— Говорите, сэр, я вас слушаю.

— Сэр, я имею честь просить у вас руки мисс Уоткинс — вашей дочери!

— Руки Алисы?

— Да, сэр. Кажется, мое предложение удивляет вас? Но, простите меня, я не совсем понимаю, чем именно оно могло показаться вам странным? Мне двадцать шесть лет; зовут меня Сиприеном Мере; я — горный инженер и кончил вторым курс политехнической школы. Я принадлежу к хорошей, всеми уважаемой, хотя и небогатой семье. Французский консул в Кейптауне может это подтвердить, если вы того пожелаете, кроме того, и мой друг, неустрашимый охотник Фарамон Берте, которого вы знаете, как его знают все в Грикаланде, может подтвердить, что я говорю правду. Меня командировали сюда Академия наук и французское правительство. В прошлом году я получил премию Гудара за свои работы о химическом составе Овернских вулканических скал. Мои заметки, уже почти законченные, о Ваальском алмазном бассейне будут, без сомнения, приняты благосклонно ученым миром. По возвращении из моей командировки я получу звание адъюнкта Парижского горного института… Я даже оставил за собой свою квартиру на Университетской улице, сто четыре, на третьем этаже. В январе будущего года я буду получать жалованье четыре тысячи восемьсот франков в год. Это, конечно, не Перу, я это знаю, но если прибавить к этому то, что я получу за свои частные работы, за экспертизы, академические премии и гонорар за статьи в научных журналах, — мой годичный заработок почти удвоится. Добавлю еще, что я очень скромен в моих привычках и вкусах и мне немного нужно, чтобы чувствовать себя счастливым. Милостивый государь, я имею честь просить у вас руки мисс Уоткинс — вашей дочери.

Уже по одному решительному тону Сиприена Мере можно было заключить, что человек этот имел привычку идти без колебания к заранее намеченной цели и говорить смело то, что он думает.

Лицо молодого человека не противоречило этой характеристике. По наружности Сиприен Мере походил на тех людей, которые всегда заняты учеными соображениями и посвящают требованиям моды ровно столько времени, сколько это является для них необходимым. Его темные волосы, так же как и борода, были коротко подстрижены. Простой дорожный костюм, сшитый из серого тика, дешевая соломенная шляпа, которую он вежливо положил у входа, несмотря на то, что собеседник его с обычной английской бесцеремонностью спокойно оставался в шляпе, одним словом — все в Сиприене Мере обличало человека серьезного, совершенно не занятого собой, а светлый, прямой взгляд свидетельствовал, что сердце его чисто и совесть спокойна.

Надо прибавить к этому, что молодой француз говорил в совершенстве по-английски, точно ему приходилось жить очень долгое время в британских графствах Соединенного королевства.

Мистер Уоткинс слушал его, покуривая длинную трубку и сидя в деревянном кресле, протянув левую ногу на соломенный табурет и опершись локтем о край стола грубой работы, на котором стоял стакан с чем-то спиртным, до половины уже отпитый.

На этом господине были надеты белые панталоны, куртка из грубого синего полотна и рубашка из желтой фланели; жилетка и галстук отсутствовали. Из-под широкой касторовой шляпы виднелись седые волосы и круглое одутловатое лицо, как бы налитое соком красного крыжовника; на этом несимпатичном лице, поросшем местами желтоватыми клочками волос, блестели маленькие серенькие глазки, всего менее выражавшие доброту и кротость. Но надо сейчас же сказать в оправдание мистера Уоткинса, что он ужаснейшим образом страдал подагрой, вследствие чего у него была забинтована левая нога, а подагра, как известно, и в Африке и в других странах отнюдь не способствует смягчению характера людей, суставы которых она разъедает.

Вышеприведенный разговор происходил в нижнем этаже фермы мистера Уоткинса, находившейся на западной границе свободного Оранжевого штата, на севере британской Капской колонии, в центре Южной и англо-голландской Африки. Этот край, лежащий на правом берегу Оранжевой реки, граничит с великой пустыней Калахари и носил на старинных картах название земли Гриква, а в настоящее время, вот уже десять лет, назван Алмазным Полем. Комната, в которой велись эти дипломатические переговоры, отличалась своеобразным убранством, в котором поражала смесь вещей очень большой стоимости с предметами самыми дешевыми. Так, например, пол был простой глиняный, но его местами покрывали дорогие ковры и меха. На стенах, лишенных обоев, висели великолепные бронзовые часы, дорогое оружие и гравюры в роскошных рамках; бархатный диван стоял возле простого деревянного некрашеного стола, годного разве только для кухни. Кресла, выписанные из Европы, напрасно простирали свои ручки к мистеру Уоткинсу, который предпочитал им старый стул, сделанный когда-то его собственными руками. В общем, вся эта обстановка вместе с дорогими вещами и множеством шкур пантер, леопардов и жирафов, разбросанных по всей мебели, производила впечатление беспорядочной и дикой роскоши.

При взгляде на устройство потолка комнаты каждому становилось ясно, что дом этот состоял только из одного этажа и принадлежал к обычному типу домов той местности: он был выстроен частью из дерева, частью из камня, а крыша его была из листового цинка. Кроме того, по всему было заметно, что дом этот только что отстроен.

Высунувшись из окна, можно было видеть направо и налево от него пять или шесть пустых строений; все они были похожи одно на другое, но постройка их, по-видимому, относилась к различному времени, так как ветхость их была неодинакова. Дома эти были действительно построены мистером Уоткинсом в разное время и покидались им по мере того, как увеличивалось его стояние; таким образом, здания эти как бы наглядно отмечали ступени обогащения мистера Уоткинса. Первый дом, самый крайний, был выстроен просто из земли и дерна и мог быть назван только лачужкой-землянкой; второй был уже из глины, третий — из глины пополам с досками, четвертый — из глины и цинка: тут была целая гамма промышленных успехов владельца этих домов.

Все эти строения, более или менее разрушенные, расположились на пригорке, на близком расстоянии от места слияния Вааля и Моддера, двух главных притоков Оранжевой реки.

Кругом, насколько глаз мог видеть, простиралась к югу, западу и к северу безотрадная степь. Вельд, как называют здесь жители эту степь, состоял из сухой, красноватой и бесплодной почвы, едва лишь усеянной там и сям редкой травой и жалкими кустарниками. Полное отсутствие деревьев — характерная черта этой местности. А так как там нет и каменного угля, сообщение же с морем очень затруднительно, то нельзя удивляться тому, что жители, за недостатком топлива, топят навозом.

По этой однообразной и унылой стране протекают две реки с такими плоскими берегами, что с трудом можно дать себе отчет в том, почему они не разливаются по всей равнине.

Только на востоке, на горизонте, виднеются отдаленные вершины двух гор: Платберга и Паардеберга, и зоркий глаз может различить у их подножия пыль, дым и маленькие белые точки — хижины или палатки, а также заметить, что в этом месте кишат, как муравьи, живые существа.

Там именно, в этом Вельде, находятся алмазные россыпи Дю-Туа-Пэн, Нью-Рёш и первоклассная по богатству Вандергартова копь. Россыпи находятся под открытым небом, почти на поверхности земли, и известны под названием «сухих россыпей». В 1870 году копи эти дали алмазов и других драгоценных камней на четыреста миллионов франков. Пространство, занимаемое ими, равняется двум или трем километрам; из окон фермы Уоткинса, отстоящей от копей лишь на четыре английские мили, они ясно видны в зрительную трубу.

Впрочем, название фермы не совсем подходило к владениям Уоткинса: поблизости от описанных нами домов не было видно ни клочка обработанной земли. Как и все так называемые фермеры той местности, мистер Уоткинс был скорее скотоводом, собственником стада быков и овец, чем агрономом.

Однако мистер Уоткинс, как нам известно, еще не ответил ничего на вежливое, но вместе и решительное предложение Сиприена Мере. Посвятив не менее трех минут размышлениям, он решился наконец вынуть трубку изо рта и завел разговор, не имевший, по-видимому, даже самого отдаленного отношения к заданному ему Сиприеном Мере вопросу.

— Порода, кажется, хочет перемениться, сударь, — сказал он. — Никогда еще подагра не мучила меня так сильно, как сегодня утром!

Молодой инженер нахмурился и отвернулся в сторону, чтобы не дать заметить разочарования, овладевшего им при этих словах фермера.

— Вы, может быть, хорошо сделали бы, если бы отказались от джина, — сказал он довольно сухо, указывая при этом на стакан, который фермер уже почти опорожнил.

— Отказаться от джина?! Благодарю покорно! — воскликнул фермер. — Виданное ли дело, чтобы джин повредил кому бы то ни было. Я знаю, что вы хотите сказать: вы хотите напомнить мне рецепт, предписанный врачом лорду-мэру, у которого была подагра. Как звали этого врача? Абернети, кажется. «Если вы желаете быть здоровым, — сказал он больному, — то живите на один шиллинг в день при условии, что вы заработаете его сами». Все это прекрасно, но если для того, чтобы быть здоровым, надо иметь только один шиллинг в день, то для чего тогда богатство? Все это глупости, недостойные такого умного человека, как вы, господин Мере, а потому перестанем говорить об этом, прошу вас… Что касается меня, то я предпочел бы быть тотчас же зарытым в землю, чем следовать этому рецепту. Хорошо поесть, хорошо выпить, курить хороший табак, когда мне вздумается, в этом-то и заключаются все мои утехи в жизни, а вы хотите, чтобы я отказался от них.

— О, я вовсе не настаиваю на этом! — ответил Сиприен чистосердечно. — Я только напоминаю правило для сохранения здоровья, правило, которое кажется мне очень верным. Но оставим эту тему и, если вам будет угодно, мистер Уоткинс, перейдем к главной цели моего посещения.

Мистер Уоткинс, оживившийся за минуту перед тем, снова впал в прежнюю апатию и молча стал пускать одно кольцо дыма за другим.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла молоденькая девушка с подносом и со стаканом в руках.

Из-под широкой соломенной шляпы вошедшей девушки выглядывало очаровательное беленькое личико, обрамленное белокурыми волосами; большие голубые глаза ее смотрели ясно и весело, и вся она казалась олицетворением здоровья, изящества и доброты. На ней было надето простенькое ситцевое платье с маленькими пестрыми букетиками.

— Здравствуйте, мсье Мере! — сказала она по-французски с легким английским акцентом.

— Здравствуйте, мадемуазель Алиса! — ответил Сиприен Мере, вставая и раскланиваясь.

— Я видела, как вы пришли, мсье Мере, — сказала мисс Уоткинс с улыбкой, обнаружившей ее перламутровые зубки, — а так как я знаю, что вы не любите противного папиного джина, то я принесла вам лимонаду, и надеюсь, что он вам понравится.

— Тысячу раз благодарю вас за любезность, мадемуазель!

— Ах, кстати, вы себе и представить не можете, что мой страус Дада проглотил сегодня утром! — продолжала она просто и искренно. — Он проглотил мой костяной шар, на котором я штопаю чулки. Да, мой костяной шар. Вообразите себе! Ведь он большой, вы его знаете, мсье Мере?! Это бильярдный шар, привезенный из Нью-Рёша; и вот этот обжора Дада проглотил его как пилюлю. Кончится тем, что это хитрое создание рано или поздно меня как-нибудь уморит от огорчения.

Когда мисс Уоткинс рассказывала об этом происшествии, глаза ее улыбались, что свидетельствовало о том, что в действительности ей вовсе не хотелось умирать от горя… Но вдруг она заметила с инстинктом, свойственным женщинам, необычайное молчание, царившее в комнате; от нее также не ускользнул и смущенный вид обоих мужчин.

— Можно подумать, господа, что мое присутствие вас стесняет, — сказала она. — Если у вас есть секреты, которых я не должна слышать, то я сейчас уйду! Впрочем, у меня и времени нет оставаться с вами: прежде чем заняться обедом, я должна разучить свою сонату… Что такое с вами обоими?! Право, нельзя назвать вас болтливыми сегодня, господа! Итак, я оставляю вас! Кончайте ваш мрачный разговор.

Девушка уже повернулась, чтобы уйти, но сейчас же снова обратилась к Мере и сказала ему с милой улыбкой:

— Когда вы захотите спросить меня о кислороде, Мере, я буду к вашим услугам. Я три раза прочла главу о химии, которую вы мне задали выучить; и тела газообразные, бесцветные, без запаха и без вкуса — уже не тайна для меня!

Сделав легкий реверанс, мисс Уоткинс исчезла как метеор, и не прошло и нескольких минут, как в комнату донеслись великолепные звуки пианино, свидетельствовавшие о том, что девушка отдалась всецело музыкальным упражнениям.

— Итак, мистер Уоткинс, — начал снова Сиприен, — желаете ли вы дать мне ответ на предложение, которое я имел честь сделать вам?

Мистер Уоткинс, вынув изо рта трубку, величественно плюнул на пол, быстро поднял голову, устремил на молодого человека инквизиторский взгляд и произнес:

— Может быть, вы, Мере, уже говорили с ней обо всем этом?

— Говорил… о чем?! С кем?!

— О том, о чем вы со мной говорили!.. С моей дочерью…

— За кого вы меня принимаете, мистер Уоткинс?! — воскликнул молодой инженер с горячностью, не оставлявшей сомнения в искренности его слов. — Я — француз, сэр!.. Не забывайте этого!.. Это значит, что я никогда бы не позволил себе просить руки вашей дочери, не заручившись предварительно вашим согласием на этот брак.

Взгляд мистера Уоткинса смягчился, и язык его, по-видимому, развязался:

— Тем лучше… Вы хороший человек!.. Я и не сомневался в вашей сдержанности относительно Алисы! — сказал он почти дружески. — А теперь, так как я вижу, что к вам можно питать доверие, вы мне должны дать слово и в будущем никогда не говорить об этом с моей дочерью.

— Почему же?

— Потому что брак этот невозможен, и всего лучше будет покончить с этим вопросом сейчас же, — сказал мистер Уоткинс. — Мистер Мере, вы честный молодой человек, настоящий джентльмен, превосходный химик, вы выдающийся профессор, и перед вами блестящее будущее, в чем я не сомневаюсь, но вы не получите руки моей дочери, потому что я имею уже совершенно иные намерения относительно нее.

— Но, мистер Уоткинс!..

— Не настаивайте… Это бесполезно… — перебил Сиприена фермер. — Если бы вы даже были пэром Англии, то и тогда я не согласился бы назвать вас моим зятем! Но вы даже не английский подданный; вы только что с большой искренностью объявили мне, что у вас нет никакого состояния. Послушайте: подумайте серьезно, неужели я для того вырастил Алису и дал ей лучших учителей Виктории и Блумфонтейна, чтобы двадцати лет отправить ее в Париж, на Университетскую улицу, чтобы ей там жить на третьем этаже с человеком, языка которого я даже не понимаю!.. Подумайте, сударь, и поставьте себя на мое место!.. Предположите, что вы фермер Джон Уоткинс, владелец копей Вандергарта, а я господин Сиприен Мере, молодой ученый-француз, посланный в Кейптаун… Вообразите себе, что вы сидите здесь в комнате, на этом кресле, курите трубку и попиваете джин. Допустите ли вы хотя бы на минуту… только одну минуту мысль отдать вашу дочь за меня замуж?!

— Непременно, мистер Уоткинс, — ответил Сиприен без колебания, — если б я нашел в вас то, что обеспечило бы ее счастье!

— В таком случае вы были бы не правы, сударь, совершенно не правы! — сказал мистер Уоткинс. — Вы поступили бы как человек недостойный быть обладателем копей Вандергарта или, вернее, вы никогда бы не сделались владельцем этих копей! Не воображаете ли вы в самом деле, что россыпи эти свалились мне с неба?! Или вы полагаете, что для того, чтобы разрабатывать эти копи, а главное, упрочить их за собой, мне не надо было ни сообразительности, ни способности, ни энергии? В таком случае, сударь, я должен сказать вам, что здравый смысл, которым я обладал и обладаю в достаточной мере, заставляет меня повторить вам: Алиса вашей женой не будет!

И сказав это, мистер Уоткинс осушил свой стакан одним глотком до дна.

Молодой инженер был так уничтожен этим заключением, что не знал, что и возразить. Увидев это, его собеседник продолжил:

— Вы, французы, удивительный народ! Вы никогда ни в чем не сомневаетесь. Например, в один прекрасный день вы являетесь, точно свалившись с Луны, в Грикаланд, к уважаемому человеку, который решительно ничего о вас не слышал три месяца перед тем и который видел вас не более десяти раз в течение этих девяноста дней, — вы являетесь к нему и говорите: Джон Стэплтон Уоткинс, у вас прелестная, прекрасно воспитанная дочь, которую все называют перлом этого края и которая, что нисколько не портит дела, будет вашей наследницей, — наследницей самого богатого из здешних владельцев алмазных россыпей; а я, Сиприен Мере из Парижа, инженер, я получаю четыре тысячи восемьсот франков жалованья, а потому покорнейше прошу вас отдать за меня замуж вашу дочь, я ее увезу с собой в свое отечество, и вы о ней решительно ничего не будете знать, кроме тех случаев, когда вы время от времени будете обмениваться с ней письмами и телеграммами!» И вы находите все это совершенно естественным?! Я же нахожу это неслыханным!..

Сиприен поднялся со стула совершенно бледный и взялся за шляпу с намерением уйти.

— Да, неслыханным! — повторил фермер. — Я не умею подслащивать пилюль, сударь… Я англичанин старого закала!.. Я много видел на своем веку. Я был еще беднее вас; я испробовал все ремесла; я был юнгой на купеческом корабле, охотником на буйволов в Дакоте, рудокопом в Аризоне, пастухом в Трансваале. Я испытал жар, холод, голод, усталость. Я в поте лица зарабатывал свой хлеб в течение двадцати лет! Когда я женился на покойной уже миссис Уоткинс — матери Алисы, дочери бура, так же, как и вы, французского происхождения, — у нас обоих не было средств даже настолько, чтобы прокормить козу! Но я работал!.. Я не потерял энергии! Теперь я богат и намереваюсь воспользоваться плодами своих трудов! Я хочу оставить при себе мою дочь, хотя бы для того, чтобы она ухаживала за мной во время моих приступов подагры и развлекала бы меня музыкой по вечерам, когда мне скучно. Если она даже выйдет замуж, то выйдет здесь, за жителя этого края и за такого же богатого, как она сама, за фермера или владельца копей, который не станет говорить мне о жизни впроголодь на третьем этаже, да еще в стране, в которой ноги моей никогда не будет, так как я этого не желаю. Она выйдет замуж за Джеймса Гильтона, например, или за человека вроде него. В женихах у нее недостатка не будет, уверяю вас!.. Одним словом, зятем моим будет человек, который не побоится выпить стакан джина и который со мной за компанию выкурит и трубочку!

Сиприен уже почти не слушал, он уже держался за ручку двери. Бедняга положительно задыхался в этой комнате.

— Не прогневайтесь! — воскликнул ему вслед мистер Уоткинс. — Я ничего не имею лично против вас и всегда буду рад видеть вас у себя как гостя и как друга!.. А сегодня, кстати, мы ждем кой-кого к обеду. Если вы желаете быть в числе наших гостей…

— Нет, благодарю вас, сэр, — ответил Сиприен холодно. — Мне нужно приготовить несколько писем к отходу почты.

И он ушел.

«Ох уж эти французы!» — пробормотал про себя мистер Уоткинс, снова закуривая трубку и наливая в стакан джину.

«Нет, надо отсюда уезжать, — сказал себе Сиприен Мере на следующий день утром, в то время как он занимался своим туалетом, — надо покинуть Грикаланд. После всего выслушанного мною от этого торгаша оставаться здесь было бы слабостью с моей стороны. Он не хочет отдать за меня свою дочь? Может быть, он и прав! Я должен с твердостью вынести это решение, как мне это ни трудно, и возложить все свои надежды на будущее».

Не колеблясь долее, Сиприен тотчас же принялся за укладку своих вещей в ящики, служившие ему все время вместо шкафов и буфета. Он энергично работал уже час или два, как вдруг в открытое окно до него донесся свежий, чистый голос, точно голосок ласточки, распевавшей хорошенький романсик.

Сиприен подбежал к окну и увидел Алису, направляющуюся к страусам, которых она разводила для своего удовольствия, с полным фартуком разного корма, любимого этими птицами. Это она и пела.

Пение постепенно удалялось, но Сиприен продолжал стоять неподвижно, как зачарованный, и глаза его были влажны от слез.

Алиса намеревалась войти в ферму, которая была от нее уже всего в двадцати метрах, как чьи-то поспешные шаги заставили ее оглянуться и остановиться. Движимый безотчетным, но неудержимым порывом, Сиприен без шапки побежал вон из своего домика вслед за Алисой.

— Алиса!

— Мере?..

Молодые люди стояли теперь лицом к лицу на дороге, ведущей к ферме. В это мгновение Сиприен опомнился и, сам удивившись своему поведению, не знал, что ему сказать молодой девушке.

— Вы хотите сказать мне что-нибудь, Мере? — спросила его та с живостью.

— Я хотел проститься с вами, Алиса! Я сегодня уезжаю, — ответил Сиприен несколько неуверенным голосом.

— Уезжаете!.. Вы собираетесь уехать!.. Куда же?.. — пробормотала она в смущении.

Легкий румянец, покрывавший щеки молодой девушки, внезапно исчез.

— На свою родину… во Францию, — ответил Сиприен. — Мои здешние работы пришли к концу… Командировка моя окончена. Мне в Грикаланде больше делать нечего, остается только возвратиться в Париж…

Молодой человек проговорил все это нерешительным, точно виноватым тоном.

— Ах да… Это правда!.. Так должно было кончиться! — бормотала Алиса, видимо, плохо сознавая то, что она говорит.

Молодая девушка была совершенно подавлена и ошеломлена этой новостью, явившейся для нее совершенно неожиданно и потревожившей ее бессознательно счастливую жизнь. Она поразила ее как громовой удар. Вдруг крупные слезы наполнили ее глаза и повисли на ее длинных ресницах. Но тут же, спохватившись, она принудила себя улыбнуться.

— Вы уезжаете, — сказала она. — Вы забыли о вашей старательной ученице! Вы, стало быть, хотите покинуть ее прежде, чем она пройдет весь курс химии? Вы желаете, чтобы я остановилась на кислороде и чтобы тайны азота остались навсегда мертвой буквой для меня… Это очень дурно с вашей стороны.

Девушка старалась овладеть собой и шутить, но голос выдавал ее внутреннее волнение. В этой шутке чувствовался скрытый упрек, который кольнул сердце молодого человека.

Сиприен, почувствовав всей душой этот упрек, с трудом мог удержаться, чтобы не воскликнуть:

«Это необходимо! Я вчера просил вашей руки у мистера Уоткинса, вашего отца… Он отказал мне, не оставив никакой надежды… Понимаете ли вы теперь, почему я уезжаю?»

Но он вовремя спохватился, вспомнив о данном им Уоткинсу обещании не говорить его дочери о своей несбыточной мечте; он счел бы себя негодяем, если бы нарушил это обещание. Вместе с тем Сиприен тут понял вдруг, что внезапная решимость уехать, вызванная в нем неудачей, была, в сущности, безжалостной и дикой. Ему теперь стало казаться невозможным покинуть безотлагательно, без предварительной подготовки этого прелестного ребенка, — ребенка, который — что было слишком очевидно — питал к нему искреннее и глубокое расположение.

А потому решение, сложившееся у него неожиданно два часа тому назад и казавшееся тогда неизбежным, теперь стало внушать ему ужас. Он даже не осмелился говорить о нем вторично. Мере самым неожиданным образом стал отрицать его.

— Когда я говорил вам о моем отъезде, Алиса, — сказал он, — я не имел в виду ехать сегодня утром, ни даже сегодня вообще… Мне нужно взять еще кой-какие бумаги… сделать приготовления к отъезду!.. Во всяком случае, я еще буду иметь честь видеть вас и говорить с вами… о ваших дальнейших занятиях.

И, круто повернувшись, Сиприен побежал как сумасшедший в свою комнату и там, бросившись в кресло, погрузился в глубокие размышления. Течение его мыслей совершенно изменилось.

«Отказаться от такого прелестного существа из-за недостатка денег. Бросить партию при первой неудаче! Разве это действительно будет мужеством с моей стороны, как мне это представлялось сначала? Не лучше ли будет пожертвовать некоторыми предрассудками и сделать попытку быть достойным этой девушки? Столько людей наживают состояние в несколько месяцев, отыскивая алмазы. Почему бы мне не последовать их примеру? Кто мне помешает вырыть камень в сто каратов, как это удалось сделать многим, или отыскать новое месторождение алмазов? У меня, во всяком случае, больше теоретических и практических сведений, чем у всех этих людей. Почему бы науке не дать мне того, что дается другим, благодаря труду и простой случайности? Притом я ведь в этой попытке рискую очень немногим. А если счастье будет благоприятствовать мне и я разбогатею таким простым способом, то кто знает, может быть, Джон Уоткинс изменит тогда свое решение. Награда стоит того, чтобы сделать эту попытку!..»

Размышляя таким образом, Сиприен принялся ходить взад и вперед по лаборатории.

Вдруг он остановился, надел шляпу и вышел. Спустившись с холма на прилегавшую к нему равнину, он направился к Вандергартовым копям. Менее чем через час он уже дошел до них.

В это время землекопы толпой возвращались к своим палаткам завтракать. Окинув беглым взглядом загорелые лица этих людей, Сиприен подумал о том, к кому бы ему обратиться за указаниями, которые были ему необходимы, — и вдруг увидел перед собой честное лицо Томаса Стила, бывшего ланкаширского рудокопа, а теперь одного из местных диггеров. Этот человек приехал на копи в одном дилижансе с Сиприеном. Во время своего пребывания в Грикаланде Сиприен уже не раз встречался с ним и видел ясно, что дела добродушного ланкаширца шли хорошо, судя по его хорошему платью и широкому медному поясу, обтягивавшему его стан.

Сиприен решил переговорить с ним о своих планах. Исполнение этого было делом нескольких минут.

— Вы хотите откупить участок? Да это очень просто, если только у вас есть деньги! — сказал рудокоп. — Возле меня есть такой участок. Он стоит четыреста фунтов стерлингов. С пятью или шестью неграми, которые будут его разрабатывать, вы с ним справитесь и получите не менее чем на семьсот или на восемьсот франков алмазов в неделю.

— Но у меня нет десяти тысяч франков, и я не имею в своем распоряжении ни одного, даже самого маленького негра! — сказал Сиприен.

— В таком случае откупите только часть участка, восьмую или даже шестнадцатую часть его и обрабатывайте его сами. Тысячи франков будет вполне достаточно для этой цели.

— Да, это будет по моим средствам, — ответил молодой инженер. — А вы сами, господин Стил, как поступили, позволю себе полюбопытствовать? Вы, очевидно, приехали сюда с капиталом?

— Я прибыл сюда с тремя золотыми в кармане и с расчетом на работу своих собственных рук, — ответил тот. — Но мне посчастливилось. Сначала я работал на половинной доле, на одной восьмой участка, принадлежавшего человеку, который предпочитал делу сидение в кофейне. У нас было условие делиться нашими находками, и мне удалось сделать несколько довольно крупных находок, а именно: я нашел камень в пять каратов, который мы и продали за двести фунтов стерлингов. Тогда я перестал работать за этого лентяя и купил шестую часть участка, которую и стал разрабатывать сам, но так как я находил на этом участке только мелкие камни, то я и избавился от него шесть дней тому назад. Я теперь работаю опять на половинной доле с одним австралийцем на его участке, но за всю эту неделю мы едва заработали пять фунтов стерлингов.

— Если мне удастся купить не очень дорого хороший участок, согласитесь ли вы войти со мной в долю и обрабатывать его? — спросил молодой инженер.

— С удовольствием, — ответил Томас Стил, — но только при одном условии, а именно: то, что каждый найдет, принадлежит только ему одному, и это не потому, что я не доверяю вам, господин Мере; но видите ли, с тех пор, как я здесь, я заметил, что при дележке я постоянно остаюсь в убытке, потому что лопата и мотыга мои старые знакомые и я работаю втрое больше, чем другие.

— Ваше требование мне кажется справедливым, — сказал Сиприен.

— Вот что, — воскликнул вдруг ланкаширец, — мне пришла в голову мысль, которая, может быть, покажется вам дельной! Что если мы вдвоем возьмем один из участков Джона Уоткинса?

— Как — один из его участков? Да разве не вся земля россыпи — его собственность?

— Конечно, сударь; но вам известно, что колониальное правительство тотчас же присваивает себе землю, когда в ней откроются алмазные месторождения. В этих случаях правительство оценивает и делит эти участки, удерживает большую часть платы за них и выдает владельцу земли известный процент. Процент этот составляет хороший доход, если россыпь так велика, как, например, эта россыпь, и собственнику земли дается предпочтение перед другими купить участков столько, сколько он рассчитывает разработать. Уоткинс находится именно в этом положении. Он пользуется правом собственности на этой россыпи, и у него, кроме того, разрабатывается много участков; но подагра не позволяет ему бывать везде самому, а потому он не может разработать всех участков, как он этого бы хотел; и мне кажется, он согласится отдать вам на хороших условиях один из своих участков, если вы сделаете ему это предложение.

— Мне было бы приятнее, если бы вы сами вели переговоры с этим фермером, — возразил Сиприен.

— Ну так что ж! — сказал на это Томас Стил. — За этим дело не станет.

Через три часа участок, значившийся на плане под номером 942, был утвержден формально за господином Мере и Томасом Стилом за девяносто фунтов стерлингов с взысканием пошлины за патент. В контракте, кроме того, было сказано, что наниматели обязуются уделять известную часть прибыли Джону Уоткинсу, и, кроме того, в виде премии они должны были отдать ему три первых алмаза весом больше десяти каратов, если они найдут такие. Ничто не указывало на то, что можно рассчитывать на такую находку, но, в общем, она была возможна — все было возможно.

Дело это было, по-видимому, небезвыгодным для Сиприена Мере, и Уоткинс не преминул высказать это молодому инженеру со свойственной ему грубой манерой, чокаясь с ним после того, как контракт был подписан.

— Вы избрали благую участь, милый друг, — сказал он ему, похлопав по плечу. — Вы дельный малый, и я не буду удивлен, если со временем вы станете одним из лучших искателей алмазов в Грикаланде.

Сиприен счел эти слова за счастливое предзнаменование.

А у мисс Уоткинс, присутствовавшей при этом разговоре, голубые глазки так и сияли. Никому даже в голову не могло прийти, что эти глазки плакали утром.

К тому же по безмолвному соглашению все старались не касаться печального эпизода этого утра. Сиприен оставался — это было очевидно, — и, в сущности, это было самым главным. А потому молодой инженер пошел с легким сердцем сделать последние приготовления к переезду на участок; он решил взять только чемодан с платьем, потому что имел намерение поселиться в палатке на Вандергартовой россыпи и проводить на ферме все свободное время.

На следующий день оба компаньона с утра принялись за работу. Участок их был на окраине россыпи и мог оказаться богатым, если только теории Сиприена Мере были основательны. К несчастью, этот участок уже многие разрабатывали раньше, а потому он уходил вглубь на пятьдесят метров с лишним. Но с точки зрения многих, обстоятельство это могло оказаться выгодным; так как он находился ниже соседних участков, — разрабатывающие его могли по законам страны пользоваться всей землей, а стало быть, и всеми алмазами, свалившимися к ним с других участков.

Разработка представляла труд весьма несложный. Накопав земли, диггеры насыпали ее в ведра и поднимали вверх на край россыпи и там высыпали. Земля эта затем перевозилась в тележке в хижину Томаса Стила; там крупные куски разбивались, и из них выбрасывали крупные камешки; после чего просеивали сквозь частое решето и тщательно рассматривали все мелкие камешки, прежде чем выбросить их. Покончив с этим, землю пересыпали в чистое сито, чтобы отделить от нее пыль, потом высыпали на стол и с величайшим старанием перебирали жестяным скребком, надеясь найти в ней алмазы. После осмотра землю кидали сначала под стол, а затем выносили вон и выбрасывали.

Все эти операции кончались в большинстве случаев тем, что в земле находили алмазы, иногда не больше половины чечевичного зерна. Но наши компаньоны считали себя счастливыми, если день не проходил у них без того, чтобы они нашли хотя бы один алмаз. Они трудились очень старательно, но, несмотря на это, в течение первых дней результат их работы был далеко не блестящим.

В особенности не посчастливилось Сиприену. Если находился в земле маленький алмаз, то это было почти всегда у Томаса Стила, и первый алмаз, который Сиприен наконец нашел, весил вместе со своей оболочкой не более одной шестой карата.

Карат равняется весу четырех бобовых зерен, что составляет почти пятую часть грана. Светлый и бесцветный алмаз, граненый и чистейшей воды, стоит около двухсот пятидесяти франков, если он весит один карат. Ценность алмазов зависит от их веса. Чтобы определить стоимость алмаза чистой воды, следует его вес умножить на стоимость одного карата. Из этого следует, что если цена одного карата двести пятьдесят франков, то камень в десять каратов будет стоить в сто раз больше, а именно — двадцать пять тысяч франков. Но камни в десять каратов и даже в один карат чрезвычайно редки, поэтому-то они и дороги. Кроме того, алмазы Грикаланда в большинстве случаев желтой воды, что сильно уменьшает их ювелирную стоимость.

Ввиду этого находка камня в одну шестую карата за восемь дней работы была мизерным вознаграждением за утомительный труд и старание, и нашим компаньонам было бы гораздо выгоднее пасти стадо или разбивать камни на дороге. То же мысленно говорил себе и Сиприен Мере; но надежда найти такой алмаз, который разом вознаградит его за труды целых недель и даже месяцев, поддерживала его так же, как она поддерживает большинство искателей алмазов. Что касается Томаса Стила, то он работал как машина и, казалось, не думал ни о чем. Приятели обыкновенно завтракали вместе сэндвичами и пивом, которые они покупали в открытом буфете, и обедали за табльдотом вместе с другими рабочими. Вечером они расставались. Томас Стил уходил в какую-нибудь бильярдную, а Сиприен проводил часок-другой на ферме.

Молодому инженеру выпадало часто на долю неудовольствие встречаться на ферме со своим соперником Джеймсом Гильтоном, высоким, рыжим молодым человеком, с лицом, усеянным веснушками. В том, что жених этот постепенно все больше и больше выигрывал в глазах Уоткинса, с которым он пил джин, не оставалось теперь ни малейшего сомнения.

Алиса, правда, относилась с явным пренебрежением к мужицким манерам и грубому разговору Гильтона, но от этого, однако же, присутствие его в доме фермера не становилось менее тягостным для Сиприена. Порой он просто не мог его выносить и, будучи не в силах сдерживаться, прощался с обществом и уходил.

— Француз недоволен! — говорил тогда Джон Уоткинс, подмигивая своему приятелю. — Как видно, алмазы не идут сами к нему на лопату.

Джеймс Гильтон в ответ на эти слова разражался глупейшим хохотом.

Сиприен чаще всего проводил свои вечера у одного доброго человека — бура, жившего близ россыпей. Звали его Якобом Вандергартом. Россыпи в Грикаланде благодаря этому человеку и получили название Вандергартовых, так как бур арендовал эту землю в первые времена концессий. Если верить молве, с ним поступили несправедливо, отняв эти россыпи, чтобы передать их Джону Уоткинсу. Разорившись совершенно, бур жил в старой землянке и кормился ремеслом гранильщика алмазов, — ремеслом, которым он занимался раньше в Амстердаме, своем родном городе.

Часто случалось, что искатели алмазов, интересуясь, какой вес имеют их алмазы после гранения, приносили их к старику Якобу Вандергарту или давали заказ гранить их или сделать над ними какие-нибудь еще более сложные операции. Но эта работа требует хорошего зрения и твердости рук, а старик Вандергарт хотя и был превосходным ремесленником в свое время, теперь с большим трудом исполнял заказы.

Сиприен познакомился с ним, зайдя однажды отдать оправить в кольцо первый найденный им алмаз. Он в очень короткий срок проникся к старику искренним уважением и любил посидеть с ним в его скромной мастерской, поболтать немного, в то время как старик сидел за работой.

Якоб Вандергарт благодаря своей белой бороде, высокому плешивому лбу, прикрытому черной бархатной шапочкой, длинному носу и круглым очкам имел большое сходство со старым алхимиком пятнадцатого века, сидящим среди своих удивительных препаратов и склянок с кислотами.

Перед Якобом Вандергартом в чашечке лежали алмазы, отданные заказчиками; камни эти иногда были большой ценности. Когда старик хотел расщепить алмаз, находя кристаллизацию его не совсем удачной, он прежде всего рассматривал, камень в лупу в направлении изломов, которыми кристаллы разделяются на параллельную грань; после этого он делал уже расщепленным алмазом надрезы в том месте другого алмаза, где, по его мнению, следовало исправить грань; в этот разрез он вкладывал небольшую стальную пластинку и потом ударял по ней слегка, отчего алмаз расщеплялся в одной грани. Точно такие же операции он производил и с другими камнями.

Если Якоб Вандергарт имел намерение отшлифовать камень, то есть придать ему известную форму, он прежде всего чертил мелом на его оболочке ту форму, которую желал придать; после этого он тер каждую грань его о другой алмаз, оба камня обтирались друг о друга, и от этого трения мало-помалу получалась грань. Этим способом Якоб Вандергарт придавал алмазам ту форму, которая освящена обычаем и подразделяется на три разряда: бриллианты двойной огранки, бриллианты простой огранки и розы.

Когда алмаз уже огранен, его остается только отшлифовать, и это Якоб Вандергарт делал следующим способом. Поставив перед собой стол со стальным кругом имевшим восемь сантиметров в диаметре и вертящимся на оси посредством большого колеса с рукояткой со скоростью двух-трех оборотов в минуту, он обмазывал этот круг оливковым маслом и усыпал его алмазным порошком, полученным от гранения других алмазов; затем он прижимал к этому кругу одну за другой все стороны камня, который намеревался шлифовать, заставляя при этом мальчика-готтентота, нанимаемого поденно, вертеть колесо до тех пор, пока камень не сделается совершенно гладким. Иногда эту услугу оказывал ему вместо мальчика и Сиприен Мере; он делал это с удовольствием. Тогда они, работая вместе, разговаривали, и часто случалось, что Якоб Вандергарт, сдвинув свои очки на лоб, прекращал работу и начинал какое-нибудь длинное повествование о старине.

Старик действительно знал все в той части Южной Африки, где он прожил уже сорок лет; особенно привлекательным в его рассказе было то, что он делился со своим собеседником преданиями, которые были еще свежи в его памяти.

Старик, главным образом, не скупился при этом на порицание политических событий. По его мнению, англичане были самыми ужасными грабителями, которые когда-либо существовали на белом свете. Нам остается только возложить на него ответственность за такое, может быть преувеличенное, мнение и отнестись к старику снисходительно.

— Хотите я расскажу вам, что они сделали мне лично? — продолжал Якоб Вандергарт, оживляясь. — Выслушайте меня и скажите, прав ли я.

Сиприен с удовольствием согласился на это предложение, и старик продолжал:

— Я родился в тысяча восемьсот шестом году в Амстердаме, во время путешествия, которое мои родители туда совершили. Впоследствии я снова туда возвратился, чтобы научиться моему ремеслу; но все дни моего детства протекли в Кейптауне, куда мои родители эмигрировали пятьдесят лет тому назад. Мы были по происхождению голландцы и очень этим гордились. В это время Великобритания завладела колонией… временно… так говорили они тогда. Но Джон Буль не выпускает никогда того, что раз попало к нему в руки, и в тысяча восемьсот пятнадцатом году нам было торжественно объявлено, что мы подданные Соединенного королевства и что Европа по этому поводу собралась на конгресс. Спрашивается, для чего было Европе вмешиваться в дела африканских провинций? Мы стали английскими подданными, но мы вовсе не желали быть ими, господин Мере! Рассудив тогда, что в Африке пока еще найдется довольно много места для нас, мы вышли из колоний и углубились в совершенно дикую страну, к северу, чтобы найти в ней для себя место, принадлежащее нам, и только нам одним. Нас прозвали тогда бурами, то есть крестьянами, или вутрекерами, или пионерами. Не успели мы обработать новую территорию и воссоздать с помощью тяжелого труда независимое существование, как английское правительство объявило и эту территорию своей собственностью все под тем же предлогом, что мы английские подданные. Тогда мы массами эмигрировали в пустыню, увозя с собой повозки, запряженные быками, мебель, домашний скарб и семена. Это было в тысяча восемьсот тридцать третьем году. В это время колония Наталь опустела почти совершенно, так как кровожадный завоеватель по имени Чака, по происхождению негр из племени зулусов, истребил более миллиона человеческих жизней в промежутке с тысяча восемьсот двенадцатого по тысяча восемьсот двадцать восьмой год. Его преемник Дингаан продолжал царствовать там посредством террора. Этот король-дикарь и разрешил нам поселиться в местности, на которой стоят теперь города Дурбан и Порт-Наталь. Но разрешение это было дано коварным королем с затаенной целью напасть на нас с тыла. А потому все мы вооружились, и только после сотни кровавых битв, в которых принимали участие наши женщины и дети, нам удалось упрочить за собой землю, пропитанную нашей кровью и потом. Не успели мы одержать победу над черным тираном и уничтожить его могущество, как губернатор Кейптауна уже послал британский военный отряд с приказанием занять натальскую территорию от имени ее величества королевы Английской. Мы, как видите, продолжали оставаться английскими подданными. Это событие случилось в тысяча восемьсот сорок втором году. Другие эмигранты из наших соотечественников точно таким же путем завладели Трансваалем и свергли тирана Мозелекаце на реке Оранжевой. И у них также была отнята их новая отчизна, которую они приобрели путем стольких страданий. Я о подробностях этого дела говорить не буду. Скажу только, что борьба эта тянулась двадцать лет. Мы уходили все дальше и дальше, а Британия простирала за нами свою алчную руку и смотрела на нас как на рабов, которые принадлежали ей, несмотря на то, что мы покинули их землю. Наконец после долгой кровавой борьбы нам удалось стать независимыми в свободной республике Оранжевой реки. Подписанная королевой Викторией восьмого апреля тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года прокламация давала нам право на свободное владение нашими землями и на управление ими. Мы основали республику, и наш штат мог бы служить образцом для многих наций, считающих себя цивилизованнее маленького штата Южной Африки. Грикаланд также принадлежал к нему. Тогда-то я водворился в этом домике, где мы с вами сидим в настоящее время; я сделался фермером и жил с женой и двумя детьми. Я устроил ограду для скотины на том самом месте, где вы разрабатываете землю и ищете алмазы. Десять лет спустя пришел сюда Джон Уоткинс. Он построил тогда свою первую хижину. В то время мы не знали даже о существовании алмазных россыпей в этой местности; что до меня, то я в течение последних тридцати лет так мало имел случаев заниматься своим ремеслом, что даже почти забыл о том, что на свете существуют драгоценные камни. Вдруг, приблизительно в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году, распространился слух, что наша земля содержит алмазы. Один бур с берегов Гарта нашел алмазы в стенах своего дома, и английское правительство, верное своей системе присвоения чужой собственности, пренебрегло всеми прокламациями и объявило, что Грикаланд принадлежит ему. Напрасны были протесты нашей республики. Напрасно мы просили обратиться к посредничеству других держав. Англия отказалась от всякого посредничества и заняла нашу территорию. Мы стали надеяться, что хоть права наши как частных лиц будут уважаться. Я, например, оставшись бездетным вдовцом благодаря свирепствовавшей в тысяча восемьсот семидесятом году эпидемии, не находил в себе достаточно мужества создать новый домашний очаг, уже шестой или седьмой в моей жизни, а потому остался в Грикаланде и был почти единственным человеком, на которого не имела влияния алмазная горячка, овладевшая тогда решительно всеми; я продолжал заниматься своим огородом, как если бы алмазные россыпи и не существовали вовсе так близко от меня. И представьте себе мое удивление, когда я однажды увидел, что изгородь моя, за которой помещался скот, была ночью отнесена на триста метров в поле дальше от того места, где она была вначале, и на месте ее Джон Уоткинс с помощью сотни кафров сделал другую, которая служила продолжением его собственной и отгораживала красноватую песчаную землю, бывшую его собственностью. Я пригрозил этому грабителю, что пожалуюсь на него. Он только рассмеялся мне в ответ… и сказал, что я могу жаловаться сколько угодно, он ровно ничего против этого не имеет. Через три дня загадка разрешилась. Та часть земли, которая принадлежала мне, заключала в себе алмазные россыпи. Убедившись в этом, Джон Уоткинс поспешил перенести на другое место мою изгородь, после чего бросился в Кимберли с официальным заявлением, что россыпи найдены на его земле. Я жаловался… но знаете ли вы, господин Мере, что значит вести тяжбу в английских владениях? В один год я лишился всех быков, всех лошадей, всех овец!.. Я все продал, не исключая мебели, только для того, чтобы накормить этих пиявок в образе человеческом, известных под именем солиситоров, атторнеев, шерифов и судебных приставов. Одним словом, после целого ряда хлопот, ожиданий, обманутых надежд, беспокойств тяжбу я проиграл и разорился. Притязания мои на эту землю были признаны бездоказательными, и право собственности на нее было утверждено за Джоном Уоткинсом. Но словно для того, чтобы позорное пятно, наложенное на английскую юстицию этим незаконным судебным решением, не изгладилось со временем в общественном мнении, россыпи продолжали называться моим именем; они зовутся, как вам известно, Вандергартовыми.

Вы теперь видите, господин Мере, что я имею полное основание называть англичан разбойниками, — сказал старый бур, заканчивая свой правдивый рассказ.

Нельзя не согласиться с тем, что разговор этот не мог быть приятен молодому инженеру. Он не мог чувствовать удовольствия, услышав о том, какими нравственными качествами обладает человек, на которого он продолжал смотреть как на своего будущего тестя. А потому неудивительно, что он вскоре успокоился на мысли, что в лице Якоба Вандергарта видит маньяка, помешавшегося на тяжбах, и, стало быть, человека, к словам которого нельзя относиться с доверием. В этом мнении его укреплял сам Джон Уоткинс, которому он сделал намек по этому поводу. Фермер, рассмеявшись, вместо всякого ответа дотронулся пальцем до своего лба, желая этим показать, что разум старика Вандергарта день ото дня слабеет.

Да и в самом деле, вполне возможно, что неожиданное открытие алмазных россыпей в этой местности помутило рассудок старика и заставило его считать себя владельцем этих россыпей. Трудно было предположить, чтобы судьи без всякого основания отказали ему в праве собственности. Вот что говорил себе молодой инженер в оправдание своих частых посещений фермера после всего того, что он услышал о нем от Якоба Вандергарта.

Был еще один человек, которого Сиприен также навещал очень охотно, потому что видел в его жизни образчик жизни бура во всей ее оригинальности. Человека этого звали Матис Преториус; он был известен на россыпях решительно всем. Хотя Матису Преториусу было не более сорока лет, он уже много лет провел в странствиях по берегам Оранжевой реки, прежде чем обосновался в Грикаланде. Но эта кочевая жизнь не заставила его, как Якоба Вапдергарта, ни похудеть, ни озлобиться. Напротив, она способствовала тому, что он растолстел до невероятности, и потому двигался с величайшим трудом. По тучности его можно было сравнить со слоном.

Невозможно описать тот искренний ужас, который Матис Преториус испытывал при мысли, что на его землях откроются неожиданно алмазные россыпи. Он заранее рисовал себе страшную картину того, что последует в этом случае; он представлял себе, как жадные люди перероют все его огороды, перевернут все вверх дном и все возьмут себе. Можно ли было сомневаться в том, что тогда его ожидает участь Якоба Вандергарта! Англичане всегда сумеют доказать, что нужная земля принадлежит им. Когда эти мрачные мысли посещали фермера, он чувствовал тревогу. Тем не менее это нисколько не мешало ему толстеть. Одним из самых безжалостных его преследователей был некто Аннибал Панталаччи, приехавший на прииски так же одновременно с Мере и в одной с ним почтовой карете, как и Томас Стил. Этот злой неаполитанец, по-видимому, процветал на алмазных приисках; он нанимал трех кафров обрабатывать свою землю и носил на груди своей сорочки огромный бриллиант. Он в скором времени заметил слабость несчастного бура и находил удовольствие, по крайней мере раз в неделю, делать разведки и копать землю в окрестностях его фермы. Владение его простиралось по левому берегу Вааля, в двух милях от стана; земля эта была наносная и действительно могла заключать в себе алмазы; но до сих пор ничто не указывало на правильность этого предположения.

Россыпи представляли из себя нечто вроде зеленого поля, на котором ставились на карту не только капитал, но время, труд и здоровье, и число счастливых игроков было очень ограничено; редко кому слепой случай помогал работать лопатой при разработке участка на Вандергартовых россыпях. Сиприену это становилось с каждым днем очевиднее, и он уже задавал себе вопрос, продолжать ли ему такое невыгодное ремесло, как вдруг ему пришлось совершенно неожиданно изменить свой способ разработки.

Однажды утром Сиприен очутился лицом к лицу с двенадцатью кафрами, пришедшими в стан искать работу.

Эти несчастные пришли с далеких гор, которые отделяют Кафрарию от страны бассутов. Они пешком совершили путь длиной в полтораста миль, питаясь тем, что они могли достать дорогой, а именно: корнями растений, плодами и саранчой. Они были почти нагие, притом худы как скелеты и производили своим видом крайне удручающее впечатление. Глядя на них, можно было предположить, что эти люди склонны скорее проглотить бифштекс из человеческого мяса, чем работать без устали целые дни. Да никто, по-видимому, и не намеревался их нанимать, и они сидели, скорчившись, у дороги, жалкие, мрачные, одуревшие от нищеты и голода. При взгляде на них у Сиприена сжалось сердце от сострадания. Сделав им знак не уходить, он, возвратившись в гостиницу, заказал огромный котел с маисовой мукой на горячей воде и велел отнести его этим несчастным вместе с несколькими коробками мясных консервов и бутылкой рома.

Когда приказание Сиприена было исполнено, он с удовольствием смотрел, как бедняги принялись уничтожать этот обед.

Их можно было действительно принять за людей, потерпевших крушение и спасенных после двухнедельного скитания по морю. Они так много ели, что менее чем в четверть часа могли лопнуть, как гранаты, и потому в интересах их здоровья следовало положить границы их обжорству. Только один из этих негров, видимо, старался сдержать свою жадность; он казался моложе своих товарищей и имел осмысленное выражение лица. А что было всего удивительнее, так это то, что он вздумал поблагодарить своего благодетеля, что другим не пришло в голову. Подойдя к Сиприену, он наивным, изящным жестом взял его руку и положил ее себе на голову.

— Как тебя зовут? — спросил молодой инженер, тронутый этим знаком признательности.

Кафр, как оказалось, понимал немного по-английски и тотчас ответил:

— Матакит.

Доверчивый и ясный взгляд молодого негра понравился Сиприену, и ему пришла в голову мысль нанять этого кафра для работы на своем участке.

«Ведь здесь все так делают, — подумал он при этом. — Для этого кафра все же будет лучше служить у меня, чем у какого-нибудь Панталаччи».

— Итак, Матакит, — начал он снова, — ты пришел сюда искать работу, не правда ли?

Кафр утвердительно кивнул.

— Хочешь работать со мной вместе? Я буду содержать тебя, я дам тебе инструменты и буду платить тебе двадцать шиллингов в месяц.

Это была плата, установленная в том краю, и Сиприен знал, что не может предложить кафру больше этой цифры, не рискуя навлечь на себя гнева всех обитателей прииска. Он решил про себя дополнить эту скудную сумму подарками.

Вместо всякого ответа Матакит улыбнулся, показав при этом белые зубы, и снова положил себе на голову руку своего покровителя. Контракт был подписан.

Сиприен увел тотчас же к себе своего нового слугу.

Достав из чемодана полотняные панталоны, фланелевую сорочку и старую шляпу, он отдал все эти вещи Матакиту, который просто не верил своим глазам. Видеть себя одетым в такой великолепный костюм тотчас же по прибытии на прииск, — это превосходило самые смелые мечтания бедняги. Он не знал, как выразить свою благодарность и свое счастье. В одно и то же время он прыгал, хохотал и плакал.

Но молодому кафру было необходимо с неделю отдохнуть при хорошем питании, прежде чем приняться за работу. Это время он и его учитель употребили с такой пользой, что к концу недели Матакит был уже в состоянии вполне понятно, хотя и неправильно объясняться по-французски. Сиприен воспользовался этим, заставив кафра рассказать ему о своей жизни. История жизни Матакита была очень несложна. Матакит не знал даже названия своей родины, она находилась, по его словам, в горах, в той стороне, где восходит солнце. Все, что он мог сказать, это то, что в этом краю живется очень плохо. Соблазнившись примером некоторых воинов своего племени, которые разбогатели, покинув родину и отправившись на алмазные поля, он решил попытать, в свою очередь, счастья. Все желания его сводились к красному плащу и ста серебряным монетам. Кафры презирают золото. У них явилось предубеждение против него с того времени, как европейцы завели с ними впервые торговлю, расплачиваясь золотом.

А что станет делать с этими ста серебряными монетами тщеславный Матакит, если он действительно получит их? Он купит на них красный плащ, ружье и пороху и возвратится после этого в свой крааль. Там он купит себе жену, которая станет работать на него, будет ходить за коровой и обрабатывать маисовое поле; при этих условиях он будет человеком всеми уважаемым и сделается вождем племени. Все станут завидовать его богатству и ружью, и он умрет в почете, дожив до глубокой старости.

Таким образом у Сиприена завелся слуга и помощник. По рекомендации Матакита Сиприен взял ему в помощь еще одного молодого кафра по имени Бардик. Этот кафр оказался тоже способным и дельным парнем.

Вскоре у Сиприена появился еще и третий служащий — китаец Ли, приезжий из Кантона. Ли держал на приисках прачечную, и жилось бы ему неплохо, но его преследовал все время тот же злостный итальянец Панталаччи. Положительно житья ему не давал и грозил, к ужасу Ли, отрезать ему косу. Эти преследования довели однажды китайца до такого отчаяния, что он даже покушался на самоубийство, повесившись на собственной косе. Сиприен случайно увидел это, вынул китайца из петли и пригласил его к себе на службу.

В течение целых пятидесяти дней Сиприен не нашел на своем участке ни одного алмаза.

Из-за этой неудачи он стал чувствовать в себе всевозраставшее отвращение к ремеслу искателя алмазов — ремеслу, казавшемуся ему теперь совершенно невыгодным, если человек, занимающийся им, не имеет такого капитала, чтобы откупить хороший участок земли и нанять для работ хотя бы дюжину кафров. А потому, отпустив однажды утром на копи Матакита, Бардика и Томаса Стила, Сиприен решил в этот день остаться дома и ответить на письмо своего друга Фарамона Берте, который прислал ему о себе с берегов Лимпопо весть через торговца слоновой костью, ехавшего в Капскую колонию. Фарамон Берте был страстный охотник и человек с независимыми средствами. Он уж в третий раз приезжал в Африку охотиться. В Грикаланде его знали уже давно, и Сиприен Мере ехал туда с ним вместе из Европы, а затем Фарамон уехал охотиться на север. Фарамон Берте, судя по письму, был в восторге от своей жизни, исполненной приключений, и от своей охоты. Ему удалось уже убить трех львов, шестнадцать слонов, семь тигров и бесчисленное множество жирафов и антилоп, не считая другой мелкой дичи. Добычей от своей охоты он содержал весь взятый им с собой отряд из тридцати человек негров-бассутов.

В конце письма приятель настойчиво звал Сиприена приехать на берега Лимпопо и поохотиться вместе с ним.

Сиприен только что дочитал письмо, как вдруг раздался страшный грохот — случился обвал на его прииске, причем Матакит оказался засыпанным землей. Его откопали едва живого. При этом Томас Стил обратил внимание, что кафр все время сжимает в руке кусок земли. Кафра привели в чувство, и он скоро оправился, но этот случай сильно подействовал на Сиприена. Ему опротивела работа в алмазных полях, и он пошел к Алисе Уоткинс поделиться своими мыслями.

Он рассказал молодой девушке о своих сомнениях, а также о том письме, которое он получил от Фарамона Берте. Не последовать ли ему в самом деле совету своего друга? Что потеряет он, если поедет в Лимпопо и попытает счастье на охоте? Это было бы, без сомнения, более благородным занятием, чем скрести землю, эксплуатируя несчастных рабочих.

— Что вы думаете об этом, мисс Уоткинс? — спросил он у нее. — Ведь вы обладаете таким тонким пониманием сущности всех вещей и таким большим запасом здравого смысла. Мне так нужен ваш совет! Я потерял душевное равновесие. Для того чтобы снова стать на путь истины, мне нужно, чтобы дружеская рука указала мне этот путь.

Так чистосердечно говорил он, испытывая удовольствие побороть свою обыкновенную скрытность и поделиться с этим милым, кротким существом своими задушевными мыслями. Джон Уоткинс в это время дремал, сидя в кресле, и ему было, по-видимому, совершенно безразлично, говорили молодые люди между собой по-французски или по-английски, а потому они продолжали разговор на французском языке.

С большим участием выслушав Сиприена, Алиса сказала ему:

— Все, что вы сейчас мне говорили, не составляет новости для меня, Мере: я все это передумала за вас раньше. Мне трудно было понять, как это инженер, ученый, вообще такой человек, как вы, может с легким сердцем вести ту жизнь, какую вы ведете. Не есть ли это преступление против вас самих и против науки. Отдать свое драгоценное время работе чисто механической, работе, которую простой кафр или готтентот сделает лучше вас, уверяю вас, это нехорошо.

Сиприену достаточно было сказать одно слово, чтобы молодая девушка тотчас же разрешила задачу, которая удивляла и вместе с тем возмущала ее. Кто знает? Может быть, она и высказывала свое негодование по этому поводу с тайной целью вызвать его на объяснение. Но он дал слово сохранить свою тайну и считал унизительным для себя нарушить это обещание, потому признание замерло на его устах.

Мисс Уоткинс продолжала:

— Если вам непременно хочется найти алмазы, почему, Мере, не ищете вы их там, где у вас больше шансов их найти, — в вашем тигеле? Как! Вы — химик, вы знаете так, как никто, что такое, в сущности, те жалкие камешки, которые так дорого ценятся, и вы хотите добыть их неблагодарным механическим трудом. Что касается меня, то я возвращаюсь к моей мысли, а именно: если бы я была на вашем месте, я бы сделала попытку добыть алмазы химическим путем.

Алиса говорила все это с таким увлечением и так убедительно, что Сиприен почувствовал в себе прилив бодрости и энергии. К несчастью, в эту минуту Уоткинс стал спрашивать его о том, что делается на Вандергартовых россыпях, и разговор молодых людей таким образом оборвался. Но семя было брошено, оно попало на хорошую почву и должно было взрасти.

Возвратясь к себе домой, молодой инженер стал размышлять о правдивых словах мисс Уоткинс, и то, что в словах ее крылось неосуществимого и фантастического, отошло почему-то у него на задний план, оставив место только тому, что было в них благородного, доверчивого и нежного.

«А почему бы мне не попытаться в самом деле? — говорил он себе. — Производство алмазов, казавшееся в прошлом столетии чем-то несбыточным, теперь уже почти свершившийся факт. Фреми и Пейль в Париже добыли изумруд, рубин и сапфир, которые не что иное, как кристаллизованный глинозем различного цвета. Мак-Тир в Глазго и Баллантайн Ганнэ в том же городе получили в тысяча восемьсот восьмидесятом году кристаллы углерода, имевшие все свойства алмаза и только один недостаток, состоявший в крайней его дороговизне; алмазы эти обходились дороже бразильских, индийских и грикаландских, а потому не соответствовали условиям торговли. Почему бы мне не найти теперь способ уменьшить эту стоимость? Все эти ученые были теоретики, кабинетные ученые, не изучившие алмаза на месте его рождения; воспользовавшись их трудами и опытом, а также и своим, я попытаю счастья. Я уже подвергал анализу и тщательно изучал почву, где находятся алмазы, сам, своими руками выкапывал их, и если кто-нибудь должен когда-либо преодолеть эти затруднения, то это именно я. Да, это буду я!»

Вот каково было течение мыслей Сиприена, и вот о чем он думал и передумывал добрую часть ночи.

Решение его было принято. На другой день утром он объявил Томасу Стилу, что по крайней мере некоторое время не будет работать сам, а также посылать рабочих на свой участок. Сиприен даже условился с ним, что он может продать его часть участка, если на него найдется покупатель. После этого Сиприен заперся в своей лаборатории и стал размышлять о новых проектах. Во время своих блестящих изысканий об обращаемости твердых тел в газообразное состояние — изысканий, которыми Сиприен был занят предыдущий год, от него не ускользнуло, что некоторые вещества, кремнезем и глинозем например, не растворяющиеся в воде, растворимы в водяных парах при высоком давлении и очень высокой температуре.

Это именно и вызвало с его стороны желание сделать попытку найти газ, растворяющий углерод, для того чтобы впоследствии получить кристаллизацию. Но попытки его оказались бесплодными, и после нескольких недель напрасных опытов он был вынужден оставить их, переменить, так сказать, батарею. «Батарея» была именно подходящим словом в этом случае, потому что, как мы увидим впоследствии, пушке пришлось здесь играть не последнюю роль. Путем аналогии молодой инженер должен был прийти к убеждению, что алмаз может образоваться на россыпях совершенно так же, как сера в серных рудниках; известно, что сера осаждается от неполного окисления серного водорода после того, как часть ее видоизменяется в серную кислоту, а из остатка ее образуются кристаллы, которые и покрывают стены серных рудников.

«Кто знает, — говорил себе Сиприен, — может быть, алмазы образуются просто в углеродистой почве? Если соединение водорода с углеродом происходит неминуемо со смещением наносной воды и является под видом болотного газа, почему бы окисленному водороду, соединенному с не вполне окисленным углеродом, не произвести кристаллизации углерода?» Придя к этому выводу, нашему химику нетрудно было произвести соответствующий опыт, а потому он окончательно остановился на этой программе.

Первой задачей его было придумать такой порядок производства алмазов, который бы подходил, насколько возможно ближе, к условиям, существующим в природе; порядок этот должен был быть очень прост, потому что в природе и искусстве все, что велико, то и просто; тому примером могут служить великие открытия, сделанные человечеством, как, например, земное притяжение, компас, книгопечатание, паровая машина, электрический телеграф и т. д.

Сиприен, спустившись в копи, сам набрал такой земли, какая, по его мнению, была наиболее благоприятной для его опыта. Потом, сделав из этой земли густой раствор, он обмазал им внутренность стальной трубки в полметра длины, пять сантиметров толщины и восемь сантиметров в диаметре.

Трубка эта была не что иное, как обломок пушки, отслужившей свой срок, которую он купил в Кимберли у волонтеров, распущенных по домам после войны с кафрскими племенами. Распилив при содействии Якоба Вандергарта эту пушку, Сиприен сделал из нее приемник, какой нужен был для того, чтобы он мог выдержать громадное давление изнутри.

Заделав эту трубку с одного конца, наш химик положил в нее кусочки меди, налил два литра воды, наполнил болотным газом, после чего, тщательно замазав, закрепил ее концы металлическими гайками.

Аппарат, таким образом, был готов; оставалось только подвергнуть его сильному нагреву. С этой целью трубка и была положена в отражательную печь, в которой огонь поддерживался день и ночь две недели. Трубка и печь были при этом покрыты толстым слоем огнеупорной земли, с той целью, чтобы сохранить в ней возможно большее количество тепла и чтобы она охлаждалась как можно медленнее. В общем, печь эта по внешнему виду имела большое сходство с огромным пчелиным ульем или хижиной эскимоса.

Наконец настал великий день — день окончания опыта. Уже две недели огонь не поддерживали, и аппарат постепенно охладился. Решив, что за это время кристаллизация углерода должна была уже закончиться, если только она могла совершиться при этих условиях, Сиприен приказал Матакиту снять слой земли, которым была покрыта печь. Оказалось, что земля затвердела, как кирпич, и ее пришлось отбивать лопатой. Наконец, уступив энергичным усилиям Матакита, земля отпала от печи и обнаружила верхнюю часть ее, называемую колпаком, а потом и саму печь. Сердце молодого инженера билось сто двадцать раз в минуту в тот момент, когда кафр с помощью Ли снимал с печи колпак. Сиприен не надеялся на то, что опыт его удастся: он принадлежал к числу людей, которые никогда не бывают уверены в себе; но, во всяком случае, удача все же была возможна. А если опыт действительно удался, какая это будет радость! Все надежды Сиприена на счастье, славу и богатство были в эту минуту сосредоточены в большом, стоявшем перед ним цилиндре. И что же? О горе! Пушку разорвало! Сталь не выдержала сильного давления водяных паров и болотного газа, доведенных до самой высокой температуры, и трубка лопнула, как стеклянная пробирка. На одной стороне печи виднелось зияющее отверстие, похожее на громадный рот, злобно искривленный и точно насмехающийся над растерявшимся ученым.

Да, это был день несчастий! Сколько труда было положено на то, чтобы получить такой жалкий результат! Сиприен почувствовал бы себя менее уничтоженным, если бы только опыт его оказался неудачным: он ожидал этого, но лелеять целые месяцы, нагревать и охлаждать кусок стали, годный только для того, чтобы быть брошенным, — это было уж слишком! Сиприен в первую минуту досады с удовольствием опрокинул бы ногой эту теперь ненавистную ему печь; но она была для этого слишком тяжела, а потому Сиприен повернулся уже, чтобы уйти, но любопытство химика вдруг одержало в нем верх над раздражением, и он захотел взглянуть, что делается внутри его импровизированного аппарата.

Сиприен поднес спичку к отверстию печи и заглянул в ее внутренность.

«Без сомнения, — подумал он при этом, — земля, которой я обмазал жерло пушки, обратилась в кирпич, как внешняя оболочка печи». Но Сиприен, к своему удивлению, увидел, что внутри аппарата лежит какой-то шарик темно-красного цвета, величиной с апельсин. Шарик свободно проходил через трещину; вынув из печи, Сиприен стал небрежно рассматривать его. Удостоверившись, что предмет этот был просто куском раствора, отвалившегося от стенки аппарата и отдельно подвергшегося действию огня, Сиприен уже хотел бросить его, как вдруг заметил, что в шарике что-то болтается, точно в него вложена тяжелая погремушка. Шарик с этой погремушкой очень напоминал копилку; но если бы Сиприена даже под страхом смертной казни заставили объяснить происхождение этого куска глины, то он и тогда не сумел бы ответить. Взяв нож, Сиприен вскрыл шарик. Да, это была копилка. Копилка эта хранила бесценное сокровище. Кто мог хотя бы на одну минуту усомниться относительно свойств того огромного камня, который теперь представился изумленным глазам нашего химика: камень этот был алмаз, но алмаз колоссальной, невероятной величины. Судите сами: алмаз этот был больше куриного яйца, по внешности он походил на картофель и весил он по меньшей мере триста граммов.

— Алмаз! Искусственный алмаз! — бормотал Сиприен, совершенно ошеломленный этой находкой. — Так я, стало быть, нашел решение задачи, как делать искусственные алмазы, несмотря на то, что аппарат мой лопнул. Так, значит, я теперь богат!.. Алиса, дорогая моя Алиса, ты моя теперь!.. Нет! Нет, это невозможно! Это иллюзия! Глаза обманывают меня! Я должен узнать правду!..

И не дав себе времени взять шляпу, Сиприен опрометью кинулся к домику Якоба Вандергарта. Старик гранильщик сидел в эту минуту за своим станком и внимательно разглядывал камень, только что принесенный ему одним из грикаландских маклеров по имени Натан, португальским евреем. Натан считался большим знатоком алмазов.

— Ах, и вы здесь, господин Натан! — воскликнул Сиприен. — Смотрите… взгляните и вы, господин Вандергарт, вот что я принес с собой. Скажите мне, что это такое?

С этими словами Сиприен положил на стол принесенный им камень.

Натан первым взял в руки камень и, побледнев от удивления, широко раскрытыми глазами взглянул на Якоба Вандергарта. Тот, взяв камень, в свою очередь стал рассматривать его сквозь очки; потом, положив камень на стол, повернулся к Сиприену и сказал спокойно:

— Это самый большой алмаз из всех существующих на свете. Он стоит не меньше пятидесяти миллионов франков.

— Да, самый большой! — подтвердил Натан. — Он впятеро больше «Кои-Нура» («Горы света») — гордости английской королевской короны, камня, весящего семьдесят девять каратов.

— Он в семь или восемь раз больше «Регента» и втрое больше «Великого могола», — добавил Якоб Вандергарт.

Но Сиприен уже не слушал.

— Господа, извините меня, — сказал он поспешно, — но мне необходимо покинуть вас сейчас же.

И взяв свой драгоценный алмаз, Сиприен все так же бегом бросился по направлению фермы Уоткинса. Не вспомнив даже о том, что следует постучаться, прежде чем войти в чужой дом, он быстро распахнул дверь фермы и очутился лицом к лицу с Алисой. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Сиприен порывисто обнял молодую девушку и расцеловал ее в обе щеки.

— Это что? Что это значит? — воскликнул мистер Уоткинс, возмущенный этой неожиданной демонстрацией.

Уоткинс сидел в это время за столом против Аннибала Панталаччи и намеревался с этим неприятным господином сыграть партию в пикет.

— Простите меня, мисс Уоткинс, — пробормотал Сиприен, — сам удивленный до крайности своей смелостью, но тем не менее сияющий от радостного возбуждения. — Посмотрите!.. Вот что я принес вам! — И, говоря это, Сиприен скорее бросил, чем положил на стол перед играющими свой огромный алмаз.

Фермер и его партнер тотчас же поняли, в чем тут дело. Уоткинс не успел еще в этот день выпить слишком большое количество джина, а потому голова его была свежа.

— Вы это нашли… вы сами? На вашем участке? — воскликнул он с несвойственной ему живостью.

— Нет, не нашел. Я сам сделал этот камень, — ответил Сиприен, торжествуя. — Ах, мистер Уоткинс, в химии есть кое-что хорошее! — И, говоря это, молодой инженер хохотал и сжимал в своих руках пальчики Алисы, которая хотя и была очень удивлена странным по отношению к ней поведением своего друга, тем не менее радовалась вместе с ним и улыбалась светлой улыбкой.

— Да ведь это я вам обязан, Алиса, моим открытием! — воскликнул Сиприен. — Вы посоветовали мне взяться снова за химию. Кто потребовал от меня, чтобы я сделал попытку добыть искусственный алмаз химическим путем? Да ваша очаровательная дочь, мистер Уоткинс, пожелала этого! О, я могу, как древние рыцари, воздать ей честь как моей даме и провозгласить, что вся заслуга этого изобретения принадлежит ей! Стал ли бы я думать о чем-либо подобном, если бы не она!

Мистер Уоткинс и Аннибал Панталаччи попеременно то смотрели друг на друга, то переводили свой взгляд на алмаз и молча покачивали головами.

— Так вы говорите, что сделали это сами? — переспросил наконец мистер Уоткинс Сиприена. — Стало быть, камень этот поддельный!

— Поддельный! — воскликнул Сиприен. — Конечно, он искусственный, но это не подделка, и Якоб Вандергарт, и Натан ценят его в пятьдесят миллионов, кажется, даже больше. Если считать, что алмаз этот искусственно добыт мной, изобретенным мною химическим процессом, то он тем не менее — настоящий. Вы видите, даже оболочка у него точно такая же, как у натуральных алмазов.

— И вы беретесь сделать еще несколько таких камней? — спросил Джон Уоткинс.

— Да, я берусь сделать их, мистер Уоткинс. Я столько алмазов сделаю, что вы будете загребать их лопатой и будете в состоянии вымостить этими камнями всю вашу террасу. Труден только первый шаг: надо суметь сделать первый камень, а остальное является уже простым решением чисто технических приемов.

— Но если это так, — возразил фермер, побледнев как полотно, — то это будет разорением для всех владельцев алмазных россыпей, для меня лично и для всего Грикаланда!

— Это очевидно! — воскликнул Сиприен. — Кто же станет рыть землю и искать крошечные алмазы, почти не имеющие цены, когда можно будет сделать искусственным путем сколько угодно этих камней и каких угодно размеров.

— Но это чудовищно! Это преступление! — воскликнул Джон Уоткинс вне себя. — Если то, что вы говорите, действительно имеет основание и вы нашли секрет, как делать искусственные алмазы…

— Вы видите, — холодно перебил Уоткинса молодой инженер, — я говорю не на ветер. Я принес вам результат первого опыта. Алмаз этот, мне кажется, достаточно велик, чтобы убедить вас.

— В таком случае, — продолжал Джон Уоткинс, едва переводя дух от охватившего его волнения, — если только это правда… вас следует расстрелять сию же минуту на главной улице нашего стана. Вот каково мое мнение, господин Мере.

— И я держусь того же мнения! — поддержал фермера Аннибал Панталаччи, сделав угрожающий жест.

Услышав это, мисс Уоткинс встала со своего места совершенно бледная.

— Расстрелять меня за то, что мне удалось решить в области химии задачу, не решенную в течение пятидесяти лет! — возразил Сиприен, пожав плечами и рассмеявшись. — Это было бы уж слишком строго!

— Смешного здесь нет ничего, сударь! — воскликнул в бешенстве фермер. — Подумали ли вы о том, что будет следствием вашего… как вы его называете, открытия… Подумали ли вы, как оно отзовется на всех лицах, заинтересованных в работах на россыпях? Ведь все работы будут остановлены… Грикаланд потеряет самую блестящую свою промышленность, а я, ваш покорный слуга, — сделаюсь нищим!

— Честное слово, я и не подумал обо всем этом! — ответил Сиприен чистосердечно. — Все, о чем вы только что говорили, не более как неизбежное следствие каждого промышленного прогресса, и какое может быть дело до этого чистой науке? А что касается вас, сэр, то будьте покойны… Все, что принадлежит мне, будет также принадлежать и вам. Вам ведь известны причины, заставившие меня направить мои изыскания именно на этот путь!

Джон Уоткинс немедленно сообразил, какую он может извлечь выгоду из открытия, сделанного молодым химиком, и, не заботясь о том, что подумает о нем неаполитанец, он, не колеблясь, переменил фронт.

— Впрочем, — начал он, — может быть, вы и правы и говорите как честный человек, господин Мере. Да… поразмыслив, я пришел к тому выводу, что мы можем понять друг друга. Зачем вам делать бесчисленное множество алмазов? Это привело бы лишь к тому, что секрет ваш вскоре же был бы открыт; не лучше ли сохранить его в тайне и воспользоваться им разумно: сделать два-три алмаза или даже не делать больше ни одного, так как уже один этот алмаз сделает вас самым богатым человеком в этом краю. Все, таким образом, будут довольны, все здесь пойдет по-старому, и вы не принесете никому вреда.

Мысль о таком обороте дела еще ни разу не приходила в голову Сиприену. Теперь ему предстояло немедленно решить вопрос: воспользоваться ли ему открытием для своего обогащения, ни слова не говоря о нем кому бы то ни было, или, обнародовав это открытие, разорить всех грикаландских, бразильских и индийских искателей алмазов.

Поставив вопрос ребром, Сиприен только одну минуту колебался ответить на него. Он вполне понимал, что остаться верным науке и продолжать быть честным человеком значит для него отказаться от Алисы, и это сознание причиняло ему нестерпимую душевную муку, тем более сильную, что она явилась для него совершенно неожиданно и застала неподготовленным.

— Мистер Уоткинс, — сказал он серьезно, — если я умолчу о своем открытии, я буду обманщиком! Плоды трудов ученого не принадлежат ему одному: они общее достояние. Сохранить мое открытие в тайне из эгоистических соображений было бы в высшей степени подлым поступком. Я этого не сделаю!.. Нет!.. Я ни одного дня и ни одного часа не буду ждать, чтобы сделать общественным достоянием формулу, которую случай и некоторые соображения отдали в мои руки. Единственным моим ограничением будет то, что я, как этого требует справедливость, сначала предложу эту формулу моей родине — Франции; она дала мне возможность служить ей. Завтра я извещу Академию наук о моем открытии. Прощайте. Благодарю вас за то, что вы открыли мне глаза на долг, который я обязан выполнить и о котором я до сих пор не думал. Мисс Уоткинс! Я видел чудный сон… Увы, надо от него отказаться!

И прежде чем молодая девушка смогла сделать хотя бы одно движение в его сторону, Сиприен взял свой алмаз, поклонился мисс Уоткинс и ее отцу и вышел из комнаты.

Выйдя с фермы с разбитым сердцем, но с твердой решимостью выполнить то, что он считал своим профессиональным долгом, Сиприен снова направился к Якобу Вандергарту. Старик был один. Маклер Натан поспешил покинуть его, чтобы первым возвестить в стане новость, которая так близко касалась всех искателей алмазов.

Новость эта наделала немало шума, так как никому еще не было известно, что алмаз «барина», как все называли Сиприена, искусственный, а не натуральный. Но «барин» вовсе не интересовался болтовней на Вандергартовых приисках. Он хотел скорее узнать качество и цвет своего алмаза, чтобы составить о нем свою записку, — вот почему он и пришел к старику гранильщику.

— Дорогой Якоб, — сказал Сиприен, усаживаясь возле него, — будьте так добры огранить фасетку на этой выпуклости, чтобы мы наконец могли видеть, что скрывается под оболочкой этого камня.

— С удовольствием, — сказал старик гранильщик, взяв камень из рук молодого инженера. — Вы очень удачно выбрали место для грани, — добавил он, заметив небольшую выпуклость на поверхности камня, который без этого порока имел бы совершенно овальную форму. — Граня с этой стороны, мы не рискуем испортить камень.

И говоря это, Якоб Вандергарт немедленно принялся за работу. Выбрав из стоявшей перед ним чашечки неграненый алмаз в четыре или пять каратов, он вставил его в ручку и стал тереть его о камень, принесенный Сиприеном.

— Дело пошло бы скорей, если бы расщепили алмаз, но кто рискнет ударить молотком по такому драгоценному камню! — сказал старик.

Эта однообразная и трудная работа заняла целых два часа, и когда наконец фасетка стала настолько велика, что можно было судить о свойстве самого камня, необходимо было ее отшлифовать, и на это также потребовалось немало времени. Тем не менее, когда работа была закончена и Сиприен и Вандергарт смогли удовлетворить свое любопытство и проверить результат работы — на дворе было еще совсем светло, — глазам их представилась красивая фасетка агатового цвета, но несравненной чистоты и дивного блеска. Алмаз был черный — особенность если не исключительная, то, во всяком случае, очень редкая и увеличивавшая, если это только было возможно, его ценность.

Руки Якоба Вандергарта тряслись от волнения в то время, когда он заставлял алмаз играть в лучах заходящего солнца.

— Это самый необыкновенный и самый великолепный алмаз, который когда-либо отражал дневные лучи! — сказал он почти благоговейно. — Можно себе представить, что это будет за красота, когда он будет огранен со всех сторон!

— Возьметесь ли вы за эту работу? — спросил с живостью Сиприен.

— Да, конечно, дитя мое! Это было бы честью и венцом всей моей деятельности… Но, может быть, вы сделаете лучше, если выберете для этой работы руку более молодую и твердую, чем моя рука.

— Нет, — сказал Сиприен почтительно. — Я убежден, что никто этой работы не сделает старательнее и искуснее вас. Оставьте алмаз у себя, милый друг, и шлифуйте его, сколько вашей душе будет угодно. Вы сделаете из него чудо! Это дело решенное.

Старик вертел в руках алмаз и, видимо, затруднялся выразить возникшие у него сомнения.

— Одно меня беспокоит, — сказал он наконец. — Знаете, я не могу держать у себя камня такой большой ценности, не опасаясь за его сохранность. То, что я в настоящую минуту держу в своих руках, стоит по меньшей мере пятьдесят миллионов франков. С моей стороны было бы неблагоразумно взять на себя такую ответственность.

— Никто об этом не узнает, если сами вы не будете говорить об этом, господин Вандергарт; что касается меня, то я обещаю вам хранить все в тайне.

— Гм! Возникнут подозрения! За вами могли следить, когда вы шли ко мне… Здесь такое смешанное население! Нет! Я не будут спать спокойно!

— Может быть, вы и правы, — сказал на это Сиприен, поняв колебание старика. — Но как же тогда быть?

— Вот именно об этом-то я и думал! — сказал Якоб Вандергарт после минутного размышления. — Послушайте, дитя мое: то, что я собираюсь вам предложить, требует большого ко мне доверия с вашей стороны. Это очень деликатный вопрос. Но вы достаточно уже знаете меня, чтобы не находить странным то, что я принимаю в этом деле такие большие предосторожности… Я должен сейчас же уехать отсюда, захватив с собой инструменты и ваш камень, и укрыться в таком месте, где меня никто не знает, в Блумфонтейне или Гоп-Тауне например. Я найму там маленькую комнатку, буду работать в величайшей тайне и возвращусь сюда, когда работа моя будет доведена до конца. Может быть, мне удастся этой хитростью сбить с толку грабителей… Повторяю вам, что мне просто совестно предлагать вам план такого рода.

— План этот как нельзя более благоразумен, и мне остается только просить вас выполнить его.

— Знаете, ведь на все это потребуется много времени, не меньше месяца, и со мной могут случиться в дороге разные приключения.

— Что же из этого, господин Вандергарт? Ведь вы же сами находите, что это единственный выход из нашего затруднительного положения. Да, наконец, если даже алмаз и пропадет — беда будет не очень велика!

Якоб Вандергарт с ужасом взглянул на своего друга. «Это неожиданное обогащение не лишило ли его рассудка?» — подумал он.

Сиприен, поняв его мысль, улыбнулся и стал объяснять ему происхождение этого камня, а также то, каким образом он может сделать таких алмазов столько, сколько захочет. Но потому ли, что старый гранильщик мало поверил этому рассказу, или же он имел свои причины не желать остаться одному в уединенной хижине в обществе камня ценностью в пятьдесят миллионов, но только он продолжал настаивать на своем немедленном отъезде.

А потому, собрав в старый кожаный мешок свои инструменты и еще кое-что необходимое, Якоб Вандергарт прибил к своим наружным дверям аспидную доску с надписью: «Уехал по делам», сунул ключ от дома в карман, положил алмаз в жилетку и отправился в путь.

Сиприен провожал его версты две или три по дороге в Блумфонтейн и покинул старика лишь после настоятельных просьб.

Была уже ночь, когда молодой инженер возвратился к себе домой, и мысли его были, может быть, гораздо более заняты дочерью Уоткинса, нежели сделанным им удивительным открытием производства искусственных алмазов.

Несмотря на это, он, не теряя попусту времени и не попробовав даже обеда, приготовленного Матакитом, засел за свой письменный стол писать доклад секретарю Академии наук. Этот доклад был в сжатой, но вместе с тем полной форме описанием сделанного Сиприеном опыта, в котором первое место занимала очень замысловатая история о реакции, породившей этот великолепный кристалл углерода.

«Самым характерным в этом алмазе является то, — писал он между прочим, — что он совершенно схож с природным, а главное, что на нем есть даже наружная кора».

Сиприен действительно не задумался приписать эту особенность алмаза тому старанию, с которым он обмазал внутренность своего аппарата землей, выбранной тщательно из Вандергартовой россыпи.

Но Сиприен не имел намерения дать полную и окончательную теорию своего открытия: он только хотел сообщить о ней ученому миру Франции и возбудить по этому поводу рассуждения, которые могли бы осветить факты, неизвестные ему самому.

Начав эту записку, Сиприен решил не отправлять ее до тех пор, пока он не будет в состоянии дополнить ее новыми наблюдениями. После этого он поужинал и лег спать.

Встав на другой день утром, Сиприен вышел из своего домика и стал задумчиво прогуливаться по россыпям. Встречавшиеся с ним диггеры провожали его далеко не дружелюбными взглядами. Но он их не замечал, потому что совершенно забыл о том, каковы будут последствия его важного открытия для всех обитателей этого края, — последствия, представленные ему с безжалостной очевидностью фермером Уоткинсом еще накануне, то есть разорение концессионеров Грикаланда. Тем не менее обстоятельство это могло встревожить любого в этом полудиком краю, где люди, не задумываясь, своими руками производят над другими суд и расправу.

Что касается самого фермера, то после тревожной ночи, в которой Джону Уоткинсу снились алмазы невероятной стоимости, ему пришли в голову и иные соображения, а именно: что люди, подобные Аннибалу Панталаччи, и другие диггеры могут иметь причины прийти в бешенство от сделанного Сиприеном открытия; это было вполне естественно ввиду того, что они обрабатывали участки на свой счет; но что его положение как фермера было совсем иным.

Конечно, и на нем отчасти могло отразиться понижение цен на алмазы: в случае, если все население Грикаланда разбредется в разные стороны, ценность его фермы упадет, продукты ее не будут уже иметь прежнего сбыта, дома и хижины будут пустовать за отсутствием жильцов, и ему, может быть, даже придется покинуть край, ставший непроизводительным.

«Это так, — говорил себе Джон Уоткинс, — но прежде чем дело примет такой оборот, пройдет немало лет. Ведь производство искусственных алмазов не имеет еще практического применения даже в изобретении господина Мере! Может быть, случай сыграл здесь не последнюю роль. А пока случай ли ему помог или что-нибудь другое, но факт тот, что он уже сделал алмаз огромной ценности, и если натуральный камень таких же размеров будет стоить миллионов пятьдесят, то этот — нужды нет, что он искусственный, — будет стоить еще дороже. Да, это так! А потому надо удержать этого молодого человека во что бы то ни стало. Надо хотя бы на некоторое время лишить его возможности звонить во все колокола о своем изобретении. Необходимо сделать так, чтобы этот алмаз остался в семействе Уоткинсов и вышел бы оттуда не иначе как разменянный на солидные миллионы. Удержать здесь изобретателя мне будет нетрудно, даже не принимая на себя серьезных обязательств: Алиса здесь, и с помощью Алисы я сумею заставить его отложить свой отъезд в Европу!.. Да!.. Надо это сделать, даже если мне придется обещать ему руку моей дочери!.. Даже если я действительно выдам ее замуж за него!..»

И Уоткинс, побуждаемый корыстолюбием, не задумываясь, пошел бы даже на это. В этом деле он думал лишь о себе, видел только свою выгоду! И если у старого эгоиста мелькнула мысль о дочери, то единственно для того, чтобы тотчас успокоить себя словами:

«Алиса, впрочем, будет довольна. Этот молодой безумец красив! Он влюблен в нее, и мне кажется, что и она не осталась равнодушной к его любви. А что же может быть лучше, как не соединить два любящих сердца!.. Или хотя бы дать им надежду на этот союз до того времени, когда дело это будет упрочено!.. К черту Аннибала Панталаччи и его приятелей, своя рубашка к телу ближе, даже в Грикаланде!»

Так рассуждал Джон Уоткинс, положив на одну чашу весов будущность родной дочери, а на другую — кусок простого кристаллизованного углерода, и очень радовался тому, что чаши держались на горизонтальной линии.

Раз решение было принято, он не хотел выжидать обстоятельств, не зная наверное, какое направление они примут, и потому пожелал немедленно увидеться со своим жильцом, что было легко выполнимо, потому что молодой инженер каждый день приходил на ферму; а главное, фермер желал снова увидеть чудный алмаз, принявший в его сновидениях колоссальные размеры.

Мистер Уоткинс направился к хижине Сиприена, который ввиду раннего утреннего часа был еще дома.

— Ну, как же вы почивали, мой юный друг? — сказал он Сиприену добродушно. — Спокоен ли был ваш сон в эту первую ночь после великого открытия?

— Очень хорошо, мистер Уоткинс, очень хорошо, — ответил молодой человек холодно.

— Как! Вы могли спать спокойно?!

— Как обыкновенно.

— И все эти миллионы, вышедшие из вашей печи, не потревожили вашего сна?

— Нисколько, — ответил Сиприен. — Поймите же, мистер Уоткинс, что алмаз этот может стоить миллионы только при условии, если он произведение природы, а не химика…

— Да!.. Да… господин Сиприен! Но уверены ли вы, что можете сделать еще несколько таких алмазов?.. Можете ли вы отвечать за это?

Сиприен колебался ответить на этот вопрос, зная, сколько может быть непредвиденного в подобного рода опытах.

— Видите, — начал снова Джон Уоткинс, — вы не можете поручиться за это! А потому до второго опыта, успешно сделанного вами, ваш алмаз сохранит свою огромную стоимость. И зачем до времени говорить всем, что камень этот искусственный?

— Повторяю вам, что я не могу скрыть этого важного научного открытия!

— Знаю… знаю! — возразил Джон Уоткинс, сделав молодому человеку знак молчать, точно боясь, что разговор этот будет кем-нибудь услышан на улице. — Да… да. Мы еще возобновим об этом разговор!.. Но не заботьтесь о Панталаччи и о всех других!.. Они ничего не скажут о вашем открытии, потому что это не в их интересах; им гораздо выгоднее молчать об этом! Поверьте мне… подождите!.. А главное, думайте чаще о том, что дочь моя и я очень рады вашему успеху!.. Да… очень рады!.. Но не могу ли я взглянуть еще раз на этот чудный алмаз?.. Вчера я плохо рассмотрел его!.. Не позволите ли вы мне…

— Его нет у меня! — сказал Сиприен.

— Вы его отправили во Францию! — воскликнул мистер Уоткинс, пораженный этой мыслью.

— Нет… нет еще! В необработанном виде нельзя судить о его красоте! Успокойтесь!

— Кому же вы его отдали? Боже мой! Кому?

— Я отдал его отшлифовать Якобу Вандергарту и не знаю, куда он унес его.

— Вы доверили такой алмаз этому старому сумасшедшему! — воскликнул Джон Уоткинс вне себя от ярости. — Но это чистое безумие, сударь! Да, безумие!

— Полноте, — возразил Сиприен, — что станет делать Якоб или кто-либо другой с алмазом, стоимость которого в глазах тех, кому неизвестно его происхождение, равняется пятидесяти миллионам? Неужели вы думаете, что его можно продать тайно?

Мистер Уоткинс был до некоторой степени побежден этим аргументом, хотя он далеко еще не успокоил его, и он дорого бы дал — да, очень дорого, — чтобы легкомысленный инженер не доверял своего алмаза старому гранильщику или же чтобы этот последний уже возвратился в Грикаланд с драгоценным камнем.

Но Якоб Вандергарт попросил месяц сроку, и, как ни велико было нетерпение Джона Уоткинса, ему пришлось покориться неизбежности и ждать.

Само собой разумеется, что во все последовавшие затем дни обычные посетители фермера, Аннибал Панталаччи, герр Фридел и еврей Натан, не переставали издеваться над честным гранильщиком и часто поговаривали в отсутствие Сиприена о том, что время идет, а Якоб Вандергарт не возвращается.

— И зачем ему возвращаться в Грикаланд, — сказал однажды Фридел, — когда ему гораздо легче оставить у себя этот драгоценный алмаз, искусственное происхождение которого еще никому не известно?

— Потому что ему некому будет его продать, — ответил мистер Уоткинс, повторяя слова Сиприена, — слова, которые самого его уже не могли теперь успокоить.

— Ну, это не причина! — возразил Натан.

— Поверьте, в этот час старый крокодил уже далеко, — добавил Аннибал Панталаччи. — Что ему стоит изменить вид камня или расколоть его на несколько камней, чтобы сделать неузнаваемым! Вы ведь даже цвета его не знаете!

Все эти рассуждения несказанно тревожили душу мистера Уоткинса; он сам уже начал думать, что Якоб Вандергарт не вернется. Один только Сиприен твердо верил в честность старого гранильщика и утверждал громогласно, что он возвратится к назначенному сроку. Он был прав. Якоб Вандергарт вернулся на двое суток раньше назначенного им времени: он так усердно работал, что закончил гранение и шлифовку в двадцать семь дней. Возвратившись домой ночью, старик окончательно отделал камень и утром на двадцать девятый день пришел к Сиприену.

— Вот бриллиант, — сказал он ему просто, поставив перед ним маленькую деревянную коробочку.

Сиприен открыл коробочку и был ослеплен. На ложе из белой хлопчатой бумаги покоился громадный черный бриллиант в виде двенадцатигранного ромбоида и отливал такими яркими призматическими огнями, что осветилась вся лаборатория. Это соединение черного цвета совершеннейшей прозрачности с беспримерным преломлением лучей производило неподражаемый, дивный эффект. Это была до того времени невиданная игра природы, совершенство в своем роде. Оставив в стороне вопрос о стоимости этого бриллианта, нельзя было не согласиться с тем, что великолепие этого камня говорило само за себя.

— Этот бриллиант не только самый большой, но и самый красивый из существующих на свете! — сказал Якоб Вандергарт торжественно, с отеческой гордостью глядя на чудный камень. — Он весит четыреста тридцать два карата. Вы можете похвалиться тем, что сделали образцовое произведение, дитя мое, и ваш опыт оказался блестящим.

Сиприен ничего не сказал в ответ на похвалы старика гранильщика, думая со своей стороны, что ему удалось сделать любопытное открытие, и только; многие уже стремились к этому без всякого успеха, а он, по-видимому, достиг цели. Производство искусственных алмазов могло стать впоследствии очень полезным, но оно должно было в то же время неизбежно разорить всех, кто торговал драгоценными камнями; в общем, оно никого не обогащало. И алмаз, несмотря на все свое великолепие, производил на него впечатление бесценного камня, который вскоре должен был лишиться и последнего своего обаяния, а именно редкости.

Взяв со стола футляр с бриллиантом, Сиприен дружески пожал руку старика и отправился на ферму мистера Уоткинса.

Фермер сидел в своей низенькой комнате и по-прежнему тревожно ожидал возвращения Якоба Вандергарта — возвращения, казавшегося ему теперь более чем сомнительным. Дочь была возле него и старалась его успокоить.

Отворив дверь, Сиприен на минуту остановился на пороге.

— Ну что же? — спросил его с живостью Джон Уоткинс, поспешно поднимаясь с кресла.

— Честный Якоб Вандергарт вернулся сегодня утром, — ответил Сиприен.

— Вместе с алмазом?

— Да, с алмазом, дивно отшлифованным, и в нем веса оказалось четыреста тридцать два карата.

— Четыреста тридцать два карата! — воскликнул Джон Уоткинс. — И вы его принесли с собой?

— Вот он.

Фермер взял футляр, открыл его, и круглые глаза его блеснули почти так же, как и бриллиант, на который он смотрел, оторопев от восхищения. Но когда он взял в руки эту драгоценность, восторг его вылился неожиданно в целый поток нежных слов, которые относились к камню. Он стал говорить с ним как с живым существом.

— О, чудный, великолепный, несравненный бриллиант, — сказал он, — как ты тяжел!.. Сколько звонких гиней дадут за тебя! Так ты возвратился, моя прелесть!.. Что сделать из тебя, мой красавец?.. Послать ли тебя в Кейптаун и в Лондон, чтобы тобой любовались?.. Но кто будет настолько богат, чтобы купить тебя? Даже сама королева не могла бы позволить себе такой роскоши!.. Ее доходов за два года не будет для этого достаточно… Ей придется собрать тогда парламент и сделать национальную подписку. И это случится, ты увидишь, будь покоен… И ты тоже найдешь отдохновение в лондонской башне возле «Кои-Нура», который будет маленьким мальчиком в сравнении с тобой! Что ты можешь стоить, мой красавец!

Затем после минутного вычисления фермер продолжал:

— Бриллиант русского царя был куплен императрицей Екатериной Второй за миллион рублей наличными и девяносто шесть тысяч франков пенсии пожизненно; из этого следует, что за тебя можно взять миллион фунтов стерлингов и пятьсот тысяч франков пенсии.

Вдруг мысли фермера приняли новое направление.

— Мистер Мере, — сказал он, — как вы думаете, не следует ли сделать владельца этого камня пэром? Все заслуженные люди имеют право заседать в Верхней Палате, а владеть таким огромным бриллиантом — заслуга из ряда вон выходящая!.. Дочь, да погляди же ты на него, погляди! Для того чтобы любоваться таким камнем, даже двух глаз мало.

Тут мисс Уоткинс в первый раз в жизни посмотрела на бриллиант с интересом.

— Он действительно очень красив и блестит, как раскаленный уголь! — сказала она, осторожно взяв в руки бриллиант.

Потом инстинктивным движением, совершенно естественным в молоденькой девушке, она подошла к зеркалу, вделанному в камин, и приложила драгоценный камень к своему лбу, среди своих белокурых волос.

— Звезда, оправленная в золото! — любезно сказал Сиприен, изменив своей привычке не говорить комплиментов.

— Это правда!.. Можно подумать, что это звезда! — воскликнула Алиса, весело хлопая в ладоши. — Так оставим ему это название. Назовем его «Южная Звезда»!.. Хотите, Сиприен? Разве он не так же черен, как здешние красавицы, и не так же блестящ, как созвездия нашего южного неба?

— Ну что ж, «Южная Звезда» так «Южная Звезда», — сказал Джон Уоткинс, не придававший значения названиям. — Осторожнее! Уронишь, уронишь! — воскликнул он с ужасом, когда Алиса сделала резкое движение. — Он разобьется, как стекло!

— В самом деле?.. Так он хрупок? — сказала Алиса, довольно пренебрежительно кладя бриллиант в футляр. — Бедная «Звезда», какая же ты жалкая! Ты не лучше пробки от графина!

— Пробка от графина!.. — воскликнул Джон Уоткинс в негодовании. — Эти дети ничего не уважают!..

— Алиса, — сказал тогда молодой инженер, — вы внушили мне мысль попытаться добыть алмаз искусственным путем! Следовательно, этот камень вам обязан своим существованием!.. Но в моих глазах это просто вещь, которая потеряет всякую ценность с той минуты, как узнают о ее происхождении. Ваш отец, без сомнения, позволит мне подарить его вам в память вашего счастливого влияния на мои труды.

— Как! Что такое?! — воскликнул мистер Уоткинс, не веря своим ушам.

— Алиса, — продолжал Сиприен, — этот бриллиант принадлежит вам!.. Я дарю вам его!

Мисс Уоткинс вместо всякого ответа протянула молодому человеку руку, которую тот нежно пожал.

Весть о возвращении Якоба Вандергарта быстро распространилась по округе, и толпа любопытных повалила на ферму: все хотели видеть чудо-бриллиант, принадлежавший мисс Уоткинс или, вернее, ее отцу.

Нелишним будет сказать, что никому еще не было известно, что этот камень искусственный; с одной стороны, искатели алмазов не спешили разглашать факт, последствием которого могло быть их разорение; с другой стороны, Сиприен, не желая полагаться на случай, тоже ничего не говорил по этому поводу и решил не посылать своих заметок о «Южной Звезде», не проверив предварительно своего успеха вторым опытом. А потому неудивительно, что любопытство публики было возбуждено до крайности и Джон Уоткинс не имел намерения оставить его неудовлетворенным уже только потому, что оно льстило его тщеславию. Он положил «Южную Звезду» на вату поверх маленькой тумбы из белого мрамора и по целым дням, сидя в кресле, сторожил свою драгоценность и показывал ее публике.

Джеймс Гильтон первым заметил ему, как поведение его неблагоразумно. Отдает ли он себе отчет в том, какую опасность навлекает на себя, выставляя перед всеми вещь такой огромной ценности? Из слов Гильтона вытекало, что Уоткинсу было необходимо вытребовать из Кимберли немедленно полицейский отряд, в противном случае он рисковал подвергнуться нападению в ту же ночь.

Испугавшись этой перспективы, Уоткинс поспешил воспользоваться советом своего гостя и вздохнул свободно только вечером, когда увидел во дворе своей фермы отряд в двадцать человек верховых полицейских. Все эти люди разместились в службах фермы.

Наплыв любопытных был на следующий день еще больше, чем накануне, и слава «Южной Звезды» распространилась даже до отдаленных городов. Местные газеты печатали целые столбцы описаний этого бриллианта, его блеска, цвета и величины. Дурбанский телеграф передал все эти подробности, через Занзибар и Аден сначала в Европу и Азию, потом в Америку и Океанию. Фотографы наперебой добивались чести сделать фотографии этого дивного камня. Иллюстрированные журналы присылали художников делать с него рисунки. Одним словом, находка этого бриллианта стала мировым событием. По этому поводу на россыпях распространились различные легенды; камню стали приписывать таинственную силу: говорили шепотом, что черный камень принесет непременно несчастье; опытные люди покачивали головами и говорили, что они предпочитают видеть этот чертов камень лучше у Уоткинса, чем у себя. Из всего этого становится вполне очевидным, что злоба и клевета, эти спутники всякой известности, не миновали и «Южной Звезды», которая, что вполне естественно, не тревожилась этим нимало и продолжала «изливать потоки света на своих мрачных клеветников».

Не так было с Уоткинсом: все эти сплетни раздражали его до крайности; ему казалось, что они как бы уменьшают стоимость его бриллианта, и он принимал их как личную обиду.

С того времени, как губернатор колонии, офицеры соседнего гарнизона, должностные лица, представители всех ведомств приезжали оказать честь этой драгоценности, болтовня, которую многие позволяли себе насчет этого камня, казалась ему просто святотатством.

Желая оказать противодействие нелепым россказням и вместе с тем привлечь к себе благосклонность общества, Джон Уоткинс задумал дать большой банкет в честь своего любимца-бриллианта, который он намеревался со временем обратить в деньги, вопреки доводам Сиприена и желанию дочери, хотевшей сохранить его для себя.

Тогда — увы! — сказалось с полной очевидностью то влияние, которое имеет желудок на мнение огромного большинства людей. Уже одно известие об этом обеде смягчило общественное мнение на Вандергартовых копях: люди, которые больше всех старались унизить достоинство «Южной Звезды», совершенно неожиданно заговорили другим языком и старались уверить других, что этот чудный камень вовсе не обладает приписанными ему зловещими свойствами, и смиренно приняли приглашение Джона Уоткинса на обед.

Долго будут говорить об этом банкете в Ваальском бассейне. В этот день у Уоткинса в палатке сидело за столом восемьдесят человек гостей. Центр стола занимал целый жареный бык, окруженный жареными барашками и всей дичью, имевшейся в окрестности. Целые горы овощей, фруктов, бочонки пива и вина дополняли этот действительно богатый пир. «Южная Звезда» на своем пьедестале, окруженная свечами, председательствовала на обеде, данном в ее честь. Тумба, на которой она лежала, помещалась как раз позади Джона Уоткинса. За столом прислуживали десятка два кафров, которыми распоряжался Матакит, взявшийся за эту обязанность с позволения своего хозяина. В числе гостей были и полицейские, которых Уоткинс хотел этим обедом отблагодарить за охрану, и все важнейшие лица стана и окрестностей. Тут были и Матис Преториус, и Натан, и Джеймс Гильтон, и Аннибал Панталаччи, и Фридел, и Томас Стил, и многие другие. Даже животные фермы — быки, собаки, а главное, страусы мисс Уоткинс — принимали участие в этом обеде, выпрашивая подачки у гостей. Алиса сидела напротив своего отца в конце стола и очень мило исполняла роль любезной хозяйки, но на душе у девушки было тайное огорчение: на обеде не было ни Сиприена Мере, ни Якоба Вандергарта, и хотя причину их отсутствия Алиса вполне понимала, тем не менее это не могло ее не печалить.

Молодой инженер, всегда избегавший общества таких господ, как Фридел и Панталаччи, стал еще более сторониться их с того времени, как они начали относиться к нему с явной враждебностью благодаря новому открытию — открытию, которое должно было их разорить. А потому он не принял приглашения на обед. Что касается Якоба Вандергарта, то, несмотря на все попытки Джона Уоткинса примириться с ним, голландец гордо его оттолкнул.

Обед подходил к концу. Джон Уоткинс постучал по столу, желая произнести тост. Воцарилось молчание. Джон Уоткинс вытянулся во весь свой могучий рост и начал речь. Он говорил о том, что день этот останется для него навсегда памятным. Что после долгих лет нужды и труда видеть себя богатым, окруженным восьмьюдесятью друзьями и обладателем величайшего в свете бриллианта — для него ни с чем не сравнимая радость. В заключение он просил своих гостей выпить за процветание Грикаланда, за устойчивость цен на алмазы, за торговлю ими, несмотря на какую бы то ни было конкуренцию, и, наконец, за счастливое путешествие, которое «Южная Звезда» совершит через многие земли, направляясь в Англию, чтобы там сиять своим несравненным блеском.

— А не опасно ли отправлять в Кейптаун такой драгоценный бриллиант? — спросил Томас Стил.

— О, он будет под хорошей охраной!.. — возразил мистер Уоткинс. — Много алмазов уже совершили такое путешествие и благополучно прибыли на место.

— Даже тот, который принадлежал господину Дюрье де Санси, — сказала Алиса, — хотя, если бы не преданность одного из его служителей…

— А что такое произошло с ним необыкновенного? — спросил Джеймс Гильтон.

— Дворянин де Санси служил при дворе Генриха Третьего. Он обладал чудным бриллиантом, который до сих пор носит его имя. Бриллиант, прежде чем сделаться собственностью этого дворянина, имел множество приключений. Он принадлежал сначала Карлу Смелому и был на нем, когда того убили под стенами Нанси. Солдат-швейцарец нашел бриллиант на трупе герцога Бургундского и продал его за один флорин священнику, который перепродал его еврею за пять или за шесть флоринов. В тот период, когда он находился в руках де Санси, королевская казна была в большом затруднении, и де Санси согласился заложить свой бриллиант и ссудить королю денег. Закладчик жил в Метце, а потому драгоценный камень пришлось доверить служителю, которому и было поручено отвезти его туда.

«И вы не боитесь, что этот человек сбежит в Германию?» — спрашивали многие господина де Санси.

«Я в нем уверен!» — отвечал он.

Но несмотря на то, что дворянин этот был уверен в своем слуге, тот не приехал в Метц и не доставил туда бриллиант. Это подало придворным повод к насмешкам над господином де Санси.

«Я уверен в своем слуге, — продолжал тот говорить. — Его, вероятно, убили».

И действительно, его вскоре нашли убитым в канаве на большой дороге.

«Вскройте его! — сказал дворянин. — Бриллиант должен быть у него в желудке!»

Когда приказание это было исполнено, оказалась, что де Санси был прав. Скромный герой, имя которого не занесено на страницы истории, был до самой смерти предан своему долгу, и перед добродетелью этого человека меркнет блеск драгоценного камня, который он нес, — так говорит легенда.

Я буду очень удивлена, — продолжала Алиса, заканчивая свое повествование, — если «Южная Звезда» во время своего путешествия не вдохновит людей на такую же преданность!

Громкие восторженные возгласы гостей были ответом на слова мисс Алисы, поднялись бокалы в десятках рук, и все взгляды обратились в ту сторону, где красовался дивный бриллиант. И что же! «Южная Звезда» исчезла с того места, где она лежала еще час тому назад. Да, ее не было позади кресла Уоткинса!

Удивление, отразившееся одновременно на всех лицах, было так сильно, что Джон Уоткинс повернулся, желая узнать причину его. Не успел он взглянуть на подставку, на которой перед тем лежал бриллиант, как тотчас же, точно громом пораженный, снова опустился в свое кресло.

Все бросились к нему, стали развязывать ему галстук и поливать голову холодной водой. Наконец он пришел в себя.

— Бриллиант!.. — крикнул он громовым голосом. — Бриллиант!.. Кто взял бриллиант?..

— Господа, прошу вас не выходить отсюда, — сказал начальник полицейской охраны, ставя часовых у входов палатки.

Гости в недоумении переглядывались и перешептывались. Многие еще пять минут тому назад видели бриллиант на своем месте, или по крайней мере многим казалось, что они видели его. Но факт был несомненен: бриллиант исчез.

— Всех присутствующих следует обыскать прежде, чем они уйдут отсюда, — заявил Томас Стил со свойственной ему прямотой.

— Да! Да! — раздалось со всех сторон.

Это предложение, казалось, дало Джону Уоткинсу слабую надежду, что бриллиант будет найден.

Полицейский чиновник расставил всех гостей по одну сторону палатки в одну линию и прежде всех остальных велел обыскать себя. Он вывернул все карманы, снял сапоги и велел ощупать себя с ног до головы. После этого он произвел ту же операцию над всеми присутствующими, но обыск не дал никаких положительных результатов. После этого перерыли все находившееся в палатке, осмотрели все закоулки самым тщательным образом. Но от бриллианта не осталось и следа.

— Остаются кафры, служившие за столом, — сказал полицейский чиновник, желавший найти бриллиант во что бы то ни стало.

— Это ясно!.. Кафры украли бриллиант! Они известные воры! — вторили ему гости.

Кафры даже не поняли сразу, чего именно хотели от них, когда их принялись обыскивать; они поняли только одно: то, что речь шла о краже бриллианта огромной стоимости. Но обыск этот, как и первый, не принес никаких результатов.

— Мистер Уоткинс, — сказал тогда полицейский чиновник, обратившись к хозяину дома, сидевшему в кресле в совершенном отчаянии, — мы должны сознаться в нашем бессилии. Может быть, мы завтра будем счастливее, если пообещаем большую награду тому, кто укажет нам следы вора.

— Следы вора! — воскликнул Аннибал Панталаччи. — А почему бы не быть этим вором хотя бы кафру Матакиту? Ведь он был вместе со своими товарищами здесь, в палатке, в то время, как они прислуживали у стола… Этот человек очень хитер и плутоват. Неизвестно, почему господин Мере почувствовал к нему расположение!

Если бы в это время кто-нибудь взглянул на Матакита, тот бы увидел, что кафр, сделав хитрую гримасу, вышел из палатки и побежал к своей хижине.

— Матакит честный человек, я ручаюсь за него! — воскликнула мисс Уоткинс, защищая слугу Сиприена.

— Ах, что ты знаешь? — возразил ей Джон Уоткинс. — Конечно, он способен украсть «Южную Звезду»!

— Он не мог уйти далеко! — сказал полицейский чиновник. — Мы сейчас же обыщем его. Если бриллиант окажется у него, он получит столько же ударов, сколько бриллиант этот весит каратов, и если он не умрет, то будет повешен после четырехсот тридцати двух ударов.

Мисс Уоткинс содрогнулась от ужаса, увидев, что все эти полудикие люди, окружавшие ее отца, одобряют бесчеловечный план полицейского чиновника. Но как удержать этих людей, не знающих ни жалости, ни угрызений совести?

Еще несколько минут — и мистер Уоткинс в сопровождении своих гостей уже ломились в дверь хижины Матакита.

Матакита не было в хижине, и его напрасно прождали целую ночь.

Утром он также не возвратился, и поневоле пришлось прийти к заключению, что его не было на Вандергартовых россыпях.

Когда на другой день утром Сиприен Мере узнал о том, что произошло накануне во время обеда, первым побуждением его было протестовать против обвинения, возведенного на его слугу. Он не мог допустить мысли, что Матакит совершил эту кражу, и в этом отношении совершенно сходился во мнении с Алисой. Он, по правде говоря, скорее заподозрил бы Аннибала Панталаччи, Фридела, Натана и всякого другого, принимавшего участие в пиршестве, чем Матакита. Но вместе с тем было совершенно невероятно, чтобы европеец совершил это преступление: для всех, не знавших истинного происхождения «Южной Звезды», бриллиант этот был натуральный, а потому сбыть его было очень трудно ввиду его громадной ценности. За Матакитом же водились маленькие грешки — он иногда таскал разные мелкие вещи: то ножик, то галстук, то запонку, и Сиприен никак не мог его от этого отучить.

«И все-таки невероятно, чтобы Матакит украл этот бриллиант», — говорил себе мысленно Сиприен. Однако же, припоминая мелкие кражи, от которых он никак не мог отучить своего кафра, чересчур широко толковавшего понятие о том, что есть собственность, он невольно приходил в смущение. Правда, похищенные кафром вещи не имели большой стоимости, но этих краж все же было вполне достаточно, чтобы составить о Матаките не совсем лестное для него мнение.

Важными уликами против кафра были: его присутствие на банкете в момент исчезновения бриллианта; та странная случайность, что его не нашли в хижине; а главное, его бегство — факт не подлежащий теперь никакому сомнению.

Не желая верить тому, что слуга его действительно бежал, Сиприен напрасно прождал все утро его возвращения. Матакит не вернулся. Кроме того, можно было удостовериться в том, что из хижины кафра исчезли вместе с ним кожаный мешочек с деньгами и необходимые вещи. Таким образом, сомневаться в бегстве кафра было невозможно.

Опечаленный поведением Матакита гораздо больше, чем пропажей бриллианта, Сиприен в десять часов отправился на ферму Джона Уоткинса.

Там собрался совет, состоявший из Аннибала Панталаччи, Джеймса Гильтона, Фридела и самого фермера; предметом обсуждения был вопрос, каким путем возвратить пропавший бриллиант его владельцу. Алиса, находившаяся тут же, не принимала участия в этих дебатах.

— Надо послать погоню за Матакитом! — воскликнул в бешенстве фермер в тот момент, когда Сиприен вошел в комнату. — Отобрать у него бриллиант, и если его не окажется при нем, распороть ему живот, чтобы видеть, не проглотил ли он его!.. Ах, дочь моя, ты отлично сделала, что рассказала нам вчера этот анекдот… Даже в утробе этого мошенника нам надо искать бриллиант; может быть, он тогда найдется!

— Но послушайте, — сказал Сиприен, улыбаясь, — чтобы проглотить такой огромный камень, Матакит должен иметь желудок страуса!

— Разве желудок кафра не способен вместить все, что угодно, мистер Мере?!.. — возразил Джон Уоткинс. — Да притом мне кажется, что теперь нам вовсе не до смеха!

— Я и не смеюсь, мистер Уоткинс, — сказал Сиприен очень серьезно. — Но если я и жалею о пропавшем бриллианте, то только потому, что вы позволили мне подарить его мисс Алисе…

— Я вам за него и теперь очень благодарна, Сиприен, — сказала мисс Алиса, — хотя он в настоящее время и не в моих руках.

— Беда невелика, — сказал на это Сиприен, — я сам сделал этот бриллиант, сумею сделать и другой!

— Вы бы лучше поступили, если бы не делали второй такой попытки, господин инженер. Я говорю это в интересах всего Грикаланда, да и в ваших собственных… — сказал на это Аннибал Панталаччи тоном, в котором звучала серьезная угроза.

— В самом деле?! — возразил Сиприен. — Я полагаю, что мне нет надобности спрашивать для этого позволения у вас, господин Панталаччи.

— Теперь, господа, не время вступать в пререкания! — воскликнул мистер Уоткинс. — И разве мистер Мере может быть уверен в том, что его второй опыт будет удачен? Да и второй алмаз, который выйдет из его аппарата, будет ли иметь цвет и стоимость первого? Может ли он отвечать за то, что сумеет сделать второй алмаз, и осмелится ли он отрицать то, что и в первой его удаче главную роль играл случай?

Слова фермера были настолько разумны, что Сиприен не мог не признать этого. Кроме того, эти рассуждения во многом соответствовали его собственным мыслям: он сам приписывал свой успех больше всего простой случайности. Да и мог ли он, действительно, отвечать за то, что второй опыт его будет так же удачен, как первый.

В результате всякому становилось ясно, что необходимо было найти пропавший бриллиант во что бы то ни стало.

— Скажите, напали ли на след Матакита? — спросил Джон Уоткинс.

— Нет, — ответил Сиприен.

— Обысканы ли все окрестности прииска?

— Да, они обысканы очень хорошо, — ответил Фридел.

— Негодяй исчез, по всей вероятности, ночью, и очень трудно, если не сказать невозможно, узнать, по какому он пошел направлению.

— Ах, — воскликнул Джон Уоткинс, — я дам пятьсот, тысячу фунтов стерлингов тому, кто поймает его!

— Я это понимаю, мистер Уоткинс, — сказал Аннибал Панталаччи. — Но я боюсь, что мы не найдем ни бриллианта, ни самого вора.

— Почему же?

— Потому что если он действительно бежал, то он не так глуп, чтобы остановиться на дороге. Он перейдет через Лимпопо, углубится в пустыню и уйдет к Замбези или к озеру Танганьика, к самим бушменам, если это будет нужно.

«Искренен ли хитрый неаполитанец? Не хочет ли он помешать преследованию Матакита, чтобы самому отыскать его?» — спрашивал себя Сиприен, наблюдая за Панталаччи.

Но мистер Уоткинс был не из тех людей, которые бросают игру под предлогом ее трудности. Он действительно пожертвовал бы всем своим состоянием, чтобы снова сделаться обладателем этого несравненного камня.

— Нет, так оставить нельзя! — воскликнул он. — Я хочу вернуть этот бриллиант… Надо поймать этого мошенника!.. Ах, если бы не моя подагра, уверяю вас, я сделал бы это очень скоро! Послушайте, кто возьмется за это? — продолжал он, оглядывая присутствующих. — Кто согласится преследовать беглеца? Награда за эту заслугу будет очень высокая, уверяю вас.

Слова фермера были встречены всеобщим молчанием.

— Послушайте, господа, — начал он снова, — вас здесь четверо молодых людей; вы все домогаетесь руки моей дочери. Ну так что же! Найдите мне беглеца, возвратите мне мой бриллиант, — фермер уже говорил теперь «мой бриллиант», — и, честное слово, тот, кто это сделает, станет мужем моей дочери!

— Согласен! — воскликнул Джеймс Гильтон.

— И я согласен! — повторил за ним Фридел.

— Кто не захочет получить такого приза? — добавил Аннибал Панталаччи.

Алиса сильно покраснела. Глубоко униженная тем, что она оказалась ставкой в этой партии, да еще в присутствии молодого инженера, она безуспешно старалась скрыть свое смущение.

— Мисс Уоткинс, — сказал ей Сиприен тихо, почтительно поклонившись ей, — я охотно стану в ряды состязающихся, но разве я могу сделать это без вашего позволения?

— Я даю вам его с самыми лучшими пожеланиями, Сиприен, — ответила Алиса с живостью.

— В таком случае я готов идти хоть на край света! — воскликнул Сиприен и, обратившись к Джону Уоткинсу, заявил, что он тоже примет участие в поисках кафра.

— Матакит заставит нас попутешествовать, — сказал Аннибал Панталаччи. — Завтра он, наверно, уже будет в Почефстреме и доберется до гор прежде, чем мы успеем покинуть наши хижины.

— А кто же помешает нам выехать сегодня же? — спросил Сиприен.

— О, конечно, не я! — ответил неаполитанец. — Но я вовсе не желаю ехать налегке. Для этой экспедиции нужно по меньшей мере запастись фургоном в двенадцать быков и двумя верховыми лошадьми! Все это можно найти только в Почефстреме.

Говорил ли Аннибал Панталаччи серьезно и в этом случае? Не хотел ли он просто устранить этим заявлением своих соперников? Но тем не менее рассуждения его были правильны: было бы безумием отправиться в путешествие на север Грикаланда без всех этих приспособлений.

Но экипаж и быки стоили не менее восьмисот франков, а у Сиприена не было и четырехсот.

— А, вот хорошая мысль! — воскликнул вдруг Джеймс Гильтон как истый африканец шотландского происхождения, любивший во всем быть экономным. — Почему бы нам всем не соединиться в этом путешествии и не разделить между собой издержки; шансы на успех у каждого по-прежнему могут остаться одинаковыми.

— Это кажется мне справедливым! — сказал Фридел.

— Я согласен, — сказал, не колеблясь, Сиприен.

— В таком случае, — заметил Аннибал Панталаччи, — нам необходимо условиться, что каждый из нас сохранит независимость и может покинуть остальных для того, чтобы искать беглеца, где ему вздумается.

— Это само собой разумеется! — сказал Джеймс Гильтон. — Мы войдем в компанию относительно приобретения фургона, быков и провизии, но каждый волен будет покинуть других, когда сочтет это нужным. И счастлив будет тот, кто первым достигнет цели.

— Согласны! — ответили Сиприен, Панталаччи и Фридел.

— Когда же вы отправитесь? — спросил Джон Уоткинс.

— Завтра с дилижансом, который едет в Почефстрем, — ответил Фридел.

— Отлично.

Тем временем Алиса отвела в сторону Сиприена и стала спрашивать его, действительно ли он думает, что кражу бриллианта совершил Матакит.

— Я должен сознаться вам, мисс Уоткинс, — ответил он, — что все говорит против Матакита, главным образом его бегство! Но что для меня вполне очевидно, так это то, что господин Аннибал Панталаччи мог бы, в свою очередь, порассказать кое-что об исчезновении этого бриллианта. Какая мошенническая физиономия… хорош мой будущий спутник, нечего сказать! Что ж, покоримся неизбежному! Да и лучше иметь его всегда под рукой, чтобы наблюдать за ним, чем оставить действовать самостоятельно.

Все четыре претендента на руку мисс Уоткинс вскоре простились с хозяевами, и, как всегда бывает при подобных обстоятельствах, прощание их между собой было сухо и ограничилось только взаимными рукопожатиями. Да и что могли сказать друг другу четыре соперника, желавшие, каждый в отдельности, послать другого в преисподнюю к самому дьяволу?

Возвратясь к себе домой, Сиприен увидел там Ли и Бардика; последний все то время, что служил у Сиприена, выказывал ему большую преданность. Китаец и кафр стояли у дверей хижины и болтали друг с другом. Сиприен сообщил им о своем намерении отправиться на поиски Матакита в обществе Фридела, Джеймса Гильтона и Аннибала Панталаччи.

Выслушав Сиприена, Ли и Бардик обменялись только одним взглядом, потом, даже не поделившись между собой теми мыслями, которые им в эту минуту пришли в голову, оба подошли к Сиприену.

— Папаша, — сказали они оба, — возьми нас с собой, мы убедительно просим тебя об этом.

— Взять вас с собой?.. А зачем, смею вас спросить?

— Чтобы готовить тебе кушанья и варить твой кофе, — ответил Бардик.

— Чтобы стирать твое белье, — добавил Ли.

— И чтобы помешать плохим людям делать тебе зло! — сказали они оба разом, точно сговорившись.

Сиприен взглянул на них с благодарностью.

— Хорошо, — сказал он, — я вас возьму обоих, раз вы этого желаете.

После этого Сиприен пошел проститься с Якобом Вандергартом. Тот не высказал ни одобрения, ни порицания его намерению и только сердечно пожал ему руку, пожелав счастливого путешествия.

На другой день утром Сиприен в сопровождении своих верных слуг отправился на Вандергартов прииск занять место в почтовом дилижансе. Проходя мимо фермы Уоткинса, на которой, по-видимому, все спали, он поднял глаза вверх, и — быть может, это ему только так показалось — увидел за белой занавесью одного из окон легкую фигуру, делавшую ему рукой последний прощальный знак.

По прибытии в Почефстрем наши четверо путешественников узнали, что молодой кафр, приметы которого были вполне сходны с внешностью Матакита, проехал через город накануне. Это было счастливое обстоятельство для предстоявшей им экспедиции, хотя она, по-видимому, должна была сделаться очень продолжительной вследствие того, что беглец достал для себя кабриолет, запряженный страусом. Птица эта бежит быстрее всех животных и необыкновенно вынослива. Надо прибавить к этому, что упряжные страусы очень редки, так как их трудно приучать к езде; несмотря на все старания Сиприена и его спутников, они не могли найти для себя упряжных страусов. Таким образом, оказалось, что Матакит отправился к северу в экипаже, за которым не могли угнаться и десять лошадей. Оставалось следовать за ним как можно быстрее, с расчетом на то, что страус устанет, Матакит вынужден будет остановиться и, может быть, благодаря этому потерять время; в крайнем случае можно было надеяться нагнать его в самом конце путешествия. Сиприену вскоре пришлось убедиться в том, как разумно он поступил, взяв с собой Бардика и Ли. Выбрать вещи для такого длинного и трудного путешествия было делом далеко не легким, и тут нужен большой опыт; Сиприен, как известно, не обладал этим опытом: он знал в совершенстве интегралы и дифференциалы, но не имел понятия о том, как надо жить в степи Трансвааля. Попутчики его не только не оказывали ему помощи в сборах к этой экспедиции, но всеми силами старались ввести его в заблуждение. Что касалось повозки, запряженной быками, то ее выбрали добросовестно, так как каждый из путешественников в отдельности был заинтересован в этой покупке; выбрали себе также и верховых лошадей. Сиприену достался старый, но крепкий серый конь по кличке Тамплиер.

Наконец все приготовления были сделаны и можно было двинуться в путь. Решено было взять направление к истоку Лимпопо: все указывало на то, что Матакит поехал именно этой дорогой.

Выехав из Почефстрема, города, находящегося в Банкен-Вельде, путешественникам предстояло проехать сначала по диагонали через значительную часть этой области, прежде чем достигнуть Буш-Вельда, и уже оттуда ехать дальше к северу, к берегам Лимпопо.

Эта часть Трансвааля была, без сомнения, самая удобная для путешествия. Край был только чуть тронут цивилизацией, и самыми серьезными дорожными приключениями наших путников были сломанное колесо или заболевший бык. По пути встречалось бесчисленное множество дичи, и они готовили себе из нее обеды и ужины. Ночи наши путники обыкновенно проводили под кровом какой-нибудь фермы, хозяева которой, живя по целым месяцам вдали от всего света, с большой радостью встречали гостей. Буры были всюду одинаковы: они выказывали приезжим широкое, бескорыстное гостеприимство. Законы страны обязывали их, правда, требовать денежного вознаграждения в случае, если они принимают у себя людей и кормят их, а также лошадей и быков; но они не только отказывались от вознаграждения, но еще просили путешественников принять в подарок немного муки, апельсинов или сушеных персиков; и если те в свою очередь дарили им какую-нибудь охотничью принадлежность, кнут или уздечку, они были в восторге, как бы ни была мала стоимость даримых вещей.

Эти добрые люди живут в своих обширных степных равнинах вполне безбедно; жизнь у них семейная; они владеют собственными стадами и обрабатывают поля с помощью своих помощников — готтентотов и кафров. Дома их построены очень просто; это в большинстве случаев глиняные хижины, покрытые толстым слоем соломы. Когда дождь пробивает трещину в их стенах, что случается часто, буры употребляют для починки материал, всегда находящийся у них под рукой: взяв небольшое количество глины, вся семья домовладельца начинает усердно месить ее, а потом дети начинают наперебой друг перед другом швырять пригоршнями эту глиняную массу в места, пробитые дождем, — и повреждение исправлено.

Внутри этих домиков вы найдете мебель, состоящую из деревянных скамеек, столов грубой работы и кровати для взрослых членов семьи, дети же довольствуются подстилками из бараньей шкуры.

Но в этом первобытном существовании буров, однако же, искусство играет не последнюю роль: почти все буры музыканты; они играют на скрипке и на флейте. Кроме того, они страстно любят танцевать, и если речь зайдет о том, чтобы пойти потанцевать за двадцать верст от того места, где они находятся, никакая усталость, никакие препятствия не могут помешать им отправиться туда к назначенному времени и предаться любимому развлечению.

Дочери буров скромны и часто очень хороши собой; их не портит простой наряд голландских крестьянок. Они выходят замуж рано и приносят с собой в приданое только дюжину быков или такое же число коз, тележку, или что-нибудь в этом роде. Жених со своей стороны обязуется построить дом, обработать известное пространство земли — и таким образом создается хозяйство молодых.

Буры живут очень долго, и нигде в свете не насчитывают столько столетних стариков, сколько у них.

В зрелом возрасте буры обыкновенно чрезвычайно тучны, и это странное явление пока еще ничем не объяснено. Впрочем, они очень высокого роста, отчего толщина их не безобразна; все колонисты — что немцы, что голландцы, что французы — отличаются также очень высоким ростом.

Мало-помалу путешественники прибыли в Буш-Вельд. Шесть пар здоровых быков легко везли фуру по Вельду. Фермы стали попадаться все реже и вскоре исчезли окончательно. Здесь была граница цивилизованного мира. С этого времени нашим путешественникам приходилось каждый вечер разжигать большой костер, чтобы обеспечить спокойный сон людям и животным, и, кроме того, необходимо было ставить на всю ночь сторожей. Местность приняла постепенно совершенно дикий характер: зеленые долины Банкен-Вельда сменились бесконечными равнинами желтого песка, чащами колючих кустарников; изредка виднелись ручьи, окаймленные болотами. Приходилось часто делать объезды, чтобы избежать настоящего леса из колючих деревьев: это были кусты высотой до пяти метров со множеством ветвей, снабженных колючками от двух до четырех дюймов длины, твердых и острых, как кинжал.

Однажды к вечеру караван приблизился к берегу Лимпопо. Было решено переночевать здесь. Тут Фриделу пришла мысль половить рыбы. Джеймс Гильтон старался отговорить его от этого.

— Это очень повредит вашему здоровью, сударь, — сказал он ему. — Знаете, ведь в Буш-Вельде нельзя после заката солнца сидеть на берегу реки…

— Вот вздор какой! — воскликнул немец со свойственным представителям этой нации упрямством.

Фридел ушел, не желая слушать никого, и так долго ловил рыбу, что пришел назад только ночью. Тут наш любитель рыбной ловли поужинал с аппетитом вместе с другими принесенной им рыбой; но когда лег спать в фургон, то стал жаловаться на сильный озноб.

Когда на рассвете весь караван поднялся, чтобы продолжить путь, Фридел лежал в страшном жару и не мог встать. Тем не менее он попросил остальных ехать дальше, уверяя, что ему очень хорошо лежать на соломенной подстилке в фургоне. Сделали так, как он хотел.

В три часа он умер от лихорадки.

Караван остановился, чтобы похоронить мертвеца, нельзя же было оставить его на съедение хищным зверям.

На другой день после печальной церемонии лошадь Фридела, шедшая привязанной позади фургона, захворала местной болезнью, распространенной в Вельде, и ее пришлось пристрелить. Несчастное животное пережило своего хозяина лишь на несколько часов.

После недельного похода члены экспедиции, переправившиеся через реку Лимпопо, прибыли в край, нисколько не похожий на местность, по которой они проходили начиная с границы Грикаланда. Наши путники подошли к горам, бывшим, по-видимому, конечной целью беглеца Матакита. Близость гор, как и многочисленных источников, сбегавших с них, обнаруживалась флорой и фауной, совершенно отличной от флоры и фауны степной равнины. Первая долина, показавшаяся перед глазами путников, представляла собой очаровательный пейзаж, освещенный лучами заходящего солнца: между изумрудными берегами катила свои чистые и прозрачные, как хрусталь, воды красивая река; фруктовые деревья с самой разнообразной листвой высились по скатам холмов, у подножия которых мирно паслись под тенью громадных баобабов стада рыжих антилоп, зебр и буйволов. Дальше по широкой прогалине проходил своим тяжелым шагом белый носорог; намереваясь утолить жажду речной водой, он пыхтел и сопел, предвкушая удовольствие выкупаться. Откуда-то доносился рев хищного зверя, зевавшего от скуки в чаще леса. Он же издавал глухие звуки, и ему вторили визгом обезьяны, гонявшиеся стадами друг за другом по деревьям.

Сиприен и его спутники остановились на вершине одного холма, чтобы лучше рассмотреть совершенно новое для них зрелище. Они поняли, что находятся в той девственной области, где дикий зверь, неоспоримый владелец всей страны, живет так счастливо и свободно, что не подозревает даже о существовании на свете опасности. Но их поражали не численность и спокойствие животных, а необыкновенное разнообразие их пород; можно было, глядя на этих животных, подумать, что какой-нибудь живописец, повинуясь минутной прихоти, собрал в узкую рамку все виды животного царства. Жителей там было немного. Да и кафры, говоря по правде, не могут не быть очень разбросаны по всему пространству, обширному, как пустыня. Удовлетворив свой вкус артиста и ученого, Сиприен охотно вообразил бы себя перенесенным в доисторический век.

— Для полноты картин недостает только слонов, — сказал он.

Но Ли, протянув руку вперед по направлению широкого луга, тотчас же указал ему на несколько больших серых масс. Издали их можно было принять за скалы благодаря их неподвижности и цвету.

— Ты знаешь, стало быть, хорошо слонов? — спросил Сиприен китайца, в то время как караван располагался на ночной отдых.

Ли прищурил свои маленькие глазки.

— Я два года жил на Цейлоне помощником охотника, — ответил он просто, с заметной сдержанностью, которую всегда проявлял в тех случаях, когда его спрашивали о его прошлом.

— Ах, не сделать ли нам попытку убить одного или двух слонов! — воскликнул Джеймс Гильтон. — Охота эта очень интересна.

— Да, и прибыльная к тому же, — добавил Аннибал Панталаччи. — Даже одна пара слоновых клыков стоит дорого, а мы смело бы могли положить дюжину или две таких клыков в наш фургон! Знаете ли вы, друзья, что этого было бы достаточно, чтобы все расходы нашей поездки окупились вполне?

— Это хорошая мысль! — воскликнул Джеймс Гильтон. — Отчего бы нам завтра утром не попробовать поохотиться, прежде чем продолжать путь?

Вопрос этот сообща обсудили, и наконец было принято решение подняться с рассветом и попытать счастья на той равнине, где накануне видны были слоны. Пообедав, все расположились на отдых; кто лег на земле, кто в фургоне, исключая Джеймса Гильтона, который остался у костра с намерением караулить лагерь всю ночь. Он уже часа два сидел один и начал дремать, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за локоть. Открыв глаза, он увидел перед собой Аннибала Панталаччи.

— Мне не спится, и я надумал, что лучше будет прийти к вам и составить вам компанию, — сказал неаполитанец.

— Это очень любезно с вашей стороны, но несколько часов сна мне не повредят нимало! — возразил Джеймс Гильтон, потягиваясь. — Если хотите, мы здесь отлично расположимся, или я пойду в фургон, а вы за меня останетесь здесь караулить.

— Нет!.. Останьтесь!.. Я хочу поговорить с вами! — сказал Аннибал Панталаччи глухим голосом и, оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что они с Гильтоном одни, продолжал:

— Вы уже охотились когда-нибудь на слонов?

— Да, два раза, — ответил Джеймс.

— В таком случае вам должно быть известно, что это очень опасная охота. Слон очень сообразителен, хитер и отлично вооружен. Редко случается, чтобы человек одержал верх над этим животным.

— Для чего вы все это говорите, — возразил Джеймс Гильтон, — точно я новичок в этом деле? С хорошей винтовкой и разрывными пулями слона бояться нечего.

— Это я знаю, — сказал неаполитанец. — Но ведь бывают несчастные случаи!.. Представьте себе, что такой случай будет завтра с французом, это было бы большой потерей для науки!

— Да, истинной потерей! — повторил за ним Джеймс Гильтон, и оба приятеля разразились злобным смехом.

— Для нас это не было бы большим несчастьем! — продолжал Аннибал Панталаччи, ободренный смехом своего собеседника. — Тогда только мы двое и будем преследовать Матакита и его бриллиант!.. Вдвоем всегда можно прийти к соглашению…

Оба замолчали и, глядя на догоравшие дрова, обдумывали свой преступный план.

— Да, вдвоем — это всегда возможно!.. — повторил неаполитанец. — Втроем — гораздо труднее.

Наступила еще минута молчания. Вдруг Аннибал Панталаччи быстро поднял голову и устремил свой взгляд в окружавший его мрак.

— Вы ничего не видели? — спросил он тихо. — Мне показалось, что за этим баобабом мелькнула чья-то тень.

Джеймс Гильтон взглянул в указанную сторону; но как ни был проницателен его взгляд, он ничего не увидел подозрительного вблизи лагеря.

— Здесь нет никого, — сказал он. — Это, вероятно, белье, которое китаец повесил белить на росе. — И оба злоумышленника снова завели разговор на прежнюю тему, но стали говорить между собой шепотом.

— Я выну у него из ружья пули так, что он этого не заметит, — сказал Аннибал Панталаччи. — А потом, в тот момент, когда на него нападет слон, я дам по слону выстрел, стоя позади француза, и животное в это время увидит его… И конец будет недалек.

— Ваше предложение очень деликатного свойства, — возразил в виде слабого протеста Джеймс Гильтон.

— Полноте! Предоставьте все мне, и вы увидите, что остальное сделается само собой, — сказал неаполитанец.

Когда час спустя Аннибал Панталаччи возвратился к спящим, желая занять свое место, он имел предосторожность зажечь спичку, для того чтобы убедиться, что все находились на прежних своих местах. Он увидел, что Сиприен, Бардик и китаец спят глубоким сном. Но если бы неаполитанец был понаблюдательнее, то он бы заметил, что в глухом храпении, издаваемом китайцем, было что-то неестественное и лукавое.

С рассветом все уже были на ногах, и Аннибал Панталаччи, улучив время, когда Сиприен ушел к ручью мыться, вынул у него из ружья все пули. Это было делом нескольких секунд. Никто не мог этого видеть: Бардик варил кофе, а китаец собирал белье, развешанное им накануне на веревке между двух баобабов.

Напившись кофе, все отправились в путь, оставив фургон и быков на попечение Бардика. Ли попросил позволения участвовать в охоте и, получив разрешение, взял с собой только охотничий нож своего господина.

Через полчаса путники наши были уже на том самом месте, где они накануне видели слонов. Возле реки, на широкой зеленой лужайке, ярко освещенной восходящим солнцем, триста или четыреста слонов спокойно завтракали. Детеныши их резвились около матерей, некоторые спокойно сосали их. Почти все слоны отмахивались от насекомых своими большими ушами, похожими на кожаные плащи. В этой картине было столько безмятежного спокойствия и семейного счастья, что Сиприен почувствовал себя умиленным и стал просить своих товарищей отказаться от задуманного смертоубийства.

— Зачем будем мы убивать этих безвредных тварей? — сказал он им. — Не лучше ли оставить их спокойно жить в их уединении?

Но это предложение, ввиду преследуемой Аннибалом Панталаччи цели, не пришлось ему по вкусу.

— Как — зачем убивать? — возразил он, посмеиваясь. — Да для того чтобы запастись слоновой костью. Может быть, вы боитесь этих крупных животных, господин Мере?

Сиприен на это только пожал плечами и, видя, что товарищи его все-таки направились в ту сторону, где паслись слоны, не возражая более, поехал вслед за ними.

Все трое оказались теперь не больше чем в двухстах метрах от слонов, и если эти умные и чуткие животные не заметили охотников, то это случилось только потому, что те расположились против ветра, в густой чаще баобабов.

Но один из слонов тем не менее стал обнаруживать признаки тревоги и поднял свой хобот в виде вопросительного знака.

— Теперь пора действовать, — сказал Аннибал Панталаччи. — Если мы хотим, чтобы наша охота удалась, нам следует разойтись, выбрав себе добычу, и по условному сигналу выстрелить, потому что при первом же выстреле слоны разбегутся в разные стороны.

Условившись таким образом, охотники разошлись. Джеймс Гильтон пошел направо, Аннибал Панталаччи налево, Сиприен остался на своем месте. Потом все трое стали молча приближаться к слонам. В эту минуту Сиприен почувствовал, что чьи-то сильные руки схватили его сзади за талию, и услышал голос Ли. Китаец прошептал ему на ухо:

— Это я! Я вскочил сзади вас на круп лошади. Не говорите ничего. Вы сейчас увидите почему.

Сиприен уже был от слонов в тридцати метрах. Он уже взвел курок своего ружья, приготовившись выстрелить, как китаец снова заговорил.

— Ружье ваше разряжено… Но не беспокойтесь об этом. Все кончится хорошо. Все будет хорошо!..

В это мгновение раздался условный свисток, означавший, что пора начинать атаку, и тотчас же позади Сиприена раздался выстрел, но только один выстрел.

Сиприен быстро обернулся и увидел неаполитанца, старавшегося спрятаться за стволом большого дерева. Но внимание Сиприена было отвлечено сейчас же событием гораздо большей важности: прямо на него быстро двигался огромный слон, разъяренный полученной им раной. Остальные слоны, как это и предвидел Панталаччи, обратились в поспешное бегство.

— Вот он! — воскликнул Ли, уцепившись за Сиприена. — Когда слон бросится на вас, вам надо отскочить в сторону. Потом поверните за куст, и пусть слон погонится за вами! Остальное предоставьте мне!

Сиприену осталось времени ровно столько, чтобы исполнить почти машинально то, что китаец велел ему сделать. С необычайной быстротой, высоко подняв хобот, раскрыв рот и с глазами, налитыми кровью, слон бежал прямо на него. Сиприен дал шпоры Тамплиеру, и тот мгновенно отскочил в сторону, так, что слон с разбегу промчался мимо Сиприена. Китаец в эту минуту молча соскользнул с лошади в куст, который он ранее указал своему господину.

— Так! Так! Ездите вокруг куста! Пусть он преследует вас! — крикнул он снова.

Хотя Сиприен не мог уяснить себе намерения китайца, однако он повиновался и стал ездить вокруг куста; слон не замедлил начать преследовать его. Но сколько времени это должно было продолжаться? Неужели Ли рассчитывал утомить слона? Эти вопросы Сиприен мысленно задавал себе, как вдруг он, к удивлению своему, увидел, что слон с размаху грохнулся на колени.

Ли с ни с чем не сравнимой ловкостью проскользнул в траве к самым ногам слона и одним ударом охотничьего ножа подрезал у него сухожилие, известное у людей под названием ахиллесовой пяты. Так обыкновенно поступают индусы на слоновой охоте; и китайцу, по-видимому, не раз приходилось исполнять этот маневр на Цейлоне, потому что сейчас он обнаружил необыкновенное хладнокровие. Обессиленный большой потерей крови, ручьем лившейся из его раны, слон растянулся на траве.

— Ура!.. Браво! — вскричали Аннибал Панталаччи и Джеймс Гильтон, выйдя на арену действия.

— Надо пустить ему пулю в глаз и покончить с ним! — сказал Джеймс Гильтон, получивший внезапно неудержимую потребность играть активную роль в этой драме.

С этими словами он выстрелил в слона. В ту же минуту по гигантскому телу четвероногого гиганта прошла судорога, слон сделался неподвижен и своим видом очень походил на серую скалу, обрушившуюся на землю.

— Кончено! — воскликнул Джеймс Гильтон, подъезжая к слону, чтобы рассмотреть его поближе.

— Подождите!.. Подождите!.. — говорил выразительный взгляд китайца, обращенный в эту минуту на Сиприена.

Страшный и неизбежный эпилог этой драмы не заставил себя ждать.

Подъехав к слону, Джеймс Гильтон наклонился над ним и попробовал поднять одно из его громадных ушей. Но животное, внезапным движением подняв хобот, опустило его на неосторожного охотника и в один миг сломало ему спину и размозжило голову; все это случилось прежде, чем зрители этого ужасного конца успели предупредить его. Джеймс Гильтон издал только предсмертный крик. В три секунды он превратился в окровавленную массу, на которую слон навалился, чтобы уже больше не встать.

— Я был уверен, что он только притворился мертвым, — сказал философски китаец. — Слоны всегда прибегают к такой уловке, если им представляется для этого случай.

Таково было единственное надгробное слово, сказанное над Джеймсом Гильтоном. Молодой инженер, находясь еще под впечатлением измены, жертвой которой он едва не сделался, увидел в этом достойную кару одному из двоих негодяев, хотевших отдать его, совершенно беззащитного, в жертву разъяренному слону.

Что касается неаполитанца, то, каковы бы ни были его мысли, он счел за лучшее оставить их при себе.

Тем временем китаец позаботился уже о том, чтобы вырыть своим охотничьим ножом яму, в которую он с помощью Сиприена и сложил изуродованные останки врага своего господина.

На все это понадобилось довольно много времени. Солнце было уже высоко, когда наши три охотника направились в обратный путь, в свой лагерь.

Когда они прибыли туда, можно себе представить, каковы были их удивление и тревога, когда они увидели, что Бардика там не было.

Что же случилось в лагере во время отсутствия Сиприена и его товарищей? Ответить на этот вопрос было очень трудно до возвращения молодого кафра. Поэтому стали ждать Бардика; его звали, его искали повсюду, но не нашли ни малейшего следа. Судя по тому, что он оставил приготовления к ужину неоконченными, можно было заключить, что исчезновение его произошло часа два или три назад. Сиприен делал всевозможные предположения относительно того, где мог кафр находиться в это время, и не пришел ни к какому определенному выводу: предположение относительно того, что кафр пал жертвой диких зверей, казалось неправдоподобным: нигде не видно было никакого следа кровавой борьбы; нельзя было подумать и того, что кафр убежал к себе на родину, как делают это большинство кафров; зная его преданность, молодой инженер горячо старался опровергнуть это предположение, высказанное Аннибалом Панталаччи. Короче говоря, после долгих поисков кафра не нашли, и причина его исчезновения так и осталась для всех неразгаданной тайной.

Печальный день закончился еще более грустным вечером. На членов экспедиции, по-видимому, повеял ветерок, приносящий несчастье. Аннибал Панталаччи был угрюм и молчалив. Двое его сообщников, Фридел и Джеймс Гильтон, умерли, и он теперь остался один, лицом к лицу со своим молодым соперником, затаив в глубине души твердую решимость избавиться от него во что бы то ни стало и не допустить его ни до отыскания бриллианта, ни до брака с мисс Алисой; для него самого и то, и другое было лишь коммерческой сделкой.

Что касается Сиприена, которому Ли сообщил коварный план его соперников, то он был поставлен в необходимость всю ночь наблюдать за своим врагом, хотя китаец, правда, и высказал готовность взять часть этой задачи на себя. Сиприен и Аннибал Панталаччи провели весь вечер за курением, сидя у костра, и не обменялись между собой ни словом; после этого они ушли в фуру, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. На другой день утром кафр еще не возвратился в лагерь, и хотя Сиприен с большим удовольствием прождал бы его еще сутки, неаполитанец настоял на том, чтобы ехать дальше сейчас же.

— Можно легко обойтись без Бардика, — сказал он, — а оставаться — значит рисковать не догнать Матакита.

Сиприен уступил, и китаец отправился запрягать быков. Новая неприятность, и очень серьезная, постигла путешественников. Быков также не оказалось на своих местах. Отдохнув в течение целых двух суток, быки пожелали, очевидно, отыскать траву повкуснее, чем та, которая была у них под ногами, и, постепенно удаляясь от лагеря, наконец совершенно потеряли его из виду. Тут всем стало ясно, какой чувствительной потерей был для них Бардик; зная привычки этих животных, он, без сомнения, позаботился бы о том, чтобы привязать их. После ожесточенной погони за животными наши трое путешественников волей-неволей пришли к заключению, что поймать их нет никакой возможности.

Теперь им оставалось бросить повозку на произвол судьбы и продолжать путешествие верхом, взяв с собой возможно большее количество необходимых предметов и съестных припасов. Ли пришлось взять лошадей покойного Джеймса Гильтона.

Нарубив большое количество колючих ветвей с намерением прикрыть ими фуру, чтобы она издали казалась большим кустом, наши путешественники уложили в сумки белье, консервы и заряды, и три всадника отправились в путь. Дорогой Сиприен старался уговорить китайца бросить веревку, взятую им с собой на всякий случай, но тот от этого отказался наотрез. Зной был очень велик, но путники продвигались вперед довольно быстро и, остановившись на ночлег в глубоком ущелье под защитой высокой скалы, вскоре, сидя у пылающего костра, пришли к отрадному заключению, что потеря фуры не была для них невосполнимой. Прошло два дня. Путники ехали, не подозревая, что тот, за кем они гнались, был недалек от них. Когда на другой день к вечеру, на закате солнца, они направлялись к группе деревьев, под которыми намеревались переночевать. Ли громко вскрикнул и указал на двигавшуюся на горизонте черную точку.

— Это путешественник! — воскликнул неаполитанец.

— Это Матакит! — сказал Сиприен, посмотрев в подзорную трубу. — Я отлично вижу его тележку и страуса. Это он, — и, говоря это, Сиприен передал трубу Панталаччи, чтобы тот, в свою очередь, удостоверился в том, что он говорит правду.

— На каком он может быть от нас расстоянии? — спросил Сиприен.

— На расстоянии семи или восьми миль по меньшей мере, а может быть, и на большем, — ответил неаполитанец.

— В таком случае мы должны на сегодня отказаться от мысли догнать его.

— Конечно, — сказал Аннибал Панталаччи. — Через полчаса будет совсем темно и нельзя будет никуда ехать.

— Не беда, завтра, встав пораньше, мы, наверно, его догоним.

— Я того же мнения.

Всадники подъехали к деревьям, сошли с лошадей и стали готовиться к ночлегу. Первой их заботой было, по обыкновению, заняться лошадьми. Они тщательно обтерли им спины сеном и привязали их к кольям таким образом, чтобы дать им возможность щипать траву. Китаец, не теряя времени, принялся разводить костер. Во время всех этих приготовлений настала ночь, и, пообедав, наши путешественники завернулись в одеяла. Сиприен и китаец вскоре заснули, что было, может быть, не совсем благоразумно с их стороны. Нельзя было сказать того же про неаполитанца. Часа три он беспокойно вертелся под своим одеялом, как человек, преследуемый одной и той же мыслью. Душой его овладела жажда преступления. Не будучи в состоянии противиться долго искушению, он бесшумно встал, и, крадучись, приблизился к лошадям, потом, оседлав свою лошадь, взял Тамплиера и лошадь китайца под уздцы и увел их из лагеря. Густая трава совершенно заглушала стук лошадиных копыт, и лошади, оторопевшие от внезапного пробуждения, покорно пошли туда, куда их повели. Аннибал Панталаччи отъехал на довольно значительное от лагеря расстояние, затем возвратился в лагерь. Увидев, что спутники его продолжают крепко спать, он взял свое одеяло, немного провизии и совершенно хладнокровно покинул своих товарищей в африканских дебрях, с тем расчетом, что они, лишившись лошадей, не будут уже в состоянии догнать Матакита. Негодяю даже не пришло в голову, как низко он поступил по отношению к людям, от которых он не видел ничего, кроме хорошего. Вскочив в седло, он поехал к тому месту, где оставил лошадей, и, взяв их в повод, быстро ускакал по тропинке, освещенной луной, вышедшей в это время из-за гор.

Сиприен и Ли продолжали спать. В три часа утра китаец открыл глаза и взглянул на небо, усеянное звездами. На востоке уже была видна узкая полоска рассвета.

«Пора варить кофе», — сказал он себе. И встав, тотчас же принялся за свои утренние омовения, которые он не переставал совершать и во время путешествия. «Где же Панталаччи?» — задал он себе вдруг вопрос.

Становилось все светлее и светлее, и все предметы рельефно выступали из ночного мрака. «Лошадей нет здесь. Уж не увел ли их наш милый товарищ…» — и, говоря это, китаец опрометью побежал к тому месту, где накануне были привязаны лошади; при первом же взгляде он убедился, что предположение его было основательно. Все вещи неаполитанца исчезли также вместе с ним. Дело было ясным. Человек белой расы в подобном случае едва ли устоял бы против искушения, впрочем вполне естественного, разбудить Сиприена, чтобы сейчас же передать ему эту печальную новость. Но китаец был человеком желтой расы, а потому он подумал, что если речь идет о том, чтобы сообщить о каком-либо несчастье, то торопиться нечего. А потому он спокойно стал заваривать кофе.

Сварив кофе, Ли разлил его в две чашки, сделанные из страусиного яйца, которые он всегда носил привешенными к петлице, и подошел к Сиприену, все еще продолжавшему спать.

— Кофе готов, папаша, — сказал он, вежливо тронув его за плечо.

Сиприен открыл глаза, потянулся и, улыбнувшись китайцу, выпил поданный ему кофе. Тогда только он заметил отсутствие неаполитанца.

— Где же Панталаччи? — спросил он.

— Он уехал, папаша! — ответил китаец тоном совершенно спокойным, точно то, что он сообщил, была самая естественная вещь в мире.

— Как — уехал?

— Очень просто. Уехал и взял с собой всех трех лошадей.

Сиприен вскочил и, бросив взгляд вокруг, тотчас же понял, в чем дело.

Но Сиприен был слишком горд, чтобы дать волю тому огорчению и негодованию, которые он чувствовал по поводу случившегося.

— Хорошо, — сказал он. — Но пусть негодяй не воображает, что за ним останется последнее слово.

Сиприен прошелся несколько раз взад и вперед по лагерю, размышляя о том, как ему поступить дальше.

— Надо сейчас же идти! — сказал он китайцу. — Мы оставим здесь седла, уздечки — все, что будет слишком тяжелым для нас, и возьмем с собой только ружья и провизию, которая имеется в нашем распоряжении. Если мы пойдем скорым шагом, пожалуй, будем продвигаться так же быстро, как если бы мы поехали на лошади, а может быть, и скорее, потому что мы можем выбрать прямой путь.

Ли повиновался, и в несколько минут путешественники собрали необходимые им в дороге вещи, а все остальное было ими брошено и прикрыто кучей хвороста; после этого они немедленно отправились в путь. Когда оба путника дошли до северного склона горной цепи, вдоль которой они ехали три дня, было уже около трех часов пополудни.

Путешественники находились теперь где-то недалеко от столицы некоего великого короля Тонаи, объединившего под своей властью множество кафрских племен.

Пройдя линию гор, путники спустились в долину. В это время китаец тихо рассмеялся и сказал:

— Жирафы.

Сиприен в свою очередь увидел на довольно далеком расстоянии стадо жирафов, мирно пасшихся на лугу. Издали эти животные с длинными шеями и пестрыми туловищами были очень красивы.

— Можно одним из этих жирафов заменить Тамплиера, — сказал Ли.

— Ехать верхом на жирафе? Видано ли что-нибудь подобное! — воскликнул Сиприен.

— От вас будет зависеть увидеть это, если только вы позволите мне сделать опыт.

Сиприен, не имевший привычки считать за невозможное то, что просто было для него ново, тотчас же изъявил готовность помочь Ли в этом предприятии.

— Мы находимся от жирафов под ветром, — сказал Ли, — и это очень хорошо, потому что они, обладая чрезвычайно тонким обонянием, тотчас бы почуяли нас. Поверните вправо, испугайте их выстрелом, чтобы они бросились в мою сторону, а остальное предоставьте мне.

Сиприен поспешил освободиться от всех вещей, стеснявших его движения, бегом спустился по тропинке в глубину долины и приготовился стрелять. Китаец тем временем бросился в противоположную сторону и стал за деревом у другой тропинки, круто спускавшейся к речке; судя по бесчисленным следам ног жирафов, нетрудно было предположить, что они именно этой тропой шли к водопою.

Не прошло и пяти минут, как раздался выстрел и послышался топот, точно ехал целый эскадрон, и вскоре жирафы по двое в ряд стали подниматься вверх по тропинке мимо китайца.

Тот не дремал. Приготовив заранее из имевшейся при нем веревки два аркана, он стал спокойно выбирать, на кого из жирафов накинуть их и, выбрав наконец двух из них покрупнее, ловко набросил на них арканы. Веревки захлестнулись на шеях несчастных животных, едва не задушив их, и они остановились как вкопанные.

— Идите сюда, папаша! — крикнул Ли Сиприену, но тот уже опрометью бежал к нему.

Перед китайцем стояли два великолепных жирафа, больших, сытых и сильных, с тонкими ногами и лоснящейся спиной.

Но глядя на них с восхищением, Сиприен все еще не мог представить себе, каким образом можно употребить этих животных для верховой езды.

— Но как же держаться на спине, которая представляет наклонную плоскость? — сказал он, смеясь, китайцу.

— Надо сесть не на спину, а на плечи этих животных, — ответил Ли. — И разве трудно положить им на спину под седло свернутое одеяло?

— Но у нас нет седла.

— Я сейчас схожу за вашим седлом…

— Какую же ты уздечку наденешь на них?

— А вы сейчас увидите.

Китаец не задумывался ни над каким ответом, но за словами у него, однако же, всегда следовало и дело.

К обеду он успел сделать из своей веревки два недоуздка, которые и надел на жирафов.

Бедные животные были так подавлены постигшим их несчастьем и, кроме того, обладали таким кротким нравом, что не выказали ни малейшего сопротивления. Из оставшейся веревки Ли сделал повод. Когда все приготовления были окончены, оставалось вести пленников в поводу; ничего не могло быть легче этого, и Сиприен и Ли отправились на место своей вчерашней стоянки взять седла и оставленные ими вещи.

Вечер закончился тем, что оба путешественника вполне приготовились к предстоящему завтрашнему отъезду из этой местности. Во всех этих приготовлениях китаец выказал необыкновенную ловкость и сообразительность. Он переделал седло Сиприена и приспособил его так, что оно могло держаться на синие жирафа горизонтально, а для себя сделал седло из ветвей. После этого он посвятил половину ночи выездке обоих жирафов и самыми энергичными способами показал им, что им больше ничего не остается, как повиноваться.

Когда на другое утро всадники отправились в путь, вид их был крайне оригинален. Сомнительно, чтобы Сиприен пожелал показаться в таком виде на глаза мисс Уоткинс на главной улице Вандергартова прииска. Но тем не менее ему надо было покориться неизбежности. Тут была пустыня, и жирафы едва ли уступали дромадерам, езда на которых составляет обычный способ передвижения в пустынях: езда на жирафах была почти так же тряска, как езда на «кораблях пустыни», так что всадники почувствовали легкие приступы морской болезни.

Но часа через два или три Сиприен и китаец привыкли к этой езде, кроме того, жирафы бежали быстро и были очень кротки. Все, таким образом, шло хорошо.

Теперь оставалось лишь нагнать потерянное время, так как Матакит уже успел уехать, вероятно, за эти четыре дня очень далеко. Но как бы то ни было Сиприен решил ничем не пренебрегать, чтобы достигнуть намеченной им цели.

Через три дня всадники выехали на равнину, к берету извилистой речки, бывшей, вероятно, одним из притоков Замбези. Жирафы, усталые и укрощенные продолжительной диетой, которой предусмотрительно подверг их китаец, уже позволяли легко управлять собой, так что Сиприен мог бросить повод и направлять жирафа шенкелями.

Здесь уже стали видны следы цивилизации: дороги были гладкие и широкие, всюду зеленели поля маниоки, по холмам виднелись белые хижинки в виде ульев, в которых жило население этой местности.

Но все же обилие диких и жвачных животных и огромное количество пернатых, населявших эту равнину, свидетельствовали о том, что наши путешественники находились еще на рубеже пустыни. То тут, то там пролетали бесчисленные стаи птиц всех родов и видов, стада газелей и антилоп перебегали дорогу, а иногда и огромный гиппопотам, высунув голову из воды, громко фыркал и исчезал снова под водой. Сиприен любовался этой движущейся перед ним панорамой и не подозревал, что через несколько минут его ожидало совершенно иное интересное зрелище.

На одном повороте дороги он и Ли увидели совершенно неожиданно Аннибала Панталаччи, гнавшегося во весь опор за Матакитом. Они были на расстоянии одной мили друг от друга и мили четыре от Сиприена и его спутника.

Увидев их, Сиприен и Ли не могли удержаться от крика радости: Сиприен весело крикнул «ура», а Ли «гуг», что значило то же самое; после этого они пустили своих жирафов вскачь. Матакит, без сомнения, заметил своего преследователя, но он не мог видеть своего бывшего хозяина и своего товарища китайца, так как они были слишком далеко от него. Увидев Панталаччи и зная, что тот не пощадит его и убьет как собаку, молодой кафр изо всех сил погонял своего страуса. Страус несся с быстротой ветра, но вдруг споткнулся о камень и упал. От этого сотрясения соскочило колесо тележки, и Матакит вывалился из нее. Падение молодого кафра было очень тяжелым, он сильно расшибся, но ужас от перспективы попасть в руки неаполитанца был в несчастном так силен, что, позабыв боль, он встал, мигом выпряг своего страуса, вскочил на него верхом и погнал во весь опор.

Началась головокружительная погоня, невиданная со времен зрелищ римского цирка, где скачка страуса с жирафом часто входила в программу увеселений. В то время как Панталаччи старался догнать кафра, Сиприен и Ли помчались по следам того и другого, чтобы разом покончить с вопросом об алмазе и свести счеты с вероломным неаполитанцем.

Жирафы бежали почти так же, как чистокровные лошади; они вытянули вперед свои длинные шеи, разинули рты, прижали уши и мчались со всей быстротой, на которую только были способны.

Страус Матакита бежал до такой степени быстро, что ни один победитель на дербийских и парижских скачках не мог бы состязаться с ним: короткие крылья, негодные для полета, помогали ему ускорять бег; в несколько минут расстояние между Матакитом и его преследователем значительно увеличилось. Ах, Матакит поступил очень благоразумно, выбрав для себя страуса; если бы птица могла бежать с такой же скоростью еще несколько минут, Матакит был бы спасен от гнева неаполитанца.

Аннибал Панталаччи отлично понимал, что малейшее замедление с его стороны повлечет за собой потерю всех его преимуществ: расстояние между ним и кафром и без того уже увеличивалось.

На краю маисового поля, на котором происходила эта скачка, темнела чаща индийских смоковниц, и если бы Матакиту удалось добраться до этого леса, то там его уже нельзя было бы отыскать.

Мчась во весь дух, Сиприен и Ли тем не менее с понятным интересом следили за этой погоней; не более трех миль отделяло их теперь от Матакита и его преследователя. Вдруг они увидели, что неаполитанец стал нагонять беглеца. Случилось ли это потому, что страус наконец утомился, или птица ушиблась о камень при своем падении, но бег ее сильно замедлился; Аннибал Панталаччи был от нее теперь не больше чем в трехстах шагах.

Но Матакит уже доехал до опушки леса и внезапно исчез, и в ту же минуту Аннибал Панталаччи покачнулся в седле и упал на землю, а лошадь его помчалась дальше.

— Матакит убежал! — воскликнул Ли.

— Да! Но негодяй Панталаччи не уйдет от нас, — сказал Сиприен.

И оба поехали еще скорее.

Через полчаса они уже были на незначительном расстоянии от того места, где упал Панталаччи. Теперь вопрос состоял о том, ушел ли он в лес искать Матакита или лежит на земле раненый или убитый.

Негодяй все еще был тут, и Сиприен и Ли остановились в ста шагах от него. Вот что с ним произошло.

Преследуя Матакита, неаполитанец не заметил сгоряча громадной сети, натянутой кафрами для ловли птиц, которые являются настоящим бичом их полей. В этой сети Аннибал Панталаччи и запутался. Сеть была больших размеров — метров в пятьдесят с каждой стороны; ею уже были покрыты тысячи птиц разной величины, и между ними было до полудюжины тех громадных грифов, которые водятся в Южной Африке и крылья которых имеют размах в полтора метра. Появление Аннибала Панталаччи среди этого пернатого царства подняло, конечно, среди птиц большую тревогу. Оглушенный своим падением, неаполитанец не сразу понял, что с ним случилось; потом он сделал попытку встать, но руки и ноги его были так запутаны в сети, что он никак не мог их высвободить. А между тем нельзя было терять времени. Итальянец стал изо всех сил дергать сеть, стараясь ее разорвать или вырвать хотя бы из земли колья, к которым она была привязана, но все его усилия привели только к тому, что он еще больше запутывался в петлях этой огромной сети. Но неаполитанца ожидало еще великое унижение: один из жирафов, а именно тот, на котором сидел Ли, наконец нагнал его; Ли соскочил с него и с холодной жестокостью рассудил, что лучший способ овладеть узником — это дать ему запутаться в сетях как можно больше, а потому он поспешно отвязал сеть. И тут случилось нечто совершенно неожиданное: налетел откуда-то страшный порыв ветра, похожий на смерч, и в одну минуту вырвал все колья, удерживавшие сеть; почти все птицы, сидевшие в плену, разлетелись со страшным шумом в разные стороны, остались только те, которые, запутавшись когтями в петлях сети, не могли выбраться из нее, в числе этих последних были грифы; они махали своими огромными крыльями, обладавшими такой силой, что грифы могли свободно на них поднять тяжесть в сто килограммов. Сеть вместе с Аннибалом Панталаччи поднялась в воздух, и подъехавший в это время Сиприен мог видеть, как враг его поднимался к облакам. Обессиленные тяжестью неаполитанца, грифы стали спускаться, описывая длинную параболу, потом снова поднялись. Сиприен и Ли с ужасом смотрели на несчастного Панталаччи, висевшего на высоте полутораста футов от земли. Вдруг несколько петель в сети лопнуло. Итальянец повис на руках, но веревки не выдержали, он со страшной быстротой упал на землю и расшибся. Когда Спприен и Ли подъехали к нему, желая оказать ему какую-нибудь помощь, итальянец был уже мертв.

Сеть вскоре совсем оторвалась от птиц, и они свободно улетели.

Теперь из четырех соперников, отправившихся в путешествие по равнине Трансвааля с одной и той же целью, остался только один Сиприен Мере.

После этой ужасной катастрофы у Сиприена и Ли осталось единственное желание — бежать как можно дальше от того места, где она случилась. Они направились вдоль чащи леса к северу и через час подъехали к руслу потока, впадавшего в обширное озеро. Вперед ехать было некуда, а возвратиться по прежней дороге — значило отказаться от всякой надежды найти снова Матакита. На противоположном берегу озера поднимались высокие холмы, и Сиприен рассудил, что с одной из этих вершин ему будет удобнее обозреть окрестность и вместе с Ли решил обогнуть озеро. Сделать это оказалось чрезвычайно трудным; дороги не было, приходилось пробираться сквозь чащу, ведя в поводу жирафов, и поэтому путники потратили целых три часа, чтобы пройти расстояние в семь или восемь километров. Когда наконец они обогнули озеро, настала ночь, и им пришлось остаться на ночлег на его берегу, усталыми до изнеможения, не думая пока о дальнейшем путешествии. Запасы наших путников почти все истощились, а потому ночлег их не представлял ни малейшего удобства; однако Ли по-прежнему старался делать все от него зависящее, чтобы угодить своему хозяину. Закончив свои дела, он сказал ему ласково:

— Папаша, вы, я вижу, очень устали. Наши запасы почти все пришли к концу. Позвольте мне пойти на поиски какого-нибудь селения, где мне не откажут в помощи.

— Ты хочешь покинуть меня, Ли?! — воскликнул Сиприен.

— Но это необходимо, папаша, — ответил китаец. — Я возьму с собой одного из жирафов и поеду по направлению к северу. Столица короля Тонаи не может быть далеко отсюда, и я позабочусь о том, чтобы вас приняли там радушно. Потом мы возвратимся в Грикаланд, где уже больше нечего будет опасаться негодяев, которые умерли в этой экспедиции.

Решено было, что Сиприен будет ждать Ли на том же месте в течение двух суток — этого времени было вполне достаточно, чтобы китаец на своем быстроходном жирафе проехал по этой области и вернулся. Не желая терять ни минуты. Ли, не думая об отдыхе, простился с Сиприеном, поцеловал ему руку, вскочил на своего жирафа и исчез во мраке ночи, а Сиприен заснул.

Когда он проснулся, свежее утро и отдых дали иное направление мыслям молодого инженера. Он решил в ожидании китайца подняться на высокий пригорок, у подножия которого спал, и осмотреть окрестность, но так как дороги не было нигде, а жирафы, как известно, не принадлежат к породе лазающих, то Сиприену пришлось оставить своего жирафа внизу, привязав его за ногу к дереву. Сделав это, Сиприен дружелюбно простился со своим товарищем, потрепав его по спине, закинув на одно плечо ружье, на другое — одеяло, и отправился в путь. Идти было очень трудно. Сиприен весь день обходил скалы и только к ночи добрался до половины одной горы; на другой день он продолжал свое восхождение и к одиннадцати часам утра дошел до самой вершины горы. Но там ожидало его жестокое разочарование: всю вершину горы заволок густейший туман, из-за которого нельзя было видеть, что делается внизу; напрасно Сиприен ждал, что туман рассеется, он все больше и больше сгущался и наконец превратился в мелкий холодный и частый дождь. Вблизи Сиприена не было ни одного дерева, ни одного куста, за которым он мог бы укрыться: дождь промочил его насквозь. Положение его становилось критическим; спускаться вниз сквозь такой туман было бы безумием с его стороны, а потому ему оставалось мокнуть в ожидании, когда дождь прекратится. Даже костер разложить при такой погоде было совершенно немыслимо, и Сиприен должен был отказаться от мысли съесть чего-нибудь горячего. Пришлось удовольствоваться холодными мясными консервами.

Мокрый и озябший, он кое-как улегся, положив голову на большой камень, и заснул тяжелым сном. Когда Сиприен проснулся, он был в горячке.

Смутно сознавая, что он погибнет, если будет далее выдерживать этот непрерывный холодный душ, не делая попытки избавиться от него, Сиприен с усилием встал и, опираясь на палку, стал спускаться с горы. Как он сошел вниз — он сам затруднился бы ответить на этот вопрос. Он то катился с мокрых откосов, то сползал на четвереньках с почти отвесных скал и наконец, весь избитый, запыхавшийся и изнуренный горячкой, приплелся к тому месту, где оставил жирафа; но того уже не было: жираф, соскучившись, вероятно, в одиночестве или же побуждаемый голодом, так как вся трава на большом расстоянии от того места, где он стоял, была ощипана, перегрыз веревку, которой он был привязан, и освободился.

Сиприен, быть может, сильнее почувствовал бы этот новый удар судьбы, если бы был в нормальном состоянии, но он был так болен, что почти не сознавал того, что происходило вокруг него. Единственное, что ему пришло в голову сделать, — это переодеться в сухое платье. После этого он повалился как сноп на кожаный мешок в тени большого баобаба и впал в тяжелое состояние полусна, в котором пред его умственным взором проносились картины всего пережитого и перевиденного за время путешествия по Трансваалю. К утру дождь перестал, и солнце уже высоко стояло на небе, когда Сиприен открыл глаза. Он увидел перед собой большого страуса, который сначала остановился от него в нескольких шагах, но через минуту подошел к нему.

«Может быть, это страус Матакита?» — смутно пронеслось в уме Сиприена.

Но страус ответил ему на этот вопрос, заговорив с ним на чистом французском языке.

— Я не ошибаюсь?.. Это Сиприен Мере?.. Что с тобой, мой бедный друг? Что ты делаешь здесь?

Страус, говорящий по-французски, страус, знающий, как его зовут! Здесь было, конечно, чему удивляться человеку обыкновенному, находящемуся в здравом рассудке. Но Сиприен не был нисколько удивлен этим феноменом и даже нашел его вполне натуральным. Во время своего ночного бреда он видел гораздо более необыкновенные вещи: ему показалось это продолжением бреда.

— Вы очень невежливы, господин страус! — ответил он. — По какому праву вы говорите мне «ты»?

Голос Сиприена был глух и прерывист, как у всех горячечных, и уже по одному этому можно было безошибочно судить о том, что Сиприен болен.

Это обстоятельство до крайности взволновало страуса.

— Сиприен… друг мой! Ты болен и один здесь, в этом диком лесу! — воскликнул он, бросаясь перед ним на колени.

Это было также совершенно ненормальным физиологическим явлением: страусу, как известно, запрещено природой преклонять колени. Но Сиприен ничему не удивлялся. Он нашел даже вполне естественным то, что страус вынул из-под своего левого крыла кожаную бутылку с водой, смешанной с коньяком, и приложил горлышко к его губам. Одно только показалось ему странным, — это то, что птица поднялась с колен и сбросила с себя на землю сначала нечто вроде кожи, покрытой перьями, а потом длинную шею с птичьей головой. Освободившееся от этого одеяния существо оказалось высокого роста мужчиной, который был не кем иным, как Фарамоном Берте, величайшим охотником перед Богом и людьми.

— Ведь это я! Разве ты не узнал меня по голосу? Ты удивлен моим маскарадом? Это военная хитрость, которую я заимствовал у кафров и которую они применяют, когда охотятся за настоящими страусами!.. Но поговорим лучше о тебе, мой бедный друг!.. Каким образом очутился ты здесь один и больной? Ведь я увидел тебя благодаря совершенно невероятной случайности, я даже не подозревал, что ты в этой стране!

Сиприен был настолько болен, что ему было трудно говорить; поэтому он в нескольких словах дал своему другу требуемые им объяснения.

Фарамон Берте, впрочем, и не настаивал на большем и поспешил оказать больному помощь, в которой тот так нуждался; опыт, приобретенный в путешествиях по диким странам, оказал ему немалую услугу: он выучился у кафров лечению болотной лихорадки, которой и был болен его несчастный друг. Фарамон Берте начал с того, что вырыл большую яму и наложил в нее дров, оставив в ней только небольшое отверстие для воздуха. Когда дрова сгорели, яма обратилась в настоящую печь; Фарамон Берте положил в нее Сиприена, обернув его предварительно одеялом и оставив снаружи голову. Не прошло и десяти минут, как инженер покрылся сильнейшей испариной, которую самодельный доктор старался поддержать, давая больному горячий отвар из известных ему целебных трав.

Сиприен вскоре заснул благодатным сном. К вечеру он проснулся и почувствовал себя настолько хорошо, что попросил есть. Заботливый и находчивый друг и тут знал, как угодить ему: пока больной спал, Фарамон Берте успел сварить ему крепкий и очень вкусный бульон из нежной дичи и разных кореньев; к этому кушанью Фарамон Берте присоединил крылышко жареной дрофы и чашку воды с коньяком; всего этого было вполне достаточно, чтобы Сиприен почувствовал, что силы восстановились и лихорадка оставила его.

Час спустя Фарамон Берте, который также пообедал очень сытно, уселся рядом с Сиприеном и стал ему рассказывать, как очутился здесь один, без своих провожатых кафров-бассутов, которых всюду брал с собой.

Придя со своими тридцатью бассутами во владения великого негра Тонаи, знаменитый охотник был гостеприимно принят им, но чтобы получить право охотиться в его владениях, Фарамону Берте пришлось уступить Тонаи своих бассутов, у четырех из которых были ружья, для участия в военных действиях, начатых им против соседей. Эти четыре ружья сделали Тонаи непобедимым среди других кафрских племен, и в благодарность за оказанную ему Фарамоном Берте услугу великий Тонаи поклялся ему в вечной дружбе. Покровительство великого правителя сделало пребывание Фарамона Берте в этой стране вполне безопасным, а потому он продолжал охотиться один.

— Но для чего это ты вырядился страусом? — спросил своего друга Сиприен Мере.

— Я тебе уже говорил, что кафры употребляют эту хитрость, чтобы подойти к страусам, не возбудив в них подозрений; птицы эти очень осторожны и чутки, и охотнику приблизиться к ним очень трудно…

Сиприен в то время уже лежал под большими баобабами на мягкой подстилке из сухих листьев. Но друг Сиприена и этим не удовольствовался: он отправился в соседнюю долину за палаткой, оставленной им там на всякий случай, и не более как через четверть часа палатка была раскинута над больным Сиприеном.

— Ну а теперь, если тебя это не утомит, расскажи мне о своих приключениях, — сказал Фарамон Берте молодому инженеру.

Сиприен чувствовал себя настолько хорошо, что очень охотно принялся рассказывать другу, — довольно, впрочем, кратко — все то, что случилось в Грикаланде, а также и о том, что заставило его отправиться на поиски сбежавшего Матакита и похищенного им бриллианта. Он не забыл рассказать и о смерти своих соперников, об исчезновении Бардика и о том, что ждет возвращения китайца Ли, отправившегося на поиски съестных припасов.

Фарамон Берте выслушал своего друга с большим вниманием и на вопрос его, не встретил ли он где-нибудь молодого кафра, похожего по приметам на Бардика, ответил отрицательно.

— Но мне встретилась дорогой покинутая кем-то лошадь, — сказал он. — Может быть, это твоя и есть.

И Берте рассказал Сиприену, что два дня тому назад он увидел в одной ложбине очень хорошую серую лошадь без седла, но с недоуздком и с поводом, который тащился за ней. Лошадь та, по-видимому, не знала, что ей делать, и стоило только Фарамону Берте показать ей горсть сахара, как она тотчас же подошла к нему.

— Это моя лошадь! Это Тамплиер! — воскликнул Сиприен.

— Отлично. Она будет тебе возвращена, — сказал Берте. — А теперь спи. Завтра на рассвете мы покинем это очаровательное местечко.

Оба друга завернулись в одеяло и вскоре заснули крепким сном.

На другой день возвратился Ли с запасом разной провизии. Но так как Сиприен не просыпался, то Фарамон поручил Ли стеречь своего хозяина, а сам пошел привести лошадь, потеря которой так огорчала молодого инженера.

Когда Сиприен проснулся, он действительно увидел перед собой Тамплиера. Встреча их была самой дружеской. По-видимому, лошадь была рада свиданию со своим прежним хозяином не меньше, чем тот встрече со своим верным дорожным товарищем. Сиприен настолько поправился за ночь, что мог сесть верхом и тронуться в путь немедленно; поэтому Фарамон Берте взвалил на круп Тамплиера весь имевшийся налицо багаж и, взяв лошадь под уздцы, направился в столицу Тонаи в сопровождении Сиприена и Ли.

К вечеру они дошли до столицы великого Тонаи. Это был настоящий городок, расположенный амфитеатром на северной окраине горизонта. В нем было до пятнадцати тысяч жителей. Улицы городка отличались правильностью, а просторные и красивые хижины говорили о том, что обитатели их живут в достатке. Часть территории занимал королевский дворец, охраняемый черными воинами, вооруженными копьями; он был окружен высокой изгородью. Достаточно было Фарамону Берте показаться, чтобы все преграды рушились перед ними, чтобы и его, и Сиприена немедленно повели через множество широких дворов в церемониальный зал, где восседал «непобедимый завоеватель», окруженный почетной стражей и свитой.

Королю Тонаи было на вид лет сорок. Он был высокого роста и сильного телосложения. Костюм его состоял из головного украшения в виде диадемы, сделанного из кабаньих клыков, красной туники без рукавов и такого же цвета передника, вся одежда была вышита стеклянными бусами. На руках и на ногах у него было множество медных браслетов. Лицо Тонаи выражало ум, но в соединении с хитростью и жестокостью. Он приветливо поздоровался с Фарамоном Берте, с которым не виделся три дня, и радушно приветствовал и его друга, Сиприена Мере.

— Друзья моих друзей — мои друзья, — сказал он так же точно, как сказал бы простой парижский буржуа.

Услыхав, что его новый гость болен, Тонаи приказал отвести ему одну из лучших комнат своего дворца и подать превосходный ужин.

По совету Фарамона Берте, было решено не говорить с королем о Матаките до завтрашнего дня.

На следующий день Сиприен, уже совершенно выздоровевший, предстал снова перед королем. Весь двор собрался в тронном зале его дворца. Тонаи и его два гостя сидели, окруженные со всех сторон дворцовой стражей и придворными. Фарамон Берте начал говорить с королем на его родном языке: во время своей охоты по всей Кафрарии Берте научился довольно бегло изъясняться на языке этой страны.

— Мои бассуты привели тебе пленного молодого кафра, — сказал он королю. — Этот кафр — слуга моего друга, большого ученого Сиприена Мере, и он пришел просить тебя великодушно освободить слугу. Я, твой друг, осмеливаюсь присоединиться к его справедливой просьбе.

С первых слов этой речи Тонаи счел необходимым принять дипломатический вид.

— Великий белый ученый будет нашим желанным гостем, — сказал он. — Но какой выкуп даст он за моего пленного?

— Прекрасное ружье, сто патронов и мешок со стеклянными бусами, — ответил Фарамон Берте.

По залу пронесся одобрительный ропот: собрание, по-видимому, осталось очень довольно таким блестящим предложением. Один Тонаи, разыгрывая из себя тонкого дипломата, не подал виду, что он ослеплен им.

— Тонаи — великий вождь, — сказал он, выпрямившись на своем троне, — и Бог покровительствует ему. Месяц тому назад он послал ему Фарамона Берте и его храбрых воинов с их прекрасными ружьями, чтобы с их помощью он мог победить своих врагов. А потому, если Фарамон Берте этого желает, слуга будет возвращен здравым и невредимым своему господину.

— А где он в настоящую минуту? — спросил охотник.

— Он в священной пещере, где его стерегут день и ночь, — ответил Тонаи величаво, как это и подобало одному из самых могущественных королей Кафрарии.

Фарамон Берте поспешил перевести своему другу слова короля и попросил у Тонаи позволения пойти вместе с Сиприеном за пленным в священную пещеру.

Толпа придворных и воинов при этих словах Берте выразила явное неудовольствие: притязание пришельцев-европейцев показалось им чересчур уж дерзким; ни одного чужестранца ни под каким предлогом не допускали в таинственную пещеру. Существовало предание, что как скоро белые узнают тайну этой пещеры, владеня Тонаи распадутся в прах.

Но король не любил, по-видимому, чтобы двор вмешивался в какое бы то ни было его намерение, и недружелюбные восклицания придворных и их ропот по этому поводу вызвали в нем каприз тирана. Он захотел настоять на своем и исполнить просьбу, которую бы при других обстоятельствах вряд ли исполнил.

— Тонаи поклялся в дружбе Фарамону Берте, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — и у него не может быть теперь тайн от него! Можешь ли ты и твой друг сдержать данную клятву? — обратился он к Берте.

Фарамон Берте кивнул утвердительно.

— В таком случае, — начал снова король-негр, — поклянитесь не дотрагиваться ни до чего из того, что вы увидите в этой пещере. Поклянитесь с той минуты, как вы из нее выйдете, вести себя так во всех случаях, как будто вы никогда и не знали об ее существовании. Поклянитесь, что вы никогда не сделаете попытки снова проникнуть в нее. Наконец, поклянитесь никогда не говорить никому о том, что вы видели в ней.

Фарамон Берте и Сиприен подняли руки кверху и повторили слово в слово произнесенную перед ними клятву. После этого Тонаи отдал вполголоса какое-то распоряжение. Весь двор встал, и воины выстроились в две шеренги. Несколько служителей принесли куски тонкого полотна, которыми и завязали глаза обоим чужестранцам, потом король сел вместе с этими последними в большой соломенный паланкин, который несколько десятков кафров подняли на плечи, и кортеж двинулся.

Путешествие оказалось довольно продолжительным и заняло не менее двух часов времени. По тем толчкам, которые Фарамон Берте и Сиприен ощущали, они могли определить, что их несут по гористой местности. Потом они ощутили прохладу и услышали, как шаги носильщиков гулко отдавались под какими-то сводами, что свидетельствовало о том, что они вошли в подземелье. Наконец, судя по дыму, начавшему щекотать им горло, они пришли к заключению, что их несли с зажженными факелами.

Еще четверть часа ходу — и шествие остановилось. Паланкин опустили наземь. Тонаи пригласил своих гостей выйти и приказал снять с них повязки.

В первую минуту перехода от мрака к свету путешественники были совершенно ослеплены. Затем они сочли себя жертвами галлюцинаций, настолько открывшееся перед ними зрелище было неожиданно и очаровательно. Оба они стояли в середине громадного грота. Пол этого грота состоял из мелкого песка, смешанного с золотым песком.

Свод пещеры, высокий, как у готического собора, терялся из глаз зрителей; стены этой природной пещеры состояли из сталактитов, необыкновенно разнообразных по цвету и по богатству: отблеск факелов, падавший на них, придавал им лучезарность северного сияния. Бесчисленные кристаллы эти были разнообразнейших форм, и природа точно хотела собрать все оттенки, которыми отличаются ее минеральные сокровища. Здесь были аметистовые скалы, стены из сардоникса; там и здесь виднелись сплошные ряды рубинов и изумрудных игл; целые колоннады из сапфира, высокие, как сосновый лес, представлялись глазам изумленных зрителей; были горы аквамарина, бирюзовые жирандолины, опаловые зеркала, слои розового гипса и т. п.

В общем, пещера производила впечатление не то кладбища, не то места, где совершались обряды, быть может даже каннибальские. Король и его гости подошли к отверстию одного углубления пещеры и за железной решеткой увидели человека, сидевшего на корточках в этой клетке; человека этого откармливали для какого-то обеда, в этом не могло быть и малейшего сомнения.

Это был Матакит.

— Это вы!.. вы!.. папаша! — воскликнул бедняга, увидев Сиприена. — О, уведите меня, уведите меня отсюда! Освободите меня! Я лучше соглашусь возвратиться в Грикаланд, если даже мне суждено там погибнуть, чем сидеть здесь, в этой куриной клетке, и ждать ужасной смерти, к которой приговорил меня Тонаи: меня хотят замучить и съесть.

Все это несчастный проговорил таким жалким голосом, что Сиприен почувствовал себя глубоко растроганным.

— Хорошо, Матакит, — сказал он. — Я могу выхлопотать тебе свободу; но ты выйдешь из этой клетки только тогда, когда возвратишь бриллиант…

— Бриллиант, папаша! — воскликнул Матакит. — Бриллиант! Да я не брал его. Клянусь же вам… клянусь!

Его слова звучали так искренне, что Сиприен понял: Матакит говорил правду. Но, как известно, Сиприен никогда и не был уверен в том, что Матакит украл бриллиант.

— Но если ты не крал бриллианта, зачем же ты убежал? — спросил он молодого кафра.

— Зачем? Ты хочешь знать зачем, папаша? Но ведь мои товарищи и многие диггеры решили, что вором мог быть только я, я и испугался. Вы знаете, что в Грикаланде кафра тотчас же осудят и повесят за воровство. Я решил бежать и скрываться в Трансваале.

— Мне кажется, что он не врет, — сказал Фарамон Берте.

— Я не сомневаюсь в этом, — ответил Сиприен. — Да, он, пожалуй, прав и в том, что не доверяет правосудию Грикаланда. — Потом, обратившись к Матакиту, Сиприен продолжал: — Я верю, что ты невиновен в воровстве, в котором тебя обвиняют. Но на Вандергартовых копях, пожалуй, не поверят нашим словам, когда мы будем утверждать, что ты невиновен. Ты все-таки настаиваешь на своем возвращении в Грикаланд?

— Да!.. Я всем рискну, чтобы только не оставаться здесь! — воскликнул Матакит, по-видимому до смерти напуганный предстоявшей ему страшной перспективой быть съеденным заживо.

— Хорошо. Мы поговорим позже об этом деле, — сказал Сиприен. — Фарамон Берте поможет мне выкупить тебя.

Фарамон Берте вступил немедленно в переговоры с великим Тонаи.

— Говори откровенно, — сказал он ему. — Какой выкуп ты хочешь за своего пленного?

— Я хочу, чтобы вы дали мне за него четыре ружья, сто патронов на каждое ружье и четыре мешка со стеклянными бусами. Это немного, надеюсь.

— Это очень много, но твой друг Фарамон Берте даст тебе все это, чтобы доставить тебе удовольствие. Но вот что я тебе скажу, Тонаи, — добавил он после минутного размышления. — Ты получишь все, что требуешь, но ты должен еще дать нам быков, чтобы отвезти нас через Трансвааль в Грикаланд, а также необходимую провизию и почетный конвой.

— Согласен! — ответил Тонаи голосом, в котором явно сквозило удовольствие, и, нагнувшись к уху Фарамона Берте, добавил: — Быки уже найдены, они принадлежали этим людям, и мои воины привели их в мой крааль. Ведь это не было дурно с их стороны, не правда ли?

Узнику была тотчас же возвращена свобода, и Сиприен с другом, бросив последний взгляд на великолепную пещеру, покорно дали завязать себе глаза и возвратились во дворец Тонаи, где уже ждал прекрасный обед, приготовленный в их честь.

Условившись с Матакитом, что тот не покажется в Грикаланде, а будет жить в его окрестностях до тех пор, пока пребывание его на копях не сделается вполне для него безопасным, Фарамон Берте, Сиприен, Ли и Матакит под сильным конвоем двинулись в путь к Грикаланду. Но нельзя уже было обманывать себя иллюзиями. «Южная Звезда» была потеряна навсегда, и мистер Уоткинс не мог отослать ее в Лондонскую башню блистать своей необыкновенной красотой среди лучших драгоценностей Англии.

Никогда еще Джон Уоткинс не был в таком отвратительном настроении, как во время отсутствия четырех женихов его дочери, уехавших на поиски бежавшего Матакита. Каждый истекший день, каждая неделя усиливали его раздражение, уменьшая надежду сделаться снова обладателем исчезнувшего бриллианта. Кроме того, он скучал без своих обычных гостей — Джеймса Гильтона, Фридела, Аннибала Панталаччи и Сиприена, которых привык видеть у себя почти каждый день. С тоски он выпивал большое количество джина, и, надо признаться, эти обильные возлияния не способствовали смягчению его характера. На ферме кроме самого Уоткинса был еще кто-то, кто имел основательные причины тревожиться за отсутствующих. Бардик, взятый в плен туземцами, как это и предполагал Сиприеп, ухитрился бежать от них. По возвращении в Грикаланд он отправился к Джону Уоткинсу, которому и сообщил о смерти Джеймса Гильтона и Фридела. События эти были очень дурным предзнаменованием для остальных членов экспедиции — для Аннибала Панталаччи, для Сиприена Мере и для китайца.

Алиса при этом известии почувствовала себя глубоко несчастной. Она перестала с этого времени петь и не открывала более своего фортепьяно. Даже своими страусами она занималась очень мало, и проказник Дада потерял способность вызывать улыбку на ее лице, так что мог теперь безнаказанно проглатывать самые разнообразные вещи. Мисс Уоткинс очень тревожили два обстоятельства, и тревога в ней все возрастала: она боялась, во-первых, что Сиприен не вернется из этой проклятой экспедиции, а во-вторых, ее страшила мысль, что Аннибалу Панталаччи удастся найти «Южную Звезду» и он явится за получением обещанной награды. Она не могла себе представить без содрогания перспективы сделаться женой этого злого и грубого итальянца после того, как близко узнала и оценила такого выдающегося во всех отношениях человека, каким был Сиприен Мере. Она думала обо всем этом дни и ночи, и свежие щечки ее побледнели, а голубые глазки потеряли свою ясность. Уже три месяца жила она в уединении и печали. И вот однажды вечером Алиса сидела у лампы рядом со своим отцом, заснувшим тяжелым сном после выпитого джина. Опустив голову на грудь, она шила, и грустные мысли не покидали ее ни на минуту. Вдруг легкий стук в дверь заставил ее встрепенуться.

— Войдите, — сказала она, удивленная таким поздним посещением.

— Это я, мисс Уоткинс, — сказал голос, от которого он задрожала всем телом, — голос Сиприена Мере.

Это был действительно он — бледный, похудевший, обросший длинной бородой и одетый в сильно поношенное дорожное платье, но все такой же изящный и веселый.

Алиса вскочила, вскрикнув от удивления и радости. Одной рукой она старалась сдержать свое сильно бьющееся сердце, другую руку она протянула молодому инженеру, который крепко сжал ее в своих руках. Мистер Уоткинс в эту минуту открыл глаза и спросил, что тут происходит. Прошло несколько минут, прежде чем фермер мог дать себе ясный отчет в происшедшем. Но как только он понял, что случилось, он воскликнул: «А алмаз?» И восклицание это шло у него от сердца.

— Увы, алмаз не возвратится! — было ему печальным ответом.

Сиприен в коротких словах рассказал обо всех приключениях, случившихся во время злополучной экспедиции, упомянул о смерти своих спутников — Джеймса Гильтона, Фридела и Аннибала Панталаччи, рассказал о том, как он нашел Матакита в плену у Тонаи, умолчав о том, что тот возвратился в Грикаланд, и сказал, почему именно он вполне уверен в невиновности молодого кафра. Он не забыл воздать должное преданности Бардика и Ли и дружбе Фарамона Берте; о последнем он рассказал, как тот ухаживал за ним во время его болезни, без чего и он не остался бы в живых. Почти бессознательно во время разговора Сиприен скрыл от своих слушателей преступные замыслы и действия своих соперников и представил их несчастными жертвами задуманного вместе предприятия. Из всего своего путешествия он умолчал о таинственной пещере и ее богатствах, согласно клятве, данной им по этому поводу королю Тонаи.

— Король-негр, — сказал Сиприен, заканчивая свое повествование, — исполнил свой уговор. Через два дня все было готово для нашего возвращения в Грикаланд: нам дали быков, съестных припасов и сильный конвой, и со всем этим мы прибыли к повозке, оставленной нами под кучей хвороста. Она оказалась целой и невредимой, и мы, отдав пять ружей вместо четырех, как следовало по уговору, простились с нашим хозяином. Наше обратное путешествие было медленным, но вполне безопасным. Конвой покинул нас на границе Трансвааля, где расстался с нами и Фарамон Берте со своими бассутами, и после сорокадневного пути по Вельду мы прибыли сюда безо всяких приключений.

— Но тогда зачем же Матакит бежал? — спросив Сиприена мистер Уоткинс, слушавший его рассказ с большим интересом, не обнаруживая, впрочем, огорчения по поводу гибели своих троих приятелей.

— Матакит убежал со страху, — ответил Сиприен.

— Но разве нет правосудия в Грикаланде? — возразил фермер, пожав плечами.

— Правосудие бывает здесь иной раз слишком коротким, мистер Уоткинс, и, по правде говоря, я не в состоянии искренне порицать несчастного за то, что он бежал в безотчетном страхе от необъяснимой пропажи бриллианта.

— Я с вами согласна, — добавила Алиса.

— Во всяком случае, я повторяю вам, что он невиновен в этой краже, и я рассчитываю на то, что его оставят теперь в покое.

— Гм! — пробормотал мистер Уоткинс, по-видимому вовсе не убежденный бездоказательными доводами Сиприена. — Но, может быть, хитрый Матакит притворился испуганным, чтобы скрыться от преследования полиции, — сказал он наконец.

— Нет! Он невиновен, я убежден в этом, — сказал Сиприен несколько сухо, — и убеждение это купил дорогой ценой.

— О, вы можете оставаться при вашем мнении, а я останусь при своем, — возразил Уоткинс.

Боясь, чтобы спор между собеседниками не принял угрожающего характера, мисс Алиса поспешила предложить молодому инженеру поужинать, на что тот очень охотно согласился.

Накрыли на стол, и непредвиденный ужин кончился для обоих молодых людей очень приятно: мистер Уоткинс, плотно покушав, выпил большое количество джина, причем Сиприен за компанию с ним тоже выпил, в свою очередь, стаканчик этого напитка. По своему обыкновению, Уоткинс вскоре же задремал, сидя в своем кресле, а Сиприен и Алиса могли поговорить.

Уже была полночь, когда Сиприен наконец решился пойти к себе домой, где его ждала целая пачка писем из Франции, тщательно собранных для него на его письменном столе Алисой.

В первую минуту, как это всегда бывает с людьми, которые были долго в отсутствии, Сиприен не решался распечатать эти письма. Что если в них заключается весть о каком-нибудь несчастье?.. Живы ли и здоровы его отец, мать, маленькая сестра Жанна?.. Сколько перемен могло произойти за эти три месяца!..

Проглядев наконец все письма, Сиприен, к своей радости, убедился, что в них заключались только хорошие вести. Он вздохнул облегченно и продолжал читать их уже внимательно. Все дорогие ему люди были здоровы. Из министерства он получил большую похвалу за свою теорию об алмазовидных формациях; ему писали, кроме того, что он может продлить свое пребывание в Грикаланде еще на полгода, если найдет это нужным. Одним словом, все шло как нельзя лучше, и Сиприен заснул в эту ночь так спокойно, как давно уже не спал. Все утро следующего дня он посвятил посещению своих друзей. Первый визит его был к Томасу Стилу; оказалось, что участок, на котором работал ланкаширец, был очень хорош, и Томас Стил стал одним из богатейших диггеров на Вандергартовых россыпях, что не помешало, однако же, доброму Томасу встретить Сиприена Мере очень радушно. Сиприен условился с ним, что Бардик и Ли по-прежнему будут работать с ним вместе; молодой инженер хотел дать своим верным слугам возможность составить себе капиталец. Сам же он решил, по желанию Алисы, снова взяться за свои химические изыскания. Ни минуты не думая о том, что он мог бы воспользоваться громадной пещерой Тонаи, переполненной драгоценными каменьями, Сиприен принялся за подготовку второго опыта по образцу первого, имевшего такой блестящий результат, и целые дни проводил в своей лаборатории. У Сиприена была достаточно серьезная причина не терять энергии: с тех пор как мистер Уоткинс стал считать свой алмаз безвозвратно погибшим, он уже не возобновлял более разговора о браке с Алисой, и потому было очень вероятно, что если бы молодому инженеру посчастливилось сделать еще один алмаз огромной ценности, то Джон Уоткинс возвратился бы к своим прежним мыслям.

Построив новый аппарат, Сиприен заставил Бардика за отсутствием Матакита поддерживать в печи огонь, что тот исполнял с большим усердием. Пока длился опыт, Сиприен, не желая терять времени и предвидя, что он, может быть, будет вынужден скоро возвратиться в Европу, принялся за труд, намеченный в его программе, а именно за определение понижения почвы к северо-востоку равнины; он был того мнения, что понижение это могло служить для стока воды в ту отдаленную эпоху, когда происходило образование алмазной формации.

Развернув перед собой на столе план, Сиприен работал усидчиво над вычислениями уже несколько дней и, к своему удивлению, заметил, что цифры его не согласовывались с планом. Вскоре для него стало очевидно, что план был плохо ориентирован и в нем были ошибочно определены долготы и широты. Определив ровно в полдень долготу места посредством хронометра, поставленного по Парижской обсерватории, он окончательно убедился, что карта была составлена неправильно: север на этой карте, обозначенный стрелкой, в действительности приходился приблизительно на северо-западе, а потому все указания карты становились ошибочными.

«Теперь я понимаю, в чем тут дело! — воскликнул Сиприен про себя. — Ослы, составившие это образцовое произведение, просто не приняли во внимание отклонения магнитной стрелки! Оно здесь равно двадцати девяти градусам к западу! Хороши землемеры, нечего сказать! Впрочем, кто не ошибался!..»

Тем не менее у Сиприена не было основания скрывать найденной им ошибки в плане, а также и той поправки, которую он счел нужным сделать для определения местности алмазных россыпей округа. Встретив в этот день на ферме Якоба Вандергарта, молодой инженер рассказал ему о своем открытии.

— Очень странно, — добавил он при этом, — что такая грубая геодезическая ошибка, испортившая все планы округа, могла пройти незамеченной. Теперь придется исправлять все карты здешнего края.

Старик гранилыцик с минуту смотрел на Сиприена с очень странным видом:

— Вы правду говорите? — спросил он с живостью.

— Конечно.

— И вы согласитесь заявить об этом в суде?

— Хоть в десяти судах, если понадобится!

— И нельзя будет оспаривать вашего мнения?

— Очевидно, нет, потому что мне достаточно указать на причину этой ошибки, чтобы рассеять все сомнения на этот счет. Она бросается в глаза! В вычислениях при съемке не принято было в соображение отклонение магнитной стрелки!

Якоб Вандергарт ушел, не сказав больше ни слова, и Сиприен вскоре забыл, какое странное впечатление произвело на старика известие о неправильности планов округа. Но когда два дня спустя Сиприен задумал навестить его, он нашел дверь его дома запертой, и на доске, привешенной к замку, были написаны мелом слова: «Уехал по делам».

В следующие дни Сиприен активно занимался своим новым опытом; он надеялся, что вследствие некоторых изменений в отражательной печи алмаз образуется гораздо скорее, чем в первый раз.

Мисс Уоткинс, конечно, следила с большим интересом за его работой, тем более что Сиприен принялся за нее главным образом благодаря ее влиянию. Она часто ходила с молодым инженером осматривать печь, что он делал в день по нескольку раз, и не без удовольствия смотрела сквозь щели печи на огонь, бушевавший в ее недрах. Джон Уоткинс не менее своей дочери интересовался этим вторым опытом Сиприена и с нетерпением ждал того времени, когда он снова сделается обладателем алмаза стоимостью в несколько миллионов.

Но хотя фермер и его дочь относились сочувственно к попыткам Сиприена к усовершенствованию производства искусственных алмазов, нельзя было сказать того же про остальных.

Аннибал Панталаччи, Джеймс Гильтон и Фридел умерли, но оставались их товарищи-единомышленники, смотревшие на опыты Сиприена с такой же точки зрения. Еврей Натан подстрекал, не переставая, владельцев алмазных участков против молодого инженера, заставляя их проникнуться мыслью, что торговля природными алмазами скоро придет в упадок, если искусственному производству их будет найдено практическое применение. Ведь уже найден способ делать белые сапфиры, аметисты, топазы и даже изумруды, так как все эти камни не что иное, как кристаллы глинозема, расцвеченные металлическими кислотами: торговая ценность этих камней уже не та, что была прежде. Если же и алмаз будет производиться искусственно, то разорение владельцев алмазных копей в Капской области будет неминуемым.

Все это говорилось и обсуждалось после первого опыта молодого инженера, и теперь эти толки начали принимать угрожающий характер. Но Сиприен не заботился об общественном мнении и не желал оставлять своей работы в тайне, рассчитывая со временем принести ею людям существенную пользу.

Мисс Уоткинс, зная о брожении умов на прииске, дрожала за Сиприена и горько упрекала себя, что снова толкнула его на этот опасный путь. Она знала, что защита со стороны грикаландской полиции может оказаться недейственной и злодейское покушение на жизнь Сиприена успеет совершиться прежде, чем полиция вмешается в это дело. Сиприена могли лишить жизни за то, что он причиняет вред искателям алмазов Южной Африки. Она предупреждала обо всем этом Сиприена, но тот старался успокоить ее, как умел, благодарил за участие, видел в этом со стороны молодой девушки доказательства более нежного чувства к нему, чему был очень рад, и смело продолжал делать свое дело.

— Я работаю для нас обоих, Алиса, — повторял он ей каждый раз, когда она заговаривала с ним об этом.

Но это нисколько не успокаивало Алису, и, как мы увидим из дальнейшего хода событий, опасения ее были далеко не безосновательны. Возвратившись однажды вечером домой из гостей, Сиприен пошел взглянуть на свою печь и увидел, что она совершенно разрушена.

Во время отсутствия Бардика несколько человек, воспользовавшись темнотой, уничтожили в несколько минут то, что стоило многих дней труда. Даже все инструменты были сломаны и разбросаны, и теперь Сиприену приходилось или бросить все, или начать все сначала.

— Нет! — воскликнул он. — Я не уступлю! Я завтра же подам жалобу на этих негодяев, осмелившихся разрушить мою работу. Посмотрим, есть ли правосудие в Грикаланде.

Правосудие действительно было, но не такое, на которое молодой инженер рассчитывал.

Не сказав никому о случившемся ни слова, даже мисс Уоткинс, из боязни напугать ее, Сиприен пришел в свою хижину и лег, твердо решив про себя утром пойти с жалобой к губернатору Кейптауна.

Он спал уже часа два или три, как вдруг был разбужен шумом отворившейся двери. Он увидел, что в комнату его вошли пять или шесть человек в масках, с ружьями в руках. У каждого из них был фонарь, известный под названием «Бычий глаз», и все эти люди стали вокруг его кровати.

Сиприен ни на минуту не подумал, что должен серьезно воспринять эту манифестацию, несмотря на трагизм обстановки. Он принял это за шутку и сначала начал смеяться, хотя, если говорить правду, ему вовсе было не до смеха и он находил шутку эту довольно пошлой.

Но тут чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо, и один из замаскированных, открыв какую-то бумагу, которая, как оказалась, была у него в руках, начал читать ее далеко не шутливым голосом.

— «Сиприен Мере!

Сим доводится до вашего сведения, что тайный совет Вандергартова прииска, заседающий в числе двадцати двух членов и действующий именем общественной безопасности, приговорил вас единогласно в половине второго часа ночи к смертной казни.

Вас обвиняют в том, что вы несвоевременным и противозаконным изобретением угрожаете интересам людей, их жизни и жизни их семейств, людям, которые в Грикаланде и в других местах промышляют тем, что отыскивают, гранят и продают алмазы.

Вам дано десять минут, чтобы приготовиться к смерти, вам предоставляется выбрать род смерти. Ваши все бумаги будут сожжены, кроме писем к близким вам людям, ваше изобретение будет уничтожено, и ваше жилище будет стерто с лица земли.

Так поступают со всеми предателями».

Услышав этот приговор, Сиприен сильно поколебался в своем мнении относительно безобидности этой комедии, и человек, державший его за плечо, позаботился о том, чтобы окончательно рассеять все его сомнения на этот счет.

— Вставайте! — сказал он ему грубо. — Нам нельзя терять времени.

— Но ведь это убийство! — воскликнул Сиприен, вскакивая с постели с намерением одеться.

Он был гораздо более возмущен, нежели испуган, и старался с обычным хладнокровием математика дать себе ясный отчет в том, что здесь происходило.

Кто были эти люди, он не мог угадать, так как те, которых он знал лично, без сомнения, хранили молчание, чтобы он не мог узнать их по голосу.

— Выбрали вы род смерти? — спросил замаскированный.

— И выбирать не желаю, я могу только протестовать против преступного насилия, жертвой которого я должен пасть, — ответил Сиприен твердо.

— Протестуйте. Но вы все равно погибнете — вас повесят. Не хотите ли вы написать кому-нибудь?

— С убийцами я не желаю даже разговаривать.

— В таком случае пойдемте! — приказал начальник.

Но в это время случилось совершенно неожиданное обстоятельство: в комнату сквозь толпу замаскированных ворвался какой-то человек.

Это был Матакит. Молодой кафр, бродивший все время по ночам вблизи прииска, в эту ночь инстинктивно последовал за людьми в масках, увидев, что они направляются к хижине, где жил его господин.

Остановившись за дверями, он слышал все, что говорилось внутри хижины, и понял, какая опасность угрожала его господину. Не колеблясь ни минуты и не думая о себе, он вбежал в комнату и бросился к ногам Сиприена.

— Папаша, за что эти люди хотят убить тебя? — воскликнул он, вырываясь из рук людей, хотевших силой отвести его от Сиприена.

— За то, что я сделал искусственный алмаз! — ответил Сиприен, пожимая с волнением руки Матакита, который не хотел оторваться от него.

— О! Как мне стыдно того, что я сделал, как я теперь несчастлив! — воскликнул кафр, рыдая.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил его Сиприен.

— Я во всем теперь признаюсь, так как тебя хотят умертвить! — воскликнул Матакит. — Да! Это меня надо убить… потому что я положил этот большой алмаз в печь.

— Отгоните этого болтуна! — сказал начальник шайки.

— Повторяю вам, что это я положил алмаз в аппарат, — сказал Матакит, вырываясь из рук врагов его господина. — Да… я обманул папашу. Я заставил его подумать, что опыт его удался!

Матакит проговорил все это таким твердым голосом и так настойчиво, что его наконец начали слушать.

— Ты говоришь правду? — спросил его Сиприен, удивленный и вместе с тем разочарованный сообщением кафра.

— Конечно! Сто раз да! Я говорю правду!

Он сидел теперь на полу, и все начали слушать его, так как то, что он говорил, совершенно изменяло обстоятельства дела.

— В тот день, когда у нас случился на прииске обвал, — начал Матакит, — я нашел огромный алмаз под обрушившейся землей. Я держал его в руке и думал о том, куда бы мне его спрятать, когда стена обрушилась на меня, точно для того, чтобы наказать меня за мою преступную мысль. Когда я пришел в себя, я нашел этот алмаз в кровати, на которую папаша положил меня!.. Я хотел отдать ему этот камень, но мне стыдно было признаться, что я вор, и я стал искать подходящий случай, чтобы исполнить мое намерение. Вскоре папаше вздумалось сделать попытку изобрести искусственный алмаз, и он поручил мне поддерживать огонь в печи, и вот однажды печь с шумом треснула, и меня чуть не убило осколками! Тогда я подумал, что папаша ограничится этим неудачным опытом и не будет делать других, и я положил в печь сквозь трещину найденный мной алмаз и постарался замазать отверстие, чтобы папаша не заметил моей проделки. Потом я стал ждать, что будет дальше. Папаша нашел камень и очень ему обрадовался.

Все пять человек в масках при последних словах Матакита разразились раскатистым хохотом.

Сиприен не смеялся и кусал себе губы с досады.

Невозможно было сомневаться в искренности слов Матакита. Повесть его дышала правдой. Напрасно перебирал Сиприен в своем уме те доводы, которые могли бы опровергнуть то, что рассказал Матакит, напрасно он мысленно говорил себе:

«Если бы это был природный алмаз, то он улетучился бы при такой температуре». Простой здравый смысл, однако, предсказывал ему, что глиняная оболочка камня могла защитить его от действия огня если не вполне, то хотя отчасти. Может быть, благодаря этому обжиганию алмаз и приобрел свой черный цвет. Возможно даже, что он сначала улетучился, а потом вновь кристаллизовался в своей оболочке.

Все эти мысли вихрем кружились в голове молодого инженера. Он был просто подавлен ими.

— Я хорошо помню, что видел в руках этого кафра кусок земли в день обвала, — заметил один из людей в маске. — Он так сжал его пальцами, что его невозможно было взять у него!

— Сомнения быть не может, — сказал на это другой.

— Возможно ли сделать алмаз? Говоря по правде, мы были дураками, что поверили этому. Это все равно что стараться сделать звезду, сияющую на небе.

И все стали снова хохотать.

Веселость этих людей огорчила Сиприена гораздо больше, чем их грубое с ним обращение.

Наконец люди в масках начали тихо о чем-то переговариваться между собой, после чего их начальник выступил из толпы и, обратившись к Сиприену, сказал:

— Мы пришли к заключению, что должны отменить приговор, вынесенный вам, Сиприен Мере. Вы теперь свободны! Но помните, что приговор этот будет всегда тяготеть над вами. Если вы хоть одно слово скажете полиции или знаком дадите ей понять, что здесь происходило, вы погибли безвозвратно! А теперь прощайте.

Сказав это, начальник повернулся к двери и вышел, сопутствуемый своими товарищами.

Комната погрузилась во мрак. Сиприен мог смело задать себе вопрос, не сделался ли он жертвой простого кошмара. Но рыдания Матакита, сидевшего на полу, закрыв лицо руками, не позволяли ему думать, что все то, что здесь произошло, было сном.

Итак, это все было правдой. Он сейчас избавился от смерти, но ценой глубочайшего унижения. Он, горный инженер, ученик политехнического училища, выдающийся химик, уже знаменитый геолог, поддался грубому обману презренного кафра! Или, вернее, его собственное самомнение и смешная самонадеянность вовлекли его в эту ни с чем не сообразную ошибку. Он в своем ослеплении дошел до того, что считал вполне правильной свою теорию образования кристаллов. Кто мог казаться смешнее его? Разве не одной природе с помощью веков принадлежит право вершить подобные произведения? А между тем он все сделал, чтобы создать его, и думал, что достиг цели. Даже необыкновенная величина алмаза способствовала тому, чтобы поддержать в нем эту иллюзию! Разве подобные ошибки не случаются каждый день? Разве самые опытные нумизматы не принимают часто фальшивые монеты за настоящие?

Сиприен старался в этих мыслях найти утешение. Вдруг новая мысль пришла ему в голову: «А моя записка в академию! Не утащили ли ее негодяи с собой?»

Он зажег свечу. Нет! Слава Богу! Записка его была еще здесь. Никто не видел ее!.. И Сиприен вздохнул свободно только тогда, когда сжег эту записку.

Тем временем Матакит предавался такому глубокому отчаянию, что пришлось его утешать. Сделать это было нетрудно. При первых же сердечных словах Сиприена, обращенных к нему, бедняга воспрянул духом. Но Сиприен простил ему его вину только при том условии, что он не сделает впредь ничего подобного. Матакит поклялся в этом всем, что было для него дорого, и хозяин, и слуга улеглись спать. Таков был исход события, едва не приведшего к трагическому концу! Но, впрочем, такой исход касался лишь молодого инженера, а для Матакита дело приняло совершенно другой оборот.

Когда на другой день по Вандергартову прииску разнеслась весть, что «Южная Звезда» была настоящим алмазом, найденным в россыпях кафром, знавшим его стоимость, все подозрения относительно него усилились. Джон Уоткинс больше всех кричал о виновности Матакита в краже алмаза. Ведь он сознался же в том, что хотел вначале украсть этот камень, а потому было очевидно, что он, а не кто другой похитил его во время парадного обеда. Напрасно Сиприен протестовал и ручался за невиновность кафра, никто его не слушал, что в достаточной мере свидетельствовало о том, насколько Матакит был прав, решив бежать из Грикаланда, несмотря на всю свою правоту, и насколько он поступил неблагоразумно, возвратившись в него.

Тогда, чтобы спасти Матакита, Сиприен решил прибегнуть к уловке.

— Я убежден, что Матакит не крал алмаза, — сказал он Джону Уоткинсу, — но если даже он и виноват в этом воровстве, то это касается исключительно меня! Натуральный или искусственный, этот алмаз принадлежал мне прежде, чем я подарил его мисс Алисе.

— А, так он вам принадлежал! — сказал мистер Уоткипс насмешливым тоном, поразившим Сиприена. — Вы правы, но в таком случае он мой: согласно заключенному нами условию, вы помните, что три первых крупных алмаза, найденных на вашем участке, должны принадлежать мне.

Сиприен, ошеломленный этими словами фермера, не знал, что сказать.

— Справедливо ли мое требование? — спросил мистер Уоткинс.

— Вполне справедливо, — ответил Сиприен.

— Так я попрошу вас письменно заявить об этом на тот случай, если нам удастся заставить негодяя возвратить украденный им алмаз.

Взяв лист бумаги, Сиприен написал на нем:

Это последнее непредвиденное обстоятельство разрушило все мечты молодого инженера. Если алмаз будет найден, он станет собственностью Джона Уоткинса, и миллионы, которые за него получит фермер, расширят ту пропасть, которая разделяла Сиприена и мисс Алису.

Но как бы ни было дурно для молодых людей заявление Джона Уоткинса, наиболее гибельным оно оказалось для Матакита. Теперь выходило, что он украл алмаз у Джона Уоткинса, а фермер был не из тех людей, которые перестают преследовать вора, который почти попал к ним в руки. Поэтому несчастного Матакита арестовали, посадили в тюрьму и присудили к повешению, если он не согласится возвратить украденную им «Южную Звезду». А так как он сделать этого не мог по простой причине, что камня у него не было, то конец его был близок, и Сиприен решительно не знал, как спасти несчастного, которого он продолжал считать невиновным в этом воровстве.

Мисс Уоткинс узнала обо всем, что произошло: о сцене с людьми в масках и постигшем молодого инженера горьком разочаровании.

— Ах, Сиприен, — сказала она ему, как только ей стало все известно, — не дороже ли ваша жизнь всех алмазов в мире!

— Дорогая Алиса…

— Перестаньте думать обо всем этом и не делайте больше подобных опытов.

— Вы приказываете мне? — спросил Сиприен.

— Да, да, — ответила молодая девушка, — я приказываю вам бросить эти опыты, так же точно, как я приказала вам взяться за них… если вы непременно желаете получать от меня приказания!

— Я хочу их исполнять! — ответил Сиприен, взяв протянутую ему Алисой руку.

Но когда Алиса узнала от Сиприена о приговоре, вынесенном Матакиту, и о том, что он осужден благодаря отцу, она остолбенела. Девушка также была убеждена в том, что кафр невиновен, и, как и Сиприену, ей хотелось его спасти. Но как взяться за это? А главное, как повлиять на фермера, сделавшегося неумолимым гонителем этого кафра, чтобы он сжалился над ним? Надо сказать кстати, что Матакит по-прежнему ни в чем не признавался даже под угрозой виселицы, и, потеряв окончательно надежду вернуть свою «Южную Звезду», Уоткинс пришел в негодование. Тем не менее дочь хотела сделать последнюю попытку смягчить его гнев относительно бедняги кафра.

На другой день после приговора Уоткинс страдал подагрой меньше, чем обыкновенно, и захотел воспользоваться этим: он задумал привести в порядок кой-какие бумаги и документы. Усевшись перед большой конторкой, он стал разбирать свои бумаги. Алиса сидела сзади него и вышивала на пяльцах, не обращая внимания на своего страуса Дада, который расхаживал взад и вперед по комнате, то взглядывая в окно, то останавливая свои круглые глаза на Уоткинсе и его дочери и следя за каждым их движением.

Неожиданное резкое восклицание фермера заставило Алису поднять голову.

— Эта птица просто невыносима! — сказал он. — Она схватила у меня бумагу! Дада, сюда!.. Отдай сию минуту!

За этими словами последовал целый град ругательств.

— Ах, скверная птица проглотила мою бумагу! Это очень важный документ! Подлинник разрешения на право разработки россыпи! Это невыносимо! Но я заставлю ее отдать мне эту бумагу, если даже мне придется задушить ее для этого.

И Джон Уоткинс, весь красный от гнева, вне себя вскочил со своего кресла и стал бегать за страусом, который сначала кружил по комнате, затем выскочил в окно и побежал дальше.

— Успокойся, отец, — сказала Алиса, в отчаянии от нового проступка своего любимца. — Успокойся, умоляю тебя! Послушай!.. Ты захвораешь!..

Но взбешенный фермер ничего не слушал: бегство страуса довело его гнев до крайних пределов.

— Нет, — кричал он, задыхаясь. — Это слишком! Надо кончить с этим! Я не могу отказаться от такого важного документа! Я застрелю этого вора! Я получу обратно бумагу, ручаюсь за это.

Алиса, вся в слезах, стала умолять отца пощадить несчастную птицу.

— Неужели ты хочешь причинить мне такое горе и действительно застрелить моего бедного Дада на моих глазах, — говорила она, плача, — и за такой ничтожный проступок!

Но Джон Уоткинс ничего не хотел слушать и смотрел во все стороны, желая видеть, куда убежал преступник. Он увидел его бегущим по направлению к хижине Сиприена Мере. Схватив ружье, фермер бросился за страусом. Но Дада, точно поняв злодейское намерение Уоткинса, вбежал прямо в хижину.

— Погоди! Погоди! Я найду тебя, проклятая птица, — кричал Уоткинс, побежав за Дада.

Алиса, желая спасти несчастного страуса, последовала за своим отцом.

Оба обежали вокруг хижины Сиприена. Страус пропал. Дада стал невидимкой. Между тем было совершенно невозможно, чтобы он успел спуститься с холма вниз: его непременно увидели бы в окрестностях фермы. Было очевидно, что он укрылся в самой хижине, вбежав в нее через дверь или впрыгнув через окно. Так рассуждал Джон Уоткинс и стал поспешно стучать в дверь к Сиприену.

Сиприен сам отпер дверь.

— Мистер Уоткинс!.. Алиса!.. Я счастлив видеть вас у себя… — сказал он, крайне удивленный этим неожиданным посещением.

Фермер, задыхаясь от гнева и быстрого бега, стал рассказывать ему, в чем дело.

— Сейчас мы найдем преступника! — сказал Сиприен, приглашая мистера Уоткинса и Алису войти в дом.

— Отлично. Я отвечаю вам за то, что покончу с ним счеты! — сказал фермер, размахивая своим ружьем, как томагавком.

В эту минуту Сиприен увидал обращенный на него умоляющий взгляд Алисы и понял, какой ужас внушала ей перспектива короткой расправы с Дада. Он решил просто-напросто не находить страуса.

— Ли! — крикнул он по-французски китайцу, вошедшему в эту минуту в комнату. — Я подозреваю, что страус в твоей комнате! Привяжи его и постарайся потом выпустить половчее, пока я поведу мистера Уоткинса в противоположную сторону.

К несчастью, прекрасный план этот не удался. Страус спрятался именно в той комнате, в которую Сиприен повел фермера искать его. Он весь съежился и спрятал голову под стул, но был так же виден всем, как видно солнце в ясный полдень.

Мистер Уоткинс бросился к нему.

— А, негодяй, я теперь покончу с тобой! — воскликнул он.

Но между тем, как он ни был взбешен, ему показалось невозможным в эту минуту выстрелить в птицу в упор, да еще в чужом доме, и потому он колебался сделать это.

Алиса, плача, отвернулась, чтобы не видеть того, что будет происходить здесь.

Горе молодой девушки подало Сиприену блестящую мысль.

— Мистер Уоткинс, — сказал он вдруг, — вы ведь хотите только получить обратно вашу бумагу, не так ли? В таком случае бесполезно убивать Дада. Достаточно будет разрезать ему зоб, так как бумага, без сомнения, не успела еще пройти в желудок. Позвольте мне сделать эту операцию. Я прослушал полный курс зоологии и, мне кажется, с успехом смогу проделать этот хирургический опыт.

Потому ли, что операция эта удовлетворяла мстительным инстинктам фермера, или же потому, что гнев его стал стихать, либо он был невольно тронут искренним огорчением дочери, но он дал Сиприену свое согласие на эту операцию.

— Ищите бумагу где хотите, — сказал он, — но чтобы она была найдена.

Между тем операция эта была вовсе не из легких, как можно было подумать с первого взгляда, судя по покорному виду бедного Дада. Страус даже маленького роста необыкновенно силен, и было ясно, что при первой же попытке Сиприена начать операцию он выкажет серьезное и даже опасное сопротивление и будет изо всех сил выбиваться из рук хирурга. А потому Сиприен позвал на помощь Ли и Бардика. Прежде всего было необходимо связать страуса, что и было сделано; через несколько минут бедный Дада лежал со связанным клювом и ногами. Но Сиприен не ограничился этим. Желая пощадить чувствительную мисс Уоткинс, он решил совершенно избавить Дада от страданий и с этой целью обернул ему голову тряпкой, смоченной хлороформом. И тогда только приступил к самой операции. Алиса, огорченная и бледная как полотно, убежала в другую комнату, чтобы ничего не видеть. Для начала операции Сиприен прежде всего счел нужным удостовериться в положении главных артерий; отстранив их проволочными крючочками, он приказал Бардику держать их. Потом разрезал белую, как перламутр, ткань, которая составляет большую впадину над ключицами, и зоб страуса обнажился. Он имел вид зоба цыпленка, но был почти в сто раз больше него. Зоб Дада походил на карман коричневого цвета, растянутый пищей, проглоченной этой прожорливой птицей в тот день, или, может быть, и раньше. Стоило только взглянуть на этот сильный, упругий и твердый орган, чтобы прийти к убеждению, что операция не представит опасности для жизни Дада. Сиприен сделал охотничьим ножом глубокий разрез в зобу и после этого свободно засунул в него руку. В ту же минуту он вынул из него бумагу, о которой так горевал Джон Уоткинс; она была свернута комочком, немного измята, но совершенно цела.

— Там еще что-то есть, — сказал Сиприен и, снова засунув руку в зоб, вынул из него бильярдный шар. — Это шар мисс Уоткинс! — воскликнул он. — Подумайте только, шар этот Дада проглотил пять месяцев тому назад! Он, очевидно, не мог пройти в его желудок.

Отдав шар Бардику, Сиприен снова принялся за поиски, как археолог на древних римских развалинах.

— Деньги!.. Ключ!.. Гребешок!.. — продолжал Сиприен, вынимая один предмет за другим.

Вдруг он побледнел. Пальцы его ощутили вещь совершенно особенной формы. Нет… не могло быть сомнения в том, что это был за предмет! А между тем Сиприен просто не смел верить такой удивительной случайности. Наконец он вынул руку из зоба и поднял вверх найденную им вещь…

Какой крик вырвался из груди Джона Уоткинса!

— «Южная Звезда!»

Да!.. Чудный бриллиант отыскался, он не потерял своей прозрачности и блеска и сиял по-прежнему на солнце, как звезда; но странное явление: бриллиант переменил цвет и стал из черного розовым. Но «Южная Звезда» точно выиграла от этой перемены и стала еще великолепнее.

— Не потеряет он от этого своей стоимости, как вы думаете? — были первые слова Уоткинса, когда он пришел в себя от пережитого им радостного волнения.

— Нисколько! — ответил Сиприен. — Напротив, благодаря этой перемене цвета алмаз стал еще более редким: он, как видно, принадлежит к разряду «алмазов-хамелеонов»… По всей вероятности, в зобу Дада температура повышенная, потому что перемена цвета алмазов объясняется учеными резкой переменой температуры.

— Слава Богу! Ты возвратился, мой красавец! — воскликнул мистер Уоткинс, сжимая в обеих руках свой бриллиант, точно затем, чтобы увериться, что он видит его не во сне, а наяву. — Ты причинила мне много горя, неблагодарная «Звезда», теперь ты уже не убежишь от меня. — И, говоря это, фермер ласкал бриллиант взглядом и точно собирался проглотить его, как это сделал Дада.

Тем временем Сиприен приказал Бардику принести иголку с ниткой и тщательно зашил страусу зоб, потом шею и развязал веревки, которыми тот был связан. Дада очнулся, но сильно приуныл и не мог уже бежать куда бы то ни было.

— Как вы думаете, выздоровеет ли Дада? — спросила Сиприена Алиса, сильно взволнованная страданиями своего любимца, а также появлением бриллианта.

— Неужели вы полагаете, мисс Уоткинс, что я стал бы производить над Дада эту операцию, если бы не был уверен, что он поправится? Через три дня Дада будет совершенно здоров, и я не поручусь за то, что он не позже чем через два часа начнет снова наполнять мешок который мы только что у него опустошили.

Успокоенная этими словами, Алиса бросила на Сиприена взгляд, полный глубокой признательности, и это с избытком вознаградило его за все труды.

В эту минуту Джон Уоткинс, убедившись окончательно, что бриллиант ему не пригрезился во сне, а действительно составляет теперь его собственность, подошел к Сиприену и торжественно сказал ему:

— Господин Мере, вы оказали мне очень большую услугу, и я не знаю, чем отплатить вам за нее в свою очередь.

Сердце Сиприена тревожно забилось.

Отплатить! Но у мистера Уоткинса был на это в распоряжении очень простой способ! Разве ему было трудно исполнить свое обещание, отдать за него свою дочь: ведь он обещал ее руку тому, кто возвратит ему «Южную Звезду», и, говоря по правде, разве он не возвратил ее теперь Уоткинсу так же точно, как если бы привез ее из глубины Трансвааля?

Вот что думал Сиприен в эту минуту, но он был слишком горд, чтобы высказать свои мысли вслух; он был к тому же убежден, что фермер сам додумается до всего этого.

Но Джон Уоткинс не сказал ничего подобного, а, сделав своей дочери знак идти за ним, вышел из домика Сиприена и отправился домой.

Само собой разумеется, что Матакиту была тотчас же возвращена свобода. Бедняга уже был на волоске от смерти, и причиной тому было обжорство Дада.

Счастливый Джон Уоткинс, теперь самый богатый фермер во всем Грикаланде, рассудил, что после того, как он дал обед в честь рождения «Южной Звезды», он теперь должен дать такой же обед в честь ее воскресения. Но вперед можно было сказать, что на этом банкете будут приняты все меры предосторожности, чтобы «Южная Звезда» снова не пропала, Дада не был приглашен на этот праздник.

На другой день с утра были сделаны все приготовления к торжеству, и длинные столы, растянутые по залу, гнулись под тяжестью разнообразных яств. В шесть часов собрались все гости; Сиприен по просьбе Алисы был тоже в числе гостей, но и он, и молодая девушка были печальны: миллионер Уоткинс уже не думал о том, чтобы отдать свою дочь за ничтожного инженера, «который даже не сумел сделать алмаз».

Да, вот как заговорил теперь старый эгоист, когда речь у него заходила с кем-нибудь о молодом инженере! Остальные гости были очень веселы, а хозяин сиял не менее своего бриллианта, который теперь поставил перед собой на столе. «Южная Звезда» лежала на голубой бархатной подушке в стеклянной коробке с металлическими полосками. Уже было выпито шесть тостов в честь нее; пили и за ее здоровье, за ее несравненную прозрачность, и за ее беспримерный блеск. Жара была нестерпимая. Мисс Уоткинс не принимала участия в общем ликовании; она время от времени взглядывала на Сиприена, и крупные слезы застилали ей глаза. Три громких удара в дверь мгновенно прекратили шумный говор гостей и звон стаканов.

— Войдите! — крикнул мистер Уоткинс своим грубым голосом.

Дверь отворилась, и на пороге показалась длинная худая фигура Якоба Вандергарта.

Все гости переглянулись, очень удивленные этим внезапным появлением. Всем в этом краю было хорошо известно, что Уоткинс и Вандергарт питают друг к другу неприязненные чувства. Все ждали чего-то важного. В зале воцарилась глубокая тишина. Все взгляды обратились на старого гранильщика. Тот стоял, скрестив руки на груди, не снимая шляпы с головы. Старик был одет во все черное и своим видом походил на призрак мести.

Мистер Уоткинс почувствовал неопределенный страх. Он побледнел и, стараясь преодолеть овладевшую им робость, заговорил развязно:

— Давненько, сосед Вандергарт, я не имел удовольствия видеть вас у себя! Какой добрый ветер занес вас сюда сегодня?

— Ветер правосудия, сосед Уоткинс! — холодно ответил старик. — Я пришел сказать вам, что после семилетнего затмения правосудие засияло наконец надо мной. Я вступаю во владение своей собственностью, и отныне россыпь, носившая и прежде мое имя, снова становится моей, Джон Уоткинс! Вы отняли у меня то, что принадлежало мне по праву, теперь вы обязаны возвратить мне присвоенное.

Джон Уоткинс не растерялся. Откинувшись на спинку кресла, он начал хохотать, стараясь смехом скрыть от посторонних глаз испуг, который леденил ему кровь.

— Старик сошел с ума окончательно! — сказал он присутствующим. — Я всегда был того мнения, что у него надтреснут череп. Вероятно, трещина эта расширилась за последнее время.

Все присутствующие разразились смехом при этой грубой шутке хозяина. Но Якоб Вандергарт не обратил внимания на веселость гостей Уоткинса.

— Подождите смеяться, — сказал он, вынимая из кармана бумагу. — Вот удостоверение кадастрового комитета, подписанное губернатором, в том, что планы Грикаландских россыпей составлены неправильно, а потому россыпь, отведенная вам, отныне, согласно новым планам, должна принадлежать мне и вы пользовались ею все это время в ущерб мне.

Джон Уоткинс хотя и не понял того, что говорил Якоб Вандергарт, но ему все же было достаточно ясно, что речь шла об отчуждении у него тех владений, которые он до сих пор считал своей неотъемлемой собственностью; он счел за лучшее притвориться, что принимает все это за шутку, но это ему не удавалось; тут глаза его упали случайно на «Южную Звезду», и она сразу возвратила ему самоуверенность, которую он уже начинал терять.

— Ну что ж, — сказал он. — Если даже, вопреки справедливости, я и буду поставлен в необходимость расстаться с россыпью, которая присуждена мне по закону и которой я пользуюсь уже семь лет, я не стану горевать. У меня есть нечто, что может утешить меня, — вещь, которую я могу захватить с собой, положив ее в карман жилета.

— Вы ошибаетесь, — возразил Якоб Вандергарт. — «Южная Звезда» найдена на россыпи, принадлежавшей мне, и потому отныне и она моя собственность. Все, здесь находящееся: дом, мебель, все эти кушанья, — все это мое и приобретено вами путем обмана. Не беспокойтесь, я принял теперь все меры предосторожности.

С этими словами Якоб Вандергарт хлопнул в ладоши, и в дверях тотчас же показались констебли в черных мундирах, а за ними чиновник шерифа.

— Именем закона, — сказал чиновник шерифа, положив руку на стол, — я накладываю запрещение на все вещи, находящиеся в этом доме.

Все присутствующие встали, за исключением Джона Уоткинса. Фермер был как громом поражен случившимся и, откинувшись в кресле, сидел неподвижно, как изваяние.

Алиса бросилась отцу на шею и старалась успокоить его нежной лаской, Якоб Вандергарт пристально смотрел на фермера, и взгляд его выражал скорее сострадание, чем ненависть. «Южная Звезда» по-прежнему сияла безмятежно на столе среди всего этого погрома.

— Разорен… разорен!.. — бормотал Уоткинс трясущимися губами.

В эту минуту Сиприен встал и сказал торжественно:

— Мистер Уоткинс, так как вашему благоденствию угрожает непоправимая катастрофа, то позвольте мне видеть в этом событии возможность сблизиться с вашей уважаемой дочерью!.. Я имею честь просить у вас руки мисс Алисы Уоткинс!

Предложение молодого инженера произвело на присутствующих впечатление перемены декорации. Как ни были малочувствительны эти полудикие люди, бескорыстие Сиприена не могло не тронуть их, и они стали громко аплодировать ему. Алиса, стоя возле отца с потупленными глазами, с сильно бьющимся сердцем, одна только из всего собрания не была удивлена предложением молодого инженера. Несчастный фермер, еще не оправившийся от постигшего его тяжелого удара, теперь поднял голову. Зная хорошо Сиприена, он понимал, что, отдавая за него свою дочь, он обеспечит ее будущность и счастье; но тем не менее он не подал даже виду, что не имеет более препятствий к этому браку.

Сиприен, теперь сконфуженный публичным шагом, в который вовлекла его горячая любовь к Алисе, почувствовал его неуместность и упрекал себя за то, что не мог сдержаться.

В эту минуту общего смятения Якоб Вандергарт, подойдя к фермеру, заговорил вновь.

— Джон Уоткинс, — сказал он ему, — я не хочу злоупотреблять одержанной мной победой, и я не из тех людей, которые топчут сраженного врага! Если я добивался своих прав, то делал это только потому, что каждый человек должен желать, чтобы его права были признаны всеми. Но я по опыту знаю, что право иногда граничит с несправедливостью, и я не хочу, чтобы невиновные страдали из-за меня за чужие проступки. Я одинок, и конец мой близок. На что мне такое богатство, если мне не с кем будет его разделить? Джон Уоткинс, если вы согласитесь соединить этих детей браком, я буду просить их принять от меня в подарок «Южную Звезду», которая мне ни на что не нужна. Я, кроме того, обязуюсь сделать их наследниками всего моего состояния и таким образом исправить по возможности то невольное зло, которое я причинил вашей очаровательной дочери.

При этих словах Якоба Вандергарта слушатели пришли в движение, которое во время заседаний парламента носит название «выражение живого интереса и сочувствия». Все взгляды устремились на Джона Уоткинса. Глаза фермера мгновенно наполнились слезами.

— Якоб Вандергарт! — воскликнул он, будучи не в силах долее сдерживать свои чувства. — Вы отличный человек, и вы мстите за зло, которое я причинил вам, делая добро обоим моим детям.

Алиса и Сиприен молчали, но глаза их говорили красноречивее слов.

Старик протянул руку своему прежнему врагу, и тот горячо пожал ее. Джон Уоткинс совершенно преобразился, и обыкновенно злое и неприятное лицо его сделалось вдруг добрым и симпатичным.

В зале за это время стало невыносимо душно. Напрасно открыли все окна и двери — жара все усиливалась, не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. По всему было видно, что приближалась гроза с проливным дождем, — гроза, которая в Южной Африке походит на заговор всех стихий природы, все ждали ее с нетерпением.

Вдруг зеленоватая молния озарила лица всех сидевших в зале и раздался оглушительный удар грома. Сильный порыв ветра, ворвавшийся в комнату, мгновенно погасил все свечи, и наконец с неба полились целые потоки дождя.

— Слышали вы тотчас же после удара грома какой-то треск? — спросил присутствующих Томас Стил, после того как окна были поспешно закрыты и зажжены свечи.

Глаза всех, точно по инстинкту, обратились на «Южную Звезду»…

Бриллиант исчез.

А между тем стеклянная клеточка его была цела и стояла все на том же месте; было очевидно, что никто не дотрагивался до нее.

Это казалось чудом.

Быстро наклонившись к стеклянному футляру, Сиприен увидел на дне его какую-то сероватую пыль; он не мог удержаться от крика изумления.

— «Южная Звезда» лопнула! — сказал он.

Всякому известно, что грикаландские алмазы имеют один очень большой порок: они лопаются по необъяснимой причине, и этот недостаток скрывают потому, что он может сильно понизить ценность этих алмазов.

Явление это заинтересовало Сиприена гораздо больше, чем потеря самого бриллианта.

— Странно то, — сказал он, — что бриллиант этот лопнул только три месяца спустя после гранения, обыкновенно он лопается спустя десять дней.

— Я также вижу подобный случай в первый раз в своей жизни, — сказал со вздохом Якоб Вандергарт. — Когда я подумаю, что он остался бы цел, если бы мы покрыли его толстым слоем кира…

— А, вот она, разгадка! — воскликнул Сиприен с удовольствием человека, решившего вдруг трудную задачу. — «Звезда» заимствовала этот предохранительный слой жира из зоба Дада, вот почему она и уцелела до сегодняшнего дня. Лучше бы она лопнула четыре месяца тому назад, это по крайней мере избавило бы меня от путешествия по Трансваалю.

— Как можете вы так говорить! — воскликнул Джон Уоткинс, о котором в эту минуту все забыли. — Вы рассуждаете о пятидесяти миллионах, исчезнувших как дым, точно речь идет о простой сигаретке.

— Мы рассуждаем с философской точки зрения, — сказал на это Сиприен. — Поневоле станешь разумным, когда это является необходимым. Кроме того, — добавил он, взглянув на хорошенькое личико Алисы, — я сегодня приобрел такой драгоценный бриллиант, что потеря какого бы то ни было другого уже не может меня огорчить.

Так неожиданно кончилось короткое и бурное существование самого большого бриллианта на свете; тем не менее все в мире продолжало идти своим естественным путем, и никому от этого не было ущерба.

Только на Джона Уоткинса исчезновение бриллианта произвело сокрушающее действие. Все пережитые им волнения не прошли для него бесследно: он не вынес их, слег в постель и больше не вставал. Старый фермер был поражен в своей гордости, в своем эгоизме и в своей алчности; он почувствовал, что уже не оправится от этих ударов судьбы. Однажды вечером он позвал к себе Алису и Сиприена, молча соединил их руки и, не сказав ни слова, умер.

Можно подумать, что между жизнью фермера и участью удивительного алмаза существовала тесная связь: Уоткинс не мог пережить «Южную Звезду»; она действительно принесла ему «несчастье», как это и предрекали невежественные жители Грикаланда, не знавшие, что в большинстве случаев человек навлекает на себя различные несчастья по своей собственной вине, хотя, конечно, есть и такие несчастья, которые являются незаслуженными. Если бы Уоткинс не придавал такого важного значения маленьким углеродным кристалликам, исчезновение «Южной Звезды» не повлияло бы на него так гибельно. Но он всего себя вложил в алмазы и поэтому должен был погибнуть от алмаза.

Через несколько недель была отпразднована свадьба Алисы и Сиприена. Участок, который Сиприен разрабатывал вместе с Томасом Стилом, оказался гораздо богаче, чем он предполагал, и перед отъездом в Европу он продал его за сто тысяч франков. После этого он и Алиса уехали из Грикаланда. Но перед отъездом Сиприен не позабыл обеспечить Ли, Бардика и Матакита, в чем ему помог Якоб Вандергарт. Старик гранильщик продал свои россыпи и уехал во Францию вместе со своими приемными детьми, благосостояние которых было вполне упрочено благодаря получившим от всего ученого мира признание заслугам Сиприена; о счастье же его и Алисы и говорить нечего.

Вандергартова россыпь до сих пор не истощилась и ежегодно доставляет средним числом пятую часть всех алмазов, вывозимых из Капской колонии, но ни одному из искателей алмазов не выпало на долю счастья или несчастья найти такой алмаз, каким был «Южная Звезда».