Молодые матери жаловались друг другу на усталость. Эта тема являлась самой популярной на детской площадке. За ней в порядке убывания следовали гастрономические пристрастия отпрысков, их же естественные отправления, сравнительные достоинства местных детских садов и, наконец, постоянные и непреодолимые препятствия, встающие на пути любых попыток поддерживать себя в форме. Растянув губы в привычную вежливую улыбку, Сара в тысячный раз напомнила себе, что сейчас она просто антрополог, изучающий типичные модели поведения домохозяек из богатого пригорода. «Я не одна из них! Я только наблюдаю за ними со стороны», — упрямо мысленно повторяла она.

— Мы с Джерри вчера вечером начали смотреть этот фильм с Джимом Кэрри… как он там назывался? — заговорила Шерил, мама Кристиана, бойкого здоровяка трех с половиной лет, который разгуливал по детской площадке с видом заправского мафиози и непрерывно расстреливал остальных детей из всего, что хотя бы отдаленно напоминало оружие: из веточек, надкушенных бананов и даже из куклы Барби, забытой кем-то в песочнице. Сара терпеть не могла этого мальчишку и поэтому старалась не смотреть в глаза его матери.

— Это тот, который про розыск зверюшек? — предположила Мэри-Энн, мать Троя и Изабелл. — Я не понимаю такого юмора. С каких это пор публичное пускание газов считается смешным?

С тех самых, с которых на Земле появилось человечество! — мысленно огрызнулась Сара, презирая себя за то, что у нее не хватает духу сказать это вслух. Мэри-Энн была до отвращения безупречной супермамашей с миниатюрным подтянутым телом и тщательно накрашенным лицом. Она приходила на детскую площадку в обтягивающем спортивном костюме из лайкры, ездила на джипе размером с паровоз и целыми днями слушала радиостанцию, известную своими ультраконсервативными позициями. Неоднократные робкие намеки Сары на то, что на свете и даже в их пригороде имеются люди, которые считают Раша Лимбо просто косным радиокликушей и с уважением относятся к Хилари Клинтон, Мэри-Энн с надменной брезгливостью пропускала мимо ушей. Каждый день, направляясь на детскую площадку, Сара мысленно давала себе слово наконец-то поставить эту высокомерную суку на место, но в последний момент всегда постыдно трусила и отступала.

— Да нет, не про розыск зверюшек, — возразила Шерил, — а про того полицейского с раздвоением личности.

«Я, снова я и Ирэн», — в раздражении подумала Сара. Фильм братьев Фарелли. Какого черта эти клуши не могут запомнить названия ни одной картины, даже если видели ее накануне, в то время как сама она хранит в голове кучу ненужной информации о фильмах, которые не стала бы смотреть, даже чтобы скоротать время в самолете, что, впрочем, маловероятно, потому что летать ей совершенно некуда.

— А, так я его видела! — вмешалась Тереза, мать Кортни, крупная женщина с хрипловатым низким голосом, которая периодически жаловалась, что накануне вечером чересчур много выпила. Из всей компании она нравилась Саре больше других, и иногда, оставшись вдвоем, они тайком, словно школьницы, выкуривали по сигаретке и даже позволяли себе вольнодумные замечания о мужьях и детях. Но когда на площадку подтягивались другие мамаши, Тереза моментально поджимала хвост и превращалась в одну из них. — По-моему, очень миленький.

Ну еще бы не миленький, — поморщилась Сара. На детской площадке «миленький» считалось высшей степенью похвалы. Это означало — безобидный. И безопасный. Не подрывающий устоев. И не заумный. На предыдущей площадке кто-то назвал «миленьким» даже «Красоту по-американски» (то есть, разумеется, не «Красоту по-американски», а «знаете, тот фильм с Кевином… как его… и с розовыми лепестками»), что переполнило чашу Сариного терпения. Попробовав несколько других вариантов, она в конце концов начала приходить сюда — к школе Рейнберн, и очень скоро обнаружила, что на всех площадках происходит одно и то же: мамаши непрерывно жалуются на усталость и по вечерам смотрят «миленькие» фильмы, названия которых уже на следующий день не могут вспомнить.

— Начало мне очень понравилось, — продолжала Шерил, — но уже через пятнадцать минут мы с Джерри дружно заснули.

— Это еще ничего! — засмеялась Тереза. — Мы с Майком тут на днях занялись сексом, так я заснула прямо посреди процесса.

— Да, — сочувственно кивнула Шерил, — со мной тоже такое бывало.

— А когда я проснулась и извинилась, он сказал, что даже не заметил, — пожаловалась Тереза.

— А знаете, как надо поступать? — покровительственно вмешалась Мэри-Энн. — Для секса следует выделить строго определенное время. Мы с Льюисом так и поступаем. Каждый вторник в девять вечера.

Хочешь не хочешь, — мысленно добавила Сара и, отвернувшись от приятельниц, нашла глазами дочь. Люси стояла наверху небольшой пластиковой горки, задумчиво сосала большой палец и следила за тем, как Кристиан колотит по спине Троя, а Кортни демонстрирует Изабелл свои трусики с изображением Маленькой Русалочки. Даже здесь, на площадке, Люси мало общалась с другими детьми, предпочитая держаться в стороне и наблюдать, словно выискивая момент, когда можно будет вступить в разговор и присоединиться к группе. Совсем как ее мама, с грустью подумала Сара и почувствовала какую-то странную гордость при мысли о том, что они с дочерью так похожи.

— А у тебя как? — спросила Шерил, и она не сразу поняла, что вопрос адресован ей.

— У меня? — Сара усмехнулась с горечью, удивившей даже ее саму. — Да мы с Ричардом уже несколько месяцев друг к другу не прикасались.

Женщины смущенно переглянулись, и Сара поняла, что ее спрашивали совсем не об этом. Перегнувшись через стол, Тереза сочувственно потрепала ее по руке:

— Да нет, дорогуша, Шерил просто хотела узнать, устаешь ли ты так же, как и мы все.

— А-а, — протянула Сара, удивляясь, почему это она постоянно теряет нить разговора. — Нет, не особенно. Мне всегда хватало нескольких часов, чтобы выспаться.

Десять тридцать на детской площадке считалось временем второго завтрака. Этот порядок завела Мэри-Энн, и она же строго следила за его исполнением. Она вообще считала неукоснительное соблюдение режима основным условием счастливого детства. В ее доме на стенах в обеих детских висели часы со светящимися циферблатами, и Трой и Изабелл твердо знали, что не должны вставать с кровати до тех пор, пока не увидят на них цифру «7». Еще Мэри-Энн утверждала, что спать каждый вечер дети тоже отправляются ровно в семь, причем без малейших возражений с их стороны. Сара выслушивала подобные заявления со смесью зависти и недоверия. Непререкаемость собственного авторитета казалась сомнительной даже ей самой, и в умении Мэри-Энн повелевать людьми и временем ей чудилось что-то почти фашистское.

Но, невзирая на свое в целом скептическое отношение к подобной пунктуальности, Сара не могла не признать, что детям она, похоже, шла на пользу. Они никогда не жаловались ни на голод, ни на необходимость ждать и никогда не интересовались, сколько времени остается до завтрака, а просто спокойно играли, уверенные, что в нужный момент их пригласят к столу. Люси, казалось, была особенно благодарна за подобный островок предсказуемости в своей не слишком организованной жизни.

— Мамочка, мамочка! Пора завтракать! — радостно сообщила она, подбегая к маленькому столику вместе с другими детьми. Впервые за утро она действовала с ними заодно, стала частью группы, и ее маленькое личико светилось.

Разумеется, идеальных систем не существует, продолжала размышлять Сара, роясь в большой сумке в поисках упаковки рисовых крекеров. Она могла поклясться, что клала ее туда сегодня утром! Или… это было вчера? Все дни недели теперь сливались для нее в одно бесформенное и однородное целое, будто содержимое пачки пластилина, оставленной на солнце.

— Мамочка?! — В голосе Люси уже слышались тревожные нотки. Все остальные дети успели раскрыть свои пластиковые пакеты и коробочки и горстями отправляли в рот овсяные колечки и крошечные крекеры «Золотые рыбки». — Где же мой завтрак?

— Я уверена, что он где-то здесь, — поспешила успокоить ее Сара.

Она уже давно поняла, что завтрак остался на столе в кухне, но продолжала трусливо притворяться, что ищет его. Вглядываться в темное нутро сумки было легче, чем поднять глаза и объявить дочери правду. Краем уха Сара слушала, как за ее спиной кто-то шумно втягивает сок из пакета.

— Куда он делся? — дрожащим голосом потребовала объяснений Люси. — Где мой завтрак?

Усилием воли Сара заставила себя посмотреть девочке в глаза.

— Прости, милая. — Она безнадежно вздохнула. — Мама, наверное, забыла положить его в сумку.

Люси не стала спорить и настаивать. Она только изо всех сил сжала кулачки, трагически сморщила бледное личико и сделала несколько судорожных вздохов, явно готовясь к следующей фазе операции. Сара виновато оглянулась на трех других женщин, с интересом наблюдавших за происходящим.

— Я не взяла рисовые крекеры, — объяснила она. — Наверное, оставила их на столе.

— Бедняжка, — посочувствовала Шерил.

— Уже второй раз за неделю, — напомнила Мэри-Энн.

Сука!

— Трудно удержать все в голове, — заметила Тереза, вручая Кортни йогурт и пакетик с изюмом.

Сара опять повернулась к дочери, тихое поскуливание которой постепенно набирало громкость.

— Успокойся, пожалуйста, — взмолилась Сара.

— Нет! — взвизгнула Люси. — Не успокойся!

— Перестаньте кричать, юная леди.

— Мама плохая! Хочу завтрак!

— Но его здесь нет. — Сара сунула в руки дочери сумку. — Посмотри сама.

Кинув на мать мстительный взгляд, девочка моментально перевернула сумку, и на землю посыпались памперсы, упаковки влажных салфеток, мелочь, использованные бумажные платки, книжки и игрушки.

— Дорогая, — с натужным спокойствием проговорила Сара, указывая пальцем на образовавшуюся кучу вещей, — а теперь убери все это на место, пожалуйста.

— Я… хочу… мой… завтрак! — с трудом выдохнула Люси, после чего из глаз у нее хлынул поток слез, словно внутри прорвало плотину.

Обиженный вой, который она издавала при этом, заставил остальных детей забыть про еду и с уважением обернуться. Очевидно, они поняли, что присутствуют при выступлении виртуоза, у которого можно кое-чему научиться.

— Бедняжка, — повторила Шерил.

Вот остальные матери наверняка знают, как надо поступать в подобных случаях, покаянно подумала Сара. Они все читают специальные книги и какие-то журналы. Кажется, следует не обращать на истерику внимания и дать ребенку выплакаться. Или, наоборот, надо взять девочку на руки и напомнить ей, что мамочка ее любит? Вроде бы Саре где-то попадался и тот, и другой советы. В любом случае хорошая мать должна что-то предпринять, а не стоять столбом, когда ее ребенок, подняв лицо к небу, разрывается от крика.

— Подожди, — сказала вдруг Мэри-Энн таким непререкаемо взрослым голосом, что Люси немедленно замолчала и с надеждой повернулась к ней. — Трой, милый, отдай Люси свои крекеры.

Трою такая идея, очевидно, не понравилась.

— Нет, — заявил он и отвернулся, прикрыв пакетик телом.

— Трой Джонатан, — Мэри-Энн вытянула руку, — немедленно отдай мне «Золотых рыбок».

— Но, мама, — возмутился мальчик, — они же мои!

— Не спорь со взрослыми. С тобой поделится сестра.

Неохотно, но явно смирившись с неизбежным. Трой протянул матери пакет с крекерами, и та торжественно вручила его Люси, которая тут же просияла сквозь слезы.

— Большое спасибо, — повернулась Сара к Мэри-Энн. — Ты меня просто спасла.

— Ерунда, — ответила та. — Я не могла видеть, как эта крошка страдает.

Если бы вдруг одной из мамаш пришло в голову поинтересоваться, как это Сару угораздило выйти замуж, поселиться в их респектабельном пригороде и сделаться банальной домохозяйкой, она ответила бы, что виной всему стала минутная слабость. По крайней мере, именно так она объясняла эту странную метаморфозу себе, хотя в глубине души, конечно же, понимала, что такое объяснение не выдерживает критики. В конце концов, что такое взрослая жизнь, если не череда минутных слабостей, сменяющих одна другую? Большинство людей послушно, словно маленькие дети, подчиняются обстоятельствам и поступают именно так, что в данный момент требует от них социум, старательно притворяясь при этом, что на самом деле делают выбор добровольно.

Но дело-то в том, что саму себя Сара привыкла считать исключением. Она открыла феминизм на втором курсе колледжа — в начале девяностых, на гребне его третьей волны, — и это открытие, как показалось ей тогда, круто и навсегда изменило ее жизнь. Прослушав только вводный курс «Женских и гендерных исследований», Сара почувствовала, что получила ключ к пониманию многих проблем, которые еще в школе отравляли ей жизнь. Понятными стали и привычная затяжная депрессия матери, и собственное неумение заводить подруг и ладить с другими девушками, и странное отчуждение от своего тела, которое она временами испытывала. С пылом новообращенного Сара погрузилась в гендерный анализ, извлекая из этого такое же ощущение психологического комфорта, которое ее соседки по студенческому общежитию получали от аэробики или шопинга.

Она записалась в Женский центр и провела последние студенческие годы в самой гуще сообщества целеустремленных, думающих, социально и политически активных женщин. Сара участвовала в маршах против сексуальной эксплуатации, дежурила на горячей линии, выделенной для жертв семейного насилия, твердо усвоила разницу между французским и англо-американским феминизмом. К последнему курсу она коротко подстригла волосы, перестала брить ноги и начала ходить на вечеринки для лесбиянок, геев и бисексуалов. За два месяца до окончания колледжа у Сары завязался бурный роман с американкой корейского происхождения по имени Амелия, которая осенью собиралась ехать в Нью-Йорк и поступить на медицинский факультет университета. Это было чудесное время — время открытия себя и новой реальности.

А потом, как-то совсем неожиданно, студенческие годы закончились. Амелия уехала на лето в Уэстчестер, к родителям, а Сара осталась в Бостоне, нашла временную работу в одной из кофеен «Старбакс» и начала думать о том, чем же заняться дальше. Два раза в то лето они виделись с Амелией, но былая веселая и непринужденная близость куда-то исчезла из их отношений, и за день до того, как Сара собиралась навестить подругу в ее новом студенческом общежитии, та позвонила и сказала, что, наверное, им не стоит больше встречаться. Учеба на медицинском факультете отнимает слишком много сил, и в ее жизни уже нет ни времени, ни места для иных обязательств.

В жизни Сары было сколько угодно и времени и места, но тем не менее еще целый год она воздерживалась от новых отношений, а потом начала встречаться с симпатичным парнем, который варил в «Старбакс» эспрессо, выступал в любительских концертах с юмористическими номерами и говорил, что ему нравится в Саре все, кроме небритых ног. Поэтому Сара опять начала делать эпиляцию, поставила противозачаточную спираль и стала проводить много времени в клубе комиков-любителей, выслушивая бесконечные бородатые анекдоты о разнице между мужчинами (которые умеют ориентироваться в незнакомой местности!) и женщинами (которые любят поговорить после секса!). Когда она намекнула, что не одобряет сексистских шуток, Райан предложил ей вынуть железный штырь из задницы и расслабиться.

Сара бросила Райана и подала документы в аспирантуру, решив, что таким образом сможет хотя бы на время вернуть чудесные студенческие дни и параллельно совершить неизбежный и плавный переход к так называемой взрослой жизни. Она с удовольствием представляла себя молодым профессором, изучающим, например, киноискусство с позиций современного феминизма. Она станет наставницей и примером для таких же девушек, как она сама, живущих словно во сне, тихих и замкнутых, но при этом твердо знающих, что ни один из путей, предлагаемых обществом, их не устраивает.

Но уже через пару недель в аспирантуре Сара поняла, что купила билет на тонущий корабль. Другие аспиранты охотно сообщили ей, что шансы найти работу, даже после получения степени, равны нулю. Все места давно заняты стариками, которые не спешат умирать и уступать место новому поколению. Пока ты учишься, университет охотно использует тебя как дешевую рабочую силу, а тебе за это время необходимо еще собрать материал и накропать скучные тезисы, которые все равно никто никогда не станет читать, а также самостоятельно найти издательство, готовое их напечатать. Если тебе это удастся и при условии, что ты невероятно удачлива и талантлива, тебе могут поручить прочитать курс лекций по средневековой английской литературе каким-нибудь футболистам в Оклахоме. По окончании курса контракт не возобновляется. А тем временем Интернет становится доступным всем и каждому, и вчерашние студенты, с трудом закончившие колледж, не вставая с дивана, богатеют, продавая и покупая виртуальные акции, пока мы тут надрываем задницу за жалкую стипендию, которой не хватает даже на квартплату.

Сара понимала, что все это правда, и все-таки решила не менять свои планы, а только подкорректировала виды на будущее. Ну и пусть докторская степень не сулит ей никаких заманчивых карьерных перспектив, зато она сможет целых два года безнаказанно размышлять и читать книги и, возможно, наконец-то стряхнет с себя затянувшееся оцепенение, вызванное чересчур большим количеством выпитого эспрессо и выслушанных пошлых шуток. А потом, защитив тезисы, она сможет преподавать в начальной школе, или поступить в Корпус мира, или даже в последний момент вскочить по примеру других в быстро удаляющийся поезд под названием Интернет.

Однако ни одному из этих планов не суждено было осуществиться. Необходимость читать лекции оказалась для Сары непосильным бременем. Разумеется, на свете есть люди, которым это вовсе не кажется бременем. Им нравится звук собственного голоса, и они рады возможности продемонстрировать свой интеллект почтительно внимающим студентам. Но есть и такие, как Сара, абсолютно неспособные поддерживать контакт с аудиторией. Они нудно кружат вокруг одного и того же тезиса, не в силах разделаться с ним, найдя точную формулировку, и перейти к следующему. Или, наоборот, пытаются говорить сразу о слишком многом, и в итоге говорят ни о чем. Они не отрывают глаз от бумажки, монотонно зачитывая заготовленную заранее лекцию, либо безнадежно путаются в синтаксисе, когда пытаются импровизировать. И не дай бог им попробовать пошутить! Тогда на обращенных к ним лицах студентов отражается уже не скука или досада, а откровенная жалость. Только эта жалость и осталась в памяти Сары от тех двух ужасных семестров.

Сломленная и совершенно деморализованная, с самооценкой, опустившейся до нуля, она бросила аспирантуру и опять оказалась в «Старбакс», на этот раз без каких-либо планов на будущее. Двадцатишестилетняя неудачница с еще неясной сексуальной ориентацией, которая к тому же только что обнаружила, что одарена гораздо меньше, чем привыкла считать. «Я отвратительно заурядный человек, — каждый день напоминала себе Сара, — которому предстоит прожить отвратительно заурядную жизнь».

Словно доя того, чтобы закрепить преподанный ей урок смирения, однажды холодным осенним утром в «Старбакс» заглянула ее бывшая любовница Амелия. Она прекрасно выглядела, рядом гордо стоял коренастый корейский муж с решительной челюстью, а на груди в сумке-кенгуру висел пухлый черноглазый ребенок. Они сразу же узнали друг друга, и Амелия замерла в дверях, с какой-то нерешительностью глядя через зал на Сару.

Та грустно улыбнулась, словно предлагая бывшей подруге разделить с ней эмоциональную насыщенность момента, но Амелия не захотела улыбнуться в ответ. На ее лице, немного располневшем, повзрослевшем и усталом, не отразилось ни радости, ни сожаления, ни даже простого удивления. Саре показалось, что оно выражает только уже ставшую привычной жалость, будто лицо студента-первокурсника, даже не старающегося понять, что городит эта дура на кафедре. Она прошептала что-то мужу, и тот бросил на Сару удивленный взгляд. В ответ на его короткий вопрос Амелия пожала плечами, словно не веря, что действительно была знакома с этим жалким созданием в зеленом фартуке, не говоря уж о том, что когда-то в комнате общежития они в одном белье танцевали под песни Ареты Франклин, а потом валились на узкую кровать и хохотали до изнеможения неизвестно над чем. По крайней мере, Сара надеялась, что именно об этом вспоминала Амелия, разворачиваясь и выводя из кафетерия свою маленькую семью, в то время как она сама уже фальшиво улыбалась следующему клиенту и в тысячный раз объясняла, что в «Старбакс» не существует понятия «маленький» капуччино.

Вот тогда-то, объяснила бы Сара мамашам на детской площадке, и настигла ее эта «минутная слабость». Хотя, разумеется, на самом деле она была далеко не минутной. Период депрессии продолжался всю зиму и захватил еще кусок весны, в середине которой одним серым утром к прилавку подошел Ричард — среднего возраста мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и спокойной уверенностью в себе — и сказал Саре, что, похоже, у нее сегодня выдался такой же неудачный день, как и у него, а ей почему-то вдруг показалось, что это первые добрые слова, обращенные к ней за несколько последних лет. Вот так она и оказалась на этой богом проклятой площадке.

Опустившись на колени, Сара медленно собирала с земли рассыпавшиеся вещи. Она знала, что должна предложить Люси помочь маме — в три года детей следует приучать к ответственности за устроенный ими беспорядок, — но решила поступиться принципами ради того, чтобы избежать нового скандала.

К тому же, обходясь без помощи, она сможет дольше оставаться на коленях и таким образом не замечать осуждающих взглядов других мамаш. Мелкие камешки и веточки больно впивались в колени, и Сара охотно терпела эту боль, считая, что, наверное, заслужила ее.

Вниз обложкой на земле лежали «Сказки братьев Гримм», а на них — «Мишки Бернштейн идут к зубному врачу», и почему-то при взгляде на эти книжки Сара почувствовала особо острый приступ раскаяния. «Скоро я, как те средневековые монахи, стану ходить по городу и лупить себя плетью, — подумала она. — Тогда придется носить в сумке и плеть».

— Наверное, тебе стоит составить список вещей, которые надо брать с собой, — посоветовала Мэри-Энн, — и приколоть его на дверь. Я сама так делаю.

«Я недолго задержусь на этой площадке», — пообещала себе Сара и, подняв голову, изобразила улыбку.

— Спасибо, — сказала она. — Это очень хороший совет.

Восемьдесят один… Восемьдесят два…

Эрон спал, а Тодд заканчивал отжимания — третий, последний заход, когда зазвонил телефон.

Восемьдесят три…

— Привет, — заговорил автоответчик голосом Кэти. — Как там поживают мои мальчики? Хорошо сходили в бассейн? — Восемьдесят четыре… — Тодд, я, наверное, вернусь не раньше половины седьмого. Один из наших ветеранов опоздал на интервью, и мы прождали его все утро. Извини.

Он простонал от досады, стараясь не сбиться с ритма… Восемьдесят семь… Значит, побегать до обеда не удастся… Восемьдесят восемь… — Держать спину прямо!.. Восемьдесят девять…

— Гамбургеры и смарт-доги в холодильнике, — продолжала Кэти, — тебе остается только сделать салат и замариновать баклажаны и перцы. Возьми хорошее оливковое масло. Ну, вроде все. Эрон, слушайся папу и будь хорошим мальчиком. Мама тебя очень любит. Пока.

Девяносто один… У него уже дрожали руки… Девяносто два… Черт, так хотелось побегать до обеда… Девяносто три… Проклятые ветераны!.. Девяносто четыре… Смарт-доги… Что за идиотское название?.. Девяносто шесть… Наверное, когда поколение Эрона подрастет… девяносто семь… оно не скажет спасибо за то, что вместо нормальных хот-догов их кормили какой-то вегетарианской мутью… Девяносто восемь… Осталось всего два… Девяносто девять… Вот оно… Сто… Все!

Тодд вскочил с пола, чувствуя, как разогнавшаяся кровь весело бежит по жилам и все тело будто поет. Отжимания — три захода по сто — всегда действовали на него подобным чудесным образом. В жизни, конечно, есть много вещей, которые напрягают. Вот, например, когда Кэти задерживается на работе и сбивает ему режим. А потом приходит усталая и чувствует себя виноватой перед сыном, которого не видела целый день, и срывает это на Тодде, будто все дело в нем. Наверное, отчасти так и есть, но только что толку постоянно напоминать об этом?

К счастью, в жизни есть и такие вещи, от которых делается легко и радостно. Например, долгие и ленивые летние дни, когда можно ничего не делать, а просто валяться с Эроном у бассейна в окружении молодых мам в купальниках. Или вот это ощущение приятной усталости и боли в мускулах после отжиманий. Или то, как тебя зовет из детской только что проснувшийся ребенок, который ни минуты не может обходиться без тебя и пока не стесняется признаться в этом.

— Слышу, малыш! Уже иду.

По утрам Эрон, как правило, просыпался веселым, улыбчивым и полным щенячьей энергии. Обязательный дневной сон, однако, действовал на него совсем иным образом. Он выходил из спальни непроснувшимся и хмурым, со смешно сбившимся на бок шутовским колпаком с бубенчиками и набухшим памперсом, свисающим до самых колен. Даже самый невинный вопрос вроде «Хочешь кушать?» мог вызвать приступ истерических рыданий или гнева. После нескольких месяцев проб и ошибок Тодд пришел к выводу, что в такие моменты лучше оставить сына в покое и помалкивать. Не говоря ни слова, он посадил мистера Мизантропа на высокий стульчик, вручил ему чашку с молоком и шоколадный батончик и засунул в проигрыватель диск с записью живого концерта Раффи.

Пока Эрон ел и постепенно просыпался, Тодд занялся приготовлением обеда. Он сполоснул и высушил бумажным полотенцем пучок латука и тщательно перемешал в миске салатную заправку. Потом достал пластиковую доску и начал нарезать баклажаны и перцы на дольки.

— Тингала-а-айо-о, — напевал Тодд себе под нос, — беги, мой ослик, беги!

— Па-а-апа! — В отличие от самого Раффи, Эрон терпеть не мог, когда кто-то подпевает его любимым песням. — Не пой!

— Извини. Забыл.

Если бы десять лет назад кто-нибудь сказал Тодду — одному из лучших спортсменов колледжа, члену престижного братства, плейбою и горячему поклоннику альтернативного рока, — что когда-нибудь, вместо того чтобы делать карьеру и зарабатывать деньги, он будет целыми днями нянчиться с трехлетним сыном и хлопотать на кухне, мурлыкая себе под нос детские песенки, он вряд ли поверил бы. Тогда Тодд даже не подозревал о существовании Раффи, концертный альбом которого этим летом они с Эроном слушали как минимум дважды в день. Эта музыка теперь сделалась постоянным аккомпанементом к его жизни, как дебютный альбом «Нирваны» когда-то был саундтреком первого года в колледже. Тодд уже наизусть знал не только песни, но и все реплики, с которыми Раффи обращался к аудитории.

«Девочки и мальчики, а вы знаете песню о пяти маленьких уточках?» Пауза, и счастливый рев аудитории. «Ну так вот, сейчас я не буду ее петь».

В отличие от большинства родителей, с которыми ему случалось говорить на эту тему и которые жаловались, что любимый репертуар детей доводит их до умопомешательства, Тодд не стеснялся признаться, что ему нравится Раффи. Мелодии у парня получались заразительными, а сам он казался веселым и простым. В нем не было ни капли дешевой театральности или позы, которая после определенного возраста начинает так раздражать в рок-звездах. По крайней мере, слушая Раффи, можно было не опасаться, что в один прекрасный момент ему снесет башку от героина, он бросит жену и детей и, спасаясь от абстинентного синдрома, вышибет себе мозги, как будто только для того, чтобы продемонстрировать всем, как достали его деньги и слава.

— Папочка? — Эрон с сомнением обнюхивал свой указательный палец.

— Что?

— Ну…

— В чем дело?

— Откуда-то пахнет какашками.

— Ох, Эрон, ну сколько можно говорить, чтобы ты…

— Я не трогал подгузник! — яростно затряс головой мальчик. — Правда-правда не трогал!

Игра в крушение поезда, очевидно, лучше всего соответствует менталитету трехлетнего мальчика. Эрон изобрел ее сам, и состояла она в том, что сначала два паровоза (которых звали Гордон и Перси в честь героев любимой книжки) с громким пыхтением ехали навстречу друг другу по железной дороге, занимающей половину пола в гостиной, а потом неизбежно сталкивались.

— Зпданнг! — радостно вопил Эрон. По его мнению, поезда должны сталкиваться именно с таким звуком. — Так тебе, Гордон!

— О-ох, — стонал Тодд, когда его паровоз валился на бок. — Как больно, Перси!

И Эрон заливисто хохотал над поверженным Гордоном и над британским акцентом, который старательно изображал отец.

Сколько бы раз ни повторялось крушение, мальчик все так же упоенно орал «Зпданнг!» и радовался бедствиям Гордона (Гордоном всегда был Тодд, и Гордон, разумеется, всегда проигрывал). Только в три года и возможно такое ничем не омрачаемое и бессмысленное счастье. Хорошее никогда не надоедает. То, что нравится, нравится всегда или, по крайней мере, до тех пор, пока тебе не исполнится четыре.

Как ни странно, бесконечные повторения железнодорожного крушения действовали Тодду на нервы гораздо меньше, чем, например, пятое подряд прочтение какой-нибудь книжки или сотый раунд дурацкой игры под названием «Страна леденцов», вероятно, потому, что ее сутью являлось завораживающее для всех бывших и настоящих мальчишек столкновение тяжелых металлических предметов.

— Збданнг!

— О-ох.

Игра прекратилась сразу же, как только Эрон услышал звук поворачивающегося в замке ключа. Забыв о Перси, он вскочил и уставился на дверь, словно готовясь узреть чудо.

И действительно, Кэти, с усталым вздохом бросившая на пол набитую сумку, была чудо как хороша даже после длинного рабочего дня. Она принадлежала к числу тех женщин, видя которых каждый раз заново удивляешься их прелести.

— Мамочка! — выдохнул Эрон и, сорвав с головы шутовской колпак, не глядя зашвырнул его в угол. — Ты пришла!

— Мой малыш! — Кэти опустилась на колени и широко раскинула руки, словно Иисус на плакате, который висел когда-то в воскресной школе Тодда. — Я так скучала по тебе, мой сладкий.

Громко топая, Эрон бросился к матери и зарылся лицом в ее шею, а она с такой нежностью гладила его светлые волосики, что Тодд поспешил отвернуться. Он уставился на все еще зажатый в руке игрушечный паровозик, как будто ехидно подмигивающий ему: «Как больно, Перси».

— А ты, кажется, загорел сегодня, — недовольно покачала головой Кэти, заглядывая в счастливое лицо Эрона. — Наверное, папа опять забыл намазать тебя защитным кремом?

По будним дням после обеда Тодд ходил в местную библиотеку, чтобы готовиться к квалификационному экзамену, необходимому для вступления в коллегию адвокатов и получения лицензии. Конечно, он мог бы заниматься и дома — им с Кэти удалось оборудовать в маленькой комнате на втором этаже удобный, практически звуконепроницаемый кабинет, — но Тодд чувствовал почти физическую потребность на пару часов вырваться из дому и побыть одному. Бодро шагая по Плезант-стрит, он с удовольствием ощущал себя свободным взрослым человеком, вышедшим прогуляться теплым летним вечером и не обремененным при этом ни коляской, ни требовательным трехлетним тираном.

К тому же дома Тодду никогда не удавалось сосредоточиться. Он постоянно помнил о том, что совсем рядом, в соседней комнате, Эрон с Кэти обнимаются, хихикают, нашептывают друг другу всякие нежности и совсем не думают о нем. Будто выталкивают его из своего любовного круга. Будто после прихода Кэти он становится лишним, чужаком, неизвестно зачем вторгшимся в их дом, а не любящим отцом, который посвятил весь свой день — всю свою жизнь! — заботам о сыне.

Особенно убивал Тодда трюк с шутовским колпаком. Целый день Эрон носился с ним как с бесценным сокровищем, не расставался ни на секунду, ел, играл, спал в нем и начинал рыдать, стоило отцу намекнуть, что хорошо бы снимать колпак хотя бы в бассейне, но, едва Кэти входила в дверь, колпак летел в угол, забытый и уже ненужный. Тодд был почти уверен, что таким образом Эрон как бы говорит, что до этого момента весь день (прожитый с отцом!) был просто глупой шуткой и только теперь начинается настоящая жизнь. Несколько следующих прекрасных часов он проведет с мамой, а значит, не надо больше носить дурацкую красно-розовую шапку с колокольчиками, что на детском языке, вероятно, означает что-то вроде: «Да пошли вы все!»

Тодд понимал, что обижаться глупо и тем более нельзя винить трехлетнего ребенка за столь сильную привязанность к матери. В колледже он среди прочего изучал и психологию и имел представление и об эдиповом комплексе, и о стадиях взросления. Он знал, что уже через несколько лет потребность мальчика в материнской ласке сильно ослабеет, а став подростком, он, возможно, начнет притворяться, что не узнал ее, если случайно встретит на улице. Но все это будет нескоро. А пока Тодд ревновал, обижался, даже злился и чувствовал, что единственный способ избавиться от всех этих негативных эмоций — это как можно скорее убраться из дома.

Скейтбордисты уже собрались на площадке перед библиотекой, и Тодд остановился на обычном месте, чтобы по привычке понаблюдать за ними. Сегодня их было четверо: мальчики лет десяти-тринадцати, одетые в шорты по колено, мешковатые футболки и модные в этом сезоне «ретро»-кроссовки. На головах у всех красовались шлемы, от которых в смысле безопасности не было никакого толку, потому что застегивать их под подбородком подростки, вероятно, считали ниже своего достоинства. Несколько дней назад Тодд даже попробовал заговорить об этом с их вожаком — тощим, гибким и отчаянно смелым подростком, которого остальные называли Джи, но тот только бросил на него отсутствующий взгляд, на который они были большие мастера, и не удосужился даже пожать плечами.

Этот Джи был прирожденным спортсменом — грациозным и бесстрашным. Между ним и доской существовала какая-то почти мистическая связь: он поднимался на бордюры, спускался по ступеням, перепрыгивал через металлические ограждения и клумбы и почти всегда приземлялся на ноги. Его товарищи, на которых, в отличие от Джи, действовал закон земного тяготения, как правило, ограничивались повторением нескольких базовых маневров и при этом нередко падали, но, впрочем, быстро поднимались, ворча и потирая ушибленные худые задницы.

Тодд сам толком не знал, зачем приходит сюда каждый вечер и наблюдает за группой мальчишек, выполняющих одни и те же нехитрые трюки. Наверное, отчасти его приводил к площадке простой интерес к занятию, которое стало играть такую большую роль в жизни подростков. Сам Тодд никогда не катался на доске: в детстве его привлекали командные игры, азартные и в то же время требующие дисциплины, и сейчас он хотел побольше узнать об этом спорте, чтобы, когда придет время, научить чему-нибудь Эрона, как отец учил когда-то самого Тодда кататься на двухколесном велосипеде. Неделю назад он даже заглянул в спортивный магазин с намерением купить себе доску но, как только продавец вопросительно взглянул на него, струсил, почему-то вдруг решив, что тридцатилетнему мужчине неприлично заниматься такими глупостями.

Если бы Кэти увидела, как он, прислонившись к зеленой крашеной решетке, праздно стоит под большим буком и с видом олимпийского арбитра наблюдает за упражнениями скейтбордистов, она бы, вероятно, нашла его поведению более простое объяснение: например, обвинила бы мужа в том, что он всеми силами отлынивает от работы, ставя этим под удар собственную карьеру и их общие надежды на финансовое благополучие. И в чем-то она, конечно, была бы права: Тодду ужасно не хотелось готовиться к этому проклятому экзамену. Наверное, то же самое чувствует актер, пытающийся заучить слова роли, хотя и уверен, что все равно забудет их, как только выйдет на сцену. Но, для того чтобы просто протянуть время, существовало и множество других способов, и все они были отлично известны Тодду. Он мог бы читать в библиотеке журналы, или рыскать по Интернету, либо просто разглядывать полки с книгами. Он мог бы купить мороженое и с удовольствием, никуда не спеша, съесть его в парке или скормить большой батон паре сердитых уток, обитающих в пруду. Но Тодд не делал ничего подобного. Вместо этого он каждый день подолгу стоял под буком и наблюдал за скейтбордистами.

Он приходил сюда уже несколько недель, но ни разу не дождался от мальчишек ни улыбки, ни даже простого кивка. Они, казалось, вообще не замечали окружающего мира, будто раз и навсегда решили, что ничего важного или достойного внимания не может происходить за пределами их тесного, недоступного для непосвященных мирка. Они смотрели только себе под ноги, объяснялись между собой короткими приглушенными возгласами и междометиями и едва поднимали глаза, даже когда одному из них удавалось какое-нибудь особо замысловатое приземление или когда хорошенькие девочки, их ровесницы, ненадолго останавливались на краю площадки, чтобы понаблюдать и похихикать.

«Наверное, и я был таким же, — думал иногда Тодд. — Когда-то, давно, я мог бы быть одним из них».

В тот день, когда умерла его мать, Тодд с друзьями все утро бросались снежками в проезжающие машины. Дорога была скользкой, и когда один фургон, который они атаковали особенно яростно, затормозил, его занесло, развернуло на тротуаре, и правым задним крылом он сбил несколько пластиковых баков, засыпав мусором весь газон перед домом Андерсенов. Мальчишки бросились врассыпную, а Тодд с Марком Толланом спрятались за голыми кустами и видели, как пожилой водитель выскочил из фургона и, тряся кулаком, заорал в спину их улепетывающим приятелям: «Довольны? Этого вы добивались?»

Когда час спустя Тодд, замерзший, веселый и голодный — тогда он постоянно был голоден, — вернулся домой, то прежде всего обратил внимание на то, что в доме не пахнет едой. Второй странностью было то, что отец уже вернулся с работы и сидел на диване в какой-то странно напряженной позе, как показалось тогда мальчику, с сердитым лицом. Тодд решил, что попался, хотя и не понимал, как такое могло случиться. Может, водитель каким-нибудь чудом узнал его? Или кто-нибудь из друзей сознался родителям? Или за атакой на фургон наблюдал кто-нибудь из соседей?

— Сядь, сынок. Нам надо поговорить.

— Это насчет машины? — виновато спросил Тодд.

Отец, казалось, удивился:

— Тебе уже кто-то сказал?

— Нет, я сам догадался. — Тодд уже приготовился выслушать упреки, но отец молчал, словно вдруг забыл о его присутствии. — Это я виноват, папа. Я не должен был этого делать.

— О чем ты? — Голос отца звучал ровно, но напряженно, словно спокойствие давалось ему с трудом. — Это был несчастный случай. В нем никто не виноват.

Огромное облегчение, испытанное Тоддом, быстро сменилось замешательством, а потом — испугом. Каким-то странным, неживым голосом отец почему-то заговорил о матери: возвращалась из города… гололед… опасная дорога… не справилась с управлением… машина размазалась по стволу… Последняя фраза надолго застряла в памяти Тодда, хотя позднее, вспоминая этот разговор, он не мог поверить, что отец действительно выразился с таким жестоким натурализмом.

— Мне очень жаль, Тодд. Теперь ты знаешь, что случилось. Я приехал прямо из больницы. Врачи сделали все, что могли.

— А Дженни уже знает?

— Через час поедем в аэропорт встречать ее.

А ведь мы это предсказывали, подумал Тодд.

Сколько он себя помнил, они с Дженни — сестрой, которая была на семь лет старше и уже училась в колледже, — всегда подшучивали над тем, как плохо мама водит машину. Сидя за рулем, она постоянно то заглядывала в зеркало и подкрашивала губы, то отворачивалась от дороги, чтобы достать что-нибудь из своей сумочки или настроиться на нужную радиостанцию.

«Мама, смотри, куда едешь, — говорили они ей. — Ты так убьешь кого-нибудь».

«Скорее всего себя», — весело отвечала мать.

— И что мы теперь будем делать? — спросил Тодд.

Отец, казалось, растерялся на минуту, долго смотрел на свою руку, будто у него на ладони был написан ответ, но потом потрепал Тодда по плечу и сказал твердо:

— Надо жить так же, как раньше. Как будто ничего не изменилось. Я уверен, что твоя мать хотела бы именно этого.

Услышав, что у отца уже имеется план, мальчик почувствовал такое облегчение, что тогда ему даже не пришло в голову усомниться в его мудрости. Через день после похорон Тодд уже играл в полуфинале за юношескую баскетбольную команду и заработал семнадцать очков. А еще через день он опять начал ходить в школу. Когда учительница сочувственно спросила у него, как дела, Тодд так твердо ответил «Отлично», что никто больше не приставал к нему ни с соболезнованиями, ни с вопросами.

И позже, в старших классах и в колледже, Тодд старался жить так, как желала его погибшая мать и отец, который скоро женился во второй раз. Тодд был председателем студенческого совета, лучшим квотербэком футбольной команды и одним из самых блестящих студентов, оставался при этом веселым, дружелюбным и общительным, никогда не испытывал недостатка в подружках, а после окончания колледжа получил приглашения сразу от трех юридических факультетов из пяти, в которые отсылал документы.

Только недавно, уже после того, как Тодд женился и сам стал отцом, он начал подозревать, что в самой сердцевине его жизни кроется какая-то червоточина — что-то неправильное, недоделанное или нерешенное. Возможно, именно этот скрытый дефект и заставлял его каждый вечер часами торчать у зеленой решетки, наблюдать за мальчишками, катающимися на досках, и отчаянно надеяться, что однажды они все-таки заметят его присутствие, заговорят с ним и, может быть, даже предложат выйти из тени и занять место среди них.

— Таких как он надо кастрировать, — отрезала Мэри-Энн, очевидно уверенная, что иной точки зрения и быть не может.

Шерил и Тереза дружно закивали. Речь шла о Рональде Джеймсе Макгорви, сорокатрехлетнем холостяке, бывшем уборщике католической школы, который отсидел срок за преступление на сексуальной почве и недавно вместе с престарелой матерью поселился в небольшом домике номер сорок четыре по Блуберри-Корт. Сара с Люси каждый день проходили мимо него, направляясь на детскую площадку.

Сара внимательно рассматривала смазанное изображение пухлого лысеющего мужчины с настороженным лицом на листовке, которую они обнаружили на столике для пикников. Жирная черная надпись гласила: СОСЕДИ, БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ!!! СРЕДИ НАС ПОЯВИЛСЯ ИЗВРАЩЕНЕЦ! Далее мелким шрифтом сообщалось, что Макгорви неоднократно привлекался к ответственности за непристойные обнажения и публичную мастурбацию, а также являлся главным подозреваемым в деле девяносто пятого года об исчезновении девятилетней девочки, которое, кстати, так и не было раскрыто.

— Просто аккуратно отрезать все лишнее, — продолжала Мэри-Энн. — Тогда и соседей предупреждать не придется.

— А знаешь, что еще надо сделать? — предложила Сара, удачно передразнивая ее безаппеляционный тон. — Надо прибить отрезанный пенис над входом в школу, чтобы другим извращенцам неповадно было.

Оценив сарказм, Тереза и Шерил вежливо хихикнули, а Мэри-Энн смерила Сару ледяным взглядом:

— Думаешь, это очень смешно?

— Нет, просто не могу поверить, что ты действительно хочешь кастрировать человека за непристойное обнажение.

— Хочу, если это необходимо для безопасности моих детей. А кроме того, он, вероятно, еще и убийца.

— Он всего лишь подозреваемый. А значит, считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана.

— Его вина уже была доказана. И он сидел за это в тюрьме, — напомнила Мэри-Энн.

— Ну и что? Он отсидел весь срок и загладил свою вину перед обществом.

Сара сама удивлялась упорству, с которым отстаивает совершенно чуждую ей юридически-казуистическую точку зрения. Когда-то в колледже она была самой горячей сторонницей Андреа Дворкин и Катрин Маккинон, участвовала в начатой ими непримиримой войне с порнографией и насилием и даже написала заслуживший одобрение соратниц реферат на тему «Нормализация ненормального: патриархат и сексуальное насилие в семье». Если бы тогда ее наставницам пришло в голову предложить кастрацию как метод борьбы с неисправимыми насильниками, Сара, разумеется, поддержала бы их с энтузиазмом. Но Мэри-Энн раздражала ее до такой степени, что если бы та вдруг высказалась в защиту гуманного отношения к детям и животным, то Сара скорее всего тут же начала бы отстаивать необходимость жестокости.

В сущности, ее выводили из себя не столько сами суждения Мэри-Энн, сколько невыносимое самодовольство, с которым они высказывались. В каждом произнесенном ею слове сквозила высокомерная уверенность женщины, твердо знающей, что она сумела добиться всего самого лучшего в этом лучшем из миров.

«Ну и чего ты добилась? — хотелось спросить Саре. — Вот этой отстойной детской площадки? Машины размером с паровоз? Дурацких шортов из лайкры? Секса раз в неделю и строго по расписанию? Двух благовоспитанных детишек, которые съеживаются каждый раз, когда ты к ним обращаешься?»

— Чик-чик, — Мэри-Энн сделала соответствующий жест указательным и средним пальцами, — и нет проблемы.

— А в некоторых странах отсекают руки людям, которые воруют из магазинов, — заметила Сара. — Может, нам тоже стоит это попробовать?

— Ну, воровать-то после этого наверняка станут меньше, — пожала плечами Мэри-Энн и заслужила одобрительный смех Терезы и Шерил.

Сара не питала иллюзий по поводу того, кто стал победителем в споре, но это было и неважно. Главное, у нее наконец-то хватило духу нарушить трусливое молчание и высказать вслух мнение, отличное от мнения Мэри-Энн. После истории с рисовыми крекерами Сара пообещала себе, что постарается найти новую площадку, где, возможно, появится шанс установить с другими родителями нормальные человеческие отношения, и, приняв это решение, сразу же почувствовала себя свободной и отказалась от неблагодарных попыток подстроиться под приятельниц.

— Мой брат тоже любил показывать мне свое хозяйство, — неожиданно заявила Тереза. — Когда мы еще были подростками. Он проделывал это и в моей комнате, и в машине на заднем сиденье, и даже за обеденным столом, но всегда устраивал так, чтобы никто, кроме меня, не видел.

— А ты кому-нибудь рассказала об этом? — поинтересовалась Шерил.

— Нет, — покачала головой Тереза, словно удивляясь собственной глупости. — Я не хотела, чтобы ему попало. А может, боялась, что во всем обвинят меня. Не знаю. Это все продолжалось до тех пор, пока он не поступил в колледж и не уехал.

— Какая гадость, — брезгливо произнесла Мэри-Энн. — А с ним самим ты не пыталась это обсудить?

— Попыталась один раз, — улыбнулась Тереза, — лет пять назад. Мы тогда немножко напились, и я заговорила об этом. Он стал убеждать меня, что такое случилось всего один раз и было просто глупой шуткой. Но это неправда: это происходило довольно часто. Не каждый день, конечно, и даже не каждую неделю, но достаточно часто для того, чтобы я все время опасалась.

— Надо было его кастрировать, — не удержалась Сара.

— Это совсем другое! — отрезала Мэри-Энн. — Он же не демонстрировал себя посторонним на улице.

— Насколько нам известно, — уточнила Шерил.

— А сейчас он женат, — продолжала Тереза, — и его жена ждет третьего ребенка. И из всех родственников я люблю его больше всех. Что еще раз доказывает…

Сара хотела выяснить, что именно это доказывает, но не успела, потому что Шерил вдруг схватила Терезу за руку:

— Смотри!

— Что? — Та инстинктивно оглянулась на горку, с которой по очереди скатывались Кортни, Изабелл и Люси. — Куда?

— Да туда! — прошептала Шерил. — Герой Грез.

— Боже мой! — Тереза просияла, будто услышала долгожданную радостную новость. — Он вернулся!

С недавнего времени Эрон начал проявлять интерес к своему пенису. Когда у него выдавалась свободная минута — смотрел ли он телевизор или слушал сказку перед сном, — его рука машинально опускалась вниз и взгляд делался томным и мечтательным. По времени с этим новым увлечением совпал заметный прогресс в умении пользоваться туалетом, в связи с чем днем Эрон стал расхаживать по дому в трусиках (ночью и во время прогулок на всякий случай ему все-таки надевали памперс). Поскольку частенько он успевал добежать до туалета только в последнюю минуту, штаны поверх трусов решили пока не носить, и столь легкий доступ к интересующему его органу стал для мальчика непрерывным соблазном, противостоять которому у него не было сил.

Кэти и Тодд, убежденные, что каждый человек имеет право распоряжаться собственным телом, а к тому же выяснившие из множества прочитанных пособий для родителей, что детская мастурбация является делом обычным и вполне безобидным, решили не мешать мальчику познавать себя. Тем не менее иногда они все-таки испытывали некоторые сомнения.

— А ты занимался этим, когда был маленьким? — спросила Кэти.

Сидя в кухне, они наблюдали за тем, как Эрон рассеянно поглаживает свое крошечное мужское достоинство, не отрывая глаз от фильма «Клиффорд, большой рыжий пес».

— Не знаю, — пожал плечами Тодд.

У него осталось мало воспоминаний от раннего детства. Единственное, что задержалось в памяти и иногда всплывало где-то на границах сознания, — это лицо матери, склонившееся над его кроваткой, и ощущение ее любовного, светлого и неясного присутствия.

— Я-то точно никогда не занималась. Мама говорила мне, что там внизу все грязно, и запрещала даже трогать. Правда, она мне и палец запрещала сосать. Мазала его на ночь какой-то горькой гадостью.

— Тля ребенка зозать палец ист зовершенно естестффенно! — успокоил ее Тодд, передразнивая доктора Рут. Кэти всегда хохотала, когда он так делал, и Тодд частенько пользовался этим приемом в постели, когда хотел уговорить ее попробовать что-нибудь новенькое (Надеффать наручники зоффершенно естестффенно, торогая!). Это всегда, или по крайней мере до недавнего времени, было одной из забавных и милых слабостей Кэти: стоило убедить ее, что что-то, кажущееся ей сомнительным, находится в границах нормального, и она соглашалась на любые, даже самые рискованные эксперименты. — И нет ничего неестестффенного в том, что мальчик ффозбуждает рыжая собака!

Кэти вежливо улыбнулась и сразу же заговорила о другом:

— Кстати, вы с Эроном уже освоили карточки с цифрами?

— Не особенно, — признался Тодд.

Недавно Кэти почему-то решила, что Эрон должен запомнить цифры, научиться считать до ста и освоить хотя бы самое простое сложение. Она приобрела набор «Веселая арифметика для дошкольников» и теперь требовала, чтобы муж с сыном каждый день хотя бы по полчаса занимались им. Тодд отнесся к этому проекту без энтузиазма. Ребенку, черт возьми, всего три года, и его любимое занятие — крушить поезда! И пока нет никакой необходимости портить ему жизнь арифметикой.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы хотя бы попробовали, — тихо сказала Кэти. — Пусть он просто познакомится с основными понятиями. Если нам с тобой плохо давалась математика, это еще не значит, что и он должен ее бояться.

— Мне хорошо давалась математика, — возразил Тодд. — Все, кроме интегрального исчисления. С ним у меня получился какой-то тормоз.

Кэти оглянулась на Эрона:

— Милый! — Только на третий раз ей удалось перекричать телевизор. — Когда «Клиффорд» закончится, займемся с тобой арифметикой, хорошо?

Эрон кивнул с отсутствующим видом и опять уставился на экран. Тодд поцеловал жену в щеку.

— Ну что ж, мне пора в библиотеку, — вздохнул он.

— Как идут дела? — спросила Кэти, неудачно притворяясь равнодушной.

— Нормально. А что?

— Не знаю. Просто я иногда волнуюсь за тебя. За нас, — поправилась она.

Он еще раз поцеловал ее, на этот раз в лоб.

— Не о чем волноваться.

Смысла некоторых трюков с доской Тодд никак не мог угадать. Они не были такими эффектными, как, например, езда на велосипеде на одном заднем колесе или вращение баскетбольного мяча на пальце. Он не понимал, чего именно мальчики хотят добиться и, следовательно, удается ли им это.

Вот и сегодня они делали что-то непонятное: сначала на небольшой скорости катились по тротуару, низко пригнувшись, а потом вдруг подпрыгивали и на долю секунды зависали в воздухе. У более умелых скейтеров доска при этом словно прилипала к ступням, и, приземлившись, они продолжали катиться. У других она выскальзывала из-под ног, подскакивала кверху и, перевернувшись, падала на землю с мягким стуком или с грохотом, в том случае если хозяин все-таки опускался на нее, за чем неизбежно следовало падение.

Тодд понимал, что мягкое приземление лучше, чем шумное, но только ли в этом заключался трюк? Даже у тех, которые вроде бы делали все правильно, он получался каким-то неинтересным и явно не стоящим столь долгих усилий. Но с непонятным упорством мальчики снова и снова скользили мимо Тодда, подпрыгивали, зависали, приземлялись, сохраняя равновесие либо падая, и повторяли все сначала с упорством, доступным только тем, кто еще не вышел из отрочества. Казалось, каждый из них говорил: Не знаю, зачем я это делаю, но все равно буду делать до тех пор, пока не вырасту и не начну делать что-нибудь другое.

Уже не в первый раз за несколько последних дней Тодд вспомнил поцелуй у качелей и даже негромко застонал, закрыв на минуту глаза. Ему до сих пор трудно было поверить, что это случилось на самом деле — вот так, ни с того ни с сего, после банального короткого разговора и на глазах у всех этих женщин и детей (Эрона, как выяснилось позже, очень заинтересовало увиденное, и объяснения Тодда, что это такая взрослая игра и что все было понарошку, он принял с большой долей скептицизма). Сара не просто поцеловала его. Она с откровенной жадностью прижималась к нему всем телом, шептала что-то горячее и невнятное ему в рот, и Тодд уже готов был схватить ее за ягодицы, но, к счастью, вовремя вспомнил, где они находятся. Когда он оторвался от нее, Сара выглядела такой разочарованной, что он едва не пригласил ее к себе домой для продолжения, хотя непонятно, какое продолжение могло состояться в присутствии пары трехлетних малышей.

С тех пор прошла уже неделя, за которую Тодд ни разу не видел ее. На следующее утро они с Эроном опять пришли на площадку к школе, но там не оказалось даже трех вредных баб, которые прозвали его Героем Грез. Правда, через несколько дней они вернулись, но, когда Тодд спросил у них о Саре, притворились слабоумными и сделали вид, что не знают ни ее адреса, ни даже фамилии.

«Странно, что вы об этом спрашиваете, — заявила самая стервозная из них, с резким голосом и ногами как зубочистки. — Нам показалось, что вы с ней довольно близко знакомы».

У городского бассейна Сара тоже не появлялась, хотя Тодд хорошо помнил, как говорил ей о том, что они с Эроном бывают там почти каждый день. Судя по всему, она не испытывала большого желания еще раз увидеться с ним. Может, это и к лучшему, решил Тодд. Он и сам вовсе не стремился завести с ней роман. Просто хотелось еще раз увидеться, поговорить о том, что случилось у качелей, и выяснить, взволновало ли ее это происшествие так же сильно, как его самого.

Потому что Тодду никак не удавалось забыть о проклятом поцелуе. Слишком странно все это получилось. Хотя, честно говоря, он мечтал о чем-то подобном уже несколько месяцев, почти каждый раз, когда знакомился с какой-нибудь молодой привлекательной матерью. Дорогой Форум «Пентхауса», мне тридцать один год, я неработающий отец и хочу рассказать тебе о том, что случилось со мной однажды на детской площадке. А неделю назад это на самом деле случилось. Как будто он опять стал подростком и вернулся в те времена, когда секс еще не стал привычной и вполне предсказуемой частью жизни, а был чем-то волшебным и таинственным, появляющемся ниоткуда и неожиданно, порой даже когда о нем совсем не думаешь, хотя думаешь о нем почти постоянно. Приходишь на вечеринку, и — пожалуйста, вот он. Или в магазине, или в «Макдоналдсе». Даже в церкви! Какая-нибудь девушка улыбнется тебе, и все сразу же меняется.

С потерей этих бесконечных и разнообразных возможностей Тодду труднее всего было примириться после женитьбы. Разумеется, взамен он приобрел право каждую ночь ложиться в постель с восхитительной женщиной. И мог целовать ее всегда, когда хотел… ну, или почти всегда. Но иногда ему хотелось поцеловать и кого-нибудь другого, просто так — для разнообразия и чтобы доказать себе, что все еще возможно. И не важно, что Сара совсем не в его вкусе, и ее даже нельзя было назвать хорошенькой, по крайней мере по сравнению с Кэти — обладательницей длинных ног и роскошных блестящих волос, которая, если хотела, умела выглядеть просто сногсшибательно. У Сары была мальчишеская фигура, немного выпуклые глаза, непослушные, жесткие волосы и чересчур широкие, на вкус Тодда, брови. Ну и что с того? Зато она шагнула прямо ему в объятия, угадав желания, о которых он сам не догадывался до тех пор, пока не очнулся посреди детской площадки, тяжело дыша и не решаясь выпустить ее из рук.

— Эй, извращенец!

Тодд вздрогнул и даже поднял руки, словно защищаясь от удара. Он так глубоко ушел в свои мысли или минивэн подъехал так тихо, что Тодд заметил его, только когда тот остановился прямо перед ним, закрыв скейтбордистов.

— Нравятся молоденькие мальчики, да?

Вопрос прозвучал с добродушной насмешкой, и он, немного расслабившись, заглянул в машину. Водитель перегнулся через пассажирское сиденье, и Тодд не сразу вспомнил, кому принадлежит это широкое ухмыляющееся лицо.

— Господи, Ларри! Даже не шути так.

С Ларри Муном Тодд познакомился прошлым летом в аквапарке, где они оба в самый разгар жары выгуливали своих сыновей. С тех пор они ни разу не виделись. Мун, коренастый парень с толстой шеей, лет тридцати пяти, когда-то был полицейским, а сейчас получал пенсию по инвалидности, хотя на первый взгляд казался абсолютно здоровым.

— Ты не занят? — спросил он Тодда.

— Вообще-то мне надо… гм… заниматься, — признался Тодд и в доказательство поднял с земли сумку с книгами. — В следующем месяце буду сдавать экзамен на лицензию.

— Так ты вроде уже сдавал в прошлом году?

— Да. Догадайся, с каким результатом.

Ларри засмеялся, как будто услышал веселую шутку.

— Садись в машину, — предложил он. — У меня есть предложение получше.

Мун быстро очистил пассажирское сиденье, зашвырнув назад футбольный мяч и бинокль. Толстую пачку голубых листочков он взял в руки и, когда Тодд уселся, положил ее ему на колени.

— Не возражаешь? — спросил он. — Не хочу, чтобы они помялись.

Тодд сразу же узнал листовки, сообщающие о появлении в пригороде извращенца. На прошлой неделе он уже получил три таких — одна пришла по почте, другая оказалась вложенной в воскресную газету, а третью кто-то просунул ему в машину, когда Тодд ушел в магазин, неплотно закрыв окно. Подпись на листовке гласила «Оплачено Комитетом обеспокоенных родителей».

— Ты член комитета? — поинтересовался Тодд.

— Я и есть комитет. Просто это звучит солиднее, чем «Оплачено Ларри с Хэйзел-авеню». Официальнее.

— А как ты узнал об этом уроде?

— В Интернете есть специальный сайт. По закону штата власти обязаны сообщать гражданам места проживания лиц, осужденных за сексуальные преступления. — Ларри оглянулся на Тодда: — А ты разве на него не заглядываешь?

— Очень редко, — покаялся Тодд.

— Я считаю, законопослушные граждане должны знать, что Джек Потрошитель поселился в соседнем доме, так ведь?

— Макгорви живет рядом с тобой?

— Ну, не совсем, но все-таки довольно близко. — Ларри нахмурился. — Этого ублюдка надо было кастрировать, и конец проблемам.

Тодд кивнул без особого энтузиазма, словно признавая право Ларри на подобное мнение, но не до конца разделяя его.

Они немного помолчали, и Тодд обратил внимание на негромкую музыку, звучащую из приемника.

— Ты любишь Раффи?

— Кого? — удивился Мун.

— Это ведь Раффи поет, да? «Большая прекрасная планета».

— А, это! — Ларри нажал на кнопку и выключил радио. — Через две минуты я уже не обращаю внимания на то, что там играет.

— А знаешь, мне его музыка даже нравится, — признался Тодд. — Не все время, конечно, но иногда приятно послушать песню-другую. Не то чтобы я член его фан-клуба или что-нибудь в этом роде…

Ларри ничего не ответил, и Тодд сразу же пожалел, что так разоткровенничался. Ощущение дискомфорта значительно усилилось, когда, остановившись на светофоре, Ларри повернулся к нему всем корпусом и принялся неторопливо его рассматривать: он с нескрываемым интересом изучал ноги Тодда, потом медленно поднял взгляд выше.

— Хорошо выглядишь, — проронил он. — Ходишь в спортзал?

Черт! Только этого Тодду не хватало.

Он испытывал неловкость не столько за себя, сколько за Ларри и при этом чувствовал себя идиотом. А кем еще он должен был себя чувствовать? Парень подкатывается к нему, обзывает извращенцем, приглашает в свою машину, а он садится, даже не спросив, куда они едут. Любой пятилетний ребенок знает, что так поступать нельзя.

— Я много бегаю, — объяснил Тодд. — А еще отжимаюсь, делаю приседания и все такое.

— Невероятно, — ухмыльнулся Ларри и довольно больно, хоть и дружелюбно стукнул Тодда по плечу. — Я разыскивал тебя несколько месяцев, а когда наконец отчаялся и махнул рукой — вот он ты, стоишь на углу как какая-нибудь шлюха из гетто.

— Зачем ты меня разыскивал? — поинтересовался Тодд, решив не обращать внимания на сравнение, которое показалось ему не совсем корректным. — Хотел о чем-то спросить?

— То-то парни обрадуются, — задумчиво сказал Ларри.

Тодд совсем поскучнел. Парни? Какие еще парни? Он уже собирался это выяснить, когда прямо из левого ряда минивэн неожиданно свернул на парковку у школьного спортивного комплекса. Стадион был ярко освещен, и, к радости Тодда, на нем оказалось довольно много народу: старички трусцой бегали по дорожкам, десяток пацанов пинали мячик, а две китаянки занимались тай-ши перед навесом, под которым хранилось оборудование. Тодд немного успокоился, хотя Ларри опять начал пристально разглядывать его ноги.

— Хорошо, что ты в кроссовках, — наконец заключил он.

Воспоминания об игре в школьной футбольной команде остались одними из самых приятных в жизни Тодда, но поле на стадионе Артура «Биффа» Райана было таким отвратительным, что даже ностальгический флер не позволял забыть об этом. Газон между тридцатиярдовыми линиями состоял в основном из проплешин, которые многострадальные служители перед важными играми и торжественными церемониями пытались замаскировать какой-то растительной краской. Подобное покрытие, естественно, не выдерживало топота двадцати двух пар ног, как, впрочем, и белая краска, которой на поле наносилась разметка, поэтому уже к концу первой пятнадцатиминутки все линии, включая боковые и эндовые, становились воображаемыми. Помимо всего прочего грунт на Поле отказывался впитывать воду, и даже после короткого дождя оно превращалось в настоящее болото, которое запросто могло засосать твою кроссовку в тот самый момент, когда ты пытался улизнуть от агрессивного лайнбэкера.

Насколько приятнее было бы сражаться на таком поле, подумал Тодд, как только они с Ларри вступили на восхитительный искусственный газон стадиона «Веллингтон Бразерс». На ярко-бирюзовом, как Карибское море, фоне белые поперечные и желтые эндовые линии смотрелись удивительно нарядно, и даже сейчас — с пустыми трибунами и небольшой горсткой игроков, разминающихся посреди поля, стадион будто излучал торжественную и романтически-приподнятую атмосферу, которую Тодд ощутил остро, как запах.

— Ого! — сказал он. — Это что-то!

— Да, неплохой газон, — согласился Ларри, — но не очень пружинистый. Играешь будто на бетонке.

Мужчины на поле остановили тренировку и двинулись им навстречу. На них, как и на Ларри, были серые спортивные шорты и футболки с надписью СТРАЖИ на груди. Все они с откровенным интересом разглядывали Тодда, но этот осмотр смутил его гораздо меньше, чем тот, который производил Ларри в замкнутом пространстве салона.

— Кто это? — сварливо спросил широкогрудый мужчина с короткой, как у сержанта, стрижкой и носом, который был сломан, причем, похоже, не один раз.

Ларри обнял Тодда за плечи:

— Это тот самый квотербэк, о котором я вам рассказывал.

Подобная рекомендация привела Тодда в замешательство. Он смутно помнил, что в аквапарке они обменивались с Ларри какими-то футбольными байками, но ведь он не мог не упомянуть при этом, что не играл в футбол уже по крайней мере лет десять. Сейчас с таким же успехом, как квотербэком, его можно было назвать семиклассником.

— Ты же говорил, он переехал, — вступил в разговор темнокожий парень с бритой головой, ростом, наверное, не выше метра шестидесяти, но сложенный при этом как Майк Тайсон. Его коротко обрезанная футболка заканчивалась гораздо выше пупка и оставляла открытыми все шесть квадратиков брюшного пресса, достойного украсить обложку любого журнала о фитнесе.

— Я случайно с ним встретился, — объяснил Ларри, — около библиотеки.

— Надеюсь, он окажется не хуже, чем ты расписывал, — буркнул долговязый парень, у которого колено было перевязано эластичным бинтом.

— Он играл в команде колледжа, — сообщил Ларри. — Наверное, уж не хуже тебя.

Тодд решил, что сейчас, пожалуй, не время объяснять, что колледж был совсем маленьким, а сам он редко играл в стартовом составе. Он и так чувствовал себя здесь немного неуютно в своих аккуратных шортах и рубашке поло.

— Парни, я немного не догоняю, — признался Тодд. — Кто вы такие?

— Мы «Стражи», — объяснил коротко стриженный сержант.

— Мы копы, — добавил темнокожий коротышка.

— Мы играем в «Ночной лиге флаг-футбола[2]», — вмешался Ларри. — В нее входят три штата, и во многих городах есть команды.

— Нашего квотербэка жена заставила уйти из команды, — пожаловался парень с перевязанным коленом. — Ей надоели его сотрясения.

Остальные «Стражи» сердито оглянулись на него, будто тот выдавал какие-то сверхсекретные сведения.

— Сотрясения? — переспросил Тодд. — Вы же сказали, что играете во флаг-футбол?

— Ну, это такой довольно конкретный флаг-футбол, — объяснил Ларри, и его товарищи, похоже, сочли это забавным.

— Вообще-то он, конечно, контактный. — Стриженый сержант так гнусавил, что если бы Тодд его не видел, то решил бы, что тот нацепил себе на нос прищепку. — Мы просто называем его флаг-футболом, чтобы не было проблем со страховкой.

— Нам сейчас очень нужен квотербэк, — вступил в разговор бегемот с лицом херувима, который до сих пор не проронил ни слова.

— Может, попробуем пару простых розыгрышей? — предложил Ларри.

Тодд немного помолчал, ожидая, что его здравый смысл проснется и напомнит о себе. Он легко мог придумать целую кучу отговорок. Моя жена работает по ночам. Мне надо готовиться к очень важному экзамену. В полночь у меня глаза сами закрываются какой уж тут футбол. Мне не нравятся сотрясения. Но стоять здесь, на бирюзовом газоне, под ослепительными прожекторами, в кругу людей, называющих себя «Стражами», было очень приятно. Гораздо приятнее, чем одиноко торчать под буком и наблюдать за двенадцатилетними пацанами. Тодд вдруг почувствовал то же, что чувствовал за секунду до того, как поцеловал Сару: будто старый мир трещит по швам и лопается, а перед ним открываются захватывающие новые возможности.

— Только мне надо немного размяться, — сказал он.

После тренировки Ларри предложил выпить пива и отпраздновать новый союз.

Тодд начал было отказываться, потому что шел уже одиннадцатый час, а потом решил: какого черта? Он ведь не каждый вечер пропадает где-то и пьянствует.

— Твое здоровье, — провозгласил Ларри, поднимая кружку. — Ты смотрелся совсем неплохо.

— Ты считаешь? — Тодд провел рукой по лицу, будто стирая следы неуверенности. — Остальные парни, по-моему, так не думают.

— Кто? Тони Корренти? — отмахнулся Ларри. — Да он просто душка. Мухи не обидит, последнюю рубашку отдаст.

Тодд схлестнулся с Тони Корренти — сержантом с перебитым носом — в самом конце тренировки, во время розыгрыша. Он только что отдал замечательный подкрученный пас прямо в руки Девэйна Роджерса, темнокожего коротышки, которого уже начал считать своим принимающим, когда внезапно налетевший Корренти коротким ударом под дых свалил его на газон, оказавшийся, как честно предупреждал Ларри, ничуть не мягче свежеуложенного асфальта. Взбешенный Тодд, у которого на несколько секунд перехватило дыхание, тут же вскочил на ноги и, широко разведя руки, уставился на обидчика, молчаливо вопрошая: какого черта?!

Корренти с готовностью и явно не возражая против драки шагнул ему навстречу:

— У тебя проблема, сынок?

— Ты ударил меня, когда я уже был без мяча.

— Бедная крошка!

— Да любой судья за такое…

— В нашей лиге не бывает судей, красавчик.

На это Тодд даже не нашелся что ответить.

— Расслабься немного. Это ведь просто обыкновенный розыгрыш.

Корренти рассмеялся ему в лицо:

— А думаешь «Аудиторы» расслабятся, если ты их попросишь? А «Ревизоры» будут спрашивать разрешения, перед тем как начистить тебе морду?

— Но мы ведь с тобой в одной команде.

— Это тебе не детская лига, умник. Либо утрись и играй дальше, либо хромай с поля, понятно?

Ларри посоветовал Тодду не переживать по этому поводу и сказал, что Корренти просто испытывал его, чтобы убедиться, что новичок приживется в команде.

— Он служил в ВМС, — объяснил он. — Настоящий морской пехотинец старой школы.

Тодд покачал головой и напомнил себе не делать глубоких вздохов. Каждый раз, когда он забывал об этом, в солнечное сплетение точно втыкалась спица.

— Неудивительно, что ваш прежний квотербэк сбежал.

— Малыш Скотти Моррис, — снисходительно усмехнулся Ларри, — типичная баба. Он после такого удара даже не поднялся бы.

Тодд кивнул, принимая комплимент. Если не считать неспортивного поведения Корренти, тренировка прошла довольно удачно. Пасы получались у него даже лучше, чем он ожидал (вот они, бесконечные отжимания), и все навыки и рефлексы на удивление быстро вернулись, как будто и не было никакого десятилетнего перерыва.

— Вообще, мало кто умеет бросать на бегу, — продолжал Ларри. — Ты действовал прямо как Джон Элуэй.

— Спасибо, — отозвался польщенный Тодд. — Элуэй всегда был вроде как моим кумиром.

— Оно и видно. — Ларри махнул рукой, подзывая бармена. — Эй, Вилли, не хочешь угостить меня и нашего нового квотербэка?

Настроение Ларри заметно испортилось где-то между второй и третьей кружкой, после того как Тодд задал вопрос о сыновьях. Он хорошо помнил двух большеголовых крепких близнецов, точных копий своего отца.

— С мальчиками все в порядке, — отозвался Ларри, — а вот с женой дела обстоят хреново.

Тодд не стал расспрашивать. Они были не настолько близко знакомы с Муном, а жены его он вообще никогда не видел и поэтому решил, что это дело его не касается. Но Ларри, видимо, хотелось поговорить.

— Джоан считает, что я должен устроиться на работу. Говорит, что я слишком молодой и здоровый, чтобы целый день торчать дома.

Он вопросительно посмотрел на собеседника, словно желая выслушать его мнение по этому поводу. Никакого мнения у Тодда не имелось, поэтому он задал вопрос:

— А почему ты вообще на пенсии? Извини, если вопрос бестактный.

Ларри искренне удивился:

— А разве ты не знаешь?

— Ты мне никогда не говорил.

— Я думал, все и так знают, — пожал он плечами.

Тодд молча покачал головой, а Ларри не торопясь отхлебнул из кружки и наклонился к нему ближе.

— Это я застрелил того пацана, — сказал он, понизив голос, хотя рядом с ними никого не было, — в универмаге.

Тодд немедленно все понял. Это случилось несколько лет назад, примерно тогда же, когда родился Эрон. Местного полицейского вызвали в универмаг «Веллингтон», потому что кто-то заметил там темнокожего подростка с пистолетом. Коп вошел в здание, держа оружие наготове, и почти сразу же обнаружил подозреваемого, который спускался на эскалаторе в продуктовый отдел. Он бросился следом и загнал парня в угол за табачным киоском. Тот потянулся за пистолетом, и тогда все и случилось. Только после того, как смертельный выстрел был сделан, полицейский обнаружил, что мальчик сжимает в руке дешевую пластмассовую игрушку, купленную в магазине «Все за доллар».

После этого случая несколько правозащитных групп организовали акции протеста, на которых утверждали, что ничего подобного не произошло бы, если бы подросток был белым, но проведенное внутренне расследование подтвердило, что полицейский действовал в полном соответствии с инструкциями, после чего об истории постепенно забыли.

— Господи, это ужасно! — посочувствовал Тодд.

— Мне все это до сих пор снится в кошмарах, — признался Ларри. — Антуан Харрис, так его звали. Потом выяснилось, что он был хорошим пареньком. Худющий, кожа да кости, и вечно смешил весь класс. Наверное, хотел и в магазине всех рассмешить, размахивая своей пушкой.

— Ты ведь не мог этого знать. А если бы пистолет оказался настоящим?

— После этого три разных психиатра обнаружили у меня посттравматический синдром, и я вышел в отставку. Все равно я не мог бы дальше делать эту работу.

— Да, я понимаю.

— Пару лет Джоан не возражала, что я сижу дома, но сейчас она решила, что я совсем обленился.

— Может, тебе стоит попробовать что-нибудь другое? — предложил Тодд.

— Например? — огрызнулся Ларри. — Работать на автопогрузчике в супермаркете?

— Можно освоить новую профессию.

— Ты говоришь совсем как Джоан. — Тодд видел, что Ларри с трудом сдерживается. — Я любил свою работу. И не хочу заниматься ничем другим.

Тодд ясно объяснил Ларри, как доехать до своего дома, но, наверное, тот чего-то не понял. Он слишком рано свернул с Плезант-стрит и теперь крутился в переулочках вокруг школы Рейнберн.

— Не сюда, — подсказал ему Тодд. — Я живу ближе к парку.

Ларри не обратил на его слова никакого внимания. Он медленно ехал по сонной узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли скромные, в основном одноэтажные дома, такие же, как на улице Тодда. На газонах валялись забытые футбольные мячи и трехколесные велосипеды, над некоторыми дверями гордо развевались флаги любимых клубов.

— Разве можно поверить, что в таком месте живет этот ублюдок-извращенец?

— О черт! — ахнул Тодд. — Это же Блуберри-Корт.

Ларри с горечью усмехнулся:

— Могли бы сразу поселить его в детском саду.

Он остановился перед небольшим белым домиком номер сорок четыре. Старомодный фонарь хорошо освещал аккуратный прямоугольный газон, огороженный битым кирпичом. Ящики с цветами, висящие под большими окнами, и отверстия на ставнях в форме лошадок, запряженных в коляску, делали дом похожим на картинку с какой-то старой открытки. Тремя громкими гудками Ларри нарушил ночную тишину. Он будто вызывал Макгорви из дома.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Тодд.

— Чтобы он знал, что мы здесь.

Ларри достал с заднего сиденья бинокль и направил его на одно из больших окон. В этом не было никакой необходимости, потому что Тодд и так ясно видел силуэты двух голов на фоне мерцающего экрана телевизора.

— Пусть этот гондон знает, что я за ним слежу.

Часы на приборной доске тихо отсчитывали время — пять, десять, пятнадцать минут. Тодду хотелось домой. Кэти, наверное, уже волнуется, и ему предстоит несколько неприятных минут. Но Ларри, похоже, никуда не спешил.

— Невероятно, — проворчал он. — Просто сидит и смотрит телевизор, как нормальный человек.

Тодд, конечно, мог бы ему возразить, но предпочел промолчать, соблюдая неписаный кодекс поведения пассажира. Как будто, сев в машину Ларри, он временно передал ему и право управлять своей жизнью. Что бы тот ни задумал.

— Знаешь эту девчушку, которой он продемонстрировал свои причиндалы? — спросил Ларри. — Она дочка моего приятеля. До сих пор не может оправиться.

— В самом деле?

— Славная, маленькая девочка, скаут. Хотела продать ему какое-то печенье. — Ларри опустил бинокль. — Джоан считает, что я помешался на этом ублюдке. Она говорит, что, если бы у меня была работа, я бы не ездил вокруг его дома по шесть раз на дню. — Он бросил бинокль на заднее сиденье и взял с коленей у Тодда пачку листовок. — А я думаю, что это и есть моя работа. Там в бардачке есть рулон клейкой ленты. Дай ее мне, пожалуйста.

Когда Тодд вошел в спальню, Кэти еще читала толстую биографию Эйзенхауэра. Рядом с ней, раскинувшись, спал Эрон.

— Где ты был? — спросила она с демонстративным безразличием.

Тодд уже собирался выложить всю правду, то есть рассказать, что, вместо того чтобы заниматься, он весь вечер играл футбол в компании копов, но потом ему в голову пришла лучшая идея.

— Я записался в Комитет обеспокоенных родителей. Сегодня мы распространяли листовки об извращенце с Блуберри-Корт.

Строго говоря, последнее даже не было ложью. Они действительно распространяли листовки: при помощи клейкой ленты Ларри наклеил десяток листочков прямо на дверь Макгорви, а потом они с Тоддом просто выбрасывали их из машины целыми пачками, проезжая по окрестным улицам. Это было довольно весело: ветер подхватывал листовки, вырывая их из рук, и они летели вслед за машиной, опускались на землю и опять взмывали в воздух.

Кэти отложила книгу и внимательно посмотрела на него, что нечасто случалось в последнее время. Тодд с удовольствием заметил, что сегодня она надела черную полупрозрачную сорочку, через которую немного просвечивали соски, хотя удовольствие немного портила мысль, уже не впервые пришедшая ему в голову, что сексуальное белье жена, как правило, надевает именно в те вечера, когда Тодда не бывает дома. В его присутствии Кэти обычно носила старые спортивные штаны и безразмерные футболки.

— Помнишь Ларри Муна? — продолжал он. — Бывшего копа из аквапарка?

— У которого двойняшки?

— Да. Это он организовал комитет.

— Мне казалось, он тебе не нравится.

— Дело не в нем. Но этот комитет действительно полезная штука. Мне делается как-то не по себе, когда я вспоминаю, что такой человек живет совсем близко.

Кэти поглядела на Эрона, сладко спящего в своей пижамке с морковками и кроликами.

— Да, — кивнула она и нежно прикоснулась к его лбу, — мне тоже страшно об этом думать.

Тодд принял душ с проворством человека, сознающего, что если он поторопится, то имеет шанс получить свою законную порцию супружеского секса. Сегодня вечером звезды явно расположились в его пользу: Кэти еще не спала и надела черное белье, а Эрон уже видел десятый сон. Что может помешать им? Ничего, кроме тупой боли в солнечном сплетении, которая никак не желала проходить. Но на нее просто не надо обращать внимания.

Это именно то, что нам сейчас надо, думал он, с удвоенной скоростью чистя зубы. Может, тогда он сумеет наконец забыть об этом проклятом поцелуе?

Тодд слишком хорошо помнил, что они с Кэти не занимались любовью уже больше трех недель. Сначала у нее были месячные, потом она слишком уставала на работе. Обычно к ночи кто-нибудь из них был уже без сил, а по утрам в спальню приходил Эрон — он терпеть не мог физических контактов, в которых сам не принимал участия. Еще полгода назад им с грехом пополам удавалось усадить его в гостиной перед телевизором и таким образом выиграть тридцать драгоценных минут для себя. Тодд до сих пор помнил, как приятно было потом сидеть в халате на кухне и прихлебывать кофе, обмениваясь многозначительными взглядами с Кэти. Но этим радостям уже давно пришел конец. Теперь, когда Тодд — заметьте, всегда Тодд! — предлагал Эрону спуститься вниз, чтобы посмотреть телевизор и дать папе с мамой еще немного поспать, маленький деспот немедленно чувствовал что-то неладное и требовал, чтобы один из них отправлялся смотреть мультфильмы вместе с ним.

Решив, что не будет тратить время на прозрачные намеки, Тодд вышел из ванны, лишь слегка прикрывшись полотенцем, которое ничуть не скрывало его решительных намерений. Оставалось только осторожно отнести Эрона в его кроватку, и все — они свободны! Но когда он, наклонившись, попробовал поднять сына на руки, Кэти чуть слышным шепотом попросила:

— Пожалуйста, не надо.

Тодд выпрямился, чувствуя, как стремительно испаряется надежда.

— Послушай, Кэти, ну сколько можно спорить по этому поводу? Ему уже три года. Он должен спать отдельно.

— Я знаю, — грустно сказала она, словно ввязывалась в бой, уже зная, что рано или поздно неизбежно проиграет его. — Но посмотри, как ему здесь уютно.

— Ему будет так же уютно и в собственной кроватке.

— Мне нравится чувствовать его рядом. — Она взглянула на сына с нескрываемым обожанием и покачала головой, как бы говоря, что признает правоту мужа, но ничего не может поделать с собственными чувствами. — Такое маленькое, теплое тельце. А тебе разве не нравится?

«А как же я? — хотелось спросить Тодду. — Как же мое большое, теплое тельце?»

— Знаешь, Кэти, мне уже немного надоело просыпаться оттого, что он упирается мне пяткой в глаз.

— Посмотри, какой он красивый! Самый красивый ребенок на свете.

На это Тодду нечего было возразить. К тому же обычно ему и самому нравилось, когда в их кровати спал Эрон, мягкий, теплый и сладко пахнущий детским мылом. Просыпаясь, он сразу же начинал радоваться жизни и требовал, чтобы родители щекотали его до тех пор, пока не начинал требовать, чтобы они перестали.

— Он правда красивый, — вынужден был признать Тодд.

— Очень. Он просто совершенство.

Тодд бросил на пол полотенце, влез в свободно скроенные трусы и улегся рядом с женой и спящим ребенком. Перед тем как выключить свет, Кэти перегнулась через Эрона, чтобы поцеловать мужа. Приподнявшись на локте, он успел увидеть в низком вырезе сорочки ее голую грудь. Даже после пяти лет брака она продолжала волновать Тодда.

— Спокойной ночи, — сказала Кэти.

— Спокойной ночи, — отозвался он.

Ронни не проявлял никакого энтузиазма.

— Ну хорошо, — поморщился он, — а если попробовать так: «Бывший заключенный, страдающий излишним весом и облысением. Грызет ногти, дымит как паровоз, любит детское порно и уютные, тихие вечера перед телевизором»?

— Это не смешно.

— А я и не шучу.

— Послушай, Ронни, у нас ничего не получится, если ты будешь к этому так относиться. Во всем надо стараться найти что-нибудь хорошее.

— Хорошее? Что ж ты сразу не сказала? Ну, давай попробуем… У меня нет работы, нет друзей, и меня все ненавидят. Вот, по-моему, вспомнил все хорошее.

— У тебя есть друзья, — возразила Мэй и тут же пожалела об этом.

— Да? Это кто же?

Она немного подумала.

— Ну… например, Эдди Колонна.

— Это было в десятом классе, мама. Если мы с Эдди встретимся сейчас, он, возможно, плюнет мне в лицо.

— Но у тебя же, наверное, были друзья в… в… — Мэй замолчала. Ей до сих пор с трудом давалось слово «тюрьма». — Ты же провел там три года.

— О да! — охотно согласился Ронни. — И там меня все просто обожали.

— Доктор Линтон хорошо к тебе относилась, — продолжала настаивать Мэй, не понимая, зачем она это делает. Ведь ясно, что в результате они оба только еще больше расстроятся.

— Ей платили за то, чтобы она хорошо ко мне относилась. Не думаю, что она продолжала бы со мной цацкаться, если бы штат перестал высылать ей чеки.

— А помнишь, она говорила, что ты очень умный?

— Ага, и еще — что я очень хитрый и что меня ни в коем случае нельзя подпускать близко к детям.

— Еще я знаю, что ты нравишься Берте. — Конечно, это не совсем соответствовало истине, но уступать Мэй не хотела. — Она недавно так мне и сказала.

— Ну ты меня утешила! Очень лестно иметь старую злобную пьянчужку в числе своих друзей.

— Берта моя лучшая подруга, и я не хочу, чтобы ты так о ней говорил!

— А знаешь, почему она так тебя любит, мама? — Мэй боялась, когда он смотрел на нее вот таким немигающим безжалостным взглядом, словно видел насквозь вплоть до самого темного, спрятанного на дне души. — Ты никогда об этом не задумывалась?

— Не надо. Пожалуйста, не надо, — жалобно попросила она.

Ронни шумно вздохнул и зарылся лицом в ладони. Потом он выпрямился и смиренно улыбнулся, видимо решив опять стать хорошим сыном.

— Прости, мама. Я понимаю, что ты хочешь помочь. Просто иногда от этого только хуже.

У Мэй не хватало духу винить его за отсутствие энтузиазма. Конечно, мальчику сейчас приходится нелегко. Даже родная сестра отказывается разговаривать с ним, а уж тем более подпускать к своим детям. Еще хуже то, что он никак не может устроиться на работу: даже разносчиком пиццы, даже сборщиком мусора. Во всех агентствах обязательно спрашивают о судимостях. Если скажешь правду — никто тебя не возьмет, а если соврешь — будут неприятности с полицией. А еще эти листовки с его фотографией, в которых написана гадкая ложь о том, что Ронни якобы виновен в исчезновении той бедной девочки пять лет назад. Ведь полиция — и один раз даже ФБР! — занималась этим и три раза вызывала его на допросы, и ничего. Если бы он был замешан, уж наверное, они бы арестовали его, так ведь?

— Вот взгляни, — Мэй раскрыла страницу объявлений в местной «Веллингтон реджистер», — здесь целых две колонки писем от одиноких женщин, которые хотят с кем-нибудь познакомиться, и всего несколько от мужчин. Шансы в твою пользу.

Ронни прикурил сигарету и посмотрел на нее так, словно она была каким-то нелепым существом с другой планеты. Он умел это, даже когда еще ходил в школу.

— Не смотри на меня так, — потребовала Мэй. — Почему бы одной из этих женщин и не согласиться встретиться с хорошим человеком?

— Я не хороший человек. Я — подонок.

— Ты совершил скверный поступок, — признала Мэй, — но это еще не значит, что ты плохой человек.

— У меня психосексуальное нарушение, мама.

— Тебе уже лучше, — возразила Мэй. — Иначе они бы тебя не выпустили.

— Они меня выпустили, потому что кончился срок.

Ронни зажег новую сигарету и затянулся, жадно, как ребенок, сосущий лимонад через соломинку. Мэй вдруг испугалась, чувствуя, что, кажется, приближается очередной приступ астмы. Ингалятор остался в спальне наверху, на тумбочке, рядом со стаканом для протезов. Надо было захватить его с собой.

— Если ты найдешь себе подружку… — Она замолчала, чтобы с трудом перевести дыхание. — …примерно своего возраста, у тебя, может, больше не будет плохих позывов.

— Я не хочу подружку своего возраста, — возразил Ронни. — В том-то и беда.

— Вот послушай. — Мэй выбрала первое попавшееся объявление. Даже надев очки, она с трудом разбирала мелкий шрифт. — «Разведенная белая женщина, тридцати трех лет. Красивые зеленые глаза. Добрая. Мечтает о дружбе или чем-то большем с некурящим мужчиной…» Тьфу, бог с ней. А как тебе вот это: «Сорок с небольшим лет, привлекательная, с пышными формами. Любит латиноамериканские танцы, фильм „Все любят кролика Реймонда“ и длинные, спокойные воскресные дни»?

— «С пышными формами», — усмехнулся Ронни, — означает, что в ней центнера полтора весу. В тюрьме она бы имела успех среди черных.

— Ну и что, что полтора центнера? Может, она очень хороший человек? Может, она будет благодарна мужчине, который даст ей шанс и не станет попрекать лишним весом? И согласится закрыть глаза и на некоторые его недостатки.

Ронни глубоко затянулся и двумя аккуратными струйками выпустил дым через нос. Точно так же когда-то делал его отец. Иногда Мэй думала, что, если бы Пит был добрее и ответственнее, жизнь его сына, наверное, сложилась бы по-другому. Может, остальные мальчики меньше дразнили бы его или он умел бы защитить себя. Но ее бывший муж врал, изменял ей, пил, а когда напивался, становился злым и жестоко унижал всех, кто попадался под руку, и маленький Ронни являлся его любимой мишенью. Когда в конце концов он их бросил, Мэй казалось, что ее жизнь кончена, но сейчас-то она понимала, что это было только к лучшему.

Ронни еле заметно пожал плечами и сдался:

— Хорошо, мама. Если тебе так хочется, я попробую. Но только одно свидание, ладно? Я не собираюсь делать это своей основной работой.

Конечно, он уступил только для того, чтобы от нее отделаться, но это все-таки лучше, чем ничего. Ненормально, когда взрослый мужчина живет вдвоем с матерью и не имеет никаких занятий или увлечений, а только весь день читает газеты и смотрит телевизор. Как будто он до сих пор сидит в тюрьме: разница только в том, что сейчас он иногда совершает долгие прогулки на своем старом велосипеде, и Мэй в это время очень нервничает, потому что он отказывается говорить, куда и зачем ездит. Но велосипед — это все-таки лучше, чем машина, верно? Мэй с ума бы сошла от беспокойства, если бы он разъезжал по окрестностям в автомобиле или, не дай бог, в фургоне. Да и физическая нагрузка идет Ронни на пользу. Хоть он и жаловался постоянно на тюремную пищу, вышел он оттуда на семь килограммов тяжелее, чем сел.

Больше всего ему сейчас нужно общество хорошей женщины, и Мэй твердо решила, что поможет сыну подыскать подружку. Когда она у него появится, он, возможно, уже не станет подолгу торчать в своей комнате и подглядывать за соседскими ребятишками в бинокль. Он-то, конечно, все отрицает, но Мэй точно знает, что именно этим он там и занят.

А если в один прекрасный день Ронни женится (А почему бы и нет? Посмотрите, какие люди находят себе хороших жен: карлики, умственно отсталые, инвалиды без рук, без ног), тогда Мэй сможет спокойно умереть, не волнуясь о том, что станет с ее мальчиком, когда ее не будет рядом. Потому что порой она чувствует невыносимую усталость и хочет просто немного отдохнуть, ничего не делая и ни о чем не беспокоясь. Неужели она не заслужила этого после такой долгой жизни, в которой было очень много неприятностей и очень мало счастья? Последнее время, перед тем как уснуть, Мэй часто думала о кладбище, и оно казалось ей приветливым, спокойным местом, где растет зеленая травка и красивые деревья и соседи не обращаются с тобой как с заразной. Она открыла блокнот и приготовилась писать:

— У тебя приятная улыбка. Давай начнем с этого.

Берта, как обычно, явилась прямо к ланчу. В руках она держала большой бумажный пакет из магазина.

— Здесь фруктовый сок, — громко сказала она и хитро подмигнула, вручая пакет Мэй. — Я купила тот сок, какой вы просили, миссис Макгорви.

По какой-то непонятной причине Берта упорно называла вино фруктовым соком. Сначала Мэй думала, что она делает это ради соседских ушей (хотя какое кому дело?), но позже поняла, что это просто одна из дурацких шуточек, которых у Берты имелся неисчерпаемый запас. Мэй терпела их, считая неизбежной платой за общение. Видит бог, в жизни ей приходилось терпеть вещи и похуже.

— И где же наш принц? — спросила Берта, заглядывая в гостиную. — Опять раскатывает на своем железном коне?

Берта стала называть Ронни принцем, намекая на его ничегонеделание, сразу же, как только тот вернулся домой, хотя Мэй неоднократно объясняла ей, что сын не работает вовсе не потому, что не хочет. В ответ подруга только фыркала. По ее мнению, Ронни очень хорошо устроился: взрослый мужик, который не имеет никаких обязанностей, живет за счет матери, целыми днями ест чипсы и смотрит телевизор и к тому же держит себя наподобие члена королевской семьи.

— Да, ему полезны физические нагрузки, — объяснила Мэй, хотя обе женщины отлично знали, что Ронни терпеть не может подругу матери и специально уезжает из дому в часы ее ежедневных визитов.

— Чем-то очень вкусно пахнет, — покрутила носом Берта. — У нас сегодня жаркое?

— Нет, у нас сегодня сэндвичи с тунцом.

— И фруктовый сок, — добавила гостья. — Не забудь про фруктовый сок.

До знакомства с Бертой Мэй никогда не пила днем — она вообще очень мало пила, — но довольно быстро привыкла к бутылке вина за ланчем. Отчасти она делала это для того, чтобы составить компанию Берте, которая не любила пить одна, но вскоре ей стала даже нравиться немного размытая картина реальности, возникающая после употребления алкоголя. Иногда во второй половине дня за нее приходилось расплачиваться головной болью и какой-то тяжелой усталостью, но Мэй считала, что это небольшая плата и что она заслужила право немного себя побаловать.

Впервые она встретилась с Бертой четыре года назад в комнате для свиданий центральной тюрьмы штата, в которой их сыновья сидели в ожидании суда. Им было трудно не заметить друг друга: две пожилые белые женщины среди целого моря молодых темных лиц. Мэй робко улыбалась каждый раз, когда они с Бертой встречались глазами, но не стремилась познакомиться или начать разговор. История с девочкой-скаутом оказалась слишком лакомой наживкой для прессы, и дело Ронни получило довольно широкую огласку, после чего все контакты Мэй с окружающими ее людьми быстро оборвались. Друзья перестали звонить ей. Соседи больше не улыбались и не махали рукой. Ее собственная дочь говорила о Ронни ужасные вещи, которые, возможно, и были правдой, но все-таки, по мнению Мэй, не должны были высказываться вслух членами его собственной семьи. Даже отец Ортега предложил ей воздержаться от участия в благотворительной лотерее до тех пор, пока «все не уладится». Поэтому Мэй не спешила заводить новых знакомых, а тем более объяснять кому-то, что она делает в тюрьме.

Берта заговорила с ней первой. Одним ветреным весенним утром она зашла вслед за Мэй на парковку у здания тюрьмы и просто, как старая знакомая, поделилась с ней некоторыми мыслями, под которыми Мэй и сама готова была подписаться не глядя. Она говорила о том, как ужасно, когда твою плоть и кровь держат под замком и решеткой; о том, что, что бы он ни сделал, он все равно остается твоим маленьким мальчиком, которого ты продолжаешь любить, несмотря ни на что; о том, что те, кто не пережил подобного, никогда не смогут понять этой нерушимой связи между матерью и ее ребенком. Потом Берта пожаловалась на то, как трудно ей добираться от тюрьмы до Веллингтона, особенно по воскресеньям, когда автобусы ходят совсем редко, и, не успев опомниться, Мэй сообщила ей, что тоже живет в Веллингтоне и будет рада подвезти Берту до дома.

Потом несколько недель они вместе ездили в тюрьму в дни, отведенные для свиданий, до тех пор пока сын Берты Алан не получил свои шесть месяцев (это был уже не первый его срок) за то, что украл со строительной площадки сварочный аппарат и попытался продать его человеку, оказавшемуся двоюродным братом законного владельца. К этому времени Берта уже начала почти каждый день заходить в дом Мэй во время ланча — сначала по приглашению, а потом и не дожидаясь его. Во время учебного года она работала дежурной на перекрестке около школы Рейнберн и в промежуток между большой переменой и концом занятий обычно бывала свободна. Так почему бы не заглянуть в это время к подруге?

По правде говоря, Мэй была даже рада ее визитам. Не потому, что ей нравилась Берта — она вряд ли могла бы кому-нибудь понравиться, — а потому, что надо же человеку с кем-то общаться. Когда целыми днями ни с кем не разговариваешь, внутри будто что-то прокисает. Не важно, что Берта красит волосы в пронзительно-рыжий цвет, и чересчур много пьет (хотя Мэй, разумеется, не приветствовала употребление алкоголя в рабочее время), и глупо шутит, и никогда не говорит ни о ком ничего хорошего. Но ведь никто не навещает Мэй, кроме нее и дочери, Кэрол, но та забегает лишь раз в месяц для того, чтобы пожаловаться на Ронни и напомнить матери, какой он гадкий человек. Диана Терингер, которую когда-то Мэй считала своей самой близкой подругой, сделала вид, что не узнала ее, даже когда на днях в супермаркете столкнулись их тележки. А значит, Мэй пришлось делать выбор не между Бертой и семьей или Бертой и кем-нибудь более симпатичным, а между Бертой и никем. И это оказалось совсем нетрудно.

— Он точно знает, где спрятано тело, — уверенно заявила Берта. — Посмотри только, как бегают его маленькие глазки.

О нашумевшем деле конгрессмена Гари Кондита Мэй не хотелось даже думать, а уж тем более обсуждать его. Пропавшая девушка, горе родителей, убийца, оставшийся безнаказанным, — все это слишком ужасно. Но Берта получала от скандала нескрываемое удовольствие.

— Да у него прямо на лбу написано: «Виновен». А его милая женушка еще защищает этого мерзавца.

«А что ей остается делать? — хотелось ответить Мэй. — Что ей остается делать, если она любит его?»

— А я могу сказать этому хренову конгрессмену одну умную вещь, — продолжала Берта, сворачивая колпачок со второй бутылки. Она и три могла запросто выпить за ланчем. — Его дерьмо воняет точно так же, как у любого другого.

— Берта! — взмолилась Мэй. — Следи за языком.

— Надеюсь, ей еще придется навещать его в тюряге. Он наверняка будет очень представительно выглядеть в полосатом костюме. — Берта удовлетворенно ухмыльнулась. — А кто испортил краской вашу дорожку? — спросила она без всякого перехода, и Мэй даже не сразу поняла, что речь идет уже не о конгрессмене Кондите.

— Краской?

— А ты разве не знаешь? — Берта всегда была рада возможности сообщить плохую новость. — Этой ночью там появилась новая надпись.

— О господи! Какая-нибудь гадость?

— Всего одного слово. Но, конечно, не особенно приятное.

Мэй уже собралась встать со стула, но потом передумала. Слово — она даже догадывалась какое — может и подождать. Не стоит из-за него портить себе ланч.

— Что только эти люди себе позволяют, — пробормотала она.

— Хороший тунец, — сказала Берта, хотя почти не притронулась к своему сэндвичу. — Это «Старкист»?

— Нет, фирменный продукт универсама, — рассеянно ответила Мэй.

— Я никогда не покупаю их фирменные продукты. — Берта сокрушенно покачала головой, будто пришла к такому решению после ряда тяжелых ошибок. — Лучше потратить несколько лишних центов, но потом спать спокойно.

— Да это тот же самый продукт, — устало возразила Мэй. Они обсуждали эту тему всякий раз, когда на ланч подавался тунец. — Они просто приклеивают на него другую этикетку.

— Не будь такой наивной, — снисходительно возразила Берта, но тут ее внимание привлек забытый на столе блокнот с исписанной страничкой. — Что это? — спросила она, проворно хватая его.

— Объявление. Я хочу, чтобы Ронни познакомился с хорошей женщиной.

— Хм-м. — Берта сощурилась и прочитала вслух: — «Холостой белый мужчина, сорока трех лет, приятные глаза и улыбка. Люблю ездить на велосипеде и гулять по берегу. Конечно, я не идеален, но не потребую этого и от вас».

— Ну как тебе? — с надеждой спросила Мэй. Ей самой казалось, что получилось неплохо.

Берта несколько секунд поразмышляла, а потом решительно покачала головой:

— Так не пойдет. Надо написать «привлекательный».

— Я и хотела, но Ронни мне не позволил.

— Уж ты мне поверь. Если этого не написать, все решат, что он урод.

— Я ему говорила то же самое. Но ты же знаешь, какой он упрямый.

Берта взяла ручку и быстро вписала в объявление недостающее слово.

— Вот так, — удовлетворенно сказала она. — Теперь ему придется отбиваться от них палкой.

Щурясь от яркого полуденного солнца, Мэй смотрела на ужасное слово, написанное на дорожке, что вела к дому. Оно оказалось не тем, которого она ожидала. У нее вдруг ослабли колени.

— Что за ужасные, грубые люди! — горько пожаловалась она. — А ведь когда-то у нас был такой приятный городок.

— Никогда он не был приятным, — не согласилась с ней Берта. — Просто притворялся.

— Но такого вандализма я не помню.

— Наверное, это подростки, — предположила Берта. — Сначала напьются где-нибудь в кустах, а потом бесятся.

— Нет, это сделал тот сумасшедший в минивэне. Он постоянно катается мимо дома, сигналит и везде разбрасывает эти проклятые листовки.

Мэй понимала, что Ронни тоже видел это слово, когда забирал из гаража велосипед. Она только надеялась, что из-за этого у него окончательно не испортилось настроение. Он и без того никак не может выйти из депрессии.

— Пойду в магазин, — вздохнула она. — Куплю черной краски и закрашу.

— Хочешь, одолжу тебе ружье? — предложила Берта. — У Алана их три штуки.

— Я даже не знаю, как им пользоваться, — отозвалась Мэй.

— Это просто. Я тебя за пять минут научу.

Мэй покачала головой. Ей не хотелось думать о ружьях. Ей хотелось думать о том дне, когда они переехали в этот дом, давно, почти тридцать пять лет назад. Она тогда была беременна Кэрол, а Ронни только начал ходить в школу. Это был ее первый собственный дом.

Тогда она уже не питала никаких иллюзий по поводу своей жизни. Она знала, что вышла замуж не за того человека — сначала он казался обаятельным гулякой, но потом все обаяние куда-то испарилось — и что ее сыну придется нелегко в школе. Было в Ронни что-то такое, что заставляло людей сторониться его.

И все-таки она надеялась. Они переехали в собственный дом, у них теперь приятные соседи и хорошая школа поблизости. Может, они и будут здесь счастливы. В начинающихся сумерках Мэй стояла на газоне перед домом и шепотом молилась о том, чтобы ее муж бросил пить, а дети выросли здоровыми и умными.

И вот ответ на ту молитву: слово ЗЛО, написанное огромными оранжевыми буквами, и стрелка, указывающая прямо на ее порог.

— Помилуй нас, Господи, — прошептала она и оперлась на руку Берты, словно готовясь встретить грядущие несчастья.

Джин Макгиннис, недавно вышедшая на пенсию учительница младших классов и ближайшая соседка Сары, размахивала гантелями и подпрыгивала на крыльце, готовясь к пробежке.

— Ты готова? — спросила она. Джин, энергичная и неизменно жизнерадостная пышка, должно быть, отлично ладила со своими семилетними учениками. С недавних пор совместные ежевечерние прогулки с ней стали для Сары самым приятным событием за день, хотя непрерывная болтовня Джин иногда и начинала действовать ей на нервы. — Чудесный сегодня ветерок.

— Подождешь несколько минут? — попросила Сара. — Муж опять засел в кабинете.

К середине лета они обе уже успели привыкнуть к постоянным задержкам из-за Ричарда, который почему-то вдруг превратился в трудоголика, хотя раньше при каждом удобном случае распространялся о священном значении досуга в нашей ориентированной на деньги и быстрый успех культуре. Тем не менее Джин продолжала появляться на Сарином пороге ровно в семь. Ее муж Тим, тоже бывший школьный учитель, был одним из тех эсхатологов-любителей, которые не пропускают ни одного выпуска новостей и с каждым новым словом ведущих все глубже убеждаются в неминуемом и скором конце света. К тому моменту, когда он с мазохистским удовольствием начинал вещать о том, что «страна летит к черту, и мы вместе с ней». Джин предпочитала убраться из дома.

Сейчас, оставив на крыльце свои килограммовые гантели, она прошла в гостиную и громко пропела:

— Але-е! А есть в этом доме хорошенькая маленькая девочка?

— Сегодня это не девочка, а кошмар, — предупредила ее Сара. — Я днем так и не смогла уложить ее поспать.

— Боже мой! — Джин с таким сочувствием покачала головой, будто услышала, что Люси срочно требуется пересадка почки. — Бедняжка!

— Это я бедняжка, — поправила ее Сара. — Потому что страдаю именно я. А она мила и безмятежна, как тот герой Достоевского.

Но девочка, просунувшая в этот момент голову в дверь, походила скорее на творение Рафаэля, чем на мрачного русского эпилептика. При виде гостьи ее личико расцвело счастливой улыбкой. Она бегом пересекла гостиную и обняла Джин так, словно они были влюбленными, встретившимися в аэропорту. Джин потрепала девочку по волосам, а потом опустилась на одно колено и внимательно вгляделась в ее лицо:

— Ты не спала сегодня днем?

Люси грустно покачала головой.

— А хочешь спать?

Люси опять затрясла головой, на этот раз гораздо энергичнее. Несмотря на то что у нее по губам, будто помада у пьяницы, размазался красный виноградный сок, она в своей длинной ночной рубашке «как у Барби» казалась прелестным большеглазым эльфом. (Рубашку подарила мать Ричарда, и Сара терпеть ее не могла, а Люси, естественно, обожала сверх всякой меры.)

— У нее, наверное, открылось второе дыхание, — предположила Сара.

— Рада это слышать, — сказала Джин, — потому что, если бы ты была сонной, я не смогла бы отдать тебе подарок.

Люси замерла.

— Какой подарок?

Джин приложила руку к уху, словно к чему-то прислушиваясь.

— Слышите, кто-то лает? У вас в доме есть собака?

Люси посмотрела на мать, чтобы проверить, нет ли в доме собаки, о которой ей забыли сказать.

— Нет, насколько я знаю, — ответила Сара.

— Тогда, наверное, это раздается вот отсюда. — Джин расстегнула сумку, которую носила на талии, — большое, сложное сооружение со множеством отделений, в котором имелся даже карман для фонарика и двух бутылок с водой. Сара никак не могла понять, что заставляет приятельницу терпеть постоянные удары этой тяжелой штуки по заднице. — Бог мой! — Она извлекла из сумки маленькую пластмассовую собачку со свисающим из уха ярлычком в виде сердечка. — Ты только посмотри, кого я нашла!

— Бинни! — завопила Люси так, словно собиралась оповестить об этом всю округу.

— Его зовут Нанук, — пояснила Джин.

Она положила игрушку в ладони девочки, которая от счастья перестала дышать.

— Это лишнее, Джин, — попеняла ей Сара.

— Я все равно покупала такую же для Тейлора. — Тейлор был ее четырехлетним внуком и жил в Сиэтле. Джин виделась с ним только дважды в год, но говорила о нем каждый день, а рождественские подарки начинала покупать еще в апреле. — И я знаю, что Люси их тоже собирает.

— Спасибо, это очень мило с твоей стороны. — Сара повернулась к дочери: — Скажи Джин спасибо.

— Спасибо, Джин, — самым нежным голоском пролепетала Люси. Ее лицо светилось таким экстатическим счастьем, что Сара невольно поморщилась. Можно подумать, ребенок никогда в жизни не получал подарков.

«Какого черта он там торчит?» — в сотый раз возмущенно подумала Сара в половине восьмого. Не важно, чем он занят, но это просто нечестно. Его и так целый день не было дома, он жил нормальной, взрослой жизнью, общался с людьми, обедал с клиентами в хороших ресторанах. Неужели трудно просто выключить компьютер и наконец-то отпустить ее на эту чертову прогулку, которой она ждет весь день? Неужели трудно провести всего один час с собственной трехлетней дочерью? Она что, слишком много от него требует? Слава богу, хоть Джин никуда не торопится.

Джин уже полчаса, сидя на ковре, помогала Люси знакомить Нанука с двадцатью семью остальными Бинни. (Господи, когда только она успела их всех насобирать?) Сейчас они были заняты тем, что расставляли всех собачек в хронологическом порядке в соответствии с их «днями рождения», указанными на ярлычках. Странно, но, кажется. Джин действительно нравится возиться с девочкой. Сара заново удивлялась этому каждый раз, когда видела их вместе. Нет, конечно, Люси совершенно нормальный, милый ребенок, но все-таки ничего особенно прелестного Сара в ней не находила.

И дело даже не в самой Люси. Просто мать с дочерью проводят слишком много времени вместе и в конце концов неизбежно начинают действовать друг другу на нервы. Вот, например, сегодня Сара с Люси, как сиамские близнецы, ни на минуту не разлучались начиная с половины седьмого утра. Они три раза ели, дважды перекусывали, сменили пять подгузников, один раз сходили в супермаркет (грандиозная истерика в очереди в кассу), некоторое время совершенно безрезультатно просидели на горшке, сходили на площадку со скрипучей каруселью (которую Сара терпеть не могла, но у нее не было выбора, потому что на площадке у школы Рейнберн она стала персоной нон грата), прочитали десяток книжек про мишек Бернштейн, отвратительно банальных, с ужасными иллюстрациями (Люси их обожала и не желала слушать ничего другого), немного порисовали пальцем, приняли ванну, отказались спать, около пяти часов пережили серьезный кризис: Люси спустила в туалет целую коробку цветных карандашей, и Саре пришлось их оттуда выуживать, — вот так и прошел весь мамин день.

Какого черта он там торчит?

Полчаса после ланча, когда Люси смотрела шоу «Стив и Пес», были единственным временем, которое Сара могла потратить на себя — почитать газету, позвонить кому-нибудь из старых друзей, может быть, вспомнить йогу. Вместо этого она тупо сидела рядом с дочерью, смотрела дурацкое шоу и предавалась романтическим мечтам о Стиве — инфантильного вида ведущем, в котором Сара чувствовала родственную душу. Он был очень похож на нее: такой же неглупый, немного пассивный человек, безнадежно заблудившийся в стране детства. Он чересчур четко произносил слова и перебарщивал с мимикой, делая явно фальшивые комплименты своим зрителям («О! До чего же ты умный!»). Недавно на детской площадке сплетничали, что у Стива серьезная проблема с наркотиками, но разве можно винить его за это?

Ох, Стив, давай убежим отсюда! Забьемся в какую-нибудь дешевую гостиницу и будем пару дней ничего не делать и курить крэк.

Найдется ли на свете занятие более жалкое, чем несбыточные грезы об уикенде с парнем, который носит дурацкие детские футболки и ведет шоу на пару с анимационной собакой? Но это все-таки лучше, чем непрерывно думать о Тодде, чем Сара в основном и занималась все две недели, прошедшие с того глупого поцелуя. Мистер Футболист / Красавец / Отличник… Кого она хочет обмануть?

Джин на минуту оторвалась от собачек, которых они с Люси теперь сортировали по цвету:

— Я видела сегодня фургон Службы доставки. Тебе привезли купальники?

— Да, наконец-то, — кивнула Сара.

— Ну и как? — с живейшим интересом спросила Джин. — Удачно?

— У меня даже не было свободной минуты, чтобы их примерить.

— Так примерь сейчас. Мне тоже хочется посмотреть.

— Не стоит, — поморщилась Сара.

— Да брось ты! Примерь. Я уж давно перешла в лигу купальников с юбочками, и мне приятно будет взглянуть, как выглядят настоящие бикини.

Поняв, что отделаться от нее не удастся, Сара со вздохом взяла коробку и отправилась в ванную, ругая себя за то, что когда-то вообще заговорила с Джин о проблеме купальника. Но тогда она была не в состоянии удержаться. Две недели назад Сара не могла думать ни о чем, кроме Тодда, и разговор о купальниках позволял максимально приблизиться к запретной теме, не упоминая при этом ни его имени, ни причины, по которой ей вдруг так срочно понадобилось посетить городской бассейн.

Единственное, что ее тогда удержало, — это старенький «Спидо», который казался вполне приличным и даже отчасти гламурным, пока утром после поцелуя она не примерила его перед зеркалом и не увидела, как он безнадежно уродлив. После того, что случилось между ними накануне, Саре казалось просто немыслимым предстать перед Тоддом в выцветшем старом купальнике, из-под которого снизу неприлично вылезали наружу темные завитки (завитки, разумеется, не являлись частью купальника, но от этого было не легче). Она уже было собралась отправиться к бассейну в обычной уличной одежде или надеть поверх «Спидо» какую-нибудь большую футболку, но потом отказалась от этой мысли, потому что полумеры здесь не годились. По придуманному Сарой сценарию она должна была появиться у бассейна в потрясающем купальнике, который сидел бы на ней как перчатка.

Поэтому на следующее утро, взяв с собой Люси, она отправилась за покупками. Девочка ненавидела магазины, и Сара не столько выбирала купальник, сколько старалась не выпускать ее из поля зрения. Потом, отобрав наконец несколько моделей, она с трудом затащила дочку в кабинку и примерила их поверх чересчур больших хлопковых трусиков, которые торчали снизу и портили всю картину, которая и так не особенно радовала глаз. Первый купальник прекрасно сидел на талии и бедрах, но сверху был размера на три велик. Во втором хорошо смотрелась грудь, но сзади он висел как мешок. Саре больше всего понравился третий — черный сплошной купальник, сильно открытый спереди и с овальными прорезями на боковых швах, — но когда она вышла из кабинки к большому зеркалу и поинтересовалась мнением продавщицы, та пару минут молча разглядывала ее, а потом отрицательно покачала головой:

— Я бы на вашем месте не стала.

Расстроенная Сара вернулась в кабинку и обнаружила, что Люси исчезла. Стараясь не поддаваться панике, она несколько раз громко позвала дочь. Ответа не последовало, и Сара начала лихорадочно проверять все кабинки, распахивая двери или заглядывая снизу в те, которые были заперты, и встречаясь с недоумевающими взглядами более или менее раздетых женщин.

— Вы не видели маленькой девочки с забинтованным коленом? — спрашивала она у всех подряд.

Потом Сара вдруг вспомнила листовку — «Среди нас появился извращенец!» — и запаниковала уже окончательно. Так и не сняв купальника с болтающейся на бедре этикеткой, она бросилась в торговый зал и начала бегать между вешалками с криками «Люси, где ты?». Замечая изумленные взгляды других покупателей, Сара хваталась за голову и причитала: «Я потеряла свою маленькую дочку!» Она уже видела, как Рональд Джеймс Макгорви гладит девочку по головке и предлагает угостить ее мороженым. Перед мороженым Люси не сможет устоять.

— Люси, где ты?

В зале электроники Сару догнал молодой темнокожий охранник, твердо взял ее за плечо и предложил успокоиться. Он сообщил, что девочка в безопасности и ждет маму около кассы.

— Мы присмотрим за ней, — пообещал он, — а вы возвращайтесь в кабинку и переоденьтесь.

Вечером, рассказывая эту историю Джин, Сара даже не упомянула о том, что Люси потерялась. Она просто пожаловалась на то, как непросто купить купальник вообще, а уж тем более в компании с трехлетним ребенком.

— А мне очень нужен новый! — заявила она со страстью, удавившей даже ее саму. — Старый уже никуда не годится.

— А почему бы тебе не заказать несколько моделей по каталогу? — предложила Джин. — Моя невестка всегда так делает. Спокойно примеришь их дома, пока Люси спит, а те, что не подошли, отправишь обратно. Это гораздо удобнее, чем ходить по магазинам.

Сара, которая всю жизнь носила довольно закрытые однотонные купальники, была поражена обилием фасонов и расцветок, представленных в каталоге. Похоже, бикини опять вошли в моду, причем на их тему появилось множество самых разнообразных вариаций: лифчики с лямками, лифчики без лямок, лифчики с косточками плюс несколько вариантов нижней части, в основном различающихся степенью открытости ягодиц. Она с удовольствием углубилась в выбор, радуясь, что ей не мешает больше ни ограниченный ассортимент магазина, ни критические взгляды других покупательниц и продавщиц, которые никогда не упускают возможности высокомерно поднять бровь, стоит тебе заглядеться на какую-нибудь вещь, не соответствующую, по их мнению, твоему возрасту или фигуре.

По каталогу Сара заказала модели гораздо смелее и сексуальнее тех, которые она осмелилась бы примерить в магазине (да и вообще надеть на публике). Она выбирала купальник, думая о Тодде, и только о Тодде. Он в одних плавках сидел на зеленой лужайке у городского бассейна — почему-то в тот момент там не было никого, кроме них двоих, — и с восторгом смотрел, как Сара, словно Афродита, выходит из воды в черном лифчике на косточках и крошечных трусиках, размер «т» или даже «s». Делая заказ по телефону, она испытывала непривычное радостное возбуждение, и ее голос слегка дрожал, когда она диктовала номер кредитной карточки.

Но оказалось, что купальники могут быть доставлены только через шесть рабочих дней (Сара не догадалась заказать срочную доставку), и к тому времени от ее восторженного состояния уже ничего не осталось. Чем больше дней отделяло ее от того поцелуя, тем меньше она понимала, как такое могло случиться. Что с ней произошло? Как могла она позволить незнакомцу целовать себя на глазах у людей и — самое главное! — у собственной дочери? Люси, к счастью, не обратила на происшествие никакого внимания, во всяком случае никогда не поминала его, но все равно иногда Сара даже сочувствовала Мэри-Энн, Терезе и Шерил. Естественно, они не пожелали разговаривать с ней после того, что случилось. Как должны были они объяснить все это своим собственным детям?

И с какой стати она решила, что такой мужчина, как Тодд, захочет любоваться на ее бикини, даже если у нее хватит духу появиться в нем на городском пляже? Сара ясно представила, как он презрительно морщится, обнаружив ее маленькую грудь и отвратительный валик жира вокруг пупка. Что, если он обойдется с ней так же, как Артур Малони? Что Сара станет делать тогда?

Артур Малони был тощим прыщавым ботаником, который играл в школьном театре и имел дурацкую привычку громко хохотать над собственными шутками. Но однажды осенью, в самом начале девятого класса, Сара увидела его в «Смерти коммивояжера» — для шестнадцатилетнего подростка он на удивление убедительно изображал Вилли Ломана — и решила, что он непременно должен стать ее парнем. Призвав на помощь весь свой небольшой опыт и вспомнив теорию, она начала довольно неумело кокетничать с Артуром: томно смотрела на него на уроках английского — единственных, где они встречались, — и наизусть выучила его расписание, чтобы «случайно» сталкиваться с ним несколько раз на дню. В тех редких случаях, когда ей удавалось поговорить с ним, Сара не забывала похвалить его манеру одеваться или вспомнить о каком-нибудь его удачном высказывании. Несколько раз она спрашивала его о планах на выходные или о фильме, который как раз шел в кинотеатре, но все ее намеки отскакивали от Артура, словно он был покрыт защитной броней.

После нескольких месяцев подобных мелких, но болезненных для самолюбия уколов удача наконец-то улыбнулась Саре на весеннем благотворительном балу в пользу страдающих мышечной дистрофией. Бал было решено устроить в стиле пятидесятых, и Сара явилась на него в плиссированной юбке, пушистой кофточке и старомодных двухцветных туфлях. Артур тоже пришел и весь вечер без особого успеха пытался ухаживать за Бет Д’Аттарио — десятиклассницей с большой грудью и громким смехом, которым она извещала весь свет о том, как ей весело. Когда Бет, наплевав на Артура, удалилась с бала с футболистом, Сара почувствовала, что пришел ее час. Она поспешила к Артуру, который, стоя у выхода, сердито натягивал джинсовую куртку, и предложила вместе идти домой. Он согласился, даже не пытаясь притвориться, что предложение его обрадовало.

Правда, по дороге домой он немного развеселился, возможно, потому, что Сара не переставая восхищалась его талантом и рассуждала о том, каким великим актером он станет и как город будет гордиться и отмечать его первого «Оскара». Наконец решив, что лед растоплен, Сара решилась задать вопрос, который мучил ее весь вечер:

— Почему я тебе не нравлюсь?

— Ты мне нравишься, — без энтузиазма возразил он.

— Не ври. Может, ты и считаешь, что я ничего, но я не нравлюсь тебе так, как нравится Бет.

— Бет мне нисколько не нравится, — сердито возразил он. С гладко зачесанными назад волосами Артур еще больше, чем обычно, был похож на хорька, но по крайней мере прыщей в темноте не было видно. — Она просто дура.

— Но ты проговорил с ней весь вечер. А мне ни слова не сказал.

— Я даже не знал, что ты там была.

— Вот видишь? Если бы я тебе нравилась, ты бы знал, что я весь вечер за тобой наблюдаю. Я не танцевала и вообще ничего не делала. Я только ждала, чтобы ты на меня посмотрел.

Артур, казалось, был поражен этим заявлением.

— Прости, — сказал он и обнял ее прямо посреди Саммер-стрит (хоть та и была совершенно пустой в это время). От счастья Сара едва не расплакалась. — Я исправлюсь, — пообещал он.

Он стал исправляться на холодной металлической скамейке в скверике у вокзала, который закрывался на ночь. Их первый настоящий поцелуй — дыхание Артура пахло капустой брокколи, которую он ел за обедом, — стал одним из самых сильных интимных потрясений в жизни Сары. «Боже мой… Боже мой! — думала она. — У меня во рту язык Артура Малони… И мне это, кажется, нравится!» Смесь отвращения и восторга была такой ошеломляющей, что она даже не пробовала возражать, когда его ледяная рука скользнула к ней под кофточку и стиснула правую грудь немного грубее, чем Саре хотелось бы.

— Извини, — прошептала она.

— За что?

— Они такие маленькие. У Бет гораздо больше.

— Может, ты уже заткнешься насчет Бет?

Когда Артуру надоело исследовать ее грудь, он попытался залезть под юбку, но Сара остановила его не потому, что не хотела — она сама еще толком не понимала, чего хочет, — а потому, что решила, что все не должно происходить так быстро.

— Извини, — повторила она.

— Ничего, — вздохнул Артур. — Я, наверное, пойду. Надо выспаться перед годовым тестом.

— Господи! А я и забыла про него.

— Это же самый главный экзамен в нашей жизни, — удивился Артур. — Как ты могла забыть?

— Ты заставил меня забыть, — прошептала Сара.

Судя по лицу Артура, он считал, что заставить человека забыть о годовом экзамене — довольно сомнительная честь. Тем не менее он проводил Сару до дома и всю дорогу держал ее за руку, а на прощанье, стоя на краю их газона, поцеловал.

Разумеется, всю ночь она не спала, а утром не могла даже смотреть на завтрак. По дороге в школу она почти не слушала отца, который в тысячный раз объяснял ей, как надо сдавать тест — сначала ответить на самые простые вопросы, потом вычеркнуть все очевидно неправильные ответы и ни в коем случае не оставлять ни одного пропуска, — и больше всего хотела высунуть голову в окно машины и прокричать на весь сонный город имя своего парня.

Перед входом в школу уже стояли десятки ее одноклассников, но Сара сразу же нашла глазами Артура — так сильна была невидимая связь между ними. Он стоял почти у самых дверей и очень серьезно разговаривал о чем-то со своим лучшим другом Маттом. «Он рассказывает ему обо мне», — гордо подумала Сара и подошла к ним уверенно, зная, что теперь имеет на это полное право.

— Мрачный, — сказал Матт.

— Печальный, — ответил Артур. — Траурный. Меланхоличный.

В этот момент Сара положила руку ему на плечо.

— Я так счастлива, — объявила она, — что все время улыбаюсь и ничего не могу с этим поделать!

Артур оглянулся и несколько секунд смотрел на нее, будто пытался вспомнить ее имя. Этим утром он, наверное, впервые побрился, и теперь на щеках были кровавые следы.

— Давай обсудим это попозже, — предложил он. — Я сейчас занят.

Он повернулся к ней спиной — сегодня на нем была та же джинсовая куртка, что и вчера вечером, — и Сара с безжалостной ясностью поняла, что у нее по-прежнему нет парня.

Двери открылись, и она вместе со всем стадом зашла в школу, и прошла в зал, и села за стол, и даже начала жестким карандашом заполнять экзаменационные листы, но думала при этом только об одном: почему у нее ничего не получилось? Потому что она некрасивая? Или плохо целуется? Или надо было разрешить ему потрогать там? Или все это, вместе взятое?

Как ни странно, закончилось все не так уж плохо. Она хорошо, гораздо лучше, чем ожидала, сдала экзамен. А Бет разбила Артуру сердце, и залечивать его он приполз к Саре, и все лето перед последним школьным годом они встречались, а потом, незадолго до начала занятий в сентябре, Сара с мстительным удовольствием бросила его.

Все это было очень странно. Артур Малони не сыграл какой-либо заметной роли в жизни Сары: так, всего лишь нотабене на полях ее романтической биографии, ничем не примечательный подросток, который однажды вечером поцеловал ее, а на следующее утро пожалел об этом. Она почти не вспоминала о нем, после того как закончила школу. Так почему же сейчас, недоумевала Сара, все эти странные дни, предшествующие доставке купальников, она думает о нем практически непрерывно?

Купальник в цветочек, верхняя часть которого представляла собой что-то вроде узкой полоски ткани, завязанной вокруг груди, она заказала напрасно. Во-первых, он и не собирался «зрительно увеличивать грудь», как было обещано в каталоге, а, наоборот, делал ее абсолютно плоской и практически невидимой. А во-вторых, Сара никогда не носила одежду с цветочным рисунком, чувствуя себя в ней идиоткой, радостно сообщающей всем окружающим: «Смотрите! Я вся в цветочек!»

Черный лифчик на косточках сидел немного получше и был не таким дурацким, но, очевидно, Сара ошиблась с размером. Косточки немилосердно врезались в грудь, заставляя вспомнить о былых корсетах на китовом усе. Даже странно, что такой откровенно невикторианский предмет одежды ассоциируется у нее с кринолинами и турнюрами.

Топ в виде короткой маечки Саре понравился: он был скромным и одновременно игривым, и живот открывался в нем довольно соблазнительно, но, к сожалению, она не угадала с цветом. В каталоге его почему-то окрестили «рдеющий закат», но на деле он оказался примитивно розовым. А розовый Сара презирала.

«Господи, я будто чем-то больна, — с отвращением подумала она. — Не могу носить цветочки, не могу носить розового». Словно у нее в голове живет какой-то трусливый скептик, который подбивает ее всегда и всему говорить «нет». Всю ее жизнь он прятался там, мешая ей идти вперед, рисковать, испытывать удачу, меняться.

Еще в аспирантуре Сара написала статью, в которой раскритиковала Камиллу Палью за ее «ложно понимаемый феминизм». Та превозносила отдельных выдающихся личностей, наделенных недюжинной сексуальной властью, вместо того чтобы сосредоточиться на судьбе обычных женщин, страдающих под бременем патриархального ига. Особенно Сару раздражали неумеренные восторги Пальи по поводу Мадонны. Чему может эта богатая, знаменитая, красивая и самоуверенная эгоцентристка научить множество несчастных, забитых секретарш, официанток, проституток и домохозяек?

Но в последнее время Сара начала подозревать, что, пожалуй, кое-чему им — или, по крайней мере, ей самой — стоит поучиться. Мадонна никогда не сказала бы: «Нет, я ни за что не стану надевать этот вызывающий лифчик в виде двух пирамид! Нет, я ни в коем случае не стану позировать обнаженной!» Мадонна всегда и всему говорит «да». Ковбойская шляпа? Разумеется! Секс с Иисусом? А почему бы и нет? Материнство? Отлично, это круто! Когда старая роль надоедает, она просто начинает играть новую. Это особая, восхитительная форма свободы, решила Сара, доступная, разумеется, далеко не всем, а только тем редким счастливицам, у которых хватает мужества претворять ее в жизнь. Но поскольку общего освобождения всех женщин от патриархального гнета в ближайшее время, очевидно, не предвидится, каждая должна позаботиться о себе сама.

Сара примерила четвертый купальник — бикини карамельно-красного цвета. Лифчик был крошечным и очень простым — «минималистским», как утверждалось в каталоге, — но ее грудь на удивление хорошо смотрелась в двух небольших треугольниках ткани. «Мальчиковые» трусики, которые должны были, как обещалось там же, «прекрасно скрывать все недостатки», как ни странно, делали фигуру непривычно женственной, выгодно подчеркивая изгибы ягодиц и бедер. Саре пришлось признать, что в этом купальнике она выглядит совсем неплохо. Наверное, даже лучше, чем просто «неплохо» для рожавшей женщины почти тридцати лет.

Надо почаще носить красное, подумала Сара, с удовольствием разглядывая себя в большом зеркале, висящем на стене ванной.

Когда она вышла в гостиную и приняла эффектную позу модели: одна рука упирается в бедро, другая сладострастно закинута за голову, Люси подозрительно уставилась на мать, а у Джин просто открылся рот.

— Ух ты! — выдохнула она. — Правда, мама у нас очень сексуальная?

Люси несколько секунд задумчиво помолчала, а потом кивнула, но как-то не совсем уверенно, словно сомневаясь, что правильно поняла вопрос.

Джин резко выдохнула и подняла гантели над головой.

— Забавно, что ты упомянула Достоевского, — сказала она. — Мы в нашем читательском кружке как раз читаем «Преступление и наказание».

— «Преступление и наказание»? — удивилась Сара, стараясь не терять темпа. — А это не слишком сложно для читательского кружка?

— Только не для нас. — Теперь Джин сгибала и разгибала руки с гантелями на уровне груди. — Мы читаем только классику. В прошлом месяце разбирали «Сестру Кэрри».

— Молодцы, — одобрила Сара. — В прошлом году одна знакомая с детской площадки уговорила меня вступить в их читательский кружок, но они там читали только романы из списка Опры.

— Мы же все бывшие учительницы, — сообщила Джин так, будто это объясняло разницу.

— Я всего один раз сходила на их собрание, и там выяснилось, что половина женщин даже не прочитала книжку. Им хотелось просто посидеть спокойно и поболтать о своих детях. Понимаешь, я ведь училась в аспирантуре. Какой смысл называться читательским кружком, если вы не хотите разговаривать о книгах?

— Нет, у нас бывают очень интересные дискуссии. Присоединяйся к нам в следующем месяце. Будем читать «Госпожу Бовари». Будешь моей младшей сестренкой.

— Младшей сестренкой?

— Да. Мы стараемся привлечь в наш кружок молодых женщин и называем их своими младшими сестренками. — Она махнула рукой, словно все это было несущественно. — Я была бы очень рада, если бы ты пришла.

— Я подумаю, — пообещала Сара, мысленно поморщившись. Меньше всего ей хотелось проводить вечера, обсуждая творение Флобера с кучкой пенсионерок. — Просто, я думаю, у меня немного другой подход к литературе, чем у вас.

— Так это и хорошо, — возразила Джин. — Нам будет полезно услышать свежее мнение.

Всю оставшуюся часть их обычной пятикилометровой прогулки Джин, не прекращая махать гантелями, рассказывала Саре о своем читательском кружке. Она с ненужными подробностями говорила о семейном положении, образовании и биографии всех его членов, не забывая упомянуть об их личных достоинствах и приятных особенностях. Бриджит говорит на трех языках и очень много путешествует. Эллис, привлекательная, но очень требовательная, пытается найти счастье уже с третьим мужем. Сын Регины — он всегда был многообещающим мальчиком — недавно стал финансовым директором большой компании. Жозефина забавная и умная, но, к сожалению, память у нее уже не та. Лорель приходит на собрания кружка только летом и осенью, а остальную часть года проводит в Боке, потому что ее муж помешался на гольфе.

— Я хотела, чтобы Тим тоже занялся гольфом, — пожаловалась она, когда они уже свернули на свою улицу, — но он ни за что не хочет. Он, видите ли, чересчур занят, потому что торчит весь день перед телевизором и беспокоится. Сейчас трудно поверить, что двадцать лет назад он действительно был умным и привлекательным мужчиной.

Если Джин начинала говорить о муже, это означало, что остановится она нескоро. Очень часто их прогулки заканчивались тем, что Сара приглашала приятельницу к себе, чтобы выпить стакан холодной воды, а потом целый час, чувствуя себя психоаналитиком, выслушивала ее жалобы на мужа, которому никак не удавалось адаптироваться к своему новому пенсионному положению. Однако сегодня Сару ожидало непредвиденное спасение: когда они подошли к дому, то обнаружили, что на ступеньках сидит, очевидно поджидая ее, Тереза с детской площадки.

— Извини, — повернулась она к Джин, — похоже, у меня гости.

Сара не встречалась ни с одной из приятельниц с площадки с того самого дня, когда она поцеловалась с Тоддом. На следующее после поцелуя утро и еще два утра подряд она приходила к школе Рейнберн, но не заставала там ни одного из завсегдатаев, а столик для пикников стоял пустой и, казалось, смотрел на нее с укором. Ее явно не желали здесь видеть и совершенно недвусмысленно давали это понять.

Саре было наплевать на Мэри-Энн и Шерил, без них она чувствовала себя только лучше, но ее огорчало отсутствие Терезы, с которой, как ей казалось, у нее установилась какая-то особая связь. Она даже хотела позвонить ей и попытаться что-нибудь объяснить. И вот Тереза пришла сама, словно объявляя о прощении всех Сариных грехов. Чувствуя, как лицо непроизвольно расплывается в улыбке, Сара поспешила к крыльцу.

— Вы только посмотрите, кто пришел, — пропела она.

— Надеюсь, ты не против? Твой муж сказал, что ты вот-вот должна вернуться.

— Очень рада тебя видеть. Выпьешь чаю или еще чего-нибудь?

Тереза покачала головой:

— Я на минутку. Хотела только тебя предупредить. Помнишь того извращенца? Он теперь все время катается мимо площадки на велосипеде и наблюдает за детьми.

— Боже мой! — ахнула Сара. — А полиция знает?

— Они ничего не могут сделать. Он не нарушает никакого закона. — Тереза горько засмеялась. — Наверное, ждут, когда он кого-нибудь убьет. Я подумала, что тебе лучше об этом знать. Нам всем надо быть очень осторожными.

— Спасибо. Это очень мило с твоей стороны. Ты точно не хочешь чаю? — неуверенно спросила Сара.

— Нет-нет, спасибо.

— Может, все-таки зайдешь хоть на минутку?

Тереза поднялась:

— Извини, Сара, но лучше не надо.

— Я не собиралась его целовать! — в отчаянии выпалила Сара. — Я сама не понимаю, как это случилось!

Тереза пожала плечами, словно не желая вспоминать о той старой истории.

— Я пойду. — Она ласково потрепала Сару по плечу. — Майк, наверное, уже беспокоится.

Она злила, а Сара еще немного посидела на крыльце, наблюдая за светлячками, поднимающимися из травы, и чувствуя себя полной дурой. А она-то решила, что Тереза пришла, чтобы извиниться или вместе с Сарой посмеяться над ханжеством Мэри-Энн. Она надеялась, что они помирятся, выпьют чая и опять станут друзьями. А на самом деле Тереза всего лишь хотела предупредить ее об извращенце на велосипеде.

Сара пожалела, что у нее нет сигареты: ей хотелось посидеть на крыльце подольше. Она еще не была готова зайти в дом, увидеть Ричарда и простить его за то, что полтора часа назад, спустившись наконец из своего кабинета с выбившейся из брюк рубашкой и остекленевшим от компьютера взглядом, он даже не извинился, а просто сообщил ей, что она может отправляться на пробежку. Ричард смотрел прямо на нее, но, казалось, не видел свою жену, стоящую в двух метрах от него в потрясающем красном купальнике.

Листовки, разбрасываемые Ларри, сделали свое дело. Уже через несколько недель о присутствии Рональда Джеймса Макгорви стало известно всем жителям Веллингтона, и они не желали скрывать своего беспокойства. В местной прессе и даже в газетах штата появилось несколько возмущенных статей, а в «Новостях своими глазами» показали короткий сюжет о «массовых протестах населения обычно тихого пригорода против соседства с лицом, осужденным за сексуальное преступление».

Чем больше из этих статей и репортажей Тодд узнавал о Макгорви, тем сильнее сочувствовал кампании, развязанной Ларри. Макгорви трижды привлекался к ответственности за «непристойную демонстрацию гениталий заведомо несовершеннолетним» и один раз за «публичные развратные действия» (последнее обвинение по каким-то причинам было в конце концов снято). Но самой пугающей оказалась история, за которую Макгорви в итоге не был даже арестован.

Девятилетняя Холли Колаптино из Грин-Вэлли бесследно исчезла, когда весенним днем 1995 года возвращалась из школы домой. О том, как это произошло, оставалось только догадываться. Никто не видел ни как девочка с кем-нибудь разговаривает, ни как садится в машину. Ее тело так и не было найдено. Она, как сформулировали журналисты, «просто испарилась».

После беседы с матерью девочки главным подозреваемым стад уборщик школы, где она училась, Рональд Джеймс Макгорви. Женщина сообщила в полиции, что ее дочь несколько раз жаловалась на то, что Макгорви «гадко смотрит» на нее. Еще девочка утверждала, что несколько раз он заходил вслед за ней в женский туалет якобы для того, чтобы протереть пол или повесить новый рулон туалетной бумаги. Миссис Колаптино немедленно известила об этом директора школы, который заверил ее, что Макгорви сделано строгое предупреждение.

После первого же допроса выяснилось, что у Макгорви нет никакого алиби на день происшествия. Он проживал один и не пошел в тот день на работу, сказавшись больным. По его собственному утверждению он целый день проспал у себя в квартире, но никаких свидетельских показаний, подтверждающих это, полиции получить не удалось. На следующее после преступления утро Макгорви явился на работу вовремя.

Сам он категорически отрицал свое причастие к исчезновению Холли. Макгорви охотно сотрудничал с полицией, а позже и с ФБР, не настаивал на присутствии на допросах адвоката и даже согласился пройти проверку на детекторе лжи, результаты которой были признаны в полицейском отчете «неоднозначными». В итоге обвинение ему так и не было предъявлено: «Нет тела — значит, нет преступления», — заявило следствие, и еще одно дело об «ушедшем из дома и не вернувшемся» было сдано в архив. Постепенно пресса забыла об этой истории.

Но жители Грин-Вэлли продолжали считать Макгорви виновным в исчезновении девочки и изо всех сил старались сделать его жизнь в городе как можно более неприятной. Подробностей о примененной ими тактике журналистам выяснить не удалось. Бывшие соседи предполагаемого убийцы предпочитали отделываться общими фразами.

«Это не было какой-то серьезной акцией, — объяснял один из них. — Просто мы старались дать ему понять, что его присутствие здесь нежелательно».

«Разные люди звонили ему по телефону и говорили все, что они о нем думают», — вспоминала женщина.

«Не думаю, что ему кто-нибудь откровенно угрожал, — сообщил репортеру шеф местной полиции. — Во всяком случае, мне об этом ничего не известно».

Как бы то ни было, через полгода после исчезновения Холли Макгорви уволился из школы, переехал в Веллингтон и поселился в доме своей матери. Еще два года спустя он был арестован за случай с девочкой-скаутом и приговорен к трем годам тюрьмы. И вот теперь вернулся.

Под влиянием всей этой газетной шумихи и нескрываемого недовольства жителей мэр Веллингтона решил созвать городское собрание. На него явилось гораздо больше народу, чем ожидал Тодд. Все улицы, ведущие к школе, в этот теплый летний вечер были запружены родителями, будто школьниками в сентябрьское утро.

Ларри категорически потребовал, чтобы на собрание Тодд явился в спортивных трусах и майке с надписью «Стражи» — на этот вечер у них была назначена тренировка, — поэтому тот не удивился, когда у входа в школу увидел всех своих товарищей по команде, одетых точно так же. Немного странным было другое: Ларри заставил их всех войти в зал стройной цепочкой и выстроил вдоль оркестровой ямы лицом к залу, как агентов Секретной службы, охраняющих президента. Еще он велел им скрестить на груди руки и не улыбаться ни при каких условиях, даже если один из выступающих скажет что-нибудь смешное, что, впрочем, казалось маловероятным.

Тодд стоял ближе к правому краю, между Тони Корренти и Девэйном Роджерсом, которые застыли, широко расставив ноги и выражая лицом одновременно непоколебимую уверенность в себе и готовность действовать. Тодд попытался скопировать их позу и взгляд, но это оказалось не так-то просто, и в результате он только почувствовал себя мальчишкой-самозванцем, пытающимся подражать взрослым.

За последнюю пару недель членство Тодда в команде «Стражей» стало свершившимся и признанным всеми фактом, и все-таки он постоянно чувствовал, что еще не заслужил полного доверия своих товарищей. Он участвовал еще в двух изнурительных тренировках, начинающихся с продолжительной и энергичной разминки и заканчивающихся рядом яростных розыгрышей между линиями нападения и обороны. После завершения тренировок, однако, никто, кроме Ларри, не хлопал Тодда по плечу и не приглашал его выпить пива. В лучшем случае он удостаивался вежливого кивка или сдержанного взмаха рукой вместо приветствия. Все объяснялось просто: они были копами, а он — нет.

Тодд наклонился к уху Девэйна, которого числил своим потенциальным союзником.

— Зачем мы здесь стоим? — шепотом спросил он.

Тот пожал плечами, будто его это нисколько не интересовало:

— Надо же где-то стоять.

Зал был набит битком. Тодд заметил много знакомых лиц: с этими людьми он встречался на разных детских площадках, куда они с Эроном заходили за последние полтора года. Похоже, все присутствующие считали своим гражданским и родительским долгом выразить вслух порицание негодяям, совершающим сексуальные преступления, и потребовать у городских властей отчета о мерах, которые те предпринимают для защиты детей и нравственных устоев.

— Может, нам пора повесить новый дорожный знак? — под одобрительные аплодисменты вопрошал сердитый мужчина. — «Веллингтон. В нашем городе рады извращенцам!»

Официальные лица, сидящие за столом на сцене, — мэр, начальник полиции и школьный психолог — терпеливо выслушивали всех и на разные лады повторяли один и тот же совет: мы сможем защитить наших детей, только если будем точно знать, где и с кем они находятся каждую минуту. Не посылайте ребенка без сопровождения в магазин и даже в гости к приятелю, живущему в соседнем доме. Но принимайте все эти меры предосторожности спокойно, стараясь не сеять паники. Детство должно быть временем радости и невинности, а не страха. Полиция со своей стороны будет держать под постоянным наблюдением парки и детские площадки и не спускать глаз с Макгорви.

Уже через полчаса Тодд перестал прислушиваться и начал думать о Кэти и ее подозрительно спокойной реакции на его сегодняшнее признание: решив, что пришло время сказать жене правду, он объявил, что после собрания идет на тренировку.

— Тренировку? — переспросила она. — О чем ты?

— «Стражи». — Он продемонстрировал ей футболку, которую утром занес Ларри. — Футбольная команда. Я их новый квотербэк. Поэтому я и возвращаюсь по четвергам так поздно.

— Ты вроде говорил, что вступил в родительский комитет.

— Так и есть. Это те же самые ребята. Наблюдательный комитет тире футбольная команда. Наверное, я тогда недостаточно ясно объяснил.

Кэти не выглядела расстроенной. Она просто кивала чуть дольше необходимого, словно какие-то ее догадки получили наконец подтверждение.

— Понимаешь, наверное, в моей жизни не хватало чего-то… физического, — попытался объяснить Тодд, отвечая на незаданный вопрос. — Я чувствовал что-то типа депрессии.

— Хорошо, — только и сказала Кэти. — Делай что хочешь.

Может, она просто устала, подумал Тодд. Всю последнюю неделю Кэти допоздна задерживалась в госпитале для ветеранов, где брала интервью у оставшихся в живых свидетелей кровавой войны в Тихом океане, и услышанные от них истории сильно влияли на ее настроение по вечерам. Какие именно истории, Тодд не знал, потому что Кэти никогда не рассказывала об этом. Последнее время она вообще практически не разговаривала с ним ни о чем, кроме Эрона. Эрона и предстоящего экзамена.

Тодд чувствовал, как с каждым днем неминуемое крушение становится все реальнее — будто на очень низкой скорости в машине без тормозов они приближаются к краю глубокой пропасти. Кэти, похоже, твердо верила в то, что жизнь станет прекрасной сразу же, как только Тодд сдаст экзамен: он получит высокооплачиваемую работу в солидной юридической фирме в большом городе; они наконец-то купят собственный дом; Кэти закончит свой фильм и какое-то время посидит дома с Эроном; а где-нибудь через год они смогут подумать и о втором ребенке.

Это был прекрасный сценарий с единственным слабым местом — его воплощение целиком и полностью зависело от сдачи экзамена. И дело даже не в том, что Тодд не мог его сдать. Закончил же он, в конце концов, юридический факультет. Дело в том, что в последнее время ему почему-то никак не удавалось сосредоточиться.

«Может, мне лучше стать полицейским?» — подумал он, искоса взглянув на стоящего рядом Девэйна. Что-то осязаемое, настоящее и веселое было в том, чтобы преследовать преступника, а потом настигнуть и надеть на него наручники прямо посреди улицы, полной спешащих куда-то людей. Или пожарным? Это еще круче. Тодд с удовольствием представил себе взрыв адреналина, который наверняка ощутит, врываясь в горящее здание или спускаясь по узкой железной лестнице со спасенным ребенком на руках. Почему он не подумал об этом несколько лет назад? Почему перспектива каждое утро надевать костюм и потом целый день рыться в архивах, изучая авторское право или изыскивая лазейки в налоговом законодательстве, казалась ему такой привлекательной? Разве это жизнь для взрослого мужчины?

Потом он подумал о Саре, правда мельком — просто отметил ее отсутствие, когда увидел троицу с детской площадки, боевым треугольником двигающуюся по центральному проходу: впереди главная стерва, затянутая в лайкру, а следом за ней на почтительном расстоянии — две приспешницы.

С удивительного происшествия у качелей прошел почти месяц, и оно больше не являлось центром вселенной Тодда. Он все еще искал Сару глазами у бассейна или на улицах, но скорее по привычке и без особой надежды. Представляя ее, он чувствовал лишь приятный укол меланхолии, словно при воспоминании о чем-то приятном и давно прошедшем — например, об однодневном студенческом романе, который легко начался и легко закончился, без долгих расставаний и фальшивых обещаний созвониться на днях.

Наверное, поэтому он не сразу узнал Сару, когда где-то в середине собрания она заглянула в открытую дверь. Его мозг просто автоматически отметил вновь прибывшую — довольно молодую и относительно привлекательную женщину, которая неуверенно застыла в дверях, словно сомневаясь, туда ли попала. Но главное, как позже решил Тодд, он не сразу узнал Сару, потому что сейчас она была одета совсем по-другому. На детской площадке — с сумасшедшими кудряшками, торчащими во все стороны так, словно перед выходом из дома она сунула пальцы в розетку, в мешковатых штанах по щиколотку и старой футболке — Сара казалась моложе и проще. Сейчас она выглядела как взрослая женщина, собравшаяся на свидание: длинная черная юбка, белый обтягивающий топ, волосы, зачесанные назад, и, кажется — Тодду трудно было разобрать издалека, — даже губная помада.

В передних рядах еще оставалось несколько свободных мест, но Сара, либо не заметив их, либо не желая привлекать к себе внимание, вместе с несколькими другими опоздавшими осталась стоять у задней стены, прямо напротив шеренги «Стражей». Несколько секунд она смотрела на сцену, потом повернулась к своему соседу, что-то спросила у него, выслушала ответ и, кивнув, опять посмотрела вперед.

Когда их глаза встретились, ощущение было почти физическим, похожим на удар или ожог. Наверное, и Сара почувствовала что-то подобное, потому что вдруг вздрогнула и шагнула назад, точно чьи-то невидимые руки толкнули ее к стене. А потом посмотрела не него обиженно и недоуменно, будто спрашивая: «Где ты пропадал?» И Тодд вдруг почувствовал себя виноватым, сразу же забыв о том, что на самом деле пытался, но не смог отыскать ее. Он едва заметно пожал плечами, словно извиняясь неизвестно за что.

В этот момент, поднявшись с места, заговорила стерва в лайкре. Она тоже приоделась для выхода в свет в тугие черные брюки и просторную шелковую блузку. Выпрямившись так, словно проглотила аршин, стерва заговорила приторно-сладким голоском, видимо решив на время отказаться от командного тона, применяемого на детской площадке.

— Меня зовут Мэри-Энн Мозер, — сообщила она, не отрывая глаз от листочка, который держала в руке, — и я хотела бы знать, пытается ли городская администрация отыскать какие-нибудь легальные способы для выдворения Макгорви из Веллингтона. Например, доказать, что он нарушил правила застройки или содержания жилища, и конфисковать его дом? Или каким-либо образом реализовать право штата на принудительное отчуждение собственности? — Она ненадолго замолчала, и Тодд видел, что ей с трудом удается сдержать победоносную улыбку. — А если это нереально, может, нам стоит просто вывалять его в дегте и перьях и вывезти из города?

Аудитория взорвалась аплодисментами, и Мэри-Энн Мозер с выражением глубокого удовлетворения опустилась на место. Тодд презрительно закатил глаза, а затем поискал взглядом Сару, надеясь увидеть такое же выражение и на ее лице, но обнаружил только пустое место и стену, словно еще хранящую отпечаток ее тела. Он быстро посмотрел на дверь и успел заметить, как кто-то закрывает ее невидимой рукой.

Секунду поколебавшись, Тодд решил, что должен догнать Сару. Он не желает мучиться еще месяц, не имея возможности ни увидеться с ней, ни спросить, почему она смотрела на него так, словно он чем-то незаслуженно обидел ее. Тодд решил, что сумеет незаметно выскользнуть в боковую дверь, и уже сделал шаг к ней, но рука Тони Корренти немедленно схватила его за ворот футболки так же, как родители хватают неразумного малыша, пытающегося выскочить на дорогу.

— Эй, — прошептал Корренти. — Ты куда? Сейчас нельзя уходить.

Тодд хотел что-то объяснить, но, заметив выражение лица Тони, предпочел промолчать. Он послушно шагнул обратно в шеренгу, скрестил на груди руки и придал лицу уверенное выражение — так, как его учили.

Тодд почувствовал запах сразу же, как только сел в машину Ларри. Не заметить его было просто невозможно. Он быстро проверил подошвы своих кроссовок, они оказались чистыми.

— Хорошее собрание, — заявил Ларри, усаживаясь за руль. Он поднял правую руку, предлагая Тодду хлопнуть его по ладони. — Наконец-то мы заставили их шевелиться.

— Да, только немного затянулось, — гнусаво заметил Тодд, потому что изо всех сил старался не дышать носом. — Я уж думал, оно никогда не кончится.

После ухода Сары собрание продолжалось еще битый час, и, к собственному изумлению, Тодд, словно хорошо обученный солдатик, неподвижно простоял весь этот час спиной к сцене и лицом к залу Вместо того чтобы послать Корренти к черту и броситься вслед за Сарой, он без слова протеста вернулся в строй, как будто дурацкая футбольная команда значила для него больше, чем женщина, с которой он целовался и очень хотел поговорить. С каких это пор он превратился в такую овцу? Запах в салоне становился все сильнее, словно тоже издевался над Тоддом и его трусостью.

— Ничего, — жизнерадостно возразил Ларри. — Это хороший первый шаг. Главное теперь — не ослаблять давления.

Тодд опустил стекло, но особого толку от этого не было.

— Ты, конечно, извини меня, Ларри, но, по-моему, у тебя в машине чем-то пахнет.

— Это точно, — согласился Ларри.

— Я проверил подошвы. Это не я.

— Ну и не я, — заверил его Ларри. — Это мешок с собачьим дерьмом у тебя за спиной.

После тренировки по дороге домой Ларри уже привычно свернул на Блуберри-Корт. Неделю назад он люминесцентной оранжевой краской написал на дорожке, ведущей к крыльцу, УБИЙЦА ДЕТЕЙ. Еще неделей раньше встал прямо на газоне и забросал дом десятком яиц, два из которых попали прямо в большое окно. И в первом, и во втором случае Тодд оставался в машине — Ларри и не предлагал ему делать грязную работу — и с молчаливым неодобрением наблюдал за происходящим. Все это напоминало ему студенческие годы и то, как братья Декк творили в присутствии Тодда всякие пакости, не ожидая при этом ни его участия, ни одобрения. Как будто им просто нужна была аудитория, когда они прицепляли собаке на голову цветочный горшок или бросали стрелы для дартса в задницу какому-нибудь пьянчужке.

Тодду совсем не обязательно было приезжать сюда с Ларри. Он вполне мог возвращаться домой пешком или ездить на тренировки на собственной машине. Тем не менее он продолжал садиться в минивэн приятеля, становясь при этом его невольным сообщником. Иногда Тодд пытался убедить себя, что делает это ради того, чтобы в случае чего удержать своего товарища по команде от какой-нибудь действительно серьезной глупости, иногда упрекал себя в трусости, а иногда готов был признать, что, наблюдая за действиями Ларри, чувствует что-то похожее на восхищение.

— Передай мне мешок, пожалуйста, — попросил его Ларри. — Он у тебя за спиной.

Собачьи экскременты были уложены в большой пластиковый пакет, завязанный сверху узлом. Он оказался таким тяжелым, будто был доверху наполнен жидкой глиной.

— Господи, Ларри, да тут целая тонна!

— У меня приятель работает в Обществе гуманного отношения к животным. Пошарь в бардачке. Там должна быть жидкость для костров.

Ларри действовал так уверенно и спокойно, будто не совершал ничего противозаконного. Он поставил мешок на крыльцо, неторопливо облил его горючей жидкостью и аккуратно поджег спичкой. Пламя сначала взметнулось к небу, но быстро опало, и на всякий случай Ларри подлил еще немного жидкости, а потом несколько раз нажал на звонок, вернулся к машине и без видимой спешки уселся за руль. Не трогаясь с места, они сидели и ждали, пока распахнется дверь.

На крыльце, освещенном уже затухающим, но все-таки зловещим костром, появился не Макгорви, а пожилая женщина в ночной рубашке с кофейной чашкой в руке. Несколько секунд она молча стояла, глядя на огонь, а потом спокойно повернулась и закрыла за собой дверь, словно собачье дерьмо, горящее у нее на крыльце, — это неприятное, но вполне привычное явление, с которым остается только смириться.

Чувство вины уже давно перестало терзать Ричарда. Даже нервное возбуждение, состоящее из равных долей мучительной нерешительности и радостного предвкушения, уже почти оставило его. Сейчас, после того как шаг, еще недавно казавшийся таким немыслимым, был сделан, он с каким-то холодным спокойствием наблюдал за собой со стороны, словно прикидывая, возможно ли еще остановиться до того, как он совершит нечто, о чем может сильно пожалеть впоследствии.

Ответ был ему известен. Нет, он уже зашел слишком далеко и остановиться теперь не сможет. А кроме того, если жизнь чему-то и научила Ричарда — так это тому, что бороться с собственными желаниями бессмысленно. В конце концов ты все равно проигрываешь, и все попытки сопротивления — это просто потерянное время и силы. Гораздо разумнее сразу же сдаться, совершить все неизбежные ошибки и уже потом постараться заново наладить жизнь.

Забавно, что в данном случае Ричард все-таки пытался бороться. Несколько недель он промучился, вероятно, потому, что самым трудным шагом было признать реальность своих желаний. Он пытался высмеивать себя и уговаривать, снова и снова повторяя: «На самом деле ты совсем не хочешь этого. Ты просто не можешь этого хотеть. Ты совсем не похож на тех извращенцев, что заказывают по Интернету пару нестираных женских трусиков».

Он ведь, кроме всего прочего, был женатым человеком. При желании в корзине с грязным бельем можно было найти сколько угодно трусов. Беда только в том, что они совсем не возбуждали Ричарда, потому что были просто бельем, которое носила его жена. Стринги, полученные с сегодняшней почтой, — крошечный кусок белого шелка в зеленый горошек — это совсем иное дело, потому что носила их другая женщина, и в этом заключалось их главное очарование.

В данный момент трусики все еще лежали в пластиковом пакете, предназначенном для заморозки продуктов, — хозяйственная деталь, растрогавшая Ричарда, — и на маленьком белом ярлычке, где полагалось указывать название продукта и дату его заморозки, игривым женским почерком было написано: «Носились Похотливой Кэй весь день 2 июня 2001 года. Наслаждайся!!!» Кроме трусиков в пакете находился конверт с фотографией Похотливой Кэй, позирующей в этих самых трусиках, и пара страничек из дневника, касающихся ее сексуальной активности в тот день, когда она их носила. Ричард знал все это, даже не открывая пакета: перед тем как сделать заказ, он несколько месяцев состоял с Кэй в электронной переписке, и она самым подробным образом описала ему всю процедуру. Единственная деталь, о которой она забыла упомянуть, — это то непередаваемое словами предвкушение чуда, которое испытывал сейчас Ричард.

Он хорошо представлял себе, что подумали бы люди, если бы видели его сейчас, — собственно, то же самое, что подумал бы он сам, узнав, например, что Рэй с работы является трансвеститом или Тэд, живущий по соседству, любит предаваться однополой любви на ночных стоянках для дальнобойщиков. Они покачали бы головой и с насмешкой, жалостью и чувством собственного превосходства сказали бы: «Ха, Бедняга Рэй!» или «Ох, бедняга Тэд! Слава богу, я сам не такой. Впрочем, как известно, люди не властны над своими желаниями».

Ричард еще раз взглянул на монитор, на котором заранее открыл большую фотографию Похотливой Кэй — одну из его самых любимых. Обнаженная, она сидела перед собственным компьютером, на экране которого, если приглядеться, можно было различить ту же самую фотографию, и, оглядываясь через плечо, дружелюбно, как соратнику, улыбалась Ричарду, словно говоря: «Не правда ли, все это очень весело?»

Он с удовольствием отметил, что его руки почти не дрожали, когда он распечатывал пакет и, сунув в образовавшуюся щель нос, первый раз глубоко вдыхал запах.

Ричард наткнулся на сайт Похотливая-кэй.com почти два года назад совершенно случайно, проводя сетевое исследование для одного из своих клиентов. Он работал в консалтинговой фирме, занимающейся маркетингом и бренд-менеджментом (коньком Ричарда были названия компаний и продуктов), и пытался найти какой-нибудь свежий ход для использования в названии сочетания «Y2K»[3], осточертевшего всем задолго до наступления нового миллениума. Проверяя список доменов, в заголовках которых так или иначе использовались эти три символа, Ричард наткнулся на фотографию не очень молодой и не особенно красивой женщины, стоящей на пустом вечернем пляже спиной к океану. У нее было вытянутое, почти лошадиное лицо, и она вряд ли показалась бы сексуальной, если бы не задирала кокетливо край майки, обнажая явно натуральную и — как показалось тогда Ричарду — не слишком впечатляющую грудь. Розовая надпись на бледно-голубом фоне гласила: «Привет! Я Похотливая Кэй — тридцатишестилетняя замужняя бисексуалка, люблю свинг и активный образ жизни. Если хочешь побольше узнать обо мне и о том, какими путями я познаю данную мне Богом сексуальность, ЩЕЛКНИ ЗДЕСЬ».

Все это произошло в разгар рабочего дня, дверь в кабинет Ричарда была широко распахнута, и по коридору непрерывно сновали люди, но он все-таки послушно кликнул клавишей мышки. Что-то в словах Кэй — возможно, странная смесь вульгарности («похотливая»!) и банальности («активный образ жизни» и «данная Богом сексуальность») — неожиданно и сильно взволновало его. Как будто за розовыми буквами Ричард услышал голос живого, возможно, немного запутавшегося человека, обращающийся прямо к нему. Это было совсем не похоже на обычные зазывные баннеры порносайтов, с которых деловитые бизнесмены в костюмах говорят устами молодых женщин с фальшивыми сиськами: «Привет, я Аманда и очень хочу тебе отсосать!»

На страничке «Подробно обо мне» содержался целый ряд вопросов и ответов, своей краткостью напоминавших Ричарду катехизис, который ему пришлось заучивать наизусть перед конфирмацией тридцать с лишним лет назад.

Ричард успел дойти только до половины катехизиса, когда в дверь постучал Рэй, желающий узнать, что купить ему на ланч. Быстро, но стараясь не суетиться, Ричард закрыл страницу сайта, сказал Рэю, что, пожалуй, съел бы «Цезаря» с курицей, и после этого рабочий день пошел своей чередой. Несколько месяцев он не вспоминал о Кэй и не заходил на ее сайт, но семечко уже укоренилось в мозгу. Она была где-то поблизости, и Ричард знал, как найти ее.

Подобно многим мужчинам, Ричард относился к порнографии неоднозначно. Как ответственный взрослый человек он, разумеется, не одобрял ее, прекрасно понимая, что порноиндустрия бессовестно эксплуатирует молодых женщин. С другой стороны, у него внутри все еще жил сексуально озабоченный подросток, которому не всегда удавалось устоять перед искушением посмотреть на голых теток, вытворяющих черт-те что.

После развода в жизни Ричарда был период, когда он смотрел порнографическое видео практически каждый день. Возвращаясь поздно вечером в свой неуютный, темный дом, он вставлял в видеомагнитофон кассету с какими-нибудь «Грязными дебютантками — 3» так же привычно, как другие засовывают в микроволновку пакет попкорна. Ричард потратил сотни часов жизни, наблюдая за тем, как неизвестные ему люди занимаются сексом. Скоро он стал настоящим знатоком и мог бы часами рассуждать о сравнительных достоинствах Нины Хартли и Хитер Хантер, если бы встретился с человеком, желающим выслушать его мнение по этому предмету.

В какой-то момент Ричард почувствовал, что невыносимо устал от похожих один на другой актов, заученных стонов и отстойной музыки, сопровождающей действие. «Что же я делаю? — спрашивал он себя. — Неужели только для этого я появился на свет?» В порыве раскаяния и самобичевания он побросал все кассеты в пластиковый мешок, отвез его на какую-то дальнюю строительную площадку, выбросил в мусорный контейнер и после этого сразу же почувствовал себя свободным и очистившимся.

Вслед за этим бунтом против порнографии в жизни Ричарда наступил период удивительного психического и физического здоровья. Он начал ходить в спортзал, занялся йогой и опять стал читать книги. Теперь, когда его больше не отвлекали экранные образы, он снова обратил внимание на живых женщин из плоти и крови, и в частности на довольно угрюмую, но, очевидно, очень умную девушку, которая обычно принимала его заказ в «Старбакс» и, к его удивлению и радости, с первого же раза ответила согласием на предложение встретиться.

В последнее время, однако, Похотливая Кэй превратилась для Ричарда в настоящее наваждение. Он слишком много думал о ней, и дня не мог прожить без того, чтобы не заглянуть на ее сайт. Он забывал о работе и семье и допоздна засиживался перед компьютером, кропая любовные электронные послания, которые ни разу не решился отправить. Ричард словно опять стал школьником, который тайно мечтает об однокласснице, твердо зная, что ни за что не осмелится к ней подойти. Только на этот раз ему даже не приходилось фантазировать. Все его мечты уже были угаданы, снабжены заголовками и ссылками и аккуратно архивированы.

Некоторые из предпочтений Кэй казались ему странными и даже неприятными (она испытывала какое-то необъяснимое пристрастие к кухонной утвари — лопаткам, вилкам для барбекю и тому подобному), а некоторых он просто не понимал (например, она любила одеваться как маленькая девочка и играть с воздушными шариками), но разве было у Ричарда право судить ее? Кэй много путешествовала, посещала национальные парки и исторические достопримечательности вроде полей сражений Гражданской войны и обязательно фотографировалась рядом с каким-нибудь памятником, задрав юбку и демонстрируя полное отсутствие белья. У нее была огромная коллекция сексуальных игрушек, и иногда она использовала их в самых невероятных комбинациях. На сайте имелись буквально тысячи фотографий Кэй — в одиночку или с разнообразными поклонниками, и среди них целая серия снимков, посвященных так называемым «встречам в бассейне» с восемью мужчинами, составляющими Фан-клуб Похотливой Кэй. Самый молодой из них, судя по виду, только что закончил школу, а самый старый, вероятно, на денек сбежал из дома престарелых. Кэй это нисколько не беспокоило: она дружелюбно, деловито и весело оделяла вниманием каждого. Похоже, женщина вполне искренне считала, что шлюха и хороший человек — это синонимы.

Вглядываясь в лицо на фотографиях, Ричард ни минуты не сомневался в том, что Кэй — очень хороший человек. Ее добросердечие граничило с невинностью. Злых и эгоистичных людей всегда выдает улыбка. Улыбка Похотливой Кэй оставалась безмятежной и светлой даже в тот момент, когда она совершала половой акт с бутылкой из-под шампанского. Она просто делала то, что хотела, и делилась своей радостью со всем миром, не испытывая при этом ни стыда, ни чувства вины. Ричард завидовал такой душевной ясности и цельности и жалел, что сам никогда не умел достичь ничего подобного. Это спасло бы его от многих ошибок. И наверное, его лицо не становилось бы временами таким закрытым и напряженным. Будь он честнее, он умел бы улыбаться так же, как Кэй, весело, уверенно и тепло.

Но, какой бы близкой и понятной ни казалась Кэй Ричарду, он все-таки испытывал немалый дискомфорт, оттого что эта женщина всегда оставалась лишь цифровым изображением на мониторе компьютера. Он никогда не слышал ее голоса, не прикасался к ее коже, ни разу не рассмешил и не рассердил ее. Чем больше Ричард раздумывал над этой несправедливостью, тем меньше удовлетворял его ее экранный образ. Теперь ему приходилось посматривать десятки, а иногда и сотни снимков, чтобы отыскать среди них тот, который сможет достаточно возбудить его. Раньше для этого хватало первой же открытой фотографии. В какой-то момент все это стало занимать слишком много времени.

Заказывая трусики, Ричард пытался решить именно эту проблему. Он надеялся, что они станут связующим звеном между ним и настоящей Кэй с ее реальным телом и, возможно, помогут забыть о стерильной статичности фотографии. Надеялся, что, если он пару раз вдохнет их запах, все пойдет гораздо быстрее и он сможет наконец спуститься вниз к своей настоящей жизни, жене и дочери, которые ждут его с нетерпением, растущим с каждой проходящей минутой.

Первый брак Ричарда, хоть он и продлился почти двадцать лет, с самого начала являлся ошибкой и результатом взаимного непонимания. Пегги забеременела на последнем курсе колледжа — в семьдесят пятом году, через два года после того, как нашумевший процесс «Ро против Уэйда» подтвердил неотъемлемое право женщины на прерывание беременности, — и тем не менее в приступе глупой студенческой бравады они решили «выбрать тяжелый, но честный путь вместо легкого и постыдного». Вообще-то эта формулировка принадлежала Пегги; Ричард очень хотел, чтобы она сделала аборт, но так и не решился выразить это желание вслух.

Он до сих пор не мог понять причин подобной пассивности перед лицом события, так круто изменившего всю его жизнь. Он не любил Пегги и совершенно не собирался заводить детей, и все-таки женился на ней и взвалил себе на плечи бремя отцовства, ни разу даже не попытавшись протестовать. В довершение его несчастий Пегги вместо одного ребенка родила близнецов, и выбранный путь оказался еще труднее и почетнее, чем предполагала даже она сама. Их семейная жизнь была беспокойной и трудной и требовала от них массу усилий, и только к тридцати с лишним годам у Ричарда появилось свободное время для того, чтобы задуматься и понять, что вряд ли когда-нибудь он сможет простить жене и детям то, что его лучшие годы прошли попеременно то в тесной клетке пригородного семейного быта, то на корпоративных галерах. А его ровесники и бывшие товарищи в это время путешествовали автостопом по Азии, или нюхали кокаин на модных дискотеках, или развлекались в компании рано созревших старшеклассниц, выглядящих гораздо старше своих лет.

К этому моменту Ричард уже успел стать магистром и добился нескольких серьезных профессиональных побед, в основном в секторе фаст-фуда (торговые марки «Мини-пицца „Сырная бомба“» и «Обширный гамбургер»). Ему приходилось много путешествовать, и он не отказывал себе в удовольствии заводить в отелях короткие интрижки и даже один длинный роман с секретаршей своего клиента из Чикаго. Роману пришел конец после того, как Ричард два года подряд забывал поздравить ее с днем рождения. Секретарша отомстила, прислав Пегги длинное и очень подробное письмо, к которому присоединила даже несколько на удивление хорошо написанных выдержек из своего дневника.

Когда это случилось, их дочери еще учились в школе, и Ричард с Пегги решили не разводиться до тех пор, пока они ее не закончат. Как ни странно, именно эти два последних года стали самыми счастливыми в из семейной жизни, хотя они очень редко спали в одной кровати и вообще старались как можно меньше встречаться. Выяснилось, что, когда дата разрыва брачных уз уже известна, супруги становятся гораздо добрее друг к другу, а прощать недостатки намного легче, если точно знаешь, что тебе не придется мириться с ними до конца своих дней. К моменту расставания Ричард начал чувствовать к Пегги истинную симпатию и до сих пор созванивался с ней раз или два в неделю, просто чтобы узнать, как идут дела.

В конверте оказалась не одна, а целых три фотографии Похотливой Кэй в стрингах в горошек с короткими подписями. На одной («Привет, Ричард!») она только в них стояла перед какой-то дверью, ведущей, похоже, в кладовку, и с необычным для нее задумчивым видом расчесывала волосы. На второй фотографии Кэй в очень коротком бирюзовом платье сидела в машине в такой позе — одна нога еще на земле, а другая уже на педали газа, — что открывался прекрасный вид на ее промежность («Тебя это заводит?»). На третьем снимке Кэй стояла к объективу спиной и, низко наклонившись, улыбалась в него, выглядывая между коленей («Люблю и целую. П. К.»).

Кроме этого в пакете находились желтоватые странички из секс-дневника, исписанные тем же торопливым, немного детским почерком:

Ричард начал встречаться с Сарой почти через два года после развода. Они очень скоро оказались в постели, но, как он подозревал, виной тому было совсем не внезапно вспыхнувшее чувство, а невыносимое одиночество, от которого оба пытались спастись. Ричарду нравилось своеобразное, едкое чувство юмора Сары, ее молодое тело и несколько загадочная сексуальная ориентация (сама Сара утверждала, что в основе она традиционная, но тем не менее часто вспоминала о какой-то кореянке, которая в колледже была ее любовницей). Сару, казалось, привлекала его непринужденная уверенность в себе, либеральные политические взгляды и — не в последнюю очередь, хотя она никогда и не говорила об этом вслух — возможность навсегда забыть о «Старбакс» и перспектива долгосрочного финансового благополучия, которое должно было заметно возрасти после того, как обе его дочки от первого брака закончат колледж.

Меньше чем через год после свадьбы Сара объявила ему, что беременна. На этот раз чувства Ричарда были совсем иными, чем при подобном известии двадцать лет назад. Он не испытывал ни сомнений, ни сожалений, а только радостное волнение при мысли о предстоящем рождении нового человека и благодарность за даруемый ему шанс исправить все ошибки, которые он совершил, пока росли близнецы (девочки считали отца виновным в разводе и до сих пор отказывались с ним разговаривать, хотя с удовольствием тратили получаемые от него немалые деньги). Ричард дал клятву себе и Саре, что на этот раз станет принимать активное участие в воспитании ребенка. Он будет меньше работать и проводить больше времени дома, научит его играть в футбол, станет распевать в машине детские песенки и устраивать дни рождения, которые малыш запомнит на всю жизнь. Он посещал курсы для молодых отцов, прочитал кучу книг про воспитание детей и с начала до конца присутствовал при схватках и родах — удивительном (а еще ужасном и бесконечном) процессе, который он пропустил в предыдущий раз. Тогда его участие ограничилось тем, что несколько часов он беспокойно расхаживал по вестибюлю акушерского отделения, а потом, увидев, как доктор поднял вверх два больших пальца, раздавал сигары другим взволнованным отцам.

Ричард старался, очень старался, по крайней мере весь первый год. Он говорил все то, что полагается говорить молодым отцам, и лично поменял немало подгузников. Просто иногда он жалел о том, что Люси не родилась мальчиком. У него уже было две девочки, зачем ему нужна третья? И временами, сидя с ней дома в какое-нибудь дождливое воскресенье, Ричард испытывал уже знакомый приступ клаустрофобии и обиды, словно опять становился молодым человеком, бездарно теряющим лучшие годы своей юности.

Их интимная жизнь после рождения ребенка заметно увяла. Как же он мог забыть, что так оно и бывает? Сара слишком уставала, соски у нее болели так, что до них нельзя было дотронуться, и она даже думать не могла о сексе. Когда Ричард предлагал оставить девочку с ее матерью и на несколько дней вырваться на Карибы, жена смотрела на него как на сумасшедшего: «Моя мать о себе самой с трудом заботится. Как можно доверить ей грудного ребенка?»

Примерно в это же время Ричард начал частенько заглядывать на сайты, где общались свингеры. «А почему бы и нет? — думал он. — Это может оказаться довольно забавно». Он даже распечатал список свингерских вечеринок, которые устраивались в их районе, и решил обсудить это с Сарой. Там ценят бисексуальных женщин, скажет он ей. И никто не заставит тебя делать ничего, что ты не захочешь сама. Но когда он спустился на кухню, чтобы поговорить, и увидел Сару, которая с бледным усталым лицом сидела за столом и с помощью шумного электрического молокоотсоса сцеживала молоко из разбухшей правой груди, тупо глядя в газету, то в течение нескольких секунд чувствовал к ней что-то очень похожее на отвращение.

Больше всего угнетала Ричарда мысль, что он так ничего и не понял ни в себе, ни в жизни. Считая, что растет и становится лучше, он на самом деле просто еще раз повторил свои старые ошибки, но на этот раз сделал это с открытыми глазами, а значит, и винить некого.

Трусики помогали гораздо меньше, чем Ричард надеялся. И дело было не в том, что их аромат оказался слабым или невыразительным. Просто он как-то не связывался в его голове с образом Кэй. Запах был безликим и с равным успехом мог принадлежать любой другой женщине, включая Сару.

Вслед за этой мыслью в самый неподходящий момент пришла и другая, очень неприятная: а что, если Кэй на самом деле не носила их? На сайте она утверждала, что высылает трусики — «дар любви» — всем своим преданным поклонникам, но Ричард был отнюдь не уверен в этом. У нее ведь, кажется, имеется научная степень в области бизнеса? Для того, чтобы затея с трусиками приносила какую-нибудь реальную выгоду, она должна рассылать их целыми партиями. В таком случае сомнительно, чтобы одну пару Кэй носила целый день, как утверждалось в приложенном дневнике.

«На ее месте, — раздумывал Ричард, — я бы поставил ношение стрингов на коммерческую основу». Он немедленно представил себе подпольный пошивочный цех, в котором несколько десятков китаянок и мексиканок, одетых в стринги в зеленый горошек, со скучающим видом крутят свои швейные машинки, а в конце дня упаковывают трусики в пластиковые мешочки и вкладывают туда же пару листочков из фиктивного секс-дневника. И каким же идиотом тогда оказывается Ричард?

Он прижал стринги к лицу, глубоко вдохнул и попытался прогнать из головы все неуместные коммерческие соображения. Разве время рассуждать о бизнесе, сидя со спущенными штанами и скользкой от вазелина ладонью? «Эти трусики принадлежали Кэй, — как заклинание, несколько раз повторил Ричард. — Она сама носила их». Но, как только дело пошло, в мозг опять просочилась крамольная мысль: а может быть, все-таки нет? Может, это еще один пример незаконного использования товарного знака?

К счастью, через некоторое время бессмысленный спор у него в голове сам собой прекратился, рука стала двигаться быстрее, а взгляд лихорадочно заметался между полароидным снимком из конверта, страничкой дневника и картинкой на экране, на которой Кэй, перегнувшись через перила площадки над Ниагарским водопадом, демонстрировала обнаженный зад. Ричард глубоко вдохнул, втягивая запах в легкие, в кровь…

— Гм-м…

Все еще прижимая трусики к носу, он резко повернул голову: в дверях стояла Сара и смотрела на него со смесью изумления и отвращения.

— Это надолго? — спросила она. — Мне бы очень хотелось наконец отправиться на пробежку.

Ричард понимал, что произошло что-то ужасное и стыдное, но чувствовал в этот момент только раздражение оттого, что его так не вовремя прервали.

— Могла бы постучать, — невнятно сказал он прямо в шелковую ткань.

— Я стучала.

Сделав над собой усилие, он оторвал трусики от лица.

— Извини. Я через минуту спущусь.

— Думаю, нам надо поговорить, — сказала Сара и, к его огромному облегчению, вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. Металлический язычок щелкнул так, как щелкают языком по нёбу, когда хотят пристыдить кого-то.

Впервые Сара и Тодд занимались любовью во время послеобеденной грозы прямо на колючем ковре в гостиной, потому что кровать наверху была занята Люси и Эроном, очень кстати уснувшими по дороге домой.

— Невероятно, — прошептал Тодд, вонзаясь в нее яростно, но технично, каким-то странным штопорообразным движением, которое, как Саре предстояло вскоре узнать, являлось его фирменным приемом.

— Мы пахнем хлоркой, — тихо засмеялась она и крепко впилась пальцами в его тутой мускулистый зад.

Как ни хотелось Саре остановить это мгновение и забыть обо всем, что не являлось его составными элементами, в голову все-таки просочилась незваная и грустная мысль о муже. Для своих сорока семи лет Ричард находился во вполне приличной форме, но ягодицы, к сожалению, уже начали обвисать. Даже в лучшие дни их интимной жизни Сара старалась не задумываться об этой его анатомической части, и если и прикасалась к ней, то только случайно.

— Мне нравится твой красный купальник.

— Спасибо, — благодарно прошептала она.

Тодд вдруг замер, не закончив очередного винтообразного движения, и на его чистом загорелом лбу образовались две вертикальные морщинки, будто он пытался и никак не мог вспомнить имя конгрессмена, за которого голосовал в прошлом году. «Мой первый красивый любовник», — с гордостью подумала Сара и пожалела, что сейчас ее не могут видеть Артур Малони, и Амелия, и Райан, и все остальные, кто когда-то обидел ее.

— Скажи, а ты чувствуешь себя виноватой? — спросил Тодд.

Сара задумалась. Конечно, она могла бы объяснить ему, что ее муж оказался фетишистом, зацикленным на женских трусиках, но, пожалуй, сейчас неподходящий момент для того, чтобы касаться этой неловкой темы. Ей было тяжело обсуждать ее и с самим Ричардом и не усмехаться, когда он пытался убедить ее, что заказал стринги по почте, преследуя чисто профессиональные цели — то есть проводя маркетинговые исследования некоторых схем он-лайновых продаж… бла-бла-бла, — а потом просто поддался глупому любопытству. Сара вежливо выслушала его беспомощные объяснения, чувствуя жалость и одновременно странную радость, потому что ей казалось, что в тот самый момент, когда она увидела, как ее муж нюхает белье какой-то чужой женщины, она получила свободу.

— Нет, — ответила она. — Нет. Наверное, могла бы чувствовать, но не чувствую.

— А я чувствую.

О господи, ну вот начинается. Внутри сработал защитный рефлекс, выработанный, наверное, еще в школьные годы, и Сара сумела выслушать это признание со спокойным и заинтересованным выражением и при этом еще успела подготовиться к худшему. Сейчас он скатится с меня, повернется спиной и закроет лицо руками…

— Я чувствую себя очень виноватым, — повторил Тодд, но потом пожал плечами, словно решив не обращать внимания на это неприятное, но малозначительное обстоятельство. — Что уж тут поделаешь?

Сара с трудом сдержала радостную улыбку.

— Не теряй темпа, — посоветовала она, слегка хлопнув его по бедру. — Они могут проснуться.

Восхитительные винтовые движения тут же возобновились, и Сара засмеялась.

— Ты кто? — спросила она весело. — Человек-штопор?

Тодд не успел ответить, потому что в то же мгновение дом потряс оглушительный удар грома, словно небеса разверзлись прямо над ними. Любовники замерли и одновременно поглядели на лестницу, ведущую наверх, ожидая услышать испуганный детский плач.

— Не останавливайся, — попросила Сара через несколько секунд. — Все в порядке.

Тодд послушно продолжил начатое движение, но вскоре опять замер:

— Как ты меня назвала? Человек-штопор?

— Это был комплимент, — заверила его Сара.

На прошлой неделе она пришла к городскому бассейну, ясно сознавая, что идет туда для того, чтобы предложить себя Тодду. Выбранный для этого метод не отличался ни изощренностью, ни тонкостью.

Сара заметила их издалека, еще не успев предъявить билет контролеру, — Тодд с Эроном захватили симпатичный тенистый участок ближе к мелкому краю бассейна, не чересчур далеко, но и не слишком близко от туалетных кабинок, — и сразу же повела Люси туда, так словно они тоже имели неоспоримое право на этот кусок земли. Она расстелила на траве полотенце всего в нескольких дюймах от Тодда, села и, не обращая на него внимания, стала рыться в своей соломенной сумке в поисках защитного крема. Только найдя его, Сара соизволила заметить соседей, в чье жизненное пространство они так бесцеремонно вторглись, — голого по пояс отца, читающего мужской журнал, мальчика в зеленых трусиках и шутовском колпаке и Большого Мишку, который, сидя в коляске, наблюдал за всеми с выражением ужаса, словно предвидел грядущие несчастья, но понимал, что не в силах их предотвратить.

— О, посмотри, милая, это тот славный мальчик с детской площадки.

— Плохой мальчик, — сумрачно откликнулась Люси.

Эрон не клюнул на эту наживку. Он был поглощен организацией лобового столкновения между мусорной машиной и нефтяным танкером, сопровождающегося сложными звуковыми эффектами.

— Разве тебе не нравится его шапочка?

— Глупая шапка.

Этого Эрон не стерпел и сердито уставился на Люси.

— Сама глупая, — парировал он.

— Эрон, — окликнул его Тодд, — это невежливо.

— Глупая, глупая, глупая, — упрямо повторил мальчик себе под нос.

Сара улыбнулась Тодду и пожала плечами, словно извиняясь:

— Ничего, что мы здесь устроились? У Люси очень чувствительная кожа, ей нельзя сидеть на солнце.

— Конечно ничего, — успокоил ее Тодд и отмахнулся журналом от назойливой мухи, пикировавшей ему на голову. — Я очень рад тебя видеть.

Сара выдавила на ладонь густой белый крем (уровень защиты «45») и очень тщательно намазала им Люси, начиная с края ушей и кончая большими пальчиками на ногах. Потом она вручила девочке альбом-раскраску и коробку цветных карандашей и начала мазаться кремом сама, жалея, что это выглядит далеко не так сексуально, как если бы она втирала в кожу какое-нибудь ароматное масло или лосьон для загара, пахнущий кокосом, без которого никто не приходил на пляж в годы ее отрочества, когда докрасна сгоревшая в первый день кожа считалась непременным условием хорошего загара. Повернувшись к Тодду, она спокойно, как брата, попросила:

— Ты не мог бы намазать мне спину?

— Да, конечно.

Она повернулась к нему спиной, через плечо протянула пластиковую бутылочку и, наклонившись, подняла волосы над шеей томным жестом модели, позирующей для обложки журнала. Шея у Сары была красивой, и она, разумеется, об этом знала.

Тодд делал все правильно: он втирал крем в ее спину и плечи вежливо и деловито, не задерживаясь дольше необходимого у краешка плавок и не позволяя себе никаких других вольностей.

И тем не менее…

Они все-таки совершали что-то недозволенное.

И она была будто голой.

— Бог мой, — прошептала Сара.

— Вот именно, — откликнулся Тодд.

И с этого момента Сара знала так же точно, как знала свое имя, что они с Тоддом станут любовниками и что произойдет это довольно скоро. У них просто не оставалось выбора: сексуальное притяжение искрило между ними, как электрическая дуга, и было таким неприкрытым и сильным, какого Сара не испытывала никогда в жизни.

Это случилось в понедельник. А к пятнице Сара уже ни в чем не была уверена. Этого никогда не случится, говорила она себе. И, наверное, это даже к лучшему. И дело не в том, что чем больше они общались, тем меньше ее тянуло к Тодду. Нет, тянуло, пожалуй, даже сильнее. Он представлялся ей каким-то белокурым американским богом, когда лежал на своем окрашенном в цвета радуги полотенце, натянув на глаза козырек бейсболки, и его загорелый торс поднимался и опускался с каждым легким вздохом. Лежать каждый день рядом с ним и не сметь прикоснуться к его золотистой коже ни пальцем, ни языком стало для Сары привычной и сладкой эротической пыткой.

Хотя в этих невинных товарищеских отношениях имелись и свои плюсы. Непрерывно вспоминая о том случайном поцелуе на площадке, Сара успела забыть о другом: о том, как легко ей было разговаривать с ним, о его обезоруживающей откровенности, о таланте принимать людей такими, какие они есть, и бескорыстно радоваться общению, когда выпадает такая возможность.

День за днем, сидя в тени, угощая друг друга продуктами, принесенными из дома, и время от времени разнимая детей — Люси и Эрону в конце концов пришлось подружиться, — они говорили обо всем на свете: о своем детстве, о том, что прочитали в газетах или видели в новостях, о домашних делах, о людях, которые загорали поблизости. Когда становилось чересчур жарко и детям надоедало сидеть на берегу, они шли в бассейн и там продолжали разговаривать, стоя по пояс в воде. Иногда они на время обменивались детьми: Тодд учил Люси плавать по-собачьи, а Сара играла с Эроном, высоко поднимая его легкое тельце и опять опуская в воду. Он размахивал руками, как ветряная мельница, и звон колокольчиков на колпаке мешался с его заливистым смехом.

Уже много лет Сара не чувствовала себя такой счастливой. Три раза совершенно незнакомые люди восхищались ее прекрасной семьей, и ей не хотелось поправлять их. Однажды днем, когда они с Тоддом по очереди отрывали виноградины от большой кисти, Сара увидела Мэри-Энн и весело помахала ей рукой. Мэри-Энн, на которой были темные очки, гигантская соломенная шляпа и какой-то прозрачный желтый балахон, пару секунд поколебалась и ответила ей самой фальшивой улыбкой из всех, которые Саре когда-либо доводилось видеть на человеческом лице. Потом медленно подняла руку, будто отлитую из свинца, и тоже помахала ей.

Как ни сильно временами хотелось Саре взять лицо Тодда в ладони и поцеловать или перебраться на его полотенце и положить конец этой дурацкой игре в двух добрых знакомых, убивающих вместе время, не менее сильно ей хотелось, чтобы эти невинные дни под ярким солнечным светом, среди других детей и родителей продлились как можно дольше. Когда они станут любовниками, их жизнь уйдет в тень, в подполье, в другой мир, печальный и сумрачный, в котором легко заблудиться. Поэтому пока она без возражений принимала условия сделки: меланхоличное рукопожатие в четыре часа, перед тем как разойтись по домам, в обмен на кусочек травы и тени, защитный крем, разговоры и еще один счастливый день у бассейна.

Позже Сара раздумывала о том, как многое, по-видимому, зависело от погоды. Возможно, за идиллию, царившую тогда между ней и Тоддом, надо было благодарить не только их взаимное притяжение, но и отсутствие дождя, безоблачное небо и температуру, не превышающую двадцати восьми градусов, — приветливую улыбку из космоса, похожую на благословение.

Конец идиллии пришел в выходные, когда на город обрушилась волна невыносимого, душного зноя и, судя по всему, решила задержаться в нем надолго. Понедельник и вторник были совершенно невыносимыми, с температурой, приближающейся к сорока, влажностью, от которой волосы Сары, и без того кудрявые и непослушные, образовали у нее над головой какой-то дурацкий нимб, и качеством воздуха, попеременно называемым в прогнозах то «плохим», то «нездоровым». Вокруг бассейна яблоку было негде упасть, и тот кусочек тени, который Тодд и Сара привыкли считать своим, каждый раз оказывался занятым какими-нибудь ранними пташками. Люси непрерывно капризничала, Эрон спал на ходу, а Тодд мог говорить только о том, как надоела эта чертова жара, в отличие от Сары, которая вообще не могла говорить.

К среде весь мир пребывал в отвратительном настроении. Низко нависшее тяжелое небо, казалось, обещало скорый дождь, но пока обманывало ожидания. Вода в бассейне стала совсем теплой и не приносила никакого облегчения.

— Смешно, — сказал Тодд, указательным пальцем стирая со лба пот. — Посреди зимы такого дня даже не представить. А если представишь, то, наверное, подумаешь, что-это очень даже приятно.

Сил у Сары хватило только на то, чтобы слегка кивнуть. Надо просто пойти в кино, подумала она. Посмотреть в торговом центре «Дети шпионов» и провести пару часов в блаженной искусственной прохладе. Но она не решилась высказать свое предложение вслух: поход в кино таил в себе опасность, потому что был слишком похож на свидание.

— И наоборот получается то же самое, — продолжал Тодд. — В такой день трудно поверить, что бывает февраль. Попробуй представить себе время перед Днем святого Валентина, когда даже из машины вылезать страшно. — Он потряс головой. — Помнишь, раньше были такие виниловые сиденья? Как будто голой задницей сидишь на куске льда.

— Я бы не возражала, — пробормотала Сара.

— Наверное, это похоже на смерть, — добавил Тодд, немного помолчав.

— Виниловые сиденья?

— Нет. Просто, когда ты мертвый и стараешься вспомнить, как был живым, — это то же самое, что вспоминать о зиме в самый жаркий день в году. Ты точно знаешь, что зима бывает, но поверить в это все-таки невозможно.

— Звучит обнадеживающе, — заметила Сара. — А я-то всегда считала, что когда ты мертв, то уже ни о чем вспоминать не можешь. Потому что того, кто должен вспоминать, уже нет.

— А это звучит чересчур мрачно.

— Только пока ты жив, — успокоила его Сара. — Когда ты мертв, это уже не имеет значения.

Тодд посмотрел в небо.

— Они говорили «местами дожди», — пожаловался он, и Саре не понравился его голос. — Я не вижу вообще никаких дождей.

«Ну что это за чушь? Почему мне нельзя просто предложить ему сходить в кино? Нам даже не обязательно сидеть рядом», — подумала она, но в этот момент что-то отвлекло ее. Какое-то волнение, передавшееся по воздуху. Негромкий, тревожный ропот, похожий на вздох. Едва заметный сдвиг в общем настроении, когда все люди вдруг оборачиваются и смотрят в одном направлении, хотя сами не знают почему.

Веллингтонский городской бассейн, расположенный у подножия невысокого зеленого холма, напоминал сверкающую драгоценность, обрамленную серой бетонной дорожкой. На дорожке загорала только стайка девочек-подростков в крошечных бикини, прелестных в своей жеребячьей неуклюжести, а все остальная публика обосновалась на поросшем травой склоне, который спускался к воде рядом пологих уступов, словно в древнем амфитеатре. В тот день Сара и Тодд с детьми сидели примерно в третьем ряду от бассейна и гораздо ближе к его центру, чем раньше, когда занимали свое обычное место под ветвистым дубом. Отсюда им открывался прекрасный вид на всю пятидесятиметровую ширину бассейна: на левую, самую мелкую его часть, заполненную барахтающимися малышами, на середину, где старшие школьники перебрасывались мячом, и на правый, самый глубокий конец с вышкой, с которой ныряли самые отчаянные подростки.

Но в тот момент Сара, как и все остальные, не смотрела на воду. Общее внимание было устремлено на бетонную дорожку и на мужчину, который стоял рядом с креслом спасателя и растерянно оглядывался, вероятно стараясь отыскать свободное место, чтобы расстелить розовое полотенце, висящее у него через плечо.

Сначала Сара решила, что мужчина привлек ее внимание потому, что у него на лбу красовалась ярко-оранжевая маска, а в руках он держал такого же цвета ласты. В городской бассейн редко приходили в таком виде, а те, кто приходил, были совсем не похожи на этого мучнисто-белого, чересчур полного мужчину, которому, во-первых, не стоило снимать рубашку, а во-вторых, нельзя было надевать плавки с таким ярким и крупным рисунком из тропических цветов на сером фоне — ни то ни другое его совсем не украшало. Но потом Сара еще раз вгляделась в его странно знакомое лицо и вдруг поняла, что именно заставляет всех смотреть в его сторону.

— Боже мой! — ахнул она.

— Что?

— Это он, — объяснила она, понизив голос. — Ну, ты знаешь кто.

Тодд прищурился:

— Черт! Ему нечего здесь делать, какая бы жара ни стояла.

Повинуясь рефлексу, Сара оглянулась на детей, поглощенных игрой в «машинного доктора». Доктором всегда была Люси. После очередного крушения, устроенного Эроном, она осматривала пострадавшее транспортное средство, выслушивала его с помощью игрушечного стетоскопа и нежно целовала, чтобы быстрее зажило, после чего машинка считалась готовой к следующей аварии. В порыве внезапной нежности Сара протянула руку и дотронулась до влажной от пота щечки дочери. Люси отмахнулась, недовольная тем, что ей мешают.

Когда Сара опять посмотрела на бассейн, Рональд Джеймс Макгорви уже сидел на бортике и натягивал на ноги ласты, а полотенце розовой кучкой лежало рядом. Потом он опустил маску на глаза и нос и ногами вперед осторожно скользнул вниз, нарушив водную гладь лишь едва заметным всплеском.

Сначала казалось, что никто не возражает против его присутствия. Макгорви рассекал поверхность бассейна с тяжеловесной грацией тюленя, а мяч продолжал летать над головами школьников, и подростки все так же прыгали с доски, закручивали сальто и шумно врезались в воду. Но потом откуда-то с середины холма раздался испуганный женский крик:

— Джимми! Джимми Манчино! Немедленно выходи из бассейна!

Худенький мальчик лет десяти поплыл к берегу, неуверенно оглядываясь.

— Джимми, быстрее!

— Рэндел, Джульетта, вы тоже! — раздался еще один голос.

— Шила!

— Марк! Марк Степанек!

Исход из бассейна скоро стал всеобщим. Сначала опустела его мелкая часть: взволнованные матери хватали перепуганных малышей на руки и тащили на берег. Дети постарше неохотно, но тоже послушались и скоро, недоуменно озираясь, уже толпились на дорожке, на которой вода, стекающая с их тел, образовала лужицы. По всему склону холма взрослые хватали свои мобильные телефоны и торопливо набирали «911».

Примерно через пять минут весь огромный бассейн оказался в распоряжении Макгорви. Достигнув глубокого конца, он нырнул, потом медленно поднялся на поверхность, чтобы вдохнуть, и опять исчез под водой. Устав нырять, он немного поплавал на спине, и его бледный живот, наполовину прикрытый цветастыми плавками, напоминал выступающий из воды необитаемый остров. Маску с лица он так и не снял, и Сара не могла понять, бросает ли он всем присутствующим вызов, или чувствует смущение, или просто не замечает, что сумел выгнать всех из бассейна быстрее, чем акула.

К тому моменту, когда на стоянку — она находилась ближе к глубокому концу, за высокой металлической решеткой — въехала полицейская машина, Люси и Эрон уже поняли, что творится что-то неладное. Забыв про «машинного доктора», они придвинулись поближе к старшим и прижались к их коленям.

— Дети не купаются, — задумчиво заметила Люси.

— А почему полиция? — вслух удивился Эрон.

Сара неуверенно оглянулась на Тодда, не зная, что сказать детям, но в этот момент в разговор вмешалась розовощекая, чересчур активная женщина, сидящая неподалеку:

— В бассейне купается плохой дядя. Полиция хочет его арестовать.

— Почему плохой? — заинтересовалась Люси.

— Он не любит детей, — объяснила Сара, — но вам нечего бояться.

В это время полицейские — белый парень постарше и черный помоложе — уже вошли на территорию бассейна через калитку, распахнутую охранником. Несчастные и потные, они медленно подошли к кромке воды и остановились рядом с розовым полотенцем Макгорви, глядя на одинокого пловца не столько с профессиональным интересом, сколько с завистью. Сара не слышала, чтобы они что-нибудь говорили, но тем не менее Макгорви повернулся и быстро поплыл в их сторону. Когда он неловко попытался выбраться из бассейна, темнокожий полицейский наклонился и подал ему руку, а белый протянул полотенце.

— Это что? — поинтересовался Эрон. — На ногах?

— Ласты, — объяснил Тодд. — Чтобы быстрее плавать.

Полицейские что-то говорили, а Макгорви вытирался и кивал. Его лицо все еще было скрыто маской. Черный коп почти ласково дотронулся до его руки, а белый пожал плечами. Все это было совсем не похоже на то, что они собираются его арестовать, и со стороны скорее напоминало беседу трех приятелей. Потом Макгорви неуклюже побрел к выходу, шлепая мокрыми ластами по бетонной дорожке, а полицейские стояли неподвижно и смотрели ему вслед. Сделав несколько шагов, он остановился и, неуверенно балансируя на одной ноге, по очереди стянул ласты. Потом снял маску. А потом повернулся к амфитеатру на склоне холма, широко развел руки, как делают актеры, обращаясь к публике, и громко пожаловался, адресуясь ко всем:

— Я просто хотел освежиться!

Когда Макгорви скрылся из виду, в бассейн бросились даже те, кто раньше не купался. Добропорядочные жители Веллингтона словно решили публично заявить свое исключительное право на эту воду. Подхватив детей, Сара и Тодд тоже поспешили вниз по склону и присоединились к очереди жаждущих окунуться в огромную купель.

Несмотря на переполненность и чересчур теплую воду, в бассейне теперь царила атмосфера легкомысленного веселья, как будто именно изгнания Макгорви не хватало горожанам для того, чтобы сбросить тяжелое оцепенение последних дней. Взрослые смеялись, окатывали друг друга брызгами, сталкивались и улыбались. Откуда-то опять появился мяч, и все дружно старались как можно дольше продержать его в воздухе. Когда он наконец все-таки коснулся воды, толпа издала общий разочарованный вздох.

Веселье продолжалось всего несколько минут, а потом небо вдруг мгновенно потемнело. Впервые за последние дни откуда-то потянул свежий ветерок, а когда сверху тяжело, как камешки, упали первые жирные капли, все лица с изумлением и благодарностью поднялись к небу. Дети подпрыгивали и пытались поймать капли языком так же, как делали, когда выпадал первый в году снег. А потом с неба раздался гром. Совсем нестрашный — просто отдаленный басовый рокот.

— Просьба всем выйти из бассейна, — объявил по громкоговорителю потрескивающий голос. — Всем выйти! Купание во время грозы запрещено.

Купальщики поворчали, но подчинились. И опять вместе со стадом Сара и Тодд тащили своих детенышей на этот раз вверх по склону. Добравшись до своих вещей, они начали кидать их в сумки с поспешностью, удвоившейся после того, как сверху опять пророкотал гром гораздо более громкий, чем предыдущий, а вслед за ним сверкнула и молния. Люси взвизгнула и зарылась лицом в колени матери.

— Все в порядке, дорогая. — Сара нагнулась и взяла девочку на руки. — Мы лучше пойдем.

— Ты собираешься всю дорогу нести ее на руках? — спросил Тодд.

— Так быстрее. Она очень боится ты-понимаешь-чего.

— Ты с ума сошла. Сажай ее в коляску. Мы довезем вас до дома.

От очередного раската грома Люси испуганно дернулась и так крепко сжала шею матери, что та невольно поморщилась. Небо разорвала новая молния — желтый восклицательный знак на фоне темно-зеленых туч.

— Но нам совсем не по дороге.

— Ничего, мы не возражаем. Правда, Эрон?

Эрон недовольно посмотрел на коляску:

— А как же Большой Мишка?

— Он не станет возражать. Ему дождь только на пользу.

К удивлению Сары, Люси не стала протестовать, когда мать усадила ее в коляску, хотя раньше питала к этому детскому виду транспорта глубочайшее презрение. Такая необычная покладистость, вероятно, объяснялась желанием как можно быстрее попасть домой, а к тому же девочке еще никогда не доводилось ездить вдвоем с другом. Большого Мишку Сара взяла на руки, и его синтетическая шерсть сразу же прилипла к влажной от пота коже.

Так они и ехали по улицам под редким дождем — Тодд впереди быстро толкал перед собой коляску, а Сара отставала на несколько шагов и все время пыталась перехватить медведя так, чтобы не смотреть в его испуганные, укоризненные глаза.

— Ну вот, мы пришли. — Сара остановилась перед крыльцом своего дома и удивилась, обнаружив, что они добрались всего за десять минут. Им с Люси обычно требовалось для этого не меньше получаса.

Она с облегчением вручила медведя Тодду и подошла к коляске. Только пустившись на колени, чтобы отстегнуть Люси, Сара поняла, почему по дороге домой дети вели себя так тихо.

— Потрясающе, — прошептала она. — Люси никогда не спит днем.

Картинка была умилительной: ручка Эрона лежала на бедре Люси, а ее головка — на его плече. Девочка сладко посапывала, засунув в рот палец.

— Эрон раньше чем через два часа теперь не проснется.

Сильный порыв ветра согнул верхушки деревьев, срывая с них листья и предупреждая о начале настоящей грозы. В то же мгновение в небе словно открылся кран и вниз хлынул настоящий поток.

— Быстрее пошли в дом. — Сара потянула Тодда за рукав. — Я вас не отпущу в такую погоду.

Оставляя на лестнице мокрые следы, они отнесли так и не проснувшихся детей в спальню и уложили их на кровать, которую она, к счастью, застелила перед уходом из дома. Не выпуская изо рта палец, Люси перевернулась на живот, оранжевая юбочка ее купальника задралась, обнажая пухлую попку с трогательными детскими ямочками. Эрон спал на спине, раскинув руки, ноги и макушки своего розового шутовского колпака. У него было тонкое, нежное лицо и удивительные длинные ресницы, которые иногда встречаются у маленьких мальчиков и никогда — у взрослых мужчин.

Сара и Тодд еще долго стояли у кровати, смотрели на своих спящих детей, слушали, как стучит в окна дождь, и не смели взглянуть друг на друга. У Сары вдруг пересохло во рту, и купальный костюм почему-то стал казаться тесным. Когда Тодд наконец решился заговорить, его голос заметно дрожал:

— Мы ведь не будем делать никаких глупостей, да?

Сара немного подумала. Она чувствовала себя удивительно легкой, почти невесомой и, наверное, могла взлететь, оттолкнувшись от пола.

— Не знаю, — прошептала она и, взяв Тодда за руку, переплела его пальцы со своими. — Это смотря что ты называешь глупостями.

В день открытия сезона и первого матча с «Аудиторами» — лучшей командой и бессменными чемпионами Ночной лиги — Тодд с самого утра был не в себе. Первый удар был назначен только на двадцать два часа, но он проснулся уже в шесть, чувствуя неприятное нервное возбуждение, всегда мучавшее его в дни матчей, и за завтраком не захотел даже смотреть на вафли, которые поставила перед ним Кэти.

— Извини, я не хочу есть, — объяснил он.

Она внимательно посмотрела на него:

— Ты нездоров?

— Да нет, все в порядке. Просто немного волнуюсь из-за сегодняшней игры.

Ее взгляд сразу же сделался мертвым, как и всякий раз, когда он заговаривал о «Стражах». В глубине души Тодд не винил ее за это. Он понимал, что жена считает его возвращение в спорт чистым эгоизмом или, возможно, несколько преждевременным проявлением кризиса среднего возраста и даже потенциальной угрозой их семейному благополучию, поскольку подозревает, что тренировки отвлекают его от занятий (откуда ей знать, что занятия уже давно сошли на нет, а следовательно, и отвлекать не от чего?). Но все равно Тодд был бы благодарен хотя бы за улыбку или самое маленькое проявление сочувствия. Когда он играл в футбол в старших классах, девочки из группы поддержки по ночам перед матчами пробирались к ним во двор, украшали деревья фестонами из туалетной бумаги и цветными мелками, прямо на дорожке писали ободряющие послания: «Вперед, Тодд!», «Мы любим двенадцатый номер!», «Задай им!». А в выпускном классе Аманда Морриси — миниатюрная блондинка с сексуальным прикусом, которая во всех выступлениях группы поддержки стояла на самой верхушке пирамиды, — в ночь перед финалом в День Благодарения влезла в окно его спальни и разбудила Тодда, как она сама выразилась, «минетом на счастье». В те дни весь мир знал календарь его игр.

— У меня почти не осталось белья, — пожаловалась Кэти. — Ты не мог бы постирать сегодня?

Тодд кивнул и улыбнулся ей через стол. Он был даже рад, что и у него появился законный повод для недовольства. Это хоть немного облегчало тяжелый груз вины, который он таскал на плечах две последние недели.

— Как насчет обеда? — спросила Кэти. — Есть какие-нибудь идеи?

— Я и о завтраке-то думать не могу.

— Пусть будет что угодно, только не макароны. Мы их и так слишком часто едим.

— Я думал, ты любишь макароны.

— Люблю. — Кэти собрала со стола тарелки и отнесла их в раковину. — В том-то и проблема. Скоро я смогу продавать рекламные места у себя на заднице.

Пока она споласкивала тарелки и чашки и складывала их в посудомоечную машину, Тодд внимательно рассматривал ее спину. Кэти уже оделась для работы в простую черную майку с широкими лямками и серебристо-серую юбку, обтягивающую достаточно для того, чтобы продемонстрировать ее прекрасную фигуру, но не настолько, чтобы стало заметно, что она ее демонстрирует. У нее были стройные спортивные ноги, а практичные босоножки без каблуков только подчеркивали изящество икр. Тодду было бы даже приятно заметить, что она растолстела, словно это каким-то образом могло оправдать его измену, но Кэти не доставила ему такого удовольствия.

Тодд попытался понять, злится ли он на жену. Если бы злился — это могло бы быть причиной, объясняющей его более чем странное поведение. Но в конце концов ему пришлось признать, что злиться ему в общем-то не на что. Он точно знает, что жена любит его. А кроме того, она прекрасная мать и хороший, надежный товарищ. Конечно, отчасти он разочаровал ее — он и самого себя разочаровал, если уж на то пошло, — но, как правило, она этого не демонстрирует. Секс, правда, уже не тот, что был раньше, но это только потому, что у них остается так мало времени друг для друга. Если бы на выходные они смогли удрать куда-нибудь вдвоем, наверняка все было бы так же здорово, как тем летом после колледжа, когда они только начали жить вместе и иногда целыми днями не выходили из спальни. Кэти закрыла посудомоечную машину и повернулась к нему.

— Я боюсь идти на работу, — призналась она.

Поборов искушение проигнорировать это заявление так же, как она проигнорировала его сообщение о матче, Тодд все-таки решил не опускаться до такой мелочной мести и вежливо спросил:

— Почему?

— Я сейчас записываю интервью с одним ветераном… — Она замолчала и оглянулась на Эрона, который сидел на полу перед холодильником и устраивал столкновения между магнитами. Ярко-красная клубничка только что нанесла серьезное повреждение местному агентству по недвижимости. — Он остался без обеих ног после торпедной атаки.

— Боже.

— И это еще не самое страшное. — Кэти грустно улыбнулась, словно понимая, что никогда не сможет подобрать нужных слов. — Он до сих пор отказывается понимать, что с ним произошло, и думает, что сейчас все еще сорок четвертый год. Представь себе безногого семидесятипятилетнего калеку, который считает себя здоровым юношей.

— Может, для него так лучше, — предположил Тодд.

— Я понимаю, о чем ты, — кивнула Кэти, — но лучше не получается. Он не понимает, почему его не приходят навестить родители, и злится на свою девушку, которая не отвечает на его письма.

Тодд отхлебнул кофе и в очередной раз удивился тому, как сильно он недооценивал свою жену. Когда они только познакомились в колледже, он посчитал ее красоткой, делающей вид, что увлечена поэзией и живописью, только ради того, чтобы казаться интереснее. Даже когда Кэти поступила на режиссерский факультет, Тодд решил, что она просто убивает время до начала традиционной жизни домохозяйки из богатого пригорода: то есть до тех пор, пока он не начнет зарабатывать деньги в солидной юридической фирме, и тогда она станет ходить на фитнес и затем пить кофе в «Старбакс», а потом забирать детей из садика и ждать его дома. С тех пор прошло десять лет, и вот пожалуйста: Кэти все лето возится со свихнувшимися калеками в госпитале для ветеранов, а Тодд тем временем прохлаждается у бассейна, загорает и даже заводит интрижки.

— А кроме того, он все время назначает мне свидания. Хочет повести меня на танцы.

— Шутишь?

— У меня просто сердце от этого разрывается. — Кэти опять оглянулась на Эрона и добавила совсем тихо, чтобы ее слышал только Тодд: — А мы-то считаем, что это у нас проблемы.

Во сколько бы ни приходили к бассейну Тодд и Эрон, Сара с Люси всегда являлись минут на десять позже. Тодд не понимал, как ей это удается, но это повторялось каждый день и, следовательно, не могло быть простым совпадением. Наверное, Саре казалось очень важным не появляться у бассейна первой и не выдавать тем самым своего нетерпения.

Каждый день, поджидая ее в тени большого дуба, Тодд убеждал себя, что именно сегодня чары развеются и он наконец-то опомнится и поймет, что глупо рисковать счастливым браком ради женщины, которую он едва знает и на которую при других обстоятельствах даже не взглянул бы, и — что еще хуже! — заставлять ребенка участвовать в этом обмане. Иногда он даже мысленно репетировал речь, с которой обратится к Саре, — вернее, не речь, а какие-то на живую нитку сшитые обрывки фраз, выдернутых из фильмов или песен: Наверное, мы сошли с ума, Сара, надо остановить это безумие, пока не поздно, возможно, если бы мы не впутали в это детей… мне очень тяжело Сара, давай останемся друзьями…

А потом Тодд видел, как она идет к нему по бетонной дорожке, широко улыбаясь и размахивая соломенной сумкой, и все заготовленные заранее фразы вылетали у него из головы и лопались в воздухе, точно мыльные пузыри. Она пришла! Она уже здесь! Он с радостью наблюдал за тем, как Сара расстилает на траве свое полотенце, расстегивает темно-синий пляжный сарафан на пуговицах (она купила его через пару дней после того, как начался их роман), поправляет красный купальник, и в очередной раз признавался самому себе, что он опять ошибся и заклятие продолжает действовать и сегодня он, как ни странно, хочет ее ничуть не меньше, чем вчера.

Странным это было, потому что Сара совсем не принадлежала к тому типу женщин, который обычно нравился Тодду. Возможно, раньше у него просто не хватило бы воображения для того, чтобы разглядеть что-то привлекательное за ее не особенно красивым лицом и далеко не идеальным телом. Да и с какой стати он стал бы ее разглядывать? Раньше Тодд выбирал только тех девушек, которые нравились всем: высоких блондинок с надменными, капризными лицами или миниатюрных брюнеток с большими карими глазами и очень большой грудью, гибких экзотических азиаток или будущих моделей, вслед которым поворачивались все головы. Такие девушки начиная с десяти лет не испытывают недостатка в поклонниках, и большинство парней даже не решаются к ним приблизиться. Никогда Тодду не приходилось ни идти на компромиссы, ни мириться с несовершенством — то есть делать то, к чему другие привыкают еще со времени первых школьных влюбленностей. И никогда раньше он даже не подозревал о существовании простой истины, в которой теперь заново убеждался каждый день: красота — это не главное, и она вообще не имеет большого значения, а таинственная связь возникает между двумя людьми не на уровне кожи и даже, возможно, не на уровне тела. Тодд даже гордился силой своего желания. Она словно являлась доказательством того, что он повзрослел и его горизонты расширились, как будто он узнал какие-то дальние страны или научился любить экзотические блюда.

Раньше его всегда смущала мысль о том, что пожилые люди тоже занимаются сексом — об их дряхлых, покрытых пигментными пятнами телах, о волосках, вырастающих в неправильных местах, о посторонних запахах и неприятной близости к смерти. Иногда Кэти шутя спрашивала, будет ли он по-прежнему любить ее, когда у нее выпадут зубы и грудь отвиснет до самого пола. Разумеется, он отвечал, что будет. А что еще можно ответить? Но по правде говоря, он просто не мог представить себе Кэти старухой, а себя — стариком, который, хрустя костями, взбирается на нее. Кэти, переставшая быть красивой, уже не будет Кэти. А занимаясь любовью с Сарой, Тодд уже несколько раз, в какой-то странной эйфории, думал о том, что так же радостно будет трахать ее, когда им обоим исполнится восемьдесят и у них не останется зубов, и что никакого значения не будет иметь то, как они оба при этом выглядят. Правда, подобные мысли он старался держать при себе, опасаясь, что Сара не сочтет их за комплимент.

Как ни старался Тодд убедить ее в обратном, она продолжала считать, что недостаточно красива для него, и стесняться своей внешности. Она часто и с восторгом говорила о его квадратном подбородке, широких плечах и прочем и тут же начинала жаловаться на собственные несовершенства: пережженные волосы, упорно не желающий исчезать жир на животе, слишком темные соски. «Мне так нравится твой рот, — говорила Сара. — Я так ненавижу свои уши». Она восхищалась золотистым пушком на его руках и неровно растущим передним зубом, но проклинала маленькую родинку у себя на спине. У тебя такие тонкие пальцы. А у меня — как сосиски.

Ради него Сара старалась выглядеть лучше, и Тодда трогали ее усилия. Вчера новая помада. Сегодня сережки. Она выщипала брови и сделала дорогую стрижку. Купила пляжный сарафан. И босоножки на платформе. В день матча Сара пришла к бассейну со свежим педикюром. Ничего ему не говоря, она просто вытянула ноги и пошевелила в воздухе пухлыми, коротенькими пальцами с пятнышками синего перламутрового лака, которые теперь напоминали ряд перевернутых восклицательных знаков.

Накануне Сара неожиданно испугалась, когда Тодд попытался взять ее большой палец в рот. «Нет!» — вскрикнула она и отдернула ногу. Это слово впервые прозвучало в процессе их довольно смелых и разнообразных сексуальных экспериментов.

— Почему?

— У меня некрасивые ноги. Не надо.

— А мне нравятся.

— А мне — нет.

Ее ступни и правда были не особенно красивыми. Широкие и небольшие, они казались какими-то примитивными. Особенно она стеснялась ногтей, некоторые из которых были испорчены грибком. Даже сейчас, после профессиональной обработки, они выглядели далеко не идеально.

— Совсем не обязательно было это делать, — сказал Тодд.

— Мне хотелось, — возразила она. — Тебе нравится?

Он быстро оглянулся на детей. Эрон демонстрировал Люси свою коллекцию динозавров, разрешая подержать в руках наименее ценные экземпляры. Вытянув ногу, Тодд большим пальцем погладил ступню Сары.

— Очень нравится. Десять маленьких сладких леденцов.

В этот день, впервые за две недели, у Тодда возникла проблема с эрекцией. Дело было не в Саре. Просто в голове у него все время звучал голос их тренера из колледжа, напоминающий о том, что заниматься сексом перед игрой — непростительная глупость.

«Парни, — обычно говорил тренер Бриден в пятницу после тренировки, — с этого момента и до завтрашнего утра вы должны дать своим перчикам выходной. Те из вас, которым посчастливилось найти понимающих подружек, могут просто объяснить им, что вплоть до игры объявляется сухой закон. А тем, которые связались со стервами, лучше просто не встречаться с ними сегодня. Пусть тоже отдохнут. Уверен, они это заслужили. Завтра на поле мне нужны обозленные и голодные бойцы, а не мямли в бархатных смокингах со слабыми коленками и мечтательными мордами. — Потом тренер хитро улыбался и добавлял: — Чтобы выразить солидарность с вашими муками, я, в свою очередь, клянусь в течение ближайших двадцати четырех часов воздержаться от всех физических контактов с миссис Бриден. Впрочем, те из вас, кто имел несчастье ее видеть, поймут, что с моей стороны это не такая уж большая жертва».

Конечно, советам тренера Бридена не стоило особенно доверять. Этот приземистый коротышка с толстой шеей и предпосылками незаурядного оратора был приверженцем старой школы и всех ее предрассудков («упражнения на растяжку травмоопасны», «пить воду во время матча вредно», «боль полезна»), которые впоследствии были развенчаны более молодыми и образованными тренерами. В глубине души Тодд понимал, что это просто суеверие вроде того, что нельзя проходить под лестницей или купаться в течение часа после обеда, но ведь он старался по возможности не делать ни того, ни другого.

— Что случилось? — Сара, стоящая на четвереньках, оглянулась на него через плечо. — Я сделала что-то не так?

— Нет, дело не в тебе. Просто я сегодня не могу ни на чем сосредоточиться.

Она попыталась помочь: уложила его на спину и попросила закрыть глаза и расслабиться. Потом языком прикоснулась к его груди, медленно двинулась вниз, облизала пупок, опустилась еще ниже. Это подействовало, но только до тех пор, пока Тодд не вспомнил вдруг о том, как ужасно он сыграл тогда в матче в День Благодарения (жалкие пять ярдов за шестнадцать пасов, да еще три из них перехватила защита) после сюрприза, устроенного Амандой Морриси. Он вздрогнул и открыл глаза.

— Да ладно, — сказал Тодд, пытаясь справиться со своим телом. — Наверное, не стоит стараться.

— Но мне нравится.

Он приподнялся, опершись на локоть:

— Может, устроим сегодня перерыв?

Сара подняла голову и рукой вытерла рот:

— Как хочешь.

Она казалась такой расстроенной — раньше Тодд никогда не предлагал «устроить перерыв», — что он решил объяснить ей, в чем дело. С неожиданной робостью он рассказал, что сегодня «Стражи» открывают сезон и что его место в команде пока под вопросом. Некоторые ребята — а они все полицейские, люди, которым приходилось бывать под огнем, — считают его слабаком, который сломается при первом же серьезном натиске, и сегодня он намерен раз и навсегда доказать им, что имеет право на место в команде.

— Я всегда нервничаю перед играми, — добавил он. — В школе меня иногда даже рвало в раздевалке. Наверное, таким способом организм пытался избавиться от стресса.

— Меня тоже рвало в школе, — призналась Сара. — Таким образом мой организм пытался избавиться от лишних калорий.

Тодд не был уверен, что это шутка, поэтому просто вежливо улыбнулся.

— Наверное, это все смешно, — вздохнул он. — Я взрослый человек, и у меня в жизни имеются проблемы поважнее, чем футбол.

— Это совсем не смешно, — возразила Сара. — Во всяком случае, не смешнее, чем мои переживания из-за уродливых пальцев.

— У тебя красивые пальцы.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб:

— А у тебя сегодня все получится.

— Не уверен. Я не играл десять лет. А когда-то это было очень важной частью моей жизни. И в школе, и в колледже. Я тогда был членом высшей касты, героем, мистером Квотербэком. А потом все закончилось, и я даже не жалел об этом. А сейчас начинается опять, и я волнуюсь, потому что, оказывается, для меня это имеет большое значение.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и видел только голую грудь и наклоненное к нему, полное сочувствия лицо Сары. Хороший ракурс для того, чтобы смотреть на женщину.

— Знаешь, — задумчиво сказала Сара и, осторожно перебросив ногу, уселась на него верхом и начала медленно двигать бедрами, прижимая свою влажную плоть к его мягкой и податливой, — мне даже жаль, что в школе я все это пропустила. Я была интеллектуалкой, ботаником. Драматический кружок, английский факультатив и все такое. Делала вид, что презираю девочек из группы поддержки, а на самом деле просто им завидовала.

— Почему?

Ее голос стал хриплым, а теплое дыхание щекотало ему ухо:

— Потому что у них был ты.

Этого оказалось достаточно для реанимации эрекции. Сара наклонилась к нему еще ближе и, закинув руку назад, помогла ему войти в себя. Тодд выгнул спину, поднимаясь ей навстречу.

— Зато сейчас я у тебя, — прошептал он.

Начиная с самой первой тренировки Тодд слышал немало страшных рассказов о сегодняшних соперниках «Стражей». «Аудиторы» считались не только самой сильной, но и самой кровожадной командой лиги. Однако он не особенно над ними задумывался до тех пор, пока не увидел на поле семерых очень больших и неприветливых парней — пятерых белых и двух темнокожих, — любой из которых легко мог бы выйти в финалисты конкурса «Мистер Стероид».

— Мать честная, — прошептал он. — А эти ребята точно бухгалтеры?

Команды сошлись в центре поля и обменялись рукопожатиями. С каждой стороны в матче участвовало всего по семь игроков, поэтому никакой нужды в капитанах не было. Весь ритуал приветствия «Аудиторы» проделали с каменными лицами и в зловещем молчании, словно опытные тяжеловесы, старающиеся запугать соперника еще во время взвешивания. Тодд постарался отнестись к этому как к дурацкому спектаклю, рассчитанному на слабонервных, но тем не менее вдруг ощутил неприятный холодок в желудке и даже подумал, что, похоже, здорово влип. Напрасно он сегодня позволил Саре соблазнить себя. Как там говорил тренер Бриден — «Мямли в бархатных смокингах со слабыми коленками»?

«Стражи» выиграли жребий и выбрали возврат начального удара. Тодд и Девэйн поспешно отодвинулись назад для перехвата подачи. В нужный момент Тодд все-таки почувствовал долгожданный всплеск адреналина — биологический отклик организма на ослепительные огни, яркую разметку, маячащие впереди ворота и сознание того, что через несколько секунд на него будут мчаться полтора центнера мышечной массы с твердым намерением снести с ног. Для него уже не имело значения то, что трибуны совершенно пусты и никому, кроме самих игроков, нет никакого дела до того, что происходит на поле. С позиции на двенадцатиярдовой линии эта игра казалась ничуть не менее важной, чем и любая другая, в которой ему приходилось участвовать.

В Ночной лиге не полагалось ни судей, ни свистков. Кикер «Аудиторов» просто высоко поднял руку и резко опустил ее, что и означало начало матча. В сопровождении своих товарищей он подскочил к мячу и сильным ударом ноги отправил его высоко в небо. Ослепленный светом прожекторов, Тодд на короткое мгновение потерял мяч из виду и сразу же увидел опять — маленькое крутящееся шоколадное яйцо, которое приближалось к ним, стремительно увеличиваясь в размере. Поняв, что мяч летит не на него, а на Девэйна, Тодд испытал мгновенное облегчение и тут же устыдился этого.

Он рванул вперед, выглядывая, кого бы заблокировать, а «Аудиторы» уже неслись по полю им навстречу с громким топотом и диким боевым криком, словно какое-то воинственное древнее племя, жаждущее мести. От этого крика кровь застывала в жилах, и Тодд вдруг почувствовал себя голым и беззащитным, некстати вспомнив, что на нем нет ни шлема, ни доспехов. Впрочем, бояться ему пришлось недолго. Один из пробегающих мимо «Аудиторов» твердым, как камень, предплечьем толкнул его в лицо, и в следующее мгновение перед глазами Тодда уже крутилось звездное небо, голова звенела так, словно из нее вышибли все мозги, а тело, к счастью, перестало что-либо ощущать. Чувствительность вернулась, только когда чья-то очень большая кроссовка опустилась на его левую ладонь и вдавила ее в землю, будто окурок. Оторвав глаза от кроссовки, Тодд поднял их выше и обнаружил могучее бедро, а потом и жизнерадостно ухмыляющееся черное лицо.

— Эй! — слабо позвал он. — Ты не мог бы сойти с моей руки?

— Мог бы. — «Аудитор» улыбнулся еще шире, сверкнув золотым зубом. — А где волшебное слово?

Эрон уснул, а Кэти неожиданно для самой себя вдруг набрала номер матери. Обычно, если в ее семейной жизни что-нибудь шло неладно, она звонила старшей сестре Клэр или Эмми, с которой дружила еще со времен колледжа. Они умели слушать, вовремя сочувствовали, или давали совет, или просто подбадривали, а еще они обе обожали Тодда и вовремя напоминали Кэти, что ей посчастливилось выйти замуж за красивого, умного и доброго мужчину, который согласился сидеть дома с маленьким ребенком, давая ей возможность снимать документальное кино и делать карьеру. Ну и что, если он не сразу сдал экзамен? У Кеннеди-младшего тоже были с этим проблемы, помнишь?

— Привет, мама.

— Ох, здравствуй, дорогая. — Голос Марджори мешался с воплями телевизора. — Уже поздно. У тебя все в порядке?

— Да, у меня все в порядке.

— А по голосу не скажешь.

— Да нет, все в порядке. Я просто соскучилась.

— Подожди немного. Я ведь только что держала его в руках!

— Кого?

— Да этот чертов пульт! Куда он подевался?

Кэти в случае конфликтов с Тоддом предпочитала обращаться к Клэр или Эмми, а не к матери именно потому, что, в отличие от них, Марджори никогда не пыталась защитить своего зятя и убедить дочь в правильности сделанного ей выбора. Наоборот, сознательно или нет, она делала совершенно обратное: раздувала пустяки до уровня критической проблемы и сеяла вражду, как будто инстинктивно стараясь превратить Кэти в своего товарища по несчастью.

Рик, отец Кэти, бросил жену с тремя детьми после шестнадцати лет брака не ради более молодой и привлекательной женщины, что было бы банально, но по крайней мере понятно, а ради их разведенной, вечно больной соседки Гэйл Робертс, которая говорила прокуренным басом, носила ортопедические ботинки и к тому же была на пять лет старше его жены. Марджори, так и не сумевшая оправиться от этого унижения, с тех пор пребывала в глубоком убеждении, что все мужчины — подлецы, а брак — просто жестокая шутка, жертвой которой неизбежно оказывается невинная и ничего не подозревающая жена.

— Нашла, — сообщила Марджори, и телевизор в трубке замолчал. — Так-то лучше. Как там поживает мой любимый мальчик?

— Отлично. Спит сейчас у меня под боком. Такая лапочка. — Кэти нежно поглядела на раскинувшегося Эрона. На нем не было ничего, кроме памперса, и сквозь натянутую кожу просвечивали тонкие ребрышки. Странно, но, глядя на этого хрупкого мальчика, было легко представить, что через несколько лет он вытянется, станет крупнее и шире, а потом вырастет в такого же красивого, сильного мужчину, как его отец. — А что ты там смотришь?

— «Скорую помощь». Только что началось. Школьный автобус опрокинулся в кювет. — Марджори вздохнула, как будто речь шла о настоящем несчастье. — Такой ужас.

— Я могу перезвонить попозже.

— Не надо. Я эту серию все равно уже видела.

Кэти помолчала, давая матери возможность задать следующий, неизбежный вопрос.

— И где же твой Тодд?

— Он еще не пришел.

— Очень странно, что библиотека работает так поздно.

— Нет, он не в библиотеке, — объяснила Кэти. — Он с приятелями играет в футбол.

— В футбол?

— Да, он вступил в какую-то команду. Играют в контактный футбол без всякого защитного снаряжения.

— Но уже десять часов!

— Ты бы видела его сегодня вечером! Не мог ни есть, ни разговаривать. Так волновался, будто играет за Суперкубок.

— Ты говоришь, контактный?

— Ну да, только без шлемов и доспехов.

— Ему повезет, если он не сломает шею.

— Если сломает, пусть лучше не приходит ко мне жаловаться.

Кэти вдруг удивительно ясно представила себе, как Тодд в инвалидной коляске, широко открыв рот, ждет, пока она вложит в него очередную ложечку детского питания.

— Можно задать тебе вопрос? — попросила Марджори. — Ты считаешь, он кого-то завел?

— Завел? — засмеялась Кэти. — Мама, он просто играет в футбол.

— Милочка, — вздохнула Марджори и терпеливо, словно ребенку, объяснила: — Это ведь просто такая маскировка. Никто не играет в футбол по ночам.

— А эти идиоты играют. Он возвращается весь потный, ободранный и в синяках.

— Ну, тебе виднее. Но ты помнишь, как твой отец вдруг полюбил гольф? Купил себе клюшки и начал каждую субботу на рассвете уходить из дома? Впоследствии выяснилось, что на поле для гольфа он проводил не так уж много времени.

— Нет, мама, у него никого нет, и меня беспокоит совсем не это. Просто последнее время с Тоддом что-то происходит. Он ничего не говорит о будущем и, по-моему, даже о нем не думает. Видишь ли, он как будто застрял в настоящем и не понимает, что жизнь проходит.

— Хочешь, я приеду и погощу у вас? Присмотрю за ним, пока ты на работе, и удостоверюсь, что все в порядке.

Кэти поморщилась и показала телефону выставленный кверху средний палец. Зачем она все это затеяла? Знала ведь, что с матерью бесполезно говорить на любую тему, кроме той, что все мужчины бессердечные чудовища, а особенно ее бывший муж. Который, скорее всего, вовсе не был чудовищем. Они очень дружно живут с Гэйл, и во время обострений эмфиземы и хронического артрита он трогательно заботится о ней. Кэти, заглянувшая как-то к отцу, сама видела, как тот хлопотал с кислородной подушкой, регулировал давление, поправлял пластиковые трубки, идущие в ноздри Гэйл, и нежно держал ее за руку, пока она, сидя на диване, тяжело хватала ртом воздух.

— Знаешь, мама, наверное, я только напрасно тебя расстраиваю. У тебя и своих неприятностей хватает.

— Не говори глупостей, — жизнерадостно возразила Марджори. — Я всегда рада помочь, чем могу.

Центральный лайнбэкер «Аудиторов» — гора злобных мускулов метра под два ростом с бритой головой и щегольской мефистофелевской бородкой — начал провоцировать Тодда с первых минут матча.

— Красотка! — крикнул он и помахал рукой Тодду, который вместе с другими «Стражами» приближался к линии розыгрыша. — Только взгляни на меня!

Тодд предпочел не обращать на него внимания и быстро оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что его линейные заняли свои места. Это был третий даун, и им оставалось пройти еще восемь ярдов. Лайнбэкер замахал еще энергичнее и даже скрестил обе руки над головой, будто сигнализируя вертолету. Из-под рукавов футболки показались гротескно-выпуклые бицепсы с татуировкой в виде обвивающей их колючей проволоки.

— Ты хорошо выбрила свою киску?

Тодд махнул рукой Девэйну, отодвигая того дальше к боковой линии. Когда на поле всего четырнадцать игроков, простора для маневра оказывается даже чересчур много.

— Ты ведь знаешь, что я люблю гладеньких сучек.

— Зеленые сорок два! Зеленые сорок два! — крикнул Тодд, готовясь откинуть мяч назад. — Хат! Хат!

Он сделал ложное движение, будто собирался вложить мяч в руки Барта Уильямса, а сам отскочил вправо и оглянулся на линейных, ожидая прорыва Девэйна в центр. Краем глаза Тодд успел заметить, как разговорчивый лайнбэкер, легко оттолкнув Ларри, который не мог соперничать с ним ни в весе, ни в скорости, летит прямо на него. Спеша избавиться от мяча, Тодд неудачно подкрутил его и сразу же понял, что пас получился слабым. Впрочем, он уже не видел, где мяч упал на землю: тот был еще в воздухе, когда лайнбэкер обрушился на Тодда всей своей тяжестью и они оба повалились на газон.

— Ты очень хорошенькая, — ухмыльнулся лайнбэкер и, опершись на голову Тодда, легко поднялся на ноги. — Хочешь ребенка от меня?

Тодд еще лежал на земле и пытался сделать вдох, когда к нему подскочил расстроенный и красный от смущения Ларри. Он помог ему подняться, сочувственно сжал плечо и даже отряхнул футболку.

— Это я виноват. Не смог поставить ему блок. Больше такого не случится.

С этого момента исход матча для «Стражей» был предрешен. Соперник оказался несравненно сильнее. Игра команды рушилась, и они ничего не могли с этим поделать. Бывают такие неудачные матчи, похожие на кошмарный сон наяву. Тодд помнил их еще со школы и колледжа: ты вроде бы постоянно что-то делаешь, но никакого результата не видно: твои товарищи толкают соперников, но те не падают: прекрасные пасы проходят насквозь через ватные руки твоего ресивера, а у противников мяч прилипает к ладоням, будто они намазаны клеем. «Стражи» теряли мяч при передачах и роняли его на бегу, игроки линии защиты налетали друг на друга и падали, а «Аудиторы» в это время по-хозяйски уверенно перемещались по полю и методично зарабатывали очки.

В таких играх счет в какой-то момент уже перестает иметь значение, и единственной задачей становится спасение собственного достоинства. А для этого необходимо было рассчитаться с проклятым лайнбэкером, который не отходил от Тодда ни на шаг и шутил все грязнее. Он делал комплименты его «хорошеньким губкам», щипал за ягодицы во время очных схваток и навязчиво предлагал пообщаться под трибунами после матча.

— Я буду любить тебя нежно и медленно, моя сладкая. Не так, как эти жлобы.

Поскольку в каждой команде было всего по семь игроков, замен во время игры не производилось даже в случае травмы и играть каждому приходилось попеременно — то в защите, то в нападении. Когда «Стражи» оборонялись, Тодд занимал позицию фри-сэйфти и имел хорошую возможность доставлять лайнбэкеру, игравшему в этом случае за фул-бэка, множество мелких неприятностей, например, пинать его ногой, когда тот оказывался на земле. Якобы случайный удар костяшками по носу, или ногой пониже спины, или локтем в живот только сильнее распаляли Тодда, и в конце концов он достиг такого состояния, когда, стремясь причинить боль противнику, уже не думаешь о собственной боли. В чем, как известно, и заключается секрет победы в футболе.

И наконец он дождался момента, о котором мечтает каждый фри-сэйфти. Легко раскидав лайнмэнов противника, его враг летел на перехват неудачного паса, высоко вскинув к небу руки и оставив совершенно беззащитными грудь и живот. Тодд бросился наперерез, но мяч его не интересовал. Два крупных тела столкнулись в воздухе, будто атомы в ускорителе. Плечо Тодда врезалась прямо в желудок лайнбэкера, в то место, где кончаются ребра. У-у-упф! Воздух вырвался из того, как из надутого бумажного пакета, который прихлопнули ладонью. Они оба рухнули на землю, но поднялся только Тодд.

Разговорчивый лайнбэкер остался лежать на спине, хватая ртом воздух, как выброшенная на землю рыба. Тодд не стал исполнять победного танца над поверженным врагом или каким-нибудь иным способом демонстрировать свое торжество. Он просто очень низко наклонился над ним и ласково ущипнул за щеку.

Тодд достаточно долго играл в футбол, чтобы понимать, что за мгновения столь сладкой мести неизбежно придется платить. И он заплатил несколько минут спустя, когда разъяренный лайнбэкер налетел на него сзади, схватил в охапку и, приподняв в воздух, с силой швырнул на землю приемом, достойным мирового чемпионата по боям без правил. Не успев подставить руки, Тодд проехался лицом по газону, похожему на гранит, прикрытый наждачной бумагой, оставил на нем часть кожи и очень удивился, когда чуть позже обнаружил, что все зубы остались на месте.

Склонившись над ним, его противник бил себя в грудь и издавал победные тарзановские вопли, а Тодд, скорчившись и тихо поскуливая, лежал на газоне и не решался закрыть глаза, так как ждал следующего удара. Поэтому он хорошо видел, как сзади к лайнбэкеру спокойно подошел Ларри Мун и, неторопливо размахнувшись, отвесил ему правый хук в челюсть, надолго сваливший Короля джунглей с ног. Вслед за чем началась короткая потасовка, после которой игра была остановлена. Победа со счетом двадцать шесть-ноль досталась «Аудиторам».

Кэти лежала без сна и вглядывалась в темноту. Ее рука касалась плеча Эрона, поднимающегося и опускающегося с каждым тихим вздохом. Она чувствовала себя виноватой, потому что за спиной Тодда нажаловалась на него матери. Матери, которая хоть, разумеется, и не говорила об этом прямо, никогда не любила ее мужа и не признавала его членом семьи. Она с враждебным недоверием относилась и к его располагающей внешности, и к обаянию, считая их, очевидно, серьезными недостатками для женатого мужчины, поскольку по собственному горькому опыту знала, что и с невзрачными коротышками хватает проблем. Когда Тодд провалился на экзамене, Марджори, казалось, испытала какое-то странное удовлетворение, как будто это только подтверждало ее невысокое мнение об умственных способностях зятя. Наверное, Кэти сердилась на мужа даже больше, чем сознавала, если решилась сдать его такому врагу.

И, что еще хуже, при этом она даже не сказала матери правду. В изложении Кэти выходило так, что больше всего она обеспокоена этим неожиданным увлечением футболом и риском серьезной травмы, которая может окончательно расстроить их и без того не особенно складный быт.

На самом деле ее огорчало совсем другое. Кэти не относила себя к числу чересчур осторожных людей, признающих благополучной только ту жизнь, в которой нет риска и исключены все возможности несчастья. Она понимала, что иногда человеку просто необходимо совершить что-нибудь безумное или опасное — промчаться на мотоцикле, или прыгнуть с парашютом, или сыграть в футбол без шлема, — хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что ты на самом деле живешь, а не прячешься в подвале, пережидая бурю. И у нее самой имелся целый список таких неразумных поступков, которые она намеревалась совершить, как только ее младший ребенок закончит колледж, и первым пунктом в нем значилась поездка в какую-нибудь горячую точку, где идут настоящие бои. И разумеется, Кэти не стала бы осуждать за подобную гонку за адреналином никого другого, и уж особенно мужчину, которого она любит.

Нет, ее огорчало совсем не то, что Тодд опять начал играть в футбол, а то, каким откровенно счастливым он себя при этом чувствовал. Как будто наконец-то собрался с силами и прогнал того мрачного незнакомца, который с начала весны жил под его кожей, каждый вечер угрюмо шел в библиотеку и через несколько часов так же угрюмо возвращался домой. С тех пор как Тодд присоединился к «Стражам», он стал больше улыбаться, снова начал расспрашивать Кэти о работе и слушать ее, когда она что-то рассказывала. Он даже двигаться стал по-другому — энергично и легко, словно опять стал тем молодым и беззаботным парнем, в которого она влюбилась в колледже. Наверное, такое преображение должно было бы радовать Кэти, но вместо этого она испытывала стыд, потому что только сейчас начала понимать, под каким давлением муж жил все последнее время и как тяжело ему было скрепя сердце подгонять себя под выдуманный ею образ.

Это я довела его до такого. Это я высосала из него всю жизнь.

Это она уговорила его поступить на юридический факультет, хотя Тодд неоднократно выражал сомнение в том, что пригоден для этой профессии. И это она настояла на том, чтобы он, перед тем как навсегда отказаться от карьеры, уже стоившей ему столько времени и усилий, еще один, последний, раз попытался сдать квалификационный экзамен. В любой момент она одним словом могла бы спасти его от этой пытки несостоятельностью, но так и не произнесла этого слова.

Не произнесла из-за собственной трусости и эгоизма и из-за того, что хотела усидеть на двух стульях сразу: оставаться творческой личностью и вести соответствующий образ жизни, но обойтись без неизбежных при этом жертв и финансовых трудностей. Многие друзья Кэти с режиссерского факультета, как и она, уже достигшие тридцати, до сих пор жили в дешевых, грязных квартирах — с соседями! — где-нибудь в Бруклине или Сомервилле, не заводили ни семьи, ни детей, ездили на древних машинах и обходились без медицинской страховки, но продолжали мечтать о честном, некоммерческом, социально значимом кино, хотя надежда снять его и таяла с каждым проходящим годом.

В отличие от них, Кэти пошла на компромиссы с самого начала. Она устроилась на некоммерческий общеобразовательный канал, больше похожий на террариум, где начала работать ассистентом на побегушках в группе озвучания, потом продвинулась до редактора, потом — до помощника режиссера, потратила кучу времени и сил на невыносимо скучные и бессмысленные проекты (какая-нибудь «История банджо в пяти частях») и наконец заработала право на собственный фильм. Проект «Забытые герои большой войны» не являлся особенно оригинальным образцом документального жанра, и, если говорить честно, поднятая в нем тема не особенно волновала саму Кэти, но она сознательно и отчасти цинично использовала волну ностальгического интереса ко Второй мировой войне, охватившую Америку в конце девяностых, для получения так необходимого ей гранта. Этот фильм должен был стать важным этапом ее карьеры, ступенью к более важным, интересным и многообещающим работам.

Единственным, что помогало Кэти терпеть тоску и мелочные склоки общественного телевидения и справляться с приступами типичного буржуазного страха перед будущим (сможем ли мы когда-нибудь купить свой дом, съездить в отпуск, отправить детей в хороший колледж и т. д. и т. п.?), была надежда на то, что уже скоро Тодд станет успешным адвокатом, начнет хорошо зарабатывать и обеспечит своей семье тот образ жизни, которого, по мнению Кэти, они были достойны. И тогда она сможет работать, только когда захочет, и браться только за те темы, которые ей по-настоящему интересны, и родить еще детей, и иметь достаточно денег на то, чтобы оплачивать няню и хороший детский сад. И на пути ко всему этому стоит всего один дурацкий экзамен!

Этот план был таким хорошим и при этом таким простым и осуществимым, что Кэти ужасно не хотелось отказываться от него даже сейчас, когда стало уже совершенно очевидно, что ее мужу он не причиняет ничего, кроме страданий. Может, его увлечение футболом принесет хоть какую-то пользу. Может, оно поможет Тодду избавиться от апатии и страха, придаст ему энергии и уверенности в себе, и с третьей попытки он все-таки сдаст этот чертов экзамен. И тогда все опять будет хорошо. И потом они станут вспоминать эти два года как трудный, но неизбежный и плодотворный этап, а не как время страха, неуверенности и разлада.

Он сможет это сделать, твердо сказала себе Кэти, глядя на темный пустой потолок. Он сможет, если захочет.

После игры они всей командой отправились в бар. Несмотря на разгромный счет и на правую щеку, которая болела так, словно он приложился ею к раскаленной сковородке, Тодд находился в состоянии эйфории. И дело было не в том, что он как-то особенно удачно сыграл сегодня — на поле Тодд совершил ничуть не меньше ошибок, чем все остальные, — а в том, что он не позволил себя запугать. Он принимал удары, не жалуясь, и сумел нанести ответный удар, вложив в него всю свою силу. И копы сегодня смотрели на него с каким-то крайним уважением, дружески хлопали по спине и заговаривали с ним как с равным. Большой Тодд! Что будешь пить, приятель? Испытательный срок закончился. Теперь он стал полноправным членом команды.

— Охо-хо! — Тони Корренти стоял у Тодда за спиной и умело массировал его трапециевидную мышцу. — Завтра нашему мальчику будет бо-бо.

— «Адвил», — уверенно посоветовал Девэйн. — «Адвил» и лед. Лед и «Адвил».

— И не забудь про мазь «Бен-Гэй», — подсказал Пит Олафсон.

— А если все это не поможет, — вмешался Барт Уильямс, берясь за бутылку «Джека Дэниэлса», — всегда можно обратиться к главному врачу команды, доктору Дэниэлсу. Друзья называют его просто Джеком.

— За лучшего в мире врача, — Тодд поднял стакан и залпом выпил его содержимое. — Кажется, мне уже лучше.

Постепенно «Стражи» разошлись по домам, и за столом остались только Тодд и Мун. Ларри был не в настроении, Тодд заметил это, когда они только пришли в бар. Последние полтора часа он много пил, но веселее от этого не становился и принимал участие в общей беседе, только если кто-нибудь обращался прямо к нему.

— Спасибо, что врезал тому парню, — сказал Тодд. — Я уж думал, он собирается сплясать у меня на голове.

Ларри посмотрел на него удивленно и даже обиженно и убрал с заплывшего глаза пакет со льдом. В последней драке с «Аудиторами» ему досталось больше, чем остальным.

— Тебе не за что меня благодарить. Ты должен плюнуть мне в лицо.

— О чем ты?

— Я ни разу не смог поставить блок тому парню. Он весь вечер делал со мной что хотел. — Ларри покачал головой, будто маленький мальчик, пойманный за чем-то постыдным. — Я подвел тебя. Я подвел всю команду.

— Чепуха. Ты выложился на полную.

— Я жирный и неповоротливый. И я позволил этому клоуну смешать меня с дерьмом.

— Все уже кончилось, — пожал плечами Тодд. — Забудь.

Ларри опять прижал лед к лицу и несколько неприятных секунд молча сверлил Тодда одним глазом:

— Иди ты со своими утешениями знаешь куда? Тодд посмотрел на запястье, где должны были находиться часы, оставшиеся дома.

— Знаешь, — сказал он, — я, пожалуй, пойду.

Тодд считал, что в таком состоянии Ларри не стоит садиться за руль, но предпочел промолчать, чтобы не расстраивать приятеля еще больше. В конце концов, ехать им совсем недалеко, а улицы в это время практически пустые.

— Я тебя подвел, — горестно повторял Ларри, безуспешно пытаясь попасть ключом в замок зажигания. — И это не новость. Я всех подвожу.

Он передал Тодду пакет со льдом, и тот машинально приложил его к щеке. Это оказалось очень приятно.

— Семью, команду, ребят на работе, всех. — Ему наконец удалось вставить ключ и завести машину. — Пожалуйста, никогда не рассчитывайте на меня, потому что я вас все равно подведу.

— Ты напрасно так преувеличиваешь, — сочувственно сказал Тодд. — У кого угодно может быть неудачная игра.

Ларри не очень уверенно тронулся с места и долго крутил головой, перед тем как выехать на улицу, как будто дело происходило в час пик.

— Джоанни ушла от меня, — сообщил он Тодду. — Забрала детей и уехала к своей матери.

— Черт! Вот это действительно неприятность.

— Я это заслужил. Я и мой дурацкий язык. — Тодд не собирался интересоваться подробностями, но Ларри не захотел их скрывать. — Я назвал ее грязной шлюхой. Прямо в присутствии детей.

— Зачем же ты так?

— Не знаю. Наверное, был не в настроении.

Без всякой видимой причины Ларри вдруг до упора выжал педаль газа и понесся по Плезант-стрит так, словно пытался кого-то догнать. Его минивэн оказался на удивление приемистым, и уже через две секунды спидометр показывал сто десять километров. К счастью, на следующем перекрестке работал светофор, и Ларри дисциплинированно затормозил, когда загорелся красный. Тодд едва не ударился носом о приборную доску, но все-таки вздохнул с облегчением.

— Поэтому сейчас я в полной жопе, — продолжил Ларри как ни в чем не бывало. — Вот-вот начнутся адвокаты, права опеки, алименты и прочее дерьмо. А потом она выйдет замуж за какого-нибудь придурка, и он будет растить моих детей. Так и надо таким мудакам, как я.

— Может, все еще наладится? Можно обратиться к семейному психологу.

— Мы все уже перепробовали. Больше ничего не осталось.

На светофоре загорелся зеленый, и Ларри тронулся с места. Теперь он ехал медленно и неуверенно, как будто совсем не знал этот район. Тодд очень устал, и от выпитого виски начинала болеть голова. Он старался и никак не мог найти какую-нибудь тему для беседы, которая не касалась бы семейных проблем Муна. На самом деле ему хотелось поговорить о Саре, и об их удивительных отношениях, и о том, как легко и гармонично они вписались в привычный ритм его жизни — утро и вечер принадлежат семье, а весь день — только ей, — но он сдержался, решив, что Ларри сейчас не самая подходящая аудитория для подобных признаний. Вдруг он вспомнил о происшествии, которое и так собирался упомянуть в разговоре с Муном.

— Слышал, что учудил этот извращенец? Пришел искупаться в городском бассейне.

— Что?! — Забыв про дорогу, Ларри всем корпусом развернулся к Тодду. — Кто тебе сказал?

— Я сам видел. Это было как раз в самую жару.

— В городском бассейне? Да там же всегда полно детишек! И мои мальчики туда ходят.

— Это было всего один раз. Сомневаюсь, что он решится это повторить.

Ларри продолжал трясти головой и вполголоса ругаться так, будто случилось что-то очень серьезное и непоправимое. Еще до того, как он выжал газ и круто вывернул руль влево, выполняя классический полицейский разворот, Тодд успел пожалеть о том, что у него не хватило ума промолчать.

Последнее время Кэти почему-то часто вспоминала тот давний день, когда она впервые смутно почувствовала, что в будущем их с Тоддом пути могут пересечься. Это случилось на предпоследнем курсе колледжа, весной, на лекции по социологии американской семьи.

Конечно, проучившись в небольшом колледже уже два с половиной года, они немного знали друг друга. Встречаясь на территории кампуса, они обменивались вежливыми улыбками и иногда даже парой вымученных фраз, как люди, живущие в одном мире, но по молчаливому согласию решившие не сближаться.

По крайней мере, Кэти приняла такое решение еще на первом курсе. Она слышала восторженные отзывы об этом красавце футболисте в самый первый вечер в общежитии, когда с тремя соседками по комнате они полночи не спали и сравнивали свои впечатления от новых знакомств. Названное кем-то имя Тодда было встречено общим мечтательным вздохом.

— Господи, ты его видела?

— Кака-ая лапочка!

— Правда, он похож на модель Кельвина Кляйна? — спросила у Кэти дружелюбная девушка Эмми. — Ну, на того блондина?

Кэти только пожала плечами. В комнате она оказалась единственной, кто еще не видел великолепного и, похоже, вездесущего Тодда. Эмми задумчиво сощурилась.

— А знаешь, — она смотрела прямо на Кэти, — он должен стать твоим парнем. Вы оба — самые красивые студенты на курсе, и из вас получится отличная пара. Правда ведь? — Она оглянулась на остальных девушек.

Все согласились, и с тех пор ничего не ведающий Тодд был заочно назначен бойфрендом Кэти. «Я видела сегодня твоего Тодда», «твой Тодд ходит в нашу лабораторию» — слышала она то и дело.

Но Кэти хватило всего одного разговора на вечеринке, состоявшейся пару недель спустя, чтобы твердо решить, что Тодд никогда не станет «ее парнем». Он был действительно очень хорош собой, но показался ей тогда не столько личностью, сколько идеальным воплощением типа красавца спортсмена, переставшего пленять ее еще в школе. Она не для того поступила в колледж, чтобы и здесь тратить время на футболистов с квадратными подбородками и словом «успех», печатными буквами написанным на лбу.

Нет, Кэти уже осточертели эти самодовольные атлеты с их вечным хвастовством и подробными отчетами о вчерашнем матче. Она мечтала влюбиться в небритого бунтаря-художника или дерзкого интеллектуала, который помог бы ей по-новому открыть мир и собственную индивидуальность, о чем ее безмозглым школьным кавалерам не дано было даже мечтать.

К концу первого курса Кэти уже примерила на эту роль и джазового гитариста, и художника-абстракциониста, и вечно обкуренного фотографа, и будущего антрополога, автостопом объездившего всю Австралию. Сначала каждый из них казался по-своему интересным, но когда очарование новизны изнашивалось, Кэти всякий раз приходилось с горечью признать, что представителей богемы столь же мало интересует ее внутренний мир, как и бывших приятелей-футболистов. Они упорно не желали тратить время, обсуждая с Кэти историю искусств или культуру аборигенов. Все они хотели только одного — как можно быстрее напоить ее и затащить в постель.

Потом, в начале третьего курса, она познакомилась с Джейсоном, невысоким кудрявым пареньком, родители которого преподавали историю в Висконсинском университете. Джейсон был пламенным марксистом (редкая птица в их кампусе) и яростным борцом за социальную справедливость и к тому же мог говорить на волнующие его темы часами. Всю осень они с Кэти просиживали ночами и, поглощая бесчисленное количество растворимого кофе, спорили о политике. Их мнения почти никогда не совпадали — Джейсон считал, например, что Восточная Германия была совершенно права, построив Берлинскую стену; и что диктатура пролетариата — наиболее прогрессивный и демократичный из всех современных режимов, — но это нисколько не смущало Кэти. Главное, что он был первым интеллектуалом, который отнесся к ней как к равной, с уважением выслушивал ее мнение и совершенно серьезно пытался убедить ее в своей правоте. Он не считал их споры лишь неизбежной прелюдией перед главным событием. Для Джейсона они и были главным событием. Он никогда не флиртовал с Кэти, не пытался поцеловать и пропускал мимо ушей все более прозрачные намеки на то, что она больше не настаивает на столь уважительном отношении к ее сексуальной независимости.

Понятно, что вскоре она по уши влюбилась. Из источника интеллектуальных восторгов их бесконечные и совершенно целомудренные споры о маоизме и Сандинистской революции превратились в ежедневную эротическую пытку. В конце концов Кэти не могла больше терпеть. Однажды в пятницу, предварительно накачав Джейсона водкой, она затащила его в постель. Секс с ним оправдал все самые смелые ее ожидания — он стал физическим и эмоциональным продолжением их диалога, в котором было все: и нежность, и страсть, и шепот, и обмен пылкими взглядами. Когда все кончилось, Кэти строго уперлась пальцем ему в грудь и потребовала объяснить, какого черта он так долго тянул. Джейсон смущенно отвернулся.

— Ну, я не знаю… — пробормотал он. — Наверное, это глупо.

— Что? Мне-то ты можешь сказать.

Он с трудом взглянул ей в глаза:

— Ты слишком высокая для меня.

Кэти расхохоталась. И это все?

— Джей, — мягко напомнила она, — я всего на пять сантиметров выше тебя.

— Скорее на десять.

— Пусть на десять. Мне на это наплевать.

Кэти ждала, что он скажет то же самое, но Джейсон молчал.

— Ты можешь говорить что угодно, — сказал он наконец, — но все-таки это смешно, когда девушка выше.

— Кому смешно?

— Людям. Всем.

— Боже мой, — недоверчиво ахнула Кэти. — ТЫ же социалист и революционер. Ты распространяешь в колледже «Дэйли уоркер». С каких это пор тебя волнует, что подумают люди?

— Мне это просто неприятно, Кэти. Все станут смеяться. И смеяться будут не над тобой.

— Ну и пусть смеются, — прошептала Кэти и наклонилась, чтобы поцеловала его. — Пусть всякие идиоты смеются.

Они еще около месяца пытались встречаться, но ничего хорошего из этого не вышло. Джейсон не желал никуда с ней ходить и скорее бы умер, чем согласился танцевать или просто держаться за руки на людях. В конце концов в первый же день после рождественских каникул он сообщил Кэти, что им надо расстаться.

— Я понимаю, что я идиот, — грустно сказал он, — и что, наверное, буду жалеть об этом до конца своих дней.

— Тогда давай не будем этого делать, — взмолилась Кэти, чувствуя, как к глазам подступают горячие, позорные слезы.

— Прости, — сказал Джейсон. — У нас все равно ничего не получится.

Два месяца спустя, когда Кэти еще не совсем оправилась после этого разрыва, на лекции по социологии американской семьи ее жизнь неожиданно и круто изменилась. Профессор, отдавший в юности дань радикализму, а ныне грузный толстяк с седеющей бородкой, расхаживал перед доской, на которой была написана загадочная фраза: «Гендерные ожидания / конфликт — проблема, у которой нет решения?»

— Я думаю, можно с определенной долей уверенности сказать, — вещал он, — что в настоящий момент наше общество переживает период нестабильного позиционирования. Старая концепция равных и справедливых отношений в семье уже почти никого не устраивает, но новая еще не найдена. Вашему поколению неизбежно придется заново изобретать колесо и придумывать новые модели долгосрочного совместного существования мужчины и женщины в рамках семьи.

Для иллюстрации своей теории профессор провел в аудитории импровизированный социологический опрос. Он попросил поднять руку тех студентов, которые собираются в будущем создать семью и завести детей. Примерно половина аудитории вытянула кверху руки. Профессор терпеливо ждал, поглядывая на них не без иронии, и после некоторого раздумья руки подняли еще несколько человек, и Кэти в их числе.

— Так, приблизительно три четверти. Вот это уже больше похоже на правду.

Потом он спросил, сколько женщин из присутствующих в аудитории намерены работать в полную силу в течение всего репродуктивного периода. Примерно половина из тех, кто собирался заводить детей, подняли руки. И Кэти опять была одной из них.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Как видите, довольно значительное количество женщин выбирают традиционно мужскую модель поведения. Следующий вопрос я задаю уже из чистого любопытства. Кто из вас, молодые люди, согласится сидеть дома с ребенком, пока его жена будет ходить на работу? Менять пеленки, готовить обеды, стирать?

Профессор славился своим либерализмом и щедростью при выставлении отметок, поэтому на его лекциях всегда присутствовало много футболистов. Сейчас они весело переглядывались и заговорщицки подмигивали друг другу, а девушки качали головами и закатывали глаза, изображая справедливое возмущение.

— Ну есть добровольцы? — спросил профессор.

В этот момент вся аудитория уже смотрела на Тодда, сидящего с двумя другими футболистами за крайним столом, который на фоне этой троицы казался какой-то кукольной мебелью. Однако, в отличие от своих товарищей по команде, Тодд вытянул длинную руку к самому потолку.

Сначала Кэти подумала, что это шутка и парень просто решил повеселить приятелей. За два с половиной прошедших года ее отношение к Тодду никак не изменилось, а он, в точном соответствии с ее ожиданием, превратился в типичного представителя ненавистного ей типа «краса кампуса», объект томных воздыханий и продуманной охоты всех спортивных болельщиц и девушек из женского клуба, являющихся, по мнению Кэти, низшей и самой презренной кастой женского контингента колледжа.

Послушай, пора бы уже повзрослеть, с досадой подумала она.

Как будто отвечая на это невысказанное пожелание, Тодд посмотрел прямо на нее и улыбнулся. В этой улыбке не было ни самодовольства, ни издевки, которые ожидала увидеть Кэти. В ней было что-то гораздо более сложное и милое — как будто он извинялся за то, что не оправдал ее ожиданий и оказался совсем не тем, за кого она привыкла его принимать.

Я не шучу, казалось, говорила эта улыбка.

Память имеет свойство искажать прошлое и делать некоторые события гораздо более важными и значительными, чем они были на самом деле. Скорее всего, что-то подобное случилось и с тем молчаливым диалогом, которым обменялись Кэти и Тодд на лекции по социологии в то хмурое мартовское утро. На деле он происходил не дольше двух секунд, и после него у Кэти осталось лишь легкое предчувствие какой-то перемены, неожиданной, но приятной. Но когда десять лет спустя она лежала в постели рядом со своим спящим сыном, ей казалось, что все, что случится потом, вся их будущая жизнь была заключена в этом одном, невероятно важном моменте. В руке Тодда, поднятой к потолку, в его взгляде, устремленном на Кэти так, словно он уже тогда предлагал ей себя в мужья.

— Вот он, юные леди, — провозгласил профессор, не скрывая удивления. — Вот тот мужчина, который вам нужен.

Старуха открыла дверь после третьего звонка. Она, казалось, почти не удивилась, обнаружив в половине третьего ночи на своем крыльце двух мужчин — одного с заплывшим и почерневшим глазом, другого — с пакетиком льда, прижатым к щеке.

— Ну что еще? — сердито спросила женщина, глядя на них настороженно. Наверное, она еще не спала, когда они позвонили.

— Добрый вечер, миссис Макгорви, — с преувеличенной пьяной вежливостью поздоровался Ларри. — Мы только хотели узнать, дома ли Ронни.

— Оставьте его в покое, — отрезала старуха.

— Он нам нужен всего на минуточку, — любезно улыбнулся Ларри, как бы подчеркивая незначительность просьбы. — Просто хотим с ним немного поболтать.

Миссис Макгорви посмотрела на Тодда, будто не замечая Ларри, и он неуверенно пожал плечами, хотя на самом деле ему сейчас больше всего хотелось извиниться и за этот поздний визит, и за яйца, и за листовки, и за сгоревший на ее пороге мешок собачьего дерьма. Он вдруг почувствовал приступ острой жалости к этой старухе, которая стояла в дверном проеме, неровно дыша через нос и беспомощно выставив напоказ все свои вызывающие чувства стыда старческие несовершенства — обвисшую кожу на руках, редеющие, плохо покрашенные волосы, какие-то повязки на распухших лодыжках. Ее вставная челюсть, наверное, осталась в стаканчике у кровати. Тодд с удивлением подумал, что эта женщина, скорее всего, не намного старше его мачехи, которая три раза в неделю играет в теннис, регулярно ходит на массаж и иглоукалывание и оплачивает персонального тренера в спортзале. Только на деньги, заплаченные ее дантисту, пара ребят спокойно могла бы закончить колледж.

— Это мой дом, — твердо сказала старуха, вздернув подбородок. — Я плачу за него, и поэтому мне решать, кого приглашать, а кого — нет.

Ларри сложил ладони рупором и поднес их ко рту.

— Э-эй, Ронни! Спускайся к нам, поганый извращенец! — крикнул он веселым, но не допускающим возражений тоном. — И шевели ластами попроворнее!

Миссис Макгорви попыталась захлопнуть дверь, но Ларри успел подставить ногу и распахнул ее еще шире. Застоявшийся запах сваренных вкрутую яиц и немытых пепельниц — теплое, прогорклое дыхание дома — просочился на крыльцо и смешался с душистой ночной прохладой.

— Я вызываю полицию, — объявила старуха.

Ларри рассмеялся:

— Я слышал, что они очень любят тех, кто насилует детей.

Из женщины, как будто из проколотого шарика, вдруг вышел весь воздух.

— Ронни никому не причинил зла, — жалобно сказала она. — Почему вы не можете оставить его в покое?

— А почему он не оставил в покое девочку-скаута? Почему мы должны обходиться с ним лучше, чем он обошелся с нею? А как насчет маленькой Холли?

Женщина не успела ответить, потому что за ее спиной появился сам Макгорви, растерянно моргающий и сонный, в синих рабочих штанах и куртке от пижамы. В болезненном желтом свете фонарика он показался Тодду типичным неудачником средних лет с жалким зачесом на лысине и раболепно согнутой спиной, как будто он каждую минуту ожидал удара. Он был нисколько не похож на то инопланетное существо в маске и ластах, которое нагнало столько страху на взрослых и детей в бассейне.

— Все в порядке, мама. — Макгорви вышел вперед и осторожно встал между своей матерью и незваными посетителями. — Чем могу вам помочь, джентльмены?

— Привет, — отозвался Ларри. — А разве ты не собираешься показать мне свой член?

Немного помолчав, словно обдумывая это предложение, Ронни отрицательно покачал головой.

— Жаль! — театрально огорчился Ларри. — А мне говорили, что ты очень любишь показывать член всем, кто звонит в твою дверь.

От неловкости Тодд опустил глаза и наткнулся взглядом на старые парусиновые тапочки старухи, на одном из которых была прорезана дырка, наверное, для того, чтобы не давило на больную косточку.

— Возможно, я староват для тебя? — размышлял вслух Ларри. — Возможно, ты показываешь его только маленьким детям? Я прав?

Чтобы поскорее избавиться от непрошеной жалости к Макгорви, Тодд попробовал представить себе, как тот совершает свое преступление, но так и не смог. Он открыл девочке дверь уже со спущенными штанами? Или сначала поговорил с ней и купил у нее пакетик мятных леденцов, а уж потом продемонстрировал свой маленький сюрприз? Говорил ли он что-нибудь при этом? Пытался ли дотронуться до нее? Тодду гораздо легче было представить удивление и ужас на лице девочки. А о маленькой Холли он даже не решался думать.

— Слушай меня, ты, кусок дерьма! — Ларри схватил Макгорви за ворот рубашки и подтянул к себе так близко, что едва не столкнулся с ним носом. — Ты больше не подойдешь к городскому бассейну ближе чем на милю, понял? Или я лично займусь тобой, и после этого тебе нечего будет демонстрировать маленьким девочкам, уяснил?

Тодд мягко прикоснулся к плечу приятеля:

— Достаточно, Ларри. Поехали домой. Я думаю, он все уже осознал.

— Я очень надеюсь, что так и есть. — Ларри смачно отхаркнулся и плюнул в лицо Макгорви, а потом с силой толкнул его к матери. — Ты все запомнил, урод?

Ронни кивнул. Его лицо не выражало никаких эмоций, будто происходящее его нисколько не беспокоило и чужая слюна не текла у него по переносице.

— Ну ладно. — Ларри глубоко вздохнул и, прикоснувшись к воображаемой шляпе, кивнул старухе, которая, зажав рукой запавший рот, изо всех сил старалась не заплакать. — Желаю вам доброй ночи, миссис Макгорви.

На собрание читательского кружка (или «Дамского беллетристического клуба Веллингтона», как гласило его полно название) Сара и Джин явились первыми. Июльское сборище проводилось в небольшом домике в Уотерлили-террас — маленьком квартале, состоящем из шести смежных домов с общим газоном и бассейном. К удивлению Сары, весь этот комплекс, расположенный на одной из самых оживленных улиц делового центра города, оказался тихим и очень уютным.

Их с Джин встретила хозяйка — Бриджит, невысокая полная женщина с живыми глазами, одетая в широкий балахон с африканским орнаментом. Ее голова выглядела так, будто ее игрушечными ножницами стриг слепой парикмахер. Она торопливо обняла Джин и, повернувшись к Саре, закрыла глаза и даже мурлыкнула от удовольствия.

— Я так рада вас видеть, — пропела она, прижимая молодую женщину к своей пухлой, как подушка, груди, словно та была блудной дочерью, вернувшейся в лоно семьи. — Нам всем не терпится услышать ваше свежее мнение.

Бриджит провела гостей в просторную красивую комнату, освещенную только лучами заходящего солнца через большие стеклянные двери, выходящие во внутренний дворик. Вокруг низкого столика с вином, сыром, крекерами и фруктами были расставлены стулья, очевидно принесенные их кухни, и все это создавало интимную и располагающую к беседе обстановку.

— Ну, как тебе живется в новом доме? — спросила хозяйку Джин.

— Мне здесь ужасно нравится, — отозвалась Бриджит, пытаясь открыть бутылку белого вина. — И я к нему уже так привыкла, будто прожила здесь всю жизнь.

— Вы недавно сюда переехали? — удивилась Сара. — Дом кажется совсем обжитым.

— В феврале. — Бриджит поморщилась, потому что пробка в итоге раскрошилась, и ей пришлось вытаскивать из горлышка обломки. — После того как осенью скончался мой муж.

— Примите мои соболезнования.

Бриджит философски пожала плечами:

— Я с таким удовольствием переехала сюда из нашего старого, затхлого дома. — Она разлила «шардонне» по бокалам и вручила два из них своим гостям. — В нем просто дышать было нечем.

Стараясь не обращать внимания на кусочки пробки, плавающие в бокале, Сара пригубила вино и подумала о собственной матери, все еще живущей в таком же старом, затхлом доме на Уэстерли-стрит — последнем осколке прошлого на весь квартал. Она так и не познакомилась ни с кем из новых соседей и проводила все дни сидя взаперти, с закрытыми окнами и опущенными жалюзи, словно преступник, скрывающийся от правосудия, постоянно, точно о живых людях, говорила о героях сериалов и удивлялась, почему в ее доме погибают все комнатные цветы.

— Может, я тоже когда-нибудь перееду сюда, — вздохнула Джин. — В смысле, если что-нибудь случится с Тимом.

— У нас здесь, на Уотерлили-террас, одни вдовы, — объяснила Саре Бриджит, улыбнувшись, будто в этом было что-то забавное. — Четверо из нас — бывшие учительницы, Элен была социальным работником, а Дорис — только домохозяйкой, хоть и закончила университет.

— И вы все в приятельских отношениях? — поинтересовалась Сара.

— Почти всегда. Этим летом, правда, случилось некоторое обострение отношений из-за бассейна. Там установлен обогреватель, но я не люблю, когда его включают. Прохладная вода гораздо приятнее.

— Особенно если купаешься безо всего, — со знанием дела кивнула Джин.

Бриджит засмеялась:

— Да, я даже шапочку не надеваю, а это уже почти преступление.

Джин не без зависти оглядела уютную гостиную:

— Наверное, очень здорово, когда ни за кем не надо убирать.

— Ага, и есть все, что хочешь. — Бриджит щедро намазала козьим сыром шведский крекер, похожий на кусок окаменевшей мешковины. — Мой покойный муж Арт, упокой Господи его душу, считал своей главной в жизни задачей не давать мне толстеть. — Бриджит опустила глаза и с удовольствием посмотрела на свой пухлый живот. — Разве это тело предназначено для того, чтобы быть стройным?

Джин окунула крекер в мисочку с хуммусом и как бы неохотно поинтересовалась:

— Ну и как Прованс?

Бриджит глянула на нее с сочувствием:

— Изумительно. Мне не хотелось уезжать. Наверное, на самом деле я должна была родиться французской крестьянкой.

— Они ездили туда с Региной и Эллис, — объяснила Саре Джин. — Ты их увидишь сегодня.

— В следующем году мы опять туда собираемся, — сообщила ей Бриджит. — И уж на этот раз ты обязательно должна поехать с нами.

Джин повернулась к Саре:

— А меня не отпустил Тим. Заявил, что это слишком дорого.

— Жизнь так коротка! — возмущенно фыркнула Бриджит. — На что твой старый пердун копит деньги? На гроб с шелковой обивкой?

— На какую-то сверхмощную спутниковую антенну, — объяснила Джин без улыбки. — Наверное, мечтает умереть в своей качалке, переключаясь с биографии Черчилля на рекламу пятновыводителя.

— А Арт обожал смотреть аэробику, — печально усмехнулась Бриджит, — однако сам никаким спортом не занимался.

— Я никогда не жила одна, — пожаловалась Джин. — Ни одного дня за всю жизнь.

— Иногда, конечно, становится довольно одиноко, — призналась Бриджит, и Саре показалось, что она говорит это только для того, чтобы подбодрить Джин, — но в том-то и прелесть такого места, как наше: всегда найдется с кем поговорить, если появляется желание. Мы с Дорис записались на курсы керамики. Присоединяйся к нам.

— Возможно, — кивнула Джин.

Бриджит повернулась к Саре:

— Джин говорит, что у тебя докторская степень. Нам очень лестно, что ты решила ходить в наш кружок.

— Вообще-то степени у меня нет, — покаялась Сара, хотя ей очень не хотелось разочаровывать хозяйку. — Я отучилась в аспирантуре, но тезисов так и не написала.

Бриджит махнула рукой, словно отметая эту информацию как несущественную.

— Мне очень интересно узнать твое мнение о романе. Он тебе понравился?

— Так просто даже не скажешь, — начала Сара. — Впечатление оказалось таким сильным, что трудно понять, понравился он мне или нет. Все гораздо сложнее.

Кажется, хозяйка осталась довольна ее ответом. Перегнувшись через стол, она пожала Саре руку.

— Я думаю, тебе у нас понравится.

В этот момент раздался звонок в дверь. Бриджит поставила бокал и не без труда поднялась с низкой тахты.

— Выпейте еще вина, — посоветовала она и, направляясь к двери, потрепала Сару по плечу. — Мы уже давно пришли к выводу, что так обсуждение получается гораздо оживленнее.

Джин бросила на Сару говорящий взгляд: «Ну вот, а ты не хотела!»

— Видишь? — улыбнулась она. — Рада теперь, что я притащила тебя сюда?

Вот уже несколько недель на каждой вечерней пробежке Джин приставала к Саре с вопросами о «Госпоже Бовари». Купила ли она книгу? Начала ли ее читать? Обдумала ли хоть немного ответы на пять вопросов, которые предложили для обсуждения «младшим сестренкам».

Еще пару дней назад на все эти вопросы она могла ответить только «нет». Чувствуя, что ею пытаются манипулировать (Сара хорошо помнила, она не давала официального согласия становиться «младшей сестренкой» Джин), она инстинктивно избегала романа, надеясь, что какие-нибудь неожиданно возникшие обстоятельства спасут ее от досадной повинности: может, Ричард отправится в неожиданную командировку, или простудится Люси, или сама Сара вдруг ослепнет и попадет под автобус.

Ее пугал не столько дамский читательский кружок, сколько сам роман. Сара читала «Госпожу Бовари» в колледже на семинаре под названием «Сексизм в литературе», задачей которого являлось разоблачение многообразных приемов, в течение многих веков используемых писателями-мужчинами для умаления и маргинализации создаваемых ими женских образов. Эмма Бовари, наряду с Офелией и Изабеллой Арчер[4], являлась одним из самых ярких примеров такой шовинистической традиции: сонная, пассивная, эгоцентричная мечтательница, связанная по рукам и ногам буржуазными, ложно понятыми концепциями «любви» и «счастья», целиком и полностью зависимая от мужчин, которые якобы только и могут спасти ее от пустоты и бесцельности существования. Что еще хуже, Эмма Бовари была начисто лишена чувства какой-либо женской солидарности: у нее не имелось подруг, она плохо обращалась с юной служанкой и с няней ребенка и откровенно пренебрегала воспитанием своей бедной малютки.

Даже если бы Саре вдруг самой захотелось перечитать эту депрессивную литературу, сделать это оказалось бы очень нелегко. Несмотря на отчетливый сюжет, «Госпожа Бовари», как и большинство романов девятнадцатого века, был написан неторопливо и плотно. Для того чтобы вникнуть в эту густую, медленно льющуюся прозу, требовались время и серьезная концентрация. У Сары же, с тех пор как начался ее роман с Тоддом, развилось что-то вроде детского синдрома дефицита внимания. Она брала в руки газету, читала два каких-нибудь абзаца, а потом слова на странице становились непонятными, сливались и вовсе исчезали, и они с Тоддом уже путешествовали где-то — только вдвоем, никаких детей и полная свобода, — смеялись, стиснутые людьми в переполненном автобусе в Индии, или пили шампанское в купе поезда, мчащегося по Европе, или неизвестно куда ехали в красной открытой машине и хором подпевали радио. Встряхнув головой, Сара опять вглядывалась в газету и пыталась заново прочесть те же два абзаца, но видела только, как они с Тоддом бродят вдоль полок какого-то супермаркета и складывают в тележку прекрасные органические продукты — свежую пасту, парных цыплят, выросших не в инкубаторе, а на зеленом лугу, запретные, но соблазнительные десерты, австралийское вино. Сара снова пыталась прочитать статью, но только сильнее раздражалась. Какое ей дело до акулы, нападающей на людей во Флориде, отключений электричества в Калифорнии или страстной любви Джорджа Буша к своему техасскому ранчо? Какое ей дело до всего этого, если думать хочется только о том, как они с Тоддом стоят на балконе красивого особняка вроде тех, что показывают в старых фильмах, и его рука, задирая юбку, медленно крадется вверх по ее бедру, и они оба смотрят на запад, где прячется за холмы золотой диск солнца? В конце концов она отбрасывала газету и включала телевизор, под который было легче мечтать.

Понимая, что в таком состоянии Флобера ей никогда не одолеть, Сара решила, что в последний день просто пробежит роман глазами, чтобы вспомнить сюжет, наспех набросает несколько очевидных вопросов, а на собрании кружка постарается в основном помалкивать. Однако в субботу утром произошло событие, серьезно расстроившее и испугавшее ее. Пытаясь хоть чем-нибудь отвлечься, она взяла в руки «Госпожу Бовари» и вскоре поняла, что читает совсем не тот роман, который помнила до сего дня.

— Как выглядит твоя жена?

Этот вопрос вроде бы удивил Тодда, насколько Сара могла судить, не видя его лица, ибо в тот момент, когда она его задала, он как раз облизывал ее пупок.

— Моя жена?

— Ну да, та женщина, которая живет в твоем доме, — Сара попыталась превратить в шутку вопрос, вот уже несколько дней не дающий ей покоя, — и каждую ночь спит в твоей кровати.

— Как она выглядит? — с сомнением повторил Тодд.

— Ну да, мне просто интересно.

После нескольких попыток уклониться от ответа. Тодд все-таки описал внешность Кэти так, словно заполнял полицейский протокол: рост сто семьдесят четыре сантиметра, волосы темные прямые, глаза карие, никаких особых примет вроде шрамов или татуировок. Сару это не удовлетворило.

— Она красивая?

Тодд задумался, а Сара возликовала, сочтя это хорошим знаком.

— Наверное, да, — наконец кивнул он. — Объективно говоря.

— Она очень красивая?

— Сара, мы ведь женаты, я к ней привык — мне трудно судить.

— А другие мужчины? Они оглядываются, когда она идет по улице?

— Смотря какие мужчины.

— У тебя есть ее фотография?

Откровенно пытаясь отвлечь ее, Тодд проложил поцелуями влажную дорожку от ямки у основания горла до солнечного сплетения. Потом он осторожно оттянул одну чашечку купальника, освободил левую грудь и легко прикоснулся языком к соску, пробуждая его от дневной дремы.

— Покажи мне, — продолжала настаивать Сара. — Ты же наверняка носишь ее в бумажнике.

— Господи! — Тодд поднял голову и удивленно посмотрел на нее. — Почему тебя это так волнует?

Сара почувствовала, как от стыда стало горячо щекам. Она понимала, что эта ревность, испытываемая к женщине, которую она никогда не видела и которая не сделала ей ничего плохого, — очень дурной знак.

— Не знаю, — призналась она, с удивлением чувствуя, что вот-вот расплачется. — Я и сама не рада.

Тодд прижал палец к губам, предлагая ей помолчать. Не спуская с Сары глаз, он свободной рукой скользнул за край ее плавок, пробрался между бедер и, осторожно обхватив ее снизу, слегка сжал пальцы. Удовольствие, которое доставило ей это прикосновение, оказалось настолько острым, что застало ее врасплох, как случалось каждый раз, когда Тодд дотрагивался до нее там, внизу. Она развела ноги пошире.

— Она очень красивая, — признался Тодд, скользнув в нее сначала одним, а потом и другим пальцем. Сара громко ахнула. — Но красота не имеет никакого значения.

Тогда, целиком отдавшись наслаждению, Сара едва расслышала его слова и только ночью, лежа без сна, вспомнила о них. Красота не имеет никакого значения. Наверное, он хотел ее успокоить, но в три часа ночи все приобретает совсем иной смысл. Он женат на красивой женщине, на очень красивой женщине, и спит сейчас рядом с ней, и их ноги переплелись под одеялом. А сама Сара? Лежит в темноте без сна, прислушиваясь к сиплому, осточертевшему дыханию Человека, которого уже не считает своим мужем. Красота не имеет никакого значения. Такую откровенную глупость может придумать только человек, с детства привыкший принимать свою собственную красоту как данность.

По выходным Ричард любил поспать подольше. Он еще был в постели, когда субботним утром Сара вышла из дому, предварительно усадив Люси перед телевизором, вручив ей коробку кукурузных хлопьев и велев в случае чего будить папу.

— А маме надо сбегать по делам, — объяснила она.

Сначала ей пришлось заехать в «Старбакс» и совершить таким образом путешествие в прошлое, которого она обычно старалась избегать. Даже через несколько лет после того, как Сара перестала здесь работать, один только взгляд на этот стильный бордовый с бежевым интерьер — на мешки с кофе, на полки, полные сверкающих приборов, на сонных посетителей, выстроившихся в очередь, словно пациенты в дорогой клинике для наркоманов, — надолго выбивал ее из колеи, будто взбалтывал густой осадок неприятных воспоминаний, обычно хранящихся на самом дне памяти. (То же самое происходило со зданием школы, где она когда-то училась. Как правило, Сара изобретала любые предлоги только для того, чтобы не проезжать мимо.) Но этой ночью она плохо спала и проснулась с назойливой головной болью, спасти от которой могла только хорошая доза кофеина.

— Маккиато, — сделала Сара заказ стоящей за прилавком панкообразной девушке с угольно-черной челкой и пирсингом в языке.

— Маккиато, — повторила та минутой позже, ставя на прилавок большую бумажную чашку.

— Не расстраивайся, — грустно улыбнулась ей Сара, — ты же не вечно будешь здесь работать.

Девушка настороженно взглянула на клиентку, словно ожидая от нее неприятностей, и пожала плечами:

— Здесь не так уж плохо.

В телефонной книге Сара уже давно нашла адрес Тодда: Ангелина-уэй, 24. Она остановила машину на другой стороне улицы у дома номер девятнадцать, выбрав по возможности незаметное место в тени большого клена. Прихлебывая кофе, она слушала по радио выпуск новостей и не сводила глаз с дома, в котором жил ее любовник.

Это был самый обыкновенный светло-голубой домик в колониальном стиле, который ничем не отличался бы от своих соседей, если бы не был разделен на две половины с двумя отдельными входами. Вместо газона перед домом был закатанный в асфальт спуск к открытому гаражу на две машины. По его бокам две серые дорожки вели к двум дверям: одна с номером 24, другая — 26. На двери с номером 26 висела декоративная соломенная шляпа.

Вообще-то Саре не следовало удивляться тому, что Тодд живет не в отдельном доме и ездит на сильно подержанной «тойоте», стоящей в гараже с их стороны, — она отлично знала, что вся семья живет на небольшие деньги, которые зарабатывает его жена, снимая какой-то документальный фильм для общественного телевидения. Но этот дом как-то не вязался со всем обликом Тодда и с местом, которое, по мнению Сары, он должен был бы занимать в мировом пространстве. Тодд выглядел и вел себя как подлинный аристократ, как человек, которому красивые вещи достаются так же легко и естественно, как красивая внешность. В каком-то смысле ей показалось несправедливым то, что такой заурядный человек, как она, живет в гораздо лучшем доме и в более фешенебельном районе.

Нет, разумеется, этот дом не был совсем убогим. Далеко нет. В нем имелись и мансардные окна, и красивая деревянная отделка на окнах и двери, и еще много мелких деталей, отличающих качественное жилье от дешевого. Конечно, он выглядел очень скромно, но, возможно, именно это им и требовалось на данном этапе. Возможно, они даже находили в этом какую-то романтику: молодая семья, дружно переживающая временные трудности и строящая прекрасное будущее. Когда-нибудь через много лет Тодд и Кэти смогут провезти Эрона по Ангелина-уэй и сказать ему: «Смотри, вот наша старая квартира. Можешь себе представить, что мы когда-то здесь жили?» В биографии самой Сары подобный этап оказался пропущенным: прямо из тесной квартирки с шумными соседями она переехала в большой викторианский дом, заставленный дорогой мебелью, и теперь невольно завидовала Кэти, вместе с Тоддом борющейся с невзгодами и творящей семейную историю, на которую потом можно будет оглянуться с гордостью и, возможно, даже с ностальгией.

Если только он не уйдет от нее, подумала Сара и вдруг почувствовала, как грудь наполняется удивительной легкостью, словно надежда была чем-то вроде гелия. Если только он не уйдет от нее ко мне.

Она, конечно, уже не в первый раз представляла себе такой вариант развития событий, но сегодня впервые он показался ей вполне реальным. Он может развестись с Кэти. Он может жениться на мне. Я могу развестись с Ричардом. Тодд может жениться на мне. Она повторяла про себя эти предложения, переставляла в них слова, придумывала продолжения, пыталась представить себе возможные последствия — суды, борьба за право попечения над ребенком, решение финансовых вопросов, неизбежные эмоциональные травмы, — а потом вдруг вздрогнула, забыв обо всем, потому что на крыльце домика появился сосредоточенно хмурящийся Тодд с большим пластмассовым ящиком в руках. Он может развестись. Тодд отнес ящик в гараж и поставил в багажник «тойоты». И я могу развестись. Саре понадобилась вся ее сила воли для того, чтобы не выскочить из машины и не броситься к нему навстречу, крича об этой удивительной новости.

Мы оба можем развестись и потом пожениться!

Тодд сделал три захода — он вынес из дома и погрузил в машину большой пляжный зонтик, игрушечные ведро и совок, две парусиновые сумки, футбольный мяч — и едва успел захлопнуть багажник, когда из дома вышел Эрон, серьезный и какой-то незнакомый без своего шутовского колпака. А моментом позже на освещенном солнцем крыльце появилась Кэти, босиком, в туго облегающих джинсовых шортах, черном лифчике от купальника и темных очках, больших, как у итальянской кинозвезды. Она оказалась стройнее, выше и прекраснее, чем Сара представляла себе в самые страшные и бессонные ночи. Она была одной из них. Одной из тех девушек, из-за которых в школе Сара после обеда шла в туалет и засовывала себе в горло два пальца, а потом плакала, глядя в зеркало.

Кэти долго стояла на крыльце, словно специально давала Саре возможность оценить себя. Она вытянула кверху руки, переплела над головой пальцы и несколько раз наклонилась вправо и влево, а потом сладко потянулась и с удовольствием зевнула, как человек, который еще не совсем проснулся, но уже счастлив и ждет от нового дня много хорошего.

— Ну что, мальчики, — весело крикнула она, — поехали?

Сара почувствовала, что ощущение легкости оставляет ее, будто воздух выходит из праздничного шарика, проткнутого иголкой. О господи! Все недавние мечты о счастье вдруг показались жестокой и глупой шуткой. Он никогда от нее не уйдет. С трудом сдерживая слезы, Сара смотрела, как «тойота» задом выбирается из гаража, разворачивается и удаляется прочь. Он никогда не уйдет от нее ко мне. «Тойота» уже давно скрылась из виду, а Сара все еще сидела в машине и всхлипывала, деликатно прикрыв рукой рот. Он никогда не уйдет от такой, как она, к такой, как я.

Наплакавшись, Сара думала о том, как же ей прожить два следующих дня. Выходные и без того уже давно превратились для нее в сорокавосьмичасовую пытку, отделяющую один счастливый пятидневный миг от другого. А уж эти станут и вовсе невыносимыми, потому что теперь она знает, что каждую секунду этих двух суток Тодд проведет вместе со своей красавицей женой, а она в это время будет вынуждена торчать дома в компании любителя чужих трусов.

Подъехав к дому, она обнаружила Люси и Ричарда на газоне, и от одного взгляда на его шорты с заглаженными стрелками, итальянские сандалии, рубашку поло с поднятым воротничком (как будто сейчас 1988 год!) и маленький круглый животик Сару затошнило. Отец с дочерью сидели за маленьким столиком, покрытым скатертью в красно-белую клетку, и поили чаем плюшевую лягушку по имени Мелвин и кошмарную куклу из серии «Американская красавица» (кукла, а также миниатюрный чайный сервиз были подарками матери Ричарда, которая до сих пор полагала, что каждую девочку следует воспитывать так, чтобы из нее выросла «элегантная леди»). Ричард заметил жену, и крошечная пустая чашечка замерла на полпути между блюдцем и ртом. Мизинец был изящно оттопырен — вероятно, тоже следствие «элегантного» воспитания.

— Где ты была? — спросил он, стараясь не демонстрировать ни лицом, ни голосом ни малейшего недовольства. После пикантного происшествия в кабинете он уже не так по-хозяйски вел себя в доме и относился к жене и дочери немного внимательнее.

— Так, всякие Дела.

— Могла бы оставить записку, чтобы я знал, когда ты вернешься.

«Тебе повезло, что я вообще вернулась», — зло подумала Сара. Она посмотрела на мужа и на Люси и улыбнулась, словно растроганная увиденной картиной:

— Приятно видеть, как мило вы проводите время. Я подумала, что тебе не помешает без помех пообщаться с дочкой.

Ричард кивнул, видимо признавая, что этот раунд остался за Сарой.

— Да, это действительно очень мило, но я надеюсь, ты меня сменишь через пару минут. Я хотел бы еще поработать с проектом этих китайских ресторанов. Презентация на следующей неделе.

— А попозже ты не можешь этим заняться? Мне сегодня понадобится еще немного свободного времени.

— Сара, — он уже не старался скрыть раздражения, — это очень серьезный заказ.

— Проведи день со своей дочерью, — отрезала она. — От этого не умирают.

— Сара, мне кажется, ты неправа! — Ричард был искренне возмущен. Вероятно, до этого ему никогда не приходило в голову, что у жены могут быть какие-нибудь дела помимо забот о Люси и об его удобствах. — У тебя что, какое-то важное дело?

Сара колебалась не больше двух секунд:

— Я записалась в читательский кружок. Мы будем обсуждать Флобера. Мне надо дочитать книжку.

Впечатление, которое сложилось у Сары о «Дамском беллетристическом клубе Веллингтона» на основании одного только названия, оказалось абсолютно неверным. Она ожидала обнаружить здесь гнездо махрового пригородного снобизма, худосочные сэндвичи с кресс-салатом и хорошо сохранившихся оскорбительно-вежливых матрон в козырьках для гольфа и жемчугах, которые станут называть ее дорогушей.

На самом же деле обстановка в доме Бриджит оказалась теплой и дружелюбной, а беседа — оживленной и на удивление интеллектуальной. В одном углу со знанием дела обсуждались фильмы Майка Ли, в другом шла горячая дискуссия о списании долгов странам третьего мира. Несмотря на возраст участниц кружка — где-то между шестьюдесятью и восьмьюдесятью, — в воздухе гостиной чувствовалась живая вибрация, смутно напомнившая Саре что-то, чего она никак не могла вспомнить. Пока она была единственной «младшей сестренкой» на сегодняшнем собрании — все уверяли ее, что вторая должна вот-вот подойти, — и поэтому пользовалась большой популярностью. Джин водила ее по комнате, словно заглянувшую на огонек знаменитость, и по очереди знакомила со всеми гостями: с Региной — высокой костлявой женщиной со слуховым аппаратом и растерянной улыбкой; с Эллис, чьи седые волосы удивительным образом подчеркивали странную моложавость лица; и, наконец, с Жозефиной, пухлой и небрежно одетой, с пышной шапкой кудрявых волос и ортопедическими манжетами на руках.

— Ох, бедняжка! — ахнула, заметив их, Джин. — Надеюсь, это не канал запястья?

— Синдром постоянного напряжения, — вздохнув, объяснила Жозефина. — Слишком много печатала.

— Она пишет роман, — объяснила Джин Саре. — Всегда говорила, что когда-нибудь станет писательницей.

— Вот именно, — грустно улыбнулась Жозефина. — Только опоздала на каких-то сорок лет.

— А это моя соседка Сара. Она литературный критик.

— Только в мечтах, — поправила ее Сара. — А в жизни я мать трехлетней девочки.

— Прелестной трехлетней девочки, — добавила Джин.

Жозефина долго и пристально смотрела на Сару, испытующе и в то же время с нежностью, словно хотела заглянуть в ее душу.

— Ей не всегда будет три года, милая. Когда-нибудь она пойдет в школу, и вы сможете вернуться к своей работе.

— К моей работе, — задумчиво повторила Сара. Произносить эти слова было приятно. Хорошо бы еще знать, к чему они относятся.

— Только не поступайте так, как я. — Жозефина ласково дотронулась до ее руки. — Не позволяйте жизни пройти мимо.

Сара не успела ничего ответить, потому что Жозефину уже осадили подруги с выражениями сочувствия и советами. Регина рекомендовала иглоукалывание. Эллис говорила, что роман лучше не печатать, а наговаривать на диктофон. Бриджит выражала надежду, что Жозефина все-таки сможет удержать в руке бокал. А Джин сообщила, что у многих ее знакомых было что-то подобное и они все прекрасно выздоровели и обошлись без инвалидности.

— Просто надо потерпеть, — уверенно сказала она.

И Сара вдруг поняла, о чем напомнила ей атмосфера этой встречи — о Женском центре. Впервые, с тех пор как она закончила колледж, она оказалась в сообществе умных, независимых, доброжелательных женщин, которые радуются обществу друг друга и не испытывают необходимости соперничать из-за мужчин. Именно этого Саре и не хватало уже многие годы. Именно такой оазис она пыталась и не могла найти ни в аспирантуре, ни на работе, ни даже на детской площадке. Она искала его так долго, что начала сомневаться, существовал ли он вообще, во всяком случае в том виде, в каком она его помнила. Возможно; он был просто плодом ее романтического воображения, а на самом деле ничего подобного в мире не было. И вот сейчас она его нашла. И испытала огромное облегчение, вновь оказавшись внутри теплого, дружеского круга.

Однако долго радоваться ей не пришлось. Раздался звонок, Бриджит пошла открывать дверь и вскоре вернулась с двумя новыми гостьями, одетыми в почти одинаковые дорогие платья с цветочным рисунком. У старшей было привлекательное, но чересчур загорелое лицо и тренированные ноги теннисистки.

— Вот видишь? — Бриджит торжественно подвела вторую женщину к Саре. — Я же говорила, что у тебя будет здесь подружка.

Сара изо всех сил старалась изобразить удовольствие, однако лицо отказывалось подчиняться. Ей оставалось только надеяться, что ее улыбка не выглядит такой же фальшивой и натянутой, как улыбка на лице ее новой подруги.

— Рада снова увидеть тебя, — с трудом выговорила Сара.

— Какой сюрприз, — поджала губы Мэри-Энн. — А мы на площадке все гадаем, куда же ты делась.

Две «младшие сестренки» настороженно поглядывали друг на друга через стол. Сара еще пребывала в шоке от появления Мэри-Энн и от того, как испортился вдруг вечер, обещавший стать таким приятным. Теперь обстановка в комнате уже не напоминала ей Женский центр. Сара чувствовала себя так, словно на день рождения ей вручили прекрасный подарок, но тут же отобрали его и отдали кому-то другому. Немного утешало ее только то, что и Мэри-Энн явно чувствовала себя здесь не очень уютно. Возможно, она понимала, что находится на чужой территории и на этот раз в меньшинстве.

— Ну, кто из вас начнет? — спросила Бриджит.

— Она книжный червь, — отозвалась Мэри-Энн. — Пусть она и начинает.

— Нет, начинай ты, — возразила Сара. — Я могу подождать.

Мэри-Энн неторопливо оглядела аудиторию. Дамы из беллетристического клуба ласково улыбались ей, будто воспитатели младшей группы, осматривающие выставку поделок своих питомцев и готовые восхищаться всем: и сломанной раковиной мидии, и шнурком от ботинка.

— Я хотела бы знать, понравилась ли здесь кому-нибудь эта книга? — спросила Мэри-Энн с выражением брезгливого недоумения, так хорошо знакомым Саре. — Потому что лично у меня она вызвала отвращение.

Она помолчала немного, ожидая, что кто-нибудь подхватит эстафетную палочку и побежит дальше, но пожилые дамы молчали, видимо ошеломленные таким неожиданным негативным взглядом. Не то чтобы они казались огорченными, но улыбки немного поблекли.

— Я хочу сказать, что она ужасно депрессивная, — продолжила Мэри-Энн, и ее голос постепенно становился все увереннее, словно она вещала на детской площадке перед Терезой и Шерил. — Она изменяет мужу с двумя любовниками, растрачивает все его деньги, а потом принимает крысиный яд и умирает. А я должна про все это читать?

Ответом на этот вопрос было неловкое молчание. Наконец осмелилась подать голос Лорель, чьей «младшей сестренкой» являлась Мэри-Энн.

— Но там есть много очень удачных описаний, — с надеждой сказала она.

Остальные дамы энергично закивали.

— Она и должна быть депрессивной, — объяснила Жозефина. — Это ведь трагедия. Эмма погибает из-за своей трагической слабости.

— А в чем ее слабость? — поинтересовалась Бриджит.

— В слепоте, — уверенно ответила Жозефина. — Она не видит, что мужчины ее просто используют.

— Она только хочет любви, — вмешалась Джин. — Нельзя же винить ее за это.

— И вообще все дело в возможности выбора, — добавила Регина. — Тогда для женщины его практически не существовало. Можно было стать либо монахиней, либо женой. Вот и все.

— Или проституткой, — подсказала Бриджит.

— У нее был выбор. Она могла не изменять мужу, — заявила Мэри-Энн, невежливо уставившись на Сару.

— Пожалуй, в этом Мэри-Энн права, — признала Лорель.

— Обычно изменяют как раз мужчины, — пожала плечами Эллис. — Поэтому мне интересно было читать про женщину, заявляющую права на свою сексуальность.

— Так это она заявила право на свою сексуальность? — с выражением гадливости переспросила Мэри-Энн. — То есть, другими словами, стала развратницей?

— Эмма Бовари не развратница, — горячо возразила Регина. — Это один из лучших женских образов в мировой литературе.

— Не развратница? — Мэри-Энн иронично выгнула бровь. — Она раз в неделю тайком мотается в город, чтобы переспать там с лучшим другом своего мужа!

— Кстати, я там кое-что не поняла в смысле секса. — Жозефина быстро полистала томик романа. — Вот, на двести шестнадцатой странице: «Однако… Родольф находил для себя в этом романе нечто заманчивое. Теперь он уже не стеснялся Эммы. Он был с нею бесцеремонен. Он сделал из нее существо испорченное и податливое».

— Видите?! — встряла Мэри-Энн. — Я же говорила, что она развратница.

— Кто-нибудь понимает, о чем здесь говорится? — продолжала Жозефина. — Он ее что, связывал или что-нибудь вроде этого?

Эллис наклонилась вперед и одними губами произнесла:

— Это об анальном сексе.

Жозефина в ужасе отшатнулась.

— В самом деле? — Она недоверчиво Оглядела всех остальных. — И что, все, кроме меня, это поняли?

— Может, подождем пока обсуждать секс, — предложила Бриджит, — и послушаем, что скажет другая «младшая сестренка»?

В те годы, когда Саре приходилась преподавать, перспектива публичного выступления всегда приводила ее в панику. Стоя на кафедре, она казалась себе самозванкой, неудачно изображающей человека, которому есть что сказать другим. Но сегодня по какой-то непонятной причине Сара чувствовала себя спокойно и уверенно, как взрослая и равная среди других взрослых. Возможно, она действительно выросла за последние пять или шесть лет и просто не успела заметить этого. А возможно, сейчас она была счастливее и потому смелее, чем раньше. Сара посмотрела на Мэри-Энн даже с некоторым сочувствием:

— Я думаю, что могу понять твое отношение к этому роману. Когда-то я и сама к нему так относилась. — Сара обвела взглядом всех слушательниц и каждой из них посмотрела в глаза. Она уже не боялась оказаться центром внимания. Пожалуй, ей это даже нравилось. — Когда я прочитала эту книгу в колледже, то решила, что госпожа Бовари просто дура. По-дурацки вышла замуж, наделала кучу глупых ошибок и в конце концов, в общем-то, получила то, что заслужила. Но когда перечитала роман сейчас, я в нее просто влюбилась.

Мэри-Энн громко фыркнула, но остальные дамы, казалось, были заинтригованы. Джин гордо улыбалась, будто напоминая всем, что это она привела Сару на собрание.

— Мои преподаватели, наверное, убили бы меня, — продолжала Сара, — но я все-таки решусь сказать, что Эмма Бовари была в своем роде настоящей феминисткой.

— Вот как? — переспросила Бриджит недоверчиво, но, видимо, надеясь, что Сара сможет ее убедить.

— Она попала в ловушку. И из этой ловушки существовало только два выхода — либо покориться и принять ту жалкую жизнь, которую предлагало ей общество, либо бороться. И она выбрала борьбу.

— Очень интересная борьба, — ехидно усмехнулась Мэри-Энн. — Прыгать в постель к каждому мужчине, который из вежливости проявил к ней внимание.

— Она проигрывает в конце, — признала Сара. — Но в ее бунте есть что-то прекрасное и героическое.

— Очень удобная позиция, — сухо заметила Мэри-Энн. — Теперь каждую женщину, изменяющую мужу, можно считать феминисткой.

— Дело не в измене. Дело в том, что она отказывается быть несчастливой и ищет альтернативу.

— Наверное, я ничего не поняла в этой книге, — с напускным смирением призналась Мэри-Энн. — Мне госпожа Бовари показалась просто жалкой дурочкой, предлагающей себя за бесценок. Неужели она действительно думала, что такой мужчина когда-нибудь согласится убежать с ней?

Сара не смогла сдержать улыбки. Только вчера они с Тоддом впервые заговорили вслух о возможности развода. Сара очень осторожно произнесла это слово, после того как Тодд рассказал ей, какой ужасной оказалась суббота, проведенная на пляже, как они с Кэти все время ссорились и каким безрадостным и неустойчивым стал казаться ему их брак. «По-моему, у нее кончается терпение», — грустно признался он. «Я собираюсь разводиться с Ричардом», — ответила Сара. А потом они занимались любовью, нежно и как-то осторожно, будто старались вникнуть в смысл того, что только что сказали друг другу.

— Проблема госпожи Бовари заключалась не в том, что она изменяла мужу, — со спокойной уверенностью заявила Сара. — Ее проблема в том, что она изменяла ему с мужчинами, которые были гораздо слабее ее. Она так и не встретила партнера, достойного ее героической страсти.

Мэри-Энн печально покачала головой, словно жалея Сару, но остальные дамы просто сияли от удовольствия, радуясь, что услышали столь неожиданную и интересную трактовку. Сара отхлебнула вина, купаясь в лучах своей новой славы. «Может, мне стоит вернуться в аспирантуру?» — подумала она. Жозефина подняла руку:

— А теперь не могли бы мы вернуться к вопросу о сексе?

Ронни оказался гораздо сговорчивее, чем считала Мэй. В шесть тридцать он уже был готов, успел побриться и принять душ и выглядел очень неплохо в своих бежевых «докерах» и рубашке поло с пальмами, которую они с Бертой выбрали для него на распродаже в «Маршалл». Волосы были причесаны, ботинки начищены, и, если бы не очки с чересчур толстыми линзами, которые к тому же как-то криво сидели на переносице, — Мэй уже давно уговаривала его перейти на контактные линзы, — он казался бы ничем не хуже других.

— Ты чудесно выглядишь, — одобрила она. — Девушка не будет разочарована.

— Подожди еще, как она обрадуется, когда узнает, за что я получил срок, — передразнил Ронни ее чересчур жизнерадостный тон. — После этого она уж никак не сможет мне отказать.

— Я не думаю, что сейчас тебе стоит вдаваться в подробности. На первый раз достаточно просто поболтать о всяких пустяках.

— Правильно. Например, я мог бы рассказать ей, из-за чего никак не могу устроиться на работу и почему моя фотография висит на каждом столбе.

— Не надо спешить, милый. Поговорите о погоде, о любимой еде, о всяких программах по телевизору. Если вы с первого раза понравитесь друг другу и начнете встречаться, тогда можно будет рассказать ей… ну, обо всем остальном.

— Я постараюсь. — Ронни возбужденно потер ладони, будто ему не терпелось приступить к работе. — Я обрушу на нее все свое обаяние. Оно меня еще никогда не подводило.

Мэй предпочла промолчать. Она не могла винить мальчика за то, что он так нервничает; она и сама нервничала. Насколько Мэй знала, это было первое настоящее свидание в жизни Ронни. Она невольно вспомнила о том волнении, которое охватывало дом, когда Кэрол впервые начала встречаться с мальчиками, о том, какая бурная деятельность развивалась, если кто-нибудь из кавалеров приглашался на обед, о том удивительном чувстве, которое Мэй испытывала в день выпускного бала, когда ее маленькая девочка вдруг превратилась в настоящую принцессу. У Ронни ничего подобного не было. Он вечно прятался в своей комнате, запирался там на ключ и занимался бог знает чем.

— Опаздывает, — заметил он, вглядываясь в красные цифры на панели видеоплеера. — Может, струсила в последний момент.

— Потерпи, — попросила его Мэй. — Наверное, она просто попала в пробку.

Объявление сработало прекрасно, и уже в первую неделю на него пришло двадцать семь откликов. Берта пыталась приписать этот успех себе, утверждая, что решающим фактором оказалось именно добавление слова «привлекательный», но Мэй-то знала, что дело было вовсе не в этом. Ронни вслух зачитывал ей все письма, и почти в каждом из них цитировалась строчка: «Конечно, я не идеален, но не потребую этого и от вас». Судя по тому, какое количество женщин обрадовались отсутствию этого требования, можно было заключить, что большинство мужчин желали знакомиться только с безупречными красотками.

«Я слишком полная, — говорилось в первом же письме, — но у меня в душе огромные запасы любви, которыми я хочу поделиться. Надеюсь, вы дадите мне шанс». Другая корреспондентка упоминала о двух шрамах на месте ампутированных молочных желез. Третья подробно писала о безуспешной борьбе с нежелательными волосами на лице: «Я пробовала электролиз, но это такая адская боль! После этого я решила, что надо научиться принимать себя такой, какая я есть, а прочитав ваше объявление, подумала, что вы отнесетесь ко мне с сочувствием и уважением, которого я заслуживаю».

— Матерь божья! — Ронни порвал письмо на кусочки с характерной для него тщательностью. — Только этого мне и не хватало. Бородатой бабы.

У Дженни была очень плохая кожа. У Патриции — такой целлюлит, что она скорее согласилась бы умереть, чем показаться в купальнике на людях. Диана страдала редким женским облысением. Анжела из-за больных ног едва могла передвигаться. У Шэрон часто болела голова, и тогда ей казалось, что в череп вонзаются тупые спицы. Мир просто кишел несовершенствами.

— Это какое-то шоу уродов, — ворчал Ронни. — Их всех надо в цирке показывать.

Мэй очень не любила, когда он так говорил. Ей нравилось думать, что у мальчика доброе сердце и что собственные страдания, по крайней мере, научили его сочувствовать страданиям других. И все-таки иногда в нем чудилась холодная жестокость, которая пугала ее. Одна из женщин вложила в письмо свою фотографию: она стояла в каком-то парке под колесом обозрения и держала в руках большой кокон сахарной ваты. Мэй решила, что женщину можно было бы счесть хорошенькой, если бы не выпирающие передние зубы. Ронни, держа карточку на весу, кончиком сигареты прожег в ней дырку как раз в том месте, где было лицо.

— Так-то лучше, — заявил он. — Небольшая косметическая операция.

Очень быстро из толстой пачки писем он отобрал трех финалисток: Арлен — разведенку с тремя детьми, двое из которых страдали тяжелой формой аллергии на продукты из арахиса; Джину — «мне скоро сорок, но в душе я еще подросток», «обожающую» мини-гольф; и Шейлу, которая «слишком долго находилась во внутренней изоляции», а теперь делала попытку «выбраться из своей раковины и опять начать общаться с людьми».

Ронни сразу же выбрал Арлен, но Мэй ее решительно забраковала. В жизни хватает проблем и без чужих детей. Поэтому он отправил Шейле и Джине письма, подписанные только инициалами «Р. Д.», в которых предлагал им встретиться в том случае, если их не смущает отсутствие у него машины. На этот раз откликнулась только Шейла. Она не вложила в письмо фотографию, а свою внешность описала очень скупо («Одинокая белая женщина, 29. Стройная»), поэтому в тот момент, когда раздался звонок в дверь, беспокойство в комнате уже достигло пика.

— Надеюсь, она не совсем обезьяна, — пробормотал Ронни, неторопливо поднимаясь с дивана и туша сигарету. — Я не собираюсь болтаться по городу с обезьяной.

— Познакомься, мама, — сказал Ронни. — Это Шейла.

Мэй была приятно удивлена. Девушка оказалась хоть и не красавицей, но довольно привлекательной брюнеткой среднего роста в розовом платье без рукавов. У нее была вполне приличная фигура, правда, бедра и лодыжки немного полноваты, но Мэй не стала придираться. В целом Шейла была настолько же «стройной», насколько Ронни — «привлекательным». Вдвоем они смотрелись вполне симпатично.

— Очень рада с вами познакомиться, — улыбнулась Мэй.

— Здравствуйте, — откликнулась Шейла.

Мэй хватило одного этого слова, чтобы понять, что с девушкой что-то не в порядке. Отчасти дело было в голосе — невыразительном и вялом, как будто она говорила сама с собой, отчасти — в пустом взгляде, устремленном на стену. И сумочку свою она как-то странно и судорожно прижимала к животу, словно боялась, что сейчас ее начнут отнимать.

— Вам не холодно? — вежливо поинтересовалась Мэй.

— Холодно? А что? Разве вам холодно?

— Нет. Но я подумала, может, вы замерзли?

— В середине лета? — Шейла нервно рассмеялась. Ее глаза бегали по комнате, ни на чем не останавливаясь. — С чего мне мерзнуть?

Бедная девочка просто насмерть перепугана, подумала Мэй. Может, она узнала его по фотографиям? Но когда Ронни опустился на диван, девушка спокойно присела рядом с ним, словно они были старыми знакомыми.

— Чем вас угостить? Может, немного вина? — предложила Мэй.

— Воды, если можно, — попросила Шейла. — Я сейчас пью лекарство, от которого все пересыхает во рту. Я, когда говорю, даже слышу, как хрустит слюна.

Ронни моргнул и изобразил на лице крайнее отвращение. Мэй строго взглянула на него. Шейла мило улыбнулась:

— А когда просыпаюсь утром, мне кажется, что я на ночь съела целый тюбик клея.

— Я сейчас же принесу вам стакан замечательной холодной воды, — пообещала Мэй и ушла на кухню.

Она решил не спешить, чтобы дать им возможность получше познакомиться, но никаких голосов из гостиной не доносилось. Вернувшись, Мэй обнаружила, что Ронни и Шейла сидят неподвижно и молча смотрят в стену, как будто незнакомцы, ожидающие одного автобуса.

Это же свидание, хотелось крикнуть ей. На нем полагается разговаривать друг с другом.

Она отдала один стакан Шейле, другой — Ронни. Девушка выпила воду одним жадным глотком.

— Как вы добрались, дорогая? Наверное, пришлось стоять в пробках? — спросила Мэй и быстро взглянула на Ронни, будто говоря: «Ну, видишь? Это совсем нетрудно».

Шейла недоуменно таращилась на нее:

— Простите?

— Я спрашиваю, как вы доехали? Без пробок?

— А! — Она кивнула, но как-то неуверенно. — По-правде говоря, я не заметила.

Ронни покрутил левым пальцем у виска, намекая на то, что девушка немного не в себе.

Он знал, вдруг подумала Мэй. Он понял все по ее письму. У Ронни какое-то особое чутье на такие вещи. Мэй поежилась от нехорошего предчувствия.

— Ну, пошли, пожалуй, — Ронни потрепал Шейлу по колену. — Чего тянуть?

Мэй проводила их до двери и в последний момент ущипнула его за локоть.

— Не вздумай обижать ее, — прошептала она.

Ронни скрестил руки на груди и отшатнулся, словно оскорбленный подобным предположением:

— Когда я кого обижал, мамуля?

Все случившееся после ресторана оказалась для Шейлы полной неожиданностью.

Конечно, она понимала, что свидание получилось неудачным, а дорога домой — еще хуже. Р. Д. всю дорогу мрачно молчал на пассажирском сиденье, нервно щипал себя за черные волоски на запястье, и Шейле казалось, что он излучает какую-то злую беспокойную энергию. Но потом, когда до его дома оставалось всего два квартала, он вдруг заговорил отрывистым и неожиданно властным тоном:

— На следующем перекрестке поверни налево.

Она подчинилась, не успев подумать, и скоро они оказались на небольшой темной парковке у какого-то здания, кажется у начальной школы, судя по детской площадке с качелями, которую она разглядела в свете фар. У качелей были специальные сиденья с отверстиями для ног, для того чтобы малыши не могли упасть. Еще Шейла заметила пластиковую горку с закругленными бортиками, раскрашенную в веселые цвета. Земля вокруг нее была покрыта каким-то мягким пористым материалом, похожим на резину. Все это нисколько не напоминало те площадки, на которых она играла в детстве: ржавые перекладины, торчащие из растрескавшегося асфальта, жестяные горки, которые быстро раскалялись на солнце, с острыми углами и торчащими болтами.

— Все сейчас стали такими осторожными, — заметила Шейла.

Р. Д. взглянул на нее, словно на инопланетного пришельца, и она даже подумала, что у нее что-то случилось с речью — может, она проглатывает слова, или говорит слишком быстро, или, наоборот, слишком медленно.

— Выключи фары, — приказал он.

Когда-то давно Шейла любила болтать и умела поддерживать беседу, и у нее были друзья. Она хорошо помнила, как они с подругами сидели в школьной столовой и хохотали над какими-то глупостями. И потом в колледже они с соседками не спали по полночи, делились секретами, хихикали по поводу секса и пытались найти смысл жизни.

Теперь все было иначе. Проклятые лекарства затуманивали мозг, и все события происходили как будто в отдалении и за полупрозрачной занавеской. А если она переставала принимать таблетки, действительность, наоборот, придвигалась слишком близко, делалась нестерпимо яркой и давила на нее так, что становилось трудно дышать. В итоге прошлой осенью она опять оказалась в больнице. Жаль, что ей так и не удалось найти чего-нибудь среднего — такого лекарства, от которого мир не становился бы расплывчатым, а английский язык не начинал казаться иностранным.

В самом начале обеда они с Р. Д. еще с трудом пытались отыскать какую-нибудь общую тему для беседы. Но о чем они могли говорить? У обоих не было работы. Музыка и спорт его не интересовали, путешествия, кажется, тоже.

— У меня нет ни гроша, — заявил он. — Куда я могу поехать?

Самым печальным было то, что Р. Д. ей понравился. Он не был похож на остальных мужчин, с которыми Шейла знакомилась по объявлению и которые в итоге оказывались большими сорокалетними младенцами. Джоэл сразу же потребовал, чтобы она пощупала его бицепс, и, кажется, обиделся, когда не услышал бурного восторга. Гарри все время подробно рассказывал про яхту, которую он построил бы, если бы имел кучу денег. А самым ужасным был тот, с бородой, что звонил ей еще несколько недель после свидания и уговаривал попробовать какой-то новый тарифный план для мобильного телефона, совершенно упуская из виду тот факт, что никакого телефона у Шейлы не имелось. «Я предлагаю тебе пятьсот бесплатных минут в месяц! Неужели твой нынешний тариф может с этим сравниться?»

Р. Д. говорил мало, но, по крайней мере, казался поумнее и поглубже остальных. Он смотрел на нее своими пронзительными глазами — в очках они казались чересчур большими и внимательными — и иногда улыбался, словно подбадривая ее, а потом улыбка неожиданно исчезала. Он много смеялся, но обычно совсем не тогда, когда Шейла пыталась шутить. Несколько раз она могла поклясться, что чувствует какие-то радиосигналы, исходящие у него прямо изо лба.

Между нами установилась невидимая связь, подумала она.

Но когда принесли горячее, он потерял к ней всякий интерес и перестал делать попытки поддерживать разговор. А Шейла все ждала, что он поднимет глаза от огромного кровавого стэйка и что-нибудь скажет, хотя бы для того, чтобы доказать, что не забыл о ее присутствии.

И разумеется, она запаниковала и, чтобы не молчать, начала выкладывать ему все о своей болезни. Об этом Шейла могла говорить часами. Она поведала ему о первом так называемом «срыве», который произошел на последнем курсе колледжа. Еще в среду она изучала социологию, хорошо училась и была совершенно нормальной, а в четверг, раздевшись догола, попыталась сжечь на спортивной площадке всю свою одежду.

— У меня от нее чесалось все тело, — объяснила она. — Я думала, в ней какие-то насекомые.

Это заинтересовало Р. Д. Не прекращая жевать, он откинулся на спинку стула и посмотрел на нее с профессиональным любопытством психиатра.

— Может, тебе просто нравится раздеваться? — предположил он. — А все эти «срывы» — это только предлог?

— Мне хотелось сжечь насекомых, — настаивала Шейла. — Я даже не понимала, что я голая, пока не приехала полиция.

Р. Д. махнул официанту, заказал десерт — яблочный пирог и мороженое — и быстро запихал все себе в рот, пока Шейла продолжала повествование о госпитализации и лечении, о последовавших за этим пяти годах относительной ясности рассудка и о втором «срыве», в котором, по сути, имелись и свои положительные стороны. Она уже собиралась объяснить почему — ей всегда нравилось рассказывать об этом, — но в тот момент Р. Д. оторвался наконец от тарелки и зевнул прямо ей в лицо, не потрудившись даже прикрыть рот рукой. Потом официант принес счет, и Р. Д. объявил, что забыл дома бумажник.

— Ну надо же, какой я рассеянный, — ухмыльнулся он.

Шейла не возражала против того, чтобы заплатить за обед. Это все равно были деньги отца. Но он, по крайней мере, мог бы проявить вежливость и хотя бы поблагодарить ее. Но Р. Д. просто принял все как должное, решив, видимо, что это небольшая плата за то, что он съел свой обед в присутствии сумасшедшей.

Позже, когда они молча сидели в машине и смотрели на пустынную детскую площадку, Шейла решила, что, может быть, неправильно оценила его поведение. Возможно, она ему нравится. Возможно, он просто такой же неловкий и застенчивый, как и она, и не знает, как вести себя с женщинами. Он не похож на мужчину, у которого было много подружек.

Шейла улыбнулась ему, чтобы ободрить и дать понять, что не станет возражать, если он поцелует ее или возьмет за руку. Не то чтобы ей очень хотелось целоваться с Р. Д. — ей просто надо было хоть с кем-нибудь поцеловаться, чтобы вспомнить, как это бывает, и знать, что она сделала еще один шаг к нормальной жизни.

Р. Д. улыбнулся в ответ. Наверное, она ободрила его немного больше, чем хотела, потому что, вместо того чтобы поцеловать ее, он начал расстегивать брюки.

— Я хочу тебе кое-что показать, — объявил он.

— Извини, — поспешно сказала Шейла, — наверное, ты не так меня понял.

— Не бойся. Он не кусается.

Если бы в ресторане Р. Д. проявил чуть большую заинтересованность, она обязательно рассказала бы ему о видении, предшествовавшем второму «срыву», — о самом важном и прекрасном событии в своей жизни.

Она ехала по шоссе в плотном потоке машин, возвращаясь домой с работы — отупляющей восьмичасовой компьютерной обработкой данных для большой аудиторской компании. Весь день лил дождь, но к вечеру поднялся сильный ветер и стал сметать остатки облаков с неба так быстро, что оно стало похожим на засвеченную с одного бока фотографию.

Солнце уже опускалось к горизонту и то пряталось за серыми тучами, то выглядывало снова. В один из таких моментов Шейла нечаянно посмотрела прямо на него. Только что она видела лишь светло-желтый ореол вокруг облака, а потом прямо у нее на глазах он превратился в огромный огненный шар с четырьмя пучками сияющих лучей, один из которых — второй с левой стороны — был устремлен прямо на Шейлу. Даже через ветровое стекло его прикосновение показалось ей теплым и нежным, как благословение.

Конечно, она знала, что смотреть прямо на солнце вредно, но не могла оторвать от него взгляда. Потом из облаков возникло чье-то лицо, которое хотело заговорить с ней. Шейла поспешно опустила стекло, но все равно ничего не услышала: мешал шум работающего двигателя.

Тогда она ударила по тормозам, прямо там же, на центральной полосе, и, разумеется, вызвала цепную реакцию из бешеных гудков, визга тормозов и резины и, наконец, одного за другим, трех ударов металла о металл сзади и справа от нее. Быстро оглянувшись и поняв, что не случилось ничего серьезного — всего лишь три машины стояли, уткнувшись одна в другую, — Шейла полезла сначала на нагретый капот, а потом и на крышу своего автомобиля, чтобы получше разглядеть лицо, появившееся из облаков.

Оно, как оказалось, принадлежало мальчику лет семи-восьми. Каштановые волосы. Веснушки И вихор на лбу. Невинное и одновременно лукавое лицо. Лицо, которое она уже видела где-то, возможно во сне.

— Привет! — крикнула Шейла. — Я тебя вижу!

— Я тоже тебя вижу, — ответил мальчик.

Теперь она видела не только лицо, но и все тело, и голубые джинсы, и футболку с оранжевыми и черными полосками, особенно яркую на фоне серых туч. И вдруг Шейла поняла все. Это ее ребенок. Тот самый, которого она убила, сделав аборт на втором курсе. Но этот мальчик был не только ее нерожденным сыном, но и чем-то гораздо большим.

— Ты Бог, да? — спросила Шейла.

— Да, — ответил он. — А ты моя мамочка.

— А ты простишь меня?

— Ты уже прощена.

Теперь, когда так долго давившее ей на плечи бремя вины было снято, Шейла почувствовала удивительную легкость и радость. Ее ребенок — Бог, а значит, с ним все в порядке.

— Я хотела бы получше узнать тебя, — крикнула она.

— Узнаешь, — пообещал мальчик.

Она сидела, зажав ладони коленями, и старалась думать о добром лице Бога, пока Р. Д. на пассажирском сиденье заканчивал свое гадкое дело. Хорошо хоть, что он не пытался к ней прикоснуться. И даже не смотрел на нее. Он только дергал рукой, уставившись на детскую площадку, и угрожающим голосом бормотал какие-то мерзости:

— Ты шлюха… ты сука… маленькая плакса… кусок дерьма…

Через какое-то время он начал бормотать быстрее, и слов уже было не разобрать, и, наконец, дернувшись вперед так, словно его ударили в спину, Р. Д. уперся свободной рукой в приборную доску и выстрелил в воздух густой белой жидкостью. Некоторое время он сидел неподвижно, тяжело и неровно дыша, а потом выпрямился и вытер испачканную руку о ее сиденье. Застегивая штаны и ремень, он посмотрел на Шейлу холодно и враждебно.

— Ты ведь не станешь доносить на меня? — угроза в его голосе смешалась со страхом.

Шейла отрицательно покачала головой. Он приставил указательный палец ей к подбородку и откинул ей голову назад так, что она видела только потолок салона.

— Надеюсь, что не станешь, — прошептал Р. Д., — потому что я очень не люблю тех, кто болтает.

Он убрал палец, и Шейла опустила голову и осторожно взглянула на него. Он вдруг закрыл лицо руками, как малыш, играющий в прятки, и негромко застонал. Шейла сочла этот звук попыткой извиниться.

— Я отвезу тебя домой, — сказала она.

Квалификационный экзамен продолжался два дня и являлся испытанием не только мозгов, но и физической выносливости. Весь первый день занимал МБЕ: тест, состоящий их двухсот многословно и коварно сформулированных вопросов, на которые из множества предложенных надо было выбрать один-единственный, верный, но далеко не очевидный ответ. По сравнению с этим даже извлечение корня зуба казалось веселой игрой. Потом, уже деморализованные и сбитые с толку, испытуемые должны были явиться на следующий день, для того чтобы написать самостоятельную работу, что, по крайней мере, для Тодда было еще мучительнее. Он с ужасом представлял себе восьмичасовое сидение наедине с совершенно чистым листом бумаги и без единой мысли в голове, гудящей все сильнее оттого, что со всех концов аудитории раздавался яростный скрип перьев других экзаменуемых. Все это было похоже на оживший ночной кошмар, в котором ты вдруг оказываешься абсолютно голым в каком-то незнакомом классе и понимаешь, что сейчас должен сдавать экзамен по суахили, или прикладной математике, или еще какому-нибудь предмету, о котором тебе известно только то, что ты не посетил ни единой лекции.

— Ешь, пожалуйста, — сказала ему Кэти утром первого дня. — Тебе понадобятся все силы для последнего рывка.

Тодд послушно откусил бутерброд. Кэти, которая последнее время часто — и иногда довольно зло — выражала сомнения по поводу его готовности и мотивации, за несколько дней до экзамена вдруг изменила тактику и опять примерила на себя роль любящей жены и доброй помощницы. Она ободряюще улыбнулась ему, будто ребенку, возвращающемуся в школу после недолгой болезни:

— У меня хорошее предчувствие. Говорят, что третий раз — самый удачный.

А еще говорят, что убивает обычно третий выстрел, подумал Тодд, но не стал высказывать свои сомнения вслух. Легче от этого все равно никому не станет.

— Я куплю сегодня бутылку шампанского, — продолжала Кэти. — Мы поставим ее в холодильник и откроем, когда получим хорошую новость.

По мнению Тодда, во всей этой кошмарной процедуре имелся только один положительный момент: результаты экзамена будут объявлены не раньше ноября или декабря, а значит, Кэти еще не скоро узнает, что он провалился в третий раз. Может быть, тогда это уже не будет иметь значения.

— Ты только не слишком рассчитывай на хорошую новость, — посоветовал он. — Мы ведь все это уже проходили.

— Сейчас все будет по-другому. Я уверена.

Она упрямо продолжала демонстрировать свой оптимизм на протяжении всего завтрака и в машине по дороге на станцию, и Тодд как мог подыгрывал ей. Тем не менее он испытал огромное облегчение, когда, поцеловав на прощанье жену и Эрона, наконец выбрался из машины. Теперь можно больше не притворяться. Он весело помахал им вслед.

На платформу вел ряд металлических ступеней, но Тодд остался внизу и принялся расхаживать перед телефонной будкой, стараясь не смотреть на часы каждые пятнадцать секунд. Сара приехала ровно в семь сорок пять, в тот самый момент, когда к платформе подошел поезд, разбудив бодрым гудком своих сонных пассажиров. Тодд забрался в «вольво» и поцеловал Сару в щеку.

— Ты вовремя, — похвалил он.

Несколько секунд она пристально разглядывала его, пытаясь за жизнерадостной улыбкой обнаружить следы нерешительности.

— Ты точно решил? — спросила она.

Вместо ответа Тодд распахнул свой портфель и развернул его к Саре: внутри лежали плавки, тюбик солнцезащитного крема и запотевшая бутылка белого вина.

— Ну ты прямо бойскаут! — засмеялась Сара.

Утро было чудесным, теплым, но еще не жарким, с приятным, нежным ветерком. В такую погоду жалеешь, что у тебя не «кадиллак». Они не спеша ехали навстречу плотному потоку машин, направляющихся в город, включив на полную громкость радио, так что его не мог заглушить даже грохот транспорта и шум ветра, врывающегося в открытые окна. Не отрываясь от дороги, Сара потянулась через рычаг передач и сжала его руку. Тодду казалось, что она никогда еще не была такой красивой: ее глаза блестели от предвкушения приключения, а ветер спутывал и забрасывал ей на лицо непослушные кудряшки.

— Я даже в школе такого никогда не делала, — призналась Сара. — Даже в старших классах.

— Выходит, я тебя развращаю.

Она засмеялась:

— Лучше поздно, чем никогда.

Эта идея пришла им в голову всего пару дней назад и очень быстро превратилась во вполне конкретный план. Тодд так нервничал из-за экзамена, что в какой-то момент надоел даже самому себе. Он знал, что провалится, так зачем при этом еще и мучиться? Зачем тратить два дня жизни на безнадежное и неприятное занятие? Почему бы не провести их на пляже? Почему бы не провести их на пляже вместе с Сарой?

Когда главное было решено, оставалось уладить совсем немногое. Кэти все равно брала два выходных дня, чтобы побыть с Эроном, так что Тодду не о чем было беспокоиться. И разве Джин не предлагала в случае чего посидеть с Люси? Саре оставалось только придумать нехитрую историю о старой подруге из колледжа, которая на несколько дней приехала в Провиденс, и грех упускать такой случай встретиться.

— А как Люси? — спросил Тодд. — Не плакала?

— Ты шутишь! Она только что не вытолкала меня за дверь. А у тебя как?

— Как обычно. Всем хорошо, кроме меня.

В девять часов они уже были на пляже и успели расстелить свое одеяло на прохладном песке, прижав его по углам ботинками Тодда, его портфелем и маленьким переносным холодильником, в который Сара сложила фрукты, бутерброды и шесть бутылок с водой. Тодд лежал на спине, закинув руки под голову, и улыбался безоблачному утреннему небу. Если когда-то он и испытывал слабое ощущение вины, сейчас его полностью вытеснило чувство невероятного облегчения: солнце сияло, волны обрушивались на берег и разлетались на мелкие брызги, чайки кричали у них над головами, а он не сидел в душном конференц-зале, освещенном мертвенно-белым светом, в окружении еще пятисот будущих юристов, за одним столом с каким-нибудь юным гением, только что закончившим Гарвард, который наверняка сдаст экзамен с первой попытки, а к тридцати годам уже будет править миром.

— Представляешь? — спросила Сара и легко провела пальцем по его бедру. — Это наше первое настоящее свидание. В смысле, без детей.

— Думаешь, надо было и их захватить?

Она поднялась на локте, на мгновение заслонив от Тодда солнце, и поцеловала его в плечо.

— Только не сегодня. Сегодня все только для нас двоих.

Они купались в волнах, потом гуляли по берегу, взявшись за руки и часто останавливаясь, чтобы разглядеть какую-нибудь раковину, или камешек, или потрясающе красивую пятнистую клешню краба; дружно качали головами, заметив запутавшийся в водорослях аппликатор от тампакса или пару защитных очков с порванным ремешком. Какой-то загорелый пенсионер с круглым животом, подпрыгивающим над поясом чересчур тесных плавок, пробежал мимо них.

— Ричард однажды водил меня на нудистский пляж, — призналась Сара. — Когда мы еще не были женаты.

— Где-нибудь здесь?

— В Нью-Джерси. В одном из заповедников. Он нашел его в путеводителе.

Тодд не удивился. Недавно Сара рассказала ему о причудливых сексуальных наклонностях мужа — о трусиках и о том, как однажды, когда она еще кормила Люси грудью, он уговаривал ее посетить свингерскую вечеринку.

— И ты там тоже раздевалась?

— Только лифчик.

— Это очень по-европейски.

Сара улыбнулась:

— Мне тоже нравится так думать.

— А Ричард? Он загорал всем телом?

— А ты как думаешь? Он разделся еще в машине по дороге туда. Только полотенцем слегка прикрылся. Дорожный патруль смотрел на нас с большим интересом.

Они немного помолчали и приветливо улыбнулись несчастному отцу — большому загорелому парню примерно их возраста, который уже полчаса пытался заставить летать громоздкий воздушный змей. Две его красавицы дочки, двойняшки лет пяти-шести, наблюдали за его попытками с выражением снисходительного презрения. Он только что пробежал метров пятьдесят по пляжу, безуспешно пытаясь поймать воздушный поток. Змей устало волочился за ним следом, время от времени загребая песок.

— Ветер стих, — задыхаясь и немного виновато объяснил он Тодду и Саре. — Вчера все отлично получалось.

Они сочувственно покивали ему и пошли дальше.

— Расскажи мне, — заговорил Тодд, — тебя это возбудило?

— Нудисты, ты имеешь в виду? — Вероятно, бессознательно Сара дотронулась до милого валика жира на животе. — Господи, нет! Если хочешь почувствовать себя молодой, стройной и привлекательной, проведи целый день с нудистами.

После ланча они сняли номер в «Морском бризе», дешевом в прямом и переносном смысле мотеле, втиснутом между складом баллонов с пропаном и совершенно пустым рыбным ресторанчиком, примерно в полумиле от пляжа. Внутри он оказался довольно убогой репликой семидесятых с пахнущим плесенью ковровым покрытием на полу, кошмарным синтетическим покрывалом, которое липло к ногам и было маслянистым на ощупь, и недвусмысленно фаллическим изображением маяка, повешенным над кроватью, очевидно, для вдохновения. Принеся из ванной пластиковые стаканчики, они выпили вина, захваченного Тоддом, а потом занимались любовью, даже не смыв с себя липкую пляжную смесь из песка, соли и остатков защитного крема.

— Мы с тобой как два цыпленка в специях, — пошутил Тодд.

Ему самому понравилось это сравнение, но Сара покачала головой, словно он сказал что-то обидное.

— Не шути, — попросила она. — Не сегодня. Я хочу сосредоточиться. — Сара лежала на боку спиной к нему, и, когда шевелила ногами, простыни, как и покрывало, потрескивали от электричества.

— На чем?

— На тебе. Я хочу чувствовать тебя внутри.

Сара закрыла глаза, и ее лицо сморщилось скорее от напряжения, чем от удовольствия. Все утро Тодд с удовольствием предвкушал, как они будут заниматься любовью на свободе, не беспокоясь о том, чтобы не разбудить детей. Он представлял себе, как Сара, словно порнозвезда, станет хрипло выкрикивать его имя, пугая кассира на складе пропана и заставляя краснеть официанток в «Маринованной креветке». А вместо этого она казалась тише и сдержаннее, чем обычно. Когда Тодд входил в нее, она еле слышно вздыхала, когда выходил — еще тише ахала.

— Все в порядке? — спросил он.

Сара энергично закивала, будто разучилась говорить, но очень хотела убедить его, что все хорошо.

— Я хочу помочь тебе, — прошептала она.

— Чем?

— Ты грустный. — Она выкрутила шею и заглянула ему в глаза, словно ожидая возражений. — А я хочу сделать тебя счастливым.

— Ты уже делаешь. — Он дружески сжал ее левую грудь. — Я сейчас вполне счастлив.

— Она слишком давит на тебя. Я бы не стала так.

— Она не виновата.

— Дай мне шанс, — тихо попросила Сара. — Я знаю, что не такая красивая, как она.

— Ты очень красивая.

— Врун.

— У тебя замечательная попка.

Сара кокетливо улыбнулась и качнула бедрами ему навстречу.

— Ты правда так считаешь?

— О господи, я сейчас кончу!

— Я хочу это почувствовать.

Горячая волна поднялась снизу, от пальцев ног, и подхватила Тодда.

— Сейчас! — скомандовала Сара.

Какая-то сила выгнула его тело и судорогой свела руки. Спазм. Еще один, сильнее. Извержение. Сара вскрикнула так, словно ее ошпарило кипятком. Он не помнил, сколько времени не существовало ничего, кроме этих спазмов и извержений, судорожных сжатий и разжатий, и наконец, после последних, уже слабых содроганий, его руки вдруг стали ватными, и он всей тяжестью навалился на нее. Сара тихо засмеялась и выбралась из-под него на свободу.

Тодд вздрогнул и проснулся. В голове стоял туман, а тело свело от испуга. Несколько секунд он не мог понять, где находится и откуда взялась эта убогая комната, усталый гул кондиционера, яркий дневной свет, просачивающийся сквозь щель в занавесках, и незнакомая тяжесть чьей-то руки на груди.

— Ч-что? — Сара, еще не проснувшись, с тревогой смотрела на него. — Что случилось?

Тодд быстро взглянул на будильник на тумбочке: пятнадцать минут третьего. У них еще много времени. Он опять откинулся на подушку.

— Просто плохой сон.

— О чем?

— Уже не помню.

В памяти запечатлелась только смутная картинка какого-то конвейера с бесконечным рядом одинаковых желтых фонариков, но все равно оставалось непонятным, почему так испуганно колотится сердце и перехватило дыхание.

— Тебе снился экзамен? — спросила Сара. — Ты, наверное, переживаешь из-за него?

Лучше бы она помолчала об этом проклятом экзамене. Разумеется, переживает. Он заплатил четыре сотни только за право сдавать его, и эти деньги ему уже никто не вернет, а кроме того, потерял бесчисленное количество весенних и летних вечеров, притворяясь, что готовится к нему. Он обманул жену, которая так много работает, так верит в него и думает, что сейчас Тодд пытается его сдать, а он вместо этого лежит в дешевом мотеле в постели с другой женщиной и вспоминает свой сон.

— Нет, не экзамен. Мне вроде надо было проверять качество каких-то фонариков, а я не знал, чем хорошие отличаются от плохих.

Сара села и кивнула, как будто то, что он сказал, имело вполне разумное объяснение. Она была очень мила, когда сидела вот так, задумчиво погрузившись в разговор и совершенно забыв о своей наготе. Ее соски, заострившиеся от холода, нагоняемого кондиционером, казалось, просили, чтобы их взяли в рот. Тодд легко представил себе, как на нудистском пляже она отказывалась снимать трусики, а будущий муж уговаривал ее и упрекал в ханжестве.

— А почему так вышло? — спросила Сара. — Ты вообще-то хотел стать юристом?

— Да нет, все получилось случайно, — признался Тодд. — У нас в колледже в братстве был один парень, Пол Бэрри, это он мечтал стать юристом. Он считал, что это очень интересная и шикарная работа, ну, как в «Законе Лос-Анджелеса». Он записался на сдачу теста, но один идти не хотел. Как-то мы с ним перебрали текилы, и он уговорил меня сдавать с ним за компанию. Мы пару недель вместе готовились, а на экзамене сидели рядом. Когда пришли результаты, оказалось, что я сдал гораздо лучше. Я набрал столько баллов, что после этого глупо было не поступать на юридический.

— Совсем не глупо, если ты не хотел становиться юристом.

— Я сам не знал, чего хочу. Я поступил не сразу после колледжа: еще пару лет поработал, но не нашел ничего интересного и наконец подал заявление.

— На юридическом, наверное, трудно учиться?

— Да нет, нормально. Это же просто учеба, понимаешь? Делаешь домашние задания, потом сдаешь зачеты.

— Тогда в чем проблема с экзаменом?

— Не знаю.

— Ты ведь можешь еще раз попытаться зимой, — предложила Сара. — Если хочешь, я помогу тебе готовиться. Возьмем образец теста, и ты подробно объяснишь мне все ответы. Иногда это помогает.

Тодд был тронут ее предложением, хотя оно и показалось ему довольно непрактичным, но он уже точно знал, что никогда больше не будет сдавать этот экзамен. И никогда не станет юристом. Он сказал ей, что не знает, почему уже два раза проваливался, но это было не совсем правдой. Он знал, просто не мог объяснить словами. Что-то случилось с ним за два последних года, которые он просидел дома с Эроном, полностью погрузившись в ритм жизни малыша. Простые задачи, маленькие радости. Однообразие, которое вызывает не скуку, а ощущение покоя и порядка. Если живешь во всем этом слишком долго, взрослый мир куда-то отодвигается, и потом ты не можешь вернуться в него, даже если захочешь.

— Можно я пососу твою грудь? — попросил он у Сары.

По мнению Тодда, в тот день им с Сарой вполне удалось осуществить все задуманное, что вообще-то очень редко случается с заранее запланированными приключениями. Вместо того чтобы целый день подвергаться унизительной пытке в душной комнате, он провел расслабленное и спокойное утро на пляже, а днем занимался с Сарой безудержным взрослым сексом, после чего в их отношениях, вероятно, должен был начаться новый этап.

И тем не менее дорога домой получилась такой мрачной, как будто днем произошло что-то неприятное. Но что? Единственным темным пятном, которое припоминал Тодд, можно было считать маловразумительный, полузабытый сон о фонариках, который, наверное, не надо было связывать с его нерешенными профессиональными и любовными проблемами, а следовало трактовать как напоминание о зловещей непредсказуемости жизни и невозможности понять или проконтролировать собственные чувства. Можно заснуть счастливым и проснуться печальным. И неизвестно почему, и ничего нельзя с этим поделать.

В отличие от Кэти, которая уже давно не интересовалась нюансами душевного состояния мужа, Сара немедленно замечала самые незначительные перемены в его настроении. Так же как утром, она, не отрывая взгляда от дороги, потянулась к нему и пожала его руку, но на этот раз жест получился не заговорщицким, а скорее ободряющим, словно Тодд был пациентом и она пришла навестить его в больнице.

— Помнишь, ты мне рассказывал о парне? О твоем друге из колледжа?

— О Поле Бэрри.

— Вы с ним еще дружите?

— Да нет, мы уже на последнем курсе как-то разошлись. Я начал встречаться с Кэти, а они друг друга терпеть не могли.

— А он стал юристом?

— Нет, так и не набрал баллов. Он занялся недвижимостью в Уэчестере и, кажется, угодил в самый бум. Последнее, что я о нем слышал, — это что он разъезжает на «БМВ» и встречается с какой-то тележурналисткой.

Сара взглянула в зеркало заднего вида и перестроилась в другой ряд. Тодду нравилось, как она водит машину: без излишней осторожности, но и без особых эмоций. Кэти, как правило, ездила очень медленно, словно старушка, но все сразу же менялось, стоило кому-нибудь подрезать ее или помешать перестраиваться. Тогда она немедленно превращалась в мстительную, беспощадную фурию, которая запросто могла пристроиться рядом с обидчиком и через открытое окно сообщить ему все, что она о нем или о ней думает, хотя Тодд постоянно твердил ей, что это верный путь к аварии.

— Ты вообще мало рассказываешь про своих друзей, — заметила Сара.

— Да у меня их почти нет. Была пара парней с факультета, с которыми я дружил, но они живут не здесь. Мы иногда обмениваемся электронными письмами, вот и все. Я думаю, им неловко общаться со мной. Они все работают, зарабатывают хорошие деньги, а я…

— А здесь? Здесь ты ни с кем не общаешься?

— Только с копами из футбольной команды. Последние два года я знакомился в основном с женщинами. Но им я ведь не могу позвонить и предложить сходить куда-нибудь выпить пива.

Сара кивнула и замолчала. Несколько раз она открыла рот, чтобы задать какой-то вопрос, но все не решалась. Тодд не удивился. Он еще ни разу в жизни не встречал женщины, которая умела бы молчать в машине, особенно когда он бывал чем-нибудь расстроен, или сосредоточен, или просто не хотел разговаривать. Наверное, это какая-то особая женская потребность заполнять пространство разговорами, как будто слова — это что-то вроде присыпки, которой следует посыпать больное место.

— Да ладно, — сказал он. — Если хочешь о чем-то спросить, спрашивай.

— Я просто думала об этом вашем братстве…

— Что?

— Не знаю… Я раньше никогда не встречалась с парнями из братства. В колледже я всегда считала, что они все сексисты и идиоты и интересуются только вечеринками.

— Наверное, примерно так и было, — засмеялся Тодд. — По-моему, Кэти тоже так думала.

— И тебе все это нравилось?

— На первом курсе нравилось, на втором я это просто терпел. А на третьем мне все уже осточертело.

— А все эти истории о братствах — правда? Дикие пьянки, изнасилования и все такое? В нашем колледже одного парня даже исключили, после того как одна девушка, еще школьница, допилась у них на вечеринке до комы. Мы в Женском центре каждый год организовывали акции протеста против закрытых мужских обществ и подобных дебошей.

— У нас такого не было, — объяснил Тодд. — Наше общество считалась самым скучным в кампусе. У нас было много физиков и математиков.

— Все равно ты мне сразу показался таким типичным высокомерным самцом из братства, который каждый день меняет подружек, а потом о них болтает. Наверное, сработал стереотип. Меня это даже вроде как заводило. Знаешь, как будто переспать с врагом.

— Один раз была такая странная история, — после некоторого колебания признался Тодд, — весной на втором курсе. На одну нашу вечеринку пришла девушка из университета Коннектикута. Ее друг ушел раньше, а она почему-то осталась. Почти все гости уже разошлись. Хорошенькая девочка, немного пухленькая. Ужасно напилась.

— О господи! Я не уверена, что хочу слышать продолжение.

— Ну ладно, забудь.

— Нет уж, Тодд, рассказывай, раз начал.

— Я не хочу тебя огорчать.

— Я уже большая девочка и не стану расстраиваться.

— Ну, ты, наверное, примерно представляешь, что произошло дальше. В какой-то момент веселье дошло до точки, и она предложила всем отсосать. Всем присутствующим.

— Сама предложила?

— Клянусь, это была ее собственная инициатива.

— Что-то плохо верится.

— Но я же там был, а ты — нет.

— Она была пьяна.

— Все напились.

— И что случилось дальше?

— Да ничего. Мы ее отговаривали. Объясняли, что это не очень удачная идея.

— В самом деле?

Тодд только молча кивнул.

— И ты тоже?..

— Я не хотел. Но она как-то так все повернула, что, если бы я не согласился, я бы обидел ее.

— Просто не верю своим ушам.

— Но это еще не самое странное.

— Что же может быть страннее?

— Она осталась у нас на все выходные.

— О господи.

— Нет, не то, что ты думаешь. Она уснула в комнате одного парня, Бобби Джерарда. Очень славный парень. Типичный ботаник. У него даже девушки никогда не было.

— И что?

— Сейчас они женаты. Трое детей.

— Не болтай.

— Правда. Я был у них на свадьбе. Все наши были.

— Все, кто присутствовал той ночью?

— Угу.

— Ну и как это было?

— Как будто ничего никогда не случалось. Никто не шутил и не вспоминал об этом даже намеками. Когда люди спрашивали, где познакомились жених с невестой, они отвечали: «На вечеринке в братстве», как будто это была самая обычная вечеринка.

— Это ужасно.

— Нет, свадьба получилась очень приятной.

За обедом Кэти много разговаривала. Они с Эроном чудесно провели день. Сделали все, что полагается: утром сходили на площадку, днем купались в городском бассейне. После этого вернулись домой и занимались арифметикой.

— У него уже все получается, — гордо сказала она. — Он расставляет все цифры от одного до двадцати в правильном порядке.

— В самом деле?

— Почти. — Кэти понизила голос: — Есть только небольшая проблема с числом «четырнадцать». А в остальном все отлично.

— С ума сойти! Оказывается, у нас родился вундеркинд.

— Очень смешно.

— Я серьезно. Я не умел делать этого до девятого класса.

Тодд понял свою ошибку, только когда они ложились спать. На этот раз Кэти уложила Эрона в его комнате, видимо не нуждаясь так остро в обществе сына после целого дня, проведенного вместе. Она надела красивое белье: крошечные розовые штанишки и такой же топ, едва прикрывающий грудь. Почитав не больше пяти минут, она захлопнула книгу так, словно у нее имелось занятие поинтереснее.

— Я чувствую, что все будет хорошо.

— О чем ты?

Кэти засмеялась, как будто он специально дразнил ее.

— Об экзамене, глупый. Я еще на вокзале заметила, какой ты спокойный и довольный. Прошлые два раза ты возвращался в ужасном состоянии. Не разговаривал со мной, не играл с Эроном. А сегодня приехал просто другой человек.

— Может, начинаю привыкать?

К удивлению Тодда, рука Кэти скользнула по его животу вниз.

— Я знаю, что у нас получился слишком долгий перерыв, — прошептала она, нежно поглаживая его через трусы. — Наверное, это я виновата. Все время была в напряжении.

— Ничего. У нас обоих был трудный период.

Она поцеловала его, и Тодд ответил на поцелуй. Он почувствовал, как его плоть реагирует на прикосновение, но предательская болезненная чувствительность сразу же напомнила, что сегодня днем он уже дважды занимался сексом. Наверное, в конце концов он сможет возбудиться — это уже начинало происходить, — но кончить ему вряд ли удастся, по крайней мере достаточно быстро. Он остановил руку Кэти.

— Знаешь, я думаю, сегодня не стоит.

— Но почему? — разочарованно протянула она.

— Мне еще завтра предстоит серьезное испытание. Лучше поберечь энергию.

— Может, ты и прав. Перенесем на завтрашний вечер?

— Договорились.

Следующим вечером, выходя из поезда, Тодд не забыл притвориться измученным и мрачным. Это оказалось несложно. Второй день экзамена получился долгим, тяжелым и пустым. Сара осталась дома с Люси — она не могла во второй раз попросить Джин о той же услуге, — и он целый день в одиночку бродил по Бостону, как турист. Убил утро на Ньюбери-стрит, посидел в парке, после ланча посмотрел фильм в почти пустом кинотеатре. Прочитал пару журналов в «Старбакс», а потом медленно поплелся на Северный вокзал.

Увидев его, Кэти едва сумела скрыть разочарование. За обедом она была тихой и наблюдала за ним исподтишка. На вопрос о том, как прошел экзамен, Тодд коротко ответил:

— Ужасно.

Вечером в постели Кэти уже не вспоминала о сексе. Вместо этого она почти час читала, а потом выключила свет и легла на бок, спиной к нему. Немного погодя, она перевернулась на спину:

— Тодд?

— М-м-м?

— Расскажи мне о Саре.

Особенно религиозным Ларри Мун никогда не был и утренним походам через весь город на воскресную мессу предпочитал долгий и неспешный завтрак с газетой и свежими пончиками. Этот приятный ритуал он унаследовал от своего отца и всегда был уверен, что действует в строгом соответствии с указанием Господа, предписавшего считать воскресенье днем отдыха. Но адвокат сказал, что надо ходить в церковь, и Ларри подчинился.

Впервые он встретился с Уолтом Рудманом из адвокатской конторы «Рудман и Бош» вскоре после того, как получил от поверенного жены письменное уведомление о том, что она подала на развод. Рудман, седовласый толстяк в полосатых подтяжках, показался ему похожим не столько на адвоката, сколько на актера, изображающего адвоката в каком-нибудь сериале. Он выслушал отчет Ларри о его семейных горестях с сочувствием, достойным старого друга.

— Мне наплевать на деньги, — заявил Ларри. — Но я не хочу, чтобы меня разлучали с детьми.

— У вас есть какие-то основания думать, что миссис Мун захочет ограничить ваши контакты с мальчиками?

— У меня дурной характер, — признался Ларри, — и иногда я говорю вещи, о которых потом жалею.

— Детям?

— Их матери.

— В их присутствии?

Ларри сокрушенно кивнул.

— Это случалось часто?

— Нет, всего несколько раз.

— А как долго вы женаты?

— Восемь лет. Иногда она действует мне на нервы. — Ларри вздохнул и постарался быть объективным: — А иногда я действую на нервы ей.

— Такое случается, — кивнул Рудман. — Даже в счастливых браках.

— У меня есть проблемы с самоконтролем, — признал Ларри. — Я сам об этом прекрасно знаю.

Рудман слегка похлопал себя по розовым щекам, будто втирал лосьон после бритья.

— Мне неприятно спрашивать об этом, мистер Мун, но я обязательно должен знать правду. Имели ли когда-нибудь место случаи физического насилия по отношению к жене или детям?

— Нет, — твердо ответил Ларри. — Никогда.

— Рад это слышать. — Рудман позволил себе слабо улыбнуться. — Значит, основная претензия вашей жены — это только несколько ваших неблагоразумных высказываний?

— Честно говоря, наверное, это просто стало последней каплей.

Ларри коротко изложил Рудману основную причину своих семейных разногласий, а именно тот факт, что он, здоровый тридцатитрехлетний мужчина, сидит без работы и живет на пенсию по инвалидности, которую получает от Полицейского управления. Джоанни это просто из себя выводило, объяснил он. Она считала, что от лени и постоянной жалости к самому себе муж деградирует. Хотела, чтобы Он нашел себе новую работу и место в жизни и хоть иногда выбирался из дома.

— Может, вам стоит пойти на компромисс? — предложил Рудман. — Вы могли бы в ближайшие две недели начать активные поиски работы. Подойдет даже неполная занятость. Честно говоря, судье вряд ли понравится, что мужчина вашего возраста числится безработным.

— Я не безработный, — напомнил ему Ларри. — Я на пенсии.

— А как насчет каких-нибудь курсов? Может, вам стоит освоить новую профессию?

— Я бы лучше посвятил все свое время заботе о моих мальчиках. Вы ведь слышали о Ронни Макгорви?

— Боюсь, мне незнакомо это имя.

— Педофил-извращенец.

Рудман брезгливо поморщился:

— Да, я что-то видел в газетах. Или на телефонном столбе.

— Этот подонок живет совсем рядом с нами, — объяснил Ларри. — Я считаю, что моя главная задача — защитить от него своих детей.

— Я вас хорошо понимаю. Я бы тоже беспокоился на вашем месте. — Рудман взглянул на часы. — Есть еще что-нибудь, о чем мне следует знать?

— Она хотела, чтобы я ходил в церковь, — пожаловался Ларри. — Чтобы подавать хороший пример детям.

— Для нее это важно?

— Очень. Она убежденная католичка.

— Тогда почему бы вам этого не делать? По крайней мере пару месяцев, пока не будет принято решение об опеке.

— Но я атеист, — возразил Ларри.

Рудман внимательно посмотрел на него через стол. Несмотря на добродушное выражение и пухлые щечки, он умел так прищуриваться, что глаза превращались в холодные стальные щели, что, наверное, должно было производить впечатление на присяжных.

— Для вашей же собственной пользы, мистер Мун, постарайтесь на какое-то время исключить это слово из своего словарного запаса. И в воскресенье отправляйтесь в церковь.

Когда десять с лишним лет назад Ларри впервые встретился со своей будущей женой, их обоих вряд ли можно было назвать особенно ревностными католиками. Относись они с большим почтением к заповедям церкви, в лоне которой были воспитаны, Джоанни, наверное, не решилась бы принимать участие в конкурсе «Мисс Лучшие Соски Четверга» в баре «Кахлуа», а Ларри со своим помощником, молчаливым гигантом по прозвищу Дюк, не стал бы с таким энтузиазмом окатывать ее и четырех других финалисток ледяной водой из ведер (к возмущению Ларри, Джоанни заняла тогда второе место, но это только потому, объяснил он ей уже перед самым закрытием и после немалого количества выпитой текилы, что сам он только поливал конкурсанток водой и не входил в число судей, которым, по его мнению, всем не мешало обратиться к окулисту).

И все-таки, невзирая на легкость, с которой они вступили в добрачную связь (в первую же ночь после знакомства!), и пользовались контрацептивами, и, наверное, согласились бы на аборт, возникни такая необходимость, Ларри и Джоанни в каком-то глубоком и непреложном смысле считали себя хорошими католиками, что, правда, имело отношение не столько к религиозным догмам, сколько к культурной самоидентификации. Они были католиками так же, как были американцами, — это являлось формой гражданства, правом, которое они получили от родителей и передадут своим детям и которое не зависит от того, разделяют они взгляды Ватикана на запутанные моральные проблемы вроде права на аборт и участия в конкурсе «Мисс Лучшие Соски» или нет.

В отличие от Джоанни, Ларри даже какое-то время посещал ныне распущенную католическую школу Святого Антония. В те дни там еще позволяли преподавать старым, выжившим из ума монашкам, и просто чудо, что ему с одноклассниками удалось хотя бы научиться читать. А кроме того, он иногда прислуживал в алтаре, обычно помогая молодому и атлетически сложенному отцу Макманусу. Тот после службы любил погонять баскетбольный мяч и в конце концов сбежал с очень набожной и сексуальной мамашей Дэйва Михалека, которая, принимая святое причастие, так медленно приоткрывала губы и так многозначительно облизывала их языком, что у Ларри каждый раз делалось тесно в штанах, к счастью скрытых под облачением (вероятно, примерно таким же образом она действовала и на отца Макмануса, хотя, разумеется, они с Ларри никогда не обсуждали эту тему по окончании мессы). После скандала, потрясшего всю паству, бывший священник и бывшая миссис Михалек переехали в соседний город и там открыли вполне успешный видеосалон под названием «Мистер Муви», который, впрочем, обанкротился, после того как «Блокбастер» открыл в городке несколько своих филиалов.

Хотя вначале отношение Ларри и Джоанни к религии было примерно одинаковым, за десять лет брака их взгляды сильно разошлись. Ларри даже помнил точный момент, когда в их семье возникли первые теологические противоречия. Они были женаты уже почти год и весь этот год безуспешно старались зачать ребенка. В то субботнее утро Джоанни сообщила ему, что у нее уже недельная задержка, и оба они решили, что радостное событие наконец совершилось. Потом они занимались любовью с необычайной осторожностью и нежностью из уважения к чуду зарождения новой жизни, но, когда закончили, обнаружили мазки крови на простынях и на себе. Джоанни ушла в ванную, чтобы помыться, и Ларри слышал ее всхлипывания из-за закрытой двери. Но когда она вернулась в спальню в старых трусиках в цветочек, надетых поверх прокладки, ее глаза уже были сухими.

— Мне очень жаль, — сказал Ларри, когда жена прилегла рядом, и погладил ее по голове. — Я уж думал, дело сделано.

Джоанни перевернулась на бок и храбро посмотрела ему в глаза:

— Я думаю, может, Бог не хочет, чтобы у нас были дети.

Ларри показалось, что она его ударила.

— А какое Ему дело до этого? По всему миру миллионы людей заводят детей. Он что, что-то имеет лично против нас?

— Не знаю, — призналась Джоанни. — Мы и не можем знать, чего Он хочет. Мы должны просто принимать Его волю.

— Я думаю, мы должны просто сходить в семейную клинику, которую рекомендовали Джон и Карен. Может, все дело в чисто технической проблеме, в какой-нибудь закупорке. И все решается самой простой операцией.

— Или все дело в Божьей воле.

— Послушай, — терпеливо начал Ларри, — не все можно объяснить Божьей волей. Если у тебя ломается телевизор, это же не потому, что Бог не хочет, чтобы ты смотрела фильм.

— Не надо смеяться надо мной, Ларри.

— Я просто говорю, что, если ломается телевизор, ты же не несешь его к священнику. Ты несешь его к мастеру.

— Мы живые существа, а не телевизоры, — напомнила она.

— Наши тела — это те же машины, — возразил Ларри. — Иногда их просто надо немного подрегулировать.

В то утро Джоанни впервые за много лет пошла на исповедь, а в воскресенье — на службу. Но в понедельник она все-таки позвонила в клинику и записалась на прием.

К их облегчению — хотя и к некоторому конфузу Ларри, — проблему удалось быстро диагностировать. У него оказалась такая низкая концентрация сперматозоидов, что возможность зачатия при обычном акте представлялась «крайне маловероятной». Врачи предложили экстракорпоральное оплодотворение, и Джоанни не стала возражать, хотя зачатие в пробирке и представлялось Ларри довольно сомнительным выражением Божьей воли.

— Жаль, что я раньше об этом не знал, — сетовал он по дороге домой. — Сэкономил бы состояние на презервативах.

Джоанни забеременела с первой же попытки, но через два месяца у нее случился выкидыш — ужасное и болезненное испытание, которое она перенесла со стоицизмом, восхитившим Ларри, но и слегка обеспокоившим его.

— Все в руках Божьих, — заявила Джоанни. — Я все равно не могу ничего изменить.

Ее родители немного помогли деньгами, и они сделали вторую попытку. На этот раз беременность проходила благополучно, хоть и тяжело. Последние восемь недель Джоанни не вставала с постели и коротала время, листая Библию или читая молитвы, но, впрочем, не отказывалась и от телевизора (она питала слабость к передачам, в которых рекламировались всякие новые кухонные приспособления, и к «Такси»), Когда родились близнецы, ее первые слова благодарности были обращены не к врачам и медсестрам, принимавшим роды, и не к Ларри, который все одиннадцать часов держал ее за руку и подбадривал, а к Тому Парню Наверху.

— Благодарю Тебя, Господи! — прижимая к груди двух крошечных мальчиков, в экстазе воскликнула она, будто какой-то исполнитель госпелов из Алабамы. — Благодарю тебя, Иисус!

Даже в этот высокоторжественный момент Ларри с трудом удалось скрыть раздражение. «А что случилось? — хотелось спросить ему. — Почему Он вдруг передумал? Неожиданно решил, что нам все-таки можно иметь детей?»

Но в то время его сердце переполняла такая радость — мальчики получились чудесными и здоровыми, и Ларри уже предвкушал, как будет учить их играть в бейсбол и футбол и ходить с ними в походы, — что он почти завидовал искренней вере своей жены. Он тоже с удовольствием поднял бы лицо к небесам и вознес хвалу знающему все и любящему всех без разбора Господу из своего детства, если бы только мог сделать это, не покривив душой.

Ларри надеялся, что после рождения близнецов религиозный пыл жены немного угаснет, но получилось наоборот. Она с фанатичной регулярностью посещала службы, а кроме того, начала требовать, чтобы и муж ходил в церковь вместе с нею и принимал причастие, отчасти потому, что заботилась о его душе, но еще и потому, что считала это необходимым для правильного воспитания мальчиков. Решив, что один час лицемерия в неделю — это небольшая плата за семейный мир, Ларри подчинился и почти год аккуратно выполнял ее пожелания до тех самых пор, пока осенью девяносто восьмого года его жизнь не перевернулась с ног на голову.

В начале года, еще зимой, у отца Ларри обнаружили рак легких. Метастазы распространялись стремительно, но умирал он медленно и страшно — унизительный, мучительный конец, достойный, возможно, Гитлера или убийцы-людоеда Джеффри Дамера, но никак не добродушного старика, который тридцать семь лет горбатился в принадлежащем его тестю магазине запчастей и, перед тем как доктор произнес ему смертный приговор, всего три месяца успел порадоваться жизни на пенсии. И лишь через месяц после того, как гроб с телом отца опустили в могилу, Ларри, хрипло дыша, стоял в продуктовом отделе Торгового центра Веллингтона, вглядывался в лицо вооруженного преступника, которого он только что убил метким выстрелом в шею, и постепенно с ужасом осознавал, что «преступник» оказался подростком с невинным и милым лицом, а его оружие — пластмассовым пистолетом, до смешного не похожим на настоящий.

Оба этих трагических события, произошедших так быстро друг за другом, что в воспоминаниях Ларри они сливались в одно — как будто прямо с кладбища он отправился в Торговый центр, — только подтвердили уже давно имевшееся у него подозрение, что жизнь — это жестокая и бессмысленная штука, в которой одинаково ужасные вещи случаются и с плохими, и с хорошими людьми без всякой зависимости от их грехов или заслуг. Они просто случаются. И если там наверху действительно имеется какой-то Бог, ответственный за справедливость и воздающий всем по заслугам, как уверяет Джоанни, тогда этот Бог либо полный засранец, либо, в лучше случае, неумеха, и тогда он абсолютно не нужен ни Ларри, ни всем остальным честным людям, которые просто хотят нормально жить и по возможности уберечь своих близких от бед, болезней и смерти.

— Ты это серьезно? — не поверила Джоанни, когда он изложил ей свою теорию. — Ты в самом деле считаешь Бога засранцем?

— Примерно так.

— У меня есть для тебя новость. Возможно, и Он не очень высокого мнения о Ларри Муне.

— По мне, так пусть он сгорит в аду, — заявил Ларри, — после того, как поцелует меня в задницу.

— Клянусь, — сказала Джоанни, — что если хоть один раз услышу, что ты говоришь что-нибудь подобное мальчикам…

— И что? Что ты тогда сделаешь?

Она начала говорить что-то, но потом замолчала. Ларри вышел из комнаты, решив, что победа осталась за ним. Но позже, вспоминая этот эпизод, он понял, что именно после того разговора отношения между ними стали другими.

С очаровательно виноватым выражением на задорном личике Сандра Баллок вытащила из декольте своего вечернего платья шоколадный пончик и отдала его английскому актеру, не очень убедительно изображающему гомосексуалиста. Мэй хихикнула и с надеждой скосила взгляд на Ронни.

— Правда, смешно?

Ронни медленно повернулся и смерил ее таким пренебрежительным взглядом, как будто был по меньшей мере профессором из Гарварда, а не уборщиком, теперь безработным, недавно вышедшим из тюрьмы.

— Полная чушь, — изрек он.

— Она голодная, — попыталась объяснить Мэй, — и хотела стащить у него за спиной какую-нибудь еду.

— Это я понимаю, мама. Но там ведь уже середина ночи.

— И что?

— Откуда среди ночи у них взялся целый поднос пончиков?

— Это ведь конкурс красоты. Их оставили, чтобы девушки могли подкрепиться.

— Все девушки давно должны спать.

— Ну, может, кто-то поставил его, а потом забыл.

— Ты на какой планете живешь, мама? Кто это может забыть о целом подносе с пончиками?

— Не будь таким занудой.

— А чего ты хочешь? Дурацкое кино.

Мэй охватила знакомая, похожая на приступ какой-то болезни безнадежная усталость. Она мечтала всего лишь о приятном субботнем вечере у телевизора, о хорошем фильме и миске с попкорном и о том, чтобы хоть немного отвлечь сына от печальных мыслей. Потому что Мэй видела, как что-то гложет его изнутри и с каждым днем он становится все мрачнее.

Когда Ронни только вышел из тюрьмы, он, по крайней мере, делал попытки искать работу, рассуждал о будущем и иногда говорил матери что-нибудь приятное. Но после того свидания пару недель назад весь его оптимизм окончательно испарился. Он сдался. Он даже не притворялся больше, что читает объявления о вакансиях, и категорически отказался встретиться еще с какой-нибудь из женщин, написавших ему письмо. Он только целыми днями слонялся по дому и жаловался, что по телевизору ничего не показывают. Сегодня Ронни был как-то особенно взвинчен. Он непрерывно двигал ногами, раскачивался вперед-назад и нетерпеливо вздыхал так, будто, застряв в пробке, опаздывал на какую-то важную встречу.

— Просто смешно, — проворчал он. — У нас целый шкаф забит фильмами, а мы смотрим эту чушь.

Сандра Баллок убеждала симпатичного парня, что собирается прекратить участие в конкурсе. Было видно, что она ему очень нравится, хотя, вместо того чтобы поцеловать ее, он в последний момент откусил половину шоколадного батончика.

— Она такая хорошенькая в этом платье, — заметила Мэй. — В начале была совсем замухрышкой, а теперь смотри как похорошела.

— Это сказка про гадкого утенка, — снисходительно объяснил Ронни. — Такую любой дебил может написать.

— А мне нравится.

Мэй выбрала «Мисс Конгениальность», потому что фильм был веселым и легким, без всяких серьезных проблем, насилия и ругани, без которых сейчас не обходится почти ни одно кино. Они с Бертой пару недель назад взяли его напрокат и хохотали как сумасшедшие. Наверное, в этом все дело, сообразила Мэй. Не надо ей было упоминать имя Берты. Оно действовало на Ронни как красная тряпка, и он немедленно начинал ненавидеть все, что Берта одобрила.

— Сейчас будет смешная сцена, — пообещала Мэй, потому что на экране начинался конкурс талантов. — Тебе понравится.

Сандра Баллок появилась с косичками на голове и в каком-то нелепом платье. Она прикасалась пальцем к горлышкам бутылок, по-разному заполненных водой, и действительно извлекала из них приятную музыку. Публике это очень нравилось. Но потом прямо к сцене подошел какой-то сумасшедший в ковбойской шляпе, и, когда он распахнул куртку, все увидели пистолет.

— Надеюсь, он ее застрелит, — пробурчал Ронни, — и избавит нас всех от этого кошмара.

— Если тебе не нравится, займись чем-нибудь — почитай книгу, например. И перестань наконец дергаться. У меня от твоих ног уже в глазах рябит.

Ронни сделал попытку успокоиться, но Мэй видела, что он с трудом себя сдерживает. Как будто беспокойный подросток — все время посматривает на дверь и не может усидеть на месте. Ей это очень не нравилось. Таким же нервным он был в то самое утро, когда обнажился перед бедной девочкой-скаутом.

— Не понимаю, что со мной творится, — пожаловался он. — Совсем не могу читать. Как будто я разучился концентрировать внимание.

Отплатив ему его же монетой, Мэй молча отвернулась к экрану. Английский актер запихивал фальшивую грудь в купальник Сандры Баллок и прихлопывал ее сверху рукой. Ронни захохотал, но что-то в его смехе испугало Мэй и напомнило ей о вещах, о которых она предпочла бы не думать.

— Мне очень жаль, что ты невежливо обошелся с той девушкой, — сказала она, — которую приглашал на обед.

— Когда ты уже про нее забудешь? Я же объяснил тебе, что она не в моем вкусе.

— Знаю я, кто в твоем вкусе.

— Ты не понимаешь, мама. Она же совершенно чокнутая.

Мэй прикусила язык. Конечно, Ронни этого не знал, но она позвонила Шейле через несколько дней после свидания. Ей вовсе не хотелось вмешиваться, но она же должна была знать, а Ронни ничего ей не рассказал даже о том, что они ели на обед. Разговор не внес особенной ясности — тут Ронни прав: девушка немного не в себе, — но все-таки Мэй поняла, что ее сын повел себя не как джентльмен.

— Надо добрее относиться к людям, — назидательно сказала она. — Можно подумать, какая-нибудь идеальная женщина сидит и дожидается твоего звонка.

— Знаешь, что нам надо? — вдруг спросил Ронни. — Купить компьютер.

— Зачем нам нужен компьютер?

Ронни ненадолго задумался:

— Можно писать электронные письма.

— Кому? — удивилась Мэй.

— Ну и не только это. — Он начал загибать пальцы. — По нему можно оплачивать счета, играть в игры, заказывать билеты на самолет, много чего еще. Сейчас все так делают.

— Компьютеры дорогие.

— Если бы я умел пользоваться компьютером, мне гораздо легче было бы найти работу. Во всех объявлениях об этом пишут. В наши дни, если не знаком с компьютером, лучше и не пытаться устроиться. Наверное, можно купить подержанный, долларов за пятьсот.

Мэй испугалась. Она знала, как у Ронни работает голова. Когда он начинал говорить так гладко и разумно и приводить всякие доводы, будто они только что пришли ему в голову, значит, задумал что-то.

— Знаю, зачем тебе нужен компьютер, — отрезала она. — Думаешь, я газет не читаю?

— А что? — Ронни играл свою любимую роль святой невинности. — Я не понимаю, о чем ты.

— Хочешь смотреть на всякие картинки.

— Какие картинки?

Мэй не ответила. Несколько лет назад, когда Ронни забрали в тюрьму, она нашла у него эти картинки. Целую библиотеку, спрятанную в старом чемодане. Глотая слезы, она жгла их в ванной и тогда в первый раз призналась самой себе, что, возможно, ее сын действительно болен чем-то ужасным.

— Я не собираюсь смотреть картинки, мама. Клянусь Богом, с этим покончено.

Он такой хороший актер. Мэй чуть было не поверила ему. Но все-таки она слишком хорошо его знала.

— Забудь о компьютерах, — твердо сказала она. — И вот что еще — я хочу, чтобы завтра утром ты пошел со мной в церковь.

— Исключено, — заявил Ронни. — Ни в какую церковь я не пойду.

— Но послушай, — взмолилась Мэй, — у тебя в жизни должны быть какие-нибудь положительные эмоции.

— Поэтому я и хочу компьютер.

— Забудь про компьютер.

— Все равно рано или поздно я его куплю.

— И как это понимать?

— Ты меня, конечно, извини, мама, но ты же не вечно будешь рядом.

— Это верно, — вздохнула она. — И возможно, я уйду еще раньше, чем ты думаешь.

Что-то треснуло у Мэй в душе, когда она это сказала. Потому что это было правдой: с ней что-то сильно не в порядке последнее время. Головные боли, от которых уже не помогает аспирин. И голова кружится каждый раз, когда она поднимается на ноги. А за последнюю неделю она два раза проснулась на полу своей спальни и понятия не имела, как она там оказалась.

— Что ты станешь делать, когда меня не будет? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Кто будет о тебе заботиться?

Ронни пододвинулся ближе. Потом положил руку ей на плечо и неуверенно сжал. Он дотронулся до нее впервые за несколько недель. Из глаз у Мэй одна за другой быстро покатились слезы.

— Что случилось, мама?

— Я плохо себя чувствую.

— А почему не идешь к доктору?

— А что он сделает? Я старая. Может, просто пришло мое время.

Мэй коснулась рукой щеки сына. Она видела, как он напуган.

— Сходи завтра в церковь. Помолись за свою старую больную мамочку.

— Схожу, — пообещал Ронни. — Хоть и не думаю, что Бог особо прислушается к моей молитве.

— Он всех слушает, — уверенно сказала Мэй. — Мы все его дети. От первых и до самых последних.

Ронни опять сжал ее плечо.

— Все будет хорошо, мама. Я знаю.

Мэй хлюпнула носом и улыбнулась ему:

— Смотри кино. Сейчас будет самое интересное.

Единственным, что радовало Ларри во время еженедельных походов в церковь, было то, как злилась, увидев его, Джоанни. Он заметил это еще в первый раз, когда прошел мимо ее ряда, возвращаясь на свое место после принятия причастия (исповедь он пропустил, решив, что как атеист имеет право пренебрегать некоторыми требованиями процедуры). Мальчики просияли, заметив отца, и начали наперебой дергать мать за рукав, шептать что-то и указывать пальцами и наконец вынудили Джоанни отказаться от попыток не замечать мужа. Она бросила взгляд в его сторону, фальшиво удивилась и растянула губы в улыбке, которая не могла скрыть ни подозрительности, ни враждебности.

К тому моменту, когда они якобы случайно столкнулись после мессы, Джоанни успела оправиться от удивления. Разумеется, это случайное столкновение было тщательно подготовлено Ларри, который заранее занял позицию на дорожке, ведущей от церкви к парковке. Ему пришлось почти пятнадцать минут ждать, пока она болтала с приятельницами и знакомыми, а потом вела бесконечную и, по мнению Ларри, чересчур интимную беседу с нигерийским священником, костлявым парнем с выпученными глазами, великосветским акцентом и непроизносимым именем — то ли Нагоуби, то ли Ганоуби, то ли еще что-то в этом роде. Ларри уже давно решил, что священник «голубой» — из-за акцента и какой-то преувеличенно театральной жестикуляции, — но, заметив, с каким вниманием тот наклоняется к своей собеседнице, решил, что поторопился с заключением. Джоанни, как всегда, оделась для похода в церковь так, словно собиралась танцевать у шеста: короткая юбка, очень прозрачные черные колготки, невероятной высоты каблуки и узкий красный топ, не оставляющий никаких сомнений в том, почему она была самой вероятной претенденткой на звание «Мисс Соски». В прошлом они с Ларри неоднократно ссорились из-за ее воскресного гардероба. Собственно, даже несчастный эпитет «грязная шлюха», приведший к разводу, он употребил, когда увидел, что в самый разгар июльской жары она собралась идти к мессе в платье, из которого буквально вываливалась грудь. Ее оправдания всегда были одними и теми же: работая медсестрой, она целые дни проводит в уродливой униформе, и неужели она не заслужила права раз в неделю одеться красиво?

Отец Баноуги, похоже, был с ней совершенно согласен. Он постоянно дотрагивался до ее руки и так энергично кивал, что со стороны складывалось впечатление, будто он говорит не с Джоанни, а с ее сиськами. Потом они начали смеяться и делали это так долго и громко, что Ларри отлично слышал их с тридцати метров. Над чем можно так смеяться в девять утра в воскресенье? Когда в Африке миллионы детей умирают от голода? Он уже собрался подойти и разрушить эту маленькую идиллию, но они расстались и без его помощи. На прощанье отец Нутоумби так проникновенно обнял Джоанни, что Ларри невольно припомнил историю из своего далекого детства.

Боже милостивый, подумал он, да это же вторая миссис Михалек! Похоже, эти двое уже готовы открыть видеосалон.

На протяжении всего разговора близнецы послушно стояли рядом с матерью — примерные маленькие ангелочки в белых рубашках с короткими рукавами и черных галстуках-бабочках, но стоило священнику повернуться к ним спиной, как они тут же принялись толкать друг друга и яростно о чем-то спорить. Со свойственной ей решительностью Джоанни быстренько навела порядок, взяла обоих мальчиков за руки и потащила их по тропинке, в конце которой притаился Ларри.

Увидев отца, мальчики завопили от восторга, вырвались из рук матери и понеслись к нему навстречу. Они виделись только накануне (Джоанни разрешала ему брать детей на всю субботу), но он уже успел истосковаться по ним, по производимому ими шуму, просто по их виду Так же было и когда прошлой осенью они начали ходить в подготовительный класс, и он все будние дни тоскливо слонялся по опустевшему и притихшему дому. Он поднял их в воздух, по близнецу под каждую руку, и неторопливо подошел к Джоанни. Приятно было на минуту представить, что у них все в порядке и они всей семьей весело проводят воскресное утро. Ради этого он охотно согласился бы каждое воскресенье ходить в церковь, если бы только там не надо было молиться Богу.

— Ну и ну, — усмехнулась Джоанни. — А вот и наш блудный сын.

Ларри подставил щеку для поцелуя, но она просто прошла мимо по направлению к площадке, вынуждая Ларри догонять себя. Это было непросто: Джоанни даже на каблуках ходила очень быстро, а у него под каждой рукой было по барахтающемуся и увесистому близнецу. Когда они подошли к машине, она уже успела отпереть свою «камри».

— А разве не полагается радоваться возвращению блудного сына? — спросил он, опуская мальчиков на землю.

Джоанни распахнула заднюю дверь:

— Мальчики, быстро в машину!

Близнецы покорились, но Грегори все-таки успел спросить у отца, будет ли тот завтракать с ними. Ларри с надеждой пожал плечами.

— Не сегодня, — отрезала Джоанни.

Под разочарованные вопли мальчиков она захлопнула заднюю дверь и с насмешливым восхищением покачала головой:

— Неплохо. Причастие и целая служба.

— Отлично выглядишь, — попробовал подлизаться Ларри. — Может, сходим куда-нибудь вечером, поговорим?

Она стиснула губы.

— Не мучай меня, Ларри.

— Я по тебе скучаю. Это что, преступление?

Джоанни могла быть очень жесткой, но надолго ее не хватало. Вот и сейчас она, кажется, собралась заплакать.

— Надо было лучше со мной обходиться, когда у тебя была такая возможность.

— Я стараюсь, детка. Разве ты не видишь?

— Я вижу, Лар. Просто ты немного опоздал.

Обойдя вокруг машины, она подошла к водительской двери, словно опасалась за свою безопасность.

— Могу поспорить, что священник сейчас рвет на себе волосы, — заявил Ларри.

Джоанни открыла дверь, но не спешила садиться. Она вздохнула, давая ему понять, что разговор ей уже надоел:

— Это почему же?

— Я видел, как он на тебя пялился, — ухмыльнулся Ларри. — Похоже, обет целомудрия его уже здорово достал.

Хоть Ларри и ходил в церковь Святой Риты всего третью неделю, он успел к ней привыкнуть и уже чувствовал себя здесь своим. Проскользнув на обычное место — четвертый ряд сзади, правая сторона, сиденье у прохода, — он кивком поздоровался с соседями. Вся компания была в сборе: дохлый парень с перхотью и жиденьким, надтреснутым баритоном, нервная леди средних лет с ингалятором для астматиков, висящим на цепочке на шее, старик с военной выправкой и седым ежиком на голове, который два прошлых воскресенья рыдал все время, пока шла проповедь, останавливаясь только затем, чтобы громоподобно высморкаться в грязный носовой платок.

Ларри выбрал это место на задах церкви не из солидарности с одинокими и отверженными, как можно было бы предположить, а потому что отсюда открывался прекрасный вид на Джоанни с мальчиками, всегда садящимися в десятом ряду от начала, облюбованном прихожанами с маленькими детьми. Ему нравилось ощущение власти, которое давала эта позиция: он мог их видеть, а они его — нет, хотя он был уверен, что Джоанни очень хочется оглянуться и проверить, здесь ли он, и не делает она этого только из гордости и упрямства. К счастью, мальчики подобной щепетильностью не страдали и постоянно оглядывались на него, по очереди и вместе, застенчиво улыбались или незаметно махали рукой. Ларри отвечал им, тайком поднимая большой палец.

Служба началась, и Ларри поднялся вместе со всеми прихожанами. Он с удовольствием отметил, что сегодня Джоанни пришла в брюках — черных и очень обтягивающих, без дурацких карманов, которые только портят вид сзади. Под брюки, вероятно, были надеты чудо-трусики, которые в точности выполняли рекламное обещание: «Ваше белье под одеждой станет невидимым!» (Если бы Ларри не знал об этой хитрости, он бы решил, что Джоанни решила вовсе обойтись без белья.) Во всяком случае, ее задница во всей своей красе была выставлена на его полное обозрение, и Ларри знал, что в ближайшие сорок пять минут у него будет немало возможностей с восторгом и благоговением созерцать ее. Правда. Папа вряд ли бы одобрил подобного рода воскресное благоговение, но его святейшество, скорее всего, не был большим специалистом по задницам.

А Ларри был. Грудь жены за годы супружества перестала вызывать у него подобный эротический энтузиазм — после беременности и кормления она изменилась как физически, так и концептуально, — а вот ее зад неизменно радовал его, хотя, разумеется, с годами и он не остался прежним. Джоанни постоянно жаловалась на заметное увеличение объема своих ягодиц, но, по мнению Ларри, это увеличение шло им только на пользу: они сделались круглее и мягче, не утратив при этом красивых очертаний. А Джоанни хоть и жаловалась, но все-таки не делала никаких попыток замаскировать эту деталь своей фигуры, как поступали многие женщины ее возраста. Ее брюки всегда были обтягивающими, юбки короткими, а шорты — еще короче. Даже в церкви она не желала скрывать от мира своих прелестей. И мир — и уж во всяком случае Ларри Мун — испытывал к ней за это искреннюю благодарность.

Как ни смешно и ни грустно в этом признаваться, но сейчас, когда они разъехались, Ларри желал свою жену гораздо больше, чем в два последних года супружеской жизни. После того несчастного выстрела, прервавшего жизнь Антуана Харриса, он утратил вкус ко многим удовольствиям, и к сексу в том числе. Последнее время Джоанни всегда первой проявляла инициативу, а Ларри часто оказывался не на высоте. Дошло даже до того, что она начала намекать ему насчет виагры, что, как Ларри сейчас понимал, было неплохой идей, но тогда он воспринял ее как оскорбление. В какой-то момент он стал воспринимать сексуальность жены чуть ли не как угрозу, и, вероятно, именно поэтому его так злила ее чересчур откровенная манера одеваться. Хотя, с другой стороны, он продолжал гордиться этой сексуальностью, свидетельствую — щей, что когда-то он был мужчиной хоть куда, раз сумел покорить такую женщину. Просто теперь он не знал, что с ней делать.

Но когда Джоанни ушла от него и он, не имея больше возможности видеть, как она одевается утром или скидывает измятую униформу по вечерам, Ларри перестал принимать ее тело как должное, желание вернулось, и сейчас он хотел ее не меньше, чем в тот первый вечер в баре «Кахлуа», или в день свадьбы, или в обеденные перерывы, когда он, полицейский-новобранец, на полчаса заскакивал домой и овладевал ею прямо на кухне, спустив до колен брюки и ремень с кобурой. Теперь Ларри был уверен, что прекрасно справился бы и без виагры. Но что толку, если Джоанни все больше отдаляется от него, а он не может ничего изменить и только наблюдает за ней издали, жалея о том, чего не может вернуть.

Занятый этими мыслями, Ларри пропустил момент, когда в храме появились Рональд Джеймс Макгорви и его мать, хотя они пришли минут через десять после начала мессы и обязательно должны были пройти мимо него.

Для Ларри так и осталось тайной, почему они не устроились в одном из дальних рядов. Если бы они это сделали, возможно, ничего бы не случилось. Но вместо этого они у всех на виду прошествовали по центральному проходу и уселись на скамейку прямо за спиной у Джоанни с близнецами.

Сначала Ларри заметил только какое-то волнение среди прихожан. Без всякой видимой причины впереди вдруг раздался шепот, который становился все громче и наконец почти заглушил голос отца Мугабы (Ларри все-таки выучил его имя). Священник поднес к губам палец и шикнул на паству, точно на расшалившихся школьников. Но сердитый ропот не умолкал, и вскоре прихожане целыми семьями начали подниматься со своих мест и заполнять центральный проход, как будто кто-то бросил в середину храма газовую бомбу.

— Что случилось? — осведомился Ларри у своего соседа.

— Не знаю, — пожал плечами дохляк. Перхоть, как снег, покрывала плечи его синего костюма. — Может, у кого-нибудь стало плохо с сердцем.

К ним обернулся старик-плакса.

— Или кого-нибудь стошнило, — предположил он и высморкался. — Субботний вечер, знаете ли, и все такое.

Ларри вытянул шею, пытаясь понять, что происходит. Вскочившие с места прихожане постепенно занимали места по другую сторону прохода, и те, кто сидел там раньше, пододвигались, чтобы дать им место. Слева образовалась странная дыра из трех опустевших рядов, на которых остались сидеть только пожилая женщина с лысым мужчиной, почти заслонившие от Ларри Джоанни и близнецов.

— Никого не стошнило, — объяснила леди с ингалятором. — Просто пришел этот гадкий человек с Блуберри-Корт. Может, он там забавляется со своим хозяйством.

Будто для того, чтобы облегчить идентификацию, Макгорви в этот момент обернулся и, словно позируя полицейскому фотографу, продемонстрировал Ларри свой профиль. На нем был ужасный костюм — какой-то бежевый полиэстеровый кошмар с большими отворотами и строчкой, как на джинсах. Когда Макгорви опять устремил взгляд на отца Мутабу, как ни в чем не бывало продолжающего службу, сын Ларри Филипп повернулся к отцу и помахал ему рукой, продемонстрировав извращенцу свое прекрасное, невинное личико.

Вместо того чтобы, как обычно, поднять кверху большой палец, Ларри сердитым жестом приказал мальчику отвернуться. Филипп сначала растерялся, а потом немного обиделся, но все-таки послушался. Он прошептал что-то Грегори, и тот тоже посмотрел на отца с выражением изумления на широкой мордахе. Всего четыре года, а насколько же он самостоятельнее и сильнее брата! Ларри покачал головой и помахал обоими мальчикам руками, словно подавая сигнал вертолету.

— Что-то случилось? — спросил дохлый парень.

— Мои дети там. В метре от этого говнюка.

— Простите? — повернулась к нему леди с ингалятором. — Мне послышалось или вы действительно произнесли в храме это слово?

— Извините.

Он никак не мог понять, почему Джоанни не ушла вместе с остальными. Почему она осталась и теперь позволяет этому преступному извращенцу любоваться на сыновей — на его сыновей? Чтобы потом, придя домой, он стал ублажать себя, представляя двух его мальчиков, с отвращением подумал Ларри. Она будто делает это назло ему, специально, чтобы напомнить о том, что никогда не одобряла его, как она выражалась, «помешательства на Макгорви».

— Оставь его в покое, — говорила она. — Ты ведешь себя как ненормальный.

— Я просто стараюсь защитить наших детей.

— А ты уверен? Потому что мне кажется, что ты стараешься не столько для них, сколько для себя.

— И как это понимать?

— Не знаю, Лар. Возможно, если бы ты не болтался без дела…

— Может, мне стоит привести в порядок двор? — язвительно предложил он. — Тогда газон будет радовать глаз, пока наших мальчиков станут насиловать и убивать.

— Забудь, — сказала она. — Забудь, что я вообще об этом заговорила.

Во время проповеди Ларри изо всех сил старался сдерживаться, повторяя про себя, что он не станет устраивать скандала в церкви на глазах у детей. Но потом священник заговорил об Иисусе и о том, как Он любит всех, даже худших из худших, прокаженных и проституток, преступников и негодяев, одиноких и проклинаемых. Слушая отца Мугабу, можно было заключить, что Макгорви — это какой-то библейский персонаж вроде Вараввы или Марии Магдалины.

«А как же Холли Колаптино? — хотелось спросить Ларри. — Иисус выбрал довольно странный способ, чтобы доказать свою любовь к ней».

Он попытался отвлечься, рассматривая витражи, и скоро нашел изображение сцены крестных мук, на котором Иисуса, согнувшегося вдвое под тяжестью креста, били солдаты. Вот в чем проблема всех этих людей, подумал Ларри. Они поклоняются страданию. Они хотят, чтобы совершилось худшее.

— Итак, спросите себя, — вещал отец Мугаба, — люблю ли я своего соседа так же, как самого себя? Открыто ли мое сердце милости Господней или запечатано завистью, злобой и жаждой мести?

Ларри не мог больше выносить этого и встал, собираясь уйти. Филипп опять обернулся к нему и улыбнулся так ласково, что Ларри не мог не улыбнуться в ответ. И все бы ничего, но в тот же самый момент назад повернулся и Ронни Макгорви, и в результате полная любви улыбка Ларри досталась этому ублюдку. И словно для того, чтобы еще больше разозлить Ларри, педофил тоже улыбнулся.

«Не смей! — подумал Ларри и, вместо того чтобы выйти в вестибюль, направился к алтарю, к своей семье и к ухмыляющемуся извращенцу. — Не смей, твою мать, улыбаться мне!»

Ларри совсем не хотел, чтобы случилось то, что произошло вслед за этим. Он собирался просто вежливо попросить Макгорви удалиться, но негодяй отказался. Потом вмешалась старая леди и сказала, что Ларри должно быть стыдно за то, как он ведет себя в святом храме. А потом к ним присоединилась Джоанни, умоляя его остановиться и не делать глупостей на глазах у мальчиков. «Как будто вся проблема во мне», — с горечью подумал Ларри. Он схватил Макгорви за руку, но сукин сын вырвался, плюхнулся на пол и спрятался за ногами своей матери, вцепившись в подставку для коленопреклонения.

— Веди себя как мужик, — приказал Ларри. — Встань и выйди. Не заставляй меня выводить тебя.

— Оставьте его в покое, — кричала старушка. — Он ничего плохого вам не сделал.

— В самом деле, — поддержала ее Джоанни. — Сейчас не время и не место.

У Ларри не оставалось другого выхода, как только протиснуться между скамейками и ухватить Ронни за лодыжки. Он резко потянул, но Макгорви цеплялся за подставку изо всех сил.

— Пожалуйста! — умоляла старая женщина. — Не бейте его!

— Служка! — скомандовал священник. — Выведите его!

Ларри не был уверен, кого он имеет в виду, и потянул сильнее.

— Лоренс Мун, — вступила Джоанни, раздельно и четко произнося слова, как делают, когда говорят с сумасшедшими или маленькими детьми. — Прекрати это немедленно.

Ларри поднял на нее глаза.

— Еще минуточку, Джоанни. — Он дернул еще раз и почувствовал, что извращенец сдается. — Сейчас я его вытащу.

— О господи! — истерически взвизгнула старуха. — Не смейте этого делать!

Ронни опустил глаза и сразу же понял, что так взволновало миссис Макгорви. Оказывается* он вовсе не отдирал Ронни от подставки, а просто стаскивал с него штаны. Прямо у него перед глазами возникла волосатая расселина и непристойно бледные ягодицы извращенца. Ларри вывернул шею, стараясь не смотреть на эту мерзость.

— Боже мой, — простонал он и выпустил лодыжки Макгорви так резко, что сам едва не упал.

Багровый от стыда Ронни, подхватив штаны, неловко поднялся на ноги. Он смотрел на Ларри, словно собирался заплакать.

— Ты сам извращенец! — крикнул Макгорви. — Ты что, изнасиловать меня хотел?

— Заткни свою грязную пасть, — рявкнул Ларри.

Он несмело оглянулся на Джоанни, взирающую на него с нескрываемым возмущением. Она прижимала мальчиков к себе и даже закрыла им ладонями глаза, словно защищая от всего этого ужаса.

— Мне очень жаль, — пробормотал Ларри. — Я не собирался снимать с него штаны.

Он обернулся, почувствовав чью-то руку на своем плече. Это был служка, старик с испуганным лицом.

— Пожалуйста, — робко попросил он. — Пожалуйста, уходите.

— Мы уйдем вместе, — отрезал Ларри.

Он схватил Ронни за ухо и вытащил его в проход, не встретив, к своему удивлению, никакого сопротивления.

Зажав хрящевой отросток между большим и указательным пальцами, как делали когда-то монахини, он быстро шел к выходу, таща за собой покорного извращенца, словно провинившегося школьника. Прихожане глядели на них изумленно, но не без одобрения. Выходя в вестибюль, Ларри заметил, что его соседи — дохлый парень, женщина с астмой и печальный старик — удовлетворенно кивают, вероятно соглашаясь с тем, что зло должно быть изгнано из Дома Господа.

— Очень по-христиански, — пробормотал Ронни, неловко вывернув голову.

— Вот тут ты ошибся, парень, — ответил Ларри, выталкивая его в дверь. — Я не лучший христианин, чем ты сам.

После полумрака церкви утреннее солнце ослепило его, и Ларри на мгновение растерялся. Нельзя же выволочь кого-то за ухо из храма, а потом просто отпустить, будто ничего не случилось. Надо что-нибудь сделать или, по крайней мере, сказать, чтобы у драмы получился достойный финал. Но в голову ничего подходящего не приходило. Ларри растерянно остановился на верхней ступеньке лестницы и щурился от безжалостного света.

— Может, отпустишь мое ухо? — попросил Ронни.

— Пока нет.

Они постояли так еще несколько секунд — задумавшийся палач и его жертва, безропотно переносящая боль и унижение. Даже эта покорность раздражала Ларри. Не придумав ничего лучшего, он сильнее выкрутил ухо, мимолетно удивившись эластичности человеческих хрящей. Ронни тихо ахнул, и его колени подогнулись.

— Это тебе за маленькую Холли, — прошипел Ларри.

«Вот тот момент, которого я так долго ждал», — удивленно подумал он. Макгорви в его власти, и никто им не мешает. Ларри уже несколько месяцев копил слова, которые собирался бросить ему в лицо. Но почему-то сейчас он мог думать только о похоронах отца.

В то утро светило такое же ослепительное солнце, как и сегодня. Ларри хорошо помнил то ощущение ужасной потерянности, которое испытал, выйдя на яркий свет после заупокойной службы, увидев катафалк и скучающего водителя, ожидающего у распахнутой задней дверцы. Это пронзительно тоскливое мгновение навсегда впечаталось в его память, впиталась в кровь, стало такой же его частью, как зубы или волосы.

— Если хочешь, я могу еще раз показать тебе задницу, — предложил Ронни.

Ларри не помнил, как толкнул его, — только мгновенную вспышку гнева и стук тела, катящегося по ступенькам, и печальный звук, с которым оно ударилось об асфальт. И то, как ужасно оно там лежало: совершенно неподвижно, с руками и ногами, вывернутыми под странными углами.

Он едва успел ужаснуться тому, что сделал, — О господи только не это! — когда за спиной послышался шум, дверь церкви распахнулась и на крыльцо высыпала толпа сердитых людей, голоса которых слились в один обвинительный хор. Отец Мугаба резко схватил его за плечо и потребовал объяснить, что тут произошло.

— Я не хотел убивать его, — пробормотал Ларри, и эти слова показались фальшивыми даже ему самому. То же самое он, кажется, говорил в Торговом центре, глядя в искаженное ужасом, мертвое лицо Антуана Харриса.

Набравшись мужества, он наконец оглянулся и, к своему огромному облегчению, обнаружил, что Ронни жив и, кажется, даже не очень сильно пострадал. Он сидел на тротуаре, раскинув ноги, и его правая рука неподвижно свисала поперек груди, как будто он тянулся за шпагой. Ронни слегка приподнял ее за локоть, ладонью кверху, точно обращаясь к зрителям. Кажется, ему было очень больно, но все-таки он смог улыбнуться.

— Я вкачу тебе такой иск, — пообещал он Ларри, — что, когда выйдешь из тюрьмы, будешь жить на одно подаяние.

Первой реакцией Кэти было облегчение. Уже больше недели она не находила себе места из-за этой таинственной Сары, мамы Люси, с которой у Тодда, похоже, роман. Но стоило ее мнимой сопернице войти в дом, таща за собой маленькую дочь и немолодого мужа, как все эти страхи показались Кэти просто плодом разыгравшегося воображения. Несмотря на множество настораживающих знаков (шесть, если говорить точно: она пересчитала их вчера во время перерыва на ланч в госпитале), Кэти трудно было поверить, что Тодд может изменять ей с такой неинтересной и заурядной женщиной. Это на него совсем не похоже. Все девушки, с которыми он когда-то встречался, — Кэти в свое время поинтересовалась и выяснила про них все — были красотками, одна эффектнее другой (без ложной скромности включая и ее саму), а, как известно, от подобных привычек трудно отказаться.

— Добро пожаловать, — сказала она с дружелюбием, удивившим ее саму. — Очень рада наконец с вами познакомиться.

Сара неловко шагнула вперед, продолжая тащить за собой живые кандалы. От влажности ее волосы закрутились мелким барашком, а красная губная помада решительно не гармонировала ни с цветом лица, ни с одеждой, будто у девочки-подростка, еще не освоившей взрослое искусство украшать себя. Кэти почти пожалела бедняжку за то, что та столь явно не соответствует созданному ее воображением образу Другой Женщины — неработающей сексуальной красотки, демонстрирующей загар публике у городского бассейна.

— Это вам. — Сара протянула бутылку охлажденного белого вина.

— Спасибо. — Кэти мельком взглянула на этикетку: австралийское «шардонне», гораздо дороже того, к которому они с Тоддом привыкли. — Очень мило с вашей стороны.

Муж Сары протянул руку и объявил, что его зовут Ричард Пирс. Это был худой мужчина с небольшим животиком, коротко подстриженными волосами и аккуратной седоватой бородкой, одетый в темно-синие шорты с заутюженной стрелкой, розовую рубашку от Ральфа Лорена с закатанными рукавами и кожаные туфли на босу ногу. Взятый в отдельности каждый предмет его гардероба вряд ли заслужил бы одобрение Кэти, но на нем все это смотрелось вполне достойно и даже благородно.

— У вас славный домик, — вежливо заметил он, явно покривив душой.

— Мы только снимаем половину, — объяснила Кэти. — Конечно, хотелось бы купить что-нибудь свое, но пока мы к этому не готовы.

— Да, сейчас неудачный период для покупки недвижимости, — посочувствовал Ричард. — Даже самые маленькие дома уходят по заоблачной цене.

— Мне можете об этом не рассказывать. Даже за аренду приходится платить столько, что мы никак не накопим на первый взнос.

Кэти отвернулась от Ричарда и обнаружила, что из-за маминой ноги осторожно выглядывает Люси — нежный эльф с розовыми щечками и светлыми шелковыми волосиками, совершенно не похожая на свою темноволосую кудрявую мать, которая, несмотря на невысокий рост, казалась по-крестьянски крепкой. Кэти, стройная дочь полных родителей, хорошо знала о причудливости генных мутаций и поэтому никак не прокомментировала явное отсутствие сходства. Она опустилась на одно колено и заговорила с Люси:

— А кто же эта милая девочка?

Вместо ответа Люси спрятала лицо за бедром матери.

— Она у нас немного застенчивая, — объяснила Сара.

— Ну, я знаю кое-кого, кто очень ждал твоего визита.

Кэти оглянулась на Эрона, который наблюдал за происходящим из комнаты, старательно изображая лицом отчаяние и ужас.

— Ну иди же сюда, милый. Поздоровайся.

Мальчик отчаянно замахал руками и замотал головой, как будто Люси была громилой, явившимся взыскивать с него долг.

— Эрон, ты же весь день так ждал Люси!

Ричард тоже опустился на колено и положил руку на плечо девочки. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Кэти, и она успела заметить, что бородку он отрастил для того, чтобы скрыть слабый подбородок.

— Это ведь твой маленький дружок? — спросил он у дочери и хитро подмигнул Кэти.

Заставив себя улыбнуться, она поспешно встала. Кэти не любила, когда ей подмигивают, тем более немолодые бородатые мужчины. В госпитале для ветеранов это происходило постоянно, как будто его охватила какая-то эпидемия. Подмигивали все — старые, насквозь больные, израненные калеки без рук и ног, беззубые, контуженные, безумные и роняющие слюну, — все они подмигивали ей, наподобие противного ведущего знаменитой британской телевикторины. А сейчас еще и этот, в ее собственном доме!

— Не дружок, — заявила Люси с горячностью, словно ее обвинили в преступлении.

Кэти улыбнулась Саре.

— Просто они вместе спят днем, — пошутила она, — но это же не повод для знакомства.

Сара улыбнулась ей в ответ, но как-то неуверенно и не сразу. Странно, подумала Кэти. На ханжу она не похожа.

— Тодд пошел за пивом, — сказала она. — Вот-вот должен вернуться.

Кэти никогда не принадлежала к числу тех девушек, которым нравятся мужчины старше их. Рассказы подруг о влюбленности в какого-нибудь седовласого профессора или романе со старшим коллегой вызывали у нее даже брезгливость. Она не понимала, зачем лишать себя лучших лет жизни из-за своего любовника и добровольно делать скачок во времени вперед, к периоду увядания и распада, обвисшей кожи на груди и раздавшейся талии, лекарств от холестерина и давления, обязательного громкого храпа, седой поросли в ушах и ноздрях и необходимости проявлять сочувствие и понимание в случае «сбоев в работе системы».

Но самой ужасной ей казалась мысль о том, что у пожилого партнера во время акта может случиться сердечный приступ и, подобно Нельсону Рокфеллеру, он умрет, еще находясь внутри любовницы. Обычно все смотрят на такую возможность с точки зрения мужчины и даже считают это его последним триумфом. (Какая прекрасная смерть, вздыхают все. По крайней мере, он умер счастливым.) А кто-нибудь подумал о бедной женщине? Что может быть ужаснее такой ситуации? Она ведь, наверное, даже не сразу поймет, что случилось, решит, что у него просто особенно сильный оргазм, и будет шептать какие-нибудь нежности в волосатое ухо остывающего трупа. Одной этой мысли должно быть достаточно для того, чтобы навсегда переключиться на подростков.

— Ну что ты находишь в этих старперах? — возмущалась она, когда подруга Эмми делилась с нею эротическими мечтами, в которых ее соблазнял шестидесятивосьмилетний свекор. — Неужели вокруг мало здоровых молодых парней?

— Но в нем столько жизни и силы, — возражала Эмми. — И он столько видел и столько успел сделать. И научился по-настоящему ценить хорошее: хорошую еду, хорошие книги, энергичные прогулки по утрам. Я уверена, что так же он сумеет оценить и молодую женщину. Он будет внимательным, благодарным и, возможно, страстным, и при этом не утратит достоинства.

К собственному удивлению, Кэти вспомнила об этом давнем разговоре, слушая рассказ Ричарда о том, как он консультирует владельцев новой сети ресторанов. Несмотря на претенциозную одежду, слабый подбородок и неприятную манеру подмигивать, в нем была непринужденная уверенность и легкость, даруемая только опытом, что напомнило ей еще об одном высказывании Эмми о своем свекре: «Понимаешь, он много жил и много знает. Парни нашего возраста просто не могут быть такими… как бы значительными».

Тодд таким точно не был. Ему исполнился тридцать один год, и до сих пор все его достижения заключались в том, что он сумел зачать ребенка и увиливать от оплачиваемой работы намного дольше, чем Кэти раньше считала возможным. Ричард явно переигрывал его, и не потому, что он достиг каких-нибудь невероятных профессиональных высот или финансового благополучия, а потому, что у него был опыт, которым он мог делиться, и истории, которые можно было рассказывать.

А Тодду оставалось только сидеть, слушать и время от времени задавать вежливые вопросы:

— Так эти ребята китайцы?

— Нет, разумеется, — объяснил Ричард. — В этом-то и вся прелесть. Просто группа разбогатевших авантюристов из Теннеси. Но они уверены, что могут создать сеть ресторанов, похожих на китайские достаточно, чтобы обдурить среднего американского обывателя. В конце концов, люди нажили немалые деньги, проделывая то же самое с мексиканской и итальянской кухней. А почему бы и не с китайской?

— Это как-то неправильно, — задумчиво возразил Тодд. — Китайскими ресторанами должны заниматься китайцы.

— Поэтому они и хотят назвать их «Палочки Чарли»[5], а на рекламе изобразить китайца с торчащими передними зубами и этот же образ использовать в телевизионных роликах. Считают, что в этом случае клиенты поверят, будто все дело затеяно китайцами. Я уже устал объяснять им, что такую рекламу немедленно объявят расистской и у них будет масса неприятностей, но до них все не доходит. Они спрашивают: а что расистского в торчащих зубах? А в Чарли? Это просто имя, и Вьетнам здесь совсем ни при чем. Я им говорю: а вдруг кто-нибудь в Нью-Йорке назовет ресторан «У техасского жлоба»? Вам это понравится? А они потирают руки и говорят — отличная идея! В будущем году надо попробовать!

— А взамен вы им что-нибудь предложили? — поинтересовалась Кэти.

— Конечно, это же моя работа. Я предложил им сотню вариантов. Мне лично больше всего нравится «Жуй-У-Нас». Звучит вполне по-китайски, и всем все понятно. По-моему, то, что надо, но клиенты наотрез отказались.

— А мне нравилось «Председатель Маус», — вмешалась Сара. — Это забавно.

Ричард печально покачал головой:

— Можете себе представить, как они это восприняли. Сказали, что никто ничего не поймет и вообще они не собираются называть свои рестораны именем коммунистического диктатора. Я говорю, если хотите что-то американское, тогда, может, «Вок-н-ролл»?

Тодд засмеялся:

— А еще можно «Вок эраунд зэ клок» или «Рок эраунд зэ вок».

— У меня целых две страницы вариантов с «вок», — кивнул Ричард.

Сара нежно улыбнулась мужу:

— Ты вкалывал, как китаец, милый.

Шутка была слабенькой, но Кэти все-таки рассмеялась. Она прихлебывала прекрасное вино, принесенное гостями, и думала о том, что уже очень давно они не знакомились с новыми людьми и не проводили вечера за интересными и взрослыми разговорами, вместе с детьми, которые не мешали, а тихо играли во что-то на полу. Обед получился совсем не таким, как она ожидала, ни одно из опасений не оправдалось, и Кэти на минуту почувствовала себя счастливой, потому что ошиблась и потому что целую неделю изводила себя из-за ерунды.

Неясным оставалось только одно: если все обстоит именно так, как говорит Тодд, — то есть если Сара для него просто случайная знакомая, мать одной из приятельниц Эрона, с которой он иногда сталкивается у бассейна, — то зачем такая секретность? Почему сначала он пытался все отрицать? (Эти вопросы стояли первыми в списке из шести пунктов под заголовком «Причины, по которым это может оказаться правдой».) Почему впервые она услышала о Саре не от мужа, а от трехлетнего сына? И почему, когда впервые упомянула ее имя, Тодд притворился, что не понимает, о ком идет речь?

— О Саре? — переспросил он. — Я не знаю никакой Сары.

— Сара из бассейна. У нее дочка, которую зовут Люси.

Они лежали в темноте, и Кэти не видела его лица, но уловила и явное замешательство, и то, что Тодд немного помолчал, словно обдумывая ответ:

— А, мама Люси… Да, точно. Я и забыл, что ее зовут Сарой.

— Эрон говорит, что играет с ней каждый день.

— Не каждый.

— И еще говорит, что спит у них в доме.

— Один раз, — быстро сказал Тодд, — мы попали в грозу, а дети уснули в коляске.

— Он говорит, что спит там каждый день.

— Это преувеличение. Может, два или три раза, но, разумеется, не каждый день.

Теперь наступила очередь Кэти помолчать.

— И чем вы с этой Сарой занимаетесь, пока дети спят?

— Интересно, чем мы можем заниматься? Болтаем, ждем, пока они проснутся.

— И все?

— Господи, Кэти, если ты меня в чем-то обвиняешь, то так прямо и скажи.

— Я тебя ни в чем не обвиняю. Я просто пытаюсь понять, почему ты мне ничего об этом не рассказывал.

— Потому что я не считал это такой уж потрясающе важной новостью. Мне что, нельзя знакомиться с другими родителями?

— Ты бываешь у нее дома, Тодд.

— Всего пару раз. В основном мы видимся у бассейна.

— Какой у нее купальник?

— Понятия не имею.

— Ты не обратил внимания? Насколько мне известно, мужчины всегда обращают внимание на то, во что одеты женщины у бассейна.

— Завтра обязательно посмотрю и вечером дам тебе полный отчет.

— Она красивая?

— Не особенно, — подозрительно быстро ответил Тодд. — Далеко не такая красивая, как ты.

— Понятно.

— Приходи завтра к бассейну. Сама увидишь.

— Я не могу прийти завтра к бассейну, Тодд. Я днем работаю, если ты не заметил. Кстати, единственная в нашей семье.

— Значит, ты считаешь, что сидеть дома с трехлетним ребенком — это не работа? Попробуй когда-нибудь для интереса.

«Я бы с удовольствием! — хотелось крикнуть Кэти. — Я хоть сейчас готова поменяться с тобой местами». Она сдержалась, потому что не собиралась сейчас говорить ни об экзамене, ни о не устраивающем ее распределении ролей в их семье. Она твердо решила выяснить, что, черт возьми, происходит между ее мужем и этой Сарой, пока она сама целыми днями пропадает в госпитале, расспрашивая старых калек о Гвадалканале и Мидуэе.

— У меня есть идея: давай пригласим эту Сару с мужем в гости на следующей неделе.

— Не очень удачная идея.

— Почему? У нее нет мужа?

— Есть. Но, судя по всему, он не особенно приятный человек.

— О! Значит, она уже жалуется тебе на мужа?

— Нет, я просто читаю между строк.

У Кэти, как от сильного удара, свело болью желудок и перехватило дыхание. Подобной паники она не испытывала со школы, когда перед самым выпускным балом Марк Ровэйн изменил ей с этой шлюшкой Эшли Петерсон. Кэти тогда лежала дома с гриппом, а он притащил Эшли на вечеринку к однокласснику, где их все видели. Надо было сразу же послать его подальше, но ей ужасно не хотелось пропускать бал. Она отправилась туда с Марком, презирала себя весь вечер и поклялась, что больше никогда в жизни не окажется в такой ситуации.

— Пригласи их к нам на обед, Тодд. Я хочу знать, с кем дружит мой сын. И муж тоже.

Тодд морочил ей голову еще пару дней.

— Я сама это сделаю, — наконец сказала Кэти. — Просто скажи мне ее полное имя, и я найду телефон в справочнике.

— Я не знаю ее полного имени.

— Хорошо. Тогда я завтра возьму выходной и сама пойду к бассейну.

— Успокойся, — вздохнул Тодд. — Я сам все сделаю. И перестань уже меня доставать, пожалуйста.

Сначала накормили детей — хот-доги, картошка фри и молодая морковка — и отправили их в гостиную смотреть «Томас и волшебная железная дорога» — фильм, который во всех отношениях не нравился Кэти. Как профессионала ее просто оскорблял этот неуклюже смонтированный кинематографический винегрет, в котором нелепые разговаривающие локомотивы соседствовали с надуманной психодрамой с Питером Фондой в главной роли. Как мать ее ставило в тупик то, что ее обычно шумный и непоседливый ребенок не просто терпел, но и, очевидно, наслаждался замедленно разворачивающимся сюжетом и мрачноватым фрейдистским подтекстом. Тем не менее, если бы мать разрешила, Эрон с удовольствием смотрел бы эту картину каждый день, а Люси, похоже, готова была довериться его рекомендации.

За последние два года, словно в качестве компенсации за неудачи на экзаменах, у Тодда открылся незаурядный кулинарный талант. На этот раз он приготовил на гриле лосося, и тот получился просто изумительным — розовые сочные кусочки, разграфленные темно-коричневыми следами от раскаленной решетки. Комплименты явно доставляли Тодду удовольствие.

— Потрясающе вкусно, — ахала Сара.

— Вам можно открыть свой ресторан, — посоветовал Ричард. — «У Тодда».

— А вы принесли отличное вино, — похвалил Тодд.

— Кстати о вине… — Ричард поднял бокал. — За нашего шефа и его очаровательную жену!

За тостом последовала короткая неловкая пауза, во время которой все обменивались смущенными улыбками. Кэти уже собралась заполнить ее, спросив у Ричарда, не позволит ли он ей заснять несколько своих совещаний с основателями сети ресторанов «Палочки Чарли». Она и так слишком долго откладывала момент, когда надо будет задуматься о новом проекте, надеясь, что Тодд сдаст наконец экзамен и найдет хорошую работу, а она сможет пару лет посидеть дома, побольше побыть с Эроном и, возможно, родить второго ребенка. Но с недавнего времени Кэти начала смиряться с мыслью, что этим планам не суждено осуществиться, и тогда ей пришло в голову, что неплохо было бы снять документальный фильм в жанре социальной сатиры — ироничный и легкий и в то же время современный и гораздо более острый, чем то, что она делала сейчас. Создание общенациональной сети китайских ресторанов компанией белых дельцов, ничего не понимающих ни в кухне, ни в китайцах, показалось Кэти как раз подходящей темой, позволяющей бросить свет на весьма актуальный и тревожный феномен — стремительное освоение мирового пространства американским бизнесом, который с прожорливостью стаи саранчи заглатывает все, что попадается ему на пути: историю, кухню, традиции, этническую самоидентификацию других народов, более или менее переваривает все это и опять выплевывает наружу уже в виде товара, упакованного и адаптированного для успешной продажи где-нибудь в американской глубинке. Кэти понимала, что, обращаясь с подобной просьбой к Ричарду, надо проявить максимум дипломатичности, но, пока она обдумывала стратегию, он успел заговорить на другую тему:

— Вы слышали, какие бурные события начали происходить в нашем тихом городке?

Все сразу же поняли, что он имеет в виду. Последние пару дней газеты и все телевизионные новости пестрели историями о Ларри Муне, Джеймсе Макгорви, о сенсационном изгнании извращенца из храма полицейским-убийцей и об иске за оскорбление действием, поданном против человека, которого некоторые считали героем, а некоторые — опасным сумасшедшим.

— Это просто безобразие, — прокомментировала Сара. — Хорошо еще, что он не убил его.

— И не где-нибудь, а в церкви, — согласилась с ней Кэти. — Я сама не особенно религиозна, но неужели у людей не осталось уже ничего святого?

— Хотелось бы мне знать, — подхватил Ричард, — что этот псих вообще делал в церкви?

— Который псих? — уточнила Сара.

— Ларри не псих, — вмешался Тодд. — Просто Макгорви сидел рядом с его семьей, и Ларри не понравилось, как он смотрел на детей.

— Тодд не объективен, — объяснила Кэти. — Он дружит с этим полицейским. Они оба входят в Комитет обеспокоенных родителей. Поэтому он его и защищает.

— Ну а кого я должен защищать?! — возмутился Тодд. — Бедняжку педофила?!

— Одно дело просто протестовать, — возразила Кэти, — и совсем другое — сбрасывать человека с лестницы.

Сара взирала на Тодда с недоумением:

— А я и не знала, что ты входишь в этот комитет.

Тодд пожал плечами:

— Я, в общем, оказался там случайно. Мы играем с Ларри в одной футбольной команде, и он попросил меня помочь расклеить листовки.

— Он тоже играет в твоей команде? Ты мне никогда не говорил.

Что-то в ее тоне неприятно укололо Кэти: она говорила, словно жена, недовольная тем, что муж не посвящает ее в свои дела. За прошедшую неделю Кэти и сама нередко разговаривала так с Тоддом, и сейчас ей странно было слышать этот тон из уст другой женщины.

— Я просто хотел играть в футбол, — словно оправдываясь, объяснил Тодд. — Ну а потом уже оказалось, что одно без другого невозможно.

— В какой футбол вы играете? — поинтересовался Ричард.

— В контактный, — быстро ответила Кэти. — И без всякой экипировки. Он возвращается домой в таком виде, будто подрался с Майком Тайсоном. Очень ответственное поведение для взрослого человека и отца семейства.

— Не так уж все ужасно, — не без гордости возразил Тодд. — Всего-то пара синяков и царапин.

Ричард взял из корзинки, стоящей в центре стола, кусок хлеба.

— А что он собой представляет? Этот ваш приятель-полицейский?

— По-моему, славный парень. Может, немного несдержанный.

— Как правило, — начал Ричард, с величайшей тщательностью намазывая масло на хлеб, — я не одобряю насильственных методов, но должен сказать, что в данном случае не слишком возражаю против того, что этого урода сбросили с лестницы. Особенно если в результате он поймет намек и уберется отсюда куда-нибудь подальше.

— Куда? — спросила Сара. — В любом другом месте немедленно начнется то же самое.

— Ну и отлично, — заявил Ричард. — Главное, чтобы это не происходило у меня под боком. Пусть я и покажусь кому-нибудь эгоистом.

— И это говорит мистер Либерал?! — В голосе Сары слышалось что-то похожее на отвращение. — Я ожидала, что уж ты-то будешь более терпимым.

— А я и есть терпимый, — возразил Ричард. — Просто моя терпимость не распространяется на педофилов.

— А все остальное — это вполне нормально, так? — осведомилась Сара с непонятной Кэти враждебностью.

— Примерно так, — холодно отрезал Ричард. — Если взрослые люди занимаются чем-то по взаимному согласию, я не вижу причин против этого возражать.

Тодд смотрел на него почти с такой же неприкрытой неприязнью, как и Сара, и Кэти невольно почувствовала себя лишней. Она заговорила больше для того, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения:

— Знаете, что странно? Я еще ни разу не видела этого знаменитого Макгорви.

— Мы видели, — сообщила Сара.

— Нет, никогда не видели, — возразил Ричард.

— Не с тобой. Мы с Тоддом. Тогда у бассейна, помнишь?

Тодд, казалось, на мгновение растерялся:

— А-а, ну да… Я и забыл.

— Он явился в бассейн в ластах и маске, — продолжала Сара, — и все сразу же выбрались из воды. Представляете, это было в самую жару, а он плавал в огромном бассейне абсолютно один? Но потом пришли полицейские и вытурили его. — Она посмотрела на Кэти. — Он не был каким-то ужасным. Судя по виду, просто жалкий неудачник.

Ричард покачал головой:

— Такие-то и бывают самыми опасными.

Кэти повернулась к Тодду:

— Ты мне ничего об этом не рассказывал. — Это прозвучало гораздо резче, чем ей хотелось.

— Наверняка рассказывал.

— Нет.

Тодд пожал плечами:

— Мне казалось, что рассказывал.

— В прошлом году я водил Люси купаться, — заговорил Ричард, — и какого-то мальчугана стошнило прямо в воду. Тогда из бассейна все тоже выбрались очень быстро.

Сексуальное напряжение — вещь тонкая и трудноуловимая, но Кэти всегда считала, что обладает способностью чувствовать его. На протяжении всего обеда она самым внимательным образом наблюдала за Сарой и Тоддом и, кажется, ни разу не заметила ничего подозрительного: ни многозначительных переглядываний, ни обмена двусмысленными репликами, ни нервного смеха — ничего. Но внезапно — а именно в тот момент, когда Сара, говоря о себе и Тодде, употребила местоимение «мы» так, будто ничего не могло быть естественнее, — произошло то, что происходит, когда, чуть-чуть повернув ручку настройки, вдруг находишь нужную радиостанцию и звук оказывается таким громким и четким, что на мгновение оглушает.

Щелк!

Впервые почувствовав эту невидимую связь между ними, Кэти уже не понимала, как могла не замечать ее раньше. Тодду и Саре даже не надо было смотреть друг на друга. Они будто находились в особом силовом поле, пронизанном токами мощного физического и эмоционального притяжения, и все, кто находился вне его, даже законные супруги, становились всего лишь посторонними, случайными наблюдателями, неспособными проникнуть в этот невидимый круг. Едва ощутив это, Кэти почувствовала странную неловкость, словно подглядывала за обнаженными незнакомцами, и от смущения несколько секунд не знала, куда смотреть.

— Я искренне завидую тому, что у тебя такая интересная профессия, — говорила тем временем Сара. — Я бы все отдала за то, чтобы уметь делать что-то творческое.

Кэти с трудом заставила себя оторвать глаза от тарелки и, взглянув на соперницу, вдруг увидела совершенно другую женщину: не красивую, нет, но тем не менее могущественную. Может, все дело было в вине, которое Сара выпила, или в напряженности ситуации — ведь ей, в отличие от Кэти, только сейчас осознавшей, что происходит, пришлось выносить это весь вечер, — но только лицо Сары сияло лихорадочным возбуждением, а в глазах светилась какая-то животная радость и торжество победителя. Что с того, что она завидует карьере Кэти? Между ними может быть только одно соревнование, и Сара выигрывала в нем с огромным преимуществом. И самое отвратительное во всем этом то, думала Кэти, что в итоге мать оказалась права.

— В этой работе нет ничего особенно творческого, — сказала Кэти. — Что-то вроде исторической статьи, снятой на камеру.

— И тем не менее, — настаивала Сара, — ты делаешь что-то полезное, вносишь какой-то вклад в культуру. А что я делаю со своей жизнью?

— Ты растишь ребенка, — вставил Ричард. — Не может быть ничего важнее этого.

Повинуясь внезапному импульсу, Кэти вдруг уронила вилку и быстро нырнула за ней под стол. Ей пришло в голову, что Сара с Тоддом там, внизу, под скатертью, могут прикасаться друг к другу. Но она ошибалась — под столом оказался только лес обнаженных и неподвижных ног — мускулистые Тодда, тощие, покрытые жесткими волосами Ричарда и загорелые Сары. Ноги у нее были неплохими. Изящные икры, худые лодыжки, скучные удобные сандалии. Неожиданным оказался только лак на ногтях — странно, что Кэти не заметила его раньше, — ужасный металлически-синий. Такой цвет могла бы выбрать бунтующая против всего света девочка-подросток, но никак не взрослая женщина и мать. Надо быть сумасшедшей, чтобы так накрасить ногти, или, возможно, влюбленной настолько, что все остальное уже не имеет значения.

— Кэти? — откуда-то издалека позвал ее Тодд. — Что ты там делаешь?

Она понимала, что ведет себя нелепо и что за то время, пока она находится под столом, можно было десять раз поднять вилку. Просто Кэти еще не набралась сил, для того чтобы вылезти наверх, сесть на свой стул и продолжать вежливую беседу с женщиной, укравшей у нее мужа.

Она знала, что сделает это. Конечно сделает. Она не станет устраивать сцену при гостях и двух малышах в соседней комнате. Сейчас она выберется из-под стола, как-нибудь дотянет до конца обеда и сохранит при этом чувство собственного достоинства. Не будет ни слез, ни обвинений. Она выдержит все, даже если это убьет ее.

— Все в порядке, — отозвалась она, все еще стоя на четвереньках и тупо глядя на синие ногти другой женщины. — Сейчас, только подожди минутку.

К величайшему облегчению Тодда, теща, которая весь день грозилась пойти с ним на футбол, в последний момент отказалась от этой идеи.

— Вы уверены? — переспросил он, стараясь скрыть радость. — Лишние болельщики нам не помешают.

— Я бы с удовольствием, — солгала Марджори, — но что-то я устала. Вы с Эроном совсем загоняли меня сегодня.

— Похоже, придется тебе идти одному, — добавила Кэти, сидящая на диване рядом с матерью. Две совершенно непохожие женщины — Марджори была низенькой и полной, с химической завивкой на седых волосах и маленькими восьмиугольными очками — смотрели на него с одинаковым неодобрительным выражением, словно Тодд был подростком, не оправдавшим их доверия.

— Ну, как хотите, — пробормотал он. — Вам решать.

Каким же он оказался идиотом! После обеда Тодд поспешил поздравить себя с тем, что все прошло благополучно и им с Сарой вполне удалось усыпить, по крайней мере на время, подозрительность Кэти. Жена больше ни в чем его не обвиняла и вела себя спокойно и совершенно естественно. Ложась в тот вечер спать, она заметила только, что обед получился очень приятным, Сара и Ричард ей понравились, а Люси оказалась прелестной малышкой.

Однако двумя днями позже в их доме появилась ее мать с тремя чемоданами и объявила, что собирается погостить у них какое-то пугающе неопределенное время, и с того самого момента за всеми передвижениями и занятиями Тодда была установлена такая пристальная слежка, будто он был психопатом, поклявшимся убить президента. Марджори сопровождала их с Эроном везде — на детскую площадку, в библиотеку, в супермаркет и в городской бассейн. Если после обеда Тодд собирался на прогулку, немедленно обнаруживалось, что и Марджори не мешает немного подышать свежим воздухом. Даже странно, что она не тащилась с ним в ванную, чтобы потереть спинку или поболтать о всяких пустяках, пока он сидит на унитазе. Удрав вечером на пробежку, Тодд все время ожидал, что теща вот-вот нагонит его и станет сопровождать в медленно катящейся машине, засекая на секундомере время и подбадривая через открытое окно.

Если не считать нескольких любовных посланий по Интернету, которые Тодд умудрялся отправить, пока Марджори на минутку отвлекалась, он уже целую неделю был лишен всякой возможности связаться с Сарой. Ему уже хотелось совершить что-нибудь отчаянное — сбежать среди ночи, например, и бросать в ее окно камушки, пока она не выглянет. Все что угодно, чтобы только побыть пару минут наедине, обменяться несколькими поцелуями. Он даже начал подумывать о том, не устроиться ли на какую-нибудь бессмысленную работу ради того, чтобы иметь возможность встречаться с ней в обед.

Хуже всего приходилось в бассейне. Невыносимо было видеть ее на их обычном месте в маленьком красном бикини — один ее вид действовал на Тодда, как электрошок, — и не иметь возможности расстелить рядом свое полотенце, намазать ей спину защитным кремом, обменяться хоть парой слов. Все, что они могли, — это только издалека обмениваться жаркими взглядами и вести беззвучные разговоры, всегда заканчивающиеся тем, что Тодд беспомощно пожимал плечами в ответ на ее невысказанный вопрос: «Когда увидимся?»

— А кроме того, — Марджори нежно потрепала Кэти по бедру, — я хочу провести хоть немного времени со своей дочерью. Я не успела и двух слов с ней сказать, с тех пор как приехала.

Тодд наклонился, чтобы зашнуровать кроссовку, и мельком прикинул, не успеет ли он сбегать наверх и из спальни позвонить Саре на мобильник. Может, она сумеет ненадолго вырваться из дома и провести с ним хоть пару минут перед игрой? Даже это лучше, чем ничего. Но пока он размышлял, с улицы раздался тройной сигнал.

— Это за мной. — Тодд поспешно направился к двери, опасаясь, что теща в последний момент передумает.

— Когда ты вернешься? — спросила Кэти.

— Трудно сказать. В час или в два, наверное.

— Поосторожнее там, — Марджори мило улыбалась, словно в пожелании не было никакого подтекста. — Постарайся обойтись без неприятностей.

Казалось бы, когда над человеком, как меч над головой, висят сразу два иска — уголовный в связи с нанесением побоев и гражданский о возмещении ущерба на немалую сумму, у него должны быть заботы поважнее, чем футбол. Но перед игрой с «Ревизорами» — последним матчем этого сезона для «Стражей» — Ларри Мун думал только об игре и был настроен весьма решительно. Тодд почувствовал это, как только уселся в машину. Ларри, будто пьяный от адреналина, рвался в драку. Вместо приветствия он довольно чувствительно ткнул Тодда в солнечное сплетение.

— Готов? — вопрос получился резким и отнюдь не риторическим. — Только попробуй, твою мать, сказать, что не готов.

— Я готов. — Тодд выдержал его взгляд, но спросил немного неуверенно: — А ты? Сам-то ты держишься?

Если Ларри и понял, что он имеет в виду его проблемы с правосудием, то не подал виду.

— Я скажу тебе одну вещь. — Он тронулся с места, и выражение его лица немного смягчилось. — Я люблю, когда меня не принимают всерьез. Мне нравится выходить на поле и знать, что противник считает меня слабаком и ждет, что я немедленно упаду на спинку и подниму лапки. Особенно если этот противник — самоуверенный, надутый ублюдок. И мне нравится видеть, какое у него делается лицо, когда он первый раз получает по заднице и до него начинает доходить, что он влип.

Ларри ничуть не преувеличивал, когда говорил, что «Стражей» не принимают всерьез. Потерпев к концу сезона пять поражений и не набрав ни одного очка, они уверенно замыкали турнирную таблицу Ночной лиги и имели репутацию любителей-неудачников, умудряющихся проиграть даже в тех редких случаях, когда победа сама идет к ним в руки. На прошлой неделе они с позорным счетом двадцать-ноль продули команде «Инженеров», которые за три последних сезона не выиграли ни одной игры. Сегодняшние же их соперники «Ревизоры», славящиеся агрессивным, взрывным нападением, из пяти матчей сезона вышли победителями в четырех и, скорее всего, считали игру со «Стражами» просто мелкой разминкой перед предстоящим финальным дерби со своими основными соперниками «Аудиторами».

— У этих парней хорошая физическая подготовка, — признал Ларри, — но психологическая ни к черту не годится. Это как свора болонок — пара хороших пинков под зад, и они тут же поджимают хвост и мечтают только поскорее убраться восвояси.

— Хорошо было бы выиграть хоть одну игру за сезон, — вздохнул Тодд, печально проводив взглядом улицу Сары, мимо которой они только что проехали. Интересно, что она делает и тоскует ли без него так же, как он без нее?

— Наша задача — как можно быстрее нейтрализовать их бегущих. В этом ключ к победе. Пасуют они хреново.

Просто невероятно, что человек, у которого такие неприятности, может настолько переживать из-за футбола. Сам Тодд, чья ситуация была далеко не такой отчаянной, за всю неделю ни разу даже не вспомнил о предстоящем матче.

— Как тебе твой адвокат? — спросил он. — Ты им доволен?

— Ну, он не Джонни Кочран[6], конечно, — пожал плечами Ларри, — так ведь и я — не О. Дж. Симпсон.

— Ты, наверное, здорово переживаешь из-за всего этого?

— Переживаю? — Ларри с искренним недоумением повернулся к Тодду. — Ты думаешь, на свете существует такое жюри присяжных, которое припаяет мне срок за нападение на Ронни Макгорви? Теперь мне понятно, почему ты провалился на экзамене. Да они, возможно, наградят меня орденом.

Во время разминки Ларри успел пообщаться со всеми «Стражами». К каждому он находил особый подход и вел себя то как горячая болельщица из группы поддержки, то как безжалостный Винс Ломбарди.

— Мы круче! — громко объявил он и довольно сильно ударил Тома Корренти по ушам, словно тот был в шлеме. — Правильно я говорю? Я спрашиваю, правильно я говорю?!!

— Правильно, твою мать! — подтвердил Корренти и в свою очередь шутливо двинул Ларри в челюсть. — Они просто стадо тупых брокеров!

Ухмыльнувшись, Ларри направился к следующей жертве и со всей силы опустил кулаки на плечи Девэйна, как бы пытаясь вогнать его в землю:

— Кого мы сегодня сделаем?

— «Ревизоров»! — с энтузиазмом проорал тот.

Теперь настала очередь Пита Олафсона. Словно исполняя хорошо знакомый танец, они с Ларри сцепили руки и столкнулись боками — три раза левыми, три раза правыми.

— Кто победитель?

— Я победитель!

— «Стражи», вперед!

— «Стражи», вперед!

— Надерем им задницу!

— Надерем им задницу!

Ларри повернулся к Тодду с бравадой, которая показалась бы комичной, если бы не выражение непреклонной уверенности на его лице.

— Чей будет первый тачдаун? — крикнул он и ткнул Тодда в живот, будто в боксерскую грушу.

— Мой! — послушно ответил тот, напрягая мышцы пресса.

— А мой — второй! — выкрикнул Девэйн.

— А мой — третий, — добавил Барт Уильямс.

Эта ритуальная перекличка начиналась как шутка, как пародия на школьных тренеров, о которых каждый из них вспоминал с различной степенью любви или ненависти, но через какое-то время — трансформация оказалась такой плавной, что точного момента Тодд не заметил, — превратилась во вполне серьезную процедуру создания психологической установки на игру С ранних лет, со своей первой детской команды, Тодд наблюдал подобный феномен во всех видах спорта, которыми ему приходилось заниматься. Настроение команды — тонкая и очень переменчивая штука, и энтузиазма одного человека иногда бывает достаточно, чтобы развернуть его на сто восемьдесят градусов.

Лихорадочный оптимизм Ларри перекинулся на его товарищей, как вирус. К тому моменту, когда «Стражи» выстроились для начального удара, они все, включая и Тодда, едва сдерживали радостное нетерпение, словно перед игрой глотнули какого-то волшебного напитка. Барт Уильямс, всегда флегматичный кикер, рванул вперед и изо всех сил ударил огромной ногой по мячу. Тот взмыл в ночное небо, поднялся выше лучей прожекторов и на мгновение исчез из виду, а потом, со свистом пролетев над головами ошеломленных принимающих, ударился о землю далеко за границей зачетной зоны.

Если «Аудиторы» по праву считались грозой Ночной лиги, то «Ревизоров» можно было смело назвать ее украшением. Команда состояла из молодых, не старше тридцати, преуспевающих финансистов, затянутых в шикарную форму из лайкры, которые прибыли на матч в «БМВ», «лексусах» и огромных джипах и в сопровождении целого отряда красоток, очевидно нисколько не возражающих против бессонной ночи — верный признак того, что все они являлись не женами, а подружками.

Они держались на поле даже не как фавориты, а как хозяева. Их квотербэк, высокий блондин с точеными чертами лица и золотым загаром, разглядывал соперников с непоколебимой самоуверенностью обладателя шикарной немецкой машины, подружки-модели и самого навороченного лэптопа, чья зарплата уже с первого дня работы выражалась шестизначной суммой.

«А ведь на его месте мог бы быть я», — вдруг подумал Тодд, нервно переступающий с ноги на ногу на второй линии. Он подумал об этом без стыда и сожаления и даже с какой-то странной гордостью. Ему нравилось то место, на котором он сейчас стоял — рядом с Ларри и Девэйном, зарабатывающими сорок или пятьдесят тысяч в год, с трудом откладывающими деньги на очередной взнос за крошечный домишко с двумя спальнями и считающими новую машину роскошью, которую можно позволить себе не чаще чем раз в пять лет.

После первого розыгрыша «Ревизоры» бросились вперед прямо через центр поля. С позиции фри-сэйфти открывался отличный обзор, и Тодд видел, как в защите «Стражей» на мгновение образовалась дыра между Олафсоном и Корренти и как этим моментально воспользовался выполняющий вынос хавбэк соперников — жилистый и очень скоростной игрок, который в свободное от футбола время вполне мог бы участвовать в знаменитом триатлоне «Железный человек». Ларри, стоящий на позиции среднего лайнбэкера, разгадал его намерение и бросился наперехват, однако столкновения не произошло. Несколько обманных движений, похожих на танец, — и Ларри с пустыми руками врезался щекой в искусственный газон, а Железный человек уже мчался по освободившемуся пространству по направлению к Тодду — последнему оплоту защиты «Стражей».

Он оказался виртуозом финтов и обманных трюков: глаза смотрят в одну сторону, плечи разворачиваются в другую, а ноги двигаются в третью, но у Тодда хватило ума и опыта, чтобы оставаться на месте и следить только за его бедрами. («Джентльмены, — гласил один из немногих выдержавших испытание временем афоризмов тренера Бридена, — бедра никогда не лгут. Ни в будуаре, ни на поле».) Поняв, что финтами обмануть этого противника не удастся, хавбэк решил действовать честно и, стремительно набирая скорость, бросился к боковой линии. Он уже завершал поворот, когда Тодд в отчаянном броске упал ему на спину и спас команду от почти неизбежного тачдауна. Подружки «Ревизоров» вскочили на ноги и громкими криками приветствовали Железного человека, который сразу же бодро вскочил на ноги и начал элегантно отряхивать перчатками несуществующую грязь с мускулистых, безволосых ног.

— Молодчина, Зак!

— «Ревизоры», вперед!

— Вы лучшие!

Тодд поднялся на ноги далеко не так проворно, морщась от боли в правом колене, ободранном о безжалостный газон. Железный человек вынул изо рта капу и усмехнулся:

— Парнишка, — он по-приятельски потрепал Тодда по плечу, — ты со мной еще намучаешься.

Бегом вернувшись к своим товарищам, Тодд немедленно уловил печальную перемену в их настроении — чувство обреченности успело сменить бьющий через край азарт первых минут. Всего одного промаха защиты оказалось достаточно для того, чтобы развеять гипноз и напомнить «Стражам», что они — всего лишь кучка неудачников, явившихся сюда на неизбежную коллективную порку. Но Тодд еще не был готов сдаваться.

— Эй, проснитесь! — крикнул он и громко хлопнул в ладони. — Соберитесь, парни! Покажем им!

— Это я виноват, — подхватил Ларри. — Больше такого не случится!

— Да уж постарайся, — ворчливо отозвался Девэйн. — В следующий раз не промахнись по этому ублюдку.

— Уроем их, мать вашу! — прорычал Корренти.

У «Ревизоров» хватило нахальства и во втором дауне попытаться провести точно такой же прорыв по центру, и это им почти удалось, но только на этот раз Ларри не попался на обманный финт хавбэка. Он встал у него на пути, как бетонная стена, и их столкновение сопровождалось таким смачным хрустом костей, что Тодд, стоящий в десяти метрах от них, сочувственно поежился. На этот раз Железному человеку понадобилось гораздо больше времени, чтоб подняться на ноги, а когда он наконец выпрямился, на его лице было именно то выражение, которое Ларри описывал Тодду в машине, — выражение человека, который отправлялся на веселую прогулку, а вместо этого напоролся на кровавую уличную драку.

К изумлению Тодда — и уж тем более к изумлению «Ревизоров» и их подружек, — игра получилась жесткой, вязкой, практически равной и интересной до самого конца. Не без труда отыгравшись после отчаянного прорыва Барта Уильямса в зачетную зону, «Ревизоры» вели в счете всю вторую четверть. Потом «Стражи» сравняли очки, методично совершая рейд за рейдом на территорию противника. Уже в самом конце последней четверти «Ревизорам» удалось провести гол в ворота, и они получили шаткое преимущество в три очка, после чего право нападения, вероятно в последний раз в матче, перешло к «Стражам».

Рассуждая логически, нервничать должны были именно «Стражи»: они проигрывали, а до конца игры оставалось всего две минуты. Но, выйдя на линию первого дауна, Тодд, как и все присутствующие на поле, увидел, что напутаны и деморализованы именно «Ревизоры». Правый глаз Железного человека почернел и почти не открывался; у их квотербэка безбожно распухла верхняя губа, и он с трудом мог выкрикивать сигналы; у принимающего «Ревизоров», азиата с коротким ежиком на голове и потрясающей скоростью, был совершенно растерзанный вид и разорванная до самого пояса футболка. Всю вторую половину игры эти хозяева жизни огрызались друг на друга, вымещая злость и разочарование не на противнике, а на собственных товарищах. Еще более очевидным признаком неудачи было то, что их легкомысленная группа поддержки погрузилась в унылое молчание. «Стражи», напротив, впервые за сезон ощутили себя командой и теперь упивались чувством небывалого единения и взаимного восхищения. В этом матче они сумели превзойти себя и самые смелые свои ожидания, надежно заблокировали лучшее нападение Ночной лиги и распоряжались мячом с непривычной для них уверенностью и ловкостью, хотя, к сожалению, так и не смогли воплотить это преимущество в очки. Все успели внести свой вклад в успех: Девэйн поймал шесть пасов Тодда, включая один, закончившийся тачдауном; Олафсон на пару с Корренти провели пять сэков; Барт в результате прекрасного зрелищного перехвата спас команду от тачдауна; но Ларри превзошел всех. Он играл на всех позициях одновременно, нарушал все правила, перехватывал пасы, ставил заслоны и один раз даже остановил Железного человека, напав на него со спины во время критического третьего дауна. Если к концу матча счет останется прежним и «Стражи» так и не сумеют отыграть трех очков, они все равно отправятся в бар и будут праздновать отлично выполненную работу, а победившие «Ревизоры» напьются в мрачном молчании, понимая, что получили выволочку от команды, которую никто в лиге не принимал всерьез.

Терять «Стражам» было нечего, и в первом дауне они всеми силами бросились вперед. Сделав вид, что собирается откинуть мяч Барту, Тодд вместо этого с силой швырнул его в сторону левой боковой и перебросил хорошо открывшегося Девэйна всего на пару несчастных дюймов. После второго розыгрыша он удачно отдал пас, и «Стражи» продвинулись на пять ярдов. В третьем дауне Тодду пришлось отбросить мяч назад, чтобы он не достался «Ревизорам».

Итак, оставался последний даун и всего пятьдесят с небольшим секунд игрового времени. Тодд просигналил трем свои принимающим, и они выстроились вдоль правой боковой — каждый следующий на пять ярдов дальше предыдущего. Сделав обманное движение назад, он быстро взглянул направо, на Риччи Мерфи, своего ближайшего ресивера. Закрыт. Средний ресивер Барт — тоже. Тодд поднял мяч и нашел глазами Девэйна, свою последнюю надежду, в тот самый момент, когда тот поскользнулся и упал.

И сразу же он услышал громкий топот, свидетельствующий о том, что слева к нему приближается разъяренный лайнмэн защиты. Усилием воли заставив себя не оглядываться, Тодд еще секунду стоял неподвижно, вглядываясь в глубину поля, и только в последнее мгновение вдруг резко пригнулся к земле. Это был старый как мир трюк, и тем не менее лайнмэн попался на него, и его стокилограммовая туша, перелетев через голову Тодда, пропахала газон до самой боковой линии.

После этого на поле началась настоящая анархия. Вся защита устремилась к Тодду, а он осторожно отходил назад, надеясь, что за это время его ресиверы сумеют занять удачную позицию и открыться, но то, что он увидел, пока пятился к центру поля, заставило его изменить первоначальный план. Перед ним простирались ярды и ярды открытого зеленого пространства, гораздо больше, чем требовалось для первого дауна. Тодд покрепче ухватил мяч и побежал.

Он успел пробежать уже ярдов десять к тому моменту, как «Ревизоры» разгадали его намерение. Пятнадцать ярдов. Двадцать. Двадцать пять. Газон летел ему навстречу, Тодд отталкивался от него, и он удалялся, а потом опять стремительно приближался. Справа уже раздавался угрожающий топот погони. «Не оглядывайся! — твердил он, как заклинание. — Просто беги. Толчок одной ногой, потом другой. Широкие шаги. Вот еще пять ярдов осталось позади».

Когда он пересекал тридцатиярдовую линию, кто-то уже дышал ему в спину. Тодд ждал этого: он знал, что по крайней мере от двоих из «Ревизоров» ему не удастся убежать. Удивило его другое: мельком оглянувшись через плечо, он увидел Девэйна, стремительно приближающегося к нему поперек поля. Его короткие толстые ноги отталкивались от земли с карикатурной быстротой, как у героя мультфильма, а воздух вырывался из груди с хриплыми всхлипами. Следом за ним неслись, как Тодд и ожидал. Железный человек и азиат. Они бежали легко и грациозно, но лица их выражали мрачную решимость, и расстояние между ними и Тоддом стремительно сокращалось.

Он уже пересекал двадцатиярдовую линию, когда Девэйн вдруг резко развернулся и поставил азиату классический открытый блок. Краешком глаза Тодд видел, как они оба полетели на газон. Теперь соревнование на скорость шло только между ним и Железным человеком, и Тодд знал, что эту гонку ему не выиграть. Прикинув расстояние и угол движения, он решил, что неизбежно будет вытолкнут за границы поля где-нибудь в районе десятиярдовой линии.

Если только…

На пятнадцатиярдовой Тодд будто изо всех сил нажал на тормоз и сумел остановиться так неожиданно и резко, что Железный человек просто промчался мимо него с отчаянным воплем протеста, вылетел за границы поля и, споткнувшись, врезался лицом в синтетический газон. Теперь до самой конечной зоны перед Тоддом простиралось совершенно свободное пространство.

Он развернулся на пятках и, как триумфатор, вскинув мяч над головой, неторопливо пересек голевую линию. Этот жест всегда казался Тодду чересчур театральным и заносчивым, когда он видел его по телевизору в исполнении профессионалов, но, как сейчас выяснилось, был совершенно оправданным и даже необходимым, потому что позволял ему развернуться лицом к товарищам, которые с торжествующими криками уже бежали к нему навстречу. Тодд забросил мяч в небо, широко раскинул руки и ждал, глубоко дыша, словно старался впитать в себя всю эту ночь. Он жалел только о том, что Сара не видит его сейчас и никогда не узнает таким — не просто спортсменом-любителем, заработавшим решающие очки, но взрослым мужчиной в момент его величайшего триумфа и славы.

И в этот момент он увидел ее.

Тодд так и не понял, что заставило его посмотреть на пустые трибуны: интуиция, привычка, надежда или какой-то магнетизм, излучаемый ею, но Сара сидела там, в самом верхнем ряду, в тени комментаторской кабины. Она махала ему руками, и ее лицо сияло, а губы произносили неслышные слова, которые он понимал так ясно, как будто она стояла совсем рядом. Он и сам сказал бы ей эти слова, если бы через мгновение не был погребен под кучей ликующих потных тел.

— Куда, на хрен, подевался Тодд? — недоумевал Корренти. — Я бы его с удовольствием угостил.

Ларри пожал плечами:

— Он сказал, что придет.

— По-моему, он получил предложение поинтереснее, — усмехнулся Риччи Мерфи.

— Черт, ну и прорыв у него получился! — Барт Уильямс с восторгом покрутил головой. — Просто красавец! Шестьдесят пять ярдов на последней минуте так, как будто он один на поле. Такие прорывы надо по телевизору показывать.

— У него бы ни черта не вышло без помощи вот этого малыша, — напомнил Олафсон и любовно протер салфеткой и без того сверкающий череп Девэйна. — Видели, как он снес того засранца? Покатился по полю, как пустая бутылка.

— Старик Тодд бежал, как от смерти, — засмеялся Девэйн. — И правильно! Тот белый парень его в живых не оставил бы.

— Я лично его не виню за то, что он пренебрег нашей компанией, — объявил Барт. — После такого тачдауна парень заслуживает сладенького.

Корренти поднял бутылку с пивом:

— За Тодда! Хоть он и бросил нас ради какой-то цыпочки.

Ларри присоединился к тосту, хотя в глубине души ему не сочувствовал. Ему казалось, что Тодд поступил неправильно. Он должен был отпраздновать эту единственную в сезоне победу вместе с ними, тем более что он же и стал ее главным виновником. Без него праздник казался неполным.

— Ты уверен, что это не его жена? — спросил Олафсон и нахмурился. Он считался настоящим пуританином, никогда не смотрел эротических фильмов, воздерживался от алкоголя и так и не простил Клинтону историю с Моникой.

— Могу открыть тебе маленький секрет, — ухмыльнулся Корренти. — Если хочешь подержать за жопу собственную жену, не обязательно делать это среди ночи на стадионе.

Ларри, конечно, не был таким ханжой, как Олафсон, но подобное пренебрежение к приличиям шокировало даже его. После игры он ненадолго потерял Тодда из виду, потому что не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как пристыженные «Ревизоры» в сопровождении своих сексуальных подружек уныло покидают поле, и обнаружил, что его пассажир куда-то пропал, только на парковке.

— Кто-нибудь видел Тодда? — громко спросил он.

Девэйн кивнул на поле, в конце которого две темные фигуры обнимались, будто очумевшие от гормонов подростки. Даже с такого расстояния Ларри понял, что эта женщина — не жена Тодда. Год назад он как-то видел Кэти в супермаркете и, хотя, несомненно, оценил ее красоту, все-таки посчитал ее чересчур высокой, то есть выше его самого. Женщине, которая сейчас стояла рядом с Тоддом, приходилось вставать на цыпочки и вытягивать шею, чтобы поцеловать его.

Из деликатности Ларри решил дать им пару минут, но они, похоже, не собирались отрываться друг от друга. Он вовсе не желал стоять здесь всю ночь и наблюдать за тем, как приятель тискает задницу этой коротышки, поэтому решительно вернулся на поле и подошел к самозабвенно целующейся парочке. Остановившись метрах в двадцати от них, Ларри громко откашлялся.

— Что? — Тодд явно не обрадовался его появлению. — Что тебе?

— Ребята собираются в «Кэйси». Ты с нами?

— О господи. — Вздох Тодда был слышен даже с двадцати метров. — Я немного опоздаю. Ты пока иди, я подойду позже.

— Но ты точно придешь? Надо же отпраздновать.

— Да, да, приду. Минут через пятнадцать-двадцать. — Он замолчал, и, кажется, женщина что-то прошептала ему. — Максимум через полчаса.

— Точно?

— Господи, Ларри, я же сказал.

— Не хочу тебе мешать, но просто… Я потом хотел заехать на Блуберри-Корт и надеялся, что ты составишь мне компанию.

— А другие парни? Почему ты не попросишь кого-нибудь из них?

— Они полицейские. Им нельзя в это впутываться.

Тодд отпустил женщину и сделал несколько шагов в сторону Ларри:

— Послушай, сделай самому себе одолжение. Держись подальше от Блуберри-Корт. Тебя ведь опять арестуют.

Несколько секунд Ларри пристально смотрел на женщину, пытаясь вспомнить, где он мог ее видеть. Эти спутанные волосы и недовольное выражение определенно были ему знакомы. «Она больше подходит такому как я, — подумал он, — чем такому как Тодд».

— Мне наплевать. Пусть арестуют. Если хотят посадить меня в каталажку за то, что я пытаюсь защитить своих детей, пусть сажают. Пусть, твою мать, делают из меня мученика.

После того как все «Стражи» разошлись, Ларри еще долго сидел на капоте своего минивэна на стоянке у бара «Кэйси» и, как покинутый любовник, ждал Тодда. Он уже понимал, что тот его обманул, но все-таки надеялся.

Дело было не в том, что ему требовалась помощь. Действовать в одиночку было даже удобнее. Тодд все равно всегда только сидел в машине и отговаривал Ларри от всего, что тот собирался сделать. Уже поздно, Ларри. Не надо звонить в дверь в это время. Ты что, в самом деле хочешь поджечь этот мешок с дерьмом, Ларри? Послушай, дай этой старой леди отдохнуть. Она-то ведь не преступница. Но может, именно в этом Ларри и нуждался — в голосе разума, нашептывающем здравые доводы ему в ухо и удерживающем от самых безрассудных поступков, о которых он в последствии мог бы пожалеть. Если бы Тодд был рядом с ним в церкви Святой Риты, возможно, Ларри сумел бы сдержаться и не наделал бы всех тех глупостей, за которые теперь приходилось расплачиваться.

Хотя, если говорить честно, он нисколько не жалел о том, что спустил Макгорви с лестницы, и не собирался проливать слезы над его сломанной рукой, и, кстати говоря, его чувства разделяло большинство горожан. Дело, возбужденное против главы Комитета обеспокоенных родителей, возмущало их гораздо больше, чем тот факт, что человек, отсидевший срок за надругательство над детьми, заработал несколько синяков, падая с лестницы. В редакции на каждое письмо с осуждением «недопустимой грубости и насильственных методов» Ларри и требованием указать, кто назначил его «судьей, присяжным и исполнителем наказаний», приходилось два, в которых его поведение называлось «естественной и вполне оправданной реакцией», и еще третье, в котором он провозглашался героем.

Два года ледникового периода, полные позора и самобичевания, похоже, подходили к концу, и Ларри чувствовал в воздухе явные признаки потепления. Женщины на улице кивали и улыбались ему, мужчины специально переходили дорогу, чтобы пожать руку. Он будто вступал в новую фазу жизни, скинув, как старую кожу, образ полицейского-убийцы, склонного к жестокости и, возможно, к расизму. Новый Ларри Мун был гораздо симпатичней — любящий отец, защитник невинных и благородный мститель, воплотивший в жизнь то, о чем все остальные жители города только мечтали.

— Не сдавайся, — говорили ему соседи. — Продолжай бороться.

Именно это он и собирался сделать сейчас. Жаль только, что Тодда не будет с ним. Возможно, все дело просто в ностальгии по тем дням, когда у Ларри был напарник и он твердо знал, что спину ему прикрывает парень, которому он целиком доверяет. Сегодня об этой роскоши придется забыть.

— ПРОСНИТЕСЬ!

На одно мгновение — странное мгновение между сном и бодрствованием — Мэй Макгорви показалось, что это Глас Божий окликает ее с небес, призывая к себе.

— ПРОСНИТЕСЬ! — повторил Глас.

— Сейчас. — Мэй села в кровати. Сердце выпрыгивало из груди, но ей было совсем не страшно. — Я уже проснулась.

— ОТКРОЙТЕ ГЛАЗА! — Глас Божий оказался грубее, чем она ожидала. — ВЫТАЩИТЕ СВОИ ЧЕРТОВЫ ГОЛОВЫ ИЗ ПЕСКА!

«Мои головы? — испугалась Мэй. — Мои чертовы головы?»

Она слишком быстро вскочила на ноги, и ей тут же пришлось присесть и подождать, пока перестанет кружиться голова. Когда Мэй наконец подошла к окну, она уже ясно понимала, что слышит совсем не Глас Божий.

— ЛЮДИ, НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ЛЮБИТЕ СВОИХ ДЕТЕЙ? НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЗАЩИТИТЬ ИХ ОТ ЗЛА? И ПОЧЕМУ ВЫ ТОГДА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕТЕ?

Мэй подняла жалюзи. Этот ужасный человек стоял перед ее домом и разбрызгивал яд через какой-то рупор.

— ЖИТЕЛИ БЛУБЕРРИ-КОРТА, СРЕДИ ВАС ПОСЕЛИЛСЯ МАНЬЯК!

Он не имеет права. Он не имеет никакого права ходить по ее газону, мять ее траву и выкрикивать все эти ужасные вещи после того, что он натворил в церкви.

— ВАШИ ДЕТИ В ОПАСНОСТИ!

Мэй не особенно хорошо чувствовала себя в последнее время: ноги совсем ослабли, и что-то случилось с дыханием, а сил от нее требовалось все больше, особенно после того, как Ронни сломал руку. Он не мог сам завязать себе ботинки, застегнуть рубашку, нарезать мясо. Он словно опять стал ребенком, и мать постоянно была нужна ему. Она очень устала. Еще никогда в жизни она не уставала так сильно.

— В ЭТОМ ДОМЕ ЖИВЕТ УБИЙЦА! НЕУЖЕЛИ ВАС ЭТО НЕ ВОЛНУЕТ?

«Ублюдок, — подумала Мэй. — Я вижу, чего ты добиваешься».

Волна праведного гнева подхватила ее тело и подействовала как волшебное лекарство. Ноги уже не дрожали, когда она спускалась по лестнице, а дыхание стало ровным и глубоким. Чувствуя себя молодой и здоровой, Мэй распахнула дверь и выскочила на улицу.

— Ты, грязный сукин сын! Убирайся с моего газона!

Старая леди, словно обезумев, босиком ковыляла к нему по траве. Короткая ночная рубашка едва прикрывала ей ноги, а огромная грудь тряслась так, что Ларри было неловко смотреть на нее.

— Кем, черт возьми, ты себя считаешь? Господом Богом?

Ларри решил не обращать на нее внимания.

— ИЗВРАЩЕНЦАМ НЕ МЕСТО НА ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКЕ! ИЗВРАЩЕНЦАМ НЕ МЕСТО НА ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКЕ!

— Думаешь, ты Бог? — кричала старуха, и ее беззубое лицо превратилось в страшную маску ненависти и гнева. — Ты не Бог! Ты далеко не Бог!

— Я ЗНАЮ, ЧТО Я НЕ БОГ, — прокричал в ответ Ларри, забыв убрать ото рта мегафон. — Я НИКОГДА И НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО Я БОГ.

Старая леди ядовито улыбнулась. Ее голос стал вкрадчивым, хоть и дрожал от злости:

— Ты убийца. Ты убил того мальчика в Торговом центре.

Ларри наконец опустил мегафон.

— Я никого не убивал, — сказал он, изо всех сил стараясь сдержать гнев. — А вам лучше вернуться в дом и что-нибудь на себя надеть.

Совершенно неожиданно для него старая ведьма вдруг быстро наклонилась, вцепилась в широкий край мегафона и попыталась вырвать его из рук Ларри. К счастью, он держался за рукоятку достаточно крепко.

— Ты застрелил его в шею, — сказала миссис Макгорви и, пошире расставив ноги, еще раз дернула рупор. — Я сама читала в газете.

Ларри потянул его назад, но старуха оказалась сильнее, чем он ожидал. Возможно, все дело было в злости.

— Это была ошибка, а не убийство, — возразил он.

Упершись каблуками в траву он еще раз попытался вырвать мегафон у нее из рук, и скоро они уже всерьез боролись, низко пригнувшись к земле и описывая круги по газону. Ларри почувствовал, что хватка старухи начинает слабеть, и в тот же момент услышал незнакомый голос:

— Вам лучше уйти отсюда, мистер.

Он оглянулся и обнаружил на тротуаре двух мужчин: крупного парня в легкой пижаме и коротышку в брюках от костюма и майке. Голос принадлежал большому парню.

— Полиция уже едет, — добавил коротышка.

Большой парень сердито смотрел на Ларри:

— Вы перепугали моих детей. Я прошу вас прекратить это.

— Вашим детям есть чего бояться, — огрызнулся Ларри, крепче сжимая рукоятку мегафона. — Они живут через дорогу от убийцы.

Он услышал звук приближающейся сирены и собрал силы для последнего рывка. Но прежде чем он успел его сделать, старая леди вдруг сама выпустила мегафон, и, прижимая его к груди, Ларри свалился на траву.

Когда он поднялся на ноги, двое мужчин, низко склонившись, смотрели на старуху и качали головами. Она лежала на спине, словно боксер, отправленный в нокаут.

— Смотрите, что вы наделали, — сказал коротышка, когда Ларри приблизился к ним.

Чувствуя, как от страха холодеет спина, Ларри посмотрел на мисси Макгорви. По крайней мере, она была жива, ее руки и ноги странно подергивались, а из глубины горла доносилось какое-то ужасное бульканье. Широко открытые глаза смотрели прямо на Ларри. Губы тоже двигались, но вместо слов из них выходили большие пузыри слюны.

— О боже, — пробормотал Ларри. — Только этого мне не хватало.

Они лежали на спине прямо на пятидесятиярдовой линии и смотрели в небо, как будто ожидали найти там ответ на незаданный вопрос — сияющие желтые буквы на черном фоне бесконечной вселенной. Тодд на ощупь нашел влажные пальцы Сары и сжал их.

— Я не хочу идти домой, — сказал он. — Я хочу остаться здесь навсегда.

Она не ответила. В этом не было необходимости. Они сказали друг другу все, что хотели, в первые пять минут, а остальные два часа только бесконечно повторяли одно и то же.

— Слава богу, что ты пришла, — добавил Тодд.

Сара перевернулась на бок и посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы, а голос охрип от эмоций.

— Я думала, что сойду с ума.

— Я тоже. — Он поднял голову и поцеловал ее в опухшие губы. — Когда я посмотрел на трибуну и увидел тебя…

Он замолчал. Не стоит даже пытаться описать словами все волшебство того момента и то, что она показалась Тодду физическим воплощением его счастья, словно вызванным на трибуну при помощи магического заклинания. Он вздохнул и опять опустил голову на искусственный газон.

— Я не могу так больше, — сказал Тодд. — Я не вынесу еще одну неделю без тебя.

Выражение ее лица едва заметно изменилось, и Тодд вдруг почувствовал тревогу, как будто неожиданно налетевший ветер мгновенно развеял туман и небо стало безжалостно ясным. Как будто все это лето, а может, и вся его жизнь, незаметно сужаясь, подвели его к этому моменту, к слегка расширившимся зрачкам Сары, к ее на мгновение остановившемуся дыханию, к внезапному осознанию того, что они только что пересекли черту, такую большую и яркую, что непонятно, как мог он не заметить ее приближения.

План получился замечательным по свой простоте. Оставив в таких местах, где их обязательно должны найти, записки, объясняющие их отсутствие, Сара и Тодд незаметно выскользнут каждый из своего дома, встретятся на детской площадке у школы Рейнберн и на несколько дней поселятся в каком-нибудь приморском отеле на севере, дав таким образом всем заинтересованным сторонам время для того, чтобы смириться с неизбежным и начать нелегкий процесс адаптации к новым семейным обстоятельствам.

Для беглых любовников, разумеется, этот период адаптации станет и медовым месяцем — преждевременным, с одной стороны, и запоздавшим, с другой, — и праздником единения, а также возможностью в полной мере насладиться плодами своей решительности. Как минимум три дня у них не будет других занятий, кроме еды, сна и любви, при полной свободе от утомительной заботы о детях и бесконечных домашних обязанностей. Эта перспектива казалась такой невероятно прекрасной, что Сара с трудом в нее верила.

Сначала Тодд предложил совершить побег в понедельник, но от этого пришлось отказаться. В понедельник вечером Ричард должен был вернуться из трехдневной командировки в Калифорнию и мог оказаться дома в лучшем случае в полночь. Зато после понедельника никаких помех не предвиделось: у мужа начинался двухнедельный отпуск, а значит, он сможет побыть с Люси столько, сколько Саре понадобится. Поэтому отъезд пришлось отложить на вторник, хотя им обоим и не терпелось как можно скорее покончить с тяжелой частью плана.

Сара провела мучительные выходные наедине с Люси, едва слыша ее бесконечные вопросы (Какой у тебя любимый цвет? А почему изюм называют изюмом?) и экстравагантные требования (Подержи меня вниз головой. А теперь урони на диван). Тем не менее, не видя иного выхода, она послушно отвечала на все вопросы (Голубой и Я не знаю, просто так назвали), а потом хватала Люси за лодыжки, несла в гостиную и там роняла на диван, и повторяла все пять раз подряд без перерыва, и в это время думала только о том, что через два дня она окажется в отеле на берегу моря с мужчиной, которого любит, и станет тогда совсем другим человеком, и будет наконец счастлива.

Невыносимо тяжело было вот так ждать чего-то важного и не иметь возможности что-нибудь делать или с кем-нибудь обсудить все это. Сару одолевали сомнения и беспокойство (он передумает, он никогда ее не бросит!), и ей мучительно хотелось еще раз поговорить с Тоддом, получить подтверждение неизменности его намерений, но он заставил ее пообещать, что она не станет звонить или посылать электронные письма, если в этом не будет крайней необходимости. У него имелись основания подозревать, что вся его корреспонденция отслеживается (к тому же с женой у него был общий электронный адрес). Сара не видела и не слышала его до самого понедельника, когда у бассейна они на расстоянии пятидесяти метров решились только едва обменяться взглядами. Теща сидела рядом с Тоддом, но в тот момент ее отвлекла какая-то проблема с босоножкой.

«Все в силе?» — одними глазами спросила Сара.

«Разумеется», — уверенно кивнул Тодд, но при этом как-то робко улыбнулся. Конечно, он напуган, а как же может быть иначе? Сара тоже боялась. Но все-таки один только взгляд на него привел ее нервы в порядок, и ей наконец перестало казаться, что она вот-вот взорвется и разлетится на миллион маленьких кусочков. Впервые за несколько дней она вспомнила, как надо правильно дышать.

— Я люблю тебя, — прошептала она, но, наверное, Тодд не смог прочитать у нее по губам. Он беспомощно прищурился, будто школьник, который еще не понимает, что ему нужны очки, для того чтобы разглядеть доску. — Ничего, — махнула рукой она. — Увидимся завтра.

Ричард поехал в Сан-Диего не в командировку, как сказал Саре, а на «Праздник на пляже 2001» — ежегодное летнее сборище членов фан-клуба Похотливой Кэй. Это решение далось ему нелегко. Как и в случае с трусиками, он несколько недель боролся с соблазном, говорил себе, что нелепо даже думать об этом, что взрослые люди не вступают в фан-клубы, а если и вступают, то не лгут при этом своим женам и не делают заначку в две тысячи долларов для того, чтобы посетить вечеринку на другом конце страны. А если по дороге туда его самолет попадет в аварию? Что люди прочитают в газетах через несколько дней? «Ричард Пирс погиб на сорок седьмом году жизни при аварии самолета, разбившегося в пустыне Невады. Пирс, ведущий брэн-менеджер компании „Нэймчек Инк“, направлялся на ежегодную встречу членов фан-клуба Похотливой Кэй, виртуального сообщества извращенцев, в которое он незадолго до этого вступил. У покойного остались жена и трехлетняя дочь, а также две взрослые дочери от первого брака».

Но вскоре Ричард понял, что пугать себя или придумывать разумные доводы одинаково бесполезно. Чем меньше времени оставалось до выходных, тем яснее ему становилось, что ничто не удержит его от совершения этого паломничества — ни неприятная необходимость лгать жене, ни серьезные расходы, ни возможность позорного разоблачения. Вероятно, отчасти Ричардом управляла ревность. Ему казалась невыносимой мысль о том, что другие мужчины, смелее и честнее его, станут развлекаться с Кэй, пока он будет сидеть дома и вариться в соку собственной трусости, маскирующейся под добродетель. Имелся и еще один мотив: отчаянная надежда на то, что столь экстремальная мера, очевидно, будет способствовать исцелению. Что именно так он сможет избавиться от своего затянувшегося помешательства на Похотливой Кэй. Что один только вид живой женщины из плоти и крови поможет ему забыть о ее виртуальном двойнике.

Попытаться, во всяком случае, стоило. В конце концов, вся эта затея с пикником на пляже в компании десятка малознакомых товарищей-извращенцев ничем не хуже, а в каком-то смысле даже нормальнее недавно появившейся у него отвратительной привычки по нескольку раз за рабочий день забегать в туалет и там, закрывшись в кабинке, жадно нюхать пару женских трусиков, запах из которых выветрился уже настолько, что Ричард не был уверен, чувствует ли он что-нибудь, кроме испарений собственного больного воображения.

В аэропорту его встречал показавшийся знакомым седой мужчина с большим животом и цветущим, странно моложавым лицом. В руках он держал плакатик, на котором нетвердой рукой было нацарапано «Праздник на пляже 2001!». Заметив, что Ричард уже несколько раз прошел мимо, человек с плакатом шагнул к нему.

— Вы приехали к П. К.? — осведомился он заговорщицким шепотом.

Ричард осторожно оглянулся на других пассажиров и водителей, толкущихся неподалеку. Никто, кажется, не обращал на них внимания. Он осторожно кивнул. Румяный мужчина протянул ему мясистую, слегка влажную руку:

— Уолтер Янг. Я президент фан-клуба.

— Ричард Пирс. Ужасно любезно с вашей стороны проделать такой путь, чтобы встретить меня.

— Да здесь не так уж далеко. — Уолтер скомкал плакатик и сунул его в карман. — А мне отлично известно, как неприятно приезжать в незнакомый город ночью, когда никто тебя не встречает. Я сам много лет провел в Дороге — торговые выставки, конференции, совещания и прочее дерьмо. Слава богу, сейчас на пенсии. Езжу куда захочу и когда захочу.

— Завидую, — вздохнул Ричард. — А мне еще пять лет потеть на этих галерах.

— Наверное, уже считаете дни?

— Давно считаю.

Пока они дожидались багажа, Уолтер уговорил Ричарда не брать напрокат машину Он сообщил, что клуб берет на себя доставку всех гостей из отеля на пляж и обратно.

— Так гораздо удобнее, — объяснил он, забирая из рук Ричарда чемодан.

— Право, не стоит, — смутился тот. — Я и сам донесу.

— Не проблема. — Уолтер поставил чемодан на колесики и покатил к выходу. — Уверен, что вы устали после перелета.

— Спасибо, — пробормотал Ричард, едва поспевая за ним.

— Да, так я начал говорить, что мы стали заказывать автобус только с прошлого года. Карле надоели вечные недоразумения. Люди теряли дорогу, блуждали где-то, а потом опаздывали и приезжали в паршивом настроении. Кому это надо? А плюс к этому теперь спокойно можно выпить пивка и не волноваться о том, как добраться обратно.

Эта новость порадовала Ричарда. Он давно уже вышел из того возраста, когда поездки на машине по незнакомому городу кажутся увлекательным приключением.

— Отличная идея, — одобрил он, выходя вслед за президентом в душистую теплоту ночи. — Я вижу, вы тут обо всем позаботились.

— Это все Карла. Любит, чтобы все было организовано по первому классу. Такой уж она человек.

— Знаете, я, наверное, немного не в курсе. Кто такая Карла?

Уолтер оглянулся на Ричарда, очевидно решив, что тот его разыгрывает.

— Кэй, — объяснил он. — На самом деле ее зовут Карла. Похотливая Кэй — это что-то вроде сценического псевдонима. Только для сайта, понимаете?

— Очень странно, — заметил Ричард. — По-моему, имя Карла ей совсем не подходит.

Уолтер поставил чемодан в багажник.

— Ну, так уж ее назвала мама.

— Не знаю… Мне кажется, это как-то неправильно.

— Привыкнете, — успокоил его Уолтер.

До отеля они добирались минут пятнадцать, и всю дорогу президент говорил о последних событиях в клубе. Часть из них была уже известна Ричарду по фотографиям на сайте. Они уже подъехали к стоянке «Холидэй-инн», когда Ричард вдруг вспомнил, почему лицо президента показалось ему таким знакомым: на одной из многочисленных фотографий, посвященных «встречам в бассейне», абсолютно голый Уолтер сидел на краешке этого бассейна, держа в одной руке бутылку пива, а другую положив на плечо такого же голого пожилого мужчины с глубокими морщинами и печальным седым газончиком на груди. Они о чем-то оживленно беседовали, по всей видимости не обращая никакого внимания на то, что в паре метров от них Кэй занималась сексом с каким-то лысым здоровяком.

— Может, хотите выпить чего-нибудь? — предложил Уолтер, останавливаясь у входа. — После того как зарегистрируетесь, я имею в виду.

— Спасибо, наверное, нет. Я что-то действительно устал. Еще живу по часам Восточного побережья.

Уолтер сочувственно кивнул:

— Да уж, эти смены поясов… В таком случае завтра утром ровно в одиннадцать спускайтесь в вестибюль. Опоздавших не ждем.

— Приду, — пообещал Ричард и поднял правую руку. — Слово скаута.

Уолтер засмеялся:

— Слово скаута? Мне это нравится.

Кэрол потребовала, чтобы он приехал в больницу немедленно.

— Вызови такси, — сказала она. — И объясни им, что это очень срочно.

Ронни повесил трубку, и ему пришлось схватиться за стол, потому что ноги вдруг отказались держать его. Вот оно. Он понял это по голосу сестры и даже по тому, что она соизволила лично поговорить с ним, впервые за несколько лет. Даже всю последнюю неделю, пока их мать находилась в критическом состоянии, Кэрол все-таки умудрялась устраивать так, что они ни разу не встретились у ее постели. Если ей надо было что-то сообщить Ронни, она использовала для этого Берту, будто знала, как ему это неприятно.

Он оглядел кухню сквозь какой-то липкий туман. Все предметы здесь еще хранили и излучали присутствие матери: светло-зеленые чайник и тостер: отставшие кое-где от стены обои с рисунками всяких трав и специй, под каждой из которых было предусмотрительно написано название; коричневые аптечные пузырьки с лекарствами, выстроившиеся на подоконнике, как бравые солдатики, все повернутые этикетками вперед. Невозможно было поверить, что она уже никогда не придет сюда. От одной этой мысли у Ронни закружилась голова, и он испугался так, словно стоял на высоком балконе без всякого ограждения и смотрел вниз на пустую стоянку.

— Пожалуйста, — попросил он и поднял глаза к потолку где, вероятно, находился тот Бог, в которого верила его глупая мать. — Пожалуйста, черт тебя побери, сделай так, чтобы она не умерла.

У пожилого таксиста было что-то не в порядке с носом: его покрывали какие-то шишки, и он напоминал розовую цветную капусту, почему-то выросшую посреди лица. Ронни ему посочувствовал. Наверное, нелегко прожить свои лучшие годы с таким украшением.

— Куда? — буркнул таксист.

— В Пресвитеринскую больницу. Моя мать там в отделении интенсивной терапии. — Водитель никак не среагировал на это сообщение, не выразил сочувствия, не сказал, что ему жаль или еще какую-нибудь ерунду, которую люди обычно говорят в таких случаях, но Ронни все равно продолжил: — У нее на прошлой неделе случился удар. Очень серьезный. Мы даже не знаем, выкарабкается ли она.

Он говорил, обращаясь не к таксисту, а к его лицензии, висящей на козырьке напротив пассажирского сиденья. На лицензии было написано «УЭНДЕЛЛ ДЕГРО», и имелась его фотография в профиль, похожая на иллюстрацию из медицинского учебника.

Уэнделл слушал какую-то передачу о политике. Голос ведущего был знаком Ронни, но он никак не мог вспомнить его имя — один из этих профессиональных говорунов с готовыми ответами на все вопросы. До того как сесть в тюрьму, Ронни слушал много таких передач и даже иногда мечтал о том, что закончит специальные курсы и будет вести собственную интерактивную передачу на радио. Перспектива по два часа в день высказывать людям все, что о них думаешь, и ставить на место всяких идиотов, которые сумели дозвониться, хотя не могут и двух слов правильно связать, казалась ему очень привлекательной. Извините за любопытство, Фрэнк, но что там у вас в голове — мозги или дерьмо?

— Ее пришлось подключить к аппарату искусственного дыхания, — продолжал он. — Она не говорит и вообще ничего не делает. Просто лежит весь день и смотрит в потолок.

Уродец Уэнделл прибавил звук, словно нарочно старался заглушить Ронни. Ведущий нес что-то про Гари Кондита и про то, что, если у того осталась хоть капля совести, он должен немедленно уйти из конгресса и поведать всем о том, что он сделал с несчастной девушкой. Ронни заговорил еще громче, чем радио:

— Она хорошая женщина. Одна воспитала двух детей. Никогда никому не причинила зла. Лучше человека просто не найти.

Ублюдок даже не кивнул. Вместо этого опустил стекло, громко отхаркнулся и плюнул на дорогу.

Молодец, Уэнделл. Высокий класс.

— А как у вас? — спросил Ронни, пока на светофоре они бесконечно долго ждали зеленого света. — Ваша мать жива?

Уэнделл развернулся к нему всем телом. В фас его нос выглядел еще хуже, чем в профиль.

— Ты думаешь, я не знаю, кто ты такой? — грозно спросил он. — Тебе еще повезло, что я не вышвырнул тебя из машины!

— Простите, — пробормотал Ронни. — Я просто хотел поговорить. Незачем так ужасно расстраиваться.

Уэнделл выключил радио, и остаток дороги они проделали в молчании. Когда машина остановилась перед главным входом, Ронни протянул ему двадцать долларов. Счетчик показывал четырнадцать.

— Оставь себе сдачу, — сказал он. — Может, хватит на новый нос.

Сара была уверена, что им обязательно что-нибудь помешает. Всегда что-нибудь мешает. Когда в дело вмешиваются дети, даже самый простой план имеет обыкновение срываться. Через пятнадцать минут после того, как они с Люси вернулись из бассейна, позвонил Ричард. Он немного поговорил о погоде в Калифорнии, а потом перешел к главному:

— Послушай, я, наверное, не прилечу.

— Почему? У тебя рейс откладывается?

— Нет, дело не в рейсе. Дело в нас.

Он сказал, что собирается провести остаток отпуска в Сан-Диего, все обдумать и, возможно, переехать туда навсегда. Ему уже давно хотелось каких-то перемен и всегда нравилась Калифорния.

— Нам вообще не следовало жениться, — грустно добавил он, и эта грусть в его голосе напомнила Саре о том, как сильно он ей нравился, пока все не стало так плохо. — Ты это понимаешь не хуже меня.

— О черт! — неожиданно для самой себя сказала она. — Черт, черт!

— Ты расстроилась? Я думал, ты, наоборот, почувствуешь облегчение.

Так и было. Сара почувствовала больше чем облегчение. В любой другой день ради такой новости она открыла бы бутылку шампанского и сплясала на кухонном столе. Но сейчас она думала только о медовом месяце на пляже, который не состоится, потому что Ричард теперь не сможет остаться с Люси.

— Все в порядке, — сказала она в трубку. — Просто все это немного не вовремя.

— Такие вещи никогда не бывают вовремя. Но мы уже слишком долго были несчастливы вместе.

— И что же мне делать с Люси? — вслух подумала Сара.

— Пожалуйста, не волнуйся об этом. Я о ней хорошо позабочусь. О вас обеих. Можешь оставить себе машину и дом. Я просто хочу начать все сначала.

— Хорошо. Ладно. Как хочешь. Не стоит обсуждать все это по телефону. Наверное, мне надо найти адвоката, да?

— Да. Конечно, да. Это очень разумно. — Он помолчал. — Сара?

— Что?

— Я приехал сюда специально, чтобы встретиться с другой женщиной. Я познакомился с ней через Интернет. Я просто думаю, ты должна об этом знать.

Она тоже немного помолчала, переваривая эту информацию, пытаясь разглядеть внутри себя хоть малейший признак ревности или обиды. Напрасно. Она ничего не чувствовала.

— Ладно, — сказала она наконец.

— Ладно? — Ричард был удивлен и, кажется, обижен. — Это все, что ты можешь сказать?

«Господи, ну что он хочет услышать? — с досадой подумала Сара. — Неужели я должна сказать ему правду о том, что мне жаль эту женщину, которая, наверное, пока не подозревает, что он совсем не такой милый человек, каким кажется? А кроме того, ничего нельзя знать заранее. Может, с новой женщиной и Ричард станет другим человеком».

— Делай то, что ты должен делать, — сказала она вслух.

В кухню вошла Люси, еще в мокром купальнике, с игрушечным стетоскопом, висящим на шее, и влажными, растрепанными волосами. Она посмотрела на мать подозрительно и настороженно, как будто слышала весь предыдущий разговор.

— Папочка? — спросила Люси.

Сара кивнула.

— Тут твоя дочка, — сказала она Ричарду. — Хочешь с ней поговорить?

— Не сейчас. Мне надо бежать. Просто скажи ей, что папа ее любит, хорошо? Я приеду через пару недель, и тогда мы ей все расскажем. Сделаем все по-семейному, ладно?

— Конечно, — пробормотала Сара, у которой от массы противоречивых эмоций начала кружиться голова. Что-то чудесное произошло в очень неудачный момент. Теперь все запуталось, но зато она свободна. Ричард уходит сам. Дом остается ей. — Это правильно. Сделаем все по-семейному.

— Что сделаем по-семейному? — спросила Люси, когда Сара повесила трубку. — Что?

— Ничего. — Сара старалась не смотреть в глаза дочери. — Ничего, детка. Все в порядке.

Ричарда удивило спокойствие, с каким Сара приняла его новость. Он ни минуты не сомневался, что в конце концов они придут к соглашению, но все-таки подготовил себя к тому, что вначале придется выдержать скандалы и упреки, вроде бы неизбежные, если бросаешь жену и ребенка. Во всяком случае, так все происходило при первом разводе. Пегги терзала его несколько лет, прежде чем нашла в своем сердце силы простить. Но Сара принадлежит к другому поколению. Женщины ее возраста стали гораздо более независимы, и их меньше пугает развод и перспектива в одиночку воспитывать ребенка. Она отреагировала так мирно, что Ричард почти пожалел о том, что сразу же завел разговор о доме, не посоветовавшись предварительно с адвокатом. Он вообще совершенно не обдумал стратегию перед разговором с женой, чего никогда не позволил бы себе, если бы речь шла о бизнесе.

Наплевать, сказал себе Ричард, не стоит из-за этого портить нервы. Он захлопнул мобильный телефон и минутку посидел, закрыв глаза и ни о чем не думая — просто наслаждаясь ласковым калифорнийским теплом, совсем не таким свирепым, как полуденный жар у него дома. Мысль, которая уже давно стала клише, пришла ему в голову и поразила своей справедливостью: здесь, в Калифорнии, жизнь гораздо легче, чем в других местах. Ричард глубоко вдохнул в легкие пропитанный ароматом эвкалиптов воздух. По телу разлилась восхитительная легкость, как будто он сбросил с себя свинцовый костюм. Наверное, так и живут счастливые люди, подумал он. Препятствия сами падают перед ними еще до того, как они собрались с силами, чтобы их опрокинуть.

Как ни странно, Ронни нравилось ходить в больницу. Там все относились к нему дружелюбно. Люди улыбались ему в лифтах и коридорах и вели себя так, словно он имеет такое же право находиться здесь, как и они, что нечасто случалось с Ронни в обычной жизни.

Он, конечно, понимал, что они улыбаются не от особой любви к Рональду Джеймсу Макгорви, отбывшему срок за сексуальное преступление. Они улыбались лишь потому, что его правая рука в шине из стекловолокна висела в петле у него на груди. Только это они и видели, когда смотрели на него: человека со сломанной костью — понятная и вполне решаемая медицинская проблема. Он не был одним из тех загадочных пациентов, которые снаружи кажутся совершенно здоровыми, а изнутри постепенно разрушаются от какой-то страшной болезни. Встречая таких в больнице, люди пугаются и невольно начинают спрашивать себя, какой часовой механизм тикает внутри их собственного вроде бы здорового тела. Ронни со страхом ждал дня, когда у него с руки снимут шину и он потеряет и это маленькое право на человеческое сочувствие. Он даже подумывал о том, не изготовить ли фальшивую шину, которую можно будет носить в магазин, и в библиотеку, и даже в городской бассейн, если сделать ее непромокаемой. Или, в крайнем случае, можно спровоцировать того психа, чтобы он еще раз скинул его с лестницы.

Чем ближе Ронни подходил к отделению интенсивной терапии, тем медленнее он шел, как будто его ноги постепенно наливались свинцом. В холле было непривычно тихо: куда-то исчезло большое пуэрториканское семейство, несколько последних дней плотным кольцом окружавшее телевизор. Они парами сменяли друг друга у постели молодого парня, лежащего в коме, кажется после падения со строительных лесов, и рыдали при этом так душераздирающе, что Ронни время от времени бросал на них свирепые взгляды, если они начинали уж слишком действовать на нервы. Он сел в кресло и пару минут посмотрел Си-эн-эн, размышляя о том, куда переместились скорбящие пуэрториканцы: в отдельную палату или в морг, а потом поднялся и объявил о своем прибытии в интерком. Одна из медсестер попросила его войти.

Он ожидал, что этот момент будет самым тяжелым, но все оказалось совсем не страшно. Оказывается, в такие моменты с тобой происходит какая-то странная штука и ты вроде как отключаешься ненадолго. Ты все прекрасно видишь — свою сестру и ее мужа, священника в черном, врача в белом, Берту, хорошенькую темнокожую медсестру: все они стоят кружком вокруг кровати твоей умершей матери и дружно качают головами, как будто отвечая на вопрос, который ты не задавал, — ты все это видишь, но ничего, ровным счетом ничего не чувствуешь.

Ричард никак не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего все время, пока они с Карлой сидели за столиком, читали меню и разговаривали о разных пустяках. Казалось невероятным, что женщина, уже больше года царящая в его мечтах, женщина, чьи трусики он все лето протаскал в портфеле, сидит напротив него за столиком кафе и, тихо чертыхаясь, влажной салфеткой пытается счистить со своей шелковой блузки пятно от соуса.

— Я такая неряха, — пожаловалась она. — На меня надо надевать пластиковый чехол, когда я обедаю на людях.

— Со мной то же самое, — подхватил Ричард. — Я вечно нахожу новые пятна на своих галстуках и даже не представляю, когда успел их поставить.

Карла отказалась от своих попыток и швырнула салфетку на стол.

— В химчистке опять будут ругаться. Там на приемке работает старый китаец, и он вечно ворчит, когда я приношу ему очередное пятно: «Зачем ты такое делать? Ты такой неаккуратный! Зачем неаккуратный?» Хуже, чем моя мать.

Ричард чувствовал, что глупо улыбается, но ничего не мог с собой поделать.

— Что? — подозрительно спросила Карла. — У меня что-то застряло в зубах?

Он помотал головой:

— Ты даже не представляешь, как странно мне сидеть здесь с тобой. Как будто я обедаю с английской королевой.

— Я видела ее фотографии и не уверена, что это комплимент.

— Ты гораздо красивее, — заверил ее Ричард.

— Знаю, знаю. — Казалось, она ведет этот разговор уже не в первый раз. — Но с ее минетом я конкурировать, конечно, не могу.

Ричард захохотал так, что на них оглянулись соседи.

— Ты неподражаема!

Карла пожала плечами и подняла раскрытые ладони, словно говоря: «Такая уж я есть». Потом она, вероятно, вспомнила, зачем они встретились, и ее лицо стало серьезным.

— Так ты говоришь, у тебя есть деловое предложение?

— Ну, я бы пока не называл это предложением. Просто хотелось бы кое-что обсудить. Насчет трусиков по почте.

— Ой, подожди минутку, — прервала его Карла. — А то я потом забуду…

Она вытащила из-под стола большую холщовую сумку с логотипом ПБС. Это удивило Ричарда.

— Ты даешь деньги на общественное телевидение?

Она покачала головой, и на лице у нее появилось немного брезгливое выражение:

— Да нет, это мой бывший муж притащил со службы. Он работал на канале. У меня таких штук десять.

— Твой первый муж?

— Мой единственный.

— На сайте ведь сказано, что ты замужем.

— Так проще. Отпугивает всяких психов. — Карла печально улыбнулась. — Когда я только начинала этот бизнес, Дэйв старался помогать мне, но надолго его не хватило. Он не хотел меня ни с кем делить.

Ричард покивал задумчиво.

— Да, не у каждого хватит для этого широты взглядов.

Кларе, похоже, понравилось это замечание. Она извлекла из сумки бледно-желтую папку и протянула ее через стол:

— Это тебе. На память.

На папке из плотной дорогой бумаги каллиграфическим почерком было написано: «Праздник на пляже 2001». Ричард раскрыл ее и обнаружил внутри большую фотографию всей компании, сделанную в субботу днем, с надписью «Ричарду, одному из моих самых горячих поклонников. С любовью и поцелуями, Карла (она же Похотливая Кэй)». На фотографии все они были голыми, и Ричард подумал, что это не совсем верно передает дух праздника. Большую часть дня они вполне невинно веселились, как на самом обычном пикнике, не снимая купальника, плавок и футболок. Пили пиво, играли в волейбол, кидали тарелочки и даже немного побегали в мешках, умирая от смеха. Некоторое время ушло у Ричарда на то, чтобы познакомиться со всеми остальными членами клуба, большинство из которых он узнал по фотографиям. Кроме него на этот раз присутствовал еще один новенький: школьный учитель из Французской Канады с сильным акцентом и шрамом посреди груди, оставшимся после операции на сердце.

— Славные они все ребята, — заметил он.

— Я знаю, — согласилась Карла. — Мне повезло, что у меня такие друзья.

Другая часть праздника началась уже под вечер, после того как Уолтер развел огонь для барбекю. Карла быстренько искупалась в океане — пикник происходил на чудесном полукруглом и уединенном пляже к северу от Ла-Джоллы, который Ричард ни за что не нашел бы, если бы поехал один, — а когда вернулась на берег, без всяких фанфар и помпы сняла лифчик от купальника и бросила его Маркусу, двадцатисемилетнему компьютерному дизайнеру, самому молодому из присутствующих. Как будто это являлось оговоренным заранее сигналом, мужчины тоже начали стаскивать через головы футболки и снимать плавки. Ричард без колебания присоединился к ним. В конце концов, он за этим сюда и приехал — стать частью этого крошечного сообщества свободных от предрассудков людей, которые хотя бы раз в году позволяют себе забыть о лицемерии и ложном стыде.

Однако и после того как все обнажились, еще долго ничего не происходило. Уолтер присматривал за мясом; Ричард продолжал перебрасываться тарелочкой с Клодом и Роберто — единственным афроамериканцем в компании; а Маркус вел теологический спор с Фредом — лютеранским священником, жена которого считала, что он уехал на какой-то духовный семинар.

— Так оно и есть! — горячо сказал Фред, рассказывая об этом Ричарду. — Только не в том ханжеском смысле, который вкладывает в эти слова моя жена.

Однако в какой-то момент Ричард упустил тарелочку, а когда обернулся ей вслед, обнаружил, что Карла стоит на коленях рядом с грилем и ее голова мерно движется в районе паха Уолтера. Возможно, она застала его врасплох, потому что Уолтер до сих пор сжимал в руках металлическую лопаточку, упираясь ее плоской частью в плечо Карлы. Маркус, присев на корточки неподалеку, снимал их на цифровую камеру, все достоинства которой он описал Ричарду этим утром так подробно, как будто собирался ее продавать.

— Смотри, чтобы бургеры не сгорели! — крикнул Эрл — пожилой парень из Небраски, бывший водитель грузовика, и все засмеялись.

Закончив с Уолтером, Карла занялась Клодом, Эрлом и Фредом почти без перерыва. А потом подошла очередь Ричарда. Когда она опустилась перед ним на колени, Ричард подумал, что все это похоже на мечту, ставшую явью: сверкающий Тихий океан, бордово-золотой в лучах заката, дразнящий запах зажаренного на огне мяса, мешающийся с соленым морским воздухом. Как будто он шагнул в свой компьютер, в одну из тех фотографий, которые навсегда запечатлелись в его мозгу и сделали нормальную жизнь невозможной.

— Спасибо, — прошептал он, когда Карла дружески поцеловала его в колено.

— Нет, — она подняла на него глаза с уже знакомым открытым и доброжелательным выражением, — спасибо тебе.

После того как все мясо было съедено, они позировали для фотографии, на которую Ричард смотрел сейчас. Семеро мужчин разного роста, комплекции, возраста и цвета кожи стояли в ряд и улыбались в камеру так, будто соревновались за титул самого счастливого. Клод, Маркус, Уолтер, Роберто, Ричард, Эрл и Фред. Перед ними на одном колене стояла Карла, широко раскинув руки, точно желала обнять весь мир.

Берта не закрывала рта всю дорогу от больницы до дома. Она говорила Ронни, чтобы он крепился, что его матери лучше там, где она сейчас, что ей не придется больше страдать от болезней и старости одной, в городе, где ее все ненавидят.

— Никто не ненавидел ее, — буркнул Ронни, нарушив собственную клятву молчать всю дорогу и не говорить этой старой суке ни единого слова. Достаточно и того, что ему приходится дышать с ней одним воздухом, потому что родная сестра даже не предложила подвезти его до дома в день смерти их матери. Как будто она боялась, что он своим задом испачкает сиденья, на которые потом придется садиться ее детям. Да пошла она!.. В один прекрасный день она проснется и увидит, как на дорожке догорает ее драгоценный «меркури-вилладжер».

Ах, сестричка, какая ужасная неприятность! Жаль только, что тебя не было внутри.

Еще больше взбесило Ронни то, что сестра даже не обняла его на прощанье. Она вроде собиралась, он это заметил, и даже сделала шаг вперед, а потом вдруг передумала и испуганно отступила. Вместо этого она потрепала его по плечу, как гладят больную собаку, стараясь держаться как можно дальше и отворачиваясь, чтобы не чувствовать гнилого дыхания.

— Она была старухой, — сказала Берта и косо посмотрела на него. — Не ее это дело — бороться с хулиганами посреди ночи. Совсем не ее.

— У меня сломана рука, — напомнил ей Ронни и даже продемонстрировал свою шину. — Я ничего не мог сделать.

Берта покачала головой, и он невольно удивился тому, что даже после дня, проведенного в больнице, она кажется совершенно пьяной. Наверное, как губка, вся пропиталась дешевым вином.

— Она так хорошо себя чувствовала сегодня утром. — Берта промокнула глаза бумажной салфеткой. — Была в сознании и все понимала, и анализы были хорошие. А потом Бог призвал ее к Себе.

Ронни закрыл глаза и представил себе, что уши у него залиты воском. Ему стало немного легче, когда он вспомнил, что больше ему не придется ни одной минуты терпеть общество Берты и сматываться из дома на время ее ежедневных визитов.

Все будет в порядке, он в этом почти не сомневался. Мать устроила так, что он сможет жить в этом доме столько, сколько захочет. Если они с Кэрол когда-нибудь решат продать его, деньги разделят пополам. Так же как и ренту, и все деньги на счете. Он уже прикинул, что почти год сможет жить, не беспокоясь о деньгах, даже если решит шикануть и купит новый компьютер. Один парень в тюрьме рассказывал ему о некоторых сайтах в Интернете, на которые интересно было бы взглянуть.

— Они все из Амстердама, — говорил он. — Я тебе скажу, эти чертовы голландцы вообще без тормозов.

Забавно было думать о том, что у него появится свой компьютер и никто не станет ему мешать и заглядывать через плечо. Хоть весь день шарь по Сети и смотри все, что хочешь.

Такси остановилось перед его домом. Ронни потянулся за бумажником, но Берта сказала, что сегодня он не должен платить.

— Я сама, — объявила она. — Я обещала твоей матери, что буду приглядывать за тобой.

«Это уж обязательно, — подумал Ронни. — Как же я проживу без тебя?»

— Ох, подожди, чуть не забыла. — Берта полезла в сумку и вытащила из нее сложенный листочек бумаги с рваным краем. — Твоя мать написала это сегодня утром. Просила меня передать тебе.

— Что значит «написала»?

— Написала, — настаивала Берта. — Я придерживала ручку между ее пальцев, а сестра держала доску. Но она все буквы написала сама. А потом сразу же уснула. А потом у нее случилось кровоизлияние.

Ронни засунул листочек в карман рубашки и выбрался из такси, радуясь, что не надо больше смотреть на злобное лицо Берты.

— Увидимся на похоронах, — сказала она, и машина наконец-то уехала.

Ронни вошел в дом и развернул записку. Буквы были большими и неровными, но все-таки он сразу узнал почерк. Его глаза налились слезами, когда он прочел эту последнюю мольбу матери к своему заблудшему сыну.

«Пожалуйста, — просила его Мэй, — пожалуйста, будь хорошим мальчиком».

Мэри-Энн, хоть ей и не хотелось в этом признаваться, была немного растеряна. Изабелл, как и положено, послушно легла спать ровно в семь, а вот Трой взбунтовался. Он плакал, кричал, брыкался — в общем, устроил в гостиной такую истерику, какой Мэри-Энн еще не видела.

— Я не хочу спать! — визжал он. — Понимаешь ты своей глупой башкой?

Она решила временно пропустить оскорбление мимо ушей.

— Меня не интересует, хочешь ты спать или нет. В семь часов ты должен идти в кровать.

— Но почему? — У него в глазах было какое-то затравленное выражение, которое Мэри-Энн назвала бы ужасом, если бы это не звучало просто смешно. — Почему я должен идти в постель, если я не хочу спать?

— Потому что я тебе так велю, — спокойно ответила Мэри-Энн. — И твой отец тоже.

Она выразительно оглянулась на Льюиса, который на диване читал «Нэшнл джиографик», что при других обстоятельствах порадовало бы Мэри-Энн, потому что она сама подарила ему годовую подписку на Рождество и обычно журналы бесполезно пылились на маленьком столике. Льюис поднял голову и посмотрел на нее совершенно ничего не выражающим взглядом, словно говоря: разбирайся сама, милая. Он никогда не оказывал ей достаточной поддержки в вопросах режима.

Трой счел нейтралитет отца за поддержку.

— Никакие другие дети не ложатся спать в семь! — заявил он и возмущенно вскинул к небу руки.

— И я тебе еще кое-что скажу, — парировала Мэри-Энн. — Эти другие дети никогда не будут учиться в Гарварде. А ты будешь. И знаешь почему? Потому что в этом доме мы делаем все не так, как другие, понял?

Она крепко схватила его за руку, отвела в спальню и, стоя в дверях, наблюдала, как сын забирается под одеяло и, свернувшись клубочком, что-то тихо бормочет в подушку. Потом Мэри-Энн погасила свет.

— Спокойной ночи, милый.

Вместо ответа он отвернулся лицом к стене. Мэри-Энн подошла ближе к кровати:

— Трой Джонатан, я, кажется, что-то тебе сказала.

Несколько секунд мальчик пытался демонстрировать характер, но потом сдался и перевернулся на спину.

— Мамочка, ты почитаешь мне на ночь?

— Нет, — отрезала она. — Конечно, нет. Мамочкам не нравится, когда маленькие мальчики называют их глупыми.

Сара сорвала обертку с шоколадного батончика «Херши» и сунула его Люси, у которой уже слипались глаза. Неожиданное угощенье она никак не прокомментировала, хотя обычно никаких шоколадок после ужина ей не полагалось. За этим Сара строго следила. Люси откусила крошечный кусочек и теперь необычайно вдумчиво жевала его, не отрывая завороженного взгляда от телевизора. Сара так и не поняла, увлечена ли она фильмом — Дик Ван Дайк с другими трубочистами исполнял знаменитый номер с метлами — или просто слишком устала, чтобы повернуть голову.

— Мама сейчас на пару минуток поднимется наверх, — сказала она, — а ты делай что хочешь, только ради бога не засни. Держи свои маленькие глазки открытыми, хорошо?

— Хорошо, мамочка.

Сара оделась с поразительной при данных обстоятельствах скоростью, испробовав всего три варианта и в конце концов остановившись на эластичной черной юбке и короткой белой футболке (которую она, собственно, и собиралась надеть с самого начала). Быстренько почистив зубы, она немного накрасилась и без пятнадцати девять уже спустилась вниз.

И все-таки опоздала. Люси спала на диване, прижав батончик «Херши» к груди, как любимую игрушку, и шоколад уже просачивался сквозь ее пальцы. Во сне она носом издавала смешные тихие звуки, будто пыталась читать книгу, в которой были одни буквы «п».

Сару это не устраивало.

Она приложила массу усилий для того, чтобы избежать именно такого сценария. Она только что силой не напоила дочь двойным эспрессо ради того, чтобы та не уснула в свои обычные десять часов, и все оказалось напрасно. После того как девочка перестала спать с Эроном днем, по вечерам она засыпала как убитая.

Сара выключила телевизор и задумалась, как ей поступить. Конечно, можно позвонить Джин и попросить ту посидеть с девочкой, пока она на минутку выскочит по делам, но меньше всего ей хотелось приводить Тодда в дом, где их будет ждать болтливая соседка. Теоретически он мог бы немного подождать на улице или спрятаться во дворе, но Сара прекрасно понимала, что за полчаса, которые Джин посидит с Люси, ей придется расплачиваться, не менее часа выслушивая жалобы подруги на то, каким мелочным, раздражительным и забывчивым стал ее муж и как трудно покупать ему одежду, потому что он так ужасно растолстел. Сара и в обычные-то дни с трудом выносила эти монологи, а уж сегодня, когда каждое слово, произнесенное Джин, будет означать еще одну секунду без Тодда, она и вовсе не выдержит этой пытки.

Все это, разумеется, не имело бы никакого значения, если бы Саре хоть как-то удалось сообщить Тодду об изменениях в плане. Просто невозможно представить себе, что в наше время можно весь день пытаться связаться с человеком, живущим в какой-нибудь миле от твоего дома, для того чтобы передать ему одну короткую фразу: «Приходи не на площадку, а ко мне домой», и в итоге так и не суметь этого сделать.

Сегодня днем Тодд не пришел к бассейну, что лишило Сару возможности передать сообщение лично — улучить момент и поговорить, или передать записку или, на худой конец, просигнализировать жестами. Днем она пять раз звонила ему домой с разных телефонов-автоматов — Тодд предупредил ее, что у них дома стоит определитель номера, — но трубку все время снимала теща, и с каждым разом ее голос становился подозрительнее и жестче:

— Кто это? Перестаньте сюда звонить. Оставьте нас в покое!

Сара собралась было нарушить и запрет, касающейся электронной корреспонденции, но в последний момент не решилась, подумав, что письмо, попавшее в чужие руки, может разрушить весь план. Она гордилась такой стойкостью, возможно спасшей их предприятие, но в итоге у нее остался всего один способ связаться с Тоддом, а именно — дежурить в машине перед его домом и надеяться, что он когда-нибудь выйдет на улицу без сопровождения. К несчастью, день выдался жарким и все участки в тени были заняты. Уже через двадцать минут Люси начала хныкать, и им пришлось возвращаться домой ни с чем.

Какое-то короткое мгновение Сара подумывала даже о том, чтобы оставить спящую девочку дома. Ну что такого, она ведь уйдет не больше чем на пятнадцать-двадцать минут? Всего и надо-то — добежать до площадки, забрать Тодда, объяснить по дороге, что случилось, и привести его домой (конечно, это не отель на берегу, но Сара не сомневалась, что он все поймет). Скорее всего, Люси теперь проспит до утра и даже не узнает, что мама куда-то уходила.

Соблазн был велик, но все-таки Сара устояла. Слишком часто приходилось ей слушать в новостях рассказы о пожарах, устроенные маленькими детьми, которые, оставшись дома одни (бэбиситтер как раз отлучалась, чтобы купить наркотики), играли со спичками, или о малышах, вдруг оказавшихся на оживленном перекрестке босиком, после чего их матерей обычно судили за невыполнение родительских обязанностей (всегда матерей, заметьте, и никогда — отцов). И даже помимо этих страшных и немного надуманных опасностей, Саре просто казалась совершенно невыносимой мысль о том, что Люси проснется и проведет хотя бы пару минут, не понимая, куда делась ее мама и почему ее оставили в пустом доме совсем одну.

Хотя будить ее, конечно, тоже не лучший выход. Меньше всего Саре хотелось, чтобы в этот вечер, который по идее должен был стать самым романтическим в ее жизни, на заднем сиденье хныкала сонная, ничего не понимающая трехлетняя девочка. Значит, единственное, что ей остается, — это потихонечку, стараясь не разбудить, перенести Люси в машину, съездить на площадку за Тоддом, а потом так же осторожно вернуть ее в дом и положить в кроватку. В этом нет ничего невозможного, потому что сон у девочки крепкий.

Сара заранее предусмотрела все. Она предварительно открыла двери в дом и в машину и убрала с сиденья пластмассовую собачку. Потом, потихоньку достав шоколадку из пальцев Люси и вытерев их влажным полотенцем, она бережно просунула руки под теплое тельце дочки и подняла ее с дивана. Люси пошевелилась, сонно запротестовала, но так и не проснулась. Сара на цыпочках вышла из дома и прошла по газону к «вольво». Так осторожно, словно в руках у нее была бомба с тикающим часовым механизмом, она посадила девочку на сиденье, опустила детские поручни и закрепила их. Люси пару раз лягнулась, будто пытаясь скинуть одеяло, а потом ее головка тяжело опустилась к плечу Сара удовлетворенно вздохнула.

Порядок!

Дальше все пойдет хорошо, она была в этом уверена. Они приедут на площадку вовремя — ну, может, на пару минут опоздают, — Тодд уже будет ждать их. Потом они вернутся домой, уложат Люси в кроватку и сами сразу же пойдут в спальню, чтобы отпраздновать начало нового этапа их жизни. Не в силах совладать с собой, Сара оторвала одну руку от руля и потрогала себя между ног, совсем легко, чтобы не отвлекаться от дороги.

— Мама, — раздался несчастный голосок с заднего сиденья, — где моя шоколадка?

Застонав, Сара бросила взгляд в зеркало заднего вида и обнаружила, что Люси сидит с широко раскрытыми глазами, как будто у нее и в мыслях не было спать.

— Дома, — ответила Сара. — Доешь ее завтра.

— Я хочу сейчас!

Заметив в зеркале, что мордашка Люси уже сморщилась, Сара приготовилась к неизбежной буре, но на этот раз, кажется, обошлось. Взгляд девочки из сердитого сделался любопытным.

— А куда мы едем?

— На детскую площадку, — объяснила Сара, — но не для того, чтобы играть.

Казалось бы, после того как несколько лет за тобой непрерывно следили разные люди: сначала надзиратели в тюрьме, потом мать не сводила с тебя глаз и только и делала, что старалась уберечь от неприятностей, какое-то время побыть одному даже приятно. Но оказалось, что это совсем не приятно, а как-то странно и немного страшно. Чересчур много мыслей мелькает в голове, чересчур много желаний, которые не надо больше контролировать.

Нельзя ведь сказать, что он не хотел быть хорошим мальчиком. Больше всего на свете Ронни хотел, чтобы мать им гордилась и чтобы у него была нормальная, здоровая жизнь, машина, хорошая работа и любящая семья. Он мог бы быть тренером в детской лиге и после игры водить своих спортсменов в кафе-мороженое…

М-да, размечтался…

Жаль, что у него пока нет компьютера. Можно было бы посмотреть какие-нибудь картинки в Интернете и отвлечься или даже научиться общаться в этих чатах, о которых столько болтают. А сейчас он вроде как оказался в полной пустоте. Сначала Ронни попробовал жить по привычному распорядку: обед ровно в шесть, новости, «Колесо фортуны», но все это было не то без матери, которая сидела бы рядом, болтала бы что-нибудь о челюсти Дэна Ратера или дурацком платье Ваны и разгадывала бы зашифрованные слова так, будто в них была скрыта вся мудрость мира, а не какая-нибудь дурацкая пословица или имя знаменитости, забытой еще лет двадцать назад.

— «Эйб Вигода! — радовалась бы она. — „Сердце — одинокий охотник“!»

Ронни все время невольно поглядывал на телефон, словно от того исходило магнитное притяжение. Ему очень хотелось кому-нибудь позвонить — другу или родственнику, который согласился бы выслушать его печальные новости и которого можно было бы пригласить на чашечку кофе. Но в голову приходил только один номер — тот, что он не набирал уже несколько лет.

Не делай этого, сказал он себе, но пальцы уже сами нажимали на кнопки. Не будь идиотом!

Трубку сняли только после третьего звонка, и за это время сердце успело несколько раз перевернуться в груди, как это всегда бывало и раньше.

— Алло? — Он сразу понял, что трубку сняла ее мать, Диана Колаптино. Ронни видел ее по телевизору сразу после того, как девочка исчезла. Тогда у нее под глазами от горя были страшные черные круги. — Алло?

Она говорила нормальным голосом, даже почти веселым, словно решила, что хватит плакать над тем, чего не вернешь, и надо жить дальше. Ронни слышал, как в доме кто-то смеется, и догадался, что это двое младших детей, уже успевших подрасти. Сестре, наверное, двенадцать, а брату десять — больше, чем было Холли в тот день, когда она села к нему в машину.

— Алло? — еще раз повторила Диана, на этот раз уже тревожно. — Кто это?

Совсем нетрудно было прошептать в трубку то, что он шептал обычно, когда среди ночи звонил ей из телефона-автомата, и потом наслаждался смесью страха и надежды в голосе женщины: «Я знаю, где она. Но никогда тебе не скажу».

Нетрудно, но только не сегодня. Сегодня он не станет делать этого хотя бы из уважения к своей мертвой матери.

— Извините, — сказал он. — Ошибся номером.

Ронни повесил трубку и, хоть и покрылся потом, почувствовал себя немного лучше. Кстати, можно еще кое-кому позвонить. Номер телефона, записанный на желтой бумажке с липким краем, лежал у него в бумажнике. Ее не оказалось дома — наверное, потащилась еще на одно свидание и теперь какой-нибудь другой бедолага сходит сейчас с ума от скуки. Ронни услышал только ее механический голос на автоответчике: «Это Шейла. Пожалуйста, оставьте свое сообщение». Он дождался гудка, который раздался позже обычного.

— Ты чокнутая сука, — сказал Ронни. — Почему бы тебе не написать об этом в своем объявлении?

После этого он уже решительно не знал, чем заняться. Еще нет девяти, и ложиться спать совсем уж глупо. Не может же он целый вечер развлекаться дурацкими звонками по телефону, верно? Вот если бы он любил выпить, проблема свободного времени решилась бы сама собой. Он мог бы пойти куда-нибудь и напиться, а потом с трудом дойти до дома и забыться пьяным сном. Да, если бы вся его проблема заключалась в алкоголе, жизнь была бы несравнимо проще.

— Послушай, мам, — сказал он, словно она стояла рядом, — я, наверное, пойду прогуляюсь.

Льюис даже глаз не поднял, когда она вернулась в гостиную. Мэри-Энн села на диван и взяла со столика журнал «Семейный круг», пришедший с сегодняшней почтой.

— Что ты читаешь? — спросила она через пару минут, не в силах выносить молчание.

— Про Лас-Вегас.

— В «Нэшнл джиографик»?!

— Это об истории города. Как он развивался с середины пятидесятых.

— Это неправильно, — твердо заявила Мэри-Энн. — «Нэшнл джиографик» мог бы найти более полезную тему. Писали бы о джунглях или еще о чем-нибудь в этом роде.

— Нет, вообще-то довольно интересно.

В восемь тридцать она отложила журнал и сказала мужу, что идет наверх готовиться. Он промычал что-то, не отрываясь от статьи.

Мэри-Энн долго лежала в ванне с душистой пеной, закрыв глаза и стараясь прийти в сексуальное настроение. Недавно ей попалась статья («Пять легких способов реанимировать ваш брак»), которая, в частности, советовалась на месте мужа представить себе какого-нибудь другого партнера. Мэри-Энн решила, что сейчас самое время испытать этот способ. Брюс Уиллис почему-то ничем не помог, так же как и Брэд Питт, но тут-то, по крайней мере, ясно почему: сначала его не мешало бы побрить, постричь и заодно уж хорошенько отмыть. Зато ни с того ни с сего Мэри-Энн вдруг представился Тони Сопрано, которого она терпеть не могла и находила совершенно отвратительными его большой волосатый живот, грязный язык и то, как он опрокидывал девушку на стол, спускал штаны до колена и накачивал ее, не вынимая изо рта сигары.

Гадость какая!

Она вытащила из ванны затычку, решительно прогнала из головы Сопрано и пожалела, что муж когда-то подписался на коммерческий спутниковый канал. Потом Мэри-Энн тщательно почистила зубы, слегка попрыскала духами шею, надела розовую шелковую сорочку с кружевным верхом и вышла в спальню, готовая принимать изъявления восторга.

Мужу в это время полагалось уже сидеть на кровати в очках и боксерских трусах и одобрительно кивать, но сегодня в спальне его не оказалось. Мэри-Энн посмотрела на несмятую постель, на часы на комоде, показывающие девять ноль две, и вдруг испугалась так, что ее затошнило. Почти бегом она спустилась в гостиную, горя желанием выяснить, что задержало Льюиса.

— Милый, — мягко позвала она, — ты ничего не забыл?

— Знаешь, может, стоит устроить небольшой перерыв?

— Но сегодня же вторник. У нас свидание.

Мэри-Энн показалось, что он смотрел на нее невыносимо долго, и на лице у него появилось какое-то странное выражение, будто он ее жалел.

— У меня что-то нет настроения.

Она онемела. А когда заговорила, только огромным усилием воли не позволила голосу дрожать:

— Ты меня больше не любишь.

Льюис не спешил с ответом. Казалось, он серьезно обдумывает это утверждение.

— Нашему сыну четыре года, — сказал он наконец. — Не стоит пока говорить с ним о Гарварде.

С ледяными руками и колотящимся сердцем Сара приехала на стоянку в девять ноль семь, опоздав гораздо меньше, чем боялась. Она не стала выключать фары, и пыльные лучи осветили пустынную детскую площадку — перекладину и горку, игрушечный замок с висячим мостиком и нарядной, раскрашенной башенкой и роковые качели. Едва дыша от волнения, Сара ждала, что вот-вот из тени выступит Тодд и, как всегда, при виде его у нее на секунду замрет сердце — таким нереально прекрасным казался он ей каждый раз, когда они встречались даже после короткой разлуки.

В одиннадцать минут десятого она выключила фары. Все в порядке, он опаздывает всего на десять минут, несколько раз повторила она себе, стараясь не замечать сжимающего желудок страха и противного внутреннего голоса, напоминающего, что Тодд никогда раньше не опаздывал. Они даже шутили у бассейна о том, что в их отношениях неукоснительно соблюдается правило: джентльмены приходят первыми, леди задерживаются.

Может, такое отступление от протокола даже к лучшему, подумала она. Теперь Тодд будет чувствовать себя виноватым и станет меньше сердиться на нее за то, что вместо отеля на пляже им придется торчать дома с Люси, так и не вырвавшись из душного плена Веллингтона и родительских обязанностей.

— Что мы тут делаем? — спросила Люси.

— Ждем Тодда, — объяснила Сара. — Он сейчас придет. Он сегодня будет спать у нас дома.

Кажется, девочку такой ответ не особенно заинтересовал и нисколько не удивил. Сара никогда толком не могла понять, что известно трехлетнему ребенку о ее отношениях с Тоддом. Все лето Люси просто принимала все происходящее как нечто совершенно естественное. Когда они каждый день встречались с Тоддом и Эроном, ее это устраивало. Когда это прекратилось, она всего один раз задала матери вопрос и, похоже, совершенно удовлетворилась объяснением, что к Эрону приехала бабушка, которая не хочет отпускать его от себя. В глубине души Сара надеялась, что с такой же легкостью Люси примет и более серьезные перемены в своей жизни, но все-таки иногда упрекала себя за пассивность и за то, что не старается заранее подготовить девочку к грядущим событиям.

— Милая, тебе нравится Эрон? — спросила она.

— Ничего.

— Он ведь хороший мальчик, правда? Вы так славно играете вместе.

— Он любит машинки, — с презрением фыркнула Люси.

— А ты бы хотела, чтобы он был твоим братиком?

Люси нервно хихикнула. Кажется, она решила, что Сара играет с ней в какую-то новую игру.

— Он не братик.

— Но может им стать. — Сара повернулась на сиденье и посмотрела в глаза дочери, надеясь, что так та скорее оценит важность разговора. — Может быть, скоро. Ну, не настоящим братиком, конечно, но мы будем жить все вместе, в одном доме, по крайней мере иногда.

— Не хочу, — твердо заявила Люси.

— Тебе обязательно понравится. Просто надо немного привыкнуть.

Девочка сердито потрясла головой:

— Не привыкнуть.

Сара решила пока не настаивать. В таких делах надо действовать постепенно. Если не жалеть времени и любви, детей можно приучить ко всему. А кроме того, она была уверена, что Тодд гораздо больше подходит на роль отца, чем Ричард.

Люси помолчала, как будто обдумывала что-то.

— Мамочка? — спросила она неуверенно.

— Что, милая?

— Ты меня покачаешь?

— Конечно, — кивнула Сара, даже не успев подумать. — Но только недолго, хорошо?

Тодд вышел из дома ровно в девять, но, заметив у библиотеки скейтбордистов, на минутку остановился, чтобы проверить, как у них дела. К его удивлению, они приветствовали его как старого друга.

— Чудак! — хрипло окликнул его один из подростков. — Куда ты, на хрен, запропастился?

— Нам тебя не хватало, — добавил другой, как-то ухитрившись объединить в голосе сарказм с искренностью. — Мы уж думали, ты нас разлюбил.

— Ну да, — подхватил предводитель мальчишек тощий Джи. — Думали, мы тебе надоели.

— Ничего подобного, — невольно чувствуя себя польщенным, отозвался Тодд. — Просто был немного занят.

Он не наблюдал за скейтерами уже несколько недель и теперь удивлялся, обнаружив, какого прогресса они добились за это время, как будто побывали на каких-то специальных спортивных сборах. Мальчишки, которые в июне казались неуклюжими новичками, теперь скользили на своих досках вполне уверенно. Те, которые были хороши уже тогда, сейчас превратились в настоящих виртуозов. Но Джи, как и прежде, оставался вне конкуренции.

Тодд быстро попал под гипноз непрерывного, мерного движения, словно выверенного стуком метронома, и непрекращающегося жужжания роликов по асфальту. Сегодня мальчишки плели какие-то кружева: катились друг за другом, потом отклонялись в разные стороны, возвращались, пересекали друг другу дорогу, приседали и выпрямлялись, мгновенно изменяли направление движения, переворачиваясь в воздухе, проворно, как мартышки, совершали какие-то маневры и, оторвавшись от земли, взлетали, а потом уверенно приземлялись на доски.

Тодд понимал, что его ждет Сара, но не мог сдвинуться с места. Он несколько раз мысленно проверял свою готовность и каждый раз чувствовал, что ему требуется еще пара минут, для того чтобы привести в порядок мысли и набраться мужества для поступка, который должен навсегда изменить его судьбу.

Когда в четверг Тодд предложил ей убежать вдвоем, он говорил совершенно серьезно, так серьезно, как, наверное, еще никогда в жизни. Они лежали на спине на пятидесятиярдовой линии и смотрели в усыпанную звездами пустоту, и слова, изумившие их обоих, сами слетели у него с губ. Он помнил, как задрожали ее пальцы и от них будто электрический ток пронзил его, и именно тогда поверил, что они не только могут, но и должны быть вместе и это будет новая, настоящая, цельная жизнь.

С тех пор прошли четыре дня, четыре странных, тяжелых дня, во время которых его уверенность подвергалась неоднократным испытаниям. Все началось в пятницу утром, в восемь часов, когда Кэти растолкала его и объявила, что они уезжают на весь уикенд, только вдвоем, в тот самый отель в Беркшире, где когда-то провели свой медовый месяц.

— Я сегодня взяла выходной, — сказала она, погладив его по лбу, будто проверяя температуру. — Нам надо побыть вдвоем.

Конечно, Тодд мог отказаться, мог сразу же объяснить ей, что у него уже имеются совсем другие планы на жизнь, но в тот момент он еще не совсем проснулся и не был готов к борьбе.

— Да, конечно, — пробормотал он, приподнимаясь на локте и моргая от безжалостного утреннего света. — Да, если хочешь.

— И не надо так радоваться, — заметила Кэти. — Это вредно для сердца.

Когда около полудня они выезжали из дома, Тодд уже думал, что, возможно, эта поездка не такая уж плохая идея. Все равно так или иначе ему надо прожить несколько ближайших дней, а так хотя бы теща не будет постоянно дышать в затылок. Не говоря уже о том, что Тодду, как оказалось, стало невыносимо тяжело смотреть в глаза Эрону. Он почувствовал что-то похожее на облегчение, когда они отъехали от дома, а мальчик в трусиках и шутовском колпаке остался стоять рядом с бабушкой на крыльце, махая им вслед.

— Какая лапочка! — восхитилась Кэти, оглядываясь через плечо. — Мне даже немножко жаль, что мы не взяли его с собой.

Около часу они ехали в приятном молчании — им с Кэти всегда хорошо путешествовалось вдвоем, если, конечно, за рулем сидел Тодд, — а потом она вдруг убавила в звук в приемнике и, повернувшись, пристально посмотрела на него. Атмосфера в машине сразу же стала напряженной.

— Скажи мне только одну вещь, — начала Кэти. — Ты любишь ее?

— Не знаю. Я сам пытаюсь это понять.

Она засмеялась, что показалось Тодду не совсем уместным.

— Когда поймешь, не забудь сообщить мне, хорошо?

— Это не смешно, — пробормотал он.

— Да, конечно. Извини, забыла.

Они зарегистрировались в отеле, а потом гуляли и купались, а на закате обедали на открытой террасе, выходящей на озеро. Все это было так приятно и мирно, так похоже на счастливый выходной день, о котором они оба долго мечтали, что Тодду несколько раз пришлось напомнить себе, что он от нее уходит и что их брак доживает последние дни. За обедом он выпил всего один бокал вина и отказался попробовать кусочек ее шоколадного торта, будто не имел больше на это права. Перед тем как ложиться спать, Кэти спросила, не хочет ли он полюбоваться на ее новое белье, купленное специально для этого случая, и Тодд сказал, что, пожалуй, не стоит.

— Ты уверен? По-моему, просто глупо ехать так далеко, чтобы не заниматься любовью.

— Я немного устал, — объяснил он.

— Ну хорошо. — Кэти сделала вид, что ей это безразлично. — Как хочешь.

Он сдался, однако, утром в субботу, когда она разбудила его долгим, влажным поцелуем и, не дав до конца проснуться, взяла его за руку и направила ее себе между бедер. Пока Тодд еще не успел вспомнить, почему ему надо сопротивляться, Кэти оседлала его безвольно распластанное тело и улыбнулась ему сверху, торжествующе и немного виновато.

— Совсем недурно, правда? — прошептала она.

— Недурно, — согласился Тодд.

На самом деле это было больше чем недурно — это было великолепно: рог изобилия, извергающий удовольствия, блестящее попурри из всех известных Кэти постельных хитов, словно исполненное для того, чтобы наглядно продемонстрировать ему, от чего он так неосмотрительно собирается отказаться. Впечатление, однако, немного портило иногда проскальзывающее по лицу Кэти выражение самодовольной уверенности в своей сексуальной власти, которое вызывало у Тодда невольный протест и даже обиду за Сару с ее пылкостью и какой-то подростковой неловкостью, будто весь ее сексуальный опыт состоял из обрывков разговоров, подслушанных на школьном дворе и полузабытых постельных сцен из неприличных книг.

Когда все закончилось, в комнате на несколько минут повисло тяжелое молчание. Тодд печально смотрел в потолок и пытался осознать тот факт, что для них с Кэти все уже кончено и, скорее всего, они последний раз занимались любовью. Словно подслушав его мысли, она перевернулась на бок и изо всех сил больно ущипнула за руку.

— Дрянь!

— Что? — переспросил Тодд, незаметно потирая руку.

— Думаешь, мне никогда не хотелось завести приятный летний романчик? Думаешь, мне не хочется валяться у бассейна и держаться за руки с каким-нибудь симпатичным парнем, с которым я только вчера познакомилась? Так почему получилось, что всем этим занимаешься ты, а я целыми днями торчу в вонючем госпитале для инвалидов и слушаю истории о том, как они потеряли руки и ноги?

— Я думал, тебе нравится твоя работа.

— А какое значение имеет, нравится она мне или нет? У меня что, есть выбор? Мне все равно придется ее делать, пока у тебя не появится идеи получше.

Тодд не знал, что на это ответить. У него не было идеи получше. У него был только огромный долг перед Кэти, который он никогда не сможет ей выплатить. Тем более сейчас, когда он вот-вот объявит себя банкротом.

— Это не летний романчик, — пробормотал он скорее себе, чем жене.

Кэти расхохоталась, будто получала от всего этого удовольствие.

— Только позволь напомнить тебе одну вещь, — отсмеявшись, сказала она. — Лето уже почти кончилось, если ты сам еще не заметил.

Ларри Мун подходил к дому сорок четыре по Блуберри-Корт, чувствуя во рту неприятный кислый вкус. Ему делалось дурно при одной только мысли о том, что сейчас предстоит. Если бы Ларри вдруг придумал способ, как этого избежать и при этом продолжать жить в мире с самим собой, он стал бы счастливым человеком.

Но другого способа не существовало. Один раз ему уже пришлось пережить подобное после выстрела в Антуана Харриса, и он хорошо усвоил тот страшный урок. Наверное, даже самым близким друзьям Ларри было бы нелегко в это поверить, но в глубине души он никогда по-настоящему не жалел, что нажал в тот день на курок. Он, разумеется, совершил трагическую ошибку, но даже на краю могилы твердо сказал бы, что совершил ее честно. Он видел тогда мужчину с ружьем, а не мальчика с пластмассовой игрушкой, и поступил соответственно — так же, как поступил бы на его месте любой коп. И сколько бы раз Ларри заново ни прокручивал в голове это событие, он не находил способа избежать рокового выстрела. Для этого на его месте должен бы был оказаться совершенно другой человек.

Но вот извиниться потом он был обязан. Он мог бы наплевать на советы адвоката, прийти к родителям мальчика и рассказать Ронолде Харрис, как он скорбит о ее страшной потере и как сожалеет о том, что стал ее причиной. Возможно, она захлопнула бы дверь перед его носом, или назвала его расистом, или даже плюнула бы ему в лицо — ну и что с того? По крайней мере, он попытался бы, а это все-таки лучше, чем хранить молчание и вести себя так, будто смерть мальчика ничего для него не значит и он беспокоится только о спасении собственной шкуры.

Но тем не менее просить прощения у Ронолды Харрис — это одно, а у Ронни Макгорви — совсем другое. Ронолда была ни в чем не повинной женщиной, которой он принес безысходное горе. А Ронни — это Ронни, мерзкий извращенец, втянувший мать в свои гнусные проблемы, не имеющие к ней никакого отношения. Если бы не он, у Ларри не было бы причин стоять с мегафоном перед домом несчастной старухи.

«Это ты убил свою мать, ты, а не я!» — хотелось крикнуть ему.

Но Ларри знал, что этот путь ведет в тупик, и твердо решил, что не позволит себе перекладывать вину и заниматься самооправданием. Пусть Ронни сам разбирается со своей совестью, если она у него имеется, а Ларри готов отвечать за ту роль, которую он, несомненно, сыграл в смерти миссис Макгорви.

Он нажал на звонок и внутренне подобрался, готовясь к моменту, когда Ронни откроет дверь. Ларри не собирался жать ему руку и произносить прочувствованные речи. Он собирался только посмотреть извращенцу в глаза и сказать: «Я сожалею о твоей потере». Вот и все, и ни слова больше. А потом развернуться и поехать домой.

Ларри позвонил еще раз, но никто так и не открыл, хотя в окнах на первом этаже горел свет. Будь это любой другой дом, он отправился бы восвояси. Но решение прийти сюда стоило Ларри слишком дорого, и ему даже страшно было думать, что завтра придется пережить все эти мучения еще раз. Он дернул за ручку, и дверь приоткрылась достаточно, чтобы он смог просунуть голову внутрь.

— Ронни! Это Ларри Мун. Я пришел не для того, чтобы ссориться.

Может, он спит? Ларри помнил, какую безумную усталость сам чувствовал после смерти отца. Придя с похорон, он повалился на кровать и проспал почти двадцать часов.

— Эй, Ронни?

Ларри зашел в прихожую и осторожно заглянул в гостиную. Там работал телевизор с выключенным звуком. Кто-то оставил на журнальном столике грязную тарелку — недоеденная куриная нога с горошком.

— Ронни? — еще раз крикнул он, подойдя к лестнице.

Ларри уже собрался заглянуть в спальни на втором этаже, но передумал. Его вдруг охватило дурное предчувствие — одно из тех, к которым опытные копы привыкли относиться серьезно. Если в этом доме случилось что-то плохое, Ларри не хотел бы быть первым, обнаружившим это.

По дороге к выходу он заглянул на кухню. Вопреки ожиданиям Ларри, она оказалась чистенькой и очень похожей на кухню его матери, до того как та ее отремонтировала. Старая газовая плита. Фотографии внуков на холодильнике. Все в полном порядке, если не считать открытой литровой бутылки колы на столе и пепельницы, полной докуренных до фильтра сигарет.

И записка под пепельницей — смятый листочек бумаги с оборванным краем, видимо вырванный из блокнота. Две фразы, написанные разными людьми, как будто разговаривающими друг с другом. Первая — мольба, накарябанная голубыми чернилами чьей-то дрожащей рукой:

Вторая — слова, выведенные крупными печатными буквами, словно их писал ребенок:

Сара толкала тоскливо скрипящие качели и силой заставляла себя не смотреть на часы каждые полминуты. Ей было известно, что стрелки уже подходят к половине десятого, а насколько близко, она не желала знать.

Пожалуйста, мысленно попросила она, оглядываясь через плечо на футбольное поле на случай, если Тодд появится оттуда, а не со стороны стоянки, пожалуйста, ну приходи уже, наконец!

Сначала ей казалось, что это очень романтичная идея — встретиться в том самом месте, где все когда-то началось, где произошел тот первый спонтанный поцелуй, так изменивший обе их жизни, но сейчас романтикой здесь и не пахло.

Она никогда раньше не бывала на площадке вечером и поэтому даже не представляла себе, какой жуткой и пустынной та становится в темноте. Одной стороной участок примыкал к темному зданию школы, с другой его закрывали густые заросли деревьев, а от соседних улиц отделяли безлюдная сейчас стоянка и огромное поле для соккера. Стоянка освещалась двумя фонарями, но их блекло-серый свет почти не доставал до качелей.

— Спать хочу, — пожаловалась Люси. — Пошли домой?

— Через минуту, — пообещала Сара. — Как только придет Тодд.

Он придет, упрямо повторила она про себя, он должен прийти. Может, Кэти сегодня задержалась на работе. Может, она с матерью ушла в магазин.

А может, он просто струсил.

Сара знала, что Тодда очень беспокоит вопрос о том, как он будет обеспечивать свою новую семью, если они решатся ее создать. Когда он придет, она объяснит ему, что беспокоиться не о чем. Она уже нашла отличное решение.

— Я собираюсь стать юристом, — поведала она дочери. — Что ты об этом думаешь? — Люси ничего не ответила, но Сара все равно продолжила: — Я могу закончить юридический факультет. Я раньше думала, что это тяжело и очень скучно, но сейчас я так не думаю. Просто надо иметь хорошо организованный ум, и я думаю, он у меня есть.

Эта идея пришла к ней во время выходных, когда, сидя в постели, она перелистывала «Гражданский иск» Джонатана Харра. За две последние недели Сара перечитала кучу книг о юристах и юриспруденции — «Бумажная погоня», «Бремя доказательств», «Братство» — в надежде найти убедительные аргументы и уговорить Тодда сделать еще одну, последнюю попытку с квалификационным экзаменом хотя бы для того, чтобы все годы учебы не пропали зря, как пропал ее аспирантский стаж. А потом она вдруг подумала: «А почему не я? Почему бы мне самой не стать юристом?» И тогда Тодд сможет сидеть дома, отвозить детей в школу и забирать их оттуда, водить на уроки музыки и тренировки, стряпать и вообще заниматься хозяйством, если ему так больше нравится. А она станет работать в общественной юридической фирме, специализирующейся, например, на вопросах экологии или защите от сексуальных домогательств, и будет помогать простым людям отстаивать свои интересы в борьбе с огромными хищными корпорациями. Сара с удовольствием представила себе, как она в прекрасном синем костюме произносит, стоя перед скамьей присяжных, продуманную речь и в элегантном заключительном слове призывает своих сограждан не позволять большим деньгам попирать элементарную справедливость и великий американский принцип правосудия, равного для всех.

— Я не понимаю, почему деньги для семьи обязательно должен зарабатывать мужчина, — объяснила она Люси. — Можно ведь и по-другому. Это не… Слава богу, ну наконец-то!

Она так обрадовалась, услышав шаги, что даже не сразу удивилась тому, что они раздаются не со стороны стоянки или футбольного поля, откуда только и можно было попасть на площадку с улицы. Вместо этого шаги слышались справа, как будто до этого Тодд прятался в кустах под стеной школы.

— Что ты там… — начала она и, оглянувшись, увидела мужчину, как раз шагнувшего в просвет между перекладиной и горкой, — мужчину с висящей на перевязи рукой и очень знакомым лицом. Несколько секунд Сара чувствовала даже не страх, а огромное, сокрушительное разочарование.

— Минуточку, — попросила она, будто он специально ввел ее в заблуждение, — минуточку, вы ведь не Тодд…

Разогнавшись по рампе, мальчишки подскакивали на маленьком деревянном трамплине и взлетали в воздух. Лучшим из них, таким как Джи или подросток с хриплым голосом, удавалось при этом еще обернуться вокруг своей оси и потом успешно приземлиться. Их менее ловкие товарищи сразу же после подскока обычно теряли доску, и только самые удачливые из них приземлялись на ноги. Но все они были так молоды, что даже те, которые падали на живот или на спину, тут же со смехом вскакивали на ноги, будто падения являлись непременной частью удовольствия.

Тодд чувствовал, как от пальцев ног вверх по телу к плечам и голове поднимается холодная, липкая, лишающая воли волна паники. Он понимал, что время уходит и Сара не станет ждать его вечно, и все-таки не мог сдвинуться с места. Это был тот же необъяснимый паралич, который приковывал его к этому месту каждый вечер, когда он должен был готовиться к экзамену.

Последние два дня с Эроном дались ему тяжелее, чем весь уикенд с Кэти. В понедельник они соблюдали ставший привычным распорядок: детская площадка, ланч, бассейн, супермаркет, крушения поездов, как обычно, под пристальным присмотром Большого Медведя и Марджори. Все это время Тодду мучительно хотелось серьезно поговорить с Эроном, отвести его в сторонку и предупредить о цунами, грозящем вот-вот обрушиться на его жизнь, но он не знал, как сделать это, не подвергая опасности их с Сарой план: тонкие намеки и недомолвки вряд ли дойдут до трехлетнего ребенка. Поэтому, вместо того чтобы выразить свою тревогу словами, Тодд постоянно тискал и целовал сына, готового терпеть подобное обращение от матери, но, очевидно, находящего его неуместным и даже неприличным со стороны отца.

— Па-па! — возмутился он, в очередной раз вырываясь из объятий Тодда с ловкостью, которая через несколько лет сослужит ему хорошую службу в детской футбольной лиге. — Ну ты зачем?

Во вторник Тодд решил сменить тактику и на весь день экспромтом увез Эрона и Марджори в большой парк развлечений, располагающийся почти на границе с Нью-Хэмпширом. Он купил сыну дневной абонемент на все аттракционы и беспрекословно выполнял все его желания. Если Эрон хотел шесть раз подряд кататься на «Китайском драконе», Тодд не имел ничего против. Не возражал он и против сахарной ваты, двух порций мороженого и хот-дога, съеденных друг за другом без всякого перерыва под недоуменным и подозрительным взглядом тещи.

— Сегодня твой день, — повторял Тодд. — Сегодня ты босс.

Перед самым отъездом Тодд с Эроном несколько раз прокатились на чертовом колесе. Сделав два оборота, колесо вдруг остановилось, и они повисли на самом верху, чуть раскачиваясь в зеленой металлической клетке над верхушками деревьев. Тодд повернулся к сыну и заглянул в его чудесные, доверчивые глаза.

— Эрон, что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал одну вещь.

— Что случилось? — подозрительно спросил мальчик.

— Нет, ничего не случилось. Я говорю гипотетически.

Эрон в задумчивости нахмурился, а Тодд рассмеялся:

— Нет, ничего, не обращай внимания. Я все равно не смогу тебе это объяснить. Просто знай, что я тебя очень люблю и никогда ни за что не обижу. Понимаешь? И если что-нибудь все-таки случится, ты должен помнить, что это не твоя вина, хорошо? Ты не сделал ничего плохого. Ничего!

Эрон ненадолго задумался, а в это время оператор включил двигатель, и они медленно поехали вниз.

— Ты сердишься? — спросил он.

— Нет, — помотал головой Тодд. — Совсем нет.

— Я думал, ты сердишься.

Тодд взял его за руку, и на этот раз мальчик не стал возражать.

— Я не сержусь. Я просто тебя очень люблю.

— Ну ладно, — Эрон кивнул, словно говоря, что объяснение принято.

Пока кабинка ехала вниз, они держались за руки, не смотрели друг на друга и не произнесли ни одного слова. Но даже тогда решимость Тодда еще не ослабла. В машине он всю дорогу подпевал Раффи и ни секунды не сомневался, что этим вечером они с Сарой отправятся к морю и к новой жизни.

Уложив Эрона поспать, он заперся в спальне и написал Кэти длинное письмо, в котором объяснял, что и почему собирается сделать. Оно заканчивалось особой припиской для Эрона, которую Тодд просил прочитать мальчику утром. Он вложил письмо в конверт, сложил и засунул в задний карман.

Этим же вечером, незадолго до девяти, Тодд поднялся в спальню Эрона и несколько минут посидел на его кровати, глядя, как его сын спит, и пытаясь убедить себя, что его очень радует перспектива проснуться завтра в номере отеля, далеко отсюда, от всех надоевших ежедневных обязанностей, от неизбежных скандалов по поводу утреннего одевания, завтрака и телевизора. Особого успеха он не добился. Дело в том, что, хоть Тодд и любил пожаловаться на осточертевшее однообразие этой процедуры и на особые трудности, связанные с носками, ему нравилось одевать Эрона по утрам и грустно было думать, что завтра это станет делать кто-то другой, да еще в доме, охваченном растерянностью и унынием.

Но и тогда Тодд еще не передумал. Он со вздохом поднялся с постели Эрона и направился в собственную спальню, чтобы оставить письмо под подушкой Кэти — там, где она непременно найдет его, но только после того, как они с Сарой уедут из города. Он откинул покрывало с подушки и застыл.

Вот в этот момент мужество и оставило Тодда — еще не окончательно, но все-таки письмо осталось у него в кармане.

Оно все еще лежало там, когда он пробудился от задумчивости и наклонился, чтобы поднять доску, упавшую на тротуар у самых его ног. Наверное, она принадлежала мальчишке, который сидел посреди тротуара и со смехом потирал ушибленное колено.

— Ты в порядке? — спросил, подходя к нему, Тодд.

Мальчишка кивнул и поднялся, но покачал головой, когда Тодд попробовал вернуть ему доску.

— Оставь себе, — сказал он. — Я на сегодня откатался.

— Зачем она мне? — удивился Тодд.

— Попробуй сам, это же круто.

— Точно, — присоединился к нему подросток с хриплым голосом, и все остальные дружно закивали. — Попробуй сам, чудак.

— Вы с ума сошли, — пожал плечами Тодд, стараясь скрыть вдруг вспыхнувший азарт. — Я же не знаю, как на ней кататься.

— Все ты знаешь, — вмешался Джи. — Ты следил за нами все лето.

Мэри-Энн стояла под фонарем на краю поля для соккера и дрожащими руками пыталась разжечь сигарету. Последний раз она курила в четырнадцать лет, когда в летнем лагере с двумя подружками удрала после отбоя на озеро, чтобы на троих выкурить одну сигаретку «Мальборо» и составить детальный план соблазнения мальчиков из старшей группы. Подобные воспоминания принято считать приятными, но это таковым определенно не являлось. Две другие девочки не особенно нравились Мэри-Энн, она страшно боялась, что их застигнут за нарушением сразу двух лагерных правил, не говоря уже о том, что в том возрасте она еще совершенно не хотела никого соблазнять, и уж особенно старших мальчиков.

Сигарета, которую она сейчас раскуривала, принадлежала не ей. Мэри-Энн вытащила ее из пачки «Кэмел лайте», которая пару недель назад случайно выпала из сумки Терезы, когда та искала пластырь. Мэри-Энн быстро схватила ее со стола, пока дети не успели заметить.

— Мне казалось, ты бросила, — процедила она и сама удивилась тому, что так злится.

— Я еще иногда покуриваю, — призналась Тереза.

— Я их забираю, — объявила Мэри-Энн. — Для твоей же собственной пользы.

Не обращая внимания на робкие протесты Терезы, она бросила сигареты в свою сумку. Так они и лежали там с начала августа, словно дожидаясь момента, когда Мэри-Энн почувствует себя такой несчастной и растерянной, что, будто в знак протеста, решит закурить.

К счастью, в сумке нашлась и зажигалка, которую кто-то из безответственных родителей забыл на краю песочницы.

Раскурить сигарету удалось только с третьей попытки. Первая же затяжка обожгла легкие, и Мэри-Энн раскашлялась до слез. Решив не затягиваться, она отправилась по зеленой траве футбольного поля к детской площадке.

Несколько минут назад она выскочила из дому, крикнув Льюису, что ей надо немного прогуляться, и направилась на площадку не сознательно, а скорее повинуясь силе привычки. Но скоро Мэри-Энн сообразила, что это именно то, что ей сейчас надо, — уединенное место, где можно посидеть, не беспокоясь, что кто-нибудь обнаружит ее с сигаретой в руках. Ей просто требовалось немного времени, чтобы прийти в себя и понять, как отразится случившееся сегодня вечером на ее дальнейшей жизни.

Их с Льюисом брак переживал не самый лучший период — бесполезно отрицать это, — но, по правде говоря, он и с самого начала не был особенно счастливым. Она никогда не любила мужа — даже в тот день, когда, приподняв вуаль, поцеловала его на глазах у двухсот аплодирующих гостей. Она вышла за него замуж в минуту отчаяния, почти паники, после того как ее бросил человек, который, как она считала, был предназначен ей судьбой. Дела с карьерой тогда шли отлично — она была только что назначена вице-президентом общества «Социологических отношений», — но что с того? Когда-то Мэри-Энн дала себе клятву, что ни за что не останется одна и не превратится в одну из этих жалких старых дев, которые с ненормальной горячностью рассказывают всем о том, как они любят своих котов.

Льюис показался ей хорошим человеком, тихим, солидным, дипломированным финансовым аналитиком. Даже тогда, когда они только встретились и ему было едва за тридцать, Мэри-Энн считала, что ему не мешало бы иметь побольше волос на голове и поменьше жиру на животе, но какой у нее был выбор? Последний поезд отправляется, твердила она себе, и кто не сел — тот опоздал.

В принципе она была более или менее довольна своей жизнью вплоть до этой весны и до того момента, когда на их площадку стал приходить Герой Грез. Он напомнил Мэри-Энн ее бывшего возлюбленного Брайана, единственного мужчину, которого она когда-то любила: тот же рост, те же широкие плечи и легкая улыбка. Она жила с Брайаном два года и не сомневалась, что они вот-вот поженятся, но он бросил ее, потому что она не умела радоваться. «Научи меня, — умоляла Мэри-Энн. — Я очень хочу научиться», но он сказал, что этому невозможно научить и что ты либо умеешь радоваться, либо нет.

Каждый день она сидела с приятельницами за низеньким столиком, наблюдала, как этот до смешного красивый мужчина играет со своим красивым ребенком в дурацком колпаке, и думала, что он послан сюда специально, чтобы продемонстрировать, какой могла бы быть ее жизнь, если бы ее не украли и не подменили чем-то второсортным. И потом, когда эта ужасная Сара — подумать только, Сара! — стала его любовницей, чаша терпения переполнилась. Наверное, она вымещала свое раздражение на Льюисе. На бедном невзрачном Льюисе. Хорошем муже и отце, так прекрасно обеспечивающем свою семью. Вот уж кто действительно не умеет радоваться. В какой-то момент Мэри-Энн стало неприятно даже видеть его, не говоря уж о том, чтобы прикасаться. Она бы вообще перестала заниматься с ним любовью, если бы не непререкаемое правило «свиданий по вторникам». А сейчас он сам его нарушил. «Он, — горько думала Мэри-Энн, — он меня отверг. Это даже смешно».

Бывают в жизни такие моменты, когда ты бодрствуешь, но думаешь, что спишь, потому что видишь что-то невероятное и абсолютно бессмысленное. Примерно то же почувствовала и Мэри-Энн, когда, сердито пыхтя конфискованной сигаретой и раздумывая о своем безрадостном браке, подошла к детской площадке. Рядом с качелями творилось нечто странное — какое-то время она не могла понять, что именно, но с каждым ее шагом картина становилась яснее, — что-то настолько гадкое и непотребное, что она сначала приняла это за продукт своего воспаленного воображения, а не объективной реальности.

Это был абсолютно не тот мужчина, которого Саре хотелось обнимать сейчас. Она осторожно попробовала освободиться, но он крепко держал ее здоровой рукой и прижимался к ней всем своим нескладным телом, дергающимся от рыданий, как от икоты. Судя по запаху, ему уже давно не мешало бы помыться.

— Успокойтесь, — прошептала она, отворачиваясь, чтобы не касаться щекой его жирных волос. Сердце все еще колотилось как сумасшедшее. — Все будет хорошо.

— Нет, — возразил он, сопя и сморкаясь, как Люси, когда она пыталась утешиться после очередного скандала с рыданиями. — Ничего… не будет… хорошо.

Он опустил голову Саре на плечо, и его рот оказался в тревожной близости от ее груди. Она неловко потрепала его по плечу, стараясь не замечать, как теплая влага просачивается через тонкую ткань ее футболки.

Сделав несколько глубоких вдохов, Сара постаралась овладеть собой. Как ни противно ей было обниматься с немытым педофилом, следовало признать, что это все-таки лучше, чем любой из других вариантов развития событий, промелькнувших у нее в голове в тот момент, когда он внезапно материализовался из тени под стеной школы. Тогда Сара на мгновение окаменела скорее от удивления, чем от страха, но тут же проснувшийся материнский инстинкт заставил ее опрометью броситься к качелям. Она схватила Люси под мышки и попробовала поднять с резинового сиденья, но девочка уже спала, и ее безвольная ножка, как обычно, запуталась в отверстии. Сара в панике порывалась освободить ее, когда ей на плечо вдруг очень робко опустилась рука.

— Пожалуйста, — попросил Рональд Джеймс Макгорви дрожащим голосом, и Сара ничего не поняла, потому что считала, что это ей придется умолять его, — не убегайте от меня.

Она отпустила Люси и медленно повернулась к нему, готовясь закричать, как не кричала еще никогда в жизни, но сразу же обнаружила, что страшный человек находится в самом жалком состоянии. Он, как истукан, раскачивался на каблуках и смотрел на нее невидящим взглядом. Сломанная рука была прижата к груди, будто он готовился принести клятву верности.

— Вам требуется помощь? — спросила Сара.

— Мне просто надо поговорить с кем-нибудь, — сказал он, и его нижняя губа задрожала.

— Хорошо. Я слушаю.

— Я потерял мать! — всхлипнул он и, шагнув вперед, обнял Сару за шею. — Сегодня днем!

Сара еще раз попыталась освободиться, но он зажал край ее футболки в кулак и не желал отпускать. Плечо стало мокрым, будто он пускал на него слюни.

— Это тяжело, — кивнула она, в очередной раз оглядываясь на пустую стоянку и начиная по-настоящему злиться на Тодда. — Я понимаю, это очень тяжело.

Макгорви поднял голову и опухшими глазами посмотрел на нее через толстые стекла очков. Саре пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляд.

— Я даже не успел с ней попрощаться, — сказал он уже спокойнее, только голос немного дрогнул на последнем слове. — Она была уже мертвой, когда я приехал.

— Это не страшно. — Сара через его плечо посмотрела на Люси. Слава богу, девочка крепко спала, сидя на неподвижных качелях, и ничего не видела. — Я уверена, что она знала, как вы к ней относитесь.

— И теперь я не знаю, что мне делать. Совсем не знаю.

Сара не ответила, потому что вдруг заметила серебристый минивэн, въезжающий на стоянку. Его фары на мгновение осветили всю площадку. Одновременно она услышала звук сирены где-то вдалеке и шаги, приближающиеся со стороны футбольного поля. Охваченная надеждой, Сара быстро повернулась туда, но на этот раз вместо Тодда из темноты появилась Мэри-Энн. Она дошла до того места, где кончалась трава и начинался деревянный настил, и несколько секунд постояла там с зажженной сигаретой в руке и очень странным выражением на лице.

— Сара?! — Ее голос был даже не строгим, а скорее изумленным. — Зачем ты это делаешь?

Сара не успела ответить, потому что Макгорви вдруг отступил назад и посмотрел на стоянку. Какой-то мужчина — слишком плотный, чтобы быть Тоддом, — стремительно бежал в их сторону, как будто хотел сообщить что-то важное.

— Отлично, — пробормотал Макгорви. — Теперь он сломает мне и вторую руку.

Несколько секунд Тодду казалось, что все происходит на футбольном матче. Он лежал на спине, и Девэйн, наклонившись, обеспокоенно смотрел на него.

— Тодд? Ты меня слышишь?

Нет, наверное, это не футбол. На Девэйне его полицейская форма, а за его спиной толпятся какие-то мальчишки в расстегнутых шлемах.

«О черт! — вспомнил Тодд. — Доска».

Он попытался сесть, но Девэйн остановил его, мягко надавив на плечо.

— Не двигайся. «Скорая помощь» уже едет.

— Да ладно. Со мной все в порядке.

— Уверен? Можешь двигать руками и ногами?

Тодд подвигал.

— Все в порядке, — повторил он. — Все, кроме головы.

— Это не самая важная часть, — ухмыльнулся Девэйн.

Принять сидячее положение оказалось немного труднее, чем Тодд ожидал. Когда голова перестала кружиться, он осторожно прикоснулся к ноющей челюсти и удивился, обнаружив на пальцах кровь.

— Господи! Что со мной случилось?

— Интимный контакт с асфальтом, — объяснил Девэйн. — Эти парни говорят, что ты вырубился минут на пять.

— Ну ты и взлетел, чудак, — с нескрываемым восхищением покачал головой Джи.

— Охренительно взлетел! — подхватил подросток с хриплым голосом. — Как эти, которые прыгают с трамплина на лыжах.

Девэйн отогнал мальчишек, посоветовав им возвращаться домой к родителям.

— Катание на сегодня закончено, — строго сказал он. — Быстренько дуйте отсюда.

Подростки немного поворчали, но начали расходиться, и скоро Тодд и Девэйн остались вдвоем. Тодд постепенно вспоминал все: как он катился вниз по рампе, набирая скорость, как твердо стоял на доске и как ему казалось, будто он рожден для того, чтобы именно так передвигаться по миру. Трамплин оказался не очень высоким, но крутым, и, наверное, набранная инерция была сильнее, чем предполагал Тодд. Хоть голова и продолжала гудеть, он четко помнил, как вдруг взлетел, широко раскинув руки, и увидел далеко внизу улицу. Потом его бросило в сторону, опрокинуло, и он на мгновение повис в воздухе, глядя прямо в небо. Единственное, чего Тодд не помнил, — это того, как он ударился о землю.

— Как себя чувствуешь? — спросил Девэйн.

— Нормально. Голова немного кружится.

Ощупывая внушительную шишку на затылке, Тодд вдруг вспомнил о Саре и о том, что она, возможно, до сих пор ждет его на площадке. Он болезненно поморщился, представив, как она стоит там в темноте и не может понять, куда он пропал.

— Наверное, они заберут тебя в больницу. Врачи не рискуют, когда дело касается головы.

Тодд кивнул. Ему было стыдно, но сейчас он не чувствовал ничего, кроме огромного облегчения оттого, что находится здесь с Девэйном, а не в машине с Сарой на пути к очередной, может, самой большой ошибке в своей взрослой жизни. Он, разумеется, чувствовал себя виноватым, потому что разочаровал ее, и заставил зря ждать, и наобещал что-то, чего не в силах дать. Но только сейчас, будто удар об асфальт прочистил ему мозги, он абсолютно ясно увидел одну вещь и уже не понимал, как мог не видеть этого раньше: на самом деле он никогда и не хотел начинать с ней новую жизнь. Больше всего ему нравилось в Саре именно то, как чудесно она вписалась в старую, словно специально для того, чтобы отвлечь его от неприятностей с Кэти, от монотонной домашней работы, чтобы вдохнуть в эти скучные летние дни жизнь и сладкий привкус запретных наслаждений. Вне этого контекста — теперь Тодд знал это точно — они никогда не могли бы быть так счастливы вместе, как были счастливы этим летом.

— Послушай, Девэйн, — сказал Тодд, — как ты думаешь, из меня получится хороший полицейский?

Девэйн внимательно посмотрел на него, видимо пытаясь понять, серьезно ли он спрашивает.

— Ну конечно, — ответил он, повышая голос, чтобы перекричать вой сирены подъезжающей «скорой помощи». — Сможешь патрулировать город на своей доске.

Сара чувствовала себя полной дурой. Увидев, что к ним спешит Ларри Мун, она почему-то вообразила, что его прислал Тодд. Но Мун направился не к ней, а прямо к Макгорви и сразу же схватил его за шиворот.

— Ты, сукин сын! — прошипел он дрожащим от злости голосом. — Тебе было сказано, чтобы ты не приближался к детской площадке? Было?

Макгорви вежливо кивнул, словно отвечая на обычный вопрос:

— Да, извини.

От этой вежливости Мун, похоже, еще больше рассвирепел.

— Извини? — Он сильно ударил Макгорви в ухо. — Ты еще извиняешься, кусок дерьма?

Макгорви продолжал кивать, как будто был совершенно согласен с этой характеристикой. Мун опять замахнулся, но перед ним встала Сара.

— Пожалуйста, оставьте его в покое. Он не делал ничего плохого.

Мэри-Энн выбрала именно этот момент, для того чтобы подойти к ним. Она радостно улыбнулась и, неумело затянувшись, выпустила в воздух облако дыма.

— Они тут очень мило обнимались, пока мы им не помешали, — объяснила она Муну.

Чертова сука!

— У него сегодня умерла мать, — сказала Сара вслух. — Он очень расстроен, это понятно?

Словно подтверждая ее слова, Макгорви всхлипнул и вытер рукой щеку.

— Ты расстроен? — язвительно усмехнулся Мун. — Ну, значит, теперь тебе понятно, что чувствовали они. То же самое, только в миллион раз хуже.

— Кто они? — вмешалась Мэри-Энн.

— Родители маленькой девочки. Той, которую он убил. Я думаю, они тоже были сильно расстроены.

Макгорви опустил голову. Сара собиралась потребовать, чтобы Мун не мучил его больше и хотя бы на сегодня оставил в покое, но Макгорви заговорил раньше.

— Я не хотел ее убивать, — пробормотал он, глядя в землю. — Она меня вынудила.

— Что? — Мун поднес руку к уху, словно сомневаясь, что правильно расслышал. — Что ты сказал?

Макгорви поднял глаза и вытянул вперед руку, как и тогда у городского бассейна, в день, когда была гроза.

— Я не хотел, — повторил он обиженно. — Но она собиралась рассказать обо мне.

— Она собиралась рассказать о тебе? — недоверчиво переспросил Мун. — И ты убил маленькую девочку за то, что она собиралась рассказать?

Макгорви издал странный звук, похожий на хныканье, и, опустив руку, оглянулся на Мэри-Энн и Сару, будто ища у них сочувствия.

— Я боялся, что у меня будут неприятности. — Последнее слово он произнес едва слышно, вероятно сообразив, как нелепо оно звучит.

— Вы слышали? — взволнованно спросил Мун у Сары и Мэри-Энн. — Вы слышали, что он только что сказал? Вы обе будете свидетельницами.

— Я слышала, — подтвердила Мэри-Энн.

Сара просто кивнула. Она сомневалась, что подобное признание будет принято судом как доказательство, но предпочла промолчать. Мун похлопал Макгорви по спине, точно поздравляя его.

— Охо-хо, приятель. Вот теперь ты попал.

Макгорви покачал головой:

— Все равно. Я по-любому попал.

На детской площадке вдруг установилась тишина, такая полная и глубокая, что Сара испугалась, услышав собственное дыхание. Она смотрела на Макгорви, от потрясения открыв рот, что при любых других обстоятельствах выглядело бы крайне невежливо, и никак не могла поверить в то, что этот жалкий и совершенно безобидный с виду человек — убийца.

Убийца ребенка!

В основном для того, чтобы скрыть смятение, Сара подошла к дочери, мирно спящей на качелях. Ее головка склонилась на плечо, а губы были приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать.

«Бедная детка, — подумала Сара, убирая прядь волос, прилипшую к щеке девочки. — У тебя не осталось никого, кроме меня».

Она знала, что была плохой матерью, что приняла на себя обязательства, которые не могла выполнить. Не будь здесь посторонних, она, наверное, встала бы на колени, чтобы попросить у дочери прощения.

«Я исправлюсь, — мысленно пообещала Сара спящей девочке. — Обязательно исправлюсь».

Она наклонилась, чтобы поцеловать Люси в маленький носик, и почувствовала запах шоколада. Когда ее губы коснулись нежной детской кожи, Сара вдруг с удивительной ясностью представила будущее, которое ждет их с дочерью: интимный, парниковый мирок одинокой матери и ее единственного ребенка и то, как все у них станет общим — даже воздух, которым они дышат, как будут передаваться друг другу их настроения, как они станут мириться и ссориться, как иногда будут лучшими подругами, а иногда — злейшими врагами, как будут нуждаться в обществе и поддержке друг друга, какая тесная, сложная и даже нездоровая связь установится между ними и станет и в радости и в горе стержнем их жизни и раздольем для психоаналитика, если, конечно, они смогут зарабатывать достаточно денег, чтобы его оплачивать. Это будет нелегкая жизнь, но реальная, осязаемая, понятная. Сейчас она казалась Саре таким естественным и единственно возможным продолжением всей ее предыдущей жизни, что она уже не понимала, как умудрилась поверить в какую-то другую возможность, в Героя Грез, который придет и все преобразит.

Она еще раз погладила Люси по волосам и вернулась в кружок взрослых, до сих пор так и не сказавших ни одного слова. Да и что можно было сказать, после того как один из них признался в убийстве? Прошла еще одна бесконечная минута, а потом Макгорви повернулся к Мэри-Энн:

— Не угостите меня сигареткой?

Она с видимой неохотой достала из сумки пачку «Кэмел лайтс».

— С каких это пор ты куришь? — удивилась Сара.

— Я не курю. — Мэри-Энн сделала еще одну неумелую затяжку. — Это так, в виде исключения.

— А мне можно?

Мэри-Энн протянула пачку сначала ей, а потом, из вежливости, и Муну. Он помотал головой, но вдруг передумал:

— А, какого черта? Давайте!

Они стояли кружком, молча курили и украдкой поглядывали друг на друга. После каждой второй затяжки Сара протягивала руку назад и тихонько толкала качели, на которых спала Люси.

— Послушай, Ронни, — заговорил Мун после долго молчания.

— Что?

— Прими мои соболезнования. — Кажется, он говорил искренне. — Мне жаль, что все так случилось.

— Спасибо, — откликнулся Макгорви. — Она была хорошей женщиной. И всегда заботилась обо мне.

Мэри-Энн бросила окурок на землю и затоптала его с излишним усердием. Макгорви повернулся к Саре:

— Можно у вас кое-что спросить? Вы только не обижайтесь, но, по-моему, не очень умно торчать здесь с ребенком в темноте.

— Вот именно, — подхватил Мун. — Я тоже удивился.

— Вы хотите знать, что я здесь делала? — уточнила Сара.

Мун и Макгорви кивнули, а Мэри-Энн посмотрела на нее с каким-то странным сочувствием. Сара начала говорить, но вместо слов с губ сорвался неловкий смешок. Разве можно это объяснить? Она здесь, потому что когда-то поцеловала на этом самом месте мужчину и впервые в жизни почувствовала себя счастливой. Она здесь, потому что он предложил ей уехать с ним и она поверила — всего лишь на один чудесный момент поверила, что она — это не она, а какая-то другая, необыкновенная женщина, созданная для счастья, героиня романа с хорошим концом.