольте узнать?

— Мокси.

Бёрд закатил глаза:

— Труслоу его живьём съест.

— Так вразумите Труслоу! Накажите его!

— С какой стати? По службе к нему претензий нет.

— Вздор, вздор… — пробурчал Фальконер, но помимо Мокси кандидатур у него не нашлось.

Сунув саблю в ножны, он предложил:

— Объясните людям, что Старбак — предатель. Это остудит их энтузиазм. Объясните им, что его повесят в течение месяца, чего сукин сын и заслуживает. Хотя бы уже за убийство несчастного Итена.

По мнению Бёрда, за убийство Итена Ридли Старбаку следовало медаль дать, но вслух майор произнёс иное:

— Приказы какие-нибудь ещё будут, Фальконер?

— Будьте готовы выступить в течение часа. Позаботьтесь, чтобы люди выглядели нарядно. Пойдём ведь через Ричмонд.

Выйдя из палатки, Бёрд закурил. Бедолага Старбак. В том, что северянин невиновен, майор ни на миг не усомнился, только помочь ему никак не мог. Жаль, конечно, но маленькая трагедия Старбака была ничем на фоне великих бедствий, которые несло грядущее вторжение полчищ МакКлеллана. Если Ричмонд падёт, Конфедерации долго не выстоять. Без столицы, без крупнейшего на Юге предприятия — железоделательного завода Тредегара. Впрочем, думал Бёрд, шагая по бивуаку, и без того Конфедерации удалось продержаться год, считая от бомбардировки форта Самтер. Один год, и Ричмонд со дня на день падёт под мощным ударом северян. Били барабаны, сержанты выкрикивали команды, бригада готовилась к маршу. Солнце выглянуло из-за туч впервые за несколько недель с того момента, как Легион Фальконера выдвинулся на юг и восток, туда, где судьба Америки должна была решиться в сражении.

Лейтенанту Гиллеспи всё-таки удалось вырвать у Старбака признание, и первый успех окрылил его. К сожалению, повинился арестант не в шпионаже, а всего лишь в торговле паспортами.

— Вы заверяли паспорта, не зная даже имён людей, чьи личности они должны удостоверять?

— Да. Все так делают.

— Ради чего?

— Ради денег, ради чего же ещё?

Гиллеспи не верил ушам своим:

— То есть, вы брали взятки?

— Ну да.

Старбак был слаб, как котёнок, пищевод и желудок болели, кожу на лице покрывали волдыри там, где на неё попадало кротоновое масло. Хотя за окном потеплело, Натаниэля знобило, и он боялся, что заболел. Старбак потерял счёт дням, заполненным допросами, литрами поглощённого кротонового масла и исторгнутой из тела жидкости. Ему было больно пить, ему было больно дышать, ему было больно жить.

— Кто же давал вам взятки? — допытывался Гиллеспи, брезгливо глядя, как Старбак выхаркивает комок кровавой слизи.

Северянин обвис на стуле. Стоять у него сил давно не осталось, а лейтенанту допрашивать лежащего на полу было не с руки. Конвоиры привалились к стенам. Им было скучно. Спроси их кто, они бы ответили, что янки невиновен, да только кто бы их спрашивал?

— Кто давал вам взятки? — повторил лейтенант.

— Да все. Майор Бриджфорд, например…

— Чепуха! — оборвал его Гиллеспи, — Майор Бриджфорд не мог такого сделать!

Старбак слабо дёрнул плечом. Шеф ричмондской военной полиции Бриджфорд заскочил к нему как-то со стопкой чистых паспортов и после того, как Натаниэль их заверил, отблагодарил бутылкой виски. Другие старшие офицеры и дюжина конгрессменов платили наличными и поболее, чем стоимость бутылки незаконной выпивки, и Старбак назвал Гиллеспи всех поимённо. Кроме Бельведера Делани. Слишком многим Старбак был ему обязан.

— Куда же вы девали деньги?

— Спускал у Джона Уоршема.

Джонни Уоршем держал развесёлое заведение с азартными играми, девочками и спиртным. Благодаря двум здоровенным неграм-привратникам, с которыми не рисковали связываться профосы, притон пользовался бешеной популярностью. Старбак профукал там как-то небольшую сумму, но остальные его деньги хранились в полной безопасности у Салли. А Салли впутывать Старбак не хотел. Поэтому соврал:

— Проиграл в покер. Не повезло.

Его скрутил рвотный позыв, и Старбак согнулся в три погибели. Последние пару дней Гиллеспи не давал ему масла, но истерзанные внутренности болели.

Назавтра Гиллеспи явился с докладом к майору Александеру. Майор кривился, слушая, как мало удалось выжать из Старбака.

— Может, он ни причём? — предположил Александер.

— Он — янки.

— То, что он — янки, ещё не значит, что он поддерживал связь с Тимоти Вебстером.

— Если не он, то кто же?

— Это-то, лейтенант, мы и должны выяснить. Вы клялись, что метод вашего папеньки не даёт осечек, значит, Старбак невиновен.

— Он — взяточник.

Александер вздохнул:

— Мы можем смело сажать половину Конгресса за то же самое, лейтенант. — майор досадливо перелистал протоколы допросов Старбака, отметив для себя с неудовольствием, сколько масла было влито в арестанта без малейшего толка, — Мы даром потеряли время.

— Ещё несколько дней, сэр. — попросил Гиллеспи, — Он почти раскололся. Я уверен!

— Те же самые песни я слышал и на прошлой неделе.

— Сейчас я прекратил ненадолго пользовать Старбака кротоновым маслом, сэр. Пусть немного оправится, а затем я планирую увеличить дозу вдвое.

Александер захлопнул папку с делом Старбака:

— Всё, что он мог нам рассказать, лейтенант, он рассказал. Он не тот, кого мы ищем.

— Но… но, сэр, — запротестовал Гиллеспи, — Он ведь живёт в публичном доме!

— Что ж, повезло парню.

Гиллеспи покраснел:

— Им интересовалась женщина, сэр. Дважды приходила.

— Красивая шлюшка? Ройал?

Гиллеспи стал пунцовым. До встречи с этой «Викторией Ройал» лейтенант подумать не мог, что такая красота может существовать на белом свете, а не только в грёзах.

— Ну, она называет себя так, сэр. И ведёт себя вызывающе, будто и вправду королева Виктория. Мне кажется, её следует допросить. За её интересом к Старбаку что-то кроется.

Александер поморщился:

— Старбак был ротным командиром отца «мисс Ройал», и, как я подозреваю, с этой должности мошенник плавно переместился в её постель. Только и всего, лейтенант. Я беседовал с дамочкой. К интересующему нас делу она отношения не имеет, так что нужды беспокоить её нет. Или у вас на уме было иное? Решили поразвлечься, лейтенант?

— Э, нет, сэр… — пролепетал Гиллеспи, пойдя пятнами.

— Потому что, если это так, вы обратились не по адресу. Барышня работает в самом дорогом борделе Конфедерации. Вам она не по карману. Вам по карману красотки из развесёлого заведения напротив конторы Юношеской христианской ассоциации.

— Сэр! Я…

— Оставьте, лейтенант… — устало отмахнулся Александер, — О том, что она работает в самом дорогом борделе столицы, я сообщаю вам на случай, если вы подумываете проявить инициативу. Просто прикиньте, сколько высоких чинов навещает мисс Ройал. Поверьте, вам она может доставить гораздо больше неприятностей, чем вы ей.

Майор потёр ладонью лицо. Высокопоставленные клиенты «мисс Ройал» уже проели ему плешь с этим Старбаком. Да и всё это дело, так много обещавшие поначалу, разваливалось на глазах. Натаниэль Старбак, очевидный кандидат на роль таинственного предателя, передающего секреты Конфедерации Джеймсу Старбаку, оказался пустышкой. Вебстер о личности изменника тоже ни черта не знал, а отряженный Александером наблюдатель тщетно торчал в соборе святого Павла. За вложенным под тесьму стойки фальшивым письмом никто так и не явился.

— Разрешите мне допросить с применением масла Вебстера. — обратился к начальнику Гиллеспи.

— Нет. У нас другие планы на мистера Вебстера.

— А женщину, которую арестовали с ним?

— Тем более нет. Не хватало, чтобы северные газеты взвыли, что мы женщин пытаем слабительным.

С улицы донеслась музыка, и майор подошёл к окну кабинета. По Франклин-стрит внизу под звуки полкового оркестра маршировал пехотный батальон. Армия Джонстона, наконец, начала перебираться помалу от Калпепер-Куртхауса на оборонительные рубежи у столицы. Половина должна была усилить группировку Магрудера под Йорктауном, остальные размещались восточнее и севернее Ричмонда.

Оркестр играл «Дикси». Рядом с колонной шагала ребятня, держа на плечах палки на манер ружей. За ленты солдатских шляп были заткнуты нарциссы. Александер даже с высоты третьего этажа видел, как оборвана и потрёпана форма воинов, но боевой дух их был высок, и шли они бодро, бросая понравившимся девушкам нарциссы. Стоящая среди зевак на другой стороне улицы хорошенькая мулатка набрала цветов целую охапку и звонко смеялась. Солдат умышленно вели через Ричмонд, чтобы горожане своими глазами могли убедиться: столица не беззащитна. А вот самих солдат от столицы защитить следовало; точнее, не от самой столицы, а от столичных потаскушек с их дурными болезнями. Поэтому зрителей от колонны отделяла цепочка профосов с примкнутыми к ружьям штыками, зорко следивших, чтобы никто из служивых не юркнул в толпу.

— Мы, что, выпустим Старбака? — убито поинтересовался Гиллеспи.

— Можем привлечь за взяточничество. — рассудил Александер, — Только надо его отмыть и подкормить. Нельзя же тащить пред светлы очи трибунала человека, выглядящего, как живой труп.

— А настоящего изменника где нам искать? — спросил лейтенант, подходя ко второму окну.

— Ради ответа на этот вопрос, Гиллеспи, мне придётся побеспокоить дьявола. Или, если не самого Вельзевула, то одного из его заместителей точно.

Александер вспомнил назвавшегося Джону Скалли отцом Малрони старика и поёжился. Вернувшись к своему столу, майор тяжело вперился в висящую на стене карту Виргинии. Если янки возьмут Йорктаун, Ричмонду тоже конец, думал майор. Северяне пройдут оборонительные линии у столицы, как нож сквозь масло. И что будет с Конфедерацией? На западе Борегар понёс тяжёлые потери у местечка под названием Шайло и отступал[6]. И южные, и северные газетчики расписывали это сражение, как победу своих военных, но северянам в данном случае Александер верил больше. Скоро ли им представится повод раструбить о победе Севера в Виргинии?

— У вас никогда не бывает ощущения, лейтенант. — медленно роняя слова, осведомился Александер, — что Юг обречён?

— С чего бы? — удивился Гиллеспи, — Наше дело правое. Господь за нас.

— Ну да, ну да… — вымученно улыбнулся майор, — О Господе-то я как раз позабыл.

Затем он взял со стола шляпу и отправился к дьяволу. Или, по крайней мере, к одному из его заместителей.

Конвой явился в камеру Старбака затемно. Проснувшись от того, что с него грубо сбросили одеяло, Натаниэль заорал в ужасе. Конвоиры, не чинясь, выгнали его в коридор и повели по тюрьме. На знакомом повороте сонный дрожащий Старбак привычно пошагал вправо, к комнате, где его обычно допрашивали, но конвоиры тычком направили в противоположную сторону. Тюрьма ещё спала. Коптили тусклые сальные свечки, горящие на стенах каждые пару метров. Холодно не было, но Старбак всё ещё не оправился от пытки кротоновым маслом. Юношу знобило, он был худ и изжелта-бледен. Впрочем, ему уже удавалось проглотить немного гадкой тюремной овсянки с тем, чтобы желудок немедленно не вытолкнул её обратно. Последние пару дней на допросы Натаниэля не вызывали, что он расценивал, как обнадёживающее обстоятельство, хотя ощущение осквернённости и униженности никуда не делось.

Старбака привели в кордегардию, где чернокожий кузнец сбил с его лодыжек кандалы. Картонные карточки в деревянной раме «вечного» календаря на столе показывали 29 апреля 1862 года, понедельник.

«Вечный» календарь

— Как ты, парень? — спросил сержант, сидящий за столом, — Как твой желудок?

— Пуст и саднит.

— Тем лучше. — загадочно сказал сержант со смешком, отхлебнул из кружки, скривился, — Поганый кофеёк из жжёного арахиса. На вкус, как дерьмо Линкольна.

Старбака отконвоировали во двор. Без тяжести кандалов на лодыжках ноги взмывали неестественно высоко, и походка Натаниэля со стороны, наверно, выглядела преуморительно. Старбака впихнули внутрь чёрного тюремного фургона, запряжённого единственной клячей с шорами на глазах.

— Эй, куда меня?

Вместо ответа солдаты захлопнули дверь. Скрипнули под их тяжестью запятки, хлопнул кнут, и фургон тронулся с места. Ни окон внутри, ни ручки на дверце не было. Была скамья — доска, установленная поперёк экипажа.

Снаружи проскрежетали открываемые ворота. Фургон перекатился через канаву и выехал на мостовую. Старбака трясло и кидало в тёмном нутре кареты, но занимал его один вопрос: какое ещё несчастье судьба готовится обрушить на его голову?

Менее чем через полчаса экипаж остановился, и дверь распахнулась.

— Вымётывайся, янки.

Выбравшись из фургона, Старбак осмотрелся. В слабом предутреннем свете взору его предстал Кэмп-Ли, бывшая ярмарочная площадка западнее Ричмонда, ныне превращённая в огромный военный лагерь.

— Туда. — указал конвоир куда-то за фургон.

Старбак повернулся и окаменел. Понять, что за сооружение перед ним, труда не составляло, но сознание миг-другой отказывалось понимать, скованное ужасом.

Виселица.

Свежесколоченный помост метров трёх в высоту, на котором была установлено само орудие казни с верёвкой, петля которой почти лежала на люке в настиле. Наверху, у верхней ступеньки лестницы, курил трубку бородач в чёрной рубашке, чёрных же брюках и не очень чистой белой куртке.

У эшафота толпились военные. Они дымили сигарами, переговаривались, брезгливо поглядывали на Старбака, и под их взглядами он вдруг остро прочувствовал, как грязна его сорочка, как заскорузлы подпоясанные верёвкой штаны, как воняет от его немытого тела. Ноги его, обутые в безразмерные башмаки, покрывала корка струпов на местах, откуда сняли кольца кандалов, волосы были сальными и нечёсаными, борода отросла.

— Старбак? — уточнил у него усатый майор.

— Да.

— Встаньте там и ждите.

Он указал Натаниэлю место в стороне от группы военных. Старбак поплёлся, куда приказано. Услышав, что тюремный фургон уезжает, в страхе оглянулся. Выходит, сосновый гроб, лежащий в траве у помоста предназначен… Ему? Майор, заметив ужас арестанта, нахмурился:

— Виселица не для вас, болван.

Тёплая волна облегчения прокатилась по телу Натаниэля. Ноги стали ватными. Захотелось плакать.

Подъехал другой экипаж, старомодный и элегантный, с лаковыми панелями и вызолоченными втулками осей колёс. Кучер-негр натянул вожжи, застопорил колёса тормозом и спустился, чтобы открыть дверцу пассажиру, — высокому сухопарому старцу с загорелым, изборождённым морщинами лицом и длинными седыми волосами. Одет он был в отлично сшитый чёрный сюртук, не в мундир. В слабом свете посверкивали цепочка часов, многочисленные брелоки, серебряный набалдашник трости. Первые рассветные лучи отражались в глазах старика, взгляд которых, тяжёлый, внимательный, был устремлён прямо на Старбака. Натаниэль из чистого упрямства ответно вперился в старика. Детскую игру в гляделки прервало появление приговорённого.

Процессию возглавлял комендант Кэмп-Ли. За ним шёл священник епископальной церкви, громко читающий двадцать третий псалом. Следом двое солдат вели смертника.

Приговорённый был темноволос, широк в плечах, с располагающим к себе чисто выбритым (исключая верхнюю губу, украшенную пышными усищами) лицом. Одежду его составляли сорочка с брюками. Руки ему связали впереди, ноги — нет, но и без пут шёл арестант с трудом. Каждый шаг давался ему с болью.

Толпа офицеров притихла.

Смотреть на приговорённого, тяжело ковыляющего навстречу смерти, было и без того неприятно, но когда он начал карабкаться на эшафот, смущение зрителей усилилось. Со связанными руками подниматься по крутой лестнице было бы непросто здоровому человеку, а уж смертнику с его больными ногами — почти невозможно. Конвоиры помогали ему, насколько могли; даже палач, выбив угли из трубки, спустился пособить. Смертник страдальчески охал на каждом шаге. Поставив его на люк, палач присел, чтобы связать ему щиколотки.

На помост поднялись комендант Кэмп-Ли и священник. Восходящее солнце тронуло верх виселицы золотом. Комендант прокашлялся и начал читать с листа:

— В соответствии с решением военного трибунала, законным порядком собранного в Ричмонде шестнадцатого апреля…

— В этом позорном судилище нет ничего законного! — выкрикнул срывающимся голосом приговорённый, — Я — американский гражданин, патриот и служу единственному законному на американской земле правительству!

— …Вы, Тимоти Вебстер, приговариваетесь к смертной казни за шпионаж, осуществлённого посредством незаконного проникновения на суверенную территорию Конфедеративных Штатов Америки…

— Я — гражданин Соединённых Штатов! — с вызовом провозгласил Вебстер, — И нахожусь на территории Соединённых Штатов!

— …Каковой приговор должен быть приведён в исполнение согласно оговорённой законом процедуре. — скороговоркой дочитал комендант и отступил от люка, — Хотите ли вы что-то сказать?

— Благослови, Господь, Соединённые Штаты Америки!

Некоторые из офицеров внизу сняли шляпы, другие отвернулись. Палач, встав на цыпочки, надел на голову Вебстера чёрный мешок и затянул на шее петлю. Священник опять забормотал псалом. Лучи солнца высветлили верхушку мешка на голове смертника.

— Спаси, Господи, Соединённые Штаты Америки! — приглушённо выкрикнул из-под мешка Вебстер.

Палач пинком вышиб болт, удерживающий люк закрытым. Зрители ахнули. Крышка пала вниз, следом провалился приговорённый.

Дальнейшее произошло так быстро, что Старбак потом не был уверен, видел он что-либо, или воображение само домыслило детали. Верёвка натянулась под весом тела, как струна, а затем петля с чёрным мешком взмыла вверх, а Вебстер, перепелёнутый по рукам и ногам, рухнул на землю, взвыв от нечеловеческой боли в хрупких, изувеченных болезнью суставах. Старбак вздрогнул от крика. Старец с серебряной тростью всё так же неотступно буравил взглядом Натаниэля.

Одного из зрителей вывернуло, другой припал спиной к дереву, третий истово крестился, а ещё несколько офицеров потянулись за фляжками. Палач, стоя у края провала, тупо таращился вниз.

— Заново! Давай, шевелись! — рявкнул на него комендант, — Тащите его наверх! Доктор, оставьте его в покое!

Последняя фраза относилась к опустившемуся на колени рядом с Вебстером штатскому. Тот отпрянул. Двое конвоиров подхватили стонущего шпиона и потянули к лестнице.

— Шевелитесь! — злился комендант.

— Эй, вы, что, намерены казнить меня дважды? — превозмогая боль, возмутился Вебстер.

— Шевелитесь, шевелитесь! — понукал комендант, близкий к панике.

Солдаты развязали Вебстеру путы на ногах и, переставляя ему ступни с перекладины на перекладину, споро подняли смертника на эшафот. Палач тем временем поймал болтающуюся петлю, а один из офицеров, обнажив саблю, помог ему снизу закрыть люк.

Мешок из петли выпал на землю, и палач заныл, что не может без него казнить.

— Делай своё дело! — оборвал его комендант, — И пошевеливайся, Бога ради!

Священника трясло так, что Библия в его ладонях ходила ходуном. Палач, бурча, вновь связал казнимому ноги, затянул на горле петлю, выведя узел под левое ухо. Священник начал читать по памяти молитву, но от волнения делая это быстро, будто боялся, что может позабыть.

— Господи, благослови Соединённые Штаты! — сипло, со страданием в голосе произнёс Вебстер.

Он едва стоял, согнувшись от боли, затем титаническим усилием воли выпрямился, показывая своим убийцам, что сильнее их. Выпрямился не сразу, но выпрямился, озарённый светом солнца:

— Господи, благослови Соеди…

— Ну? — с угрозой гаркнул палачу комендант.

Бородач во второй раз вышиб ногой болт, люк второй раз пал вниз, увлекая за собой Вебстера. Тело подскочило на верёвке, хрустнули позвонки, и Вебстер умер. Свёрнутая набок голова невидяще смотрела на качающуюся рядом крышку люка. Язык вывалился из губ, с правого ботинка закапало. Выбившаяся из щелей помоста от рывка пыль медленно оседала обратно.

— Снимайте! — приказал комендант.

Зрители большей частью отвернулись. Врач нырнул под эшафот и констатировал смерть шпиона. Старбак, гадая, на кой чёрт его везли через весь город для присутствия на казни, повернулся лицом к поднимающемуся светилу. Давненько он не видел открытого неба. Воздух был чист и свеж. Где-то в лагере прокукарекал петух. За спиной же стучали молотки, — это солдаты заколачивали домовину.

Костлявая кожистая рука легла на плечо Старбака:

— Пойдёмте-ка со мной, молодой человек.

Тот самый старик с серебряной тростью. Он подвёл Натаниэля к своему экипажу, жестом пригласил внутрь.

— Аппетит нагуляли, пора позавтракать. — жизнерадостно сказал старец.

В нескольких метрах от виселицы зияла свежевырытая могила. Коляска прокатилась мимо неё, миновала плац-парад и, влекомая четвёркой лошадей, направилась к городу. Старик, сложив руки на трости, всю дорогу улыбался. Его день начался неплохо.

Принадлежащая старику усадьба Хайд-хаус занимала треугольный участок там, где Брук-авеню косо пересекала несколько других ричмондских улиц. По периметру участка шла кирпичная ограда, отделанная поверху белым ноздреватым камнем. Дорога от увенчанных пиками решетчатых ворот вела к окружённому цветущими деревьями трёхэтажному особняку, некогда роскошному, с верандами, идущими по каждому этажу и крытым подъездом для экипажей. Дождя не было, но в воздухе ощущалась сырость. Обвившие перила веранд ползучие растения бессильно свесили листья. Краска перил облупилась, кое-где не хватало балясин, а ступеньки крыльца, по которому Старбак поднялся вслед за седым, подгнили и заплесневели. Едва старик приблизился к высокой входной двери, она предупредительно распахнулась.

— Это капитан Старбак. — сообщил старец хорошенькой девушке, открывшей дверь, — Покажи ему его комнату. Ванна наполнена?

— Да, масса.

Седой достал часы:

— Завтрак через сорок пять минут. Марта отведёт вас, капитан.

— Сэр? — позвала Натаниэля Марта, поманив за собой к лестнице.

Старбак, за время поездки не перемолвившийся со стариком ни единым словом, вдруг растерялся перед лицом всей этой пышной, хотя и обветшалой роскоши старого поместья.

— Э-э, сэр? — окликнул он старика.

— Через сорок пять минут! — недовольно повторил седой, скрываясь за ближайшей дверью.

— Сэр? — опять позвала Марта, и Старбак сдался.

Девушка препроводила его наверх, в просторную спальню. Много лет назад комната поражала роскошью, но с той поры дорогие обои вздулись и покрылись пятнами сырости, ковёр на полу побила моль. Поверх гобеленового вытертого покрывала на кровати была аккуратно, словно детали дорогого костюма, разложена форма Старбака. Мундир был отглажен; пряжка ремня отдраена; ботинки, стоящие на колодках внизу, начищены. Даже шинель Оливера Венделла Холмса была здесь. Рабыня открыла дверь в небольшую уборную, где паровала толстобокая ванна.

— Хотите, чтобы я осталась, масса? — смиренно осведомилась Марта.

— Нет, не надо.

Старбак не мог поверить в то, что это происходит с ним на самом деле. Войдя в уборную, он опустил ладонь в воду. Горячая. На плетёном кресле лежала стопка белых полотенец, а на умывальнике виднелись мыло, бритва и помазок.

— Если вы оставите вещи, что на вас, за дверью… — несмело начала Марта.

— Вы их сожжёте? — предположил Старбак.

— Я зайду за вами через сорок минут, масса. — сказала она и, присев в реверансе, вышла.

Через час Старбак был вымыт, выбрит, облачён в мундир и сыт. На завтрак им с хозяином дома подали яйца, белый хлеб, ветчину и настоящий кофе под мягкие ароматные сигары (боясь, что желудок взбунтуется, Старбак заставил себя есть мало и медленно). Застольных бесед седовласый, очевидно, не любил и во время завтрака молчал, разве что в начале ядовито высмеял передовицы в утренних газетах. Странный человек, думал Старбак, украдкой разглядывая хозяина. Не добряк, — прислуживавшие за звтраком две юные рабыни относились к нему с трепетом. Кожа у девушек была светлая, да и красотой их Бог не обделил. Впрочем, Натаниэлю после тюрьмы любая женщина показалась бы неотразимой. Старик, заметив интерес гостя к рабыням, сказал:

— Не терплю в доме ничего уродливого, Старбак. Если мужчине позволено иметь рабынь, то надо выбирать лучших, буде ему по средствам. Мне, например, по средствам. Когда им исполняется двадцать пять, я их продаю. Слишком долго держать у себя нельзя. Они осваиваются, узнают подробности вашей личной жизни и начинают мнить о себе невесть что. Покупайте их юными и продавайте вовремя — вот и весь секрет счастья. Перейдём в библиотеку.

Он привёл Старбака через двойные двери в изысканно отделанное помещение, но на этой изысканности, как и везде в доме, лежала печать увядания и тлена. Позолота на резьбе книжных шкафов осыпалась, изящная лепнина высокого потолка потрескалась, а кое-где осыпалась, переплёты книг в шкафах и на столе были оторваны или вздулись от сырости. Сыростью и пахло в комнате, давней сыростью и плесенью.

— Я — демон. — представился старик с усмешкой.

— Демон? — переспросил Старбак, полагая, что ослышался

— Маленькое «Д», апостроф, большое «Э», «М», «О», «Н». Д’Эмон. Французского происхождения фамилия.[7] Мой отец приехал сюда с Лафайетом и домой уже не вернулся. Некуда было возвращаться. Мой отец родился вне брака, принесённый в подоле высокородной шлюшкой, семейству которой вскоре воздала по заслугам грянувшая французская революция. Изобретение доктора Гильотена пришлось борцам за счастье человечества весьма кстати. Ха! — с коротким смешком старик уселся за стол, на котором громоздились вперемешку бумаги, книги, чернильницы, перья, — Благодаря машине Гильотена я бы сейчас мог зваться маркизом, если бы наша распавшаяся надвое родина признавала титулы. Вы верите в джефферсоновскую чепуху, что все люди созданы равными, Старбак?

Жильбер, маркиз де Лафайет, 1757–1834. Французский аристократ, приехавший помочь мятежным американским колонистам в их борьбе с метрополией. После французской революции Лафайет стал командующим Национальной гвардии, чудом избежал гильотины. Воцарение Наполеона встретил без сочувствия, послав императору письмо с обвинением в предательстве интересов революции. Предложение Наполеона принять титул пэра империи гневно отверг.

— Меня так учили, сэр.

— Меня не интересует, какой чепухой забивали вам голову в детстве. Меня интересует, какая чепуха гнездится в вашей голове сейчас. Вы верите, что все люди созданы равными?

— Да, сэр.

— Глупо. Кто-то умнее других, кто-то сильнее. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать из этого вывод: тот, кто создал нас такими, желал, чтобы мы жили в восхитительной гармонии общества, построенного на неравенстве. Сделайте всех людей равными, Старбак, и вы лишь разбавите ложку мудрости бочкой глупости. Я часто повторял это Джефферсону, но он был не из тех, кто слушает доводы разума. Садитесь, Старбак. Пепел трусите на пол. Этому дому, как и мне самому, недолго осталось. Впрочем, так и должно быть. Получать богатство по наследству неправильно и вредно. Хочешь жить в роскоши — заслужи, заработав на неё самостоятельно. Обходились с вами в тюрьме неласково, как я посмотрю.

— Да уж.

— Это оттого, что вы — наш. Если нам попадается северянин, будь он хоть трижды шпион, мы с него пылинки сдуваем, как правило, потому что в противном случае нашим разведчикам может придтись несладко в лапах северян. Мы вешаем шпионов, но — ни-ни — не пытаем. Со своими же можно не церемониться. Майор Александер — остолоп.

— Александер — это кто?

— Ах, ну да, с Алексанером вы едва ли встречались. Кто вас допрашивал?

— Заморыш по фамилии Гиллеспи.

Д’Эмон кивнул:

— Блеклая немочь, зацикленная на безумных идейках садиста-папаши. Он, кстати, горит желанием покарать вас.

— За то, что я взятки брал? — презрительно хмыкнул Старбак.

— Очень надеюсь, что брали. Без взяток в «обществе равных» никуда. Нет, Гиллеспи верит в то, что вы — шпион.

— Он — дурак.

— Не могу с вами не согласиться. Как вам понравилась казнь? Меня развлекла. Надо же умудриться наломать дров даже в таком простом деле. Вот что происходит, когда полагаешься на кретинов. Они требуют равных с нами прав, но не могут повесить шпиона как следует! Это, что, так сложно? Убеждён, вы или я прекрасно справились бы с первого раза. Но нам с вами, Старбак, Господь вложил в череп мозги, а не прокисшую кашу. Вебстер страдал от ревматической лихорадки. Худшее, на что можно было бы его обречь, — это подержать месяц-другой в сырой камере, и он всё бы нам рассказал. А мы вместо этого оказали ему услугу, милосердно избавив от мучений. Считался, кстати, самым умелым и блестящим шпионом Севера. Что-то на виселице он не очень блистал, не находите? С другой стороны, то, что мы поймали лучшего лазутчика, внушает надежду на то, что худших мы тоже выловим и перевешаем.

Старик встал и подошёл к окну, затенённому снаружи пышными кронами деревьев.

— Президент Дэвис официально назначил меня своим главным «охотником на ведьм», дабы избавить нашу благословенную Конфедерацию от предателей. Это возможно, как думаете?

— Не знаю, сэр.

— А я знаю. Невозможно. Нельзя провести на карте линию и ждать, что все находящиеся по ту или другую сторону от неё превратятся в верных новому государству граждан. Среди нас живёт множество людей, втайне жаждущих победы Севера. Тысячи, а с чёрными — сотни тысяч! Конечно, среди белых северолюбцев преобладают женщины и попы, едва ли способные принести много вреда, тем не менее, попадаются и опасные. Моя задача и заключается в том, чтобы отлавливать опасных, а прочих использовать для заваливания Вашингтона всяким вздором вместо полезной информации. Прочитайте-ка.

Д’Эмон бросил на колени Старбаку листок.

Бумага, тонюсенькая, была мелко исписана печатными буковками, но в мелких буковках содержалось большое предательство. Старбаку, хоть он понятия не имел о расположении частей армии южан, хватило беглого взгляда на листок, чтобы уяснить: в штабе МакКлеллана её бы сразу пустили в ход. Так он седому и сказал.

— Только в том случае, если бы МакКлеллан решил, что данные соответствуют истине. — возразил д’Эмон, — Наше дело не дать ему подобной возможности. Обратите внимание, кому письмо адресовано?

Старбак перевернул листок и нашёл глазами имя брата. Секунду смотрел на него, затем, осознав, из-за чего провёл в тюрьме несколько жутких недель, спросил:

— Гиллеспи считает, что это написал я?

— Ему хочется в это верить, но он глуп. Ваш брат был в плену у нас, не так ли?

— Да.

— Вы с ним виделись?

— Нет. — ответил Старбак и вспомнил Адама.

Адам часто навещал Джеймса. Натаниэль поднёс письмо к глазам, внимательно вгляделся в строчки. Почерк опознать было невозможно, тем не менее, в груди захолодело: а вдруг это написал его друг Адам?

— Что думаете? — обеспокоенность Старбака не укрылась от д’Эмона.

— Не знаю, что и сказать, сэр. Джеймс не из тех людей, кто чувствует себя в гуще интриг и хитростей, как рыба в воде. — соврал Старбак, думая об ином.

А друг ли ему Адам? Ведь Адам мог добиться свидания с ним в тюрьме, мог попытаться прекратить издевательства Гиллеспи, но, насколько знал Старбак, за всё время его пребывания за решёткой Адам не сделал ничего из перечисленного. Так ли уж сильно его уязвило то, что Натаниэль посмел привести Салли в дом его будущих родственников? Старбаку представился Адам, стоящий на эшафоте, и нагнувшийся связать ему лодыжки палач. Нет, решил Натаниэль, друг или бывший друг, но любоваться тем, как Адаму надевают чёрный мешок и затягивают на шее петлю, он бы не хотел. Тем не менее, он сказал себе: то, что Адам навещал Джеймса, ещё не делает Адама предателем. В Кастл-Лайтнинг пленных посещали по долгу службы десятки других офицеров-южан, и что же, всех их записывать в предатели?

— Кого ваш брат знал в Ричмонде?

— Бог весть, сэр. Перед войной он имел адвокатскую практику в Бостоне. Дела шли успешно, наверно, имелись знакомства среди коллег на Юге.

Нет, думал Старбак, Адама он на расправу Гиллеспи не отдаст. Д’Эмон несколько секунд сверлил Натаниэля испытующим взором, потом зажёг сигару от бумажной скрутки, которую отправил в полный пепла и пыли камин:

— Позвольте мне, Старбак, ввести вас в курс последних новостей, обрисовав тяжёлое положение, в котором оказалась в настоящий момент Конфедерация. МакКлеллан готовится штурмовать Йорктаун. День-два, и мы вынуждены будем отступать. Выбора нет. А, значит, северной армии будет открыт путь на Ричмонд. Джонстон ещё питает, правда, иллюзии относительно того, что остановит врага на реке Чикахомини. Посмотрим. — д’Эмон выпустил облако дыма в сторону картины, лак на которой так потемнел, что разобрать детали изображения было решительно невозможно, — Но, скорее всего, Ричмонд нам тоже придётся оставить.

— Оставить?! — Старбак выпрямился от удивления.

— Вы, что же, всерьёз считаете, что мы побеждаем в этой войне? Господи, Старбак, вы верите в россказни о великом триумфе при Шайло? Под Шайло мы были биты, Старбак. Тысячи бойцов погибли, Нью-Орлеан окружён, форт Макон капитулировал, Саванна под угрозой…

Старбак потрясённо слушал.

— …Север закрыл свои вербовочные пункты и распустил вербовщиков по их подразделениям, потому что на Севере не сомневаются: восстанию конец, война выиграна. Север сорвёт Ричмонд, как зрелое яблоко, а без ричмондских заводов Югу воевать нечем.

Старбак подавленно молчал. Он понятия не имел, что Конфедерация так уязвима. В тюрьме до него доходили неясные слухи о поражениях Юга, но Натаниэль не подозревал, что Север настолько близок к победе, что отправляет по полкам офицеров, вербующих новых солдат. Всё, что надо сделать Северу — это захватить ричмондские домны и литейные, казармы рабов и угольные отвалы, грохочущие паровые молоты и свистящие паровые котлы. И восстание станет историей.

— Однако мы ещё можем победить. — обронил д’Эмон, внимательно наблюдающий за лицом Старбака и отражающимся на нём эмоциями, кивнул на письмо, — Конечно, не в том случае, если подонки, подобные этому, будут продолжать предавать нас. Это послание мы нашли у Вебстера. Он его передать на Север не смог, но рано или поздно автор письма найдёт способ послать свою информацию нашим врагам.

— От меня вы чего хотите? — спросил Старбак, про себя заклиная д’Эмона: не имя предателя, только не имя!

Вместо ответа старик вдруг сам задал вопрос. Неожиданный вопрос, повергший Старбака в растерянность.

— За что вы сражаетесь, молодой человек?

Натаниэль пожал плечами, не зная, что сказать.

— Вы верите в рабство, как социальный институт? — помог ему собеседник.

Натаниэль медленно покачал головой. В доме преподобного Элиаля рабство вообще не рассматривалось, как «социальный институт», только как чистое, бесподмесное зло. Старбак настолько привык так считать, что даже сейчас, после года жизни на Юге, чувствовал себя в присутствии рабов неловко. Да и война-то велась не из-за того, хорошо рабство или плохо. Большинство американцев полагали его злом, и загвоздка крылась лишь в том, что с рабством делать дальше.

— Вас не устраивало правительство Соединённых Штатов? — продолжил расспросы д’Эмон.

— Не сказал бы.

О правительстве Старбак до войны и вовсе не задумывался.

— Тогда что? Верите, что на кону принципы, за которые сражались наши отцы-основатели?

— Нет.

— Так за что же вы сражаетесь?

Старбак замялся. Правду говорить не тянуло. Очень уж по-детски прозвучало бы. Драться за Юг он решил назло отцу, но со временем это переросло в нечто большее, чем просто бунт. Изгой, он обрёл новый дом и место в жизни.

— Я дерусь достаточно хорошо, чтобы не объяснять, за что я дерусь. — воинственно произнёс он.

— То есть, вы намерены драться за Конфедерацию? Несмотря на то, что она руками Гиллеспи с вами проделала?

— Я не за Гиллеспи буду драться, а за роту «К» Легиона Фальконера.

— Вам, возможно, уже и драться не придётся. Возможно, драться уже поздно. — с сигары д’Эмона упал на сюртук столбик пепла, — Возможно, война окончена… Тем не менее, если есть крохотный шанс вышвырнуть захватчиков восвояси, на вашу помощь можно рассчитывать?

Старбак осторожно кивнул. Д’Эмон выдохнул струйку дыма:

— Завтра в газетах появится сообщение о том, что с вас сняты все обвинения, и вы отпущены из-под стражи. Так надо, чтобы ваш брат не усомнился в вашей искренности.

— Мой брат?

— Пораскиньте мозгами, Старбак. — д’Эмон переместился в глубокое кресло у камина. Нависающий с двух сторон широкими рогами подголовник затенил лицо, — Есть шпион, хитрый и осмотрительный. Он знаком с вашим братом. Информацию он посылал через Вебстера, но Вебстера свалила болезнь, поэтому Север подрядил двух молодых ослов, неких Скалли и Льюиса, выяснить, что с Вебстером и получить насущно необходимые сведения от неизвестного нам шпиона. Льюиса и Скалли мы поймали. Вебстер повешен. Но информация-то Северу нужна, как воздух. Значит, янки будут искать каналы для связи с нашим предателем. И тут, словно чёртик из коробочки, объявитесь вы. И привезёте весточку от того самого шпиона. Составленную, правда, мною, но северянам знать об этом необязательно. Вы поплачете брату в жилетку, расскажете, как разочаровались в Юге, поведаете в красках об измывательствах Гиллеспи, развеявших ваши романтические заблуждения относительно мятежа. Упомянёте и о том, что не стеснялись выражать вслух своё возмущение незаконным арестом в Ричмонде, в связи с чем некое лицо передало вам письмо для доставки брату. Также вы изъявите готовность и в дальнейшем оказывать услуги связного родному Северу. Ваша задача — убедить и его начальство, что вам по плечу заменить Вебстера, а самое главное — выудить у брата имя предателя. Выудить и, если вы действительно на стороне Юга, шепнуть имя мне. Вы, мистер Старбак, — главная пружина нашего капкана. Сработаете, как надо, — глядишь, мы ещё разок полюбуемся на рассветную пляску шпиона в петле.

Старбак вообразил Адама на виселице, его русую голову, свёрнутую набок петлёй; прикушенный язык; мочу, капающую с болтающихся в воздухе ног.

— А вдруг мой брат мне не поверит?

— Ну, в любом случае вы всучите им дезинформацию. А это уже немало. Конечно, не в том случае, если вы решите всё же выбрать сторону победителей и вернуться в лоно Севера. А Север победит, мистер Старбак. Но пусть победит такой кровью, чтобы спустя десятилетия эти ублюдки просыпались в холодном поту, вспоминая, какой ценой им досталась победа.

Кончик сигары д’Эмона багровым дьявольским глазом рдел на фоне тёмного рогатого силуэта.

— Как я попаду на Север?

— Есть ребята, промышляющие тем, что переправляют желающих за линию фронта. Проводники. Вас я обеспечу лучшим из них. Сейчас же, если не возражаете, мне надо составить послание для вашего брата. Нелёгкая, признаюсь, задачка. Переплести правду с ложью, оживить на бумаге призрачные полки; вырастить, как зубы дракона, кавалерийские эскадроны; отлить в чернилах вместо металла пушки и вдобавок записать всё это великолепие печатными буквами, похожими на те, которыми писал предатель. Пусть МакКлеллан считает, что ему предстоит драться с тысячами тысяч. Сыграем с генералом шутку, если вы согласны стать моим шутником, мистер Старбак. Вы согласны?

Д’Эмон наклонил голову, и глаза его, поймав отблеск света из окна, блеснули.

— Когда отправляться?

— Сегодня ночью. До того момента мой дом со всеми сопутствующими радостями в вашем распоряжении.

— Сегодня ночью? — опешил Старбак.

Он-то надеялся, что у него в запасе есть хотя бы пара дней на подготовку

— Сегодня, сегодня. — скалился д’Эмон, — Переправить вас на ту сторону займёт двое или трое суток, так что чем раньше начнём, тем раньше закончим.

— Прежде, чем отправиться, мне кое-что нужно. — сказал Старбак.

— От меня? — в тоне д’Эмона прозвучали опасные нотки. Он не привык к тому, что с ним торгуются, — Гиллеспи? Он? Намерены мстить этому жалкому червяку?

— Червяка я в состоянии раздавить и без вашей помощи. Нет, мне надо навестить кое-кого в Ричмонде.

— Кого?

Старбак скупо, уголками рта улыбнулся:

— Знакомых дам.

Д’Эмон скривился:

— А чем вам Марта нехороша, юноша? — он раздражённо махнул рукой за спину, туда, где в задней части дома находились, очевидно, помещения для рабов. Старбак молчал, и седой буркнул, — Если я отпущу вас «навестить кое-кого», вы согласитесь отнести вашему брату моё письмо?

— Да, сэр

— Договорились.

— Договорились. — повторил Старбак.

Он лукавил. Он затеял сложную игру; игру, в конце которой его друг (или бывший друг) не повиснет в петле на рассвете.

— Договорились. — вновь произнёс Натаниэль и стал ждать ночи.

Четыре недели понадобилось северянам, чтобы оборудовать осадные позиции под Йорктауном. Генерал-майор МакКлеллан был сапёром по образованию и энтузиастом осадного дела по призванию. Взятие оборонительной линии южан он намеревался превратить в яркую демонстрацию мощи своей родины. Взгляды мирового сообщества были устремлены на армию МакКлеллана, войско наводнили газетчики из Европы и Америки, военные наблюдатели могущественных держав сопровождали всюду штаб генерал-майора. Под Йорктауном, в колыбели Соединённых Штатов, миру суждено стать свидетелем осады, проведённой по всем правилам новым Наполеоном.

Прежде всего были укреплены дороги от форта Монро к Йорктауну для подвоза по ним артиллерии и строительных материалов. Сотни рубщиков валили тысячи деревьев, возчики волокли лишённые веток стволы из леса и гатили ими дорогу вдоль. Следующий слой брёвен укладывался поперёк, а в низинах, где грязь затапливала оба слоя, настилался поверх двух третий.

Возвели пятнадцать артиллерийских батарей. На начальной стадии работы производились исключительно по ночам, чтобы уберечь строителей от огня вражеских стрелков. Каждая из пятнадцати позиций обносилась земляным бруствером двухметровой высоты, обложенным плетёными матами, чтобы не поплыл от дождей. Толщина стен достигала пяти метров, надёжно укрывая расчёты орудий от разрывов картечи. С фронта позиции защищал ров, земля из которого пошла на постройку брустверов. Перед рвом военные инженеры установили засеки по грудь высотой из переплетения колючих веток. Вражеской пехоте, решившейся атаковать любую из батарей, придётся прорываться сквозь засеку, затем нырять в полный грязи ров, а под конец карабкаться на бруствер, выложенный сверху мешками с песком, и всё это — под непрерывным огнём самого штурмуемого орудия и соседних.

После того, как были готовы рвы, засеки и брустверы, батареи стали готовить для установки орудий. Малым пушкам, четырёхдюймовкам и двенадцатифунтовикам, требовался только деревянный настил, но с крупнокалиберными чудовищами, усилиями которых будет обращена в прах оборона мятежников, дело обстояло сложнее. В котлован, вырытый за амбразурой, засыпалась щебёнка, привезённая из форта Монро, заливалась цементом, образуя каменной твёрдости фундамент, в который, пока не затвердел, вделывался полукруг рельсов дугой в тыл. В самой амбразуре устанавливался штырь. После этого монтировался станок пушки, — пара чугунных балок, идущих с наклоном от амбразуры назад. Балки были снабжены в задней части парой колёс, сцепленных с рельсовым полукругом, а в передней имели штангу со втулкой, насаживавшейся на штырь в амбразуре. Таким образом орудию обеспечивалась свобода горизонтальной наводки. Балки нужны были для того, чтобы гасить отдачу после выстрела, ибо по ним вперёд-назад ходил пушечный лафет, который монтировался в предпоследнюю очередь. В последнюю ставилось само орудие. Пушки были слишком тяжелы для мощёных деревьями дорог, поэтому многокилограммовые стволы доставляли из форта Монро на плоскодонных баржах по вздутым после весеннего разлива водным потокам. С барж пушки перегружали на повозки, представлявшие собой раму на огромных колёсах, между осями которых и подвешивалось орудие. Устанавливали пушки на лафеты по ночам, но южане замечали суету и били шрапнелью в надежде помешать врагам.

Восьмидюймовое орудие, стреляющее 15-тикилограммовыми снарядами, на крепостном лафете

Самые большие из орудий достигали в длину четырёх метров и весили свыше восьми тонн каждая. Заряд картечи для них имел в диаметре двадцать сантиметров и весил под полсотни килограммов. Дюжина пушек меньшего калибра стреляла двадцатипятикилограмовыми картечными контейнерами, но даже эти меньшие пушки были гораздо больше любой из тех, что виднелись в амбразурах на стороне южан.

Но МакКлеллан не был удовлетворён. Он приказал доставить гигантские десятитонные мортиры — короткоствольные, похожие на здоровенные ступки, орудия, швырявшие пятидесятикилограммовые снаряды по навесной траектории. Большие пушки били прямой наводкой по переднему краю вражеской обороны, а мортиры превращали в ад тыл обороны. Бомбардировка по приказу МакКлеллана должна была продолжаться двенадцать часов, и только после этого пехота северян двинется по зелёной весенней травке к тому, что останется от позиций южан.

Пушки были готовы. Каждая из батарей оборудовалась подземным складом боеприпасов, обложенным камнем. Чтобы заполнить эти склады, потребовалось шестьсот раз гонять фургоны из форта Монро, куда боеприпасы доставлялись морем. Сапёры прокопали и «параллель», — траншею, скрытно выводящую пехоту далеко вперёд, на самое острие атаки. Без потерь не обошлось. Меткие стрелки южан выцеливали копающих, мортиры врага собирали кровавую дань, пушки сшибали плетёные щиты, скрывавшие рабочие партии от глаз противника, но метр за метром осадные орудия федералов приобретали законченный вид. Для артиллеристов отрыли убежища, где они могли бы отсидеться в случае контрбатарейной стрельбы. Всё делалось в соответствии с последними требованиями осадного искусства. Каждый залп всех сосредоточенных МакКлелланом орудий весил более трёх тонн.

— … И мы намерены поддерживать подобную интенсивность огня в течение двенадцати часов, джентльмены. — объявил МакКлеллан иностранным наблюдателям в ночь перед бомбардировкой.

По мнению генерала, после того, как на оборонительную линию мятежников обрушатся две тысячи тонн огня и металла, пехоте северян потребуется очень постараться, чтобы отыскать там хотя бы одного живого южанина.

— Полусуточная горячая припарка, господа, — самодовольно вещал МакКлеллан, — навсегда излечит южан от болезненной тяги к мятежам. Завтра к вечеру мы одержим над ними великую победу, вот увидите.

Той же ночью, словно чувствуя, какая судьба уготована им с утра, конфедератские пушки открыли огонь. Снаряд за снарядом с визгом сыпались сквозь дождь на позиции северян, тлеющие фитили чертили огненные линии в черноте небосвода. Жертв, однако, находили немногие: один заряд выпустил кишки мулу; другой накрыл палатку, похоронив обоих её обитателей, ставших первыми убитыми в бою солдатами 20-го Массачусетского со времён его недоброй памяти крещения огнём под Боллз-Блеф. Обстрел прекратился так же неожиданно, как начался, и ночную тишину, звенящую после отгремевшей канонады, нарушали только собачий брёх, ржанье лошадей и голоса крылатых пересмешников.

К утру небо очистилось. На севере, правда, темнели тучи, и местные фермеры божились, что скоро дождь возобновится, но солнце сияло, и слушать крестьян не хотелось. Дым десяти тысяч костров поднимался в синие небеса от бивуака северной пехоты. Бойцы смеялись и шутили, предвкушая лёгкую победу. Главную работу за них сделают артиллеристы, а пехоте предстоит весёлая прогулка по куче дымящейся земли. Осуществив операцию, достойную занесения в учебники, МакКлеллан твёрдо намеревался утереть нос европейцам, продемонстрировав, что американский генерал во главе американской армии может проломить вражескую оборону за каких-то двенадцать часов, а не ковыряться месяцами, как французы с британцами в Крыму (МакКлеллан был американским наблюдателем при штабе союзных войск в Тавриде).

Пушкари-янки заканчивали последние приготовления. Пушки были заряжены, фрикционные воспламенители вставлены в затравочные отверстия, офицеры осматривали вражеские позиции в подзорные трубы. Свыше сотни тяжёлых орудий ожидали сигнала, чтобы превратить в кровавую кашу позиции конфедератов. Целый месяц армия трудилась, не покладая рук, ради этого момента, и ждущим отмашки северянам казалось, что весь мир затаил дыхание. На реке Йорк канонерки приблизились к берегу, готовые влить голоса своих пушек в общий хор. Ветерок шевелил вымпелы кораблей и уносил дым их паровых машин к востроку, за реку.

Семью сотнями метров глубже артиллерийских позиций в чудом избежавшем топоров сосновом бору обретала форму странная жёлтая штука. Вокруг неё суетились солдаты. Одни лили серную кислоту из оплетённых бутылей в чаны, заполненные железной стружкой; другие качали огромными насосами образующийся водород по прорезиненным рукавам в жёлтую оболочку, медленно поднимавшуюся над линией деревьев. Надувать шар начали ещё в сумерках, а к рассвету его уже требовалось удерживать у земли трём десяткам бойцов. В корзину забрались двое: профессор Лоуи, знаменитый аэронавт, чьи навыки требовались для управления аппаратом, а также генерал Хейнцельман, который должен был опытным военным глазом оценить масштабы причинённых артиллерией северян разрушений и доложить по телеграфу МакКлеллану, когда мятежники побегут в панике. Профессор Лоуи проверил телеграфное оборудование и отдал наземной команде приказ отпускать шар.

Профессор Лоуи и генерал Хейнцельман

Медленно, будто встающая из-за леса жёлтая луна, шар пошёл вверх. Пятьсот метров каната, намотанного на барабан лебёдки, связывали его с землёй. Обычно подъём шара вызывал со стороны противника ураган артиллерийской стрельбы, но нынешним утром не прозвучало ни единого выстрела.

— Молятся, что ли? — фыркнул профессор Лоуи.

— Им сегодня стОит. — буркнул Хейнцельман, барабаня пальцами по борту корзины. Он побился об заклад с начальником штаба, что от мятежников останутся рожки да ножки уже через десять часов, а не через двенадцать. Корзина трещала и раскачивалась, но полёт Хейнцельман находил весьма любопытным и необычным. Гораздо интереснее морской прогулки, это уж точно. Шар миновал двадцатиметровую отметку, и генерал направил подзорную трубу на запад, где дымное облако стояло в небе над вражеской столицей.

— Вижу змеиное гнездо, профессор! — известил он Лоуи.

— Ничего, генерал, скоро мы гадюк оттуда выкурим!

Хейнцельман перевёл трубу ближе, на раскинувшиеся, казалось, прямо под корзиной позиции конфедератов. Ощущение при этом было неописуемое. Наверно, так Господь озирает землю из горних высей. Хейнцельман видел вражеские батареи, ведущие к укрытиям окопы, палатки за земляными брустверами. Война никогда больше не будет прежней, думал генерал, с тех пор, как малейшие детали обороны противника стало возможно рассмотреть с воздуха. Хейнцельман направил подзорную трубу на крупнейшую из вражеских батарей. Артиллерия северян не откроет огонь, пока генерал Хейнцельман не отчитается о том, что готов вести наблюдение. Пожалуй, решил генерал, можно докладывать.

— Пора связаться с землёй, профессор. — сказал он профессору.

— Костры не горят, генерал. Мятежники решили обойтись без завтрака? — профессор кивнул на череду крытых дёрном шалашей, перемежаемых редкими палатками. Курилась всего пара слабых дымков, и, насколько рассмотрел Хейнцельман, не дымила ни одно труба на крышах артиллерийских укрытий позади батарей южан.

Хейнцельман вгляделся в пушечные позиции внимательнее. На флагштоке трепетал стяг Конфедерации, но артиллеристов видно не было. Может, в ожидании бомбардировки они попрятались по убежищам? Генерал порыскал трубой по вражеским позициям. Нашёл коновязи, нашёл примятую колёсами пушечных передков траву… Людей не нашёл ни единой живой души.

— Что передаём? — деловито осведомился Лоуи, держа руку на ключе телеграфного аппарата, связывавшего наблюдателей по проводу с землёй, где находился другой аппарат, с которого донесения воздухоплавателей отсылались непосредственно в штаб МакКлеллана.

МакКлеллан находился в постели, ещё с вечера великодушно дозволив пушкарям начинать без него. Адъютант разбудил генерала спустя два часа после восхода солнца:

— Сэр, у нас рапорт с шара.

— Ну? — неприветливо буркнул генерал, продирая глаза.

— Враг бежал, сэр.

МакКлеллан, хмурясь, бросил взгляд на прикроватный столик, где стояли часы, сел, открыл ставню окна. Щурясь от хлынувшего в комнату света, повернулся к адъютанту:

— Что-что?

— Вражеские укрепления, сэр, пусты.

Адъютант, Луи-Филипп-Альбер Орлеанский, граф Парижский, прибывший в духе Лафайета помочь Америке обрести единство, на секунду усомнился в чистоте своего произношения.

— Мятежники отступили, сэр. — сказал он медленно, тщательно выговаривая каждое английское слово, — Укрепления пусты.

Луи-Филипп-Альбер Орлеанский, граф Парижский. Пиар-войну в Европе Север выиграл ещё до начала военных действий: в армию федералов приехало записываться огромное число добровольцев из Старого Света, причём, как аристократов, вроде Луи-Филиппа и его брата, так и представителей противоположного лагеря — ветеранов европейских революций середины XIX века.

— Кто сказал? — гневно рявкнул МакКлеллан.

— Генерал Хейнцельман и профессор Лоуи, сэр. С воздушного шара.

— Они бредят. Бредят! — раскипятился генерал.

Что за глупости? С какой стати мятежникам отступать? Этой ночью они палили из своих пушек; вспышки прорезали мглу, как молнии; взрывы гремели над подтопленными лугами… Генерал зло захлопнул ставню и жестом выдворил аристократа-адъютанта за дверь. Внизу стучал аппарат, принимая новые донесения от воздушных наблюдателей, но МакКлеллан ничего не желал слушать. Он желал спать.

— Разбудите меня в восемь, — приказал генерал Луи-Филиппу, — Пусть наша артиллерия начинает.

— Да, сэр. Конечно, сэр. — пятясь, адъютант выскочил из генеральской спальни и лишь тогда позволил себе подивиться тупости начальника.

Артиллеристы ждали. Позади них, за деревьями, на привязи болтался высоко в небе воздушный шар. Солнце скрылось за тучами, и по прорезиненной оболочке застучали капли дождя. Десяток иностранных атташе и столько же корреспондентов собрались на крупнейшей из батарей федералов, но приказ открыть огонь всё не поступал.

Вместо этого в сторону укреплений южан робко выдвинулся кавалерийский разъезд. Выдвинулся россыпью на случай, если враги никуда не делись и жахнут шрапнелью или картечью. Каждые десять шагов разъезд останавливался, и офицер оглядывал оборону врага в подзорную траву, пока лошади жадно щипали сочную зелёную траву, выросшую без помех на полоске земли между двумя армиями.

Разъезд приблизился к линии укреплений, и стали видны часовые, бдительно стерегущие редуты. Стерегущие даже после попадания в их тела пуль, выпущенных кавалеристами разъезда. Стойкость часовых объяснялась просто: тела их были сделаны не из плоти и крови, а из соломы. Ночью генерал Джонстон отвёл бойцов Магрудера к Ричмонду. Войска ушли тихо, бросив орудия, палатки, кострища и всё, что нельзя унести на себе.

Генерал МакКлеллан, в конце концов, поверивший в произошедшее, приказал преследовать противника, но к преследованию его войска готовы не были. Лошади конницы паслись распряжёнными, кавалеристы дрыхли в палатках или играли в карты. Воевать сегодня всерьёз готовились только артиллеристы, но их цели растворились в ночи.

Дождь усилился, когда северное воинство, наконец, собралось с силами и заняло брошенные позиции южан. Кавалерия оседлала коней, но, не получив подтверждения приказу о погоне, с места так и не сдвинулась. МакКлеллан тем временем составлял депешу в Вашингтон. Йорктаун, рапортовал генерал, пал, едва лишь северное войско поиграло мышцами. Однако, предупреждал МакКлеллан, сто тысяч мятежников при пятистах пушках отступили, по всей вероятности, к Ричмонду, битва за который унесёт немало жизней. К счастью, как писал генерал, сегодня Господь улыбнулся Северу, даровав бескровную победу.

Солдаты Магрудера преспокойно маршировали на запад, а генерал-майор МакКлеллан за поздним завтраком торжественно оповестил адъютантов:

— Мы одержали победу, джентльмены. Возблагодарим за это Всевышнего.

На веранде прогнившего от сырости дома д’Эмон дал Старбаку последние наставления. Дождевая вода с шумом протекала сквозь дыры в прохудившихся водосточных трубах, каскадом лилась с крыши подъезда для экипажей, просачивалась сквозь густую листву деревьев, собиралась в луже на песчаной дорожке, где мокла древняя коляска д’Эмона. Блестела в свете фонарей веранды позолота на втулках колёс.

— Экипаж отвезёт вас к вашим дамам, ИСПРАВИТЬ ВЫШЕ ДАМУ НА ДАМ!!! — последнее слово д’Эмон выделил лёгким изгибом губ, — Только постарайтесь управиться до полуночи. На этот час у вас назначено рандеву с проводником. Тайлер его фамилия. Вот ваши документы.

Д’Эмон протянул один из таких знакомых Натаниэлю паспортов на коричневой бумаге и добавил:

— Обратно вас тоже Тайлер проведёт. Буде, конечно, вы вернётесь.

— Вернусь, сэр.

— Если будет, куда возвращаться. Слышите? — старец махнул рукой в сторону дороги, проходящей за забором.

Оттуда доносился скрип колёс и стук копыт. Бегство из Ричмонда началось сразу, когда весть об оставлении Йорктауна достигла столицы. Те, у кого водились деньги, нанимали кареты и телеги, нагружали их имуществом и ехали к южным границам штата. Те, у кого в кармане было пусто, закапывали ценности на задних дворах. Передние официальных учреждений полнились ящиками с документами, ждущими отправки в южнокаролинскую Коламбию, назначенную столицей Конфедерации в случае захвата врагом Ричмонда. В депо Ричмонд-Питерсбергской ветки железной дороги на Бирд-стрит стоял под парами локомотив с подцепленными бронированными вагонами для эвакуации золотого запаса. Супруга президента, по слухам, то ли увезла, то ли собиралась увозить детей подальше от кровожадных янки.

— С неё станется. — кисло хмыкнул, услышав об этом, д’Эмон, — Что возьмёшь с воспитанницы рыботорговки?

Сейчас, дождливым вечером, старец хотел удостовериться лишний раз, что составленное им подложное донесение, сообщающее о неисчислимых полчищах, сосредоточенных южанами под Ричмондом, надёжно зашиты в пояс брюк Старбака, и Старбак подтвердил:

— У меня оно, сэр. У меня.

— Благослови вас Господь. — коротко напутствовал его д’Эмон и ушёл в дом.

Старбак запахнул шинель Оливера Венделла Холмса, нахлобучил шляпу и двинулся к экипажу. Натаниэль был безоружен. От сабли он избавился после первого же боя, винтовку отдал сержанту Труслоу, а револьвер с щёчками из слоновой кости, снятый с трупа Итена Ридли, украли, пока он сидел за решёткой. Собственно, от пистолета Старбак сейчас не отказался бы, но д’Эмон отсоветовал:

— Ваша цель — благополучно миновать боевые порядки обеих сторон, а не закончить свои дни на суку, будучи принятым в горячке за соглядатая. Идите спокойно, держите руки на виду, в случае чего же врите, как адвокат.

— Это как?

— От чистого сердца, Старбак. Горячо веря в то, что ваши слова — истина Господня. Так это или нет, неважно. Если правда может повредить клиенту, ни один адвокат не станет озвучивать её в суде. Ложь во имя спасения шкуры клиента — добро, а ваша ложь спасёт шкуру целому государству, и я страстно надеюсь, что вы жаждете спасти это государство так же сильно, как и я сам.

Негр-кучер д’Эмона, закутанный в несколько плащей, с головой, покрытой полотняным дождевиком, спросил с облучка Натаниэля:

— Куда едем, масса?

— Давай вниз по Маршалл-стрит. Я скажу, где остановиться.

Сиденья конского волоса в коляске были скрипучими, кое-где из них выбивалась колючая набивка. Старбак открыл шторку потайного фонаря, слабо освещавшего внутренность возка, и подкурил сигару. Катилась коляска медленно, так как с наступлением ночи поток беженцев не поредел. Миновав Тринадцатую улицу, Старбак приказал кучеру подъехать к Медицинскому колледжу. Он нарочно выбрал уголок, достаточно удалённый от того места, куда стремился попасть, чтобы кучер не мог потом доложить хозяину, куда заезжал Старбак.

— Здесь жди. — сказал Натаниэль негру, выбираясь наружу.

Пройдя пешком два квартала, он свернул на Двенадцатую. Искомый им дом находился в дальнем конце Клей-стрит. Вернее, не дом, а усадьба, наверно, самая роскошная в Ричмонде. Приближаясь к ней, Натаниэль невольно замедлил шаг. Не знал он, как подступиться к задуманному.

Ловушка, подготовленная д’Эмоном, была проста и надёжна. Да вот беда — Натаниэль не хотел, чтобы в неё попался Адам. Если, конечно, предателем являлся Адам. Доказательств Старбак не имел, но, на его взгляд, неприятие Адамом войны между Севером и Югом вполне могло толкнуть его на предательство, благо тесное общение с Джеймсом предоставляло для того уйму возможностей.

Да и можно ли было назвать это предательством? Адам (если всё же шпионом был он) просто хранил верность стране, в которой родился. Так же и Старбак хранил верность их давшей трещину дружбе. Пусть не прошла их дружба испытания на прочность, не мог Старбак хладнокровно отдать на заклание Адама. Натаниэль намеревался его предупредить.

Поэтому он поднялся на крыльцо городской усадьбы Фальконеров и потянул бронзовую рукоять, отозвавшуюся где-то в глубинах здания звоном. Когда-то Старбак жил здесь, в те далёкие времена, когда Вашингтон Фальконер был ему покровителем, а не врагом.

Дверь открылась. Служанка по имени Полли вгляделась в промокшего человека на крыльце:

— Мистер Старбак?

— Привет, Полли. Я надеялся застать дома молодого хозяина.

— Его нет, масса. — сказала служанка и испуганно загородила собой дверной проём, заметив, что гость шагнул вперёд.

— Всё в порядке, Полли. — остановился Натаниэль, — Я просто хотел бы написать ему записку.

— Нет, масса. — потрясла курчавой головой девушка, — Сказано вас не пускать. Мистером Адамом сказано.

— Мистером Адамом? — опешил Старбак.

Он не удивился бы, услышав, что приказ исходил от Вашингтона Фальконера, но от Адама?

— Если вы объявитесь, молодой хозяин приказал вас «гнать в шею». — сконфуженно подтвердила Полли, — Извините.

— Да ничего, Полли. — улыбнулся ей через силу Старбак.

Он заметил, что с богато украшенной лестницы за спиной негритянки исчезли картины. На том месте, где, как помнил Натаниэль, висел портрет сестры Адама Анны, сейчас белел квадрат невыгоревших обоев.

— А где мистер Адам, Полли? Мне надо с ним поговорить. Это очень важно.

— Здесь его нет, масса.

Она взялась за дверь, намереваясь её захлопнуть, но позади неё кто-то звучно сказал:

— Адам в действующей армии.

Голос был женский и принадлежал даме, силуэт которой обрисовался в дверях гостиной у подножия лестницы.

— Весьма обязан вам, мэм. — склонил голову Старбак, — Он с бригадой его отца? Или с генералом Джонстоном?

— С Джонстоном.

Говорившая вышла на свет. Джулия Гордон. Старбак снял шляпу.

— С момента оставления Йорктауна, — продолжала Джулия, — такое чувство, что у наших военных каждый офицер на счету. Вы как считаете, мистер Старбак, нам пора спасаться от мести северян?

— Не знаю, мисс Гордон. — струйки дождевой воды стекали по лицу Натаниэля.

— И я не знаю. Адам ничего не пишет, всё покрыто мраком тайны. Почему вы мокнете под дождём?

— Не пускают, мисс Гордон. Запрещено.

— Пустяки, Боже мой. Пустите его, Полли. Я никому не скажу, если вы не скажете.

Полли поколебалась, потом улыбнулась и широко распахнула дверь. Старбак шагнул через порог, накапав на половик. Полли приняла у гостя шинель и шляпу, пристроив их на стремянку, которой, очевидно, пользовались при снятии со стен портретов. Холл опустел: исчезла изысканная мебель европейской работы, исчезли турецкие ковры, даже золочёная люстра над лестницей.

— Всё упаковано и отправлено в Фальконер-Куртхаус. — верно истолковала взгляд Старбака Джулия, — Там, как думает генерал Фальконер, имуществу ничего не грозит. Положение, значит, хуже некуда, так ведь?

— Север закрыл вербовочные пункты. — сообщил ей Старбак, — Вам это о чём-нибудь говорит?

— Говорит о том, что мы проиграли.

Старбак усмехнулся:

— А, может, о том, что мы ещё не начинали драться по-настоящему?

Джулии его бравада понравилась. Она жестом пригласила его в гостиную, из которой вышла:

— Зайдём в комнату? Пусть Полли не тревожится, что кто-то вас увидит и донесёт генералу о её непослушании.

Гостиная освещалась двумя газовыми рожками. Мебели почти не было, только книжные шкафы стояли на своих местах, да посреди комнаты, окружённый корзинами и ящиками, красовался кухонный стол. Старбак поймал себя на том, что ему непривычно слышать, как Вашингтона Фальконера зовут «генералом», но, да, он стал генералом, то есть ещё более могущественным врагом, чем был.

— Перебираю их фамильную библиотеку, — объяснила Джулия, — Генерал не хочет волочить все книги за город, только самые ценные. Вот я и отбираю эти «самые ценные».

— Разве не все они ценны?

Джулия подала плечами:

— Солидные переплёты, но книги, в основном, ничем не примечательны. — она наугад взяла том из стопки на столе, — «Становление Голландской республики» Мотли. Отнюдь не библиографическая редкость, не правда ли, мистер Старбак? Я откладываю книги в дорогих переплётах или с цветными вкладками.

— Разбираетесь в книгах?

— Не сказала бы, но разбираюсь всяко лучше нашего генерала. — с намёком на улыбку ответила Джулия.

Сегодня она была одета в тёмно-синее хлопчатобумажное платье с глухим воротом и кринолином. Чтобы не извозить рукава в пыли, девушка натянула на предплечья холщовые нарукавники. Чёрные волосы она высоко заколола, но несколько локонов выбились и ниспадали на лоб. Выглядела Джулия, подумал Старбак, очень привлекательно. Подумал и устыдился. Невеста Адама, как-никак.

— А почему вы не уехали, мисс Гордон?

— Куда? Мамины родители в Питерсберге, а он, если падёт Ричмонд, недолго продержится. Генерал пробубнил нечто, что при желании можно было бы счесть приглашением в Фальконер-Куртхаус, но о транспорте не заикнулся. Катафалки бедного мистера Сэмуорта реквизированы для военных нужд, наш нехитрый скарб везти не на чем, а мама добро не оставит, хоть и добра-то с гулькин нос. Поэтому мы в Ричмонде со страхом ждём янки. — она взглянула на часы в простом жестяном корпусе, принесённые сюда, похоже, из помещений прислуги, — У нас мало времени, мистер Старбак. Скоро придёт мой отец, чтобы проводить домой. Примите мои извинения.

— Извинения? — удивился Старбак, — Извинения за что?

Она посмотрела ему в глаза:

— За ту ночь в госпитале.

— Да не за что извиняться.

— Есть за что. — возразила Джулия твёрдо, — Американское Общество Евангельского Просвещения Бедных создано, чтобы нести Слово Божье всем бедным, включая и девушек, подобных вашей подруге.

Старбак улыбнулся:

— Ну, я бы не назвал её бедной.

Замечание позабавило Джулию, и она улыбнулась:

— Но вы же с ней дружны?

— Да.

Джулия повернулась к столу и, не переставаяя говорить, принялась сортировать книги:

— Нам нравится думать, что мы в точности следуем заветам Хритса, однако в ту ночь, как мне кажется, Иисус был с вами, а не с нами.

— Нет, наверно… — неловко запротестовал Натаниэль.

— А я полагаю, что да. Адам запретил мне даже упоминать при нём о событиях той ночи. Запретил МНЕ, мистер Старбак! — она не скрывала негодования, — Произошедшее очень его смутило. Он весьма озабочен тем, чтобы не обидеть мою матушку, видите ли. То, что он при этом может обидеть меня, волнует его гораздо меньше!

Она раскрыла книгу, обтерев предварительно с переплёта пыль:

— «Очерки» Маколея… Пожалуй, нет. Вашу подругу надолго выбило из колеи случившееся?

— Да нет, наверно.

— Бэйнс. «Христианская жизнь». Сомневаюсь, что той ночью мы руководствовались изложенными Бэйнсом заповедями. Смотрите, страницы даже не разрезаны. Едва ли она генералу пригодится. — она положила книгу обратно на стол, — Вашу подругу не оскорбит, если я её проведаю?

Вопрос застал Старбак врасплох, и ответил он не сразу:

— Наоборот, ей будет приятно.

— Я пыталась поговорить с Адамом, но он и слышать об этом не хочет. По его мнению, скверна прилипчива, а женщине запятнать репутацию легче, чем мужчине. Вы с ним согласны?

— Наверное, мисс Гордон…

— Я могу понять мою матушку. Она уж точно возражала бы против такого визита. Но Адам?

— Может, он полагает, что жена Цезаря должна быть вне любых подозрений?

Джулия засмеялась. Смех осветил её лицо, и Старбак вновь испытал укол совести.

— Считаете Адама Цезарем? — подначила его девушка.

— Считаю, что он хочет, как лучше. — нейтрально сказал Старбак.

Джулия фыркнула:

— Откуда ему знать, что для меня лучше? Я сама не уверена в том, что знаю это. Я хочу быть сестрой милосердия, мама против, а Адам боится с ней спорить.

Бросив в сердцах книгу Бэйтса к «Очеркам» Маколея, она добавила:

— Адам не знает даже, чего сам хочет, что уж обо мне говорить… — взяв в руки томик в тёмно-красном кожаном переплёте, Джулия задумалась, — «Эйренарха» Ламбарда… Книге больше двух веков, а состояние идеальное. Вы уверены, что Адам знает, что для меня лучше, мистер Старбак?

— Надеюсь на это. Вы же собираетесь пожениться.

— А мы собираемся? — с вызовом осведомилась она, — Адам намерен подождать.

— Ну, война же закончится когда-нибудь.

Она в ответ звонко рассмеялась, и возникшая на миг атмосфера доверительности рассеялась, как дым.

— Адам точно так и повторяет, а мне ничего не остаётся, как подтверждать его правоту.

Джулия положила в корзину сочинение Ламбарда. Пламя газовых рожков померкло, а потом ярко вспыхнуло.

— Постоянно так происходит. Издержки цивилизации. — прокомментировала девушка, — Вы, как я поняла из вашего разговора с Полли, хотели видеть Адама?

— Да. И срочно.

— Хотела бы вам помочь. Его вызвал к себе генерал Джонстон, а куда, я, к сожалению, сказать не могу. Он, вероятно, там, где гремят пушки, так что послушайте, где громыхает, и двигайтесь в том направлении. Не ошибётесь. Может, я смогу ему передать весточку от вас. Рано или поздно Адам вернётся в город, а, может, адрес пришлёт, куда ему написать.

Старбак задумался. С паспортом или без оного бродить по тылам армии в поисках штабного адъютанта ему никто не даст. Проще и вернее воспользоваться помощью Джулии.

— Только не письмом. — вслух сказал он.

— Нет? Почему? — заинтересовалась девушка.

Письма, как было известно Старбаку, вскрывались и просматривались, а он не хотел привлекать к Адаму внимание людей вроде Гиллеспи.

— При личной встрече, но именно при личной, передайте ему, что я настоятельно советую ему прекратить любую переписку с моим… — Натаниэль хотел сказать «братом», но решил выразиться более расплывчато, — …моим семейством. Понимаю, что звучит совет туманно, объясню при случае тет-а-тет.

Джулия несколько секунд смотрела на него молча, затем заключила:

— Звучит действительно туманно.

— Боюсь, что для вас таковым оно и останется.

Джулия вновь склонилась к книгам:

— Адам говорил, что вы попали в тюрьму?

— Сегодня выпустили.

— Значит, вы невиновны?

— Чист, как падающий снег.

— Правда? — улыбнулась Джулия. Долго сохранять серьёзность она, похоже, не могла, — В газетах писали, будто вы брали взятки. Я рада, что это оказалось поклёпом.

— Это не поклёп. Взятки я брал. Да все берут.

Джулия отложила книгу, которую взяла в руки и удостоила Натаниэля нового внимательного взгляда:

— Ну, по крайней мере, в нечестности вы честны. Чего не скажешь о дружбе. Адам запретил нам общаться с вами и вашей подругой, вы запрещаете ему общаться с вашей роднёй. Нам, что, всем хранить обет молчания? Так я собираюсь его нарушить, навестив вашу подругу мисс Ройал. В какое время к ней лучше придти?

— Ближе к полудню, полагаю.

— Под каким именем мне её спрашивать?

— Настоящее её имя Салли Труслоу, но, наверно, лучше спрашивать мисс Ройал.

— «Труслоу»… — Джулия записала фамилию Салли, адрес на Франклин-стрит и покосилась на часы, — Сейчас придёт мой отец. Надо успеть вывести вас до его появления, чтобы он не терзался относительно степени моей осквернённости после общения с вами. Может быть, когда-нибудь жизнь вновь нас с вами сведёт?

— Очень на это надеюсь, мисс Гордон.

В холле Старбак натянул мокрую шинель:

— Вы поняли, что передать Адаму, мисс Гордон?

— Чтобы он не переписывался ни с кем из членов вашей семьи.

— И, умоляю, никому не слова. Только Адаму. И ни в коем случае не письмом…

— Мистер Старбак, необходимость повторять мне по два раза что-либо отпала с тех пор, как я повзрослела.

Старбак виновато улыбнулся:

— Простите, мисс Гордон. Сказывается солдатчина.

С улыбкой на устах он вышел в дождь. Милое лицо Джулии стояло у Старбака перед глазами, он замечтался и едва не попал под едущий на восток фургон. Негр-возчик успел окриком предупредить пешего ротозея и щёлкнул кнутом над холками коней. Фургон был с верхом набит мебелью, прикрытой куском просмоленной парусины.

Старбак шагал от одного пятна света уличного фонаря к другому, а в груди было до странности пусто. Он мог хорохориться перд Джулией, утверждая, что Юг ещё не начал драться по-настоящему, но думал сам иначе. Война, по всей видимости, кончена; бунт почти подавлен, север почти победил. Старбаку, присоединившийся, на свою беду, к стороне побеждённой, представился шанс начать жизнь заново. Он остановился и оглянулся на усадьбу Фальконеров. Миг прощания. Долгий отрезок его жизни, начало которому положила завязавшаяся в Йеле дружба, а конец — бегство в ночи. Что ж, рассудил Натаниэль, во всяком случае, он прощается с этим куском жизни без сожаления и стыда, сохранив самоуважение. Его друг от него отказался, но он нашёл в себе достаточно благородства, чтобы не предать былую дружбу, и предупредил Адама. Адам не будет вздёрнут на виселице, он женится на Джулии и будет жить долго и счастливо.

Старбак резко отвернулся от дома Фальконеров и поспешил туда, где его ждала коляска д’Эмона. Улицы оглашали ругань возчиков и грохот окованных железом колёс по брусчатке. Внизу, в долине, железнодорожный состав разводил пары, нагоняя тоску свистком. Рабы и слуги грузили в вагоны чемоданы с баулами, кричали дети. Где-то на востоке, скрытое ночью и расстоянием, вражеское войско надвигалось на город, и Старбак озаботился собственным спасением.

Он вошёл с чёрного хода в кухню, где чернокожие Грейс и Чарити жарили оленину на отдраенной грифелем плите. Рабыни завизжали было, но, разглядев, кто к ним вломился, засыпали Натаниэля градом вопросов, попутно охая и ахая по поводу его худобы и состояния одежды.

— Отощал-то как! — причитала Грейс, — Кожа да кости!

— Да, не хватало мне вашей стряпни. — признался Старбак и сказал, что пришёл повидаться с мисс Труслоу, — Она занята?

— Занята? Занята с мертвецами! — неодобрительно и загадочно отрезала Грейс.

Объяснять ничего не стала, скинула передник и, наскоро пригладив курчавые волосы, умчалась наверх. Спустя пять минут она вернулась с докладом, что Старбаку велено подниматься к Салли в комнату, но воспользоваться задней лестницей.

Спальня Салли находилась на третьем этаже с окнами на запущенный сад и хозяйственную пристройку. Старбак нашёл взглядом тёмное окно своего бывшего пристанища и отвернулся. Стены комнаты Салли были оклеены элегантными обоями в бледно-зелёную полоску, кровать украшал зелёный же балдахин. На каминной полке стояла позолоченная ваза с засушенными цветами. На стенах висели пейзажи в лакированных рамах. Освещали комнату два газовых рожка, но свечи, на случай отключения подачи газа, тоже имелись. Не комната — воплощение американского идеала домашнего уюта; комната, которой могла бы гордиться, например, мать Натаниэля.

Дверь открылась, и внутрь влетела Салли.

— Нат! — она ринулась к нему на шею и принялась целовать, — О, Боже! Я с ума сходила от беспокойства! Пыталась тебя найти, в тюрьму ходила, клиентов просила помочь, но всё без толку…

— Ну, вот он я. Всё хорошо. — мягко прервал её Старбак.

— Ты похудел.

— Будет куда отъедаться. — ухмыльнулся он и повернул голову к полуоткрытой двери, через которую снизу донёсся взрыв хохота.

— Вызывают духов. — скривилась Салли.

Отпустив, наконец, Старбака, она сняла с причёски шиньон, положила на туалетный столик. Без фальшивых кудряшек она сразу стала моложе и проще.

— Нарезались в дымину и вызывают призрак Джорджа Вашингтона посоветоваться, — презрительно объяснила Салли, — Янки близко, и все хлещут виски, как индейцы.

— Все, но не ты?

— Миленький, в моём ремесле если хочешь срубить деньжат — забудь, как пахнет спиртное. — она подошла к двери, заперла её, потом спохватилась, — Ой, а ты, может, вниз хочешь пойти? Ко всем?

— Нет, я заскочил ненадолго.

Она напряглась:

— Ты уходишь? Куда?

Он показал ей паспорт:

— К янки.

Взгляд её стал колючим:

— Будешь сражаться за Север, Нат?

— Нет. Да и никто ни с кем сражаться не будет, Салли. Сукины дети выиграли. Они так уверены в победе, что закрыли вербовочные конторы. Понимаешь?

— Понимаю. Уверены в победе. И что? Когда это янки были в чём-то не уверены? Чёрт, на то они и янки. Надутые и самовлюблённые, учащие курицу яйца нести, но пока я что-то не видела на Франклин-стрит ни одного их солдата. А мой папаша любит повторять, что рано коптить свиной окорок, если свинья ещё визжит.

Салли взяла из хумидора на столе две сигары, подкурила их от газа, передала одну Натаниэлю и уселась на коврик у камина, зашуршав юбками. Она была одета в платье из белого шёлка с открытыми плечами, поверх которых она накинула вышитую жемчугом кружевную шаль. В ушах у неё сверкали серьги с жемчугом же, и нитка жемчуга обвивала шею.

— Ты пришёл попрощаться?

— Нет.

— Тогда зачем? За этим? — она кивнула на кровать.

— Нет.

Внизу звенели бутылками и пьяно гоготали.

— Весёленький спиритический сеанс. — ухмыльнулся Старбак.

Последнее время спиритизм был очень популярен в Ричмонде. С пеной у рта осуждаемый со всех церковных кафедр, он давал надежду семьям погибших на то, что дорогой им человек обрёл достойное посмертие.

— Разве это сеанс? — наморщила нос Салли, — Залили зёнки и дрыгают стол ногами.

Она помолчала и выжидательно взглянула на Старбака:

— Так зачем ты пришёл, Нат?

Старбак глубоко вздохнул. Адама он предупредил, теперь предстояло другое, не менее важное дело.

— Помнишь ночь в госпитале? Ты говорила, что хочешь быть, как все. Просто, как все. Магазинчик открыть, а? Так пойдём со мной. По этому паспорту мы пройдём за линию фронта. — в последнем Натаниэль не был уверен, зато был уверен в том, что без Салли, если она откажется, он никуда не пойдёт, — У меня есть разрешение, потому что я кое-что делаю для правительства.

Салли нахмурилась:

— Для какого правительства? Нашего?

— Я должен доставить письмо, — видя, что она всё ещё подозревает его в намерении драться за Север, добавил, — В Ричмонде есть шпион, очень опасный. Они хотят его поймать с моей помощью. Для этого мне надо доставить на Север письмо.

— И они разрешили тебе не возвращаться? — уточнила Салли.

— Ну, не совсем… — уклонился от прямого ответа Старбак.

Он и так открыл Салли больше, чем должен был, и не знал, как рассказать остальное: об Адаме, которого посчитал шпионом; о мысли не возвращаться в Ричмонд, чтобы не обрекать друга на виселицу. Старбак подумывал доставить письмо и уехать вместе с Салли куда глаза глядят, предоставив армиям мериться силами без него. Конфедерация продержится ещё месяц, может, два, а, когда дом рушится, лучше сбежать загодя, чтобы не раздавило обломками.

— Бери то, что успела накопить, — сказал Натаниэль, — и поехали на Север. Можно в Канаду, можно в Мэйн. Откроешь галантерею. А, хочешь, на запад рванём?

Он засопел, злясь, что выражается так сбивчиво и путано:

— В общем, ты сможешь начать всё сначала, а я за тобой присмотрю.

— За мои деньги?

— У тебя и моих там наберётся горсть. Пусть не очень много, но нам хватит. Чёрт, Салли, мы можем поселиться, где захотим! Только ты и я.

Она подымила сигарой, настороженно глядя на Старбака:

— Ты предлагаешь мне руку и сердце, Нат Старбак?

— Ну да!

— Ох, Нат. — улыбнулась Салли, — Ты же уже решил бежать, так и беги один.

— Я не решил. — угрюмо буркнул он.

Не заметив того, что сделала ему больно, она продолжила:

— Иногда я очень хочу замуж, а иногда нет. И когда хочу, видит Господь, тебя я в мужья хочу больше, чем кого-то ещё. — она одарила его сконфуженной улыбкой, — Только ты от меня устал.

— Нет.

— Тсс… — она приложила палец к его губам, — Я помню, как ты смотрел на ту библейскую девицу в госпитале. Тебе в жёны нужна девица твоего круга, Нат.

— Это не так.

— Так, миленький, так. Мы с тобой добрые друзья, но семейной четы из нас не получится.

— Салли!

— Тише, Нат. Война меня не касается. Придут янки, я буду плевать в них. Плевать и обирать до нитки. Я не знаю, что будет дальше, но бежать… Нет, я никуда не побегу.

— Я не бегу. — возразил он, сознавая, как неубедительно звучат его слова.

Она помолчала и нежно сказала:

— Послушай, Нат, я хорошо знаю таких парней, как ты. Ты не привык жить, преодолевая трудности. Тебя надолго не хватит, — на этот раз она увидела, что задела его самолюбие и, протянув ладонь, коснулась щеки Натаниэля, — Может, я ошибаюсь. Я забыла, что Юг — моя родина, но не твоя… Понимаешь, рано или поздно приходит срок слезть с отцовских плеч и встать на собственные ноги. Так мой папаша повторяет. А я не из тех, Нат, кто всю жизнь перелазит с одного загривка на другой.

— Я…

— Не кипятись, миленький. Насчёт победы янки… Ты же сам говорил, что их пятеро надо, чтобы убить одного нашего?

— Я просто расхвастался.

— Как все мужчины, — она улыбалась, — Только не забывай, свинья ещё визжит, миленький. Мы ещё не разбиты.

Старбак растерянно попыхтел сигарой. Он почему-то и мысли не допускал, что Салли откажется с ним идти. Ему рисовалась идиллическая картинка их совместного бегства от бед и забот этого мира.

— Нат, а чего ты хочешь? По-настоящему?

— Ну, этой зимой я был счастлив. Командовал своей ротой. Мне нравится быть солдатом.

— Так добивайся того, что тебе по душе. Мой папаша считает, что мир никому ничего не должен, и, коль тебе что-то надо, пойди и вырасти это или, на худой конец, укради. Ты честно послан, чтобы шпиона могли словить?

— Честно.

— Так иди, миленький. Пообещал — сделай. Только если ты решился слинять после этого, линяй без меня. — она приблизилась к нему и поцеловала, — Но если всё же решишь вернуться, я буду здесь. Я — твоя должница.

Ради Салли Натаниэль прикончил Итена Ридли, и она никогда этого не забывала. Бросив в камин окурок сигары, осведомилась по-деловому:

— Деньги твои тебе отдать?

Он покачал головой:

— Нет, не надо. — он помялся, — Можешь сделать для меня кое-что?

— Смогу — сделаю.

— Напиши отцу.

— Папаше? — сжалась она, — Зачем? Ему только цидулок от меня не хватает!

— Не хватает. Поверь.

— Но я же пишу ещё через пень-колоду. — Салли покраснела, стыдясь недостатка грамотности.

— Он тоже читака тот ещё. — успокоил её Старбак, — Просто напиши ему, что я вернусь. Обязательно напиши ему, что я вернусь. Во что бы то ни стало вернусь до лета ещё.

— А Фальконер? Выродок же не потерпит тебя в Легионе?

— Справимся и с Фальконером.

Салли засмеялась:

— Минуту назад, Нат, ты собирался бежать без оглядки в Канаду, а сейчас тебе сам чёрт не брат, не то, что генерал Фальконер? Конечно, я напишу папаше. Уверен насчёт денег?

— Пусть у тебя хранятся.

— Значит, ты вернёшься?

Он усмехнулся:

— Свинья ещё визжит, не так ли?

Просияв, она поцеловала его, поднялась, подошла к туалетному столику, прикрепила на место шиньон, расправила.

— Надеюсь, скоро увижу тебя, Нат.

— И я надеюсь. — глядя, как она выходит, вспомнил, — Салли, постой! Библейская девица!

— Что «библейская девица»? — повернулась она, держась за ручку двери.

— Она хочет навестить тебя.

— Меня? — изумилась Салли, — А зачем? Об Иисусе поболтать?

— Может быть. Ты не против?

— Если Иисус не против, мне бы с чего возражать?

— Она казнит себя за ту ночь в госпитале.

— За что казнить-то, я забыла и думать об этом, — фальшиво хохотнула Салли, но осеклась, — Нет, чёрт, вру. Не забыла. Хотела бы забыть. Пусть приходит. Глядишь, и я её чему научу.

— Чему, например?

— Как отличить настоящего мужчину от слюнтяя, миленький. — она подмигнула.

— Не очень-то резвись смотри! — запоздало воскликнул он, сам дивясь накатившему вдруг приступу заботы о Джулии, однако Салли его уже не слышала.

Старбак неспешно прикончил сигару. Убежать от хлопот не вышло. Значит, придётся ловить предателя? Где-то в ночи часы на церкви пробили время, и Натаниэль устремился во тьму.

— Это что? — Бельведер Делани гадливо, кончиками пальцев, поднял ассигнацию и прочитал надпись на ней, — «Приход Пойнт-Купи. Два доллара». Моя дорогая Салли, смею надеяться, эта купюра попала к тебе не в счёт оплаты твоих услуг?

— Очень смешно, — сказала Салли, отобрала у адвоката банкноту и положила в одну из куч кредиток на столике вишнёвого дерева, — Наш процент с карточных столов.

— И что же мне с этой бумажкой прикажешь делать? — осведомился Делани, выуживая банкноту обратно, — Смотаться в Луизиану и потребовать у псаломщика прихода Пойнт-Купи заплатить мне два доллара?

— Ты прекрасно знаешь, что их можно сплавить по сниженной стоимости в Обменный Банк. — ухмыльнулась Салли, вновь забирая у него банкноту и кладя обратно в недельную выручку заведения, — Карты нам принесли четыреста девяносто два доллара и шестьдесят три цента.

За карточными столами на первом этаже играли в ремиз и покер. Заведение брало свой процент с выигрышей. По негласному правилу картёжники могли расплачиваться любыми купюрами, но за пределами игровых столов заведение принимало только новые деньги северян, золото, серебро и ассигнации виргинского казначейства.

— Сколько же из этих четырёхсот девяносто двух долларов имеют хоть какую-то ценность? — спросил Делани.

— Половина где-то. — сморщилась Салли.

Остальные представляли собой смесь банкнот, выпущенных различными южными банками, муниципалитетами, даже купцами, с помощью печатного станка пытавшимися восполнить дефицит платёжных средств нового государства.

— «Банк Чаттануги», — прочёл Делани, вороша ассигнации, достал одну, — А это что за чудо, во имя Иеговы? Двадцать пять центов, напечатанные окружным правлением Джексона, Джорджия. Господи, Салли, да мы богаты! Купюра в целый четвертак!

Он бросил ветхую затёртую бумажку в груду прочих и поразмыслил вслух:

— Может и нам напечатать своих денежек?

— Почему бы и нет? — хмыкнула Салли, — Это же, наверно, полегче, чем ноги раздвигать, как я наверху.

Идея захватила Делани:

— Можно придумывать новые приходы, новые округи! Банки несуществующие основывать!

Всё, что могло приблизить конец Конфедерации, встречало горячую поддержку со стороны Бельведера Делани, а уж обрушение финансовой системы предопределило бы крах нового государства. Впрочем, денежные дела Конфедерации и без усилий Делани оставляли желать лучшего: цены росли, как на дрожжах, а купюры, выпущенные правительством (не говоря о местных денежных знаках округов и штатов) стремительно теряли стоимость, ибо единственное обеспечение, которое могло предложить обладателям банкнот государство — выплату в драгоценных металлах, но лишь спустя шесть месяцев после победы над Севером.

— Станок печатный в каретном сарае разместим. — соображал Делани, — Кто узнает?

— Кто-кто, печатник, например. — Салли не разделяла его энтузиазма, — Слишком много народу придётся задействовать, Делани. Слухи пойдут. У меня на каретный сарай другие планы.

— Любопытно. Какие?

— Затемнить. Ковры положить, стол, дюжину кресел поставить, и я обещаю тебе доходы от этой затеи выше, чем от моей кровати.

Делани непонимающе поднял брови:

— Обеды, что ли, давать думаешь?

— Дьявол, нет. Спиритические сеансы. Раззваниваешь по городу, что я — знаменитая медиумша, а дальше — держим ушки на макушке относительно ричмондских сплетен и берём по пять долларов за групповой сеанс и пятьдесят — за личную консультацию.

Салли осенило прошлой ночью, когда пьяные завсегдатаи устроили свой поддельный сеанс. Клиенты развлекались, но Салли заметила, что кое-кто из них воспринимал забаву всерьёз, ожидая от неё чего-то сверхъестественного. И Салли решила извлечь из чужих суеверий выгоду.

— Помощник нужен будет. — продолжила она, — По стенам стучать, звуки всякие потусторонние делать.

Предложение Салли Делани понравилось. Ткнув пальцем в потолок, он уточнил:

— А постельное ремесло, что же, бросишь?

— Буду больше денег заколачивать — мигом брошу. От тебя понадобится монета на отделку сарая. Если помещение будет выглядеть дешёвкой, народ туда не заманишь. Всё должно быть по высшему разряду.

— Ты — золото, Салли. Чистое золото. — от души похвалил её Делани.

Его еженедельные встречи с Салли доставляли ему море удовольствия. Её деловая хватка и житейская смётка внушали Делани глубокое уважение. Салли вела финансы заведения, вела скрупулёзно и честно. Для Делани роскошный бордель с претензией на элитарность был истинным золотым дном, поставляя, помимо денег, последние сплетни о южных политиках и высших командирах, и сплетни эти адвокат неукоснительно пересылал в Вашингтон, не утруждая себя, впрочем, проверкой посылаемых сведений. Регулярностью донесений, а не их правдивостью доказывал Делани свою преданность будущим победителям, и законник намеревался после триумфа Севера воспользоваться плодами своей верности на полную катушку. Предложение Салли могло увеличить как доходы от заведения, так и приток свежих сплетен. Делани сгрёб со стола свою долю выручки:

— А о чём судачат?

Салли махнула рукой в сторону окна, выходящего на забитую телегами и каретами улицу:

— Кому судачить-то? Судачить некому. У нас таким манером скоро клиентов не останется. Все сбегут.

— Эти сбегут, набегут новые. — хихикнул с намёком на северян Делани.

— Значит, удвоим цены. — мстительно заключила понявшая работодателя правильно Салли и поведала ему о закрытии северянами вербовочных пунктов.

— Ух ты, я об этом не слышал. — оживился Делани.

— Янки считают, что победили. — скорчила презрительную гримасу Салли.

У них есть на то все основания, подумал Делани, вслух спросив:

— И кто же из клиентов осчастливил тебя новостью насчёт вербовщиков?

— Не клиент. Нат.

— Старбак? — удивился Делани, — Он был здесь?

— Прошлой ночью. Его выпустили из кутузки.

— Об его освобождении я читал. И в «Экзаминере», и в «Сентинеле». Старбак в своей каморке? Зайду поздороваться.

— Зря ноги будешь бить. — Салли закурила сигару, — Нет его там. Ввязался чудик во что-то, не пойми во что…

Делани хорошо знал, насколько сильно привязана Салли к Старбаку, чтобы поверить в искренность её грубости.

— Это ты о чём? — полюбопытствовал адвокат.

— Жизнью своей он рискует, как последний дурень, вот о чём. — ответила Салли, — Поташил какое-то письмо к янки. Меня звал.

Делани, интуитивно почуяв, что из истории со Старбаком можно будет извлечь кое-что, небезынтересное вашингтонском друзьям, осторожно уточнил:

— Звал с собой к янки? Зачем?

— Не к янки. — поправила Салли, — Звал замуж. Ну, и к янки тоже.

— Замуж звал? У него безукоризненный вкус. — польстил с усмешкой Делани и Салли, и Старбаку, — Неужели ты дала ему от ворот поворот?

— Ну да. А он говорил, мол, откроем галантерейную лавочку в Мэйне…

Делани засмеялся:

— Моя дорогая Салли, в Мэйне тебе не понравится. Они живут в ледяных домах, жрут солёную рыбу и поют псалмы для развлечения. Бедный Нат. Буду скучать по нему.

— Недолго скучать придётся. Он возвратится. Не хотел, но когда я не пошла с ним, передумал. Письмо отнесёт и возвратится.

Делани сделал вид, что подавляет зевок:

— А что за письмо-то?

— Не сказал. От правительства вроде.

Она умолкла, но долго молчать не могла. Салли тревожилась о Натаниэле и мысли не допускала, что подвергает жизнь друга опасности, обсуждая его дела с Бельведером Делани. Адвокату она всецело доверяла. Он носил форму офицера Конфедерации и отличался от других хозяев борделей. Работающих у него девушек он никогда не бил, никогда не оскорблял, обходясь с ними, как с леди, заботясь, чтобы они были довольны и здоровы. У Салли не имелось оснований таиться от Делани, и она не таилась.

— Нат считает, что в Ричмонде засел шпион, хитрый и опасный. Все наши военные планы янки продаёт. Письмом шпиона можно как-то прижучить. Нат больше ничего не сказал, но и этого хватает. Олух Нат, олух и дубина. Ввязался в эту чепуху и закончит, как тот, которого подвесили сушиться в Кэмп-Дэвиде.

Казнь Вебстера в Ричмонде была притчей во языцех с лёгкой руки газетчиков, расписывавших повешение, как закономерный финал всех шпионов.

— Право же, уж что-что, а повесить Ната не позволим. — заверил Салли Делани.

Обратив внимание на то, что дым от сигары, которую он держал, поднимается к потолку странными завитками, законник лишь сейчас заметил, что его пальцы дрожат. Неужели испугался? Да, испугался, решив в первый миг, что шпион, которого должен помочь поймать Старбак, — это он, Бельведер Делани. Но момент затмевающего разум ужаса миновал, и Делани смог рассудить спокойно. Ричмонд кишел шпионами, начиная с богатой сумасбродки Бетти Ван-Лью, озадачивающей сограждан открытостью предательства[8], до опасливых осмотрительных изменников, подобных Делани. Адвокат был допущен до военных секретов Конфедерации, но, конечно, не в той степени, в какой ориентировался искомый Старбаком шпион. Тот, вероятно, являлся военным.

— От меня-то ты чего ждёшь? — спросил Делани у Салли.

Она повела плечом:

— Единственное, что Нату для счастья надо — вернуться в свой любимый Легион. Можешь это уладить? Если он, конечно, возвратится от янки целым и невредимым?

— И если Конфедерация ещё будет существовать. — дополнил её Делани.

— Будет. Что ей сделается. Так поболтаешь о Нате с Фальконером?

— Я? — поёжился Делани, — Да Фальконер меня на дух не переносит, а уж Ната и вовсе ненавидит. В Легион, пока там хозяйничает Фальконер, Нату дороги нет.

— Ну, в другой полк пристрой его. Солдатское ремесло Нату по вкусу.

Очень глупо с его стороны, подумал Делани, а вслух сказал, покосившись на циферблат стоящих на камине часов:

— Посмотрю, что можно сделать. Пора мне, дорогуша.

— Что, на завтрак не останешься? — изумилась Салли.

Делани поднялся:

— Даже нам, дармоедам-законникам, время от времени приходится работать, дорогуша.

Делани занимал синекуру юрисконсульта при военном министерстве, отнимавшую у него от силы час времени в месяц, но приносившую 1560 долларов в год (южных долларов, конечно же).

Оправив мундир, Делани пообещал:

— Что-нибудь соображу для Ната, дорогуша.

Салли улыбнулась:

— Ты — хороший человек.

— Истинная правда, дорогуша. — с обычной учтивостью он чмокнул Салли ручку, спрятал деньги в кожаный саквояж и откланялся.

Снаружи шёл неизменный дождь. Его капли падали косо под порывами не по сезону холодного ветра.

Пройдя квартал до квартиры на Грейс-стрит, Делани поднялся к себе в кабинет и отпер стол-бюро с крышкой на роликах. Порой у адвоката создавалось впечатление, что между сотнями действующих в Ричмонде шпионов и добровольных помощников Севера идёт негласное состязание: кто даст информацию ценнее, того щедрее и наградят после победы. Карябая пером бумагу, Делани думал о том, что это его донесение в вымышленном им соревновании заслуживает главного приза. Быстро набросав то, что Салли ему рассказала, предупредил, что Натаниэль Старбак подослан Югом, запечатал послание в конверт, указал в качестве адресата подполковника Торна из Управления генерального инспектора в Вашингтоне, округ Колумбия, и вложил в другой конверт, адресованный преподобному Эшли М. Уинслоу, живущему в Ричмонде, на Кэнел-стрит. Конверт вместе с тремя долларами вручил своему чернокожему камердинеру:

— Срочно, Джордж. Это для наших общих друзей.

Убеждения хозяина Джордж знал и разделял. Он доставил письмо на Кэнел-стрит, отдав вместе с двумя долларами из трёх человеку по имени Эшли. Ночью письмо и один доллар поездом были переправлены свободному чернокожему сапожнику, державшему мастерскую на станции Кэтлетт-стейшн в Северной Виргинии.

Тем временем в Ричмонде исход продолжался. Жена президента увезла таки их детей из города. Цены на перевозки взлетели до небес. При восточном ветре можно было различить отдалённую канонаду. Бельведер Делани выложил из шкафа в гостиной флаг северян, готовый вывесить его из окна в тот же миг, когда войска федералов войдут в столицу южан. Переживал адвокат лишь о том, успеет ли его донесение достигнуть Вашингтона до победы. Немного жаль было Старбака, но на юнце, по мнению законника, пробы негде было ставить, следовательно, его и без помощи Делани ждала бы в конце концов петля. К тому же шла война. Смертью больше, смертью меньше, так рассуждал адвокат, слушая гром далёких пушек и молясь, чтобы этот гром знаменовал конец бунта южан.

Старбака захватили бойцы 5-го пехотного Нью-Гэмпширского полка. Приняв его за отставшего южного вояку, они с примкнутыми к винтовкам штыками препроводили пленного к своему капитану, — долговязому детине со встопорщенной бородой и в очках с линзами из шлифованного хрусталя, восседавшего на такой же, как он сам, костистой кляче пегого окраса.

— Обыскали прощелыгу? — скучно осведомился капитан.

— Беден, как честный адвокат.

— Волоките его в бригаду. — распорядился офицер, — Будет брыкаться — пристрелите. Это то, чего заслуживают все дезертиры. Пули.

Он ухмыльнулся и выжидательно взглянул на Старбака: осмелится ли возразить. Натаниэль осмелился:

— Я не дезертир.

— Скорее всего, нет, реб. Скорее всего, ты — сопливый неженка, по дурости стёрший себе ножки. Мне на таких, как ты, пулю жалко тратить. Таких должны сами ребы расстреливать к чёртовой матери. — капитан подобрал поводья и мотнул головой, — Забирайте его, ребята.

— Я не дезертир и не отставший. У меня письмо к майору Джеймсу Старбаку из секретной службы. Из-за этого письма я вторую ночь на ногах.

Капитан жёлчно сказал:

— А я, приятель, продрог, как пёс, и голоден, как волк. Больше всего на свете я сейчас хочу домой, в Манчестер, и, если ты мне морочишь голову, клянусь, я тебя живьём здесь зарою. Понял? Докажи, что не врёшь.

— Мне нужен нож.

Капитан оглядел двух стерегущих Натаниэля солдат, перевёл взгляд на Старбака, будто оценивая его шансы в драке против конвоиров, и оскалился:

— Уж не решил ли ты, приятель, поиграть в героя и умереть молодым?

— Перочинный, хотя бы. — устало уточнил Старбак.

Капитан полез в складки одежды. Шагающие по слякоти мимо пехотинцы в накинутых поверх голов на манер капюшонов шинелях с любопытством глазели на мокрого и грязного Старбака, силясь разглядеть в нём те дьявольские черты, о которых прожужжали все уши северные проповедники.

Капитан, наконец, нашёл то, что искал, и выдал Натаниэлю крохотный ножик с затейливой резной рукояткой. Подпоров швы на поясе брюк, Старбак извлёк наружу завёрнутое в клеёнку письмо. Отдав его вместе с ножиком капитану, предупредил:

— Берегите от дождя, сэр.

Капитан развернул клеёнку, достав из неё листки тонкой бумаги, и выругался, когда дождевая капля превратила часть написанного на верхнем листе в мокрую кляксу. Сгорбившись, офицер закрыл листки плечами, сдвинул очки на кончик носа. Пробежав листки глазами, он бережно сложил бумаги обратно в клеёнку и уважительно вернул Старбаку:

— Эх, сынок, тут и без того хлопот полон рот, да ещё ты. Ну, да ради дяди Сэма… Чем тебе помочь?

— Для начала угостите сигарой.

— Дженкс, дай парню сигару. И штык от его рёбер убери. Парень — жох, но он, похоже, на нашей стороне.

Натаниэлю нашли лошадь и в сопровождении двух лейтенантов отправили в Вильямсбург. Там ли находится штаб Потомакской армии, никто точно не знал, но университетский городок представлялся вполне подходящим для этого местом. Один из лейтенантов, проезжая накануне через Вильямсбург, увидел на улице девушку, поразившую его красотой до глубины души, и он пытал Старбака, столь же прелестны ли обитательницы Ричмонда? Старбак уверил его, что так оно и есть.

— Ничего, скоро сами увидим! — оптимистично заметил лейтенант.

Его товарищ был менее подвержен шапкозакидательским настроениям и поинтересовался у Натаниэля, насколько крепка оборона Ричмонда.

— Весьма крепка. — сказал Старбак.

— Ничего, наши артиллеристы прожуют её и не подавятся. Под Йорктауном вон тоже оборона была — будь здоров, а мятежники смылись ещё до первого залпа наших пушек!

Лейтенанты считали Натаниэля (и он их не разубеждал) патриотом США, рисковавшим ради отчизны жизнью. Они спросили, откуда он родом, и Старбак честно ответил, что из Бостона. В Бостоне лейтенанты были проездом на войну, город им понравился, в отличие от Вашингтона. Столица, по их словам, была местом продуваемых всеми ветрами авеню, недостроенных зданий и спекулянтов, только и думающих, как бы обобрать служивого. В Вашингтоне лейтенанты видели Линкольна, человека прямого и обходительного, как им показалось, но прочие столичные обитатели, на взгляд лейтенантов, слова доброго не стоили.

Лейтенантам спешить было некуда, и они заехали в придорожную харчевню выпить пива. Неприветливый трактирщик уведомил их, что пиво кончилось, предложив бутылку персиковой настойки, мутной сладкой жижи, быстро развязавшей лейтенантам языки. Сидя с ними на задней веранде харчевни, Старбак видел, с какой злостью зыркает на клиентов хозяин, да и лейтенанты не скрывали, что считают его длиннопатлым невеждой, отчаянно нуждающимся в свете просвещения с Севера.

— Убогий и несчастный край! — вещал лейтенант-оптимист, обводя окружающий трактир унылый ландшафт рукой, — Осушить его должным образом, вести сельское хозяйство в соответствии с последними данными науки, и в деньгах купаться можно будет!

Кропимый дождиком ландшафт и впрямь выглядел тоскливо. Постоялый двор был построен на лесной прогалине севернее болот, окаймляющих реку Чикахомини. Речка-то была не шире ричмондской главной улицы, но по берегам её лежали широкие полосы гнилых болот, наполнявших воздух тяжёлой удушливой вонью.

— Местность здесь нездоровая. — опасливо заключил лейтенант-пессимист, — Белый человек здесь на свете задержится ненадолго.

Настойка лейтенантам не пришлась по вкусу, и они ограничились одной бутылкой, продолжив путь.

Навстречу трём всадникам шагали нескончаемые колонны северной пехоты, и Старбака поразило, насколько хорошо они оснащены и обмундированы. Ни у кого из солдат отлетевшая подмётка не была привязана к ботинку бечевой; у всех были пояса, а не куски верёвок; оружие у всех имелось самое современное, а не гладкоствольные кремневые мушкеты, с которыми бойцы Джорджа Вашингтона шли по этим же дорогам к Йорктауну спихивать англичан в море; на униформе отсутствовали заплаты из крашеной орехом дерюги, да и кофе, можно было биться об заклад, в их блестящих ранцах настоящий, а не из жжёного арахиса или прокопченных яблок. Ряшки у солдат были сытые и вполне довольные жизнью. Воинство, превосходно вымуштрованное, великолепно оснащённое и настроенное поскорее покончить с бунтовщиками.

За пару километров до Вильямсбурга путники миновали огромный артиллерийский парк, столько пушек Старбак не видел до этого ни разу. Он и представить не мог, что столько орудий вообще может существовать на свете, а не то, что стоять колесо к колесу на полянке в Виргинии. За рядами новёхоньких, с блестящими свежей краской передками, пушек, тянулась бесконечная череда крытых фургонов для боеприпасов. Смеркалось, и Старбак не видел смысла трудиться считать нарезные Паротты с бульбообразными казённиками, точные двенадцатифунтовые «Наполеоны», тонкие трёхдюймовки. У части орудий жерла были подкопчены, напоминая о том, что Вильямсбург федералам достался не без крови. Артиллеристы готовили себе еду на кострах, и запах жарящегося мяса заставил трёх всадников пришпорить коней.

В Вильямсбург въехали, когда в домах уже зажгли огни. По старинным улочкам конники ехали к колледжу. Некоторые дома были разграблены: занавески оборваны, стёкла разбиты, во дворах груды битой посуды. У ворот одного в грязи валялась затоптанная кукла, на вишне возле другого висел разорванный тюфяк. Третий выгорел дотла, из пепелища торчали две чёрные печные трубы и покорёженные огнём кроватные каркасы. Во всех целых зданиях квартировали военные.

Колледж Вильгельма и Марии пострадал в той же степени, в какой сам город. Лошадей путники привязали к коновязи в главном дворе и пошли в главное здание Рен-билдинг искать Секретную службу. Часовой на воротах не мог им ничем помочь, разве что подтвердил, что разведчики где-то здесь. В освещённых фонарями коридорах валялись разорванные книги и какие-то бумаги. Для Старбака это выглядело, как если бы в этом святилище разума побывала орда разнузданных варваров. Книги, выброшенные из шкафов, горели в каминах или были распинаны по углам. Картины чья-то безжалостная рука распорола крест-накрест, старинные документы громоздились неряшливыми грудами на полу, а сундуки, в которых они хранились, были пущены на растопку. В коридорах пованивало мочой. На белёной стене одной из аудиторий кто-то выцарапал Джефферсона Дэвиса с рогами и хвостом. Солдаты, которых здесь хватало, щеголяли в профессорских шёлковых мантиях.

— Секретное бюро? — капитан нью-йоркского полка задумался, потом показал на ряд домиков неподалёку, — Там они. В домах преподавательского состава.

Капитан, от которого разило спиртным, громко икнул и ухмыльнулся, когда из комнаты за его спиной донёсся женский смех. Над дверью мелом было написано: «Зал расового слияния».

— Мы тут отыскали запасы спиртного и устроили с освобождёнными негритяночками с кухни праздник слияния белой и чёрной рас. — объяснил капитан, — Присоединитесь?

Сержант нью-йоркцев вызвался проводить Старбака до коттеджа, где разместились секретники, а оба лейтенанта, чей долг был исполнен, распрощались с Натаниэлем, решив примкнуть к веселью нью-йоркцев.

Сержант по пути жаловался Старбаку на своих офицеров:

— Обязанности побоку, всё побоку, а ведь мы пришли сюда, имея целью праведный крестовый поход, а не долгий запой! Да и негритянки эти с кухни — девчушки совсем, дети ещё. И после этого чем мы лучше южан?

Но Старбак сержанта не слышал, поглощённый своими мыслями. Чем ближе он с нью-йоркцем подходил к аккуратным домикам по залитой водой дорожке, тем сильнее волновался. Считанные секунды отделяли Натаниэля от встречи с братом и определённости в вопросе: предатель ли Адам? Опасную игру затеял Натаниэль, опасную. Может, у него не хватит духу её продолжать. Может, при виде Джеймса, он выложит ему всю правду? А, может, Господом так и предопределено, чтобы вернуть его, заблудшую овцу, на путь истинный? Сердце билось, как сумасшедшее, а желудок, не оправившийся до конца после живодёрских процедур Гиллеспи, ныл. «Но главное: будь верен сам себе»[9] — одними губами прошептал Старбак и мысленно вопросил себя: а разве Пилат, принимая решение, не был верен сам себе? На чьей стороне Господь? Желает ли Он, чтобы Натаниэль предал Юг? Вопросы без ответов, невыносимые — хоть плачь. Но тут сержант остановился и указал на ближайшее краснокирпичное здание с двумя часовыми у входа.

— Вот здесь. — сказал сержант и крикнул караульным, прячущимся от ветра за угол, — Эй! У него дело к тем, кто внутри!

На двери мелом было начертано: «Майор Е.Д.Аллен и штаб. Вход воспрещён» Ожидая ежесекундно, что часовые преградят путь, Старбак, тем не менее, беспрепятственно вошёл в прихожую, увешанную гравюрами, изображающими соборы Европы. С оленьих рогов, заменяющим вешалку, свешивалась целая гроздь синих шинелей и сабель. Из зала слева от Старбака слышались весёлые мужские голоса и скрежет ножей с вилками по фарфору.

— Кто там? — громко спросили из зала.

— Я ищу… — голос у Натаниэля вдруг сел и пришлось начать заново, — Я ищу майора Старбака!

— Кто это «я», черт подери? — низенький бородач появился в дверях столовой. За ворот у него была заправлена салфетка, а в правой руке он держал вилку с наколотым на неё куском курицы.

Смерив Старбака, облачённого в старую форму, презрительным взглядом, бородач едко осведомился:

— Ба, неужели сюда забрёл мятежник? Голод пересилил тягу к бунтам? Ну, что молчишь, болван?

— Я — брат майора Старбака. И у меня для него письмо из Ричмонда.

Воинственность бородача как рукой сняло:

— Иисус на кресте! Брат из Ричмонда?

— Да.

— Так что же вы стоите? Входите немедленно, — он предупредительно указал вилкой на вход в зал, — Входите же!

Старбак вошёл в комнату, где за накрытым к трапезе столом сидела дюжина мужчин. В трёх шандалах горели свечи среди серебряных тарелок со свежим хлебом, овощами, жареным мясом, бутылками красного вина, но, как ни оголодал Натаниэль, он не видел ни яств, ни напитков. Он видел только одного человека, начавшего было вставать, да так и застывшего при появлении Натаниэля соляным столбом.

— Джимми! — жизнерадостно крикнул из-за спины Натаниэля бородач, — Этот малый утверждает, что он — твой брат!

— Нат! — слабо выдохнул Джеймс, стоя всё в той же странной и неудобной позе.

— Джеймс! — в горле у Натаниэля застрял ком. Накатила тёплая волна любви к брату.

— Благодарю Тебя, Господи… — сказал Джеймс, бессильно падая на стул, — Благодарю Тебя, Господи!

Стянув с шеи салфетку, он приложил её к повлажневшим глазам, бормоча благодарственную молитву. Другие участники трапезы безмолвно взирали на Натаниэля.

— Тебе письмо. — прервал молитву брата Натаниэль.

— От…? — с надеждой спросил Джеймс. У него почти вырвалось имя Адама, но он вовремя вспомнил, что вокруг полно народу. Майор замолк и приложил к губам палец, показывая брату, что имя их друга следует хранить в тайне.

И у Старбака похолодело в груди. Жест Джеймса предполагал, что шпиона знают оба брата. Значит, всё-таки, Адам. Натаниэль подозревал это с самого начала, но всей душой уповал на то, что предатель — чужой и незнакомый ему человек. Но это Адам. Натаниэль испытывал теперь жалость к нему, досаду и отчаяние. Отчаяние, потому что он не знал, что ему теперь со своим знанием делать. Джеймс вопросительно смотрел на брата, и Натаниэль кивнул:

— Да. От него.

— Благодарение Господу. — облегчённо произнёс Джеймс, — Я уже боялся, что его схватили.

— Джимми снова запел свои псалмы, — весело встрял в беседу братьев встретивший Натаниэля бородач, — Подсаживайтесь к столу, мистер Старбак, съешьте что-нибудь, очень уж у вас заморенный вид Вы, как я понял, принесли письмо?

— Это мистер Пинкертон, — представил бородача Джеймс, — Шеф секретной службы.

— Для меня честь познакомиться с вами, — протянул руку Пинкертон.

Пожав ему ладонь, Старбак вложил в неё обёрнутое клеёнкой послание:

— Вероятно, конечный адресат всё же вы, сэр, а не Джеймс.

Пинкертон нетерпеливо стряхнул клеёнку и жадно впился взглядом в написанные д’Эмоном строки:

— Оно, Джимми! От твоего друга! Он нас не забыл! А я верил в него! — Пинкертон от радости даже ногой притопнул, — Да присаживайтесь же, мистер Старбак! Ешьте-пейте! А ну-ка, ребята, дайте ему местечко рядом с братом!

Джеймс поднялся со стула, и Натаниэлю показалось, что они сейчас заключат друг друга в объятия, но в их семье публично выражать чувства было не принято, и братья просто обменялись неловкими рукопожатиями.

— Садись. — пригласил Джеймс, — Лейтенант Бентли, положите, пожалуйста, Нату курицы. Спасибо. И хлебного соуса[10]. Ты же всегда любил хлебный соус, да, Нат? И сладкий потат, да? Садись, садись. Налить лимонада?

— Лучше вина. — попросил Натаниэль.

Джеймс опешил:

— Ты употребляешь спиртное?

Портить проповедями встречу с братом ему не хотелось, и Джеймс улыбнулся:

— Впрочем, для желудка полезно немного вина. Да садись же, Нат! Садись!

Натаниэль сел, и его тут же засыпали вопросами. Казалось, его знали все собравшиеся, и все собравшиеся читали в Ричмондских газетах заметки о его освобождении из-под стражи. Эти самые газеты достигли Вильямсбурга гораздо раньше, чем сам Натаниэль, который заверил брата, что вся история с его арестом — череда нелепиц и случайностей.

— Тебя ведь обвинили во взяточничестве? — уточнил Джеймс, — Что за глупость!

— Сфабрикованное обвинение, — объяснил с полным ртом Натаниэль, — Обвинили, чтобы держать в тюрьме и заставить сознаться в шпионаже.

Кто-то налил ему вина и поинтересовался, как он выбрался из Ричмонда. Натаниэль охотно пояснил, что двинулся сначала на север, а у Меканиксвилля повернул на восток и хитрым переплетением тропок за Чикахомини вышел сюда. На самом деле без проводника Тайлера Старбака сцапал бы первый же патруль. Ночью проводник д’Эмона вывел Натаниэля к Меканиксвиллю, оттуда к ферме восточнее Колд-Харбора, и следующей ночью они вдвоём миновали линию южных пикетов у Йорк-Ричмондской железной дороги. В сосновом бору у церкви святого Петра, где в своё время сочетался браком Джордж Вашингтон, немногословный Тайлер разомкнул уста:

— Дальше сам.

— А янки где?

— Их передовые дозоры за нами километрах в трёх. Но здесь их, дружок, тучи.

— А как мне вернуться?

— В Баркерс-милл найдёшь Тома Вуди. Он знает, как со мной связаться. Дуй давай.

Большую часть утра Старбак просидел в сосняке, а потом дал себя схватить нью-хэмпширцам. Сейчас, поужинав так плотно и вкусно, как не ужинал ни разу за последние несколько недель, он благодарно принял предложенную сигару и, заметив, что Джеймс нахмурился, объяснил: де, после застенков мятежников сигары благотворно влияют на бронхи. Описав собравшимся перенесённые в тюрьме муки, Натаниэль рассказал и о повешении Вебстера, ни словом не обмолвившись ни о сиделке Вебстера Хетти Лоутон, ни о Скалли с Льюисом.

Пинкертон, набивая трубку отличным табаком с плантаций на Джеймс-ривер, найденным здесь же, в домике, где они квартировали, наморщил лоб:

— Зачем им нужно было привозить вас на казнь Вебстера?

— Думаю, они надеялись, что я каким-то образом выдам себя, покажу, что знаю его, сэр.

— Вот же болваны! — покачал головой Пинкертон, разжигая трубку. Управившись с ней, он постучал пальцем по разложенным на столе тонким листкам доставленного Старбаком донесения, — Как я понимаю, с автором письма вы знакомы лично?

— Да, сэр.

— Друг семьи, да? — Пинкертон перевёл взгляд с тощего Натаниэля на пухлого Джеймса и обратно, — И я полагаю, мистер Старбак, что раз ваш друг семьи попросил отнести его письмо вас, то ему было известно о ваших симпатиях к Северу?

Вопрос попахивал неуклюжей проверкой на лояльность, и Натаниэль осознал со всей ясностью, что вот она — точка, после которой возврата нет. Или он говорит сейчас правду, и тогда — прости-прощай, рота «К» и Салли. Или Натаниэль начинает лукавить, памятуя ещё и о том, что Ричмонду без его лжи не выстоять. На краткий миг он решил, что поддастся искушению рассказать всё, как есть, ради спасения души, но вспомнил роту, вспомнил Салли и улыбнулся Пинкертону:

— Было известно, сэр. Иногда я помогал ему собирать сведения для вас.

Вралось гладко. Несколько секунд он был в центре всеобщего внимания и восхищения, затем Пинкертон хлопнул по столу ладонью:

— Выходит, вы заслужили тюрьму, мистер Старбак! — он засмеялся, показывая, что шутит и вновь хлопнул по столу, — Вы — храбрый человек, мистер Старбак, вне всякого сомнения!

Пинкертон говорил чистосердечно, и его подчинённые поддержали шефа одобрительным гулом.

Джеймс тронул Натаниэля за локоть:

— Я всегда верил, что ты вернёшься на правильную сторону. Отличная работа, Нат!

— Север вам очень обязан, мистер Старбак, — торжественно объявил Пинкертон, — и я лично прослежу, чтобы вас не обошли наградой. Теперь, если вы закончили с едой, можем мы побеседовать лично? И ты, Джимми, конечно же. Пойдёмте. Вино можете прихватить с собой, мистер Старбак.

Пинкертон завёл их в маленькую, элегантно обставленную гостиную. На книжных полках стояли труды по богословию. На швейной машинке лежала недошитая сорочка. Боковой столик был уставлен семейными фотографиями в серебряных рамках. Угол дагерротипного изображения ребёнка перечёркивала лента крепа. Очевидно, дитя недавно умерло. На другом фото красовался юноша в артиллерийской форме армии Конфедерации.

— Не та фотография убрана в траур, да, Джимми? — усмехнулся Пинкертон, садясь, — Как мне вас лучше звать, мистер Старбак? Нат? Натаниэль?

— Нат, сэр.

— Ну, а вы меня можете называть Бульдогом. Все меня так зовут, кроме Джимми, но Джимми слишком чистоплюист, чтобы пользоваться дружескими прозвищами. Да, Джимми?

— Именно, шеф. — кивнул Джеймс, жестом приглашая Натаниэля занять место напротив Пинкертона у пустого камина.

В дымоходе выл ветер, по закрытым шторами окнам снаружи барабанил дождь. Пинкертон достал из жилетного кармана подложное донесение:

— Новости не вдохновляют, Джимми. — озабоченно сказал он, — То, чего я боялся. Против нас сто пятьдесят тысяч мятежников. Взгляни сам.

Джеймс водрузил на переносицу очки и принялся при свете масляной лампы просматривать листки. Натаниэлю стало не по себе: а вдруг Джеймс досмотрится, что почерк не Адама? Но Джеймс тряхнул головой в знак того, что разделяет пессимизм начальника:

— Печально, очень печально.

— И Джексону они в Шенандоа послали подкрепления, обратил внимание? — осведомился Пинкертон, дымя трубкой, — Значит, могут себе позволить разбрасываться резервами. Этого-то я и боялся, Джимми. Неделя за неделей мерзавцы убеждали нас в том, что армия у них крохотная. Заманивали нас, подонки! За нос пытались водить, чтобы врезать нам исподтишка!

Он нанёс воображаемому противнику несколько мощных ударов:

— И ведь могло сработать, Джимми! Если бы не это письмо, мы попали бы в переплёт. Генерал будет благодарен. По гроб жизни обязан. Прямо сейчас иду к нему, но прежде, Нат, расскажи-ка мне, что творится в Ричмонде? И, прошу, не таи ничего, не пытайся смягчить дурные вести. Как есть, так и выкладывай.

И Натаниэль начал выкладывать. По его словам, в столице было яблоку упасть негде от солдат со всех концов Конфедерации, а рабочие Тредегара без устали отливали пушки, которые немедленно отправлялись на оборонительные линии под Ричмондом. Пинкертон слушал, не перебивая, жадно впитывая каждое свидетельство силы бунтовщиков. Джеймс, умостившийся за столом, делал пометки в блокноте. Ни один, ни другой не подвергали сомнению выдумки Натаниэля.

Закончил речь Старбак сообщением о том, что лично видел в ричмондском железнодорожном депо целый состав, гружёный британскими винтовками Энфильда, провезёнными сквозь блокаду.

— Я слышал разговор, сэр, что современного стрелкового оружия достаточно, чтобы обеспечить каждого бойца, и боеприпасов столько, что хватит на десяток битв.

Джеймс усомнился:

— Половина пленных, взятых нами на этой неделе, вооружены древними гладкоствольными пугачами…

— Так и есть. Новые ружья пока не выпускают за пределы Ричмонда. — нашёлся Натаниэль, втайне гордясь собой.

— Видишь, Джимми? На всё готовы, чтобы заманить нас в капкан! — Пинкертон поднял брови, дивясь коварству противника, — Заманить и разгромить! Но умно придумано, клянусь Господом.

Шеф секретной службы окутался клубами дыма, погрузившись в размышления. Тикали часы на каминной полке, с улицы доносилось нетрезвое пение.

— Ваш друг семьи, — нарушил молчание Пинкертон, ткнув трубкой в сторону Натаниэля, — Как он планировал держать с нами связь?

Старбак, подымив сигарой, ответил:

— Он ждёт, что я вернусь в Ричмонд, сэр, и возьму на себя функции казнённого Вебстера. Ада… — Старбак вовремя прикусил язык, чуть не выболтав имя Адама, поправился, — А да… льнейшее покажет, сэр, подхожу ли я для этого. В Ричмонде, кстати, не знают, что я ушёл к вам.

Пинкертон сосредоточенно взирал на Старбака:

— А какую должность у бунтовщиков ты занимаешь, Нат? Они, что, так глупы, что ожидают от тебя после пыток верной службы?

— Ожидают, сэр. Я испросил отпуск после заключения, но к концу месяца мне надо возвратиться к исполнению моих обязанностей в паспортном бюро. Там я работал до ареста.

— В паспортном бюро? Да ведь это чудесно, Нат! Ты нам там очень пригодишься! — Пинкертон соскочил с кресла и стал расхаживать по комнате, — Но ведь, возвращаясь в Ричмонд, ты подвергаешь себя безумной опасности. Ты уверен, что готов к этому?

— Да, сэр, коль есть необходимость. И если генерал МакКлеллан не попадёт со всей армией в Ричмонд раньше меня.

— Ты — смельчак, Нат. Настоящий смельчак. — закивал Пинкертон, меряя шагами гостиную.

Натаниэль зажёг потухшую сигару и втянул в рот дым. Д’Эмон, решил Старбак, мог бы им гордиться. Пинкертон остановился и задумчиво указал трубкой на Натаниэля:

— Мне кажется, генерал захочет перемолвиться с тобой словечком. Ты как?

Старбак постарался ничем не выдать тревоги, вызванной перспективой встречи с вражеским командиром:

— В любое время, сэр.

— Отлично! — Пинкертон забрал у Джеймса фальшивое донесение, — В общем, я, если что, у генерала. Думаю, вам двоим и без меня будет о чём поговорить.

Он вышел из гостиной, крикнув ординарцу подать его шинель и шляпу. Братья остались одни. Джеймс уселся в освобождённое Пинкертоном кресло и смущённо улыбнулся:

— Я всегда верил в то, что ты в глубине души не «медноголовый».

— «Медноголовый»? То есть?

— Это презрительная кличка, придуманная журналистами для северян, которые помогают Югу. В честь медноголового щитомордника. Знаешь, змейка такая.

— А, медянка. Знаю. С подлым нравом змейка. — кивнул Натаниэль.

В прошлом году одного из ребят его роты чуть не укусила такая медноголовая гадина. Труслоу тогда подоспел и срубил змее треугольную башку охотничьим ножом. Пахла тварь, как помнилось Натаниэлю, жимолостью.

— Как Адам? — спросил Джеймс.

— Влюблён. В дочь преподобного Джона Гордона.

— Из Американского Общества Евангельского Просвещения Бедных? Я с ним не встречался, но слышал о нём только хорошее. — Джеймс снял очки и начал протирать их полой мундира, — А ты исхудал. Они действительно накачивали тебя слабительным?

— Действительно.

— Жуть какая. — нахмурился Джеймс и сочувственно улыбнулся брату, — Пусть не суму, но тюрьму мы с тобой оба познали, Нат. Кто бы мог подумать, да? Признаюсь, когда я сам был в ричмондском узилище, утешение находил только в Новом Завете, Деяниях святых апостолов. Я верил, что Господь, извергнувший из темницы Павла и Силу, не покинет меня, грешного. Он и не покинул!

— Меня тоже. — неловко сказал Натаниэль.

Он с удовольствием заливал Пинкертону, но врать Джеймсу ему было совестно.

Джеймс светло улыбался:

— Адам убеждал меня, что со временем ты вернёшься на нашу сторону.

— Да? — поднял брови Натаниэль, дивясь про себя тому, насколько плохо, оказывается, его знал бывший друг.

— Он говорил, что ты посещал молитвенные собрания. Значит, вера не умерла в твоём сердце, благодарение Господу. Библию тебе Адам передал?

— Да, спасибо. Вот она. — Натаниэль похлопал себя по нагрудному карману. Там он её обнаружил ещё в особняке д’Эмона, — Тебе её отдать?

— Нет-нет. Пусть у тебя будет. Это подарок. — Джеймс подышал на линзы и протёр их вновь, — Я просил Адама убедить тебя вернуться домой. Просил, когда узнал его отношение к этой войне, конечно.

— Да, он убеждал. — солгал Натаниэль.

Джеймс посмотрел на него:

— У мятежников действительно так много войск? А я, признаюсь, сомневался. Думал, что Пинкертон с МакКлелланом, не успев на молоке обжечься, торопятся дуть на воду, но видно, ошибался я. Слава Богу, численное преимущество всё же на нашей стороне, но, увы, лёгкой схватки нам не суждено. Во всяком случае, ты опять встал на путь истинный, и я считаю своим долгом порадовать этим известием отца.

— Вряд ли он меня простит.

— Наверно, нет. — согласился Джеймс, — Но его сердце может смягчиться, когда я поведаю ему, как ценно было то, что ты сделал для отчизны.

Он опять занялся очками.

— Отец всё ещё зол на меня из-за девушки и украденных денег?

— Да. Но он ведь наш отец, и притча о блудном сыне ему хорошо известна. А я скажу, что сейчас самое время даровать тебе прощение. — Джеймс запнулся, разрываясь между желанием высказать всё, что накипело, и воспитанием, запрещавшим обнаруживать свои чувства. Победило первое, — Только когда ты порвал с семьёй, я понял, как мне тебя не хватает. Ты всегда был бунтарём, но без твоих проказ и выходок вдруг стало пусто. После твоего ухода я твёрдо решил, что, если наша семья воссоединится, я приложу все силы, чтобы стать тебе добрым другом. И вот мы воссоединились.

— Спасибо. — произнёс Натаниэль, глубоко тронутый признанием брата.

— Пойдём! — Джеймс порывисто вскочил с кресла и встал на колени посреди вязаного ковра у камина, — Помолимся?

— Да, конечно.

Впервые за многие месяцы Натаниэль преклонил колени. Джеймс громко возносил благодарность Богу за возвращение блудного брата в лоно семьи и призывал Спасителя благословить Ната, будущее Ната и правое дело Севера.

— Может, — повернулся Джеймс к брату, — и ты добавишь что-нибудь к молитве, Нат?

— Только аминь. — подытожил Натаниэль, мысленно вопрошая небеса, кого и что ему придётся ещё предать в ближайшие дни, чтобы сдержать обещание, данное отцу Салли, — Только аминь.

— Значит, аминь. — согласился Джеймс.

От счастья губы Джеймса сами растягивались в улыбке. Правое дело было на пороге триумфа, грешник вернулся домой, и семье больше нечего было стыдиться.

Броненосец конфедератов «Виргиния», перестроенный из остова выгоревшего до ватерлинии «Мэрримака», выбросился на мель и был сожжён после того, как южанам пришлось сдать его базу Норфолк врагу. Потеря конфедератами бронированного корабля открыла северному флоту дорогу на Ричмонд по Джеймс-ривер. Береговые батареи мятежников были подавлены артиллерийским огнём. Огромные снаряды бомбических орудий конструкции Дальгрена крошили промоченные дождём парапеты, визжащая шрапнель орудий Паррота превращала в щепу лафеты орудий и гнилые настилы. Километр за километром эскадра северян, состоящая из трёх броненосцев и двух деревянных канонерок, продвигалась вверх по течению. На реке Джеймс у южан больше не осталось ни одного судна, ни одной батареи, которые могли бы бросить вызов пяти боевым кораблям.

Десятью километрами южнее Ричмонда, в точке, где Джеймс-ривер изгибалась вправо, и откуда атакующей эскадре открылся бы прямой путь на столицу Конфедерации, высился на холме Друри-Блеф последний форт южан, форт Дарлинг, с пушками, наведёнными в сторону устья. На самом изгибе были затоплены баржи с щебёнкой. К образованному ими препятствию течение прибило огромное количество брёвен-топляков и мусора, сделав реку здесь непроходимой для вражеских судов. Эскадра северян достигла форта и заграждения перед ним ранним утром. Ночь они простояли, бросив якоря на фарватере, беспокоимые ружейным огнём с берегов, но теперь, с первыми лучами солнца, экипажи расчехлили орудия. Сначала следовало разделаться с фортом, затем пробить артиллерийским огнём проходы в заграждении.

— К сумеркам будем в Ричмонде, парни! — крикнул орудийным расчётам командир головного броненосца.

В подзорную трубу была хорошо видна столица мятежников. Солнце сверкало на высоких шпилях и крышах города на семи холмах. Глядя на теребимые ветром вражеские флаги, моряк поклялся про себя, что он не он будет, если ещё до конца дня не высадит с корабля десант и лично не сорвёт одну из этих презренных тряпок с флагштока. Но для этого надо было сперва превратить в руины форт, а уж потом прорываться к городу, дабы избавить армию от изнурительной осады. В общем, один бросок — и к вечеру Ричмонд в кармане.

Команды пяти кораблей зарядили пушки, подняли из речного ила якоря и устремились навстречу битве с гордо реющими стягами. Первыми открыли огонь мятежники, когда первый из кораблей приблизился на дистанцию в шесть сотен метров. С воем пронеслись шрапнельные снаряды вниз с холма, оставляя в воздухе дымные следы от горящих фитилей, но, не долетев, ударились о поверхность реки и взорвались фонтанами брызг с паром. Следующий залп угодил в цель, встреченный торжествующими криками пушкарей-южан.

— Не тратьте дыхание попусту! Перезаряжайте! — унял их восторги командир.

Вид на Джеймс-ривер. Форт Дарлинг, вершина Друри-Блеф.

Возглавил атаку бронированный корвет «Галена», под снарядами мятежников выруливший на огневую позицию. Крепко встав на якорь, корабль застопорил винт, дав течению развернуть корпус для бортового залпа. Капитан собирался, дождавшись момента, когда все пушки одного борта смогут выстрелить по форту на холме, отдать ещё и носовой якорь, остановив вращение судна, но помешал огонь бунтовщиков. Броневые пластины, которыми был обшит деревянный корпус «Галены» не сдюжили против пушек форта, деформируясь и отваливаясь целыми пластами. Последующие снаряды легко пронизывали оголившиеся деревянные борта, сея во внутренних помещениях смерть и разрушения. Вопли боли эхом отдавались под обшивкой, из верхних люков валил дым, сквозь крышки орудийных портов пробивалось пламя. Капитан приказал рубить якорную цепь, и корабль, чьи шпигаты сочились кровью, поволокся назад из пределов досягаемости орудий форта.

«Галену» сменил серьёзнее бронированный «Монитор». Металлом у него были обшиты и палуба, и башня. Почти трёхметровый винт взбивал коричневую пену, гоня к поверхности донную муть. Пушкари форта дали рассеяться дыму и навели орудия на новую, более трудную мишень. «Монитор» имел плоский, почти не поднимающийся над уровнем воды корпус, посреди которого была установлена круглая шестиметровая башня. С вершины холма он выглядел, как железный торт, плывущий на мокром жестяном подносе по реке. Клуб дыма вырвался из башни, свидетельствуя, что дополнительная паровая машина задействована для поворота башни, и два огромных башенных орудия наводятся на форт.

— Пли! — рявкнул командир батареи южан.

Пушки форта изрыгнули пламя и отлетели назад. Ядра и шрапнель стеганули по броненосцу и рядом. Большей частью — рядом, подняв водяные столбы без вреда для корабля. Впрочем, те, что попали в цель, отскочили от палубы и тоже канули в реку.

Моряки «Монитора» открыли орудийные порты. Судно содрогалось при попадании вражеских снарядов в корпус, а в башню ядро ударило, как в барабан.

— Огонь! — скомандовал башенный офицер.

— Выше не идёт! — доложили ему, — Мы не можем задрать стволы, чтобы бить по гребню холма!

На обшивке башни разорвалась шрапнель, выбив из-под заклёпок внутри башни тучу пыли. Фонтан недолёта плеснул через порты водой.

Командир башни прикинул взглядом, куда направлены орудия. В склон. Прямо под фортом.

— Выше не идут… — оправдывался старший расчёта под визг осколков по многослойной броне толщиной в двадцать сантиметров.

Главная паровая машина пыхтела в недрах броненосца, противостоя течению. Каждые несколько секунд по броне щёлкала винтовочная пуля солдат-южан, засевших на берегах.

— Всё равно огонь! — рявкнул башенный офицер.

«Монитор» выстрелил, вздыбив два грязевых фонтанчика ниже форта. Вражеские снаряды молотами били по броне палубы и плюхались в воду, заливая брызгами воздуховоды двигателя. Рулевой броненосца, отчаянно борясь с боковым тяговым усилием винта, пялился в смотровые щели рубки, не видя ничего, кроме воды и дыма. Броненосец дал второй залп, и отдача башенных орудий утопила корму в воду на три десятка сантиметров, но форт южан был построен слишком высоко.

— Поворачивай назад! — зло распорядился капитан, и рулевой послушно завертел штурвал.

«Монитор» убрался ни с чем вслед за «Галеной», провожаемый улюлюканьем пехоты южан с берегов.

Мимо «Монитора» проплыл третий броненосец, «Наджетак». Заряды его первого бортового залпа упали с недолётом, второго, наоборот, провизжали над фортом, сшибив деревья за ним. Третий залп должен был точно накрыть упрямую батарею южан. Сорокапятикилограммовые заряды ждали искры во чреве морских пушек Паррота. Расчёты отступили назад, сержант одного из орудий первым рванул шнур фрикционного воспламенителя. Но тяжеленная громадина вместо того, чтобы выстрелить, взорвалась сама, в куски разнеся орудийную прислугу и расшвыряв со свистом осколки казённика. От взрыва детонировал заряд, приготовленный у соседней пушки. Полыхнув, он выпотрошил ближайшего к нему артиллериста, увешав внутренностями несчастного, как в лавке мясника, туго натянутую верёвку лебёдки подъёмника боеприпасов. Вражеская шрапнель добавила хаоса, она влетела через открытый порт и убила на месте двух тянущих пожарный рукав матросов. Вспыхнувший на орудийной палубе пожар выгнал артиллеристов на корму, где они стали добычей метких стрелков с берега. Корабельные помпы справились с пожаром, но «Наджетаку», так же, как и «Галене» с «Монитором» мгновениями раньше, пришлось бесславно ретироваться. Две канонерки так и не рискнули подставить деревянные борта под снаряды пушек форта, постреляли издалека для острастки, а затем флотилия северян оставила форт Дарлинг в покое, вернувшись восвояси.

В Ричмонде канонада слышалась, как весенний гром. От неё дрожали оконные стёкла, и покрывалась рябью поверхность разноцветных зелий в бутылочках на витрине салона мсье Дюкена. Двенадцать сотен негров, гнущих спины в преисподних Тредегара, с надеждой прислушивались к отдалённому громыханию, а надсмотрщики беспокойно поглядывали сквозь пыльные окна наружу, словно ожидая увидеть флот уродливых броненосцев янки, пачкающих чёрным дымом небо над пристанями Рокетт-лэндинг. Но река была девственно пуста, и её воды тревожил разве что ветер. А пушки продолжали греметь всё долгое и душное утро.

Здание ратуши в Ричмонде.

Под грохот пушек у подножия лестницы ратуши собрался митинг свободных граждан. На верхних ступенях под величественными колоннами мэр Ричмонда и губернатор Виргинии клялись, что город не будет сдан врагу, пока в их жилах течёт хоть капля крови, а в сердцах есть хоть капля гордости. Они обещали драться за каждую улицу, за каждый дом, и заверяли, что Джеймс-ривер покраснеет от крови янки, прежде чем Ричмондом завладеет северная тирания. Слушатели, вооружённые чем Бог послал, подбадривали ораторов криками.

Джулия Гордон, возвращаясь с базарчика на Юнион-стрит, где поменяла узорчатую скатерть камчатного полотна из матушкиного приданого на двух освежёванных кроликов, остановилась послушать выступающих. Когда гул толпы затихал, становился слышен далёкий рокот артиллерии, то слабеющий, то нарастающий вновь. На ступени поднялся известный политик, член Конгресса Конфедерации. Начал он с того, что зачитал заметку из «Нью-Йорк Геральд», в которой говорилось о том, как жители Олбани, столицы штата Нью-Йорк, заранее отпраздновали скорую победу МакКлеллана и падение Конфедерации. Почему на улицах Олбани уже устроили танцульки, вопрошал сенатор и сам же ответил: потому что самонадеянные янки решили, что выиграли войну. А почему они так решили? Потому что МакКлеллан движется к Ричмонду.

— Значит, МакКлеллан нам не по зубам? — хитро прищурился конгрессмен.

— По зубам! По зубам! — возмутилась толпа.

По зубам, согласился со слушателями конгрессмен. «Юный Наполеон», продолжил оратор, под Ричмондом найдёт своё Ватерлоо, и дрыганье плясунов на улицах Олбани сменится шарканьем похоронных процессий. Вместо пения труб будут бить барабаны, а вместо смеха будет слышаться плач. На каждого героя, упокоенного в земле ричмондского кладбища Холливуд-семетери, сулился конгрессмен, земля Севера примет два десятка трупов поганых янки, а за каждую слезинку, пролитую вдовой-южанкой, на Севере прольют ведро слёз. Ричмонд не сдастся, Юг не падёт, война не окончена. Толпа одобрительно гудела под аккомпанемент далёких пушек.

Джулия двинулась дальше, держа тушки кроликов, с которых капала кровь, подальше от платья. У ограды Белл-тауэр сидели калеки-нищие, все из числа изувеченных под Булл-Раном. За каланчой, у собора святого Павла на Девятой улице дожидался конца панихиды и выноса гроба катафалк. Головы коней украшали плюмажи из чёрных перьев; негры-форейторы были облачены в чёрные сюртуки и белые перчатки. Рядом с катафалком переминались с ноги на ногу военные музыканты с креповыми повязками на руках.

Джулия прошла мимо них и поднялась на крыльцо военного министерства. Офицер за стойкой в вестибюле на её вопрос, не приехал ли майор Фальконер из штаба генерала Джонстона, ответил, даже не заглядывая в свой гроссбух:

— Никого из штаба Джонстона сейчас в городе нет, а майора Фальконера, мисс, мы уже с месяц не видели.

— А письма от него для мисс Гордон нет?

(Иногда офицеры посылали с военной корреспонденцией личные письма)

Офицер перебрал стопку писем и покачал головой. Поблагодарив его, Джулия вышла на улицу и направилась к повороту на Франклин-стрит, не уверенная, разочарована она отсутствием писем от Адама или всё же обрадована?

Джулия написала Адаму сразу после разговора со Старбаком, но ни ответа, ни привета так и не получила, и подозревала, что молчание жениха может свидетельствовать о переменах в его сердце.

Джулия была в своё время очень удивлена, когда Адам стал за ней ухаживать. Удивлена и польщена, конечно. Фальконер-младший был известен, как человек прямодушный и благородный. Кроме того, он являлся наследником огромнейшего состояния, и сколько бы ни убеждала себя Джулия, что это не имеет значения, в глубине души она знала: имеет и будет иметь, пока солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Из-за необходимости экономить каждый цент мать Джулии превратила в ад жизнь мужа, и девушка надеялась, выйдя замуж за Фальконера, сделать родителей счастливее.

Медленно шагая по улицам родного города, Джулия пыталась разобраться в своих чувствах к Адаму. Слово «любовь», заключила она, подходило не очень точно. Любила ли она Адама, вообще? Долгое время Джулия полагала, что да, предвкушая долгую жизнь, полную добрых дел. Но сейчас она вдруг осознала, что в её представлениях о супружестве, простирающемся вплоть до грядущего столетия, было всё: дети, внуки, благотворительность; не было только одного — счастья. Нет, с Адамом она не была бы несчастлива, но и счастлива тоже. Впрочем, уговаривала себя Джулия, счастье — это не погоня за удовольствиями, а неустанное следование заповедям христовым. Уговаривала, и невольно вспоминала ночи, когда ветер выл в дымоходе, а дождевая вода клокотала в водосточных трубах, нагоняя тоску по несбыточному. Интересно, а знакома ли была эта тоска Адаму? Оставался ли в его душе, исполненной высоким предназначением и самокопанием, крохотный уголок для светлой тоски? Адам всегда утверждал, что это война очерствила его, но Джулия видела множество пар, которым война помогла слить обоюдную жажду несбыточного в высокое светлое чувство, именуемое «любовь».

Очнувшись от дум, Джулия огляделась. Она всё ещё находилась на Франклин-стрит, и впереди показался особняк, где обитала Салли Труслоу. Джулия так и не набралась смелости проведать её и очень этого стыдилась. Усадьба подавляла своим великолепием. Слабый дневной свет отражался в окнах, но сквозь стёкла всё равно было видно роскошное внутреннее убранство помещений. Проходя мимо подъезда, Джулия испытала сильнейшее искушение перейти дорогу и нажать ручку звонка, но удержалась. Приходить в гости (пусть даже в дом с дурной славой), размахивая двумя кровящими тушками, — не самый удачный способ спасти заблудшую душу. А именно ради спасения заблудшей души, убеждала себя Джулия, её так влекло к Салли Труслоу.

За особняком потянулись кварталы домов с наглухо запертыми дверями и ставнями. Здешние жители бежали от янки. Последние дни город стал безопаснее. Увеличилось количество военных патрулей, охраняющих покинутые здания и переворачивающих вверх дном бедные районы в поисках дезертиров (газеты, правда, утверждали, что власти ловят не дезертиров, а шпионов). Ричмонд полнился страхом и слухами. Враг был у самых ворот столицы.

Добравшись до родительского дома, Джулия задержалась на миг у порога. С реки доносилось приглушённое громыхание пушек. Джулия закрыла глаза и мысленно вознесла молитву Господу, прося, чтобы все молодые люди вернулись домой невредимыми, а перед её внутренним взором внезапно появился образ Натаниэля Старбака. И это было так странно, что она не удержалась от смеха. Смеясь, она внесла двух кроликов в дом и плотно притворила за собой дверь.

Письмо Бельведера Делани к подполковнику Торну неделю пролежало в тайнике у чернокожего сапожника на станции Кэтлетт-стейшн. Ежедневно сапожник добавлял в тайник другие письма, пока их не набралось достаточно, чтобы стоило предпринимать ради них дальний поход. Все шестнадцать посланий сапожник вложил в один большой конверт, адресованный подполковнику Торну, запер мастерскую и, оповестив соседей, что идёт разносить готовые заказы далеко живущим клиентам, с полной сумкой латаных башмаков, в подкладке которой был зашит конверт, поковылял на север. Выйдя за пределы родных мест, он путешествовал только по ночам, чтобы не попасться в лапы конным разъездам партизан Конфедерации, сначала вздёргивавшим встреченного негра на ближайшем суку, а уж потом разбиравшимся, свободный негр или беглый. Спустя две ночи сапожник вышел к лагерю пенсильванской пехоты южнее Потомака:

— Работу ищешь, Самбо? — окликнул негра сержант[11].

— Нет, только почтальона, сэр. — смиренно ответствовал сапожник, сдёрнув с голову шляпу.

— Почтовый фургон найдёшь около палатки маркитанта, но учти, я за тобой слежу! Слямзишь что-нибудь, рвань черномазая, шкуру с тебя спущу и повешу, как стрелковую мишень для моих парней. Усёк?

— Усёк, сэр! Спасибо, сэр!

Почтовый чиновник принял у сапожника толстый конверт, франкировал его и, отсчитав сдачу, велел чёрному убираться с глаз долой. На следующий день конверт был добавлен к доброй сотне других конвертов на столе подполковника Торна, служащего в ведомстве Генерального инспектора. Отдел подполковника испытывал отчаянную нужду в людях, как, впрочем, и ведомство в целом, ибо на департамент главного инспектора взваливали все заботы и задания, от которых смогли отвертеться прочие службы. В числе иных ведомству был вменён разбор разведданных, получаемых из Конфедерации; работа, с которой лучше справилось бы бюро Пинкертона, но правительство США не разделяло веры генерала МакКлеллана в способности бывшего полицейского детектива, а потому все сведения направлялись в привычный отстойник — в ведомство Генерального инспектора.

Донесения Бельведера Делани и других сочувствующих делу Севера доброхотов стекались к подполковнику Торну, а у него и без того хлопот был полон рот. К моменту, когда последнее письмо ричмондского законника достигло Вашингтона, Торн инспектировал форты на северном побережье и обратно должен был возвратиться не раньше мая. Донесение Делани зарастало пылью в Вашингтоне, а Торн считал швабры и уборные форта Уоррен. Неужели ради этого он поступил в армию, скорбно думал подполковник, не теряя, тем не менее, надежды промчать на боевом коне в дыму сражения за родину до того, как «юный Наполеон» покончит с бунтовщиками.

А письмо Делани пылилось на конторке.

Обезвреженную «наземную торпеду» выставили на видное место так, чтобы командующий Потомакской армией мог оценить всю глубину морального падения мятежников.

— Чудо Господне, что мы выяснили предназначение этой штуки прежде, чем она рванула, хотя только Иисусу ведомо, сколько их ещё здесь понатыкано.

Говоривший, крепкий коренастый майор инженерных войск в одной перетянутой подтяжками рубахе манерой разговора и напористостью напомнил Старбаку Томаса Труслоу.

Генерал-майор МакКлеллан, облачённый в отглаженный мундир без пылинки с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанный золочёным ремнём, соскочил с лошади и осторожно, бочком, приблизился к пресловутой «наземной торпеде». Корпусом для неё послужил бочонок с нанесённой по трафарету надписью, в которую вкралась орфографическая ошибка: «Сушёные устрецы. Мур и Карлайн, Маунт-Фолли, Виргиния»

— Мы её обезвредили, сэр. — заметил майор то, с какой неохотой подбирается к адской машине командующий, — Безбожная штука, клянусь своей бессмертной душой, сэр.

— Позорище! — высказался МакКлеллан, держась от бочонка на расстоянии, — Истинное позорище!

— Мы обнаружили её вон в том доме, сэр. — майор указал на брошенную ферму метрах в стах от дороги, — Сюда перетащили, чтобы вам показать, сэр.

— Правильно поступили, пусть весь мир полюбуется! — выпрямил спину МакКлеллан и заложил руку за борт мундира, сурово сдвинул брови, что, как уже обратил внимание Старбак, было привычным выражением лица генерала.

— Никогда бы не подумал, — продолжил МакКлеллан громко и отчётливо, так, чтобы группа сопровождавших его всадников не упустила ни слова из его речи, — что люди, рождённые и взращённые в Соединённых Штатах Америки, пусть даже тронутые гнилью сецессионизма-раскольничества, могут опуститься до грязных трюков, подобных этому дьявольскому устройству!

Адъютанты генерала закивали, а Пинкертон и Джеймс, с которыми Старбак отправился в эту поездку, громко ахали. Иностранные журналисты (на них и была рассчитана филиппика генерала) строчили в своих блокнотах. Удивления или негодования не проявил только одноглазый французский наблюдатель. Он с любопытством разглядывал «дьявольское устройство». Впрочем, Старбак успел заметить, какой жадный интерес у француза вызывали любые новинки этой войны.

Бочонок был наполовину набит песком, из которого торчал трёх-с-половиной-дюймовый шрапнельный снаряд. Медный взрыватель отсутствовал. Вместо него отверстие, уходившее вглубь снаряда, наполнял порох, а у самого края был припаян древний кремневый замок, от которого ко внутренней крышке бочонка шёл провод. Всякий, кто вынул бы крышку, спустил бы курок замка и погиб, разнесённый на куски.

— Одного бы убило точно. — сказал майор, — а ещё двух-трёх ранило, если бы рядом оказались.

Отступающие конфедераты оставляли подобные «наземные торпеды» десятками. Некоторые закапывались на дорогах, другие маскировались у колодцев, третьи — в брошенных домах. Ловушек попадалось так много, что янки быстро научились их находить и обезвреживать, и всё равно каждый день кто-то подрывался к бессильной злобе его товарищей.

— Тактика, — вещал МакКлеллан, косясь на газетчиков, — которой постыдились бы даже безбожные дикари! И это при том, что у мятежников значительное численное превосходство над нами! Казалось бы, зачем прибегать к таким коварным уловкам? Но ведь прибегают! И это — ярчайшее свидетельство духовной и моральной деградации Юга!

Под одобрительный шепоток генерал взгромоздился на лошадь и поскакал прочь от смертоносного бочонка. Его свита бросилась вдогонку, споря друг с другом за место рядом с миниатюрным командующим, но генерал сам избрал себе спутников. Повернувшись, он поманил к себе шефа секретной службы:

— Пинкертон, где там ваш парень?

Пинкертон кивнул Старбаку. Главный шпион долго добивался для подопечного встречи с командующим; встречи, перспектива которой самого Старбака не вдохновляла, но Пинкертон настаивал.

— Это он? — спросил у детектива МакКлеллан, оглядев Натаниэля.

— Он, сэр. Смельчак, каких мало.

По обеим сторонам от дороги тянулась однообразная тусклая местность, состоящая из унылых полей, мрачных болот и тёмных сосновых боров. Кое-где у ручьёв виднелись яркие пятнышки гиацинтов, но они мало оживляли пейзаж.

— Как ваше имя? — спросил МакКлеллан.

— Старбак, сэр.

— Его брат, сэр, один из самых ценных моих работников, — встрял Пинкертон, указывая трубкой себе за спину, на Джеймса, — Позвать его?

— Не надо. — значительно уронил МакКлеллан и умолк.

Старбак украдкой его рассматривал. Рыжеватый шатен с синими глазами и свежим лицом, командующий Потомакской армией был мал ростом, но хорошо сложен. Он жевал табак и, сплёвывая, далеко наклонялся в седле, чтобы ни одна капля коричневой слюны не замарала его щегольской мундир или начищенные сапоги.

— Вам известно содержание доставленного письма? — осведомился генерал.

— Да, сэр.

— И? И? Что скажете? Вы согласны с письмом?

— Целиком и полностью, сэр.

— Плохо.

МакКлеллан задумался и сокрушённо обратился к нагнавшему их французу:

— Видите, Лассан, с кем приходится иметь дело!

— С кем же, мон женераль?

— С превосходящими силами противника, вот с кем! Врагом, у которого два солдата против нашего одного! А что же делает Вашингтон? А Вашингтон не даёт нам в подкрепление корпус МакДауэлла! Знает ли мировая история, полковник, предательство более гнусное? А зачем им корпус МакДауэлла, позвольте спросить? Оберегать нашу столицу, полковник! Столицу, которой никто и ничто не угрожает! Трусы! Предатели! Идиоты!

Выпаленный на одном дыхании монолог генерала удивил Натаниэля разве что страстностью исполнения, но уж никак не содержанием. Вся армия судачила о том упорстве, с которым МакКлеллан вымогает у Линкольна Первый корпус, а президент так же упорно генералу отказывает, повторяя, что МакКлеллану придётся обходиться теми ста двадцатью тысячами штыков, что уже у него имеются. Генерал же трубил на всех углах, мол, без тридцати пяти тысяч МакДауэлла победы Потомакской армии не видать, как собственных ушей.

— …Без них у меня связаны руки! Мы можем надеяться лишь на чудо! Да, нас спасёт только чудо!

— Да, мон женераль. — вежливо поддакнул Лассан, хотя Старбаку показалось, что француз с генералом не очень-то согласен.

МакКлеллан повернулся к Натаниэлю и принялся пытать, какие подразделения южан он видел в Ричмонде.

Старбак, за последнее время поднаторевший в искусстве складно врать, не краснея, стал изобретать полк за полком. Благодаря его фантазии на свет появились бригада из Флориды, кавалерийский полк из Луизианы и целая батарея тяжёлых пушек, сотканные из тёплого воздуха весенней Виргинии. К удивлению и радости Натаниэля, МакКлеллан оказался столь же благодарным слушателем, как до этого Пинкертон, в самых фантастических измышлениях Старбака находя подтверждение своим страхам.

— Именно то, чего мы опасались, Пинкертон, — затронул шотландца генерал, когда фантазия Старбака истощилась, — У Джонстона сто пятьдесят тысяч бойцов!

— Как минимум, сэр!

— Нам надо быть осмотрительнее. Если мы потеряем эту армию, мы проиграем войну. — подытожил МакКлеллан, — Нам надо вызнать дислокацию всех этих частей мятежников.

Пинкертон заверил генерала, что Старбак готов в любой момент отправиться обратно в Ричмонд, и сделает это немедленно, едва только командующий определится со списком интересующих его вопросов к таинственному лазутчику, сумевшему столь близко подобраться к самым заветным военным секретам Конфедерации.

— Вы получите список в самое ближайшее время! — обнадёжил Старбака генерал, поднимая руку, чтобы ответить на приветственные крики группы негров, стоящих вдоль дороги.

Женщина в рваном платье и драном фартуке поднесла МакКлеллану букетик гиацинтов. Командующий помедлил, очевидно, ожидая, что букет возьмёт кто-то из адъютантов, но негритянка всунула цветы прямо в руку генералу, и МакКлеллану ничего не оставалось, как натянуто улыбнуться.

— Бедные существа. — сказал он, когда негры оказались вне пределов слышимости, — Они свято верят, что мы пришли, чтобы освободить их…

— А разве нет? — не удержался от вопроса Старбак.

— Эта война ведётся не ради того, чтобы лишить граждан Соединённых Штатов Америки законной собственности. Даже тех граждан, кто имел глупость поднять вооружённый мятеж против правительства. — снисходительно разъяснил генерал, — Война затеяна ради сохранения единства и, допусти я хоть на миг, что мы проливаем кровь белых людей ради освобождения рабов, в следующий миг я бы уже писал рапорт об отставке из армии. Так, Мерси?

Он оглянулся через плечо, выискивая Мерси, и тот, нелюдимый штабной офицер, кивнул в знак полного согласия с командующим. МакКлеллан повертел в руках букетик и выбросил его. Гиацинты рассыпались. Старбак оглянулся. Негры смотрели вслед кавалькаде, и Натаниэлю захотелось спрыгнуть с лошади и подобрать цветы, но едва он тронул поводья, Пинкертон старательно перемешал гиацинты с грязью копытами коня.

Вид негров побудил полковника Лассана, отлично владеющего английским, поведать о девушке, встреченной им в Вильямсбурге:

— Ей девятнадцать, чернокожая, хорошенькая, и уже четверо ребятишек-погодков, нагулянных от белых людей. Она считает, что это увеличит продажную цену её детей и гордится. Говорит, что мальчик-мулат может стоить до пятисот долларов.

— А девочка-полукровка и того больше. — встрял Пинкертон.

— Некоторые до того на белых смахивают, — сказал Мерси, — не отличишь прямо.

— Прикупите одну побелее, Лассан, — ухмыльнулся Пинкертон, — Домой привезёте, как сувенир.

— Почему только одну? — невинно поднял бровь француз, — Если хорошенькие, мне и корабля мулаток мало будет.

— Правда ли… — неодобрительно прервал становящуюся всё более фривольной беседу МакКлеллан, глядя на Старбака, — Правда ли, что Роберта Ли сделали заместителем Джонстона?

— Не слышал ничего похожего, сэр. — честно признался Старбак — Вряд ли.

— Надеюсь, что сделали. — воинственно вздёрнул подбородок МакКлеллан, — Ли всегда отличался излишней осторожностью. Слабый человек, боится ответственности. Ему не хватает твёрдости, под огнём такие дают слабину, часто замечал. Какое на Юге дали прозвище Ли?

— «Бабулька», сэр.

МакКлеллан издал лающий смешок:

— «Юный Наполеон» справится с «бабулькой», а, Лассан?

— Должен, мон женераль.

— А справится ли со ста пятьюдесятью тысячами бабулькиных головорезов? — тяжко вздохнул МакКлеллан и надолго замолчал.

По бокам от дороги пошли лагеря пехотных полков, и, завидя своего генерала, к обочинам стали сбегаться солдаты. От Старбака не укрылось и то, как приосанился генерал, купаясь в любви нижних чинов, и то, насколько искренне его приветствовали. Когда же МакКлеллан остановил коня и попросил ближайшего солдата дать ему разожжённую трубку подкурить сигару, толпа просто зашлась в воплях восторга, окружив обожаемого командующего плотным кольцом.

— Генерал, когда пойдём бить ребов? — крикнул кто-то.

— В своё время! Всё в своё время! Вы знаете, что я не стану рисковать вашими жизнями попусту!

Высокий рядовой угостил генерала твёрдой, как камень, галетой. МакКлеллан попробовал её на зуб и осведомился, точно ли это съестное, или ради смеха ему подсунули кусок черепицы? Немудрящую шутку встретили гомерическим хохотом.

— Замечательный он человек. — прочувствованно сказал Джеймс брату.

— Да уж. — кивнул Натаниэль.

Последние дни он старательно поддакивал брату, хотя иногда через силу. Радость Джеймса от возвращения брата на верную стезю была безбрежной, и майор делал всё, чтобы Натаниэль ни о чём не жалел, окружив его заботой (которая порой казалась Натаниэлю чрезмерной). Хотя Джеймс разделял точку зрения их отца на табак, как на сатанинскую траву, если Натаниэль хотел закурить, Джеймс тут же покупал ему в ближайшем ларьке маркитанта сигару. Также он исправно снабжал младшего брата спиртным, якобы избавляющим, как говорил Натаниэль, от болей в желудке.

Внимание брата заставляло Натаниэля чувствовать себя виноватым, особенно, когда видел, как гордится им Джеймс, всем рассказывая, что Натаниэль Старбак не «медноголовый», а весь последний год, рискуя жизнью, помогал Северу в тылу врага. Муки совести Натаниэля усиливались при мысли о том, что скоро он будет вынужден доверие брата предать. Поездка в Ричмонд, однако, откладывалась и откладывалась из-за того, что список вопросов к Адаму постоянно пополнялся и пересматривался по мере возникновения новых слухов, доходящих со стороны южан или возникающих в самой Потомакской армии.

К любимому командующему стекалось всё больше солдат, и толпа вскоре разделила братьев. Лошадь Натаниэля опустила голову и принялась щипать траву, растущую меж двух залитых водой колей. Генерал МакКлеллан разразился выспренной речью, обещая повести своих бравых парней к победе, едва позволят обстоятельства. Закончив говорить, он под одобрительные крики солдат поехал дальше на запад.

— Они последуют за ним куда угодно. — негромко произнёс кто-то позади Старбака, — Беда только в том, что он не из тех, кто способен кого-либо куда-то повести.

Старбак повернулся взглянуть на говорившего. Это оказался французский военный атташе полковник Лассан. Пустую глазницу его закрывала потрёпанная чёрная повязка, а форма знавала и лучшие времена: золотое шитьё потускнело, эполеты облезли. На боку у полковника висел неуклюжий палаш со стальным эфесом, а из седельных кобур торчали рукояти двух револьверов. Полковник поджёг сигару и предложил её Старбаку, послав коня вперёд, что позволило штабным офицерам объехать их двоих, спеша вслед за генералом (чего, очевидно, Лассан и добивался).

— Сто пятьдесят тысяч штыков? — скептически сказал полковник.

— А то и больше. — принял предложенную сигару Старбак, — Благодарю.

Француз подкурил сигару себе, прищёлкнул языком, пуская лошадь шагом, и покачал головой:

— Нет. Семьдесят тысяч, скорее всего

— Сэр?

— По моим предположениям, мсье, у генерала Джонстона не более семидесяти тысяч солдат, а вас, вероятно, подослали водить за нос генерала МакКлеллана.

Он улыбнулся Старбаку. А тот воспылал праведным негодованием:

— Ваши предположения, сэр, оскорбительны!

— Ещё бы, — улыбка Лассана стала шире, — Правда, она ведь всегда оскорбительна?

Далеко впереди них, за генералом и его свитой, болталась в сочащемся мелкой моросью сером небе жёлтая бульба одного из шаров профессора Лоуи.

— Давайте-ка я вам растолкую свою позицию, мистер Старбак, — дружелюбно продолжил француз, — Я — наблюдатель, присланный правительством моей страны, чтобы примечать новинки военного дела и докладывать Парижу, стоит ли нашей армии брать их на вооружение. Я нейтрален и не принимаю ничьей стороны. Я не граф Парижский и не принц де Жуанвиль.

Он кивком указал на двух соотечественников, скачущих за генералом.

— Сюда я приехал не «сражаться за правое дело», и меня не заботит, кто победит. Моё дело — смотреть и писать рапорты, и, признаюсь, мне кажется, что настал час понаблюдать за происходящим с южной стороны.

Старбак дёрнул плечом, показывая, что Лассан обратился не по адресу.

— Меня, мсье, разбирает любопытство. Каким образом семьдесят тысяч планируют утереть нос ста двадцати тысячам?

— Мятежников сто пятьдесят тысяч человек, — упрямо повторил Старбак, — Они зарылись в землю и намерены смести наступающих с лица земли огнём пушек.

— Нет. — покачал головой полковник, — Вы не можете позволить себе роскоши сидеть и наблюдать, как МакКлеллан ведёт осаду по всем правилам сапёрного искусства. Хвастун он или нет, в инженерном деле он дока. Нет, вы будете хитрить, вынуждать его к битве, и битва выйдет на славу. А моя битва в том, что к вам я могу попасть или через Бермудские острова, заплатив какому-нибудь «прорывателю блокады» за то, что он закинет меня в один из портов Конфедерации, или посуху через Миссури. Меня не устраивает ни первый, ни второй варианты, потому что в любом случае на весеннюю драчку я не поспею. Зато могу успеть, если двинусь за линию фронта вместе с вами, мистер Старбак.

— Если я и пойду к мятежникам в тыл, — со всей надменностью, на какую был способен, сказал Старбак, — То пойду, как верный сын Соединённых Штатов.

— Да-да-да… — погрозил ему пальцем Лассан, — Вы — авантюрист, мистер Старбак, говорю вам со всей ответственностью, ибо рыбак рыбака видит издалека. С выдумкой авантюрист, отдаю вам должное. Надо же, Вторая Флоридская бригада! А вы уверены, мистер Старбак, что во всей Флориде наберётся белых с женщинами и детьми на одну бригаду-то, не то, что на две? Знаете, почему МакКлеллан вам поверил?

— Потому что я говорил правду.

— Потому что он хочет верить в ваши слова. Ему до зарезу надо, чтобы его превосходили количественно, потому что только в этом случае поражение не станет для МакКлеллана позором. И когда же вы собираетесь на ту сторону?

— Не знаю.

— Тогда дайте мне знать, когда узнаете.

Где-то впереди, слева от дороги, где виднелась вдали полоска деревьев, раскатисто ударила артиллерия, и Лассан увлечённо бросил собеседнику:

— Сейчас мы остановимся, мистер Старбак! Спорим?

Пушки громыхнули ещё раз. Генерал МакКлеллан повелительно воздел руку:

— Задержимся ненадолго. Лошадям надо отдохнуть.

Лассан озорно подмигнул Старбаку, затем спросил:

— Вы — азартный человек?

— Ну, я поигрываю в покер.

— И что думаете: двойки мятежников побьют «королевский флэш» «юного Наполеона»?

— «Королевский флэш» не бьётся ничем.

— А это, мистер Старбак, зависит от того, захочет ли счастливый обладатель «королевского флэша» пустить его в ход или не пожелает пачкать свои чистые карты о грязное сукно стола. А что слышно в Ричмонде? Война проиграна?

— Кое-кто так и думает. — пробурчал Старбак, густо краснея.

Он и сам так думал. Более того, он и других убеждал в том же. Салли, например.

— Напрасно. — фыркнул Лассан, — Пока армией Севера командует МакКлеллан, для Юга далеко не всё потеряно. МакКлеллан пугается теней, и вас, как я подозреваю, прислали позаботится о том, чтобы теней у генерала было вдоволь. Возможно, благодаря вам у семидесяти тысяч двоек есть шанс побить «королевский флэш» ста двадцати тысяч.

— Я — северянин, верно служащий своему отечеству. — возразил Старбак.

— А я, мсье, король Тимбукту. — осклабился Лассан, — Дайте мне знать, когда отправитесь обратно.

Он тронул шляпу и пришпорил коня, а Старбак, глядя ему вслед, думал о том, что ошибался, а Салли — нет. Свинья всё ещё визжала, и война не была проиграна.

— Ты решил, что война проиграна, пёс? — сержант Труслоу сцапал Айзека Кобба за ухо, не обращая внимания на его вопли, — Если я приказал шевелить мослами, ты, чёртов пустоголовый кусок навоза, должен в лепёшку расшибиться! А теперь шевелись!

Он пнул Кобба под зад. Свистнула пуля, и Кобб присел, сжавшись.

— А ну, встать, трусливая гнида! — взревел Труслоу, — Живо, ослиная задница!

Вспухшее у леса облачко дыма обозначило выстрелившее орудие, и воздух прочертил шрапнельный снаряд, видимый лишь тем, кто стоял у него на пути. Сержант Труслоу, заметивший снаряд, кланяться ему не стал. Шрапнель зарылась в железнодорожную насыпь в паре метров от Труслоу, а спустя миг до сержанта докатился звук пушечного выстрела.

— Капрал Бейли! — рявкнул Труслоу, едва успела улечься пыль над вбившимся в насыпь снарядом.

— Сержант?

— Достать снаряд из земли!

Шрапнель не взорвалась, и это означало, что северяне вполне пригодный к употреблению снаряд подарили противнику. Будь рядом батарея южан, Труслоу отдал бы заряд им, чтобы они забросили смертоносный цилиндр бывшим его владельцам, но пушкарей поблизости не наблюдалось, и Труслоу решил соорудить «наземную торпеду».

Легион находился на южном берегу реки Чикахомини у моста Ричмонд-Йоркской ветки железной дороги. Три часа назад по мосту прошёл последний паровоз, увозящий со станции Танстолл-стейшн оставшийся подвижной состав. Сапёры заминировали конструкции моста, подожгли фитили, но без толку. Взрыва не последовало. И Легиону Фальконера, единственному отыскавшемуся под рукой у командования здесь подразделению, было предписано отгонять вражеских стрелков, пока сапёры будут выяснять причину неудачи.

Мост не представлял из себя ничего выдающегося с инженерной точки зрения. Он не связывал между собой две скалы, не парил в воздухе над безумной глубины обрывом. Его конструкции тянулись над одним заболоченным берегом Чикахомини, незаметно пересекали саму речушку и вновь тянулись метров четыреста над другим подтопленным бережком, пока не упирались в твёрдый грунт. Именно на этом самом твёрдом грунте янки поставили два полевых орудия и вели огонь поверх окошек воды, блестящих среди кочек, низких кустиков и буйных зарослей тростника. С того самого твёрдого грунта спешившиеся кавалеристы-северяне постреливали из карабинов или потихоньку подбирались по конструкциям моста ближе в надежде спугнуть сапёров-конфедератов.

— Сержант Хаттон! — позвал Труслоу, — Взвод ко мне! Живо!

Картер Хаттон крикнул своим бойцам подтянуться к насыпи, где Труслоу построил их в два ряда. Несколько секунд они представляли собой лакомую цель, но Труслоу знал, что пушкарям врага требуется полминуты на перезарядку и не беспокоился:

— Прицел на триста метров! Жахнем по ублюдкам, и тотчас с рельсов долой по обе стороны насыпи! — он зыркнул на северян, крадущихся по рельсам вместо того, чтобы двигаться по топкой почве ниже моста, — Пли! И вон с рельсов, бегом!

Спустя пять секунд после залпа над тем местом, где строил сержант бойцов, чиркнул снаряд, рванув где-то в деревьях за позициями Легиона. Дым от винтовочного залпа рассеялся. Янки ссыпались с рельсов вниз.

— Не давайте им высунуться! — скомандовал Труслоу и повернулся к Эндрю Бейли, тащащему выкопанный десятифунтовый снаряд сантиметров восьми в поперечнике, увенчанный цинковым колпачком. Двое солдат опасливо шарахнулись от капрала, заслужив презрительный взгляд Труслоу.

Цинковый наконечник закрывал запальную трубку, на дне которой находился подвижный поршень с капсюлем на крышке. При выстреле поршень скользил по трубке и вбивал ударный капсюль во внутреннюю поверхность цинкового колпачка. В нижнем положении поршень для безопасности транспортировки и переноски снаряда удерживали два металлических предохранителя. Они были изготовлены из хрупкого материала и при ударе снаряда о землю легко ломались, высвобождая поршень, но этот снаряд попал в рыхлый грунт насыпи, и предохранители остались целы. Труслоу выковырял их охотничьим ножом, осторожно вытряхнул поршень. В корпусе поршня под капсюлем находилась порция пороха, после воспламенения запала поджигавшая основной заряд, защищённый от сырости бумажной мембраной. Бумагу Труслоу проткнул палкой и насыпал трубку до половины порохом из винтовочных патронов. Сверху вставил поршень, теперь выступавший над носиком снаряда сантиметра на три. Удар по капсюлю сейчас воспламенил бы порох в поршне, оттуда огонь передался бы винтовочному, подсыпанному Труслоу, и далее — основному заряду.

«Наземная торпеда» была готова к установке. Над вопросом «куда?» Труслоу голову не ломал. Когда шёл последний поезд, сапёры демонтировали за ним рельсы и грузили их на его же платформы, но шпалы не трогали. Труслоу приказал паре солдат подкопать облюбованную им шпалу, выдрать одним концом из земли и держать, а сам вырыл у края образовавшейся ямы нору, поставил туда снаряд и накрыл плоским камнем капсюль. Затем приказал бойцам максимально бережно опустить деревянный брус на место, присыпал, где надо, грунта, осмотрел и остался доволен. Маскировавшаяся ловушку шпала поднималась над прочими всего на несколько сантиметров, и при известной удаче ротозеи-янки ничего не заподозрят, кто-то наступит на шпалу, и — бах!

— Развлекаетесь, сержант?

От опушки леса, в котором засели остальные роты Легиона, подошёл майор Бёрд.

— Снарядов, жаль, маловато. — вздохнул Труслоу, уловив нотки неодобрения в голосе командира.

Бёрд не был уверен в том, что «наземные торпеды» — цивилизованный способ вести войну. С другой стороны, рассуждать о том, что на войне цивилизованно, а что — нет, ему казалось занятием дурацким, вполне достойным убогого умишка его возвысившегося до бригадного генерала зятя. Война — это убийства, а убивать людей, вообще, не очень-то цивилизованно.

— А вам письмо, сержант. — сообщил майор Труслоу.

— Мне? — удивился тот.

— Держите.

Бёрд передал сержанту конверт и, вооружившись биноклем, принялся смотреть, чем заняты сапёры:

— Что они возятся так долго?

— Фитили отсырели. — пояснил Труслоу, обтирая о мундир перемазанные землёй ладони перед тем, как вскрыть изящный розовый конверт и извлечь на свет одинокий листок довоенной бумаги с золотым обрезом; воскликнул изумлённо, — От Салли!

Пуля прожужжала у самого его уха, но он этого не заметил.

— Славно… — промурлыкал майор, но не в ответ на слова сержанта, а потому, что инженеры закончили и возвращались.

Труслоу тоже обратил на это внимание и скомандовал роте:

— Прикройте их огнём!

Впереди защёлкали винтовочные выстрелы, а сержант, глядя на письмо, поскрёб подбородок:

— Надо же, я понятия не имел, что она писать умеет.

Судя по надписи на конверте, подумал Бёрд, не ахти как умеет. Чудо, что письмо нашло того, кому было адресовано. Впрочем, такие чудеса стоили потраченных на них усилий. Ничто так не поднимало моральный дух солдат, как письма из дома.

— Что она пишет? — поинтересовался Бёрд.

— Я… я не могу разобрать… — буркнул Труслоу.

Бёрд покосился на сержанта. Без сомнения, Труслоу был самым неистовым бойцом в Легионе, да, пожалуй, не только в Легионе. Но сейчас он был красен, как рак, от смущения.

— Может, я смогу помочь? — деликатно предложил майор.

— Девчачий почерк, — забормотал Труслоу виновато, — Имя-то я разобрал, а прочее…

— Вы позволите?

Бёрд, которому было известно, что Труслоу читать не мастак, взял письмо. Сапёры пропыхтели мимо, и Бёрд заорал роте «К»:

— Отходим! Отходим!

Пробежав глазами строки послания, Бёрд закряхтел:

— Иисусе!

Почерк был чудовищным.

— С ней всё в порядке? — взволновался Труслоу.

— Почерк, сержант, ничего больше. Та-ак, посмотрим… Пишет она вам, сержант, что вы не поверите, но живётся ей припеваючи, что она должна была написать вам давным-давно, и не писала только потому, что вся в вас, а вы — упрямый осёл, поэтому, дескать, и не писала.

Пули вражеских карабинов свистели всё ближе. Кто-то из сапёров сзади крикнул Бёрду и Труслоу, чтобы они поторопились в безопасное место, пока не зажжён фитиль. Вняв совету, майор с сержантом направились к леску. Бёрд на ходу продолжал пересказывать письмо:

— Пишет, что жалеет, что так всё вышло, однако не жалеет того, что сделала… Смысла этой фразы я, по чести говоря, не понял.

— А я никогда девчонку не понимал. — угрюмо признался Труслоу.

Он скучал по Салли. Дрянь-девчонка, но ведь родная дрянь.

Заметив его повлажневшие глаза, Бёрд поспешно продолжил:

— Она виделась с Натом Старбаком! Интересно, да? Он наведался к ней после того, как его выпустили из тюрьмы, настоял, чтобы она вам написала и передала: он обязательно вернётся в Легион. Она, мол, и написала. — Бёрд хмыкнул, — Старбак нашёл странный способ напомнить о себе, право слово.

— Где он сейчас?

— Она не пишет.

Бёрд перевернул письмо и, не снижая темпа, углубился в текст на обратной стороне. Сапёры подожгли запальный шнур, и огонёк, треща да разбрасывая искры, пробежал навстречу Труслоу с майором.

— Пишет, что, раз Нат попросил, она и написала. Дескать, рада, что он попросил, потому что ей и вам, сержант, пора перестать грызться и, наконец, поладить между собой. У неё новая работа, которую вы бы одобрили. Что за работа, она не может написать. Вот, собственно, и всё. — майор отдал письмо сержанту, — Уверен, что теперь, ориентируясь в содержании, вы сможете его перечитать самостоятельно.

— Наверно. — Труслоу посопел и спросил, — Значит, мистер Старбак вернётся?

— Ваша дочь пишет, что да.

— То есть, вы не станете назначать роте «К» нового командира?

— Да я и не собирался.

— Хорошо. — кивнул сержант, — Мы же сами выбрали себе Старбака, правильно ведь? Добровольно?

— Абсолютно добровольно. — подтвердил Бёрд.

И абсолютно наперекор воле генерала Фальконера, с удовольствием добавил майор про себя.

Из семисот легионеров, участвовавших в выборах полковых офицеров, свыше пятисот вписали в бюллетени имя Натаниэля Старбака и проголосовали за него.

— Если эти выборы не хухры-мухры, — сказал Труслоу, — то Старбаку есть куда вернуться, так?

— Ну, если исключить то, что против него настроен генерал Фальконер. И подполковник Свинъярд.

Подполковник Свинъярд, по правде говоря, был настроен единственно на дешёвое пойло по пятьдесят центов за поллитра. Настроен так целеустремлённо, что настраиваться на что-либо иное у него не оставалось времени.

— Ставлю доллар на то, что Старбак умоет Фальконера. — предложил пари Труслоу, — Он — умник, наш Старбак.

— Доллар? Отвечаю тем же.

— Договорились.

Майор с сержантом ударили по рукам, и в тот же миг мост взлетел на воздух. Полтораста килограммов пороха сломали деревянные балки, будто спички. Дым и гром разнеслись над болотами, вспугнув из тростниковых зарослей птиц. Взрывная волна разогнала в две стороны по руслу воду из-под моста, спустя мгновение волны в туче брызг сплеснулись над почерневшими пнями опор, и Чикахомини проворно потащила к Чесапикскому заливу мусор, щепки и белобрюхую оглушённую рыбу, пока по топким берегам расползались от греха подальше гадюки.

Один из сыплющихся с неба деревянных обломков рухнул точнёхонько на шпалу-ловушку Труслоу и прибил детонатор. Грохнуло, и в насыпи образовался небольшой кратер.

— Вот же гадство! — выдохнул сержант.

Бёрд покосился на него. Труслоу, как ни чуднО, широко ухмылялся. Впрочем, подумал Бёрд, на войне, как на войне. Сегодня человек ухмыляется, а назавтра уже гниёт в могиле. При мысли о смерти по спине майора пробежал холодок. Думает ли Труслоу о том, что может никогда не увидеть вновь свою дочь? А сам он, Таддеус Бёрд предполагает ли, что его бесценная Присцилла может остаться вдовой? Мысль эта была неприятной и скользкой, как лягушка. Кроме того, из самого факта появления её в голове следовало, что он слаб и недостоин звания офицера. Война всё же являлась игрой, и, как бы ни насмехался над подобным взглядом на неё Бёрд, самому себе он мог признаться: да, игра. Игра, в которой бывший школьный учитель неустанно доказывал себе, что он умнее, хитрее, сноровистее других. Других, чьи запавшие, затянутые восковыми веками глаза на бескровных лицах безмолвно вопрошали его: почему ты жив, а мы нет? И ему нечего было им ответить.

Пушки янки бессильно тявкнули, два картечных снаряда вздыбили без толку грязь на подтопленном берегу. Туманная дымка затягивала болота, мешаясь с пороховой гарью. Кричали козодои.

И майор Бёрд, не веривший в Бога, вдруг мысленно попросил Всемогущего поскорее покончить с этой никому не нужной войной.

Армия южан заняла позиции по дуге северо-восточнее Ричмонда. Генерал Джонстон оттянул войска так далеко назад, что северяне слышали перезвон церквей вражеской столицы, а западный ветер доносил до их ноздрей амбре табачных фабрик и дым.

Газеты наперебой стенали, что янки подпущены слишком близко к Ричмонду, а врачи обеих армий били тревогу из-за того, что личный состав вынужден дышать гнилыми испарениями болот у реки Чикахомини, из-за чего лазареты переполнялись умирающими от лихорадки военнослужащими. Доктора умоляли передислоцировать войска в местность суше и здоровее, но генерал Джонстон отвечал, что судьба Ричмонда может решиться только здесь, поэтому придётся потерпеть. Такова стратегия, говорил Джонстон, и этот военный термин заставлял медиков замкнуть уста и беспомощно смотреть, как угасают их пациенты.

В конце мая, душным пятничным вечером Джонстон собрал своих адъютантов растолковать им свой план. Пришпилив в гостиной занятого под штаб дома к стене карту, генерал заговорил, пользуясь вилкой на длинной ручке, как указкой:

— Полагаю, джентльмены, вы теперь видите, с какой целью я волок за собой генерала МакКлеллана к Чикахомини? Он вынужден был разделить свою армию. — Джонстон постучал по карте сначала севернее, затем южнее синей змеи Чикахомини, — Как вам известно, главное правило войны состоит в том, что полководец перед лицом врага не должен разделять своё войско, но МакКлеллан об этом правиле забыл.

Иногда на Джонстона находило, как сегодня, настроение читать лекции, и тогда он вёл себя так, будто стоял на кафедре в Вест-Пойнте, а перед ним были не офицеры, а зелёные курсанты.

— Так почему же нельзя разделять свою армию, джентльмены? — осведомился генерал, выжидательно глядя на своих адъютантов.

— Потому что в этом случае она может быть разгромлена по частям, сэр. — ответил кто-то.

— Точно так. И завтра на рассвете нам предстоит разгромить вот эту часть войска северян. — Джонстон постучал вилкой по карте, — Разгромить в пух и прах, джентльмены.

Он обвёл зубцами вилки часть карты восточнее Ричмонда к северо-западу от Чикахомини. Верховья реки лежали к северо-западу от города, оттуда её русло, расширяясь, уходило вкось к северным предместьям Ричмонда и вниз через болота восточнее, чтобы влиться в полноводную Джеймс-ривер. Водительствуемая Джонстоном армия Конфедерации находилась к югу от Чикахомини; силы же МакКлеллана были рассечены рекой на северную и южную группировки. Джонстон намеревался воспользоваться густыми туманами, затягивавшими болота по утрам, и разбить южную половину армии янки до того, как ей на помощь успеет придти поспешно наведённым переправам половина северная.

— …И сделаем мы это, джентльмены, утром. Завтра утром. — объявил генерал и не сдержал довольной усмешки, видя крайнее изумление на лицах подчинённых.

Он радовался, потому что ошарашённые физиономии адъютантов свидетельствовали: он добился своего. О плане Джонстона не знал никто, даже его заместитель, генерал Смит. Даже президент Дэвис. Слишком много шпионов было в Ричмонде, да и в армии мог найтись мерзавец, готовый перебежать к врагу с предупреждением, а успех плана зависел от внезапности, и Джонстон молчал, как рыба, вплоть до сегодняшнего вечера, вечера накануне удара, когда адъютантам предстояло развезти приказы дивизионным командирам.

Честь возглавить наступление выпала дивизии Дэниела Хилла. Она должна была атаковать центр боевых порядков янки.

— Задача Хилла — связать северян боем, — просвещал Джонстон адъютантов, — связать, дав нам время подобраться и опрокинуть их фланги. Здесь и здесь.

Генерал ткнул вилкой в карту, показывая, в каких местах два крыла трезубца вспорют оборону янки, наколотых на центральный зубец дивизии Хилла.

— Лонгстрит ударит по северному краю, а генерал Хьюджер — по южному, и к полудню, джентльмены, если Бог даст, на болотах Уайт-Оук-Суомп не останется ни одного янки, который бы не был или мёртвым или пленным.

Джонстон предвкушал победу. В его ушах уже звучал восторженный рёв толпы; мысленно он выезжал на Капитолийскую площадь Ричмонда, отмечая с удовлетворением зависть на лицах соперников-генералов Борегара и Ли. План, он был в этом уверен, не имел ни единого изъяна. И от славы генерала отделяла только сама битва, что начнётся на рассвете, когда солдаты в сером под покровом белёсого тумана двинутся на врага. И если они застанут противника врасплох, верил Джонстон, победа им обеспечена.

Трём адъютантам были выданы три пакета приказов для доставки командирам трёх дивизий. Адаму Фальконеру выпало ехать в штаб генерала Хьюджера, находящийся почти в черте Ричмонда.

— Ваш пакет приказов, — протянул Адаму толстый запечатанный конверт Мортон, всегда обходительный и вежливый начальник штаба Джонстона, — Вот здесь распишитесь, Адам.

Поданный вместе с приказами Адаму листок представлял собой расписку в получении конверта.

— И, уж будьте так добры, проследите, чтобы Хьюджер, взяв приказы, тоже расписался. Старик, наверняка, залучит вас на ужин, но, умоляю, не засиживайтесь. К полуночи мы ждём вас обратно. Предстоит трудный день, нам всем надо выспаться. Да, ещё, Адам, очень вас прошу: удостоверьтесь в том, что Хьюджер понимает свою завтрашнюю задачу.

Для этого-то Джонстон и тратил время, разъясняя план адъютантам. В случае, если у дивизионных командиров возникнут вопросы, на них будет кому ответить. К себе вызывать генералов Джонстон не решился, потому что сбор высших офицеров насторожил бы солдат, и кто-нибудь обязательно рванул к северянам сообщить о том, что запахло жареным.

Адам поставил в документе подпись, удостоверяя, что взял конверт, и положил бумагу в кожаный планшет на поясе.

— Я бы на вашем месте поспешил. — дружески сказал полковник Мортон, — А то дождь вот-вот польёт. Пусть Хьюджер непременно распишется в получении. В крайнем случае, его начальник штаба и никто другой.

Стоя на веранде, Адам дожидался, пока оседлают его лошадь. Густой воздух был тяжёл, под стать настроению. Адам повертел в руках конверт, в котором, возможно, лежало крушение всех его надежд. Завтра, может быть, из-за этого конверта северная армия побежит так же безоглядно, как бежала у Булл-Рана. Ему представились несчастные, избиваемые южной солдатнёй на болотах Уайт-Оук-Суомп с тем же остервенением, с каким избивались северяне у Боллз-Блеф. Адам так живо вообразил красную от крови Чикахомини, несущую в Джеймс трупы, что, будь готова лошадь, он вскочил бы в седло и, не помня себя, поскакал бы мимо дозоров южан прямиком к северянам. Лишь подумав об отце, чьё сердце будет разбито, и о Джулии, Адам образумился. Да, война была неправильной, но он оставался Фальконером, наследником славы предков, воевавших плечом к плечу с Джорджем Вашингтоном. Никогда Фальконеры не пятнали своей чести дезертирством к врагу.

Но может ли быть врагом Фальконера страна, основанная Джорджем Вашингтоном?

Адам опять взглянул на конверт и в тысячный раз спросил себя: почему «юный Наполеон» не проявил свойственной Наполеону решительности? Адам подробно и ясно расписал ему слабость обороны южан на полуострове и ждал, что армия МакКлеллана обрушится на врага, подобно сонму ангелов мщения, а вместо этого северяне ползли вперёд со скоростью улитки, дав конфедератам достаточно времени, чтобы укрепиться под Ричмондом. И теперь, когда войско федералов находилось на расстоянии неспешной вечерней прогулки от мятежной столицы, южане намеревались нанести противнику неожиданный удар в самое сердце, и Адам, глядя с веранды на тёмные грозовые облака над лесом, с горечью понимал, что не в силах ничего изменить. Дезертировать у него духу не хватало.

— Адам! Юноша! Вы ещё не уехали? Слава Богу! — полковник Мортон высунулся сквозь муслиновые занавески окна на дальнем конце веранды, — Ещё один пакет для вас!

— Минутку, сэр.

Адам приказал приведшему лошадь ординарцу привязать её к перилам. Конь опустил голову к узкому островку жухлой поросли у крыльца. Раб владельца снятого под штаб дома вяло копался на стоптанных лошадями грядках. Заморившись, негр опёрся на заступ передохнуть, но вспомнил о маячащем на веранде Адаме, смахнул со лба пот и вновь принялся за работу. Адам, глядя на него, вдруг испытал острый прилив иррациональной ненависти ко всей чёрной расе. Господи, зачем в Америку принесло этих убогих созданий, без которых страна была бы счастливейшей землёй на свете? Злость мгновенно сменилась стыдом. Рабы не по своей воле прибыли сюда, их привезли насильно. Белые привезли, и белые же развязали эту войну.

— Жарко сегодня, не правда ли? — окликнул Адам раба приветливо, словно в искупление предыдущих размышлений.

— Даже слишком, масса.

— В такую жару надо чаще отдыхать.

— На небесах отдохнём, благодарение Господу Иисусу, масса. — сказал негр, вонзая лопату в красную вязкую землю.

На веранду, звеня шпорами, выбежал полковник Мортон:

— Мы решили передать часть бойцов Хьюджера Питу Лонгстриту. Хьюджеру это не понравится, но Лонгстрит ближе к янки, и раньше ввяжется в бой, так что дополнительные стрелки лишними ему не будут. И очень вас прошу, будьте с Хьюджером повежливее.

— Как скажете, сэр. — Адам принял второй конверт, — А мне…

Он хотел спросить, надо ли ему расписываться за второй конверт, но Мортон нетерпеливо махнул рукой:

— Поспешите, юноша, пока хляби небесные не разверзлись. И умоляю, помягче с Хьюджером. Он обидчив и мнителен, как старая дева!

Адам скакал на запад. Там, где дорога проходила по лесу, дышать было, вообще, нечем. Листья деревьев не колыхало ни единое дуновение ветерка, и это было неестественно и жутковато, но последние дни всё казалось Адаму дурным сном, даже Джулия. Она написала ему, прося приехать для разговора. Из её письма следовало, что разговор предстоит не личного свойства, но Адам всё же подозревал, что Джулия собирается положить конец их отношениям. Последнее время Адам начал думать, что никогда по-настоящему не понимал Джулию, и страшился того, что она гораздо глубже, чем казалось ему. На первый взгляд, она была простой, набожной, благовоспитанной юной леди, однако Адам чувствовал: под этой оболочкой дремлет вулкан страстей, который его, Адама, пугал до дрожи в коленках. В Джулии он узнавал свою мать и, хорошо изучив нрав своего отца, подозревал, что брак его родителей умер из-за подобной же несхожести характеров.

Натянув поводья, он остановил коня в роще вдали от полковых бивуаков. Путь его пролегал мимо доброго десятка таких лагерей, но сейчас Адам был один в вымершем тихом лесу, и у него появилась смутная, не оформившаяся до конца идея. Он достал оба конверта, внимательно осмотрел их, взвесил в руках. Пакеты были одинакового светло-коричневого цвета, одинаково запечатаны одинаково красным сургучом, подписаны одинаковым почерком. Единственное, что их отличало друг от друга, — конверт с приказами был чуть толще и тяжелее.

Адам достал расписку. В ней упоминался лишь один пакет. Как заворожённый, Фальконер уставился на оба конверта. А могло статься, что он забыл бы отдать пакет с приказами? Могло. Всякое случается. И Хьюджер поутру не пошёл бы в наступление. И тогда северяне завтра бы победили, взяли Ричмонд. Кто бы вспомнил в этом случае о потерянном пакете приказов? Никто. Но даже если допустить, что Юг победит без дивизии Хьюджера, хватятся ли, начнут доискиваться, почему Хьюджер не участвовал в битве? Начнут, обязательно начнут, в этом Адам не сомневался. Но кто квалифицирует его поступок, как измену? Никто. Как рассеянность, головотяпство, в худшем случае — халатность. А последствия? Ну, из штаба Джонстона его, конечно, попросят, но Адама с распростёртыми объятиями примет отец начальником штаба бригады. И кто знает, может, всем будет от этого лучше?

— О, Господи Боже… — прошептал Адам, но его слова были данью привычке, а не мольбой о помощи, потому что решение он уже принял.

Медленно и обстоятельно Адам разорвал конверт с приказами о наступлении пополам, затем ещё раз пополам, и ещё, и ещё… Он рвал конверт с документами торжественно, словно рвал саму ткань истории. Когда от пакета осталась груда клочков, Адам брезгливо стряхнул их в заполненную водой придорожную канаву. И почувствовал умиротворение. Он лишил победы целую армию. И от этой мысли тяжкий груз сомнений и тоски, тяготивший последние дни, исчез с его плеч долой. Адам выпрямился в седле и погнал коня на запад.

Спустя полчаса майор Фальконер подъехал к домику, в котором расположился генерал Хьюджер со штабом. Для начала он с настойчивостью на грани грубости добился того, что Хьюджер поставил закорючку в расписке, и лишь после этого выдал генералу конверт с приказом о передаче Лонгстриту части солдат. Хьюджер распечатал пакет и вчитался в предписание. Генерал Хьюджер был человеком тщеславным, гордящимся своими французскими корнями. В армии развалившихся США он сделал головокружительную карьеру и находил удовольствие в том, чтобы сравнивать бывших работодателей с нынешними не в пользу последних.

Генерал-майор Бенджамин Хьюджер (1805–1877). Чарльстонец, внук героя войны за независимость США Бенджамина Хьюджера. Вест-Пойнт окончил в 1825 году, участвовал в американо-мексиканской войне, возглавлял много лет арсеналы в форте Монро, затем в Харперс-Ферри, побывал в качестве военного наблюдателя в Крыму.

— Я не понимаю… — сварливо сказал генерал Адаму.

— Простите, сэр?

Фальконер стоял с адъютантами Хьюджера на веранде, выходящей к ручью Гиллис-крик. Дом был расположен так близко к Ричмонду, что Адам видел крыши и трубы города за пристанями Рокетт-лэндинг, у которых торчали мачты и реи дюжины судёнышек, запертых здесь запрудой у Друри-Блеф. В конце луга, уставленного фургонами и пушками дивизионной артиллерии протянулось вдоль ручья полотно Ричмонд-Йоркской железнодорожной ветки. В меркнущем свете уходящего дня по дороге с пыхтеньем двигался локомотив, волокущий в сторону города состав платформ, на которых разместились воздухоплаватели Конфедерации. Для того, чтобы сшить им воздушный шар, модницы Ричмонда пожертвовали своими шёлковыми платьями. На одной из платформ была установлена лебёдка с шаром, на других — химическая аппаратура, вырабатывающая водород. Воздухоплаватели катались по участку дороги до станции Фэйр-Оук-стейшн (за которой дороги были разобраны), оглядывая вражеские позиции, и сейчас возвращались назад.

— Насколько я понял, — седовласый Хьюджер вперил в Адама недоброжелательный взгляд поверх очков для чтения, — моих людей отдают под начало генерала Лонгстрита?

— Да, сэр. — кивнул Адам.

Хьюджер издал серию коротких сопений, очевидно, изображающих иронический смешок:

— А генералу Джонстону известно, что я старше генерала Лонгстрита по званию?

— Уверен, известно, сэр.

Хьюджер не отказал себе в невинном удовольствии присыпать рану, нанесённую его самолюбию, солью:

— Генерал Лонгстрит, помнится мне, в старой армии заведовал казной? И был простым майором. Едва ли в обычных условиях он поднялся хотя бы до полковника, да и доверили бы ему что-либо более ответственное, чем выдавать войскам жалование, вот в чём вопрос? А теперь, извольте полюбоваться, он будет отдавать приказы моим подчинённым!

— Только некоторым, сэр. — вежливо уточнил Адам.

— И с какой стати? Джонстон дал какое-нибудь разумное объяснение этому нелепому приказу?

Джонстон-то дал, но пересказывать это объяснение Хьюджеру не входило в планы Адама, и он промямлил, что генерал Лонгстрит ближе к вражеским позициям, а потому нуждается в усилении.

— Это временная мера, сэр. — закончил Адам, глядя мимо генерала на поезд.

Состав медленно тормозил. Барабан лебёдки вращался, наматывая последние метры привязи шара. Клубы дыма из паровозной трубы выглядели неожиданно бело и ярко на фоне грозовых туч.

— Нет, я не жалуюсь. — продолжил генерал со скандальными интонациями в голосе, — Я выше жалоб, потому что чего ещё ожидать от этой армии? Тем не менее, со стороны Джонстона было бы просто вежливо разъяснить причины, по которым он отбирает у меня солдат ради того, чтобы передать их бывшему счетоводу. Вежливо, всего-навсего. Разве нет?

Он вопрошающе воззрился на двух своих адъютантов. Те согласно закивали.

— Уверен, что генерал Джонстон и в мыслях не держал вас обидеть, сэр. — сказал Адам.

— Не сомневаюсь, молодой человек в том, что вы искренне верите в свои слова. Только я прожил на свете дольше вашего и лучше разбираюсь в подобных тонкостях. Может, генералу Джонстону понадобились мои бойцы охранять армейское жалование, а?

Полагавший себя аристократом Хьюджер покосился на адъютантов, и те отозвались смешками.

— Были времена, — жёлчно произнёс генерал, складывая приказ, — когда всё в армии Северной Америки шло должным порядком, как и во всякой правильно организованной армии.

Он брезгливо положил приказ на скамью, на цепях подвешенную к потолочным балкам веранды и холодно бросил Адаму:

— Что ж, молодой человек, приказ Джонстона вы мне передали, хотя смысл его от меня ускользнул. Вы, вероятно, торопитесь вернуться до того, как начнётся дождь, так что не смею вас задерживать.

Намёк был оскорбительно прозрачен, но Адам и не думал обижаться. Наоборот, было бы хуже, если бы Хьюджер забыл о самолюбии и попытался расспросить Адама. Пришлось бы хитрить, Хьюджер что-нибудь заподозрил, и всё пошло бы прахом… Сердце Адама сжалось, когда он представил ад, который устроил бы ему Джонстон за головотяпское обращение с пакетом, вскройся оно. Но не вскроется, успокоил он себя. Да и не головотяпство, а гораздо хуже.

Адам бережно спрятал расписку с закорючкой Хьюджера в планшет и взобрался в седло. Сегодня была пятница, значит, семейство Джулии, как обычно, проводит богослужение в госпитале Чимборазо. Фальконер чувствовал себя виноватым из-за того, что так и не выбрался к невесте, но сегодня до полуночи его у Джонстона не ждали, и Адам решил навестить Джулию. Он проехал мимо одного из звездообразных фортов, которыми Роберт Ли окружил Ричмонд. Укрепление было поверху выложено мешками с землёй. Кружки кройки и шитья сотнями мастерили мешки из лоскутов, поэтому оборонительные сооружения в мутном недобром свете подступающей ночи выглядели пёстро и диковато. Поднялся ветер. Он расправил на флагштоке над разноцветными бастионами стяг Конфедерации и разогнал липкий предгрозовой зной. Местность за рекой озарили лучи прорвавшегося сквозь тучи на западе солнца, и земля стала ярче неба. Адам предпочёл увидеть в этом знак Божьего одобрения совершённому им акту измены.

На заставе у въезда в город Фальконер предъявил часовому штабной пропуск. Издалека донёсся рокот грома, похожий на канонаду. Часовой скривился:

— Буря грядёт, майор. Сильная буря.

— Да уж.

— Не припомню такой поганой весны… — реплику солдата прервал новый громовой раскат, — Может, ливень нынче утопит пару-тройку янки. Всё меньше нам убивать.

Адам молча забрал у него пропуск и пришпорил коня. Молнии рассекли небо на севере. Адам пустил лошадь рысью. У самого госпиталя его настиг дождь. Уточнив у санитара, в каком бараке проводится служба, майор направил коня туда. Ливень барабанил по жестяным крышам бараков и полотняным — палаток, поставленных в дополнение к баракам. Отыскав нужное здание, Адам привязал коня к крыльцу и пошёл внутрь. За спиной майора небо расколола молния, и ливень хлынул, как из ведра, заглушая голос вещающего раненым преподобного Джона Гордона. Джулия радостно улыбнулась из-за фисгармонии. Фальконер притворил за собой дверь и осмотрелся. Миссис Гордон видно не было, но она иногда позволяла себе пропустить службу. Зато присутствовал неизменный мистер Сэмуорт, нервно втягивающий голову в плечи при очередном громовом ударе.

Преподобный перекрикивал стихию, а Фальконер встал у окна. В опустившейся на Ричмонд мгле сверкали молнии, заливая город ярким неживым светом, и Адаму показалось на миг, что в небесах тоже бушует война. Преподобный Гордон тем временем, сдавшись, махнул Джулии. Девушка нажала на клавиши, запела «Хвали Господа, благодать источающего», на последних тактах преподобный едва слышно за шумом грозы благословил присутствующих, и на том служба закончилась.

— Скоро прекратится! — крикнул преподобный Гордон Адаму скорее для себя, чем для него.

Гроза, вопреки его прогнозу, разыгрывалась всё сильнее. Крыша барака текла в дюжине мест, и Адам принялся помогать отодвигать койки от холодных струй. Джулия, желая видеть буйство природы собственными глазами, накинула пальто и вышла на заднюю веранду. Спустя минуту к невесте присоединился Адам. Некоторое время оба молча наблюдали, как под громовые удары землю терзают молнии. Где-то рядом выла собака. Целые реки мутной воды стекали с пригорка, на котором стоял госпиталь, вниз, к ручью Блади-Ран.

— У мамы мигрень. У неё всегда мигрень перед грозой. — сказала Джулия весело, даже чересчур весело, на взгляд Адама, но она всегда любила бури, видя в них отголоски хаоса, царившего в природе до того, как Господь создал землю.

Девушка плотнее запахнулась в пальто, и при очередной вспышке молнии Адам заметил, как блестят от возбуждения глаза Джулии.

— Ты хотела меня видеть? — спросил Адам.

— А ты меня нет? — поддразнила его Джулия¸ надеясь в глубине души на пылкий ответ в духе того, что он бы промчал сквозь тысячу гроз ради встречи с ней.

— Конечно, хотел. — обманул её ожидания Адам.

На веранде, кроме них двоих, никого не было. Тем не менее, Адам, следуя правилам приличия, стоял особняком от Джулии, хотя, как и она, прижался спиной к стенке барака, куда долетало меньше брызг.

— Ты написала, что у тебя разговор ко мне. — произнёс Адам.

Джулия, успевшая почти забыть о том давнем письме, столь давнем, что девушка сомневалась, актуальны ли до сих пор таинственные слова Натаниэля Старбака.

— Есть. — подтвердила Джулия, — Насчёт твоего друга Ната Старбака.

— Ната? — удивился Адам, внутренне приготовившийся услышать предложение расстаться.

— Он после тюрьмы искал тебя. Я перебирала книги в усадьбе твоего отца, когда Нат пришёл. Я помню, что ты не велел его пускать, но дождь был почти такой же сильный, как сегодня, а он выглядел таким потерянным, и я его пожалела. Ты не против?

Порыв, заставивший Адама запретить слугам пускать Натаниэля в дом из-за того, что он посмел притащить к Гордонам падшую женщину, давно остыл, и Адам просто осведомился:

— Чего он хотел?

Ответить Джулии помешал раскат грома. Чёрное небо растрескалось молниями. От одной из них за Джеймс-ривер в окрестностях городка Манчестер вспыхнул пожар, за несколько секунд погашенный дождём.

— Он просил тебе кое-что передать на словах. Я его послание не очень-то поняла, но он сказал, что ты поймёшь. В общем, он просил передать, чтобы ты перестал переписываться с его семьёй.

Адам окаменел, невидяще глядя перед собой.

— Адам? — окликнула его Джулия.

Он, не в силах отделаться от представившейся вдруг петли, свисающей с деревянной балки, хрипло переспросил:

— Что я должен перестать?

— Переписываться с кем-либо из его семьи. Тебе не кажется это странным? А мне кажется. Ведь семья Старбаков живёт в Бостоне, как бы ты мог с ними переписываться? Я, правда, перемолвилась с парой людей, получающих письма с Севера. Все твердят, что переписка связана с уймой сложностей, и с чего бы тебе идти на такие хлопоты ради возможности написать преподобному Элиалю Старбаку? Нат, правда, сказал, что объяснит всё так скоро, как сможет, но когда и где — тоже покрыто мраком тайны.

— О, Господи… — только и вымолвил Адам, объятый страхом и стыдом.

Как будет убит горем отец, когда выяснится, что его гордость — его сын, предал Виргинию. От кого Нат узнал? Может, от Джеймса? Другого объяснения не могло быть, от кого же ещё? И кто знает, кроме Ната?

— Где он? — напряжённо осведомился у Джулии Адам.

— Не знаю. Откуда мне знать?

На самом деле некоторое представление о возможном местопребывании Старбака у Джулии имелось, но в силу того, что сведениями поделилась с ней Салли Труслоу, мисс Гордон считала разумнее промолчать. Джулия всё же собралась с духом и явилась в усадьбу к Салли, вооружённая Библией и сумкой, полной брошюр, описывающих муки грешников в преисподней. Но крестовый поход вышел не таким, каким она себе его воображала. Вместо того, чтобы наставлять грешницу на путь истинный, Джулия с неожиданным для себя удовольствием пересмотрела внушительный гардероб Салли. Потом они много смеялись, и болтали, болтали, болтали: можно ли для вуалей использовать не тюль, а прокрахмаленную кисею; о батисте и атласе, о рюшиках и тесёмках, обо всех женских радостях, беседа о которых позволила забыть о нависшей над городом опасности. Джулию несколько покоробило, когда Салли поделилась с ней планами создания во флигеле усадьбы спиритического салона, но Салли так честно и восторженно рассказывала обо всех уловках, с помощью которых намерена дурачить клиентов, и Джулия про себя решила, что цинизм Салли искупается простодушием. Забота «мисс Ройал» о Старбаке тронула Джулию, а когда Салли по секрету поведала ей, что Нат к невесте друга неровно дышит, почувствовала себя почему-то польщённой. Нет, положительно Адаму о том визите говорить не стоило. Ничего, кроме праведного гнева, у него известие о посещении его невестой дома греха не вызвало бы, хотя «гнездо разврата» выглядело не менее респектабельно, чем приличные дома Ричмонда и было гораздо чище многих из них. Но Адаму знать о визите всё же не стоило, как и матушке Джулии.

— А зачем тебе знать, где Нат? — поинтересовалась мисс Гордон.

— Наверно, незачем.

Адам беспокойно переступил с ноги на ногу. Звякнули шпоры, тихо, едва различимо на фоне гула дождя и воя ветра.

— Так что же его послание означает? — прямо спросила Джулия.

От неё не укрылось то, что Адам после загадочного сообщения Старбака стал сам не свой, и её разбирало любопытство.

— Тут дело вот в чём… — начал Адам, лихорадочно подыскивая правдоподобное объяснение. Врать он не умел. Чтобы скрыть смущение, он отлепился от стены и, шагнув вперёд, положил руки на мокрые перила веранды.

— Вот в чём… — повторил он, — Это когда Нат у нас впервые появился. Я пытался, отец тоже. Ну, помирить Ната с его родными. Это казалось важным. Наверно, Нат имел в виду наши попытки.

— Зачем же тогда ему было столько тумана напускать? — осведомилась Джулия, не поверившая ни одному слову.

— Не знаю.

Они замолчали. Заходился в вое несчастный пёс, ржали кони, хлопали на ветру тканевые стенки палаток.

— Что он натворил? — прервала затянувшуюся паузу Джулия.

— То есть?

— Из-за чего рассорился с семьёй?

Адам помедлил, затем пожал плечами:

— Сбежал.

— И всё?

Адаму не хотелось посвящать Джулию в то, как Старбака окрутила, впутала в кражу и бросила актрисулька.

— Вёл он себя плохо. — понимая, насколько глупо фраза прозвучала, Адам поправился, впрочем, тоже не очень удачно, — Он сам-то не плохой человек, просто…

Адам замялся, подыскивая подходящее слово, и Джулия пришла жениху на помощь:

— Увлекающийся?

— Да. — благодарно подтвердил Адам, — Увлекающийся.

От продолжительного громового раската, казалось, содрогнулась земля, освещённая вспышкой очередной молнии.

— Когда придут янки, — сменил тему Адам, — тебе лучше побыть дома.

— А ты полагал, что я намерена встречать их хлебом-солью? — съязвила Джулия.

— Флаг у тебя есть? Я имею в виду, флаг Соединённых Штатов?

— Нет.

— На Клей-стрит у меня в комнате должен быть один. Скажи Полли дать его тебе. Вывесишь дома в окно.

Джулия внимательно посмотрела на жениха и настороженно произнесла:

— Ты, кажется, не сомневаешься в том, что они возьмут Ричмонд?

— Возьмут. — выдохнул Адам пылко, — Этого хочет Бог.

— Да? Тогда почему же Бог, вообще, довёл до войны?

— Мы объявили войну, а не Бог, — упрямо сказал Адам, — И довели страну до войны люди, а не Бог. Юг довёл.

Он помолчал, собираясь с мыслями:

— Когда отец твердил мне, что Америка нуждается в кровопускании, чтобы сбить владеющий ею жар, я поверил. Одна битва, уговаривал меня отец, и мы все опомнимся. Но мы не опомнились! Мы вязнем всё глубже и глубже!

Последнюю фразу он почти выкрикнул, затем помолчал и добавил угрюмо:

— Мы заслужили быть наказанными.

Джулия слушала Адама, не веря своим ушам. Невольно вспомнилась бравада Старбака, и процитированные им задиристые слова Джона Пола Джонса[12].

— Мы же ещё и не начинали драться по-настоящему. — вслед за Старбаком повторила она и подивилась собственной воинственности.

Джулия никогда не относила себя к поборникам войны, но вопросы войны и мира сейчас слишком тесно переплелись с зашедшими в тупик отношениями между ней и Адамом.

— Что же, Адам, предлагаешь нам сдаться без боя?

— Мы заслужили, чтобы быть наказанными. — сказал Адам, — Мы спустили с привязи зло, и оно осквернило нас. Я сам тому был сегодня свидетелем.

Он замолчал. Джулия, предположившая, что Адам видел в течение дня какое-то особенно ужасное ранение или страшную смерть, из деликатности тоже хранила молчание. Наконец, Адам заговорил. Он рассказал о том, как увидел раба, как мысленно завиноватил в этой войне всех чернокожих, и о том, какой стыд испытал, одумавшись.

— Война будит в нас всё самое худшее. Лопаются нити, связывающие нас с Господом, и мы дрейфуем без руля и ветрил, влекомые рекой зла в ад.

Джулия подняла бровь:

— То есть, ты считаешь, что Юг заслужил проигрыша в войне только потому, что ты плохо подумал о каком-то рабе?

— Америка — единая страна, вот как я считаю.

— Звучит, на мой взгляд, так, — произнесла Джулия, пытаясь справиться с поднимающейся в её душе волной гнева, — будто ты сражаешься не на той стороне.

— Может быть. — пробормотал Адам, но не настолько тихо, чтобы его слова скрыл от Джулии шум дождя.

— Тогда ты должен ехать на Север. — холодно рассудила Джулия.

— Должен ли? — слабо вопросил Адам, словно и вправду просил у Джулии совета.

— Надо сражаться за то, во что веришь. — убеждённо сказала она.

Адам кивнул и, помявшись, спросил:

— А ты?

Джулия посмотрела на него, словно видела в первый раз. Салли Труслоу в разговоре с ней обмолвилась, что мужчины, как бы ни пыжились, на деле беспомощны, словно слепые котята. Тогда высказывание показалось Джулии нелепым, но сейчас…

— А что я?

— Ты готова оставить Юг?

— Ты зовёшь меня с собой, Адам?

Джулия затаила дыхание. По сути, она подсказывала Адаму ответ. Предложи он ей в эту минуту руку и сердце, она, не задумываясь¸ пошла бы за ним на край света, ибо великие чувства надо доказывать великими жертвами. Джулия подсознательно жаждала любви, сокровенной и непостижимой, как церковные таинства, но при этом яростной и неистовой, как беснующаяся над столицей Виргинии буря. Адам её ожиданий не оправдал, на диво твёрдо сказав:

— Я хочу, что ты сделала то, что велят тебе сердце и совесть.

— Что ж, моё сердце принадлежит Виргинии, — ледяным тоном подвела итог Джулия, — А, следуя велениям совести, я, пожалуй, всё же пойду в госпиталь сестрой милосердия. Мама будет недовольна, но я настою на своём. Ты не будешь возражать против того, чтобы я стала медсестрой?

— Нет. — помотал головой Адам с потерянным видом, похожий сейчас на заблудившегося в чужих краях странника, одинокого и бесприютного.

От необходимости говорить что-либо ещё Фальконера избавил преподобный Гордон. Выглянув на веранду через приоткрытую дверь, отец Джулии пробурчал с лёгким укором:

— Я уж начал бояться, что вас смыло.

Миссис Гордон сочла бы неприличным то, что молодая пара уединилась на веранде, но её муж смотрел на жизнь проще.

— Не смыло, отец. — ответила Джулия, — Просто любуемся бурей.

— «…И подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне» — процитировал Евангелие от Матфея преподобный.

— «Не мир пришёл я принести, — вспомнила другие строки того же евангелиста Джулия, — но меч.»

Говоря, она не сводила глаз с Фальконера. Адам же, взирая на сполохи молний, думал о клочках бумаги, плавающих в придорожной канаве. Да, он встал на путь измены, но это был также путь мира. Путь, который принесёт победу северянам и в конце концов соединит всё, что распалось.

Завтра.

Раскисшая земля исходила паром в лучах утреннего солнца. Наступление должно было начаться ещё два часа назад, и предполагалось, что к этому часу янки уже будут сброшены в болота Уайт-Оук-Суомп, однако на всех трёх дорогах, ведущих с позиций южан к врагу, царили тишь да гладь.

Эти три дороги Джонстон намеревался использовать по плану, чтобы вонзить смертельный трезубец дивизий Хилла, Хьюджера и Лонгстрита в сердце южной группировки северян. Первым по центральной Вильямсбург-Сейдж-роуд должен был выдвинуться Хилл, нанеся удар по засевшим у станции Фейр-Оук янки. Те, по замыслу Джонстона, для отражения атаки начали бы подтягивать соседние части, и в этот-то момент на них с севера налетели бы бойцы Лонгстрита, а с юга — Хьюджера. Хиллу не имело смысла начинать, пока от фланговых дивизий не придёт подтверждение того, что они выступили из лагерей под Ричмондом: Лонгстрит — по тракту Найн-Майл-роуд у Олд-Тэверн, а Хьюджер — по Чарлз-Сити-роуд мимо Уайт-Тэверн.

Только вот незадача, на обеих дорогах не было ни души. Покой оставленных ночным ненастьем луж тревожил лишь ветер. Из-за его порывов (давным-давно рассеявших рассветный туман, на который возлагал столько надежд генерал Джонстон) янки так и не осмелились поднять два воздушных шара с наблюдателями.

Джонстон послал адъютантов искать пропавшие дивизии.

— Отыщите их и выясните, в чём дело! — напутствовал офицеров генерал.

Первым вернулся адъютант, ездивший к Хьюджеру, и доложил, что застал генерала в постели.

— Где? — опешил Джонстон.

— В постели, сэр. Он спал. И весь его штаб тоже.

— В постели?! А приказ? Они, что, не получили приказ?

Адъютант, приятельствовавший с Адамом, замялся, не желая подводить товарища под монастырь.

— Ну? — грозно осведомился Джонстон, — Получали или нет?

— Начальник штаба сказал, что приказа о наступлении они не получали, сэр. — промямлил адъютант, виновато косясь на Адама.

— Чёрт бы их подрал! — выругался Джонстон, — Мортон, вы послали Хьюджеру пакет с приказами?

— Да, сэр. Майор Фальконер отвёз. Вот расписка о получении с подписью Хьюджера.

Джонстон недоумённо воззрился на протянутый листок:

— Что же Хьюджер, проспал, что ли?

— По-видимому, сэр.

Ноздри Джонстона раздувались от ярости.

— Допустим, этот проспал. Лонгстрит где? — прорычал он.

— Ищем, сэр. — доложил Мортон.

Адъютант, посланный на дорогу Найн-Майл-роуд, будто растворился в воздухе вслед за дивизией Лонгстрита.

— Ради всего святого! — взревел Джонстон, — Найдите же мне мою проклятую армию!!!

Если генералу Хьюджеру намеренно подложил свинью Адам Фальконер, то генерал Лонгстрит устроил кавардак по собственной инициативе и легкомыслию. Дорога Найн-Майл-роуд показалась ему слишком залитой водой, и он решил двигаться вперёд по Чарльз-Сити-роуд, для чего повёл свою дивизию к лагерю частей, подчинённых Хьюджеру, которого в тот момент как раз осчастливили приказом выступать на восток по этой самой Чарльстон-Сити-роуд, уже запруженной войсками Лонгстрита.

Генерал Джеймс Лонгстрит, 1821–1904. Окончил Вест-Пойнт в 1842 году, несколько лет охранял от индейцев границы Миссури (там близко сошёлся с будущим генералом северян Грантом), участвовал в американо-мексиканской войне.

— Проклятый счетовод. — проворчал Хьюджер и распорядился подать завтрак.

Через полчаса «счетовод» заявился лично.

— Надеюсь, вы не против того, что я воспользовался вашим просёлком, — учтиво спросил он, — Просто на отведённом мне грязи столько, что хоть на лодке плыви.

— Кофе хотите? — предложил Хьюджер.

— Вы чертовски хладнокровны для человека, которому предстоит драка. — восхитился Лонгстрит, глядя на тарелки с ветчиной и сыром, стоящие перед коллегой.

Хьюджер, понятия не имевший, что его марш на восток должен простираться до позиций противника, выказывать неведение перед каким-то «счетоводом» почёл ниже своего достоинства. Тревожась, что пропустил нечто важное, он делано безразлично поинтересовался:

— И что же у вас за приказ?

— Тот же, что у вас, полагаю. Шагать на восток, пока не наткнёмся на янки. Как наткнёмся — атаковать. Хлеб свежий?

— Угощайтесь. — натянуто улыбнулся Хьюджер, дивясь, не сошёл ли мир с ума, — Только мне затруднительно «шагать». Вы же на моей дороге.

— Да я уступлю вам путь. Через ручей перейдём, и я дам моим парням передохнуть. Потом двинусь за вами следом. Как вам такой вариант?

— Берите ветчину, берите яйца, не стесняйтесь, — Хьюджер встал из-за стола, — У меня что-то аппетит пропал.

Чёрт побери, думал Хьюджер, почему о предстоящем сражении он узнает в последний момент и не от командования, а от коллеги? Нет, в старой армии порядка было больше. Значительно больше.

А в штабе армии генерал Джонстон в сотый раз щёлкнул крышкой часов. Наступление должно было начаться четыре часа назад, но ещё не прозвучал ни один выстрел. Ветер покрывал рябью поверхность бесчисленных луж, однако с сыростью справиться не мог. Ружья сегодня будут быстро грязниться, подумалось Джонстону. В сухую погоду порох прогорал без остатка, а в такую, как сегодня, гарь быстро забивала стволы, и стрелкам приходилось прикладывать немалые усилия, орудуя шомполами.

— Куда же они подевались? — процедил сквозь зубы Джонстон, имея в виду Хьюджера с Лонгстритом.

Дивизия Хилла с самого рассвета ожидала отмашки. Бойцы засели в лесу, деревья которого кое-где были расщеплены и подпалены ночью молниями. Передние ряды видели передовые посты янки на дальнем конце широкой прогалины. У грубых шалашей из веток, где дозорные прятались от ненастья, кое-где были вывешены на просушку мундиры и рубахи. Один северянин, не подозревая о том, что опушка леса за поляной наводнена войсками противника, взял полотенце и побрёл вдоль линии деревьев. По пути он приветливо помахал в сторону вражеских позиций, предполагая, что где-то там сидят такие же дозорные, как и он сам (только в других мундирах), с которыми они через день меняли кофе на табак и северные газеты на южные.

Генерал Хилл посмотрел на циферблат и раздражённо спросил:

— Новости есть?

— Нет, сэр. — помотал головой адъютант, проскакавший до Уайт-Тэверн и Олд-Тэверн, но никого не встретивший.

Генерал Дэниел Харви Хилл, 1821–1889. Вест-Пойнт закончил в 1842 году, (вместе с земляком Лонгстритом, с которым там подружился), участвовал в американо-мексиканской войне. Небольшой штришок, показывающий, насколько тесен был мирок Юга: кроме дружеских связей с Лонгстритом и Джонстоном, Хилл приходился свояком Джексону «Каменной стене» (они были женаты на сёстрах).

— А что от Джонстона?

— Ничего, сэр.

— Дьявольщина. Так войну не выиграть. — Хилл спрятал часы в карман и крикнул артиллеристам, батарея которых должна была тремя выстрелами дать знать дивизии, что пора выступать. — Огонь, ребята!

— Мы, что, атакуем без поддержки? — спросил адъютант, поражённый тем, что генерал собрался воевать с половиной армии северян один на один.

— Они всего-навсего янки, парень. Побегут, как миленькие. Ну, чего ждём, ребята? Огонь!

Три резких пушечных выстрела разорвали утреннюю тишину. Первый снаряд промчал сквозь кроны сосен дальнего бора, сшибая иглы и тяжёлые капли. Второе ядро шмякнулось в мокрый грунт луга и, отскочив, ударилось в ствол дерева, а после третьего снаряда пошёл отсчёт битвы.

— Джонстон не решится перейти в наступление. — уверял брата Джеймс Старбак.

— Почему ты так думаешь?

— МакКлеллан знаком с ним с довоенных времён. Хорошо представляет себе образ его мыслей. — объяснил Джеймс, нисколько не смущённый тем обстоятельством, что уж кто-кто, а секретная служба должна иметь более точные источники информации о намерениях противника, чем предположения главнокомандующего и гадания на кофейной гуще. Джеймс пододвинул к себе бекон и наложил себе полную тарелку. Едоком он всегда был отменным, поэтому, умяв половину жареной курицы, потребовал подать оставшийся от столь же плотного завтрака бекон.

— Бери, Нат. — предложил он брату.

— Да я сыт.

Натаниэль перебирал газеты: луисвилльский «Джорнел», чарльстонский «Меркьюри», кейпский «Кодмэн», «Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Геральд», «Миссисипиэн», «Нэшнл Ира», «Харперс-Уикли», цинцинаттская «Гэзетт», джексонвилльский «Рипабликэн», филадельфийский «Норт Америкэн» и чикагский «Джорнэл».

— Эти газеты кто-нибудь читает? — полюбопытствовал Натаниэль.

— Я. Когда удаётся улучить минутку. Только редко удаётся. Людей нам не хватает. Ты вон на ту кипу взгляни. — Джеймс оторвался от газеты, которую читал за едой, и указал на целый ворох нерасшифрованных телеграмм, — Может, ты этим занялся бы, Нат? Шефу ты нравишься.

— Почему бы и нет? После возвращения из Ричмонда, конечно.

— Отлично. — порадовался Джеймс, — Уверен, что не хочешь бекона?

— Уверен.

— Ты совсем, как отец. — Джеймс отмахнул ножом краюху только что испечённого хлеба и щедро намазал маслом, — А я телесной статью в матушку пошёл.

Он перевернул газетную страницу и поднял голову на вошедшего Пинкертона:

— Как генерал?

— Хворает. — Пинкертон стибрил с тарелки Джеймса ломтик бекона, — Доктора закутали его во фланель и пичкают хинином.

Генерала МакКлеллана, как и многих его подчинённых, свалила лихорадка болот Чикахомини, и он в своих апартаментах то обливался потом, то стучал зубами. Секретное Бюро расположилось в соседнем доме (генерал не любил далеко ходить за нужными сведениями).

— Мыслит генерал, тем не менее, ясно. — объявил Пинкертон, — И он согласился со мной, что тебе самое время возвращаться.

Тем, что осталось от кусочка бекона, он указал на Ната.

— О, Боже Всеблагий… — пробормотал Джеймс.

— Ты можешь отказаться, Нат. — сказал Пинкертон, — Если тебе это кажется опасным, вполне можешь.

Отправив остатки бекона в рот, Пинкертон подошёл к окну и взглянул на небо:

— Эх, для воздухоплавателей наших, жаль, ветрено больно. Давно я такой бури, как прошлой ночью, не видал. Выспался хоть?

— Да. — кивнул Натаниэль, скрывая охватившее его возбуждение.

Он уже начал подозревать, что генерал никогда не закончит список интересующих его вопросов, и вернуться в Ричмонд Натаниэлю не судьба, как и узреть вновь Салли или её отца. Старбак умирал от скуки и, если быть честным, больше всего на него наводило тоску общество брата. Джеймс был, без сомнения, добрейшей душой на белом свете, но сносно поддерживать беседу мог лишь на четыре темы: еда, семья, Господь и МакКлеллан. Когда Старбак шёл к северянам, он втайне побаивался, что при виде «Звёзд и полос» у него взыграет ретивое, но общение с Джеймсом надёжно подавляло любые позывы былого патриотизма.

К тому же он слишком привык рассматривать себя, как изгоя, и в армии южан за ним закрепилась слава северянина-отступника, сорвиголовы, не боящегося ни Бога, ни чёрта, а в войске федералов он всегда будет молодым массачусетцем, одним из многих, заложником надежд, возлагаемых на него семьёй. На Юге, думал Старбак, он сам решал, чего хочет, сам ограничивал свои амбиции, и воспринимали его соответственно, а на Севере он всегда будет только лишь «сыном Элиаля Старбака».

— Когда? — спросил Натаниэль Пинкертона коротко.

— Сегодня вечерком. Точнее скажу позже.

Пинкертон и Джеймс давно составили легенду, объяснявшую, где болтался Старбак после того, как исчез из Ричмонда. Согласно ей Натаниэль якобы предпринял поездку по южной оконечности Конфедерации для поправки расшатанного заключением здоровья, но задержался из-за непогоды и запаздывающих поездов. Ни Пинкертон, ни Джеймс не подозревали (к счастью), что Натаниэлю легенда не нужна. Всё, что ему от них требовалось, — это список вопросов к шпиону, который Старбак отдал бы д’Эмону, его могущественному ричмондскому покровителю.

— То, что генерал слёг, по крайней мере, позволило ему сосредоточиться на нашем деле. — довольно поведал Пинкертон, — Так что получай свои вопросы.

Он протянул Натаниэлю свёрток. Вопросы генерала к Адаму, так же, как и фальшивое донесение Адама перед тем, было зашито в клеёнку. Натаниэль принял свёрток и опустил в карман. Он носил старый синий мундир брата, висевший на нём складками, как на вешалке.

— Нам надо знать всё об обороне Ричмонда. — продолжал Пинкертон, — Дело идёт к полноценной осаде, Нат. Наши пушки против их укреплений, и ваш друг должен указать нам форты, которые слабее других.

Он посмотрел на Джеймса:

— Хлеб свежий, Джимми?

Джеймс, не слыша начальника, потрясённо уставился на страницу лежащего перед ним ричмондского «Экзаминера»:

— Надо же, а я и не знал…

— Джимми?

— Генри д’Эмон скончался. — сообщил в никуда Джеймс, — Надо же, а я и не знал…

— Кто-кто? — спросил Пинкертон.

— В возрасте восьмидесяти лет! Хороший возраст для дурного человека.

— Да кто он такой-то, Джимми?

— Генри д’Эмон. — повторил Джеймс так, словно имя всё объясняло, глядя на газетные строки, — Конец целой эпохи, не меньше. Пишут, что умер во сне. Ловкач из ловкачей был.

Натаниэль застыл, как громом поражённый. Умер Генри д’Эмон. Может, это был другой д’Эмон, не тот, что послал Натаниэля сюда? Однофамилец?

— А почему ловкач? — полюбопытствовал Пинкертон.

— Обман он возвёл в ранг искусства, и овладел этим искусством в полной мере. — с ноткой восхищения растолковал Джеймс. Как христианин он не одобрял д’Эмона, но как адвокат завидовал ему белой завистью, — Единственный, с кем Эндрю Джексон[13] отказался драться на дуэли. Вероятно, потому что к тому времени на счету д’Эмона уже имелось шесть убитых в поединках противников. Смертельно опасен, что с пистолетом, что со шпагой. Что в зале суда, кстати. Судья Шоу мне как-то рассказывал, что д’Эмон похвастал ему однажды, мол, в общей сложности послал на виселицу человек шесть, заведомо зная, что они невиновны. Шоу был шокирован, но д’Эмон только посмеялся. Дескать, дерево свободы поливают кровью, а разницы, чья это кровь: виновных или невиновных, нет.

Джеймс покачал головой:

— Д’Эмон утверждал, что наполовину француз, а Шоу уверял, что он на самом деле был сыном Томаса Джефферсона[14]. Но я уверен, что это пустые сплетни. — спохватился он, — Людям нравится придумывать всякую чепуху. Что ж, теперь он предстал перед верховным судией. Джеффу Дэвису будет его недоставать.

— Почему?

— Они были повязаны между собой, как воры. Д’Эмона молва называла серым кардиналом Дэвиса.

— Тогда возблагодарим Господа за то, что сукин сын остывает в своей постели. — весело произнёс Пинкертон, — Так что насчёт хлеба, Джимми? Свежий?

— Да, шеф. Очень свежий.

— Оттяпай мне горбушку, будь добр. И ножку куриную я, пожалуй, съем. — жуя, он повернулся к Натаниэлю, — Переправлять тебя будем через Джеймс-ривер. Пара часов прогулки до Питерсберга, а оттуда на север. Как, справишься?

— Уверен, сэр. — отрапортовал Старбак, дивясь тому, насколько бодро прозвучал ответ.

Потому что бодрости отнюдь не испытывал. Наоборот, голова его шла кругом, и тошнило от ужаса. Д’Эмон мёртв. И к кому в Ричмонде в таком случае Натаниэлю обратиться? Кто подтвердит, что Старбак не дезертир? Натаниэль вдруг отчаянно замотал головой. Ему нельзя возвращаться! Только д’Эмон знал, зачем Старбак перешёл линию фронта, следовательно, смерть седого делает Натаниэля дважды перевёртышем, дважды предателем. Без д’Эмона ему никогда не вернуться в Легион.

— Ты нервничаешь, Нат, — мягко констатировал Пинкертон, — Из-за возвращения, да? Волнуешься?

— Пройдёт, сэр.

— Не сомневаюсь в этом. Все мои лучшие агенты нервничают. Лишь дуралеи не чувствуют страха перед опасным дельцем вроде тайного похода на Юг.

Шотландец выпрямился и недоумённо прислушался. Где-то далеко громыхали пушки.

— Это канонада? — спросил Пинкертон, — Или опять гроза?

Он подошёл к окну и широко его распахнул. Пушечная пальба раскатисто гремела вдали, затихала и усиливалась, поддержанная новыми батареями.

— Может, пушкари тренируются? — с сомнением предположил Пинкертон.

— Дайте мне коня, и я мотнусь посмотрю. — вызвался Натаниэль.

Старбаку до зарезу требовалось побыть одному, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать дальше теперь, когда его покровитель отдал Богу душу. Ему представился д’Эмон, лежащий на кровати с ехидной усмешкой на мёртвых устах в ветхом, рассыпающемся от старости и сырости доме. Возможно, седой оставил записку, выгораживающую Старбака? Почему-то Натаниэлю это казалось маловероятным, и его продрал, несмотря на жару, холодный озноб.

— Возьми мою лошадь. — предложил Джеймс.

— Но к шести будь здесь, как штык. — предупредил Пинкертон, — В шесть придёт парень, который перевезёт тебя через реку.

— К шести, так к шести. — кивнул Натаниэль и, томимый страхом и неопределённостью, побрёл в конюшню.

Пинкертон занял его стул и занялся остатками курицы:

— Славный юноша у тебя брат, Джимми. Славный, только очень уж чувствительный.

— Всегда этим отличался. А табаком с алкоголем усугубляет природную слабость своей нервной конституции.

Пинкертон лукаво ухмыльнулся:

— Я ведь ими тоже не пренебрегаю, Джимми.

— Вы — крепко сложены, сэр, а мой брат субтилен. Такие люди, как мы с вами, сэр, страдают от болезней печени, почек, желудка. Такие же, как мой брат, склонны к заболеваниям нервического характера. Он в этом похож на нашего отца.

— Эх, здорово быть образованным. — позавидовал Пинкертон с набитым ртом, не обращая внимания на звуки канонады, — А вот моя бабушка, царство ей небесное, часто говаривала, что нет на белом свете хворобы, которую не излечил бы глоток доброго виски. Ты с ней, возможно, не согласишься, Джимми, но она прожила долгую жизнь и на здоровье не жаловалась.

— Почему же не соглашусь? — хмыкнул Джеймс, — Ни один разумный человек не станет отрицать целительную силу спиртного, но прискорбно, когда его хлещут, как воду.

— Ты имеешь в виду брата?

Джеймс вздохнул:

— Нат — заблудшая душа. Он свернул не на ту дорожку и слишком долго по ней прошёл, прежде чем одумался. Теперь ему придётся долго идти в обратном направлении и лишь тогда ему откроется путь к спасению.

— Ну да, ну да. — пробормотал Пинкертон.

Он не любил, когда его начальника канцелярии прошибало на проповеди. При этом шотландец отдавал себе отчёт, что редкие приступы душеспасительной словоохотливости Джеймса — невеликая цена за тот идеальный порядок, который майор Старбак навёл в делопроизводстве службы.

— Мы можем помочь Нату утвердиться на истинном пути, сэр. — продолжал Джеймс, — Он будет нелишним на должности у нас в бюро, сэр. Персонала нам катастрофически не хватает. Туда хотя бы взгляните!

Он ткнул пальцем в сторону груды неразобранных телеграмм.

— Пусть смотается в Ричмонд, — сказал Пинкертон, — и подумаем над этим. Обещаю.

Шотландец повернулся к окну и нахмурился:

— Что-то артиллеристы чересчур разошлись. Уж не затеяли южане наступление?

— Мы бы знали, сэр. — дёрнул плечом Джеймс.

За несколько дней до наступления со стороны противника начинали перебегать дезертиры, приносившие весть о готовящейся операции, но последние пару суток никто линию фронта, установившуюся между двумя армиями, не пересекал.

— Ты прав, Джимми. — Пинкертон опять склонился к тарелке, — Может, на канонерках муштруют орудийные расчёты. Ничего, скоро мы будем располагать самой точной и подробной информацией о намерениях врага.

Он углубился в передовицу джексонвилльского «Рипабликэна» недельной давности, хвастливо повествующую об очередном «прорывателе блокады», обведшем вокруг пальца военные суда северян у южнокаролинского побережья. Судно привезло ткани из Генуи, французскую обувь, британские капсюли, малайскую гуттаперчу и одеколон.

— На кой чёрт южанам одеколон? — изумился Пинкертон, — В какой отрасли военной промышленности они собираются его применять?

Джеймс не ответил, сосредоточенно поглощая бекон с хлебом.

Дверь распахнулась от хорошего пинка, и в комнату влетел высокий полковник с суровой физиономией. Его форма и сапоги были обильно заляпаны дорожной грязью, свидетельствуя, что полковник скакал верхом издалека.

— Вы кто такой? — осведомился Пинкертон, глядя на незнакомца поверх газеты.

— Торн. Подполковник Торн из ведомства генерального инспектора. Вы кто?

— Пинкертон.

— Ладно, Пинкертон, где Старбак?

— Сэр? — Джеймс встал, стаскивая с шеи салфетку, — Я — Старбак.

— Натаниэль Старбак? — с нажимом уточнил Торн.

Джеймс покачал головой:

— Нет, сэр, я его брат.

— Да к чёрту! Где Натаниэль Старбак? Вы его арестовали?

— Арестовали? — брови Пинкертона поползли вверх.

— Я телеграфировал вам вчера. Вы телеграмм не читаете, что ли? — в голосе Торна звучала горечь. Письмо Делани с сообщением, что Старбак — предатель, слишком долго лежало на столе в Вашингтоне, — Так где же он?

Джеймс слабо махнул за спину:

— В конюшне. Наверно.

— Ведите меня туда! — приказал Торн, доставая из кобуры револьвер и прилаживая на один из шпеньков барабана колпачок капсюля.

— Могу ли я спросить… — начал Джеймс беспокойно.

— Не можете! — отрубил Торн, — Я не для того скакал, дьявол вас дери, из Вашингтона, чтобы любоваться тем, как вы тут краснеете, будто девица в первую брачную ночь! Ведите, живо!

И майор Старбак повёл подполковника в конюшню. Дверца стойла, отведённого лошади Джеймса, сиротливо поскрипывала, колеблемая ветром. Коня в стойле не было.

— Он собрался проехаться посмотреть, что за пальба, — беспомощно промямлил Джеймс, напуганный напористостью Торна.

— К шести должен вернуться. — подсказал догнавший их Пинкертон.

— Молитесь, чтобы вернулся. — зло ощерился Торн, — Где МакКлеллан? Пусть даст мне кавалеристов, попробуем догнать чёртова проныру.

— Но зачем? — спросил Джеймс, — Что он натворил?

Но подполковник уже убежал. На горизонте гремели орудия, дымная белая пелена поднималась из-за деревьев. Нат уехал на запад, и заварилось что-то непонятное. У Джеймса защемило в груди. Молясь, чтобы его опасения не оправдались, он пошёл искать себе лошадь.

Пехота конфедератов полушагом-полубегом рысила по грунту, где-то твёрдому, где-то расквасившемуся в слякоть. Дозорные северян, заметив высыпавших из леса солдат в серой и коричневой униформе, поспешили к своим с вестью, что мятежники сподобились перейти в наступление.

Тревожно запели трубы в лагерях федералов, разбросанных вокруг ферм южнее станции Фэйр-Оук-стейшн. Генерал МакКлеллан хорошо вымуштровал своих солдат и мог бы гордиться скоростью, с которой они изготовились к бою. Полки мгновенно бросили недописанные письма и недоваренный кофе, бросили бейсбол и карты, расхватав составленные в козлы ружья и заняв позиции позади засеки в пояс высотой. Застрельщики выдвинулись вперёд к линии стрелковых ячеек, отрытых за сотню шагов до засеки. Ячейки, хоть и находились на более высоком участке земли, были заполнены доверху дождевой водой, поэтому застрельщики залегли рядом с ними, доставая из стволов затычки, предохранявшие от попадания внутрь влаги. Остальные роты поднятых по тревоге полков, построившись в два ряда на душном и сыром ветру, напряжённо вглядывались в линию деревьев, откуда только что ретировались дозоры. Солдаты заряжали винтовки и цепляли медные шляпки капсюлей.

Засеки, сложенные из поваленных деревьев, не были сплошными, прерываясь проходами для застрельшиков и земляными валами перед позициями пушек. Орудия (в основном, двенадцатифунтовые Наполеоны и десятифунтовые Парроты) были заряжены картечью. Пушкари стягивали с зарядных ящиков просмоленную парусину, вставляли фрикционные запалы в затравочные отверстия и раскладывали заряды для второго и третьего выстрелов. Побеспокоенные ломящимися по лесу мятежниками, в небе метались птицы. Пара оленей выскочила с опушки и галопом промчалась перед боевыми порядками необстрелянного батальона из Нью-Йорка.

— Не стрелять! — рявкнул сержант прицелившемуся в животных солдату, — Цельтесь ниже, ребята, когда появятся ребы. Выбивайте в первую очередь офицеров.

Сержант прошёлся вдоль ряда бойцов:

— Помните, они — не демоны, не черти с рогами, а обычная вонючая деревенщина, и если всадить им пулю в башку, подохнут, как вы или я. Только цельтесь ниже.

Молодой парень бормотал имя Христа, как заведённый. Руки его тряслись. Кое-кто из бойцов достал шомпол и воткнул в землю перед собой, чтобы ускорить перезарядку в бою.

— Ждём, ребята, ждём. — приговаривал сержант, видя, как напряжены юные лица солдат. За их спинами прогарцевал полковник. Копыта его лошади выдирали влажную землю целыми пластами.

— Где они? — не выдержал какой-то рядовой.

— Скоро увидишь. — ответил ему товарищ.

Посередине батальонных шеренг ветер трепал яркие на фоне тусклого неба полковые знамёна.

Откуда-то справа донеслась ружейная пальба. Бухнула пушка, резко и неожиданно. Послышался рёв сотен глоток, и над мокрым грунтом с правого фланга пополз пороховой дым, но в поле зрения нью-йоркцев враг пока не появлялся. Ударило второе орудие, выбросив дымный язык метров тридцати длиной. Шрапнельный снаряд разорвался в воздухе позади нью-йоркцев. Очевидно, у южан действовала на этом участке целая батарея полевых орудий. Одного из нью-йоркцев вывернуло кофе и галетами на траву.

— Тебе полегчает, когда ребы заявятся. — похлопал его по плечу сержант.

Из-за деревьев выскочил ещё один олень, прыснул к северу подальше от дыма и шума, застыл на миг и, развернувшись, промчался перед засекой. Среди сосен обозначились силуэты, блеснуло оружие, и мелькнули знамёна.

— Товсь! Целься! — крикнул полковник нью-йоркцев, и семь сотен прикладов легли к семи сотням плечей.

Застрельщики уже открыли огонь, и ветер потянул облачка дыма к северу.

— Ждать! Ждать! — распорядился сержант.

Лейтенант срубил саблей сорняк. Сглотнуть не получалось, в горле было сухо. Неделю его мучил запор, а сейчас, как назло, прослабило.

— Спокойнее! Ждём! — повторял сержант.

Во все глаза таращились нью-йоркцы на врага, о котором столько читали, столько шутили, столько говорили. Врага, обряженного в рваные коричневые и серые мундиры. Врага, редкой цепочкой приближающегося от зубчатой стены сосен.

— Пли! — взмахнул саблей полковник.

Засечная черта утонула в клубах дыма.

— Пли! — скомандовал капитан-артиллерист, и пушки плюнули картечью.

Расчёты засуетились, баня стволы и перезаряжая орудия.

— Остановите их, парни! Удержите! — воодушевлял нью-йоркцев полковой священник, потрясая револьвером и Библией, — Пошлите их души к Создателю! Прикончите подонков! Во имя Господа, цельтесь ниже!

— Пли!

И жестяные короба картечных зарядов рвались у дельного среза, швыряя в противника рои пуль. Мятежников опрокидывало наземь; лужи, оставленные ночной грозой, окрашивались свежей кровью. Стальные шомполы лязгали в стволах винтовок. Дым первого залпа подрассеялся, и нью-йоркцы могли видеть, что враг по-прежнему наступает, только теперь южане разбились на малочисленные группки. Они замирали на миг, стреляли и вновь двигались вперёд. При этом конфедераты издавали жуткий улюлюкающий вой — знаменитый «боевой клич ребов».

— Пли! — крикнул сержант нью-йоркцев, и заметил мелькнувший в дыму залпа шомпол, забытый кем-то в стволе.

Пули южан щёлкали по брёвнам засеки и жужжали над макушками солдат-федералов. Дым густо затянул поле боя, похожий на рваную полупрозрачную штору, за которой виднелись смутные тени вражеских солдат, озаряемые вспышками выстрелов. У залитых водой стрелковых ячеек отступивших застрельщиков северян сменили застрельщики конфедератов.

Пушки били по врагу, и жестокая отдача глубоко вбивала хвостовики лафетов в мокрую почву. Оборудовать артиллерийские гнёзда по всем правилам, с твёрдым настилом, не успели, только насыпали земляные брустверы, из-за которых пушки сейчас извергали смертоносную картечь. В каждый из двенадцатифунтовиков забивали сразу два заряда поверх килограммового мешка с порохом, так что выстрел метал во врага разом пятьдесят четыре пули, переложенные мгновенно выгорающими опилками. Четырёхсантиметровые пули с треском врезались в стволы сосен за спиной южан, взбивали в лужах фонтанчики грязи и рвали человеческие тела. Каждый выстрел отбрасывал пушки всё дальше назад, вгоняя хвостовики всё глубже в грунт, а у артиллеристов не хватало ни времени, ни сил на то, чтобы извлекать тяжеленные махины из липкой слякоти. Казённики опускались из-за вязнущих в земле хвостовиков, и наводку приходилось корректировать, но пока артиллерия с возложенной на неё задачей справлялась, сдерживая натиск южан. Дикий, нечеловеческий клич «ребов» захлебнулся.

— Вы показали им, где раки зимуют! Вы побили их! — ликующе вскричал полковник нью-йоркцев, привстав на стременах, — Вы — храбрецы! Горжусь вами!

Пуля пробила ему горло над впадинкой выше ключиц, и полковник захрипел, дёргая шеей, как человек, которому давит слишком тугой воротник. Вместо слов изо рта вылетели брызги слюны с кровью. Полковника повело в седле назад. Выпавшая из руки сабля воткнулась в грунт.

— Ребята отлично себя проявили, сэр! — подскакавший к командиру со спины майор осёкся, увидев, что полковник медленно вывалился из седла и его, застрявшего сапогом в стремени, поволокла по земле лошадь.

— О, Господи… — растерянно пробормотал майор и отчаянно заорал, — Врача! Врача!

Вновь ударила пушка с характерным для картечи гулким звуком, но на этот раз картечь хлестнула по рядам нью-йоркцев. Затрещали под свинцовым градом брёвна засеки, и четверо солдат повалились в крови. Майор быстро огляделся. Южане выкатывали на левом фланге второе орудие в пару к первому и на подходе были ещё два. Майор пришпорил коня и поспешил туда, потому что крайняя рота при виде вражеских пушек уже начала откатываться назад, оставляя фланг голым. Соседний полк находился далеко, к тому же они были связаны собственной схваткой.

— Держаться! Держаться! — надрывался майор.

С прибытием артиллерии у южан словно бы открылось второе дыхание, и серо-коричневая волна покатилась к засеке. Огонь южан стал точнее, раненые нью-йоркцы отползали в тыл, зовя на помощь музыкантов, исполнявших в бою функции санитаров. Мёртвые падали, живые смыкали над их телами ряды. Рты бойцов пересохли от пороха скусываемых патронов, лица почернели от гари, в которой пот прокладывал светлые дорожки. Солдаты заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, несмотря на то, что ладони саднили, изрезанные шомполами, а плечи, разбитые прикладами, превратились в сплошные синяки. Пространство до засеки было усеяно телами убитых и раненых, лежавших гуще там, где их косила картечь. Новый стяг Конфедерации, алый, рассечённый синим косым крестом с белыми звёздами, картечь не пощадила тоже, но один из наступающих южан поднял его треснутое древко и понёс вперёд. Пуля янки пробила ему ногу, однако стяг не успел коснуться земли, подхваченный другим бойцом, на которого немедленно навели винтовки с десяток нью-йоркцев.

Их сержант, скользя взглядом по ряду своих бойцов, обратил внимание на то, что шомпол одного из них, юного, с пушком вместо усов на верхней губе, утапливается в ствол неглубоко, всего сантиметров на пятьдесят, не больше. Сообразив, в чём дело, сержант метнулся к парнишке и отобрал у него оружие:

— Сынок, положено сначала выстрелить одну пулю, прежде чем заряжать другую.

Мальчишка в горячке забил в ствол подряд несколько зарядов, всякий раз забывая надеть на шпенёк капсюль. На его счастье, сержант поспел до того, как он установил бы всё-таки медный колпачок и поплатился за оплошность увечьем, а то и жизнью. Сержант отшвырнул ружьё мальчишки прочь и дал ему взамен винтовку убитого:

— Хочешь убить мятежника, а не себя, не забывай о капсюлях. Действуй.

Майор нью-йоркцев проскакал мимо тела своего полковника в обратном направлении и осадил коня, подняв тучу грязных брызг, у ближайшего орудия янки:

— Можете заткнуть тех поганцев? — спросил он, ткнув саблей в направлении орудий южан.

— Рады бы, да пушки увязли. — угрюмо ответствовал ему лейтенант-артиллерист.

Орудия северян намертво засели в грунте. Ни лошадями, ни усилиями помогавших животным солдат сдвинуть пушки с места было невозможно. Шрапнель мятежников с протяжным стоном мелькнула в воздухе и разорвалась в тылу над палатками нью-йоркского полка. Два орудия северян выстрелили, но их стволы из-за врывшихся в землю лафетов были задраны слишком высоко, и картечь стегнула небо над головами южной пехоты.

А в цепи наступающих тем временем вновь родился боевой клич, и, пожалуй, именно этот нечеловеческий вой, от которого стыла в жилах кровь, более, нежели пули и картечь южан, окончательно уверили нью-йоркцев, что свой долг они исполнили и пора делать ноги. К чести северян, они не побежали. Нет, медленно и с достоинством они отступали от засеки, угощая свинцом противника и неся потери сами.

— Спокойнее, парни, спокойнее! — приговаривал майор.

Раненые молили взять их с собой, но каждый здоровый думал о том, что, взявшись помочь увечному товарищу, он должен будет повесить винтовку на плечо, значит, мятежники получат парой пуль меньше. А огонь нью-йоркцев и без того слабел, но они отступали, огрызаясь и не паникуя.

— Молодцы, ребята! — надсадно крикнул майор сухим ртом.

Что-то ударило его в левую руку, больно и тяжко, будто кувалдой. Из рукава закапала кровь. Он попытался сжать кисть в кулак, но пальцы остались недвижимы, только слегка дёрнулся мизинец. Майор согнул руку в локте и поднял вверх, чтобы остановить кровь. Наползла предательская слабость, но майор усилием воли совладал с ней.

— Молодцы, парни! Так держать! — заорал он, глуша страх.

Рукав на локте потемнел от крови.

Южане подобрались к засеке и палили, положив ружья на брёвна, из которых она была сложена. Местами мятежники начали разбирать преграду, другие отыскали проходы и немедленно ими воспользовались. Пушкари северян, заставив занервничать и перейти на бег пехоту, бросили застрявшие пушки и дали стрекача на спинах орудийных коней. Не все, впрочем. Офицер-артиллерист метался у пушек, пытаясь заклепать гвоздями запальные отверстия, пока его не подстрелили прорвавшиеся южане. Умирающего бедолагу добили штыками и принялись шарить по карманам.

Майор из Нью-Йорка кое-как наложил турникетную повязку на руку выше локтя. Лошадь его тем временем забрела между рядов полковых палаток, час и вечность назад приготовленных для утреннего смотра. Боковые и входные клапаны были подвёрнуты, подстилки выметены, постели сложены. Костры догорали. Над одним всё ещё висел котелок с давно выкипевшим кофе. Валялись рассыпанные игральные карты.

Преодолев засеку, конфедераты поднажали, и нью-йоркцы покатились через бивуак дальше, к перекрёстку с отдельно стоящими семью величественными соснами, где виднелись пушки покрупнее калибром, чем брошенные двенадцатифунтовики; где проходила засека посолиднее, чем взятая южанами; и где войск северян имелось побольше, чем разбитый нью-йоркский батальон. А лагерь нью-йоркцев, полный еды, кофе, всяких полезностей и приятностей, присланных любящими семьями воинам, ведущим святую борьбу за сохранение Союза, достался дерущимся за право жить по своему разумению южным оборванцам.

Шестью километрами дальше, на просёлке, покрытом липкой слякотью, дивизия генерала Хьюджера ждала, пока её командир выяснит, куда их занесло. Часть людей Хьюджера, перемешавшись с арьергардом Лонгстрита, попросту заблудилась, когда он приказал своим поворачивать к дороге, по которой им следовало наступать в соответствии с планом Джонстона. Влажный тёплый воздух искажал звуки, иногда приглушая их, так что казалось, будто пальба доносится откуда-то издалека, а временами — вообще, с востока. Две дивизии, которым предписывалось сомкнуться, подобно волчьим челюстям, на горле янки, вместо этого выписывали друг возле друга кренделя, но генерал Джонстон находился в полном неведении относительно их манёвров, местонахождения, а также того, что дивизия Хилла уже вступила в бой, даже не удосужившись поставить об этом в известность своего командующего. Джонстон маялся в Олд-Тэверн, куда должна была подойти дивизия Лонгстрита.

— От Лонгстрита вестей нет? — спросил он в десятый раз за последние полчаса.

— Никак нет, сэр. — мрачно ответил Мортон.

Дивизия Лонгстрита будто испарилась. От них не было ни слуху, ни духу.

— Хьюджер, сэр, начал наступление. — порадовал Мортон Джонстона, умолчав о том, что двигается дивизия старого генерала так медленно, что поспеет добраться до янки, дай Бог, к вечеру.

— Кто-то за это должен ответить, Мортон. — процедил сквозь зубы Джонстон, — Я хочу знать, кто виноват в творящемся безобразии, вы меня поняли, Мортон?

— Да, сэр. — рассеянно кивнул начальник штаба, прислушиваясь.

Влажная жара продолжала шутить шутки со звуками, и Джонстон, отвечая на недоумённый взгляд начальника штаба, гром пушек безапелляционно отнёс к заварушке где-то на реке:

— Канонерки перестреливаются с береговыми фортами. Хилл ведь не дурак, чтобы сунуть голову в пасть шакалам без поддержки с флангов.

В Ричмонде, на расстоянии десятка километров, канонада слышалась яснее, эхом отдаваясь на вымытых ночной грозой улицах. Народ взбирался на крыши и колокольни полюбоваться поднимающимся на востоке дымом. Президент, обеспокоившись, послал гонцов в штаб армии выяснить, что происходит. Может, пора грузить золотой запас на поезд и укатывать в Питерсберг? Генерал Роберт Ли, как и президент, никем не предупреждённый о грядущем наступлении, дал Дэвису мудрый совет не пороть горячку, пока точно не станет известно, что делается на востоке. Незачем, сказал генерал, провоцировать новую волну паники и бегства из столицы.

Не всех взбудоражили непонятные военные действия к востоку от Ричмонда. Джулия Гордон раздавала Новый Завет в госпитале Чимборазо, а на другом конце города Салли Труслоу, воспользовавшись отсутствием клиентов, затеяла в заведении генеральную весеннюю уборку. Простыни вытряхивались и вывешивались в саду, шторы с коврами выбивались от пыли, стеклянные плафоны вымывались от копоти, деревянные полы натирались, а оконные стёкла чистились смоченной в уксусе газетной бумагой. Во второй половине дня привезли огромный круглый стол красного дерева для будущего спиритического салона Салли, и стол тоже отдраили и отполировали. В кухне исходили паром бадьи с греющейся водой и пахло щёлоком. Салли, с покрасневшими руками и блестящим от пота лицом, работая, пела во всё горло. Её отец мог бы ею гордиться, но Томас Труслоу крепко спал. Бригала Фальконера находилась в резерве, сторожа переправу через Чикахомини северо-восточнее Ричмонда, и солдаты, игравшие в карты, подковывавшие коней, просто бездельничающие, прислушивались к далёкой пальбе и благодарили Создателя, что эта драка проходит без их участия.

Старбак ехал на юго-восток по дороге, ведущей к Чикахомини. Он плохо себе представлял, куда, собственно, направляется и что ему делать теперь. Д’Эмон, с которым были связаны все его надежды, умер, и Натаниэль остался у разбитого корыта. Во время пребывания у северян Старбак привык к мысли, что может быть раскрыт в любой момент. Адам, например, сумеет передать настоящее донесение, да мало ли? Но Старбак и думать не мог, что судьба нанесёт ему удар с другой стороны, поэтому сейчас ощущал себя затравленным зверем, которому куда ни кинь — везде клин. Он вспомнил о списке вопросов, отданном ему Пинкертоном, и горько ухмыльнулся. Из пропуска обратно в Легион документ превратился в бесполезный клочок бумаги. Д’Эмон с того света ничем не поможет. Путь в Легион отрезан. И от этой мысли Натаниэля охватило отчаяние, беспросветное, что хоть в петлю. Мелькнула безумная мысль: а может, раз терять нечего, записаться рядовым в какой-нибудь полк северян? Сменить имя, получить винтовку и затеряться в рядах самой большой армии за всю историю Америки?

Лошадь Старбака трусила по разбитому колёсами просёлку, а её всадник старался выцедить хоть каплю надежды из водоворота беспросветности и страха в душе. Ветер гнал рябь по дождевой воде, заполоняющей глубокие колеи, разъезженные в красной матовой грязи. Вокруг расстилались поля, перемежаемые островками рощ и ручьями с топкими берегами, а впереди вставала гряда пологих холмов, где взятому у Джеймса коняге идти будет легче, благо там должно быть суше.

Орудийная пальба больше не смолкала. Очевидно, одна из воющих сторон твёрдо вознамерилась выбить противника с его позиций, но в тянущихся вдоль дороги лагерях жизнь шла своим чередом. Обитатели бивуаков вели себя так, словно за рекой дрались какие-то совершенно посторонние армии каких-то совершенно посторонних держав. К лавке маркитанта выстроилась очередь желающих приобрести что-нибудь из предлагаемого торговцем нехитрого набора житейских радостей. Вдвое больше солдат стояло к палатке, где продавались сушёные устрицы. Один из покупателей подмигнул Старбаку и выразительно щёлкнул по фляжке, намекая, что здесь приторговывают из-под прилавка выпивкой. Старбак невесело улыбнулся и покачал головой. А если сбежать к чёрту на кулички, на неосвоенные земли, на запад? Вспомнил, с каким пренебрежением встретила эту идею Салли, и понял, что никуда не сбежит. Надо драться за то, к чему стремишься.

Он миновал превращённый в госпиталь баптистский молельный дом, по соседству с которым стал лагерем гробовщик. На полотняных боках крытого фургона красовалась выведенная алым надпись: «Итен Корнетт и сыновья. Ньюарк, Нью-Джерси. Бальзамирование, недорого и качественно. Гарантированное избавление от инфекции и запаха». Второй воз был нагружен сосновыми гробами, на каждом из которых имелся ярлык с адресом, куда гроб должен быть доставлен. Накачанные химикалиями покойники прибудут домой в Филадельфию и Бостон, Ньюпорт и Чикаго, Баффало и Сен-Пол; там их торжественно схоронят под жалобные стенания близких и высокопарные речи друзей. Обычно погибших погребали на месте, но некоторые, умирая в госпиталях, успевали оплатить доставку тела домой. Как раз в эту минуту одного такого усопшего вынесли из госпиталя и положили на стол у палаток гробовщика. Ступни покойника были пришпилены друг к дружке, на лодыжке болталась бирка. Мужчина в жилете надел покрытый пятнами передник и с широким тесаком в руке подошёл к столу.

Старбак дал коню шпоры, спеша убраться подальше от густой дурманящей вони бальзамировочных препаратов. Дорога пошла вгору к полосе леса, за которой стоял крохотный хутор. Ограда полей фермы была разобрана служивыми на растопку. На крытой дёрном крыше бревенчатой хижины полоскался самодельный флаг. Полосы были сделаны из лент светлой и тёмной мешковины, а крыжом служил прямоугольный лоскут выгоревшей синей ткани с тридцатью четырьмя выжженными хлоркой пятнами, изображающими звёзды. Лачуга, по всей видимости, принадлежала семье свободных чернокожих. Седой старый негр ковырялся на грядках, при виде Старбака отсалютовал ему граблями:

— Устройте им ад, мистер! Так хочет Бог, мистер! Бог, слышите, мистер?

Старбак молча кивнул. Впереди сверкала река, а за ней поднимались дымы, и казалось, будто дальше леса объяты пожарами. Там шёл бой, и Старбак, придержав лошадь, вспомнил свою роту. Интересно, там ли они? Труслоу, Деккер, близнецы Коббы, Джозеф Мей, Исайа Уошбрук и Джордж Финни? Хотел бы он сейчас быть с ними. Чёрт, до чего же не вовремя умер д’Эмон, подумал Старбак, глядя на стоящее почти у самого горизонта тёмное облако смога над Ричмондом и чувствуя, как накатывает тоска по Салли.

Он достал из кармана сигару, подкурил от спички. Жадно вдохнул дым. Кладя спички обратно в карман, наткнулся пальцами на зашитый в клеёнку пакет, похожий очертаниями на сигару в упаковке. Список вопросов МакКлеллана должен был стать его пропуском в Легион, но, найди пакет военная полиция южан, станет его пропуском на виселицу. От этой мысли ожили старые страхи, и вновь захотелось бежать прочь от обеих армий.

— Устройте им ад, мистер! Да, сэр, так хочет Бог, сэр! — послышалось сзади, и Старбак удивлённо обернулся, полагая, что чёрный обращается к нему, и увидел, что по дороге скачет другой всадник, нахлёстывая лошадь. За спиной конника, примерно в полукилометре, горячила лошадей группа северных кавалеристов — единственный признак активности, замеченный нынче Старбаком по эту сторону Чикахомини.

Натаниэль дал шпоры лошади, гоня её вперёд, к реке и к далёким дымам, откуда слышался гул канонады. Сзади Старбака окликнул чей-то смутно знакомый голос, и беглец понял, что вновь влип в неприятности.

Атака южан захлебнулась среди брошенных палаток Нью-Йоркского полка. Не упорство северян стало тому причиной, а их богатство. Палатки (изготовленные из белого полотна отличной выделки, давно забытой южанами) буквально ломились от коробок с провиантом; добротных ранцев, набитых сменным бельём и одеждой; крепких кожаных ботинок (для левой и правой ног, в отличие от производимых в Конфедерации квадратных чудищ, которые могли носиться на любой ступне, в равной степени терзая и правую, и левую ноги). Хватало в палатках и вкусностей, присланных северянам из дома: банок каштанов, домашних солений с паприкой, яблочного повидла, печенья, леденцов, кексов, обернутого бумагой сыра и, конечно, кофе. Настоящего кофе. Не высушенного перемолотого гороха, не одуванчикового листа пополам с перетёртыми сухофруктами, а настоящего кофе из настоящих кофейных зёрен.

Поначалу офицеры пытались удержать бойцов от поживы, но, в конце концов, и сами соблазнились сокровищами вражеского лагеря: жирными окороками, копчёной рыбой, свежим маслом, утренней выпечки хлебом, копчёной рыбой, одеялами казёнными и стёгаными домашними. На одном из последних был вышит звёздно-полосатый флаг и надпись: «Отомсти за Эллсворта!»

— Этот Эллсворт что за чёрт с бугра? — недоумённо спросил солдат-южанин у своего офицера.

— Дуралей из Нью-Йорка, который дал себя ухлопать.

— Для янки это же нормально, нет?

— Ну, он был первым. Дал себя пристрелить, когда снял наш флаг с крыши одного отеля в Виргинии.

— Сидел бы у себя в Нью-Йорке, был бы жив-здоров, правильно?

Полковник нью-йоркских «Огненных зуавов» Эллсворт, 1837–1861. До весны 1861 года работал адвокатом. Приятельствовал с Линкольном. Спустя месяц после взятия форта Самтер, когда армия северян заняла виргинский городок Александрию, Эллсворт отправился с группой солдат снять флаг Конфедерации, развевавшийся над самым высоким зданием городка, — отелем «Маршалл-Хаус», и мозоливший глаза Линкольну, так как был хорошо виден из окон Белого дома. Уже спускаясь, Эллсворт был застрелен хозяином гостиницы Джексоном (того на месте растерзали подчинённые Эллсворта). Хоронили Эллсворта с помпой, президент прослезился, а слова «Помни Эллсворта» или «Отомси за Эллсворта» превратились в боевой клич северян (особенно частей из Нью-Йорка)

В офицерских шатрах добыча была богаче: отличные германские бинокли; семейные фотографии в серебряных рамках, стоящие на складных столиках; элегантные походные наборы для письма; черепаховые гребни; отличной стали бритвы в кожаных футлярах; бутылки вина, переложенные опилками в ящиках, и целые бочонки виски. Майор-конфедерат, наткнувшись на такой запас спиртного, расстрелял его из револьвера, пока до выпивки не добрались солдаты.

— Собирайте людей! Вперёд! — орал майор офицерам, но те были, как их солдаты, а солдаты вели себя, как дети в магазине игрушек, и никакая сила не могла бы их оторвать от вражеских палаток.

В обозе бежавшего полка, за штабными шатрами, сержант нашёл сотню новёхоньких винтовок Энфильда в деревянных ящиках, маркированных фамилией производителя «Уард и сыновья. Бирмингем, Англия». Энфильды были и точнее, и качественнее, чем оружие захвативших лагерь южан, поэтому вокруг фургона с английскими винтовками сразу образовалась давка из желающих ими обзавестись.

Не все офицеры и сержанты поддались искушению. Некоторые яростно рубили растяжки палаток, вынуждая солдат продолжить наступление. С флангов, где лагерей не было и ничто не задерживало атакующих, волны южан миновали поросший фиалками лес и выкатились на заболоченный луг, запнувшись у второй оборонительной линии янки чуть западнее той развилки трёх дорог, на котором по плану Джонстона должны были встретиться три его дивизии. У развилки росли семь приметных сосен и имелись две фермы, у которых Джонстон надеялся разгромить южную группировку армии МакКлеллана окончательно.

Перекрёсток защищал форт с земляными стенами, ощетинившийся пушками, над которым развевался на древке из молодой сосенки флаг США. Подходы к форту перекрывались засекой и стрелковыми ячейками. Сюда Джонстон намеревался согнать янки и, окружив, сбросить в кишащее змеями болото Уайт-Оук-Суомп, но вместо трёх южных дивизий явилась всего одна. С первой линией обороны янки дивизия справилась легко, и при виде следующей солдаты в сером и коричневом издали воющий, дикий боевой клич южан.

— Огонь! — скомандовал стоящий на стене форта северян офицер.

Пушки форта разом откатились назад, стегнув по рядам южной пехоты картечью. Свинец пронизывал живую плоть в туманных облачках кровавых брызг. Знамёна падали, но тут же опять поднимались над цепями пехоты, рвущейся вперёд по топкому, чавкающему под ногами грунту.

Генерал Хьюджер слышал канонаду, однако не трактовал её, как повод поспешить.

— Хилл своё дело знает, — повторял Хьюджер, — Потребуйся ему наша поддержка, прислал бы адъютанта.

Свою дивизию Хьюджер двинул вниз по пустой дороге медленно и осторожно, именуя сей манёвр «разведкой боем». Лонгстрит тем временем продолжал метаться из стороны в сторону. Оба генерала с чувством кляли отсутствие карт и наползающий вечерний туман, надёжно скрывающий столбы порохового дыма, по которым можно было бы определить, где идёт сражение.

Президент Дэвис, выведенный из себя и обеспокоенный молчанием Джонстона, решил лично проехаться до поля битвы. По пути он допрашивал каждого встречного офицера, но никто не мог ему толком разъяснить, что же, собственно говоря, творится на болотистых пустошах южнее Чикахомини. Военный советник Дэвису тоже ничем не мог помочь. Роберта Ли последнее время в армии не слишком праздновали, поэтому он, исходя лишь из личного боевого опыта, предположил, что атака, скорее всего, предпринята войсками Конфедерации, но какими силами и с каким успехом, Бог весть. Где находится ставка Джонстона никто из попадавшихся на дороге военных также не мог подсказать, и президент закусил удила, решив, что найдёт Джонстона, чего бы это ни стоило. Дэвис со свитой скакал на восток, а дивизия Хилла без поддержки атаковала укрепления янки у семи сосен.

И сражение, начатое по недоразумению и продолжающееся из гордости, пошло на новый виток.

Старбака окликнул французский военный наблюдатель, полковник Лассан. Он догнал бостонца и схватил его лошадь под уздцы, потянув за собой вниз по дороге, подальше от глаз кавалеристов северян.

— Вам известно, что вы в беде? — осведомился француз.

Старбак дёргал поводья, стараясь высвободить их из хватки полковника.

— Не будьте идиотом! — прикрикнул француз с характерным британским выговором, — Следуйте за мной!

Отпустив уздечку коня Натаниэля, он ударил свою лошадь шпорами. Столько властности прозвучало в короткой фразе полковника, что Натаниэль повиновался, не задумавшись ни на миг. Они съехали с дороги и, прохлюпав по залитому водой лужку, остановились в рощице деревьев с широкими листьями. Француз поднял руку, призывая к молчанию, и превратился в слух.

Старбак сделал то же самое. Он слышал тяжело бьющий по барабанным перепонкам гул пушек, слышал ружейную трескотню, слышал шум ветра в листве, больше не слышал ничего. Француз продолжал прислушиваться, и Натаниэль с любопытством пригляделся к своему самозваному спасителю. Он был высок, годами за сорок, с чёрными усами и тонким лицом, перепаханным войной. Правую щёку полковника пересекал шрам от удара казачьей сабли, левый глаз был выбит русской картечью, а на нижней челюсти слева оставила след австрийская винтовочная пуля. Тем не менее, столько живости и силы излучало это лицо, что назвать Лассана уродом не решился бы даже самый придирчивый эстет. Скорее, бывалым; лицом человека, готового сломя голову мчаться навстречу приключениям. В седле Лассан держался с тем же непринуждённым изяществом, что и Вашингтон Фальконер. Некогда великолепный мундир француза выгорел и износился, золотое шитьё потускнело, а местами вытрепалось. Вместо форменного головного убора с пышным плюмажем полковник носил бесформенную шляпу, словно снятую с пугала.

— Всё нормально. — с облегчением произнёс Лассан, — кавалерия не по наши души.

— А кто по наши?

— Многие. Но главный охотник — парень по имени Торн. Прителепался из самого Вашингтона. Утверждает, что у него есть сведения, уличающие вас, как шпиона, присланного дурачить янки и, самое главное, выяснить личность их главного шпиона в Ричмонде, — Лассан достал компас, отщёлкнул стрелку и указал на северо-запад, — Нам туда.

Развернув коня, он пустил его шагом по роще:

— Они твёрдо настроены примерить на вашу шею пеньковый галстук. Вам повезло, что я был невольным свидетелем того, как этот живчик Торн вломился к МакКлеллану, громогласно требуя у него кавалерию для погони за вами. Но я был там тогда, поэтому теперь я здесь. Всегда к вашим услугам, мсье. — он широко ухмыльнулся Старбаку.

— И почему же? — осведомился Натаниэль, глядя ему в глаза.

— Почему бы и нет? — беззаботно пожал плечами полковник, направляя лошадь вниз, к узкому ручейку, и вверх на другой берег, — Ладно. Отвечу. Как я уже говорил вам, мне надо непременно попасть к южанам, и непременно до того, как эта кампания завершится, то есть мне не подходит пилить через весь ваш континент только для того, чтобы попасть из Йорктауна в Ричмонд. Мне нужен путь короче, то есть — прямиком через линию фронта. Вот я и подумал, раз уж вам всё равно надо рвать отсюда когти, я составлю вам компанию. Две головы лучше, чем одна, а вы в благодарность за мою помощь здесь поможете мне там, подтвердив, что я не соглядатай янки, а полковник конных егерей Императорской Гвардии Патрик Лассан. Так яснее?

— Патрик? — Старбака разобрало любопытство. Необычное для француза имя носил Лассан.

— Мой отец — англичанин, а его лучший друг — ирландец. Меня в честь друга и назвали. А фамилия у меня матушкина. Матушка как раз француженка. С отцом они, хоть и прожили в ладу много лет, но так и не собрались пожениться положенным порядком. А я, в результате, остался бастардом.

Лассан говорил о родителях с такой теплотой, что Старбак ему втайне позавидовал.

— Но сейчас я — заскучавший бастард. — продолжал полковник, — Заскучавший ещё и оттого, что ваши янки, хоть и славные ребята, но нудные, как тевтоны. Каждый мой шаг ограничен чёртовой прорвой регламентаций и предписаний, чтобы я, не дай Бог, не влез в гущу схватки и не получил в горячке по любопытному носу, осложнив дипломатические отношения между державами. А мне это не нравится. Мне надо чуять запах схватки, иначе я не смогу уяснить, из-за чего одна сторона победила в этой войне, а другая проиграла.

— Ну, положим, у нас регламентаций и предписаний тоже хватает. — неосторожно ляпнул Натаниэль.

— Ага! — триумфально воскликнул полковник, — Так вы признаётесь, что вы за южан?

Натаниэль секунду помедлил, затем сдался:

— Да.

— Отлично. — как ни в чём не бывало кивнул Лассан, — Конечно, может, ваши бюрократы и вправду въедливее северных, но в любом случае, это же будет авантюра, а авантюры — это по моей части. Вперёд, мон ами!

Они выехали из рощицы на превращённый в артиллерийский парк луг, за которым виднелась колонна отдыхающей вдоль дороги пехоты северян. Лассан предупредил компаньона, что, если их затронут, они — французский военный наблюдатель с помощником.

— Труднее всего будет перебраться через реку. Погоня пока отстаёт, но ничего не мешает им отбить телеграммы на все мосты с приказом задержать вас, мон ами.

Старбаку стало неуютно. Если янки его поймают, то вздёрнут, как пить дать. И если военная полиция южан найдёт пакет Пинкертона, виселица обеспечена. Но путь обратно в Легион один, сказал себе Натаниэль, и пролегает он через линию фронта.

— Вы ведь тоже рискуете. — произнёс он вслух, больше для себя, чем для полковника.

— Не сильно. — дружелюбно улыбнулся Лассан, — Если нас загонят в угол, я от вас тут же отрекусь, слёзно поведаю, как вы воспользовались моей наивностью, запутали, и буду спокойно курить сигару, пока вас будут вешать. Но не беспокойтесь, я обязательно помолюсь за вашу душу. Потом как-нибудь. Если вспомню.

Натаниэль про себя печально констатировал, что его проклятую душу неспособны спасти ни гипотетические молитвы Лассана, ни горячие мольбы Джеймса.

— Брата моего видели? — спросил Натаниэль, пока они пробирались мимо артиллерийских передков и фургонов.

— Он ручался, что вы невиновны. Война, как мне кажется, не его стихия. Я знаю, что говорю, потому что провёл в обществе вашего брата первую половину битвы, которую вы называете «битвой на Булл-Ране». Он — человек, очень трепетно относящийся ко всевозможным регламентациям и предписаниям. Нет в нём авантюрной жилки, а армии хоть и крепки такими людьми, но в авантюристах нуждаются больше.

— Джеймс — талантливый адвокат. — вступился за брата Натаниэль.

— До сих пор дивлюсь тому пиетету, который вы, американцы, питаете к адвокатам. А ведь они — не более, чем технический персонал, обслуживающий регулятор естественной агрессивности общества. Каждый цент, потраченный на них — это невыпитый глоток шампанского, невыкуренная сигара, незавоёванная женщина. Будь моя воля, я собрал бы всех мерзавцев-законников на одной барже и утопил в океане. Конечно, за исключением вашего брата, который, я уверен, бесконечно порядочный господин. Сержант! — окликнул француз ближайшего пехотинца, — Какая часть?

Сержант, поневоле подтянувшись, отрапортовал, что это Первый Миннесотский полк бригады генерала Гормана, и поинтересовался, не в курсе ли офицер, что происходит за рекой?

— Чёртовы мятежники зашевелились, сержант, так что скоро вам придётся пройтись и задать им трёпку. Удачи вам в этом деле.

Лассан пустил коня по дороге галопом, стараясь держаться в стороне от череды пехотинцев и заполненных водой следов колёс.

— Это корпус генерала Самнера. — просветил он Старбака, — Их двинули ближе к переправе, значит, вот-вот придёт приказ о наступлении. Впрочем, насчёт «вот-вот» я погорячился. Нашему «юному Наполеону» едва ли хватит остатка дня, чтобы принять решение. Он и здоровый-то на подъём тяжёл…

— Вы, как я посмотрю, МакКлеллана не очень жалуете?

— Жалую ли? — Лассан поразмыслил, — Да не особенно. Его бы в сержанты, новобранцев муштровать, а генерал из него никакой. Он — маленький человечек с большим самомнением, и в этом не было бы ничего плохого, если бы он был способен побеждать. Может, он способен, возможно, он и в самом деле новое воплощение Наполеона, но об этом никто никогда не узнает, потому что генерал МакКлеллан не способен сражаться. Просто не способен. Сами посудите: обладая огромным численным перевесом, он в течение всей нынешней кампании делал лишь то, что позволяли ему южане. Дескать, у южан численный перевес! Он и сейчас считает, что ему противостоят двести тысяч штыков, хотя откуда Конфедерации взять столько солдат, непонятно. — Лассан издал короткий смешок и указал на свешивающийся с расставленных вдоль дороги шестов телеграфный провод, — Вот наша главная проблема, Старбак. Наш приятель Торн, наверняка, отбил телеграмму на все переправы, и на мосту вас могут взять за жабры. Вешать, скорее всего, повезут в форт Монро. Последняя чашка кофе под последнюю сигару, затем — мешок на голову, петля на шею и — великое ничто. Достаточно быстрый способ распроститься с белым светом, кстати сказать. Надёжнее расстрела. Доводилось наблюдать расстрел?

— Нет.

— А стоило бы. Всегда удивлялся, сколько промахов даёт один залп расстрельной команды. Ставишь в десяти шагах от цели взвод сосунков, цепляешь обречённому остолопу на сердце бумажку, и всё равно у сосунков не хватает духу отправить бедолагу на тот свет без мучений. В конце концов, командиру приходится идти и добивать его из пистолета. Никогда не забуду своего первого. У меня руки тряслись, как осиновый лист, а несчастный дуралей извивался ужом. Три пули я на него потратил, а потом всю ночь отмывал от его кровищи сапоги. Грязная работёнка эти расстрелы. Вы как, не скисли ещё?

— Да нет. — Старбак зябко повёл плечами.

Болтовня Лассана отвлекала от мыслей о кончине д’Эмона, и ради этого Натаниэль готов был обсуждать с французом что угодно.

Дорога нырнула во влажный лесок, где стволы и ветки деревьев были густо оплетены ползучими растениями, а на земле блестели окошки стоялой воды. Просёлок здесь вымостили жердями, и Лассан предложил спешиться, чтобы лошадям было легче идти. Дальше коней вели в поводу, а полковник развлекал спутника рассказами о нелепой Крымской войне, о глупости командования, о том, как вступил во французскую армию ещё до рождения Натаниэля, в далёком 1832 году.

— Отец хотел, чтобы я вступил в английское войско. Нет лучшей доли, говорил он, чем быть стрелком. Матушка же надеялась, что я стану французским кавалеристом. Я и стал.

— Почему так?

— Ну, я влюбился в девушку, родители которой жили в Париже. Рассудил, что, обучаясь в военной академии Сен-Сир, я смогу её добиться, а вот если в Англию уеду, то едва ли, вообще, когда-либо увижу.

Старбаку вспомнилась мадемуазель Доминик Демаре из Нью-Орлеана, дешёвая лицедейка и вертихвостка, из-за которой он бросил учёбу в Йеле и сбежал с труппой бродячих актёров. Интересно, где мадемуазель Демаре сейчас? Как ни странно, хоть она его обманула, сердца Натаниэль на неё не держал. Вольно или невольно, мадемуазель Демаре помогла ему сделать то, на что он не мог решиться сам: вырваться из липких холодных объятий своего святого семейства, став кузнецом собственной судьбы.

— И что с девушкой? — полюбопытствовал Старбак.

— Замуж вышла за мануфактурщика из Суассона. А я и лица-то её не вспомню сейчас.

— Отец, наверно, разозлился из-за вашего ослушания?

— Только из-за девушки, на которую пал мой выбор. Сказал, что видывал коров симпатичнее её. — Лассан засмеялся, — Так мою жизнь определила любовь, но я не жалею. Впрочем, выбери я другой жизненный путь, тоже вряд ли жалел бы. Идеального способа прожить жизнь ведь не существует. Жизнь — это чёртова прорва времени и от тебя зависит, хватит ли у тебя куража прожить его так, как ты хочешь. А сейчас нам, мон ами, кураж понадобится, как никогда.

Лассан указал на появившийся в поле зрения мост:

— Переберёмся через реку, дальше нам будут угрожать только пустяки вроде пуль да картечи враждующих воинств.

Выглядел мост несерьёзно. Покрытая маслянистой слякотью дорога у берега будто взбухала на полметра над уровнем мутной, зловонной реки и на другом берегу опадала вновь. Высота мостика обуславливалась тем, что опорами его уложенным в два ряда жердям служили понтоны — четыре обитых жестью лодки. Понтоны удерживались на месте системой расчалок, притянутых к деревьям на берегах. Ночное ненастье натворило здесь бед, превратив растяжки в путаницу верёвок и шкивов. Кроме того, река принесла к мосту кучу наваленных ночью же деревьев и сучьев, и шаткое сооружение выгнулось, как лук, вероятно, давно бы сломавшись, если бы не цепочка измученных сапёров, по грудь в воде удерживающих мост.

— Мост закрыт! — нелюбезно буркнул подъехавшим Лассану со Старбаком пожилой затурканный офицер, руководящий работами по ремонту.

Куртку он сбросил, форменные брюки были заляпаны грязью, седые бакенбарды и шевелюра слиплись, а рубаха потемнела от пота.

— Полковник инженерных войск Эллис. — представился он, разглядев обильно шитый золотом мундир Лассана, — Мост в аварийном состоянии. Гроза нам подкинула работки. В полутора километрах выше по течению есть другой мост.

Он бросил на Старбака косой взгляд, но, вероятно, не счёл его заслуживающим внимания.

— Как добраться до другого моста? — нахмурился Лассан.

— Езжайте назад по той дороге, по которой приехали. Метров через семьсот будет развилка, там свернёте влево и ещё через полкилометра свернёте влево опять. — Эллис прихлопнул на шее комара.

Группа солдат на берегу с той стороны, где пролегала воображаемая тетива выгнутого луком моста, тянула из воды канат. По мере того, как он натягивался, мост, к которому трос был прикреплён, уходил в воду, выравниваясь. Наконец, канат вынырнул из реки, облепленный водорослями, и с него сорвалась водяная гадюка. Один из державших мост в воде сапёров, напротив которого змея вернулась в родную стихию, заорал благим матом и ринулся на берег. За ним, поддавшись панике, последовали товарищи. Мост затрещал, противостоя стремнине.

Сержант разразился проклятиями:

— …Это ужик, придурки! Он не ядовитый! Держите мост, ослы трусливые! А вы тяните трос, чего встали!

— Вам известно, что переправы по этому мосту дожидается целый армейский корпус? — спросил Лассан Эллиса важно, будто полковник-сапёр был лично ответственен за задержку наступления вышеупомянутого корпуса, — Полки который час дожидаются за лесом.

— Пока мы не отремонтируем мост, они не переправятся. — окрысился Эллис.

— Я должен лично оценить состояние моста, — сдвинул брови Лассан, — Будущее нации висит на волоске. На войне, полковник, иногда приходится идти на риск, непредставимый в мирное время. Если между нами и победой лежит всего лишь мост, что ж. я готов пожертвовать собой.

Заговаривая таким образом зубы Эллису, Лассан перемещался к мосту, скрипящему и дёргающемуся под напором течения. Старбак обратил внимание на то, что два понтона вывернуло из креплений, и настил из жердей над ними разошёлся веером, образовав щели в десяток сантиметров шириной.

— Кто вы такой? — решился, наконец, выяснить, с кем имеет дело, Эллис, семеня за Лассаном.

Тот не ответил, косясь на палатку, откуда доносился стрёкот принимающего сообщения телеграфного аппарата. К счастью, в шатре никого не было.

— Да кто вы, чёрт возьми? — разозленно воскликнул Эллис, багровея.

— Я — генерал конных егерей Императорской Гвардии Лассан, виконт де Селеглиз герцогства Нормандия. В настоящий момент я придан штабу генерал-майора Джорджа МакКлеллана. — отбарабанил француз, не останавливаясь.

— Да хоть король Сиама! — завёлся Эллис, — Мост закрыт! Переправляться опасно!

— Тем хуже для нас. — скорбно объявил Лассан, — У меня к вам просьба, полковник. Буде я погибну при исполнении долга, извольте позаботиться о том, чтобы мои бренные останки были переправлены на родину в Нормандию для последующего упокоения в семейной усыпальнице. Насчёт тела моего помощника можете не беспокоиться. Он из Бостона, так что для него везде здесь родная земля. Смелей, мальчик!

Последние слова были обращены к жеребцу.

Лассан завёл жеребца на мост. Настил под весом животного просел, в щелях запузырилась жидкая грязь.

— Назад! — завопил сержант-сапёр из воды, оглядываясь на Старбака с Лассаном.

— Это мой долг и мой риск, не ваш! — величественно отрезал француз, подмигнул Старбаку и заговорщицки прошептал, — Теперь — только вперёд!

— Эй, генерал! Пожалуйста! — растерянно окликнул его с берега Эллис.

Лассан, не обращая внимания на него, шагал вперёд, ведя под уздцы коня. Следом шёл Старбак. Мост ходил под ногами ходуном, качаясь и потрескивая, и Натаниэля не оставляло ощущение, что под следующим его шагом мост просто развалится. Первый понтон, как заметил, проходя над ним, Старбак, был залит дождевой водой до половины. У изгиба моста, где жерди настила вздыбились, лошадь Натаниэля заупрямилась, и ему пришлось тянуть животное, то уговаривая, то ругаясь.

— Держитесь того бока, что выше по течению, — не оборачиваясь, посоветовал Лассан, — Там жерди плотнее.

Второй понтон вода заполнила почти доверху. Под тяжестью Лассана и его коня мост погрузился до самой воды.

— Полковник Эллис! — крикнул Лассан, обернувшись.

— Что?

— Вы облегчите себе задачу, если выкачаете воду из понтонов!

— Занимайтесь своим делом, а я займусь своим!

— Вот и поладили. — довольно пробормотал француз себе под нос.

Они добрались до середины моста. Мутная речная вода плескалась в считанных сантиметрах от настила.

— Умелые ребята ваши сапёры, — сказал Старбаку Лассан, — Нашим не чета. Французы охотно идут в кавалерию, на худой конец — в лёгкую пехоту. Прочее считается не стоящим внимания. Только сдаётся мне, что судьбы грядущих войн станут вершить сапёры и артиллеристы, и не в сшибках острыми саблями, а в блокнотах математическими формулами. Великолепным же конникам останется, в лучшем случае, роль мальчиков на побегушках. И всё же мне трудно вообразить себе красотку, без памяти от любви падающую к ногам какого-нибудь сапёра, а вам? Нет, кавалеристом быть хорошо. Упрощает многие сложные вещи.

Старбак засмеялся и, зазевавшись, ухнул ногой в просвет между брёвен. Чудом Натаниэль не свалился в бурлящую жижу. Верёвки натянулись, как струны, а мост, казалось, сейчас рассыплется. Старбак с Лассаном застыли, боясь пошевелиться.

— Вы действительно виконт? — полюбопытствовал Старбак, когда качка моста успокоилась, и они продолжили путь.

— Трудно сказать. — дёрнул плечом Лассан, — Революция отменила дворянство, как сословие, но мой дед был виконтом, а я единственный его потомок мужского пола, значит, унаследовал титул. С другой стороны, я рождён вне официального брака. Так что вопрос сложный. Впрочем, это не мешает мне ослеплять блеском титула ваших местных простофиль, на каких бы высоких должностях они не находились.

Старбаку вспомнился рассказывавший похожую историю д’Эмон. Интересно, знал ли он, что досужие сплетники сосватали ему в отцы Томаса Джефферсона?

— А генералом вы назвались для пущей важности?

— Почему же? Во время войны с австрияками я занимал генеральскую должность и получил временное повышение до генерала. Потом война кончилась, и я предпочёл вернуться в свою часть, хоть это и понижало меня вновь до скромного полковника.

— И ваше правительство прислало вас сюда простым наблюдателем? — подивился Старбак.

— Да нет. Они назначили меня командовать учебным лагерем, а сюда направили зануд из академии и пару-тройку тупиц-пехотинцев, но меня не грела перспектива возиться с сопливыми новобранцами. У вас же затевалось то, что мне показалось весьма любопытным, поэтому я взял бессрочный отпуск, и правительству ничего не оставалось, как снабдить меня всеми необходимыми полномочиями. Так что, Старбак, я здесь, как на отдыхе. — он попинал сапогом жерди настила, — Не понимаю, чем этот мост вашим сапёрам плох. Я бы через него мог провести вальсом дивизию шлюх с завязанными глазами.

Старбак ухмыльнулся. Сзади, с северного берега, их окликнули. Орал полковник Эллис, стоя у палатки телеграфистов:

— Стойте! Стойте!

Старбак помахал рукой около уха, показывая, что не разобрал слов сапёра, и продолжил движение. До южного берега остались считанные метры, и Натаниэль заторопился.

— Стоять!

На этот раз Эллис подкрепил приказ револьверным выстрелом. Пуля просвистела высоко над макушкой Старбака. Лассан оглянулся:

— Разверните коня правым боком. Пусть он решит, что вы повинуетесь его приказу. Лошадь закроет вас. Прыгайте в седло и скачите, словно за вами гонится сатана. Ясно?

— Ясно.

Жестом успокоив Эллиса, Натаниэль поставил коня поперёк моста, вдел левую ступню в стремя и рывком забросил себя в седло. Лассан уже сидел на своём жеребце.

— Эй! — завопил Эллис, семеня к мосту, — Вы куда?

— Счастливо оставаться, мон колонель! — сделал ему ручкой Лассан, пуская коня вскачь, — За мной, Старбак!

Мост через Чикахомини, наведённый 5-м Нью-Хэмпширским полком северян 26–27 мая для переправы подкреплений к перекрёстку Севен-Пайнс.

Натаниэль ударил лошадь каблуками, молясь, чтобы животное не поскользнулось на жердях настила. Видимо, мольбам вняли на небе, потому что оба всадника благополучно миновали последние метры настила и вылетели на слякотную дорогу с южной стороны переправы. Эллис палил из револьвера вслед, целясь в лошадей, но беглецов отделяла от него добрая сотня метров, расстояние вдвое большее, чем дистанция точного револьверного выстрела, и пули сапёра уходили в молоко. Кроме того, сбивая Эллису прицел, Лассан остановился, пропустил Старбака и разрядил в сторону Эллиса барабан собственного пистолета. Потом дорога нырнула в рощу, и полковник сапёров потерял беглецов из вида.

Роща на южном берегу как две капли воды походила на ту, из которой они выехали к мосту на северном. Те же замшелые стволы; те же ветви, увитые зелёными побегами.

— Теперь наше местнахождение известно, — заметил Лассан, — Эллис расстарается, благо телеграфный аппарат под рукой.

Полковник на ходу перезаряжал револьвер, утапливая заряды в каморы барабана подствольным рычагом. Шум сражения слышался отчётливее. Приметив среди деревьев другую тропку, Лассан направил коня туда. Старбак последовал за ним. Деревья редели, тропка пошла вдоль огороженного поля, в конце которого виднелись развалины усадьбы. Француз на полном скаку заставил коня перескочить через ограду, выехав на поле. Старбак, поколебавшись, сделал то же самое, предварительно крепко зажмурившимсь, потому что не был уверен ни в себе, как в наезднике, ни в талантах лошади брата. К его удивлению, конь не подвёл, и вскоре они мчали по просёлку между полем, на котором ржавела брошенная сеялка, и другим леском. Впереди виднелась артиллерийская батарея. Орудия были зачехлены, передки присоединены. Очевидно, артиллеристы дожидались приказа выдвигаться.

— Главное сейчас — не торопиться. — сказал Лассан, пуская коня шагом, — Никто не вызывает больше подозрений рядом с полем боя, чем торопыги. Спешка свойственна порученцам и беглецам. Честным воякам спешить некуда. Умереть они всегда успеют.

Обогнув полем занявших дорогу артиллеристов, Лассан со Старбаком отклонились восточнее. Метрах в восьмистах слева темнела роща, из-за которой поднималась гряда невысоких холмов. Сражение шло где-то за холмами, отмечаемое густым облаком порохового дыма.

— Нет смысла лезть в самую гущу драки, — рассудил Лассан, — Объедем флангом.

— А ведь вам это нравится, да? — спросил Старбак, от которого не укрылось то, как горят глаза у француза.

— Ну, уж всяко интереснее, чем лезть на стенку от скуки в штабе МакКлеллана, в тысячный раз перечитывая «Нью-Йорк Уорлд»

— А как же ваше имущество? — Старбак только сейчас сообразил, что для человека, намеренного бежать с концами, у Лассана маловато вещей.

— Моё имущество во Франции. А всё, что взял в Америку, сейчас со мной. Плащ, — француз похлопал по свёртку на крупе лошади, затем тронул седельные сумы, — Деньги. Немного, но достаточно, чтобы вы попытались свернуть мне ради них шею. Что ещё? Смена белья, табак, патроны к револьверу, томик Монтеня, зубная щётка, блокноты, карандаши, бритва с оселком, компас, бинокль, часы, расчёска, аккредитивы, документы и флейта. У вас, мятежников, я прикуплю ещё одну лошадь, и тогда у меня будет всё, что мне нужно для нормальной жизни. Жаль, я никак не решусь начать отращивать бороду, тогда я мог бы избавиться от бритвы.

— А флейта зачем? Разве без неё и Монтеня обойтись нельзя?

— Нельзя. Нельзя превращаться в животное.

Они заехали на пригорок, с которого открылся вид на путаницу полей, лугов и рощ внизу. Полковник хмыкнул:

— Не хотел бы я воевать в этой стране.

— Почему?

— Хуже местности для кавалерии не найти. Лесов многовато. А нам, конникам, равнину подавай, где ни пушки, ни пехоту не спрятать. Тогда сначала вы пехоту причёсываете картечью, а потом спускаете с поводка нас. Так воюют в Старом Свете. У вас так не повоюешь. А я вам ручаюсь, друг мой, что нет упоенья выше, чем кавалерийская атака. Копыта стучат, поют трубы, солнце над головой, а враг впереди… Высшее наслаждение.

Появились первые признаки идущего за холмами сражения. На поляне был разбит полевой лазарет, куда санитарные повозки подвозили раненых. Сёстры милосердия в длинных юбках и рубахах мужского покроя помогали сгружать окровавленные тела и относили в палатки. Рядом с лазаретом военные полицейские караулили группу понурых безоружных солдат с почерневшими от пороха лицами — очевидно, отловленные остатки одного из разгромленных южанами полков. По дороге, идущей в сторону дымов, трюхали мулы, навьюченные боеприпасами. Обогнав неторопливых животин с погонщиками, Лассан со Старбаком въехали под сень очередной рощицы, заполненной пехотинцами. Следов пороховой гари на их физиономиях не было, значит, в бою ещё не побывали. За рощей дорога ныряла вниз, чтобы вновь подняться к насыпи, по которой пролегало полотно железнодорожной линии Йорк-Ричмонд. Отступая, южане сняли рельсы и взорвали мосты через Чикахомини, но Лассан не зря хвалил подготовку американских инженерных войск: полотно уже было восстановлено, и на нём (как раз у того места, где его пересекала дорога) пыхтел состав воздухоплавательной службы северян. С платформы медленно поднимался в небо воздушный шар. Ветер, хотя и слабый по сравнению с ночной бурей, швырял наполненную газом оболочку из стороны в сторону, осложняя работу крутящих лебёдку солдат.

— Патруль. — произнёс Лассан.

Глазевший на шар Старбак перевёл взгляд и увидел кавалерийский разъезд, движущийся по насыпи.

— Впрочем, если они не посланы именно за нами, ещё не всё пропало. Переберёмся в лес за железной дорогой — считай, спасены. Поехали.

Лассан угостил Натаниэля сигарой и закурил сам. Разъезд был далеко, и по мере приближения к рельсам у Старбака росла надежда на то, что всё обойдётся. Они поднялись на насыпь, покрытую травой в горелых пятнах от сыплющихся из труб локомотивов искр. Двое солдат тянули на палке катушку провода, чтобы соединить телеграфный аппарат, находящийся в корзине парящего в небе шара, к общей линии, проходящей сбоку насыпи.

— Ненавижу современную войну. — поморщился Лассан, — Настоящая война — это пение труб и барабанный бой, а не треск электричества и шипение пара.

Он отъехал к обочине, пропуская две санитарные повозки. Колёса выкрашенных в белый цвет колымаг прогромыхали по доскам переезда, оставив на них цепочку капель свежей крови. Лассан, кривясь, отвернулся от стонущего, плачущего и клянящего всё и вся груза возков, достал бинокль и принялся осматривать местность южнее насыпи. Слева ряды палаток соседствовали с артиллерийским редутом, на валу которого два сигнальщика размахивали флажками, передавая сообщение вперёд, туда, где километрах в полутора, скрытая деревьями, кипела схватка. Разъезд съехал с насыпи вниз и помчал по лугу, перерезая просёлок, по которому предстояло скакать Старбаку с Лассаном. Француз направил бинокль на них, секунду смотрел, кусая губу, затем опустил бинокль и ухмыльнулся Старбаку:

— Ваш братец. И Пинкертон. Похоже, мы стали дичью, а?

Съехав с насыпи, француз ещё раз взглянул в бинокль на преследователей. То, что он увидел, ему явно не понравилось, потому что Лассан всунул ножны громоздкого палаша между левым бедром и седлом (как предположил Старбак, чтобы при скачке оружие не набило синяков).

— Галопом! — скомандовал полковник.

Оба всадника разом ударили пятками по бокам лошадей. Животные, вытянув шеи, ринулись вперёд, взбивая копытами красную грязь. Кавалерийский рожок протрубил атаку, И Старбак, неловко выгнувшись, оглянулся. По полу скакали кавалеристы в синих мундирах. Ближайщий находился всего в трёхстах шагах, но лошади северян устали. Бахнул выстрел, то ли пистолетный, то ли из карабина. Облачко дыма вспухло над группой северян. Натаниэлю показалось, что он заметил Джеймса, но тут треснул второй выстрел, и Старбак пригнул голову к гриве. Француз впереди направил коня в лесок и сразу свернул с просёлка в чащу. Старбак сделал то же самое, подныривая под низко висящие ветки, пока Лассан не пустил лошадь шагом, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что они сбили погоню со следа. Старбак, чьё сердце колотилось, как сумасшедшее, успокаивал исходящую потом лошадь, бормоча:

— Ненавижу скакать…

Лассан приложил палец к губам. Старбак ощущал сладковатую вонь сгоревшего пороха, а грохот выстрелов чувствительно отдавался в ушах, но само поле битвы заслоняли деревья. На лице Лассана было написано живейшее удовольствие. Ещё бы, такое приключение в Новом Свете!

— Вперёд!

Они выехали на крохотный неровный лужок, занятый пехотным батальоном северян. К двум всадникам от знамённой группы подскакал офицер:

— Приказы для нас?

— Нет. — помотал головой Лассан, не останавливаясь, и перешёл на галоп.

Старбак поспешил за ним, успев краем глаза заметить на открытом пространстве слева составленные у перекрёстка артиллерийские передки с фургонами; группу отдельно стоящих сосен; струи дыма орудийного залпа и реющий в клубах дыма звёздно-полосатый стяг.

Лассан углубился в заросли колючек, перемахнул через гнилую корягу, за которой открылась небольшая поляна. Железнодорожная насыпь маячила теперь справа. Кавалеристов видно не было.

— Кажется, оторвались. — оповестил Старбак Лассана

— Они рядом. — прищурился Лассан, — Сюда.

Вновь перед глазами замелькали деревья. Замелькали и кончились. Новая прогалина оказалась такой топкой, что пришлось спешиться, ведя коней в поводу. Грунт мягко расползался под ногами, следы тут же затягивало жижей. Судя по гулу, схватка шла совсем близко, но, как ни странно, ни единой живой души в поле зрения не попадалось. Более того, Лассан ткнул пальцем вправо. Старбак посмотрел туда и с удивлением увидел трёх диких индеек.

— Вкусные? — спросил полковник.

— Очень.

— Эх, жаль, не до них. — вздохнул Лассан.

Где-то впереди к трескотне ружей примешался нарастающий и тревожный вой, в котором Старбак с замиранием сердца узнал боевой клич южан.

— На вашем месте я бы расстался с синим мундиром. — заметил Лассан.

Старбак торопливо обшарил карманы, переложил в седельную суму Библию, переданную ему Джеймсом через Адама, горсть дешёвых сигар, спички, перочинный нож и пакет Пинкертона. Стянув мундир, бросил его на землю, оставшись в серых брюках от старой формы, рубахе, красных подтяжках, ботинках (купленных ему Джеймсом у маркитанта пенсильванского полка) и широкополой шляпе, по чати потрёпанности способности дать сто очков форы головному убору Лассана.

Они скакали, не жалея коней. Справа за деревьями время от времени промелькивала железнодорожная насыпь. Каждые несколько секунд по листьям над головой щёлкали пули, но откуда они летели, было неясно.

Крики сзади оповестили беглецов, что кавалерия северян вновь села им на хвост. Пуля свистнула над плечом, другая ударила в древесный ствол. Лассан гикнул, ловко подныривая под сук на ходу. Старбак вцепился изо всех сил в переднюю луку седла, и лошадь вынесла его на раскисший просёлок. Путь преграждала колонна северной пехоты, и Лассан издалека заорал:

— С дороги! Посторонись!

Командный голос француза сыграл свою роль, — пехота послушно шарахнулась в стороны, пропуская всадников. Лассан со Старбаком на полном скаку перелетели невысокую живую изгородь, промчались по пахоте. Несколько пуль прожужжали злыми шмелями, и Старбак испугался, что палит опомнившийся батальон северян, но за спиной опять сомкнулись деревья, а слева снова появились солдаты, только эти солдаты драпали, куда глаза глядят. У Старбака затеплился огонёк надежды. Те, от кого бежали солдаты в синей форме, были совсем близко. Лассан свернул с пути отступающих. Старбак, повторяя его манёвр, отважился оглянуться и встретился взглядом с бородатым конником, настёгивающим коня в каких-то двух десятках шагов от Натаниэля. Северянин обнажил саблю. Лезвие тускло блеснуло в слабом свете пасмурного дня. Впереди усилилась винтовочная стрельба, торжествующе взвыли южане, улепётывающих синемундирников стало больше. Лассан, заметивший через плечо настигающего Натаниэля конника, осадил лошадь. Пропустив мимо Старбака, француз извлёк из ножен тяжёлый палаш и, едва в пределах досягаемости оказался северянин, рубанул его коня между ушей. Хрустнуло, брызнула кровь. Конь уронил голову вниз, а всадник вылетел из седла. Догнав Старбака, Лассан буркнул:

— Бить лошадь в таких случаях предпочтительнее, чем всадника. Но только в таких случаях.

Он вложил палаш в ножны, и мигом позже оба беглеца выехали на широкую поляну. Справа шла железнодорожная насыпь, с верха которой малочисленные группки янки тоскливо наблюдали за тем, как по зелёной пустоши внизу наступает полнокровная пехотная бригада южан. Над тремя из её полков реял новый стяг Конфедерации, над четвёртым — старый, трёхполосный. Бригада атаковала в два ряда без поддержки конницы и пушек, тем не менее, казалось, что ничто в мире не способно смирить её натиск. За спиной бригады южан истекали кровью их убитые и раненые товарищи, впереди метался в панике разгромленный враг. Старбак оглянулся по сторонам, но, кроме этой бригады, других войск Конфедерации вокруг не наблюдалось. Создавалось впечатление, будто четыре полка южан, легко проломив оборону янки, вознамерились выиграть самостоятельно всю окрестную битву.

Направив коня к ним, Натаниэль поднял руки, чтобы южане видели: он безоружен, и заорал во всю силу лёгких:

— Виргиния! Виргиния!

Лассан чуть отстал. За ним, всего в полусотне метров, скакали кавалеристы северян. Катящаяся по полю бригада южан первой из подчинённых Лонгстриту подразделений вступила в бой с янки. Командовал ею двадцатидевятилетний полковник Мика Дженкинс. К настоящему моменту его три южнокаролинских батальона и один из Джорджии прорвали три оборонительных линии северян. Никто не приказывал им остановиться, они и не останавливались, всё глубже забираясь янки в тыл. Им везло — как нарочно, они выбирали для удара именно те вражеские позиции, где было сосредоточено меньше всего пушек, да и солдат отнюдь не переизбыток. И вот этим окрылённым своей непобедимостью бойцам бросила вызов кучка северян-кавалеристов, объявившихся на левом фланге. Капитан-южнокаролинец развернул роту фронтом к конникам:

— У всех заряжено? Целься в лошадей!

Мика Дженкинс, 1835–1864. Генерал Лонгстрит отзывался о нём, как о «лучшем офицере, какого я когда-либо видел». В конце сражения при Севен-Пайнс (или, по северной терминологии, «при Фэйр-Оукс») получил ранение в колено.

Кое-кто из кавалеристов понял, что сейчас случится, и натянул поводья. Одна из лошадей, поворачивая слишком быстро, поскользнулась и тяжело рухнула набок. Другая, поставленная на дыбы, осела на круп, а всадник вывалился из седла через заднюю луку. Но большая часть янки с улюлюканьем рвалась вперёд, отдавшись восторгу конной атаки. Три десятка всадников мчались на врага с саблями наголо и револьверами. Бородатый сержант опустил пику, на которой был укреплён треугольный эскадронный вымпел, будто копьё, намереваясь вонзить её наконечник в самое сердце капитана южнокаролинцев.

А капитан, хладнокровно выждав, пока двое странных беглецов окажутся в безопасности, скомандовал: «Пли!» Пятьдесят винтовок грохнули разом.

Ржали от боли кони, кубарем катясь по скользкому дёрну. Пика сержанта воткнулась в кочку, древко осталось торчать, дрожа, а сержант, кашляя кровью, корчился на траве. Дюжина лошадей билась в судорогах, другая дюжина металась без всадника в хаосе и дыму. Несколько уцелевших кавалеристов, сохранивших лошадей, выпалили наугад в наплывающее облако дыма и пустились наутёк. Подполковник Торн лежал, придавленный трупом жеребца. Нога его была сломана, а прекрасная мечта об атаке в конном строю ради единства отчизны обернулась кровяной вонью и воплями боли.

Капитан вернул роту в общий строй, и они продолжили наступление.

К двум спасённым подскакал полковник Дженкинс:

— Вы кто такие, чёрт вас дери?

— Капитан Старбак… Легион Фальконера… Виргиния… — задыхаясь, выдавил из себя Натаниэль.

— Лассан. Поковник французской армии. Прибыл полюбоваться доброй дракой. — представился Лассан.

— Вы попали, куда надо, полковник. Что там, впереди нас?

— Я, вообще-то, нейтрален. Положение наблюдателя запрещает мне информировать вас о дислокации частей противной стороны, но мой спутник, если бы восстановил дыхание, сообщил бы, что впереди вас дожидаются два полка пехоты янки. Один — на поляне за следующей рощицей, а второй — метрах в четырёхстах дальше. Ещё дальше перекрёстка — их главный редут.

— Тогда нам лучше не терять темп, — заключил Дженкинс и повернулся к Старбаку, — Из плена дали дёру?

— В каком-то смысле, да.

— Значит, добро пожаловать домой, капитан!

Он отдыхал в сторону и рявкнул:

— Вперёд, ребята! Поддадим янки! Пусть катятся туда, откуда пришли! Вперёд!

Старбак оглянулся на место, где свинец южной пехоты остудил яростный натиск кавалерии янки. Взвод серомундирных застрельщиков добивал раненых лошадей. Выстрелы звучали глухо и плоско. Выжившие кавалеристы из дальней рощи, давясь бессильной злостью, смотрели, как карманы и седельные сумки их павших сослуживцев обшаривают южане. Двое серомундирников выволокли из-под лошади подполковника Торна, отобрали у него саблю с пистолетом, прошлись по карманам и пошли дальше, оставив его проклинать, на чём свет стоит, всю их родню до седьмого колена. В роще собрались не все пережившие залп конники. Натаниэль видел группу всадников, во весь опор скачущую из леска прочь от наступающей бригады южан. Среди конников Натаниэль опознал Джеймса, и чувство вины пронзило остро, как пуля.

— В чём дело? — спросил Лассан, увидев, как помрачнел Старбак.

— Мой брат.

— А. Ну, вы сыграли в игру. — резко сказал француз, — Вы выиграли, он проиграл, но вы оба живы-здоровы. Тысячам другим парней повезло сегодня гораздо меньше.

— Я не хотел ему повредить.

— Чем же вы ему повредили? Самое страшное наказание, которому его могут подвергнуть — с треском уволить из армии. Он вернётся к адвокатской практике и остаток жизни будет жаловаться приятелям на никудышного братца, втайне отчаянно вами гордясь и завидуя. Вы дерзнули сделать то, что в глубине души хочется сделать ему самому. Людям вроде него обязательно нужен брат вроде вас, иначе их жизнь пуста и бессобытийна. Моя мама не уставала повторять, что орлы — не гуси, парЯт по одиночке. — Лассан озорно подмигнул Натаниэлю, — Так что бросьте терзаться и лучше подыщите себе оружие. Здесь, как-никак, битва.

И Старбак послушался. Он вернулся под тот флаг, который выбрал сам ради битв, в которых следовало драться; ради виселицы, которой следовало избежать и ради друга, которого следовало предать. Натаниэль подобрал винтовку убитого, взял патроны и поискал глазами цель.

Подкрепления федералам, в конце концов, начали переправляться с северного берега вздутой после грозы реки. Наскоро отремонтированный мост под весом одного из полевых орудий развалился, лишь каким-то чудом никто не пострадал и даже пушку удалось, до крови исхлестав несчастных лошадей, выволочь из воды на берег.

МакКлеллан находился в постели, ничего не соображая от хинина, мёда и бренди. Его доктор, впрочем, уверял, что генералу известно о начавшейся битве, но принять командование он сейчас не в состоянии. Возможно, завтра «юный Наполеон» соберёт в кулак свою железную волю и поведёт полки к победе, однако до того исторического, вне всякого сомнения, момента войскам придётся обходиться без его гения. Штабисты вышли от МакКлеллана на цыпочках, боясь потревожить покой великого человека.

К концу дня генералу Джонстону, пребывающему в Олд-Тэверн, удалось всё же выяснить, что доносящаяся канонада и пальба — не артиллерийская дуэль на реке, а сражение, начавшееся и продолжающееся без ведома командующего южным войском. Добравшийся до Олд-Тэверн Лонгстрит с гордостью сообщил, что передовые части его дивизии уже подошли с юга к железной дороге.

— Правда, бригада Мики Дженкинса потерялась, — сконфуженно признался Лонгстрит, — Но остальные бдительны, как девицы!

Последнее слово Лонгстрит сжевал, и не расслышавший Джонстон переспросил:

— Как кто? Как виргинцы?

— Как девицы, Джонстон. Девицы! Бдительно смотрят, как бы их не прихватили за бока! — Лонгстрит загоготал и ткнул грязным ногтем в карту, — Считаю, нам надо атаковать здесь, к северу от рельсов.

Джонстон, вчера собственноручно подписавший приказ Лонгстриту атаковать именно там, куда упирался неровный ноготь генерала (с той лишь разницей, что наступать предполагалось утром, а не к вечеру), молча взирал на подчинённого, силясь понять, как вышло, что его тщательно разработанный блестящий план пошёл прахом. Завтра, поклялся себе Джонстон, виновный в этом безобразии будет найден и получит по заслугам. Но для начала требовалось победить, а потому Джонстон проглотил готовые слететь с языка колкости и отдал официальным тоном приказ частям Лонгстрита наступать севернее железной дороги.

Путь дивизии пролегал мимо Олд-Тэверн, и Джонстон, желающий точно знать, что делается на поле боя, двинулся с ними, устало размышляя, почему в этой армии вечно всё через пень-колоду. Что под Манассасом, где командование на правом фланге строило воздушные замки будущей победы, понятия не имея, что на левом вовсю идёт сражение. Что здесь, где, наоборот, сам Джонстон находился на левом, а драка разгорелась на правом. Тем не менее, если янки не сумеют подтянуть из-за Чикахомини подкрепления, им обеспечен разгром похлеще, чем под Манассасом.

Президент Дэвис прибыл в Олд-Тэверн, чтобы выяснить, что Джонстон уехал восточнее. Заместитель, Густавус Смит, честно сказал, что никакой информацией о событиях дня он не располагает, но выразил уверенность в том, что, насколько понимает, всё идет великолепно (хотя, опять же, откровенно признал, что его понимание ситуации не простирается достаточно далеко). Генерал Ли, смущённый той прямотой, с которой его собрат-офицер расписался в некомпетентности, заёрзал в седле. Хозяин постоялого двора вынес президенту бокал подслащённого лимонада, и Дэвис выпил его, не сходя с лошади. В отдалении над землёй болтались два воздушных шара северян. Дэвис раздражённо бросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Неужели мы ничего не можем сделать с этими штуками?

Ли прочистил горло и объяснил, что пушки на такую высоту не добивают, поэтому единственное, что можно сделать, — это попробовать выбить экипаж гондолы прицельным огнём мощных винтовок.

— Но, — добавил Ли, — сомневаюсь, что такие винтовки имеют необходимую дальнобойность.

— Что-то же можно предпринять? — злился президент.

— Орлы. — воодушевлённо вмешался генерал Смит.

Густавус Вудсон Смит, 1821–1896.

Ли и Дэвис недоумённо воззрились на него. Смит согнул пальцы, изображая птичью лапу:

— Обученные орлы, мистер президент, могут пробивать оболочку аэростатов когтями!

— Ну да, ну да… — с сомнением пробормотал Дэвис, косясь на Ли.

Тот стыдливо вперился взглядом в лужу, будто надеялся рассмотреть в её глубинах ответ на все стоящие перед Конфедерацией вопросы.

А вдалеке гремели пушки.

— Вперёд! Вперёд!

Казалось, Мика Дженкинс напрочь позабыл другие слова. Он гнал своих солдат вперёд, не обращая внимания на потери, гнал, понукал, подбадривал. Бригада забралась далеко вглубь занятой янки территории, и других подразделений южан поблизости не наблюдалось, но молодого полковника из Южной Каролины это мало трогало.

— Вперёд! — без устали повторял он, — Вперёд! Врежем поганцам-янки! Барабанщики, почему я вас не слышу? Вперёд!

Пуля на сантиметр разминулась со скулой Дженкинса, будто отвесив ему тёплую воздушную пощёчину. Полковник заметил облачко дыма, отлетающее с кроны сосны чуть в стороне и, пришпорив коня, догнал ближайшую роту:

— Дымок видите? Сосна слева от куста боярышника. Там где-то в ветвях у вершины засел стрелок. Сделайте-ка его жену вдовой.

С десяток бойцов опустились на одно колено и спустили курки. Крона затряслась, пронизанная свинцом, и вниз выпало тело, удерживаемое верёвкой.

— Молодцы! — похвалил Дженкинс, — Вперёд!

Гравюра, опубликованная в еженедельнике «Харперс-Уикли» в 1862 году: «Меткий стрелок Потомакской армии в засаде». Стрелок вооружён винтовкой с оптическим прицелом системы Моргана Джеймса.

Старбак подобрал себе винтовку Спрингфилда образца 1842 года с клеймом в виде пальмы, подсумок с зарядами и натянул форменную куртку, снятую с убитого южнокаролинца. На груди с левой стороны мундира зияла маленькая дырочка, напротив которой на спине расплылось здоровенное кровяное пятно, но такой мундир был лучше, чем ничего. Теперь Натаниэль дрался, как конный пехотинец, заряжая винтовку и ведя огонь прямо из седла. Он скакал чуть позади развёрнутой в линию бригады Дженкинса, кровавой занозой всё глубже вонзавшейся в тыл янки. Звуки основного сражения доносились откуда-то справа, но та битва, казалось, не имеет никакого отношения к маленькой личной войне, которую вела здесь бригада Дженкинса.

Они пересекли дорогу, снесли ограду и вступили в лес. С мёртвого стрелка-янки, висящего вниз головой, натекла лужа крови. Его винтовка, дорогая, сделанная на заказ, с длинным, во весь ствол оружия, прицелом, застряла в нижних ветках. Один из уроженцев Джорджии слазил за ней и, довольный, нагнал товарищей на краю рощи, где бригада столкнулась нос к носу с полком северян. Мика Дженкинс скомандовал:

— Клич!

Бригада разразилась улюлюкающим воем. Строй северян скрылся за волной порохового дыма. Несколько пуль просвистели вокруг Старбака. Конфедераты падали, хрипя и обливаясь кровью, но серая цепочка неуклонно катилась вперёд под понукания Дженкинса:

— Оставьте раненых! Оставьте! Вперёд!

Янки торопливо перезаряжали оружие, сверкая шомполами, но блеск штыков и несмолкающие потусторонние завывания наступающих южан лишили синемундирников твёрдости духа. И они побежали.

— За ними! За ними! — орал Дженкинс.

Вдогонку северянам грохнул залп. Кое-кто из янки поднял руки вверх, но Дженкинсу только пленных не хватало с собой тащить для полного счастья. У северян отбирали оружие и, накостыляв для порядка, приказывали убраться с глаз долой.

Следующий батальон северян, как и все части янки, с которыми сегодня судьба сводила бригаду Дженкинса, не имел ни кавалерийской, ни артиллерийской поддержки. Их полковник просто не успел организоваться для отпора, потому что спустя миг после появления из леска деморализованных остатков соседнего полка на пшеничное поле вывалила орава воющих, как дьяволы, мятежников. И необстрелянный полк присоединился к разбитому, наперегонки мчась к перекрёстку, где ядро южной группировки армии МакКлеллана сдерживало натиск дивизии Хилла. И теперь, при виде главного поля боя сегодняшнего дня, Мика Дженкинс, наконец, скомандовал бригаде: «На месте стой!» Идти дальше значило напрашиваться на истребление. Перед бригадой расстилалось открытое пространство, забитое палатками, фургонами, зарядными ящиками и артиллерийскими передками. Правее виднелась развилка, две превращённые в руины фермы и семь посечённых свинцом сосен. Там, у неприступного редута, решалась судьба нынешней схватки. Огонь пушек выкашивал наступающих южан ряд за рядом. Здесь Джонстон намеревался сомкнуть с флангов клещи на горле отвлечённых атакой с фронта северян, но с флангов никто не наступал, и дивизия Хилла таяла под градом картечи.

По чистой случайности двенадцать сотен бойцов Дженкинса оказались в тылу янки. Днём-то их было девятнадцать сотен, но семь сотен убитых и раненых стали ценой, заплаченной за фантастический марш по тылам противника. И вот бригада получила шанс поставить в этом марше жирную победную точку.

— Ряды вздвой! — приказал Дженкинс, — Заряжай!

Двенадцать сотен бойцов, стоящих двумя неровными шеренгами, забили в стволы двенадцати сотен винтовок двенадцать сотен пуль Минье. Двенадцать сотен медных капсюлей сели на двенадцать сотен шпеньков, и двенадцать сотен курков были отщёлкнуты назад.

— Цельсь!

Целиться-то было особенно некуда. Никто из врагов не спешил встать лицом к лицу с бригадой, только палатки и обозы. Над сдвоенной шеренгой ветер колыхал флаги: пальму с луной Южной Каролины, три золотых колонны Джорджии, синие кресты с белыми звёздами Конфедерации. У копыт лошади Дженкинса грудой валялись шесть захваченных вражеских знамён, которым предстояло украсить собой стены дома родителей Дженкинса на плантации острова Эдисто-айленд.

Дженкинс поднял саблю, выждал мгновение и рубанул воздух:

— Пли!

Двенадцать сотен пуль свистнули над топкими полями. Пули никого не убили и не ранили, но грохот залпа оповестил обороняющихся в редуте северян о том, что у них в тылу творится нечто неладное. Значит, решили янки, пора делать ноги от перекрёстка Севен-Пайнс, перекрёстка семи сосен. Первой из редута побежала пехота; последними поняли, что дело — швах, пушкари. Старбак видел, как серая волна прихлынула к форту. Грохнуло последнее орудие северян, хлестнув по рядам южан картечью, но ощетиненная штыками толпа уже перелилась через выложенные из мешков с песком парапеты, и вдруг поле перед бригадой Мики Дженкинса стало синим от удирающих северян. Янки бросили всё на свете: палатки, пушки, обоз, раненых. Бросили две разбитые фермы рядом с семью искромсанными соснами. Бросили обегрённый кровью редут.

— Бог мой! — Дженкинс меланхолично сплюнул табак прямо на один из взятых в бою северных флагов, — Отличные бегуны эти янки. Резвые.

В сгущающихся сумерках света было достаточно, чтобы торжествующие южане могли вволю порыться в брошенном трофейном добре, но недостаточно, чтобы превратить вырванноую в последний миг победу в окончательный разгром врага. Северян не сбросили в болота. Двумя километрами восточнее перекрёстка их офицеры перехватывали отступающих, на скорую руку переформировывали и приставляли к делу: рыть окопы, валить деревья на засеки. Из тыла подтягивали артиллерию, но никто из серомундирников не спешил бросить вызов спешно возводимому оборонительному рубежу.

Севернее железной дороги фланговая дивизия Лонгстрита тщетно штурмовала по пояс в болоте позиции артиллерии, усиленной пехотой, подходящей из-за реки. Янки щедро угощали наступающих пулями, картечью и шрапнелью. Боевой клич южан стих, настиск ослабел. Убитые и раненые мгновенно скрывались в вязкой трясине, оставляя на поверхности кровавые пузыри.

Генерал Джонстон с горечью смотрел на то, как разбиваются его последние надежды о неожиданно крепкую оборону янки. Обзор с пригорка, куда он поднялся верхом, открывался отличный. Поле битвы тронул багрянец лучей пробившегося сквозь тучи и пороховой дым закатного солнца. Пули пролетали над седой макушкой генерала, сердитыми жуками щёлкая о листву невысокого деревца ирги. Один из адъютантов опасливо втягивал голову в плечи всякий раз, когда свинец пронизывал воздух вблизи него, и это раздражало Джонстона.

— Нечего кланяться пулям! — отчитал он малодушного подчинённого, — Если вы её слышите, она не ваша!

Сам генерал был ранен пять раз на службе в старой армии и знал, о чём говорит. А ещё он знал, что продуманный план, который должен был навсегда вписать его имя на скрижали истории, провалился. И кто-то просто обязан был за это ответить.

— Хьюджер объявился? — спросил Джонстон, но вместо ответа окружающие сконфуженно прятали глаза.

Хьюджер исчез так же бесследно, как до того Лонгстрит, но если Лонгстрит в конце концов вынырнул из неизвестности, вступил в бой, то Хьюджер, казалось, утонул в топях вместе со всей дивизией.

— Кто отвозил Хьюджеру приказы? — осведомился Джонстон.

— Я уже докладывал вам, сэр. — торопливо сказал Мортон, — Молодой Фальконер.

Джонстон повернулся к Адаму:

— Хьюджер понял, что от него требуется?

— Кажется, да, сэр.

— Кажется? Что значит «кажется»? Понял или нет? Вопросы задавал?

— Да, сэр. — Адам почувствовал, что краснеет.

— Какие?

— Ну… — осторожно начал Адам, скрывая нервозность, — Он спрашивал насчёт войск, которые должен был передать под начало генерала Лонгстрита, сэр.

Джонстон сдвинул брови:

— А насчёт наступления?

— Нет, сэр.

— Ладно, завтра соберём всех в одном помещении… И Лонгстрита, и Хьюджера. Выясним, кто заварил эту кашу, и я клянусь вам, что этот сукин сын пожалеет о том, что родился. Так, Мортон?

— Точно так, сэр.

— И я хочу, чтобы все развозившие приказы адъютанты присутствовали.

— Конечно, сэр.

Адам уныло пялился на плывущий над болотами пороховой дым. Теперь, когда было ясно, насколько разъярён Джонстон, вчерашний поступок больше не казался Адаму хитрым и ловким ходом. Никакие ссылки на рассеянность или забывчивость его не спасут.

— Я прикажу его расстрелять! — мстительно пробормотал Джонстон, и Адам вздрогнул, потому что ему показалось, будто генерал замахнулся, намереваясь его ударить.

Но генерал махал левой рукой, стараясь сохранить равновесие. Пуля пробила ему правое плечо, едва не выбросив из седла.

Мгновенно побледнев, Джонстон сглотнул и ощупал плечо.

— Ранен, чёрт. — выдохнул он, — Пуля, чтоб её…

— Сэр! — встревожено произнёс Мортон, подъезжая ближе.

— Пустяки, Мортон. Кость не задета. — Джонстон неуклюже, левой рукой, извлёк платок, начал его складывать, чтобы приложить к ране.

Шрапнельный снаряд разорвался у пригорка, и один из осколков, острый, как бритва, угодил Джонстону прямо в грудь, свалив наземь. Генерал коротко вскрикнул, не столько от боли, сколько от удивления. Приближённые соскочили с коней и столпились около командира, суетливо стаскивая с него ремень, кобуры и окровавленный мундир.

— Вы поправитесь, сэр. — скороговоркой пробормотал кто-то, но генерал не слышал. Он потерял сознание.

— Надо доставить его в безопасное место, — принял решение Мортон, глядя на кровь, струящуюся изо рта Джонстона, — Носилки сюда, быстро!

Рядом взорвался ещё один снаряд шрапнели, срубив несколько веток с ирги.

Адам смотрел на то, как солдаты грузят на носилки своего командующего. Глаза Джонстона были закрыты, кожа бела, как мел, дыхание прерывисто. Смотрел, а внутри всё пело. Повезло, дьявольски повезло! Некому завтра будет проводить дознание. Некому!

А пушки не умолкали. Солнце спряталось за тучи. Раненые с бульканьем уходили под воду, живые скусывали патроны, заряжали и палили. Пламя выстрелов яркими звёздами вспыхивало в сумерках, пока тьма окончательно не победила день. Тогда гром оружия стих, и тишину между Уайт-Оук-Суомп и городом нарушали только стоны умирающих.

В затянутом облаками небе не было ни проблеска света, но на земле загорались костры и фонари. Солдаты молились. Завтра, вне всякого сомнения, битва вспыхнет вновь, как вспыхивает костёр из тлеющих под пеплом углей под дуновением ветерка, но сейчас, в сырой мгле, где раненые тщетно взывали о помощи, две армии отдыхали.

Следующим утром, в воскресенье, сражение возобновились. Южане, ведомые сменившим Джонстона генералом Смитом, нажимали на главном направлении, но северяне подтянули подкрепления с северного берега Чикахомини и стояли насмерть. К полудню оба войска вымотались в атаках и контратаках. Южане, не видя смысла в удержании отбитой накануне развилки, отступили, и торжествующие янки вновь заняли перекрёсток у семи изувеченных сосен.

Рабочие команды рубили деревья и складывали костры, сжигая лошадиные трупы. От жара сухожилия ссыхались, и казалось, что мёртвые животные вскачь несутся по невидимой дороге прямиком на тот свет. Раненых бойцов доставили в полевые лазареты или (у южан) грузили на телеги, чтобы везти в Ричмонд. Северяне стаскивали мёртвых в неглубокие могилы (глубокие вырыть мешала общая усталость), южане, опять же, складывали тела на возы для доставки на ричмондские кладбища. Повозки, визжа осями, катили по улицам столицы, где на их жуткий груз в ужасе взирали женщины и дети.

Янки праздновали. Им достался в трофеи двухэтажный омнибус, возивший на вокзалы постояльцев гостиницы «Иксчейндж-хотел». Громоздкий экипаж реквизировали под санитарную повозку, но он завяз в грязи, и возиться с ним южане не стали. Северяне притянули омнибус в свой лагерь, приглашая по пути всех желающих на прогулку по Ричмонду.

— Два цента билет! Следующая остановка — столица мятежников! — хохоча, орали они.

Битву янки считали своей безусловной победой. А как иначе? Разве они не отразили натиск превосходящих числом врагов? И когда больной, слабый, мучимый лихорадкой МакКлеллан явился на поле брани верхом, его чествовали, как героя, а музыканты нью-йоркского полка заиграли президентский марш «Славься, наш вождь». Генерал даже нашёл в себе силы произнести речь, но говорил так тихо, что слова разобрали только те, кто стоял близко. Вчерашнее наступление, говорил командующий, не более чем конвульсии агонизирующего зверя, и скоро он, МакКлеллан поведёт их, своих храбрецов, нанести издыхающей гадине раскола последний удар.

По обе стороны фронта полки строились в каре для воскресного богослужения. Католикам служили полевую обедню, протестантам читали Писание, но все заканчивали тем, что возносили благодарность Всевышнему за избавление от смерти и ранений. Слова церковных гимнов далеко разносились над болотами, провонявшимися кровью и порохом.

Старбак с Лассаном переночевали с бригадой Мики Дженкинса, а во второй половине воскресного дня, когда воинственный пыл враждующих сторон угас, отыскали штаб армии, расположившийся на хуторке севернее железной дороги, где Старбак выяснил то, что хотел выяснить, и расстался с Лассаном, настояв, чтобы француз взял себе лошадь Джеймса.

— Не лучше ли вам продать её? — попытался отказаться Лассан.

— Я ваш должник. — стоял на своём Натаниэль.

— Когда же вы успели мне задолжать, мон ами?

— Когда вы спасли мою шкуру.

— Чепуха. На войне такие долги мимолётны и необязательны, как детские желания.

— Тем не менее, я ваш должник. — упрямо повторил Старбак.

Лассан усмехнулся:

— Да вы пуританин, юноша. Боязнь нагрешить правит вами, как хороший кучер упряжкой гнедых. Ладно, я возьму лошадь, чтобы вы не просыпались по ночам в хорлодном поту оттого, что не воздали ближнему по делам его. Думаю, мы скоро опять с вами свидимся, да?

— Надеюсь. — кивнул Старбак.

Свидятся, если затеянная им опасная игра не приведёт его на виселицу. Натаниэлю вдруг нестерпимо захотелось достать пакет Пинкертона и зашвырнуть подальше.

— Надеюсь. — вновь сказал он, борясь с искушением.

— Главное, помните: низкий прицел позволяет разить наповал мужчин, высокие чувства — женщин. Удачи, друг мой.

Француз ускакал в Ричмонд представить командованию армии Конфедерации свои верительные грамоты, а Старбак пошагал на север с горсткой трофеев, подобранных на поле брани: отличной бритвой с ручкой из слоновой кости, театральным биноклем и флягой холодного кофе. Кофе он прихлёбывал на ходу и прикончил, подходя к полю, на котором разбил бивуак Легион Фальконера.

Пробил час делать то, о чём говорила Салли вечность назад: драться. Драться за то, чего жаждешь.

В лагерь он вошёл перед тем, как солдат распустили с богослужения. К ротным палаткам не пошёл, свернув в сторону штабных шатров, над которыми развевались на ободранных от веток молодых сосенках полковые знамёна: большое — Конфедерации и чуть меньшее — с гербом Фльконеров и девизом; «Пылкий всегда!» Нельсон, чернокожий слуга Вашингтона Фальконера, при виде Старбака испуганно забормотал:

— Вам лучше уйти, мистер Старбак! Если хозяин вас увидит, арестует тотчас же.

— Всё в порядке, Нельсон. Мне сказали, Адам здесь?

— Да, сэр. Он делит палатку с капитаном Мокси, пока ему не привезут отдельную. Хозяин так рад, что молодой мистер Фальконер вернулся.

— Мокси, что, уже капитан?

— Он в адъютантах у генерала, сэр. Но вам лучше уйти, сэр. Генерал очень зол на вас.

— Покажи мне обиталище Мокси, Нельсон.

Мокси жил в простороной палатке, использовавшейся в качестве штаба бригады. Кроме коек Мокси и Адама, там находились два длинных стола и два складных стула с парусиновыми сиденьями. Пол был выложен деревянными планками. Которая из постелей принадлежала Мокси, а какая — Адаму, гадать не приходилось — свежеиспечённый капитан аккуратностью не отличался, и на его незастеленном лежбище валялась грязная одежда и всякая всячина, тогда как пожитки Адама были педантично расставлены рядом с бережно сложенными постельными принадлежностями. На столах громоздились кучи ведомостей, накладных, расписок — неизбежной бумажной составляющей кровавого солдатского ремесла. Документы были прижаты камнями, чтобы их не сдуло со стола сквозняком.

Старбак уселся на стул. Блеклый свет пасмурного дня, проникая сквозь матерчатые стенки палатки, приобретал совсем уж нездоровый оттенок. Натаниэль углядел среди вещей, разбросанных на койке Мокси, старого знакомца — здоровенный длинный револьвер Саваж, и не поленился встать за ним. Судя по суматохе и голосам снаружи, первые офицеры уже вернулись с богослужения. Рабы и слуги уводили их коней, повара накрывали столы для ужина. Старбак заметил, что, хоть Саваж и не заряжен, Мокси со свойственной ему безалаберностью забыл снять с одного из шпеньков нестрелянный капсюль. Взводя револьвер, Натаниэль встретился взглядом с нырнувшим в палатку Мокси.

Тот вытаращился на него, будто на привидение:

— Старбак? Ты что тут делаешь? Тебе нельзя…

— Знаю, знаю. Нельзя здесь быть. Последнее время я всюду чувствую себя непрошенным гостем. Начинаю привыкать Но, раз уж я здесь, иди поиграй где-нибедь в другом месте.

— Эй, это моя палатка… — возмутился Мокси, но умолк, видя, что Натаниэль поднимает револьвер, — Не дури, Старбак! С ума сошёл?

— Бах! — сказал Натаниэль, целясь в Мокси, — Вон отсюда.

— Ну же, Старбак… — привычно заныл Мокси.

Натаниэль нажал верхний курок. С шипением вспыхнул капсюль, и Мокси выдуло из палатки, словно ветром. В воздухе повисло медленно рассасывающееся облачко дыма.

Спустя несколько секунд в палатку вошёл Адам. При виде Натаниэля он встал, как вкопанный. Лицо помертвело.

— Нат? — напряжённо произнёс он.

— Привет, Адам. — весело поздоровался Старбак.

— Мой отец…

— …Не потерпит моего присутствия здесь. — закончил за него Натаниэль, — Также, как полковник Свинъярд. Также, как Мокси, хотя кого волнует мера терпения Мокси? Я пришёл поговорить с тобой.

Адам бросил взгляд на револьвер в руке Старбака:

— А я всё гадал, куда ты запропастился?

— Я навещал своего брата Джеймса. Помнишь его? Очень полезное путешествие. Столько впечатлений, столько новых знакомств. Джеймс представил меня своему шефу, милому господину по фамилии Пинкертон, а тот, в свою очередь, познакомил меня с генералом МакКлелланом. Ты знаешь, не зря его называют «юным Наполеоном». Он действительно ростиком не очень вышел. — Старбак заглянул в ствол револьвера, — Напрасно Мокси не чистит оружие. В один прекрасный день ему, дуралею, просто-напросто руку оторвёт. Джеймс передавал тебе привет, кстати.

Входной клапан отлетел в сторону, отброшенный в сторону энергичным движением, и в палатке появился пылающий праведным гневом Фальконер-старший. За его спиной Старбак заметил Свинъярда, но тот входить не стал, предпочтя остаться снаружи.

— Какого чёрта ты здесь делаешь, Старбак? — прорычал генерал.

— Говорю с Адамом. — негромко ответил Натаниэль, стараясь не выдать своего волнения, ибо, каким бы ни был человеком Вашингтон Фальконер, он, будучи генералом, мог причинить кучу неприятностей.

— Встань, когда разговариваешь со мной. — приказал Фальконер-старший, — И пистолет опусти.

Старбак медленно поднялся, бросив Саваж обратно на койку Мокси. Генерал, несколько успокоенный, тоже убрал ладонь с кобуры.

— Я приказал тебе держаться подальше от моего Легиона, Старбак, и уж тем более, от моей семьи. Тебе здесь не рады. Убирайся.

Генерал говорил вполголоса, чтобы разговор не был слышен снаружи.

— А если не уберусь? — так же тихо спросил Старбак.

Глаз у генерала дёрнулся, показывая, что Фальконер не так спокоен, как ему хотелось бы. Последний раз Вашингтон Фальконер и Натаниэль Старбак стояли вот так же лицом к лицу после битвы под Манассасом, и Натаниэль в том противостоянии одержал верх. Теперь Фальконер жаждал реванша:

— Убирайся, Старбак! — пришипел он, — Уползай к своей богомольной семейке в Бостон или к грязной шлюхе в Ричмонд, мне всё равно. Иначе я прикажу взять тебя под стражу, и тогда тебя доставит в Ричмонд военная полиция! Вон!

Он посторонился, освобождая проход, и махнул рукой в сторону выхода.

Старбак расстегнул нагрудный карман куртки, снятой им с убитого южнокаролинцы, и, достав оттуда Библию Джеймса, многозначительно покосился на Адама. Тот узнал книгу.

— Отец. — безжизненно произнёс Адам.

— Нет, Адам. — отрезал Фальконер-старший, — Можешь ничего не говорить. Я и так знаю, что ты собираешься за него вступиться, но не сотрясай воздух понапрасну. Забирай свою Библию, Старбак, и выметайся! Или я зову профосов.

— Адам? — обратился к другу Натаниэль.

Тот, как заворожённый, смотрел на Библию. Библию, принадлежащую Джеймсу, соучастнику его предательства.

— Отец, — повторил Адам.

— Нет, Адам.

— Да, отец! — неожиданно громко сказал Адам, и брови Фальконера-старшего взлетели вверх, — Мне надо поговорить с Натом, а потом…

Он помолчал и добавил жалко:

— Потом поговорить с тобой…

Вашингтон Фальконер почувствовал, что его уверенность тает, как пехотный полк под огнём картечи. Он облизал губы:

— О чём… о чём ты хочешь со мной поговорить?

— Пожалуйста, отец!

— Что происходит, сын? — Фальконер-старший, переводил взгляд с Адама на Старбака и обратно, — Объясни, будь любезен.

— Пожалуйста, отец… — пролепетал Адам с несчастным видом.

Но Вашингтон Фальконер не собирался сдаваться так легко. Он положил ладонь на торчащую из кобуры рукоять револьвера и ожёг Натаниэля свирепым взглядом:

— С меня хватит! Всякий раз ты появляешься, чтобы ввергнуть нас в очередную неприятность. Убирайся ко всем чертям, Старбак! Ну!

— Генерал?

Тон Старбака был так почтителен, что Фальконер-старший стушевался:

— Э-э… что?

Лучезарно улыбнувшись, Натаниэль дружелюбно сказал:

— Всё, что мне нужно от вас, сэр, — это разрешение вернуться обратно в Легион. И ничего больше, сэр.

— Я зову профосов. — решительно повернулся к выходу генерал.

— Очень разумно, сэр. — насмешливо одобрил Старбак, и Фальконер-старший замер, — Я хотел поговорить с Адамом, но, если вы настаиваете, чтобы я поговорил на ту же тему с профосами, воля ваша. Но уж не вините меня, сэр, когда доброе имя Фальконеров окажется втоптанным в грязь настолько глубоко, что свиньи будут брезговать спать в вашей постели, а Виргиния будет произносить вашу фамилию с тем же презрением, что и фамилию Бенедикта Арнольда[15].

— Нат! — умоляюще воскликнул Адам.

— Фальконер и Арнольд. Звучит, а, генерал? — Натаниэль почувствовал, как его охватывает бесшабашное возбуждение, владевшее им, когда его рота ударом с фланга обратила в бегство янки под Боллз-Блеф.

Он пришёл сюда один, вооружённый клочком бумаги, зашитым в клеёнку, и победил генерала со всеми его деньгами и связями! Говоря солдатским языком, он ввязался в безнадёжный бой с многократно превосходящими силами противника и выиграл!

— Пойдём поговорим, Нат. — Адам пошёл к выходу, отодвинув плечом отца.

— Адам? — беспомощно позвал генерал.

— Потом, отец. Всё — потом. Сначала я поговорю с Натом, — угрюмо сказал Адам, выходя наружу.

Старбак издевательски подмигнул Фальконеру-старшему:

— Рад, что вы нашли в себе достаточно настойчивости уговорить меня вернуться в Легион, генерал.

На миг Натаниэль испугался, что Фальконер-старший выхватит револьвер и высадит в насмешника весь барабан. Однако Фальконер лишь зарычал и, развернувшись, выскочил из палатки. Старбак последовал за ним.

Размашистым шагом генерал со Свинъярдом удалялись прочь, расталкивая толпящихся вокруг палатки легионеров. Адам взял Старбака за локоть:

— Пойдём.

— Здесь не хочешь говорить?

— Прогуляемся.

Он почти силком протащил Натаниэля сквозь строй притихших солдат с офицерами по полю на поросший грибами и цветущими кустами багряника холм. Встав у поваленного дерева, Адам отстранился от Старбака и глухо спросил:

— Что тебе известно, Нат?

— Полагаю, всё.

Натаниэль подкурил сигару и плюхнулся на бревно. Вдалеке виднелся дымок идущего к Ричмонду поезда. Наверно, подумал Старбак, везёт тела убитых для погребения на Холливуд-семетери и раненых — к докторам Чимборазо. Телегами-то всех не увезёшь.

— Я просто хотел, чтобы война закончилась. — нарушил молчание Адам, — Я сделал ошибку, Нат. Мне не стоило вовсе надевать мендир.

Он опять умолк, но, не дождавшись от Старбака ответа, вновь заговорил:

— Война — грех.

— А служить и нашим, и вашим — не грех?

— За Севером — моральная правота, Нат. Мы неправы. Разве ты сам этого не видишь?

Вместо ответа Старбак извлёк из кармана клеёнчатый пакет и перочинный нож. Подпарывая стежки, чтобы вынуть составленный МакКлелланом список, Старбак поведал Адаму, как у арестованного Вебстера нашли донесение неизвестного предателя; как, подозревая в измене, арестовали Натаниэля; как, убедившись в его невиновности после многодневных пыток, послали за линию фронта выяснить фамилию иуды настоящего.

— Меня послал человек, которого сами профосы боятся пуще огня. Послал, чтобы я узнал имя предателя. Но мне, собственно говоря, не нужно бюло идти к янки, потому что я знал: предатель — ты. — он сбросил клеёнку и показал Адаму список, — А это — доказательство, которого ждёт-не дождётся тот человек в Ричмонде.

Список вопросов, составленный МакКлелланом ещё до того, как его свалила лихорадка, мог доказать лишь крайнюю любознательность командующего Потомакской армии, но на обращённой к Адаму стороне бумаги красовалась большая синяя печать с круговой надписью: «Секретная служба Потомакской армии», и Адам, как загипнотизированный, смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Он не подозревал, что человек, которого пуще огня боялись профосы, лежит в могиле; что бумага с такой убедительной печатью, зашитая от влаги в клеёнку, не стоит ничего; что всё это — чистый блеф от начала до конца, а у Натаниэля на руках только фоски без единого козыря.

Адам шумно сглотнул и спросил:

— Что ты намерен делать?

— Что я должен сделать… — поправил Натаниэль, выделив слово «должен», — Так это отнести письмо тому человеку в Ричмонд.

Дав вдоволь налюбоваться Адаму печатью, Старбак спрятал письмо в нагрудный карман:

— Что ты можешь сделать — это пристрелить меня прямо сейчас, забрать письмо, и никто не узнает, что ты — предатель.

— Я не предатель! — окрысился Адам, — Господи, Нат, всего год назад эта страна была единым целым! Ты и я обнажали голову перед одним и тем же флагом, праздновали День независимости, и слёзы застилали взор, когда игралась «Процветай, Колумбия!»[16]. Как я могу предать то, что меня учили чтить с младых ногтей?

— Как? Да просто. Если бы тебе удалось задуманное, твои друзья и соседи были бы мертвы.

— Меньшая часть, Нат! — горячо возразил Адам.

В глазах у него стояли слёзы, но смотрел он не на Старбака, а на далёкие шпили и крыши Ричмонда.

— Как ты не понимаешь, Нат?! Чем дольше длится война, тем больше гибнет людей!

— И ты решил закончить войну? Сам?

— Да, Нат. Сам. Потому что это правильный поступок. Ты забыл то время, когда мы с тобой собирались поступать в жизни правильно? Когда ты молился вместе со мной? Когда Библия давала тебе ответы на все жизненные вопросы? Когда поступать в соответствии с заповедями Божьими было для тебя важнее всего на свете? Куда, скажи мне, ради Христа, подевался тот Нат?

Старбак выдержал его взгляд и спокойно сказал:

— Тот Нат нашёл себя.

— Да неужели? — фыркнул Адам, — И в чём же? Ах, ну да, Юг! Дикси, да? А что ты знаешь о Юге? Ты же южнее пристаней Рокетт-лэндинг не выезжал! Ты видел рисовые поля в Южной Каролине? Плантации в дельте? Хочешь увидеть ад на земле, съезди — полюбуйся тем, за что ты сражаешься! Послущай свист бичей надсмотрщиков, вопли насилуемых детей! Может, в этом Нат тоже найдёт себя?

— О, конечно, чернокожие будут гораздо счастливее, если янки выиграют войну и рабам позволят, как свободным людям, вкалывать по двадцать часов в сутки на северных заводах за гроши, которых даже на пропитание не хватает! Конечно, их будет очень утешать моральное преимущество Севера! Ты тоже съезди при случае в Массачусетс, взгляни одним глазком на свой новый Иерусалим, на заводы в Лоуэлле!

Адам мотнул головой:

— Америка десятки лет мусолила одни и те же «про» и «контра», Нат, но потом пошла и выразила своё мнение в избирательных участках. Законно и цивилизованно, Нат! И это Юг не согласился с Америкой, затеяв войну! — он махнул рукой, показывая, что не желает продолжать бессмысленный спор на тему «кто виноват», — А вот я нашёл себя в том, чтобы поступать правильно.

— По-твоему, обманывать отца — правильно? — едко осведомился Натаниэль, — Помнишь, летом, ещё в лагере под Фальконер-Куртхаусом, ты удивлялся, как я могу страшиться гнева отца больше, чем возможной гибели в бою? Почему же ты не порадуешь своего родителя вестью о том, как ты правильно поступаешь, сдавая всё, во что он верит, Северу?

— Потму что это разобьёт его сердце. — просто ответил Адам, устремляя взгляд на север, где блестела в зелени пустошей Чикахомини, — Понимаешь, я надеялся, что смогу скакать на двух лошадях одновременно. Надеялся, что война кончится прежде, чем отец узнает, что его сын пожертвовал верностью штату ради верности стране.

Он помолчал, затем добавил:

— И ведь почти получилось. Стоило МакКлеллану поднажать…

— «Поднажать» — это не про МакКлеллана. МакКлеллан — надутый индюк и ничего больше. Он стращает себя нашим мнимым численным превосходством и находит в нём оправдание собственному бездействию. Уж поверь мне, я с ним разговаривал.

Адам некоторое время безмолствовал. Потом вздохнул:

— Меня выдал Джеймс?

— Нет. Я догадался сам.

— Умненький Нат. — с досадой сказал Адам, — Умненький, упорствующий с своих заблуждениях Нат…

— Что твой отец сделает, если узнает, что ты предал Юг?

Адам посмотрел на сидящего перед ним Натаниэля сверху вниз:

— Хочешь ему рассказать? Впрочем, ты намекнул достаточно ясно, чтобы не было нужды рассказывать.

Старбак покачал головой:

— Всё, чего я хочу, — это спуститься вниз, к палаткам Легиона, найти Птичку-Дятла и сообщить ему, что я вновь принимаю на себя обязанности командира роты «К». И всё. Конечно, если меня опять попросят из Легиона, мне не останется ничего другого, как ехать в Ричмонд повидаться с умным господином, которого боятся даже профосы.

Не слишком завуалированная угроза заставила Адама нахмуриться:

— Зачем тебе это, Нат?

— Потому что у меня здорово выходит воевать. И ты знаешь, мне нравится быть солдатом.

— В бригаде моего отца? Да он ненавидит тебя! Почему бы тебе «здорово» не «повоевать» где-нибудь в другом полку?

Старбак помедлил с ответом. Не говорить же правду, что блефует, что письмо с такой внушительной печатью — пустая бумажка, от которой за пределами Легиона никакого проку. К тому же была и другая правда. Провоевав год, Натаниэль начал понимать, что войну нельзя вести вполсилы, всё время балансируя на черте дозволенного христианину. Война была омутом, бездной, и лишь тех, кто умел нырять в неё, очертя голову, она вознаграждала стократ. Вашингтон Фальконер к таким людям не относился. Фальконер упивался внешней мишурой войны: своей высокой должностью, красивым мундиром, парадами, но войны, как таковой, он втайне побаивался. Старбак же вдруг понял, что, если его самого пощадит шальная пуля или картечь, то в один прекрасный день бригада Фальконера будет именоваться бригадой Старбака, и тогда помоги, Боже, её врагам! Натаниэль скупо усмехнулся и ответил на последний вопрос Адама:

— Именно потому, что твой отец меня ненавидит. Нельзя бежать от своих врагов.

Адам хмыкнул с жалостью:

— Поглядите-ка! Нат Старбак влюблён в войну и солдатское ремесло! Уж не оттого ли, что во всём остальном ты потерпел неудачу?

— Моё место в Легионе, — сказал Натаниэль, пропустив язвительную реплику Адама мимо ушей, — А твоё — нет. И всё, что тебе нужно сделать — это убедить своего отца не мешать мне вернуться на пост капитана роты «К». Скажешь ты ему правду или соврёшь, меня нисколько не трогает.

— И что же я ему совру? — с отчаянием спросил Адам, — Ты же ему, считай, выложил правду?

— У тебя с отцом выбор невелик. Или мы решаем дело в своём кругу, или грязное бельё Фальконеров выволакивается на всеобщее обозрение. Мне кажется, я точно знаю, который из двух вариантов устроит твоего отца. — Старбак поразмыслил и, решив, что кашу маслом не испортишь, добавил в свой блеф ещё один щедрый мазок, — И я напишу в Ричмонд, что шпион мёртв. Погиб во вчерашнем сражении, например. В любом случае, со шпионажем ведь покончено, так, Адам?

Глаза Фальконера-младшего сузились:

— Пожалуй, я знаю третье «или».

— Любопытно, какое же?

Адам расстегнул кобуру и, достав из неё дорогой револьвер Уитли с гравировкой на барабане и инкрустированной слоновой костью рукоятью, нацепил капсюль на один из запальных шпеньков.

— Эй, самоубийство — смертный грех! — встревожился Натаниэль.

Адам повернул барабан, выставляя камору с капсюлем напротив бойка:

— Ты знаешь, я иногда думаю о самоубийстве… Да что там, часто думаю. А ещё я никак не могу отделаться от мыслей о том, как было бы прекрасно не тревожиться насчёт того, чтобы всегда поступать правильно; насчёт отца; насчёт того, любит ли меня Джулия и люблю ли я её… Жизнь такая запутанная, не находишь? А я нахожу, Нат. Только в одном я уверен, Нат. — он обвёл рукой с зажатым в ней револьвером горизонт, — Это — Божья страна, и Он отдал нам её с определённой целью. Не для того, чтобы мы убивали друг друга, Нат! Я верю в Соединённые Штаты Америки, не в Конфедеративные! Господь избрал Соединённые Штаты в качестве примера для остального христианского мира. Так что, нет, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, потому что моё самоубийство ни на день не приблизит золотой век моей родины. Так же, кстати, как и любая другая смерть, пусть даже в битве…

Он резко выбросил руку вперёд, нацелив пистолет прямо в лоб всё так же сидящему на коряге Натаниэлю:

— Ты прав, Нат. Я могу убить тебя, и всё будет шито-крыто.

Старбак смотрел на револьвер, на носики пуль, торчащих из гнёзд барабана. В любой миг один из этих заострённых свинцовых цилиндриков мог послать его за грань. Оружие мелко подрагивало в ладони Адама, лицо Фальконера-младшего было бледным и решительным.

Адам взвёл револьвер. Щелчок прозвучал неожиданно громко.

— Помнишь Йель, Нат? Помнишь, какой гордостью нас наполнял тот факт, что Господь сделал путь праведности таким тернистым? Легко быть грешником, христианином — трудно. Но тебе надоело пробираться по тернистой тропе, да, Нат? Помню, что перед тем, как встретил тебя, я был в отчаянии от тяжести пути праведности, которым собирался идти по жизни, от непостижимости воли Господа… Но я подружился с тобой и обрадовался, потому что моё тяжкое бремя, разделённое с тобой, с единомышленником, стало вдвое легче. Я думал, что так будет всегда. Но я ошибался, да?

Старбак не отозвался.

— И ты требуешь от меня сделать то, на что не нашёл в себе мужества сам. — горько произнёс Адам, — Высказать отцу то, что думаешь, и разбить ему сердце. Мне всегда казалось, что из нас двоих ты сильнее. Но я ошибался, да?

Он всхлипнул.

— Если ты тоже найдёшь в себе достаточно мужества, — проговорил Старбак, — ты не застрелишь меня, а уйдёшь к янки. Сражаться за то, что считаешь правильным.

— Мне больше не нужны твои грязные советы, Нат. И больше никогда не понадобятся.

И он нажал на спуск.

Грохнул выстрел. В последний миг Адам дёрнул револьвер вверх. Пуля сбила со ствола багряника пучок цветов, розовые лепестки осыпали голову и плечи Старбака.

Натаниэль подчёркнуто спокойно встал:

— Я иду к Легиону. Ты знаешь, где меня найти.

— У багряника есть и другое название. — в спину ему бросил Адам.

Старбак замер, пытаясь сообразить, в чём подвох:

— Ну?

— Его ещё зовут «иудиным деревом», Нат. «Иудиным деревом».

— Счастливо, Адам.

Ответа Старбак не дождался.

Таддеус Бёрд встретил его вопросом:

— Новости слыхали?

— Я вернулся, чем не новость?

— Ну-у… — протянул Бёрд, как если бы в появлении Старбака не видел ничего примечательного, — А зятёк мой драгоценный поставлен в известность, что вы вернулись под его крыло?

— Будет поставлен с минуты на минуту. — доложил Натаниэль, который, перед тем, как зайти к Бёрду, удостоверился в том, что спустившийся с холма Адам направился в палатку отца.

— И что, по-вашему, генерал не будет возражать? — Бёрд оторвался от незакоченного письма и положил ручку на край ящика, служившего майору столом.

— По-моему, не будет.

— Вы полны загадок, молодой Старбак. Что ж, уверен, мистера Труслоу ваше возвращение приведёт в неописуемый восторг. По каким-то причинам ему очень вас не хватало. — Бёрд взял ручку и макнул в чернильницу, — Так вы слышали новость или нет?

— Какую?

— У нашей армии новый командующий.

— И кто же?

— Роберт Ли. — Бёрд слегка пожал плечами, будто сомневался, стоит ли эта новость упоминания.

— А.

— Вот именно. А. Наш президент счёл Смита неподходящей заменой Джонстону, и «бабулька Ли», наш «Король заступов», получил новое назначение. Как бы то ни было, «Король лопат» он или нет, хуже Джонстона он себя показать на этом посту не сможет ведь? Или сможет? Ладно, я лично уповаю на то, что Ли окажется лучше своей репутации.

— МакКлеллан считает, что Ли не зватает твёрдости. — сообщил Старбак.

— Откуда такая осведомлённость, молодой Старбак?

— МакКлеллан сам мне об этом сказал на прошлой неделе.

— Да, да… Идите уж. — отмахнулся Бёрд.

Натаниэль задержался на миг:

— Как никуда и не уходил, сэр.

— Вот и не уходите надолго. Жду вас в начале ночи. С полуночи наш черёд выставлять караулы. Майор Хинтон посвятит вас в детали.

— Так точно, сэр.

— Доллар у вас с собой есть, Старбак?

— Доллар? Да…

— Отдайте его сержанту Труслоу. Это приказ. — Бёрд помедлил, — Я тоже рад тому, что вы вернулись, Старбак. А теперь — вон.

— Так точно, сэр!

Натаниэль шёл вдоль палаток. Откуда-то доносились печальные стоны скрипки. Но её печаль не способна была тронуть его. Не сейчас, когда он возвратился туда, где было его место.

Медноголовый вернулся домой.