Убийство Маргарет Тэтчер

Посвящается Биллу Гамильтону, обитателю улицы Вильгельма IV, — тридцать лет спустя с благодарностью

Простите за беспокойство

В те дни в дверь звонили нечасто — а если и звонили, я предпочитала прятаться в глубине квартиры. Только совсем уж настойчивый посетитель, не отпускавший кнопку звонка, мог заставить меня просеменить по коврам к входной двери и припасть к глазку. Мы баррикадировались на совесть — засовы и щеколды, врезные замки и запоры, цепочки и забранные решетками окна высоко над землей… Этот гость оказался из упорных. В глазок я рассмотрела изможденного вида мужчину в мятом сером костюме с серебристым отливом. За тридцать, восточного типа. Он отступил от двери и теперь смотрел на крепко запертую дверь напротив; затем бросил взгляд на покрытую слоем пыли мраморную лестницу. Похлопал себя по карманам, достал скомканный носовой платок, провел куском ткани по лицу. Он выглядел настолько отчаявшимся, что я бы не удивилась, вытри он не пот, а слезы. Я открыла дверь.

Он мгновенно вскинул руки, как бы показывая, что безоружен, и платок колыхнулся, точно белый флаг.

— Мадам!

Должно быть, я смотрелась жутко бледной под лампой дневного света, что пятнала кафельные стены изломанными тенями. Но вот гость выдохнул, пошарил под мятым пиджаком, провел рукой по волосам — и извлек свою визитку.

— Мухаммад Иджаз. Импорт-экспорт. Мне, правда, очень неудобно вас беспокоить. Дело в том, что я совсем заблудился. Разрешите воспользоваться вашим телефоном?

Я посторонилась, пропуская его внутрь. И наверняка улыбнулась. Учитывая, что случилось потом, я просто обязана была улыбнуться, честное слово.

— Конечно. Если линия в порядке.

Я пошла вперед, показывая путь, и он последовал за мной, продолжая объяснять: какая-то важная сделка, которую он почти закрыл, пришлось лично отправляться к клиенту, а время — тут он поддернул рукав и взглянул на свой поддельный «Ролекс», — время на исходе; адрес записан — он снова похлопал себя по карманам, — но нужного офиса по этому адресу почему-то не нашлось. В трубку гость заговорил по-арабски, очень быстро, агрессивно, брови лезли все выше. Наконец он недоверчиво покачал головой, положил трубку, печально посмотрел на телефон, затем покосился на меня с кислой улыбкой. «А губы у него какие-то безвольные», — подумалось мне. Еще чуть-чуть — и сойдет за симпатичного: костяк бы покрепче, цвет кожи побелее и успокоиться не помешало бы.

— Я ваш должник, мадам, — сказал он. — Теперь пора бежать, если позволите.

Предложить ему — что? Посетить удобства? Привести себя в надлежащий вид? Я растерялась, совершенно не представляя, как сформулировать приглашение. Нелепая фраза «попудрить носик» назойливо стучала в виски. Но он уже направился к двери — хотя по тому, как завершился телефонный разговор, я бы сочла, что там, куда он так спешил, его вряд ли с нетерпением ждут.

— Сумасшедший город, — сказал Иджаз. — Тут постоянно перекапывают улицы и переименовывают все подряд. Еще раз простите за вторжение.

В холле он снова огляделся и посмотрел на лестницу.

— Только англичане соглашаются помочь.

Он пересек холл и с усилием открыл наружную дверь за тяжелой чугунной решеткой; на миг замер, словно прислушиваясь к глухому рыку дорожного движения с Медина-роуд. Дверь поплыла обратно, гость исчез. Я притворила дверь как полагается и вновь очутилась в сплошной гнетущей тишине. Где-то вдалеке дребезжал кондиционер, будто родственник преклонных лет, мучимый старческим кашлем. Сильно пахло инсектицидами — порой я распыляла смесь из баллончика, пока бродила по дому, и запах окутывал меня густым туманом. Я снова взяла разговорник и включила магнитофон. Урок пятый: «Я живу в Джидде. Сегодня я занят. Да поможет вам Бог!»

Когда во второй половине дня вернулся домой муж, я сказала ему:

— Приходил какой-то бедняга. Заблудился. Пакистанец. Бизнесмен. Я впустила его позвонить.

Муж промолчал. Кондиционер всхрапнул — и умолк. Муж сходил в душ, предварительно разогнав тараканов. Вышел из ванной, весь мокрый и обнаженный, вытянулся на кровати и уставился в потолок. На следующее утро я выбросила визитку в мусорное ведро.

Днем в дверь снова позвонили. Иджаз вернулся — извиниться, объясниться, поблагодарить меня за доброту. Я налила ему растворимого кофе, и он уселся и начал рассказывать о себе.

Стоял июнь 1983 года. Я шесть месяцев провела в Саудовской Аравии. Мой муж работал на геолого-разведочную компанию из Торонто и от нее был прикомандирован к местному министерству минеральных ресурсов. Большинство его коллег проживали в семейных «компаундах» разного размера, но одиноким мужчинам и бездетным парам вроде нас приходилось довольствоваться тем, что дают. Это была вторая в нашей совместной жизни квартира. До нас ее занимал какой-то холостяк-американец, вынужденный спешно съехать. На втором этаже дома из четырех квартир жил саудовский чиновник с женой и ребенком; четвертая квартира пустовала, а на первом этаже, через холл от нас, обитал бухгалтер-пакистанец, помощник министра саудовского правительства, ведавший его личными финансами. Встречая местных женщин в холле или на лестнице — одна вечно ходила закутанной с ног до головы, другая носила чадру, — холостяк-американец, как рассказывали, сразу оживлялся и начинал кричать: «Привет!» Или может быть: «Привет, крошка!»

Никаких более серьезных дерзостей он себе не позволял. Но хватило и этого. На него подали жалобу, и он исчез, а мы с мужем заняли освободившуюся квартиру. По саудовским меркам квартира была небольшой. Бежевый ковер на полу, почти белоснежные обои с тисненым едва различимым рисунком. Окна закрывались тяжелыми деревянными ставнями, которые опускались, если повернуть ручку на тыльной стороне рамы. Даже с поднятыми ставнями в квартире царил полумрак, и мне приходилось весь день пользоваться электрическим светом. Комнаты отделялись друг от друга двойными дверями темного дерева, тяжелыми, как крышка гроба. В общем, мы жили словно в похоронном бюро, в окружении образчиков этого печального ремесла — и в компании вредных насекомых, так и норовивших подпечься на лампах.

Он окончил бизнес-школу в Майами, сообщил Иджаз, и теперь занимался (это основной бизнес, как он подчеркнул) продажей бутилированной воды. Как прошло вчера со сделкой? Он уклонился от прямого ответа — очевидно, все сложно. Махнул рукой — мол, дайте время, только дайте время.

У меня пока не появилось друзей в этом городе. Социальная жизнь, какова бы она ни была, сводилась к частным визитам; никаких кинозалов, театров или лекций. Да, имелись спортивные площадки, но женщины туда не допускались. И «смешанные собрания» тоже не дозволялись.

Саудовцы не желали общаться с иностранными работниками сверх необходимого. Они смотрели на тех свысока, как на неизбежное зло, при этом белокожие, говорящие по-английски экспаты удостаивались, пожалуй, самого радушного отношения из возможных. Прочие — Иджаз, например, — считались «уроженцами стран третьего мира», и этот ярлык обрекал их на всякого рода грубости, оскорбления и бытовые осложнения. Индийцы и пакистанцы работали в магазинах и в малом бизнесе. Филиппинцы трудились на стройках. Тайцы подметали улицы. Бородатые йеменцы сидели на тротуарах перед закрытыми лавками — полы длинных рубах задраны, волосатые ноги вытянуты, шлепанцы торчат в паре дюймов от пролетающих мимо машин.

«Я женат, — сказал Иджаз, — притом на американке; надо вас познакомить с моей женой. Может быть — прибавил он, — может быть, вы как-то ей поможете — ну, вы понимаете…» Значит, мне грозит типичная для Джидды ситуация, обязаловка семейного визита. Женщины здесь не могут раскатывать по городу самостоятельно, им не выдают водительских прав, а нанять водителя позволяют себе только богачи. И потому, если планируешь визит, вынуждена сразу планировать его как семейный. Я сомневалась, что Иджаз и мой муж подружатся. Слишком уж беспокойно вел себя Иджаз, слишком нервничал. Смеялся непонятно над чем. Постоянно поправлял воротник и скрещивал ноги, демонстрируя потертые туфли-«оксфорды», то и дело постукивал по своему поддельному «Ролексу» и непрестанно извинялся. Его квартира, сообщил он, рядом с портом, там еще живут его брат и невестка, но брат буквально на днях улетел в Майами, а его мать будет рада гостье, а его жена из Америки, а у него есть дети, сын и дочь, сыну шесть, дочери восемь. Он потянулся за бумажником и показал мне фото странноватого на вид остроголового маленького мальчика.

— Мой Салим.

Уходя, Иджаз снова поблагодарил меня за доверие, за то, что я впустила его в свой дом. Это редкость, ведь он мог оказаться кем угодно. Но британцы не привыкли думать плохо о незнакомых людях, которые нуждаются в помощи. У двери он пожал мне руку. «Вот так!» — подумала я. В глубине души я уже жалела, что его впустила.

За женщинами здесь наблюдают, но исподтишка, прямо никогда не смотрят, все замечают, но демонстративно игнорируют. Моя соседка, пакистанка Ясмин, чтобы добраться от моей квартиры до своей, непременно накидывала платок на густые волосы, припадала на мгновение к дверному глазку, а потом быстро семенила через мраморную площадку, не переставая коситься на тяжелую уличную дверь — а вдруг какой-нибудь мужчина откроет ее снаружи в этот самый миг. Порою я сама, раздраженная количеством песка, проникавшего с улицы и оседавшего на мраморе, брала в руки метлу на длинной ручке и выходила на площадку. Сосед-саудовец, бывало, шествовал в гараж к машине — и аккуратно переступал через метлу, старательно отворачиваясь, чтобы не посмотреть на меня. Для него я была как бы невидимой — это знак уважения к чужой жене.

Судя по всему, Иджаз такого уважения проявлять не собирался. Наша ситуация была аномальной, чреватой всякого рода осложнениями: еще бы, я впустила в дом постороннего мужчину. Он, вероятно, счел, что только женщина, готовая рисковать собой, могла решиться на нечто подобное. Впрочем, это мои домыслы; я понятия не имела, что он там себе думает. Ну да, бизнес-школа в Майами, несколько лет в западном обществе — наверняка такому человеку, такому мужчине мое поведение не должно казаться слишком уж… предосудительным. Теперь, когда мы познакомились, он слегка успокоился, даже пробовал шутить, смеяться над собой — но и остальное никуда не делось: и подергивание ногами, и ощупывание воротничка, и постукивание пальцами. Прослушивая лингафонный курс, я сообразила, что наша встреча описывается в девятнадцатом уроке: «Я назвал водителю адрес, но когда мы приехали на место, никакого дома по этому адресу не нашлось». Своим нарочитым дружелюбием я хотела показать, что в случившемся нет ни малейшего подвоха, наша ситуация предельно проста и никакого влечения к Иджазу я не ощущаю; за последнее мне было даже немного стыдно. Отсюда и началось — из моего внутреннего убеждения, что я должна соответствовать его «национальному кодексу», должна выказывать радушие и дружелюбие, чтобы он, не ровен час, не решил, что я отношусь к нему как к представителю страны третьего мира.

Между его вторым и третьим визитами случилась пауза, и я, признаться, слегка разозлилась. Не имея в этом городе друзей и свободы, я намеревалась наслаждаться своей изоляцией, в каком-то смысле ее лелеять. Вдобавок я серьезно болела, сидела на лекарствах, которые провоцировали ослепительные головные боли, притупляли слух и вынуждали отказываться от еды, пусть я была постоянно голодна. Лекарства были дорогостоящими, их привозили из Англии — курьер, работавший на компанию моего мужа. Когда об этом стало известно, жены других сотрудников компания решили, что я принимаю препараты, способствующие зачатию; я не знала, что они так думают, и мое неведение оборачивалось непонятными намеками в разговорах — намеками, которые лично я находила несколько зловещими, что ли. Почему они без конца вспоминают, в эти неловкие моменты принудительного общения, о женщинах, переживших выкидыш, а теперь выгуливающих здоровых, крепких малышей? Одна пожилая дама призналась, что усыновила двоих. Я смотрела на них и думала: господи боже, она что, в зоопарк ходила? Моя пакистанская соседка тоже примкнула к воркованию по поводу потомства, которое якобы у меня ожидается; она кормилась слухами, а я относила ее намеки на тот счет, что она сама пребывала в тягости — первым ребенком — и искала компанию. Мы обыкновенно встречались по утрам, пили кофе и вежливо болтали, и я старалась навести ее на разговор об исламе, что было достаточно просто; будучи женщиной образованной, она обожала делиться знаниями. Запись в моем дневнике за 6 июня: «Проговорила два часа с соседкой, углубила культурную пропасть».

На следующий день мой муж принес домой авиабилеты и выездную визу для меня. Наш первый отпуск на родине, через семь недель. Запись за четверг, 9 июня: «Нашла у себя седые волосы».

Дома, в Британии, шли всеобщие выборы, и мы сидели у радио всю ночь, слушая отчеты Всемирной службы Би-би-си. Когда мы выключили свет, дочь бакалейщика[1] протанцевала сквозь мои сны под мелодию «Лиллибулеро». В пятницу был праздник, и мы проспали до призыва к молитве в полдень. Начался Рамадан. Запись за среду, 15 июня: «Читала «Дело Твайборна»[2], периодически блевала».

Шестнадцатого наши соседи через площадку облачились в белое и отправились в паломничество. Они позвонили нам в дверь, прежде чем уехать: «Вам что-нибудь привезти из Мекки?» 19 июня я отчаянно тосковала по переменам, принялась переставлять мебель в гостиной, записала в дневнике: «Лучше не становится, как ни ставь». Еще приписала, что пала жертвой «неприятных и навязчивых мыслей», но не уточнила, что это конкретно за мысли. И обозвала себя «горячей, больной и туповатой». К 4 июля я, должно быть, приободрилась, потому что гладила под «Героическую симфонию» Бетховена. Но утром 10 июля я встала первой, сварила кофе, пошла в гостиную — и обнаружила, что переставленная мебель словно пытается вернуться на прежние места. Кресло клонилось влево, будто пританцовывая в подпитии; с одной стороны оно упиралось ножками в ковер, а с другой — висело в воздухе и едва балансировало на ободе вычурной мусорной корзины. Ошарашенная, я метнулась обратно в спальню. Поскольку накануне отмечали Ид[3], муж никак не мог проснуться. Я обрушила на него свои эмоции. Он молча поднялся, надел очки и последовал за мной в гостиную. Встал в дверном проеме, огляделся — и твердо сказал мне, что вмешиваться ни во что не будет. А потом ушел в ванную. Я услышала, как он закрыл дверь на защелку, выбранил тараканов и включил душ. Неужто я начала ходить во сне? Наверное, именно так это и выглядит? Муж мой, по-твоему, я сама все устроила? Запись за 12 июля: «Снова приснилась казнь».

Беда была в том, что Иджаз точно знал — я дома; в самом деле, куда я могла деться? Один раз я заставила его стоять у двери в квартиру и без толку жать на кнопку звонка; разумеется, в следующий раз, когда я его таки впустила, он не преминул спросить, где я была; я ответила: «Ах, извините, я, верно, заглянула к соседке», — и поняла, что он вряд ли мне поверил. Он поглядел на меня столь печально, что мое сердце буквально рванулось к нему. Джидда его нервировала, раздражала, и он скучал по Америке, по поездкам в Лондон; скоро ему улетать, надо сделать перерыв; а когда у нас отпуск, возможно, мы могли бы встретиться в Британии? Я объяснила, что не живу в Лондоне, и это его изрядно удивило; похоже, он заподозрил, что я придумываю отговорки, как в том эпизоде с дверью и звонком. «Знаете, мне несложно получить выездную визу, — сообщил он многозначительно. — И мы бы встретились там. Без всего этого…» Тут он указал на массивную дверь, на громоздкую и неуклюжую мебель.

Он заставил меня смеяться в тот день, поведал о своей первой девушке, американской девушке по прозвищу Пятнышки. Я живо вообразила ее, дерзкую и загорелую, однажды поразившую его до глубины души тем, что она решительно сняла топик, явила ему обнаженные груди — и положила конец его затянувшейся девственности. Он изводился от страха, с ужасом касался ее тела… позорно опростоволосился в пикантной ситуации… Вспоминая, он постучал себя костяшками пальцев по лбу. Я была… очарована, честное слово. Часто ли мужчина делится с тобой такими подробностями? Я рассказала мужу, надеясь, что он тоже посмеется, но мои надежды не оправдались. А я перед его приходом, как обычно, пропылесосила ванную, ликвидируя тараканов, пока он не вернулся из министерства. Он же молча разделся и ушел. Я услышала плеск воды. Урок девятнадцатый: «Вы женаты? Да, моя жена со мной, она стоит вон там, в углу комнаты». Я представила себе тараканов, копошащихся в пылесборнике.

Вернулась к обеденному столу, за которым писала комический роман. Это была моя тайна, о которой я никогда не упоминала в светских беседах с женами сотрудников компании, — даже себе самой признавалась крайне редко. Я писала под лампой дневного света, пока не настала пора ехать за продуктами. В магазин полагалось приезжать между закатной и ночной молитвами; если перепутаешь время, рискуешь при первом же призыве к молитве очутиться в ловушке запертого магазина с опущенными ставнями — или снаружи, на липкой жаре, посреди пыльной автостоянки. Торговые центры патрулировали добровольцы из Комитета поддержания добродетели и ликвидации порока.

В конце июля Иджаз привез к нам на чай свою семью. Мэри-Бет, его жена, оказалась невысока ростом; вся какая-то оплывшая, покорная, веснушчатая, преждевременно увядшая блондинка, она была погружена в себя и едва поддерживала беседу. Молчаливую девочку с глазами, точно темные звезды, нарядили ради гостей в помпезное белое платье. Шестилетний остроголовый Салим успел утратить детскую припухлость, двигался он очень осторожно, будто боялся, что рука или нога вдруг отвалится. Он внимательно наблюдал за всеми, а вот Мэри-Бет избегала встречаться со мной взглядом. Что такого наговорил ей Иджаз? Что везет ее полюбоваться на женщину, которой ей бы стоило хоть в чем-то подражать? Естественно, все мучились. Я кое-как вытерпела это визит только потому, что меня вдохновлял скорый отлет; все вещи упакованы, сумки сложены, пора лететь домой. Накануне днем, между прочим, в кладовой, где я хранила свою одежду, моим глазам предстало другое пугающее зрелище. Дверцы встроенного шкафа, большие и тяжелые, как и все двери в этом доме, кто-то снял с петель, причем не целиком; они держались на одних нижних петлях, и оттого распахнутые дверцы казались подобием крыльев какого-то ветхого летательного аппарата.

Первого августа мы вылетели из международного аэропорта имени короля Абдель Азиза во время грозы; полет выдался малоприятным из-за тряски. Интересно, как там Мэри-Бет? Надеюсь, мы с нею снова увидимся. Впрочем, в глубине души я рассчитывала, что она исчезнет из моей жизни вместе с Иджазом.

В Джидду я возвратилась в самом конце ноября, удостоверившись, что мой дописанный роман попал к агенту. Помнится, прямо перед отъездом в отпуск я столкнулась с соседкой-саудовкой, молодой матерью, которая посещала литературные курсы при женском университете. Образование для женщин считалось роскошью, этаким изыском, способом мужчины побахвалиться широтой своих взглядов; Мунира еще даже не начинала выполнять домашние задания, и я приноровилась поздним утром подниматься в ее квартиру и делать эти задания для нее, пока она сидела на полу в неглиже, смотрела по телевизору египетские мыльные оперы и лузгала семена подсолнечника. Мы трое, Ясмин, Мунира и я, стали своего рода «утренними подружками»; пусть наблюдают за мной, думала я, пусть обсуждают меня, когда я ухожу. Для нас с Ясмин было гораздо проще подняться к Мунире, потому что ей, чтобы спуститься к нам, следовало закутаться с головы до ног в паранджу и абайю; мало того, ее ожидала коварная и непредсказуемая лестничная площадка, эта общественная территория, куда любой мужчина с улицы мог заглянуть и крикнуть: «Привет!» Ясмин была стройной и изящной, как принцессы на персидских миниатюрах, — моложе меня, безупречно soignee[4], безукоризненно чинная, сплошные хорошие манеры и подобающее воспитание. Девятнадцатилетнюю Муниру отличала естественная, природная красота — белая кожа, густая копна волос, которые потрескивали от статических разрядов и жили, казалось, собственной жизнью; смеялась она хрипло и громко. Они с Ясмин сидели на подушках, но мне выделяли стул — и настаивали, чтобы я сидела именно на стуле. Ради меня они заваривали «Нескафе», хотя я предпочла бы местное варево с илистым привкусом. Кофеин — грубое, но эффективное средство против мигрени; порою по ночам, изнывая от бессонницы, я бродила по квартире, отталкиваясь от стен, и только рассветная молитва отсылала меня в постель — в думах о книгах, которые я могла бы написать.

Иджаз позвонил в мою дверь 6 декабря. Он был несказанно рад увидеться со мной после моего долгого отпуска; лучась улыбкой, он сказал: «Теперь вы с Пятнышки одно лицо». Я ощутила укол тревоги; ничего подобного он раньше себе не позволял. Я постройнела, по его словам, и выглядела отдохнувшей — курс поглощения пилюль наконец-то завершился, плюс я какое-то время провела на солнце. Думаю, причина именно в этом. Но он не согласился: «Нет-нет, в вас что-то изменилось». То же самое заявила одна из «компанейских» жен. Она наверняка решила, что я после долгих страданий таки сумела зачать.

Я провела Иджаза в гостиную — он продолжал осыпать меня комплиментами — и заварила кофе.

— Может, все дело в книге, — сказала я, присаживаясь. — Понимаете, я написала книгу…

Фразу я не закончила. Это был не его мир. В Джидде никто не читал книг. В здешних магазинах можно купить все на свете — кроме алкоголя и книжного шкафа. Моя соседка Ясмин, выпускница английского факультета, уверяла, что не прочла ни единой книги со дня замужества; слишком была занята — готовила праздничные ужины каждый вечер. Ладно, попробуем снова. Мне повезло, объяснила я, во всяком случае, я на это надеюсь. Я написала роман, вот какая штука, и литературный агент принял мой текст.

— Это литературная книжка? Для детей?

— Нет, для взрослых.

— И вы написали ее за время вашего отпуска?

— Нет, я писала ее долго. — «Всегда», — хотелось добавить мне. Я писала книжку, когда в мою дверь не звонили.

— Ваш муж заплатит, чтобы книжку издали. — Это был не вопрос.

— Нет, это мне заплатят, если все сложится удачно. Издатель. Агент рассчитывает продать рукопись.

— Этот агент… Где вы с ним познакомились?

Где-где… Отыскала фамилию в «Ежегоднике писателей и художников».

— В Лондоне. В его кабинете.

— Но вы же говорили, что не живете в Лондоне! — Иджаз своей интонацией будто пришпилил меня к позорному столбу. Он настойчиво выискивал нестыковки в моей истории. — Вероятно, он никуда не годится. Он может украсть ваши деньги.

Я понимала, конечно, что в его мире профессия агента связана, скажем так, с не совсем честными, сомнительными делишками. Кстати, а как насчет надписи «Импорт-экспорт» на его визитке? Лично мне эта надпись вовсе не кажется квинтэссенцией честности. Хотелось возражать, спорить; сравнение с Пятнышки отнюдь не прибавило настроения… Иджаз без предупреждения взял и изменил характер наших отношений.

— Я так не думаю. И денег я ему не давала. Это агентство хорошо известно.

— А где они сидят? — Услышав ответ, Иджаз презрительно фыркнул, а я бросилась на защиту агентства. Хотя с чего я взяла, что офис на улице Вильгельма IV служит доказательством приверженности деловой этике? Иджаз и вправду неплохо знал Лондон.

— Станция метро «Чаринг-Кросс»? — Он высокомерно усмехнулся. — Рядом с Трафальгарской площадью? — И хмыкнул. — Вы рискнули пойти туда одна?

Надо как-то его успокоить. Я предложила гостю печенье. Безусловно, я не ожидала, что он поймет мои мотивы, однако, похоже, его расстроило появление в моей жизни другого мужчины.

— Как Мэри-Бет? — спросила я.

— У нее какая-то болезнь почек.

Я даже вздрогнула.

— Насколько все серьезно?

Он пожал плечами; точнее, не столько пожал, сколько повел, как если бы у него затекла спина.

— Она возвращается в Америку на лечение. Это нормально. Я все равно избавляюсь от нее.

Я отвела взгляд. Такого я не ждала.

— Я вам очень сочувствую.

— Понимаете, я сам толком не знаю, что с ней, — раздраженно сказал он. — Она всегда страдала и хандрила.

— Ну, тут не самое райское место, где нравится жить женщинам.

Да полно, где ему оценить. Он продолжал брюзжать:

— Она хотела большую машину. Я купил ей большую машину. Что еще ей от меня нужно?

Запись в дневнике от 6 декабря: «Иджаз засиделся». На следующий день он вернулся. После того как он говорил о своей жене — и после того, как сравнил меня со своей ненаглядной Пятнышки из славных деньков в Майами, — я засомневалась, стоит ли мне привечать его и дальше. Но он изобрел для себя некую схему и ни в коем случае не собирался от нее отказываться. Мы с моим мужем должны прийти к нему на обед, познакомиться с его, Иджаза, семьей и кое с кем из деловых партнеров. Он говорил об этом проекте еще до моего отпуска, и я знала, что он придает намеченному обеду огромное значение. Наверное, следует сделать для него что-то хорошее, если это в моих силах; по-видимому, он предстанет перед своими клиентами этаким гражданином мира, если сумеет устроить международное собрание, если — будем откровенны — продемонстрирует им своих белых друзей. И вот время пришло. Его невестка уже готовит угощение, сказал он. Надо бы повидаться с нею; восхищаюсь этими женщинами из азиатской диаспоры, их многоязычными предприятиями, стойкостью, с которой они выносят удары судьбы; интересно, чего в ней больше — Запада или Востока?

— Мы занимаемся транспортом, — прибавил Иджаз. — Я приду в четверг, когда ваш муж будет дома. В четыре часа. Объясню, как доехать.

Я кивнула. Нет смысла рисовать карту. С местных станется снова перекроить улицы.

Встреча 8 декабря не увенчалась успехом. Иджаз опоздал, но, казалось, нисколько этим фактом не смутился. Мой муж обошелся приветствием настолько коротким, насколько позволяли правила вежливости, а затем уселся в свое кресло — в то самое, которое недавно будто бы пыталось танцевать. Он молчал, но бдил за происходящим, явно намереваясь положить предел любой непозволительной выходке, будь то от мебели, от гостя или от кого-либо еще. Иджаз расположился на краешке дивана, с пахлавой на коленях, и жонглировал то вилкой, то чашкой с кофе. Сразу после званого обеда, по его словам, чуть ли не на следующий день, ему предстоит лететь в Америку по делам.

— Я лечу через Лондон. Просто хочу отдохнуть. Немного расслабиться, на три-четыре дня.

Мой муж, явно переборов себя, сухо справился, есть ли у него друзья в Лондоне.

— Очень старый друг, — ответил Иджаз, ладонью сметая крошки с брюк на ковер. — Живет на Трафальгарской площади. Хороший район. Вы согласны?

Мое сердце упало; именно физическое ощущение падения — словно с моих плеч рухнули долгие месяцы, на протяжении которых меня лишали естественного света. Когда Иджаз ушел — он долго торчал на пороге, все повторяя указания насчет своего адреса, — я совершенно растерялась и, не находя слов, пошла в ванную, разогнала тараканов и съежилась под струйкой теплой воды. Потом завернулась в полотенце и легла на кровать в полной темноте. Я слышала, как муж — надеюсь, это был он, а не танцующее кресло, — передвигается по гостиной. Порою в те дни, закрывая глаза, я ощущала, что вижу содержимое своего черепа. Вижу полушария мозга — витые, крученые, цвета оконной замазки.

Семейные апартаменты у порта полнились ароматами готовящейся еды и были заставлены мебелью. На всех стенах красовались фотографии, ковры лежали поверх ковров. Вечер выдался жарким, кондиционеры трудились изо всех сил, выплевывая воду, выкашливая споры плесени. Столовые скатерти отсырели и изобиловали бахромой от ветхости; я перебирала эти нити, ощущавшиеся пальцами как нейлоновый мех — или как уши плюшевого медведя; эти движения меня успокаивали, а в целом я сидела как на иголках. Во главе стола восседала огромная престарелая женщина с лошадиной челюстью; точь-в-точь Уродливая герцогиня Квентина Массейса[5], за исключением блескучего сари. Невестка оказалась бойкой и решительной женщиной, каждая фраза которой сочилась сарказмом. Я ее понимала; по лицу невестки было очевидно, что Иджаз рассказывал обо мне и в некотором роде меня подставил; если он разрекламировал меня как свою следующую жену, в глазах невестки я мало чем превосходила, так сказать, оригинал. Ее презрение стало откровенным, когда она заметила, что я почти не притрагиваюсь к еде; но я продолжала улыбаться и кивать, соглашаться и поддерживать общий разговор, покусывая листик петрушки и потягивая «Фанту». Есть, конечно, хотелось, но с этой ретивой невестки станется предложить мне камни на красивой тарелке. Неужели Иджаз, как и прочие саудовцы, уверен, что западные браки ничего не значат? Что мы заключаем брачные союзы импульсивно — и столь же легко разрываем? Или допускает, что мой муж столь же стремится избавиться от меня, как он сам — отделаться от Мэри-Бет? С его точки зрения вечер складывался не слишком удачно. Он сообщил, что ожидал двух директоров супермаркетов, важных людей, обладающих финансами; ночная молитва уже отзвучала, и дорожное движение возобновилось, на Палестина-роуд и вдоль Корниш светофоры искрились зеленым, от Там-стрит до эстакады «Пепси» город наводняли автомобили, но директора запропали. Пот стекал у него по лицу. Пальцы тыкались в кнопки телефона. «То есть он задерживается? А вообще выехал? Скоро будет?» — Иджаз постучал по трубке, посмотрел на телефон, будто воображая, что тот чирикнет в ответ, как домашняя пичуга. «Время здесь никого не волнует», — горько пошутил он, теребя воротник. Невестка передернула плечами и скривила губы. Она не знала покоя, сновала по столовой в своем персиковом шифоне, всякий раз возвращаясь из кухни с новым подносом; должно быть, на кухне суетилась и тайком плевала в тарелки утомленная прислуга. Молчаливая старейшина во главе стола по большей части отвергала еду, пододвигала тарелки к себе и тщательно ощупывала, выискивая пальцами некие только ей видимые признаки; время от времени, стоило отвернуться, очередная тарелка оказывалась пустой. Порой звонил телефон. «Так, они почти рядом», — извещал Иджаз. Спустя десять минут он вновь озабоченно морщил лоб: «Может, они заблудились?»

«Конечно, заблудились», — мурлыкала невестка. Она открыто потешалась, явно наслаждалась собой. Девятнадцатый урок, перевести предложения: «Пока он держит карту вверх ногами, он никогда не найдет дом. Они отправились в путешествие сегодня утром, но до сих пор никуда не прибыли». Безнадежное дело, эти попытки куда-либо добраться, и учебник тому доказательство. Разумеется, я учила арабский не всерьез, для полноценного изучения языка я слишком нетерпелива; я листала уроки, цепляла взглядом фразы, которые могли пригодиться, если произнести их вслух. Мы пробыли долго, до глубокого вечера, ожидая людей, которые вовсе не намеревались появляться; в конце концов уязвленный и мрачный Иджаз проводил нас до двери. Я услышала, как муж жадно вдохнул влажный уличный воздух.

— Больше нам этого делать не придется, — утешила я его. А в машине прибавила: — Пожалей его, пожалуйста.

Мне не ответили.

13 декабря. Из дневниковых записей следует, что я угнетена «темнотой, глажкой и запахом канализации». Я больше не могу ставить кассету с «Героической симфонией», потому что лента перекрутилась и застряла в магнитофоне. В свободные минуты я кратко пересказываю на бумаге сорок глав «Оливера Твиста» для соседки сверху. Три дня спустя я «ужасно нестабильна и беспокойна», читаю «Письма» Литтлтона и Харт-Дэвиса[6]*. Позже на той неделе я готовила вместе с Ясмин. И записала в дневник: «День, доводящий до белого каления». Однако Иджаз все-таки улетел, и я поняла, что испытала громадное облегчение, когда осознала, что не нужно опасаться очередного звонка в дверь. 16 декабря я читала «Ученика философа»[7] и навещала собственную ученицу наверху. Мунира взяла составленное мною резюме сорока глав Диккенса, быстро пролистала, зевнула и включила телевизор. «Что такое работный дом?» Я попыталась объяснить суть английского законодательства, но ее глаза быстро остекленели; она никогда не слышала о бедности. Она криком позвала служанку — это был оглушительный вопль, — и служанка, забитая индонезийка, принесла дочку Муниры, с которой мне полагалось нянчиться. Тяжелая, медлительная, девочка только начинала ходить, точнее топать, самостоятельно, размахивая ручками в попытках ухватиться за мебель. Она то и дело падала на попу, громко вздыхала, подтягивалась, держась за диван; подушка выскользнула, она упала на спину, ударилась головкой, увенчанной волнистыми кудряшками, и зарыдала. Мунира посмеивалась над ней: «Белый негр, правда, похожа? Плоский нос у нее не по моей линии, — объясняла она. — И толстые губы — тоже. Это все от моего мужа, но его родня, конечно, обвиняет меня».

2 января 1984 года. Мы пришли в темный ресторанчик рядом с улицей Халида бин Валида; нас усадили за решетчатую ширму в «семейной зоне». В главном зале ужинали мужчины. Привычка питаться вне дома была не столько удовольствием, сколько обязанностью; еда поглощалась стремительно, ведь без вина и сопровождающих его употребление ритуалов ничто не замедляло процесс, а официанты, не имевшие ни малейшего представления о том, что мужчина и женщина могут есть вместе не сугубо ради утоления голода, гордые собой, выхватывали тарелки, едва те пустели, и ставили новые, словно стремясь выпроводить клиентов обратно на застланные пылью улицы. Пыльные оранжевые блики, напоминающие постановку света в дурном научно-фантастическом кино; постоянный гул и рокот проезжающих мимо машин… Я стала бояться аварий, которые тут случались нередко, и каждый раз, когда приходилось выезжать в темноте, вглядывалась в черные провалы под мостами и эстакадами; они мнились мне этакими амфитеатрами, где жертвы ДТП разыгрывали в призрачных спектаклях последние минуты своих жизней. Иногда, выходя за пределы квартиры, я вдруг понимала, что меня бьет дрожь. Поначалу я списывала ее на лекарства, которые вновь стала принимать — и увеличила дозу. Но общение с другими «компанейскими» женами заставило меня усомниться в точности диагноза. Дамы рассуждали о детских бассейнах и делились подробностями времяпрепровождения в Гонконге. Они затевали кратковременные выезды по местным лавкам за драгоценностями, и браслеты на их тонких загорелых руках звенели и дребезжали, точно кубики льда в стакане. В День святого Валентина мы отправились на сырную вечеринку; вино по-прежнему оставалось лишь воображать. Я бурлила восторгом: письмо с улицы Вильгельма IV извещало меня, что мой роман продан издателю. Тыча в ломтик эдама коктейльной трубочкой, босс моего мужа навис надо мной: «Ваш муженек говорит, вы написали книгу, которую скоро издадут. Должно быть, много заплатил, а?»

Иджаз, как я предполагала, все еще находился в Америке. Ему ведь предстояло разобраться со своим браком, да и бизнес требовал внимания. Он не появлялся в моем дневнике до 17 марта, Дня святого Патрика, когда я записала: «Телефонный звонок, крайне нежелательный». Из вежливости я спросила, как бизнес; ответ был типично уклончивым. Зато он не преминул сообщить:

— Я избавился от Мэри-Бет. Она ушла.

— А как же дети?

— Салим живет у меня. Дочка — какая разница? Пусть мать оставляет ее себе, если хочет.

— Иджаз, извините, мне пора. Кто-то звонит в дверь. — Ложь во спасение.

— Кто это?

Он думает, я могу видеть сквозь стены? На секунду я так разозлилась, что забыла — я сама изобрела фантомного гостя.

— Быть может, соседка, — наконец сказала я.

— До скорой встречи, — попрощался Иджаз.

Той ночью я решила, что с меня хватит. Я чувствовала, что не вынесу даже очередной чашки кофе вместе с ним. Но способов реализовать решение на практике не было, и за это я себя извинила, мол, виновато здешнее общество, из-за него я такая беспомощная. Самое главное — избежать разговора с Иджазом один на один. У меня попросту недостанет душевных сил его отшить. Одна только мысль о нем заставляла корчиться от стыда — за собственную бестолковость, за те мелкие неправды, которыми он приукрашивал свою жизнь, за саму ситуацию, в которой мы оказались. Я вспоминала его невестку, персиковый шифон и скривившиеся губы.

На следующий день, когда муж пришел домой, я усадила его в кресло и вызвала на откровенность. Я попросила его написать Иджазу, чтобы тот больше не заходил, иначе соседи, боюсь, начнут обращать внимание и строить ложные умозаключения, чреватые неприятностями для всех нас. Муж выслушал меня молча. «Не пиши много, — молила я, — он поймет». Мне следовало все уладить самой, но я не справилась, это не в моих силах — во всяком случае, мне так кажется. Голос мой то взмывал, то опадал, то срывался; я делала то, чего с таким усердием тщилась избежать, прикрывалась нравами общества, перекладывая на другого проблему, которую сама и породила, обычным женским способом — выказывая слабость и злость.

Муж отлично все понял. Но вслух не сказал. Он встал, отправился в душ, потом лег на кровать… Плотные деревянные ставни не пропускали внутрь даже лучика дневного света. Я тихо лежала рядом. Призыв к вечерней молитве пробудил меня от дремы. Муж поднялся — и взялся писать письмо. Помню щелчок замка, когда лист бумаги лег в портфель.

Я никогда не спрашивала, что он написал; как бы там ни было, это сработало. Внешних признаков никаких — ни торопливо накорябанной записки под дверью, ни телефонного звонка с извинениями. Просто тишина. Записи в дневнике продолжались, однако Иджаз из них испарился. Я читала «Освобожденного Цукермана», «Настоящее & прошлое» и «Выходные на винной фабрике»[8]. Почтовый ящик компании пропал без следа заодно со всей входящей корреспонденцией. Вообще-то считается, что почтовый ящик всегда на месте и не может исчезать по своей воле, но прошло много дней, прежде чем его нашли в отдаленном почтовом отделении; полагаю, если уж мебель способна передвигаться, то почтовый ящик — и подавно. Приближался очередной долгожданный отпуск. 10 мая мы побывали на прощальной вечеринке сотрудника, чей контракт завершился. Дневник говорит: «Упала на танцах, растянула лодыжку». 11 мая: «Нога вздернута к потолку, смотрю "Техасскую резню бензопилой"».

Мое пребывание в Джидде затянулось надолго. Я оставалась в Саудовской Аравии до весны 1986 года. К тому времени мы еще дважды переселялись, сначала в пределах города, а затем вне его границ, в микрорайоне поодаль от автострады. Я никогда больше не слышала о своем назойливом кавалере. Женщина, запертая в темной квартире-ловушке на углу улицы Аль-Сурор, кажется почти незнакомой, и я спрашиваю себя, что она натворила, как ей следовало поступить и что можно было сделать. Наверное, стоило раз и навсегда отказаться от тех лекарств; сегодня эти препараты считаются последней мерой, все знают, что они порождают панику, лишают слуха и портят самочувствие. А что касается Иджаза… Нельзя было открывать ему дверь. Благоразумие — главный элемент доблести; я всегда это повторяла. Пусть минуло столько времени, трудно понять, что же конкретно тогда произошло. Я постаралась изложить все последовательно, но обнаружила, что меняю имена, чтобы защитить виновников. Быть может, Джидда навсегда лишила меня некоей точки опоры, заставила, как говорят, отклониться от вертикали, обрекла смотреть на жизнь, что называется, под углом. Я никогда не смогу удостовериться полностью, что двери останутся запертыми и будут висеть на петлях, и не знаю, выключая свет в доме ночью, все ли спокойно — или мебель сразу начинает резвиться в темноте.

Запятая

Вижу Мэри Джоплин, она сидит в кустах на корточках, коленки расставлены, легкое хлопковое платьице натянулось на бедрах. Лето выдалось жаркое, солнце припекало, но Мэри подхватила насморк и то и дело вытирала задумчиво кончик своего вздернутого носа тыльной стороной ладони — и разглядывала мокрый и блестящий, будто улитка проползла, след на коже. Мы обе прятались в высокой траве, еще недавно мягкой; когда же лето перевалило за середину, трава перестала щекотаться и сделалась колючей, от нее на наших голых ногах оставались белые полосы-царапины, что складывались в подобие какого-то первобытного узора. Время от времени мы дружно привставали, словно нас поднимали, дергая за невидимые нити. Раздвигая заросли жесткой травы, мы подбирались еще на шажок-другой ближе к месту, куда стремились попасть — и куда нам запрещали ходить. Затем как по некоему заранее согласованному сигналу мы снова приседали, чтобы остаться незамеченными, если Богу вздумается оглядеть поля.

Скрываясь в траве, мы разговаривали: я — немногословная, настороженная, восьмилетняя, в шортах в черно-белую клетку, уже слишком тесных, хотя в прошлом году они сидели на мне отлично; Мэри — ручки тоненькие, коленные чашечки как два костяных блюдца, ноги все исцарапаны, постоянно шмыгает носом, кашляет и фыркает. Чья-то неведомая рука, возможно, ее собственная, вплела в ее «крысиный хвостик» белую ленточку; к обеду та уже успела сбиться на сторону, так что голова Мэри выглядела точь-в-точь как плохо перевязанная посылка.

Мэри Джоплин забрасывала меня вопросами:

— Вы богатые?

Я растерялась.

— Да нет, вряд ли. Мы посерединке. А вы богатые?

Она задумалась. Потом улыбнулась с таким видом, будто мы с нею теперь заодно в чем-то.

— Мы тоже посерединке.

Бедность — это синие глаза, жалобный взгляд из-под ресниц и миска для подаяний. Ребенок-попрошайка. Вся одежда в разноцветных заплатах. В сказочной книжке с картинками рассказывается, что ты живешь в лесу, с потолка капает, крыша у дома соломенная. Ты носишь корзинку, покрытую лоскутным платком, и с нею в руках отправляешься навестить свою бабушку. А стены твоего дома пряничные.

Лично я приходила к своей бабушке с пустыми руками, меня отправляли к ней просто для того, чтобы «составить компанию». Я не понимала, что это значит. Иногда я целый день смотрела в стену, пока бабушка не отпускала меня домой. Иногда она разрешала мне лущить горох. А иногда заставляла держать пряжу, которую сматывала в клубок. Она прикрикивала на меня, когда я отвлекалась и невольно опускала руки. Если я говорила, что устала, она отвечала, что мне еще рано уставать. Мол, ты и знать не знаешь, каково уставать на самом деле. И долго бормотала себе под нос: устала она, видите ли, я тебе покажу, как устают, я тебе так покажу, вот отшлепаю, тогда узнаешь.

Когда мои руки опускались и внимание рассеивалось, это случалось из-за того, что я все думала о Мэри Джоплин. Имени ее я вслух не произносила, и от этого вынужденного молчания она в моих фантазиях словно становилась худее прежнего, делалась какой-то плоской, истощенной, будто ее долго морили голодом, тенью себя настоящей, и начинало казаться, что она вовсе не существует, когда меня нет рядом. Но на следующий день, стоило взойти солнцу, Мэри, когда я выходила на порог, как ни в чем не бывало поджидала меня, прислонившись к стенке дома напротив, хихикала, почесывалась под платьем и показывала мне язык, длиннющий, способный дотянуться до земли.

Если бы моя мама выглянула из окна, она бы тоже ее увидела; а может, и нет.

В те дни, сонные и гулкие от жужжания насекомых, мы гуляли, преследуя тайную цель, подбираясь все ближе к дому Хэтауэев. Тогда я так его не называла; до того лета я вообще не подозревала о его существовании; он словно материализовался из ниоткуда посреди моего детства, когда мы, так сказать, раздвигали границы, когда стали уходить все дальше от центра деревни. Мэри нашла этот дом раньше меня. Он стоял наособицу, никто другой ничего рядом не построил, и мы обе знали наверняка, что это дом богачей: сложенный из камня, с высокой круглой башней, он располагался в саду, окруженном стеной; эта стена не могла нас остановить, мы взбирались на нее, мягко спрыгивали, прятались в кустах с другой стороны. Оттуда мы видели, что розы на клумбах уже спеклись под жарким солнцем, цветы превратились в бесформенные бурые комки на длинных стеблях. Лужайки тоже выгорели. Оконные стекла сверкали на солнце, а с тыльной стороны дома, откуда мы глядели, находилась то ли веранда, то ли балкон, то ли терраса; сама я не знала, как назвать это сооружение, а спрашивать Мэри было бесполезно.

Пока мы бродили по окрестностям, она весело щебетала:

— Мой папа говорит, дуреха ты, Мэри, совсем бестолковая. Говорит, что, когда тебя поймают, детка, всю дурь из башки выбьют. Говорит, Мэри, тебе точно не поздоровится, так и знай.

В самый первый день, прячась у дома Хэтауэев в зарослях кустарника, мы ждали, когда покажутся богачи — выглянут из сверкающих высоких окон, служивших одновременно и дверьми; ждали, что они будут делать. И Мэри Джоплин прошептала мне:

— А твоя мама знать не знает, где ты болтаешься.

— Ну, твоя тоже.

Потом Мэри соорудила себе лежанку, что-то вроде гнезда, и удобно устроилась под кустом.

— Скучно, — пожаловалась я. — Надо было прихватить с собой книжку из библиотеки.

Мэри пошуршала в траве, пропела что-то неразборчивое.

— Мой папа говорит: Мэри, берись за ум, не то отошлю тебя в исправительную школу.

— А что это?

— Это такое место, где тебя порют каждый день.

— За что?

— Ни за что. Просто порют, и все.

Я пожала плечами. Звучало слишком похожим на правду.

— А по выходным порка тоже бывает? Или только в учебные дни?

Меня клонило в сон. И было все равно, ответит Мэри или нет.

— Все по очереди. Когда подходит твой черед… — Короткой палочкой Мэри копалась в земле, старательно углубляя ямку. — Когда подходит твой черед, Китти, они берут дубинку и выколачивают из тебя все глупости, какие только можно придумать. Лупят по голове до тех пор, пока мозги не вылезут наружу.

На этом разговор иссяк, мне было неинтересно его продолжать. Между тем ноги от долгого сидения на корточках заболели, стали затекать. Я сердито пошевелилась, кивнула в сторону дома.

— Сколько еще мы тут просидим?

Мэри что-то пропела. Снова ковырнула землю палкой.

— Сдвинь коленки, Мэри, — сказала я. — Так сидеть неприлично.

— Брось, — отозвалась она. — Я часто тут бываю, когда приличные девочки вроде тебя спят в своих постельках. Я видела, что у них есть.

Вся моя сонливость мгновенно пропала.

— И что же?

— Кое-что, чего нельзя называть, — сказала Мэри Джоплин.

— Ага. Но что это?

— Кое-что, завернутое в одеяло.

— Животное?

Мэри фыркнула.

— Сама ты животное! Разве животных заворачивают в одеяло?

— Да, маленьких собачек заворачивают. Когда они мерзнут.

Я знала, что права, и была готова отстаивать свою правоту; чувствовала, что мое лицо раскраснелось.

— Нет, не собака, нет-нет-нет. — Мэри понизила голос, намекая, что знает больше моего. — У него есть руки.

— Значит, это человек?

— Нет, на человека не похож.

Я начала злиться.

— А на кого тогда похож?

Мэри задумалась.

— На запятую, — наконец ответила она. — Ну, на тот значок, который часто ставится в книжках.

После этого ее уже было не отвлечь.

— Просто подожди, — твердила она, — и сама все увидишь. Если вправду хочешь увидеть, то подождешь; а если нет, то катись отсюда. Пропустишь — так тебе и надо, а я и без тебя все увижу.

Я помолчала, а потом сказала:

— Я не могу торчать тут до утра, дожидаясь твоей запятой. И так уже на чай опоздала.

— Да и ладно. Тебя все равно никто не ищет, — отмахнулась Мэри.

Она была права. Я прокралась домой совсем поздно, и никто мне ничего не сказал. Это лето, самый конец июля, разморило взрослых, заставило забыть о родительском долге. Когда мама заметила меня, ее глаза вдруг словно потускнели, будто бы узнавание потребовало от нее дополнительных усилий. Ты вся в пятнах сока черной смородины, кожа липкая и в разводах. Ноги грязные, лицо чумазое, потому что ты живешь в кустах и высокой траве, и каждый день солнце, будто с детского рисунка, пылает в небе, ослепительно-белом от зноя. Белье на веревках перед домом висит точно белые флаги капитуляции. Вечерами долго светло, потом выпадает роса и наступают блеклые сумерки. Родители все-таки зовут тебя домой, и ты сидишь под электрическим светом и сдираешь шелушинки обгоревшей кожи, целыми оборками и полосками. В руках и ногах какое-то странное ощущение, томление, что ли, но кожу сдираешь равнодушно, будто луковицу чистишь. Тебя отправляют в постель, потому что ты клюешь носом, однако прикосновение горячего постельного белья к коже прогоняет сон. Лежишь, таращишься в полумрак, царапаешь ногтями следы укусов насекомых. В высокой траве полно кусачих жуков, они только и ждут, когда ты присядешь, выбирая момент, чтобы перелезть через стену; а другие так и норовят ужалить, когда таишься дозором в кустах. Сердце колотится от восторга всю короткую ночь напролет. Только на рассвете становится прохладнее, воздух свеж, как проточная вода.

И в этом ясном утреннем свете бредешь на кухню и говоришь как бы вскользь:

— Знаете, в деревне есть дом, там, за кладбищем, где живут богатые люди. У них теплицы.

На кухне как раз возилась моя тетя. Она высыпала кукурузные хлопья в тарелку, и, когда подняла голову, часть хлопьев просыпалась мимо. Тетя покосилась на мою маму, и они словно поговорили о чем-то без слов — движением ресниц, легким изгибом губ.

— Она про дом Хэтауэев, — сказала мама. — Не стоит о нем болтать. — Она будто меня уговаривала. — У этого дома и так дурная слава, а если еще маленькие девочки болтать примутся…

— А почему?.. — начала было я, но тут мама вспыхнула, будто горелка на газовой плите.

— Так вот ты где пропадаешь? Только не говори, что ты полезла туда вместе с Мэри Джоплин. Если я увижу, что ты играешь с Мэри Джоплин, я с тебя шкуру заживо спущу! Поняла? Я совершенно серьезно!

— Я с Мэри не вожусь. — Лгать так просто. — Мэри болеет.

— Чем?

— У нее лишай. — Я ляпнула первое, что взбрело в голову.

Моя тетя насмешливо фыркнула.

— Еще чесотка. Гниды. Вши. Блохи. — Почему-то было приятно перечислять все эти гадости.

— Лично меня это не удивляет, — сказала тетя. — Я бы, пожалуй, удивилась, сумей Шейла Джоплин хоть денек удержать свое беспризорное чадо дома. Говорю вам, они живут как животные. У них даже постельного белья нет, представляете?

— Ну, животные покидают дом хотя бы изредка, — возразила мама. — А Джоплины вообще никуда не выходят. Только все множатся и множатся, живут все вместе и цапаются, как свиньи.

— А свиньи что, дерутся? — спросила я. Но меня проигнорировали. Мама с тетей стали вспоминать знаменитый случай, произошедший еще до моего рождения. Некая женщина пожалела бедолаг и принесла миссис Джоплин кастрюлю рагу, а миссис Джоплин не то что не поблагодарила, а взяла и плюнула в эту кастрюлю.

Тетя, раскрасневшись, изображала ту женщину с рагу, оскорбленную в лучших чувствах; рассказывала с таким жаром, будто в первый раз. Мама тоже не отставала, торжественно и нараспев подвела итог этой истории:

— Вот так она уязвила эту добрую женщину, приготовившую еду, и сделала пищу непригодной для всех, кто захотел бы ее съесть.

Аминь. На этих словах я выскользнула из кухни. Мэри появилась будто по щелчку рубильника — стояла на тротуаре, глазела на небо и поджидала меня.

— Ты уже позавтракала? — спросила она.

— Нет. — Мэри об этом спрашивать смысла вовсе не имело. — Зато у меня есть деньги на ириски.

Если бы не пересказы этой истории про Шейлу Джоплин и кастрюлю с рагу, я бы, когда повзрослела, решила, наверно, что просто-напросто придумала Мэри. Но в деревне до сих пор об этом говорят и потешаются над случившимся, первоначальное отвращение давно забылось. И хорошо, что так, что время в самом деле лечит. Окропляет нас милосердием будто волшебной пылью.

Прежде чем убежать тем утром, я на миг вернулась в дом, встала в дверном проеме кухни.

— Мэри покусали мухи. И личинки в нее отложили.

Моя тетя взвыла от смеха.

Наступил август, и мне запомнились каминные решетки без намека на угольки, плавящийся асфальт на дороге, вяло подрагивающие в витрине магазина на углу клейкие ленты, тускло-желтые и облепленные прилипшими мухами. Каждый день вдалеке громыхал гром, и мама приговаривала: «Завтра точно ударит», как если бы лето было не летом, а треснувшей чашкой, под которой мы прятались. Но гроза так и не пришла. Квелые от жары голуби ковыляли по улице. Мама с тетей хором утверждали: «Чай полезен от жары»; по-моему, это вранье, но они пили чай с утра до вечера в безнадежных попытках охладиться («Мое единственное удовольствие», — повторяла мама). Раскидывались в шезлонгах, вытягивали белые ноги. Держали сигареты по-мужски, в кулаках, и табачный дым просачивался между пальцами. Никто не обращал внимания, во сколько я прихожу и ухожу. Есть не хотелось, хватало замороженного леденца из магазина; мотор холодильника жалобно поскуливал.

Не помню, куда мы шастали с Мэри Джоплин, но к пяти часам мы неизменно, где бы нас до того ни носило, оказывались рядом с домом Хэтауэев. Зато помню блаженство, с каким припадала лбом к холодному камню стены, прежде чем перелезть через нее. Помню мелкий песок в сандалиях, помню, что высыпала его, но он набивался снова, вгрызался в кожу пяток. Помню кожистые на ощупь листья кустарника, в котором мы скрывались, нежное прикосновение — будто пальцы в перчатке — к моему лицу. Мэри непрестанно гудела мне в ухо: как говорит мой папа, как сказала моя мама… Все будет в сумерках, обещала она, всегда бывает в сумерках, раньше запятая, которая точно человек, ни за что не покажется. Всякий раз, когда я тем летом пыталась читать, книжные страницы расплывались перед глазами. Мои мысли бродили где-то в полях, в фантазиях возникал образ Мэри — кривая ухмылка, грязное лицо, блузка задралась до самой груди, обнажая выпирающие ребра. Она виделась мне скопищем теней, то нескромно оголялась, то вдруг поспешно опускала рукава и шарахалась от касаний, то дулась, если ты случайно задевала ее локтем, и обиженно моргала. Все ее разговоры крутились вокруг печальной судьбы и наказаний — порки, побоев, взбучки. Я же могла думать только об одном — о том, что она собиралась мне показать. И заранее приготовила себе оправдание, на случай если меня застигнут шныряющей по полям. Я скажу, что занималась на прогулке пунктуацией. Да, занималась пунктуацией, искала запятую. Гуляла одна, вовсе не с Мэри Джоплин.

Должно быть, в тот вечер я задержалась в кустарнике довольно долго, потому что начала клевать носом. Внезапно Мэри пихнула меня локтем; я встрепенулась, во рту пересохло, и наверняка вскрикнула бы, но она зажала мне рот ладонью и прошептала: «Смотри!» Солнце клонилось к закату, воздух немного остыл. В доме, за высокими окнами, включили свет. Одно из окон открылось на наших глазах: сперва одна половина — пауза; затем вторая. Что-то появилось в поле зрения: кресло на колесах, и некая дама его толкала перед собой. Кресло легко катилось по каменным плитам, а дама привлекла мое внимание; на кресле лежало нечто темное и бесформенное, а ее яркое, разноцветное платье бросалось в глаза заодно со вздыбленным перманентом на голове; мы были достаточно далеко, чтобы уловить аромат, но мне почудилось, будто я различаю запах духов. Свет, вырываясь на террасу изнутри дома, казалось, заигрывал с ней. Ее губы зашевелились; дама заговорила, улыбаясь, с темным свертком на кресле. Вот она остановилась, подвигала кресло туда-сюда, словно подбирая точное место. Огляделась, на миг подставила скулу теплому и ласковому свету, потом наклонилась, чтобы набросить на сверток на сиденье еще ткани, покрывало или платок… В такую-то погоду?

— Видишь, как оборачивает? — прошипела Мэри.

Я видела не только это, но и выражение лица Мэри: жадный интерес, растерянность — все сразу. Похлопав по свертку, дама повернулась, и до нас донесся стук ее каблуков по каменным плитам, когда она направилась к французским окнам — и растаяла в электрическом свете внутри.

— Давай, подпрыгни. Ну же! — Мне не терпелось. Мэри была выше меня. Она подпрыгнула — раз, другой, третий, приземляясь с глухим ворчанием. Мы хотели узнать, что там, в доме. Мэри запросила передышки, упала на коленки; ладно, обойдемся тем, что у нас есть, поглядим, что это за сверток такой в кресле. Под одеялами он как будто колыхался, крупная передняя часть, накрытая платком, свисала набок. И правда как запятая: туловище-загогулина, голова-«хвостик».

— Пошуми, Мэри, — попросила я.

— Фигушки! — возразила она.

Пришлось мне самой из безопасного укрытия в кустах завыть по-собачьи. Я заметила, что свисающая голова повернулась, но лица было не разглядеть; а в следующий миг тени на террасе всколыхнулись, и из-за папоротников, что торчали в громадных фарфоровых вазах, появилась та дама в цветастом платье. Она прикрыла глаза рукой и посмотрела прямо на нас, но явно не увидела. Наклонилась над свертком, над этим длинным коконом, и заговорила; потом подняла голову, будто оценивая, под каким углом падают лучи закатного солнца; потом отступила, положила пальцы на ручки кресла и ловким и нежным движением повернула кресло так, чтобы лицо запятой ощущало последнее тепло умирающего дня; одновременно, снова наклонившись и что-то шепча, она сняла платок.

И мы увидели — увидели то, что еще не стало чем-то, еще не лицо, а, возможно, как мне подумалось позднее, когда я вспоминала этот случай, некое представление будущего лица, этакое плохо воображенное понятие лица, каковое, наверное, было у Бога, когда он пытался создать человека; мы увидели пустоту, увидели сферу, лишенную черт, лишенную выражения, и плоть, казалось, вырастала прямо из кости. Я зажала рот рукой и, содрогнувшись всем телом, упала на колени.

— Тихо ты! — Кулак Мэри мелькнул перед моими глазами. Она ударила меня очень больно. Слезы невольно потекли по щекам.

Но я вытерла эти слезы и поднялась, любопытство влекло меня вперед, как рыбу, заглотившую крючок; я увидела, что запятая осталась одна на террасе. Дама за чем-то вернулась в дом. Я шепнула Мэри: «Оно умеет говорить?» Я понимала, наконец-то поняла, что имела в виду моя мама, когда упомянула о дурной славе дома богачей. Жить под одной крышей с таким существом! Проявлять о нем заботу, пеленать в одеяла…

— Я кину в него камнем, — сказала Мэри. — Тогда и узнаем, умеет оно говорить или нет.

Она сунула руку в карман и достала большую, гладкую гальку, будто прямо из моря, с прибрежного песка. Таких здесь не найти, значит, она готовилась заранее. Мне нравится думать, что я положила руку на ее запястье, что сказала: «Мэри…» Но на самом деле — кто знает? Она привстала из-за кустов, коротко ухнула — и метнула гальку. Прицелилась она хорошо, почти хорошо. Мы услышали, как галька стукнулась о деревянную раму, а следом раздался низкий крик, не похожий на человеческий.

— Я его достала, — сказала Мэри. На мгновение она застыла, чрезвычайно гордая собой. Потом нырнула, припала к земле, зашуршала листьями рядом со мной. Внезапно вечерний покой исчез без следа. Быстрым шагом на террасу вышла дама в цветастом платье, выскочила из глубоких сводчатых теней, что отбрасывали деревья на стены дома, теней деревьев, ворот и решеток, теней розовых беседок и погибших роз. Темные цветы на ее платье словно сбросили лепестки и будто кровоточили. Она подбежала к креслу на колесах, замерла на долю секунды, ее рука дрожала над головой запятой; потом она повернула голову к дому и крикнула: «Принесите фонарь!» Этот крик потряс меня до глубины души, невероятно резкий для горла, способного, как мнилось, только ворковать, подобно горлице или голубю; дама снова повернулась, и последним, что я увидела, прежде чем мы побежали оттуда, был женский силуэт, склоненный над запятой, и тени рук, ласково кутающие в платок хнычущее нечто.

В сентябре Мэри не пришла в школу. Я рассчитывала оказаться с нею в одном классе, потому что стала на год старше, а она, хотя ей было десять лет, так и оставалась где была, ее не переводили в следующий класс. Дома я о ней не заговаривала, потому что теперь, когда солнце отправилось на зимние каникулы и я надежно устроилась в своей коже, сдирать ее, конечно, будет больно, а моя мама, как она постоянно говорила, всегда выполняет свои обещания. Если лишишься кожи, думалось мне, за тобой, по крайней мере, будут присматривать. Станут кутать в одеяла на террасе, петь колыбельные, ласково сюсюкать и подставлять свету солнца. Я вспомнила зависть на лице Мэри и отчасти ее поняла — но лишь отчасти. Если тратить время, пытаясь понять, что произошло, когда тебе было восемь, а Мэри Джоплин — десять, проще уж провести жизнь за плетением колючей проволоки.

Большая девочка сказала мне той осенью:

— Она пошла в другую школу.

— В исправительную?

— Ты о чем?

— В исправительную школу?

— Нет, для дурачков. — Она высунула язык, медленно повела им из стороны в сторону. — Поняла?

— Их там бьют каждый день?

Большая девочка усмехнулась.

— Ага, если достанут. По-моему, им бреют головы. У нее-то вся башка во вшах была.

Я потрогала собственные волосы, ощутила их отсутствие, холод кожи и услышала шепот, будто шепот шерсти; шаль вокруг моей головы, мягкость овечьей шерсти, забвение…

Должно быть, прошло двадцать пять лет. Или даже тридцать. Я возвращалась нечасто; а вы бы стали? Я увидела ее на улице, она толкала детскую коляску, в которой был не ребенок, а большой мешок с кучей грязной одежды, торчавшей наружу: детская футболка с пятнами рвоты, что-то длинное и ползучее, вроде рукава спортивного костюма, уголок грязной простыни. Сразу подумалось: вот зрелище, способное радовать глаз, кто-то еще ходит в прачечную! Надо непременно рассказать маме. Чтобы она имела повод ответить — мол, чудеса никогда не прекращаются.

Я не могла с собой совладать. Я пошла за ней и окликнула:

— Мэри Джоплин?

Она прижала детскую коляску к себе, точно защищая, прежде чем обернуться: только голова повернулась, взгляд через плечо, настороженный. Лицо, лицо женщины в начале среднего возраста, утратило четкость, как воск, ждущий движений мастера, который придаст ему форму. Промелькнула мысль: нужно очень уж хорошо ее знать раньше, чтобы узнать сейчас, нужно провести с нею рядом много часов, наблюдая вблизи. Кожа ее обвисла складками, и в глазах Мэри почти ничего не отражалось. Я ждала, пожалуй, паузы, дефиса, тире, содержательного молчания, за которым последует вопрос… Это ты, Китти? Она наклонилась над коляской, поправила мешок с бельем, погладила его, как бы успокаивая. Потом повернулась ко мне спиной и едва заметно кивнула. Признание легким кивком — чего еще желать.

Длинный интервал

Ему было сорок пять, когда его брак окончательно приказал долго жить — в теплый осенний денек, последний в череде отличных дней для барбекю. Все, что произошло в тот день, никак не входило в его планы, не вытекало из намерений, хотя позднее стало очевидным, что каждый кусочек грядущей катастрофы идеально лег на отведенное место в пазле судьбы. Прежде всего это касалось Лоррейн, которая стояла у громоздкого американского холодильника, поглаживая матовые стальные дверцы кончиком наманикюренного пальца.

— Ты не пробовал забираться внутрь? — спросила она. — Ну, когда по-настоящему жарко?

— Это рискованно, — ответил он. — Дверца может захлопнуться, и все.

— Джоди бы тебя выпустила. Когда соскучилась.

— Джоди по мне не скучает. — Он произнес фразу не задумываясь, но в следующий миг сообразил, что это чистая правда. — И потом, настолько жарко еще не было.

— Разве нет? Жаль. — Она потянулась, затем поцеловала его в губы.

В ее руке по-прежнему был стеклянный бокал с вином, и он ощутил прикосновение стекла, холодного и мокрого, к своей шее; потом холодок вместе с бокалом пополз вниз по спине. Он прижал Лоррейн к себе, движением, исполненным благодарности, обхватил обеими руками ниже поясницы. Она что-то пробормотала, вытянула руку, чтобы поставить бокал, наконец сосредоточилась на нем целиком, жадно раскрыла губы.

Он всегда знал, что она доступна. Только до сих пор не заставал ее в полном одиночестве, в теплый денек, раскрасневшуюся от трех бокалов португальского зеленого вина[9] и потому слегка нетрезвую. Она не бывала одна — Лоррейн из тех девушек, кого всегда окружают другие девушки, чуть ли не толпой. Общительная, добрая, участливая, она относилась к людям, которых легко любить. Она изъяснялась забавными фразами, вроде: «Так грустно, когда тебе звонят после киша[10]». От нее вкусно пахло, всякими кулинарными ароматами: сливой, ванилью, шоколадом.

Он отпустил ее и, когда ослабил хватку, услышал цокот крохотных каблучков по полу. «Ты моя куколка», — проговорил он. Выпрямился во весь рост. Он отлично представлял выражение собственного лица, с каким смотрит на нее сверху вниз: чуть удивленно, нежно, весело; он с трудом узнавал себя. Ее глаза все еще были закрыты. Она ждала, чтобы он поцеловал ее снова. На сей раз он обнял ее более изящно, руки легли на талию, она приподнялась на цыпочках, язык дразняще соприкоснулся с языком. Медленно и аккуратно, подумалось ему. Никакой спешки. Но затем вдруг его рука скользнула по ее спине, будто обзавелась своей волей. Пальцы почувствовали ремешок бюстгальтера. Но движение плеч туда-сюда подсказало ему — не сейчас, не здесь. Тогда где? Они вряд ли смогут улизнуть от гостей и уединиться наверху.

Джоди наверняка бродит по дому. Он догадывался — и правильно, как выяснилось позже, — что она может ввалиться в любой момент. Она терпеть не могла вечеринки, с их дверями нараспашку и гостями, блуждающими между домом и садом. Ведь в дом могут проникнуть чужаки — или осы. А вам бы все стоять на пороге, дымить сигареткой и мило болтать ни о чем. Дождетесь, что вас ограбят, прямо там, где вы стоите. Нацепив на нос очки, она, верно, проталкивается мимо многочисленных гостей, которые хохочут, передают друг другу мобильные телефоны, гостей, которые в кои-то веки желают расслабиться и насладиться приятным вечером. Люди доставляли ей удовольствие, если быстренько допивали свое спиртное и возвращали пустые бокалы. Если они так не делали, она спрашивала в лоб: «Простите, я могу забрать?» Порой они выстраивали для нее целые башни из бокалов, услужливо подавали со словами: «Вот, пожалуйста, Джоди». Они добродушно улыбались ей, довольные тем, что так просто помочь конкретному человеку с его хобби. Она странствовала по дому и саду, словно постоянно пребывая в некоем собственном мирке, спиной ко всем, лицом к посудомоечной машине. Для нее не было ничего сверхъестественного в том, чтобы заполнить машину и запустить программу мойки едва ли не через час после окончания вечеринки. Придет время, с наступлением сумерек, когда дамы сделаются сентиментальными, а их мужья — хвастливыми и воинственными, когда начнутся перебранки из-за частных школ, умения водить и разрешений на парковку; и тогда, как она частенько повторяет, чем меньше стекла вокруг, тем лучше. Он всегда ей отвечал — можно подумать, у нас гулянка в пабе и драка из-за наследства. И добавлял: «Ради бога, женщина, положи уже этот спрей против ос!»

Все это он думал, пока лобызал Лоррейн. Та же, продолжая тереться носом, расстегнула пуговицы его рубашки, провела ладонью по теплой груди — и позволила своим пальцам замереть на его сердце. А если Джоди зайдет — вот что он как раз собирался тихо спросить; но решил не устраивать сцену, глубоко вдохнул и превратил поцелуй в настоящий французский. Потом, когда гости разойдутся по домам, он все объяснит: она сама, как говорится, ослабила поводья. Он мужчина в расцвете сил и должен брать свое. В конце концов, это ведь он, и никто другой, сумел завлечь ее в укромный уголок. Он действовал как надо, превосходя все ожидания, какие только у нее могли быть, и его упорство сблизило их, как упорство нынешнего кризиса приближает чертову рецессию; кто вправе сказать то же самое о себе? И потом, он вовсе не намерен лгать. «Это не улица с односторонним движением», — так он ей скажет. Она свободна, и он тоже. Она, вероятно, ищет приключений. Что ж, можно считать, что нашла.

Он опустил голову и прошептал на ушко Лоррейн:

— Когда я тебя возьму?

— Как насчет вторника на будущей неделе? — ответила она.

Именно в этот миг вошла его жена, остановилась в дверном проеме. Оголенные руки свисали, точно поникшие стебли, очки сползли на кончик носа двумя прозрачными овалами. Лоррейн жарко дышала на его груди, но потом, должно быть, почувствовала неладное. Она попыталась высвободиться, пробормотала: «О черт! Это Джоди, прыгай в холодильник». Он не хотел расставаться с нею, удержал ее за локти и свирепо глянул на жену поверх пушистой головки Лоррейн.

Джоди сделала шаг или два вперед. Остановилась, не сводя с них глаз, и словно оледенела. Воздух полнился тонким звоном от бокалов в ее дрожащих руках. Она молчала. Ее губы шевелились, будто пытаясь что-то произнести, но слышался только сдавленный писк.

Затем ее пальцы разжались. Пол устилала кафельная плитка, стекло разлетелось вдребезги. Грохот, крик другой женщины, искры света у ног; все вместе словно пробудило Джоди от оцепенения. Она хрипло выдохнула, оперлась правой рукой, уже опустевшей, о столешницу; потом медленно встала на колени. «Осторожнее», — предостерег он. Она погрузилась в осколки так плавно, будто те были атласными, а не стеклянными, снегом, а не стеклом, и кафель сверкал под лампами этаким ледяным полем, каждая плитка выпячивала выпуклые края, каждую испещряли тени, робкие, как дыхание. Она фыркнула. Выглядела «поплывшей», пережившей сотрясение мозга, как если бы разбила зеркало, воткнувшись в него головой. Вытянула левую руку, ладонь вся в порезах, густые ручейки крови заполняют линии. Она покосилась на свою ладонь почти мимоходом и внезапно словно поперхнулась. Аккуратно уселась на мягкое место. И упала на бок, раскрыв рот.

Он наступил на стекло, стремясь ее подхватить, и стекло хрустнуло под ногами, как лед. Он подумал, что надо ее ударить, что она притворяется, чтобы его напугать, но рука, которую он схватил, была вялой и тяжелой, а когда он закричал: «Господи Боже, Джоди!» — она не отреагировала; он резко повернул ее голову, чтобы заглянуть в лицо, и увидел, что ее глаза подернулись поволокой.

Так ему все виделось позже, когда пришлось пересказывать события этого вечера. Хотелось порыдать на плече врача «Скорой помощи», заверить, что лишь любопытство и легкий зов похоти привели его сюда, вспомнить детство, когда упрямятся из вредности, воскликнуть: «Ну вот же, все так сложилось, вы же понимаете, правда?» Он сказал: «Я хотел попросить ее о французском… Наверное, она бы отказалась, но вряд ли бы свалилась вот так… Понимаете, да? Разве можно такое даже представить? На коленях, стояла на коленях на стекле…»

В первый день после всего он то и дело путался в своих рассказах. Но никого не интересовало его душевное состояние; другое дело, если бы его привлекли за убийство жены каким-нибудь более очевидным способом. Врач объяснил ему, когда счел, что он готов слушать и понимать. Синдром длинного интервала. Нарушение электрической активности сердца ведет к аритмии, а та при определенных обстоятельствах вызывает остановку сердца. Скорее всего, наследственное. Сегодня мало у кого диагностируется. Если выявить на ранних этапах, мы, врачи, сможем сделать многое — кардиостимуляторы, бета-блокаторы, прочее. Но мало кто может чем-либо помочь, если первый симптом — внезапная смерть. Ее может спровоцировать шок, сильные эмоции, причем любого рода. Может быть, страх. Или отвращение. С другой стороны, совсем не обязательно. Иногда, глубокомысленно закончил врач, люди умирают от смеха.

Зимние каникулы

К тому времени, когда они прибыли к месту назначения, от усталости даже собственная фамилия вылетела из головы. Таксист, их встречавший, вспарывал воздух табличкой с этой фамилией, а они долго пялились на вереницу встречающих, пока Фил вдруг не ткнул пальцем и не сказал: «Это за нами». Заглавная «Т» в фамилии на табличке будто обросла ветками, а точка над «i» расплылась, словно песчаный островок под напором воды. Она потерла щеку, онемевшую от потока воздуха из кондиционера в салоне самолета; все остальное тело ощущалось разбухшим и отчаянно свербело. Фил устремился к таксисту, размахивая руками, а она оттянула ткань футболки от кожи — и побрела следом. Люди одеваются по погоде, которой им хочется, как если бы ее привораживая, — и плевать на прогнозы.

Водитель решительно наложил волосатую лапу на тележку с багажом. Невысокий, приземистый, с густыми усами, он щеголял саржевой, с клетчатой подкладкой, курткой на молнии, как бы советуя прилетевшим поскорее забыть свои фантазии насчет жаркого солнца. Самолет опоздал, и уже успело стемнеть. Он распахнул заднюю дверцу машины, затем взгромоздил сумки в объемистый багажник.

— Долго ехать, — только и сказал он.

— Да, но мы заплатили заранее, — ответил Фил.

Таксист плюхнулся на водительское сиденье; скрипнула кожа. Когда он захлопнул свою дверцу, весь автомобиль содрогнулся. Передние подголовники отсутствовали; когда он обернулся, собираясь сдавать назад, то положил руку на спинку сиденья и невидяще уставился мимо нее — его голова буквально в дюйме от ее лица, из ноздрей торчат волосы, отчетливо различимые в мертвенном свете фонарей на автостоянке.

— Все в порядке, милая, — сказал ей Фил. — Пристегни ремень. Скоро приедем.

Из него получится отличный отец. Кто тут у нас плачет, а? Ути-ути… Все хорошо, папа здесь.

Но Фил думал иначе. Всегда думал иначе. Он предпочитал зимние перерывы в разгар учебного года, потому что зимой цены в гостиницах ниже. Много лет подряд он подсовывал ей газетные статьи, в которых рассказывалось, что на ребенка придется потратить добрый миллион фунтов, прежде чем чаду стукнет восемнадцать. «Когда тебе разложат все по полочкам, становится страшно, — говорил он. — Люди думают, что справятся, что найдут возможность. Ага, держи карман шире. На самом деле тут целая куча проблем».

«Но наш ребенок не обязательно подсядет на наркотики, — возражала она. — Попробует, конечно, но не подсядет. И для Итона у него талантов не хватит. Он будет ходить в обычную школу, вроде Хиллсайд, что по нашей улице. Хотя, поговаривают, у них там педикулез».

«А тебе ведь не хотелось бы с этим разбираться, верно?» — припечатывал он, будто добивая козырным тузом.

Они медленно катили по городу, тротуары кишели отдыхающими, дешевые бары подмигивали вывесками; и Фил сказал, как она и ожидала: «Думаю, мы правильно сделали, что выбрались». Ехать предстояло около часа, машина увеличила скорость, когда очутилась в пустынном пригороде, и дорога пошла вверх. Когда стало окончательно понятно, что таксист не рвется общаться, она облегченно откинулась на спинку сиденья. Существуют два типа таксистов: болтливые, с племянницами в Дагенхэме, начинающие трепаться, едва заведут мотор, и не умолкающие до самого побережья и национального парка; и те, из кого каждое слово приходится выдавливать, кто ни за что не признается, где живут их племянницы даже под пытками. Она отпустила пару обязательных, «туристических» замечаний: мол, как погода? «Дождь, — коротко ответил таксист. — Теперь я закурю». Он губами выхватил сигарету из пачки, ловко извлек зажигалку — и на мгновение полностью оторвал обе руки от руля. Машина ехала очень быстро, всякий изгиб дороги водитель, казалось, воспринимает как личное оскорбление, сигаретный дым становился гуще при любом торможении. Она, словно наяву, слышала голос Фила: «Это вряд ли полезно для коробки передач, как вы считаете?» Поначалу встречные машины еще попадались, двигались в направлении городских огней. Потом они исчезли вовсе, дорога совсем вымерла и сузилась. Всюду, куда ни посмотри, высились черные, молчаливые холмы.

Фил принялся сыпать подробностями о флоре и фауне местных лесов. Аромат трав, хрустящих под ногами, приходилось воображать — автомобильные окна были закрыты, ночь, прохладно. Она сознательно отвернулась от мужа и подышала на стекло. Фауну составляли в основном козы. Они скакали по холмам — из-под копыт летели камни — и порой выпрыгивали на дорогу, наперерез машине; дети гурьбой бегали за козами. Пятнистые, пестрые, с густой шерстью и совершенно бестолковые. Порой свет фар отражался в зрачках животного, притаившегося на обочине. Она поправила ремень безопасности, который почему-то лег ей на горло, и закрыла глаза.

В Хитроу Фил вел себя бесцеремонно. Когда молодой человек впереди в очереди на досмотр наклонился, чтобы расшнуровать свои походные ботинки, он громко сказал: «Ведь все знают, что придется разуваться. Неужели нельзя было надеть шлепанцы или сандалии, как все остальные?»

«Фил! — прошептала она. — Эти ботинки очень тяжелые. Он летит в них, чтобы не добавлять лишний вес в багаж».

«По-моему, это чистой воды эгоизм. Очередь-то накапливается. Он должен был понимать, что так и будет».

Парень искоса поглядел на него и сказал: «Извини, приятель».

«Однажды тебе съездят по физиономии», — предостерегла она.

«Еще посмотрим, кто кому съездит!» — Фил петушился, как мальчишка на игровой площадке.

Помнится, спустя год или два после свадьбы он признался, что терпеть не может маленьких детей: столько бессмысленного шума, разбросанные пластмассовые игрушки, нечленораздельные требования что-то там обеспечить, что-то починить или принести — поди догадайся, что именно…

«Ты ошибаешься, — сказала она тогда. — Они показывают. Или кричат: «Хочу сок».

Он печально кивнул.

«Не жизнь, а сказка, верно? Так утомляет. Чувствуешь себя рабом».

Как бы то ни было, эти разговоры теперь вызывали исключительно академический интерес. Она достигла той стадии развития организма, когда генетические цепочки путаются, а хромосомы сходят с ума и соединяются заново. «Трисомия, — объяснял Фил. — Синдром налицо. Метаболические отклонения. Я не хочу подвергать тебя риску».

Она вздохнула. Потерла голые руки. Фил подался вперед. Откашлялся, обратился к водителю:

— Моей жене холодно.

— Пусть кофту наденет, — ответил таксист. И сунул в рот очередную сигарету. Дорога взбиралась все выше, чередой крутых поворотов, и на каждом водитель резко выкручивал руль, выводя заднюю часть автомобиля к обрыву.

— Долго еще? — спросила она. — Хотя бы примерно?

— Полчаса. — Если бы водителю было куда плевать, он, судя по тону, наверняка бы сплюнул.

— Как раз к ужину, — ободряюще заметил Фил. Погладил ее руки, все в мурашках, как бы успокаивая. Она неуверенно улыбнулась.

— Щекотно.

— Да брось ты. Чему там щекотаться?

Луна выглядывала сквозь разрывы в облаках, справа тянулся длинный склон, выше виднелась темная линия деревьев; в тот миг, когда Фил обхватил ладонями ее локоть, согревая, машину снова занесло, по колесам, незримые в сумраке, забарабанили камни. Фил как раз говорил: «У меня займет всего пару минут, чтобы распаковать вещи». И явно готовился изложить свои взгляды на преимущества путешествия налегке. Но тут водитель крякнул, выкрутил руль, надавил на тормоза. Машина рывком остановилась. Ее кинуло вперед, запястья ударились о спинку водительского кресла. Ремень безопасности потянул обратно. Неужели врезались? Но во что? Водитель распахнул дверцу и нырнул в ночь.

— Ребенок, — прошептал Фил.

Попал под машину? Водитель вытаскивал что-то из-под передних колес. Он согнулся пополам, они видели могучее седалище, фрагмент клетчатой подкладки над поясницей — куртка задралась. Внутри салона они сидели тихо и неподвижно, будто надеялись тем самым исправить случившееся. Не смотрели друг на друга, просто наблюдали, как таксист выпрямился, потер спину, затем обошел автомобиль, поднял крышку багажника и вынул нечто, завернутое в брезент.

Ночной холод заставил поежиться, они невольно прижались теснее. Фил взял ее за руку. Она освободилась — не раздраженно, нет, но потому, что почувствовала: нужно сосредоточиться. Водитель снова показался на виду, силуэт в свете фар. Он покрутил головой, посмотрел в обе стороны пустой дороги. У него было что-то в руке. Камень. Он вновь наклонился. Глухой стук. Тук-тук. Она напряглась. Из горла рвался крик. Тук-тук-тук. Водитель распрямился. В руках какой-то сверток. «Завтрашний ужин, — подумала она. — Обжаренный с луком и томатным соусом». Она не знала, почему в сознании возникло слово «обжаренный». Вспомнилась вывеска внизу, в городе: школа вождения «Софокл» — «Никто не назовет себя счастливым…». Таксист запихнул сверток в багажник, к их сумкам. Крышка захлопнулась.

«Переработка» — подумалось ей. Фил сказал бы: «Похвально». Если бы раскрыл рот. Но, похоже, он решил этого не делать. Наверняка им обоим ни за что и никогда не придет в голову обсуждать это страшное начало их зимних каникул. Она погладила запястье — мягко, осторожно. Жест, выдающий тревогу. Стирание. Массаж, уносящий боль. «Я буду слышать этот звук, — подумала она, — по крайней мере, до конца недели — тук-тук-тук. Мы могли бы превратить все в шутку, пожалуй. Как замерли. Как позволили ему все обстряпать, как…» Здесь нет ветеринаров, патрулирующих горы по ночам. Что-то подкатило к горлу, что-то, искавшее выражения, некое слово — покрутилось на языке и скользнуло обратно в небытие.

Швейцар торжественно произнес: «Добро пожаловать в "Ройал Афина Сан"». Свет лился наружу из мраморного холла и поблизости, на груде холодных каменных обломков, менял цвет, становился то синим, то зеленым. «Вот и обещанный «археологический колорит», — подумала она. В другой раз она бы улыбнулась этой вульгарной рекламе. Но липкий воздух и дорожное происшествие… Она медленно выбралась из машины и выпрямилась, положив руку на крышу такси. Водитель прошел мимо, не издав ни звука. Поднял крышку багажника. Швейцар, весь из себя услужливый, уже маячил у него за спиной. Обеими руками потянулся за сумками. Водитель быстро шагнул вперед, намереваясь помешать, и она, к собственному удивлению, метнулась туда: «Нет!» И Фил следом: «Нет!»

— Все нормально, — прибавил Фил. — У нас всего две сумки. — Словно доказывая малый вес багажа, он подхватил одну сумку и повертел в воздухе. — Я убежден, что путешест… — Фраза «путешествовать налегке» отчего-то ему не далась. — Мало вещей.

— Как скажете, сэр. — Швейцар пожал плечами. Отступил. Она проиграла сцену в уме, как бы пересказывая подруге, много позже: понимаешь, мы стали невольными соучастниками. Но таксист не сделал ничего дурного, конечно. Только то, что требовалось.

И воображаемая подруга согласилась: ну да, но инстинктивно вы чувствовали, будто вам есть что скрывать.

— Я бы чего-нибудь выпил, — объявил Фил. Он явно намекал на долгие посиделки: бренди с кислинкой, звон кубиков льда, замороженных в форме рыбок, цокот высоких каблуков по терракотовой плитке, кованые завитки изголовья, отельные простыни, мягкая подушка. «Лишь подумает — счастлив я…»[11] «Лишь подумает — счастлив я…» — канет в могилу. Или хотя бы в свой полулюкс. Стереть из памяти сегодня, проснуться завтра голодным. Таксист наклонился, доставая вторую сумку. При этом он отодвинул брезент, и она увидела — одновременно отказываясь видеть — не раздвоенное копыто, а грязную тонкую руку ребенка.

Харли-стрит

Я открываю двери. Это моя работа. У меня еще сотня административных функций и солидная должность, конечно, но по сути я — встречательница и зазывательница. Я принимаю направления от пациентов — и многие, очень многие, из них никогда не удостаивают меня ни единым словом — и провожу их в приемную. Позже я отсылаю их дальше по коридору или вверх по лестнице, навстречу уготованному: как правило, ничего приятного их не ждет.

В основном они смотрят сквозь меня. Их глаза и уши закрыты для всего, они внемлют лишь собственному затруднительному положению, и точно так же эту публику мог бы встречать и робот. Однажды я изложила эту идею миссис Батхерст. Она взглянула на меня, в своей типичной полусонной манере. «Значит, робот», — повторила она. «Или зомби», — весело добавила я. Вот что нужно потребовать от наших врачей — чтобы они сотворили зомби. Это изрядно сократит издержки, будет гораздо меньше поводов жаловаться.

Беттина, которая берет кровь в подвале, спросила: «Что ты имеешь в виду? Какой еще зомби?» — «Все просто, — ответила я. — Понадобится дурман, мука из рыбы фугу, травяной коктейль по семейному рецепту. Поишь этим пойлом человека, потом прикапываешь на время, потом выкапываешь обратно и бьешь по голове, чтобы оглушить; и зомби готов. Ходит, разговаривает, но свободы воли у него больше нет».

Я рассуждала об этом беззаботно, но одновременно, признаю, запугивала сама себя. Беттина оглядела меня, выискивая признаки подступающего безумия; ее красивые губы разошлись, точно половинки разрезанной ягоды клубники. И миссис Батхерст тоже присмотрелась ко мне; ее нижняя челюсть слегка отвисла, свет отразился от золотых пломб, поставленных задешево доктором Кусь-Кусь, нашим стоматологом.

— Да что с вами? — воскликнула я. — Вы не читаете «Нью сайентист»?

— У меня слабое зрение, — ответила миссис Батхерст. — И вообще, я предпочитаю телевизор.

А Беттина и подавно — покупает только «Хелло!». Она из Мельбурна, и у нее нет чувства юмора (да и прочие чувства отсутствуют). «Зомби? — переспросила она, тщательно артикулируя звуки. — Я всегда думала, что зомби водятся там, где режут тростник под жарким солнцем. А никак не на Харли-стрит».

Миссис Батхерст покачала головой.

— По ту сторону могилы, — сурово проговорила она.

Доктор Перелом (первый этаж, второй кабинет слева) как раз проходил мимо.

— Ну и ну, сестра, — поразился он. — Что у вас за разговоры такие?

— Она имеет в виду тайну жизни и смерти, — объяснила я Перелому.

Миссис Батхерст вздохнула.

— Да какая уж тайна на самом-то деле…

Беттина работает в подвале, как я упоминала, берет пробы для лаборатории. Пациенты приходят от врачей со всей Харли-стрит, приносят бумажки с накорябанными на них значками — они обозначают, какой именно анализ крови требуется. Беттина выдавливает по толике крови в стеклянные трубки и приклеивает ярлычки. Клиенты, которых я отправляю к ней, выглядят плохо, очень плохо. Им не нравится процедура, но что с того? Подумаешь, укол иголкой. Ну да, у нас внизу время от времени проводятся настоящие вивисекции; Беттина, конечно, с прибабахом, но с работой своей справляется на «отлично» и никого не выгоняет на улицу в крови с головы до ног. Всего разок, этой весной, какая-то девушка, помню, остановилась у моей клетушки и жалобно охнула: у нее по локтю ползла тонкая струйка крови, стекала к набухшим синим венам на запястье. Лет семнадцать, вся такая анорексичная и анемичная. Кровь у нее, наверное, должна быть такой же бледной, как она сама, хилая и зеленая, — но вот облом: была она вызывающе алой и свежей на вид.

Я выскочила из своей клетушки, приобняла пациентку за плечи. В мае мои руки были теплыми и твердыми. «Иди обратно, — велела я, — откуда пришла, и попроси Беттину дать тебе новый пластырь». Она послушалась. А тут случилась миссис Батхерст, шла по коридору с посудиной для почек в руке. Вылупилась на нас, а затем оперлась на стену, сохраняя равновесие. Изможденная и бледная, почти как пациентка.

— Боже мой! — изрекла она. — Что стряслось с этой девчушкой?

Пришлось налить миссис Батхерст чаю. Потом я спросила:

— Если вас воротит от крови, зачем вы пошли в медсестры?

— Нет, — возразила она, — обычно я так не реагирую. — Обхватила чашку обеими руками, сжала пальцы. — Просто она застала меня врасплох. Было так неожиданно…

Беттина — рыженькая, веснушчатая, вся такая сдобная. Когда она садится, белый халат расходится, короткая юбка задирается, обнажая по-детски пухлые коленки. Она из тех, про кого говорят, мол, все при ней и умом не блещет, но почему-то вечно жалуется на проблемы с мужчинами. Ее частенько вызывают наружу, но потом происходит что-то странное — в смысле, никакого продолжения. Местные мужики охотно приглашают в какой-нибудь шумный паб, к другим парням, и — ну, я думала, в Европе все иначе, говорит она. В пабах они обсуждают автомагистрали. Всякие развязки, скорость от перекрестка до перекрестка, дорожные работы на пути и тому подобное. Ближе к ночи, после нескольких пинт, принимаются твердить, что ненавидят «Арсенал», да, ненавидят «Арсенал». Бармен намекает, что пора уходить; Беттина тоже уходит, проскальзывает по стеночке от дамской комнаты к ближайшей двери. «Не хочу, — говорит она, — совсем не хочу слюнявых поцелуйчиков и жадных лап».

В начале лета она стала повторять, что мужчины того не стоят. Телевизор приятнее, не такой предсказуемый. И можно свернуться калачиком на диване под какой-нибудь сериал.

— Все равно тебе нужно хобби, — сказала миссис Батхерст. — Что-то такое, чем можно заняться в свободное время.

Беттина носит на шее серебряный крестик, а цепочка тонкая, как нитка. «Рано или поздно порвется», — уверяет миссис Батхерст.

«Все сложно», — вздыхает Беттина, прикасаясь к крестику. В Мельбурне ее приучили быть милой и уклончивой. Иногда, правда, она срывается, принимается вопить: «Боже всемогущий, я потеряла сегодняшний образец, о, Джеронимо Г. Джонс!»[12] «Слушай, успокойся, — говорю я, — наверняка ты ничего не теряла». Она принимается пересчитывать свои стеклянные трубочки, сверяет количество направлений и выясняет, что все в порядке. Быть может, в один прекрасный день что-то пойдет не так, она перепутает образцы, и какому-то здоровенному волосатому парню сообщат, что у него недостаток эстрогена, из-за чего рекомендуется посетить медицинскую консультацию по вопросам менопаузы. А пока если жалобы и бывают, они попросту теряются в дебрях бюрократии. Пациенты не должны думать, что раз они платят за лечение, то заслуживают уважения к себе. Ну да, приличия мы стараемся соблюдать, особенно когда отправляем чеки на оплату:

«Доктор Перелом свидетельствует свое уважение и напоминает, что его гонорар составляет 300 гиней».

Но когда пациенты не слышат, эмоций никто не сдерживает: «Проклятые невротики! Всезнайки, мать их! Являются на голубом глазу, еще и внимания требуют! Вопросы задают, черт! Мне, человеку из Бартс!»[13]

Вы, наверное, думаете, что нельзя быть настолько циничной. Но я всегда воспринимала Харли-стрит безнадежной — очень длинной, очень однообразной улицей, бесконечные перила, медные таблички и филенчатые темные двери, абсолютно одинаковые во всех домах. Интересно, снится ли она пациентам, как снится мне, этими липкими летними утренниками: в моих снах улица тянется не только в пространстве, но и во времени, и потому в ее конце не Мэрилебон-роуд и не Кавендиш-сквер, а смерть, кончина и место, где люди находятся до своего рождения. Естественно, ничего подобного я не рассказываю ни Беттине, ни миссис Батхерст. Ради пациентов мы должны сохранять веселый, дружелюбный вид на протяжении рабочего дня.

Наши помещения, кстати, для поднятия настроения совсем не предназначены. Даже если вы никогда не бывали на Харли-стрит, вам, скорее всего, представляются кожаные диваны, латунные лампы с темно-зелеными абажурами, кофейные столики тисового дерева со стопками журналов «Сельская жизнь» — в общем, картинка, которая предполагает, что если уж прощаться с жизнью, то делать это достойно и стильно. Наша приемная вовсе не такая. Наши кресла разномастные, лоснятся от жира там, где с кожей соприкасаются затылки и руки. Есть даже один кухонный стул, с красным пластиковым сиденьем. Что касается чтива, старина Перелом таскает из дома прочитанные журналы по рыболовству — «Что за личинка?» и тому подобное. Признаться, я забыла, почему мы прозвали его Переломом. Обычно мы даем врачам прозвища по специальностям, а Перелом — не хирург и не ортопед. Возможно, причина в том, как выглядят его пациенты — тощие, рахитичные, так и ждешь, что на следующем шаге переломают себе конечности. На первый прием они являются разгоряченные, раскрасневшиеся, гордо вышагивающие в твиде и кашемире — а затем, когда мы видим их снова, они уже слишком слабы, чтобы подниматься по лестнице.

Вот с пациентами Гландов все отлично. Это эндокринолог с верхнего этажа. Женщина, между прочим, с жуткой одышкой. «Сделайте меня нормальным», — умоляют ее пациенты, будто она обладает абсолютной властью над миром. Она лечит предменструальный синдром и случаи, сулящие перемены в жизни: прописывает гормоны, которые способствуют набору веса. Пациентки приходят бледными и печальными, слегка озлобленными и не в себе, ручки трясутся, ножки дрожат — а пару месяцев спустя возвращаются, заходясь в хохоте, дородные и отдувающиеся, с двойными подбородками и раздутыми лодыжками, безумные глаза прячутся в глубинах новой плоти.

Я обитаю, как уже говорилось, в крохотной пещерке, выходящей в приемную, моя дверь представляет собой нечто вроде служебного люка. Беттина говорит, что у меня тут прямо Пиккадилли-серкус (ей почему-то кажется, что это сравнение — жутко оригинальное). Все наши врачи неизбежно проходят мимо по пути на работу и с работы. Просовывают головы в люк и бросают вполголоса: «Мисс Тодд, в следующий раз уберитесь как положено».

Я отвечаю: «Как скажете, доктор». Лезу в шкаф, достаю тряпку. «Доктор, — говорю я, — познакомьтесь с пылежоркой. Пылежорка, это доктор. С этого дня вы часто будете встречаться».

Уборка вообще-то в мои служебные обязанности не входит. Ею занимаются по ночам миссис Ранатунга со своим сыном Деннисом, а я их не контролирую — спать-то надо. Доктор Мазок, гинеколог, работодатель миссис Батхерст, особенно привередничает: мол, стол должен сверкать. Короче, наши врачи не желают раскошеливаться на профессиональный клининг, зато требуют почтения и почитания, ожидают от меня того же пиетета, с каким к ним относятся их студенты-медики. Доктор Мазок, как говорит миссис Батхерст, мужчина амбициозный и работает чуть ли не круглые сутки. Живет он в Стейнсе, почти рядом со мной, но в доме куда приличнее, а по вечерам делает аборты в клинике в Слау. Порой, когда он забегает за своей почтой, я ему говорю: «Ой, доктор! У вас руки грязные». Он раздраженно вскидывает ладони к лицу, внимательно разглядывает. «Да-да, вон там», — указываю я. Забавно наблюдать, как он пристально изучает манжеты в поисках пятен крови. Я беру свое, понимаете? Платят мне немного, зато я могу позволить себе такую вот роскошь.

Другой наш врач на полную ставку — Кусь-Кусь, дантист. У него собственная маленькая приемная, где пациенты томятся в ожидании, пока не подействует обезболивающее. Его фокус в том, что он дожидается, покуда пациент не окажется в кресле — пленник с онемевшими губами, полон рот чужих пальцев, — и принимается излагать свои взгляды обо всем на свете. Паков[14] надо гнать и все такое: причем витиевато, как и подобает человеку с указанием степени после имени на табличке. Я направляю его пациентов обратно в реальный мир, с кривыми лицами, с мозгами, шкворчащими, будто сало. Даже предоставься им возможность, рискнули бы они ему противоречить? А вдруг он припомнит им это в следующий раз?

Впрочем, надо отдать должное Кусь-Кусю — он не такой жадный, как прочие врачи. Миссис Батхерст, к примеру, он слабал весь рот относительно дешево.

«У вас проблемы с зубами, миссис Батхерст?» — спросила Беттина своим обычным тоном, приторное мурлыканье.

«Когда я была подростком, — ответила миссис Батхерст, — меня заставили носить скобки. Мои десны с тех пор очень нежные». Она сделала такое движение, словно вытерла кровь с губ. Пальцы у нее длинные — с жуткими, обгрызенными ногтями. Думаю, все очевидно; она из тех людей, кто не любит вспоминать свое детство.

Помню тот день, когда миссис Батхерст появилась в дверях с резюме в сумочке: женщина неопределенного возраста, землистая кожа, черные, тронутые сединой волосы зачесаны вверх и закреплены заколками. Темная накидка смотрелась на ней вполне уместно благодаря высокому росту. Она носила эту накидку все лето, и в августе люди на улицах таращились ей вслед. Возможно, когда-то накидка была частью ее формы, наряд медсестры, ну, сами знаете. А потом стало жалко выбрасывать, вещь-то хорошая.

Только в конце июня она соизволила одарить меня улыбкой и сказала: «Можешь звать меня Лиз». Я честно пыталась, но так и не набралась уверенности; для меня, боюсь, она навсегда останется миссис Батхерст. И все-таки я порадовалась тому, что она, похоже, не против наладить отношения. Видите ли, у меня были некоторые проблемы в личной жизни — слишком сложные, чтобы здесь в них вдаваться, — и, наверное, я подыскивала себе наперсницу, пожилую женщину, которой можно довериться.

Однажды вечером я предложила прогуляться — пойдемте куда-нибудь! Отбуксировала ее в маленький французский ресторанчик, куда обычно ходила со своим бойфрендом. Настоящая жемчужина — старомодное, очень дешевое местечко, вероятно, последнее в Лондоне, где официанты ведут себя по-парижски неприветливо. Не могу сказать, что прогулка удалась. Миссис Батхерст, как выяснилось, не особо интересовалась едой. Она весь вечер просидела на краешке стула, с подозрением разглядывая блюда, проносимые мимо, и принюхиваясь. Когда за соседним столиком заказали стейк тартар, она покосилась на меня и спросила: «Это съедобно?»

«Судя по всему».

«И много желающих?»

«Кто захочет, тот и ест».

«Понятно. — Она нахмурилась. — Я от тебя такого не ожидала».

«Так вы толком и не жили», — уколола я.

«О нет, — возразила она, — жила, уж поверь».

Принесли счет, и я сказала: «Я угощаю. Не вздумайте спорить, Лиз». «Ладно, спасибо», — ответила она, дернула накидку с крючка у двери и растворилась в ночи.

Я была бы рада с нею сойтись, но она из тех людей, которые не способны принять дружбу от чистого сердца. С Беттиной, кстати, она ладила лучше — хотя, насколько я могу судить, у них двоих не было ровным счетом ничего общего. Беттина мне периодически плакалась: «Эта женщина вечно торчит в моем подвале!»

«И что делает?»

Она кривилась: «Предлагает помочь».

«Это не преступление».

«Может, она лесбиянка? Как ты думаешь?»

«Откуда мне знать?»

«Я видела, как вы с ней пили чай».

«Ага, верный признак. И потом, она же миссис, помнишь?»

«Миссис, — презрительно повторила Беттина. — Знаю я таких. Может, решила, что так респектнее будет».

«Респектабельнее, ты имеешь в виду?»

«Да какая разница? Лесбиянки, между прочим, часто замуж выходят».

«Точно?»

«Сто процентов».

«Преклоняюсь перед твоей житейской мудростью».

«Да ты погляди на нее! — стояла на своем Беттина. — С нею явно что-то не так».

«Щитовидная железа? — предположила я. — Может быть. Она худая. И руки дрожат».

Беттина кивнула: «Глаза навыкате. Мм… Похоже».

Мне жалко их обеих. Беттина отправилась в своего рода гран-тур, зарабатывая на жизнь в Старом Свете, — время от времени нанималась на работу, брала кровь в различных городах Европы, чтобы когда-нибудь вернуться домой и осесть безвылазно, как она говорила. Родственники миссис Батхерст обитали за границей, и она их не навещала.

После того памятного ужина — катастрофа, возможно, случилась по моей вине — я бы, наверное, предприняла новую попытку сблизиться, фильм вместе посмотреть или что еще; вот только, как уже говорилось, я снимала квартиру в Стейнсе, в тридцати пяти минутах от вокзала Ватерлоо, а миссис Батхерст недавно переехала с Хайгейт в Кенсал-Грин. «И как там?» — поинтересовалась я. «Дыра», — лаконично ответила она. В середине лета она взяла отпуск на две недели. Против своего желания, изнывая от страха, на самом-то деле, — но Мазок укатил на какую-то конференцию, и она осталась без куратора.

В день перед отпуском она пришла в мою пещерку и села, закрыв глаза ладонями. «Миссис Батхерст, — сказала я, — может, Лондон не для вас. Это суровый город, даже для меня, не подходящее место для одинокой женщины». «Тем более вашего возраста», — подумала я, но вслух не сказала. Она посидела немного — возможно, обдумывая мои слова, — и отняла ладони от лица.

«Двигайся дальше, таков урок, — сказала она. — Переезжай каждый год или хотя бы каждые два. И тебе будут постоянно встречаться новые люди. Верно?»

Мое сердце рванулось к ней. Я быстро черканула на листке свой адрес.

«Заглядывайте как-нибудь, когда придется. У меня диван пустует, спать на полу не нужно».

Она не хотела брать листок, но я настояла, вложила ей в руки. Какая холодная кожа! Словно кирпич из-под земли откопали. Так, срочно пересматриваем диагноз насчет ее щитовидной железы.

Она не приехала, конечно. Я не переживала — и вообще, хорошо, что не приехала, ввиду того что я знаю о ней сейчас, — но я сознательно не стала спрашивать, чем она занималась в отпуске. В первый день по возвращении миссис Батхерст выглядела опустошенной. Я справилась: «Вы что, подрабатывали?»

Она опустила голову, куснула губу, отвернула от меня свое круглое бледное лицо. Она раздражала меня время от времени; будто не понимала английского языка, не улавливала смысла присказок и сленга, которым пользовались все люди нашей профессии. «Так или иначе, вам повезло. Вы пропустили весь переполох, миссис Батхерст. Неделю назад к нам влезли грабители». Помню, пришла утром и застала миссис Ранатунгу и Денниса. Миссис Ранатунга заливалась слезами, комкала в руках тряпку, свой рабочий инструмент. А у дома стояла полицейская машина.

«А поподробнее? — Миссис Батхерст внезапно оживилась. — За наркотиками влезли?»

«Да, старина Перелом так и сказал. Видно, думали, что мы храним лекарства в кабинетах. Обыскали подвал, побили все стекло. У холодильника дверцу почти оторвали. Стащили образцы Беттины. Ума не приложу зачем. Что они будут делать с кровяными трубочками?»

«Вот уж не представляю, — миссис Батхерст покачала головой, словно подобное поведение было выше ее разумения. — Что ж, пойду посочувствую Беттине. Бедняжка. Как она пережила этот шок?!»

Однажды в субботу, после долгого утра на Харли-стрит, я решила задержаться в городе и побродить по магазинам. К двум часам дня я валилась с ног от жары и давки. Прокатилась на экскурсионном даблдекере, притворившись финской туристкой, и вытянула ноги, благо рядом оказалось свободное сиденье. В отдалении погромыхивало, жара перед грозой сделалась особенно липкой. Иностранцы кучковались на островках безопасности и в парках. Зеленая листва деревьев казалась мокрой, свисала гроздьями, негромко шелестела и тяжело колыхалась. Возле Букингемского дворца бросилась в глаза клумба с геранями — алыми, будто кровь, словно сама земля кровоточила сквозь тротуары. Караульные гвардейцы, мнилось, вот-вот свалятся в обморок прямо на посту.

И ночью было слишком жарко, чтобы заснуть. А когда я все-таки заснула, мне приснилось, что я опять на Харли-стрит. Во сне был понедельник; обычный сон людей, которые работают всю неделю. Я то ли пришла, то ли уходила, на тротуаре лежали тени — рассветные, а может, закатные, и я увидела, что все перила Харли-стрит сточены до заостренных концов. Меня кто-то сопровождал, шел со мной плечом к плечу. Я сказала: «Посмотри, что сделали с перилами». — «Да, очень неприятные острия», — откликнулась моя спутница. А потом чья-то большая рука толкнула меня прямо на них.

На следующий день я плохо соображала, пропустила свой обычный поезд и прибыла на вокзал Ватерлоо на двенадцать минут позже. Двенадцать минут — мелочь на фоне целой жизни… Но все началось именно с них: затор на линии метро Бейкерлу, сломанные лифты на станции «Риджентс-парк». Выбравшись из-под земли, я припустила рысью — иначе Мазок и Перелом примутся строить друг другу рожи: мол, и где только носит эту Тодд? Ага, вот и Харли-стрит. И что же я увидела? Лиз Батхерст, подкрадывающуюся к зданию. Я догнала ее, положила руку на плечо: «С опозданием, миссис Батхерст! Это на вас не похоже!» — «Не спалось, — сказала она, — всю ночь проворочалась». — «Вы тоже?» Дурной сон был забыт, я мгновенно прониклась сочувствием. Она кивнула. Да, всю ночь напролет.

Впрочем, уже в следующие три, четыре, пять секунд мое сочувствие сменилось раздражением. Думаю, это самая точная формулировка. Бог знает, Беттина меня изводила своей любезностью и тупостью, и врачи тоже доставали, но в тот миг я осознала, что миссис Батхерст донимает меня сильнее всех прочих. «Лиз, — признаю, мой тон был далек от вежливого, — почему вы так себя ведете, а? Эта ваша накидка! Ее давно пора выкинуть! Сжечь, похоронить, продать на блошином рынке. Вы чертовски меня злите. Причешитесь нормально. Купите себе пилочки для ногтей, в конце-то концов!»

Мои ногти, сказала она, мои волосы? Она повернулась ко мне лицом, землистым и невинным, как луна. А потом, без предупреждения — понимаю, я, должно быть, крепко ее обидела — отвела руку и ударила меня кулаком прямо в грудь. Я отлетела назад, прямо на перила. Ощутила, как металл вминается в мою плоть, давит на позвоночник, грозит покорежить лопатки. А миссис Батхерст устремилась дальше по улице.

Я сунула руки за спину, обхватила на мгновение пальцами эти треклятые шипы, кое-как поднялась и, пошатываясь, двинулась следом за ней. Будь у меня хоть капля веры в наших врачей, я бы попросила кого-нибудь из них взглянуть на мои синяки. А так — я просто поплелась дальше, потрясенная до глубины души. И раскаиваясь в собственной жестокости — виной всему утомление.

Весь день мне было не по себе. Привычный рабочий шум, казалось, усилился многократно. Когда врачи шныряли туда-сюда, я слышала, как их башмаки скребут по коврам. Я слышала хрип Гландов, ворчание ее пациентов, рыдания пациенток Мазка, когда он вводил им внутрь свои холодные зеркала, а миссис Батхерст стояла рядом.

Я слышала визг и жужжание бормашины Кусь-Куся, лязг стальных инструментов, швыряемых на стальной же поддон.

Я сказала Беттине: «Что, сегодня весь день понедельник?» «Да», — ответила она; она была настолько глупой, что восприняла мой вопрос как само собой разумеющийся. Ага, сказала я, значит, доктор Мозгоправ работает с 2:30 до 8:30, первый этаж, вторая дверь слева. Мне нужна пересадка мозга, или транквилизатор, или что-то в этом духе. Я оскорбила миссис Батхерст. Посмеялась над ней, над ее накидкой.

Беттина опустила уголки своих клубничных губ. Ее коровьи глаза — недозрелые фрукты — так и лучились непониманием: «Знаю, она старомодная, но смешной она мне не кажется».

Поняла ли я тогда, что они двое спелись, что оставили меня в одиночестве? Тем летом мне недоставало сообразительности — такой диагноз наверняка поставил бы Мозгоправ. Но когда повалили пациенты, я вдруг начала видеть их насквозь. Я слышала биение сердец, дыхание, бурчание желудков, могла оценить скорость реакции и предсказать, доживут ли они до Рождества. Сейчас сентябрь, и я до сих пор чувствую себя поруганной Лондоном — распаленная, грязная, изнемогающая от желания вернуться в Стейнс и принять ванну, хотя бы залезть под душ. Мне нравится лелеять эту фантазию: в один прекрасный день я переберусь куда-нибудь подальше от города. Туда, где мне будет комфортно. Где тихо и мало людей.

На следующий день я купила пучок лилий на вокзале Ватерлоо. И всунула их в руки миссис Батхерст. «Извините, — сказала я. — Это было жестоко с моей стороны». Она рассеянно кивнула. Оставила цветы на столе в приемной, даже воды не налила; мне самой, что ли, за нее наливать? В тот вечер они с Беттиной ушли вместе. Уходя, миссис Батхерст небрежно подхватила букет, даже не посмотрев на цветы. Вот и гадай — то ли домой отнесла, то ли в мусорный ящик бросила.

На следующий день Беттина выбралась из подвала. Встала перед моей дверью, опираясь о косяк. Вид у нее был отстраненный, какой-то размазанный, будто очертания фигуры вдруг стерлись.

«Я хотела бы поговорить с тобой».

«Конечно, — ответила я, довольно холодно. — У тебя что, неприятности?»

«Не здесь», — сказала она, оглядываясь.

«Встретимся в час пятнадцать». — Я объяснила, как найти французский ресторанчик. Там в обеденное время совсем дешево.

Я пришла первой. Выпила немного воды. Я не ждала, что Беттина дойдет, думала, она потеряет адрес или интерес; ведь ее проблемы наверняка пустяковые. В час тридцать она явилась — щечки розовые от волнения и осознания собственной важности, разрумянилась еще сильнее, когда официант принял ее дешевый водостойкий плащик. Принесли меню; она взяла, перелистала; откинула густую челку со лба и — как я предполагала — разрыдалась. Да, лето выдалось долгое и тяжкое. Мне вспомнились слова миссис Батхерст, насчет необходимости двигаться дальше. Я сказала: «Полагаю, ты у нас не задержишься, Бетс?»

Она перехватила мой взгляд; было удивительно лицезреть эти круглые сине-фиолетовые шары, устремленные на цель. «Ты не понимаешь, — протянула она. — Боже мой, когда ты родилась? Неужели ты не догадываешься, что мы с Батхерст проводим большинство ночей вместе?»

Вот как, значит… Я разумно хранила молчание: именно так следует поступать, когда не вполне понимаешь, что тебе говорят. Тут она сделала нечто странное: не отрывая локти от стола, положила пальцы на затылок и принялась массировать кожу, взбивать свои рыжие волосы. Как если бы пыталась что-то мне показать. На мгновение в ее взгляде мелькнул вызов, а затем волосы накрыли короткую белую шею. Она поежилась; провела рукой по плечу, медленно, и позволила кисти упасть на грудь, мазнула пальцами по соску. Один из старых официантов, проходя мимо, хмуро посмотрел на меня, будто заметил что-то, что ему не понравилось.

«Ой, да ладно, Бетс, не распускай нюни. — Я на миг накрыла ее ладонь своей. Итак, вы вдвоем; я должна была понять, должна была сообразить, когда ты хихикала в моей пещере над сексуальными извращениями. — Такое случается, Беттина, вы не одиноки».

«Господи! — простонала она. Вся томность исчезла, вместо нее — отрыжка, пот, слабость. — Это как наркотик».

«Есть группы поддержки. Позвони, тебя проконсультируют, как справиться. Это вряд ли проблема в наши дни, особенно в Лондоне. Думаю, будет достаточно просто отыскать людей той же… ориентации».

Беттина покачала головой, не отрывая взгляда от скатерти. Возможно, она думала о своей семье, там, дома; в Мельбурне, может статься, нравы суровее?

«Тогда так. Представь, что это просто эпизод, который надо пережить».

«Эпизод? — Она вскинула голову. — Да откуда тебе знать, Тодд? Я никогда этого не забуду, не смогу».

Побоку предрассудки — а это нелегко, и не должно быть легко; скажу лишь, что я невысокого мнения о миссис Батхерст, хотя в работе от нее стало намного больше пользы. После «слияния» с Беттиной она оживилась, стала куда активнее. Глаза горят, и она постоянно косится на меня. Хочет загладить вину, полагаю, за то нападение на улице. Попросила навестить ее в следующие выходные. Не знаю, соглашусь или нет. Приезжай на сладкое, вот как она выразилась…

Личная обида

Ее звали Николетт Бланд, и она была любовницей моего отца. Придется вспомнить начало семидесятых. Теперь-то минуло много лет с тех пор, как он охотно откликался на зов побуждений плоти. Она и выглядела как Николетт: стройная, грациозная, волосы короткие и искусно завитые, глаза темные, манящие, слегка раскосые. На щеках играл румянец, будто она постоянно (и мило) смущалась, с гладкого, кукольного личика почти не сходила улыбка. Думаю, ей было тогда двадцать шесть. А мне — семнадцать, и перед университетом я постигала правду жизни в должности младшего клерка в компании моего отца. У дьявола на побегушках, как он выражался. Никогда не понимала смысла этой фразы.

Я смотрела, как она печатает — тап-тап: ловкие движения пальчиков, блеск перламутровых ногтей. «Знаешь, как говорят: женщина, не вздумай учиться печатать!» Это присловье только-только начало распространяться, в 1972 году.

«Вот как? — Ее пальцы на мгновение замерли над клавишами. — Не начинай, Вики. У меня много работы, которую нужно доделать к обеду».

Она пристукнула по столу — и вернулась к прерванному занятию: тап-тап, дзинь, тап-тап.

Ее ноги меня просто зачаровывали. Я подолгу сидела, склонив голову набок, и разглядывала их под столом. Точеные каблуки вроде бы вышли из моды, но она за них цеплялась. Носила черные «лодочки», невероятно блестящие. Однажды, когда мой отец вышел из своего кабинета, она спросила, не поднимая головы — тап-тап, дзинь, тап-тап: «Фрэнк, нельзя ли приставить к столу экран, чтобы никто не пялился на мои лодыжки?»

Когда я вернулась, на Рождество, меня пересадили за ее стол, потому что она перешла к Каплану, в здание на другой стороне Альберт-сквер. «Пообещали подчиненных, — сухо прокомментировал мой отец. — И возможность роста — с ее-то опытом; у нас, сама видишь, в основном мелочовка…»

«Нарушения правил дорожного движения. И преступления против личности».

«Ну да, все такое. Кроме того, как я понимаю, молодой Саймон накинул ей лишнюю сотню в год».

«И ленч за счет компании», — вставила я.

«Не удивлюсь, если так».

«Бритва Оккама бреет чисто», — сказала я. Неясные подозрения стали возникать, только когда он принялся множить объяснения. Моя нога дернулась — это случалось, когда на меня нисходило озарение, — и мысок туфли глухо ударился о наружную панель стола.

Для меня все было в новинку. Я знала, что люди нанимают секретарей. Я воображала себе всевозможные формы адюльтера вверх и вниз по Джон-Далтон-стрит, Кросс-стрит и Корн-Экс-чендж, но мы никогда не вдавались в матримониальность, скажем так (а если такое и происходило, клерки прятали от меня соответствующие документы); словом, мои представления о мужском двуличии были почерпнуты из романов Томаса Харди. Шестидесятые, эпоха свободной любви, остались позади, но этого еще не осознали в Уилмслоу, откуда мы ежедневно выбирались по будним дням на переполненной электричке в 7:45. Я догадывалась, почему Николетт перебралась на другую сторону площади. Старшему партнеру следовало проявлять скромность и не кичиться интрижками. Каплану, верно, что-то посулили взамен. Услуга за услугу, как в тот раз, когда они прислали нам новый степлер — наш вдруг развалился прямо у меня в руках.

Прежде наша жизнь была совершенно безоблачной. Мы жили в доме, где не найти ни пылинки при всем желании, и моя мать с утра до вечера наводила в этом доме порядок. Сестра укатила в педагогический колледж. Я выросла одержимой аккуратисткой по натуре. Что касается отца, он был не из тех, кто обременяет других заботами. Порой в то лето он отправлял меня домой в одиночестве, объясняя, что ему нужно, мол, заняться бумажной работой, можно подумать, у старшего партнера юридической компании есть другие дела, ну там, дрова пилить или что-то подобное. Через меня он передавал, что готовить ничего не надо, что он вполне обойдется бутербродом, когда приедет. Мама все равно готовила, конечно, и оставляла еду томиться в жаропрочной посуде; в итоге еда в этой посуде и пригорала, поскольку отец дома не ужинал. А мама в сумерках выходила в сад, подвязывала поникшие стебли, ее ноги тонули в сырой земле, щедро политой на закате. Если звонил телефон, она кричала мне: «Иду-иду! Наверное, это твой отец». И я слышала, как она сбивает комья земли с обуви у задней двери.

Отцу периодически выпадало адвокатское дежурство, и в такие дни он нередко задерживался допоздна в полицейском участке. Мама, и без того бледная от природы, становилась еще бледнее, когда часовая стрелка подползала к одиннадцати. «Зачем он соглашается?! — причитала она. — Ведь старший партнер как-никак. Пусть Питер Меткаф отдувается. Или Уиллис, ему и тридцати нет».

Однажды, когда отец приехал, от него пахло алкоголем.

«Ты ведь не садился пьяным за руль?» — Мама выглядела встревоженной.

«На Миншалл-стрит такая атмосфера, — отшутился отец. — Опьяняет без вина».

«Ты знаешь эту девушку, Николетт? — спросила я. — Она иностранка, да?»

«Бланд? — уточнил он, потом пояснил матери: — Николетт Бланд. Работает у нас. Печатает. Не начинай, Виктория».

«Ах, эта, — сказала мама. — Кажется, молодой Каплан предложил ей повышение».

«Да, она самая. А в чем, собственно, дело? Почему она должна быть иностранкой?»

«Ну, личико такое, карамельное. Ручки круглые, ножки пухлые, выглядят так, будто в форме отливали. Где-нибудь в Гонконге».

«Вот уж не думал, что в моей семье найдется поклонник Эноха Пауэлла»[15], — проворчал отец.

«Ничего подобного! — возразила я. — Просто если это у нее крем для загара, я хочу знать, где такой продается, чтобы стать привлекательнее для мужчин. С чего-то же надо начинать».

«Начни с прически. С этой ты смахиваешь на уголовника».

«Я не одобряю, — сказала мама. — Крем для загара, я имею в виду; прическа вообще не обсуждается. Посмотри на ее ладони, когда будешь рядом. Если цвет искусственный, они будут оттенка какао на папиллярных линиях. Все королевы красоты с этим мучаются. Так говорит Валери».

Валери звали ее парикмахершу. Убежденная сторонница перманента, капо наших окрестностей, Чезаре Борджа местного розлива. Мама неоднократно пыталась отвести меня к ней. Что-то разговор не туда свернул. Как будто мне решили устроить допрос.

«Я иду спать».

«Надеюсь, ничего дурного тебе не приснится, милая».

«Чмоки», — сказал отец, подставляя в полосе света из кухни свою щетинистую щеку для поцелуя.

После Рождества я вернулась в офис — скоротать время, пока определяюсь с будущим. В университете случились кое-какие неприятности. Кровопролития не было, но все же… Ладно, это к делу не относится.

В начале нового года мы выступали в суде. По нашим меркам случай был из ряда вон. Владельца паба в Энкоутсе обвиняли в нанесении побоев одному из клиентов. Прокурор доказывал, что истец мирно попивал пиво, ощутил зов природы и спросил, где туалет, а владелец паба умышленно направил его на двор, вышел следом и поколотил, проявив немотивированную агрессию, прямо среди бочек, после чего распахнул ворота и толкнул истца в грязную канаву. Поблизости оказался констебль в униформе, засвидетельствовал рану на голове истца, принял при свете уличного фонаря его заявление о побоях и составил отчет о происшествии.

Владелец привел ораву завсегдатаев своего паба, и все они клялись, что характер у него более чем дружелюбный. Надо признать, эта публика выглядела отпетыми головорезами. В полицейском отчете о происшествии обнаружилось множество нестыковок, но владелец паба, молодой и энергичный ирландец, сам все испортил, учинив перебранку в коридоре возле зала заседаний — вопил, улюлюкал, предлагал бесплатную выпивку всем, кто попадался ему на глаза. «Победа или смерть, сэр! — крикнул он Бернарду Беллу, который представлял интересы истца. — Заходите в любое время, заказывайте что угодно».

Я с трудом увернулась от его широко раскинутых рук. Огляделась, собираясь последовать за отцом в зал заседаний, и вдруг, к своему удивлению, увидела Николетт — в дальнем конце коридора. Она хмурилась, но едва заметила меня, сразу же нацепила привычное кукольное выражение. В руках она держала какие-то бумаги, перебирала листки, как бы демонстрируя, что она тут по делу, но я почему-то не сомневалась, что заявилась она в поисках моего отца; наверное, ее выдавал взгляд, так и шаривший вокруг. «Двойной джин для вас, принцесса», — предложил владелец паба, когда его протаскивал мимо нее полисмен. Лицо полицейского ясно говорило: теперь понимаете, почему мы против освобождения под залог?

Когда владелец паба, симпатичный тип, по большому счету, излагал свою версию событий, клерки рядом со мной захихикали, а с галереи для публики доносились взрывы хохота. Поттс, который славился тем, что напрочь лишен даже намека на чувство юмора, пригрозил очистить зал, поэтому тишину вскоре удалось восстановить. Что было дальше, я не знаю, потому что, едва место свидетеля занял полисмен, меня будто ударили в живот раздвоенным копытом; пришлось сложиться вдвое, покопаться в сумочке у ног, затем проскользнуть мимо отца, кивнуть Поттсу, выбраться из зала суда и опрометью кинуться в уборную. Отец, волей обстоятельств знакомый с биологией молодых женщин, сочувственно подмигнул. У двери я успела обернуться и увидеть, что Николетт восседает на галерее, стиснутая с боков приятелями владельца паба, которые угрожающе поглядывали на свидетелей обвинения внизу.

Когда я вернулась, суд прервали на обед. Николетт в коридоре о чем-то беседовала с моим отцом, глядя ему в глаза. Больше никого поблизости не было. Отец слушал мрачно, не сводя глаз с Николетт. «Наверняка проголодался», — мелькнула у меня мысль. Он окинул взглядом коридор, как бы высматривая возможность бегства — или официанта. Меня он заметил, но будто не узнал. Вид у него был поникший, какой-то серый, словно его бросили на обочине и один из головорезов из Энкоутса высосал из него все жизненные соки.

Затем коридор вновь заполнился суетой — публика и юристы спешили с обеда. Перед ними катилась волна удушающих запахов: табак, эль, сыр, лук, виски, мокрые плащи и влажная газетная бумага — многие разворачивали свеженапечатанный номер «Ивнинг ньюс». Николетт подошла ко мне, улыбаясь, каблуки громко цокали по полу. Казалось, она не прочь поболтать. Щелкнула застежкой сумки.

— Твой отец подумал, что тебе потребуется пара таблеток. — Она потрясла флаконом аспирина.

— Обычно я пью сразу три.

— Угощайся. — Она радушно свинтила крышку. Под крышкой была ватная пробка, и когда я попыталась выудить таблетку, вата провалилась внутрь. — Пусть валяется. — Николетт щелкнула перламутровым ногтем по стеклу флакона. — Придумают же.

Отец присоединился к нам. Покачал толстым пальцем, показывая, что ничем не поможет. Николетт покраснела, потупилась. На обоих веках у нее виднелся затейливый узор, фиолетово-синий, выведенный тонким пером. Я придвинулась ближе, чтобы рассмотреть ее кожу, уловить, где заканчивается треклятый карамельный оттенок; но разглядела лишь уродливые крапинки разочарования, ползущие вниз, туда, где обзор скрывали пуговицы шелковой блузки.

Вот и представители Короны.

— Что стряслось, Фрэнк? — спросил Бернард Белл.

Отец ответил:

— Удочки… э… голова разболелась.

— Это от солнца. — На дворе стоял февраль, но никто даже не улыбнулся. — Ладно, поглядим. Думаю, пинцет справится.

Я машинально обернулась, высматривая рахитичного клерка по прозвищу Пинцет — он вечно ходит в перчатках с обрезанными пальцами. Потом увидела, что Бернард копается в карманах. Он извлек пачку казначейских билетов, горстку монет, старых, еще дореформенных[16], и некоторое количество шерстяного пуха. Просеял найденное, снова окунул руки в карманы и довольно долго в них шарил; вот они, подумала я, чары Николетт.

Мой отец фыркнул:

— Берни, ты ходишь в суд с пинцетом? Кусачки для ногтей — это я понимаю, но…

— Смейся сколько влезет, — ответил Бернард, — но я видел, сколько хлопот способен доставить осколок стекла. А в руках человека, обучавшегося в отделении скорой помощи больницы Святого Иоанна, стерилизованный…

Тут Николетт триумфально взвизгнула. Ей удалось подцепить вату наманикюренным ноготком. Три таблетки аспирина упали в мою ладонь.

Если бы это оказалась ее ладонь, я бы изобразила брезгливость.

В начале второй половины дня вынесли приговор. Ирландец вывалился в коридор, обнимаясь с доброжелателями, молотя кулаками воздух и вопя: «Всех угощаю!»

Меня удивило, что Николетт по-прежнему в суде. Она стояла одна, сумочка на локте. Никаких бумаг в руках, никакой показухи. Она выглядела так, будто стоит в очереди куда-то.

«Очень достойное обвинение, сэр, вы — настоящий джентльмен», — сказал владелец паба Бернарду. Когда он проходил мимо Николетт, продолжая молотить кулаками воздух, она отступила к стене, весьма прытко, и прижала ладошку к плоскому животу.

В тот вечер мой отец вызвал маму на разговор. Она вроде бы слушала, но продолжала бродить по дому, бесцельно и бессмысленно, так что он был вынужден следовать за ней по коридору на кухню, твердя: «Выслушай меня, Лилиан». Я заперлась в ванной и покопалась в настенном шкафчике, чего обычно избегала — сама мысль о лекарствах вызывала тошноту. Перебрала содержимое шкафчика: маленькая бутылка оливкового масла, какие-то пахучие мази, рулон лейкопластыря, ножницы с закругленными концами и пятном ржавчины на стыке лезвий, пачка бинтов в целлофановой упаковке. Гораздо больше средств экстренной помощи, чем я себе представляла. Я достала вату, скатала два шарика и сунула в уши. Потом спустилась вниз, глядя на ноги, беззвучно ступающие по лестнице, точно разведчики. Сквозь стеклянную дверь на кухню я даже не посмотрела. А некоторое время спустя ощутила вибрацию под ногами, как если бы дом содрогнулся.

Я вышла в кухню. Отца там не было; не составило труда сообразить, что он, должно быть, выскользнул через заднюю дверь. Кухню наполнял глухой стук. Мама стучала по краю кухонного стола той самой жаропрочной посудиной, в которой обычно оставляла отцу ужин. Закаленное стекло разбить не так-то просто. Когда посудина наконец разлетелась вдребезги, мама выбежала из кухни, оставив осколки на полу, и метнулась наверх. Я успела показать на свои уши, как бы предупреждая, что любой комментарий вслух окажется напрасным. Оставшись в одиночестве, я собрала крупные осколки, затем взялась подбирать мелкие и складывать на стол. Не располагая надежным помощником-пинцетом, из ковролиновой плитки я выковыривала осколки ногтями. Эта нудная работа заняла, по счастью, немало времени. Пока вокруг раздавались звуки, мне почти неслышные, я выкладывала осколки так, чтобы восстановить изображение луковиц и морковок на разбитой посудине. Когда это получилось, я оставила все на столе, для мамы, но на следующее утро увидела, что осколки исчезли, будто их никогда и не было.

Я приехала навестить их после рождения близнецов. Николетт болтала не умолкая. Пыталась вспомнить старые добрые времена — экран у стола и все такое, — но я решительно оборвала поток воспоминаний. Отец выглядел таким же серым, как в тот день, когда судили ирландца — хозяина паба, а кожа обоих младенцев отливала желтизной; но он, похоже, был всем доволен и ухмылялся, как беспутный юнец. Я разглядывала крошечные пальчики и ладошки, таращилась на них, умилялась, как полагается, и отцу это явно нравилось.

— Как твоя мать? — спросил он.

На плите что-то варилось, что-то темное, бурое, несъедобное.

Маме достался дом. Она заявила, что категорически не желает бросать свой сад. Отцу пришлось оплачивать содержание, часть этих денег мама потратила на занятия йогой. Хрупкая по сложению, она теперь стала очень гибкой. И каждый день приветствовала солнце.

Я вовсе не обременена предрассудками. Я до сих пор замечаю, как у людей меняется цвет кожи, когда они врут, как меняется природная раскраска. Николетт выглядела так, будто ее не мешало бы пропылесосить. Пахло от нее детскими хворями и бурым варевом с плиты, волнистые кудри свисали над ушами неопрятными патлами. Она прошептала:

— Иногда он уезжает на вызовы, ну, на дежурство. Пропадает допоздна. Раньше тоже так было?

Мой отец, всегда уверенный в себе мужчина, стоял на коленях перед младенцами, покачивал кроватку, напевал им негромко какую-то дурацкую детскую песенку. Любовь не дается бесплатно. На самом деле он оказался на грани нищеты, но, должно быть, предполагал, что так будет. Думаю, Саймон Каплан, Бернард Белл и прочие им восхищаются. Насколько я могу судить, все, кроме меня, получили то, чего добивались. «По стаканчику?» — предложила я. Николетт, обнаружив, что ее руки ничем не заняты, полезла в буфет и достала бутылку британского шерри. Я смотрела, как она сдувает с бутылки пыль. И в чем оно, скажите на милость, мое удовольствие?

Как я вас узнаю?

Как-то летом в самом конце девяностых мне пришлось уехать из Лондона — позвали выступить перед литературным обществом того сорта, что считались старомодными еще на исходе предыдущего века. Когда настал назначенный день, я задалась вопросом, почему вообще согласилась; но сказать «да» проще, чем отказаться, и, конечно, когда даешь обещание, в глубине души веришь, что выполнять его не придется: случится ядерный апокалипсис или что-либо еще в том же духе. Кроме того, я сентиментально тосковала по дням самосовершенствования — эти читательские клубы, их основывали мануфактурщики со своими женами-продавщицами, или склонные к лирике инженеры, или слишком любящие супруг врачи, боровшиеся с унынием долгих зимних вечеров. Кто поддерживает их на плаву в наши дни?

В ту пору я вела бродячую жизнь, сражалась с биографией персонажа, которого успела невзлюбить. На протяжении двух или трех лет я пребывала в ловушке неблагодарного труда: выискивала факты, уже вроде бы найденные, комплектовала сведения, собранные мною ранее, перебрасывала их на компьютерные дискеты, которые имели обыкновение самостоятельно стираться по ночам. И вечно находилась в движении, заодно со своими картотеками, скрепками и дешевыми записными книжками на пористой, пятнистой бумаге. Потерять такую книжку было несложно, и я оставляла их в черных такси, на багажных полках электричек или выбрасывала вместе с кипами непрочитанных за выходные газет. Иногда мне чудилось, что я обречена бесконечно идти по собственным следам, бродить между Юстон-роуд и газетными архивами, которые в те дни еще располагались в Колиндейле, перемещаться между насквозь промокшим от дождей пригородом Дублина, где мой персонаж впервые увидел свет, и северным промышленным городом, где — через десять лет после того, как перестал считаться знаменитостью, — он перерезал себе горло в ванной железнодорожной гостиницы. «Несчастный случай» — так решил коронер, но было сильное подозрение в правоте этого вывода: для человека с длинной бородой мой персонаж брился очень уж энергично.

В тот год я потерялась и дрейфовала, отрицать не буду. А поскольку дорожная сумка у меня была всегда наготове, отказываться от визита в литературное общество не имелось никаких оснований. В письме-приглашении меня просили кратко и емко изложить членам клуба резюме моих исследований, остановиться на трех моих ранних романах, а затем ответить на вопросы из зала: после чего, по их словам, состоится «Выражение Благодарности». (Честно, прописные буквы меня встревожили.) Мне предложили скромный гонорар — сумма в письме не указывалась — и оплату проживания с завтраком в отеле «Роузмаунт», который расположен в тихом месте и видом которого, как интригующе заверяло письмо, я могу насладиться на прилагаемом фото.

Фото и вправду прилагалось к первому письму секретаря общества, напечатанному через два интервала на листке голубой бумаги (клавиша «г» на пишущей машинке западала). Я взяла снимок и присмотрелась к отелю. Фронтон навевает мысли о тюдоровском стиле; в наличии эркер, дикий виноград по фасаду — однако общее впечатление не в пользу отеля: как-то он расплывается, оседает и растворяется в очертаниях, точно один из тех домов-призраков, которые иногда возникают на повороте тропы и исчезают, стоит путнику проковылять мимо.

Поэтому я не удивилась второму письму, снова на голубой бумаге и с той же западающей «г»; в письме говорилось, что «Роузмаунт» закрывается на ремонт и переоборудование, поэтому меня вынуждены переселить в «Экклс-хаус», находящийся поблизости от места встреч общества и, как им видится, достаточно респектабельный отель. Опять же, письмо сопровождала фотография: отель оказался домом в длинной череде белых зданий; четыре этажа, два мансардных окна, точь-в-точь изумленно распахнутые глаза. Я была тронута такой заботой: проиллюстрировать размещение подобным образом. Сама я никогда не заморачивалась выбором места, лишь бы было чисто и тепло. И, конечно, частенько останавливалась там, где не было ни тепла, ни чистоты. Предыдущей зимой, к примеру, я жила в гестхаусе в пригороде Лестера, где воняло так, что сразу после пробуждения на рассвете я спешно одевалась и бежала из номера, а потом долго бродила по непроснувшемуся городу, топча башмаками скользкие и мокрые тротуары, минуя мили и мили двухквартирных домов с черненой штукатуркой на стенах, с мусорными баками на колесах и автомобилями на кирпичах вместо колес; исправно поворачивала в конце каждой улицы, переходила на другую сторону и возвращалась обратно, а за тонкими занавесками жители Восточных графств ворочались и бормотали во сне — десятки, сотни, сотни сотен пар.

В Мадриде, наоборот, мои издатели поселили меня в люксе, состоявшем из четырех небольших, обшитых темными панелями комнат. И прислали роскошный, громоздкий, душистый букет — огромные бутоны на толстых стеблях. Консьерж оделил меня тяжелыми вазами сероватого стекла, так и норовившими выскользнуть из рук, и я загрузила в них цветы и заставила этими вазами все полированные поверхности; ходила из комнаты в комнату, погребенная среди темно-коричневых панелей, несчастная, покинутая, осыпаемая пыльцой, будто человек, который пытается сбежать с собственных похорон. А в Берлине портье протянул мне ключ со словами: «Надеюсь, нервы у нас крепкие».

За неделю до назначенной даты мое здоровье было далеко от идеального. Перед глазами постоянно все плыло и переливалось, особенно слева, и почему-то мнилось, что там маячит ангел. Аппетит оскудел, в снах я странствовала по диковинным набережным и мостикам кораблей, плыла по вихревым течениям и бурным волнам приливов. С биографией, естественно, не ладилось, и сильнее обычного: разгребая заковыристую генеалогию своего персонажа, я перепутала тетю Виржини с той, что вышла замуж за мексиканца, и целый час, изнемогая от сосущего ощущения в желудке, была уверена, что неправильно выстроила хронологию, а значит, придется заново переписывать всю вторую главу. Накануне предстоящего выезда на восток я попросту забросила все свои потуги сделать что-либо полезное и легла на кровать, крепко зажмурившись. Я испытывала не то чтобы меланхолию, нет, скорее сознавала свою общую недостаточность, неэффективность. И даже тосковала по тем трем ранним романам и их бегло обрисованным персонажам. Вот бы и меня кто-то беллетризировал.

Путешествие обошлось без происшествий. Секретарь общества, мистер Симистер, встретил меня на вокзале. «Как я вас узнаю? — спросил он по телефону. — Вы похожи на свои фотографии на обложках книг?» Мол, в жизни авторы, как правило, выглядят иначе. И хихикнул, будто наслаждаясь собственным остроумием. Я выдержала паузу, короткую, но он всполошился: не прервалась ли связь? «Я похожа, — ответила я наконец. — Фото соответствуют, правда, я теперь старше, конечно, черты лица потоньше, волосы гораздо короче и другого цвета, и я редко улыбаюсь, как на снимках». «Понятно», — сказал он.

«Мистер Симистер, — спросила я, — а как я узнаю вас?»

Я узнала его по озабоченно нахмуренным бровям и экземпляру моего первого романа, «Полуденный грабитель», который он прижимал к сердцу. Пальто наглухо застегнуто: хотя стоял июнь, погода больше смахивала на зимнюю. Я почему-то ожидала, что он будет заикаться, как его пишущая машинка.

— Думаю, будет мокровато, ожидается, — сообщил он, провожая меня к своей машине. Мне потребовалось некоторое время, чтобы перевести в уме эту синтаксическую несуразицу. А он принялся двигать кресла, которые отозвались громким скрипом, потом бросил грязную вечернюю газету на собачью подстилку сзади и вяло махнул рукой над пассажирским сиденьем, как бы удаляя шерсть собаки магическим пассом.

— Ваше общество не собирается в дождливые дни? — уточнила я, ухватив наконец смысл его фразы.

— По-всякому, да, по-всякому, — ответил он, захлопывая дверцу и запирая меня внутри. Моя голова автоматически повернулась в ту сторону, откуда я прибыла. В те дни такое со мной случалось регулярно.

Мы проехали около мили в направлении городского центра. Пять тридцать, самый час пик. Мне запомнилась довольно широкая улица, обсаженная хилыми деревцами, и грузовики с бензовозами, с грохотом катящие к порту. На крупной развязке со светофором мистер Симистер выбрал пятый съезд и заверил меня:

— Уже близко.

— Отлично, — отозвалась я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Не любите путешествовать? — с тревогой осведомился он.

— Нездоровится, — призналась я. — С прошлой недели.

— Очень жаль это слышать.

Его лицо и вправду излучало сочувствие; может, он боялся, что меня стошнит прямо на собачью подстилку.

Я отвернулась и стала рассматривать город. На этой широкой и прямой улице, с ее оживленным движением, не было никаких магазинов, только закрытые стальными ставнями витрины предприятий малого бизнеса. На верхних этажах, на уровне грязных окон, пестрели неоновые буквы: «ТАКСИ ТАКСИ ТАКСИ». Вот оно, свободное предпринимательство в своем первозданном виде: сборщики долгов, массажные салоны, лавки татуировщиков, «прачечные» по отмыванию денег, аренда захудалых помещений по бросовым ценам, горящие туры в Майами и Бангкок, дворы с натянутой поверх сеткой, где рычали бойцовые терьеры и где оперативно перекрашивали автомобили, прежде чем передать счастливому новому обладателю.

— Приехали, — объявил мистер Симистер. — Вас проводить?

— Не надо, — отказалась я. Огляделась по сторонам. У черта на куличках, рядом с шумной дорогой. И дождь, как и сулил мистер Симистер. — Половина седьмого?

— Шесть тридцать, — поправил он. — Отличное времечко, чтобы умыться и привести себя в порядок. Кстати, мы переименовались, зовемся теперь «Книжной группой». Что скажете? Народу все меньше, понимаете, люди умирают.

— Умирают? Не может быть!

— Увы. Стараемся привлекать молодых. Вы уверены, что вам не нужно помочь с этой сумкой?

Отель «Экклс-хаус» не слишком походил на фотографию из письма. Чуть в стороне от дороги он словно вырастал из автостоянки, из беспорядочного нагромождения автомобилей, припаркованных в два ряда у края тротуара. Когда-то отель явно обладал достоинством, но то, что я на снимке приняла за штукатурку, оказалось некоей новомодной субстанцией, приклеенной к фасаду: серовато-белая, бугристая, точно вскрытый мозг или кусок нуги, выплюнутый великаном.

Со ступенек крыльца я смотрела, как мистер Симистер выбирается на дорогу. Дождь полил сильнее. На противоположной стороне улицы высился ангар с вывеской «Ковры под размер комнаты. Остатки». Депрессивного вида парень, затянутый в водонепроницаемый комбинезон, запирал ангар на ночь. Я оглядела улицу. Интересно, а что запланировано в качестве угощения? Как правило, в такие вот вечера я находила оправдание — мол, жду телефонного звонка или слабый желудок, — чтобы и отклонить приглашение «слегка перекусить». Никогда не испытывала желания продлить срок общения с теми, кто меня приглашает. Нет, нервной особой меня не назовешь, необходимость выступить перед сотней людей не вызывает душевного трепета или растерянности, но общение в кулуарах утомляет изрядно, как и напускная веселость, все эти «разговоры о книжках» — хуже наказания нет.

Словом, я предпочла бы улизнуть; и если не получится уговорить отель выдать мне поднос с ужином, я пойду в город, отыщу какой-нибудь темный, полупустой ресторанчик в конце главной улицы, где подают пасту или филе камбалы, выпью полбутылки дурного вина, масляный эспрессо или стаканчик итальянского ликера. Но не сегодня. Придется вытерпеть все, что для меня приготовили. Ведь я не питаюсь коврами или «персональными услугами» и не стану отнимать кость у собаки наркодилера.

С прической, опавшей от сырости, я вошла внутрь, в застарелый аромат придорожной гостиницы. Сразу вспомнилась поездка в Лестер; но у этого места, «Экклс-хаус», была особая духота, собственная вонь. Я вдохнула — человеку ведь требуется дышать — запах десяти тысяч сигарет, амбре десяти тысяч пригорелых завтраков, ощутила на языке металлический привкус тысячи порезов во время бритья, заодно с отдающим конским каштаном дуновением ночных выбросов. Каждый запах, обитавший тут на протяжении десятка лет, гнездился в безвольно обвисших ситцевых занавесках и в алом ковре, который устилал уходящую вверх узкую лестницу.

Мой воображаемый ангел-хранитель промелькнул на краю поля зрения. Слабость, которую он принес, подступающая мигрень пронизали мое тело. Я вытянула руку и прижала ладонь к обоям на стене.

Никакой стойки портье в пределах видимости не наблюдалось. Кому нужен портье, кто в здравом уме рискнет остановиться здесь, путешествуя под своим именем? Раз уж на то пошло, я тоже выбрала чужое, не то, которое мне дали при рождении. Иногда я путалась в собственных фамилиях — той, что унаследовала после развода, той, на которую были зарегистрированы банковские счета, и той, под которой выпустила свои первые романы (эта последняя была фамилией одной из моих бабушек). Когда начинаешь играть в эту игру, ты должна быть уверена, что есть имя, которое стоит хранить: имя, на которое ты имеешь право, независимо ни от чего.

Откуда-то — из-за двери, за которой была еще дверь, — донесся мужской хохот. Потом дверь захлопнулась, хохот стих, его эхо словно превратилось в очередной запах в этом скопище ароматов. И тут чья-то рука потянулась к моей сумке. Я посмотрела вниз и увидела низенькую девушку — меньше двадцати явно: крохотная, скрюченная, она прижимала мою сумку к своему бедру.

Она подняла голову и улыбнулась. Красива дикой красотой, кожа желтоватая, глаза темные и раскосые, рот как тугой лук, нос вздернут, будто принюхивается к чему-то. Ее шею, казалось, подвергли скручиванию; мышцы справа поджались, словно некая огромная лапа их стиснула в карающем захвате. Тело крошечное, перекрученное, одно бедро выпячено, одна нога хромая, другую подволакивает. Я разглядела все это, когда она отступила от меня и поволокла мою сумку к лестнице.

— Позвольте мне самой! — Видите ли, я обычно вожу с собой не только заметки для текста, над которым работаю, но и текущий дневник, а также дневники прошлых лет, в тетрадках формата А4 на металлических спиралях (не хочу, чтобы мой нынешний партнер их прочитал в мое отсутствие); я забочусь о том, что произойдет, если мне случится умереть во время путешествия, и не желаю оставлять после себя письменный стол, заваленный обрывками сочинений и неразборчивыми исследовательскими пометками. Моя сумка поэтому тяжелая, хоть и невелика по размерам, и я кинулась догонять девушку, чтобы забрать у нее эту тяжесть, но сообразила на бегу, что устланная алым вонючим ковром лестница уходит круто вверх, ступеньки достаточно высоки, чтобы неосторожный постоялец споткнулся, а на первой площадке лесенка делает резкий поворот.

— На самый верх, — сказала девушка. Повернулась, улыбнулась через плечо. Ее лицо перекосилось под отвратительным углом, едва ли не сместилось к затылку. Быстро, по-крабьи перебирая ногами, обутыми в самодельные шлепанцы, она рванулась в направлении второго этажа.

Она меня опередила, я безнадежно отстала. Ко второй площадке я четко поняла, что эту гонку мне не выиграть. Когда я начала подниматься на третий этаж — лестница теперь больше смахивала на трап, запахи сделались удушливее, осели в моих легких, — ангел снова промелькнул на краю поля зрения. Я задохнулась, и это заставило меня остановиться.

— Еще чуть-чуть! — крикнула она сверху. Я потащилась выше.

На темной площадке она открыла дверь. Номер оказался еще тот — даже не чердак, а отгороженный кусок коридора. Створчатое окно с дребезжащей рамой, потертый диван с бурым покрывалом и небольшой коричневый стул с плюшевой спинкой; везде — я мгновенно это засекла — толстый слой серой пыли, особенно под круглыми нашлепками на спинке стула. Мне было плохо — от вида и от долгого подъема. Девушка повернулась ко мне, ее голова дернулась, выражение лица навевало печальные мысли. В углу обнаружился пластиковый поднос с электрическим чайником, пожелтевшим от старости; украшением служили засохшие стебли какого-то растения. Рядом стояла чашка.

— Бесплатно, — сообщила девушка. — Чайник бесплатно. Он включен в цену номера.

Я улыбнулась. И одновременно слегка наклонила голову, как если бы принимала заслуженную награду.

— Это входит в цену. Вы можете приготовить чай. Вот. — Она потрясла в воздухе пакетиком с растворимым чаем. — Или кофе.

Моя сумка все еще была в ее руке; я вдруг обратила внимание, что пальцы у нее крупные, узловатые и покрыты, как у мужчин, многочисленными царапинами и порезами.

— Ей не нравится, — прошептала она. Ее подбородок опустился на грудь.

Это было не отчаяние, а сигнал о намерениях. Она выскочила из номера, помчалась к лестнице, слетела вниз прежде, чем я успела набрать воздух.

— Пожалуйста… Не стоит… — Мой голос пресекся.

Она не остановилась, скрылась за поворотом лестницы. Я двинулась следом, осмотрелась, но она уже исчезла из вида. Я глубоко, с хрипом, вдохнула. Вниз идти не хотелось, сами понимаете, ведь потом придется взбираться обратно. В те дни я не знала, что с моим сердцем что-то не так. Я выяснила это только в нынешнем году.

Мы вновь очутились на первом этаже. Девушка извлекла из кармана большую связку ключей. Откуда-то опять донесся желчный смех, из какого-то незримого далека. Дверь, которую она открыла, была слишком близко к этому смеху — слишком близко для моего хладнокровия. Сам номер ничуть не отличался от верхнего, за исключением того, что в нем присутствовал запах кухни, обманчиво сладкий, как от трупа в шкафу. Девушка поставила мою сумку на пороге.

Навалилась усталость: я проделала долгий путь, с тех пор как утром сползла с двуспальной кровати, вторую половину которой занимал чутко спящий мужчина, все еще, казалось, относительно чужой для меня. Я пересекла Лондон, отправилась на восток, карабкалась вверх и вниз по лестницам. Слишком близко я сейчас к громкому, раскатистому, пивному смеху неведомых мужчин.

— Я бы… — Хотелось попросить ее найти мне номер на промежуточном, на втором этаже. Возможно, не все номера заняты. Или все? Мне заранее не нравились другие постояльцы, сама мысль о них вызывала отвращение, и я поняла, что здесь, на первом этаже, чересчур близко к бару, к хлопающей наружной двери, выводящей в дождь, в сумерки, в рычащий трафик. Девушка вновь взяла мою сумку. — Нет, — возразила я. — Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Позвольте мне…

Но она уже ускакала, покачиваясь на ходу, унеслась к лестнице, приволакивая ногу, как бодрый ветеран. Я услышала ее дыхание над своей головой. Она сказала, будто обращаясь к себе: «Она думает, это еще хуже».

Я догнала ее наверху, в том самом первом номере. Она прислонилась к двери. Не выказывала ни малейших признаков утомления, разве что одно веко подергивалось. Уголки губ приподнимались в такт этому движению, обнажая мелкие зубы.

— Я согласна на этот номер, — сказала я. Мои ребра болели от напряжения. — Давайте закончим с поисками.

Внезапно к горлу подкатила тошнота. Ангел мигрени тяжело оперся на мое плечо, рыгнул мне в лицо. Хотелось упасть на кровать. Но вежливость требовала держаться. Девушка отпустила мою сумку, без нее она выглядела еще более перекореженной, руки-лопаты обвисли, нога елозила по полу. Что мне нужно сделать? Попросить остаться на чашечку чая? Или предложить денег за помощь? Вряд ли я смогу достойно оплатить услуги такого носильщика, такой подвиг; к тому же, вполне возможно, я окажусь перед нею в большем долгу, прежде чем покину это место, а потому, наверное, с чаевыми лучше повременить.

Мне было грустно, пока я стояла в дверях, ожидая мистера Симистера. Начался легкий насморк. Когда мистер Симистер приехал, я сообщила ему:

— У меня сенная лихорадка.

— Тут совсем близко, — ответил он. И прибавил после долгой паузы: — До места встречи. Можно дойти пешком. — Я попятилась обратно в отель. — Но раз вы болеете… — Я вся сжалась внутри: откуда он знает про мои болячки? — Хотя в такую ночь… Пыльца оседает наземь. Я бы на вашем месте… Как-то так.

Лекцию мне предстояло читать в здании, которое не назвать иначе как заброшенной школой. Пустые, типично школьные коридоры, полированные таблички на стенах, с надписями вроде: «Дж. К. Роулинг, Кантаб[17], 1963». И неистребимый запах школы — полировка и потные ноги. Но ни следа современных учеников. Возможно, они все бежали в горы и оставили здание в распоряжении «Книжной группы».

Несмотря на дождь, члены клуба собрались в поистине героическом количестве — человек двадцать по меньшей мере. Они расселись по всему просторному залу с длинными рядами кресел, на тактичном удалении друг от друга — мало ли, мертвым вздумается заглянуть на огонек. Некоторые опирались на трости и палки, многие носили бороды, в том числе женщины, а молодежь — на первый взгляд вполне разумная — отличали остекленевшие, расфокусированные взгляды; под сиденьями они прятали пухлые свертки, в которых я мгновенно опознала рукописи научно-фантастических романов — они попросят меня забрать эти рукописи с собой, прочитать на досуге, оценить и отправить обратно почтой («конечно, когда вам будет удобно»).

Обычные люди просто смотрят, а у профессионалов собственный, безличный способ разглядывать публику. Я устроилась за столом, выпила воды, перелистала свои заметки, проверила, где лежит носовой платок, подняла голову, оглядела зал, предприняла подобие попытки установить зрительный контакт, выжала из себя улыбку и продемонстрировала ее аудитории: не сомневаюсь, вид у меня был как у одной из тех кивающих собачин, что так часто можно увидеть за задним стеклом «Остин Маэстро»[18]. Мистер Симистер возвысился над сценой; написать просто «встал» значит не передать и толики впечатления, которое произвело это действие.

— Наша гостья, к сожалению, не очень хорошо себя чувствует, и, полагаю, вы, как и я, соболезнуете ей, страдающей от сенной лихорадки, а потому она выступит перед нами сидя.

Я уже чувствовала себя дурой, а он выставил меня еще большей дурой. Никто не валится с ног из-за сенной лихорадки. Но сама виновата — нечего было язык распускать. Я бойко затараторила, вставляя по случаю шутки, и даже ухитрилась добавить в свое выступление одно или два упоминания о местных реалиях совершенно спонтанно. Потом были обычные вопросы. Откуда взялось название первого романа? Что произошло с Джой в конце «Чаепития в Бедламе»? Каковы, если задуматься, источники моего творчества, кто сильнее всего на меня повлиял? (Я перечислила, как обычно, список неудобоваримых, несуществующих русских фамилий.)

Мужчина в первом ряду спросил:

— Если позволите, что побудило вас обратиться к биографическому жанру, мисс Р.? Или все-таки миссис?

Я криво усмехнулась, как всегда, и ответила:

— Зовите меня Роуз, так будет проще.

В зале зашептались — еще бы, это ведь не мое имя.

На обратном пути мистер Симистер сказал, что лично ему кажется — мероприятие имело большой успех, уж всяко лучше прочих, и от лица всех членов общества выражает мне благодарность. Мои руки были липкими от прикосновений фантастов, на манжете красовался развод от фломастера, и я была голодна.

— Надеюсь, вы покушали, — вдруг произнес мистер Симистер. Я вжалась в кресло. Не знаю, с чего ему надеяться на что-либо подобное, но я моментально приняла решение в пользу голодания, что бы там ни предполагалось на потенциальной вечеринке, где члены «Книжной группы» могут прятаться под скатертями или висеть на вешалках вниз головами, точно нетопыри.

В холле «Экклс-хаус» я старательно отряхнулась от воды. Пахло застарелой гарью растительного масла. Значит, ужин закончился: всю картошку поджарили. В помещении клубился кухонный смог — примерно на высоте головы. Из тени у подножия лестницы материализовалась давешняя девушка. Воззрилась на меня.

— У нас обычно леди не гостят, — сказала она. Я вдруг сообразила, что ее язык слишком велик для маленького рта. И потому она пришепетывала, словно бог, ее сотворивший, потирал сухие ладони.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я. — Почему, почему до сих пор дежурите?

За полуприкрытой дверью что-то грохнуло, потом донесся звон стекла, а следом раздался скрип — ящик волокут по полу.

— Мистер Уэбли! — позвал кто-то.

Другой голос откликнулся:

— Какого черта! — Коротышка в грязном жилете вывалился из номера, оставив дверь нараспашку; внутри виднелась пирамида коробок. — А, писательша!

Это не я его звала. Но моего присутствия в холле оказалось достаточно, чтобы заставить его задержаться. Возможно, он решил раз и навсегда переманить заезжих писателей из «Роузмаунта». Он уставился на меня, несколько раз обошел вокруг, чуть было не пощупал меня за рукав. Потом приподнялся на цыпочки и заглянул мне в лицо.

— Удобно? — спросил он.

Я сделала шаг назад. Налетела на девушку. Почувствовала под своим каблуком чужую плоть. Она высвободила придавленную хромую ногу. И не издала ни звука.

— Луиза, — сказал коротышка, втянул воздух между зубами, поглядывая на нее. — Катись-ка ты отсюда.

Я опрометью взлетела наверх, остановилась только на площадке второго этажа. Вечер, такой благоприятный в целом, нежданно был подмочен, испорчен. Зловещий Симистер, жуткий Уэбли; возможно, они знакомы друг с другом.

Мне предстоит выдержать ночь в этом номере, без чьей-либо поддержки, узнать, какого цвета простыни скрываются под покрывалом оттенка свежего дерьма. На мгновение я растерялась; куда идти — вверх или вниз? Я не засну, если не поем, но на улице дождь, безлунная ночь в чужом городе, за много миль от центра, и у меня нет карты. Можно вызвать такси, попросить водителя, чтобы отвез туда, где кормят, именно так поступают в романах, но в реальной жизни этого не происходит, верно?

Я долго стояла, споря сама с собой и уговаривая себя успокоиться — ну же, ну, что бы сделала Анита Брукнер[19]? Потом я увидела нечто надо мной, этакое шевеление воздуха, почти зримое в обступившей меня неумолимой духоте. Мой левый глаз вел себя все отвратительнее, с этой стороны мир виделся в дырах и прорехах, и потому пришлось повернуться всем телом, чтобы приглядеться повнимательнее. В полумраке обнаружилась девушка-горничная. Откуда она взялась? Мое бедное сердце — еще не ведающее диагноза — глухо стукнулось о ребра, а голова перебирала варианты: аварийная лестница? грузовой лифт?

Она сошла вниз, тихая, целеустремленная, изношенный ковер заглушал скрип ее обуви.

— Луиза, — позвала я. Она положила руку мне на плечо. Ее лицо, повернутое ко мне, будто светилось.

— Он всегда так говорит, — пробормотала она. — Вали отсюда.

— Вы с ним родственники?

— О нет! — Она вытерла слюни с подбородка. — Ничего подобного!

— Вы вообще отдыхаете?

— Некогда. Надо выбросить все пепельницы и прибраться после всех в баре. Они смеются надо мной, те мужчины. Говорят, где твой парень, Луиза? Зовут меня хиппи.

В номере я повесила пальто на створку гардероба, демонстрируя готовность уйти; этот фокус себя подбодрить я усвоила в берлинском отеле. Мои щеки горели. Я ощущала горечь оскорблений и ежедневных насмешек; но «хиппи» — это так, мелочи, особенно если учесть ее наружность… Пришла ужасная мысль, что она может быть своего рода испытанием. Я как репортер, нашедший сироту в зоне военных действий, какого-то изуродованного малыша, плачущего среди руин. Что делать — просто сообщить о находке или забрать малыша с собой, отвезти к себе домой, чтобы он учил английский и рос в Ближних графствах[20]?

Ночь, как и ожидалось, прошла под аккомпанемент автомобильных сигнализаций, обрывков радиотрансляций из других номеров и отдаленного рыка грузовиков. Мне снился «Роузмаунт», его стены таяли вокруг меня, его эркеры расплывались в воздухе. Помнится, в полусне, ерзая под жестким покрывалом, я учуяла запах газа. Снова заснула, но запах преследовал меня и во сне: члены «Книжной группы» внезапно выкатились из-под дивана, хихикая, принялись законопачивать щели окна и двери вырванными страницами своих рукописей. Задыхаясь, я проснулась. Вопрос завис в зловонной духоте. Так что побудило вас обратиться к биографическому жанру, мисс Р.? И вообще, что побудило вас побудиться? Что заставило жить, в конце концов?

Я спустилась вниз к шести тридцати. День выдался ясный. Опустошенная изнутри, я была в боевом настроении. Входная дверь стояла нараспашку, луч солнечного света рассекал ковер, как нагретый маргарин.

Мое такси — заказанное заранее, как обычно, чтобы поскорее убраться, — стояло у тротуара. Я осторожно огляделась, высматривая мистера Уэбли. Отель уже понемногу затягивала кухонная дымка. Слышался утренний кашель курильщиков, перемежаемый храпом и шумом спускаемой в туалетах воды.

Кто-то тронул меня за локоть. Луиза. Опять подошла бесшумно. Она вырвала сумку из моих рук.

— Вы спустились сами, — прошептала она. Ее лицо выражало потрясение. — Надо было дождаться меня. Я бы обязательно пришла. Вы завтракали?

Судя по тону, ее шокировало, что кто-то отказывается от еды. Уэбли ее кормит или ей приходится стервятничать? Она взглянула мне в лицо, а потом опустила голову.

— Если бы я не вышла, вы бы уехали. И не попрощались.

Мы стояли на тротуаре. Свежий воздух, прохлада. Таксист читал газету и не смотрел по сторонам.

— Вы еще вернетесь? — прошептала Луиза.

— Вряд ли.

— Ну, рано или поздно?

Я твердо уверена: скажи я ей так сделать, она бы безропотно села в такси. И мы бы уехали вместе: я — потрясенная собственной смелостью, напуганная будущим; она — доверчивая, сияющая, с безумным взглядом, устремленным на меня. Но что потом? Что бы мы делали дальше? Имею ли я право? Она взрослый человек, пусть и малого роста. У нее наверняка есть семья. Я поглядела на нее сверху вниз. Ее лицо при дневном свете казалось неравномерно окрашенным, будто облитое холодным чаем; широкий и гладкий лоб пестрел темными пятнами, размера и цвета старых медных монет. Я могла бы заплакать. Вместо этого я достала кошелек из сумки, заглянула внутрь, извлекла банкноту в двадцать фунтов и протянула ей.

— Луиза, купите себе что-нибудь приятное.

Я отвернулась. Плюхнулась в такси. Мигрень разыгралась настолько, что мир слева вообще прекратил существовать, не считая прерывистых желтых вспышек. Подташнивало — от голода и от моральной опустошенности. Но когда такси подползло к станции, я слегка успокоилась, за неимением лучшего, и даже немного поерничала про себя: уж наверняка А. С. Байетт[21] описала бы эту сцену получше — только не сообразить как.

На станции, расплатившись с водителем, я обнаружила, что наличных у меня осталось ровно полтора фунта. А банкомат, конечно, не работал. Ну да, карточка у меня с собой, и если в поезде будет обслуживание, я наконец-то смогу позавтракать. Но в расписании говорилось: «Вагон-ресторан в хвосте поезда». Через пять минут после отправления рядом со мной уселся какой-то парень, типичный горожанин, и принялся пожирать сероватый кусок мяса в картонной упаковке, пачкая пальцы жиром…

Приехав домой, я бросила сумку в угол, словно вдруг ее возненавидела; на кухне — посуда не помыта, два бокала из-под вина — съела сырный крекер прямо из банки. «Надо вернуться к работе, — подумала я. — Садись и пиши. Или сдохнешь от избытка впечатлений».

В последующие несколько недель биография, с которой я маялась, совершила неожиданный поворот. Тетушка Виржини и мексиканка удостоились пристального внимания. Я изобрела версию, в которой тетя Виржини и мексиканка убегают вместе, — и потому мой персонаж вовсе не рождается. Я представляла, как они катаются по всей Европе, радуясь жизни, под звон бьющегося стекла, выпивают все шампанское на модных курортах и грабят банк в Монте-Карло. Потом мексиканка уезжает домой с добычей и финансирует революцию, которая завершается победой, а тетушка Виржини исполняет роль Пассионарии[22], — но с танцами, как если бы превратилась в Айседору Дункан. Все это сильно отличалось от моих предыдущих сочинений.

В начале осени того же года, через три месяца после поездки на восток, я оказалась на вокзале Ватерлоо, по пути на лекцию в филиале библиотеки в графстве Хэмпшир. К той поре я уже стала равнодушна к общественному питанию в любом месте Англии. Когда я отошла от прилавка, заворачивая багет, который намеревалась прихватить с собой в Олтон, высокий молодой человек врезался в меня — и выбил кошелек из моей руки.

Кошелек был полон монет, и те раскатились в разные стороны с веселым звоном, под ноги коллегам-пассажирам, завертелись на скользком полу. Мне хотя бы отчасти повезло: толпа, валившая с «Евростара», залилась смехом и принялась ловить мое невеликое состояние, устроила состязание, кто поймает больше монет; может, они решили, что это попрошайничество наоборот — или такой лондонский обычай, вроде жемчужных королей[23]. Молодой человек, который меня толкнул, первым кинулся под ноги европейцам, и в конечном счете именно он высыпал горсть мелочи обратно в мой кошелек, с широкой белозубой улыбкой, и на мгновение сжал мою руку, как бы извиняясь. Пораженная, я взглянула ему в лицо: большие голубые глаза, застенчивый, но уверенный взгляд, шести футов ростом, слегка загорелый, крепкий, но вежливый; пиджак цвета индиго, нарочито мятый, рубашка ослепительно-белая; словом, такой милый, такой опрятный, такой… золотой, что я попятилась, испугавшись, что он американец и непременно попытается затащить меня в какой-нибудь культ.

Когда я приехала в библиотеку, бросилось в глаза амбициозно большое количество стульев — не менее пятнадцати, — расставленных полукругом в зале. И большинство было занято; тихий триумф, не так ли? Я выступила на автопилоте, разве что, когда прозвучал традиционный вопрос о моих источниках и корифеях, позволила себе оторваться — придумала португальского писателя, которому, как я заявила, Пессоа[24] и в подметки не годится. Золотой юноша неотрывно стоял перед глазами, и я подумала, что охотно легла бы в постель с таким вот молодым человеком ради новизны ощущений. Ведь мы должны меняться, правда? Но он — существо иного порядка, человек из другой плоскости бытия. Чем позднее становилось, тем сильнее я замерзала, будто студеный ветер обдувал мой костяк.

Я просидела некоторое время на достаточно мягкой кровати в достаточно чистом номере, читая «Правую сторону полуночи»[25], делая пометки на полях и гадая, с чего я вообще решила, что читателям такое может понравиться. Моя щека елозила по пухлой подушке, и обычные образы провала осаждали разум; но потом, около трех, я все-таки заснула.

Проснулась отдохнувшей, ибо снов не видела: рассвет цвета яблочного сидра, свежесть и прохлада в воздухе. Встав с кровати, я с удовольствием отметила, что кто-то позаботился продезинфицировать душ. Можно смело в него зайти, так я и поступила. Холодная, мягкая вода заструилась по моим волосам. Глаза широко раскрылись. Что это было? Поворотный момент?

Я села в переполненную электричку в восемь, мои пальцы жадно ощупывали записную книжку. Едва поезд отошел от станции, улыбчивый молодой стюард покатил по проходу тележку с едой. Завидев «Харвест кукиз» и «Голден тости кранчиз» в целлофановых обертках, люди вокруг меня дружно замахали своими экземплярами «Файненшл таймс», затыкали пальцами, обрадованно залопотали. «Чаю? — спрашивал стюард. — Конечно! Маленькую или большую, сэр?»

Я заметила, что большая чашка — та же малая, но с большим количеством воды, но не устояла, заразилась всеобщим волнением и радостью. Достала кошелек, открыла — и с удивлением поняла, что монетки аккуратно сложены головой королевы наружу[26]. А чью еще голову я ожидала увидеть? Я нахмурилась. Мои пальцы перебрали стопку банкнот. Я ушла из дома с восьмьюдесятью фунтами. А теперь в кошельке практически сотня. Непонятно (стюард как раз поставил передо мной большую чашку); но спустя мгновение все разъяснилось. Я вспомнила молодого человека с широкой белозубой улыбкой и пепельными волосами с прожилками золота; крепкие мышцы перекатываются под рубашкой, сильная рука сжимает мою ладонь. Я засунула банкноты обратно, опустила кошелек в сумку и не могла не спросить себя — какой из моих многочисленных дефектов он заметил в первую очередь?

Сердце не выдержало

Сентябрь

Когда она только начала терять вес, сестра сказала: «Вот и славно, чем тебя меньше, тем лучше». И лишь когда Морна отрастила волосы — изящно спадавшие на лицо, игриво ласкавшие впадинку между лопатками, — Лола принялась жаловаться. «Волосы должны быть определенной длины, — заявила она. — Это все-таки девичья спальня, а не собачья конура».

Суть претензий Лолы была проста: Морна родилась раньше ее, уже израсходовала воздуха на добрых три лишних года и заняла то пространство в мире, которое могла бы занять Лола. Она верила, что с малолетства вынуждена слушать вопли сестры, эти бесконечные «Хочу! Хочу!» и «Дай! Дай!».

Теперь Морна ужималась, будто сестра ее околдовала, наложила исчезающее заклятие. Она говорила, что не будь Морна такой жадиной все эти годы, ничего бы с ней не случилось. А Морна, мол, хотела всего.

Мать сказала: «Ты ничего не знаешь об этом, Лола. Морна никогда не была жадиной. Она просто разборчиво относилась к еде».

«Разборчиво?» — повторила Лола и поморщилась. Если Морне не нравилась пища, которой ее кормили, она наглядно демонстрировала свое отношение, изрыгая еду обратно, с капельками желчи.

Именно из-за школы им приходилось жить в слишком маленьком доме, да еще делить одну комнату.

— Двухъярусная кровать — залог АОСО[27]! — сообщила мама. И умолкла, сама озадаченная своими словами.

Она частенько произносила фразы, имея в виду совсем другое, но они к такому давно привыкли; ранняя менопауза, объясняла Морна.

— Ну, вы понимаете, что я имею в виду, — прибавила мама. — Мы ютимся в этом домике ради вашего будущего. Да, нужно чем-то жертвовать, но это окупится. Нет смысла просыпаться каждое утро в шикарной собственной комнате и ходить в жуткую школу, где девочек насилуют в туалете.

— А так бывает? — заинтересовалась Лола. — Я ничего об этом не слышала.

— Мама преувеличивает, — сказал их отец. Он редко открывал рот, поэтому его голос заставил Лолу подпрыгнуть от неожиданности!

— Ты-то должен понимать, о чем я, — не отступала мама. — Я вижу, как они тащатся домой в два часа дня, ведь в школе их не удержать. Пирсинг. Оскорбления в Интернете.

— У нас в школе всего хватает, — подтвердила Лола.

— Это общая беда, — сказал отец. — И еще одна причина избегать Интернета. Лола, ты меня слушаешь?

Сестер лишили собственного компьютера в комнате из-за сайтов, на которые повадилась заходить Морна. Там были фотографии девушек с руками, воздетыми над головой или широко раскинутыми в стороны, как на распятии. Ребра девушек располагались далеко друг от друга, точно полки в духовке. Эти сайты советовали Морне, как правильно голодать, как не стать толстой. Любая пища наподобие хлеба, сливочного масла или яиц безоговорочно отвергалась. Зеленое яблоко или трава вроде салата — вот здоровый рацион на сутки. Причем яблоко должно обязательно быть ядовито-зеленым. А трава — горькой.

— Для меня все просто, — сказал отец. — Набираешь калории, сжигаешь калории. От нее лишь требуется раскрыть рот, положить туда еду и проглотить. Не говорите, что она на это не способна. Не хочет, только и всего.

Лола вытащила из мойки ложку, обмазанную яичным белком. И сунула отцу под нос, будто микрофон.

— Ты еще что-нибудь добавишь?

Он сказал:

— От тощих девчонок парни шарахаются. — А когда Морна заявила, что ей не нужен бойфренд, крикнул: — Повтори это снова, когда тебе стукнет семнадцать!

— Мне никогда не стукнет семнадцать, — ответила Морна.

Сентябрь

Лола спросила, можно ли поменять ковер в их комнате.

— Может, проще оставить непокрытый пол? Легче убирать за нею.

Мама сказала:

— Не говори глупости. Она бегает в туалет, когда ее тошнит. Разве не так? В основном? Хотя нет, — поспешно прибавила она, — еще не бегает.

Родители заставляли себя в это верить: что Морне становится лучше. По ночам можно было услышать, как они убеждают друг друга, бубнят за закрытой дверью спальни; Лола лежала без сна, прислушиваясь.

Лола сказала:

— Если новый ковер нельзя и деревянный пол — тоже, что мне вообще можно? Собаку, что ли, завести?

— Ты такая эгоистка, Лола! — воскликнула мать. — Какое может быть домашнее животное, когда у нас такое?

Морна вмешалась:

— Если я умру, похороните меня в лесу. Посадите дерево на могиле. Когда оно вырастет, вы сможете его навещать.

— Ага, точно. Приду с собакой, — решила Лола.

Сентябрь

Лола сказала: «А это уже печально — она сделалась настолько мелкой, что я больше не могу тырить ее одежду. Это был мой основной способ ее позлить, теперь придется найти другой».

Круглый год Морна носила шерсть, чтобы защитить свои плечи, локти, бедра от столкновений с мебелью, а еще — чтобы создать видимость веса, иначе все бы таращились на нее на улице; плюс, даже в июле ей было холодно. Зима наступила для нее слишком рано, и, хотя вовсю светило солнце, она усиленно куталась в многочисленные одежды. Отправляясь на взвешивание, она вроде бы облачалась соответственно, и никто не догадывался, что под нарядом, как у всех, прячется дополнительный вес. Она надевала колготки поверх колготок; каждый грамм на счету, сказала она Лоле. Взвешиваться следовало каждый день. Мать строго контролировала. Она норовила застать Морну врасплох, но та, похоже, всегда знала, в какой момент ее позовут на весы.

Лола наблюдала, как мама старается стянуть с сестры кардиган, пытается заставить Морну взвеситься без него. Они вцепились друг в друга, как малыши на детской площадке; Лола громко фыркнула. Мама дернула за рукав, и Морна вскрикнула, как если бы это был не рукав одежды, а ее собственная кожа. Но Лола отлично видела, что к коже мама не прикоснулась. Кардиган был чересчур велик для сестры, все равно что прошлогодняя школьная форма. На форму, к слову, наплевать и забыть, потому что школа ясно дала понять — там не желают видеть Морну. Пока она не наберет нормальный вес снова. Дескать, у нашей школы особая репутация и все такое. Ни к чему провоцировать массовое самоубийство, которое наверняка произойдет, если прочие девушки решат посоперничать с Морной.

Когда процедура взвешивания завершилась, Морна пришла в спальню и начала снимать одежду, слой за слоем, а Лола внимательно смотрела, сидя на своей кровати, на нижнем ярусе. Морна обыкновенно вставала боком к зеркалу и выгибала спину. «Можешь пересчитать мои ребра», — предлагала она. После взвешивания ей требовалось успокоиться. Мама специально купила высокое зеркало, подумала, что Морне станет стыдно, когда она увидит себя в полный рост. Случилось в точности наоборот.

Октябрь

В утренней газете напечатали картинку со скелетом.

— Гляди, твой родственник. — Лола подтолкнула газету через стол в направлении Морны, которая тщательно размешивала жидкую кашку из молотой пшеницы. — Да гляди же! Мама, смотри, нашли Морнина предка.

— Ты о чем? — спросила Морна.

Лола прочла вслух с набитым ртом:

— «Рост Арди составляет четыре фута». Полное имя — ардипитек[28]. Арди, если коротко. Коротко! — Она засмеялась над собственной шуткой, поперхнулась апельсиновым соком. — Ее снова отыскали! «Мозг Арди по размерам сходен с мозгом шимпанзе». Прямо как у тебя, Морна. «Весила Арди около пятидесяти килограммов». Наверное, когда напяливала все свои шкуры, а не когда ходила голой.

— Замолчи, Лола, — велел отец. Потом встал и вышел, отказавшись от завтрака, сжимая в руке мобильный телефон. Столовый нож, оставленный на краю его тарелки, покачнулся, точно стрелка компаса, и с глухим дребезгом замер. Всегда не более чем тень в жизни семьи. Отец работал с утра до вечера, как он сам говорил, чтобы сохранить этот маленький домик, волновался за ипотеку и за машину, а Морну, видите ли, волнует объем ее треклятой талии.

Лола посмотрел ему вслед, а затем вновь уставилась в газету.

— «Строение зубов показывает, что она питалась инжиром. Она также ела листья и мелких млекопитающих». Фу! Можете в это поверить?

— Лола, доедай свой тост, — сказала мама.

— Ее собирали по частям. Первым нашли зуб. «Археологи впервые обнаружили эти останки в 1992 году». Ага, как раз перед тем, как Морна показалась.

— А кто ее нашел? — спросила Морна.

— Да целая куча народа. Говорю же, ее собирали по кусочкам. «Исследования длились пятнадцать лет, в них принимали участие сорок семь ученых».

Поглядев на Морну, мама сказала:

— Тебе тоже пятнадцать. Почти. И я одна справилась.

— «Она была прямоходящей», — прочитала Лола. — Точно ты, Морна. Пока кости не раскрошились. Ты скоро будешь выглядеть как старуха. — Она сунула в рот тост. — Только не четыре миллиона лет, помладше.

Ноябрь

Однажды утром мама застала Морну за подкидыванием кувшина с водой перед взвешиванием.

— Ты что, он же может упасть тебе на голову! — воскликнула она. — Может убить тебя! — Вырвала кувшин из рук дочери, и тот упал на пол и разлетелся по полу ванной десятками осколков.

— Ой, — проговорила мама. — Семь лет невезения. Хотя нет, это же не зеркало.

Морна вытерла рот тыльной стороной ладони. Сквозь кожу просвечивали косточки. Она смахивала на пособие по анатомии, как глубокомысленно заметила Лола. Скоро от нее вообще ничего не останется. Сплошная физиология.

Вся семейная жизнь уже многие месяцы представляла череду уловок и интриг. Мама готовила для Морны яичницу и тайком вливала ложку сливок. В клинике, где Морна наблюдалась, ее обычно заставляли есть бутерброды на белом хлебе, густо намазанные маслом и щедро сдобренные толстыми кусками сыра. Она же просиживала долгие часы за столом, непрерывно придавливая хлеб к тарелке, чтобы выжать из бутерброда жир. Ее уговаривали: «Просто попробуй, Морна». Она отвечала: «Я лучше умру».

Если ее вес упадет на определенный процент, ей придется вернуться в клинику. Там от нее не отходили, пока она не съедала, что положено. Еда была по расписанию, завершать прием пищи полагалось по часам, иначе следовало наказание. Медсестры не спускали с Морны глаз, чтобы она не спрятала еду под одежду, и регулярно обыскивали, слой за слоем. В каждой туалетной комнате стояли камеры — так уверяла Морна. Если ей вздумается изрыгнуть съеденное, это обязательно заметят. И тогда пропишут постельный режим. Она так долго пролежала на больничной койке, что, когда вернулась домой, ее ноги были дряблыми и белыми.

Основатель клиники, шотландец с высокими идеалами, требовал от пациенток работать в саду и выращивать овощи, которыми они питались.

Как-то Морна увидела, как голодающая девушка слопала молодой горох — зерна, стручок и все остальное. Зрелище ее потрясло: девушка растягивала потрескавшиеся губы, с нежной улыбкой вгрызалась в зелень, кусала и кусала… «Вот бы вы видели, — повторяла она, — добрая еда рождается только из почвы, по воле Господа».

Но иногда девушки оказывались слишком слабыми для физического труда, падали прямо на грядки. Их подбирали, конечно, отряхивали от комьев земли; грабли и мотыги оставляли валяться среди грядок, словно оружие, брошенное на поле боя разгромленным войском.

Ноябрь

Мама недовольно ворчала — фургон доставки не привез заказ из супермаркета.

— Обещают в рекламе доставить в течение двух часов. — Она распахнула холодильник и принялась шарить по полкам. — Мне нужны петрушка и пикша для рыбного пирога.

— Брр! — Лола поежилась. — Звучит так, будто Морна уже на него наблевала.

— Ты бессердечная стерва! — воскликнула мама. Вокруг нее клубился стылый воздух. — Это ты принесла несчастье в наш дом!

— Да неужели? — язвительно спросила Лола.

Накануне вечером Лола видела, как Морна спустилась со своего яруса — темный, дрожащий силуэт в ночном холоде; центральное отопление было выключено, поскольку никакому теплокровному существу не следует бодрствовать в столь поздний час. Она откинула одеяло, встала и последовала за Морной на темную лестничную площадку. Обе были босиком. Морна — в кружевной ночнушке, как призрак из рассказа Эдгара По. Лола до сих пор спала в старой застиранной пижаме «Мистер Мен», на 8–9 лет, к которой привязалась настолько, что не желала внимать голосу разума. Мистер Лентяй, символ компании, чернел расплывчатым пятном на скукоженной куртке, что поднималась и опадала над круглым животиком; штанины едва доставали до икр, а резинка сползала ниже талии, так что Лоле приходилось поддергивать штаны каждые несколько шагов. В окно светила луна, и на лестничной площадке лицо сестры казалось выбеленным, отчасти затененным, будто изборожденным кратерами, точь-в-точь Луна, таинственная и далекая. Морна двинулась вниз, к компьютеру, намереваясь отменить заказ из супермаркета.

В отцовском кабинете Морна села в рабочее кресло. Подвигала босыми пятками по ковру, подталкивая кресло к столу. Компьютер был нужен отцу для работы. Девочек об этом регулярно предупреждали, упоминали, что их мать получила высший балл по АОСО без всякой техники, только при помощи ручки и бумаги; говорили, что им разрешено пользоваться компьютером исключительно под присмотром и что в Интернет можно выйти, например, в публичной библиотеке.

Морна вызвала на экран бланк заказа продуктов. И покосилась на сестру:

— Не говори маме.

Она и без того узнает достаточно скоро. Еду привезут в любом случае. Так всегда бывает. А Морна почему-то не в состоянии этого усвоить.

— Как ты можешь быть такой жирной? — спросила Морна. — Тебе же всего одиннадцать.

Лола смотрела на нее, такую решительную, терпеливо просматривающую запретные сайты, раскачивающуюся туда и сюда на отцовском кресле. Повернулась, собираясь идти обратно, подтянула спадающие пижамные штаны. И услышала некий звук, какого раньше от сестры не слыхала. Обернулась.

— Морна, что это?!

Минуту-другую они пялились на экран, не в силах разобрать, кого видят — человека или животное? Нет, все-таки человек. Женщина. На четвереньках. Голая. На шее у нее был металлический ошейник. От ошейника тянулась цепь.

Лола широко раскрыла рот, замерла, поддерживая штаны обеими руками. За цепь кто-то дергал. Мужчина. Мужской силуэт на стене.

Женщина походила на гончую собаку. Тело совершенно белое. Лицо размытое, выражения не разобрать. Такую встретишь — не узнаешь. Вполне может оказаться кем-то из знакомых.

— Валяй, — сказала наконец Лола. — Продолжай.

Палец Морны дрогнул в нерешительности.

— Работает, значит! Он всегда тут, работает. — Она посмотрела на сестру. — Держись своего Лентяя, с ним ты в безопасности.

— Давай дальше, — предложила Лола. — Посмотрим, что там еще.

Но Морна стерла изображение. Экран на мгновение потемнел. Она потерла себя по ребрам со стороны сердца. Другая рука зависла над клавиатурой. Вот и бланк заказа. Морна пробежалась по списку продуктов, добавила собачьего корма.

— Скажу, что это я. — Лола хмыкнула. — Для своего воображаемого питомца.

Морна пожала плечами.

Потом они лежали в постелях и негромко переговаривались в темноте, как привыкли, еще когда были маленькими. Морна сказала, что отец будет уверять — мол, нашел картинку случайно.

— А вдруг и вправду случайно? — спросила Лола.

Морна промолчала. Лола подумала, что мама наверняка знает. Можно вызвать полицию. И как быть, если они придут и арестуют отца? Если он сядет в тюрьму, мы лишимся денег.

Морна сказала:

— Это не преступление. Собаки. Голые женщины, как собаки. Преступление — это картинки голых детей.

— Ей платят или просто заставляют?

— Может, наркотики подсовывают. Глупая сучка! — Морна злилась на эту женщину или девушку, которая то ли за деньги, то ли насильно корчила из себя животное, отдавая тело на поругание. — Мне холодно.

Лола услышала, как у нее стучат зубы. Морна вся съежилась, холод сковал ее с ног до головы, сердце билось медленно, словно каменея. Она положила руку себе на грудь. И сжалась в комок, подтянув колени к подбородку.

— Если отца посадят, — сказала Лола, — ты будешь нас содержать. Наверное, в шоу уродов хорошо платят.

Ноябрь

Доктор Бхаттачарайя пришла поговорить о чрезмерной волосатости. Так бывает, сказала она. Называется лануго[29]. Увы, так бывает, к сожалению. Она присела на диван и прибавила:

— Ваша дочь совсем меня извела.

Отец хотел, чтобы Морна вернулась в клинику.

— Уж простите за прямоту, но либо она уезжает, либо я ухожу.

Доктор Бхаттачарайя моргнула под очками.

— Нам отчаянно не хватает средств. До начала следующего финансового года все уже расписано. Финансируют только неотложные случаи. Следите за ней, продолжайте взвешиваться ежедневно. Пока она стабильна, вес не теряется. Весной, если дела не пойдут на лад, мы, думаю, сможем ее принять.

Морна сидела на том же диване, скрестив руки на вздутом животе. Рассеянно глядела по сторонам. Она предпочла бы уехать куда угодно. Дома грязно, объяснила она, взять хотя бы ту ложку сливок. Она больше не может доверять маме и вести таблицу учета калорий тоже не может, потому что ее диету подделывают. Есть она согласилась, но домашние нарушили договор. Дух договора, как она уточнила.

Их отец сказал доктору:

— Нет смысла постоянно с нею сюсюкать. — И передразнил тоненьким голоском: — «Морна, милая, чего бы тебе хотелось?» Только не надо нести всю эту ахинею насчет прав человека. Какая разница, что она там себе в башку втемяшила?! Когда она смотрится в зеркало, один бог знает, что она видит. Вы ведь понятия не имеете, что у нее в голове творится, верно? Она воображает то, чего не существует.

Лола так и подпрыгнула.

— Но я тоже видела!

Родители повернулись к ней.

— Лола, ступай наверх. — Она медленно встала и пошла, вяло переставляя ноги. Они не спросили: «Видела что, Лола? Что ты видела?»

«Они не слушают, — сказала она врачу, — совсем не слушают. Игнорируют меня».

— Я просила собаку, но мне не разрешили. Другим можно, а Лоле нет.

Изгнанная из гостиной, она встала у закрытой двери и заскулила. Потрогала дверь лапой. Засопела. Ткнулась в дверь мордой. Бум-бум.

— Семейная терапия может оказаться полезной, — мило сообщила доктор Бхаттачарайя. — О таком варианте вы не думали?

Декабрь

С Рождеством Христовым.

Январь

— Вы отсылаете меня обратно в клинику, — сказала Морна.

— Нет-нет, — поспешно возразила мама. — Вовсе нет.

— Вы говорили по телефону доктору Бхаттачарайя.

— Я разговаривала со стоматологом. Записывалась на прием.

Морна потеряла несколько зубов за последнее время. Это все знали.

Но она не сомневалась, что мать лжет.

— Если вы меня отошлете, я выпью отбеливатель, — пригрозила она.

— Станешь белее простыни, — утешила Лола.

Февраль

Разговоры о принудительном лечении. Это значит, объяснила мама, что Морну запрут в специальной больнице, что она уже не сможет вернуться домой, как бывало раньше.

— Выбор за тобой, — вставил отец. — Начинай есть нормально, Морна, и до этого не дойдет. В дурдоме тебе не понравится. Никто не станет с тобою цацкаться и кормить растреклятыми пирожными по особым рецептам. Там замки на дверях, а пациентов пичкают наркотиками. Это не клиника, уж поверь.

— Похоже на питомник для собак, — сказала Лола. — Тебя наверняка посадят на поводок.

— Почему вы такие жестокие? — спросила Морна.

— Это ты жестокая, — ответил отец. — За тебя никто есть не может.

— Иначе я бы все слопала, — добавила Лола. — Не бесплатно, конечно.

Морна уничтожала себя. Уходила в небытие. Лола была при ней переводчиком, говорила с верхнего яруса звонким голосом пророчицы. Все ходили к ней, родители и врачи, чтобы узнать, что думает Морна. Сама Морна в основном хранила молчание.

Они поменялись местами: Морна теперь занимала нижнюю кровать. Лола заставила — боялась, что Морна ночью свалится и разобьется до смерти.

Мама стонала за дверью спальни: «Она уходит, уходит».

Не в смысле «уходит в магазин», нет. В конце концов, как сказала доктор Бхаттачарайя, сердце отказывает без предупреждения.

Февраль

В последний миг, на самом краю пропасти, она решила спасти сестру. Она делала маленькие кулечки, завернутые в фольгу — одно печенье, несколько конфет, — и клала их на кровать Морне. Печенье, все еще в фольге, обнаружилось растоптанным в крошки, а на полу комнаты валялись кусочки конфет и розового мармелада. Кусочки Лола не пересчитывала, только надеялась, что Морна поела хоть немного. Однажды она увидела, как Морна разглаживает фольгу и смотрится в блестящий обрывок. У сестры двоилось в глазах, твердые предметы словно купались в свете, приобретая нечеткие, призрачные очертания.

Мама сказала:

— Ты совсем черствая, Лола. Неужели тебе все равно, что происходит с твоей сестрой?

— Почему все равно? — Лола повела руками, как бы показывая, сколь велики ее эмоции. Так приятно чувствовать себя живой; но — тяжесть в груди, и никакого обеда не хочется. Она начала недоедать или тайком засовывала еду — печенье, картошку — в рулон бумажных полотенец.

Вспомнилось, как ночью, в ноябре, они ходили босиком к компьютеру. Стоя за спиной Морны, она случайно прикоснулась к ее плечу, и оно было острым, как нож. Лезвие, казалось, глубоко вонзилось в плоть, и она ощущала порез несколько часов подряд — а после страшно удивилась, не найдя на ладони ни царапины. Когда она проснулась следующим утром, воображаемый порез виделся ей очень четко.

Март

Все следы Морны исчезли из спальни, но Лола знает, что сестра по-прежнему здесь. Холодными ночами, подтягивая пижамные штаны, она стоит, глядя на сад у дома. В свете вертолетных прожекторов, во вспышках проблесковых маячков, в мерцании уличных фонарей она различает фигуру сестры, смотрящей на маленький дом, окутанный студеным воздухом. Машины прокатывают мимо до глубокой ночи, гул трафика звучит беспрерывно, однако Морну окружает пузырь тишины. Ее высокое и прямое тело мерцает под ночной рубашкой, лицо мокрое, будто от слез или от дождя, и никакого внятного выражения на этом лице нет. Но у ее ног лежит белая собака — сияет, как единорог, с золотой цепью на шее.

Конечный пункт

Девятого января, вскоре после одиннадцати часов, темным и слякотным утром я увидела своего мертвого отца — на поезде, который отошел от Клэпэм-джанкшн в направлении Ватерлоо.

Я отвела взгляд, узнала его не сразу. Мы двигались параллельно друг другу. Когда я обернулась, поезд уже набрал скорость.

Мой разум устремился вперед, к вестибюлю вокзала Ватерлоо, к встрече, которая, как я чувствовала, неминуемо должна произойти. Поезд, на котором он ехал, был старой шестивагонной электричкой, окна почти тонированные — зимней грязью и многолетними слоями сажи, приставшей к металлу. Я задалась вопросом — откуда он ехал? Виндзор? Аскот? Понимаете, я частенько пользуюсь этой веткой, а потому уже успела изучить типы подвижного состава.

В его вагоне не горела ни одна лампа. (Всем ведь известно, что освещение в электричках нередко крадут или разбивают.) Кожа имела неприятный оттенок; глаза прятались глубоко в тени, а выражение лица было задумчивым, едва ли не угрюмым.

Наконец и нам загорелся зеленый сигнал, и мой поезд тоже покатил к Лондону, весьма торжественно. Я прикинула, что отец получит добрых семь минут форы, уж точно больше пяти.

Едва я увидела его, грустного, но сидящего, как всегда, строго прямо, в вагоне напротив, мысли вернулись к случаю, когда… к случаю, когда… Но нет. Не вернулись. Я попыталась оживить их, но не смогла припомнить. Даже на задворках своего сознания я не отыскала ни единого памятного события. Хотя, казалось бы, мы столько всего пережили. Через столько прошли вместе. Увы, никаких событий, только уверенность, что минуло некоторое количество лет.

Когда мы вышли из поезда, платформа была скользкой и так и норовила убежать из-под ног. Повсюду виднелись плакаты с предупреждениями о террористической угрозе, советы остерегаться нищих и призывы вести себя внимательнее, чтобы не споткнуться, — по-моему, оскорбительные для пассажиров: как будто кто-то спотыкается по своей воле — разве что отдельные личности, обделенные вниманием. Билеты проверял не автомат, а живой человек, и это, естественно, замедляло выход. Я начала злиться; хотелось как можно скорее во всем разобраться, что бы за этим «всем» ни скрывалось.

Мне подумалось, что отец помолодел, как если бы смерть вернула ему энное число прожитых лет. В выражении его лица при всей меланхолии ощущалась некая цель; и я не сомневалась, что свое путешествие он предпринял по делу. Именно это ощущение, а вовсе не опыт прошлых лет — опыт всегда прошлое, верно? — вынудило меня предположить, что он может задержаться ради встречи, пересечься со мной, а уж потом сесть в поезд на Бейзингстоук или, возможно, на Саутгемптон; на меня время у него безусловно найдется.

Скажу так: если вы собираетесь с кем-либо встречаться на вокзале Ватерлоо, составляйте планы заранее — и тщательно согласовывайте. Официально, в письменной форме, для дополнительной надежности. Я встала, как валун посреди бурного потока, а прочие пассажиры разбивались о мое подножие и обтекали меня со всех сторон. Куда он мог пойти? Что мог бы захотеть? (Не знала, господи помилуй, что мертвые ходят среди живых.) Выпить чашечку кофе? Изучить глянцевые обложки бестселлеров? Купить что-нибудь в аптеке — лекарство от простуды, флакон ароматического масла?

Что-то крохотное и твердое в моей груди, мое сердце, еще вдруг уменьшилось. Понятия не имею, что ему могло захотеться. Безграничные возможности, которые открывает Лондон… А если он разминется со мной и выберется в город?.. Впрочем, даже с учетом безграничных возможностей, не могу вообразить, что могло ему понадобиться.

Я принялась его искать, заглянула в книжный «У. Г. Смит» и в бутик «Коста коффи». Разум пытался вызволить из глубин памяти поводы, за которые можно зацепиться, но тщетно. Надо бы проглотить что-нибудь сладкое, стакан горячего шоколада, чтобы согреть руки, итальянскую вафлю, посыпанную какао. Но разум оставался холодным, а необходимость действовать никуда не делась.

Мне пришло в голову, что он решил махнуть на континент. Отсюда ведь отправляются поезда в Европу; и как мне тогда его догнать? Интересно, какие документы ему потребуются, обзавелся ли он деньгами? Как там с финансами, в загробном мире? У призраков свой паспортный контроль? Мне представилась вереница теневых послов, с теневыми портфелями, засунутыми в складки шелковых одеяний.

Существует ритм — все это знают, — в котором люди движутся в любом крупном, публичном пространстве. Существует определенная скорость, которую никто не выбирает сознательно, но которая устанавливается каждый день, вскоре после рассвета. Стоит нарушить этот ритм, и ты горько пожалеешь: тебе примутся наступать на ноги и пихать локтями. Суровые британские извинения — «Простите, ой, простите»; правда, те, кто ездит часто, не склонны, как я выяснила, к проявлению вежливости — замешкайся, сбавь темп, и тебя попросту сметут с дороги. Мне подумалось, впервые в жизни, что этот ритм представляет собой истинную загадку, контролируется не железными дорогами и не пассажирами, а некоей высшей силой: это содействие нашему притворству, своего рода руководство для тех, кто в противном случае не знал бы, как поступить.

Сколько среди этих торопливых толп по-настоящему живых, сколько среди них тех, чей облик — лишь игра света и тени? Сколько, я спрашиваю, привязанных к реальности, сколько тех, кто достоверно и убедительно способен доказать, что живой? Вон тот растерянный, безликий, желтокожий мужчина, иностранец с рюкзаком на спине; вон та женщина с изможденным лицом жертвы чумного года? Обитатели бурых домов Уондсворта, насельники квартир с балконами и пешеходных мостиков; ворчащие пассажиры, купившие билеты на Виргиния-Уотер[30], те, чьи дома балансируют на краях набережных, чьи крыши, мокрые от дождя, пролетают перед глазами путешественников? Сколько?

Отличите меня, пожалуйста! Отличите, покажите, в чем разница. Предъявите текстуру живой плоти. Объясните, в чем суть, каков тот тембр голоса, что отличает живых от мертвых. Покажите мне кость, которая точно принадлежит живому. Цветущую кость, так сказать. Найдите и покажите, хорошо?

Двигаясь дальше, я заглянула в передвижной холодильный шкаф с его забальзамированной едой для путешественников. Мельком увидела рукав пальто, показавшегося знакомым, и мое съежившееся сердце пропустило удар. Но мужчина повернулся, его лицо лучилось глупостью; чужак, посторонний, да и ростом ниже, чем я помнила.

Осталось не так уж много мест для поиска. Вон пиццерия, но не думаю, что отец будет есть в общественном месте, тем более — иностранную еду. (Опять мои мысли устремились на парижский вокзал Гар дю Нор; каковы шансы догнать отца?) Пункт обмена валюты я уже проверяла, занавеску в фотобудке отодвигала — она оказалась пустой, но я задумалась: может, это фокус — или испытание.

Пока ничего. Припомнив выражение его лица — а я видела его только мельком, в тени, — я внезапно спохватилась, поняла то, чего не смогла уловить в первый миг. Кажется, его взгляд был обращен внутрь. В облике ощущалась отстраненность, желание, чтобы его оставили в покое, будто он старался сберечь собственную целостность.

Вдруг — мысль пронеслась в мгновение ока — я сообразила: он путешествует инкогнито. Стыд и гнев заставили меня прижаться спиной к стеклянной витрине книжного магазина; мое отражение плавало позади, мой призрак, в зимней куртке, словно вдавился в витрину, застрял в ней, выставленный на обозрение досужим взорам, живым или мертвым, пока я не обрету вновь силы и способность двигаться. Утренний опыт, прежде игнорируемый и презираемый, предстал во всей беспощадной наготе. Я подняла голову, бесцельно перевела взгляд, с вялым любопытством посмотрела на электричку на параллельных путях — и (назовем это неприличным совпадением) случайно увидела то, чего никогда не должна была увидеть.

Что ж, пора выдвигаться в город, к месту назначенной встречи. Я запахнула куртку, свой обычный торжественно-черный наряд. Проверила сумку, чтобы убедиться, что взяла все нужные документы. Подошла к киоску, протянула монету достоинством в фунт, получила упаковку бумажных носовых платков в пластиковой оболочке, тонкой, как кожа; ногтями я драла ее до тех пор, пока пластик не разошелся, пока не почувствовала погружение в бумагу. Платки — спасение на случай непредвиденных, неуместных слез. Бумага меня успокаивает, на ощупь. Я привыкла ей доверять.

Зима выдалась студеная. Даже старики признавали, что она в этом году холоднее обычного; и хорошо известно, что, когда стоишь в очереди на такси, сразу четыре ветра жалят твои глаза. Я направлялась на встречу в холодной комнате, где люди, по возрасту годящиеся мне в отцы, но более любящие, будут принимать конкретные решения, осуществлять какие-то транзакции, договариваться о сроках. Я заметила, насколько легко в большинстве случаев всякие комитеты согласовывают сроки; но когда мы одни и живем собственной жизнью, то постоянно спорим — не так ли? — из-за каждой секунды в нашем распоряжении. Так считают не все, многие такой подход не одобряют, но людей разделяет множество факторов, и, честно говоря, смерть среди них — далеко не самый важный. Когда огни расцветают по бульварам и паркам, когда город приобретает викторианскую sagesse[31], я снова начну двигаться. Я вижу, что живые и мертвые путешествуют наравне на знакомых поездах. Вы, думаю, догадались, что я не тот человек, кому требуется мнимое возбуждение или притворная новизна. Однако меня подмывает разорвать расписание и выбрать какой-нибудь неизведанный маршрут; и я знаю, что найду на некоем невероятном вокзале руку, которой предназначено упокоиться в моей.

Убийство Маргарет Тэтчер: 6 августа 1983 года

25 апреля 1982 года, Даунинг-стрит: Заявление о восстановлении контроля над островом Южная Георгия, центром заморской территории Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова, близ Фолклендов

Г-жа Тэтчер: Дамы и господа, министр обороны только что сообщил мне очень хорошие новости…

Министр обороны: Мы получили донесение, из которого следует, что британские войска высадились сегодня на Южной Георгии, примерно в 4 часа дня по лондонскому времени… Командующий операцией направил следующий рапорт: «С радостью извещаем Ее Величество, что «Уайт Энсайн» развевается бок о блок с «Юнион Джеком»[32] над Южной Георгией. Боже, храни королеву».

Г-жа Тэтчер: Просто порадуемся этому известию и поздравим наших солдат и морских пехотинцев. Спокойной ночи, господа.

Госпожа Тэтчер поворачивается к двери дома номер 10 по Даунинг-стрит.

Корреспондент: Мы собираемся объявить войну Аргентине, миссис Тэтчер?

Г-жа Тэтчер (после паузы на пороге): Радуйтесь.

Сперва вообразите себе улицу, где она испустила последний вздох. Это тихая, степенная улица, в тени старых деревьев, с высокими домами, чьи фасады гладкие, точно покрытые белой глазурью, а кирпичи в стенах — цвета меда. Некоторые из них георгианские, с плоскими фронтонами. Другие викторианские, с блистающими эркерами. Они слишком большие по современным меркам, слишком просторные для одной семьи и потому в основном поделены на квартиры. Но это не разрушило элегантность их пропорций, не уничтожило насыщенный блеск панельных наружных дверей, щеголяющих латунью и выкрашенных в темно-синие и темно-зеленые тона. Единственный недостаток этого района состоит в том, что автомобилей здесь больше, чем свободного пространства для парковки. Обитатели вынуждены парковаться нос к носу и класть под стекло разрешения. Машины тех, у кого имеются подъезды к дверям, часто оказываются заблокированными. Но они терпят, гордые своей прекрасной улицей и готовые страдать ради права проживать на ней. Взглянув вверх, вы заметите изящные и непрактичные георгианские фрамуги, керамическую черепицу теплых тонов и блеск цветного витражного стекла. По весне вишневые деревья разбрасывают вдоль улицы экстравагантные воланы своих цветков. Когда ветер принимается гонять лепестки, они клубятся розовыми вихрями и устилают тротуары, как будто некие великаны устроили свадьбу прямо на улице. Летом из открытых окон плывет музыка: Вивальди, Моцарт, Бах.

Улица описывает плавную кривую, впадая в главную дорогу там, где та покидает город. Отдельно стоящая церковь Святой Троицы увешана бесчисленными военными стягами. Глядя из высокого окна на город (как я в день убийства), вы ощущаете близость крепости и замка. Если посмотреть налево, в поле зрения появится Круглая башня, отражающаяся в зеркальных стеклах. Но в дождливые дни, когда сыплет противный мелкий дождь и облака нависают над головой, крепость словно уменьшается — любительский рисунок, наполовину стертый. Ее очертания смягчаются, острые края сглаживаются; она съеживается под натиском сырости с реки, выглядит скорее как укутанная в туман гора, нежели как замок, построенный для королей.

Дома по правую сторону от Тринити-плейс — я имею в виду, по правую сторону, если встать лицом к окраине, могут похвастаться обширными садами, каждый из них ныне поделен между тремя-четырьмя арендаторами. В начале 1980-х Англия успешно сопротивлялась запаху горения. Отдающие углеродом ароматы барбекю по выходным были неведомы широкой публике, властвовали только в приречных питейных палаццо Мэйденхеда и Брея. Наши сады, безукоризненно сохраняемые, почти не посещались; на улице не попадалось никаких детей, только молодые пары, которые еще не обзавелись потомством, и пожилые пары, которые в лучшем случае открывали двери лишь для того, чтобы выпустить гостей вечеринки на террасу. В теплые дни лужайки грелись на солнышке, никем не оскверняемые, а кошки, свернувшись клубком, мирно дремали на прогретой почве облицованных камнем клумб. По осени кучи палой листвы тихо сгнивали в пустынных двориках, время от времени листья сгребали раздраженные владельцы нижних квартир. Зимние дожди пропитывали влагой кустарник, и некому было о нем позаботиться.

Но летом 1983 года этот тихий и спокойный уголок, куда не заглядывают обычно ни шоперы, ни туристы, очутился в фокусе внимания всей страны. За садами домов номер 20 и 21 раскинулась территория частной клиники: сама она занимала красивое бледное здание на углу. За три дня до убийства премьер-министр приехала в эту клинику по поводу незначительной микрохирургии глаза. С тех пор район лишился покоя. Чужаки распихивали местных жителей. Газетчики и телевизионщики перекрыли улицу и припарковали свои авто на подъездных дорожках без всяких разрешений. Они раскатывали взад и вперед по Спиннерз-уок, тянули провода, слепили фонарями, взгляды неизменно обращались к больничным воротам на Кларенс-роуд, шеи сгибались под тяжестью камер на ремнях. Каждые несколько минут они толпой срывались с места, сходились коллективом в своих камуфляжных куртках, как бы успокаивая друг друга — мол, пока ничего не происходит, но рано или поздно обязательно произойдет. Они ждали и, коротая ожидание, пили апельсиновый сок из пакетов и пиво из банок; ели, роняя крошки на себя и на землю, засоряли аккуратные клумбы грязными бумажными салфетками. У пекаря с верхней части Сент-Леонардс-роуд все булочки с сыром закончились к 10 утра, а вся прочая выпечка — к полудню. Местные кучковались на Тринити-плейс, сложив пакеты с покупками у низкой ограды. И обсуждали, за что им выпала такая честь и когда суматоха закончится.

Виндзор не то, что вы думаете. Там живет интеллигенция. Стоит пройти от замка до конца Пескод-стрит, и вы убедитесь, что город населяют не только «роялистские лизоблюды»; пересекая развязку на Сент-Леонардс-роуд, при большом желании можно углядеть тайных республиканцев. Тем не менее, на местных выборах у социалистов практически не было шансов, и население даже разочарованно ворчало: дескать, им следовало показать свою силу тактическими маневрами и продемонстрировать боевой дух, посещая всякие культурные события в центре искусств. Недавно перестроенный из пожарного депо центр представлял собой площадку, где нашли приют многочисленные поэты-любители и где разливали из пакетов кислое белое вино; в субботу утром проводились занятия по личностному росту, йоге и изготовлению картинных рам.

Но когда миссис Тэтчер приехала в клинику, местные диссиденты разом высыпали на улицы.

Они собирались небольшими группами, рассматривали журналистов и поворачивались спинами к больничным воротам, за которыми целый ряд драгоценных парковочных мест был маркирован табличкой: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВРАЧЕЙ».

Одна женщина сказала:

— У меня докторская степень по философии, и я часто думаю, а не припарковаться ли там. — Было еще рано, буханка, купленная в пекарне, не успела остыть; она прижимала хлеб к себе, как домашнее животное. — Знаете, кругом столько предрассудков!

— И кинжалов, — добавила я. — Мой нацелен прямиком в ее сердце.

— Вы молодец, — сказала она восхищенно. — Я слыхала, вы активнее всего выступаете.

— Приходится, — ответила я. — Надеюсь, мистер Дугган меня переплюнет.

— Вызвали его на субботу? Дуггана? Ох, какая честь. Лучше бегите. Если вы с ним разминетесь, он вас засудит. Акула, а не человек. Но что вы можете сделать? — Она порылась в сумке, поискала ручку. — Дам вам свой номер. — Записала телефон на моей ладони, поскольку ни у кого из нас не оказалось при себе ни листка бумаги. — Позвоните мне. Вы ходите в центр искусств? Можем как-нибудь посидеть вдвоем, выпить по бокальчику.

Я поставила бутылку воды «Перье» в холодильник, и тут в дверь позвонили. Я как раз думала: сейчас мы этого не подозреваем, но наверняка впоследствии будем любовно вспоминать времена миссис Тэтчер — новые знакомства, заведенные на улице, треп о сантехниках, которые обслуживали по несколько домов… В домофоне, как обычно, слышался сплошной треск, будто кто-то поднес микрофон к костру.

— Заходите, мистер Дугган, — сказала я. Проявить немного вежливости никогда не помешает.

Я жила на третьем этаже, подниматься приходилось по крутой лестнице, а Дугган был грузноват. И потому я несказанно удивилась тому, как быстро он сумел взобраться.

— Привет, — сказала я. — Сегодня вам удалось нормально припарковаться?

На лестничной площадке — скорее на верхней ступеньке, такой маленькой была сама площадка, стоял мужчина в дешевой куртке. «Ни дать ни взять сын Дуггана», — подумалось мне.

— Бойлер? — спросила я.

— В точку, — отозвался он.

Он тяжело переступил с ноги на ногу, двинулся вперед, неся мешок с инструментами. Теперь мы очутились нос к носу в крошечной прихожей. Его куртка, чрезмерно теплая даже для английского лета, заполняла пространство между нами. Я отступила.

— И что с ним? — уточнил он.

— Стонет и хрипит. Знаю, на дворе август, но…

— Нет-нет, вы правы, нельзя доверять погоде. Ребра горячие?

— Местами.

— Воздух в системе, — поставил он диагноз. — Пока жду, я могу его стравить. Если хотите. Если у вас есть ключ.

Именно тогда меня посетило подозрение. Пока жду, сказал он. Ждет чего?

— Вы фотограф?

Он не ответил. Похлопал себя по карманам, порылся в них, нахмурился.

— Я вызывала водопроводчика. Вам не следовало входить.

— Но вы же открыли дверь.

— Не вам. И вообще, зря вы сюда пришли. С этой стороны больничных ворот не разглядеть. Так что ступайте, — я многозначительно указала пальцем на дверь. — Внизу поверните налево.

— Говорят, она пользуется черным ходом. Значит, тут отличное место для снимка.

Из моей спальни и вправду открывался чудесный вид на больничный сад; любой, пройдя вдоль нашего дома, мог это сообразить.

— На кого вы работаете? — спросила я.

— Вам ни к чему это знать.

— Может, и нет, но правил вежливости никто не отменял.

Когда я отступила в кухню, он последовал за мной. Там было светло от солнца, и я наконец ясно разглядела гостя: коренастый, за тридцать, неопрятный, с круглым доброжелательным лицом и копной вздыбленных волос. Он поставил свой мешок на стол, снял куртку — и сразу словно вдвое сократился в размерах.

— Допустим, я фрилансер.

— Допустим, — согласилась я. — Но все равно вы должны оплатить использование моей квартиры для съемки. Это будет справедливо.

— И какая цена вас устроит? — язвительно осведомился он.

Судя по акценту, он был из Ливерпуля. Никакой не Дугган и не сын Дуггана. Но он молчал, пока не поднялся наверх, так что откуда мне было знать? «Вполне мог оказаться водопроводчиком», — сказала я себе. Ладно, не будем глупить; на данный момент единственное, что меня заботит, — самоуважение. Спрашивайте документы, так нам советуют, прежде чем впускать чужаков. Но только вообразите, какой шум устроил бы Дугган, если бы кому-то вздумалось держать его парня на лестнице, мешать расправиться с очередным неисправным бойлером и вдобавок проверять документы!

Кухонное окно смотрело на Тринити-плейс, кишащую народом. Если вытянуть шею, я наверняка увижу новый полицейский пост слева, патруль, идущий от частных садов Кларенс-кресент.

— Не желаете? — Гость показал мне пачку сигарет.

— Нет. И вам настоятельно не рекомендую.

— Понимаю. — Он сунул пачку обратно в карман, достал мятый носовой платок. Отошел от высокого окна, вытер лицо куском скомканной грязной ткани. Очевидно, он не привык к подобному, не заматерел на проникновении обманом в частные квартиры. Признаться, я больше злилась не на него, а на себя. Он таким способом зарабатывал на жизнь, и, пожалуй, в чем его обвинять, когда какая-то глупая курица радостно распахивает дверь?

— Долго вы намерены тут оставаться?

— Ее ждут в течение часа.

— Ясно. — Вот почему гул и гомон с улицы сделались громче, оживленнее. — Откуда вы узнали?

— У нас свой человек внутри. Медсестра.

Я оторвала два листа от рулона бумажных полотенец, протянула ему. Он прицокнул языком, вытер лоб.

— Она выйдет из машины, врачи и медсестры построятся как на парад, чтобы ее приветствовать. Она пройдет вдоль строя, каждому скажет пару слов, затем свернет за угол, плюхнется в лимузин и укатит прочь. Ну, вроде так все намечается. К сожалению, точного времени я не знаю. Поэтому решил приехать пораньше, присмотреться к местности.

— Сколько вы получите за удачный снимок?

— Судебный иск.

Я рассмеялась.

— Фотографировать не преступление.

— Скажите это полиции.

— Тут довольно далеко, — сказала я. — Наверняка у вас есть специальные объективы и конкурентов никаких, но разве не требуется крупный план?

— Нет, — просто ответил он. — Если будет прямая видимость, расстояние уже мелочь.

Он скомкал полотенце, огляделся в поисках мусорного ведра. Я забрала у него бумагу, он хмыкнул и принялся распаковывать свой мешок, этакий удобный рюкзак, равно подходящий и для фотографа, и для любого уличного торговца. Одну за другой он вынимал металлические детали, которые, даже на мой невежественный взгляд, вряд ли могли сойти за фотографическое оборудование. Потом начал собирать нечто, ловко орудуя тонкими пальцами. Работая, он напевал себе под нос, песенку с трибун футбольного стадиона:

«Скаузер[33], ты грязный скаузер, Выпил — и тебе хорошо. Отец ворует, мамаша травкой торгует, Зато бухла полный мешок».

— Три миллиона безработных, — сказал он. — Большинство живут в нашей округе. Здесь-то такой проблемы нет, верно?

— Конечно. Тут множество сувенирных магазинов, работы всем хватает. Вы были на Хай-стрит?

Мне представились толпы туристов, распихивающих друг друга на тротуарах, сражающихся за сувенирные безделушки и разбавленный джин «Бифитер». Словно другая страна. Снизу голосов почему-то больше не слышалось. А на моей кухне незнакомец продолжал напевать, поглощенный делом. Интересно, есть ли у его песни второй куплет. Каждый предмет, извлеченный из рюкзака, он тщательно вытирал тряпкой, которая была чище, чем носовой платок, и обращался с ним почтительно, как алтарный служка, полирующий сосуд для причастия.

Когда механизм был собран, он предъявил мне результат.

— Складной приклад, — пояснил он. — В этом вся прелесть. Помещается в пакет из-под хлопьев. Ее прозвали Вдоводелом. Кто нынче овдовеет, а? Бедняжке Деннису придется теперь самому варить себе яйца.

Казалось — так вспоминается, — минуло несколько часов, которые мы провели вместе в моей спальне: он сидел на складном стуле рядом с окном, кружка с чаем в руках, Вдоводел у ног; я присела на край кровати, поспешно застеленной одеялом, чтобы соблюсти хотя бы видимость приличий. Он принес с кухни свою куртку; возможно, ее карманы были набиты реквизитами наемного убийцы. Бросил куртку на кровать, одежда наполовину соскользнула на пол. Я попыталась перехватить ее, моя ладонь ощутила шероховатый нейлон, этакую кожу рептилии. Куртка будто жила собственной жизнью. Я положила ее на кровать рядом с собой, на всякий случай крепко взяла за воротник. Он молча посмотрел на меня, одобрительно кивнул.

Он поглядывал на часы, хотя, по его словам, не знал точного времени. Потер циферблат, как если бы тот вдруг затуманился — или под верхними стрелками прятался еще один, показывая настоящее время. Он постоянно уголком глаза контролировал мое положение, убеждался, что я держу руки на виду, — как он объяснил, так всем будет проще и надежнее. В остальном же его взгляд блуждал по лужайкам и заборам. Внезапно, будто желая оказаться ближе к своей цели, он принялся раскачиваться на стуле, на передних ножках.

Я сказала:

— Терпеть не могу фальшивой женственности и притворства. Она всюду хвастается своим отцом-бакалейщиком и тем, чему он ее научил, но ты прекрасно понимаешь, что она изменила бы все это, если бы могла, и предпочла бы родиться богатой. Она безмерно любит богатых, буквально им поклоняется. Мещанство, невежество, то, как она упивается своим невежеством… И полное отсутствие жалости. Зачем ей понадобилась операция на глазу? Потому, что она разучилась плакать?

Когда зазвонил телефон, мы оба подпрыгнули от неожиданности. Я оборвала себя на полуслове.

— Я отвечу, — сказал он. — Это наверняка меня.

Мне было непросто вообразить себе всю степень подготовки, которая потребовалась ради этого дня.

— Погодите, — сказала я, предложив ему чая / кофе и включив чайник. — Вы знали, что я вызывала водопроводчика? Уверена, он скоро появится.

— Дугган? Не-а, — протянул он.

— Вы знакомы с Дугганом?

— Я знаю, что сюда он не придет.

— Что вы с ним сделали?

— Господи Боже! — Он фыркнул. — С какой стати нам что-то с ним делать? Зачем? Ему аккуратно намекнули. У нас приятели повсюду.

Приятели. Милое словечко. Почти архаичное. Боже мой, подумалось мне, неужто Дугган состоит в ИРА? Нет, мой незваный гость так прямо не сказал, но мысль оказалась слишком соблазнительной, чтобы ее отвергнуть. Само слово «ИРА», сама аббревиатура не вызвала у меня того ужаса, каковой, возможно, охватил бы кого-либо еще. Я сказала так своему гостю, достав из холодильника молоко и ожидая, пока закипит чайник: я бы задержала вас, будь это в моих силах, но только из страха за свою жизнь, за то, что произойдет со мной после вашего ухода: кстати, а какие конкретно у вас планы? Эта женщина мне не друг, хотя я не считаю насилие (я сочла себя обязанной это вставить) решением всех проблем. Но предавать не стану, хотя бы потому, что…

— Ну да, — перебил он. — У всех на свете есть бабушка-ирландка. Между прочим, это никого ни от чего не гарантирует. Я пришел ради точки обзора. Мне плевать на ваши чувства. Держитесь подальше от окна и не трогайте телефон, иначе я вас пристукну. Чихать я хотел на песенки, которые ваши треклятые двоюродные дедушки пели вам в субботу вечером.

Я кивнула. Так я и думала. Чувства чувствами, а дело — делом.

«Он на битву пошел, сын певца молодой, Опоясан отцовским мечом; Его арфа висит у него за спиной, Его взоры пылают огнем»[34].

Мои дедушки и дядюшки (тут он прав) в глаза не видели арф и не узнали бы этот инструмент, даже оживи он их и покусай за задницы. Патриотизм был для них только предлогом, чтобы получить желаемое от «пучеглазых», как они говорили, а их жены пили чай и ели имбирное печенье, после чего отправлялись читать молитвы на кухню. Все делалось ради того, чтобы показать, насколько нас угнетают. Почему мы сидим здесь, такие угнетенные, а люди из других кланов пробиваются наверх своими нечестивыми усилиями и покупают роскошные костюмы-тройки? Мы торчим тут, распевая «Ла-ла-ла, старая Ирландия» (за давностью лет все прочие слова забылись), наши соседи улаживают былые ссоры, вычеркивают свое происхождение и двигаются дальше, к современным, нерелигиозным формам стигматизации, выраженным в нынешних песнях вроде той, про грязных скаузеров. Я не скаузер, конечно. Однако Север для южан абсолютно одинаковый. И в Беркшире, и в Ближних графствах причины всегда одни и те же, равно как и идеи, за которые человек может держаться до смерти: это помехи, нарушение спокойствия, вечные поводы устроить дорожную пробку или отложить отправление поезда…

— Вы, кажется, многое обо мне знаете, — сказала я. Тон у меня был обиженный.

— Ровно столько, сколько требовалось узнать. Уясните наконец, что в вас нет ничего особенного. Можете помочь, если хотите, а если нет, нам это по барабану.

Он рассуждал так, словно в моей квартире сидели его товарищи. Хотя был один, совершенно один. Внушительный, правда, даже без оболочки. Допустим, я — твердолобая тори или одна из тех благочестивых дамочек, которые не в состоянии прихлопнуть насекомое; я бы все равно не стала ничего замышлять. Судя по его словам, он воспринимал меня как послушную и сговорчивую; быть может, несмотря на насмешки, в малой степени мне доверял. Во всяком случае, он позволил мне зайти за ним в спальню с кружкой чая. Собственную кружку он нес в левой руке, а винтовку держал правой. Оставил рулон клейкой ленты и наручники на кухонном столе, куда выложил из бездонного мешка.

А теперь позволил снять трубку с телефонного аппарата на тумбочке и передать ему. Я услышала женский голос, молодой, робкий и далекий. Ни за что не подумаешь, что звонят из клиники за углом.

— Брендан? — сказала девушка. Вряд ли это его настоящее имя.

Он опустил трубку так резко, что та задребезжала.

— Какая-то гребаная задержка. Минут двадцать, как она считает. Или тридцать. Может быть, даже тридцать. — Он шумно выдохнул, будто до сих пор задерживал дыхание. — Ладно, пофиг. Где тубрик?

«Вот так, — подумала я, — сперва вещаем о чувствах, а потом спрашиваем: «Где тубрик?» Не виндзорское слово, кстати. Да и вопрос так, для проформы. Моя квартира была настолько мала, что расположение всех помещений выглядело очевидным. Он взял оружие с собой. Я слушала, как мочится. Открывает кран. Плещется. Как выходит, застегивая ширинку. Его лицо было красным от растирания полотенцем. Он тяжело опустился на складной стул. Сиденье тоненько хрустнуло.

— У вас телефонный номер на руке.

— Да.

— Что за номер?

— Одной женщины. — Я послюнявила кончик указательного пальца и попыталась стереть чернила.

— Так вы его не сотрете. Возьмите мыло и хорошенько поскребите.

— Как любезно с вашей стороны. Спасибо за совет.

— Вы его переписали? Этот номер?

— Нет.

— Разве он вам не нужен?

«Зачем мне номер, когда у меня нет будущего, — подумала я. — Интересно, когда станет уместно спросить его о моем будущем».

— Сделайте еще чая. И положите сахар на этот раз.

— Ой… — Я слегка растерялась, когда мне указали на это упущение в ритуале гостеприимства. — Не знала, что вы пьете с чаем. Белого у меня, по-моему, нет.

— Буржуазные замашки?

Я разозлилась.

— Как палить из моего окна, так буржуазные замашки не смущают?

Он вдруг вскинулся, рука нащупала винтовку. Нет, рванулся не ко мне, хотя мое сердце пропустило удар-другой. Он уставился вниз, на сады, весь напряженный, будто собираясь прыгнуть головой вперед прямо сквозь стекло. Потом издал негромкий, недовольный стон и снова сел.

— Чертова кошка на заборе.

— У меня есть демерара[35], — сказала я. — Думаю, по вкусу будет то же самое, если размешать.

— Вы ведь не думали закричать из кухонного окна, а? — внезапно спросил он. — Или улизнуть по лестнице?

— После всего, что я наговорила?

— Считаете, вы на моей стороне? — Он снова начал потеть. — Вы не знаете, какова моя сторона. Поверьте, вы понятия не имеете.

Мне пришло в голову, что он может быть не из «временных»[36], а принадлежать к любой из чокнутых отколовшихся групп. Я не в том положении, чтобы дерзить; впрочем, как ни крути, результат, похоже, будет одинаковый. И я сказала:

— Буржуазия — что это за старомодный, политехнический термин?

Я оскорбила его, как и хотела. Для тех, кто еще не вышел из нежного возраста, объясняю: политехнические институты были для тех, кто не смог поступить в университеты, для тех, кто достаточно образован, судя по речи, но предпочитает носить дешевые нейлоновые куртки.

Он нахмурился.

— Заварите чай.

— Нечего потешаться над моими дедушками-ирландцами, если сами повторяете лозунги, которые прикупили на барахолке.

— Это была своего рода шутка, — сказал он.

— Да ну? Правда, что ли? — Я слегка опешила. — Похоже, у меня чувства юмора не больше, чем у нее.

И мотнула головой в сторону окна, на лужайке за которым предстояло вскоре умереть премьер-министру.

— Я не виню ее за то, что она не смеется, — сказал он. — Это не ее вина.

— Неужели? Именно поэтому она не понимает, насколько нелепо выглядит.

— Я бы не назвал ее нелепой, — упрямо возразил он. — Жестокая — да, злая, но не нелепая. Не смешная. Над чем смеяться-то?

— Над всем, над чем смеются люди.

Помолчав, он ответил:

— А Иисус плакал. — И ухмыльнулся. Я увидела, что он расслабился, осознал, что из-за чертовой задержки убивать еще не пора.

— Имейте в виду, — сказала я, — она бы точно посмеялась, доведись ей оказаться здесь. Потому что презирает нас. Посмотрите на свою куртку. Она бы ее высмеяла. На мои волосы посмотрите. Она бы испрезирала меня за такую прическу.

Он поднял голову, взглянул мне в лицо — чего не делал прежде, предпочитая не замечать; я была для него не более чем та, кто заваривает чай.

— Как волосы уложены, — объяснила я. — Прямые. А должны виться. Промываешь, укладываешь, все такое. Должны лежать завитками, она знает, у нее именно так. Еще мне не нравится, как она ходит. Будто ковыляет, вы сами сказали. Ну да, ковыляет. Вы правы.

— А что вы думаете об…

— Об Ирландии?

Он кивнул.

— Хочу, чтобы вы поняли: я собираюсь застрелить ее не потому, что она не любит оперу. И не потому, что вам не нравятся — как вы, женщины, это называете? — ее аксессуары. Фигня в сумочке. И не из-за прически. Речь об Ирландии. Только Ирландия, верно?

— Ну, не знаю, — ответила я. — Мне вы тоже кажетесь фальшивкой. Вы не ближе моего к родной стороне. Ваши двоюродные дедушки тоже не знают слов. Значит, вам требуются дополнительные причины. Основания.

— Меня воспитывали в уважении к традициям, — сказал он. — И поглядите, куда традиции нас завели. — Он осмотрелся, будто не веря собственным глазам: главное событие жизни патриота, всего через десять минут, а ты сидишь спиной к дешевому платяному шкафу, отделанному белым шпоном; занавеска из плиссированной бумаги, неприбранная кровать, чужая женщина и последний чай — без сахара… — Вспоминаю ребят, объявивших голодовку, — прибавил он. — Первый умер почти за два года до того, как ее впервые избрали. Вы это знали? Бобби понадобилось шестьдесят шесть дней, чтобы умереть[37]. И еще девять парней последовали за ним. Когда проголодаешь дней сорок пять или около того, тебе, говорят, становится лучше. Больше не пыхтишь от натуги, можешь снова пить. Но это твой последний шанс, потому что после пятидесяти дней ты уже не будешь ни видеть, ни слышать. Твое тело переваривает само себя. Питается собой от отчаяния. Вы удивляетесь, почему она не смеется? Я не вижу вокруг ничего смешного.

— Какой реакции вы от меня ждете? — спросила я. — Со всем, что вы говорите, я согласна. Идите заваривайте чай, а я посижу тут с винтовкой.

На мгновение он, похоже, всерьез задумался.

— Вы промахнетесь. Вас же не тренировали.

— А вас?

— Стрелял по мишеням.

— Мишени — не живые люди. Вы можете подстрелить медсестру. Или врача.

— Да, могу.

Я переждала одолевший его приступ кашля. Ага, кашель курильщика.

— Ах да, чай, — сказала я. — А знаете, еще что? Они, возможно, и слепнут под конец, но их глаза широко открыты, когда они берутся за свою работу. Бессмысленно добиваться жалости от правительства, как у нее. Чего ради ей соглашаться на переговоры? Почему вы ждете, что она согласится? Что для нее десяток ирландцев? Или сотня. Все эти люди — они законченные каратели. Они притворяются современными, продвинутыми, но коли снять с них узду, они примутся выкалывать глаза на площадях.

— Это может оказаться полезным, — заметил он. — Ну, повешение. При некоторых обстоятельствах.

Я уставилась на него.

— Для ирландских мучеников? Ага, всяко быстрее, чем морить себя голодом.

— Вы не понимаете. Я вас не виню.

— А знаете, что говорят люди в пабах? Говорят, назови хоть одного ирландского мученика. Говорят: давай-давай, хоть одно имя…

— Я могу перечислить вереницу имен, — сказал он. — Они были в газетах. Два года — неужели это слишком долго, чтобы помнить?

— Нет. Но задумайтесь вот над чем. Люди, которые говорят такое, — англичане.

— Понятно. Англичане. — Он печально мотнул головой. — Они вообще ни хрена не помнят.

«Десять минут», — подумала я. Через десять минут, плюс-минус. Нарушая запрет, я сделала шаг к окну кухни. Улица впала в типичное для выходных оцепенение; толпы скрывались где-то за углом. Вероятно, ожидали скорого появления премьер-министра. Телефон на кухонной столешнице оказался совсем рядом, но если я сниму трубку, он услышит писк аппарата в спальне, выйдет и убьет меня — нет, не пулей, каким-нибудь менее громким способом, чтобы не переполошить соседей и не испортить план.

Я стояла и ждала, пока закипит чайник. Спрашивала себя: успешно ли прошла операция на глазах? Когда выйдет, будет ли она видеть, как обычно? Или ее поведут под руки? А глаза завяжут?

Мне не понравилась картина, представшая мысленному взору. Я спросила гостя вслух. «Нет, — крикнул он в ответ, — зрение старой перечницы будет острым, как гвоздь».

В ней нет ни слезинки. Ни для матери, мокнущей под дождем на автобусной остановке, ни для матроса, заживо сгоревшего в море. Она спит четыре часа в сутки. Она живет на парах виски и на железе в крови ее жертв.

Когда я принесла вторую кружку, с осадком демерары на донышке, он снял мешковатый свитер, подраспущенный на манжетах; оделся как для гробницы, подумалось мне, несколько слоев, но одежда не способна прогнать холод. Под свитером оказалась выцветшая фланелевая рубашка. Изломанный воротничок задрался; он похож на человека, который сам себе стирает и гладит.

— Заложники судьбы? — спросила я.

— Нет, — ответил он, — просто с девушками не очень ладится. — И провел рукой по волосам, приглаживая, будто в надежде изменить жизненные расклады. — Детей нет. Ну, я не слыхал, чтобы были.

Я отдала ему кружку. Он сделал глоток и поморщился.

— После… — начал он.

— Да?

— Они быстро вычислят, откуда стреляли; им понадобится совсем мало времени, чтобы разобраться. Едва я спущусь по лестнице и выйду наружу, они меня засекут, на улице-то. Я возьму винтовку с собой, поэтому, когда они меня увидят, будут палить на поражение. — Он помолчал, а потом прибавил, будто я возражала: — Это лучший способ умереть.

— Ясно. А я-то решила, что у вас есть план. В смысле, кроме как погибнуть.

— Лучшего не составил. — В его тоне прозвучал легкий намек на сарказм. — Мне повезло. Больница. Ваш чердак. Ваше окно. Вы. Дешево. Чисто. Работа выполнена, ценой одного человека.

Я уже говорила ему, что насилие ничего не решает. Но это было не более чем благочестие, молитва перед плотной едой. Я произнесла эти слова, не задумываясь, и теперь ощутила их лицемерие. Так сильные проповедуют слабым, никогда не бывает наоборот; сильный не складывает оружия.

— А если я выгадаю вам минутку? — спросила я. — Вы наденете куртку перед выстрелом и будете готовы бежать. Бросите винтовку тут, возьмете свой пустой мешок и выйдете под видом водопроводчика, за которого себя выдали.

— Стоит мне уйти, как я исчезну.

— Допустим, вы выйдете из дома по соседству?..

— И как это устроить?

Я сказала:

— Пошли со мной.

Ему страшно не хотелось покидать наблюдательный пост, но мое предложение пересилило. «У нас еще пять минут, — сказала я, — и вам это известно, так что положите-ка винтовку под стул, чтобы не торчала». Он за мной по пятам пересек прихожую, и пришлось попросить его отступить, чтобы я могла открыть дверь. «Закрывайте аккуратно, — посоветовал он. — Будет фарсом, если мы застрянем на лестнице».

В этих домах лестницы лишены дневного света. Можно нажать кнопку на стене, и площадка озарится неярким желтым освещением. Но ровно через две минуты она снова погрузится в темноту. Правда, уже не такую глубокую, как кажется с первого взгляда.

Стоишь, тихо дышишь, глаза привыкают. Ноги бесшумно переступают по толстому ковру. Спускаешься по пролету зараз. Слушайте: дом молчит. Жильцы, двери которых выходят на эту лестницу, ушли на весь день. Запертые двери отсекают, заглушают мир снаружи, стрекот дикторов из выпусков радионовостей, гомон экскурсантов, даже апокалиптический рев самолетов, заходящих на посадку в Хитроу. Воздух — здесь не проветривают — отдает камфарой, словно люди, которые жили тут когда-то, распахивают скрипучие шкафы и вынимают свои траурные одежды. Ни внутри, ни снаружи ты есть и тебя нет; можно добрый час блуждать по лестнице в одиночестве, можно прослоняться целый день. Можно спать, можно мечтать. Ни виновный, ни невиновный, ты легко укроешься тут на десятилетия, пока не постареет дочь олдермена[38]: сам станешь ветхим и дряхлым, шагая со ступеньки на ступеньку, забудешь собственное имя. Однажды Тринити-плейс падет, сгинет в клубах гипсовой пыли и костяной пудры. Время сведется к нулевой точке, ангелы станут бродить по руинам, извлекая лепестки из водосточных желобов — и оружие, завернутое в рваные флаги.

На лестнице я прошептала:

— Вы убьете меня? — Такой вопрос можно задать только в темноте.

— Оставлю вас с кляпом во рту и связанной, — ответил он. — На кухне. Скажете, что я сделал это сразу, как только вломился к вам.

— Вы и правду так сделаете? — Робкий шепот.

— Прямо перед. После не будет времени.

— Не нужно. Я хочу посмотреть. Ни за что не пропущу.

— Тогда я свяжу вас в спальне, ладно? Обеспечу вид, так сказать.

— Отправьте меня вниз прямо перед стрельбой. Я возьму сумку. Если никто не остановит, я потом скажу, что ходила в магазин. Но дверь сломать не забудьте. Вы же вломились, помните?

— Вижу, вы разбираетесь кое в чем.

— Быстро учусь.

— Кто-то, кажется, хотел все увидеть.

— Я услышу. Орать будут наверняка, как в римском цирке.

— Нет, обойдемся без этого. — Прикосновение. Касание руки. — Покажите мне, зачем мы пришли. На что я трачу свое время.

На промежуточной площадке между пролетами есть дверь. Смахивает на дверцу кладовой. Но тяжелая. Так просто не открыть, рука скользит по латунной ручке.

— Пожарный выход.

Он наклонился, дернул, открыл. За первой, в двух дюймах глубже, вторая дверь.

— Толкните.

Он послушался. Медленное скольжение, темнота в темноте. Тот же слабый, затхлый, накопленный веками запах, аромат границы между частным и общественным: капли дождя на сморщенном ковре, сырой зонт, мокрая кожаная обувь, металлический привкус ключей, металлическая соль на ладонях. Но это дом по соседству. Посмотрите вниз, в тусклый колодец лестницы. Вроде все то же самое — но нет. Переход из одного кадра в другой. Убийцей вы входите в дом 21. Водопроводчиком выходите из дома 20. Помимо пожарного выхода имеются еще двери — квартиры, люди, жизни. Разные истории лежат близко; свернулись, точно в зимней спячке, дыхание поверхностное, пульс не определяется.

Что нам нужно — понятно: выиграть время. Несколько мгновений, чтобы избавить нас от ситуации, которая представляется тупиковой. Изъян в конструкции здания. Шанс невелик, но иного варианта я не вижу. Из соседнего дома он выйдет на несколько ярдов ближе к концу улицы, справа, подальше от города и замка, подальше от преступления. Надо полагать, что, несмотря на всю браваду, он не рвется умирать, если можно жить; что где-то на близлежащих улицах, незаконно припаркованный в тайном гараже или на стоянке, ждет автомобиль, готовый увезти его за пределы досягаемости; что на свободе он исчезнет без следа, будто его никогда не было.

Он помешкал, глядя в темноту.

— Попробуйте. Не включайте свет. Не говорите. Просто идите.

Кто не видел двери в стене? Утешение беспомощного ребенка, последняя надежда заключенного. Легкий выход для умирающего, который испускает последний вздох не под аккомпанемент судорожных хрипов, но отходит с тихим шепотом, легким, будто перышко. Эта особая дверь не подчиняется никаким законам, повелевающим деревом и железом. Нет слесаря, способного ее победить, нет судебного пристава, способного ее проломить; патрульные полицейские проходят мимо, потому что дверь видна только глазам верующих. Пройдя сквозь нее, вы возвращаетесь дымкой, искрами и пламенем. Что убийца был мерцанием в контуре, я уже говорила. За дверью он растаял — вот почему о нем ни словом не упомянули в новостях. Вот почему вы не знаете, как его зовут и как он выглядит. Вот почему, к вашему драгоценному сведению, миссис Тэтчер продолжала жить, пока не умерла. Но обратите внимание на дверь, на стену, на могущество двери в стене, двери, которую вы прежде не замечали. Холодный ветер задувает, стоит приоткрыть дверь хотя бы на щелку. История всегда может повернуться иначе. Ибо есть время, место, черная возможность: день, час, угол падения света, фургон с мороженым, сигналящий с далекой дороги, поблизости от объезда…

Сделав шаг назад, в дом 21, убийца громко фыркнул.

— Тсс! — прошептала я.

— Это и есть ваша роскошная идея? Чтобы меня подстрелили чуть дальше по улице? Ладно, попробуем. Выйду из другой двери. Маленький сюрприз.

Время начинает поджимать. Вернулись в спальню. Он не сказал, что оставит меня в живых, не поделился иными планами. Жестом подозвал к окну.

— Открывайте. А потом идите обратно.

Боится моего внезапного крика, который может привлечь чье-то внимание на улице. Рама тяжелая, порой по ней пробегает дрожь, однако створка плавно скользит вверх. Чего он дергается? В садах пусто. Но вот в клинике, за заборами и кустарником, намечается движение. Так и есть, начинают выходить: не официальная делегация, а стайка медсестер в халатах и шапочках.

Он поднял с пола Вдоводел, любовно разместил винтовку на коленях. Подвинул кресло вперед; я заметила, что его руки вновь скользкие от пота, и принесла полотенце; он молча принял мой дар и вытер ладони. Вновь мне представляется некое сакральное действо, жертвоприношение. Оса плюхается на подоконник. От садов исходит водянистый, зеленый аромат. Прохладный солнечный свет дрожит, полирует свои потертые башмаки, застенчиво плывет по поверхности туалетного столика. Я хочу спросить: когда то, что должно произойти, произойдет, будет шумно? Я оглохну там, где сижу? Если мне позволят сидеть? Или оставят стоять? Где? Рядом с ним? Возможно, пора вставать на колени и молиться.

Секунды отделяют от цели. Терраса, лужайки, везде толпится персонал клиники. Принимающий строй сформировался. Врачи, медсестры, клерки. Даже повар в белых одеждах и белом цилиндре. Такую, с позволения сказать, шляпу я видела только в детских иллюстрированных книжках. Неожиданно для себя самой я хихикнула. Мне слышен каждый вдох, каждый выдох убийцы. Пала тишина — на сады и на нас.

Высокие каблуки по мшистой дорожке. Топ-топ, цок-цок. Ковыляем дальше. Она старается, но идти быстрее не получается. Сумка висит на сгибе локтя будто щит. Костюм от портного, как я и предвидела, блузка с пышным воротником, длинная петля жемчуга и — новое в облике — большие темные очки. Заслоняют глаза, без сомнения, от испытаний второй половины дня. Протянув руку, движется вдоль строя. Теперь, когда мы добрались до этого момента, в нашем распоряжении все время мира. Стрелок становится на колени, занимает позицию. Видит то же, что и я, блестящий шлем волос. Видит, как тот сверкает, подобно золотой монете в канаве — огромный, точно полная луна. Оса жужжит на подоконнике, замирая в неподвижном воздухе. Мимолетное подмигивание слепого глаза мироздания.

— Радуйся, — говорит он. — Радуйся, мать твою.

Публикации

Рассказ «Простите за беспокойство» впервые опубликован под названием «Простите за беспокойство: мемуар» в London Review of Books, 2009.

Рассказ «Запятая» впервые опубликован в газете Guardian, 2010.

Рассказ «Длинный интервал» впервые опубликован в газете Guardian, 2012.

Рассказ «Зимние каникулы» впервые опубликован в сборнике The Best British Stories 2011 (Salt Publishing).

Рассказ «Харли-стрит» впервые опубликован в сборнике The Time Out Book of London Short Stories (Penguin), 1993.

Рассказ «Личная обида» впервые опубликован в London Review of Books, 2008.

Рассказ «Как я вас узнаю?» впервые опубликован в London Review of Books, 2000.

Рассказ «Сердце не выдержало» впервые опубликован в газете Guardian, 2009.

Рассказ «Конечный пункт» впервые опубликован в London Review of Books, 2004.