Музыкантша Зина работает в феминистском клубе «Золотая лилия». Она дает там концерты и всякий раз привозит туда большой тяжелый аккордеон. Муж Зины, Всеволод Слепаков, не в восторге от занятия жены. Мало того, он случайно узнает, что его соседи — консьержка Кулькова и охранник Хлупин — при помощи Зины проворачивают какие-то криминальные делишки. Если бы он закрыл на все глаза, то сохранил бы и свою жизнь, и многие другие. Но смертоносный маховик уже начал вращение, и остановить его не под силу никому…
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey январь 2015 г.
Всеволод Васильевич Слепаков, немолодой, но вполне дееспособный человек, всерьез подумывал просидеть за служебным столом оставшуюся жизнь. Конечно, общие обстоятельства к этому не располагали. И все-таки он надеялся. Однако тут его вызвали в кадры.
Старшим кадровиком был давний знакомый Слепакова с забавной фамилией Валетный.
— Вот чего… Всеволод Васильич, — вкрадчиво произнес кадровик. — Надо бы тебе… э… отправиться на заслуженный отдых…
— Почему?! — огорчился и возмутился Слепаков. — Мне еще лет восемь до…
— Ну и что же, что до… — прервал его Валетный. — Такая сложилась ситуация. Нет, ты не совсем уйдешь. Мы тебя оставим внештатным инструктором. И не без материальной поддержки.
— Я к директору пойду…
— Он в курсе. Хотя директора теперь нет, а есть совет директоров. И вообще, чего ты на меня обижаешься? При чем тут я? — надулся кадровик. — Не шебуршись, Всеволод Васильич, уладим.
— Что значит «уладим»? А пенсия?
— А пенсию получишь сейчас, по выслуге лет. «Ра-адуйся, приятель! Забыл, что после светлых дней гроза бывает?..» — Валетный слыл любителем оперы и, заканчивая разговор, пропел скрипучим козлетоном что-то из «Пиковой дамы».
Так Слепаков превратился в пенсионера, а раз в месяц заезжал на прежнее место работы проводить некие инструкции, в которых он сам ничегошеньки не понимал. Денежки за это все-таки капали (мизерные, конечно), пенсия шелестела еле терпимая, и жена Слепакова, Зинаида Гавриловна, второй год игравшая на аккордеоне в Салоне аргентинских танцев, сказала:
— Наплюй, Сева, дыши, гуляй. Воздух у нас экспортного качества. Недаром на месте Троице-Лыковского церковного комплекса французы хотели казино отгрохать. Не выгорело у них, батюшки отбились.
Зинаида Гавриловна, несмотря на несколько ленивую сдобную полноту, на самом деле отличалась активным характером. А уж хозяйка была великолепная: все в их однокомнатной квартирке блестело и сверкало. Слепаков к жене относился снисходительно, а проще говоря, любил пенсионер по выслуге лет свою миловидную фигуристую жену.
Иногда по выходным Зинаида Гавриловна уезжала с ночевкой куда-то под Барыбино к двоюродной сестре. Всеволод Васильевич с нею никогда не ездил. Он в одиночестве гулял вдоль Москвы-реки, опасливо сторонился пробегавших по прогулочным маршрутам бультерьеров и кавказских овчарок, а на их хозяев бросал взгляды, полные откровенной злости.
«Раньше всякий алкаш с утра делом занимался. Бутылки собирал, контейнеры мусорные обыскивал, — раздраженно думал Слепаков. — А теперь, ишь ты! Рожа перекошена, руки дрожмя дрожат, в горле ни росинки, а он собачку выгуливает. Ничего не поделаешь: и у бомжей, и у собак права человека. Даже убийцам… права дали».
Тут Слепаков ощутил что-то крайне неприятное, словно внезапный укол в предсердие. Стало ему почему-то нехорошо, и показалось, будто из темного угла мелькнули глаза, закатившиеся под лоб и безжизненные… После выхода на преждевременную пенсию Всеволод Васильевич чувствовал опустошение и болезненную тоску. Навязанная праздность, вместо привычных добросовестно исполняемых обязанностей, будто погружала его в состояние душевной дремоты, в какое-то пустоцветное прозябание.
Утром, спустившись на первый этаж, Слепаков обычно здоровался с дежурной по подъезду (консьержкой) пенсионного возраста Тоней. Опухшая и оплывшая, будто после длительного запоя, Тоня тискала у себя на груди кота, черного, желтоглазого. Кот безуспешно вырывался, жалобно мяукал и противно бурчал.
— Ах ты, красавец мой, любименький мой, сыночек! — темпераментно восклицала консьержка, продолжая тискать животное. — Чем ты недоволен? Нажрался рыбы с блинами, паразит, да теперь и царапаешься? К кошкам, к невестам своим, рвешься? Я те задам, бабник! Я те задам, паскудник! Все убежать хочет, — с оживленным лицом весело сообщала Тоня Слепакову, проявляя профессиональную приветливость, хотя на зарплату ей Всеволод Васильевич денег не давал из принципа. А на вывешиваемый Тоней лист «неплательщиков» не обращал внимания.
— Тоже мне, дежурная… — саркастически фыркая, говорил бескомпромиссный пенсионер жене. — То с котярой возится, то с бабками на скамейке языком чешет. То ее часа по два вообще нету. Обедает, видите ли, со своим хрычом… А по ночам вместо нее в кабинке какой-то эсэнгэвец дежурит.
— Кто-кто? — не поняла Зинаида Гавриловна.
— Да незаконный мигрант. Может, душман или моджахед. Вот взорвет нас тут в один прекрасный день…
— В ночь, — поправила жена.
— Ну, в ночь. Тебе от этого легче? — сердился бывший сотрудник спецпредприятия.
— Избави боже и помилуй! — замахала на мужа ручкой Зинаида Гавриловна.
Как-то Слепаков спросил у консьержки Тони про ее ночного дежурного.
— Они тута везде дворниками работают, — объяснила Тоня Слепакову. — А энтот спит себе ночью в дежурке, не просыпается.
— Ну да, польза большая. Узбек, что ли?
— Тажди… кистанец, — сморщила в напряжении лоб консьержка. — Как кинотеатр у нас назывался «Таждикистан», так и его, значит, зовут.
— И ничего? Честно трудится?
— Плохого не скажешь, укуратный.
Слепаков плюнул себе под ноги (это проявление недовольства стало его привычкой) и зашагал по своим делам. Хотя, собственно, дел у него почти не было.
Кроме Званцовых и консьержки Тони, проживавшей этажом выше, Слепаков замечал еще одного жильца в своем подъезде. Этот тип бегал трусцой в любую погоду и независимо от времени года в полинявшей футболке, тренировочных штанах и вязаной лыжной шапочке. Изредка сталкиваясь с Всеволодом Васильевичем, пропотевший в жару, вымокший под дождем или задубелый от мороза спортсмен-любитель вежливо произносил «добрый день», на что Слепаков отвечал осторожным «здрасьте». Он вообще недолюбливал всяких эксцентричных граждан, и к тому же не нравилась ему кривая ухмылочка, которой сопровождалось приветствие бегуна.
Жил этот тип прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы, ни каких-либо сторонних посетителей у него не наблюдалось. Когда Слепаковы укладывались спать, из находившейся под ними квартиры доносился звонкий металлический звук. Длился звук несколько секунд и передавался явно по трубе центрального отопления. Особого беспокойства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «Опять брякает чем-то, черт бы его взял!»), но было все-таки любопытно.
Разъяснил это явление прилетавший на новогодний роздых профессор Званцов. Случайное упоминание Всеволода Васильевича о соседе снизу вызвало у научного гастролера ехидный смех:
— Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию. На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.
— Для чего? — удивился Слепаков.
— Не вникаешь? Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус — полезно для выживания. А если плюс без минуса…
— То что?
— То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так — гарантия. — Остроумный доктор наук дружески похлопал Слепакова по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня улетел на «Боинге» куда-то в Бельгию, что ли… Слепаков, погогатывая, рассказал о заземляющемся бегуне супруге. Зинаида Гавриловна всплеснула руками и расширила и так большие красивые глаза. Жизнь их текла относительно спокойно, изредка усложняясь из-за реформаторских нововведений, дефолтов, терактов, инфляции, скачков цен на картошку и колбасу и бесконечных сообщений по телеэкрану о кровавых преступлениях криминального мира, с которым безуспешно боролась полиция. Всеволод Васильевич теперь еженедельно покупал оппозиционную газету и прочитывал ее от корки до корки, одобрительно мыча.
И вот произошел случай, нарушивший размеренное течение его жизни. Слепаков отправился на почту получать свою пенсию. У киоска «Роспечать», достав пачечку купюр разного достоинства, выбрал одну из них и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому. И среди суматошной деловитости московской улицы ему показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?
Слепаков приближался к дому тесным проулочком. В этом-то узком и безлюдном проходе пенсионер услышал позади себя странное сипение. Он удивился и повернул в ту сторону голову.
В трех шагах от него находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.
— Что? — спросил Слепаков, недоумевая.
— Деньги… — сипло сказал парень в оранжевом жилете.
— Ах, ты… — начал Слепаков с наигранным негодованием, однако чувствуя, как внезапный страх сжимает сердце.
— Деньги давай! — перебив его возмущенный возглас, снова гнусно просипел бандит.
В правой руке его что-то блеснуло. «Все… Зарежет…» — обреченно подумал Слепаков. Он хотел крикнуть «полиция», но голос пропал — остался только бессильный стон. А затем произошло то, чего ни сам Всеволод Васильевич, ни нападавший грабитель никак не ожидали. Всей массой, подбиравшейся к центнеру, повинуясь страстному инстинкту самосохранения, Слепаков ринулся на оранжевый жилет, стараясь перехватить руку с ножом. Парень не успел увернуться. Почти рыдая от напряжения, Слепаков стал выкручивать смертоносную бандитскую кисть, не заботясь больше ни о чем. Грабитель хрипел, колотил по земле пятками, судорожно бился под тяжестью пенсионера. И внезапно затих. Еще через минуту, дыша с прерывистым свистом, Слепаков с трудом встал на колени. Постоял, опираясь на тело неподвижного бандита. Наконец поднялся, вытер пот с лица. Внутри его все мелко тряслось, ноги подгибались. Нападавший лежал на спине. Голова его свешивалась за металлическую оградку, окружавшую газон с чахлым кустиком недавно посаженной сирени.
«Ух, как я его…» — подумал Слепаков, прижимая ладонь к левой стороне груди — сердце угрюмо бухало. Поглядел внимательно на лежавшего: «А где нож?» Ножа не было. Осмотрел место битвы. Слепаков наклонился к лежавшему. Глаза закатились, рот приоткрылся, шея неестественно скособочилась. Всеволод Васильевич толкнул парня в плечо, тот не шевельнулся. Из уголка рта вытекла красноватая мутная струйка. «Черт бы его… Надо вызвать «Скорую»!» Слепаков взял запястье лежавшего, пульс не прощупывался. «Кири-куку! Царствуй, лежа на боку!» — прозвучал в голове Слепакова голос. Он отпрянул. Голова закружилась, в глазах запрыгали точечные блики. «Труп! — мелькнула мысль. — Я убил человека… Но он бандит, грабитель, пенсию хотел отнять… И нож… Был ведь нож! А теперь нет. Как доказать, что умерший хотел ограбить?»
Конец всему — арестуют и осудят за убийство. Бежать следовало немедленно, пока кто-нибудь не появился. Слепаков торопливо оглядел себя. Ничего не порвано, не испачкано. Отряхивая колени и куртку, он бросился прочь от страшного закутка. «Скорее, скорее… Никто не видел… Этот гад, наверно, мигрант без регистрации…» — лихорадочно думал Всеволод Васильевич. Никто не встретился при выходе из квартала на улицу, хотя… Какая-то узкая тень, изломисто падая на стену дома, проскользнула и пропала за углом. «Ничего, ничего… Не найдут! И, в конце концов, я защищал свою жизнь, свою личную собственность… Не найдут… Сами виноваты: напустили полную Москву… Грабят, убивают, взрывают…» — все это, будто в бреду, бормотал, терзаясь, перепуганный до сердечного приступа Всеволод Васильевич. Но с течением времени он успокоился и тут…
Газета! О, будь она проклята! Он оставил рядом с трупом газету, которую полчаса назад купил в киоске «Роспечать»! Теперь, вне всякого сомнения, его найдут. Слепаков жалко застонал. Он понуро побрел к трамвайной остановке, сел на тридцатый номер, поехал в сторону Щукинского рынка. «Разумеется, возвращаться глупо. Там уже появились люди, нашли оставленную им по глупости газету… Отпечатки пальцев — во-первых, а во-вторых, запросто установят, кто покупал не так часто приобретаемую по сравнению с «МК» или «Вечеркой» оппозиционную газету. И его наверняка узнают продавцы: постоянный клиент, анализировал свое положение Слепаков.
«Начинается дождь… И это прекрасно, просто великолепно! Сильнее бы, сильнее… Обильней… Газета размокнет, превратится в линялые лохмотья, разорвется — и отпечатки пальцев будут уничтожены… Хоть бы дождь усилился, хлынул до приезда оперативной группы…» Словно принимая во внимание безмолвные мольбы Слепакова, небо насупилось, издали загрохотала клубящаяся тьма, с невероятной быстротой распространяясь по всему щукинско-строгинскому региону. Следом за белым зигзагом молнии хлестко шарахнуло. Саданул по темно-зеленой листве, рванул провода трамвайных линий, замордовал рекламные стенды могучий порыв ветра, и сплошной стеклянной пенящейся стеной хлынул ливень. «Ура! — прокричал внутри Всеволода Васильевича голос. — Отмоемся! Все будет в ажуре! Кири-куку! Вот вам. Не докопаетесь, природа за меня. Я не виноват, не виноват!» И, сидя у открытого трамвайного окна, промокая и прикрывшись ладонью от чьего-либо постороннего взгляда, Слепаков под раскаты июльской грозы заплакал.
Возвращался он на метро, нарочно пересаживаясь, приехал домой часа через три с половиной.
— Боже мой! — вскричала жена при виде мокрого до нитки Всеволода Васильевича. — Под самую грозу попал, бедный ты мой! Где же тебя носило, сердечный ты мой?
— Да ладно тебе, Зина… — буркнул Слепаков, переодеваясь в сухую одежду. — Ездил тут на распродажу электродеталей, посмотреть кое-чего хотел. — Слепаков вел себя с наигранным равнодушием, с внешними признаками обыкновенной усталости, вяло поел.
— Может, водочки выпьешь? — шепнула жена и понимающе нежно улыбнулась.
— Нет, не надо водки, — воспротивился Слепаков, что не очень-то было на него похоже. — Чаю горячего. Пойди, пойди вскипяти.
Он медленно выпил чашку чая. Улучив момент, тайно проглотил две таблетки феназепама и пошел спать. Лежал с похоронным выражением на лице. Тело постепенно начало теплеть, расслабляться. Последними подконтрольными мыслями были: «Что я сделал! И откуда это «кири-куку, царствуй, лежа на боку»? С чего это вдруг прицепилось? Пословица, что ли, какая-то?» Так и не сделав окончательного вывода, Всеволод Васильевич провалился в тягостный сон.
Последующие дни невольный преступник все-таки суеверно ждал для себя неприятностей — и дождался.
Часов в одиннадцать утра прозвучал требовательный телефонный звонок. «Меня. Они», — внутренне поджимаясь и готовясь к борьбе за свободу, определил Слепаков. Снял трубку, нахмурясь и стиснув челюсти. Приятный мужской голос бодро спросил:
— Слепаков Всеволод Васильевич?
— Да, это я, — с натужным достоинством пожилого заслуженного человека подтвердил Слепаков.
— Вас беспокоит старший оперуполномоченный по уголовным делам капитан Маслаченко.
— Слушаю, — после паузы якобы недоуменно произнес Всеволод Васильевич.
— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.
— Мне? Вопросы? — старательно удивился Слепаков. — По какому поводу?
— Не могли бы вы подойти к четырнадцати часам в управление… Знаете где?
— Да, конечно.
— Второй этаж. Комната одиннадцать. — Трубка цокнула, замолчала, пошли гудки.
Возле Управления МВД тесно, вдоль и поперек стояли запыленные многочисленные «Жигули», несколько старых и пара новеньких иномарок — очевидно, автомобили сотрудников полиции. Навстречу вышли трое молодых людей и один пожилой, одетые в гражданскую одежду. Самый разудалый, развязный, коротко стриженный, рассказывал что-то смешное с матерком, остальные смеялись. Пожилой хрипел: «Да ну вас на хрен, хлопцы, мне бы поспать… С бодуна башка чугунная…» Потом выбежал еще один в спортивном костюме, хлопнул дверцей «Ауди» и умчался в мгновение ока. Втиснувшись в «жигуленка», не спеша, поехали четверо.
«Кого-то брать», — с сосущей сердце тоской подумал Слепаков.
За стеклянной перегородкой пропускного пункта сидел у телефона офицер в полицейском кителе и разговаривал с вооруженным коротким автоматом толстым и усатым бойцом восточного типа в камуфляже. Проверили паспорт, сказали: «Второй этаж, идите». Постучав и войдя в одиннадцатую комнату, Слепаков увидел сначала молодую женщину — плохо причесанную блондинку, с довольно унылым видом работавшую на компьютере, а затем, за другим столом, симпатичного, тоже светловолосого крепыша лет тридцати, в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами. Он перебирал какие-то папки.
— Слепаков? Возьмите стул, пожалуйста.
Слепаков взял стул у стены, присел напротив.
— Капитан Маслаченко? — спросил в свою очередь. — По какому по…
— Вы работаете? — перебил его оперуполномоченный. — Внештатный консультант? На пенсии по выслуге лет? Так. Карточку москвича имеете? Ага, хорошо. И паспорт с вами? Прекрасно. Дело в том, — Маслаченко глянул краем глаза в слепаковские документы, — Всеволод Васильевич… что вблизи от вашего дома во вторник, двенадцатого июля, обнаружили тело убитого гражданина Республики Молдова… — опять справился в каком-то листе, — Джордже… в общем, Георгия Ботяну, восемьдесят первого года рождения, работавшего по обслуживанию оптового рынка… Вот такие у нас события. Регистрация у него просрочена. Вы никогда не встречались с этим Ботяну, Всеволод Васильевич?
— Ни-ког-да, — отчетливо произнес Слепаков, раздельно выговаривая слоги и тем подчеркивая абсолютную невозможность его знакомства с каким-то погибшим гражданином Молдовы.
— А вы не выходили из дома двенадцатого июля в середине дня от одиннадцати до двух часов?
— Да, был на улице, в магазине. Подходил к газетному киоску. («Эх, зачем сказал про киоск! Сейчас спросит про газету… какую покупал, тогда — все…») Потом ездил на электропродажу… то есть распродажу всяких деталей… Попал под дождь… Приехал домой…
— Замечательно. — Опер что-то писал, слушая Слепакова. — Значит, мимо угла дома номер восемь и номер…
— Простите, господин следователь, — насыщенным металлическими обертонами, как бы едва сдерживаемым голосом заговорил внештатный консультант, — в чем вы меня хотите обвинить? Я никогда не встречал никакого Жоржа из Молдовы. Тем более не понимаю, какое отношение я могу иметь к его уб… к его смерти.
— Никто вас ни в чем не собирается обвинять.
— Значит, я могу идти?
— Конечно. Вы свободны идти куда хотите, раз вы никогда не встречались с Ботяну.
Слепаков хотел встать, но внезапно ему ударило в голову: почему его вызвали? Почему вопросы задают именно ему, а не нескольким сотням жильцов, обитающим в соседних домах? А может быть, многих вызывали, как и его? А если нет? В чем тогда смысл его допроса? Что про него пронюхали?
— Вы, конечно, свободны, Всеволод Васильевич, — продолжил столь же приветливым тоном оперуполномоченный. — Я верю, что вы не знали и никогда не сталкивались с этим парнем. Но вот гражданин Хлупин утверждает, будто бы видел вас близко от места нахождения убитого и именно в то время, после одиннадцати часов.
— Я не знаю, кто такой Хлупин.
— Вы не знаете Хлупина? Соседа, занимающего квартиру под вашей квартирой?
Слепакову, наверно, судьба устроила в этот день грандиозное испытание на выдержку, сообразительнось, увертливость и способность переносить самые неожиданные, грозящие ему новости. «Ясно, старший лейтенант точно знает, что бандюгу из Молдовы угробил я. Этот бегающий столько лет придурок меня заметил, проскользнув в тот день мимо. Но ведь нужно доказать, что он видел именно меня, а не кого-нибудь еще, черт бы его, гада, уволок…» — думал торопливо, но как-то очень холодно и сосредоточенно Слепаков.
— Я не знаю никого, кроме соседа, живущего рядом с моей квартирой, Званцова. Знаю также его жену. Слышал, что нашу дежурную по подъезду зовут Тоня. Антонина Кулькова. Больше никого в доме не знаю ни по имени, ни по фамилии.
— Допустим. Но гражданин Хлупин утверждает, будто видел вас близко от места…
— А почему поганец сам оказался там, где прирезали Джорджа с просроченной регистрацией? Может, он и есть главное действующее лицо и специально наводит напраслину на честных людей? Вам такое не приходило на ум?
Симпатичный Маслаченко засмеялся и закивал:
— Вполне подходящая версия. Сам убил, потом побежал и сделал заявление на совершенно неповинного человека. Такое в нашей практике тоже бывает. Но — редко.
Слепакова уже трудно было сдержать в его внезапном вдохновении при множестве возникающих в голове версий. Соображение его усиленно работало.
— Кто видел Хлупина в том месте, в тот день и час? Где его свидетель? Нету? — распалившись, гневно и грозно вопросил Слепаков. — Тогда пошел ваш Хлупин, знаете куда?
— Догадываюсь, — остановил Слепакова капитан. — Поэтому я бы попросил вас не волноваться. Разговор между нами, Всеволод Васильевич, имеет, так сказать, чисто ознакомительный характер. Убитый… Как его? Ботяну Джордже. По полученным из общих источников сведениям, был замечен в противоправных действиях с прошлого года, но не собрались улики. А так: воровство, попытка ограбления…
— Вот именно ограбление. Свои же, наверно, и прирезали, чего-то не поделили.
— Почему вы говорите все время «прирезали»? — поднял брови оперуполномоченный. — У Ботяну обнаружен перелом шейного позвонка об ограду газона.
— Значит, ножа не нашли? — с очень наивными глазами заинтересовался пенсионер Слепаков.
— Да ничего не нашли, — сказал капитан Маслаченко, откровенно позевывая. — Так, ерунду: обрывки газет в луже… Но, думаю, из-за того, что погибший не является гражданином Российской Федерации, состоял и раньше на учете как правонарушитель… И вообще не поймешь, кто он по месту работы и проживания… Я считаю, этот «висяк»… я хотел сказать — нераскрытое убийство — не будет влиять на план выявления преступлений. Вы свободны, гражданин Слепаков, с вас сняты подозрения. Собственно, и подозрений не имелось. Было только сообщение Хлупина. И тем более у него есть мотивы испытывать к вам неприязнь. — Белобрысая за компьютером хитро улыбнулась, как показалось Слепакову.
— Неприязнь? — непритворно удивился Всеволод Васильевич. — С чего бы это? Между нами не возникало никаких ссор.
— Я не хотел бы обсуждать сейчас этот вопрос, — твердо заявил капитан Маслаченко. — Потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации. Галя, перестань хихикать. Занимайся своими компьютерными сверками. До свидания, гражданин Слепаков. Я позвоню на КПП.
Слепаков вышел из полиции словно бы приободренный, но одновременно в состоянии некоторой удрученности. Что-то у следователей на него осталось. Почему улыбалась белобрысая? Чего этот Маслаченко с подвернутыми рукавами надел на себя маску неподкупного и строгого судьи, перешел на сугубо официальный язык и не пожелал обсуждать мотивы, якобы побудившие жильца из нижней квартиры «оговорить»… словом, донести на Всеволода Васильевича? Загадка. Что такое «не хотел бы обсуждать сейчас… потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации…»? И зачем цыкнул на девку? И какая такая «благоприятная ситуация»?
Слепаков поднялся к супермаркету «Северная Европа», купил в пестрой уличной палатке банку пива. На ходу (редкий для него поступок) выдернул колечко и большими гулкими глотками опорожнил банку. Затем швырнул ее, не глядя, на усердно постриженный газон, чего раньше бы себе не позволил. Более того, аккуратный пенсионер по выслуге лет всегда осуждал и даже ругал вслух балбесов, разбрасывающих по Москве свои бесчисленные, выпитые на ходу банки, бутылки и пластмассовые баллоны. И вот он сам уподобился этим бескультурным мерзавцам. Он вышел на бульвар, добрел до скамейки, сел в расслабленной позе усталого человека. И вспомнил. Он вспомнил, почему Хлупин, бегающий для оздоровления своего тощего тела и при встрече так фальшиво произносивший обязательное «добрый день», почему он его, Слепакова, мог ненавидеть и стремился ему отомстить. В начале жизни Слепакова с женой в однокомнатной квартирке на двенадцатом этаже они чувствовали себя удовлетворенными, почти счастливыми. Цивилизация новейших времен со своими палатками, оптовыми рынками, дорогими магазинами, рекламными щитами и потоками автомобилей еще только начинала захватывать этот зеленый, не слишком перенаселенный район, сохранявший местами идиллические деревенские виды. И все в организации быта скромной семьи Слепаковых выходило не так уж плохо, если бы не одно обстоятельство. Сосед из нижней квартиры держал собаку — старого пятнистого, похожего на гипертрофированную таксу бассета с огромной мордой, болтающимися тряпочными ушами и вязкой слюной, вожжами свисавшей до земли. Унылый старый пес имел одну пренеприятнейшую особенность. Если хозяин (как мы выяснили недавно, отставной прапорщик Хлупин) оставлял бассета одного — ходил ли в магазин, совершал ли свой непременный пробег трусцой или покидал питомца по другому поводу, — тот начинал трубно, тоскливо и нескончаемо выть. Когда Слепаковы находились дома, вытье бассета им, конечно, сильно досаждало. Особенно выходил из себя Всеволод Васильевич.
«Есть же нормальные собаки: ушел хозяин, они молчат себе, тихонько ждут своего кормильца. Ну, придет — полают немного от радости, чтоб им околеть. Если лезет чужой, тут, ясное дело, ревут во всю глотку, это понятно. Но когда ни с того ни с сего вой стоит целый день, как в тамбовской степи, простите. Самому озвереть можно. Сказал я об этом в вежливой форме владельцу пса, а он мне начал нести про нервную систему у этой породы, еще какую-то галиматью несусветную. Ей-богу, житья нет, нужно куда-то за помощью обращаться», — с несвойственным ему многословием прояснял проблему Слепаков, рассказывая сослуживцам.
Обращаться за помощью, как это обычно бывает с русскими людьми, Слепаков не стал. Если треклятый бассет очень донимал своим волчьим воем, особенно вечером, Слепаков хватал старую лыжную палку, которая почему-то находилась у них в единственном числе, и молотил ею в пол до остервенения. Иногда помогало, вой временно прекращался. Длилась эта вялая вражда из-за пса-неврастеника около года, причем хозяин иногда как бы совестился, забирал ушастого сожителя почаще с собой. И все-таки проблема раздражала. И вдруг Слепаковы начали замечать некую окольную приятность жизни. Первые дни не осознали: что же произошло? Все впопыхах, на работе, в житейской суете… и только спустя примерно неделю их осенило. Пес внизу перестал выть. Какая-то светлая прохлада появилась даже в голосе самих жертв бассетовского насилия. И тут выяснилось (Званцова сказала Зинаиде Гавриловне), что пес попросту наконец-то издох. Пополз слух — и по дому, и в окрестных дворах, — будто ненавидящий собак Слепаков отравил мирного пятнистого вислоухого старичка. Распространял этот слух якобы сам хозяин почившего бассета.
— Ну, дурь хренова, как же я мог отравить, если видел собаку раз в квартал вместе с хозяином. Через пол разве что, но я такого не умею. И вообще этот бегун с одиннадцатого этажа — придурок, я вам официально заявляю, — сказал Слепаков рассерженно; а вскоре он обо всем этом инциденте позабыл, ибо как раз начинало шататься его служебное положение. И вот теперь, сидя на скамейке оживленного бульвара после беседы со старшим оперуполномоченным Маслаченко, Всеволод Васильевич пришел к выводу: именно живущий под ним отставной охранник Хлупин мстит ему за своего пса.
«Интересное кино получается, — подумал Слепаков, незаметно озираясь (у него стала появляться эта новая привычка взамен плевка под ноги). — Дьяволово совпадение: надо же было Хлупину оказаться поблизости, когда на меня напали, чтобы отнять пенсию. А не Хлупин ли и навел молдаванина? Вполне реальная идея, исходя из мотивов этого мстительного гада».
Вот какие знаменательные, блестящие мысли стали вызревать в голове потерпевшего, но мужественно отстоявшего свою жизнь и свое денежное довольствие Слепакова. Сначала он хотел было вернуться в Управление полиции, к капитану Маслаченко, но передумал. Палило рубиново-золотое солнце, тускло-горячая тень от деревьев даже не колыхалась. Напротив, на чугунной оградке газона, сидела и курила молодая женщина в обтягивающих кремовых штанишках. Смотрела мимо него невидящим, долгим и, кажется, недобрым взглядом.
Солнце пронизывало и курящую, и других женщин и девушек, проходивших мимо. Шли парни, сосущие сигареты, жующие жвачку, играющие в крутых, подражающие внешним обликом виденным в телесериалах голливудским убийцам. И никто из них не догадывался, что на скамейке сидит пожилой седоватый дядечка в поношенной куртке, ничем не выделяющийся, но всего несколько дней назад убивший в рукопашной схватке молодого, сильного и ловкого человека.
«Нет, я не прежний Всеволод Васильевич, — размышлял Слепаков, — добросовестный, малопьющий, некурящий и хотя немного ворчливый и занудный, может быть, упрямый, но никому не желавший, тем более не делавший зла человек. Теперь должно собрать волю и мужество, чтобы наказать негодяя, который без причины (если я не знаю настоящей причины), но сознательно лгал по поводу околевшей собаки… Который натравил на меня вора, грабителя. Ведь Ботяну мог бы не только отнять пенсию. Он мог ударить, искалечить, не исключено — убить. Хлупин наверняка предполагал, что я буду сопротивляться. Всякое, всякое могло бы произойти. Не сидел бы я сейчас на скамейке, а гнил бы на кладбище… водил бы под землей компанию с симпатичным бархатным кротом. А моя Зина цветочки бы мне на могилку носила, плакала… Или не очень-то плакала бы моя фигуристая жена, а подыскивала мне подходящего заместителя».
И стала расти ненависть в сердце Слепакова, уже не подчиняясь никаким добродетельным доводам и увещеваниям. Она проявлялась в его бледности, как бы не поддающейся летнему загару, в его сжатых губах и угловато обозначившейся нижней челюсти.
Неровные, ущербные сны мучили Всеволода Васильевича. То являлось жестокое лицо с тонким хищным носом, с глубокими морщинами к углам язвительного синегубого рта. И такое тяжелое, нестерпимо мрачное состояние душило Слепакова, что впору было молиться и открещиваться от этого страшного лица. Но не знал Всеволод Васильевич облегчающих слов молитвы «не убоишася от страха ночнаго». И возникал кто-то из телевизионных «древних» кинокитайцев. Метя по полу широкими рукавами экзотических одежд, скакал он, будто игрушка на пружинах, рубил — узким у рукояти, широким к концу мечом. Кого рубил — непонятно, однако кровь брызгала и лилась потоками, а узкие глаза китайца смотрели безжалостно. Всеволод Васильевич не догадывался, кто этот китаец, буйствующий в его снах, зачем он размахивает старинным мечом. Однако чувство ненависти и мщения вполне соответствовало его теперешним настроениям. Иногда в болезненных видениях вставал Джордже Ботяну со свернутой шеей, и мутная струйка вытекала из его мертвого рта.
Лето заканчивалось, повестку из полиции не присылали. Слепаков пришел к выводу, что каких-либо серьезных улик для обвинения его по делу Ботяну нет. С женой вызов в следственное управление Слепаков не обсуждал. Простодушная Зинаида Гавриловна, занятая домашним хозяйством, работой в материально выгодном Салоне аргентинских танцев, так же как поездками к бедной, требующей поддержки сестре, не догадывалась о проблемах, терзающих ее немногословного и, как она втайне считала, недалекого мужа.
Запоздалая осень подступила хмуро, трава на строгинских бульварах и у реки утром отдавала мерзлой голубизной, деревья пожелтели, дожди сыпали регулярно.
Всеволод Васильевич Слепаков заметно осунулся, глаза стали тусклые, подозрительные. Он переоделся в старый серый плащ (более новый, светлый, несмотря на настояния Зинаиды Гавриловны, носить отказался) и черную всенародную кепочку старого образца с пуговкой на макушке. Ездил на старое свое предприятие инструктировать, остальные дни ходил по улицам, около рынка, у речного бетонного обрамления, и думал, будто чего-то или кого-то ждал.
И вот возник мужчина, не намного моложе Слепакова, жухлый, обшарпанный, в таком же, как у него, невзрачном, только более затрепанном плащишке, нос сизый блестит, под хитрыми гляделками мешки и рожа двухнедельной небритости. Алконавт бесспорный.
— Слепаков, пенсионер по выслуге лет? — спросил незнакомец давно пропитым голосом.
— Чего надо? — ответил Всволод Васильевич вопросом на вопрос крайне нелюбезным тоном и воззрился неприязненно на незнакомца, готовясь к отпору.
— Мне с вами, многоуважаемый, побеседовать бы хотелось.
— Я со всякими… посторонними не общаюсь. Времени нет. Вон свидетели Иеговы по скверу шатаются, к людям внаглую пристают. С ними и побеседуй. Они тебе все о жизни объяснят и брошюрку красочную подарят.
— Слепаков, я хочу тебе ценную информацию сообщить. По поводу случайно помершего молдаванина Ботяну и по поводу твоего соседа с нижнего этажа.
— А мне всю информацию старший оперуполномоченный Маслаченко предоставил. Мне за дополнительную платить нечем. Средств не хватает.
Слепаков побагровел, хотя последние полтора месяца ему был свойствен тускловато-бледный цвет лица. Прихлынула какая-то необычная для него ярость. Он хотел уйти, демонстративно не замечая незнакомца. Однако остался. Больно уж вид у незнакомца был гнусный, а повадки самоуверенной личности. «На бутылку у меня с собой есть?» — на всякий случай прикинул Всеволод Васильевич.
— На самую дешевую найдется? — ухмыльнулся незнакомец, показывая голые десны и одну металлическую коронку.
— Найдется. Но предоплаты не делаю.
— Тогда начнем. Сявку и гадюку Жорку Ботяну ты оформил на тот свет, Всеволод Васильевич. Случайно, не спорю. Так получилось, как говорят на зоне бывалые люди. Тебе за это ничего не грозит, ты прав. Я вообще не из-за этого к тебе обратился. Жорку на тебя навел тоже гад не из последних, бывший охранник, стукач и паскуда Генка Хлупин. Ты про это знаешь?
— Догадывался. И полиция, по-моему, тоже имеет сходное мнение. Я с Хлупиным еще разберусь. Время жду подходящее. — Слепаков скрипнул челюстями (зубы у него почти все были еще свои) и показал зачем-то собеседнику жилистый кулак.
— Одобряю, — подхватил незнакомец. — Я всегда за справедливость. Ну вот, теперь главное. То, про что ты не догадываешься. Ты только спокойно, не свирепствуй. Ты, понятно, мужик своенравный, гордый, тебе обидно будет. Поэтому ты на меня собак не спускай. Мне велено объявить самую суть, а подробности тебе в другом месте откроют. Идет?
— Хорошо. — Слепаков брезгливо отсчитал деньги.
— Надо бы еще сотню. Так сказать, на лакировку пивком. Преогромное спасибо, самый раз. Эх, такому человеку настроение портить… А ничего не поделаешь, уговор дороже денег.
— Слушаю, — холодно произнес Слепаков, ожидая какой-нибудь мелкой пакостной подробности.
Небритый осведомитель дрожащими руками убрал мятые деньги.
— Так вот, Всеволод Васильич. Хлупин не только навел на тебя молдаванина, а потом настучал в полицию. Он еще твою… Как бы выразиться полегче… Хлупин с твоей супругой любовную связь имеет. Это точно и сомнению не подлежит.
Слепаков не поверил своим ушам. Он побелел, растопырил пальцы, словно хотел закогтить информатора, как хищник жертву.
— Ах ты, поганая сво…
— Все, все! Дальше я умолкаю. Подробности у Кульковой.
— У какой Кульковой?! — взвился Слепаков, словно потеряв разум и совершая почти прыжок барса на пятящегося незнакомца.
Незнакомец ловко увернулся и отбежал шагов на пять в сторону.
— У вашей дежурной по подъезду, Антонины Игнатьевны. Всех благ, желаю удачи.
И человек исчез, будто его и не было.
Слепаков вспомнил, что у висломордой, хитрой, с нарочито деревенским говорком консьержки Тони фамилия Кулькова. Не веря, конечно, ни единому паскудному слову, очерняющему Зинаиду Гавриловну, он, погруженный в тяжелые предчувствия, все-таки направился к своему подъезду. Там, черт бы ее, проклятую, взял, должна по роду своих обязанностей находиться Тоня.
Слепаков шел медленно, как будто ноги у него налились свинцом или сделались из какого-нибудь мореного дуба. Едва сдерживаясь, приблизился к консьержке. Она совершенно безмятежно сидела со своим черным котом на скамейке прямо напротив подъезда. Наблюдала за входящими и выходящими с дегенератской прилежностью, для пущей важности голову поворачивала вслед каждому, лицемерка. Кот, высвободившийся на этот раз из старушечьих объятий, сидел рядом и довольно нагло рассматривал приближавшегося мужчину.
— Здрасьте, Всеволод Василич, — с ласковым подпевом сказала Тоня. Слепаков подошел и расширенными от невысказанной ярости глазами смотрел на консьержку и кота. Тоня и кот с нескрываемым интересом таращились на Слепакова.
— Хмыря ко мне подсылала? — спросил он севшим в хрипоту голосом.
— Какого хмыря, Всеволод Василич?
— Вонючего. По поводу Зины.
— А, Гришку-то… Да, намекнула ему, потому как сама приступить к вам стеснялась.
— Я вот сейчас не постесняюсь, возьму тебя за глотку и тресну башкой об столб. Тебе кто давал право распространять про мою жену похабные сплетни, а?
Тоня схватила снова своего черного кота, отчего он противно вякнул. Мутные консьержкины зрачки стали пронзительными.
— Давно уж хотела я вас в известность поставить о вашей жене-музыканьщице. Но жалела. Ах, думаю, такой из себя человек солидный, и на тебе… Обманывают и такого.
— Ты не финти, Кулькова. Если врешь, я тебя оттаскаю, как мешок с… помоями. И в суд на тебя подам!
— Ну, насчет суда-то вы, Всеволод Василич, не очень грозите. У вас перед полицией у самого рыло-то в пуху. И дело ваше у следователя еще не кончилося. А пойдемте-ка лучше ко мне. Я вам кой-чего покажу. Я выше вас на этаж проживаю, на тринадцатом. Старик мой гдей-то в шашки на скверах играет, дурак слеподырый, так что вы не бойтеся.
— Я ничего и никого не боюсь, — заявил Слепаков, почему-то впадая в уныние и начиная заранее верить позорной сплетне. — Мне терять нечего.
— Уж это точно, — подтвердила дежурная по подъезду.
Квартира Кульковой находилась с другого края лестничной площадки. Тоня открыла дверь, впустила Слепакова. Кот залез к ней на плечо и уселся поудобней, будто тоже готовился к обещанному зрелищу.
— Пройдите-ка, Всеволод Василич, гляньте-ка… — Хозяйка пригласила пенсионера по выслуге лет на кухню.
«Мебелишка дрянная, и вообще грязнота везде какая-то: закопчено или будто салом измазано — и потолок, и стены, и пол… Деревенская бабка, а иконок ни одной нет, хотя сейчас все — от профессоров до бизнесменов и депутатов — иконостасы у себя понавешали…» — размышлял Слепаков, готовясь к изобличению своей Зины и сдерживая волнение. Подошли к окну. Тоня указала Слепакову вниз, наискось.
— Видите комнату Хлупина? Вон она. Занавесок на окошке нету, сбоку тряпье серое висит.
— Ну, вижу. Полкомнаты вижу, дальше потемки.
— А нам все и не надо.
— Говори, что знаешь, — произнес Слепаков обессилевшим голосом.
— Дело-то было когда? Месяца небось два назад, а может, побольше… Месяца, наверно, три, ага. Решила я спуститься не на лифте, а по лестнице. Мало ли? Кошка чужая пролезла, гадит, вонь разводит. Пацанье водку пьет не на своей территории, есть такие… От свово подъезду в наш норовят. По стенкам хулюганють слова всякие, рисунки на иностранном тоже. Может, бомж-ханыга ухитрился проскочить. Ну, спускаюсь тихонько — и слышу на одиннадцатом этаже голоса. Он грит: «Заходи, никого нет». А она: «Вдруг заметят?» А он: «Никто не узнает никогда. Заходи, Зин, я соскучился». И дверь-то: щелк! Я, конечно, хлупинский голос сразу узнала. А потом и про вашу жену догадалася. Взбегаю к себе и, понятно, на кухню. Глянула вниз, к Хлупину: как на ладони. Стоят голубки, жмутся. Потом она отошла, потом снова явилась уже раздетая, а он в трусах. Ну, и пошли туды, в угол. От меня всего, конечно, не различишь. А всего и не надо — так ясно. Долго я стояла, аж ноги сомлели. Минут через сорок только и разошлись.
Слепаков слушал с мертвым лицом, губы у него побелели.
— Нашла, — прохрипел он, кашляя, чтобы восстановить способность произносить слова, но относя рассуждение к Зине и ее хахалю. — Ни кожи, ни рожи… Маленький, худущий, драный какой-то… Разве такое бывает?
— Не скажи, Всеволод Василич, — неожиданно переходя на «ты» и очень доверительным тоном возразила, вернее, разъяснила консьержка. — Бабы нынешние капризны, чего им надо — сами не знают. Одной — чтоб высокий был, антиресный, видный, другой — чтоб богатый только. А третьей, главное, секс подавай. Такие вот, вроде Хлупина, шпунявые, костлявые и невидные, да зато, видать, в корень растут…
Слепакову стало стыдно, оскорбительно, гнусно. И стыдно не за себя, а за Зинаиду Гавриловну — миловидную, добродушную, культурную, опрятную, ухоженную. Такую надежную, верную (в чем раньше не сомневался) свою жену.
— Если узнаю, что ты наврала, Кулькова, — твердым голосом отчеканил Слепаков, — уничтожу. В прямом смысле, так и знай.
Он засмеялся резким, нездоровым смехом. И сам как-то хищно заиграл всем телом, разминая суставы.
— А я тебе театр создам, — не пугаясь нисколько и глядя дерзко, сказала Тоня. — Гляди: дом напротив, третий подъезд. Там моя подруга живет. Днем ее не бывает. Возьму ключи у нее заранее, отдам тебе. Бинокли-то какой-нибудь нету? Есть? Пойдешь сам смотреть.
— Когда? — Слепаков страдал, как животное, которое нарочно травят, над которым издеваются. Что-то леденящее, непонятное самому себе, просыпалось в нем.
Дальше они договаривались коротко, по-деловому:
— Скажешь жене, что пошел на работу, в свою… инспек…
— Инструктировать.
— Сообщишь мене. Я дам ключи от квартиры напротив. Биноклю не забудь, потом впечатления расскажешь. — Она засмеялась, не скрывая злобного торжества. — А то, ишь, понимают о себе: инструкторы, музыканты-оркестранты. На самом-то деле глянешь: та же шваль.
Расстроенный Слепаков ухватил все-таки исстрадавшимся слухом изменение в речевом строе консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Будто заговорил кто-то другой — уверенный и надменный. Он тоже постарался изобразить спокойствие — и для нее, и для себя тоже. «Да что случилось? Тоже мне, трагедия! Не я первый, не я последний, ха-ха!»
— До встречи, Кулькова. Жди, — сказал Слепаков.
Выйдя на улицу, немедленно решил повидать жену. Он знал: у нее сегодня салон. Сел на трамвай, проехал с четверть часа и еще полквартала прошлепал по мокрому скользкому тротуару. Вошел в просторный, выложенный по стенам смальтой подъезд. Там сразу охранник — в элегантной форме с золотым аксельбантом, молодой, гладко зализанный на прямой пробор брюнет, фигура боксера-средневеса.
— Пропуск, — с презрением взглянув на потертый плащ и кепку пожилого гражданина, произнес он.
— У меня, видите ли, супруга тут у вас работает. В оркестре играет, — заискивающе промямлил чужим тенорком обычно басистый Слепаков. — Зинаида Гавриловна Слепакова, на аккордеоне. Вот мое удостоверение — карточка москвича. Пожалуйста.
Охранник недоверчиво посмотрел на глянцевую карточку с указанием владельца, адресом и маленькой омерзительной фотографией, на которой благообразный Всеволод Васильевич выглядел каким-то спившимся мопсом с кровоподтеком под левым глазом.
— Не похож, — дернул щекой охранник, — и на карточке волосы темные. А на вас другие. И что там за пятно?
— Родимое. Вывел у косметолога. А волосы поседели недавно от переживаний.
Слепаков иронизировал, конечно, смеялся с горечью сам над собой. Но красивый охранник с серьезным видом покачал головой, достал мобильный телефон, сильными красивыми пальцами набрал номер.
— Ануш Артуровна? Пигачев. Тут какой-то старикан просит пустить в зал. У него жена, говорит, в оркестре. На аккордеоне. Что? Да, Слепаков. Документы в порядке. Идите, Слепаков, только тихо. У нас репетиция.
Слепаков поднялся по застланной ковром лестнице. На вершине ее стоял еще один страж: огромный, широколицый, как «толстяк» из пивной телерекламы, в шикарной черной тройке, с белоснежной грудью и синей бабочкой под тройным подбородком. Кивнул Всеволоду Васильевичу направо, тоже прошипел «тихо».
Слепаков сделал испуганные глаза и на цыпочках пошел туда, откуда доносился стук, шарканье и усиленная до предельных децибелов, бешено-темпераментная музыка.
В большом круглом зале с зеркалами вместо стен чеканились бальные аргентинские движения. И женщины, и мужчины были поджарые, с гордыми шеями и будто накрашенными, исступленными глазами. То он (кавалер) ее крутанет и почти повалит навзничь, слегка поддержав под спину, то она (дама) от него с отвращением оттолкнется и лицо такое сделает: провалился бы ты, подворотный, сил моих нет на тебя, урода, глядеть… А он, грудь колесом, лезет на нее без удержу напролом: не уйдешь, мол, никуда, крокодилица, все равно тебя хоть застреленную, хоть отравленную, но… употреблю. Таковы, примерно, были непосредственные впечатления Слепакова при виде репетиции аргентинских танцев, интерпретированных для престижного салона. Между танцующими ходила тощенькая старушенция. Вела себя очень шустро и властно, мерцая оранжевыми расклешенными брюками и блузкой навыпуск — черной, с золотыми диагоналями. В руках костлявых держала микрофон и орала в него громоподобно:
— Право!.. Лево!.. Вместе, вместе!.. Саша, о дилетант! Разве не чувствуешь, что отстаешь? Ида, клуша, тяни носок и сразу назад… Ложись под него, ложись! Вы что, медузы несчастные, ночную репетицию заработать хотите? Вот так, вот так! Лучше, уже лучше, болваны! — Еще она выкрикивала какие-то иностранные слова, но все мужчины и женщины в балетных тренировочных трико, по-видимому, прекрасно ее понимали и старались — аж кровь из носа.
Впрочем, все эти диковинные упражнения доходили до сознания Слепакова словно сквозь липкий желтоватый туман. Тем более и запах тут стоял — будто в конном манеже. Слепаков высмотрел узенькую эстрадку поодаль. На ней, усиленный микрофонами, яростно дербалызгал оркестр, состоявший из гитариста с голубовато-удушенным лицом вынутого из петли, скрипача, маленького и круглого, как колобок, со стояче-спиральными рыжими волосами, свирепого мускулистого ударника в одной фиолетовой безрукавке, машущего, скачущего и лупящего в свои барабаны; узнал наш бедный Всеволод Васильевич свою Зину, жмущуюся в стороночке, распаренную, встрепанную и вспотевшую от непосильной работы на аккордеоне.
Сняв кепку и держа ее в опущенной руке, Слепаков глядел мимо репетирующих «аргентинцев», мимо гитариста, скрипача и дьявольски энергичного ударника только на аккордеонистку и, совершенно оглушенный музыкой, чувствовал себя так, как будто присутствовал на гражданской панихиде: прощался со всей прожитой вместе с Зиной жизнью. А Зинаида Гавриловна его не заметила: он стоял в полумраке у дверей. Прощался мысленно Всеволод Васильевич минут десять, потом незаметно вышел из зала, равнодушно проследовал мимо экстравагантных стражей салона и отправился пешком домой, не обращая внимания на дождь, северо-западный ветер, даже на брызги, летевшие из-под бешено вращающихся колес иномарок.
Дома мрачно смотрел в телевизионный экран, где опять, в миллионный раз, кого-то догоняли, в кого-то стреляли, кому-то били кулаками и ногами по окровавленному лицу. К десяти пришла выжатая как лимон Зинаида Гавриловна со своим выдохшимся аккордеоном. Приняла душ, надела пушистый голубенький халатик. Причесалась, сказала усталым голосом:
— Чаю попьем? Я блинчики с творогом по дороге купила. Ты чего, Сева, какой-то…
— Да сердце что-то, пройдет. Я завтра иду инструктировать.
— Ты же должен в четверг.
— Звонили, черт бы их… Срочное.
Зинаида Гавриловна говорила таким обычным, милым и приветливым голоском, что у Слепакова от горя больно защелкало в висках. «Не может она быть такой жуткой, распутной тварью! Не может! Может или не может? А если приступить к ней с расспросами? А если она покается, объяснит, разрыдается? Нет!» Его прямолинейный, дисциплинированный характер не позволял ему изменить задуманное. Он решил действовать так, как договорился с консьержкой.
Слепаков снова надел плащ и кепку, лицо его в зеркале прихожей казалось зеленоватым, замученным, сильно похудевшим.
— Ты куда, Сева? — обеспокоенно спросила жена.
— Пройдусь, подышу перед сном. Голова болит. Ты помнишь, советовала мне дышать. Скоро приду. Ложись, не жди.
Он вызвал лифт, проехал вверх до конца и спустился пешком по лестнице. Чувствовал себя мерзавцем и секретным агентом одновременно. На тринадцатом этаже позвонил Кульковой. Она открыла — веселая — видимо, оторвалась от какой-нибудь телевизионной «Смехопанорамы». Кот выбежал с поднятым трубой хвостом. Издевательски посмотрел на Слепакова желтыми глазами.
— Ну? — ощерилась Тоня.
— Завтра. — Слепакову подумалось, что это все же какой-то розыгрыш, затянувшаяся дурацкая… нет, не дурацкая, а подлая шутка. И все-таки он внутренне дрожал от некой досадной, упрямой смелости. Он решил.
— Ага, сейчас ключи дам. — Консьержка принесла ключи от квартиры в доме напротив. — И про биноклю не забудьте, Всеволод Василич. Значит, завтра в час дня. Ключики мне вернете, ладно? Только вы уж без шума, без ругани. Посмотрели — и с концами. А дальше ваше дело.
— Все будет нормально, — сказал Слепаков, еле ворочая языком, будто он у него распух и увеличился вдвое.
Когда он вернулся домой, Зинаида Гавриловна уже посапывала на своем диване (они спали порознь). Раздевшись, Слепаков сунул под язык валидол. Немного погодя, выпил еще и феназепам. Все равно ночью почти не спал: совершал в душе какие-то бесполезные искания, вздыхал, смотрел на часы. Зинаида Гавриловна дышала легко, как ребенок, хотя один раз всхлипнула и забормотала… затихла. «Наверно, ее уже предупредили по телефону», — подумал несчастный и озлобленный муж.
На другой день Слепаков ушел для видимости из дома пораньше, а ровно в час находился в квартире Тониной подруги. Прикрывшись пыльной шторой у окна, смотрел в бинокль двадцатилетней давности (от полевых занятий) на свой дом, в окно хлупинской квартиры. Время шло. Никто не появлялся. Слепакова слегка потряхивало, но, в общем, он был по-деловому собран, холоден, владел собой. Неожиданно вошел приземистый мужчина. Невзрачный, серый. Хлупин, скотина! Повертелся немного, исчез.
Снова возник, за ним вошла женщина в столь знакомом Слепакову голубоватом халатике, облегавшем полные, излишне даже, ленивые формы. Обычно завитой, крашеный каштаново-ореховый «хвост» заплетен в косу. «Для удобства», — злобно подумал Слепаков. Женщина повернулась к нему в полупрофиль. И Слепаков бесспорно узнал большие ласковые глаза, мохнатые ресницы, круглое лицо с жирненькой складочкой под подбородком, сочный, чуть усмехнувшийся чему-то ненакрашенный рот. Мозглявый Хлупин положил руки на ее округлые бедра и настойчиво что-то говорил. Потом будто ощупывать стал сзади и спереди. Полез целовать за ухом, под волосы. Тут соскользнул куда-то голубоватый халатик. И, будто яркая вспышка, ослепило затаившегося Всеволода Васильевича через окуляры бинокля тело собственной жены, почти совсем голой. Рубашка только короткая, на бретельках. «Не ценил… Красавица у меня Зина, хоть и не очень молодая…» И пошла Зинаида Гавриловна, повернувшись к нему спиной и покачивая бедрами, к проклятой хлупинской кровати, от которой придурок пристегивался по ночам к батарее.
Наблюдал Слепаков этот беззаконный акт, почему-то не приходя в ревнивое отчаяние, а даже словно с посторонним интересом. Как будто смотрел где-нибудь в мерзком подвальчике порнографический фильм. Короткометражный.
Потом Зина ушла. Хлупин стал возиться на кухне. «Сеанс окончен! — звонко крикнул задорный голосишко, время от времени возникавший в сознании Слепакова. — Ждем продолжения! Кири-куку!» Слепаков убрал бинокль. Подошел к высокому зеркалу в перламутровой пластмассовой оправе. Зеркало показало консультанту и пенсионеру по выслуге лет жалкого старика, сутулого, с серым лицом; из глуповато мигающих глаз текли жидкие слезы. Старик вытер их корявой ладонью. «Не будет продолжения, — возразил он мысленно тому, кто кричал у него в голове смешные наигрыши и издевательские словечки при самых трагических случаях его жизни. — Не будет». Вслед за тем он осторожно закрыл чужую квартиру, спустился по лестнице, шмыгнул, почти как вор, из подъезда и со двора. Ровно в три часа дня вернул ключи консьержке Тоне.
Оплывшая, пыльная какая-то, старушечья морда даже затряслась от нетерпения:
— Было дело-то?
— Все правда, — медленно сказал Слепаков и посмотрел на Кулькову так, что она втянула голову в плечи. — Если хоть слово где-нибудь проронишь…
— Что вы, Всеволод Василич, да разве можно, — завиляла и корпусом и глазами консьержка. — Я ведь чтобы вы знали, чтобы вас не позорили…
— Дальше мое дело, — жестко перебил Слепаков. — Я сам разочтусь со всеми. И с тобой тоже.
— А я-то, я-то что! Я из-за вас… Я вроде от уважения…
После описанного эпизода Слепаков притих. Что-то необъяснимое и странное происходило в его душе. С женой почти не разговаривал, но и не грубил, не срывал зло. Привыкшая к обычной неразговорчивости своего супруга, Зинаида Гавриловна все-таки немного удивлялась.
— Что с тобой, Сева? Ты болен?
— Нет, — пряча глаза, сквозь зубы отвечал Слепаков.
С консьержкой теперь не здоровался, только кивал, проходя. Она поглядывала на него встревоженно (может быть, жалела, что сделала для него такое открытие?). Однако в зрачках ее таилась некая надежда. Словно Тоня ожидала близящихся решительных действий.
Как-то Слепаков поехал к Киевскому вокзалу на рыночную распродажу всевозможных электроприборов и разного рода деталей к ним. Долго разговаривал с каким-то мастером этих дел, сухопарым ровесником, при разговоре утиравшим вислые усы, бесцветные, как мочалка. Со стороны казалось: два старых приятеля обсуждают важный вопрос по электротехнике. Тот, с вислой мочалкой под бульбистым носом, кивал, уверенно обещал что-то обязательно придумать и организовать.
Кончив обсуждение, а может быть, и устный заказ, Слепаков достал из бокового кармана бутылку водки, стакан. Развернул пакет: в нем огурцы, засоленные женой летом, хлеб, кусок колбасы. Налили по полному стакану, выпили. Причем Слепаков интеллигентно закашлялся и с полминуты отдувался. А его напарник только удало вытер усы да захрустел огурцом. После чего закурил сигарету «Прима». От колбасы и хлеба отказался. Дней через десять, а не исключено — недели через две, Слепаков встретился там же, у Киевского рынка, с тем же усатым. Получил от него средних размеров ящик, аккуратно упакованный в картонную коробку. Затем отсчитал несколько денежных знаков, и они молча расстались.
Дома (жена играла в салоне аргентинские танцы) Всеволод Васильевич предпринял какие-то странные поиски. Обыскал все углы, перетряс старые сумочки супруги, пересмотрел обтрепанные записные книжки, перевернул содержимое всех ящиков, вплоть до кухонных, и наконец среди мятых, исчерканных номерами телефонов и какими-то записями бумажек обнаружил белый картонный квадратик, похожий на визитную карточку, но заполненный от руки. Там значилось: «Барыбино, автобус № 2 до дачного поселка, при въезде сторожу сказать «к Любе», охранник при даче знает. Илляшевская». Переписал, следы поисков устранил. Карточку взял с собой, спрятал в нагрудном карманчике пиджака.
Дальше все опять ненадолго улеглось. Если Слепаков «инструктировал», то, садясь на трамвай, был уверен, что в это время Зинаида Гавриловна спускается к Хлупину для эротических занятий. Но думал почему-то без волнения, отстраненно и терпеливо. Как-то в один из дней она объявила об очередной своей поездке к сестре. Всеволод Васильевич равнодушно пожал плечами. Жена уехала, он остался. Зазвонил телефон, как в тот первый раз: четко и звучно. Слепаков услышал женский голос. «А, наверно, белобрысая от компьютера», — сообразил пенсионер по выслуге лет. Ему сообщили, что старший оперуполномоченный Маслаченко хочет пригласить его для переговоров.
— А где повестка? — раздраженно спросил Слепаков.
— Повестка будет у вас в почтовом ящике завтра. Сегодня вы можете подойти?
— Хоть сейчас, — так же раздраженно сказал Слепаков.
— Паспорт не забудьте, — напомнил женский голос.
Спустя сорок минут Слепаков сидел напротив симпатичного капитана, одетого по форме и бывшего явно не в духе. Его сотрудница, перекрашенная в темно-рыжий цвет, в обтягивающем красивую фигуру свитере, находилась не за компьютером, а сбоку от стола и читала какую-то бумагу.
— Мы пригласили вас для переговоров, — начал капитан Маслаченко, — пока неофициально. Опять для предварительной беседы.
«Пожалуй, своим «пока» Маслаченко давит на меня психологически, припугивает. Дальше, мол, все будет совсем нешуточно», — рассудил вызванный.
— Готов ответить на все ваши вопросы, — вежливо произнес Слепаков и сделал чрезвычайно внимательное лицо.
— На этот раз мои вопросы больше относятся не к вам лично… Вернее, не столько к вам, сколько к вашей жене.
— Чего тогда меня вызываете, а не жену?
— Успеем. Сейчас я скажу вам нечто такое, Всеволод Васильевич, от чего вы очень расстроитесь. Так что держите себя в руках и старайтесь не волноваться. Я понимаю, слышать такое о своей жене крайне неприятно любому мужчине, даже в вашем возрасте. Вам, простите…
— Мне пятьдесят два года, — угрюмо напомнил Слепаков и посмотрел на полицейскую с особой внимательностью, потому что в обтягивающем свитере девица выглядела привлекательно. И унылый носик ее меньше мешал общему впечатлению.
— Ну, это еще не старость, — заметил молодой оперуполномоченный. — Что касается вашей жены, то, по нашим сведениям, она состоит в постоянной связи с соседом из сорок второй квартиры, Хлупиным. С тем самым, который заявлял на вас.
Слепаков молчал. Он заметил, что у капитана смяты волосы и на макушке торчит вихор. Из-за этой мелочи Маслаченко кажется сегодня не очень проницательным, неопытным и простоватым. А та, в свитере, изменяет своему мужу, если он у нее есть, конечно? А с симпатичным своим сослуживцем, оперуполномоченным, небось тоже не прочь, как сейчас говорят, «заняться любовью»? И не исключено: они уже давно…
Маслаченко как будто понял, о чем думает расспрашиваемый гражданин, и сердито нахмурился.
— Вы знали об этом, Всеволод Васильевич? — спросил он. — Знали или не знали?
И хотя Слепаков не просто знал — видел собственными глазами и ко всему самому неожиданному со стороны жены был готов, его бледное землистое лицо покрылось чем-то вроде крапивницы.
— Нет, не знал, — сказал Слепаков с преувеличенной горестью.
— К сожалению, это факт, — уверенно заявила сотрудница Маслаченко хрустальным холодненьким голоском.
— А вы присутствовали? — разозлился внезапно внештатный консультант. — В ногах, что ли, стояли?
— У нас есть подробные сведения от наших осведомителей. Ничего не поделаешь, приходится пользоваться их показаниями.
Девушка в свитере пропела это с интонацией удовлетворенности и, как показалось Слепакову, странно поерзала на стуле. «Угу, подробности вспоминает…» — ехидно подумал Слепаков. Но тотчас же подтянулся: он уже над всеми своими бедами глубоко и сосредоточенно думал и все решил.
— В конце концов, мы с женой сами рассудим, как нам поступать дальше, — очень торжественно выложил свое мнение Слепаков и вопросительно поглядел на оперуполномоченного: что еще?
— Тогда я продолжу, — снова вступил в переговоры Маслаченко. — Ваша жена не только имеет связь с Хлупиным и тем унижает своего мужа, заслуженного, почтенного человека.
Покосился: как Слепаков отреагирует на эти слова; тот сидел и смотрел под стол.
— К тому же сама гражданка, как говорится, в годах… Но это, конечно, частная проблема. Однако существует еще один вопрос. Поясните, гражданин Слепаков, в каком притоне около станции Барыбино Московской области бывает ваша жена?
— Я знаю, что она играет на аккордеоне в аргентинском притоне, — ответил Всеволод Васильевич, — то есть в салоне…
— Салон аргентинских танцев я знаю, — встряла девица в свитере. — Там все легально, никаких правонарушений.
— Почти никаких, — с усмешкой поправил ее капитан. — А вот Барыбино…
— В Барыбино у жены… — Всеволод Васильевич хмуро перешел на официальный язык, — у гражданки Слепаковой проживает двоюродная сестра. Кстати, жена… гражданка Слепакова как раз туда сегодня поехала.
— Вы бывали у сестры?
— Нет.
— Почему, если не секрет?
— Избави бог ездить по каким-то жениным сестрам. Мне это не нравится.
— Эх, какой вы неудобный человек, Всеволод Васильевич! — с искренней досадой сказал Маслаченко. — Трудно с вами работать.
«Ну да, конечно, — зло подумал Слепаков, — бандита подсылают ограбить, а если что, и убить, не вышло. Я его сам заломал. Жену обсуждают, чтобы я у ментуры ищейкой стал, — не идет. Ничего. Я с ней, с ее любезным и с прочими делами сам разберусь».
— Все вам не нравится, все вам не так… — продолжал опер, у которого было явно плохое настроение.
— А чего хорошего-то! — удивился Слепаков и закончил с подтекстом: — Кругом обделались, развалили, ошельмовали, развратили и кричите «ура».
— Ладно, оставим это. — Капитан Маслаченко побарабанил пальцами по краю стола, будто отыграл виртуальный ноктюрн, и поднял глаза к потолку. — Когда ваша жена должна вернуться из Барыбино?
— По-моему, завтра днем.
— Прошу вас вместе с ней явиться ко мне на официальный допрос. По повестке. Она у вас в почтовом ящике. Между прочим, в Барыбино, по слухам, кроме развратных игрищ имеет место распространение и употребление наркотиков, — очень значительно произнес Маслаченко.
— Ничего не могу по этому поводу прояснить. Наркоту вижу только по телевизору в детективных сериалах. А по жизни — не приходилось. До свидания, гражданин оперуполномоченный.
Покинув полицейское управление, Слепаков подошел к стенду, на котором были представлены довольно размытые фотографии и, видимо, компьютерные фотороботы разыскиваемых опасных преступников, террористов и убийц. После чего Слепаков исчез из нашего поля зрения; по каким причинам и где его мотало по городу, неизвестно.
В районе Строгино появился он к вечеру, когда стало уже темнеть. Сырая поземка струилась по выбитому асфальту. Зажглись фонари, бросая красноватый и лиловато-аметистовый отсвет на поверхности черных луж. Электрические ядовито-сиреневые, изумрудные, густо-красные, как томат, вспыхнули названия магазинов и кафе. Засияли золотой мишурой витрины, осветились мириады жилых ячеек в панельных шестнадцатиэтажках и хрустальные окна в скребущих черное небо пестрых элитных башнях. Потоки автомобилей, поворачивавших с Окружного кольца, слепили, ярко освещая сильными струями света фасады домов и полуоблетевшие деревья. Представлялось, будто и дома, и деревья вдоль тротуаров таинственно шевелятся, неслышно передвигаясь с места на место. А в обратную сторону льется поток машин с рубиновыми огоньками. Люди шли парами, компаниями или одиночками, намотав на руку конец собачьего поводка. И черные хвостатые тени выгуливаемых псов, и маленькие дети, что-то пищащие, ведомые за ручку родителями, и какие-то горланящие парни с неизменными бутылками пива, и стройные девушки в одинаковых кожаных пальто с капюшонами… Все это мелькало в глазах понуро бредущего Слепакова. При выезде от одного из кварталов его выхватили из полумрака фары огромного серо-стального джипа «Мицубиси». Он остановился, хмуро ворча. Но внезапно распахнулась дверца и возникла упитанная ряшка с носом картофелиной и ртом до ушей.
— Слепаков? Севка? Севводстрой? Здорово! Не узнал? Ха-ха-ха-ха-ха!.. Ой, не могу, ха-ха! Потрясающий вечерок! Во встреча, а? Ну, Слепаков!
— Да я что-то не… Хотя вроде бы как знакомы…
— Тошка Квитницкий! Ну? Спецучилище… ну? Не врубаешься? Антон! Я — Антон!
— Антон… — растерянно промямлил Слепаков, обретая наконец силы, чтобы восстановить память. — Верно, Антон Квитницкий… Привет… Как ты здесь?
— Был на минуту у сотрудника, кое-что уточнял. Да плевать! Ты как? Куда идешь? Домой? Кто там у тебя — баба, мелочь? Никого нету? Ха-ха-ха-ха-ха… Ну это ж класс! Садись рядом, не возражай! Едем сейчас же пить, жрать, говорить! Друг ситный! Вымер, исчез, а тут попался!
Слепаков, чувствуя себя совершенно очумелым, оказался на сиденье рядом с бывшим приятелем юности. Дверца захлопнулась, и огромный, мерцающий никелевыми надписями «Мицубиси» понес его над остальными автомобилями, будто дельфин над косяком крупной и мелкой сельди.
— Ах ты, мой дружище, пареный-жареный, куда ж ты провалился? — орал Антон Квитницкий, поражая Слепакова тем, что за четверть века, сильно изменившись внешне, нисколько не растерял энергии и неиссякаемо веселого нрава.
— Да, верно, дружили… В училище… И потом встречались… — вспоминал больше для себя Слепаков. — Ты располнел, Тоша, малость и волосы…
— Какое «малость»? Разжирел, как племенной хряк, но плотен — смотри… — Квитницкий, не снимая широких кистей с руля, надул бицепс. — Помнишь, как рвали штанги? Кое-что осталось, ого! Помнишь, как в спортзале выкидывали двухпудовку по тридцать раз? Живем! Ты где? Службу волокешь какую-нибудь? Или коммерсантствуешь?
— Выкинули из конторы. Пенсия по выслуге лет и консультируй… то, что никому никогда не понадобится. А вообще, вместо полевых испытаний игрушек для спецназа, делаем электрочайники, тостеры, скороварки, выжималки… Катастрофа! Жена играет на аккордеоне в полуборделе, который называется Салон аргентинских танцев. С женой — хренотень… Словом, жизнь катится под гору. И в конце меня ждет, кажется, взрывное устройство.
— Не неси лабуды, Севка, не дам кануть. Имею возможность помочь другу. Это мне зачтется как доброе, от чистого сердца деяние посреди лавины грехов. Жена чего — скурвилась? Плевать! Возьмешь другую. У тебя вроде от первого брака дите было… А тут нету? Сэ си бон, как говорят французы. Я с первой развелся из морально-этических соображений. Я ей (кандидатше наук) сказал: «Бросаю к раздербеневой бабушке всю вашу дребаную и гробаную математику и ухожу. В эту подлую, низкую, алчную, преступную, сквалыжную жизнь». Так мне и надо. Недаром говорится в Писании: «Коемуждо по делом его».
— Ты ведь тридцати двух лет стал доктором, профессором! А теперь, значит, ты не математик? А кто?
— Я в тридцать два года решил задачу, которую вся мировая математика не могла одолеть полвека. А я решил! И что же? Доктор математических наук. Статьи в европейских журналах. А когда вся эта железобетонная пирамида с красной звездой на верхушке рухнула по вине главных идеологов — что мне оставалось? Стоп! Хороший кабак, сейчас посидим.
Припарковав джип, Квитницкий вывалился из него, как из танка, посреди разноцветных «Пежо», «мерсов» и «БМВ». Еще раз, шумно пыхтя от радости, обнял Слепакова и потащил в подъезд ресторана. Над входом горело, испуская импульсивно-пунцовые и оранжевые лучи, электрическое солнце — заходящее или восходящее. И его через каждую минуту перечеркивала и гасла бриллиантовая надпись. Слепаков успел разглядеть, что на иностранном. У двери с двумя кустами сиреневых хризантем швейцар в белом фраке раскланялся и приподнял белый цилиндр.
Толстопузый Квитницкий сбросил в гардеробе черный лайковый реглан с золочеными пуговицами и предстал в блестящем темно-сером костюме, васильковом галстуке на розовой рубашке. Хмурый Слепаков сдал потертый плащ и всенародную кепку.
— Скажи, что я с тобой, а то чего доброго не пустят, спросят чего… — шепнул Всеволод Васильевич и стеснительно оглядел свой бурый, давно не утюженный пиджак, брюки тоже были плебейские, зеленая водолазка — более-менее.
— Здесь не спрашивают, — беспечно сказал Антон Квитницкий. — Здесь принимают мои заказы, дружище.
Подплыл скромный, весь в черном, как на похоронах, метрдотель. Нежно улыбнулся Квитницкому:
— Прошу, прошу, джентльмены.
— Стол на двоих, — небрежно приказал Антон и пояснил: — Сугубо деловая встреча.
Слепаков сел за столик, поражаясь европейской стильной роскоши и какому-то торжествующему хамскому шику посетителей. Женщины почти все были молоденькие, сильно накрашенные, предельно оголенные и подчеркнуто веселящиеся. Своими туалетами и поведением они напоминали пестрых, стрекочущих, резко вскрикивающих тропических птиц. Мужчины, молодые и не особенно, выглядели по-разному: одни в идеальных смокингах и дипломатических сюртуках типа редингота, другие в обычных костюмах, но, чувствовалось, очень дорогих. Прилизанный официант, лет двадцати, наклонил голову.
— Вне прейскуранта, — произнес Квитницкий, подмигивая парню. — Лососина или семга, икра зернистая…
— Лучше красная. Вы понимаете, нельзя…
— Нельзя? — очень удивился Антон и сделал свои маленькие заплывшие глаза круглыми.
— Тогда в закрытой посуде… — хихикнул молодой прилизанный.
— Да хоть в космической капсуле. Ну, организуй салатики — крабы, креветки, миноги, мясной под майонезом, помидорчики, маслины и т. п. Итальянщину с устрицами, что-нибудь такое.
— Маринованный корнишон? Осетрина? Шампиньоны? Или белые по-боярски?
— Естественно. Первое, второе и третье. Остальное — ветчина настоящая тамбовская, салат из куропатки, всякие острые штучки-дрючки с пикантным соусом…
— А на «потом»? Стейк? Бараньи отбивные?
— На «потом» все доставь. Водка отечественная, лучшая. К мясу красное вино, принесешь карточку. А сейчас шампанское со встречей. Действуй, мальчик, действуй. Ни минуты простоя.
И началось элегантное обжорство, какое Всеволод Васильевич давно не имел случая наблюдать, а тем более принимать в нем личное участие. Нельзя сказать, что ему не приходилось пробовать всевозможные дорогие и дефицитные лакомства вроде семги и икры, все это (может быть, менее фешенебельно поданное) он ел и по банкетам в праздничные дни в своем спецпредприятии; кое-что когда-то получал (как ценный сотрудник) в коробках праздничных «заказов». Но все это было так давно и, главное, настолько связывалось в сознании с другой жизнью и эпохой, что угощение, заказанное Квитницким, поразило Всеволода Васильевича. И он заранее сдерживал себя в отношении спиртного. Антон Германович Квитницкий возмутился, пробовал ругаться и заставлять пить вновь обретенного друга. Но Слепаков отговаривался неважным здоровьем. Что-то окончательно решенное на сегодня делало его осторожным.
Тогда Квитницкий махнул рукой на сдержанного пенсионера по выслуге лет и взялся так активно за выпивку и закусон, что его правая рука, владеющая то наполненной хрустальною рюмкой, то серебряной вилкой с куском снеди, стала казаться подобием мясистой порхающей бабочки, беспрерывно взлетающей от стола к сочно жующему рту. Левой рукой Антон Германович предпочитал эксцентрично жестикулировать. И в процессе еды и питья быстро и внятно говорить.
— Так вот, «короче», как принято выражаться в среде современной продвинутой молодежи. Я бросил жену, бросил институт, математику и нырнул в пузырящийся и клокочущий, как таган с супом, бандитско-коммерческий мир. Чтобы найти себе достойное, а главное, хлебное место. Но не тут-то было. Кругом все схвачено, растаскано, поделено, и продолжается дележ до сего дня. Буря в недрах делового народа. Временами мордобой, провокации, наезды. Постреливают. Потом, кому не повезло, великосветские похороны, горы цветов, плачущая молодая красавица-жена, опирающаяся на руку скорбного друга, симфонический оркестр, отпевание, сладкий церковный хор в престижном храме и мраморное надгробие (чуть поменьше Мавзолея Владимира Ильича) с выбитой золотом надписью «Семен Егоров» или «Гиви Садулия»… Без перечисления титулов, воинских званий и научных степеней. Ну нет, думаю, это не по мне. Чувствую, в бизнесмены я не попадаю. И в какие-нибудь советники тоже. Знаешь, как в «Свадьбе Фигаро» Бомарше говорится про карьеру военных? «Чести много, а денег мало!» А мне наоборот, я не гордый. Тогда поразнюхал и вижу: осталось риелторство — и долго еще будет хорошей дойной коровой. Я туда, в качестве младшего делового партнера.
— Это когда спаивают одинокого пенсионера, занимающего однокомнатную хибарку, он подписывает дарственную…
— Как тебе не стыдно, Сева, за кого ты меня принимаешь! Хотя в самом начале такие варианты предлагались.
— Ну да, пенсионера потом находят либо в канализационном люке, либо — лучший случай — на краю безлюдной деревеньки в Тверской или Ярославской области… В бревенчатой развалюхе… А московская квартирка реализуется.
— Сева, умница, ты в курсе. Всем сердцем и острым нюхом почуял я восторг невероятных возможностей, вплоть до самых преступных сюжетов. Но я подобных мерзостей избежал. Как-никак доктор наук, профессор, свободное владение английским и немецким.
Пиршество за столиком на двоих было в разгаре. Закуски, частично приконченные Антоном Германовичем и попробованные Слепаковым, уже заменялись мясным роскошеством: сочащимися стейками, бараниной, жаренной на решетке, дивными экзотическими приправами. Водку Квитницкий разрешил заменить сухим французским вином. Причем Антон Германович долго читал карточку красных вин, фыркал и пререкался с прилизанным официантом.
— Ну, друг мой, — вполпьяна вопросил объевшийся Квитницкий, когда время приблизилось к одиннадцати, — кофе, ликер и к девочкам?
— Спасибо, Тоша, за прекрасное угощение, за то, что не забыл обшарпанного приятеля. Я думал, такое в нашем свинарнике уже невозможно. Крайне душевно тебе благодарен. Но у меня очень серьезное и срочное дело. Около двенадцати надо мне обязательно быть поближе к дому.
— Вот еще, Севка, брось! Давай оттянемся по полной программе. Какие у тебя дела? С бабой разборка? Та пусть орет себе, як скаженна!
— Нет, ничего не выйдет, Антон. Если хочешь мне помочь, подвези меня к дому. Объясню все потом, сейчас нет времени.
— Что ж, понимаю, сам деловой и обязательный. Ладно, закругляюсь. Бой, получи с нас положенное. Это тебе на сэндвичи с пивом… ха-ха-ха!
— Благодарю вас, господин Квитницкий. Беру на себя смелость спросить: могли бы вы уделить мне четверть часа для беседы? Для меня это весьма важно.
— Завтра я буду здесь ужинать. Сева, пошли, раз ты настаиваешь. Где моя куртешка? Едем в Строгино, бис бы его драл.
Квитницкий оглядел не очень твердым взглядом ряды блестящих цветных лимузинов.
— Сева, где тут мое чудовище, мой танк? — фыркнул Квитницкий.
Они сели в джип и покатили через мигающую бриллиантовыми, золотыми, фиолетовыми, кровавыми электрическими панно ночную Москву.
— Я тебя не брошу в канаве, подсунутой тебе жизнью. Я тебя вытащу на свет Божий. Завтра, к одиннадцати утра я подъезжаю к твоему дому, забираю тебя. И ты начинаешь новую жизнь, — говорил уверенно Антон Германович Квитницкий, яростно крутя руль на поворотах и не сбавляя скорости. — Так, сэр, ваш расфуфыренный мост, «Северная Европа»… Дальше направо? К вашим услугам, сэр, приехали.
Искренне растроганный, Слепаков обнял необъятное пузо старого друга. Вылез неловко, даже кепку снял и помахал на прощание. «До завтра», — и гигант «Мицубиси», развернувшись, пересекая трамвайные пути, плюя на встречные лимузины и красный глаз светофора, умчался.
Стало тихо, темновато и страшно около дома, где Всеволод Васильевич десять лет прожил со своей добропорядочной женой Зинаидой Гавриловной. Теперь все должно рухнуть, рассыпаться, распылиться под давлением этой непонятно гримасничающей жизни. Он будет мстить, другого выхода он не видел.
Слепаков вошел в подъезд. Кабинка дежурной закрыта, окошко задернуто серой шторкой. «Телевизор даже не смотрит, чертов мигрант. Дрыхнет благополучно, тунеядец. Ну, и тем лучше», — подумал наш трагический герой. Поднялся в лифте на свой этаж, вышел. На лестничной площадке устойчиво простиралась тьма. Неоновая трубка на потолке, видимо, перегорела. Достав ключ, Слепаков стал на ощупь тыкать его бороздкой в замочную прорезь, но никак не мог попасть. За спиной мягко щелкнула и приотворилась соседняя.
Профессорша Званцова шепотком сладко спросила:
— Это ты, Мамедик?
«Развратная тварь, с жиру бесится…» — подумал Слепаков, продолжая молча ощупывать свою дверь. Профессорша ойкнула и закрылась. «Что же, сексуальные услуги прямо на дому — и у жены Званцова, и у моей тоже», — злобствовал он, оскорбленный теперь за соседа, ученого с международным именем.
Наконец Всеволод Васильевич, изловчившись, проник в свою квартиру. Он сосредоточился и начал действовать. Сначала включил маленький красно-оранжевый ночник, антикварную вещицу: бронзовая подставочка с основанием из бледного с серыми прожилками полированного оникса и абажур из китайского шелка с бахромой.
Посмотрев на эту старинную поделку (досталась Зинаиде Гавриловне от мамы), Всеволод Васильевич вздохнул. Ночник словно напоминал ту теплую и спокойную атмосферу в доме, которую умела создавать жена. Почему-то чуть не подумал «покойная»… Что с ним? Почему «покойная»? Кто собирается лишить жизни Зинаиду Гавриловну? Уж не он ли сам из банальной ревности? Ведь он, безупречный служака Всеволод Слепаков, уже стал, пусть невольным, виновником одной смерти. И сейчас собирается стать причиной убийства, преднамеренного и подготовленного.
Из дальнего черного угла, из-под платяного шкафа вытащил коробку, которую получил у седоусого специалиста, самодеятельного талантливого изобретателя, на рынке у Киевского вокзала. Раскрыл коробку, достал странный ящик с какими-то кривыми проводками, оголенными на концах и уходящими внутрь, ручкой, похожей на включение приемника. Там внутри еще что-то поблескивало. Разглядывая и ощупывая этот небольшой агрегат, Слепаков бормотал:
— Усатый сказал вот так… Ну и… тогда… Автоматическое переключение. Иначе… иначе вся сила тока уйдет вниз по прямой, куда-то в подвал. А если… Усатый придумал это и… Только при правильном настрое ток накапливается, переводится от прямого удара — в сторону…
Слепаков поставил ящик поближе к отопительной батарее, подсоединил оголенные провода к вентилю, зачищенному от масляной краски. Минут десять копался внутри ящика. Наконец вытер со лба пот, достал из кармана обычный удлинитель, соединил его в нужном месте с ящиком и включил штепсель в розетку над плинтусом. Возник еле слышный, но настойчивый гул, как будто внутри ящика ожил бархатный шмель. Темный в полусвете красно-оранжевого ночника, похожий на представителя инфернального мира, Слепаков выждал положенные минуты и повернул круглую ручку включателя. Раздался негромкий, резкий треск. Одновременно послышались металлическое звяканье внизу, под полом, и короткий крик.
Трясясь от ужаса, Слепаков бросился к розетке и вырвал штепсель. «Кири-куку! — услышал он знакомый внутренний голос. — Укокошил! Теперь мотай удочки, дядя!»
Дрожащими руками он отсоединил таинственный ящик от батареи. Положил его в коробку, туда же сунул и удлинитель. Погасил ночник. Вышел в прихожую, достал из стенного шкафа инструментарий домашнего пользования. Выбрал крепкую стамеску с хорошо заточенным концом, подумал и зачем-то сунул стамеску во внутренний карман плаща. Устранил, как ему представлялось, следы своего ночного пребывания в собственной квартире, вытер тряпочкой отпечатки пальцев. Забрав коробку с ящиком-убийцей, тихо открыл дверь. Неслышно закрыл ее, будто опытный квартирный вор. Лифт вызывать не стал, а спустился пешком по лестнице.
На первом этаже выглянул из-за угла, прислушался. Тишина. Правда, в какой-то квартире привычно горланил и постреливал телевизор. Где-то долбала ритмическая страсть подростковой Африки, всемирно властвующей в этой жизни. В комнатке консьержки царило беззвучие, шторки за стеклом задернуты. Но почему-то атмосфера в подъезде, как ему казалось, была неприятная: довольно холодно, верхний свет приглушен.
«Нанятый в сторожа либо спит в конурке, либо работает у бессовестной профессорши Фелии Сергеевны», — сказал себе преступный пенсионер.
Он крадучись выбрался во двор, зашел со стороны квартиры бывшего (теперь уж окончательно бывшего) прапорщика Хлупина и глянул вверх, на окно погубленного врага. За окном Хлупина чернел непроглядный мрак. Держа под мышкой коробку с изобретением вислоусого мужика, Слепаков дворами, сквериками, детскими площадками пробирался в сторону Москвы-реки. Ночь установилась сырая, промозглая, полная какого-то странного беспредельного отчаяния и совсем лишенная звезд. Почти облетевшие кроны старых лип, словно таившие внезапную опасность, встречали Слепакова на каждом шагу. А березы во тьме белели и вызывали нервное напряжение. Наконец он был у реки. Вода черная. Пятнами неопределенного цвета отражала очень дальние, совсем обесцвеченные огни. Слепаков медленно отступал от шоссе, там мелькали фары немногочисленных авто. Один раз с треском промчался, будто астронавт в скафандре и шлеме, фанатичный мотоциклист-рокер.
Он совсем один — он, Слепаков Всеволод Васильевич, двойной убийца. Никого. Теперь оставалось уничтожить улики. Слепаков взял в обе руки коробку, присел и с выдохом бросил ее как можно дальше от берега. Послышался сильный всплеск. Потом булькнуло, волны заплескались в соседних усохших камышах, и кто-то хрипло произнес совсем рядом, сокрытый массой большого куста:
— Ясно, следы преступления скрывает. А может, и ребенка живого выбросили, младенца… Серый, а Серый, нужно бы в ментуру сообщить…
Замаячил огонек сигареты во рту говорившего.
— Да нет, вряд ли ребенка, — возразил другой, менее отзывчивый на чужие несчастья. — А в ментуру ходить — самому в нее попасть. Там начнут вытягивать: кто, чего? Зачем сами там находились? Ну, мы же ничего не знаем. Утопил кто-то что-то. А что утопил? Мы ведь — ни гугу. И точно посодют за сокрытие улик. Давай бутылку, а то мне не останется.
Не надо говорить о том, что Слепаков через минуту был уже далеко от места неожиданного диспута впотьмах. Приседая, прячась за деревьями, он петлял, как испуганный зверь. Но путь его был устремлен в определенном направлении. Стараясь обходить тусклые пятна фонарей, он приблизился туда, где у моста скромно стояли темненькие «Жигули». За рулем кто-то сидел. Слепаков перевел дух, направился к машине, дернул дверную ручку и, сунув голову внутрь, сказал:
— Спасибо. Я другого от тебя и не ждал.
— Пожалуйста. Куда поедем? — негромко спросил сидевший за рулем.
— По Каширскому шоссе до Барыбино, а там увидим.
— Не близко. Уже час ночи. Ну, садись.
Оглянувшись еще раз и тем следуя своей вновь приобретенной привычке, Слепаков повалился на сиденье рядом с водителем.
— От тебя пахнет спиртным. Ты что, пил?
— И пил в ресторане, и еще разные вещи делал, совершенно жуткие. Я тебе все расскажу позднее.
— Ты очень изменился. Прямо не похож на себя, — сказали ему, и машина медленно тронулась.
Ехали неспешно, не очень уверенно, подчеркнуто правильно, чтобы не привлекать ничьего внимания, особенно представителей полицейского ведомства. Ближе к Каширскому шоссе увидели гонку нескольких лимузинов, мчавшихся один за другим с невероятной маневренностью и скоростью, будто каскадеры на съемках криминального фильма. Через несколько секунд это ночное ралли исчезло, стали слышны хлопки.
— Выстрелы, — поежившись, пробормотал водитель.
Это был худенький, небольшого роста человек в черном пальто и вязаной шапочке, туго натянутой на голову. При редком свете встречных машин заметны были большие очки и суховатый профиль. Ближе к Барыбино стали прибавлять скорость. Затем поехали, как значилось в карточке, найденной Слепаковым дома. Дачный поселок назывался не то Липовая, не то Подлипецкая, что-то похожее. Его окружала изгородь в русском стиле, с теремками по углам и башнями-луковками. Ворота главного въезда оказались настежь распахнутыми. Около них стоял большой широкий мужик в старой дубленке, в шапке с ушами. Махал рукой, останавливая.
— Кто такие? — спросил он, когда Слепаков опустил стекло. — Не пропускаем посторонних. Ночь. Куда прете?
— Мы к Любе… — вспомнил Слепаков.
— Все равно нельзя. Кого надо, всех пропустил. — Широкий в дубленке смотрел не на Слепакова, а почему-то в сторону и говорил крайне мрачно. — Ночь, — повторил он. — Не обязан я. Если что, ребят позову.
— Понятно. — Всеволод Васильевич полез во внутренний карман, наткнулся ладонью на стамеску, испугался. Но затем выудил из пиджака сотню и отдал.
— Поедете прямо, до конца, — оживился сторож. — Потом налево опять до конца. Кирпичная стена, дом двухэтажный. Вообще-то мужчин не пускают…
— Как так! — удивился Слепаков. — Почему?
— А ну их к чертовой матери, — еще сильнее обозлился получивший сотню. — Не знаю ничего. Сами разбирайтесь.
Потянуло ветром, холодом, сыростью. Гнусно и печально было на душе у Слепакова.
— Едем, — сказал он. — Там будет видно, Нина. (Стало понятно, что водитель женщина.)
— Ох, Сева, Сева… — вздохнула она, трогая с места. — А Дмитрий пришел из армии. Здоров, слава богу. Тебе неинтересно?
— Ну, почему же… Где служил?
— В специальных войсках. Старший сержант.
— Молодец, одобряю.
Они подъехали к кирпичной стене с подобием бронированного щита вместо ворот. Посигналили. Микрофон откуда-то сверху спросил металлическим голосом: «Кто приглашал?»
— Скажи — Илляшевская, — шепнул Слепаков спутнице.
Та повторила. Что-то звякнуло, заскулило, и бронированный щит, расколовшись на две половины, убрался в стороны.
«Жигули» проехали и остановились перед мощенной светлыми плитками небольшой площадью, на которой аккуратно стояли рядком сверкающие при косых лучах граненого фонаря новые иномарки.
— Мне оставаться? — Женщина сняла очки и посмотрела с сомнением, с каким-то страхом не за себя.
— Пожалуй, пошли вместе. Тут что-то мужчин не любят.
Слепаков и его спутница подошли к высокому декоративному крыльцу кирпичного дома, не похожего на дачу или коттедж, а напоминающего скорее крепость с узкими, зарешеченными окнами-бойницами. Тотчас возник страж в черной кожаной куртке и черном шлеме-полумаске. Перчатки с раструбом, как у мушкетера. К поясу пристегнуто что-то похожее на автомат, только меньших размеров. Страж протянул руку в перчатке, жестом запрещая.
— Я к Илляшевской, — произнес неуверенно Слепаков; он не знал, кто эта Илляшевская и что вообще следовало бы добавить к этой фамилии.
— Здесь филиал феминистского клуба «Золотая лилия». Мужчинам вход воспрещен, — сердито сказал страж прокуренным голосом тринадцатилетнего подростка.
«Неужто баба?» — подумал Всеволод Васильевич и беспомощно кашлянул.
— Нам нужно срочно увидеть старшую в этом… учреждении, — неожиданно твердо заговорила спутница Слепакова. — Здесь работает жена этого человека. У них возникли серьезные неприятности. Требуется кое-что выяснить как можно быстрее.
— Жена? — презрительно переспросил страж. — А вы кто такая?
— Мы сотрудники… бывшие… — промямлил Слепаков. — Сказали же, моя жена играет здесь в оркестре.
— На чем?
— Слушай, дочка, — приходя в отчаяние, взмолился Всеволод Васильевич, — нужно срочно сказать жене. Ну, войди в положение, хоть ты и… феними…
— Я не феминистка, я частный охранник. Фамилия?
— Моя?
— Вашей жены.
— Слепакова Зинаида Гавриловна.
— Знаю ее. Синтезатор.
— Кто? — не понял Слепаков.
— Играет она на синтезаторе, — вмешалась водитель «Жигулей». — Такой современный инструмент.
Охранница открыла какую-то коробочку и нажала кнопку. Через минуту заговорил уверенный женский голос:
— Это Инга, Марина Петровна. Тут к вам двое просятся.
— Дамы?
— Одна полустарушка и один пожилой… старик. По виду безобидные.
— Не журналисты?
— Не похожи. Пустить?
— Может быть.
— Обыскать?
— Лих с ними, рискнем, — усмехнулся голос. — Пусть войдут.
— Слушаю, Марина Петровна. Идите, дверь открывается автоматически.
Слепаков и женщина вошли в вестибюль, облицованный желтоватым мрамором. За столиком золоченого дерева сидела женщина. Волосы ее были, соответственно названию фирмы, окрашены в золотисто-белокурый цвет, и золотистая блузка с юбкой также соблюдали общий колер. Откуда-то снизу слышались музыка и аплодисменты. Раздавались поощрительные выкрики.
— Мне о вас уже сообщили, — почему-то насмешливо проговорила золотистая женщина.
— Вы Марина Петровна? — осторожно спросила водитель «Жигулей».
— Илляшевская? — уточнил Слепаков, нервничая.
— Нет. Я Люба. Спуститесь по той лесенке. Дальше осторожно, в зале полумрак. Идет представление, за столиками гости. Не побеспокойте их. Скоро закончится первая часть, я отведу вас к шефу.
— Нам к Илляшевской, — напомнил Слепаков, внезапно почувствовав усталость.
— Она и есть шеф.
Слепаков со спутницей проникли в небольшой «камерный» зал. Присели в углу на диванчик, указанный золотистой Любой, которая тут же исчезла. Было жарко. Спутница Слепакова расстегнула пальто и надела свои большие очки. На ярко освещенной сцене, вернее, наклоненной к залу плоской, трапециевидной площадке шел чрезвычайно модный в очень давние времена эстрадный номер — акробатический этюд. Только одно отличие от устаревшего представления замечалось с первого взгляда. Все акробатки, безупречно и атлетически сложенные девушки, были нагие. Музыка доносилась из-за крошечной кулисы. В череде своих «шпагатов», «поддержек» и «пирамид» девушки застывали в таких «критических» позах, что измотанный, потрясенный совершенным преступлением Слепаков смущенно крякал, а женщина в больших очках тихонько качала головой.
Зато зал оживал. За столиками сидели не совсем обычные зрители. В основном дамы пожилого и среднего возраста. Небольшие столики между ними ломились от хрусталя с грудами фруктов, сладостей и цветов.
Необычность гостей заключалась также в эпатирующе размашистых жестах и капризно-истерических выкриках. Слепакову казалось, что дамы иногда просто начинали беситься от шампанского и нетрадиционного вожделения.
В конце акробатического этюда некоторые зрительницы подбегали к эстраде, звонко шлепая исполнительниц. Но прежде того Слепаков заметил среди дам нескольких мужчин в костюмах, фраках, пышных жабо, с элегантными прилизанными мужскими прическами. Одна голова, совершенно обритая, сверкала, отражая светильники. Однако по растопыренным фалдам, по излишней вальяжности при повороте шеи, сдавленной воротничком рубашки, по круглым коленям и относительно маленьким рукам с разноцветно-перламутровым маникюром было понятно: в мужских костюмах тоже веселились дамы.
Вышли музыканты: тонкая, как плеть, негритянка-саксофонистка в зеленом купальнике и рыженькая девица в одних шортах, — при активной работе барабанными палочками ее груди упруго подпрыгивали, как надувные мячи. А затем предстала Зина, но не та, которую знал Слепаков, а чужая, томная и жеманная, в просвечивающем плиссированном платье, утянутом в поясе, с фальшивыми, конечно, бриллиантами, сиявшими в волосах и в ушах. Она играла на синтезаторе, колыша бедрами, поводя плечами, льстиво и сладко улыбаясь.
— Браво, браво! — раздалось из полутемного зала. — Дивно! Изумительно! Прелесть!
Одна особа в мужском костюме (та, что с выбритой головой) встала из-за стола и послала Зине воздушный поцелуй. Слепакова внутренне потряхивало от омерзения и бешенства.
— Содом… — тихо сказала женщина в очках.
На сцену вышла прямая, как мачта, красивая брюнетка баскетбольного роста, в расшитом золотыми лилиями рыцарском камзоле, обтягивающих лосинах и сапогах.
— Наши дорогие, очаровательные гостьи! — обратилась брюнетка к зрительницам, преувеличенно тараща глаза, оживленно жестикулируя и до приторного восторга сияя крупными отполированными зубами. — Мы счастливы, что вам понравилась первая часть выступления. Ждем и в дальнейшем столь же теплого приема наших девушек. Сейчас антракт. Вы можете пройти во внутренние помещения клуба, насладиться личным контактом с любой обитательницей этого дома.
За столиками призывно замахали и загалдели. Девушки, кокетливо изгибаясь, сошли с эстрады.
— Пойдемте, — сказала внезапно возникшая золотистая Люба.
Прошли по коридору. Люба стукнула в белую дверь.
— Марина Петровна, к вам. Те самые.
Слепаков и его спутница вошли. Брюнетка сидела в глубоком кресле возле большого стола, заваленного мишурой и глянцевыми журналами с фотографиями бело-розовых и белокурых девиц «ню». Высоко закинув одну на другую длинные ноги, Илляшевская говорила по мобильному телефону.
— Вы не пожалеете, — смягчая густой голос, мурлыкала она. — Наши клиентки в восторге. Да просто слюни пускают от удовольствия… Вообще возможны самые разнообразные варианты, если вас интересует личное общение. Приезжайте, ждем в любое время. Чем могу помочь? — это уже предназначалось двум вошедшим.
— Мне нужно срочно поговорить со своей женой Зинаидой Слепаковой. Она у вас играет на…
— Знаю, — к водительнице «Жигулей»: — А вы?
— Я просто за рулем.
— Я хотел бы забрать из этого… из этой… свою жену, — прибавил Слепаков, чувствуя, как недобрая энергия снова пробуждается в нем, превращаясь в некое агрессивное намерение.
— Мужчина, если вы желаете пообщаться с Зинаидой, пожалуйста. Антракт продлится полчаса. Правда, иногда он затягивается по специфическим причинам. — Высокая брюнетка в камзоле и сапогах усмехнулась. — Но отпустить музыканта, озвучивающего действие, не представляется возможным. Она освободится к утру. Если только не заинтересует какую-нибудь из наших гостий. Зина, конечно, уже не молода, но изредка имеет спрос.
— Что?! — взбеленился Слепаков, сжимая кулаки. — Она здесь играет или…
— Насильно Зину сюда никто не приводил. Она подписала договор. Ей платят хорошие деньги. Пройдите, мужчина, в конец коридора. Там вы ее найдете. А вам предлагаю покинуть помещение, сесть в машину и подождать господина Слепакова. Адье!
В конце коридора Слепаков приоткрыл низенькую дверцу. Увидел комнатку, больше напоминавшую чулан. Тонкая негритянка и рыженькая барабанщица, накинув махровые халаты, курили и прихлебывали из широких бокалов желтое пойло. Пахло спиртным. Зинаида Гавриловна сидела перед зеркалом на высоком крутящемся круглом стуле и, что-то жуя и одновременно промокая лицо косметической салфеткой, говорила:
— Устала жутко, прямо валюсь с ног. Кто-то держится на барбитурате. Вы, девки, хлещете виски. А что мне прикажете делать? Я не в том возрасте, чтобы… — Ее побледневшее сквозь грим лицо, буквально вылезшие из орбит глаза и раскрытый рот с недоеденным куском выразили ужас.
Обе ее коллеги выронили сигареты и поставили бокалы на туалетный столик.
— Что такое, Зина? — обеспокоенно спросила негритянка на чистейшем русском языке.
— Там стоит… — помертвев, произнесла Зинаида Гавриловна. — Он там вот…
— Кто там? — повернувшись к двери, сердито буркнула рыженькая.
Зинаида Гавриловна схватилась за сердце. Слепаков вошел, сел, ничего не говоря, на какой-то табурет, положил ногу на ногу и уставился на жену.
— Бандит? — пятясь, осведомилась негритянка. — Стрелять будете? Или грабить?
— Не буду стрелять. А грабить нужно внизу, где собрались эти… Ну что, Зина, допрыгалась?
Коричневое лицо негритянки обмякло. Облизнувшись, она отхлебнула из своего бокала.
— Разборка… — хмыкнула она добродушно. — Бывает… Хотите шотландское виски, дедушка?
— Сева! Сева, как ты оказался здесь? Как ты узнал?! — трясясь, вскрикивала Зинаида Гавриловна; слезы обильно полились из ее серых красивых глаз, и грим был испорчен.
— Разговаривать будем, жена! — рявкнул Слепаков и вспомнил про стамеску во внутреннем кармане плаща. «Неужто мне суждено убить Зину?» — обреченно подумал он.
— Да чего вы приперлись тут права качать! — ерепенисто возмутилась барабанщица. — Сейчас охрану вызову, мать твою…
— Выметайтесь, девицы, пока мы проясним свои дела, — жестко распорядился Слепаков. — Быстро! Ваша эта… директриса… бандерша… Как ее?
— Госпожа Илляшевская, — испугавшись, прошептала рыженькая.
— Она знает, я был у нее.
Музыкантши молниеносно пропали, захватив виски и сигареты. Зинаида Гавриловна плакала, постанывая, глаза у нее распухли, губы размазались. Выглядела она жалко.
— Не хнычь, — сказал Слепаков, едва сдерживая бешенство и тайное торжество. — Времени у нас немного. Утри личико, а то на тебя ни одна извращенка не позарится. Между прочим, твоего любовника Хлупина я уже убил. Три часа назад, знай.
— Что ты говоришь, Сева! — взвизгнула жена. — Тебя арестуют! Зачем ты это сделал, бедный мой Сева?
— Как ты елозила с ним на постели, я видел собственными глазами в бинокль. Из квартиры напротив. Мне этот сеанс консьержка Тоня устроила.
— Это она! Это она все организовала, — горячечно забормотала Зинаида Гавриловна, ломая руки. — Она аферистка! Она ведьма! — Слепакова вскочила, рванула свои взбитые кудри с фальшивыми бриллиантами и как заклинание запела: — Антонина Кулькова, дежурная по подъезду, не пенсионерка. Прикидывается, обманывает, колдует. Ведьма, ведьма…
— А Хлупин? — злобно поинтересовался у жены Слепаков. — Он кто? Демон, дух изгнанья? Так вот, повторяю, я его сегодня убил с помощью электрического разряда через батарею.
— Ужас, — почему-то успокаиваясь, проговорила Зинаида Гавриловна. — Так ему и надо. Но тебя же посадят, Сева!
— А кто узнает? Кто докажет, что это сделал я, твой муж, Слепаков Всеволод Васильевич? Устройство с трансформатором… Автоматическое переключение… Уничтожено, утоплено в реке… Поняла, дура? И инструктор с мочальными усами пропал… Вместе водку пили… А теперь говори, как ты с Хлупиным снюхалась?
Слепаков медленно взял жену за горло и тряхнул. Зинаида Гавриловна задохнулась, закашлялась, отталкивая мужа дрожащими руками.
— Прости, прости меня… Прости, Сева, не убивай…
— Говори все, с самого начала.
— Началось с собаки. Когда сдох хлупинский бассет, Тоня… то есть Кулькова… сказала Хлупину, будто ты отравил. Хлупин нанял какого-то вора, молдаванина, чтобы он проследил за тобой и отнял у тебя пенсию. Это я потом узнала. Она Хлупина уговорила, она всех умеет уговаривать. Когда эта гнусная старуха на меня смотрит и говорит, говорит… Гундит, шепелявит… Смотрит пронзительно своими желтыми гляделками… Не могу… Понимаешь, не могу сопротивляться… Постепенно она меня убеждает. Я становлюсь как в тумане…
— А с Хлупиным? — опять спросил Слепаков, начиная страдать от ревности к уничтоженному прапорщику.
— Старуха уговорила меня подняться к нему. Объяснить, что ты и не собирался травить его собаку. Сначала мне было как-то не по себе. Но потом Кулькова настояла, и я согласилась.
— Эх, сволочь старуха, — скрипнул зубами Слепаков. — Убью тварь подлую, обязательно заколю стамеской.
— Что? — остановилась Зинаида Гавриловна. — Чем?
— Неважно. Говори, как было.
— Я подумала: ну что он мне сделает? Тем более я вдвоем с консьержкой. Поднялись. Я стала Геннадию… Я стала Хлупину объяснять. Он вроде ничего, не очень злился. А сам все с Кульковой переглядывался. То он на нее зыркнет, то она на него. «Давайте, — предлагает Кулькова, консьержка, — выпьем кофейку в знак примирения. Я, — говорит, — на кухне быстро сварю. А вы посидите пока спокойно». Я хотела отказаться, а она уже полные чашки несет. Прямо моментально сварила, как по волшебству. Ну, думаю, неудобно, выпью полчашки. Только глоток сделала, как у меня в глазах зарябило, руки-ноги ватные, ни двинуть, ни сопротивляться… Хотела крикнуть… Голоса нет… А старуха радуется, веселится… «Давай, — говорит, — Генка, разоблачай мадам и разматывай своего… Сейчас музыканьщицу мять будешь…» И стала ему помогать. Потом Кулькова сказала мне: «Если будешь брыкаться, мужу доложу, чем ты с Генкой занимаешься. Слепаков мужик сурьезный, он тебя, распутницу, из дому вышвырнет. А промолчишь, останется в тайне». Пришлось мне с того дня по вызову на одиннадцатый этаж спускаться… — Зинаида Гавриловна тихонько завыла и вся закисла от слез.
— Когда же встречи происходили? Когда я консультации давал о соединении репы с брюквой? Ну а здесь-то как же ты, Зина, оказалась? Омерзительный притон! Это кто же, лесбиянки-активистки?
— Нет, они феминистки, за женское равноправие. Но которые желают — и в сексуальных вопросах без мужчин обходятся.
— А сестра? Где в Барыбино живет твоя сестра? Врала мне?
— Действительно жила моя двоюродная сестра Лена в Барыбино. Потом дочка ее, Анастасия, от первого брака, вышла замуж. Дом продали и переехали не то в Звенигород, не то в Волоколамск. Я с тех пор их из виду потеряла. И тут — как совпадение какое! Старуха Кулькова мне при встрече приказала: «Поедешь в Барыбино, как всегда. Я твою сестру в другое место перевела, чтобы не мешалась. Обо всем договорено. Будешь в аргентинском салоне оставлять на сутки свой аккордеон. А потом с ним в Барыбино, вот карточка — как в нужное место тебе попасть. Там будешь играть на чем-то другом, ты у нас на все руки мастерица. Мне еще спасибо скажешь. Платят хорошо. Там такие, как ты, нужны». — «Зачем аккордеон-то?» — спрашиваю у нее. «Не твое дело, — гаркнула Кулькова, — делай, как тебе сказано. Меньше знаешь, дольше жить будешь».
Зинаида Гавриловна почти оправилась от потрясения. Поглядывала на Всеволода Васильевича как бы с намеком на сочувствие. Но сегодня неприятности у нее только начинались. Слепаков молчал и о чем-то думал. Его жена нервно поправила прическу с кудрями и фальшивыми бриллиантами. Ее гладкий лоб пересекла морщина. Она припомнила главное из того, что ее тревожило.
— Откуда ты узнал про «Золотую лилию», Сева? — Лицо Зинаиды Гавриловны стало пятнисто-пурпуровым, как при скарлатине.
— Просто в твоих бумажках нашел карточку. Ну, сбрасывай дурацкое тряпье, надевай свои вещи и едем домой. Там скоро похороны Хлупина состоятся.
Слепаков собрался сообщить жене о том, что капитан Маслаченко, старший оперуполномоченный по уголовным делам, интересовался неизвестным объектом вблизи Барыбино и что наутро повесткой ее вызывают в полицию, но решил об этом не говорить.
— Я тебе хочу еще рассказать про Кулькову, — взволнованно продолжала Зинаида Гавриловна. — Сходила я как-то в наш строгинский храм в Троице-Лыкове. Видела, как туда дежурная по подъезду заныривала. Спросила потихонечку про нее у церковных старушек, а они мне говорят: «И, милая, тута все знают, что Тонька Кулькова ведьма. Да очень злостная притом. А определил ее старенький батюшка отец Арсений, хоть у него уже голова от слабости трясется и бородка белая. Во время службы-то, как стали Святые Дары выносить, все прихожане стоят стоймя и на амвон смотрят. Одна Кулькова отвернулась, аж затылком вперед, как сова какая. Это потому, что ведьмам нельзя Святые Дары зреть погаными их глазищами. Может у них утроба от того лопнуть, и кишки на пол выпадут. Так что — ведьма Кулькова, ведьма. Ты, милая, не сумневайся». И я сразу поняла, отчего у нее такое странное на меня влияние.
— Не морочь голову, Зинаида, — свирепо прошипел Слепаков. — Переодевайся, и уходим.
— Что ты, Сева! Меня Илляшевская не отпустит. Я не имею права до конца ночи уходить. Я здесь в полной ее власти. Она меня в подвал посадить прикажет.
— Да мы где вообще находимся? В Москве мы живем или в какой-то воровской малине, черт их всех драл!
— Мы здесь находимся в «Золотой лилии», — печальным голосом произнесла Зинаида Гавриловна.
— Ну, я сейчас разберусь с вашей дылдой! Я сейчас ей устрою! — взревел Слепаков и помчался к кабинету Илляшевской.
Однако высокая брюнетка в средневековом камзоле была не у себя в кабинете. Она стояла при входе в зал, откуда доносились поросячий визг и истерический хохот. Что за специфические забавы наблюдала директриса, было неясно. Слепаков подскочил к ней.
— Я забираю жену из вашего заведения! И не вздумайте чинить препятствия.
— Зайдем ко мне, Слепаков.
Они оказались в кабинете Илляшевской.
— Остынь, — сказала директриса «Золотой лилии». — Зина обязана выполнить все мероприятия, пока они не закончатся. А будешь серьезно бузить, мои гвардейцы тебе живо мозги вправят.
— Плевать я на тебя хотел, мерзавка! — От ярости мир поплыл в глазах Слепакова. — Устроила похабное, сатанинское кабаре!
— Сейчас ты у меня поумнеешь, глупый старик, — многообещающе сказала директриса, неожиданно профессиональным приемом захватила правую кисть Слепакова, вывернула и заломила ему руку за спину.
В ту же секунду в кабинет ворвались двое охранников явно не феминистского пошиба. Они поволокли Всеволода Васильевича из кабинета Илляшевской через мраморный вестибюль к выходу. Причем вежливая Люба бежала позади, оскалившись, как цепная овчарка, задрав высоко юбку над стройными ножками, и противно кричала «и-и-и…».
Всеволода Васильевича сбросили с высокого крыльца. Он распластался на скользкой, основательно подмерзшей плиточной мостовой и получил еще жестокий пинок. С трудом поднялся. Он был в грязи, с окровавленным ртом. Кепку ему подал страж поменьше ростом, говоривший голосом подростка. Слепаков выплюнул зуб и стоял, расставив руки и покачиваясь, напоминая сильно перебравшего комедийного персонажа. К нему подбежала женщина из темненьких «Жигулей».
— Что с тобой, Сева? Тебя избили?
Всеволод Васильевич ковылял по двору, бормоча проклятия. Женщина почистила его плащ какой-то лохматой тряпкой. Они сели в машину.
— Мы можем ехать? — спросила охранника сидевшая за рулем.
— Приказано: пусть убираются, но без синтезатора. Она закончит утром. И не суйтесь в ментуру, это бесполезно. Вам же будет хуже.
— Жену твою не… травмируют? — Женщина, вздохнув, подала Слепакову чистый платок вытереть губы.
— У меня нет автомата Калашникова, — хрипло сказал Слепаков, — к сожалению.
Они выехали в бронированные ворота. У выезда из дачного поселка томился тот же большой широкий мужик в старой дубленке и в шапке с ушами.
— Ну, как? Поплясали у Любки-то? — скучным замерзшим голосом поинтересовался мужик. — Другие что-то не торопятся. Вы быстро.
— Да пошли они, мрази, клопоедки, паскудницы… — ожесточенно посвистывая из-за выбитого зуба, высказался Всеволод Васильевич. — Гадюшник поганый…
— Это верно, — оживился мужик, стороживший поселок. — Сволочи! Кошелки бессовестные!
После чего Слепаков и широкий мужик проявили разнообразие в матерном лексиконе.
— Ну, хватит, — сердито сказала женщина за рулем.
Вскоре «Жигули» катили по Каширскому шоссе, набирая скорость.
— Что ты задумал, Сева? — с тревогой спросила женщина.
— То, что задумал, уже не отменишь, надо заканчивать, — твердо сказал Слепаков, сделал страшное лицо и посвистел прорехой в зубах. — Ты понимаешь, Нина, тут банда. Я все понял. Для чего старуха настроила против меня Хлупина? А вот…
— Кто этот Хлупин?
— Сосед с нижнего этажа. Живет… точнее, жил прямо под нами. Я его сегодня убил в полпервого ночи.
— Боже, что ты говоришь, Сева!
— Я правду тебе говорю. Хлупин договорился с бандитом. Хотел отнять пенсию.
— Чью пенсию отнять? Ничего не понимаю.
— Мою пенсию. Хлупин ждал другого результата. Бандит должен был отнимать, а я бы стал сопротивляться… Рассчитывалось, что он меня искалечит или отправит на тот свет. Однако Хлупин и его наемник… обанкротились. — Слепаков выбрал слово поторжественней для общего впечатления, производимого на давнюю, видимо, знакомую, которую он называл Ниной. — В результате я убил бандита, а не он меня. И пенсия осталась цела, — добавил Слепаков, думая, что согласился бы потерять хоть десять пенсий, лишь бы это происшествие осталось в проекте Хлупина и не осуществилось. А Зина? Значит, тогда события разворачивались бы в прежнем порядке? Его жена раза два в месяц (дни консультирования) спускалась бы на одиннадцатый этаж, и ее позорная связь с Хлупиным продолжалась? А эта пакостная «Золотая лилия»? И сюда Зина ездила бы время от времени, пополам с аргентинским салоном? И это длилось бы… сколько? А он ходил бы по-прежнему гулять по Строгинской пойме и читал оппозиционную газету? Нет, не бывать такому. И он вспомнил один из давних лозунгов, на которых когда-то его воспитывали: «Лучше умереть стоя, чем ползти…», нет, «…чем жить на коленях». Это во времена испанской революции, что ли… Че Гевара? Нет, тогда, кажется, была Долорес… Ладно. Двоих мерзавцев он отключил навсегда. Оставалась старуха. А ему уже терять нечего. Однако были ведь еще Илляшевская, золотистая Люба, развратные твари в бриллиантах…
— Я вижу, ты нездоров, — с состраданием и страхом косясь на Всеволода Васильевича, сказала Нина. — Может быть, заедем в медицинский пункт? У тебя разбито лицо. Ты очень сильно расстроен. Можно даже обратиться в…
— Ты хочешь сказать в «психушку»? — желчно усмехаясь, договорил за нее Слепаков.
— Почему обязательно в… психлечебницу. Есть больница неврозов около Донского монастыря. Просто восстанавливают измотанную, переутомленную нервную систему. Моя подруга лечилась. Никаких жутких уколов, никакого давления. Выход свободный. Зато ванны с радоном и хвоей, занятия лечебной гимнастикой, прогулки по монастырю. Я буду тебя навещать. Если не возражаешь, мы зайдем с Димой. Несмотря ни на что, он тебя вспоминает, спрашивает о тебе. Помнит, конечно, что ты его отец.
— А ты сама-то уверена в этом? — довольно глумливо спросил Слепаков, чувствуя, как оскорбляет ее.
— Не надо меня обижать. — По тому, как она с горестным видом напряглась, понятно было, что не может забыть ни очень давнюю любовь, ни слишком тяжелую обиду. — Я никогда не заходила к соседу с определенными целями. И не пошла бы работать ни в какую «Лилию», сколько бы мне ни платили.
— Да прости меня, Нина, прости! — взмолился, будто протрезвев, Слепаков. — Я совсем сдал, понимаешь? Морально! Я и правда убийца! Если бы вернуть те годы молодости, я остался бы с тобой и сыном. И, наверно, жилось бы мне спокойней, чище, счастливей. Но ведь не вернешь… Не вернешь ничего! Даже того, что произошло три месяца назад и сегодня ночью. — У него было мертвенно-зеленоватое лицо серьезно заболевшего человека.
— Верно, ничего не вернешь. А Зина была такая красавица. И моложе меня на шесть лет. Но ты первые годы не оставлял ребенка, помогал, отказывался от премий в мою пользу. Звонил иногда, посылал поздравительные открытки. Постепенно все прекратилось. Но я осталась тебе верна, не смейся. Не думай, что это ложь. Наверно, я отношусь к типу женщин с необычайно закомплексованной психикой. Я могу любить только раз в жизни и только одного человека. И никаких компромиссов ни по какому поводу. Вообще-то здесь нет ничего сверхъестественного. Были же, говорят, во время прошедшей войны жены, изменявшие мужу, как только он уходил на фронт. А были и другие — те ждали и надеялись на возвращение своего единственного десятилетиями. И больше для них не было вокруг ни одного мужчины. Скорее всего, такое отношение к любимому — это остаток православного сознания. О погибшем или пропавшем муже жене следует молиться, а не искать себе другого.
— Сентиментальные басни, — оскалился Слепаков. — При чем сейчас все эти разговоры? Моя жизнь катит к концу. Спасибо, Нина, за помощь. Вот, возьми карточку, у нас в полиции отдашь капитану Маслаченко. Не забудь. Высади меня недалеко от универмага. Скоро трамваи пойдут. Дождь, что ли? Ну да, дождь со снегом. Чертова погодка! Спасибо еще раз, прощай. Не надо, не говори больше ничего.
В это время в кабинете директрисы феминистского клуба выясняли отношения хозяйка кабинета и потухшая, заплаканная Зинаида Гавриловна.
— Я слышала, о чем ты говорила со своим Слепаковым, — выговаривала ей жестким тоном Илляшевская. — Там микрофон. Я должна знать обо всем происходящем в этом здании. Из того маразма, который вы там несли и до которого мне нет дела, я уяснила одно важное сведение, касающееся нашей работы. Слепаков узнал адрес поселка и наш пароль из-за твоей халатности. Из-за несоблюдения данных тобой обязательств.
— Простите меня, Марина Петровна, я сама не знаю, как это случилось. Почему-то забыла уничтожить карточку.
— Что значит, ты сама не знаешь?! А если бы карточка попала в руки… Словом, куда она не должна попасть ни в коем случае, кто бы тогда отвечал?
— Я представить себе не могла, что муж… что Слепаков будет обыскивать весь дом. Не представляю, с чего ему вздумалось перевернуть мусор, какие-то старые бумажки… — плаксиво оправдывалась музыкантша. — Я буду крайне осторожна. Клянусь вам, Марина Петровна, ничего подобного больше не повторится!
— Распустеха несчастная! Тебе следовало бы вколоть шприц с такой дозой, чтобы ты валялась сутки и зеленью блевала, корова… Мне некогда расследовать в подробностях твою глупость, хотя ты знаешь: нарушения дисциплины у нас наказываются строго. Я первый и последний раз делаю послабление. Теперь приведи себя в порядок, приготовься к представлению. Напиши адрес и фамилию своего любовника.
— Какого любовника? — У Зинаиды Гавриловны было страдальческое и томное выражение лица. — Я что-то не понимаю…
— О котором ты так долго говорила со Слепаковым. Напоминаю: я слышала с помощью прослушивающей аппаратуры весь ваш разговор. Пиши — и без фокусов.
Когда Зинаида Гавриловна удалилась, Илляшевская взяла бумажку с интересующими ее сведениями. Вышла в мраморный вестибюль. При ее появлении золотистая Люба вскочила.
— После представления я еду с двумя девушками к Беклемишевой. Так она хочет. Распалилась, старая волчица. Примерно в десять утра позвонишь по «02». Скажешь: «По этому адресу, — она ткнула в бумажку, — ночью совершено убийство гражданина Хлупина. Убийца Слепаков проживает этажом выше». Позвонишь с мобильника, разумеется.
Промозглое раннее утро брезжило над дачным поселком, где в клубе «Золотая лилия» окончилось представление своеобразного варьете. Сыпал мелкий снег вперемешку с дождем. Пошли первые автобусы и трамваи. К хозяйственным подъездам больших магазинов причаливали громадные трейлеры и «Газели». Появились немногочисленные прохожие. Замелькали автомобили. Погасли подвижные цветные электрорекламы, но продолжали светить фонари вдоль бульваров и улиц. И от этого холодного тумана, от мелкого снега и дождя, из-за того, что проезжающие машины не выключали фары, у некоторых прохожих было особенно неуютно, тоскливо и мерзостно на душе. Тем более у тех, кто был озабочен обязательным первым приемом спиртного или первой дозой.
В углу двора, близко от дома, в котором жили Слепаковы, стояли мусорные контейнеры с закрытыми крышками, уже освобожденные от груд всевозможных несъедобных или полусъедобных отходов. Шныряли крысы, воровато прокрадывались бездомные кошки. Мокрые голуби и сердитые взъерошенные вороны искали чем поживиться из рассыпанного на асфальте мусора. Рядом с контейнерами медленно ходила в толстом пальто на вате, в теплой шерстяной шали и валенках с галошами дежурная по подъезду Тоня. Официально Антонина Игнатьевна Кулькова, консьержка. Оплывшее лицо консьержки, глаза с мешками, морщины на лбу и деловитость выражали несомненную целеустремленность. Она наклонялась, заглядывала за контейнеры, смотрела продолжительно вдоль двора и явно что-то искала.
— Я те задам, паскудник, опять спрятался… — бормотала старуха, пыхтя и утирая нос краем шали. — Дождешься ты у меня, подлец, дождешься, проклятый… Я тебя в чулан посажу и жрать ничего не дам. Узнаешь тогда веселую жисть… У-у, бессовестный котяра, вот я те устрою…
Ей послышалось знакомое мяуканье, фырканье и шипение. Консьержка поспешила к тому месту, где должен был прятаться ее любимый кот, и опешила… Упершись плечом в угол кирпичной будки с зигзагообразным знаком электроразряда на железной двери, стоял Слепаков, который словно ждал кого-то. Землистое, исхудавшее лицо, распухший рот с запекшейся кровью, на правой скуле ссадина, на левой синяк. Из-под козырька низко надвинутой кепки он смотрел на Тоню тяжелым, явно больным взглядом. Тоня сделала шаг назад и произнесла:
— О-осподи! Откуда это вы?
— Оттуда, куда ты посылала мою жену, — хриплым и злобным голосом ответил Слепаков. — Из Барыбино, из Липовой аллеи с «Золотой лилией»… Из притона, где продается лесбийская любовь, стерва!..
— Хи, шутник вы, Всеволод Василич, — с хитрым видом засмеялась эта непостижимая Тоня Кулькова. — Какие притоны, какая латвийская любовь! Никакой такой не знаю, ни латвийской, ни эстонской. Это что за клевета на меня…
— Думаешь, я не разгадал, для чего тебе понадобилась моя жена? Для чего ты все это завертела: под Хлупина Зину, он на меня молдавского вора… Думаешь, не знаю, что ты в доле со съемщиками на моем этаже, бандитами, торговцами «дурью», с этим помощником твоим ночным, душманом?.. Через него и профессоршу Званцову затянуть хочешь… А Зина чтобы наркоту в инструменте своем в эту «Лилию» доставляла? Что, не так?
— Ей-боже, с ума ты съехал, гражданин Слепаков. Лечить тебя надо, да поскорей. А коли ты такой вумный и все как есть разгадал, что же ты в полицию не идешь, а? Боишься? Почему? Потому что сам ты преступник и жена твоя музыканьщица тоже… А я-то вовсе ни при чем…
Тут Слепаков засмеялся, и смех его, страшный, утробный и тихий, остановил оправдательные доводы консьержки.
— Я в полицию не пойду. Я тебя прямо здесь сейчас уничтожу, — объявил Слепаков, скрежеща зубами из-за переполнения сердца отчаянием и нестерпимой ненавистью не только к этой старухе, но и ко всей своей перевернувшейся, изгаженной жизни. Мысли уже не просто кружились в голове, метель какая-то жуткая завихрилась. Он увидел, как консьержка внезапно присела, раскорячилась, зарычала, безобразно раскрыв мерзкий рот с остатками кривых зубов, и без всякого усилия, легко взлетела на закрытый контейнер, а ее пальцы угрожающе, как когти, выставились… Рядом со старухой оказался ее черный кот с поднятым трубой хвостом, с горящими желтыми глазами. Кот свирепо заурчал.
— Ведьма? — беззвучно спросил Слепаков и почувствовал, что сейчас умрет.
— Да! — как удар железом по стеклу, коротко и звеняще призналась Кулькова.
«Все…» — подумал Всеволод Васильевич и сомкнул тяжелые, набрякшие от бессонницы веки. Когда же открыл их снова, то увидел, что кот консьержки исчез, а сама она по-прежнему стоит на мокром асфальте и глядит на злосчастного Всеволода Васильевича бодро и нагло. Слепаков быстро сообразил, что надо делать. Полез во внутренний карман плаща, шагнул поближе и ударил Кулькову стамеской в бок. Старуха охнула, покачалась немного и стала валиться прямо на Слепакова. Он оттолкнул это толстое обмякшее тело в пальто. Кулькова села, прислонилась к контейнеру, зажмурилась. Слепаков огляделся. Со стороны бульвара вдалеке кто-то брел. «И собак своих не выгуливают из-за дождя», — язвительно подумал он.
Подойдя к подъезду, Слепаков набрал код домофона, поднялся в лифте на свой этаж. Осторожно выглянул, подобрался к двери. Достав ключи, открыл и ступил в свою квартиру. Но прежде уютная обстановка казалась теперь чуждой, гнусной, враждебной. И запасной криминальный футляр от Зининого аккордеона — в нем тоже, видимо, проносились наркодозы из Салона аргентинских танцев. И несколько номеров оппозиционной газеты, которую так аккуратно покупал Слепаков. И слишком громко, нарочито тревожно тикающие часы на стене. Он схватил что попалось под руку (это оказались его тапочки) и бросил в часы. Затем подкрался и выглянул через окно во двор. Вблизи дома уже маячили какие-то жильцы — с собаками и без них. Вот отъехала и заскользила машина — синяя блестящая раковина «Пежо», потом темно-красные «Жигули». Вообще машин у дома немного, разъехались. Он вспомнил и посмотрел на часы: десять минут одиннадцатого. Его наручные часы стояли, забыл завести.
Дзы-и-инь!.. — зазвонил телефон.
«Они! Узнали все-таки… Но — нет, не пойду, дудки…» — сказал себе Всеволод Васильевич и вспомнил про повестку, которая должна находиться в почтовом ящике. Телефон прозвонил несколько раз и замолчал. Всеволод Васильевич, продолжавший лежать, задремал. Тихо и мирно тикали часы.
Вдруг что-то грызнуло его изнутри под ребра. Он взлетел на кровати, как на батуте, подбежал и встал к окну. Внизу он увидел полицейский автомобиль. Из него вылезли капитан Маслаченко, одетый в штатское, и другой, тоже молодой (еще моложе) и тоже без формы. В форме был толстый полицейский восточного типа и с автоматом на груди.
Желудок Слепакова свела судорога, поразил его временный паралич рук и ног. О нем знают. Обо всем. И про ведьму Тоньку Кулькову. Сейчас возьмут. Крышка!
Тем временем Маслаченко и молодой кряжистый опер подошли к подъезду. Толстый с автоматом остался у машины, высунулся шофер. Из-за другого угла выехала «Скорая помощь».
«А… — подумал Слепаков. — Это к Хлупину. А может быть, уже вызвали к Кульковой!»
И тут забил безумно и часто медный набатный звон в ушах: «Нет! Ни за что! Не сяду! Чтобы я, сотрудник спецпредприятия особого профиля, пенсионер по выслуге лет, — и в камеру? Перебьетесь, ребята!»
Слепаков бойко затопал по кухне и комнате грязными от растаявшего снега башмаками. Бежать на крышу… Но там, на шестнадцатом, люк на замке. Слепаков сбросил на пол кепку, плащ и пиджак. Схватил молоток вылетел из квартиры, оставив открытой дверь. Остановился. Внизу загудел лифт. Маслаченко поднимается… А другой быстро бежал по лестнице на перехват.
Слепаков преодолел по лестнице четыре этажа вверх с той скоростью, какая была ему подвластна лет двадцать назад. Бросился к висячему замку, стал по нему лупить. Замок не поддавался. Гул стоял во всем подъезде. Полицейский бежал по ступенькам вверх изо всех сил: был слышен топот и тяжелое дыхание. Гудение лифта тоже приближалось.
— Стоять! Полиция! — раздался снизу запыхавшийся голос.
Слепаков продолжал бить. Замок отлетел, когда на пятнадцатом этаже показался молодой опер. Открыв люк, Слепаков размахнулся и запустил в преследователя молотком. Видимо, попал. Полицейский вскрикнул, выругался, раздался выстрел. Пуля с визгом ударилась о стену, срикошетила Слепакову в ногу. Он побледнел и зашипел от боли. Нога сразу онемела, штанина стала намокать кровью. «Ничего, ничего, наверх… — отчаянно думал Слепаков, волоча ногу и карабкаясь по последней узенькой лестнице. — Ну вот!..» — сказал он себе, вылезая на крышу. Перед ним сразу открылось серое небо, рассеивающийся вдали туман, мокрые крыши, провода, какой-то натянутый трос… Слепаков двигался к противоположному краю дома, оставляя кровавый след. Из люка уже вылезали полицейские.
— Стоять! — зло крикнул кто-то из них — кажется, молодой.
Голуби взлетели от крика, понеслись стаей, хлопая крыльями. Внизу, будто разноцветные жучки, шустро скользили автомобили. Катили по блестящим рельсам малюсенькие трамвайчики, суетились крошечные людишки. «Занавес, дядя! Кири-куку!» — знакомый пароль преисполнил Слепакова неотвратимой отвагой.
«Царствуй, лежа на боку… — вспомнил внезапно он. — В школе… Сказки Пушкина…» И еще одно последнее, мгновенное тепло жизни ощутил Слепаков: увидел, как внизу въезжает во двор джип, бокастенький «Мицубиси». «Антон! Эх, Антон… Вот и все…»
— Всеволод Васильевич, прошу вас, остановитесь… — сказал Маслаченко. — Остановитесь, Всеволод Васильевич…
Пробиваясь сквозь редеющий туман, солнце медленно выглядывало из-за дальних строгинских крыш. Не думая больше ни о чем, Слепаков глубоко вздохнул и шагнул ему навстречу.
Если бы Слепаков не сделал последний непоправимый шаг, если бы подождал только одну минуту, он увидел бы, как из желтого трамвая, подъехавшего к остановке, тяжело сошла усталая и печальная Зинаида Гавриловна с аккордеоном за плечами и медленно приблизилась к дому.
Внезапно оценив наличие полицейской машины, «Скорой помощи», суетящихся людей, Зинаида Гавриловна бросилась прямо к тому месту, где лежал Всеволод Васильевич. Она побледнела, как полотно, издала протяжный вопль и навзничь упала на тротуар, круша об асфальт аккордеон. Какие-то соседи по двору отнесли ее на скамейку. Снова начали вызывать «Скорую».
Приехал полицейский «УАЗ» со следователем и экспертом. Из «Ауди» вылез исполняющий обязанности начальника отдела майор Полимеев. За ним еще один опер, капитан Сидорин, еще один — по отношению к задействованным уже Маслаченко и старшему лейтенанту Рытькову.
И когда вся трагическая коллизия будто бы стала укладываться в рамки необходимого порядка, увезли с одиннадцатого этажа Хлупина, увезли — почему-то в институт Склифосовского! — Зинаиду Гавриловну, отправили в морг останки самоубийцы, — как вдруг раздались новые крики ужаса. Позади мусорных контейнеров обнаружили тело дежурной по подъезду Антонины Кульковой.
Опять «Скорая», беспомощно толкущийся среди зевак старичок с темными очочными стеклами, оказалось, муж злосчастной консьержки… Словом, ни сотрудники полиции, ни здешние старожилы не припоминали такого напряженного дня в этом квартале. Долгое время никто из свидетелей никаких вразумительных показаний не мог изложить. Да и свидетели-то оказались весьма относительные.
Не раньше чем через час следственная группа (в том числе Рытьков, травмированный слепаковским молотком) приступила к тщательному изучению происшедшего. Повалившегося на капот собственного джипа, безудержно рыдавшего Антона Квитницкого оперативники взяли на заметку. Проверили документы, записали номер серо-стального «Мицубиси». Исчез и неизвестно в каком направлении ночной заместитель Антонины Кульковой по имени не то Мамед, не то Мухамеджан. И, наконец, после всего случившегося пришлось вызвать машину «Скорой помощи» для профессорши Званцовой, настигнутой из-за эмоционального восприятия трагедии гипертоническим кризом.
На четвертый день Всеволода Васильевича Слепакова хоронили на Пятницком кладбище, в ограде, где находились могилы его родителей. Пришедшие проводить в последний путь Слепакова случайно обратили на это внимание.
Расходы, связанные с ритуальными хлопотами, перевозкой гроба и непосредственно похоронами взяло на себя спецпредприятие, где Слепаков работал до выхода на пенсию. В организации похорон принял участие товарищ юности Слепакова Антон Германович Квитницкий. Привез большой, увитый траурными лентами венок с надписью «Дорогому другу Севе. Безутешный Антон». Он же заранее заказал у кладбищенского руководства приличное надгробие. Такое сослуживцы Слепакова не потянули бы. Всеволода Васильевича не отпевали, поскольку Зинаида Гавриловна лежала в институте Склифосовского с сотрясением мозга и серьезным нервным расстройством. А пятеро бывших сослуживцев свидетельствовали, что Слепаков церковь не посещал и, скорее всего, верующим себя не считал. Да и уход его из жизни был самовольный, что по церковным канонам не допускалось. Наверно, Зинаида Гавриловна все-таки настояла бы и заказала мужу отпевание, если бы могла. Хотел было по этому поводу вмешаться Квитницкий, но его отговорили. Тогда он пригласил всех присутствующих в ближайший ресторан на поминки, руководствуясь усвоенным где-то афоризмом «Мертвых в землю, живых за стол». Естественно, никто не отказался. Кадровик Валетный, когда-то объявивший Слепакову о его выходе на пенсию по выслуге лет, произнес последнее слово официальной печали, кончавшееся неизменным «спи спокойно, дорогой товарищ» и пр. Следует заметить, что, кроме пяти сослуживцев Слепакова и Антона Германовича Квитницкого, при захоронении стояли еще двое: невысокая худенькая женщина лет сорока пяти и рослый парень спортивного телосложения в теплой кожаной куртке и джинсах. Один из присутствующих, кажется, углядел в худенькой женщине бывшую сотрудницу, но был в том не очень уверен. А Валетный, который, как он сам говорил, «сто лет сидел на кадрах», наверняка бы ее узнал, но слишком увлекся организацией печального мероприятия и женщину не заметил.
Квитницкий пригласил помянуть покойного, сделав общий радушный жест, но женщина и молодой человек остались стоять в сторонке. Могильщики насыпали холмик, уложили венок, получили мзду и ушли, позвякивая лопатами. Затем удалились «друзья и соратники». Они устали скорбеть. Теперь их больше интересовали поминки.
Когда наконец стало тихо над могилой бедного Всеволода Васильевича, женщина приблизилась и положила рядом с роскошным венком Квитницкого несколько красных гвоздик. Плакала, сняв очки и вытирая слезы белым платком.
— Мама, перестань… Сердце разболится… — взволнованно произнес парень в джинсах.
— Дима, пойми меня… Вот сейчас зарыли единственного мужчину, которого я любила… Может быть, он не стоит твоей печали, ты вырос без него. Но в тебе очень многое напоминает отца. Он был честный и прямой человек. Он не пережил оскорбительных изменений и вопиющей несправедливости, которыми наказала его жизнь. Еще и странное стечение обстоятельств. Он хотел сопротивляться, но погиб. Скажи и ты несколько слов над его могилой.
Молодой человек, сосредоточившись, помолчал.
— Мне жалко тебя, отец, — произнес он после минуты молчания. — Я не могу наказать всех… Я отомщу тем, кто непосредственно виноват в твоей смерти. Клянусь, я это сделаю.
Вот такие странные слова сказал сын погибшего Слепакова.
— Кому ты обещал мстить? — испуганно спросила женщина. — Я рассказала тебе то, что слышала от отца в ту последнюю ночь. Каким-то людям он сам грозил физической расправой. Это показалось мне похожим на бред. Он явно был психически нездоров. А притон, куда он просил его отвезти… Там играла его жена… Видишь, здесь она не появилась. Сказали, будто бы в тяжелом состоянии в больнице. Так вот, отца избили и выкинули из дверей. Тут нужно кое-что выяснить про директрису Илляшевскую… Но только с помощью полиции…
— Ну, Нина Филипповна, — сказал сын, словно желая снизить степень скорбного настроения, — пойдем-ка и мы… Не плачь, хватит уж… А в отношении того притона… Что же… Понемногу будем разбираться.
Они сели в темно-синие «Жигули» и выехали из кладбищенского переулка. Сын за рулем, Нина Филипповна рядом. Поехали по Кольцу. Не спеша делились всякого рода соображениями. Нина Филипповна грустила. Дмитрий тоже был под впечатлением от произошедшего.
После нескольких обгонов, снижений и увеличений скорости он осторожно заметил:
— Мне кажется… Да, по-моему, точно…
— Что такое? — заволновалась нервная Нина Филипповна.
— Сначала я не обратил внимания. Теперь вижу: за нами едут.
— Господи, зачем? Кто?
— Серый «Шевроле».
— Это полиция?
— Полиция редко использует такие авто. Хотя, конечно, все бывает… С чего бы полиции нас преследовать? И откуда они знают нашу машину?
— Дима, ты думаешь, это связано с тем местом, куда я отвозила отца?
— Скорее всего. Они, видимо, проследили, кто присутствует на похоронах, и узнали тебя. А может быть, еще с того раза зафиксировали номер машины.
— Что им нужно?
— Не знаю. Хотят предупредить, чтобы ничего не рассказывали следствию. Это лучший вариант.
— Ужас какой!.. Но я не понимаю, чего они опасаются? Я видела их бесстыдное варьете… Сейчас в Москве и не такое можно увидеть. И никому не запрещают. Я видела, они избили Севу… Всеволода Васильевича… Из-за этого? Как же ты думаешь поступить, сынок? Может быть, где-нибудь меня высадишь? Я попробую с ними поговорить…
— И думать не смей! — рассердился Дмитрий; лицо его стало суровым и сосредоточенным. Чувствовалось, юноша знает, что такое опасность, и не раз с ней встречался во время службы на Кавказе. — Я постараюсь оторваться от них. Жаль, у нас тачка слабовата. С другой стороны, при такой тесноте, пробках, на нашем «жигуленке» легче проскочить краешком, затеряться в толкотне, вильнуть куда-нибудь в проходной двор.
Ехали довольно долго. Постепенно Дмитрию удалось отдалиться от преследователей и в районе Серпуховского вала ускользнуть от них. Осуществив несколько проверочных уверток, направились в Чертаново, к дому.
— Мы правильно сделали, что не пошли на поминки с толстяком и сотрудниками. После ресторана нас бы точно прихватили. — Дмитрий напряженно выстраивал в уме какие-то планы. — Значит, так, мама… Нашу машину я временно ставлю в гараж к Сереге Ардаматскому, у него есть место. Придется поездить на метро. Ничего, да и деньги на бензин поэкономим. В городе они тебя не узнают. А вот вблизи полицейского управления могут. На всякий случай я первый раз без тебя пойду к этому… к оперу…
— Капитану Маслаченко?
— Поговорю с ним или с другим опером, ведущим дело. А дальше будет видно. Что делать, жизнь жестока. Возьми себя в руки, мама, постарайся успокоиться.
— Ох, какая жизнь… — вздохнула Нина Филипповна. — Войны нет, а жить страшно.
— Как это войны нет! — возразил Дмитрий, усмехаясь с убежденностью человека, побывавшего в смертельно опасных передрягах. — Война идет не только по южным границам. Война то скрыто, то явно проявляется и «на гражданке». Кругом заказные убийства, налеты на конторы, учреждения, захваты предприятий, целых огромных комплексов вооруженным путем. Спекуляции, бандитизм, вымогательства. Война всех против всех.
В убойном отделе полицейского управления завели уголовное дело по факту самоубийства Всеволода Васильевича Слепакова, посмертно обвиняемого в убийстве гражданина Молдовы Джордже Ботяну. Что касается других известных нам криминальных событий, то по ним продолжала работать группа уголовного розыска. Подключалась и прокуратура. Проходили опросы свидетелей, разрабатывались версии. Через десять дней после бывших ноябрьских праздников капитан Валерий Сидорин подъехал к управлению на своей вполне приличной «Волге». Сидорин был высоким темноволосым человеком с усталым лицом, в старой куртке под замшу, сером свитере и неглаженых брюках. Коричневый плащ с теплой подстежкой держал в руках. Проходя, поздоровался с дежурным полицейским и поднялся к начальнику.
Исполнял обязанности начальника отдела майор Полимеев. Он уже сидел у себя в кабинете за письменным столом и говорил по телефону с кем-то из «муровского» начальства. Выражение его лица было сосредоточенно-почтительное, соблюдающее субординацию. Как всегда, Полимеев выглядел свежим и выспавшимся, в прекрасно сидевшем кителе с сияющими пуговицами.
— Да, конечно, закончим, — говорил Полимеев, кивая и делая взгляд уверенным. — Улик больше, чем необходимо, товарищ полковник. И вещественные доказательства налицо. Проверяем. И на наркотики тоже. Слушаюсь. — Через минуту опять: — Слушаюсь. Все сотрудники работают в полную силу. Так точно. До свидания, товарищ полковник… Чего-то он паникует, — положив трубку и обращаясь к вошедшему Сидорину, закончил Полимеев.
— Он всегда паникует, — раздраженно проговорил Сидорин. — Ему в два дня вынь да положь. Как будто мы какие-то экстрасенсы или… как они…
— Волшебники, колдуны?
— Не волшебники, а ясновидящие. Предсказатели. А мы люди. С определенной квалификацией, практикой и все такое.
— Вы не люди, а опера. Вот то-то. Давай, Валера, зови Маслаченко и других. Будем совещаться.
Сидорин повесил на вешалку плащ и выглянул в коридор.
— Минаков, — громко позвал он, увидев кого-то из подчиненных, — Маслаченко к и.о. начальника. — Нарочно подчеркнул «и.о.». Полимеев фыркнул. — Рытькова тоже. И лейтенанта Михайлову. Ну, Галю, Галю… Не ощеривайся…
Вскоре в кабинет с российским флагом в углу и портретом президента над головой начальника вошли вызванные.
— Садитесь, — бодро произнес Полимеев, компанейски-приветливо указывая руками. — Докладывайте про состояние на сегодняшний день всех потерпевших. Кроме Слепакова, естественно. Давай, Рытьков. Кто тогда был старшим? Маслаченко?
— Я, товарищ майор. Пострадавший Хлупин с одиннадцатого этажа дома номер…
— Говори по факту. Дом, квартира известны.
Маслаченко аккуратно пригладил светлые волосы, как бы приходя в более «оперативное» состояние. Даже застегнул пуговицу на клетчатом пиджаке.
Пиджак его показался Сидорину новым, рубашка выглаженной, галстук модным. Вообще то, что Маслаченко смотрелся импозантно в сравнении с ним, постоянно сердило капитана Сидорина. Это добавило еще больше раздражительности в его настроение. К тому же Галя Михайлова обычно сидела в одной комнате с Маслаченко.
Несмотря на унылый носик и какой-то неопределенный, будто отвлеченный куда-то взгляд светло-голубых глаз, Галя нравилась Сидорину. Особенно привлекала его фигура девушки — полногрудая, с тонким станом. А когда Галя садилась на стул, скромно одергивая форменную юбку, ее круглые колени просто выводили капитана из состояния деловой уравновешенности.
— В день самоубийства Слепакова, примерно минут за сорок до случившегося, — говорил Маслаченко, напрягая надбровье, отчего брови его превратились почти в горизонтальную линию, — с городского поста передали, что был телефонный звонок. Сообщили: по такому-то адресу… совершено убийство пенсионера Хлупина, убийца Слепаков проживает этажом выше. Звонок с мобильника. Откуда — засечь не удалось. Мы вызвали для Хлупина «Скорую» и выехали сами. Дальше — все знают. Хлупина положили в больницу номер пятьдесят шесть, улица Пехотная. В реанимацию. Когда его забирала «Скорая», Хлупин был в тяжелом состоянии. Установлен сердечный приступ якобы из-за электрического разряда, направленного через батарею центрального отопления… по словам потерпевшего.
— Прямо фантастика. — Сидорин поморщился с откровенной досадой на сказанное Маслаченко. — Скоро ультразвуком убивать будут. Или колдовством. Через спутник… откуда-нибудь из Австралии.
— Подожди, Сидорин. Я чего-то подзабыл, как это Хлупина долбануло через батарею, — уточнил Полимеев. — Каким образом?
— Да он же заземлялся, — саркастически усмехаясь, напомнил Маслаченко. — У него к ногам медные пластинки были прикручены, а от них провод к батарее.
— А… ну да, вспомнил, — кивнул и зачем-то прищелкнул пальцами Полимеев. — Во оригинал, елки зеленые… И что же?
— Кто выезжал по вызову? — вдруг опять вмешался Сидорин. — Рытьков?
— Со мной выехали Рытьков и старший сержант Селимов, — терпеливым тоном сказал Маслаченко. — Мы с Рытьковым брали Слепакова. Селимов оставался возле машины у подъезда.
— Ага. И Рытьков сообразил пальнуть по Слепакову из «макарова»… — Сидорин крутил головой, усталое выражение на его лице сменилось на ироническое. — Чуть не уложил на месте. Тогда рапортом и ходатайством не отделался бы.
— Да случайно сорвался выстрел-то! Слепаков в меня молотком зафенделил со всей силы. А сил у старика хватало. Он сперва замок огромадный на верхнем люке сбил — и в меня. Плечо до сих пор болит. Первые дни спать не мог. Шрам показать? Если бы в голову попал, хоронили бы скромного офицера полиции вместе с этим психом. — Рытьков мрачно посмотрел на Сидорина. Деланое веселье капитана явно его обидело.
— Все! Прекращайте пикировку, оперуполномоченные специалисты убойного отдела, — строго, хотя и допуская полускрытую шутливость, заявил майор. — Взыскания буду назначать за сварливость в рабочее время. Я ведь только исполняющий обязанности начальника. Вот посадят вам в кабинет нового шефа с Петровки, тогда попрыгаете. В чищеных ботинках, стоя докладывать будете.
— Мы что… мы ничего, — проговорил Рытьков, внезапно становясь этаким скромным старшим лейтенантом. — А капитан цепляется ни с того ни с сего.
— Продолжайте, Маслаченко, — официально сказал Полимеев.
Маслаченко подробно изложил, как они с серьезно травмированным Рытьковым производили тщательное обследование квартиры Слепакова. Но ничего хотя бы в малейшей степени подтверждающего его противоправные действия в отношении Хлупина найти не удалось. Вообще в квартире никаких улик, изобличающих Слепакова и его жену, нет.
— Если было какое-то устройство, — позволила себе выразить дополнительное мнение лейтенант Михайлова, — то ведь его могли вынести… Вынести и уничтожить. Закопать, например, или бросить в реку, или еще куда-то…
— Да какое устройство, Галя! — опять взвился, забыв о смирении, Рытьков. — Ты понимаешь, что есть законы физики? Электричество, пущенное через систему отопительных труб, обязательно уйдет в подвал по самому короткому прямому пути. Каким образом оно свернуло на этаж ниже? Что это за агрегат притащили, а потом утащили? Огромный конденсатор или трансформатор? Что это вообще такое? Не может быть! Темнит Хлупин, морочит голову.
— Словом, сплошная тайна и чудеса.
Майор встал из-за стола и принялся размеренно ходить за спинами оперов, сидящих рядком.
— Через пару дней Хлупин выписывается. Его состояние признано удовлетворительным. Я звонил, спрашивал у лечащего врача. — Маслаченко достал из внутреннего кармана бумагу.
— Почему не съездил в больницу? — упрекнул его Полимеев недовольным тоном. — Почему на месте не провел дознание? Звонил, звонил…
— Врачи не разрешали, Владимир Степанович, я пытался, — стал оправдываться Маслаченко. — После выхода Хлупина из больницы сразу будем проводить подробное дознание. Вещдок — аккордеон жены Слепакова показывал экспертам. Они обнаружили под клавишами небольшие емкости, которых там не должно быть. Вполне вероятно, аккордеон Слепаковой являлся средством доставки каких-то некрупных предметов. Предположительно…
— Наркотиков, — подсказал Сидорин, проявляя все больший интерес. — Значит, доказано: жена Слепакова проносила в своем аккордеоне… наркоту.
— По нашим данным, между Хлупиным и женой Слепакова выявлена предосудительная связь. Вот первая ниточка, ведущая в Барыбино. А может быть, и… — хотел продолжить Маслаченко.
— Какая связь? — смешливо наморщив нос и блеснув глазами, прервал Полимеев. — Что-то ты очень мудрено, Андрей…
— Ну, любовная связь. Странно вообще-то: ему полтинник с гаком, ей тоже лет сорок.
— А ты думаешь, любовная связь возможна только от восемнадцати до тридцати? Н-да… Тщательный химический анализ емкостей в аккордеоне произведен? Нет. Почему? — Голос майора стал начальственным, а глаза удивленно-оловянными, без блеска. — Что за неимоверное копание такое? Вы что, Маслаченко, уснули? Елки зеленые! А вы, Сидорин?
— Нас же срочно бросили тогда на раскрытие заказного убийства Нордвейна, коммерческого директора фирмы «Стимос», — напомнил Маслаченко. — И меня, и Сидорина…
— Меня тоже с Рытьковым, — торопливо добавила Михайлова. — Ты ведь там был, Саша?
— Я в другой группе, с Гальпериным, — возразил Рытьков, отвернувшись и демонстративно зевая.
— Хорошо. Лично звоню в лабораторию Комитета по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, — сердито и официально заявил операм майор Полимеев. — Где у меня справочник? Лаборатория? Говорит майор… нет, из Строгинского. Майор Полимеев. Что? Это ты, Харитонов? Здорово, Алексей Иваныч! Мне нужно… Как у нас дела? Да как сажа бела. Помощь твоя требуется. Надо установить, есть ли в емкостях вещдока хоть малейшая пыльца от чего-нибудь… героина, например, кокаина и т. д. Вник? Ага, посылаю сотрудника с вещдоком. Спасибо, до встречи. Рытьков, бери аккордеон. Сидорин, поезжай-ка с ним. Заедете потом в Склиф поговорить с женой Слепакова. Кстати, чего это она в Склифе?
— Наверно, кто-то решил по звонку, что ее сбила машина.
— Ладно, поезжайте. Маслаченко, иди к себе, узнай: можно ли общаться с Кульковой? Если — да, иди к ней. Возьми с собой лейтенанта Михайлову. Или… Галя, что у нас с музыкой? — Полимеев переполнился к концу совещания необычайной энергией, как бы внутренне разгоревшись. Михайлова улыбнулась довольно хитро и пожала плечиком.
— В Салоне аргентинских танцев срочно требуется аккордеонист, — сказала она. — Я знаю от своего знакомого по Егорьевскому музучилищу.
— От кого?
— От ударника Белкина. Учились вместе.
— Ты разве окончила музыкальное училище?
— Я окончила музыкальную школу по классу баяна. И еще три курса училища в Егорьевске… Я подмосковная девушка была, — кокетливо произнесла Галя. — А потом ушла в полицию.
— А почему? — подняв брови, с веселым видом спросил майор. — Нет, ты скажи, что за резкая смена профессии?
— Убили и ограбили моего деда Петра Андроновича Михайлова. — Лейтенант перестала улыбаться, в ее лице с нежной кожей, бледно-голубыми глазами и унылым носиком проявилась неожиданная печальная строгость. — Я очень любила дедушку. Он был учитель русского языка и литературы. Мог бы еще долго учить детей. Я помогала следствию, как умела, все бросила, работала с операми. Когда выявили и задержали убийц, начальник опергруппы капитан Екумович предложил мне освоить разыскное дело. Я согласилась, пошла учиться. Тем более что скоро вышла замуж…
— За Екумовича? Ну а потом? То есть я хочу сказать, как ты… Почему ты сейчас не замужем? — Казалось, майор Полимеев, задав этот вопрос, уже пожалел, что стал расспрашивать миловидного лейтенанта в укороченной юбке о личной жизни. Но Михайлова не считала нужным смущаться.
— Мы развелись через год, — подытожила она свою семейную историю. — Екумович оказался плохим мужем. Бабник, жадина, грубиян. Одним словом, ненадежный человек. Я потом узнала: он ушел из полиции, работает в частной охране.
— Хорошо не в киллеры подался. И такое, к сожалению, бывает. А ты, Галина, значит, у нас музыкант?
— Я пока еще неплохо играю на баяне. И на аккордеоне.
— Так то ж замечательно! — воскликнул сияющий, будто выигравший внезапный приз, Маслаченко. — Почему никогда не признавалась, що ты у нас виртоуз… Или виртуоз?
— Ну, до виртуоза мне далеко. По возможности баян стараюсь не забывать. Сижу иногда, пилю, если есть время.
— Аккордеон. Меня интересует аккордеон, — сказал майор, хищно прищурившись. — У меня складывается удачный план. Галя, тебе придется срочно поступить в салон танцев… Аргентины… Или — как его?
— В Салон аргентинских танцев, — поправила Галя.
Взяв с собой аккордеон Зинаиды Гавриловны Слепаковой, Сидорин и Рытьков ехали в сидоринской «Волге» по переполненной автомобильными потоками столице. Нарушали правила, обгоняли, крутились, вертелись, стараясь сократить время движения, но это плохо удавалось. Наконец подъехали к «наркотическому» правоохранительному учреждению. Вошли, предъявили пропуска.
— Нам в лабораторию, — заходя, проговорил Сидорин. — К майору Голомбаго или к Тисману.
— Так это один и тот же, — ухмыльнулись пропускавшие.
— Майор один? А второй в каком звании? — придерживая аккордеон и не думая комиковать по поводу странной фамилии, спросил Рытьков.
Однако Сидорин не стал выяснять, кто из требуемых им людей в каком звании. Быстро прошел по длинному коридору и открыл дверь. Окинул взглядом несколько застекленных отсеков, где сидели женщины и двое мужчин в белых халатах. Некоторые из сотрудников лаборатории корпели над микроскопами. Другие что-то делали с незнакомыми Рытькову, видимо, сложными приборами. Были и те, которые медленно листали бумаги.
Навстречу встал невысокий полноватый брюнет с седеющими висками. Он оказался человеком приветливым.
— Я уже знаю, мне позвонили, — остановил представившегося Сидорина полноватый брюнет. — Токсиколог Голомбаго-Тисман, Вадим Борисович. Давайте ваш аккордеон. Попробуем выяснить, что в нем находилось, кроме приятных звуков. Катя, Эмма Григорьевна, — обратился токсиколог к сотрудницам, — подготовьте мне…
Дальше речь его пополнилась специальной терминологией, так что некоторые русские слова, втиснувшиеся между непонятными обозначениями реактивов, ничего не подсказали внимательно слушавшим операм.
— Надо бы побыстрее, Борис Вадимович, — попросил Сидорин.
— Вадим Борисович, — поправил токсиколог с двойной и очень редкой фамилией. — Постараемся. Ждите, уважаемые оперуполномоченные. Наша специальность есть тонкое искусство. А искусство требует жертв. И времени.
— Простите, — влез зачем-то в переговоры Рытьков, — мы по фамилии решили — вас двое…
— Двоится у нас в глазах после юбилеев, — сказал Голомбаго-Тисман и ушел. Не было его около получаса.
— Кажись, они тут спиртиком балуются. — Рытьков вздохнул. — Сейчас бы пива с солеными сухариками или…
— Лучше с вяленым лещом. А у нас в Сибири коптят жереха… — начал Сидорин и сам себя сердито прервал.
Голомбаго-Тисман появился с официальным отчетом о проведенной экспертизе. За ним шла крупная девушка Катя, очень довольная результатами, судя по выражению ее щекастого лица. Она несла поломанный аккордеон Зинаиды Гавриловны.
— Все обнаружили, — приветливо улыбаясь, заверил старший токсиколог. — Ваш начальник предположил совершенно правильно. У него развилась интуиция, нюх, как у спаниеля. А у нас научный подход. И абсолютно точно выявлено: в аккордеоне транспортировали героин и кокаин. За клавиатурой, в верхних отсеках, если их можно так назвать, героин, в нижних кокаин. Наркотики, наверно, были в маленьких полиэтиленовых упаковках. Однако удалось найти мельчайшие частицы. «Путь к богатству — дело мужчин», — шутливо процитировал кого-то Голомбаго-Тисман.
— Тут как раз дело не мужчин, а женщин, — немного запоздало прокомментировал Рытьков заключение токсиколога. — Потому что играла-то на аккордеоне женщина.
— Ну, молодой человек, кто играл — это отнюдь еще не факт преступления. Главное установить: кто отправлял наркотические средства и кому. А женщина, вполне вероятно, ничего не знала. Просто пленяла своим искусством слух. — Майор кивнул и скрылся между застекленными отсеками лаборатории.
— Нет, без балды, они спиртик принимают для бодрости. Видно же… И у девки морда красная, кирпича просит… — шепнул Рытьков, поднимаясь за Сидориным на другой этаж для получения виз на документы.
— Да иди ты… — раздраженно перекосил лицо капитан Сидорин. — Просто веселый человек этот майор Галимбого.
— Голомбаго, — вздохнул почему-то Рытьков.
— Ну да, Тисман. Хорошее настроение у него, не то что у нас с тобой. Бегаем, как бобики, за три копейки… — Сидорин одернул себя и замолчал.
Район учреждения, из которого они вышли, и институт Склифосовского находились сравнительно недалеко один от другого. Однако постоянные заторы, нарушения, пробки, даже кое-какие ДТП заставили оперов долго и занудно, раздражаясь и чертыхаясь, добираться до знаменитой больницы. Уже стемнело, когда они наконец поставили «Волгу» и вошли в тускло освещенный вестибюль.
— Уголовный розыск, — тихо сказал Сидорин, показывая удостоверение дежурному охраннику. — Узнайте, где лежит Слепакова.
Дежурный позвонил, выяснил и с готовностью сообщил.
Рытьков и Сидорин сняли в гардеробе верхнюю одежду, поднялись в лифте на пятый этаж. Обратившись к врачу, нестарой женщине, крашеной блондинке и вообще весьма привлекательной особе, они представились и попросили разрешения поговорить с Зинаидой Гавриловной.
— Как она? — спросил Сидорин, боясь получить отказ, ибо отказать операм, тем более в медицинском учреждении, ничего не стоит.
— Ей стало получше, — сказала врач, — она в сознании. Постоянно грустит и часто плачет. Угрожающего положения уже нет, но все-таки постарайтесь разговаривать с ней мягче и не допускайте психологического давления. Ни в коем случае.
Какая-то худенькая медсестра в распахнутом халатике прошла мимо и с нескрываемым интересом покосилась на плечистого, с русым бобриком, Рытькова. Александр невольно ухмыльнулся, встретив ее игриво-пристальный взгляд. «Бойкая телочка», — подумал он, сразу сообразив, что нравы у медсестер, всем известно, свободные, что неплохо бы познакомиться и встретиться как-нибудь.
— Рытьков, — прервал его эфемерные, хотя и приятные планы голос Сидорина, — я зайду в палату, так сказать, плодотворно побеседовать. А ты сорганизуйся неподалеку. Присядь вон тут где-нибудь… На сестер и врачих зенки не пяль, ни с кем не заговаривай. Не вздумай знакомства затеять. Следи, как бы невзначай, за дверью. Вон та дверь, не перепутай. Понял?
— Понял, Валерий Фомич.
Сидорин быстро причесался, одернул халат, разгладил на груди серый свитер и тихонько постучал. Никто не отозвался. Тогда врач с блондинистыми волосами отстранила его, приоткрыла дверь, высмотрела кого надо и сказала: «К вам». После чего впустила посетителя. Тем временем медсестра в распахнутом халатике, явно выставляя напоказ свои стройные ноги в туфельках на каблуках, продефилировала по коридору в обратном направлении. Рытькову она откровенно улыбнулась и подошла к врачу, проверявшей за столом истории болезни.
— К кому такие поздние? — спросила худенькая медсестра, небрежно встряхивая черными волосами и заглядывая через плечо.
— К Слепаковой, — рассеянно ответила врач и перелистнула страничку.
— А другой чего тут торчит?
— Не знаю. Займись делом, Юля.
Худенькая зевнула, отвернулась от своей красивой начальницы и пошла дальше по коридору мимо лифта, пока не оказалась, пройдя стеклянные двери, на лестничной площадке. Глянув по сторонам, вынула сотовый телефон, набрала номер.
— Это из Склифа. К ней пришли. Нет, помешать нельзя, врач разрешила. Надо было раньше думать. Доложи шефу. Я дежурю сегодня в ночь. Все.
Она отключила телефон, поднялась по лестнице на один этаж и исчезла.
Сидорин вошел в палату, где лежала Зинаида Гавриловна Слепакова. Увидел необычайно просторное и чистое помещение с непривычно высоким потолком и невольно подумал: «Да, строили в старину на совесть». Свет под потолком был потушен. Настольные светильники горели только рядом с двумя кроватями. Справа и слева стояли по четыре кровати. Две женщины спали; учитывая общий полумрак, они едва угадывались под складками одеял. Еще одна, молодая, в пестром свитере, с зажженной лампой и книгой в руках, указала Сидорину в конец левого ряда кроватей. Там на приподнятых подушках, укрытая до подбородка одеялом, лежала Зинаида Гавриловна. На светильник, включенный рядом, кто-то набросил темную косынку, чтобы свет не беспокоил больную. Зинаида Гавриловна не спала. Она лежала, не шевелясь, и неподвижным тусклым взглядом смотрела перед собой.
— Стул возьмите, — громким шепотом сказала молодая женщина в пестром свитере. — Вон там у стены.
Сидорин взял стул, стараясь ступать тише. Подсел к Зинаиде Гавриловне. Она продолжала смотреть мимо него, куда-то в полумрак. Если бы Сидорин знал ее раньше, он бы поразился, насколько изменилась эта еще недавно цветущая женщина. Перед ним находилась тяжелобольная с серым лицом, скорбно поджатыми бескровными губами, отечными темными подглазьями. Опер кашлянул и смягченным голосом произнес:
— Извините меня за беспокойство, Зинаида Гавриловна. Я из полиции. Капитан Сидорин. В состоянии ли вы ответить на мои вопросы?
Больная с усилием перевела взгляд на незнакомого мужчину. Сидорин подумал, что сегодня ему вряд ли удастся разговорить жену погибшего Слепакова. Опытный опер, повидавший множество смертей, трупов, эксгумаций, и умалишенных, и самых жестоких или жалостных эпизодов, какие только возможно себе представить, почему-то ощущал невольное сочувствие к пожилой, как ему казалось, и очень несчастной женщине. Он заметил на тумбочке носовой платок, взял его и протянул Слепаковой. Она медленно выпростала из-под одеяла руку с натруженными, но изящными пальцами музыканта. Взяла платок и посмотрела на него. Губы ее задрожали, она прижала платок к глазам, совсем скрыв от Сидорина плачущее лицо.
— Я повторяю, Зинаида Гавриловна. В состоянии ли вы отвечать на мои вопросы? Я здесь по долгу службы и работаю для восстановления картины происшедшего, а также для совершения акта справедливого возмездия, насколько это возможно.
Слепакова наконец отстранила платок от лица, тихо всхлипнула, видимо, заставляя себя сдержаться.
— Да, — сказала она еле слышно, — я буду отвечать на вопросы. Я постараюсь рассказать все, что вас интересует.
— Это замечательно, Зинаида Гавриловна. Поверьте, я совершенно искренне сочувствую вам. К сожалению, потеря вами супруга связана, по нашим сведениям, с нарушением им и другими, причастными к делу лицами, правопорядка.
— Спрашивайте, — прошептала Зинаида Гавриловна.
— Когда вы в последний раз разговаривали с мужем?
— Ночью, накануне его смерти.
— Где это происходило?
— Недалеко от станции Барыбино.
— Где именно, не припомните?
— Дачный поселок «Липовая аллея». В клубе «Золотая лилия». Так называется филиал феминистского клуба, хотя на самом деле…
— Как вы там оказались? — Спрашивая, Сидорин старался точно запоминать показания Слепаковой и тут же сопоставлял в уме с тем, что ему было уже известно по данному происшествию. И по факту самого этого клуба, требующего отдельного расследования.
— Я работала, играла на синтезаторе. Аккомпанировала выступлениям артисток, — все более четко отвечала Слепакова, и ее взгляд постепенно становился осмысленным и определенным.
— Вы играли одна?
— Нет, еще играли две девушки. Саксофонистка Таня Бештлам. Она негритянка. То есть отец у нее африканец. И ударник Шура Козырева.
— Какого рода представление происходило в этом… мм… феминистском обществе?
— В клубе «Золотая лилия». А представление эстрадное, типа варьете… Танцы и всякие мимические действия… довольно неприличные. Вроде стриптиза. Хотя мужчин в зале нет. Но девушки часто выступают совсем раздетые.
— Понятно, — сказал Сидорин, занося в записную книжку фамилии коллег Слепаковой. — И как же вы оказались в таком… ну, скажем, необычном заведении?
— Меня направила наша дежурная по подъезду Антонина Кулькова. Я не хотела, она меня… Она настояла, и мне пришлось согласиться.
— Почему дежурная по подъезду, в котором вы проживали с мужем, имеет на вас такое влияние? С чем это связано? Вы ей что-то должны? Она имеет на вас компромат?
Слепакова беспокойно задвигалась под одеялом, на щеках сквозь серую с синюшным оттенком кожу проступили розоватые пятна, сделавшие ее болезненный вид еще более жалким. Она провела языком по восковым губам и закрыла глаза. Сидорин испугался, что больная снова заплачет. Обстановка усложнится, расспросы придется прекратить.
— Не волнуйтесь, — торопливо проговорил капитан, дотрагиваясь до ее руки. — Если вам слишком тяжело вспоминать эти обстоятельства, можно вернуться к ним в другой раз.
— Я знаю, меня будут допрашивать еще много и подробно, а я…
— Это не допрос, Зинаида Гавриловна. — Сидорин изобразил подобие улыбки на своей усталой физиономии. — Ни в коем случае не нужно так думать. Мы просто беседуем, уточняем с вами некоторые, к сожалению, неприятные события. Я в роли спрашивающего, а вы отвечающей… Однако можете отвечать только на те вопросы, которые считаете для себя удобными.
— Нет, я скажу все, что знаю. — Голос Зинаиды Гавриловны стал тверже, а глаза обратились к Сидорину с чуть заметным выражением решимости. — Консьержка Антонина Кулькова давно начала враждебные действия против меня и против моего… покойного Севы… моего мужа Всеволода Васильевича, который сначала ни в чем не был виноват…
— Прошу вас говорить спокойнее. Это и в моих, и в ваших интересах. Чем точнее и откровеннее вы будете, тем больше надежды установить причины случившегося с вашим мужем.
— Севу уже не вернешь, — скорбно прошептала больная, и опытный опер Сидорин еще раз ощутил: для Слепаковой потеря мужа — это трагедия, потеря действительно дорогого и любимого человека. «Везет некоторым», — подумал капитан, имея в виду не судьбу, а отношения, бывшие между Слепаковыми.
— Да, вернуть вашего мужа невозможно. Наша задача выявить, разоблачить и наказать виновных. Наказывать будет, конечно, суд. А мы должны представить следствию факты совершенных преступлений. Я слушаю, Зинаида Гавриловна.
— Когда у нашего соседа этажом ниже, Хлупина, умерла собака…
— Вообще-то по-русски говорится «сдохла», — заметил Сидорин. — Умирает, между прочим, только человек…
— Консьержка Кулькова сумела убедить Хлупина, что его собаку отравил мой муж.
— Почему вы так считаете?
— Мне сказала одна знакомая во дворе, что Кулькова всем об этом болтала. А другим соседям говорила наоборот, будто сам Хлупин это распространяет. Ей зачем-то нужно было натравить Хлупина на Всеволода Васильевича. А мужа — на Хлупина. И вот тут она использовала меня. Я поступила неосторожно, поверив этой дрянной старухе. Она сказала: надо зайти к Хлупину и уверить его, что Всеволод Васильевич его бассета…
— Кого, простите?
— Бассет… порода такая. Длинное туловище на коротких ножках, с длинными ушами. Больше таксы раза в три.
— То есть она… Кулькова… хотела, чтобы вы убедили Хлупина…
— Всеволод Васильевич не собирался травить его собаку. Да и просто физически не мог этого сделать. Хотя собака, конечно, выла ужасно. Не было покоя.
— Давайте, Зинаида Гавриловна, от собаки перейдем к тому моменту, когда вы оказались в квартире Хлупина.
— Хорошо. — Слепакова сделала паузу и как-то приниженно и жалко взглянула на Сидорина. — Я поднялась к Хлупину вместе с Кульковой. Я объяснила. Хлупин не очень злился. И старуха предложила выпить кофе в знак добрых отношений. В знак примирения. Стоило мне выпить глоток, как у меня отнялись руки и ноги. И голос пропал.
— Так. Клофелин в малой дозе. Или… И что было дальше?
— Я не могла ни сопротивляться, ни кричать. Старуха меня раздела. И Хлупин…
— Изнасиловал вас?
— Да, он делал, что хотел. А Кулькова смеялась… вообще издевалась надо мной.
Капитан сделал быструю запись в своей сыщицкой книжке, тем более что Слепакова замолчала. Выражение глаз Зинаиды Гавриловны свидетельствовало о самом унизительном для нее месте в этих показаниях.
— Слушаю вас. — В лице опера мелькнуло, может быть невольное, мужское сомнение: польстился бы на самом деле кто-нибудь на такую… хм… малопривлекательную даму? Повторим, что Сидорин не представлял себе, насколько фантастически изменилась симпатичная, моложавая Зинаида Гавриловна.
Она мгновенно женской интуицией поняла его сомнение. Взгляд ее выразил обиду на такое несправедливое мнение. Но тотчас она сникла и продолжала совсем тускло:
— Кулькова объявила мне, что расскажет обо всем мужу. И убедит его, будто я специально для этого и пришла к Хлупину. А если я не стану жаловаться, то она будет молчать. Но тогда мне придется приходить к Хлупину в назначенные дни.
— И вы не рассказали мужу? И согласились с требованием дежурной по подъезду и этого… Хлупина?
— У Всеволода Васильевича был очень суровый характер. Он мог мне не поверить. Я так подумала. В общем, я очень испугалась. Я просила Кулькову не заставлять меня спускаться на этаж к Хлупину. Но она… она почему-то умела как-то жутко на меня влиять. Не знаю, из-за чего так происходило. Вроде бы я считала себя здоровым, независимым человеком. И вот… не знаю, как вам объяснить…
— Дальше, Зинаида Гавриловна. Вы вступили в постоянные сексуальные отношения с Хлупиным. Это очень скверно. Надо было все рассказать мужу. Он бы нашел решение. И наконец, обязательно следовало обратиться в полицию. Принудительное склонение женщины к половой связи… а тут вообще явное изнасилование с применением одурманивающих препаратов… является серьезным уголовным преступлением. А еще шантаж!
— Мне трудно объяснить, почему я оказалась такой безвольной и покорной. Кулькова каким-то образом влияла на меня. Я ее боялась, я не могла решиться на кардинальные меры.
— Значит, вы боялись и мужа, и Кулькову?
— Мужа я не боялась. Я с ужасом думала, что он узнает и расстанется со мной. Или что-нибудь… И вообще такой позор… Кулькова давила на меня психологически. После ее убеждений голова у меня становилась как в тумане. Это что-то вроде гипноза. Ведь может такое быть?
— Все бывает, — абстрактно-философски подтвердил Сидорин, подумав про себя: «А не испытывала ли ты, голубушка, тайного удовольствия от принудительных встреч с нежелательным, грубо навязанным любовником? Не попахивает ли здесь, в известной степени, мазохизмом?» После чего он сказал: — Недавно по телевизору показали сюжет из криминальной хроники. Молодую, сильную, волевую, спортсменку международного класса охмурила какая-то аферистка. Причем внешне она не сделала ничего противоправного. Просто подошла к ней около станции метро и проводила до дома, что-то втолковывая ей по пути. В результате спортсменка достала из сумки свой полученный на соревнованиях приз — семнадцать тысяч долларов. И добровольно отдала незнакомке. Только придя домой, она поняла, что натворила, и бросилась звонить в полицию. Что вы чувствовали при ваших встречах с Хлупиным?
— Отвращение, одно отвращение, — пробормотала Слепакова, будто вновь увидев картины своего падения.
— Допустим, — хмуро отреагировал на ее слова Сидорин и как-то неприятно покашлял.
— Он умер? — немного подумав, шепотом спросила Слепакова. — Хлупин, кажется, должен умереть.
— Откуда вы это знаете, Зинаида Гавриловна?
— Когда Всеволод Васильевич неожиданно появился ночью в «Золотой лилии» и начал меня ругать, я поняла: Кулькова рассказала ему обо всем. И показала из квартиры напротив, что происходило со мной у Хлупина. Потом он объявил мне: «Знай, два часа назад я убил Хлупина электричеством». Да, кажется, так: с помощью электричества.
— За Хлупиным приезжала «Скорая помощь». Он действительно был в тяжелом состоянии из-за сердечного приступа. Но врачи сумели ему помочь. Он остался жив.
— Он остался жив, — мрачно повторила за капитаном Слепакова.
— Вы сожалеете об этом, Зинаида Гавриловна?
— Я никому не желала смерти. Но Сева погиб, а Хлупин жив. Какая несправедливость! Ведь это Хлупин послал на Всеволода Васильевича бандита, чтобы тот его убил или искалечил… — Слезы снова обильно потекли из ее глаз.
— Успокойтесь, прошу вас. Мне нужно узнать от вас необходимые для следствия факты. Как ваш муж узнал место нахождения барыбинского заведения? Он имел какие-нибудь сведения про этот притон?
— Нет, он ничего не знал о «Золотой лилии». Несколько лет, еще до всего этого, я довольно часто ездила в Барыбино…
— Зачем? — Недоумение опера было вполне искренним, и опять некое профессиональное недоверие затмило жалость по отношению к потерпевшей.
— Навещала свою двоюродную сестру Лену. Всеволод Васильевич знал о моих поездках к сестре, я его не раз приглашала с собой. Он категорически отказывался. Такой уж упрямый был человек. Он знал только, что после ухода из музучилища я устроилась в Салон аргентинских танцев, в оркестровую группу. Я играла на аккордеоне и…
— Давайте лучше поговорим о клубе с варьете и всякими безобразиями, — оживленно, хотя и приглушенным голосом проговорил Сидорин, предвкушая раскрытие еще неизвестных преступных действий со стороны феминистской «малины». — Про салон у меня есть кое-какой материал. Меня интересует другое. В салоне вы играли на аккордеоне. А в «Лилии»? И как вы туда попали?
— В «Лилии» я играла на синтезаторе. Ящик такой с переключениями тембров. Заменяет для маленькой эстрады фортепиано. Устроила меня… вернее, практически… заставила играть в «Золотой лилии» старуха Кулькова. Я вынужденно согласилась. Потом вроде попривыкла, несмотря на похабство и всякие странности…
— Вот об этих странностях я как раз хотел бы узнать подробнее, — остановил Слепакову капитан. — Вы играли в Москве на аккордеоне, а в Барыбино на синтезаторе. Зачем вы каждый раз возили с собой аккордеон?
— Мне просто приказала Кулькова. А потом, уже в «Лилии», этот порядок подтвердила директриса Илляшевская. За сутки до выступления в Барыбино я оставляла аккордеон в салоне. Накануне забирала и ехала с ним на электричке к началу представления. Глупо, но я терпела. Мне сказали жестко: не задавать вопросов, никуда не соваться. Меньше буду знать, дольше буду жить.
— Кто сказал вам эту страшилку? Кулькова или директриса?
— Сначала Кулькова. Потом помощница Илляшевской.
— Кто такая эта помощница?
— Зовут ее Люба. Фамилию не знаю. Молодая красивая блондинка. Как сплетничали, она любовница шефа.
— Шефа?
— Илляшевская и есть шеф.
Сидорин опять отметил что-то в книжечке, подумал, явно делая какие-то выводы для себя.
— Что же дальше?
— Я поняла, что попала в мышеловку. Меня использовали не только как музыканта, но и в качестве курьера.
— Наркокурьера, — зловещим тоном пояснил капитан. — Вам это не приходило в голову?
— Ужас… — Лицо Слепаковой еще больше помертвело, сделалось совершенно бескровным. — Я-то думала, там драгоценности какие-нибудь… бриллианты… И страшно боялась, как бы хулиганы или еще кто-то… В общем, как бы аккордеон не отняли…
— С вами в вагоне наверняка ехал неизвестный вам вооруженный охранник, — усмехнулся ее наивности Сидорин.
Зинаида Гавриловна тяжело вздохнула и беспокойно задвигалась под одеялом, будто ей стало неудобно лежать.
— Зачем они использовали меня и мой инструмент? Не проще ли привезти что надо на машине? — недоуменно спросила она. — К чему эти дурацкие игры?
— Те, кто был заинтересован в доставке товара на эту базу, предполагали… могли предполагать, что за ними следят: или наши правоохранительные службы, или догадливые бандиты. Автомобиль-то под любым предлогом всегда без проблем остановят и проверят. А кто заподозрит скромную пожилую женщину со стареньким аккордеоном? Но охрана вас, конечно, сопровождала. Как ваш муж узнал адрес «Лилии»?
— Он перерыл весь дом и нашел карточку. В нее были вписаны координаты и пропускной пароль. Он что-то подозревал… Его преследовала мысль о разоблачении преступников. Мне кажется, он догадался, что я нахожусь под прессингом… Но все это уже мешалось в его голове с нездоровым психическим возбуждением. И вот он…
В эту минуту дверь палаты открылась, вошла юная худенькая медсестра, постукивая острыми каблучками.
— Уважаемый посетитель, предлагаю вам закончить разговор с больной, — сказала медсестра очень решительно. — Она еще в ослабленном состоянии. Такие длительные беседы ей противопоказаны. Уже поздно. Ни одного посетителя не осталось. Прошу вас покинуть палату.
— Мне нужно задать еще пару вопросов. Я из уголовного розыска.
— Не интересуюсь, из какого вы розыска. Здесь лежат тяжелобольные. Их жизнь в опасности. Если вы сейчас же не покинете палату, я вызову весь присутствующий персонал, охрану и дежурного врача. А завтра будет отправлена жалоба вашему начальству. И если с больной что-нибудь случится, вам придется отвечать.
— Хорошо, хорошо. — Сидорин с досады заиграл желваками на скулах. — До свидания, Зинаида Гавриловна. Выздоравливайте поскорей. Надеюсь в ближайшие дни с вами увидеться.
— Спасибо, до свидания, — тихо ответила Зинаида Гавриловна и неожиданно поманила капитана. Он быстро наклонился, приблизив ухо к ее лицу. — Запомните. Я видела однажды рядом с Салоном аргентинских танцев Хлупина и охранника Пигачева… Запомните: Пигачев. Они разговаривали. О чем, не знаю, но…
— Все! — настойчиво вмешалась медсестра. — На сегодня все. Гражданин, прошу вас на выход.
Лейтенант полиции Михайлова, одетая в коричневую дубленку с капюшоном и весьма элегантно выглядевшая, подошла к входу. Она несла за плечами футляр с новеньким аккордеоном. Между двумя белыми колоннами сияла декоративной медью высокая дверь. Рядом, на стене, вывеска под непробиваемым стеклом: развевающийся плащ-пончо и указание стилизованным шрифтом: «Салон аргентинских танцев». С двух сторон были экзотические фонари — завитки, орнамент и красноватые стекла.
Из-за угла энергично жестикулируя, подскочил старый знакомый по Егорьевскому музучилищу Валентин Белкин. В специальном кожаном мешочке он тащил свои ударные палочки, шуршащие метелочки, какие-то звонцы и колокольцы. Вся система барабанов, естественно, находилась в помещении салона. Валентин подцепил девушку под руку с нарочито ухарским видом. На ходу чмокнул в разгоряченную щечку.
— Салют, Тихоня, — смеясь, сказал парень, намекая на характер бывшей однокашницы и на значение ее имени: в святцах Галина — Тихая.
— Привет. Ну что, спросил про меня?
— Аккордеонистка нужна позарез. Наша Зина, наверно, не вернется. Жалко ее, что-то у нее стряслось. Хороший музыкант, хорошая тетка вообще… Ладно, идем к руководству. — И он втащил Галю в известный нам подъезд, украшенный по стенам смальтой и бронзовыми розетками — некий южноамериканский интерьер.
Красавцу-охраннику с прилизанным пробором представил:
— Тихоня Галочка. Волоку к Ануш. Оставит — будет у нас вместо Зины. Кстати, что с ней?
— Понятия не имею, — ответил страж в опереточном мундире при аксельбанте. — Хэлло, мисс. Очень рад вас приветствовать.
— Галя, это наш мужественный охранитель Жора Пигачев, — с долей иронии знакомил Галю веселый Белкин. — А там — Рома Фантомас.
Толстяк в шикарной тройке с изумрудной бабочкой под тройным подбородком показал огромный кулак.
— Я те дам Фантомас, колотило-долбило. Синьорина, перед вами Роман Стеценко, чемпион района по штанге и борьбе сумо.
— Я потрясена, — хрустальным голоском произнесла Галя Михайлова, застенчиво улыбаясь колоритным охранникам. — В гвардии… такие мужчины! Что же ждать от творческого состава?
— В творческом составе одни обшарпанные козлы. Музкари вообще дохляки. Белкин еще ничего, годится на побегушки, — заявил огромный страж, похожий на персонажа из надоевшей пивной телерекламы.
Когда Галя и Белкин скрылись в дирекции, брюнет в мундире усмехнулся с профессиональным апломбом:
— В принципе можно бы оприходовать.
— Личность — не особо. Ножки фэнтези, и станок, кажется, тоже. Чур, я первый.
— Куда тебе, Ромей, не справишься. И этот колотило сказал: тихоня.
— В тихом омуте черти водятся, — припомнил толстяк в тройке и захохотал сырым басом.
Перед начальственным кабинетом на стульях сидели коллеги: гитарист и скрипач. Первый длинный, изможденный, с заведенными под лоб скучными глазами. Второй небольшой, бойкий, с рыжеватой курчавистой шевелюрой. Одеты скромно, оба лелеют на коленях свои инструменты в футлярах.
Указывая на Галю, Белкин сказал:
— К Ануш на пробу. Своя девка, вместе учились. Поддержите?
— Валяйте, — уныло сказал длинный и протянул Гале руку. — Кондрат Волоховский.
— Стасик Бриан, — рыжеватый кивнул ободряюще. — Желаю успеха. — И, придвинувшись, шепнул быстро и жарко: — Главное, шпарь, не останавливаясь. Если где-то заплетешь или собьешься — плевать. Она в тонкостях не сечет. Но старуха опытная психологически. Так что гони уверенно хоть по кочкам. Алле! Ясно?
Когда Белкин и Галя, постучавшись, вошли, Ануш Артуровна Алимова, художественный руководитель салона, расставляла в вазы цветы — розы и хризантемы, похожие на опрысканные ароматизаторами парафиновые муляжи. На первый взгляд худая, дряхловатая старушенция, она была для шестидесятипятилетнего возраста невероятно энергична и неутомима, как в репетиционно-концертной, так и в административной работе.
— Гуд дэй, мамочка Ануш, — воркотнул Белкин, медово светя сощуренными карими глазками. Бодро подошел и, повиливая поджарым тазом, поцеловал желтую костлявую руку в тяжелых перстнях. — Нашел для вас аккордеонисточку. Получил о ней в консерваторских кругах отличные отзывы. Рвет с листа любую классику, не классику, джаз, рок-поп и всю латиноамериканщину.
— Чудно. — Ануш Артуровна, окутанная пушистым пепельным одеянием, в черных шароварах и чувяках на больных ногах, вышла из-за стола. — Вы где-то играли профессионально, деточка?
— После училища играла в разъездном джазовом коллективе. Он, к сожалению, распался. Зарабатывала на свадьбах — в кафе и на дому. Давала частные уроки — аккордеон, баян, фортепиано, синтезатор.
— Значит, официальных рекомендаций у вас нет.
— Какие сейчас официальные рекомендации, Ануш Артуровна! — воскликнул Белкин, сделав удивленно-веселое лицо. — Если только вы не играли у Лундстрема, у Пугачевой или… в Большом театре. Люди работают где могут и как могут. Вы же знаете, сейчас любой диплом или трудовую книжку можно купить в переходах метро. Да и слишком зафиксированные у нас не особенно нужны… — добавил он загадочно.
— Ну что ж, — гундося протянула Ануш Артуровна. — Во-первых, снимите свою дубленку.
Галя сняла дубленку, положила на стул. Медленно повернулась, чуть откинула голову и выдвинула вперед ногу. Руководительница Салона аргентинских танцев придирчиво оглядывала претендентку в творческий состав. Девушка была очаровательна в обтянутой серебристой водолазке и джинсовой мини-юбке, полностью открывавшей статные ноги в колготках телесного цвета и лакированных полусапожках на каблуках.
— Какая вы лапуля и конфета, деточка… Если вы еще и прилично играете… — сказала Ануш Артуровна и приобняла Галю за талию.
— Пойдемте в зал скорее, — улыбаясь до ушей, как кукольный скоморох, предложил Белкин. — Галя, давай аккордеон. Грей пальцы, дыши на них, разминай.
В зеркальном зале для репетиций Ануш Артуровна стала строгой и принципиальной. Она села напротив Гали, приготовившейся играть; рядом гитарист Волоховский и скрипач Бриан. Белкин не мог сидеть от прилива творческого энтузиазма. Он переминался с ноги на ногу за спинами сидевших, кряхтел, шмыгал носом и подмигивал Гале. Скрипач Бриан, как концертмейстер, прощелкал пальцами ритм и дал вступление взмахом руки.
Глядя в ноты на раскладном пульте, Галя заиграла довольно уверенно и справилась с заданием на допустимом уровне. Последние две недели она усиленно занималась на аккордеоне. Ее специально освободили от всяких дел.
— И что мы имеем? — почему-то с комической интонацией спросила Ануш Артуровна Алимова.
— Вполне съедобно, — одобрительно сказал Стасик Бриан. — Еще разыграется, войдет в форму… о’кей!
— Недурно, — глухо проговорил Волоховский, подвигал кадыком, мотнул головой, как усталая лошадь, и совсем закатил глаза, так что остались видны одни белки.
Галя промокнула лоб и щеки серебристым рукавом водолазки. Сняла с плеча ремень аккордеона, посмотрела на старушенцию и поняла, что принята.
— Прямо сейчас будет репетиция с танцовщиками, — объявила Ануш Артуровна. — Галя, ты приступаешь к работе без отлагательств. После репетиции зайдешь ко мне подписать договор.
Внизу захлопала дверь, на лестнице послышались быстрые шаги. Первыми прибыли дамы, наполнив зал запахом резких духов и тонкими возгласами (у балетных, как правило, неестественно высокие голоса). Разматывали бесконечные шарфы и шали, накрученные (модно!) поверх кургузых курток. Многие в ботфортах с отворотами до колен, и почти все в черных и белых джинсах. Большинство в широкополых велюровых шляпах. Пошли переодеваться в трико. Личики у всех маленькие, суховатые, с красными от уличного холода носами.
Входили мужчины без головных уборов, с костистыми челюстями, идеально выбритые и с гладкими набриолиненными волосами. Худые плечи, узкая грудь, узловатые ноги и жилы на шеях. У многих подкрашенные глаза и губы. Некоторые с усиками а-ля матадор. Все танцовщики носили длинные и широкие демисезонные пальто, яркие косынки под горло.
Слегка волнуясь, Галя пробегала пальцами по клавишам без звука.
— Пошли на ту эстрадку. Это наше место, — сказал Белкин.
— Сейчас начнется обезьяний балет, — добавил Стасик Бриан.
— Угу, — подтвердил его слова Волоховский и зевнул.
Отработав три репетиционных часа, запарившаяся и усталая, Галя вместе с Белкиным и Брианом (Волоховский где-то задержался) спустились по лестнице мимо игриво ухмылявшегося Ромы Фантомаса.
— Ну как, взяли? — Рома поправил бабочку под третьим подбородком.
— Вау, я так счастлива! — пролепетала нежненько Галя.
— На секунду, Галочка… — Красавец-брюнет с аксельбантом взял ее за локоть и отвел в сторону. — Парни, двигайте дальше. Коллега вас догонит. Мне очень приятно, что вы будете у нас работать. А сегодня вечером, может быть, посидим в кафе?
— Жора, вы прекрасно знаете, что вы неотразимый мужчина. Ни одна нормальная женщина перед вами не устоит. И я в том числе. Но сегодня я умоталась до потери пульса. Моя работа не простая, пока втянешься. Дайте мне пару недель на раскачку. Я привыкну, освоюсь, буду меньше уставать.
— Перестанете таскать туда-обратно свой аккордеон, — многозначительно хмыкнул Жора.
— Да? А как? Мне же надо дома тренироваться. — Галя с беспредельным удивлением раскрыла свои бледно-голубые глаза.
— Ничего, — пробаритонил секс-символ салона Джордж Пигачев. — Постепенно все утрясется. До встречи, мисс.
Он поцеловал Гале руку и раздул ноздри.
— Гуд-бай, неотразимый Джордж.
С подчеркнуто «завлекающим», рассыпчатым смехом Галя выбежала на улицу.
Михайлова, откомандированная на спецзадание, в управлении на всякий случай не появлялась. Общалась с сотрудниками и начальством по телефону. Маслаченко готовил отчет по поводу ограбления продовольственного магазина, принадлежавшего некоему Агабабову. При ограблении нашли труп неизвестной женщины; нанесены телесные повреждения ночному сторожу Курчавкину.
Сторож ничего толком объяснить не может, потому что его оглушили тяжелым предметом сзади. Сигнализация почему-то не сработала. Грабители, по словам сторожа, скрывали лица черными трикотажными колпаками с прорезями для глаз. Сделано все аккуратнейшим образом: никаких следов, никаких отпечатков пальцев. Свидетелей, кроме сторожа, пока нет. Тем более произошло это ночью. Но что-то подсказывало чуткому оперу о причастности потерпевшего сторожа к грабежу. И вообще, если бы не женский труп, данное преступление и не касалось бы убойного отдела.
Покусывая с досады губы, капитан Маслаченко писал все, что только можно было высосать из пальца. Само по себе дело рядовое, даже мелкое. Но противно, что на него придется ухлопать уйму времени и усилий. И не исключено — результат будет нулевой.
А тут еще начинает заходить в тупик история с самоубийством Слепакова (вернее, сначала с убийством гражданина Молдавии Ботяну, которое не удалось сделать «благополучным», незамеченным «глухарем»).
Вчера капитан Маслаченко беседовал с выздоравливающей консьержкой Антониной Игнатьевной Кульковой. Ездил к ней в больницу для предварительного дознания.
Старуха действительно подозрительная, виртуозно умеющая уходить от ответов на поставленные вопросы. Врачи определили у нее ранение острым орудием (но не ножом), с большой потерей крови. Однако повреждений внутренних органов не установлено. Орудие нападения застряло где-то в обильных жировых отложениях гражданки Кульковой. Одета она была в толстое на ватине пальто, стеганую кофту и (тоже толстую) вязаную жилетку.
Консьержка обвиняла в нападении теперь уже находящегося вне досягаемости Слепакова. Впрочем, свидетелей этого происшествия не выявлялось. После тщательнейшего обыска в квартире Слепаковых никаких предметов, подтверждающих его виновность, не обнаружено.
— Дак что же, товарищ полицейский, я сама, что ль, себе под ребро ткнула? Я вроде как еще не рехнулася. А вот Слепаков точно последнее время сумасшедший ходил. Вам подтвердят все жильцы со двора, кто его видал, — убеждала капитана консьержка.
— А какие причины могли побудить Слепакова совершить покушение на вашу жизнь? — спрашивал Маслаченко, хотя прекрасно знал эти причины, лежащие на поверхности.
— Причины… — Консьержка дурашливо моргала, прикидываясь невинной овечкой и плутовато отводя в сторону заплывшие желтоватые глазки. — Никаких сурьезных причин. Все причины от того, что у него в башке, у Слепакова-то, тараканы завелись.
— А какие отношения у вас сложились с женой Слепакова? — продолжал настойчиво спрашивать опер, хмурясь и понимая бесплодность своего дознания.
— С женой Слепакова? И какие у мене с энтой музыканьщицей могут быть отношения! Они и денег на содержание дежурной по подъезду ни разу не платили. Отношения… «Здрасьте — до свиданьица» — вот и все мои с нею разговоры. Вам жильцы, которые у подъезда гуляют, обо всем и расскажут, господин следователь.
— Скажите, Антонина Игнатьевна, насколько тесные вы имели контакты с Хлупиным, проживающим этажом ниже Слепаковых?
— С Хлупиным? Кон…такты? У мене с Хлупиным? Ну, вы и скажете, товарищ опер…полномочный! Да с энтим бегальщиком… чего у мене может быть? Бегает утрами и бегает уж какой год. Чего с него взять! Тьфу… ей-богу!
— А вот у меня есть сведения, что вы способствовали связи Хлупина с женой Слепакова.
— Да не приведи господи такого! Чтобы я… способствовала? Мене делать, что ль, нечего? Буду я промеж жильцов такие дела устраивать! Энто все чистая клевета!
— Но вы не станете отрицать существовавшую между ними связь?
— Не знаю, подтвердить лично не могу, не наблюдала. Если чего и… так то ихнее дело, знать ничего не знаю. Вы у них у самих спрашивайте. Ох, бок чтой-то разболелся… — Кулькова состроила на своей физиономии гримасу нестерпимого страдания, закрыла глаза и застонала. — Врача позовите-ка и сестру дежурную… Плохо мне стало…
Капитан Маслаченко поднялся, уступая место людям в белых халатах, и разочарованный покинул больницу.
Теперь, составляя отчет о расследовании ограбления магазина, он злился на себя за то, что не успел задержать покончившего с собой Слепакова. У того, конечно, накопилось немало серьезных фактов по поводу Хлупина, Кульковой, Салона аргентинских танцев и феминистского клуба. Эти факты необходимо было привести в порядок, дающий логический смысл всему уголовному делу. А расследовать грабеж с оглушенным ночным сторожем убойный отдел нагрузили из-за обнаруженного там же тела замерзшей бомжихи, существа непонятного возраста и даже неопределимой расовой принадлежности. Своей чумазостью, слипшимися короткими волосами, распухшим ртом и приплюснутым носом она, скорее всего, сошла бы за африканку. И тоже — никаких наводящих на мотивацию фактов, ни одного свидетеля. Послали Рытькова и прапорщика Минакова ходить по квартирам ближних домов, расспрашивать жильцов — не видел ли кто случайно хоть что-нибудь.
По внутреннему телефону позвонил майор (есть слух, что скоро получит звание подполковника и уходит на Петровку).
— Маслаченко? — спросил Полимеев. — Здорово. Как отчет?
— Здрай жлай, Владимир Степанович, — полуофициально приветствовал начальника капитан. — Заканчиваю.
— Оставь пока отчет, зайди ко мне.
Маслаченко чертыхнулся, положил отчет об ограблении магазина в стол. Закрыл на ключ комнату, быстро пошел к кабинету Полимеева.
Идя по коридору, подумал насмешливо: «Сейчас бы помочь раскрыть дело с наркотиками по Салону аргентинских танцев да еще прихватить эту лесбиянскую «Лилию» — и новый чин подполковнику Полимееву обеспечен, хотя это непосредственно не наша работа». Себе повышения ни за какие подвиги Маслаченко не ждал (недавно получил капитана), однако премию и официальную благодарность от генерала Карепанова — вполне. Но дело тяжелое и опасное. Как там Галя Михайлова? Не сгорела бы… хотя пока у нее все в ажуре.
У полимеевского кабинета Маслаченко догнал только что подъехавший к управлению капитан Сидорин. Его грубоватое лицо, чаще всего выглядевшее усталым и раздраженным, сейчас просто перекосилось от выражения разочарования и злости. Маслаченко поздоровался насколько мог приветливо, на «вы» и по имени-отчеству, хотя на погонах у него те же звездочки, что и у Сидорина. Но тот все-таки на семь лет старше и опытнейший опер. По служебному же росту — неудачник.
Сидорин молча кивнул и, не подавая руки, почти оттолкнув его, вошел в кабинет первым.
— Здравствуй, Валера, — сказал ему Полимеев. — Ну, какие у нас успехи? Пожалуйте к столу, садитесь, господа офицеры.
— Да чего садиться-то! — по всей видимости, кипя от возмущения, прохрипел Сидорин. — Устроила, подсуетилась, паскуда! Пристрелил бы, как собаку!
— Объясни толком, что произошло. Ты так орал по телефону… Я ничего не понял…
Сидорина прорвало. Он бешено ругался и рассказывал, как замечательно прошел у него в институте Склифосовского опрос Зинаиды Гавриловны Слепаковой.
— Довести разговор до конца не дала дежурная сестра, сволочь!.. Пришлось нам с Рытьковым убраться, — потрясая кулаком, сетовал Сидорин. — Рытьков эту стерву давно приметил. Все шастала туда-сюда, вертихвостка… Ведь договорился: подъеду, мол, завтра…
— Подожди, не рычи. Что дальше-то? — Полимеев округлил глаза, рот даже приоткрыл.
— Сегодня приезжаю один. Рытькова вы забрали каких-то жильцов опрашивать.
— Магазин ограбили, свидетелей ищем, — вскользь сказал Маслаченко. — Труп есть.
— Приезжаю в Склиф, — мрачно покосившись на симпатичного блондина, продолжал Сидорин. — Звоню из вестибюля: «К Слепаковой, старший оперуполномоченный Сидорин». А мне говорят: «Зинаида Гавриловна Слепакова скончалась сегодня ночью от сердечного приступа». — «Я с ней вчера вечером разговаривал, она чувствовала себя нормально». — «Ночью стало плохо, — говорят мне. — Сестра сделала укол, через час больная умерла».
— Ух ты! — Маслаченко даже присвистнул. — Ловко!
После целого каскада матерных выражений, прерванных Полимеевым, Сидорин продолжил:
— Я к завотделением, к главврачу. Уголовный розыск, мать вашу, требую служебного расследования! Главврач мне: «Пожалуйста. Требование из прокуратуры. Но вообще-то, — говорит, — мы и сами удивлены. В принципе здоровье у Слепаковой шло на поправку. Ну, конечно, стресс в связи с трагической смертью мужа… Ну, после обморока сотрясение мозга… Упадническое настроение… Однако давление подвели к норме, сердце почти в порядке — и вдруг на тебе!» Я в палату, опрашиваю больных. Одна там выздоравливающая рассказала: «Мы все спали. А ночью слышу — шум какой-то… Глаза открыла, гляжу — дежурная сестра около Слепаковой суетится. Спрашиваю, в чем дело. Сестра говорит: «Надо укол от сердца сделать…» Потом стало тихо, снова заснули. Через какое-то время опять шум. Гляжу: врач, сестра, санитары. Положили Слепакову на каталку, вытащили и свет потушили. А утром объявили: умерла».
— Считаешь, устранили заинтересованные лица? — таинственным тоном осведомился Полимеев.
— Да какие тут могут быть сомнения! — заорал Сидорин. — Я снова к заведующей: «Как фамилия медсестры, которая дежурила ночью? Кто такая? Возраст? Сколько у вас работает?» Отвечает: «Сабло Юлия Викторовна. Двадцать два года. Окончила медицинское училище в Алма-Ате. Уроженка Казахстана, недавно получила российское гражданство. У нас работает четвертый месяц». — «Фото имеется? И сообщите мне место проживания».
— Фотография с тобой? Давай сюда, — потребовал Полимеев.
Получив от Сидорина фото, майор Полимеев надел очки, хотя пользовался ими редко: если очень уж мелкий шрифт или какие-нибудь еле различимые следы преступных действий. Над карточкой подозреваемой в убийстве медсестры он пошевелил бровями и шмыгнул носом.
— Даже обидно, — сказал майор. — Хорошенькая девчонка. Глаза прямо как у ангела.
Сидорин дернул плечом, противно-издевательски хохотнул, снял серую мятую кепку и снова нахлобучил:
— Как говорят: глазами сирота, а…… Извиняюсь за выражение…
В дверь стукнули. Рытьков сначала просунул голову, потом переступил порог.
— Разрешите, товарищ майор?
— Разрешаю. Есть свидетели по трупу в магазине?
— Нашли двух бабушек. Они эту… которую возле магазина обнаружили, знают. И сожителя ее, такого же, тоже видели. Так что начинает немного проясняться. Еще мужчина один гулял в четыре часа утра с бультерьером. Заметил автофургон светлый с брезентовым верхом. Ну и вот…
— Ладно, Саша, передашь дело старшему лейтенанту Гороховскому. И Минаков пусть с ним продолжает. А ты подойди-ка сюда. Узнаешь?
Рытьков взял карточку, помолчал.
— Как же… — сказал сожалеюще, будто заранее знал, какое преступление вменяется глядящей с фотографии девушке. — Вчера в Склифе мимо меня прохаживалась. Я в коридоре сидел, пока Валерий Фомич со Слепаковой беседовал. Такая нахальненькая телочка. Подмигивала мне, ноги показывала как можно выше и кое-чем вертела. Потом смылась.
— Понравилась? — спросил Рытькова майор с улыбкой понимающего молодость мудрого долгожителя, хотя был ровесник Сидорина. — Должен тебя огорчить. Эта миловидная… как ее… Юлия Викторовна Сабло подозревается в убийстве. Скорее всего, она нашла способ умертвить ночью Слепакову. Такие дела-делишки. Поезжай по адресу: улица Михневская, дом 19, квартира 436, вход со двора. Найдешь подозреваемую на месте, задержи, привези сюда. Если ее нет, опроси соседей. Узнай, где она может быть. Возьмешь серые «жигулята», ключи у дежурного Блазнина. Действуй.
— Где это… Михневская?
— Старший лейтенант Блазнин тебе найдет по справочнику. Давай, одна нога здесь, другая…
— На Михневской, — пошутил Маслаченко и немного сконфузился; остроты были не ко времени даже для привыкших ко всему оперов.
Узнав район, куда следовало попасть, Рытьков получил ключи от «Жигулей» и направился к выходу.
— «Макарова» прихватил? — заботливо осведомился дежурный офицер.
— Обойдусь. Тут не серьезно в этом смысле.
— Смотри, Шура, как бы чего…
— Плечо у меня болит с тех пор, как Слепакова брали. От молотка. Да ладно. Может, никого еще и нету на Михневской-то. — Он звякнул наручниками. — Вот браслеты взял для порядка.
Рытьков сел в машину и помчался через Москву разыскивать нужную улицу, дом и квартиру. Начало темнеть. Он вспомнил медсестру в распахнутом халатике, вызывающе гарцевавшую высоко открытыми стройными ногами на стеблевидных цокающих каблучках. А теперь выясняется, что эта юная красотка вполне может быть преступницей. И напрасно, может быть, он не взял пистолет. «Эх, где наша не пропадала!» — мысленно воскликнул опер Рытьков, прибавляя скорость. Тут и появилась улица Михневская.
Ничего особенного. Типовые дома, магазины, слабоватые фонари, почти не освещенные дворы. Он поставил на свободном месте машину, вошел в подъезд и поднялся в лифте на нужный этаж. На цыпочках подкрался к квартире 436, прильнул ухом к замочной прорези, за дверью разговаривали. Выждав несколько минут, Рытьков осторожно позвонил.
— Кто? — Он сразу узнал голос медсестры.
— Я из полиции, откройте, пожалуйста.
После довольно длительной паузы она спросила:
— А что такое?
— Вы снимаете площадь, хочу уточнить, — схитрил Рытьков.
— Нельзя ли в другой раз?
— В другой раз нельзя. Открывайте.
— Нет.
— Ну что, машину из отделения вызывать?
Опять молчание, затем щелкнул замок. Дверь неохотно открыли. Рытьков вошел, в прихожей был полумрак.
— А документы у вас… — видя человека не в форме, а в зимней кожаной куртке, начала девушка и осеклась.
— Уголовный розыск, — сказал Рытьков, показывая удостоверение. — Старший лейтенант Рытьков.
Она попятилась в освещенную люстрой комнату. Юлия Сабло, в модной кофте синего цвета, в черных джинсах и высоких сапогах, предстала перед Рытьковым еще грациозней, прелестней, стройней, чем вчера — в распахнутом халатике, коротком платье и туфлях на каблуках. Что-то броское, обольстительно-дерзкое виделось во всем ее цветущем облике. Не исключено — и что-то опасное. Но молодой сыщик не придал этому мгновенному впечатлению должного значения.
— Вы одна? — Он поглядел в сторону коридора и кухни.
— Да. Хозяйка на работе.
— Сабло Юлия Викторовна?
— Я. А почему вы…
На продавленном потертом диване стояла большая сумка с раскрытой молнией. Вторая сумка, тоже очень вместительная, черная, наверно, была укомплектована и заперта на замок.
— Я слышал, здесь разговаривали, — остановил Рытьков понятный вопрос девушки, внезапно опять пожалев, что не взял оружие.
— Я говорила по телефону.
— Одевайтесь. Мне приказано доставить вас в управление.
— В чем меня обвиняют?
— Никто вас не обвиняет. С вами хотят поговорить, выяснить некоторые детали.
Сабло стояла напротив Рытькова, коренастого, плечистого парня с русым бобриком и приятным лицом, и смотрела на него в упор яркими карими глазами, испуганными и одновременно до отчаянности решительными, словно предполагавшими любые непредвиденные поступки.
— Слушай, — сказала девушка и отстегнула кнопку на кармане своей синей кофты, — я ваши ментовские порядки знаю. Давай договоримся. Ты возвращаешься к своим и сообщаешь, что меня не застал. Я тебе выкладываю пятьсот баксов. Идет?
— Ты, подруга, в своем уме? — решил больше не церемониться Александр. — Какие пятьсот баксов!
— Хорошо, «штука».
— Мне вообще-то деньги нужны, — небрежно проговорил Рытьков, делая вид, будто усиленно соображает.
— Тысячи долларов тебе мало? Ну, ты хапуга…
— Я тебе честно скажу. Если б тут сыпалась какая-нибудь афера… Или сперли чего-то… Или даже при убойном деле ты плескалась сбоку, я бы взял. Но тут четко твой труп. Слепакову убила ты, установлено. Ты хочешь, когда тебя возьмут… а тебя обязательно возьмут… чтобы я мотал пять лет строгого режима? Давай одевайся.
Рытьков взял за ручки черную сумку, приподнял.
— Ого, солидно собралась.
— При чем тут мои вещи! Санкция прокурора есть? — закричала Сабло, пытаясь вырвать сумку из рук Рытькова.
— Какой тебе сейчас прокурор… Он тобой еще займется, успеешь, — грубо оборвал девушку опер. — Бери сумку и двигай вперед, пока я на тебя браслеты не оформил.
И тут Рытьков увидел мужчину, выскочившего, как беззвучное привидение, из ванной комнаты. Мужчина, словно хищник, так же молча прыгнул на него.
Скрипнув зубами, старший лейтенант отбросил медсестру, вцепившуюся ему в больное плечо, и резко ударил нежданного противника кулаком в подбородок. Тот шарахнулся к стене, выругался и сплюнул кровью. Рытьков вскинул кулак для повторного сокрушительного свинга, но тяжелый металлический предмет обрушился сзади на его голову. В глазах стало темно, он пошатнулся. От следующего удара колени Рытькова подогнулись. Он потерял сознание и повалился на пол лицом вниз.
Утирая ладонью окровавленный рот, мужчина, выскочивший из ванной комнаты, стал пинать полицейского:
— Кончать мента! Кончать гада!
— Ни к чему, — тяжело переводя дыхание, сказала Сабло. Она поставила бронзовую вазу на подсервантник. — Ищи веревку, нужно руки ему связать. Нет, стой-ка, у него наручники должны быть. Сумеешь надеть?
Они перевернули неподвижное тело. Повозившись, мужчина завел руки старшего лейтенанта за спину и звякнул наручниками.
— Все, бери сумки. Уходим. Из-за тебя, дурака, задержались, дождались опера. А если бы он был не один и со стволом? — Юлия Сабло торопливо застегнула короткую песцовую шубу. Мужчина напялил пальто, ушанку, взялся за ручки обеих сумок.
— Замочить бы подлюгу… Чуть челюсть не сломал, гад… У него ключи от машины, угоним?
— Машина наверняка служебная. Не будем вязаться, — остановила его злобные намерения девушка. — Лишние пять лет сидеть хочешь? А если что, они за своего на зоне удавят. Потом объявят родственникам, что повесился.
— Пускай сперва поймают!
Вышли. Оглядываясь, заперли дверь. Спустились по лестнице. Оказавшись во дворе, молниеносно растворились в ноябрьской промозглой тьме.
Гороховский и Минаков нашли и задержали бомжа Суханова по подозрению в убийстве своей сожительницы Гули Кармановой. Сержант Селимов очень удивлялся: «Что за имя такое? Гуля! Почему — Гуля? Вот у нас в школе полиции двое учились. У одного фамилия Мухин, а у другого Немухин. Еще учился Антадзе, грузин российский, так он даже в ярость приходил: «Что за люди! Один — Мухын, второй — Нэ Мухын… Зачем? Нарочно! Чтобы всех путать!» Опера смеялись, хотя смеяться было нечему. Погибла несчастная, опустившаяся, еще не старая женщина.
— Мотивы-то какие? — жуя хлеб с колбасой и запивая пивом прямо из горлышка, спросил сослуживцев Маслаченко. — Деньги не поделили? Выпивку?
— Скажешь… — ехидно фыркнул старлей Гороховский, тоже державший в жилистом кулаке бутылку пива. — Убийство совершено из-за ревности.
— Ну да! — не поверил капитан. — Она, говорят, на человека-то не похожа. Так… пресмыкающееся неизвестного вида по Брэму.
— А он-то лучше, что ли? Грязный, вонючий, заросший. Не то бармалей, не то леший… А вот… любовь… ревность…
— Люди есть люди, — задумчиво сказал старший сержант Минаков, скуластый, в форме с надраенными пуговицами. Он ел булку с изюмом и прихлебывал из пластмассового стаканчика кофе.
— Паша пивко-то не уважает. Образцово-показательный мент, — подшучивая, похвалил приятеля Гороховский.
— Не в том дело, — серьезно проговорил Минаков, с сожалением поглядывая на пенистый, всем любезный напиток. — Горло у меня дерет чего-то, надо пить теплое. Не затемпературить бы.
— И кто же соперник? — вернулся к «бомжовому» убийству Маслаченко.
— Один из той же компании, Григорий Гутержиков. Ну, этот ничего еще, поприличней. Интеллигента из себя строит, пряника ломает. Взяли его, говорю: «Давай колись». А он плечами жмет: «Я-то где виноват? Это Суханов, дурак, взбесился от белой горячки, будто Гулька в меня влюбилась…» Ей-богу, цирк на Цветном бульваре… Да, кстати, Андрей, тебя по телефону дама разыскивала. Говорит, по поводу Слепакова и какого-то клуба… Еще будет звонить.
— Иду. — Маслаченко торопливо допил пиво и поспешил из магазинчика, находившегося рядом с полицейским управлением, в свою комнату. Снял длинное пальто, шарф и берет. Только присел к столу, звонок. Тихий женский голос осторожно попросил:
— Капитана Маслаченко, пожалуйста. Будьте любезны.
— Маслаченко слушает.
— Это беспокоит бывшая сотрудница Всеволода Васильевича Слепакова. Покойного… — Она остановилась, очевидно, обдумывая последующие фразы.
— Да, вас слушают, — нетерпеливо сказал Маслаченко.
— В ночь, перед тем как… перед самоубийством я возила Всеволода Васильевича в Барыбино, на своей машине… — Она опять остановилась и вздохнула.
— Да, да, я вас внимательно слушаю.
— Там с ним… я вам потом расскажу подробно.
— Вы можете приехать в управление милиции в Строгино? Знаете, где это?
— Я знаю. Но сын не разрешает мне ехать.
— Почему? — невольно рассердившись, спросил капитан.
— Он опасается, что меня выследят люди из Барыбино, из феминистского клуба.
— Почему он так считает?
— Когда мы ехали после похорон Всеволода Васильевича, нас преследовали неизвестные на сером «Шевроле». Сыну с трудом удалось оторваться и… Мы от них еле избавились.
— Вы думаете, что злоумышленники организуют постоянный пост наблюдения, чтобы вас похитить?
— Сын за меня боится.
— Хорошо. Где бы вы могли со мной встретиться?
— Завтра, часов в пять, около метро «Чертановская». Или, если вас устроит, приезжайте прямо к нам на квартиру. Моя фамилия Ряузова. Нина Филипповна Ряузова. Запишите, пожалуйста, адрес.
Попрощавшись с Ряузовой, Маслаченко собрался закончить отчет по поводу убийства бездомной Гули Кармановой. Следовало затем составить свое мнение относительно рыбного магазина Агабабова и спихнуть все это в отдел, занимающийся непосредственно ограблениями.
Задрынькал внутренний телефон. В трубке прозвучал взволнованный голос майора Полимеева:
— Андрей, быстро ко мне.
Понимая, что случилась крупная неприятность, Маслаченко заторопился и уже три минуты спустя входил в кабинет начальника. Там уже расхаживал вдоль стены Сидорин с особенно раздраженным выражением на усталой физиономии.
— Ах, стерва блатная! Я сразу почувствовал тогда еще, в Склифе, когда она от Слепаковой меня оттерла и выперла из палаты… — каким-то рычащим голосом высказывался взбешенный Сидорин. — Опытным операм надо давать право: почуял что-то серьезное, в наручники и на допрос. К трубе прицепил и по почкам гладкой доской, чтобы синяков не осталось… — вдруг капитан посмотрел ледяным взглядом куда-то в сторону.
— Хватит болтать, Сидорин! — гаркнул хмурый Полимеев. — Прекрати истерику!
— А что, я не прав? Взять бы вчера по интуиции эту сестру милосердия, и Слепакова бы сейчас показания ценные выкладывала… И Сашка бы не валялся с проломанной головой…
— Что с Рытьковым? — испугавшись, спросил Маслаченко; он начинал догадываться, отчего все находившиеся в кабинете начальника взвинчены. — Жив?
Всунувшись в дверь, дежурный по управлению старлей Блазнин подобострастно спросил:
— Разрешите, товарищ майор?
— Жив, — мрачно сказал Сидорин.
— Да что теперь-то… — Не отвечая Блазнину, Полимеев достал нервным движением сигарету, щелкнул зажигалкой, пустил струей дым. — Рытькова нашли на квартире Сабло без сознания, с разбитым затылком, в его же браслетах… Вот что значит расхлябанность, несоблюдение правил при задержании… Вот что происходит при глупой, понимаешь ли, самоуверенности… Ах, к девушке поехал! Полюбезничать, поговорить, пошутить… Как это? А? Это оперативная работа! И почему он поехал один? Что за детский сад?
— Вы сами послали Рытькова, товарищ майор, — смущенно сказал Маслаченко и отвел глаза.
Сидорин злобно ухмыльнулся.
— Ну и что, что я послал… — хмыкнул Полимеев. — Сами-то понимать должны! А разве Рытьков не знал: за медсестрой Сабло предположительно убийство Слепаковой? И — ничего, никакой осторожности.
— Я ему, товарищ майор, при выходе говорю: «Взял «макарова», Шурик?» А он мне: «Там другое дело, не понадобится…» Вот тебе и другое дело. — Блазнин крутил головой, показывая особую свою озабоченность в присутствии начальства.
— Ну?! — продолжал возмущаться Полимеев. — Поехал как на свидание, а там, наверно, еще прятался какой-нибудь громила… Ишь, расслабился перед красоткой… Вот и получил! А ты почему с поста ушел? Давай на свое место! Специалисты оперативного розыска… Офицеры…
— Вместо меня Гороховский с Минаковым, — оправдывался Блазнин, еще раз, сочувствуя, вздохнул и ушел в свою стеклянную будку.
— Ты был в прокуратуре? — повернулся к Маслаченко расстроенный Полимеев.
— Так точно. Взял санкцию на проведение медицинского расследования действий, совершенных Юлией Сабло. Отвез в Склиф главврачу.
— Поезжайте с Сидориным по тому адресу, где пострадал Рытьков. Там сейчас работают сотрудники местного управления. Посмотрите, не обнаружено ли чего-нибудь интересного. Потом разыщите «Жигули», на которых был Рытьков. И заскочите в больницу узнать о его состоянии.
Оба капитана тоскливо взглянули на черное окно. Молча вышли из кабинета.
— Я на секунду, Валерий Фомич. Жене только позвоню. Через минуту догоню вас.
— Звони. Я пока в моторе поковыряюсь.
Маслаченко забежал в свою комнату, набрал домашний номер.
— Это я, Лена. Машку из сада давно забрала? А у меня срочное задание. Задержусь часа на три. Саше Рытькову голову разбили. Не знаю подробностей. Живой, но плох. В больнице. Ну, все, укладывайтесь. Целую.
Когда шел через проходную, Блазнин шутливо напомнил:
— «Макарова» не забыл? А то тут один не взял…
Маслаченко выбежал на улицу. Сидорин уже сидел в своей «Волге».
— У меня порядок, — сказал он. — Двигаем?
— А куда денешься? — ответил вопросом на вопрос Маслаченко.
Спустя неделю от начала работы Гали в салоне к ней подъехал с надоевшими комплиментами Пигачев.
— Расцветаете и благоухаете, мисс, — тонко усмехаясь, сказал прилизанный брюнет с аксельбантом.
— Вы напрасно хвалите меня, Жора. Я совершенно вымоталась. Столько работы! Кошмарный ужас!
— Но старушка Ануш вами довольна. А я терпеливо жду. Весь пылаю, кипение крови достигает предельного градуса.
— Представляю, что меня ожидает! — хихикая, обольстительно улыбнулась Галя. — Наверно, я буду пищать в ваших могучих объятиях…
— Галя, прекратите рисовать эротические картины! Иначе я изгрызу сейчас эти бронзовые перила! Кстати, есть один деловой вопрос. Не хотите ли поработать пару вечеров за городом? Оплата по высшей планке зелеными. Вы будете довольны, я уверен.
— Где это? — спросила Галя, сделав удивленно-задумчивый вид.
— В Барыбино. От станции несколько остановок на автобусе. Я напишу подробно.
— Ехать в такую даль… — Галя поморгала бледно-голубыми глазами в наигранной нерешительности. — И справлюсь ли я? Там, где очень хорошо платят, требования, наверно, такие, что ого-го!
— Пустяки, вы справитесь. Ануш Артуровна вами довольна, и даже этот ваш рыжий со скрипкой. А он-то дотошный и въедливый, все знают.
— Да, Стасик профессионал. Ну, что ж… Когда надо ехать?
— Послезавтра. Но есть одно условие. Вернее, традиция. Я как-то вам говорил. Сегодня вы оставляете ваш аккордеон в салоне.
— Зачем? — Детская наивность хорошенькой аккордеонистки рассмешила Пигачева.
— Ей-богу, я не знаю зачем. Какой-то забавный прикол администрации, черт их знает. Вообще-то мы с вами маленькие люди, Галочка. Нам нужно заработать свои деньги, не так ли? И наплевать нам на фокусы и капризы сильных мира сего. Хотят, чтобы вы оставляли аккордеон накануне отъезда, ну и оставьте. К чему вопросы, прелесть моя? На некоторые вопросы нет ответов. А иногда ответы бывают очень неприятные. Короче, вы делаете, что вам советуют, и у вас все прекрасно. Нет — и у вас проблемы.
— Жора, вы правы. В конце концов, какое мне дело, если платят зеленью. Я оставлю, лишь бы не сперли мой инструмент.
— О, какие могут быть сомнения, синьорина Галина! Послезавтра днем вы приходите. Я лично вручаю вам ваш аккордеон, и вы едете в Барыбино. Оденьтесь скромно. О’кей?
Спустился из зала пружинисто-легкий Белкин, на нем сиял блестками черный жилет, пылала алая рубашка с огромной брошью с изображением кенгуру.
— Джордж, кончай охмурять нашу Тихоню, — сказал он, оскалясь и остроумничая. — Девка после твоих сексуальных шарад играть не сможет. Мы провалимся, и ты будешь виноват.
— Катись, долбило-колотило. Не встревай в беседу интеллигентных людей.
— А ты, Джеймс Бонд, следи, чтобы в салон не пронесли взрывное устройство. Мировой терроризм не дремлет. Пошли, Галка, пора.
— Саксэсс, саксэсс! Успехов, ребята! — послал вслед музыкантам современно продвинутый «американист» Пигачев.
После «аргентинского» вечера, оставив в маленькой комнате оркестрантов аккордеон, Галя Михайлова оказалась на улице рядом с Белкиным.
— Валя, посоветуй, — сказала она барабанщику, глядевшему на нее насмешливо. — Мне предложено работать в Барыбино…
— Видел, как ты оставила инструмент.
— Что это за Барыбино? Ты что-нибудь знаешь?
— Вроде бы хорошо оплачиваемое, но мерзкое местечко. Мужиков не берут, только девок и дам. А вообще подробностей не знаю и не хочу знать.
— Там, по-моему, нужно играть на синтезаторе, — пожимая плечами, вздохнула Галя.
— Ты же говорила старухе, что синтезатором владеешь.
— Мало ли что я говорила. Хотела устроиться.
— У меня дома есть синтезатор. Пошли, попробуешь, тренернешься. Поужинаем. Примем душ, ляжем спать.
— Надо маме сообщить.
— Звони.
— Мамуля, я остаюсь поздно на работе, — позвонив по мобильному домой, сообщила лейтенант Михайлова. — Ночую у подруги, не волнуйся. Позови тетю Катю, пусть у нас побудет. Спокойной ночи, целую.
— А меня? — подсунув близко ухмыляющееся лицо, шепнул Белкин.
— Это обязательно? — почему-то грустно спросила Галя. — Эх, слабовольная я особа, а ты и пользуешься…
— Вспомним юность и егорьевское общежитие. — Искуситель Белкин, наклонившись, поцеловал девушку.
На другой день лейтенант Михайлова чувствовала себя утомленной. Очевидно, ударник Белкин в близких отношениях проявлял свои способности так же энергично, как при выстукивании аргентинских ритмов. Она позвонила Маслаченко, рассказала о предложении Пигачева и о том, что согласилась оставить аккордеон в салоне до отъезда в Барыбино.
— Будь осторожна, — напомнил Маслаченко. — Соберись. Серьезно ранен Саша Рытьков, но есть надежда, что все обойдется. Жаль, у тебя нет телефона сотовой связи. Гляди в оба, Галя. После Барыбино, утром, жду твоего звонка.
Еще через день, одетая в старую куртку и шерстяную шапочку «колокольцем», с аккордеоном, который ей передал в салоне прилизанный Пигачев, Галя преодолела расстояние от Москвы до «Золотой лилии».
Облицованный желтоватым мрамором вестибюль пустовал. Однако скоро к Гале подошла блондинка с большими миндалевидными глазами и протянула руку.
— Из салона Ануш Артуровны? — спросила она ласково, хотя взгляд ее показался лейтенанту Михайловой напряженным и цепким. — Я Люба, будем знакомы. Паспорт взяла?
— Ой, забыла… Жора про паспорт ничего не говорил, — огорчилась Галя.
— Принесешь в следующий раз. Аккордеон в порядке?
— Я думала, играть на синтезаторе…
— Конечно, на синтезаторе. А свой аккордеон поставишь вон там, в чулане. Утром, когда будешь уходить, заберешь. Ясно?
— Да. А где бы…
— В конце коридора туалет, душ, раздевалка. Там же комната для оркестра. А вот кабинет шефа. Она сейчас будет. Иди, сними куртку, приведи себя в порядок.
Галя вернулась через десять минут. Блондинка Люба внимательно осмотрела ее с головы до ног.
— Ты будешь иметь успех, — не скрывая ревнивого беспокойства, сказала она.
— Но я еще не играла… — смущенно произнесла Галя, тоже слегка волнуясь. Она избрала для себя в нынешней ситуации предельную естественность поведения. Убедила себя, что ее задание — это нечто далекое, туманное и как бы необязательное. А важно быть неопытной простушкой, готовой усердно сопровождать игрой на синтезаторе концертные выступления и выполнять все, что от нее потребуется. Правда, в отношении последнего у нее возникали сомнения. Может быть, для лесбийских игр дело не дойдет. Может быть, не успеют. Плевать, там будет видно. Как-нибудь уклонюсь, выкручусь, надеялась она и, поморщившись, решила пока об этом не думать.
Послышались четкие шаги. Перед Галей возникла высокая брюнетка неопределенного возраста с мужской прической и огромным перстнем на левой руке. Синий брючный костюм сидел на этой рослой женщине ладно и строго, как морская форма на капитане.
— Марина Петровна, это Галя от Пигачева, — с оттенком угодливости представила новенькую Люба.
— Работаешь у Ануш Артуровны? Аккордеон привезла? — спросила звучным голосом директриса.
— Уже на месте, — медово улыбаясь, сказала Люба.
— Я хотела бы посмотреть синтезатор… — заикнулась Галя.
— На синтезаторе поиграешь позже. А сейчас надо сообразить тебе концертное платье. Заходи ко мне.
Илляшевская с Галей, в сопровождении виляющей тазом золотистой блондинки Любы, прошли в директорский кабинет.
Пока Галя озиралась по сторонам, Илляшевская села за стол с пультом, нажала кнопку.
— Мелентьевна, ко мне. Нарядить девочку требуется. Подбери-ка всякого шелка, атласа, кисеи и прочего. А потом на сцену.
Капитан Сидорин и стажер Петраков подъехали на сидоринской «Волге» к дому, где недавно на двенадцатом этаже жили Всеволод Васильевич и Зинаида Гавриловна Слепаковы. Квартира их уже была заявлена на продажу, поскольку дом с дореформенных лет значился кооперативным, имел председателя правления и принимавшую раз в неделю наемную бухгалтершу — тучную, всегда недовольную чем-то женщину. Близких родственников у погибших супругов не оказалось. О том, что у Зинаиды Гавриловны была двоюродная сестра, знала одна консьержка Кулькова.
Полицейские имели сведения, что выписавшийся из больницы Хлупин якобы чувствует себя не вполне нормально. Поэтому майор Полимеев приказал ехать к Хлупину на дом.
После звонка дверь открыл невысокий сухощавый человек лет пятидесяти. Голова сивая, на щеках резкие вертикальные морщины. Голос глуховатый, и время от времени блеклый рот почему-то съезжает на сторону в кривоватой улыбочке. Сказать, что потерпевший выглядит болезненно, вроде бы не хотелось.
— Вы ко мне? — глуповато поинтересовался Хлупин, стоя на пороге однокомнатной квартиры.
— Уголовный розыск. Капитан Сидорин, стажер Петраков, — предъявив документ и не отвечая на вопрос, представился старший оперуполномоченный. — Войти можно?
— Пожалуйста. Обувь… — Хлупин подавился слюной и закашлялся.
«Хочет предложить нам снять обувь и надеть домашние тапочки? — ухмыльнулся про себя Сидорин. — Явно волнуется. Язык болтает до того, как сработают мозги. С чего бы это? Или просто так, полиция все-таки. На застенчивого не похож, учитывая все, что о нем известно».
Квартира оказалась аккуратно убранной, мебель обыкновенная, старая. Кровать заправлена идеально ровно, как в казарме сержантской школы.
«Ишь ты, герой-любовник…» — поглядев на постель, на невзрачное лицо бывшего прапорщика, мысленно произнес Сидорин и почувствовал к потерпевшему неприязнь. Увидел вдруг в воображении бледный образ плачущей, глядящей потухшими глазами Зинаиды Гавриловны — и неприязнь к сидевшему напротив в выглаженной рубашке Хлупину усилилась. А эта подлюга медсестра вколола больной завышенную дозу лекарства… Ну, Сабло… Погоди, красотка… Может, еще встретимся…
Сидорин неожиданно для себя скрипнул зубами и сузил глаза. Хлупин дернулся, посмотрел растерянно. Сидорин нарочно приехал в форме, тогда как стажер был в водолазке и пиджаке желудевого цвета. Приготовил бумагу, ручку — записывать ответы потерпевшего. Или подозреваемого.
После обычных официальных вопросов Сидорин приступил к дознанию по существу дела. Вернее, нескольких дел сразу.
— Такого-то числа июля текущего года от вас поступало заявление в управление полиции. Там указывалось: делая оздоровительную пробежку, вы видели гражданина Слепакова вблизи того места, где обнаружили тело убитого Ботяну. Поступало от вас заявление?
— Да.
— Слепаков с женой проживали этажом выше?
— Да… теперь не проживают… — как-то оцепенело добавил Хлупин и побледнел.
Холодно посмотрев на него, Сидорин продолжил:
— Вы бегаете по утрам для поддержания физической формы. По какому маршруту?
— Обычно через сквер и трамвайные пути, вниз, к реке. Потом вдоль берега до забора правительственных дач и обратно.
— Насколько мне известно, Ботяну нашли в противоположной стороне от вашего маршрута. Как же это вы заметили Слепакова?
— Иногда я меняю маршрут. Бегу вдоль бульвара, а потом вниз, к реке.
— Значит, именно в день убийства вы решили изменить маршрут. Чтобы увидеть Слепакова?
— Да нет. Просто совпадение.
Не спрашивая разрешения у хозяина, капитан достал сигареты, зажигалку. Долго, с досадой, неудачно щелкал. Когда закурил, придвинул вместо пепельницы стеклянную вазочку, зеленую, для коротких букетов.
— А вы сами знали убитого Ботяну? — снова спросил Сидорин, небрежно пуская дым.
— Не знал. — Хлупин сделал скучное лицо.
— А вот свидетель без определенных занятий Григорий Гутержиков утверждает, будто вы знали Ботяну. Незадолго до его смерти он два раза видел вас разговаривающим с этим молдаванином. Кстати, вором и наркоманом, по оперативным сводкам.
— Это вранье. Если от Гришки-бомжа, то тем более… Он за бутылку пива соврет что угодно.
— Хлупин, вы распространяли по двору слухи, будто бы Слепаков отравил вашу собаку… э… бассета.
— Бассета? Да, у меня была собака бассет. Но я никогда не распространял слухи, что ее отравил Слепаков.
— Это утверждает дежурная в вашем подъезде Кулькова.
— Она сама всем болтала про Слепакова направо и налево.
— Может быть, устроить вам очную ставку и перекрестный допрос в присутствии других свидетелей?
Хлупин потемнел, нахмурился. Такая перспектива ему, как видно, не очень понравилась.
— Как хотите, — пробормотал он. — Устраивайте.
— Пусть все, что я перечислил, пока не доказано. Но мотив для проявления неприязни, даже ненависти по отношению к Слепакову у вас был. Если Слепаков и виновен в смерти Ботяну, то нападение Ботяну на Слепакова могло произойти по вашей наводке. Так?
— Докажите, — еще больше помрачнел бывший прапорщик. — Я не пойму что-то, я кто? Обвиняемый? Или потерпевший?
— Вы, конечно, не обвиняемый пока. Вы потерпевший и… кое в чем подозреваемый.
— В чем же меня подозревают? Не понимаю.
— Не понимаете? — переспросил Сидорин, снова обращая к Хлупину откровенно неприязненный взгляд, и со злостью затушил в вазочке сигарету. — Скажите, гражданин Хлупин, у вас была интимная связь с женой Слепакова?
Хозяин квартиры вздрогнул и затравленно зыркнул в дальний угол, будто хотел там спрятаться.
— Н-но я… — неуверенно начал он.
— Да или нет?
— Полиции обязательно это знать?
— Полиция не из любопытства интересуется. А для того, чтобы сделать правильные выводы в ходе следствия, — повысив голос, пояснил Сидорин уклончивому экс-прапорщику. Повернув голову к стажеру, присутствовавшему в качестве писца, сказал: — Пиши подробно. Так была связь или нет?
— Да, была, — по лицу Хлупина расползлись бурые пятна.
— Я беседовал в больнице с Зинаидой Гавриловной Слепаковой, — продолжал Сидорин. — Она утверждала, что связь с вами произошла из-за принудительных мер, примененных к ней. Вы знаете, как квалифицируется физическое воздействие на женщину при склонении ее к половой связи? Изнасилование. Карается сроком до семи лет строгого режима. Как Слепакова попала сюда в первый раз?
— Она пришла добровольно. Вместе с дежурной по подъезду.
— Антониной Кульковой?
— Да. Кулькова сказала: «Зина… Зинаида Гавриловна хочет подтвердить, что ее муж не травил твою собаку».
— Значит, все-таки объявляли Слепакова виноватым в отравлении собаки, хотя и вы, и Кулькова наверняка знали: Слепаков здесь ни при чем. Что дальше?
— Кулькова предложила выпить кофе.
— И Слепакова согласилась?
— Согласилась.
— Кто готовил кофе?
— Кулькова. Она принесла из кухни чашки с напитком.
— И после кофе вы принудили Слепакову с вами…
— Я не принуждал. Она не сопротивлялась.
— Вы, гражданин Хлупин, прикидываетесь… гм… чудаком. Вы не поняли, что в кофе добавлен клофелин или другое расслабляюще-наркотическое средство?
— Я ничего в кофе не добавлял. У меня нет клофелина.
— И все-таки вы воспользовались ненормальным состоянием женщины… (Петракову.) Да пиши ты, чего уши развесил!.. Так вот, сексуальные действия с применением снотворных, расслабляющих и наркотических средств, обманом предложенных жертве, являются тяжким преступлением, караются законом наравне с групповым изнасилованием. Срок от семи до пятнадцати строгача.
— Повторяю, я ничего не знал и не добавлял в кофе! — крикнул Хлупин.
— Ну да, только пользовался телом женщины, которая не могла сопротивляться или позвать на помощь! — тоже переходя почти на крик, бросил Хлупину капитан.
Хлупин выскочил из-за стола, уронив ветхий стул, чуть было не рассыпавшийся. Он отбежал к двери на балкон, прижался спиной к стеклу. Его зеленовато-бледное лицо выражало панический ужас.
— Зина и потом приходила ко мне. Я ее не заставлял, не запугивал. Она сама, — говорил, трясясь как в ознобе, Хлупин.
— Мы еще выясним, кто ее заставлял и кто запугивал. И виновные понесут соответствующее наказание. — Сидорин слегка поостыл, вспомнив, что бедной Зинаиды Гавриловны нет в живых, прямых свидетелей нет, а вещественными доказательствами он не располагает. «Эх, спохватился… — упрекнул себя внутренне капитан. — А то бы я этого подлеца и консьержку живо оформил для следствия».
— Сядьте, — мрачно предложил он Хлупину.
Тот поднял стул, сел несколько в стороне от стола, скрестив на груди руки.
— Я лежал в больнице после сердечного приступа. Я думал, вы будете опрашивать меня как потерпевшего. Меня хотели убить, — сказал Хлупин с трагической интонацией, которая Сидорину показалась смешной.
«Ага, еще бы… Страсти какие… — рассуждал про себя издевательски опер. — Ты по утрам пробежки совершаешь, не куришь, не пьешь, сидишь на диете… А тут к предкам тебя отправить пытались… Ай-ай… Чуть все насмарку не пошло…»
— Ну, теперь приступим к опросу потерпевшего, — произнес удовлетворенно и жестко капитан Сидорин и сказал стажеру: — Пиши на новом листе отдельно. Слушаю вас, — добавил он, обращаясь к Хлупину.
Бывший прапорщик начал объяснять, как он привязывал к ногам медные пластины, а затем соединял их проводом с отопительной батареей для заземления. Стажер Петраков начал хихикать. Капитан на него цыкнул.
Хлупин довольно долго читал операм лекцию про различную электрическую заряженность земли и человеческого тела.
Сидорин смотрел на него и думал: «Не то хозяин квартиры придурок, не то наводит тень на плетень и хочет отвлечь меня от чего-то, лежащего в основе его поступков и всей этой истории. В результате два трупа: Слепаков и его жена. Почему первого травили и довели до самоубийства, а вторую нагло убрали? Кому они мешали? В чем главная причина? Хлупин общался с Ботяну, напавшим на Слепакова… А еще он говорил о чем-то с охранником из Салона аргентинских танцев Пигачевым, про которого мне шепнула в больнице Зинаида Гавриловна…»
— Почему вы уверены, что получили сильный электрический разряд по вине Слепакова? — прервал капитан занудную болтовню Хлупина. — Где доказательства, прежде всего медицинские, что ваш сердечный приступ произошел от электрического разряда?
— Но я же чувствовал, как меня ударило в ноги, а потом тряхнуло все тело…
— Где медицинское заключение, подтверждающее ваши слова? Его нет. Существуют только ваши ощущения, будто вас ударило током.
— А чем?
— Не знаю. И врачи не знают. Между прочим, они предполагают, что причина сердечного приступа не от воздействия электричества, а от испуга… Пугливый вы очень, гражданин Хлупин.
— Я не пугливый. На меня направили разряд электротока, чтобы я погиб, — упрямо твердил потерпевший.
— Квартира Слепакова тщательно обследована. Даже намеков на присутствие каких-либо электросистем не обнаружено. Кроме того, специалисты говорят: посыл тока к вашим пластинам либо невозможен в данных условиях, либо нужно создавать какой-то мощный, передающий ток в разных направлениях, накопительный агрегат, который без особой конструкции и длительных экспериментов просто исключен. Специалисты говорят, что это похоже на фантастику. И почему вы считаете, будто то самое непонятное воздействие на вас шло со стороны квартиры Слепакова?
— От кого же еще? Он жил прямо надо мной.
— А если это электричество, так сказать, ударило из квартиры Кульковой?
— Она в другой стороне по планировке. У нее двухкомнатная секция.
— Раз уж с вами происходят такие чудеса, почему бы электричеству не прибежать к вам оттуда? Короче, установлено одно: у вас случился сердечный приступ. А вот причина, которую вы указываете, и обвинение покойного Слепакова совершенно недоказуемы. Но то, что относится к вашим отношениям с женой Слепакова, а также знакомство с Ботяну и ваша клевета на Слепакова могут быть доказаны и подводят вас под статью.
Около станции метро «Чертановская» людно — конец дня.
Маслаченко купил бутылку портера и с наслаждением выпил, сидя на скамейке неподалеку от входа в метро. Еще приобрел булку с кремом; откусывая, медленно пошел к Варшавскому шоссе разыскивать нужный адрес. Нашел, призадумался, толкнул дверь — повезло, домофон сломан… Без осложнений поднялся в лифте на нужный этаж, позвонил в квартиру.
— Проходите, пожалуйста, снимайте пальто, — торопливо сказала невысокая женщина в больших очках на остром лице.
— Большое спасибо. Ряузова Нина Филипповна?
Повесив на вешалку пальто, освободившись от шарфа и войлочного пирожка, Маслаченко устроился на узком диване в одной из комнат уютной двухкомнатной квартиры. На полу коврики, на стенах фотографии в самодельных рамках, поблекшие эстампы — дань моде прошедшей эпохи. У стенного книжного шкафа икона Божьей Матери на аккуратной полочке с негорящей лампадой, с засохшими веточками вербы: все больше декоративно, но приятно, душевно. Книги — в шкафу и на двух этажерках. Остальная обстановка простенькая, небогатая. Конечно, телевизор, магнитофон — стандартный набор убогого комфорта.
— Хотите чаю? — с беспокойным радушием предложила Нина Филипповна.
— Нет, благодарю вас. Давайте сразу приступим к вопросам-ответам, — улыбнулся Маслаченко. — С какой целью вы передали мне информацию?
— Просил позвонить вам в последние минуты нашего общения Всеволод Васильевич Слепаков.
— Вы давно его знали?
— Больше двадцати лет. Мы познакомились на оборонном предприятии. Я пришла после института, а он там работал.
— Скажите, Нина Филипповна, в каких отношениях вы были с покойным Слепаковым? Я спрашиваю потому, что вы, насколько мне известно, возили его ночью в Барыбино. Находились там в небезопасной обстановке и затем, под утро, привезли в Строгино. Такое мероприятие… Ну, как бы точнее сказать… на такое согласится не всякая, даже хорошая знакомая.
— Я не просто знакомая. Шесть лет мы жили с Всеволодом Васильевичем в гражданском браке. У нас родился сын. Однако он встретил другую, Зину Юреневу, и скоро на ней официально женился. Я его нисколько не осуждаю. Всеволод Васильевич всегда отличался честностью, порядочностью, твердым характером. Но с судьбой не поспоришь. Так случилось.
«Вот логика, и совсем не бабская… — оторопело подумал Маслаченко. — Никакого осуждения, никакой злости и ревности. До такой степени эта женщина любила Слепакова, что просто поразительно».
— Слепаков помогал вам материально?
— Помогал. Сначала очень активно. И звонил, и заезжал иногда. Потом, с годами, меньше… Что ж поделать, время берет свое, отдаляет и охлаждает. Когда начались реформы, он как-то отстранился от нас. Я слышала, у него были неприятности на службе. А этим летом… прошедшим… его отправили на пенсию по выслуге лет. Кажется, Всеволод Васильевич очень переживал и вот — такая история.
Ряузова замолчала и как-то поникла. Ее скорбь показалась Маслаченко искренней. Странно, что она ни разу не высказала осуждения в адрес соперницы, отнявшей или, во всяком случае, ставшей причиной их разрыва. «А ну попробуем…» — со следовательским коварством решил сделать неожиданный психологический ход капитан.
— Вы знаете, Нина Филипповна, что три дня назад Зинаида Гавриловна Слепакова умерла в больнице? — спросил он.
— Как! — Нина Филипповна вскочила и, стоя, схватила себя обеими руками за горло. — Отчего?!
— От неправильно сделанного укола.
Ряузова пошатнулась, побледнела, оперлась на стол. Капитан Маслаченко быстро подхватил ее, посадил на диван.
— Воды? Может быть, валидол?
Нина Филипповна замотала головой.
— Господи, господи… За что? — Она сняла свои большие очки и смотрела в пространство испуганными близорукими глазами. — Бедная Зина, вот ужас… Хоть детей не осталось. — Она добавила это с невольной интонацией какого-то странного удовлетворения. — Кто же делал укол?
— Медсестра. Предполагается… то есть медицинская экспертиза показала, что убийственный укол дежурная медсестра сделала сознательно.
— Ее арестовали?
— Нет, успела смотаться… Я хотел сказать, успела сбежать да перед этим еще травмировать нашего сотрудника. Он сейчас в реанимации. Медсестра объявлена в розыск.
— Зачем она убила Зину?
— В этом следствие еще не разобралось. Данная сторона дела довольно темная. Будем работать, искать эту… сестру милосердия.
— Чудовище! — всплеснув руками, воскликнула Ряузова.
— Совсем наоборот. Привлекательная девушка. Внешне производит самое благоприятное впечатление. Двадцать два года.
— Что же происходит! Господи, что происходит! Вы ее поймаете? Скоро?
— Вне всякого сомнения, — с уверенностью в голосе успокоил женщину капитан Маслаченко, хотя не так уж стопроцентно мог бы за это поручиться. — А скажите, пожалуйста, Нина Филипповна, что с вашим сыном… от Слепакова? Где он?
— Все нормально. Дима окончил школу, работал помощником инструктора по дзюдо. Потом его призвали. Он служил два года в войсках специального назначения. Был в горячих точках. Где — не говорит. Сейчас демобилизован, пока работает у товарища в автосервисе. Готовится в военное спецучилище. — В том, как она это сообщила, слышалась покрывающая все печали материнская гордость. — Его оставляли по контракту. Но Дима хочет стать офицером. Не знаю… Я боюсь, там везде стреляют…
— Эх, Нина Филипповна, — с неожиданной досадой произнес Маслаченко, — и здесь стреляют. — Он посидел минуты две молча. — Расскажите по порядку, Нина Филипповна, что говорил вам Слепаков после того, как вы с ним побывали в так называемом феминистском клубе. В этом заведении, как его…
— «Золотая лилия». Туда по ночам время от времени съезжаются богатые дамы, которые… у которых ненормальные сексуальные пристрастия. И там перед ними показывают представление неприличного содержания.
— Это нам известно. К сожалению, законодательно полиция не имеет права вмешиваться ни в содержание их концертов, ни во что-либо другое, происходящее после. Если только в эти оргии насильно не втягивают несовершеннолетних. Тем более мужчины там не присутствуют. Мы не можем квалифицировать «Золотую лилию» даже как неофициальный публичный дом. Мы проверяли: клуб зарегистрирован под видом филиала международной организации по защите прав женщин. Теперь слушаю вас.
— Слепаков попросил меня отвезти его в Барыбино, чтобы забрать оттуда Зину. Он нашел в ее записных книжках вот эту карточку… среди массы телефонов, адресов и визиток.
— Простите, что перебиваю. Почему в вещах Зинаиды Гавриловны было столько адресов, телефонов, визитных карточек? Ее что-то связывало с бизнесом? — Опер внимательно разглядывал квадратик белого картона.
— Бизнес? Да нет, Зина была аккордеонистка. И на баяне, кажется, преподавала. А в «Лилии» она на синтезаторе сопровождала концертные номера. Когда из училища ее по сокращению штатов уволили, она, наверно, искала разовую работу. На свадьбах, каких-то юбилеях. Может быть, в клубах, на дискотеках. Нужно ведь где-то зарабатывать на жизнь.
— Что было дальше? — спросил капитан.
— Когда мы приехали, нас встретили довольно спокойно. Даже Севу пропустили смотреть кусочек этого варьете. И… в общем, мне было стыдно перед ним, а ему передо мной. Мы, люди старшего поколения, не привыкли к такому. Затем нас приняла директриса Илляшевская. Высокая дама лет сорока. Очень красивая, одетая в мужской костюм, средневековый, как бы придворный. Словом, будто в театре…
— Из-за чего произошел конфликт у Слепакова с Илляшевской?
— Он хотел немедленно забрать Зину из клуба. Правда, я всего этого не видела. Илляшевская приказала мне вернуться в машину и там дожидаться. Я послушалась, сижу в машине и вижу: двое здоровенных охранников тащат Всеволода Васильевича. Его скинули со ступенек и еще пинали. Я бросилась к нему, помогла подняться. Ему разбили лицо и зуб выбили. А мне велели забирать его и уезжать.
Послышались посторонние звуки из прихожей, открылась входная дверь.
— Кто это? — настороженно, хотя внешне безмятежно спросил Маслаченко, обернувшись к двери.
— Сын. Дима, у нас гость, — громко сказала Нина Филипповна. — Из полиции.
В комнате появился высокий плечистый парень в джинсах и свитере.
— Здравствуйте, — сказал сын Слепакова, чем-то еле уловимо похожий на погибшего отца, и сел рядом на стул.
— Дима, я рассказываю капитану Маслаченко о том, что мне сообщил Всеволод Васильевич ночью в машине.
— Можно мне присутствовать? — спросил Дмитрий.
— Можно, — согласился капитан, разглядывая его. Парень капитану понравился: лицо возмужавшего на преодолении опасностей и трудностей молодого человека. Видно, что культурный, правильно воспитанный умной матерью. Скромен, понятливый твердый взгляд, хорошее физическое развитие. «К нам бы в отдел такого. Достойный опер бы получился».
— Продолжим, Нина Филипповна, — предложил Маслаченко.
— Я хотела вам объяснить… простите, как ваше имя-отчество?..
Капитан назвал.
— Я сразу хотела сказать, Андрей Андреевич, мне показалось, что Всеволод Васильевич был в ту ночь не в себе. Просто видно: человек болен. И может быть, психически. То, что он говорил, ужасно. Будто бы, по наущению какого-то Хлупина, на него напал бандит и хотел отнять пенсию. Будто бы Хлупин ожидал другого результата, а Всеволод Васильевич, защищаясь, не желая этого, случайно… как это выразиться… придушил нападавшего. Он скрыл это от полиции, боялся, что ему не поверят… не поверят, будто он только защищался и не хотел убивать.
— Такое, наверно, могло случиться? — вопросительно сказал Дмитрий, взглянув на полицейского.
— Следствие должно было установить факт нападения, — скучливо отреагировал Маслаченко, зная, как иногда неблагополучно складываются обстоятельства для защищавшихся, но «превысивших степень защиты» граждан.
— Свидетелей-то не оказалось, — продолжала Ряузова. — Всеволод Васильевич, видимо, очень переживал. Тем более поступил донос Хлупина…
Маслаченко остановил ее:
— Я все это знаю. Я сам, по заявлению Хлупина, дважды вызывал Слепакова и беседовал с ним. К сожалению, мне пришлось присутствовать при его самоубийстве. Он и правда был не в себе. Я пытался его остановить в последний момент. Обращался к нему, просил. Напрасно, он не слушал уже никого. Скажите, что еще говорил Слепаков в машине?
— Я отнесла то, что он говорил, к его повредившейся психике. Например, он упорно настаивал, что с помощью электрического прибора убил того самого Хлупина. По-моему, это была больная фантазия.
— Не совсем. Хлупина он не убил, но, видимо, каким-то образом воздействовал на него. Потому что утром Хлупина увезла «Скорая помощь» с тяжелым сердечным приступом. Что это означает? Следствие не обнаружило ничего, на чем настаивает Хлупин. Тип вообще крайне противный и подозрительный. Все, в чем он обвиняет Слепакова, пока недоказуемо. И может получиться, как у нас принято говорить, «глухарь». Во всяком случае, Хлупин уже чувствует себя нормально, находится дома. Что еще говорил Слепаков?
— Он сказал: там банда. Старуха, дежурная в их подъезде, кажется, натравила («накачала», как он выразился) против него Хлупина. А Хлупин того бандита. Когда мы ехали в Барыбино, Всеволод Васильевич что-то упоминал про наркотики. Вроде бы на этаже у него кто-то связан с наркотиками, и консьержка, и который ее замещал на ночь… По-моему, молодой таджик. Но я не очень хорошо запомнила его слова.
— Теперь вопрос вам, Дмитрий, — опрашивал дальше опер.
— Можно на «ты», товарищ капитан. А то я как-то не привык… — усмехнулся Дмитрий.
— Ладно. Поясни: когда ехали с похорон, за вами следовал серый «Шевроле». Почему ты так решил? Ты уверен, что это было преследование?
— Конечно. Я проверял. Несколько раз менял ряд, пока двигались по проспекту Мира, потом у Сухаревской выехал на Кольцо и гляжу: «Шевроле» — как привязанный. Я туда-сюда, никак не мог оторваться. Только уже позже, у Серпуховского вала. Перед этим разворот надо сделать… А тут затор… Ну, я прямо по тротуару и в переулок… Только так избавились.
— Кто бы это мог быть? Как думаешь?
— Думаю, послали те, кто видели маму в «Лилии».
— Чего им было нужно? Твое мнение.
— Может, поговорить хотели, припугнуть. А то и пальнуть из ствола в суматохе… Там ведь везде пробки. Кольцо переполнено, шум, гул… Никто бы не заметил. Решили убрать все возможные зацепки. Или просто установить, где живет… Все-таки я за маму испугался. Поставил наши «Жигули» на время к товарищу в гараж. И маму попросил к вам в управление не ходить, как бы не засекли.
— Вряд ли ради Нины Филипповны они установили бы ежедневное дежурство, хотя… Ты поступил правильно. Пока лучше быть осторожнее. Не желаешь к нам в контору? Ну, поучишься сначала… а?
— Да нет, спасибо. Я уж по специальности, как служил. Рассчитываю стать офицером спецназа. А по поводу «Лилии» у меня есть план. Хочу вот… попробовать.
— Ничего не делай, не поставив меня в известность, — строго сказал Маслаченко. — Мало ли что случится, один не выберешься. Звони, если что. Предположительно, и «Лилию», и «Аргентинские танцы», где тоже работала Зинаида Гавриловна Слепакова, крышуют очень опасные акулы теневого шоу-бизнеса. Плюс наркота. Дело нешуточное, учти, Дмитрий.
— Выпейте все-таки чашку чая, Андрей Андреевич. И надо вам перекусить, наверно, целый день на ногах, — стала уговаривать Ряузова.
Маслаченко вежливо отказался. Убрав в карман карточку с указанием местоположения «Золотой лилии», паролем «Люба» и фамилией директрисы, он надел пальто, попрощался и вышел во двор.
Галя Михайлова ехала из Барыбино вместе с рыженькой Шурой Козыревой. Так же, как Белкин, «ударник» Шура возила свои барабанные палочки и метелочки в кожаном продолговатом мешке. Галя держала на коленях ненужный ей здесь, но «обязательный» аккордеон. Девушки чувствовали притяжение взаимной симпатии, располагающей к откровенности.
— А что же Таня не села с нами на электричку? — интересовалась Галя, уставшая не столько от работы (в «Аргентинских танцах» музыкальная нагрузка была куда напряженнее), сколько после бессонной ночи.
— Танька, из-за того что негритянка, берет машину до дома, чтобы не привлекать внимания. На это у нее денег уходит — жуть.
— Может быть, нам ездить всем вместе и расход на троих?
— Она живет в Красногорске. Сразу, как выезжает на Окружную, шпарит в западном направлении. А мне надо в Марьино, совсем не по пути.
— Понятно. — Галя несколько помедлила, будто преодолевая простодушную робость. — Вот не думала, что придется играть в таком… заведении.
— Да, тошнит иной раз. — Рыженькая барабанщица с досадой поморщилась. — Надоели голые девки и клиентки — наглые бабищи с их пристрастиями. Меня сюда затащила Танька Бештлам. Мы вместе учились. Вообще-то я параллельно с «Лилией» в ресторане работаю по вечерам.
За окном вагона тянулись не сильно заснеженные, тускловатые утренние пейзажи. Кто-то входил и выходил на станциях. Ослабевшие без сна музыкантши, не оборачиваясь, зевали.
— Во, сколько строят. Скоро ни полей, ни лесов не останется, одни коттеджи. Целые города из фазенд. Некоторые прямо дворцы шарашат. Железно отдельные категории граждан научились бабки рубить, — проговорила Шура. — Голова болит. Мы с чернушкой виски нахлестались для вдохновения. Ты умница, мало пьешь. А тут — только спиртным да куревом себя и поддерживаем. Заметила, какие мы смолим сигареты? Их нам бесплатно администратор Любка подкидывает.
Галя встряхнулась, отогнала дремоту и навострила уши.
— Заметила, — сказала она с наивной откровенностью. — Когда я у вас закурила, сразу храбрее стала. Как будто развеселилась с чего-то… И кажется: все трын-трава…
— Думаю, в Любкиных сигаретах легкий наркотик, — согласилась Шура. — Ты, наверно, в таких вещах не особо сечешь. А я уж лет шесть в этом бульоне варюсь. Сейчас «Лилия» и ресторан. Был и ночной клуб. Правда, захудалый, но система одна. Клубы, дискотеки, закрытые заведения вроде «Лилии» без наркоты не обходятся. Чтобы заставить персонал выкладываться, а клиентов быть щедрее, без спецсредств не обойтись. Как закон. Шампанское, виски — этого уже мало. Ты, например, знаешь, какого черта тебе навязали таскать сюда аккордеон? Он тут тебе не нужен, а таскаешь как миленькая. И Зина таскала… — Шура внезапно посмотрела на Галю испуганными глазами, резко повернула голову и осмотрелась кругом. — Поплачусь когда-нибудь из-за своего болтливого языка…
— Мне тоже посоветовали меньше спрашивать. Лучше буду жить, сказали. А то возникнут проблемы. Очень серьезно намекнули, — изображая невнятный страх, сообщила спутнице Галя.
— Давай кончим эту тему, — нервно произнесла Шура. — Я жалею, что послушалась сдуру Таньку Бештлам. Не уверена, возможно ли самовольно уйти из «Лилии», если станет невмоготу. Собьют где-нибудь машиной… А то под электричку попадешь случайно… Много способов есть убрать человека, знающего изнутри порядки в филиале клуба «Золотая лилия», — грустно рассуждала Шура Козырева, поглядывая на Галю; наверно, жалея о своей крамольной откровенности. Впрочем, она тут же сердито продолжала:
— Самое противное, когда вызывают к Илляшевской, и та говорит: «Прими душ, опрыскайся жасминовым спреем, накинь прозрачный халат. Одна дама хочет пообщаться с тобой тет-а-тет…»
— Да… — задумчиво произнесла Галя, анализируя, как лейтенант милиции, свое задание в этом опасном вертепе. — И ведь одни женщины… Прекрасный пол, так сказать… Даже охранники…
— Ну, это только Инга для антуража. А еще есть три амбала под метр девяносто. Главный у них — бывший мент, Юрка Екумович…
Галино сердце тревожно заколотилось. Только профессиональная выучка помогла взять себя в руки. Внешне она осталась невозмутимой. Зевала теперь делано, чтобы было время унять в душе панику. «Кажется, я горю, — думала лейтенант Михайлова. — Бывший муж скажет Илляшевской, и тогда мне крышка. Скорее всего, убьют. Говорили, по неподтвержденным данным, Илляшевская безжалостна. А Екумович и не вспомнит про наши сладкие объятия четыре года назад. За это время у него было, конечно, столько многоопытных партнерш, что он давно забыл жену, глупую подмосковную девчонку».
— Интересный мужик до дрожи, — рассказывала между тем Козырева, неприятно оживившись, — такой, как бы тебе описать… такой неотразимый самец, что ли… Ему Илляшевская по-дружески поставляет из нашей компании певичек, плясуний…
— Как ты думаешь, он мог видеть нас на эстраде? — спросила Галя, подавляя внезапный страх.
— Во время представления мужская охрана не появляется. А то клиентки взбеленятся, приезжать перестанут. Охранники находятся позади здания либо в своей комнате, в полуподвале. Вход на территорию у них тоже отдельный.
Галя почувствовала, что тревога убывает и страх медленно оставляет место деловитым холодным мыслям.
— Я вижу, контроль в «Лилии» о-е-ей… А Илляшевская или Люба, пока мы работаем, проверяют наши сумки?
Шура с рассеянным видом пожала плечами.
— В принципе, если им стукнет в голову, возьмут да обшарят. Сумки вытрясут. Не постесняются. Пока вроде такого не было. Во всяком случае, никто следов обыска у себя не обнаруживал.
«Приезжаю и тут же звоню Андрею Маслаченко, — размышляла лейтенант Михайлова, притворяясь задремавшей. — Пусть обсудят у начальника, как мне действовать дальше».
Сидорин, не торопясь, шел к своей машине, оставленной на углу. Слева от него находился заснеженный сквер с елями и подстриженными кустами. В эти минуты сквер пустовал. Взглянув еще раз, капитан обнаружил на одной из дорожек девушку в черных обтягивающих джинсах и песцовой шубке выше колен. Девушка была без головного убора. Брюнетка с короткими, вьющимися волосами шла, по-видимому, от соседнего дома к серому «Шевроле». Автомобиль стоял в узком проезде между сквером и домами.
Обтянутые джинсами стройные ноги в модных сапогах, волнующее покачивание из-за высоких каблуков… Сидорин не мог не обратить внимания на эту грациозную красотку. Женский вопрос последнее время его очень беспокоил. «Ох, какая девчонка… — невольно подумал капитан, — «Шевроле»… Что-то мелькало однажды в докладе Маслаченко по поводу серого «Шевроле»… На нем якобы преследовали кого-то… Ну и что? Сколько в Москве серых «Шевроле»?» Опер пристально, уже с практическим любопытством сыщика взглянул на стройную брюнетку. Она как раз повернула голову в его сторону.
Сабло! Медсестра Юлия Сабло, убийца Зинаиды Гавриловны Слепаковой! В машине ее ждут, дверца приоткрыта…
Сидорин перепрыгнул через барьер подстриженных кустов и поспешил за убийцей в песцовой шубке.
Услышав за собой торопливое похрустывание, девушка оглянулась. В ее карих глазах мелькнул страх, она побежала к машине.
— Гражданка, стойте! — торжествующим голосом приказал Сидорин. — Предъявите документы! Полиция!
Юлия Сабло остановилась, в ее руке блеснул светлым металлом маленький пистолет. Она вскинула руку и, не целясь, выстрелила. Выстрел прозвучал звонко, легко, как будто звук его отразился от ледяной дорожки. Пуля улетела в небо. Девушка снова побежала к «Шевроле». Капитан злобно выругался и привычным движением достал оружие.
— Стоять, Сабло! — хрипло закричал он, его «стечкин» бахнул в воздух резко и грозно. — Оружие на землю!
Опер пытался догнать девушку, пока она не успела выстрелить еще раз. Сабло не останавливалась. В глубине автомобиля Сидорину почудилось движение. Мелькнула мысль: «Сейчас оттуда пальнут…» Однако он не прекратил преследования. «Сейчас…» — подумал он, тяжело дыша, и тут же упал за кусты, предупрежденный инстинктом опытного бойца. Пуля из блестящего пистолета медсестры свистнула над ним.
И тогда капитан Сидорин с колена ударил на поражение. Его выстрел грохнул особенно страшно, даже самому оперу так показалось. Девушка выронила пистолет, как-то странно, словно приветственно, взмахнула кистью и упала поперек дорожки, распахнув песцовую шубку.
Сидорин побежал через газон по снегу, готовый стрелять в темноту за приоткрытой дверцей автомобиля. Ничего там не разобрать, стекла… мать их… тонированные… Он ждал встречного выстрела, но охватившая его ярость не давала действовать осторожней. «Либо пан, либо пропал…» — произнес он мысленно старую поговорку. На бегу капитан решил: «Стреляю первый!» Но дверца захлопнулась. «Шевроле» зашелестел шинами и помчался по узкому проезду к Строгинскому бульвару.
Капитан выскочил на проезжую часть. Прицелился в колесо, одновременно запоминая номер. «Нет, поздно», — он скрежетнул зубами.
Из-за угла ближайшего дома появилась пожилая женщина в шали и пальто с барашковым воротником. Она вела за ручку ребенка в красной зимней курточке и пушистой шапке с помпоном. Тут же из другого прогала, оставленного домами, вышли двое подростков с цветными рюкзаками. Подростки, толкая друг дружку, хохотали. Еще какие-то прохожие, словно статисты по приказу режиссера, вышли на сцену из-за кулис, — если вообразить улицу сценическим пространством, а стены домов кулисами.
Сидорин вернулся к тому месту, где лежала, распахнув шубку, Сабло. Он подошел, преодолевая внутри себя охотничье торжество и одновременно мрачное подавленное состояние. Несмотря на легкий морозец, он был желчно-бледен. Через минуту пришла поддерживающая и справедливая мысль: «Поделом ей, твари поганой… За Зинаиду Гавриловну Слепакову… За разбитый затылок Сашки Рытькова… Да и за капитана Сидорина: второй раз она целилась прямо в меня…» Маленький пистолет из светлого металла поблескивал рядом с убитой.
Прохожие останавливались поодаль, не решаясь приблизиться. Сидорин кивнул двум прилично одетым молодым людям:
— Подойдите ближе, граждане, — быстро достал удостоверение, раскрыл, показал. — Уголовный розыск. Не стесняйтесь, будете понятыми. Не свидетелями, а понятыми.
Опер набрал номер Полимеева, заранее играя желваками на скулах.
— Владимир Степанович? Докладывает Сидорин. У меня труп. Стрелял я. Высылайте эксперта и медицину. Что? Стрелял в ответ на прицельный огонь Юлии Сабло. Здесь увидел, случайно. От Таллинской, где начало Строгинского бульвара. Сквер рядом с домом номер пятнадцать.
Через десять минут подъехали «Ауди» Полимеева и полицейский «УАЗ». Немного позже из-за угла вынырнула машина «Скорой помощи».
От «Ауди», словно нехотя, шагали к середине сквера Полимеев и замначальника управления полковник Ипатов, грузный, краснолицый, с седоватыми усами, вислыми, как у китайского мудреца на древнем рисунке.
— Ну, чего у тебя, Сидорин? — приблизившись, недовольно спросил Ипатов. — Стрельбу на улице устроил?.. Инструкций не знаешь?
— Инструкции знаю. Кроме находящейся в розыске обвиняемой в убийстве Сабло на сквере никого не было. На приказ «стоять» ответила выстрелом. Я дал предупредительный в воздух. Она бежала к серому «Шевроле». Ее ждали. Еще раз приказал остановиться, Сабло ответила прицельным огнем. Пришлось падать за кусты, стрелял снизу…
— Не мог ранить? — так же недовольно перебил полковник Ипатов. — Ворошиловский стрелок…
— Не мог, — мрачно ответил Сидорин, не выказывая никакого чинопочитания. — Думал, будут стрелять из «Шевроле», дверь-то была открыта… Но они рванули от меня, к повороту на мост. Между прочим, я запомнил номер иномарки…
— Знаем номер, — остановил желчный доклад капитана майор Полимеев. — Мне сразу после тебя звонили гаишники. «Шевроле» после светофора вмазался на скорости в громадный немецкий трейлер. Который был за рулем, погиб на месте. Второй, на заднем сиденье, пока жив. В тяжелом состоянии. А эту Сабло, товарищ полковник, — обратился майор к Ипатову, — мы уже неделю ищем. Она подозревается в убийстве важной свидетельницы и обвиняется в нанесении серьезной травмы старшему лейтенанту Рытькову. Парень находится в больнице.
— А чья машина, не сказали? — несколько смягчая недовольный тон, спросил полковник. — Обнаружили что-нибудь?
— Полный набор, Лев Иванович, — почти весело усмехнулся Полимеев. — Героина граммов двести. «Калашникова» с запасом патронов нашли под сиденьем. Два пистолета. Старый военный «вальтер» в рабочем состоянии и газовый, переделанный для стрельбы пулями.
— Арсенал прямо, — заметил Сидорин, разговаривая и держась, будто он ровня начальству, и даже как бы ощущая свое действенное, активное превосходство. — Хорошо, хоть Бог за нас, меньше искать. А то я психанул на этот «Шевроле»… Ну, думаю, упустил…
Полковник Ипатов прекрасно понимал, что такого опытного, смелого и упорного сыщика, как капитан Сидорин, во всем управлении поискать, да и в самом МУРе таких немного. Однако всякого хозяина отдельного кабинета раздражает, если у подчиненного излишне высокое мнение о себе. «Вот и будешь в капитанах сидеть, — с невольным злорадством мысленно рассуждал полковник, — хотя давно пора тебе получить майора. Когда стал бы полковником, тогда бы и понимал о себе, да и то — в пределах разумного. Эх ты, зануда…»
— Осторожно, — напомнил Полимеев эксперту, франтоватому, в фетровой шляпе и с переброшенным за спину клетчатым шарфом. — Пистолетик дамский в пакет положи. Знаю, что знаешь, Боря. Между прочим, зарубежного выпуска вещица, новенький… Хромированный… Не угадаешь, какой?
— Английский, — небрежно поведал начальнику эксперт-криминалист, демонстрируя руководству квалификацию, затем назвал оружейную фирму и калибр.
«Все знает, паршивец, — любовно подумал о нем майор Полимеев. — Память — прямо компьютерная».
— Обыскали? — вмешался полковник. — Что там?
— Кошелек кожаный, с четырьмя отделениями, производство Казахстана. В кошельке три тысячи американских долларов и полторы рублями. Имеется московская регистрация, паспорт заграничный. Собиралась, видать, податься за кордон.
— Ого, ты гляди, — удивился Сидорин, словно чему-то фантастическому, необыкновенному; его опять стало лихорадить.
— Да, красотка была при деле, — заметил Полимеев. — А как, между прочим, экипирована-то, а?
— Последний писк, — сострил полковник Ипатов, достал платок, высморкался и вытер свои китайские усы. — Значит, так. Старший лейтенант Блазнин, бери Селимова и Минакова, поезжайте по адресу регистрации. Проверьте и здесь квартиру, откуда она вышла. Работайте.
— Я пока свободен? Разрешите идти? — обратился к полковнику Сидорин.
— Приготовьте подробный отчет о случившемся. Свободны, — официальным тоном разрешил Ипатов.
— Иди, отдыхай, Валера, — видя, что Сидорину не по себе, сочувствующе подхватил Полимеев. — Сними напряжение, вздремни часика два.
Сидорин посмотрел на Юлию Сабло, отвернулся и пошел к своей «Волге». Полковник Ипатов счел за лучшее ничем больше не напутствовать капитана.
К шести часам все собрались в кабинете Полимеева на совещание. Приехал с задания старший лейтенант Блазнин, немного позже подоспел Гороховский. Маслаченко и Сидорин сели рядом, оба приготовили письменные отчеты — один по особым обстоятельствам на плодоовощной ярмарке, другой о случае перестрелки с подозреваемой в убийстве Юлией Сабло. Скромно присел в конце длинного стола стажер Петраков.
— Так, — произнес с долей торжественности в голосе майор Полимеев. — Сегодня вкратце каждый проинформирует отдел о своих успехах. Начнем с неожиданного столкновения Сидорина с разыскиваемой Сабло. Она, как вы знаете, стреляла в него из иностранного пистолета. Как установлено экспертом, такие делают в Англии для спецслужб. Откуда Сабло взяла это оружие — небезынтересный вопрос. Сидорин был вынужден применить «стечкина» на поражение после многочисленных обращений к Сабло, а также после предупредительного выстрела в воздух. Сабло ликвидирована. В связи с тем, что жизнь старшего оперуполномоченного Сидорина находилась под угрозой, управление, прокуратура и наше вышестоящее руководство считают его действия допустимыми.
— Я написал отчет, — сердито сказал Сидорин и протянул через стол исписанный лист.
— Хорошо, Валерий Фомич, давай твою бумагу. Она пойдет наверх вместе с показаниями, подписями понятых, эксперта, медиков, присутствовавшего при исследовании инцидента полковника Ипатова. Разумеется, моя подпись тоже там есть. С Сабло закончили.
— А насчет «Шевроле»? — спросил Гороховский, потирая руки, будто предвкушая чрезвычайно редкие сведения, относящиеся к этой марке автомобилей.
— Не торопись. И не встревай раньше времени, Иван. Что у тебя привычка такая… — Полимеев прочистил «хыканьем» голосовой аппарат, поправил узел полицейского галстука и строгим движением бровей выказал недовольство поведением Гороховского. — Информирую. «Шевроле», в котором были подельники Сабло, после выстрелов капитана Сидорина помчался к повороту на мост. Сразу за поворотом, при злостном нарушении правил дорожного движения, «Шевроле» врезался в иностранный трейлер. Находившийся за рулем гражданин Малдыбаев погиб на месте. Сидевший сзади также гражданин Казахстана Хомочкин лежит под охраной в реанимации. Соответствующие службы наводят справки об их преступном прошлом.
— А трейлер чего? — как будто нарочно, после преждевременного вопроса Гороховского, юношеским тенорком влез стажер Петраков и сильно покраснел. Опера не могли удержаться от смеха. Впрочем, смеялись не очень весело, у всех к концу дня энергии поубавилось.
— А трейлеру… женщин нет?.. трейлеру, мать его, ни хрена не сделалось. Такой вот стойкий немецкий фургон. А тебе, Петраков, надо приучаться помалкивать, когда говорит старший по званию. Тем более начальник отдела…
— Исполняющий обязанности начальника, — вполголоса поправил Сидорин, не в состоянии преодолеть беса противоречия.
Майор Полимеев сделал вид, что не слышит убогого юмора капитана, и продолжал вполне официально:
— В «Шевроле», владельца которого устанавливают, обнаружено достаточное количество героина… достаточное для срока за незаконное распространение наркотических средств. Дальше. Обнаружен автомат, два пистолета. И две большие сумки с антиквариатом, похищенным из квартиры профессора-востоковеда Ксионжика Владислава Александровича.
— Это там, где убили домработницу? — уточнил Сидорин.
— Да, гражданка Бочарова, по-видимому, стала жертвой преступной тройки наркодилеров и грабителей: Хомочкина, Малдыбаева и Сабло, хотя… возможны, как говорится, варианты. Однако краденые вещи нашли в багажнике «Шевроле». Повторяю, настоящий владелец выясняется.
— Может быть, угон? — проявляя ненужную озабоченность, предположил Гороховский, хотя эта деталь расследования его не касалась.
— Может быть, угон, — терпеливо подтвердил Полимеев. — Блазнин, что по месту регистрации Сабло? И квартиру, из которой она сегодня шла, вы определили?
— Все нашли, все определили. Но никаких дополнительных результатов, товарищ майор.
— Что значит — никаких? — начал сердиться Полимеев.
— Здесь, в Строгино, Юлия Сабло прибыла в квартиру, где проживает пенсионерка Бадахшанова. Но Сабло пенсионерка не знает, никогда раньше ее не видела. Приходила та к Корчевской Наталье, она снимала у Бадахшановой комнату. Корчевская как раз вчера съехала. Сабло ее не застала.
— А чем занималась квартиросъемщица?
— Официально заявляла, будто торгует на вещевом рынке.
— Негусто, — сумрачно прокомментировал майор. — А какие результаты на улице Михневской, где была зарегистрирована Сабло?
— Там местные опера тоже ничего нового не нашли, — опечалившись хмуростью начальника, ответил Блазнин. — Хозяйка — ни бе, ни ме. Жила, говорит, девушка и вдруг пропала…
— Блазнин и Гороховский свободны. Петраков тоже. Сидорин и Маслаченко, подсядьте ближе, — распорядился Полимеев и, когда названные вышли, кивнул. — Ну что, два капитана?
— Вчера звонила Галя, — слегка напрягаясь из-за тревожности своего сообщения, начал Маслаченко. — Возникла непредвиденная опасность. Среди охранников «Золотой лилии» оказался ее бывший муж, бывший опер подмосковного УГРО Екумович. Узнала случайно от коллеги. Сам Екумович пока ее не видел. Если увидит, сразу будет провал. Он Галю не пожалеет. Так что лейтенанта Михайлову нужно снимать с задания.
— Эх, мать честная! — воскликнул задерганный начальством Полимеев. — Что будем делать? Думайте, высказывайте ваши соображения.
Сидорин стукнул кулаком по столу.
— Да чего думать, Владимир Степанович! — взревел он. — Галю снимаем с задания, а сами договариваемся с ребятами из борьбы с наркотой и берем всех: и «Аргентинские танцы», и «Лилию» в один день. Хватит с ними миндальничать! В наручники и за решетку — шикарное дело будет. А при сопротивлении этих гадов, продажных бывших ментов — лупцуем на поражение…
— Стой, Сидорин! Ну, что ты взвился! — тоже закричал Полимеев, хватаясь за голову. — Какие у нас основания? Что мы можем им предъявить?
— Предъявлять будем потом. Сначала надо брать и выбивать чистосердечное признание.
— Что ты несешь, Валера! Ведь, тронешь бездоказательно кого-нибудь, вой подымется на весь мир. Тем более «Золотая лилия» формально является филиалом международной феминистской организации. Так сказать, борется за права женщин.
— Вот мы и представим суду доказательства, как они борются за права женщин в голом виде… — Сидорин ощерился и показал руками воображаемые очертания чего-то постыдного.
— По теперешним законам нельзя ущемлять права сексуальных меньшинств, если только нет садизма, насилия и вовлечения в секс несовершеннолетних. А это установить почти невозможно, — спокойно заговорил Маслаченко. — Но у нас есть одно основание: транспортировка и оборот наркотиков.
— Вот! — торжествующе поднял указательный палец майор Полимеев. — Единственное основание. А этим занимается Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Это их прямая работа. Если нет убийств, мы здесь ни при чем.
— Тогда договариваемся с комитетскими. Позвоните подполковнику Харитонову, Владимир Степанович. Вы же его хорошо знаете. Мы разработаем операцию и сами примем участие, а им вся слава, — быстро говорил Сидорин. — Андрей, когда Галя снова поедет в «Лилию»?
— Послезавтра. — Маслаченко достал записную книжку из кармана модного пиджака, по поводу которого ему тайно завидовал Сидорин. — Завтра Галя играет на аргентинских танцах и, как ей приказано, оставляет аккордеон на ночь. В аккордеон загружают граммов триста героина и кокаина…
— Ну да! — обрадовался Сидорин. — В комитетской лаборатории лично вычислил майор Голомбаго-Тисман.
— Когда? — усомнился Полимеев. — А помню, конечно. Вы с Рытьковым возили туда аккордеон Слепаковой.
— Послезавтра Галя приходит к пяти часам в салон. Охранник Пигачев вручает ей затоваренный аккордеон, который она должна отвезти в «Лилию», — продолжил Маслаченко.
— Тут мы с комитетскими врываемся, берем охранника и прочих с поличным… — подхватил Сидорин, возбужденно раздувая ноздри.
— А Галя? — на секунду задумался Полимеев. — А Галю тоже берем на глазах у всех. Для видимости… На всякий случай…
— Отлично, товарищ майор. — Маслаченко записал что-то у себя в книжке. — Хорошо бы задержанных увезти на разных машинах. Охранника в камеру под строгий надзор. Может быть, будет их руководительница… тогда ее тоже…
— Да она заявит, что ничего не знала, — качая головой, опять засомневался Полимеев. — Нет, ее нельзя.
— Тогда заведующая… или… как ее… художественная директриса и руководительница тут же даст знать в «Лилию». Да пусть посидит одни сутки, Владимир Степанович. Потом извинимся. Скажем: случилось недоразумение…
— А меня на ковер к генералу? — обозлился Полимеев.
— Да отвечать-то будут комитетские, я с ними это улажу, — поддержал Маслаченко преисполненный сыскной агрессией Сидорин. — Вы звоните Харитонову в комитет и договаривайтесь. Самое главное — заварить кашу. Кто-то говорил… по-моему, Наполеон… Надо, мол, ввязаться в драку, а дальше сражение подскажет.
— Нам такое не годится, — возразил Полимеев. — Мы должны заранее разобрать каждую деталь, все предусмотреть, раскопать, проверить. Мы не армия, мы разведка. Причем тайная разведка. И не среди официальных врагов, а среди своих граждан.
— Еще придумать бы, как дверь в Салоне аргентинских танцев открыть. Галя позвонит, ее впустят в подъезд. Дверь закроют. Через пять минут по плану врываемся мы с комитетскими. А как это сделать? Кто нам откроет? — Маслаченко пригорюнился, соображая, как организовать вторжение в салон.
— Есть у меня один гений по вскрытию дверей. Сейчас попробую ему позвонить. — Майор Полимеев перебрал у себя в выдвижном ящике стола кипу разномерных листков и картонок, наконец нашел нужную карточку. — Вот он, драгоценный Андриянчиков Аполлинарий Кузьмич. Я его в свое время дважды сажал за проникновение в конторы и вскрытие сейфов. Последний раз выйдя из зоны, он завязал, как ни странно. Работает во вспомогательной фирме при МЧС. Его бы не приняли как судимого, но вынуждены были. Дарование, скажу я вам, редкостное. Уникальное.
Полимеев позвонил, удачно застал «дарование» и объяснил суть дела.
— Мы тебе, ей-богу, премию выбьем. И вообще я лично тебе помогу, как смогу, если у тебя какие-то проблемы возникнут. Соглашайся, Аполлинарий Кузьмич. Ведь такого знатока по замкам, как ты, нигде в мире не найдешь… Что? Пусть не в мире, в России. Ну, точно в Москве и Московской области. Не подведешь? Спасибо, Кузьмич. Предварительно посмотришь? Запиши адрес. — Полимеев, отдуваясь, как после пробежки, положил трубку. — Договорились. Он знает, что со мной ему лучше не ссориться. Думаю, все будет в порядке. Теперь звоню в комитет Алексею Иванычу Харитонову. Если выйдет, то…
— Боже, поможи! — на украинской мове, шутливо, но не без мольбы в голосе, воскликнул Маслаченко.
Дмитрий Ряузов долго совещался со своим школьным товарищем, человеком редких качеств — преданного и твердого при исполнении любых обещаний. Звали товарища Сергей Ардаматский. Он был мелковат по сравнению с рослым Дмитрием, чернявый, подвижный, ловкий. Окончил после школы радиотехнический техникум, армию отслужил интеллигентно: по специальности. Готовился теперь в институт. А пока работал в автосервисе, куда устроил и Дмитрия.
После упомянутого совещания друзья пришли к единому мнению по поводу некоторых обстоятельств. Нам неизвестно, какие обстоятельства обсуждали молодые люди. Впрочем, Дмитрий раза два звонил капитану Маслаченко и тоже говорил с ним на разные темы. Некоторые разговоры по телефону относились к трагической смерти Всеволода Васильевича Слепакова. Дмитрий Ряузов уточнял место происходившей трагедии и спрашивал о событиях, предшествовавших гибели отца.
Капитан подробно рассказал обо всем, что знал, и прибавил к рассказанному свои сожаления в смысле невозможности доказать преступные действия консьержки Антонины Кульковой и жильца с одиннадцатого этажа Хлупина, роковым образом повлиявших на судьбу супругов Слепаковых. Маслаченко упомянул и о том, что медсестра, преднамеренно умертвившая с помощью укола жену Слепакова Зинаиду Гавриловну, застрелена при задержании капитаном Сидориным. Маслаченко не постеснялся изъявить в связи с этим удовлетворение. Он подчеркнул справедливость наказания для лиц, совершивших тяжкие преступления или создавших предпосылки для гибели невинных людей.
Дмитрий Ряузов охотно согласился с оперуполномоченным.
Тем временем консьержка Кулькова полностью восстановила поврежденное здоровье и снова занимала место в комнатке с застекленным квадратом для обозрения. Иногда она находилась на улице, при входной двери, следила, чтобы несовершеннолетние хулиганы не ломали домофон. При этом консьержка по-прежнему пестовала черного желтоглазого кота, норовившего от нее сбежать, или беседовала с пожилыми обитательницами подъезда. Бывало, что смотрела в конурке телевизор.
— Кто живет нынче в квартире Слепаковых, будь земля им пухом? — спрашивала Кулькову старушка с клюкой и неразлучным псом, пекинесом Прошкой, который во время беседы поднимал курносую морду и внимательно слушал их пересуды. Правда, в его узковатых, китайских глазках светилась мечта укусить наглого консьержкиного кота. Но он сдерживал себя во избежание наказаний со стороны хозяйки. А кроме того, опасался котовых когтей.
Проклятый брюнет действительно был зловещим животным и впрямь смахивал на ведьмино сопровождение. Спутник консьержки презрительно не замечал низенького пекинеса, лишь иногда встряхивал неодобрительно ухом, если тот позволял себе подлаивать пронзительным голосом.
— На ихнем месте теперь живут новые жильцы. Уж такие хорошие, красивые мужчины! Все как есть — бизнесмены, иностранцы, чтобы мне век воли не видать, — отвечала старушке с клюкой и пекинесом еще более заплывшая жирами за время лежания в больнице консьержка Тоня. Почему она употребила в конце своего высказывания лексику мест не столь отдаленных — осталось загадкой. Пока.
— Иностранцы? — уточнила старушка с клюкой. — Кавказской нации али узбеки?
— Да что ты, Анна Тихоновна, какое там! Мне наша председательница домового правления Гульнара Осиповна так прямо и выложила: они, говорит, есть прямые свиститы. Нет… трамсвиститы.
— И что же они теперь свистеть-то нарочно в Москву приехали?
— Экая ты темная гражданка, Анна Тихоновна. Они не свистят, а занимаются скупкой золота, серебра, старинных монет и всяких правительственных орденов. Я все про них точно запомнила. У них скупочная лавка-то на колесах, на «Тойоте», прямо гдей-то у Таганской площади. А свиститы они по нации.
— Господи, кого только нет — и еговисты, и адвентисты. И сатанисты. А теперь и свистисты какие-то…
— «Трам» не забудь, Кузьминична. Трамсвистисты.
Суммировав таким образом свое мнение о невнятном для них явлении трансвеститов, любознательные собеседницы вздохнули и, оглянувшись с осторожностью, опять сблизили морщинистые лбы.
— Слышь, Анна Тихоновна, а жильцы, которые сдавали квартиру на одном этаже со Слепаковыми, что говорят? — спросила консьержка Тоня.
— Про что они должны говорить-то?
— Да про съемщиков. Куды они подевалися, не слыхать?
— Как же, мой племянник Егор спрашивал недавно, когда Прошку выгуливал. Что, значит, с вашими квартирантами? Канули, что ль, куда-то? Оказывается, они обои убились.
— Как убились! Из огнестрельного? — ахнула Тоня и выпустила кота на зашарканный тротуар.
— Да нет. На своей личной машине… как ее…
— «Шевроле» у них была.
— Так вот они на этой самой «Шевроле» с разгону в грузовик врезались. Вдрызг. Полиция подъехала, а двери не откроешь. Еле-еле достали. У них руки-ноги оторваны, а головы расколоты, как яйцо всмятку. Во какие дела, — закончила консьержкина собеседница. После чего потащила пекинеса на поводке подальше от кота Тони, который откровенно проявлял враждебные намерения в сторону курносого пса китайской породы.
— Беда, — бормотала Антонина Игнатьевна; она внезапно стала поразительно мрачной, и ее небольшие тусклые глаза словно заискрились изнутри угрюмой мыслью. — Пьяные, что ль, напились, уроды?.. Или обкурились? А у меня кое-что осталось… Как бы не погореть. Эх, бараны!..
В завывающем, как голодный волк, лифте консьержка поднялась на одиннадцатый этаж. Надавила кнопку звонка. Едва дождавшись хозяина, ввалилась через порог.
— А, — нелюбезно проскрипел из прихожей Хлупин. — Опять вас принесло, Антонина Игнатьевна. Чем меня на этот раз спровоцировать хотите?
— Широко пасть-то не разевай, — ответила на хлупинское приветствие Кулькова. — Слушай, что я тебе скажу. Давай одевайся под работягу: телогрейку доставай, кепару мятую, сапоги. Нагрузишь тележку газетами…
— Какими еще газетами?
— Какие ты развозишь по подъездам во всем районе. С рекламами, бесплатную.
— «Экстра-плюс»? — глухим голосом уточнил Хлупин.
— Да, ее. Я тебе вручу пакет. Не тяжелый, грамм шестьсот-семьсот. Упрячешь пакет в газетах, поедешь к салону «аргентинцев», понял? Отдашь Жорке Пигачеву.
— А если меня остановит полиция? — зашептал Хлупин, с ненавистью глядя на Тоню. — Ничего я не повезу! Хочешь в тюрьму меня засадить?
— Никто тебя не тронет, хорек драный! Нужен ты кому… — скривилась Кулькова. — Отвезешь, я тебе отсчитаю пять тысяч, понял? Не долларов, не радуйся. Пять тысяч рублей получишь. А не повезешь, не жить тебе, гнида! Ты меня изучил, Генка? Ну, то-то… Я зря пугать не буду. Жду внизу, поторопись.
Кулькова спустилась к себе в дежурку. Минут через двадцать появился хмурый Хлупин, волоча хозяйственную тележку, нагруженную пачками бесплатной газеты с цветными рекламами. Воровато бросая взгляды по сторонам, консьержка помогла отставному прапорщику спрятать в газетах увесистый полиэтиленовый пакет, замаскированный под бумажный сверток и перевязанный бечевкой.
— Катись отсюдова живей. Да в городе-то веди себя нормально. Не трясись, не оглядывайся. Как только Пигачев заберет пакет, вернешься. А у меня с Жоркой свои дела, я с ним разберусь, — заявила старуха.
Когда Хлупин удалился, повизгивая колесами тележки, Антонина Игнатьевна села на скамейку и задумалась. Долго смотрела вслед тягловой скотине, которую она отправила с запрещенным и до жути ценным товаром. Никуда он не скроется — одинокий, малодушный, подловатый человечишка, пытающийся иногда сопротивляться ее приказам и тем не менее всегда их выполняющий. Кулькова, усмехнувшись, еще раз проводила взглядом согбенную, будто уменьшающуюся на месте фигуру посреди стоявших по обеим сторонам мостовой облетевших лип.
«Если сбежит с пакетом, — рассудила консьержка о Хлупине, — то ему конец. Найдут из-под земли. — Она обхватила ладонями дряблые щеки и закачалась справа налево и обратно. — Конец ему… и мне тоже. Нет, Генка честный трус. Он привык исполнять».
Ее раздумья прервал желтоглазый кот, вспрыгнувший Антонине Игнатьевне на колени. Неприязненно мяукнув, кот залез на плечо хозяйки наблюдать, как подходит выгулявшая пекинеса Анна Тихоновна.
— Я тебе, Тоня, хочу чего рассказать, — пристроившись рядом на скамейке, начала хромая старушка. — Вчера, когда ты была на обеде, тут ковырялся какой-то парнишка. Из себя чернявый, верткий такой, небольшой. Я спрашиваю: «Вам кого, молодой человек?» А он мне: «Я из телефонного узла. Линию у вас велено проверить. Абонент жаловался». Ну, я подумала, может, и впрямь мастер. Хотела уж про него забыть. А у самого лифта оглянулась и вижу: он чегой-то в ящике с проводами возиться бросил, сунулся к твоей дежурке и дверь закрытую трогает.
— Что ж ему там надо было? — нахмурившись и чувствуя неожиданное волнение, спросила консьержка.
— Не знаю. Потрогал замок, на меня зыркнул, как взломщик какой, и обратно к телефонным делам возвернулся.
— Какого черта ты мне сразу не сообщила?
— Позабыла. Голова-то худая стала. А чего энтот парень тут шастал, не пойму. Ой, болезная ты моя…
— Ну, взялась причитать! — оборвала Анну Тихоновну консьержка. — Я еще не померла, чего хнычешь. Был кто-то с телефонного узла или не был, узнать можно. Ничего тут страшного нет.
Когда старушка со своим пекинесом удалилась, Кулькова холодно сняла с плеча зевающего кота, шваркнула его рядом раздраженно (кот тотчас исчез) и стала глядеть на серое небо.
«Кто вокруг меня хлопоты разводит? Не полиция ли? А может, как бы это означить вернее, конкуренты какие? — крутила в своих предприимчивых мозгах консьержка. — Хорошего мало. Как бы тебе, Тонюшка, под старость лет в паскудную историю не вляпаться. Надо бы дурь под себя упрятать да на помеле куда подальше свалить. Ведь молящиеся старухи при церкви меня ведьмой считают, курицы мокрохвостые. И сумасшедший Слепаков такое же вякал, когда на меня набросился. И жена его, покорница-сладострастница, верила, что я из ведьм, заколдовала ее, дурищу… А еще музыкальное образование получила… Оба они преставились и, как говорится, ихнее дело кончено. Но и у меня жизнь паршиво укладывается. Ишь, квартиросъемщики с двенадцатого, сотрудники мои, сгибли. Кто их теперь заменит, сам черт не поймет».
Таким ироническим и причудливым размышлениям предавалась консьержка Кулькова. Она смотрела, не мигая, на мрачный закат, на огромное меркнущее страшное небо, по которому вереницей буйно проносились иссиня-черные облака, принимающие человекоподобную форму с изодранными клочьями косматых рубищ, как будто и правда ведьмы со всей Москвы летели к ночи на шабаш.
А отставной прапорщик Хлупин, неприметный в телогрейке, кепчонке и стоптанных сапогах, подвез тем временем свою визгливую тележку к Салону аргентинских танцев. В надвигающихся сумерках взбегали к крышам бутиков и супермаркетов лиловые названия иностранных фирм. Оголенные ноябрем, иззябшие деревья были усыпаны бледно-фиолетовыми малюсенькими лампочками-снежинками. И хотя не казалось Хлупину такое изысканное украшательство неприятным, однако он отчего-то поежился, глядя на рекламные льдисто-белые всплески, и под стеганой телогрейкой вдруг задрожал, охваченный мгновенным ужасом.
Ужас возник бессмысленно, неопределенно, и Хлупин долго не мог от этого ощущения избавиться. Наконец успокоился, позвонил у подъезда с латиноамериканским буквенным рядом поверх багрового пончо.
Через некоторое время дверь приоткрылась. Красивый охранник в мундире, поблескивая пробором и аксельбантом, небрежно кивнул:
— Чего тебе?
— Привез от Кульковой кулек, то есть пакет, — сторонясь невольного каламбура, скучным голосом произнес Хлупин. Он суетливо высвободил из газет закамуфлированный под бумажный сверток пакет.
— Ой, ой! — спел красавец в мундире. — Тебя никто не видал?
— Да… нет, — неуверенно бормотнул разносчик бесплатных газет.
Пигачев забрал пакет и плотно закрыл дверь.
Хлупин повлек дальше тележку и больше часа развозил по району свою поклажу, оставляя в каждом подъезде пачку газет. Завернул в какой-то двор. Он тащил пустую тележку и разыскивал в полутьме что-то ему нужное.
Нашел, постоял в нерешительности, спустился по заплеванным ступенькам с россыпью окурков. Стукнул кулаком по оцинкованной железной двери. Услышал грохот засова и вошел в освещенный голой лампой подвал.
Трое у стола играли в карты. Блестела водочная бутылка, стаканы. Пахло чесночной колбасой и чем-то техническим, будто бы смазочным маслом. И немного бомжатиной.
Хлупин довольно робко поздоровался.
— Здорово, — откликнулся один игравший. — Присаживайся, Гена.
— Крокодил Гена? — спросил чернявый парень, с молодым лицом, розовым от водки.
— Из них, — уныло отшутился Хлупин, вспоминая персонажа известного мультфильма. — Ну как, Василий?
— Вон Витек ходил, смотрел, — ответил названный Василием и ткнул пальцем в чернявого парня. — Все сделаем. Выпьешь водочки?
— Я не пью. У меня пока только полторы тысячи. Вот. Скоро будет пять. Точно. Я сразу принесу, — торопливо и будто задыхаясь проговорил Хлупин.
— Принесешь, принесешь. Куда ты денешься? — благодушно продолжал странный разговор Василий. — Вообще-то за такую работу тысячи в долларах берут. Но у тебя их нет, я знаю. Примем в рублях, сколько есть. Не волнуйся.
— А когда?
— Когда получится, сам узнаешь.
— Я пойду.
— Привет, Гена, заходи.
Хлупин поднялся по лестнице. Пошел через двор к широкому проспекту, где мчались автомобили и метались голубоватые и желтые огни фар. «А без тебя Париж — Медведково…» — уверял во все горло магнитофон из притормозившей «Вольво». Хлупин нервно отшатнулся. Вечером потеплело. Несколько раз принимался мести сырой снежок. Под ногами зачавкало неприятное месиво. Хлупин с трудом тащил пустую тележку, и в животе у него было скверно.
Часов в пять вечера, когда блеклое солнце исчезло, увязнув в тумане, пропахшем выхлопными газами, из рассыпанно шагавшего по тротуарам населения выделился стройный силуэт девушки. Одетая в поношенную куртку и вязаную шапочку «колокольцем», девушка подошла к Салону аргентинских танцев. Тяжелая дверь открылась и впустила ее.
Брюнет с безукоризненным пробором в лакированных волосах сиял в полутьме ухоженными зубами. Над весьма гламурной улыбкой изогнулись червеобразные усики.
— Мисс, вы прелестны даже в этой экипировке. Готов распахнуть перед вами объятия прямо сейчас. — На охраннике Пигачеве вместо кителя с аксельбантом отлично сидел вельветовый пиджак цвета «маренго», рубашка была салатная, пламенел красный галстук. Брюки с образцовыми стрелками, обувь от «Лемонти». Чтобы подчеркнуть свою элегантность, Пигачев включил один светильник при входе.
— Жора, это вы смотритесь потрясающе… и усики… Какая прелесть! Вам безумно идет, просто жутко.
— Когда же, Галочка? Дни летят, а наша интимная встреча все откладывается.
— Что мне делать! — горестно сложила ладошки Галя Михайлова и заломила трагическими уголками подрисованные лиловатые бровки. — Марина Петровна предупредила меня, что не потерпит…
— Сама Илляшевская? — Самодовольное лицо Пигачева озабоченно вытянулось. — У тебя с ней что?
— Пока ничего. Но она сказала: если узнает, то…
— Она не узнает! Мы будем молчать, как рыбы… об лед… — мягко рассыпался баритональный бархатный смех.
— Вы шутите, а мне не до шуток. Я боюсь. Давайте отложим нашу встречу, Джордж. Может быть, Марина Петровна передумает…
— Вряд ли она передумает, если наметила, — с откровенной неприязнью к обсуждаемой даме произнес Пигачев, убеждаясь, что его эротические планы откладываются на неопределенный срок. — Ну что ж… Позволь, Галочка, презентовать тебе этот французский спрей. Фирма гарантирует запах фиалок в течение двух часов. Ницца. Прошу, плиз… — Пигачев вручил девушке ароматическую «шпыргалку» в виде металлической башенки, к тому же затейливо напоминавшей стилизованное подобие восставшего мужского достоинства, на что красавец Джордж любезно намекнул.
— Ой! — вскрикнула Галя, закатывая голубые глаза. — Это прикол, это класс. Спасибо, Жора, май дарлинг.
— Твой аккордеон, Галочка. А это… этот пакет…
— Что такое? — удивилась Галя, кладя подаренный спрей в карман куртки. — Дополнительная ноша?
— Обязательно доставь лично Марине Петровне Илляшевской. — Голос Пигачева стал тверд, игривая влажность взгляда деловито подсохла. — Доставь как можно аккуратней, потому что…
В этом месте их разговор был прерван. Дверь на улицу неожиданно крякнула, и в вестибюле появились энергичные, скромно одетые люди. Четверо.
— В чем дело! — гневно воскликнул охранник. — Почему врываетесь в частное учреждение? Я вызову…
Двое мужчин молниеносно схватили его за руки, оттащили под самый светильник, не дали сбросить пакет. Один из вошедших предъявил удостоверение.
— Подполковник Харитонов. Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотических средств. Пигачев Георгий Семенович? Вы задержаны. Ваш сотовый телефон пока изымается. Ребята, заберите у него газовый пистолет.
— Я ни в чем не виновата! — отчаянно закричала Галя Михайлова, изображая насмерть перепуганную простушку.
— Она действительно ничего не знает, — проявляя благородство, вступился за Галю бледный Пигачев и отвел потухший взгляд.
— Это мы будем выяснять. Эксперт, зафиксируйте отпечатки пальцев на этом пакете. Девушка, что там у вас?
— Аккордеон, — пролепетала Галя.
— У нас имеются сведения, что в вашем аккордеоне упаковки с героином. Таким образом, вы являетесь наркокурьером.
— Я? — заплакала по-детски жалобно Галя. — Жора, как вы могли… Как вы…
— Заткнись, дура, — злобно прошипел Пигачев, теряя крупицы своего неожиданно проявившегося благородства.
Вошел еще один опер в длинном пальто и сером войлочном пирожке.
— Капитан, — обратился к нему подполковник Харитонов, — отведите девушку с аккордеоном в машину.
— Пойдемте, — сказал Маслаченко Гале Михайловой. — Вы задержаны. Будете отвечать на вопросы следователя.
— Нет, нет! — Галя пыталась сопротивляться, пока капитан выводил ее из салона.
— Пигачеву наручники, — продолжал распоряжаться Харитонов, моложавый человек интеллигентного вида. — Где ваш директор? Где Алимова Ануш Артуровна?
— Ее сегодня нет, — хмуро ответил Пигачев.
— Вася, — обратился к молодому рослому сотруднику подполковник, — проверь все помещения. А где ваш коллега Роман Стеценко? — снова обратился он к охраннику.
Пораженный осведомленностью полиции, Пигачев обиженно скривился:
— Я не обязан знать, где находятся все служащие салона. Вы еще спросите, где танцоры, музыканты? Где бухгалтер?
— И танцоры, и музыканты будут давать показания, если понадобится. Бухгалтер тем более.
— Вам придется доказательно обосновать ваши действия, подполковник, — негодующе произнес Пигачев, потрясая наручниками. — У Ануш Артуровны очень серьезные связи. Вы даже не представляете себе, насколько серьезные.
— Обоснованием своих действий мы только и занимаемся, — невозмутимо сказал Харитонов. — А уж дальше прокуратура, суд.
— И адвокаты. Имейте в виду, хорошие… лучшие адвокаты, — ехидно ухмыляясь, добавил охранник.
— Ладно, хватит. Растявкался тут, блатной аристократ, — вмешался другой опер. — Взяли тебя с поличным? Взяли. Сколько в пакете наркоты? Килограмм? Больше? Значит, получишь пятнадцать лет, понял? Выводить, товарищ подполковник?
— Выводи, Саша, скромно и тихо. По-приятельски. Ты проверил помещения?
— Так точно, везде чисто. Ни людей, ни наркоты нет.
— Подслушки, видеокамеры не обнаружил?
— Вроде бы не обнаружил.
— Потом еще раз проверим досконально. Заканчиваем, уезжаем. Сейчас Аполлинарий Кузьмич дверку замкнет — и все.
Наркокомитетчики вывели Пигачева, сели с ним в забрызганный грязью джип и уехали.
А еще через полтора часа Галя Михайлова с аккордеоном за плечами и пакетом в полиэтиленовой сумке вошла в электричку.
Добравшись, как обычно, до поселка «Липовая аллея», она приблизилась к феминистскому клубу. Сказала пароль, перед ней разъехались створки бронированных ворот. Под фонарями блестел отполированный «Мерседес» Илляшевской, рядом «Ауди» Любы (Галя знала теперь: ее фамилия Кокова). Стояли и чьи-то красноватые «Жигули». Увидев эту машину, Галя вздрогнула, остановилась. Сдвинула шапочку «колокольцем», призадумалась, даже потерла лоб. Номер, что ли, показался знакомым?..
Дежурившей обычно охранницы Инги почему-то на месте не оказалось. Галя поставила ногу на первую ступеньку крыльца и услышала: «Здравствуй, Галина Васильевна», — отчего дыхание у нее остановилось на несколько секунд.
— Так, так, так… — продолжал Юрий Екумович, бывший капитан полиции, а ныне старший охранник феминистского филиала «Золотая лилия». — Не узнаешь? Позабыла? А я давно о тебе знаю. И догадываюсь, зачем ты здесь объявилась. Но до встречи с тобой решил начальству тебя не выдавать.
— Чего выдавать… — шепотом сказала Галя. — Я здесь на синтезаторе играю…
— Слышал. Говорят, очаровательная девушка пришла в музыкальное сопровождение. Все здешние развратницы терзаются страстью, включая саму Маринку. Она еще тебя в сауну не затаскивала? Успеет. Видать, серьезно настраивается. А ты и правда похорошела. Повзрослела, формы настоящие приобрела. Я опытный, сквозь любую одежду вижу. Аж слюна набегает. Пойдем-ка за угол, в мою каморку. Поговорим.
От Екумовича явственно разило водкой.
— Нет. — Галю охватила паника: сгорела, попалась! — Мне надо готовиться к выступлению.
— Никто из твоих девок еще не приехал. Времени полно. Идем побеседуем, — плотоядно ухмыляясь, настаивал Екумович. — Или мне придется доложить Илляшевской о присутствии в ее ведомстве лейтенанта полиции Михайловой.
— Я не лейтенант, ушла из полиции. Зарабатываю музыкой.
— Думаю, врешь. Но вообще узнать про это мне ничего не стоит. Брякну только по мобильнику куда надо. Проще пареной репы, как говорят. Пойдем, не то пожалеешь. Илляшевская баба свирепая. За ней столько всякого-разного, чего лучше не знать.
Рослый, широкоплечий Екумович в камуфляже и шнурованных ботинках взял сильной рукой Галю под локоть. Девушка не сопротивлялась. Они обошли кирпичное здание. Екумович открыл дверь и мягко втолкнул бывшую жену в комнату. Колени у нее подгибались, сердце дрожало.
Страх разоблачения совмещался в сознании Гали с каким-то полузабытым чувством, определяемым давними отношениями с этим человеком, ее первой любовью, первым мужчиной. От этого чувства лейтенант Михайлова испытывала почти непреодолимую болезненную слабость. Если бы не критическая острота обстоятельств, если бы не бескомпромиссная схватка с уголовным кланом, она, может быть, отдалась бы сильным рукам Екумовича, его грубым объятиям.
Странное существо женщина — казалось бы, главное для нее сейчас близящийся ужас допроса, избиения, пытки, смерть — все возможно (как опытный опер, Галя это знала). Но сладкая истома вместе с тревожным стуком сердца сковывала ее.
«Прочь панику, сопли, слюни, — решила наконец, стиснув зубы, лейтенант Михайлова. — Надругаются, истерзают, закопают в лесу. Это жестокий мерзавец, продажная шкура. Надо сосредоточиться, преодолеть препятствие любым способом, любой ценой. Я выполняю оперативное задание», — напомнила себе Галя.
В комнате охраны стоял кожаный протертый диван. В углу — холодильник. Стол, крытый клеенкой, на нем початая бутылка водки, стакан, тарелка с остатками еды. Шкаф с висячим замком. Пара стульев, вешалка. На ней модное мужское пальто, шарф, ондатровая шапка. На полу хрустит мусор.
— Как тебе нравится? — спросил Екумович. — По-моему, вполне подходяще для краткосрочного свидания. Личико у тебя унылое, но распутное, меня не обманешь.
— Перестань, — стараясь не реагировать на оскорбления, сказала Галя. — Говорят тебе: я ушла из полиции. Мама настояла. Чего там платят-то? А здесь Марина Петровна мне зарплату определила хорошую. И я еще играю в Салоне аргентинских танцев. Аккордеонисткой.
— Оттуда, значит, в аккордеоне дурь таскаешь?
— Какую «дурь»! При чем тут мой аккордеон? Я ничего не знаю.
— Так я тебе и поверил.
— Можешь не верить. Почему тут такой беспорядок? А где твой напарник?
— Тебе меня одного мало? Мой Кешка Зыков припрется только к середине этой бабьей бани. Жаль, ты будешь пиликать на эстраде, а то бы я тебя ему уступил.
— Ты пьян, Юра. Ну что ты несешь! — Галя быстро соображала: «Как выйти из безнадежного положения? Скоро здесь будут опера, мои боевые товарищи». Она нащупала в кармане куртки металлическую башенку французского спрея, подаренного Пигачевым.
Расстегнув на Гале куртку, бывший муж бесстыдно гладил и мял ее упругие выпуклости. Галя покраснела, отпрянула и застонала.
— Сними с меня аккордеон, — тяжело дыша, сказала она.
Екумович приблизил к ее глазам ухмыляющуюся физиономию, привлекающую многих женщин выражением откровенной напористости, бесконечной уверенности в себе. Плюс его бычья шея, могучие плечи и треугольником зауженная книзу фигура. Он освободил Галю от аккордеона. Снимая, смачно поцеловал колючими жадными губами. Замычал, пахнув перегаром, обхватил за талию. Прижал, полез под юбку, громко сопя. Водка и неистовая похоть победили его осторожный ум.
— Подожди, Юра, дай раздеться, — пробормотала Галя, словно изнывая от страсти. — А это куда?
— Что там?
— Очень ценный пакет. Пигачев велел передать прямо в руки Илляшевской. Там на тысячи баксов.
— Давай сюда. — Екумович взял полиэтиленовую сумку, наклонился, выбирая для нее место.
И тогда Галя ударила его острием металлического флакона в висок. Екумович охнул и зашатался. Галя ударила еще раз, так же точно и резко. И уже с отчаяньем в третий раз.
Екумович повалился на пол. Прохрипел что-то, бессильно уронил руку с пакетом. Слегка пошевелился. Потом уж лежал безмолвно и неподвижно. На виске, из-под лопнувшей кожи, проступила кровь, которая стала вытекать извилистой струйкой.
Галя прислонила пальцы к артерии на его горле. «Кажется, все», — подумала она. Постояла рядом минуту. Опять щупала пульс Екумовича. Просунув руки в ремни, взвалила на спину аккордеон. Застегнула куртку. Оправила «колоколец», убрала выбившиеся волосы. Бережно взяла пакет. Глубоко вздохнула и отворила дверь. Выглянула. На территории, окружавшей филиал, никого не наблюдалось.
Легким и быстрым шагом Михайлова подошла к крыльцу. Несколько раз приказала себе успокоиться. Поднялась по ступенькам, чувствуя все-таки дурноту и качку под ногами. Двери автоматически распахнулись, она вошла.
«Игральные» девки еще не появились. Но в соседних конурках болтали, готовясь к выступлению, девки «плясальные». Некоторые разминались у балетного станка. В коридорах пахло косметикой и потом. Несколько раз начинала и бросала петь сипловатая микрофонная певичка.
Галя отдала «золотистой» Любе аккордеон. С оговором вручила пакет в полиэтиленовой сумке.
— Пигачев просил лично отдать Марине Петровне, — с глуповатой добросовестностью сообщила Любе аккордеонистка-синтезаторша. — А то… мало ли что?
— Я звонила Пигачеву по мобильнику. Не подходит, — презрительно скривила красивый рот Люба. — Скажите пожалуйста, разгулялся потаскун. Где-нибудь в ночном клубе валандается.
— Все может быть, — сказала Галя и отправилась переодеваться.
Все происходило в этот вечер как обычно. В зальце собрались за столиками с шампанским шикарные дамы. На трапециевидной эстраде танцевали девушки, меняя эксцентричные наряды или вообще не надевая ничего. Тонкая негритянка Таня Бештлам в зеленом купальнике, обнаженная по пояс барабанщица Шура Козырева и Галя Михайлова, в подробностях обозреваемая сквозь эфемерную кисею, сопровождали музыкой танцевальные и акробатические номера.
Иногда пела пропитым голоском одна шатеночка, растрепанная, неловкая, очень миленькая, по облику школьница из восьмого класса. Она робко помаргивала детскими глазами и, держа в худых пальчиках микрофон, пленяла маститых любительниц ее незрелых прелестей. Заканчивая петь, наивно улыбалась. Личико у нее становилось смущенным и нежным; шатеночка казалась непорочным созданием.
С виду ей было не больше четырнадцати. На самом деле — двадцать один год, и она вторую пятилетку трудилась на поприще продажи своего тщедушного голоса и хрупкого, но выносливого тела.
В антракте Илляшевская ворковала о чем-то у себя в кабинете с красивой дамой критического возраста. Заглянула взволнованная Люба Кокова.
— Извините, Марина Петровна.
— Что такое? — недовольно обернулась к ней Илляшевская. — Ты не видишь? У нас в гостях Ирма Александровна. Минуты общения с такой женщиной на вес золота. Ну, говори, что там…
— Я еще раз извиняюсь, Марина Петровна, но хотелось бы наедине. — Лицо у Любы было перепуганное.
— Ничего страшного, Мариночка. Я пойду, чтобы вам не мешать, — снисходительно улыбнулась дама. — Договоримся после окончания. — И она величественно удалилась, сияя драгоценным колье и усыпанным рубинами браслетом повыше дрябловатого локтя.
— Марина Петровна, Екумович убит! — почти выкрикнула Люба, едва дождавшись ухода шикарной дамы. — Пришел Зыков и говорит: «Открываю дверь в охранную комнату, а он на полу лежит…»
— Тихо, идиотка. Никто не должен ничего знать. Представление продолжается. Касса полна, клиентки довольны. Пока не закончим, никакой суматохи. Когда все уедут, будем разбираться. Спокойно, иди на свое место.
Однако «спокойно» продолжить свою плодотворную творческую деятельность Марине Петровне не пришлось.
Вслед за появлением Любы вбежала костюмерша Мелентьевна с воздетыми к потолку руками. Влетела охранница Инга. Без шлема и полумаски она выглядела простецкой бабой лет тридцати, рябоватой и сероглазой.
— Марина Петровна, полиция! — мальчишеским голосом всполошенно доложила охранница и, не блюдя от расстройства субординацию, плюхнулась в свободное кресло.
— Почему не позвонила? — Илляшевская вдруг стала страшной, с пожелтевшим лицом, искаженным от бешенства и тревоги. — Где Зыков?
— Его арестовали. Он передернул предохранитель на «калашникове», хотел стрелять…
— По полиции? Ух, дегенерат… Люба, товар ликвидировать срочно.
Но Кокова не успела что-либо предпринять. Кабинет заполнили представители противоположного пола в камуфляже, полицейских зимних куртках. С ними была женщина в дубленке.
Высокий человек в гражданке приблизился к столу, за которым стояла в средневековом костюме Марина Петровна Илляшевская.
— Директор филиала феминистского клуба «Золотая лилия»? — вежливо обратился к ней мужчина в пальто и шляпе.
— Да, — мрачно сказала Илляшевская; на ее красивом лице появились неожиданные морщины.
— Полковник Коломийцев, — так же вежливо представился неожиданный гость. — Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотических средств. Попрошу вас предъявить документы. Личные и подтверждающие вашу коммерческую деятельность как продюсера шоу-бизнеса.
— Надеюсь, вы имеете санкцию прокурора? — надменно предположила Марина Петровна.
— Разрешение на обыск и задержание в случае надобности у меня есть. Прошу ознакомиться. Алексей Иваныч, начинай обыск. — Полковник сел на стул и взял документы Илляшевской.
— Слушаюсь. — Подполковник Харитонов кивнул своим сотрудникам. — Осмотрите с собакой помещение. Товарищ полковник, как быть со зрительницами?
— Проверьте их тоже. У кого ничего не найдете, отпускайте. Служащих и артисток соберите в фойе. Пусть нормально оденутся.
— В комнате охраны обнаружен труп, — громко объявил, входя, майор Полимеев, сопровождаемый Маслаченко и Сидориным.
— Откуда у вас труп? — спросил Илляшевскую Коломийцев. — И почему частный охранник пытался применить против сотрудников правоохранительных органов автомат Калашникова? У вашей охраны имеется разрешение на боевое оружие?
— Нет, не имеется, — ответила Илляшевская, явно демонстрируя непричастность ко всему происходящему. — Охранник Зыков, конечно, повел себя противозаконно. Вообще этот человек до прискорбия глуп. Но что я могу поделать! Приходится принимать на работу тех, кто есть. Я не отдавала Зыкову распоряжений сопротивляться полиции. И не собираюсь за него отвечать. Представления не имею, откуда у него автомат. По официальному разрешению моя охрана должна располагать газовыми и электрошоковыми пистолетами. Это во-первых. Во-вторых, я абсолютно не понимаю, каким образом охранник Екумович оказался мертвым. Он явился на работу с утра. Выполнял на территории филиала свои обязанности и был совершенно здоров.
Илляшевская пожала плечами. По ее внешней реакции на случившееся с обоими охранниками было понятно, что ни арестованного Зыкова, ни мертвого Екумовича ей совершенно не жаль.
— Мне буквально за пять минут перед вашим… наездом доложили о Екумовиче, — сказала она.
— Майор, — повернулся к Полимееву полковник Коломийцев, — труп — это по вашей части. А вообще-то вызовите местную опергруппу, пускай разбираются.
— Должен сказать, у меня есть сведения об убитом.
— Думаешь, убит все-таки?
— Без сомнения. Предварительный осмотр показал: сильный удар в висок острым предметом.
Полковник вопросительно посмотрел на директрису. Илляшевская недоуменно вскинула бровь и опять пожала плечами.
— Екумович всего год назад в звании капитана служил в подмосковном угрозыске, — закончил Полимеев.
— Опер, вон тот, сердитый… чуть не влепил Зыкову пулю из своего оружия. Реактивный мужик, — усмехнулся полковник.
— Валера Сидорин долго не тянет. Недавно, в ответ на вооруженное сопротивление, ликвидировал некую Юлию Сабло.
— Кто такая?
— Сабло находилась в розыске по подозрению в преднамеренном убийстве.
Илляшевская, продолжавшая сидеть с подчеркнуто независимым видом, как бы случайно отвела глаза и поскучнела. Полковник Коломийцев отметил это про себя, но ничего не сказал.
Торопливо вошли Харитонов и два сотрудника.
— Как и предполагалось, в чулане около вестибюля обнаружен аккордеон, в котором в упаковках находятся наркотики. Вскрыли и тайник позади эстрады. Там еще наркотики и отдельно пакет около килограмма весом. Предположительно героин афганского производства, — торжествующе произнес Харитонов, выкладывая добычу на стол. Довольные комитетчики переглядывались.
— Что скажете, Марина Петровна? — прищурился, глядя на директрису, полковник и положил правую руку на пакет с героином.
— Ничего, — неприятным голосом с особым нажимом ответила брюнетка в средневековом костюме. — Все эти наркотики, если это действительно наркотики, не имеют со мной ничего общего. Я ими не занимаюсь. И не ответственна ни за убийство Екумовича, ни за пьяного идиота Зыкова.
— Однако вы являетесь шеф-директором осуществляемого здесь своеобразного… скажем так… шоу-бизнеса, владельцем самого здания, работодателем для двадцати человек. Кто же, как не вы, ответственны за все, что здесь происходит?
— Видите ли, — твердо и холодно произнесла Илляшевская, — если бы я жила в двухкомнатной квартире и ваши люди нашли у меня что-то запрещенное, тогда логика подвела бы вас к заключению, что это запрещенное принадлежит мне. Хотя и не на сто процентов. Вы прекрасно знаете: бывает, что подбрасывает полиция и другие заинтересованные лица, например, конкуренты. Или другие недоброжелатели. А здесь… В доме два этажа жилых и производственных помещений, — продолжала директриса. — И третий, полуподвальный, с зрительным залом, комнатами для участников шоу… Кухня, кладовая, костюмерная, комната охраны, гараж. Как я могу знать, что находится в каждом углу в любой отрезок времени? Тем более в день представления здесь действительно бывает до двадцати человек кроме наших зрительниц… И обвинять меня…
— Вас пока не обвиняют. Но подумайте сами: труп, попытка вооруженного сопротивления, наркотики в таком количестве…
— Требовать, чтобы я отвечала за всех, просто странно.
— Повторяю, вы ответственны за нарушение правопорядка в вашем учреждении, и я вынужден вас задержать до выяснения обстоятельств дела. Ваши наемные труженики будут проверены, обысканы, расспрошены и… или задержаны, или отпущены под подписку о невыезде на нужный следствию срок.
— В таком случае я буду отвечать на вопросы только при адвокате, — возмущенно и даже гневно произнесла Илляшевская и отвернулась с выражением отвращения на лице.
— Это ваше конституционное право, Марина Петровна.
Полковник совсем разнежился от сугубой предупредительности по отношению к задерживаемой директрисе, глаза его излучали почти ласку.
— Можете переодеться в присутствии сотрудницы уголовного розыска, взять необходимые вещи, исключая мобильный телефон и спиртные напитки.
Когда директрису увели, Коломийцев в сопровождении своих подчиненных, а также Полимеева, Сидорина и Маслаченко вышел в вестибюль. Там стояли двое местных полицейских с автоматами и собакой. Кучка уже переодевшихся девушек шепталась, обращая взгляды на появившихся из кабинета оперов.
— Вот что, гражданки, — заговорил полковник, — вы должны знать, что в здании обнаружены наркотики. Пока ответственность за их хранение ложится на директрису Илляшевскую. Но обыск продолжится. Ваши показания понадобятся следствию. Поэтому вы оставите паспортные данные и телефоны нашему сотруднику. Капитан Лавренюк (вперед шагнул молодой опер в очках, в кожаной куртке) возьмет у вас эти данные.
— Какой симпампунчик! — произнесла нарочито кокетливо поющая шатеночка.
Остальные художественные кадры Илляшевской недовольно зароптали:
— А может быть, нам срочно выехать надо будет. На гастроли. На Кипр, в Анталию или… на Андаманские острова?.. Че мы должны ни за что тут торчать!
— Один вопрос, — продолжал полковник. — Чей аккордеон?
— Мой, — пискнула еле слышно Галя Михайлова и всхлипнула.
— Вы знали, что в нем были упакованы наркотические средства: героин и кокаин? Ваша фамилия?
— Не знала, — ответила Галя и стала тереть глаза концом вязаного шарфика. — Фамилия Михайлова.
— Интересно, — усомнился полковник, почему-то весело посмотрев на «игральную» девку. — Вы же играете на синтезаторе. Зачем же тащить в такую даль ненужный аккордеон?
— Все она знала, — ехидно вмешалась шатеночка с детским личиком.
— Заткнись! — заорала Таня Бештлам, бешено вылупив глаза на ябедницу, и замахнулась саксофоном в футляре. — Я тебя убью, мерзавка паскудная!
— Вот, товарищ начальник, — обидчиво заныла певичка и нашмыгала на невинные глазки слезы. — Приедут к нам черт-те откуда и вот так на нас кричат.
— Вы гражданка России? — спросил Коломийцев негритянку, приподняв брови.
— России, — ворчливо подтвердила Таня. — У меня мать русская, из Тамбова. Я родилась в Москве, живу в Красногорске. Документы в порядке.
— А где отец? — не без юмора поинтересовался майор Полимеев, выражением лица показав, как ловко он подыграл Коломийцеву.
— Отец в Африке, в джунглях скрылся. Мы тут, которые музыканты, наркоту не употребляем. Только водку и виски.
— Тогда мы вас пока отпустим, — так же весело сказал Коломийцев. — Но Михайлову задержим до выяснения, каким образом героин и кокаин попадали в ее аккордеон. Майор Полимеев, обеспечьте задержание Михайловой.
— Пойдемте. — Повинуясь жесту Полимеева, Маслаченко взял Галю под руку.
— Я не знала, я не виновата… — Слабенько вырываясь, Галя исчезла вместе с опером за дверями.
Девушки выстроились в очередь к капитану Лавренюку, который приготовился брать у них подписку о невыезде. Коломийцев отправился следом за местными и строгинскими операми.
Наперерез ему бросилась Люба с белым лицом и горящими отчаянием черными глазами.
— Товарищ полковник, разрешите сделать чистосердечное признание! — воскликнула Люба. — Это мои наркотики. Мне их привозила Михайлова. Я спрятала в чулане аккордеон. И пакет мой. Я администратор, Кокова Любовь Сергеевна, во всем сознаюсь.
— Хорошо, — не очень обрадовался такому заявлению Коломийцев. — Признание облегчит вашу участь, положительно воздействует на решение суда. Отведите Кокову в машину. Наручники можно не надевать.
— Дела… прямо крышу сносит, — сказала Таня-саксофонистка рыженькой Шуре. — Всех позабирали. Только ни одной старухи в бриллиантах не тронули.
— Само собой, — грустно отвечала Шура, огорченная пленением коллеги, симпатичной, наивной Гали.
— И шефа замели. Вот уж чего не ожидала, — уперев руки в бока и пританцовывая, удивленно сказала Таня.
— Ее скоро отпустят. Увидишь.
Генерал Карепанов, лысеющий, с суровым красноватым лицом, сидел у себя в кабинете за письменным столом. Курил сигарету и время от времени кивал, слушая полковника Коломийцева.
Положив локти на стол, Коломийцев расположился справа от него. С поблескивавшими удовольствием глазами полковник рассказывал про обыск и задержания в «Золотой лилии». Тут же присутствовали подполковник Харитонов и строгинские опера: Полимеев и Маслаченко.
— Представляете себе, Сергей Никанорович, администраторша Кокова всю вину упорно берет на себя. И ни в каких деталях не промахивается, ни на чем ее не поймаешь. А ведь мы нашли еще полкило героина, причем очень жесткого. Для кого он? Не для клиенток же. Они такое зверское зелье употреблять не пожелают. Они приезжают получать удовольствие. Тут им подошел бы гашиш.
— Общую сумму твои комитетчики прикинули?
— Около двух миллионов долларов на общий круг, считая аккордеон, пакет и дополнительную находку. Так, что ли? — уточняя, обратился Коломийцев к подполковнику Харитонову. — Ты нашел, Алексей Иваныч?
— Так точно. Можно сказать, под сценой. Наверху, значит, голые девицы пляшут, а внизу схрон.
— Наверно, Илляшевская накапливала такой солидный запас героина для дальнейшей транспортировки. Своим оставляла мелочовку: экстази в сигаретах и нюхательный порошок. — Карепанов затушил окурок в мраморной пепельнице. — Михайлова как информирует? Полимеев, какие у тебя сведения?
— Лейтенант Михайлова не успела все необходимое нам выяснить, товарищ генерал. Когда сообщила, что старший охранник в «Лилии» ее бывший муж Екумович, мы решили ее снять с задания. Ни в коем случае нельзя было рисковать. Екумович законченный подонок, мы выясняли его прошлое. Он недаром ушел из полиции. С ним никакое сотрудничество было невозможно. Но, конечно, мы не предполагали, что именно накануне операции Екумовича кто-то уберет. Даром предвидения, к сожалению, не обладаем.
— А надо обладать. Плохо проследили все связи, знакомства, ходы. Очень загадочное это убийство Екумовича, хотя и на руку нам. Кто мог его совершить так дерзко и неожиданно? Его напарник Зыков? Экспертиза определила: Зыков явился на работу через полтора часа после смерти Екумовича. Правда, время прихода называет сам Зыков. Других свидетелей нет.
— Зыков законченный бандит, — подтвердил мнение генерала Коломийцев. — Видит, полицией проводится спецзадание, выволакивает откуда-то «калашников» и готов дать очередь. Пьян был, конечно. Но не настолько же. Еще секунда, и опер…
— Капитан Сидорин, — подсказал Полимеев.
— …влепил бы Зыкову пулю. А что делать?
— Ну, влепил бы этот капитан пулю Зыкову. А кого допрашивать? С кем проводить следственную работу? Кокова отвечает за наркотики в «Золотой лилии». Илляшевская, получается, от всей истории в стороне. И мы ничего, по сути, не можем ей предъявить. По Салону аргентинских танцев то же самое. Транспортировку наркотиков осуществляли Пигачев и Стеценко, а директор и художественный руководитель Алимова вне преступной деятельности.
— И даже вне подозрений, — усмехаясь, добавил Коломийцев. — Такая благородная пожилая дама, дальше некуда.
— Короче говоря, — продолжал Карепанов, — отвечать перед законом, как у нас теперь обычно бывает, придется стрелочникам.
— Пигачев про свое руководство упорно молчит. Стеценко взять не успели. Он не был в салоне. А скрылся из своего дома.
— Это скверно, Василий Васильевич, — с досадой сказал Карепанов. — Считай большим везением, что Стеценко не предупредил Кокову или саму хозяйку.
— Стеценко в розыске. Между прочим, в мобильнике Пигачева зафиксированы звонки Любови Коковой. Еще по наркотикам у нас проходит ночной клуб «Гиссарская долина» с восточным рестораном, кальяном и девушками-таджичками. Затем ночной клуб «Королевство Фальтер». Фальтер — по-немецки «бабочка». Шикарная европейская обстановка, цветочная оранжерея, розы пятидесяти сортов. Самая дорогая роза «Глория Дей», двести долларов штука. Тоже эстрада, шоу, голые балерины. Представление вроде как у феминистского клуба, но балерины юноши…
— Ничего себе бабочки!.. — поджал сухой рот Карепанов. — Бесятся до опупения…
— Деньги крутят немереные, в основном — криминальные. Крышуют их депутаты — районные, городские, есть и повыше. Наркота проходит везде, работы у нас не убавляется. Африка, Средняя Азия, Кавказ без виз, почти без контроля заполняют потоками героина страну. Заведения такого рода, включая «Лилию» и «аргентинцев», приносят баснословный доход некоему гражданину Кипра, имеющему также украинское и румынское гражданства. Кто такой? В настоящее время имеются три варианта: Макар (он же Макаров), Маркар (он же Маркарян) и Мак-Карроу, английская… вернее, шотландская фамилия. Находится он сейчас на территории РФ или вне ее, неизвестно. Вот какие разработки по наркоте.
— Тем более границы у нас теперь относительные, — словно бы назидательно и с оттенком черного юмора добавил генерал. — Так что работайте, Василий Васильевич, со своими полицай-нюхачами, выявляйте. Работы море-океан, радуйся.
— Да радуемся, Сергей Никанорович, без работы не сидим. Даже спать иногда забываем. Только положение не меняется, в смысле уменьшения количества преступности, — заключил с довольно горькой интонацией полковник Коломийцев. — А вот еще интересные сведения. Расскажи, Полимеев.
— Это лейтенант Михайлова сообщила. Однажды, при ее нахождении в Салоне аргентинских танцев, она заметила одного человека. Раньше Михайлова случайно видела его в нашем управлении в полковничьем мундире. Насколько она знает, он приезжал с Петровки. Ваш сослуживец, Сергей Никанорович. А тут, в салоне, на нем был, конечно, штатский костюм, дорогой, парижской фирмы. Пришел этот модник к госпоже Алимовой и долго сидел у нее в кабинете.
— Мы запросили кого надо, — вступил, продолжая тему, Коломийцев, — могут ли у данного полковника (фамилию пока не называю) быть дела по оперативной работе с Алимовой Ануш Артуровной? Выяснили: по работе дел у него в салоне не имеется. Разве что пристрастие к латиноамериканской музыке и танцам. Напрашивается все-таки еще вопрос. Какой? А такой: не осуществляет ли сотрудник МУРа в звании полковника защиту Алимовой от обвинений в организованной преступности? Естественно, небезвозмездно.
— Думаешь, крышу держит над салоном? — раздумчиво произнес Карепанов. — Проверим. Напиши-ка мне ФИО этого полковника на бумажке.
— Не хотелось бы пока, Сергей Никанорович. А может, там ничего и нет…
— Это не твое дело. У тебя другая работа, — с суровой насмешкой сказал генерал. — Ты давай наркотрафики прослеживай и перекрывай. А цивильный любитель салона — наша работа. Доверяй, но проверяй. Ну, что — все на сегодня?
— Все. Если в расследовании будут новости, сразу позвоню, — вставая, пообещал полковник Коломийцев.
Встал вместе с ним и Харитонов, они пошли к двери.
— Ладно, держи меня в курсе, — сказал генерал, не меняя выражения на красноватом лице. — А вы останьтесь. — Он поманил Полимеева и Маслаченко. — Подсаживайтесь.
— Есть, — с готовностью поднялся и вытянулся Полимеев.
— Вот что я еще хотел узнать. Не так давно, я помню, у вас в округе происходило расследование самоубийства пенсионера, как-то связанного… вернее, пересекавшегося с «Золотой лилией». И, естественно, с Илляшевской. Что удалось выяснить?
— Очень запутанная история, товарищ генерал, — заговорил Полимеев, одновременно подумав: «Голова, Сергей Никанорович… Ну, память… Вот уж правда — специалист…»
— В чем запутанность? Не спеши уходить. Попробуем проложить логическую магистраль через все известные факты. Давай сначала. Тем более кроме наркотиков там ваша тема: убийства.
— Постараюсь, товарищ генерал, если получится. Живут два человека — супруги. Он, бывший сотрудник спецпредприятия, с прошлого лета пенсионер по выслуге лет. Она музыкант. Интересная дама лет за сорок. Живет с мужем в согласии. Хозяйственная, верная на первый взгляд женщина. Играет на аккордеоне в Салоне аргентинских танцев. Каким-то образом, по наущению якобы дежурной консьержки в их подъезде, жена этого пенсионера…
— Слепакова, — тихо уточнил Маслаченко.
— Да… начинает ездить в Барыбино. Она устраивается в «Золотую лилию» играть во время ночных представлений. Андрей, как называется инструмент?
— Синтезатор.
— Играет на синтезаторе. Перед тем как она должна идти на вокзал, ей приказано заходить в салон. Там охранник Пигачев вручал Слепаковой, как недавно Гале Михайловой, ее собственный аккордеон…
— Хотя в Барыбино он ей не нужен, — уточнил для себя Карепанов.
— Так точно, не нужен. Зато в аккордеон ловко загружаются специальные емкости с героином и кокаином.
— Слепакова знала про содержимое своего аккордеона?
— Исходя из опроса Слепаковой, который успел провести капитан Сидорин, не знала.
— Насколько я помню, Слепакова умерла в больнице от укола какой-то медсестры… так?
— Так точно. Медсестра ликвидирована нашим опером при вооруженном сопротивлении. Она спешила в «Шевроле», где ее ждали подельники Малдыбаев и Хомочкин, оба граждане Казахстана. Однако вот что интересно: сразу после случая с медсестрой оба ее подельника врезались на своем «Шевроле» в груженый трейлер. Оказывается, они незадолго до того ограбили квартиру известного востоковеда, профессора Ксионжика и убили его домработницу. И еще раскрылось, что они снимали квартиру на одном этаже со Слепаковыми.
— Да ну? Закручено… — усмехнулся генерал. — Прямо телевизионный сериал. А вот эта… консьержка из их подъезда. Она как там задействована? Как ее?
— Кулькова Антонина Игнатьевна. Она, видимо, была связана с преступной группой: Малдыбаевым, Хомочкиным и медсестрой Сабло, — доложил Маслаченко.
— Дальше, — потребовал генерал.
— Вот такая примерно схема получается. — Наклонившись вперед всем корпусом, майор Полимеев подал генералу расчерченную бумагу. — Кульковой привлечен жилец квартиры, находящейся под квартирой Слепаковых. По совету консьержки он натравливает на Слепакова бандита из Молдовы с целью ограбления. А точнее, с целью ликвидации Слепакова, который мешал своей дотошностью всей компании. Но Слепаков при нападении молдаванина стал ожесточенно обороняться и случайно его задушил. Еще до этого случая Кулькова с помощью шантажа и добавленного в кофе клофелина принуждает жену Слепакова стать любовницей бывшего прапорщика Хлупина…
— Того, что жил под Слепаковыми?
— Именно, товарищ генерал. Он и сейчас там преспокойно живет. Ну, затем консьержка сама же сообщила обо всем Слепакову в собственной клеветнической версии. Пенсионер по выслуге лет задумывает отомстить Хлупину и жене. Слепаков создает какой-то агрегат… Но вот это, товарищ генерал, совершенно недоказуемо и нереально. Со слов Хлупина, его якобы травмировал из своей квартиры Слепаков при использовании направленного электрического разряда. Дело в том, что перед сном Хлупин пристегивал к пяткам медные пластины, а их соединял проводом с отопительной системой…
— Зачем? — как все нормальные люди, впервые слышавшие про такие фокусы, спросил Карепанов.
— Заземлялся, так сказать, для улучшения здоровья. И вот, когда жена уехала в Барыбино играть на синтезаторе, Слепаков через какой-то непонятный электроприбор делает попытку убить Хлупина.
— Убил? — поинтересовался генерал.
— Нет, не убил. Но вызвал у Хлупина сердечный приступ.
— Ну, это известное дело: можно через электробритву, даже через душ…
— Затем Слепаков едет на «Жигулях» в Барыбино. Машиной управляет его первая жена.
— Ряузова Нина Филипповна, — подсказал Маслаченко, реагируя на приглашающий жест Полимеева. — У нее сын от Слепакова, недавно отслужил в армии, хороший парень…
— Погоди, — остановил капитана Полимеев. — Слепаков вместе с первой женой проникает в «Золотую лилию» и хочет увезти ее… то есть — вторую жену. Но костоломы Илляшевской выбрасывают упрямого мужика, предварительно избив, и Слепаков уезжает с первой женой, но без второй жены.
— Первая, вторая… — Карепанов нахмурился. — Говори, чем дело кончилось.
— Слепаков подходит к своему дому, встречает Кулькову и наносит ей удар в бок острым предметом. Поднимается к себе в квартиру. Тем временем городской пост передает нам, что по такому-то адресу убит пенсионер Хлупин, а убийца Слепаков проживает этажом выше. На место происшествия выехали капитан Маслаченко и старший лейтенант Рытьков. Пока они поднимались — один в лифте, другой по лестнице, — Слепаков сбил молотком замок с люка на шестнадцатом этаже. Запустил молотком в Рытькова, причем попал ему в плечо. Рытьков от неожиданности выстрелил и рикошетом задел ногу Слепакова. Тот все-таки вылез на крышу и успел доковылять до края…
— Я его уговаривал, товарищ генерал, — без разрешения старшего по званию, с некоторой вольностью обращения, допускаемой в уголовном розыске, добавил Маслаченко. — Я его просил подождать хоть немного, но все бесполезно… Прыгнул — и конец.
— Еще одно сведение, — заторопился Полимеев. — После похорон самоубийцы за первой женой Слепакова и их сыном долго гнался «Шевроле». Им с трудом удалось оторваться и уйти от погони. «Шевроле», похоже, тот, в котором находились подельники медсестры Юлии Сабло.
— Которые врезались в трейлер, — утвердительно сказал генерал. — Те самые?
— Так точно. Один погиб на месте, другой умер в больнице. «Шевроле» был с подмосковными номерами и, как выяснилось, находился в розыске, угон. Это, пожалуй, говорит о том, что наркодельцы — и Юлия Сабло, и ее подельники, и охранники из Салона аргентинских танцев, и консьержка Кулькова… возможно, и Хлупин, — все так или иначе были в контакте с «Золотой лилией», с Илляшевской. На допросе администратор феминистского клуба Кокова подтвердила, что знала медсестру Сабло.
— А что с Кульковой и Хлупиным?
— Оба подлечились и сейчас существуют по-старому. У нас официально проходили как потерпевшие.
— Опрос их, как соучастников преступного сообщества, произведен?
— С Кульковой в больнице беседовал Маслаченко. С Хлупиным капитан Сидорин разбирался у него на квартире. К сожалению, никаких вещественных доказательств, подтверждающих непосредственное участие данных лиц в наркотрафике, не найдено. — Майор Полимеев развел руками и выразительной мимикой подтвердил чувство крайней досады. — После смерти жены Слепакова нет и свидетелей их методов по отношению к ней: применение клофелина и насильственное склонение к половой связи. Кроме того, никто не подтвердит принуждение Кульковой жены Слепакова к работе в феминистском филиале.
— По-твоему, для прокуратуры мало. Ладно. Коломийцев и его люди работают с Коковой и с охранником Пигачевым. Ищут второго — Стеценко. Может быть, удастся еще немного подержать Илляшевскую. У нас в руках охранник «Лилии» Зыков. Ну а барыбинский разыскной отдел занимается непонятным убийством Екумовича.
— «Глухарь» у них, наверно, полнейший, — позволил себе пошутить Полимеев. — Никого и ни малейшей мотивации.
«Мотивация могла быть только у Гали Михайловой, — неожиданно подумал Маслаченко. — Но нет… и вообще, Екумович, говорят, был атлет. Галя никак не подходит здесь, да и каким образом, когда…» Маслаченко торопливо отогнал эти нелепые предположения.
— Ничего, вдруг местные ребята что-нибудь накопают. А вы идите..
Строгинские опера почтительно щелкнули каблуками начищенных ботинок и покинули генеральский кабинет.
Миновала неделя. Во второй половине дня в окнах еще не померк тусклый декабрьский свет.
На третьем этаже полицейского управления стояла деловитая тишина. Сидевшая в отдельном кабинете старший лейтенант Михайлова довольно длительное время работала на компьютере, делала документальные розыски и уточнения по некоторым текущим делам. Наконец аккуратно сложила бумаги в папку и заперла кабинет на ключ.
Придерживая папку у бедра, стройная и строгая в полицейской форме с новенькими погонами, Галя шла по коридору. Раздумывая о чем-то, относящемся к ее служебным трудностям. Приподнимала тонкие брови, будто наедине с собой безмолвно говорила нечто важное невидимому собеседнику.
Внезапно открылась дверь приемной полковника Ипатова. Из приемной появилась очень высокая дама в длинной шубе черного баргузинского соболя. Мигнул драгоценный перстень: огромный сапфир. Блестела на бархатном берете звездоподобная жемчужная брошь. Волосы из-под берета лаково сияли вороной скобой, не доставая плеч.
Сопровождал даму полковник полиции. Тот самый лощеный тип, которого Галя заметила как посетителя директрисы Салона аргентинских танцев. На всякий случай Галя доложила тогда о нем своему начальству.
Полковник придерживал под локоть даму в собольей шубе и говорил что-то шутливое, игриво заглядывая ей в глаза. Это была Марина Петровна Илляшевская.
Галя замедлила шаг, не желая встретить свою недавнюю работодательницу. Однако Марина Петровна оживленно к ней повернулась и радостно показала великолепные зубы. Галя надеялась молча миновать ее и полковника.
— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — прозвучало густое контральто Илляшевской. — Какая приятная неожиданность!
— Вы знакомы? — удивленно спросил полковник.
— Да, мы не так давно встречались с этой очаровательной девушкой. Что же ты не здороваешься, Галочка? Как поживаешь?
Старший лейтенант Михайлова не отвечала.
— В чем дело? — вмешался полковник с Петровки. — Почему не отвечаете?
— Мне не хотелось бы поддерживать разговор с этой гражданкой вне служебной обстановки. Разрешите идти?
— Как хотите, — неприязненным тоном проговорил полковник.
— Ничего, я уже оправдана и свободна. — Прищурив мерцающие глаза, Илляшевская внимательно провожала взглядом торопливо уходившую девушку. — И все-таки я думаю, что мы еще встретимся вне служебной обстановки.
Старший лейтенант спустилась этажом ниже. Вошла в одну из комнат, где находился капитан Сидорин. При виде девушки, к которой был неравнодушен, его усталое лицо с тяжелым очертанием челюстей и раздраженным выражением потеплело. Сегодня подчеркнул новым пуловером разворот сильных плеч, контрастирующих с его сухопарой стройностью. Галя слышала, что в молодые годы Сидорин слыл хорошим боксером. Говорили, будто еще лет десять назад он выступал на динамовских соревнованиях и завоевывал призовые места.
— Ты что такая расстроенная, Галя? — Сидорин дружески прикоснулся жилистой кистью к ее тонкому предплечью.
— Столкнулась сейчас с одной… непотопляемой хищницей.
— С кем это?
— С Илляшевской. Шуба на ней из соболя, аж до пяток. На шапке жемчуга. Холеная, довольная, наглая. Видно, выкрутилась стопроцентно и снова продолжит свою творческую деятельность. Вышла из приемной Ипатова с «муровским» полковником. Тем самым.
— Ходят слухи, за Илляшевскую вступилась международная женская организация. Прискакал знаменитый адвокат, разорался. Ну, в общем, следователь городской прокуратуры не нашел доказательств участия Илляшевской в обороте наркотиков. А что относится к ее шоу… то есть по поводу голых плясуний и полуголого оркестра… ограничились морально-воспитательными разговорами. Мне ребята с Петровки говорили по телефону. Она там в ответ на упреки и всякие патриотические лозунги прямо-таки ржала.
— Знает про бессилие в этом вопросе полиции. — Михайлова печально возвела к потолку глаза, обведенные каймой темных ресниц. — Взять бы ее с поличным… Не ускользнула бы от суда.
— Конечно, тюрьма по ней плачет. А ничего не сделаешь! За руку не схвачен, не вор. Такие времена. Она небось не меньший авторитет в своей сфере, чем какой-нибудь Япончик в своей. Теперь будет осторожничать. Каждого из своего персонала вдоль и поперек проверит. — Сидорин достал пачку дешевых сигарет. — А делишки-то… Вот, например, задача алгебраическая: кто убрал главного Маринкиного охранника Екумовича? Ей-ей, чудеса в решете! «Глухарь» абсолютный. Ладно, Галочка, не переживай. Конечно, Екумович был твоим мужем, все-таки неприятно. Надо ему было влезть в охрану к самой Илляшевской…
— Дайте мне тоже покурить, Валерий Фомич, — внезапно попросила Галя, побледнев и нервно облизнув губы, будто они у нее высохли.
— Я как узнал, что ты можешь сгореть, прямо извелся. Если что-нибудь, я эту «Лилию» взорвал бы к черту со всеми обитателями, клянусь!
— Почему, Валерий Фомич, вы так разволновались из-за меня? — спросила Галя, преодолевая дурноту, и сделала для капитана опасное движение бледно-голубыми глазами. Отчего капитан и вовсе растаял.
— Ты наша молодая сотрудница, внедренная в уголовную трясину, — начал Сидорин будто в оправдание своего энтузиазма. — Такая славная, умная, красивая девочка… И чтобы эти гады с тобой что-то сделали… Да я примчался бы с краю света, я жизни своей не пожалел бы…
— Зачем вы так говорите, Валерий Фомич? — вздохнула Галя Михайлова, поверив жарким заверениям немолодого капитана, бесстрашного подвижника оперативной работы.
— Ну, понимаешь, Галя… — Сидорин покашлял, выкинул почему-то в форточку сигарету и нахмурился до крайней степени полицейской угрюмости. Открывать лирические тайны души было нелегко даже такому заслуженному борцу с преступностью. Сидорин смотрел на нежное личико старшего лейтенанта почти отечески заботливо и добросердечно. — Эх, стар я для тебя… Да еще озверел от такой работы… Но уж очень ты мне нравишься, милая Галочка… Хотя и неприлично в мои годы, однако влюблен я в тебя жестоко, вот так-то… А теперь вопрос: что ты ответишь на мое признание?
У Гали задрожали ресницы. По-деревенски всплеснув руками, как делала это ее бабушка Глафира Ефремовна, она отстранилась от слишком приблизившегося Сидорина, по ее бледноватому личику скользнуло не то изумление, не то жалость. Не исключалось и естественное женское торжество.
— Дайте мне время, Валерий Фомич, — серьезно сказала Галя, вздыхая. — Я буду советоваться с мамой. Посоветуюсь и тогда скажу вам.
— А надежду позволяется мне иметь?
— Вполне, товарищ капитан.
— Запиши номер моего мобильника. Если тебе вдруг захочется ответить на мой вопрос, сразу звони. В любое время дня и ночи.
Михайлова записала номер телефона.
Повеселевший Сидорин помедлил, замышляя нечто для себя сверхъестественное. Наконец наклонился и поцеловал дрогнувшую ручку старшего лейтенанта.
— Не надо, Валерий Фомич. И вообще… мы на службе, я в форме.
— Как не надо! Да если тебя переодеть в бальное платье, то все мужики… то есть джентльмены… обязаны будут поцеловать тебе руку, как в опере «Евгений Онегин» или… в кинофильме «Анна Каренина». — Несомненно, Сидорин решил показать, что, помимо известных достоинств старшего оперуполномоченного, он человек культурный, а не персонаж серого детектива. — Мне Маслаченко сболтнул вчера: есть решение не позже Нового года присвоить капитану Сидорину звание майора, — добавил он, тонко намекая на свою процветающую будущность.
— Поздравляю, Валерий Фомич… — Галя Михайлова улыбалась, соображая в то же время, что, по мнению Сидорина, его новое звание может иметь к ней самое непосредственное отношение.
Зимнее, промозглое утро приплелось в Москву и немедленно распространилось по ее Северо-Западному округу. Низкие облака бронзовели на востоке, просвечивая, как старинная лепнина, сквозь редеющий сумрак. Окна светились желтыми рядами, поэтому обстановка в городе существенно не отличалась от позднего вечера.
Подъезд дома, где некогда проживали супруги Слепаковы, словно бы наблюдал исход своих обитателей, но тем не менее не был облагодетельствован присутствием на посту консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Она явилась только часам к одиннадцати. Лицо ее, как всегда, выглядело желтоватым, оплывшим и неприязненным. А улыбка, полубеззубая, предназначалась только некоторым «стоящим» жильцам и была фальшива.
Распределение на выходе жилого контингента происходило следующим образом: после отбытия работающих и обучающихся граждан обоего пола двинулись молодые мамочки с колясками, а также старики и старушки, для регулярного выгула внуков и собак.
Когда мимо проходила почтенная Анна Тихоновна с клюкой и грустным узкоглазым пекинесом, консьержка окликнула ее.
— Вот что, Анна Тихоновна, узнавала я про мастера с телефонного узла. Звонила туда два раза. Никакого телефониста они к нам не присылали. Так-то, Анна Тихоновна. И про твои наблюдения думай чего хочешь. — Кулькова открыла ключом дверцу в каморку с окошком. Любимого черного кота она держала под мышкой. Как обычно, кот пытался вырваться и со злобой неблагодарно урчал.
— Я тебе точно все объяснила, — отозвалась Анна Тихоновна, имея в виду странного паренька, крутившегося у них в подъезде. — Пойдем, Тоня, посидим на скамейке.
— Нет, что-то общительности у меня сегодня нету. Недомогаю.
— Ну, как знаешь. А я потащусь Прошку свово прогуливать, чучело курносое.
Дальше события складывались так. Кулькова вошла в дежурную комнату, закрыв за собой дверцу. Сдвинула занавеску со смотрового стекла. Отпустила кота, который взвыл почему-то и забился в дальний от хозяйки угол. Кулькова села в низенькое кресло, подаренное щедрым жильцом, хозяином мастерской «Шиномонтаж». Зевнула расслабленно и включила телевизор. Из телевизионного экрана, где рекламировались дамские сумки, тут же заорал развратный женский голос: «Выбери сэбэ и падру-у-ге па-да-ри…» А в следующий момент раздался оглушительный взрыв, звон стекла, старушечий и котовый вопль… Запахло техническим дымом и начали гореть мягкие части антуража, в том числе занавеска и одежда консьержки.
К счастью, кто-то из жильцов вытащил из горящего помещения Кулькову. Побежали, вызвали, отчаянно крича в трубку, «Скорую помощь», пожарных и полицию. Кулькову увезли без сознания в ожоговый центр, положили в реанимацию. Врачи стали бороться за ее жизнь, хотя надежды, по их словам, практически не оставалось. Кот куда-то исчез. «Ну и хрен с ним, проклятым», — высказался в связи с этим событием муж пострадавшей, маленький старичок в очках с темными стеклами, и отправился забивать в домино.
Приехавшая полицейская группа определила беду как «несчастный случай». Повозившись немного, бросили останки телеящика, плюнули и решили не заводить уголовного дела. Однако, когда явилась Анна Тихоновна, полицейские задумались, потому что старушка рассказала про недавнее копошение в их подъезде какого-то парня, якобы телефонного мастера, и о том, что никакого отношения его к телефонному узлу не подтвердилось. Сама Кулькова, дескать, об этом узнавала и получила ответ: мастера к ним никто не присылал.
Вечером Маслаченко сидел в своем кабинете. Решив перекусить, он достал термос с чаем и выпечку, купленную в переходе рядом с метро «Тушинская». Вдруг он отложил термос, отыскал номер телефона и позвонил Ряузовым.
— Здравствуйте, товарищ капитан. Чем могу вам помочь?
— Подъезжай, если не затруднит, ко мне в управление. Комната одиннадцать, второй этаж. Сегодня получится?
— Я на машине. Пять минут на сборы, и через час буду у вас. Если, конечно, не какое-нибудь ДТП.
— Ну… тьфу-тьфу… Жду, — сказал в завершение разговора Маслаченко и подумал: «Если меня не пошлют на выезд: труп, задержание или…» Взял ватрушку и отхлебнул чай.
Дмитрий приехал точно в срок. Вошел скромно, прежде постучав. Подтянутый, аккуратный, в зимней куртке-пуховике. Без шапки, коротко подстрижен. Улыбнулся словно бы по-приятельски, но без фамильярности, вежливо.
Маслаченко хоть и испытывал к этому ладному парню симпатию, в любом случае собирался оставаться добросовестным сыщиком.
— Садись, — предложил Маслаченко, указывая на стул.
Дмитрий сел, взгляд его, как оценил психологический анализ опера, был безупречен. Взгляд человека, не знающего за собой ничего дурного. Не собирающегося что-либо скрывать или замалчивать.
— Я хочу тебя спросить, как выглядит твой друг, с которым ты учился в одной школе и сейчас вместе работаешь. Его, кажется, Сергей…
— Ардаматский.
— Да, Сергей Ардаматский.
— Среднего роста, даже чуть пониже. Метр шестьдесят пять сантиметров. Брюнет, глаза карие. Парень крепкий, выносливый, быстрый. Дед у него, по-моему, с Украины… или из Краснодарского края. Воевал в войну в кавалерийских частях.
— Дед? — переспросил Маслаченко, цепко соображая. — А сам Сергей где служил? По связи вроде… я помню…
— Он вообще-то электротехник.
— Значит, он разбирается в приемниках. Может быть, в телевизорах?
— Конечно. Любой телевизор… импортный, какой хотите, починит в любое время.
— Ты, пожалуйста, воспринимай без волнения. — Капитану не хотелось огорчать Дмитрия Ряузова, на чьем лице стали проявляться признаки беспокойства.
— А в чем дело? Спросите прямо, товарищ капитан.
— Дело в том, что полиция ищет человека, по внешним данным и другим показателям очень похожего на твоего друга Сергея Ардаматского.
И капитан Маслаченко рассказал о взрыве телевизора, обожженной консьержке Кульковой и каком-то подозрительном молодом человеке, выдававшем себя за мастера с телефонного узла.
— Кулькова… — проговорил Дмитрий, вспоминая. — Это та злобная аферистка, которая…
— Мы с тобой говорили по телефону о том, что Кулькова и Хлупин должны бы понести наказание за их провокации и клевету по отношению к погибшему Всеволоду Васильевичу Слепакову. К сожалению, следствие не смогло доказать их вину. Но… ты понимаешь? У твоего друга имеется четкая мотивация отомстить за твоего отца. Слепаков ведь твой отец? Ты по паспорту Дмитрий Всеволодович, не так ли?
Дмитрий кивнул:
— Мать дала мне отчество отца, хотя они не регистрировали свой брак официально. Вы хотите сказать, что я уговорил Сергея…
— Ты мог просто рассказать ему обо всем, а он уж сам принял решение.
Юноша пожал плечами, потом покачал головой.
— Серега Ардаматский никогда не пойдет на преступление. Тем более такое подлое и заковыристое. Против старухи… даже если она и…
— Я уверен: ты ничего не знал, — прервал Дмитрия старший оперуполномоченный; он в душе радовался возможной ошибке и одновременно (как сыщик) испытывал чувство досады. — И все-таки следует проверить.
— Проверяйте.
— Ты знаешь, где находился Ардаматский шестого декабря утром? Примерно в двенадцать тридцать?
— Знаю. Мы вместе были в мастерской. Работали, чинили иномарку. Работали с девяти часов.
— Не обижайся. Кто кроме тебя видел Ардаматского в мастерской?
— Все видели. Бобров, Саламатин Константин Николаевич, лакировщик. Ну, еще кто-то заходил… А, Крысин Олег, шофер. Лазуткина Катя, учетчица. Переписывала цены на материалы. Правда, она приходила в двенадцать… Остальные все видели Серегу. Товарищ капитан, садимся на моего «жигуленка» и поехали проводить опрос свидетелей. Я правильно рассуждаю? Чтобы вы убедились: я не успел никого предупредить.
Маслаченко засмеялся горячей готовности Дмитрия Ряузова отстаивать справедливость. Он лукаво сузил в прищуре левый глаз с характерной украинской повадкой — недоверчивым благодушием:
— А може, ты, Дмитро, вже усих и прэдупредил?
— Невероятно, товарищ капитан! Значит, столько людей должны быть в полном курсе событий и покрывать меня и Сергея? Это чересчур.
— Ты прав. Это маловероятно. И все-таки поехали. Как говорится, чтобы совесть была чиста.
— Вы убедитесь в невиновности Ардаматского и закроете дело?
— Его ведут опера из другого отдела. Пусть ищут, где хотят, ложного телефониста. Молодого человека небольшого роста, чернявого.
— А все-таки судьба отомстила за отца, — сказал Дмитрий.
— Ты считаешь, судьба? — усмехнулся Маслаченко.
Декабрь уже три недели не проявлял никаких признаков настоящей русской зимы, — то есть: ни исконной морозности, метели и снегопада. Больше было на улицах грязи и смога, чем умилительной белизны. Но повсюду уже сияли цветным стеклом и золоченой фольгой искусственные елки из темно-зеленой синтетики, опрысканные хвойным дезодорантом.
Неистовствовавшая с наступлением вечера реклама радужно вспыхивала, будто беззвучные взрывы, кокетливо, мелкими огоньками взбегала вверх и обрушивалась каскадом, переливалась волнами светового цунами и иероглифами эзотерических знаков, лучилась вифлеемскими, масонскими, советскими и многовекторно-астрологическими звездами. К этому излишеству присоединялись мириады циркониево-голубых огней в бесконечном движении автомобильных потоков.
Это предновогоднее световое безумие полностью заслоняло красивый закат среди горизонтально расположившихся облаков, которые писатели старого закала называли в своих словесных пейзажах пурпуровыми, а новые окрестили лососевыми.
Одним из таких предпразднично пылающих вечеров Галя Михайлова заглянула в магазины: сначала в подарочный (для мамы), где ей ничего не подошло — и принципиально, и по цене, потом в продовольственный — купила индийский чай и рахат-лукум. На стройную девушку в коричневой дубленке мужчины иногда обращали пристальное внимание. Однако она была не в духе, что происходило с ней не так часто.
Галя устала после целого дня работы с компьютером, двух поездок в учрежденческие архивы (где тоже пришлось повозиться) и одного посещения морга вместе с Иваном Гороховским. В морге уточняли идентичность неопознанного трупа с фотографией преступника, находящегося в розыске. На фотографию мертвец похож не был. Значит, розыск следовало продолжить.
Кроме усталости, Гале приходилось сопротивляться не совсем хорошему общему самочувствию. Время от времени глухо покашливая, она медленно шла к остановке автобуса. Старалась не реагировать на суету и толпы чужих людей. Она думала с некоторой печалью о том, как ей объясниться с капитаном Сидориным.
После неожиданного признания Валерий Фомич, которого Галя искренне уважала, ждал ответа. Выйти за него замуж и создать оперативно-следственную семью ей не очень хотелось. И хотя, как мы знаем, она не жила такой уж праведницей, перспектива интимных отношений с Сидориным тоже приводила ее в смущение. Иногда на памятной ленте всплывал эпизод последней встречи с Юрием Екумовичем. От этого воспоминания сердце тоскливо щемило. Пропадал сон, и запоздалый ужас ледяными иголками пробегал по всему телу. Екумович стал первым убитым ею преступником. Ее бывший возлюбленный, ее муж, в чьих объятиях она испытала томительные наслаждения юности. Никто не знал обо всем этом, ни один человек на свете. И не должен был знать.
Внезапно ей захотелось написать рапорт об увольнении. Или переводе в другой отдел. Лучше пусть будут какие-нибудь «экономические преступления»… Может быть, попроситься на работу с малолетними правонарушителями? Но она почти сроднилась со своими товарищами, специалистами по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений. Видимо, из-за не исключавшего риск характера, так не гармонировавшего с Галиной хрупкой внешностью, ей нравилась эта опасная, иной раз беспросветно кропотливая, а иногда отчаянно-напряженная служба.
Женщина-боец, обезоружившая бандита… Как романтично и кинематографично! Женщина, стреляющая в человека. Нежная и стройная девушка, бьющая врага ногой в пах или наносящая смертельный удар в висок… острым предметом. Как это страшно, как противоестественно, несмотря на хлесткие образы детективных сюжетов. Пусть этим занимаются грубые, сильные мужчины. Такие, как железный опер Валерий Фомич Сидорин, как Иван Гороховский, как Маслаченко — вдумчивый следователь, настойчивый сыщик, прекрасный семьянин и верный муж. Последнее нередко вызывало даже сожаление: обаятельный коллега одно время очень занимал мысли Гали. Постепенно влечение к Андрею Маслаченко ослабло. Галя заставила себя воспринимать его только как сотрудника, только с деловой стороны их разыскной работы. Галя думала, грустила и чувствовала недомогание.
Кто-то подошел сзади и взял под руку старшего лейтенанта Михайлову. Она резко освободилась. Подавляя раздражение, обернулась.
Перед ней стоял с развеселой улыбочкой Валентин Белкин. Как он называл сам себя, «ударник барабанно-палочного труда» был в длинном модном пальто песочного цвета и в кожаной кепочке. Галя от неожиданности ахнула:
— Валька! Откуда ты свалился, дружок?
— Привет, Тихоня! Ты на свободе? А то говорят… Я уж думал: заперли мою Галку за решетку и конец. Как ты вырвалась? — Белкин жарко поцеловал Галю в уголок рта.
— Доказала, что никакого отношения к Пигачеву и Стеценко не имею. — Девушка осторожно покашляла в кулачок. — Сначала не верили, но потом отпустили.
— Ну, повезло, Галка! Иди в церковь, ставь свечку.
— Да уже ставила. Целых пять штук.
— Слушай, надо отметить твое освобождение и нашу встречу. Пошли в кафе. Вон «Магнолия».
— Не хочется в кафе, Валя. Опять люди… Как-нибудь потом.
— Тогда ко мне. Сейчас куплю вина, пирожных и фруктов. Что ты вообще любишь?
— К тебе? — Галя подумала и неожиданно положила голову на плечо приятеля. — Пойдем. А из спиртного бери что хочешь, мне все сойдет. Ты по-прежнему в салоне? — спросила она осторожно.
— Избави бог! Пошло это жулье к чертовой теще! И старуха Ануш взбеленилась после полицейского наезда. Ко мне придираться стала ни с того ни с сего. Я ушел. Работаю теперь в другом месте. Где? Потом расскажу. Твоего поклонника-то Джорджа прилизанного взяли надолго. Лет через десять выйдет. Хотя… могут дать и пятнадцать. Говорят, и Фантомаса пузастого тоже ищут. Они вместе делишки прокручивали через аккордеон. Сначала запрягли бедную Зину, которая вообще куда-то исчезла. После Зины тебя.
Белкин купил бутыль шерри-бренди, рыхлых, медово-сладких бананов, красноватых апельсинов и небольшой торт.
Незаметно, с забавной болтовней и кокетством приехали в квартиру, которую Валентин снимал третий год у бывшей солистки Большого театра. Так же весело, с шуточками, поужинали.
— Хочешь, помогу раздеться? — спросил Белкин, торопливо освободившись от джинсов и синей полосатой рубашки.
Старший лейтенант Михайлова посмотрела на его мускулистое тело, сохранившее летний загар, что-то вспомнила и слегка покраснела.
— Не надо, — сказала она. — Только позвоню маме, чтобы не волновалась.
На следующее утро старший лейтенант чувствовала себя утомленной, как и в предыдущую ночевку у Белкина.
— Послезавтра я работаю с вечера, — объявил он при расставании. — Придешь, если будет время?
— Конечно, — усмехнулась Галя и подумала: «А если — нет, а если — срочный выезд… И вообще ты что-то скрытничаешь, Валюша… Почему?»
— Приходи на угол гастронома «Айленд». К одиннадцати часам. Жду пятнадцать минут, потом уйду готовиться. До встречи, Тихоня.
На другой день в назначенное время Галя приблизилась к небольшому зданию. Стены его пестрели вывесками модельных мастерских и магазинов, расположенных на двух этажах. Конечно, они были закрыты, но рядом, под ярким сиреневым фонарем стоял стенд. На его четырех углах попеременно вспыхивали и гасли бриллиантовые звездочки.
Кафе «5 ИСКУШЕНИЙ» работало с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье в особом режиме. Остальные дни — просто кафе с разнообразным «молодежным» меню. В указанные ночи предлагалась секс-программа.
«Сегодня пятница, — вспомнила Галя. — Значит, Валентин выступает в секс-программе. Ну и жук… Хотя — его дело барабаны». На стенде прихотливо изогнувшимися буквами значилось: «Музыкальные номера. Мужской стриптиз, мистер Алекс. Шоу веселых толстушек. В заключение — развратный девичник».
Вход в кафе оказался за углом, в подвальном помещении. Напротив, двумя рядами, стояли автомобили приехавших к «ИСКУШЕНИЯМ». Света было мало. Неподвижные тени лежали на блестящих поверхностях. Галя почему-то задержала взгляд на одном из авто. Почудилось, что она уже видела его где-то. Цвет сейчас трудно было определить, стекла тонированные — ничего не разберешь. Столько событий произошло за последние недели, в том числе не исключающих интерес сыщика к автомобилям.
Галя помедлила, но не сумела найти в памяти что-либо определенное. Еще раз оглянулась, вздохнула и сошла в подвальчик.
Лестница круто падала в маленький вестибюль, там же были гардероб с туалетом. Под узорчатыми портьерами прятался вход в администрацию и служебные помещения. А с противоположной стороны из-за стеклянных панелей изливалась томная галлюциногенная музыка и угадывались силуэты посетителей. На стене фотоснимки показывали четырех весьма упитанных женщин. Они, по-видимому, озорно отплясывали, задирая толстые ноги, и представляли обозрению то, что прикрывали детские юбочки с кружевами. Под юбочками ничего надето не было. Галя фыркнула: невольно воссоздались знакомые картины барыбинского варьете.
Тут перед ней явился Белкин в своем обычном виде — джинсах и свитере.
— Так… — хитро сощурила глаза девушка. — В сексуальных программах участвуете, господин Белкин?
— Извини, что не встретил. — Валентин явно волновался, взгляд его беспокойно скользнул сверху донизу Галиной фигуры и скачками заметался по сторонам. — Выглядишь потрясающе. Жаль, мне надо работать. Хорошо бы посидеть с тобой за столом. Кстати, все оплачено. Ни о чем не думай. Раздевайся, садись за тот, с самого края.
— Валя, возьми этот телефон, — неожиданно сказала старший лейтенант Михайлова, доставая из сумочки лоскуток бумаги с номером мобильника Сидорина. — Если что — позвони и объясни ситуацию.
— Да что с тобой! Ты сегодня какая-то странная… Заболела, что ли? — удивился Белкин и побледнел. — Плохо себя чувствуешь?
— В общем, обещай позвонить. Да, чувствую что-то не очень…
— Ну, хорошо, — пожимая плечами, пообещал Валентин, — обязательно позвоню. Сиди, я в следующем перерыве подойду.
Белкин исчез. К Гале подбежала женщина лет тридцати с льстивым потасканным лицом. Взгляд близорукий, фальшивый, мелкие черты слегка перекошены.
— Давайте дубленочку. Ваш жетончик. Проходите, пожалуйста, столик заказан. Знаете?
В представлении наступил антракт. Дали больше света над столиками.
Галя присела у стены. В середине ее стола был букет хризантем, три непочатые бутылки, ваза с пирожными.
Публика собралась примерно одинакового возраста и пошиба. У сильно накрашенных девиц поблескивали колечки в ноздре. Некоторые имели золоченые капельки, вживленные в щеку, подбородок, а то и во лбу. Серьги предпочитались гигантские: обручи, как у африканских племен, цыганские подвески до плеч, цветы, звезды и даже свастики. Серьгу в ухе носили и некоторые кавалеры. На их головах преобладал фиолетовый хохол либо череп был обрит. Женский пол обладал распущенными космами отчаянно перекрашенных волос, а те особы, что обнажали свои юные животы, демонстрировали вживленные под пупком колечки. Бросалась в глаза изощренная татуировка на обнаженных плечах и спинах.
Галя открыла бутыль кока-колы. Налила в фужер, жадно выпила до дна. «Кока» оказалась ледяной, окорябала горло. Стало неприятно в груди, стала кружиться голова. «Что-то я сегодня очень устала… — подумала старший лейтенант, опять замечая в себе признаки беспричинной тревоги. — Пожалуй, не стоило идти…»
Заиграла музыка. Сначала громкая, назойливая, потом тихая, как во сне.
Наконец на низеньком возвышении появилась костлявая, немолодая женщина с микрофоном в руке. Лицо ее томно гримасничало. Размалеванный скелет запел в дребезжащий микрофон, совершая угловатые и замедленные жесты.
После окончания номера над сценкой вспыхнули красные и белые фонари. Выскочил стройный брюнет с низким лбом и тяжелой челюстью. Он отчасти напомнил Гале Джорджа Пигачева. «Бедняга, — с вялой иронией подумала об охраннике девушка, — как вовремя он подарил мне спрей в металлическом корпусе, он очень… мне пригодился», — мысли ее были вязки, туманны и не вызывали той удручающей реакции, которая периодически возникала после случившегося в «Золотой лилии».
Музыка пульсировала при бешеном раскате ударника. Брюнет метался по сценке, раздувая полы туго подпоясанного халата. Мелькали его жилистые ноги с острыми коленями.
В процессе судорожного метания мистер Алекс дернул на себе пояс и отшвырнул цветастый халат. Остался под красно-белым сиянием фонарей в плавках из золотой парчи.
— Здравствуй, Галочка, — полушепотом произнесло над ухом Гали контральто Илляшевской. — Вот мы и встретились вне служебной обстановки.
Старший лейтенант хотела резко обернуться. Но что-то кольнуло ее под левую лопатку.
— Не дергайся, — глухо сказал мужской голос. — Пикнешь, тебе не жить.
Илляшевская крепко взяла Галю под руку и повела к гардеробу. Ее спутник дышал Гале в затылок.
— Дай, пожалуйста, номерок, — крайне ласково попросила Марина Петровна. Она была в черном брючном костюме и берете с жемчужной брошью.
Чувствуя головокружение и слабость, Галя безвольно открыла сумочку, отдала номерок.
— Набралась наша девочка сверх меры, — усмехаясь, сообщила Илляшевская гардеробщице. Та, формально сочувствуя, приоткрыла зубы и поморгала глазами. Вздохнула, забрала номерок и возвратила дубленку Гале.
Продолжая крепко держать Галю под руку, Илляшевская проводила ее до своего «Мерседеса». Увидев машину, Галя сразу ее вспомнила. Равнодушие, одно тупое равнодушие руководило ее чувствами. Охранник Илляшевской сел за руль. «Мерседес» выбрался из тесного ряда автомобилей и понесся к МКАДу.
— Тебе очень идет твоя дубленка, — сказала Марина Петровна, сидя рядом с Галей на заднем сиденье.
— Куда мы едем? — с тихим грудным присвистом спросила старший лейтенант Михайлова. Она понимала, что внезапно заболела, что попала в руки врагов, но у нее нет сил для сопротивления. Мутные мысли об этом то возникали, то погружались в пылающую дымку.
— Мы едем туда, где ты так успешно играла на синтезаторе. И куда ты привела своих друзей из полиции. Ах, как нехорошо ты поступила, Галочка, — продолжала любезно ворковать Илляшевская. — Так отплатить за все хорошее, что я для тебя сделала… Или ты была недовольна оплатой?
— Я всем была довольна, — с усилием выговорила Галя, испытывая томление и тоску.
— Ну, вот видишь. Если бы у нас сложились благоприятные отношения, тебе было бы очень хорошо в дальнейшем. Для чего тогда эта грошовая и опасная служба в полиции? В жестокой и растленной системе. Пришла бы ко мне и все рассказала. Я простила бы твой обман. Чем же ты ударила в висок Екумовича? — неожиданно спросила Марина Петровна.
От этих слов, хотя содержание их не сразу проникло в сознание Гали, ее словно ударили по голове тупым тяжелым предметом. Она откинулась на спинку сиденья, и внутри черепа пусто зазвенело.
— Что с тобой? — спросила Илляшевская, коснувшись щекой ее лба. — Э… она прямо пылает… Температура сорок, не меньше.
— Выкинуть ее где-нибудь, и конец, — предложил охранник, сидевший за рулем. — Из-за этой ментовки Любка Кокова будет срок мотать. Лет десять дадут. Кто-то из ее дружков грохнул Юльку Сабло. Вы считаете, она угробила Екумовича? Не понимаю только, как ей такое удалось. Екумович боец, каких поискать…
— Дело в том, что она оказалась его бывшей женой. Разведенной, — сказала Илляшевская. — Встретил ее, наверно, и повел к вам в охранную. Девка сладкая, хорошенькая. Екумович вспомнил, видать, супружеские радости, разомлел. Тут Галочка ему и влепила чем-то… Я так предполагаю… — Марина Петровна говорила вслух, удостоверившись, что старший лейтенант без сознания. — Ведь ее обучали кое-чему. А Сабло убил капитан Сидорин. Это мне сообщил один знакомый с Петровки.
— Ну, хозяйка, командуйте. Отомстим за Юрку и Юльку Сабло. Сначала эту прикончим, потом как-нибудь до других доберемся.
— Очумел? Ты, Сандро, сущий абрек. Вам бы только мстить, а думать потом. Ее будет искать целая свора.
— Не найдут! Кто знает, где она?
— Здравствуйте… умник. Да мы наследили, как стадо бизонов. Нас видела гардеробщица. Барабанщик Белкин в курсе всего.
— Я его завтра зарежу.
— Ну да. Потом зарежешь гардеробщицу. На нас оглянулся кто-то из посетителей, когда мы вошли. Тоже будешь резать? Нет, Сандро, не пойдет. — Илляшевская погладила Галю по откинувшейся светловолосой голове. — Я не стремилась уничтожить эту девчонку. Я хотела затащить ее в свою постель.
— Так в чем проблема?
Сандро вдруг захохотал, еще долго сидел за рулем, осклабившись, показывая оба ряда белых зубов.
После исчезновения Гали Михайловой из ночного кафе представление на миниатюрной сцене длилось еще полчаса. Потом конферансье объявила антракт. Тотчас из-за портьер административного входа выскочил Белкин. Он торопливо расстегивал и стаскивал с себя пестрый сюртук.
Не найдя Галю за столиком, бросился к гардеробщице. Та сообщила: хорошенькую девушку в серебристой водолазке выдворили из кафе двое — высокая брюнетка в брючном костюме и верзила нерусского типа в камуфляже. Дама в брючном костюме сказала, что блондиночка перебрала спиртного. Девушка и правда еле держалась на ногах. Они накинули на нее дубленку и увели.
С искаженным лицом Белкин ударил кулаком об кулак и застыл, о чем-то напряженно думая. Стал копаться в карманах. Нашел записку Гали с номером сотового телефона. Еще подумал. Затем громко и крайне грубо выругался. Потасканное лицо гардеробщицы оскорбленно надулось. А Белкин побежал в помещение администрации.
Дальнейшие сорок минут он нервно ходил по коридору, ведущему за кулису.
Наконец по лестнице спустились двое. Оба в зимних куртках, без головных уборов. Первый высокий, темноволосый с седеющими висками, с усталым землистым лицом и угрюмым взглядом. Второй спустившийся, молодой, плечистый, среднего роста, производил более благоприятное впечатление. Впрочем, сейчас его серые глаза тоже не предвещали ничего хорошего.
— Белкин? — обратился к Валентину высокий с седеющими висками. — Говори, что с Галей.
— Вы… — начал Белкин.
— Я капитан Сидорин.
— Старший лейтенант Рытьков, — представился молодой.
Белкин начал объяснять несколько издалека.
— Короче, — подхлестнул его хмурый Сидорин, — время дорого.
Белкин заторопился, обрисовал похищение со слов гардеробщицы. Тогда капитан и ей задал пару вопросов, уточнил внешность людей, уводивших Галю.
— Ясно. Илляшевская с кем-то из своих бандюков. Положение тяжелое. Если они поехали в Барыбино, это удача. Если нет, дело дрянь: проищем напрасно… — По физиономии Сидорина наискось промелькнула гримаса ярости. — Звони, Рытьков. Буди Маслаченко и Гороховского. Пусть берут Селимова с автоматом и двигают в «Лилию».
— Ничего, обойдется, Валерий Фомич, — утешая, проговорил Рытьков. — Нагоним их где-нибудь.
Он достал из-за пазухи мобильник, отошел в сторону и через минуту уже договаривался глуховатым баском.
— Поедешь с нами? — Капитан Сидорин оглянулся на бледного Белкина.
— Я бы с радостью… — взмахнул мосластыми руками барабанщик. — Но сейчас продолжение. Если уйду, с работы выкинут. Можно, я вам потом позвоню по вашему номеру телефона?
— Звони. — Сидорин презрительно сморщил нос.
Опера вышли из кафе. Сидоринская «Волга», круто развернувшись, помчалась по ночным улицам, проспектам, свободному, мало загруженному шоссе.
Через час с небольшим они остановились у ворот «Золотой лилии».
— Кто? — послышался в динамике мужской голос, даже в кратком вопросе звучавший с угрозой.
— Московский уголовный розыск.
Ворота немного помедлили и впустили машину. Опера подъехали прямо к высокому крыльцу. Поднялись по ступенькам, засвербел зуммер. Щелкнуло; спросили на этот раз женским голосом:
— Кто?
Капитан разозлился; лицо его пожелтело, глаза безжалостно засветились.
— Полиция. Капитан Сидорин, — сказал опер, сдерживая бешенство и ругательства.
Некто, прятавшийся за углом дома, но отбрасывавший тень на освещенную площадку, прорычал проклятие. Опера не успели войти. Раздался хлопок выстрела, тонко пропела пуля. Пригнувшись, они сбежали вниз и спрятались за машиной.
— Мать-перемать… — выразился по этому поводу сразу повеселевший Сидорин. — Во развлечение… Ствол доставай. Есть?
— А как же, — ответил Рытьков, показывая «макаров».
— Давай с той стороны. Я с этой прикрою. Не забудь про предупредительный. А то прокуратура задолбает. Паскуды, крючкотворы… Дисциплинарщики… Их бы сейчас сюда… — Сидорин выглянул сбоку и крикнул: — Бросай оружие! Выходи с поднятыми руками!
Просвистела еще пуля, цокнула в левое крыло «Волги».
— Ну, маруда, машину испортит. — Сидорин выглядывал снова и кричал сорванным голосом. В ответ опять хлопок выстрела. Сидорин схватился за плечо. — Попал, гад…
— Сандро, прекрати! Я тебе приказываю! — завопила женщина по микрофону. — Что ты делаешь! Сейчас же перестань стрелять!
— Я в бою бабам не подчиняюсь, — нагло ответил из-за угла голос. И опять раздался выстрел.
— Что с вами, Валерий Фомич? — беспокойство металось в глазах Рытькова. — Ранены?
— Плечо левое зацепил… — Капитан привстал и саданул в воздух из «стечкина».
Рытьков пополз, готовясь выглянуть с другой стороны. Из-за угла опять прозвучал выстрел.
— Осторожно… — прохрипел Сидорин. — Плечо немеет… Кровь… Рубашка намокла… Доставай его, Сашок…
Рытьков снял с себя куртку, высунул ее из-за бампера. Кто-то большой выскочил под свет фонаря и начал стрелять. Попал в машину. Рытьков выстрелил навскидку и тут же распластался.
Возникла пауза, потом снова завопил в микрофон женский могучий альт.
— Заткнулась бы… Только мешает… — болезненно оскаленный, держась правой рукой за плечо, сказал Сидорин. — Возьми пока мой ствол…
Выстрелов больше не было. Через пять минут небо начало умиротворенно посыпать землю снежком.
— Ждет. Опытный, сволочь. — Сидорин привалился спиной к машине. — Попробуй глянуть, что там…
Рытьков пополз, вытянулся над самой землей, задев щекой снег.
— Ну? — злобно спросил капитан, мучившийся из-за Гали, раны и собственных непросчитанных действий.
— Лежит кто-то… — Рытьков приподнялся, вгляделся пристальней. — На спине лежит. В руке ничего нет. А, вижу… Пистолет рядом… Не шевелится…
— Притворяется, затаился. — Сидорин попытался встать, но проглотил кислую слюну и передумал. — Никого больше не замечаешь? Нет? Ладно, рискнем.
Рытьков поддержал капитана под спину.
— Вас надо срочно перевязать, — заговорил он, колеблясь, стоит ли оставлять прикрытие. — Срочно перевязать.
— Перевяжем. Кажется, кость не задета. Шкурку сорвал, кровь сильно идет.
С помощью Рытькова Сидорин встал. Долго смотрел, опираясь на машину. Рытьков медленно пошел, держа наготове пистолет. Настороженно повертел головой. Ни на освещенной стороне, ни в тени никто не шевелился. Толкнул ногой неподвижно лежавшего человека. Опять оглянулся, посверлил взглядом тьму поодаль от фонаря. Пробежал глазами по неосвещенным окнам-бойницам. Нагнулся, приставил ствол к голове лежавшего, приложил два пальца к шее. После паузы распрямился.
— Труп, Валерий Фомич. Документы брать?
— Возьми. Давай войдем в помещение.
Опираясь на Рытькова, капитан Сидорин снова оказался у двери феминистского клуба. Микрофон клацнул, заскрежетал, заговорил женским голосом.
— Держи ствол наготове, — предупредил Сидорин старшего лейтенанта и прервал вопросы Илляшевской: — Открывайте.
В мраморном вестибюле перед ними предстала Илляшевская. Из-за ее спины выглядывали костюмерша Мелентьевна и охранница Инга в черной кожаной форменной одежде, но без шлема, полумаски и перчаток с раструбами.
— Оружие есть? На стол, — тяжело дыша, прохрипел Сидорин.
— Нет оружия, — прокуренным подростковым фальцетом пробормотала Инга.
— Газовое, помповое, электрошок.
— У нас ничего нет. — Илляшевская показалась Сидорину крайне удрученной, испытывающей страх и раскаянье.
— Все к стене. Рытьков, обыщи их.
Рытьков грубо, без всякого стеснения обыскал женщин. После обыска вошли в кабинет Илляшевской. На спинке кресла висела дубленка Гали Михайловой.
— Где Галя? — все больше бледнея, грозно, но уже слабеющим голосом обратился капитан к директрисе.
— Она в соседнем помещении. Там, за ширмой.
Опера проникли за ширму в некое подобие алькова. На широком диване, укрытая пледом, с красноватым лицом и закрытыми глазами лежала Галя. Ее светлые волосы, разметавшись на подушке, сливались со светло-золотым бархатом. Она дышала открытым ртом, и казалось, от ее дыхания воздух в этом помещении тоже был жарким.
— Что с ней? — стараясь говорить строго, произнес Сидорин, но вдруг еще сильнее побледнел и покачнулся.
— Очень высокая температура, — тихо сказала Илляшевская. — Сорок и две десятых. Она без сознания.
— Капитану нужна срочная перевязка, — вмешался Рытьков. — Ранил ваш бандит, госпожа Илляшевская.
— Мелентьевна, теплой воды, борной, бинт. Бегом. Сядьте в кресло, капитан, — сказала Илляшевская. — Инга, помоги снять одежду. Вот чистая рубашка на смену.
— Гале «Скорую помощь» немедленно, — проговорил тусклым голосом Сидорин, с видимым облегчением опускаясь в кресло; слабость уже не давала ему возможности стоять. — Рытьков, вызывай «Скорую».
— «Скорая» уже вызвана. Будет с минуты на минуту, — заверила капитана Илляшевская.
— Тогда звони, Саша, Маслаченко. Пусть пригласит сюда местную опергруппу. У вас там труп во дворе, госпожа директор. В нас стреляли, как вы знаете.
— Опять я в ужасном положении из-за этих дураков, — патетически возвысив голос, заговорила Илляшевская и стиснула на груди переплетенные пальцы по-мужски больших рук. — Ну где мне брать нормальных людей для охраны? Недавно взяла этого спецназовца. Самые лучшие характеристики. И пожалуйста! У него тоже крыша поехала, как будто нарочно. Стоит приехать полиции, у охраны появляются не газовые, а настоящие пистолеты. Даже автоматы. Несмотря на запрещение проносить на территорию боевое оружие. Остальные охранники сегодня вообще не явились.
— Хорошо, с этим делом разберутся. — Сидорину показалось, будто в рану вогнали раскаленный гвоздь, отчего по левой руке и дальше по всему телу пошли волны боли. «Все-таки задел, наверное, кость… А что же с Галей? Почему такая температура? Чем она заболела?»
Сидорин ощущал у себя тоже высокую температуру, вызывающую неприятно приторную слабость и тошноту. С капитана сняли простреленную одежду. Смыли кровь, крепко и умело перевязали рану. Заменили нижнюю рубашку. Снова надели на него пуловер. Прикрыли курткой. Сразу наступило облегчение.
Ломая болезненную печаль, разрывая вязкую паутину слабости, капитан заставлял себя продолжать руководство операцией по освобождению старшего лейтенанта Михайловой, попавшей в руки преступников.
Рытьков тем временем позвонил Маслаченко, который приближался к Барыбино в полицейском «УАЗе» с Гороховским, экспертом Гальпериным и Селимовым. Маслаченко обещал сейчас же известить по мобильнику местных полицейских.
— От кого вы, госпожа Илляшевская, узнали, что Михайлова будет этой ночью в кафе…
— «5 ИСКУШЕНИЙ»? — подсказала директриса, отводя взгляд как бы с осознанием своей вины. — От Сандро.
— От кого?
— Так зовут охранника, который… который напал на вас…
— Посмотри документы, — приказал капитан Рытькову.
— «Цаканов Александр Георгиевич», — прочитал Рытьков.
— Что за бумага? Паспорта нет?
— Нет. Есть доверенность на управление автотранспортом иностранной марки. Доверенность дана на полгода гражданкой Илляшевской Мариной Петровной. Номер и так далее.
Сидорин многозначительно сузил посветлевшие от боли глаза.
— Тогда кто известил о присутствии Михайловой в кафе вашего… покойника? — продолжал дознание опер.
— Он расколол… ну, заставил сказать приятеля Гали, музыканта из того самого кафе. Выследил его и пригрозил оружием. Во всяком случае, так Цаканов сообщил мне. До этого момента я ничего не подозревала. Кстати, приятель Гали не знал, что она работает в полиции.
— Белкин? Его фамилия Белкин?
— По-моему, да. Точно не знаю.
— И что дальше? Вы решили отомстить оперуполномоченному, старшему лейтенанту полиции. За то, что она внедрилась в вашу компанию и помогла выявлению незаконного оборота наркотиков. Так?
— С меня официально сняты обвинения в причастности к тому преступлению, — надменно выговаривая слова с неожиданным иностранным (польским) акцентом, отчеканила Илляшевская. — Я виновна в том, что привезла сюда Галю…
— Зачем вы привезли ее сюда, если не для того, чтобы мстить?
— Повторяю, я не собиралась ей мстить. Я хотела бы объяснить следствию причины, побудившие меня совершить этот поступок.
— Какие причины? — Борясь с болью и жаром, капитан Сидорин говорил со стиснутыми зубами, отчего казалось, будто раненый опер едва сдерживает чувство ненависти.
— Вам может показаться странным… Но все потому, что я люблю Галю.
— В каком смысле? А… в вашем, нетрадиционном.
— Да, как если бы ее любили вы, мужчина. Я очень хотела ее видеть и говорить с ней.
Сидорин кашлянул, поморщился и тронул плечо.
— Вряд ли вам удастся убедить в этом следствие, — сказал он, посмотрев в сторону Рытькова, Мелентьевны и охранницы Инги. Все трое стояли озадаченные словами Илляшевской. Рытьков саркастически усмехнулся.
— Выпейте коньяку, капитан, вам полегчает, — неожиданно предложила Илляшевская. Она стукнула дверцей шкафчика в тумбе письменного стола. Достала бутылку с золотистым напитком. — Не бойтесь, коньяк не отравлен. — Илляшевская налила больше половины коньячного бокала.
— А мне? — Рытьков потянул воздух ноздрями.
— Пожалуйста, — закивала Илляшевская с необычно заискивающим видом. В доказательство безопасности коньяка тоже сделала глотка два.
— Нельзя, Рытьков, — вмешался с трудом державшийся Сидорин. — Тебе придется объяснять все обстоятельства происшедшего. На тебе труп Цаканова. Будут составлять акт. Нельзя, чтобы от тебя спиртным пахло. А мне можно, я потерпевший. Понял?
— Да понял, — с досадой сказал старший лейтенант. — Мне, как всегда, не везет.
Рытьков сознавал, что ему предстоит сложная процедура оформления следственных документов по поводу убитого в перестрелке охранника. Будут вызовы в прокуратуру, подробные доказательные объяснения со следователем, дотошные экспертизы, в том числе баллистическая и другие. Будут упреки начальства и дурацкие вопросы: «Неужели ты не мог его ранить?» Хорошо хоть есть свидетель, сам раненный охранником капитан Сидорин.
— Кажись, машина въехала… — произнесла рябоватая Инга, подбегая к окну. — Пойду встречу, Марина Петровна.
— Кто приехал-то? — обернулась в сторону окна Илляшевская.
— Полиция… наша вроде бы… — Инга ушла встречать опергруппу из районного управления.
Через несколько минут вошел пожилой капитан с папкой для бумаг. За ним толстый сержант и молоденький, румяный рядовой, оба с автоматами. Экспертом оказалась женщина средних лет в потертом драповом пальто, в шерстяной деревенской шали.
— Кто ранен в перестрелке? — недовольным тоном спросил пожилой капитан.
— Я. — Сидорин показал удостоверение.
— Капитан Угольков, — представился начальник группы. — Как вас? Серьезно?
— Терпимо. Ждем медицину.
— Где похищенная старший лейтенант Михайлова?
— Рытьков, покажи.
Приехавший капитан, Рытьков и директриса направились за ширму смотреть на Галю. Вернувшись, Угольков начал опрос Рытькова, Илляшевской и охранницы Инги. Мелентьевна отвечать отказалась.
— Я ничего не знаю, товарищ начальник. Нечего меня зря мытарить. Я только увидала, как Марина Петровна внесла на руках нашу бывшую музыкантшу. И больше никаких моих сведений. А как стреляли — не слышала, бегала на другую сторону дома за аптечкой. Там глухо, как в подвале. — Мелентьевна сердито отвернулась и запахнула на себе широкую кофту.
Почти сразу за операми приехала «Скорая помощь». В накинутых поверх халатов зимних пальто, с осунувшимися от недосыпания лицами к Гале проследовали седенький врач, пенсионер лет шестидесяти пяти, и бородатый санитар. С врачом отправилась Мелентьевна — помочь прослушивать и поворачивать больную.
— Температуру измеряли? — предварительно осведомился врач.
— Лично я измеряла, — сказала Илляшевская, ее лицо стало опять мрачным, будто окаменело. — Ртутный столбик поднялся до сорока градусов.
Врач раздраженно крякнул и, уйдя за ширму, принялся прослушивать тихо бредившую Галю. Сделал ей укол, вышел на середину директорского кабинета, озабоченно протирая примитивные очки в металлической оправе.
— Что с ней? — глядя мутно, вопросил пятнистый от коньяка Сидорин.
— С ней плохо, — ответил врач-пенсионер. — Похоже на двустороннюю запущенную пневмонию.
— Воспаление легких? — уточнил Рытьков.
— Да, к тому же скоротечный плеврит, я думаю, как результат пневмонии, переносимой на ногах… Эх, молодежь, дурьи башки… Одна жизнь дана, а они — пьянки, наркотики, секс со СПИДом… — Врач ожесточенно покрутил головой. — Кирилл, живо носилки, — сказал он санитару. — И вам рекомендую поехать с нами, надо вас как следует обработать. Рана сквозная?
— Нет, задело только. Но крови много вытекло из меня, — неудачно попытался изобразить самоиронию Сидорин. — Я дождусь сотрудников из Москвы.
— А я настаиваю, чтобы вы поехали. Пару дней полежите в палате, потом можете в Москву. Ваши дела тоже неважные, я вижу. Перитонита дождетесь, а не своих сотрудников. Вам нужна донорская кровь. Девушку срочно в реанимацию.
— Опасно? — У Сидорина вытянулось лицо, глаза замигали. — Хорошо, поеду с ней вместе.
Вернулся с улицы бородатый санитар и шофер, притащили носилки.
— Довезем, Сергей Александрович? — подавляя зевоту, обратился к старичку бородатый.
— Надо довезти, — угрюмо пробормотал врач. — Женщины, помогите положить больную. Где ее верхняя одежда? В машине холодрыга. Быстро, быстро, — продолжал распоряжаться он, захватывая с собой сумку с инструментами и лекарствами. — А вы, ребята, поддержите раненого товарища. Поаккуратней, побережней.
— Осторожно, черт… — скривился Сидорин, поддерживаемый Рытьковым и местным молоденьким полицейским.
Капитан Угольков, кося глазом на старшего лейтенанта Рытькова, многозначительно сказал своему сержанту:
— А ну, Билибин, замени москвича… Мы со старшим лейтенантом и Нюрой… Анной Семеновной (эксперт в серой шали) осмотрим убитого…
Рытьков понял, поменялся с сержантом. Сказал Сидорину: «Держитесь, Валерий Фомич» — и вернулся к Уголькову.
— Сколько раз он стрелял? — Угольков взял папку, достал лист бумаги, ручку. — Садитесь, пишите. А вы с нами пойдете? — обратился он к Илляшевской. — Не побоитесь?
Илляшевская, холодно взглянув, кивнула. Взяла с кресла небрежно брошенную соболью шубу. Эксперт Анна Семеновна воззрилась на нее изумленно, даже рот приоткрыла. Потом горько улыбнулась и одернула за рукава свое пальтецо.
— А вы сколько стреляли? — допытывался, стоя над Рытьковым, капитан Угольков. — Три раза?
— Один раз капитан Сидорин. Я дважды, в воздух и потом на поражение… По инструкции.
— Можно было бы в ногу ему как-нибудь…
— Ну да! Голову не давал приподнять. Профессионал.
— Они сейчас все профессионалы, — зло сказал Угольков. — Спецназовцы, фээсбэшники, полицейские, спортсмены… Мастера спорта международного класса… Это раньше самодеятельность была в основном. Что ж, пошли гильзы искать… Документы убитого взяли?
— У меня доверенность его на управление автотранспортом. Давала доверенность гражданка Илляшевская, присутствующая здесь, — произнес Рытьков очень сурово.
— Ладно, Билибин, вызывай труповозку.
Угольков поднял щетинистые брови и загадочно ухмыльнулся. Когда выходили, пропустил вперед эксперта Анну Семеновну, Рытькова, своих подчиненных и приглушенно обратился к Илляшевской:
— От наших следственно-оперативных данных тоже кое-что зависит, Марина Петровна.
— Конечно, конечно, — откликнулась директриса «Золотой лилии». — Сделайте, что возможно.
Пока местная опергруппа работала в ярко освещенном дворе, взамен «Скорой помощи» прибыла машина из морга. Затем въехал полицейский «УАЗ» из Москвы.
— Капитан Маслаченко, — подойдя, сказал Андрей Уголькову и повернулся к Рытькову. — Ну что?
— Сидорин ранен неопасно, но его врач тоже забрал. А Галя плоха. Повезли в реанимацию. Воспаление легких, перешедшее в…
— Быстротекущий плеврит, — подсказала Илляшевская с участливым и даже горестным выражением на лице. — Бедная Галочка, так жалко ее…
— Она действительно болела и не брала бюллетень? — спросил Рытьков, отвлекаясь от фиксации пулевых отверстий в «Волге» Сидорина. (К эксперту Анне Семеновне присоединился прибывший со строгинцами Гальперин, модно одетый молодой человек.)
— Кашляла немного. — Маслаченко недоуменно развел руками. — А так как бы ничего особенного. И вдруг внезапно выясняется… Как получилось-то?
— Да вот поняла, что Галя сильно заболела, известная тебе госпожа Илляшевская, когда похитила ее со своим сотрудником… — Рытьков указал движением подбородка на труп Цаканова. — …и везла сюда в «Мерседесе». Говорит, влюбилась, не могла снести разлуку.
Маслаченко посмотрел на Илляшевскую пристально и молча с отвращением отвернулся.
Галя Михайлова умерла через два дня. Это произошло после того, как ее отключили от аппарата искусственного дыхания. Аппарат в районной больнице был единственный и срочно понадобился только что привезенному ребенку, погибающему от последней стадии туберкулеза; проглядели родители-алкоголики, постоянно находившиеся в хмельном тумане.
Никто из медицинского персонала не ожидал, что Галя умрет. Наоборот, была надежда на улучшение. Думали, сумеют «вытащить» двадцатитрехлетнего оперуполномоченного. В скором времени собирались переправить ее в Москву, в легочный институт. Не пришлось.
Капитан Сидорин накануне уехал обнадеженный. Убедили его, что у Гали миновал кризис и она скоро поправится. Когда он узнал, горе капитана было великим. Дальнейшее существование представлялось ему теперь как бы бесцельным.
На похоронах Сидорин не удержался от слез. Стоял, как каменный, а соленые извилистые ручейки текли по впалым щекам. И как-то само собой получилось так, что, не зная о его чувствах и планах в отношении Гали, все безмолвно выбрали его центральной фигурой скорби над этой ранней могилой. Хотя плакали, провожая Галю Михайлову в последний путь, и Маслаченко, и затасканный по инстанциям из-за меткого выстрела Рытьков, и непробиваемо хладнокровный Гороховский.
Майор Полимеев отсутствовал: он оформлял переход на Петровку и совершенно не имел времени.
Вытирали платочками слезы знавшие Михайлову женщины из управления. По-бабьи хлюпая, по-деревенски подвывая, печалились какие-то простоватые тетки-родственницы. С ними приехали и несколько родственников-мужчин.
Мамы Гали, Капитолины Ивановны, при прощании на кладбище не было. Еще по прибытии в морг она упала в обморок. Затем ее увезли с тяжелым сердечным приступом. О дальнейшей ее судьбе большинство сотрудников управления не ведали. Впоследствии навещал раз-другой только Сидорин. Через пару недель, залечив плечо, он включился в обычную оперативно-разыскную деятельность и скорбные посещения Капитолины Ивановны прекратил.
Однако возвратимся ко дню похорон. Когда печальная церемония закончилась, на свежей могиле установили временный крест и табличку с фамилией покойной. Родственники Гали приглашали на поминки. Но ехать к поминальному столу нужно было куда-то за город. Многие из присутствующих не смогли отлучиться на целый день из-за служебных обязанностей.
Не отказались только ближайшие сотрудники Галины — опера убойного отдела: Рытьков, Маслаченко, Гороховский, практикант Петраков, который тоже сильно расстроился, хотя знал Галю совсем немного. Собрался присоединиться к ним и капитан Сидорин.
На поминках капитан Сидорин сидел молчаливый, печальный и очень сдержанно употреблял спиртное, чего не скажешь о других. В этот траурный день ему пришлось быть «извозчиком» для сослуживцев. Когда застолье завершилось, Сидорин развозил их на своей «Волге» по домам. Потом уехал к себе в Скатертный переулок.
После развода с женой (детей не было) Сидорин оказался в довольно ветхом дореволюционном доме посреди многонаселенной квартиры. И, как прочие жильцы, терпеливо дожидался решения городских властей употребить старый дом под очередной банк или для другого назначения. Надеялся, что многострадальных обитателей переселят в новостройку, разместив по отдельным жилищам. Надежда получить однокомнатную берлогу, как и звание майора, грела душу. Во всяком случае, Сидорин нередко об этом думал.
Вот и сегодня, после поминок, он мрачно рассуждал наедине с собой, что мечта увидеть в ожидаемой квартире молодую хозяйку в образе Гали Михайловой оказалась несбыточной. Никто из его проницательных сослуживцев не знал об этом. Никто даже не догадывался.
Сидорин относился к факту ухода из жизни несколько по-другому, нежели обычный гражданин. В момент гибели боевого товарища он, конечно, мог испытывать скорбь, мог не удержаться от слез. Но долго предаваться унынию ему не позволяла профессия. Жизнь требовала энергии, концентрации внимания и риска. По прошествии десяти часов после похорон он уже почти расстался с траурными переживаниями.
Новогоднюю ночь капитан Сидорин дежурил в отделе. Тут же находились Саша Рытьков и Минаков.
В своем начальственном кабинете маялся подполковник Гуминовский Максим Адольфович, очень представительный сорокалетний мужчина с двумя образованиями: собственно полицейским и юридическим. Гуминовский возглавлял отдел по раскрытию убийств вместо Полимеева, получившего долгожданную звездочку на погон и отбывшего, как мы знаем, на Петровку.
К двенадцати часам подполковник Гуминовский вызвал оперов в кабинет. Поздравил их бодро и сообщил, что срочно уезжает. Его ждет неотложное дело, сказал он, и к тому же разболелся под коронкой недолеченный зуб. Если его присутствие случайно потребуется, добавил новый начальник, то об этом можно доложить по домашнему телефону кому-нибудь из родных. Они найдут способ ему передать. Ответственность за порядок и профессиональную готовность опергруппы подполковник возложил на Сидорина.
После отъезда Гуминовского опера выпили большую бутылку виски «Джемесон», прихваченную Рытьковым в каком-то провинившемся магазинчике. Виски было шотландское — то есть, вполне вероятно, поддельное. Дымом и одеколоном отдавало больше положенного.
Однако опера подняли тост за счастье, здоровье и успешное раскрытие тяжких преступлений. Закусили любительской колбасой и шпротами недружественного латвийского производства. Затем Минаков пошел к пропускному пункту побалакать с дежурными и поглядеть, сколько пьяных дебоширов, а также участниц древнейшего бизнеса доставят в «обезьянник» после полуночи.
Рытьков направился в предназначенную для его местонахождения комнату.
Капитан Сидорин развалился у себя в комнате на обитом кожей старом диване. Закурил, размышляя о разных определенно насущных и отвлеченных вещах. Вспоминал Галю Михайлову, хотя облик голубоглазой девушки неоправданно быстро побледнел в его сознании. Он и думал о ней с какой-то грустью, как о чем-то милом и несбывшемся.
Но все касающееся лиц, причастных к похищению, а также сдавших Галю преступникам (предатель Белкин), его волновало, искало физического выражения — то есть разоблачающих и карающих действий.
Не имея пока применения в новогоднюю ночь, капитан Сидорин позвонил на Петровку. Надеялся, что его старый знакомый, такой же подвижник оперативно-разыскной службы, сегодня дежурит. И не ошибся: майор Метелин был на месте.
— Здорово, Толя, это Сидорин, — сказал капитан, связавшись с МУРом по городскому номеру. — Поздравляю тебя. Здоровья и удачи в будущем году.
— И тебя с Новым годом, Валера. Как там у вас?
— У нас тихо. А я вот что хотел… Ты по делу директора филиала феминистского клуба Илляшевской в курсе?
— «Золотая лилия»? Так Илляшевскую же освободили. Прокуратура ее причастность к нахождению в клубе наркоты сочла недоказанным. Передали в суд дела непосредственных участников наркотрафика.
— Это-то мне известно. Я про второе задержание Илляшевской. В связи с похищением старшего лейтенанта Михайловой и перестрелкой, устроенной ее охранником…
— А, ну, конечно, конечно. Было второе задержание. Насколько мне известно, предварительное следствие и прокуратура не нашли в ее действиях преступных фактов.
— Как! А похищение людей с корыстными целями!
— У нее два адвоката. Борзые, наглые, знаменитые. Со связями, с мохнатыми лапами. Адвокаты утверждают, будто директриса пожелала срочно увидеть Михайлову из-за безнадежной любви. И как бы никаких корыстных целей, ни желания отомстить не имела. Только любовь, мол. Объясниться хотела. Короче, Илляшевскую освободили под подписку о невыезде. До суда дело это не допустят, несмотря на смерть Михайловой. Тем более умерла она от простуды…
— А наводчик Белкин? Барабанщик? Галин друг по музучилищу?
— Его вроде бы запугал охранник из «Золотой лилии». Сейчас, подожди. Найду папку, посмотрю. — После паузы, в течение которой Сидорин нетерпеливо дышал в трубку, майор Метелин продолжил: — Тут написано, что знакомый Михайловой Белкин якобы не знал о готовящемся похищении. Ему сказали: с ней желают поговорить без последствий. Потому он и согласился. Вообще на допросе Белкин заявил, что у него были особые чувства к Михайловой, так как он находился с ней в близких отношениях.
— В близких? — помедлив, повторил Сидорин. — В каких близких?
— Ну… в каких, каких… Любовных, сексуальных…
— Ишь ты, я и не знал, — пробормотал капитан, внезапно ощутив внутри себя угловатую неловкость, граничащую с обидой. «А я думал…» — «А ты думал, она святая невинность и ждет не дождется твоего предложения…» — издевательски прервал другой, его же собственный голос.
— Вообще при дознании Илляшевская заявила… Это учитывая ее, так сказать, любовь к Михайловой… Значит, заявила… Вот…
— Что заявила? — с внезапным раздражением подогнал майора Сидорин.
— Зачитываю. «Проведя подробный поминутный анализ дня, в который произошло мероприятие полиции с целью обнаружения наркотиков в клубе «Золотая лилия», я предполагаю, что убийство старшего охранника Екумовича совершила Михайлова, прибывшая, как музыкант, к началу представления…»
— Ты гляди-ка! — саркастически воскликнул Сидорин, стряхивая с поверхности потемневшей души гниловатую блажь бессмысленной и глупой обиды. — Все «любящие» предали Галю! Дурочка, дурочка… Не предупредила меня. Потащилась одна, больная… К стукачу, подонку, известившему Илляшевскую с ее волкодавом. Эхма! Я бы им встречу там устроил… Да, ну что теперь, не вернешь. Спасибо, Толя, за информацию. Все-таки, кроме своих непосредственных дел, полезно знать: где, чего… Еще раз с праздником. Будь здоров.
— Бывай, брат. Берегись вражьей пули.
Недели через три после Нового года… нет, скорее, после Рождества… капитан Маслаченко позвонил Ряузовым и попросил Дмитрия явиться к нему.
Дмитрий приехал, припарковал свои темненькие «Жигули». Предъявив дежурному офицеру паспорт, поднялся на второй этаж.
Привстав, Маслаченко пожал Дмитрию руку, указал на стул.
Он сказал, что чернявого молодца, подозреваемого в покушении на жизнь Кульковой, пока не нашли. И зацепок никаких, просто поразительно бесследное преступление.
Беседа их продолжалась еще некоторое время. То, о чем рассказывал Дмитрию капитан Маслаченко, было совершенной правдой.
Антонина Кулькова снова сидела на лавочке у подъезда, разводила турусы с опиравшейся на клюку Анной Тихоновной. Кот консьержки, как и раньше, ненавидел пекинеса, а пекинес боялся кота. С внешней стороны Кулькова не изменилась. Пожалуй, слегка похудела да вместо серой вязаной шали носила на голове вороной парик и цветастый платок, отчего походила теперь на таборную цыганку.
Вышедший из комнаты Маслаченко Дмитрий Ряузов недоумевал. Ему казалось не вполне понятным, зачем симпатичный Андрей Андреевич вызывал его к себе на этот раз.
Однако сегодня разговоры для Дмитрия не закончились. В коридоре он встретил высокого мужчину с седеющими висками. Левую руку он держал в кармане потертого пиджака. Серый свитер подпирал воротом костистую челюсть. В голове Дмитрия сразу возникла неуверенная догадка.
— Вы от Маслаченко? — спросил высокий в потертом пиджаке. Взгляд его был внимателен и суров. На лице как бы невольно возникала по временам гримаса сдержанного раздражения. — Ряузов? Сын покойного пенсионера Слепакова? Вы не спешите? Свободны?
— Да, — оптом ответил на все вопросы Дмитрий. — А вы капи…
— Майор Сидорин. Пройдемте ко мне. Нужно поговорить.
Спустя час они вышли из полицейского управления, сели каждый в свою машину и поехали — «Жигули» следом за «Волгой» Сидорина.
Прибыли к какому-то человеку, жившему на Кутузовском проспекте в роскошной квартире с множеством картин, висевших в золоченых рамах по стенам. Хозяин квартиры был стар, лыс, крючконос, с умными, проницательными глазами. После длительных переговоров, в процессе которых Сидорин то упрашивал о чем-то лысого, то злился и угрожал ему, пришли к соглашению. Дмитрий просто при разговоре присутствовал, почти не вмешиваясь. Иногда осторожно поддакивал Сидорину.
— Ну, Самсон Галактионович, чтобы, не дай бог, кому стало известно. Ты знаешь, Карепанов расправится без пощады. Получится тогда, что картины зря собирал.
— О чем речь, Валера! — скорчил морщинистую физиономию хозяин антиквариата. — Раз договорились, все шито-крыто. Мне этот Макар вот где, клянусь… — Он постукал ребром ладони себе по шее. — Нашей корпорации Макар что кость поперек горла. Портит нам отрегулированные, нормальные отношения с властями. Пришла пора действовать. Начинать с «Золотой лилии»? Начнем с нее. Наши интересы в России, дорогой мой, а не… в третьих странах. И эта наглая дылда Маринка Илляшевская… Хватит!
— Вот я и говорю, — повеселел угрюмый Сидорин, — у меня к ней тоже… претензии…
— Но у Маринки кто-то есть в МУРе, учти, — сказал Самсон Галактионович.
— Учли. Того, кто ее вытаскивал, вчера арестовали за «крышевание» ряда развлекательных объектов. И за «общак» с наркодилерами. Не выкрутится.
— Ага! Вовремя, хорошо… А молодой человек справится?
— Должен. — Майор Сидорин хлопнул Дмитрия по плечу. — У него во всем этом тоже есть свой интерес. Да и школа хорошая.
— Сколько ему? — спросил лысый майора, словно Дмитрий сам не мог ответить на этот вопрос.
— Двадцать, — холодно констатировал Сидорин. — Ничего, сойдет. Парень способный.
— Ладно, начинайте. Я свое дело сделаю четко, как в аптеке.
— Мы поехали, Самсон Галактионович.
По рекомендации одного из охранников Илляшевская решила взять еще стража, молодого, рослого, плечистого парня с приятным мужественным лицом. Проверила паспорт, поговорила о новом кадре по мобильному телефону. С кем — непонятно. Но полученными сведениями казалась удовлетворенной.
— Где служил? — спросила рослого парня Марина Петровна.
— В горячих точках.
— Род войск?
— Спецназ.
— Леля, выдай ему камуфляжную форму, — приказала директриса шатеночке с детским личиком, бывшей певичке в ночном шоу, а теперь администратору «Золотой лилии», работавшей вместо Любы Коковой.
Шатеночка поморгала невинными глазками, покивала. Но лишь Марина Петровна отвернулась, жадно зыркнула на вновь принятого и поджала ротик, с трудом удерживая распутную ухмылку. Тут же Илляшевская сказала Дмитрию Ряузову:
— С девушками не крутить. Никакого общения. Свои дела устраивай в другом месте.
— Понял.
— Григорий (она указала на рекомендовавшего охранника) разъяснит по поводу средств защиты. Получишь помповое ружье. Боевое оружие есть? Только правду.
— Есть.
— Сюда пока не приноси. Я скажу, если понадобится. Завтра выходишь к девяти утра. Через два дня на третий — в ночь.
Дмитрий Ряузов дисциплинированно приходил на службу, вовремя уходил. Всегда чисто выбритый, вежливый и спокойный. С остальными охранниками не матерился, водку не пил. На служащих женщин и артисток, иногда сталкиваясь случайно, старался не обращать внимания. Да и как будто не на кого было заглядываться. Размалеванные, фальшивые; глаза у всех холодные, жадные, равнодушные. Впрочем, сложены многие девушки были великолепно. По роду службы видел их редко, издалека.
Как-то, сойдя с крыльца, Дмитрий мрачно подумал: «Ввязался в историю с этими проходимками, извращенками, ментами, какой-то криминальной корпорацией. Противно, конечно. Однако раз уж решился на это, чтобы наказать обидчиков отца, значит, добьюсь своего». «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» — послышалось Дмитрию в звуках ветра известное всякому русскому человеку изречение. Он не знал о том, что Всеволода Васильевича Слепакова в последний период его взбаламученной жизни преследовали странные рифмованные позывные, тоже взятые из стихов великого поэта, но как-то выморочно и иронично отобранные его расстроенной психикой.
В этот момент во двор спустилась Илляшевская в шикарном тулупе с воротником из чернобурой лисы, в обтягивающих стройные ноги рейтузах и сапогах до колен. На черных волосах вишневый берет с брошью, на руках того же цвета замшевые перчатки. Увидев, как бы случайно, Дмитрия, Марина Петровна кивнула.
— Машину водишь? Чудно. А с «мерсом» справишься?
— Справлюсь, — сказал Дмитрий. — Как-то приходилось.
— Григорий заболел, что ли, — она выпятила нижнюю губу, сделав движение ртом, выражая недовольство. — Повезешь меня в одно место.
— Слушаюсь, госпожа директор, — затушеванной шутливостью Ряузов позволил себе выразить своеобразную почтительность.
Она эти нюансы в голосе юноши, несомненно, поняла. «Красивая, гадина, — подумал Дмитрий, усматривая доброжелательность в ослепительном оскале Марины Петровны. — Больно здоровенная только… Как колонна или… Богиня, которая держит крышу… забыл…» — «Кариатида», — тихо подсказал кто-то сзади, из-за плеча. Он незаметно покосился в том направлении, даже случайно обернулся, но заметил только контуры истаявшего в воздухе силуэта. Хотите верьте, хотите нет.
До Москвы ехали молча. Илляшевская о чем-то думала. Дважды звонила по мобильнику, развалившись на заднем сиденье. Причем разговоры были малопонятны. «Верцель? Да, я. Как акции? Угу. Смотри не прошляпь. Гут, покупай, если так. Чуть что — сообщай. Видерзейн». Или: «Это я, Марина. Скоро будет. Долго хранить не могу. Теперь все изменилось. Найдем способ. В крайнем случае рискнем. Удачи. Пока».
За Садовым кольцом свернули в старинный переулок.
— Паркуйся, — сказала Илляшевская. — Жди.
На вылизанных «под Европу», прижавшихся боками особнячках вывески в готическом стиле: «Кайзер-банк», рядом ночной салон «Тюрингия» и отельчик с зеркальной дверью.
Равнодушно поглядывая, Дмитрий сидел на своем месте. Минут через сорок хозяйка «Золотой лилии» появилась локоть к локтю с высоким мужчиной ее возраста, одетого в великолепный костюм стального цвета, лиловую рубашку и серебристый галстук. Оба казались рассерженными до предела. Илляшевская раздувала ноздри, кусала толстую нижнюю губу. Джентльмен в стальном костюме грозно хмурился. Они говорили по-немецки, это Дмитрий определил. Разговор их воспринимался Ряузовым как серьезная ссора, хотя смысла он, конечно, не улавливал. Впрочем, «всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа…». Что-то в этом духе, наверно.
В результате нервного разговора мужчина перешел на русский язык. «Маринхен, ты сука!» Потом он замахнулся на директрису.
— Идиот, думкопф! — завопила густым контральто Илляшевская, хватая обидчика за лацканы пиджака. Началась борьба, вначале происходившая на равных. Через минуту Ряузову показалось, что мужчина начинает одолевать.
Дмитрий выбрался из машины, подбежал к сражавшимся «партнерам» (как он уже в уме их назвал), вежливо отстранил Илляшевскую и четким свингом послал рассвирепевшего джентльмена в нокдаун. После чего взглянул на хозяйку:
— Добавить?
— Не надо, — сказала, тяжело дыша, Илляшевская. — Поехали.
Шатко опираясь на одно колено, мужчина безуспешно старался встать. В этот момент из зеркальных дверей выскочили два амбала с бычьими загривками, квадратными челюстями, белесыми бобриками. Оба в черном, в лакированных сапогах «наци».
— Гони! — приказала Марина Петровна, падая на сиденье рядом с Дмитрием.
Они помчались по довольно свободному переулку, избежав мщения телохранителей поверженного джентльмена.
— Будет погоня? — осведомился Дмитрий, соображая, что скандальная история просто так не кончится.
— Не исключено, хотя… вряд ли, — произнесла Илляшевская, оглядываясь на плачущее от сырости заднее стекло. — Для проверки сделай пару рывков. На Садовом кольце влейся в общий поток и жми к Павелецкому вокзалу. — Она выдержала паузу и неожиданно засмеялась. — Удар у тебя поставлен. Лихо ты отреагировал. Дима — профи.
— Ну, обучен все-таки. — Подавляя юношеское смущение, Дмитрий сделал непроницаемо-небрежный вид.
Илляшевская посмотрела на него сбоку зеленовато мерцающими глазами и воздержалась от дальнейших похвал.
— В Барыбино? — спросил Дмитрий, ощущая тайную гордость собой.
— Да. — Директриса, по-видимому, успокоилась, прокрутила мысленно диск насущных задач, попеняла себе за ссору с давним сподвижником своего разностороннего бизнеса — «Ладно, пойду на уступки», — и почему-то вернулась к молодецкому поведению Дмитрия, хотя это было лишь предлогом для ее загадочных дум. «Малыш прелесть», — невольно думала Илляшевская. Обычно, запросто вступая в деловые контакты с представителями противоположного пола, при возможности интимных контактов она испытывала врожденное отторжение. Впервые могучая женщина чувствовала нечто вроде симпатии к молодому мужчине. Симпатии не практической и не какой-нибудь умозрительной и общеморальной, а похожей на физическое влечение.
«Еще раз попробовать? Что, если все получится наилучшим образом и я почувствую эту сладкую слабость женщины? Почему бы нет? Мне сорок один год, я свежа и здорова, как скаковая кобылица. Он уже сложился — боец и личность. Немного смущается, но это понятно. Воспитан просто, чисто и жестко. Жизненный опыт его — война на фоне мятежного Кавказа. В юности даже от врагов легко воспринимаются обычаи, пристрастия, отношение к людям. И говорят, где-то написано: пик женской страсти в сорок пять, а мужской — в девятнадцать лет. Как раз те годы, которые выстроили бы наши с ним отношения». Может быть, именно так молча рассуждала Марина Петровна, посматривая на Дмитрия.
— Послезавтра ты выходишь вечером, — сказала Илляшевская. — На следующее утро я наметила одно серьезное мероприятие, будешь меня сопровождать. Ты говорил, у тебя есть оружие. Возьми с собой.
Соблюдая осторожность и конспирацию, Дмитрий ездил в Барыбино не на «Жигулях», которые могли опознать, а на электричке или на попутках. Приехав в этот раз домой, он срочно позвонил Сидорину и передал ему телефонный разговор Илляшевской из «Мерседеса» о том, что «скоро будет», «долго хранить не могу», «рискнем»… и пр. И о том, что намечается «серьезное мероприятие», для которого пригодится оружие.
— Она тебе доверяет, — уверенно сопроводил сообщение Ряузова Сидорин. — Наверно, тут речь о крупной партии наркоты. После первого наезда комитетчиков (имелись в виду «наркополицейские»), после задержания и ареста Коковой, Пигачева и других, после второго задержания в связи с Галей Михайловой у Илляшевской нет дополнительного шанса. Она вынуждена идти на риск. Накопилось, видать, много товара. Мадам боится потерять налаженный наркотрафик из-за недавних сбоев. Так?
— Может быть, — согласился Дмитрий.
— У тебя правда есть оружие? Какое?
— «Беркут» и три обоймы.
— С Кавказа привез хищную птичку? Ясно. Значит, действуешь таким образом. Точно выполняешь все распоряжения Илляшевской, что бы тебе там ни показалось. Понял? Никакой отсебятины. Я со своей стороны связываюсь только с Комитетом. Свое начальство не собираюсь пока ставить в известность. Тем более трупов еще нет. Но я Илляшевской устрою, если не сорвется, грандиозное шоу. После него мадам точно сядет. Когда увидишь полицию, и меня в том числе, давай самую примитивную реакцию: дурак дураком. Молодой, мол, еще, испугался. А до того веди себя как ни в чем не бывало. Только из «Беркута», по возможности, не пали. Все, Ряузов. Работаем.
С вечера повалил снег. Сильно замело шоссе и железнодорожные пути. Автобус до «Липовой аллеи» от станции еле добрался, два раза буксовал. Словом, февраль классически начинался бураном.
Одетый, как обычно, в китайский пуховик и джинсы, — на голове черная вязаная «бандитка», — Дмитрий Ряузов показался для порядка администратору Ольге Куличкиной, той самой шатеночке с детским личиком.
Кроме Дмитрия на ночь сегодня оставался еще один страж, немолодой, немногословный Михаил. Человек вечно сонный с виду, не способный, кажется, ни по какому поводу испытать малейшее волнение. Дмитрий играл с ним в дежурке в шашки, но водку пить отказался. Михаил удивленно подвигал толстыми рыжеватыми бровями, покосился на стол с бутылкой «Адмирала», солеными огурцами, хлебом и колбасой.
— Ну, как хочешь, Митяй, — ласково сказал Михаил. — А я выпью и закушу. Вообще в холодильнике еще красная рыба, сыр… между прочим, голландский.
Он спокойно выпил полбутылки, основательно поел. Сунул в волосатые уши провода плеера и задремал.
Дмитрий решил выйти на воздух, походить вокруг филиала. Хотелось поразмыслить над тем, что будет происходить завтра и чем все это кончится.
Из света ночного фонаря и густых теней на заснеженном дворе возник кургузый силуэт Мелентьевны, престарелой сподвижницы Илляшевской. Мелентьевна поманила охранника указательным пальцем и направилась к главному входу. Войдя в вестибюль, убедилась в его послушании, затем сказала:
— Ну, милок, нахлынуло тебе счастье.
— Нахлынуло? Счастье? — удивился Ряузов. — Чего темните, бабуля? Объясните толком.
— Сам поймешь. Хозяйка велела тебе зайти. Да не в кабинет, а на второй этаж. Последняя дверь. Дотумкал, внучок?
— Ага, бабуся, — ответил он и поднялся по лестнице.
На втором этаже все двери, кроме одной, прикрытой портьерами, были наглухо закрыты. Из-под портьер пробивался еле заметно голубоватый подтек света. Дмитрий из вежливости снял шапку и стукнул в дверь.
— Заходи, — пригласил его звучный голос Илляшевской.
Откинув портьеру, он вошел. Увидел директрису, сидевшую спиной к нему перед трехстворчатым зеркалом и туалетным столиком, уставленным косметическими флаконами. Ковры на полу и стенах впечатляли. Кроме ковров висели изображения нагих японок с веерами. Слева под балдахином раскинулась, отблескивая парчой покрывала, обширнейшая кровать. Выключенная люстра посвечивала гранями хрустальных подвесок, а над кроватью бирюзовыми огнями струило голубоватый свет пятигнездное бра. Нормальная лампочка горела только у трехзеркалки. Поодаль стояла бутылка шампанского и кремовые розы кондитерских яств.
От директрисы веяло сладким запахом духов. Дмитрию внезапно показалось, будто он попал в шкаф с ее нарядами.
Илляшевская была в пунцовом шелковом кимоно. Она встретила вошедшего охранника пристальным взглядом из трех зеркал.
— Марина Петровна, вы меня…
— Тебе нравится у меня в спальне? — перебила она, вставая.
— Да, конечно. — Дмитрий скосил левый глаз на кровать, вполне напоминавшую какой-нибудь языческий алтарь.
Илляшевская торжественно выступила на середину спальни. Отстегнула пряжку у пояса, шевельнула плечами, и пунцовый шелк, тихо шелестя, скользнул на пол. Перед юношей предстало беломраморное тело с гордо поднятой головой и розовыми сосками. На шее женщины были бусы из широких лопастей янтаря, вокруг талии золотая цепочка с бриллиантовой висюлькой, указывающей от пупка вниз.
Над Дмитрием будто завихрился эфирный смерч. Он попятился, расширенными ноздрями втягивая одуряющий запах женщины. И какой женщины…
— Так что, дружок, остаешься у меня ночевать? — спросила Марина Петровна.
…Утром она появилась во дворе одетая в спортивные брюки, пальто и кепку с наушниками. Дмитрию показалось, что на ее лице как бы меняются легкие гримасы осчастливленной женщины и немного униженной владычицы. По временам она словно задумывалась на несколько секунд и рассеянно усмехалась.
Вышедший из-за угла Ряузов приблизился.
— Ты поел, Дима? Кофе пил? — с небывалой мягкостью в голосе заботливо спросила директриса.
— Все нормально, Марина Петровна. — Вид Дмитрия говорил об уверенности в себе, даже несколько большей, чем всегда. Илляшевская, прищурившись, посмотрела на него и опять чему-то усмехнулась.
— Тогда поехали. Нам надо кое-что привезти, — сказала она.
Сели в «Москвич», довольно замызганный и местами заржавленный. На ходу старое авто неожиданно проявило себя с хорошей стороны. Очевидно, внутренние детали были отлажены и своевременно заменялись.
Исполняя как шофер указания Илляшевской, Дмитрий изредка посматривал на нее, ожидая в игривом слове или встречном взгляде найти отражение вчерашних событий, в которых триумф обоюдной страсти повторялся до восьми раз. Однако Марина Петровна лишь деловито следила за дорогой, контролируя маршрут. Взгляд ее не мерцал томно или таинственно, а холодно подтверждал сложный, творческий в своем роде, мыслительный процесс предпринимателя, не собирающегося изменять что-либо в своей деятельности, что и было, кажется, смыслом жизни этой незаурядной женщины.
Она вела себя так, будто рядом находился только наемный охранник (одновременно водитель), а она была исключительно его строгой хозяйкой. Деловое спокойствие Марины Петровны означало, наверное, что она совершенно забыла о прошедшей ночи. Это было обидно. Исподволь Дмитрий ожидал другого и сейчас гасил в себе невольное сожаление.
Разве он не показал себя с лучшей стороны? Разве она, привыкшая к женским ухищрениям, не открылась по-новому сама себе, восприняв глубиной лона мужскую силу? А теперь ее надменная забывчивость исключила из памяти небывалое ощущение, заставившее эту тигрицу млеть.
Для Дмитрия с сугубо личной точки зрения прошедшая ночь означала шальную удачу. Случайные нестрогие девушки, промелькнувшие в его жизни, и сравниться не могли с этой перезревшей красавицей. Только твердый, бескомпромиссный характер, несомненно схожий во многом с характером покойного Слепакова, не давал Дмитрию потерять голову и влюбиться до фанатического безумия, как иногда влюбляются горячие юноши в имевшую множество любовных связей сексуальную хищницу.
Путь их тем временем сместился с очищенного от снега шоссе на рыхлый проселок, плавно петлявший между безлюдными привидениями садовых кооперативов и деревень — с собачьим лаем и звяканьем колодезных ведер. Ряузов старался запомнить их названия на покосившихся железных табличках, водруженных при въезде. Наконец он увидел вблизи голой ракиты бочком стоявшие «Жигули»-пикап. Тормознул, чуть не доехав, у противоположной обочины.
Сидевший за рулем человек выбрался из кабины.
— Приготовь оружие, — суровым голосом сказала Илляшевская.
Дмитрий торопливо переложил «беркут» из внутреннего в боковой карман.
— Пошли. — Илляшевская покинула машину и решительно шагнула к вылезшему из пикапа человеку. — Дима, не убирай руку со ствола.
Они приблизились к безмолвно ожидавшему их мужчине.
— Марина? — глухо спросил тот настороженно. Небритый, на вид лет сорок пять — пятьдесят. Одет серо, кое-как.
— От кого?
— По приказу Макара от Вашарамова. Деньги с собой?
— Все как надо, — зло процедила Илляшевская.
— Ну, принимайте. — Водитель пикапа открыл створки кузова. Из-под рваного брезента и маслянистого тряпья выволок большую коробку, заклеенную лентами желтого скотча. Кряхтя, понес ее к «Москвичу», оскальзываясь и приседая.
— Помоги ему, — обратилась к Дмитрию Илляшевская.
Он поспешил исполнить ее распоряжение: подхватил коробку и почуял вблизи запах кислого пота и табачного перегара. Уложили коробку на заднее сиденье. Из-под переднего Илляшевская достала узкий кейс, блеснувший никелированным замком. Набрала код; кейс запищал и открылся. Ряузов с затаенным волнением увидел ровные, тускло-зеленые пачки долларов.
— Пересчитывать не будем. — Илляшевская отдала кейс небритому. — С кем надо, я созвонюсь.
У доставившего коробку перекосилась от подобия щербатой улыбки физиономия. Убрал куда-то набитый деньгами кейс, приготовился ехать. Илляшевская распахнула дверцу «Москвича», тоже желая сесть. Дмитрий уже намеревался устроиться за рулем. Внезапно, не закрывая дверцу своей машины, Илляшевская пошла к «Жигулям».
— Давай меняться, вылезай, — напряженно уставившись на водителя, сказала она. — Забирай деньги, а коробку обратно…
— Че такое? — Небритый пожал плечами и захлопал глазами, вид у него был растерянный. Он сдвинул на затылок чумазую шапку из рыжей мерлушки. Под шапкой оказалась бугристая, противная плешь. — Не пойму, че вы хотите…
— За нами легко было проследить от Барыбино. Я не повезу товар в той же машине. Поедешь обратно в моем «Москвиче», понял?
— Ну, Марина, с вами рехнуться можно, — недовольно забубнил голос из «Жигулей». — То сюда, то туда… Я-то при чем! Вы так хотите? Тогда звоните.
— Хорошо, не скули. — Илляшевская отошла в сторону, вынула из пальто мобильник, набрала номер. Отвернувшись, стала разговаривать, Дмитрий не мог различить ни слова. — Пойди сюда, — махнула она небритому. — На, слушай.
Водитель подбежал с деланой озабоченностью. «Странно, — подумал Дмитрий, анализируя в уме происходящее. — Какому-то бомжевидному тупарю доверяют такие суммы. Да еще товара черт-те сколько… Очень заковыристо это все, особенно последнее решение Илляшевской».
— Слушаюсь, сделаем, — угодливо обещал небритый и возвратил телефон Марине Петровне.
Быстро перенесли коробку обратно в пикап. Закидали маслянистым тряпьем, накрыли брезентом. Водитель снова забрал кейс, сел в «Москвич» на место Ряузова и поехал по проселку, постепенно скрываясь за белыми рощицами.
Устало переводя дыхание, Илляшевская полезла в кабину «Жигулей».
— Обратно поедем на этой развалюхе, так надо.
— Ух, машина… — Дмитрию по молодости стало смешно. «Глупостями занимается Марина Петровна, — подумал он со снисходительным юмором мужчины, отработавшего победную ночь. — А еще шеф-директор феминистского клуба. Бабы… то есть женщины и есть женщины. Все они…» Он включил зажигание, не торопясь, поехал к шоссе.
— Колеса крутятся, и слава богу, — так же сумрачно, не испытывая, видимо, облегчения от взаимообмена машинами, произнесла Илляшевская.
— Вся издолбана тачка-то, — констатировал старый опытный специалист по конспиративным делам Ряузов. — Глядите: на двери вмятина во какая. Крыло ободрано, подфарники не работают. Лобовое стекло треснуто, заднее тоже. Не хватает только пулевых пробоин, — весело заключил Дима, бодро выезжая на припорошенный снегом асфальт.
Не успели проехать по шоссе двух километров, как Илляшевская стала нервничать.
— За нами увязались. Я так и знала… — оглядываясь, зло пробормотала директриса.
— Вроде ничего подозрительного. — Дмитрий внимательно посматривал в зеркальце. — По-моему, чисто.
Изредка проносились встречные автомобили, кто-то один раз обогнал.
— Смотри, смотри! Зеленый, видишь? — говорила Илляшевская, беспокойно крутя головой. — Неужели не замечаешь?
— Да, похоже… — согласился наконец юноша, ощущая неприятную тревогу. — Микроавтобус «Тойота». Вы как предвидели…
— Поживешь с мое, тоже будешь предвидеть. — Фраза у нее получилась поучительно-убедительная. — Сели на хвост… Гони!
— На этой тарахтелке особо не разгонишься.
— Если нас нагонят, убьют, — твердо сказала бледная Илляшевская. — Ты понял? Это конец.
Старания развить скорость ощутимого успеха не приносили. Зеленая «Тойота» настойчиво приближалась, то немного отставая, то угрожающе выныривая из-за медленно едущих трейлеров и грузовиков.
— Сейчас будет поселок, там кружной объезд. Поворачивай и… прямо, — прерывисто говорила директриса.
Мелькнула кривая табличка «Крюково». Они промчались через середину поселка с двухэтажными серыми домами городского типа. В поселке свернули направо и, взметая мелкий снег, пересекли поле. Колеса пикапа взвизгивали и подпрыгивали на горбатой наледи. «Тойота» не отставала. Спустя несколько минут послышался звонкий хлопок, четко прозвучавший над белым пространством.
— Стреляют… — глухо проговорила Илляшевская, сползая пониже и встревоженно оглядываясь назад.
— Что будем делать, Марина Петровна?
— Надо отвечать, Дима.
— Я не сумею одновременно управлять машиной и… Мне остановиться?
— Ни в коем случае. Стрелять буду я. — Илляшевская вытащила из кармана Димы вороненый ствол «беркута». Опустила стекло и, высунувшись, насколько могла, сделала три торопливых выстрела. — Гони, не сбавляй! Теперь налево, там шоссе…
Немного погодя директриса опять выстрелила в «Тойоту».
Молясь в душе, чтобы пикап не заглох, Дмитрий продолжал выжимать скорость. Через четверть часа выскочили на шоссе, чуть не столкнувшись с грузовиком. По шоссе летели с завыванием мотора: отчаянными усилиями водителя «Жигули» в конце концов раскатались.
— Что? Все еще на хвосте? — спросил Дмитрий, вцепившись в руль и чувствуя, как деревенеют плечи.
Илляшевская, опять повернувшись, долго вглядывалась в даль.
— Неужели оторвались? — начала она неуверенно и умолкла. Через пять минут уже тверже, с оттенком радости: — Нет их, по-моему… Димка, ты молодец… Ушел все-таки от этих шакалов…
Неожиданно она поцеловала Ряузова в щеку и на секунду к нему прижалась. У него вздрогнуло сердце, сладостно закружилась голова. Ощущая радость и сильное желание, он вздохнул.
— Не буду, не буду. — Марина Петровна улыбнулась, ее лицо от этой хитроватой улыбки стало нежным.
«Эх, жизнь чертова, надо же как все закрутилось», — борясь с тревогой и страстью, подумал юноша.
Без приключений доехали до Барыбино. Скоро приблизились к щитовидным воротам «Золотой лилии». Механический голос спросил: «Кто?» Илляшевская ответила, и они подкатили к крыльцу.
Женщина положила пистолет в карман спутника. Вышла из машины и с недоумением оглянулась. Перед зданием никого не было, пустым оказалось и крыльцо.
Выбравшись из кабины, Дмитрий поспешил к кузову пикапа, открыл створки. Напряжение угнетало его и даже потряхивало изнутри, как перед началом диверсионной операции, в которых ему приходилось участвовать. «Как там майор Сидорин? Договорился ли он с сотрудниками из комитета по наркоте? Когда они приедут? И чем все кончится?» — упорно всплывали в мозгу вопросы, пока он продолжал машинально двигаться.
Дмитрий отшвырнул брезент, тряпки, хотел отнести в дом заклеенную скотчем коробку.
— Нет, нет! Я сама. — Илляшевская обхватила коробку сильными руками и почти взбежала по ступенькам. Дверь перед ней распахнулась. Дмитрий последовал за директрисой, удивляясь безлюдью и тишине. Казалось, сейчас что-то произойдет.
Илляшевская торжественно внесла свою ношу в полутемный вестибюль и поставила на столик с золочеными ножками. Тут же вспыхнул ослепительный прожектор. Откуда-то возник человек с фотоаппаратом. Подскочив ближе, сфотографировал директрису, державшую руки на привезенной коробке. С другой стороны заработала кинокамера. Появились люди в полицейской форме и камуфляже. У некоторых на плече автоматы висели. Происходящее производило впечатление крупной акции правоохранительных органов.
«Ух ты! — ошеломленно подумал Дмитрий. — Здорово!»
Из коридора, где находился кабинет директора, быстро вышли четверо офицеров, одним из них был Сидорин. Из-за угла выглянули какие-то мужчины в обычных пальто и шапках.
— Что происходит? — тихо спросила Марина Петровна, продолжая, как нарочно, держать руки на коробке. Дмитрию стало ее жаль почему-то, он насупился.
— Руки! К стене! Стоять! — рявкнул Сидорин Дмитрию, обыскал его и переложил «беркут» в свой карман.
Старший по званию вплотную приблизился к столику, на котором желтела перехваченная крест-накрест скотчем коробка.
— Марина Петровна Илляшевская? Надеюсь, вы меня помните? Нет? Полковник Коломийцев. Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, — представился он и назвал других. — Следователь городской прокуратуры Степанков. Начальник лаборатории по определению наркотических средств майор Голомбаго-Тисман. Представители местной администрации Певченко и Ломидзе в качестве понятых. Вот санкции на обыск и задержание. Это ваша коробка, гражданка Илляшевская?
— Д-да… но я не понимаю, в связи с чем… — сбивчиво проговорила Марина Петровна, сняв наконец обе кисти с коробки и глядя расширенными, зеленовато мерцающими глазами. Вместе с выражением страха и растерянности в переливчатом цвете глазного радужного кружка мелькнула едва уловимая искра веселья, что показалось Дмитрию странным.
— Повторяю. Это ваша коробка, госпожа Илляшевская?
— Моя. — На этот раз Марина Петровна ответила определенно и твердым голосом. Она села на стоявший у столика изящный стул.
— Вы, конечно, понимаете: бессмысленно в дальнейшем отрицать, что эта коробка принадлежит вам. Вы привезли ее и лично внесли в помещение. Это ваша собственность, не так ли?
— Моя, — трагически сомкнув красивые брови, призналась Илляшевская.
— Очень хорошо. Это зафиксировано на фото и видеопленке в присутствии свидетелей: местной администрации, следователя прокуратуры и наших оперативных сотрудников. Присутствуют представители прессы из московских газет. Что в коробке, Марина Петровна?
— Там нужные мне… С какой стати меня допрашивают? Я требую адвоката! — неожиданно взбеленилась директриса. — Почему вы позволяете себе нарушать законы?
— То есть вы, гражданка Илляшевская, затрудняетесь пояснить, что находится в принадлежащей вам коробке, — с явным сарказмом уточнил Коломийцев.
— Я не затрудняюсь, но… И вообще… вы врываетесь в принадлежащее мне помещение, как бандиты. Без адвоката я отказываюсь вам отвечать. — От негодования директриса прямо-таки полыхала.
— Прекрасно. Адвокат будет. А пока капитан Лозовой вскроет эту коробку. Прошу граждан понятых и представителей прессы подойти ближе. — Полковник вежливо посторонился. Молодой стройный офицер в форме антинаркотического ведомства вынул из сумки ножницы, вспорол заклеенные скотчем картонки и показал всем плотно уложенные полиэтиленовые пакетики с беловатым порошком.
Полковник Коломийцев крякнул от явного торжества, которое был не в силах сдержать. У всех присутствующих полицейских и штатских так или иначе на лицах проявились признаки удовольствия.
— Майор Голомбаго-Тисман, — размеренно продолжал Коломийцев, скрывая улыбку сухой педантичностью, — распечатайте один из пакетов и предварительно определите его содержание.
Симпатичный полноватый брюнет аккуратно надрезал пакетик и понюхал порошок.
— Канифоль, — сказал он и пожал плечами.
Возникло мгновенное оцепенение среди тех, кто только что ощущал себя победителями.
— Это точно? — угрюмо спросил полковник.
— Абсолютно. Да вы сами понюхайте. — Майор Голомбаго-Тисман поднес пакетик к лицу Коломийцева. Все кругом уже учуяли приятный скипидарный запах канифоли. — Я, конечно, возьму, если прикажете, для химического анализа. В наше время всякие чудеса случаются. Но и без лабораторной проверки ясно: это канифоль.
— Для чего это вам? — спросил Илляшевскую полковник, подозрительно оглядывая директрису с головы до ног.
— Как же, товарищ полковник, — приветливо засияла крупными зубами Марина Петровна. — В моем шоу принимает участие танцевальная группа. Двенадцать девушек. Во время репетиций и выступлений балетную обувь натирают канифолью, чтобы не скользила, разве вы не знаете?
— Понятно. — Не скрывая злобного разочарования, Коломийцев застегнул шинель. — Устроили спектакль?
— Вы первые. Употребили световые эффекты. Разыграли сцену с обыском моего охранника, который вам, наверно, знаком. Фото— и видеосъемки, пресса. Какая талантливая режиссура! Это вы устроили спектакль, а я только продолжила. Чтобы, так сказать, не получилось сбоя в мизансценах.
— Значит, вы не доверяли мне с самого начала, Марина Петровна? — невольно сорвалось с языка Ряузова.
— Ах, Димочка, ты такой милый мальчик, — намекая на особые обстоятельства в их общении, проворковала Илляшевская, облегчая свое контральто до лирического сопрано. — Но разве сейчас можно кому-нибудь доверять? Я сама себе иногда не доверяю.
— Подполковник Харитонов, вы обыскали помещение на предмет выявления наркотических средств?
— Так точно, — хмуро ответил помощник Коломийцева, — ничего не обнаружено.
— Тщательно осмотрели?
— Со спаниелем Биллом. Ребята все вылизали, нет как нет. Обыскали охрану, служащих женщин.
— И что?
— Безрезультатно.
Илляшевская поднялась со стула. Отступила на шаг и сделала скромный реверанс, слегка пополоскав в воздухе кистью, будто была одета в свой вечерний, средневековый камзол придворного кавалера.
— Если ко мне больше нет вопросов, полковник, я очень просила бы ваших людей покинуть помещение. У нас тут кое-какие хозяйственные дела. Надо готовиться к следующему представлению. — Илляшевская напустила на лицо строгость и прошла большими шагами в свой кабинет. По пути она кликнула администратора Ольгу Куличкину, приказала позвать уборщицу и навести порядок.
— Тщательно протереть полы. Наследили тут… — сказала она сварливо.
— Сию секундочку, Марина Петровна, — подобострастно пропищала бывшая певичка и, блудливо покосившись на мужчин в форме, побежала куда-то прямо-таки «на пуантах».
Ужом скользнул следом за директрисой один из газетчиков.
— Позвольте, госпожа Илляшевская, узнать несколько уточняющих моментов, — шустро лопотал он, стараясь забежать вперед и оказаться перед лицом победительницы. — Очень маленькое интервью.
— Никаких интервью, — отрезала высокая дама. — Но вы, как лицо, обеспечивающее информацию в демократическом обществе, обязаны осветить этот бессовестный полицейский наезд. Позвоните мне через пару дней. Я сообщу вам факты незаконных действий правоохранительных органов, от которых страдают ни в чем не повинные граждане.
Проходя мимо Дмитрия и Сидорина, Илляшевская усмехнулась.
— Как ваше плечо? — обратилась она к майору. — Что это вы оказались среди наркополицейских? Ведь убийств здесь не предполагалось.
— На всякий случай. — Сидорин смерил ледяным взглядом директрису. — Трупы на вашей территории уже были.
Словно восприняв враждебную холодность опера, Илляшевская таким же тоном сказала Дмитрию:
— Ряузов, вы можете получить расчет. Или вам пришлют на почтовый адрес, до востребования.
— Бери сейчас, — посоветовал Сидорин, поиграв желваками на скулах. — А то вдруг с госпожой директором произойдут какие-нибудь крупные неприятности…
В кабинете Илляшевская села за стол, открыла сейф и протянула юноше двадцать стодолларовых купюр.
— Ты не отработал месяц, но за особые услуги я плачу тебе полностью. Не люблю мелочиться. — Она внезапно с откровенным вызовом посмотрела прямо в глаза Дмитрию. — Вообще ты мне понравился, котик.
Дмитрий вышел, подавляя волнение, вызванное внезапными картинами прошедшей ночи, они проплыли огненной лентой перед глазами. К тому же он внутренне ругал себя за бесполезность своего соглядатайства, которое, очевидно, с самого начала было разоблачено Илляшевской. Впрочем, он не был в этом уверен. Сидорин ждал его в коридоре, заложив руки в карманы брюк и задумчиво насвистывая. Наверно, вспоминал больную Галю Михайлову, когда видел ее здесь в последний раз.
— Получил? — Сидорин подмигнул Дмитрию. — Сколько?
— Дала две тысячи, — мрачно проворчал уволенный охранник Ряузов.
— Две тысячи — чего?
— Долларов. — Дмитрий говорил смущенно и чувствовал себя погано.
— Да ну?! Вот это плата у феминисток! Может, попроситься на службу? А чего! Но с тебя, браток, причитается, дело святое…
— Конечно, Валерий Фомич. Когда хотите. Можно пойти в ресторан.
— Обойдемся без ресторана. Ладно, поехали со мной. По дороге побеседуем.
Они вышли во двор, к сидоринской «Волге». Вся комитетская команда уже начала выезжать из ворот. Полковник Коломийцев и его помощник Харитонов сели в «Мерседес», не новый, но впечатляющий. С ними был Голомбаго-Тисман, забравший для анализа коробку, набитую канифолью. Следователь прокуратуры с двумя газетчиками выехали на «Вольво» следом за «УАЗом», в который загрузилась опергруппа с автоматчиками и служебной собакой. Расселись по своим машинам чиновники из местной администрации.
Цугом двинулись в сторону шоссе.
Дмитрий Ряузов сидел с Сидориным. Майор молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Молодой человек ощущал недовольство собой и ловил ускользающую тень разгадки, прятавшейся где-то по закоулкам сознания и скрывавшую свой заветный ключ.
Итак, Илляшевская была предупреждена. Она знала о его задании, знала о готовящемся наезде. Она решила разыграть спектакль так же профессионально, как режиссировала свои представления. Ночь, проведенную в ее спальне, память воссоздавала тоже как фантастический водевиль. Но потом… потом все складывалось естественно и логично. Ведь, по агентурным сведениям, Илляшевская обязательно должна была получить большую партию «товара», который накопился за последние два месяца из-за ее первого и второго задержания. У нее не оставалось выхода: либо она принимает партию наркотиков на огромную сумму для дальнейшей транспортировки, либо теряет сверхприбыль и, не исключено, доверие поставщиков. А также может лишиться расположения таинственного Макара и связи с международной наркомафией, с невидимым, но беспощадным концерном.
Дмитрий уныло вспоминал, стараясь не пропустить ни одной детали. Ну, конечно, перед ним прошла точно распределенная по ролям, заранее подготовленная инсценировка. И этот дурацкий типаж замурзанного бомжа-агента, и опереточная погоня, и пальба Илляшевской из его пистолета… А они (преследователи) якобы испугались и робко отстали. Каким нужно оказаться безбашенным вахлаком, чтобы в такое поверить!.. И коробка с канифолью, так картинно перегружаемая туда-сюда, и звонок по мобильнику неизвестно кому. Приехали на «Москвиче», вернулись на пикапе…
— Валерий Фомич, остановите всех! Скажите полковнику! — подпрыгнул на сиденье ужасно взволнованный Дмитрий. — Я понял… Надо вернуться, надо вернуться…
— Чего ты понял?
— Наркота в машине, на которой мы возвратились с Илляшевской! Марина-то вдруг поменяла «Москвич» на «Жигули»-пикап… Она приняла товар!
— Ясно, — бодро прохрипел Сидорин, с бешеной скоростью опережая кортеж, чтобы догнать «Мерседес» Коломийцева.
Когда машины остановились, Сидорин выскочил из кабины, таща за собой Ряузова. В «Мерседесе» открылась дверца. Удивленный голос Коломийцева спросил:
— Что стряслось, майор?
— Парень прозрел… Говори быстрей.
Дмитрий, глотая слова, рассказал о смене машин, погоне и другие подробности.
— Вполне возможно, а? — меняя хмурость на выражение внезапной надежды, обратился к Харитонову полковник. — Как думаешь, Алексей Иваныч?
— Срочно назад, Василий Василич. — Дальше подполковник Харитонов уже приказывал по сотовому телефону сидевшим в «УАЗе». — Вернуться в «Золотую лилию». Опергруппе! Пусть бойцы махнут через стену. Там всех положить на снег лицом вниз. Вскрыть пикап. Собаку на выявление наркоты.
Микроавтобус с операми развернулся и помчался к «Золотой лилии». Поехали обратно «Мерседес» и следователь с газетчиками. Повторно понадобились свидетели из местной администрации. Под конец развернулся Сидорин.
— Давайте гоните, Валерий Фомич! — возбужденно настаивал Ряузов. — Что же вы?
— Да нам-то куда спешить. Спокойно подкатим и будем смотреть шоу. Главное, чтобы не напрасно…
Подъехав к феминистской крепости, они увидели открытые ворота, беспорядочно, в разных ракурсах остановившиеся машины, фотографирующих и снимающих на видео корреспондентов. У пикапа еще не закончилась яростная борьба. С трудом повалив рыжего Михаила, двое бойцов надевали ему наручники. Другой охранник, пожимая плечами, равнодушно предоставил свои запястья для звонко замкнувшихся браслетов. Он демонстрировал свою непричастность к происходившему и пытался даже острить:
— Вы, ребята, похлеще люблинских крутых будете…
Зато Илляшевская сражалась, как затравленная хищница. Женский бас издавал рычание и выкрикивал страшные ругательства, сопровождая бешеные усилия директрисы стряхнуть вцепившихся в нее камуфляжников. К укрощению хозяйки «Золотой лилии» присоединился подполковник Харитонов.
— Мы редко выписываем женщинам наручники, — тяжело дыша, проговорил он. — Но тут случай редкий, ничего не поделаешь.
— Урод, ублюдок, мусор поганый! — исступленно вопила Илляшевская, взлохмаченная, с раскорябанной шеей и ссадиной на лбу. — Ты еще ответишь за это, грязный коп!
Далее из уст взбешенной дамы звучали такие слова, которые на телевидении заменяются застенчивым писком специальной техники, и к контральто директрисы присоединился сиповатый визг Ольги Куличкиной.
— Я ничего не знаю! Я не поеду! — безуспешно извиваясь змейкой в руках рослого сержанта, доказывала со слезами администратор «Золотой лилии».
— Разберемся. Во всем разберемся, девушка, — не без юмора обещал сержант, снисходительно сдерживая ее детское сопротивление. — Просто так портить вашу молодую жизнь никто не будет.
Впрочем, он из опыта знал, что грациозные с виду, нежные и холеные красотки иногда оказываются поразительными развратницами, а то и убийцами.
Когда специалисты (спаниель в том числе) исследовали капот и приспособленные для тайных перевозок емкости под кузовом пикапа, обнаружилось такое количество упаковок с наркотическим порошком, что повидавшие всякое комитетские опера растерялись. Приступил к предварительному опознанию найденного товара майор Голомбаго-Тисман. Открыв упаковки, он понюхал зелье. На полноватом лице майора отобразилось полное удовлетворение проведенной дегустацией.
— Это героин, Вадим Борисович? — с уважительной интонацией по отношению к специфическим знаниям токсиколога спросил полковник Коломийцев. Он потер ладони жестом гурмана перед изысканным шедевром кулинарии.
— Героин высшего, так сказать, качества. А здесь, — Голомбаго-Тисман указал на более продолговатые пакеты из пленки, — скорее всего амфетамин. Синтетический наркотик очень жесткого действия. Смертельных случаев масса даже без превышения дозы. Адское зелье. И, как будто в насмешку, гораздо дешевле героина. В принципе изготовителей и распространителей следует приговаривать к высшей мере, как организаторов массового убийства.
— К сожалению, такое у нас законом не предусматривается, — вздохнув, произнес Харитонов.
— Илляшевская, между прочим, тоже относится к чудовищам, из-за которых гибнут тысячи молодых людей, — с обычным выражением раздражения на усталом лице повернулся к Ряузову Сидорин, желая развеять малейшее романтическое сочувствие юноши, побывавшего в объятиях директрисы. Об этом опытный опер по некоторым психологическим признакам догадался.
— Какой же доход собирались получить хозяева этой груды упаковок? — заинтересованно блестя плутоватым взглядом, вытягивал сенсационные факты корреспондент из «суверенной» газеты.
Полковник Коломийцев сделал на лбу гармошку, как очевидное проявление профессиональной премудрости. Затем благостно разгладил лицо и протяжно проговорил, словно демонстрируя газетчикам и подчиненным свой уникальный опыт:
— Определю на глазок. Думаю, героина здесь примерно на восемьдесят миллионов американских долларов. Или на сто.
— Сколько… миллионов? — не поверил корреспондент, бледнея от душевного потрясения.
Сидорин и Дмитрий снова оказались на высоком крыльце. Мимо них в приподнятом настроении спустились по ступенькам старшие офицеры и местные управленцы. Впрочем, последние, возможно, испытывали очень сложные чувства, так как были знакомы с шеф-директором «Золотой лилии». И некие деловые отношения между ними не исключались.
Машины глухо заурчали моторами, увозя следователей, оперов, газетчиков, Илляшевскую и ее приближенных. Последней покинула территорию «Золотой лилии» «Волга» Сидорина.
— Премию получишь от комитетского начальства. Деньги к деньгам. — Сидорин ухмыльнулся. — Мне объявят благодарность. Премию вряд ли дадут. Ты герой со стороны, а я опер из другого ведомства. В принципе мое участие не приветствуется. Когда будем отмечать, Ряузов?
— Как скажете, Валерий Фомич.
За кирпичной стеной, над ельником, озерцами разливался туман. Опять потеплело. Снег падал редкий, крупный и мокрый. Из багровой мглы выползло солнце и осветило кортеж автомобилей, движущийся по дороге.
Расследование правонарушений директрисы Илляшевской и связанных с ней наркодельцов шло своим чередом.
Однажды поздно вечером Валентина Белкина остановили двое: один высокий худощавый, другой меньше ростом, но плотный и широкоплечий — оба в коротких куртках и черных масках бойцов по борьбе с организованной преступностью. Завязалась драка, после которой Белкин, несмотря на свою подвижность и тренированность, попал в хирургическое отделение Первой градской больницы. Врачи зафиксировали перелом правой руки, двух ребер, нижней челюсти и переносицы. Белкин не догадывался, кто на него напал. Оперу, пришедшему к нему для опроса, ничем помочь не сумел. Тем не менее он пробыл в хирургическом отделении почти месяц.
Через пару недель после конца «Золотой лилии» (здание опечатали и выставили полицейский пост), утром во дворе дома, где всего четыре месяца тому назад проживали супруги Слепаковы, появилась консьержка Кулькова.
Одетая в толстое пальто Антонина Игнатьевна медленно ходила по двору, разыскивая своего кота. Гулящего, неблагодарного, но любимого. Коты в ее поле зрения попадали — полосатые, грязно-белые, серые и пятнистые, вороватые, трусливо озирающиеся, шипевшие на бродячих псов и своих собратьев. Однако это все оказывались чужие представители помоечной фауны. Желтоглазый, угольно-черный красавец, напоминавший чумазый мазок на фоне подтаявших сугробов и мусорных контейнеров, нигде не возникал.
Бормоча проклятия неуживчивому питомцу, консьержка пересекала отдаленный участок безлюдного двора. В это же время раздался шум от выехавшего грузовика. Через секунду из-за угла ближайшего дома выехала забрызганная грязью «Газель». Не сбавляя скорости, «Газель» ударила бампером консьержку. Кулькова упала. «Газель» переехала обе ноги консьержкины, отчего они громко хрустнули, выскочила на проезжую часть улицы и пропала.
Если какой-нибудь случайный прохожий оказался бы в эту минуту рядом, он заметил бы за рулем «Газели» чернявого паренька с сощуренными глазами и окурком во рту. Но случайный прохожий отсутствовал в это раннее утро в данном месте. Надо добавить, что и впоследствии ни одного свидетеля трагического эпизода не объявилось.
Консьержка, не то живая, не то мертвая, долго лежала около тротуара, не привлекая ничьего сочувственного внимания. Наконец, волоча метлу и скребок, подошел дворник с сонной азиатской внешностью. Он наклонился над Кульковой и покачал головой.
— Ай-ай!.. Ой-ой!.. — сказал дворник. — Совсем старый бабка давить начали. Не хорошо, клянусь. Надо дохтура звать. Полиций надо приглашать… Тьфу!
Дворник отправился куда следует и заявил о случившемся.
Около неподвижно лежавшей Антонины Игнатьевны стала собираться толпа. Даже спешившие на работу выделяли пару минут, чтобы поглядеть на нее. А те, кто не особенно торопился, стояли, дожидаясь приезда «Скорой помощи» и полиции. Продолжалось это общественное соболезнование довольно длительное время. Консьержка по-прежнему лежала с закрытыми глазами, не шевелясь. Только когда между головами промелькнула постная физиономия Хлупина, она неожиданно взглянула на бывшего сподвижника и произнесла странные слова:
— Не радуйся, Генка. И до тебя доберутся.
Глаза консьержки снова закрылись. Собравшиеся поняли, что она жива. Приблизился с деловым видом и папкой под мышкой участковый инспектор. Он хотел о чем-то спросить Кулькову. Но искалеченная старуха, не глядя, пробормотала:
— Убирайся, проходимец! Взяточник!
Пришлось инспектору, немного смутившись, отступить назад. Кстати подкатила «Скорая». Все вздохнули: «Ну, вот! Может, еще спасут…»
Когда санитары переложили тело Кульковой с мостовой на носилки, она во второй раз обрела зрение. Взгляд ее засверкал подобно яркой вспышке электросварки. Она взвыла диким и страшным голосом. Потом попыталась пнуть сломанной ногой санитара. Сообразив, что последнее ей не удалось, Кулькова вытянулась на носилках и перестала дышать, после чего пострадавшую увезли.
— Эх, сердешная, — шепнула хромая старушка Анна Тихоновна знакомой из соседнего подъезда. — Как ни рассуждай, а точно наша Тонюшка была ведьмой.
Когда участковый провел опрос населения, он услышал от некой пенсионерки, что-то заметившей из окна шестнадцатого этажа, про выехавшую со двора «Газель». Он счел благоразумным признать наезд «Газели» из-за угла преднамеренным действием, повлекшим за собой гибель гражданки Кульковой.
Участковый позвонил, приехала машина от убойного отдела. Хотели оформить «несчастный случай», но участковый настаивал на своем. Капитан Маслаченко и старший лейтенант Рытьков, прибыв на место происшествия, только почесали в затылках. Никаких следов да и самой потерпевшей в наличии не оказалось.
Собрав крупицы сведений, они уехали, пообещав завести уголовное дело и соответственно его расследовать. В результате старых оперативных разработок неожиданно выяснилось: много лет тому назад Антонина Игнатьевна Кулькова отбывала срок в колонии строгого режима за организацию подпольного дома свиданий и мошенничество. Раньше за это давали серьезные сроки. А сравнительно недавно Кулькова отсидела три года за перекупку и хранение краденых драгоценностей. Муж ее, тот самый маленький старичок с темными стеклами очков, тоже в свое время сидел за подделку документов. Кроме того, в более отдаленные годы он проходил в архивах уголовного розыска как курортный шулер — игрок в преферанс и покер.
Сопоставив смерть консьержки Кульковой от неизвестной «Газели» со взрывом телевизора в ее дежурке, капитан Маслаченко начертил у себя в блокноте подобие схемы, вроде той, которую Полимеев показывал генералу Карепанову. Нарисовал женские и мужские фигурки, соединил их разными затейливыми стрелками и подписал. Побарабанил пальцами по столу. Привычка эта как бы побуждала его к принятию конкретных решений. Но Маслаченко отложил распутанные жизнью и смертью обстоятельства этой темной истории в дальний запасник памяти. Однако с неким потаенным сомнением и безмолвным вопросом.
Дмитрий Ряузов получил от полицейского начальства благодарность, денежное вознаграждение и занялся своими житейскими проблемами: подготовкой в спецучилище, работой в автосервисе.
Время от времени Маслаченко и Рытьков возвращались к «копанию» по поводу исчезнувшей смертоносной «Газели». Но — напрасно, все было глухо. Они оставляли это повисшее в абстрактном пространстве дело, пока раскрывали мотивы новых преступлений и ловили новых убийц. И все-таки опять и опять искали совершенно неизвестного и невероятного свидетеля. И чудо свершилось: свидетель словно сгустился из разреженного тумана бездоказательных предположений и умозрительных выкладок. Его обнаружила хромая старушка Анна Тихоновна.
Сидя возле своего подъезда на скамейке, где раньше было законное место Антонины Игнатьевны Кульковой, Анна Тихоновна разговорилась с каким-то рассеянно покуривавшим пожилым гражданином. Он выгуливал кудлатого песика (абсолютно беспородное, однако симпатичное создание) поблизости от того места, где обычно справлял свои нужды курносый пекинес Анны Тихоновны. После смерти хозяйки черный кот консьержки исчез, хотя муж ее продолжал жить в двухкомнатной квартире и пока еще часть жилплощади никому не сдавал. В связи с исчезновением кота пекинес Прошка чувствовал себя гораздо уверенней прежнего.
Анна Тихоновна, сидя на скамейке, заговорила на всеобщую «собачью» тему. Покуривавший гражданин оживился и поддержал разговор. Слово за слово перешли к судьбе безвременно почившей Кульковой. Пожилой гражданин не знал консьержку, но слышал о ее смерти. Вообще он не особенно напрягал память.
Тем не менее, сопоставив дни, указанные Анной Тихоновной, заявил, что, кажется, видел в день гибели Кульковой ту самую «Газель». Было, мол, это ранним утром, и был туман. «Газель» вывернула из-за угла дома, отделяющего двор от проезжей части. Потом раскочегарила, как выразился свидетель, и сломя голову помчалась в сторону Окружной дороги.
Анна Тихоновна поставила незнакомца в известность, что уголовный розыск собирает сведения по поводу машины, сбившей консьержку Кулькову. Она предложила ему зайти в полицию и дать показания. Гражданин без промедления согласился.
Маслаченко с напряженным вниманием выслушал показания чудо-свидетеля. Попросил еще раз описать разыскиваемую «Газель». Почти заискивающим тоном узнал: а не запомнил ли такой замечательный человек номер машины? Нет, не запомнил, конечно. Капитан вздохнул.
— А может быть, вы случайно заметили того, кто находился за рулем?
— Специально я не приглядывался, — сказал опрашиваемый. — Но вроде бы за рулем был парень. Чернявый такой. И вот еще что, товарищ следователь, во рту сигарета… это точно.
Маслаченко взвился на стуле. И молниеносно отстучал всеми пальцами ноктюрн по краю стола.
— Небольшого роста? — ласково спросил он.
— Ну, рост-то я, конечно, не измерял, — усмехнувшись, пояснил пожилой гражданин. — А так как бы… действительно небольшой.
— Огромное вам спасибо. Вы нам очень помогли, — стандартно и в то же время вполне искренне поблагодарил свидетеля капитан Маслаченко.
Через час с небольшим он уже проводил опрос сотрудников Сергея Ардаматского в авторемонтной мастерской, его самого (откровенно недоумевающего), а также Дмитрия Ряузова. И оказалось… В указанный день от семи до восьми утра Сергей Ардаматский лежал на больничной койке хирургического отделения горбольницы номер такой-то. Накануне поскользнувшись, он сильно подвернул ногу, подозревали перелом. И пребывал Сергей в горбольнице еще два дня.
Крайне разочарованный, Маслаченко обратился за подтверждением данного обстоятельства к врачам, санитарам и медсестрам. Подтверждение исчерпывающее, устраняющее какие-либо сомнения в отношении Ардаматского, капитан получил.
«Ничего не поделаешь. В «Газели» сидел не Ардаматский. Кто же тот чернявый парень небольшого роста, еще раньше покушавшийся на жизнь Кульковой под видом телефонного мастера? — думал Маслаченко. — Наконец он осуществил свое преступное намерение. Кулькова погибла. А мы получили задачу с одним неизвестным. Ищи-свищи неуловимого молодого, малорослого чернявого мистера икс… Боже, поможи! — перейдя в уме на наречие «незалежной» Малороссии, взмолился капитан. — Треба мене його сшукати, як Бог свят…»
Тем же вечером в подвале панельного дома, где-то между районами Строгино и Тушино, трое людей играли в карты. Голая лампочка освещала примитивный стол из листа фанеры, на котором поблескивала недопитая бутылка водки, три пластиковых стаканчика, порезанная колбаса и хлеб на мятом листе серой бумаги. Была и открытая банка с маринованными огурцами.
— Какие козыри-то? — перебирая карты, раскрытые в левой руке веером, спросил крупный мужчина лет сорока пяти в хрустящей куртке из кожзаменителя.
— Черви, черви, червяки-и, — спел старик в кроличьей шапке и телогрейке. — Ходи, Витек, ты прошлый раз выиграл.
— Ладно, — согласился невысокий парень, выбрал из своего арсенала шестерку и шлепнул ею по столу перед крупным в хрустящей куртке.
— Мы ее десяткой, — солидным фоном сказал мужчина.
— А вот еще пиковая…
— Бита.
— А мы подкинем тебе десяточку, — лучась добродушием, промурлыкал старик. — И еще одну, и еще…
— Завалил дед… Задавил… Да не задавишь… Валет. Еще валет, козырной.
— Испугал… — захихикал старик. — Ой, испугал…
— Я вообще-то любил на зоне в девятку играть… Сами рисовали… — Невысокий парень сдвинул на затылок плоскую кепку, высвобождая чернокудрявый чубчик. — Но на интерес…
— Да какие теперь игры, какие игры… Берите из колоды… — Старик набрал карты, поднял седоватые брови, озабоченно почмокал. — Ух, масть пошла.
В обитую железом дверь стукнули, вошел кто-то высокий. На лицо падала тень, руки вошедший держал в карманах пуховика.
— Здравствуйте, — сказал он глуховато, будто хотел изменить голос.
— Привет. А, это ты, друг, — со спокойным радушием произнес тот, что в хрустящей куртке. — Проходи, садись.
— Да нет, я спешу. Ну как, возьметесь?
— Пожалуй, не возьмемся. Что-то зашевелилась кругом всякая агентура. Менты переодетые, осведомители… Некоторых я засек, а некоторых не знаю. Кого они ищут — непонятно. Может, из-за старухи?
— Ну, это вряд ли… — Старик положил карты на стол картинками вниз. — Из-за старухи не будут такую бучу подымать.
— За старуху он вам заплатил? — Высокий у двери говорил также глуховато.
— Заплатить-то заплатил. Только… какие это деньги! Да, по правде говоря, мы и тех не отработали. Опередил кто-то нас. И когда телевизор рванули, и теперь…
— Опередил? — удивился высокий, по голосу стало понятно, как его взволновало сказанное мужчиной в куртке.
— Ну да. Мы честно работаем. А тут работа не наша. Видать, он перестраховался, еще кого-то пригласил. И деньги нашлись на заказ. — Мужчина тоже положил карты и разлил оставшуюся водку по стаканчикам. — Выпьешь грамульку? Ну, как хочешь. — Он опустошил свой стаканчик, положил в рот кусок колбасы, прожевал. Остальные игравшие последовали его примеру.
— Мне как быть-то? — спросил высокий. — Я хорошо оплачу, не сомневайтесь.
— Нет, сейчас нельзя. Может быть, потом когда-нибудь. А если у тебя горит, сделай сам. Делов-то. Ты вон здоровый. Пихнул и с концами. — Крупный подтолкнул чернявого парня. — Витек бы сумел, но ему сейчас светиться не следует. Недавно у него была серьезная операция. Так что осуществляй, так сказать, лично. Он каждый день бегает.
— Маршрут покажете?
— Витек тебя проводит. Ты на машине? Вот и съездите, посмотрите.
— Сколько с меня?
— Отдай Витьку три тысячи, и будем в расчете.
Чернявый парень поправил кепку, застегнулся. Встал, подошел к высокому в пуховике.
— Не нервничай, все сойдется.
Когда Витек и высокий ушли, мужчина в хрустящей куртке загадочно сказал:
— Так лучше будет. А то он что-то последнее время суетился много. Договаривался со всеми, внимание привлекал.
— Ну и пора ему, не жилец уж, — подтвердил старик.
В один из первых мартовских дней, предшествовавших Международному женскому дню, на строгинском берегу Москвы-реки, окаймленном бетоном, было бело и чисто. Из серых облаков начал сыпать снег, потом разошелся и повалил густо. Ни одного обывателя, гуляющего с детьми или собаками, не просматривалось в этом глухом месте, отделенном от прочего мира рекой и лесистым откосом, забранным непроницаемыми оградами правительственных дач.
Неожиданно появилась одинокая фигура бегуна. Невысокий худощавый человек в вылинявшей футболке, спортивных штанах, кедах и шерстяной шапочке неторопливо бежал по краю берега вдоль бетонного обрамления. Через некоторое время от залепленного снежной кашей дерева отделился высокий силуэт в синем лыжном костюме и так же размеренно двинулся следом за бегуном. Снег валил все гуще, и скоро в двух метрах от глаз трудно было что-либо различить.
Через минуту высокий настиг невысокого бегуна и резко его толкнул. Человек в вылинявшей футболке упал вниз и, пробив тонкий лед, опустился глубоко в воду. Однако его запрокинутое, красно-сизое лицо с зажмуренными глазами и открытым ртом скоро показалось в черной воде. Человек взмахивал руками, стараясь ухватиться за малейший выступ бетонированного берега. Но отвесная стена, покрытая ледяной коркой, не давала тонущему зацепиться. Лед крошился под его ногтями, и, чуть приподнявшись, он обрушивался обратно в реку.
Прошло несколько минут исступленной борьбы за жизнь. Тонущий человек, в очередной раз показавшись из-под воды, издал захлебывающийся сиплый крик. Уйдя снова под воду, он уже не мог вынырнуть. Только рука судорожно хватала воздух, потом и она скрылась. Несколько секунд были еще заметны пузыри и волнение воды, после чего в пробитой падением полынье установилась черная гладь.
Пушистый снег продолжал лететь с низкого неба, будто опуская глухую белую завесу, в которой вязли звуки и пропадали очертания предметов. Куда девался высокий в синем костюме, понять было невозможно. Тем более что невольными свидетелями происшедшего оказались только вороны да большой дятел, стучавший на сосне рядом с Троицкой церковью.
Спустя месяц участковый инспектор Маштаков, тот самый, которого перед смертью так невежливо обозвала старуха Кулькова, заявил в полицейское управление об исчезновении пенсионера Хлупина. Но поскольку по всей России сейчас пропадают тысячи граждан, полиция отнеслась к заявлению участкового инспектора спокойно. В соответствующем отделе завели дело, чтобы через полгода объявить Хлупина во всероссийский розыск.
Когда об этом сообщении участкового случайно услышал капитан Маслаченко, он нахмурился, и брови его при этом соединились в единую горизонтальную линию. Светловолосый симпатичный капитан подумал и позвонил в комнату, где сидел майор Сидорин. В трубке в ответ на сказанное капитаном Маслаченко раздался раздраженно-усталый голос:
— Одной сволочью стало меньше.
— Нет, вы подумайте, Валерий Фомич. Что же получается? Мы знали виновных в самоубийстве Слепакова, а доказать ничего не могли. Виновные остались на свободе и жили без всякого для себя ущерба. И вдруг — как посыпалось: взрыв телевизора у Кульковой… она выжила только чудом…
— Мать ее растак, — прибавил Сидорин.
— Ладно, хорошо. Комитетчики задержали в третий раз Илляшевскую. Взяли с поличным. Суда ей не миновать. И от срока она тоже не увильнет. Хотя…
— Гы-и… — жутко, будто косматый леший, гоготнул в трубку Сидорин. — Вот именно «хотя»…
— Но все-таки, по закону, это официальный конец «Золотой лилии».
— Ах, как приятно слышать. Прямо ласкает слух. Жаль, Галя не увидела…
— Галя? Да, — вздохнул Маслаченко и продолжал: — Не так давно «Газель» убивает Кулькову. И в случае с телевизором, и в случае с «Газелью» свидетели указывают на малорослого парня с черными волосами. Я грешил на друга Дмитрия Ряузова, на Ардаматского. Мотивация есть все-таки: месть за отца лучшего друга. Проверял, перепроверял. Но у него железное алиби. Тогда кто укокошил Кулькову? Есть ответ? Нет ответа. Абсолютный «глухарь». И какие-то совершенно неуловимые мстители.
— Обидно, конечно, что мы этих паскуд — Кулькову и Хлупина не посадили.
— Хлупин-то исчез. Растаял в один прекрасный день, как снег под солнцем. И чую я, Валерий Фомич: Хлупин убит.
— Я тоже почему-то в этом уверен. Некому теперь проводами к батарее пристегиваться. Вот видишь, Андрей, справедливость восторжествовала. Преступники наказаны.
— Справедливость восторжествовала бы, Валерий Фомич, если бы мы их задержали, предъявили обвинение и на основании наших следственных действий они получили бы срок.
— Бы… бы… — передразнил Сидорин. — Если бы да кабы… Бабу бы. Ладно, разберемся.
В последующие мартовские дни солнце все чаще пробивалось между хмурыми облаками. Старая церковь на Пятницком кладбище стала обсыхать, прогреваться и явственно побелела, а снег вокруг нее потемнел от капели. Сугробы утратили нетронутую пухлость, покрылись черными точками, мазками сажи, заострились стекловидными льдинками. По дорожкам между могильными оградами чернела земля. На высоких кладбищенских березах, отбрасывавших ломкие голубоватые тени, загалдели в растрепанных гнездах грачи. И весь вид напомнил хрестоматийную картину Саврасова в Третьяковке. Из приоткрытых дверей храма сочилось тихое звучание хора — то ли отпевали кого, то ли происходила печальная великопостная служба. Наверху скудно, по-постовому, звучал с колокольни усталый звон.
За некрашеной оградой, на надгробии Всеволода Васильевича Слепакова помпезно возлежал букет дорогих гербер, ирисов и хризантем.
— Откуда это? — удивился Дмитрий Ряузов, подходя к могиле отца.
— Наверно, его друг положил. Полный такой, помнишь? — предположила Нина Филипповна.
— Неужели не забыл, когда у отца день рождения?
— Значит, знает. Хороший человек. — Нина Филипповна положила рядом с роскошным приношением Антона Квитницкого скромные, но тоже хорошие розы. Пригорюнилась, достала платок, всхлипнула. Сняв большие очки, вытерла глаза.
Появился молодой священник с русой бородкой в темном будничном облачении. С ним пришли две пожилые женщины — церковные певчие. Священник проверил угольки и ладан в кадиле, звякнул цепочкой и, взмахнув осторожно, создал над надгробием Всеволода Васильевича кудреватый сладкий дымок.
— Зажигайте свечи, — сказал он веселым тенором.
Когда панихида закончилась, священник произнес несколько ободряюще-напутственных слов. Деловито принял плату и быстро пошел между оградами, держа на весу кадило и прижимая требник к груди. Дмитрий расплатился с певчими. Нина Филипповна испытывала умиление, перекрестилась.
— Ну вот, все как ты хотела, мама, — произнес Дмитрий, когда они остались одни, и он взял ее под локоть.
— Нет, я еще скажу, — дрожащим голосом заговорила Нина Филипповна, высвобождая локоть и наклоняясь к надгробию. — Прости нас, Сева, если мы в чем-нибудь перед тобой виноваты. И я прощаю то неприятное, что было когда-то между нами. Прощай. — Нина Филипповна убрала погашенные огарки в пакет.
— И я выполнил обещание, — добавил Дмитрий, его лицо стало сумрачным, как показалось Нине Филипповне.
— Что ты выполнил, Дима? — встревоженно спросила она. — Все мы грешные и смертные, надо прощать людям.
— Я не умею прощать врагов.
— Ну, хорошо, хорошо. Не стискивай зубы, прошу тебя.
— Если когда-нибудь позвонит капитан Маслаченко, не упоминай о том, что я сейчас сказал.
— Это может иметь для тебя плохие последствия?
— Да нет, не думаю. Но лучше не говорить.
— Ах, Дима, Дима… — снимая очки и прижимая к глазам платок, волновалась Нина Филипповна.
Дмитрий щурился от яркого солнца.
— Все нормально, мама, — сказал он.
— Как ты все-таки похож на отца… А чем-то совсем другой.
— Я бы не дал загнать себя на крышу, — жестко заявил юноша.
А вскоре случилось нечто невероятное. В одном районе города к зданию суда, где предстояло слушание очередного уголовного дела, подъехала наглухо закрытая служебная машина. Остановился этот современный «воронок» у специального входа, при жутком снегопаде и порывистом ветре. Створки задней дверцы своеобразного транспортного средства распахнулись. Вылез в пургу сержант в зеленоватом бушлате, с автоматом, висевшим на плече прикладом вверх. Потом, согнув длинное туловище, явилась черноволосая женщина в брючном костюме, а поверх него в демисезонном пальто. Затем вылез еще один солдат, безоружный. Он стал возиться со створками железного кузова, намереваясь их закрыть. Тем временем из кабины возник лейтенант с пистолетом в кобуре и, не глядя на женщину, шагнул к входу в районный суд. Казалось бы — чего особенного? Ну, привезли обвиняемую к судебному заседанию под конвоем. И — что же? А то: нечего выпускать обвиняемых даже на одну минуту из-под контроля при такой яростной метели. И вот почему.
Из сплошного белесого месива отчетливо проявились темные человеческие фигуры. Одна из них треснула чем-то по голове лейтенанта, отвернувшегося к входной двери. Другая ткнула неизвестным предметом сзади автоматчика, из-за чего тот уронил свое табельное оружие. А третья просто дала пинка солдату, возившемуся со створками машины. Ну а четвертая фигура подскочила к женщине в демисезонном пальто и увлекла ее за собой сквозь рассыпчатые волны бушующей стихии. А на снегу остались лежать конвоиры, между которыми суетился прибывший вместе с ними шофер.
Сначала четверо мужчин и высокая брюнетка ехали по городу в подержанных «Жигулях». В неизвестном переулке таинственная компания пересела на громоздкий джип, а «Жигули» оставила рядом с магазином «Все для рыбалки». Через полчаса женщина с одним из мужчин пересели в «Пежо», причем брюнетка при помощи парика стала блондинкой, а демисезонное пальто поменяла на дорогую зимнюю куртку, отороченную красной лисой. «Пежо» долго петлял по каким-то отдаленным пригородным поселкам, пока наконец не въехал в предупредительно распахнувшиеся ворота. Из «Пежо» появились мужчина с незапоминающейся внешностью и высокая женщина, похищенная из-под носа правоохранительных органов. Они поднялись на крыльцо дачи, постучали и вошли внутрь. Оказавшись в элегантно обставленной комнате, предстали перед хозяином.
Сопровождающий сказал солидному, восточному на первый взгляд человеку с сединой и усами серпом:
— Доставили, Стефан Георгиевич. Дама, сами видите, в полном порядке.
— Осложнения были?
— Никаких. Все — как по нотам.
— Прекрасно сработано, — подтвердила замаскированная под блондинку брюнетка.
— Надеюсь, хвостов нет? — допытывался солидный человек с усами серпом.
— Трижды проверено. Чисто, Стефан Георгиевич. Что еще?
— Свободен. И остальным передай: молодцы, договоренная плата обеспечена. Подскочите к Турвину, получите у него, гуд-бай. А вам, госпожа Илляшевская, я предлагаю присесть и выпить глоток коньяка.
— С удовольствием, — согласилась та и взяла большой рукой хрустальный стакан, отсвечивающий золотисто-коричневым напитком. — За блестяще проведенную операцию искренне благодарю вас, мистер Парамиди!
— За освобождение самой энергичной и красивой женщины нашего избранного общества, — немного напыщенно произнес солидный человек восточного типа.
— К сожалению, мое полное освобождение состоится только в том случае, если я окажусь на территории, неподвластной местному режиму.
— Мы приложим все усилия, чтобы этому ничто не помешало.
На лице Илляшевской легкими свинцовыми оттенками проступали признаки утомления; после нескольких глотков коньяка на нем появились еще и красноватые пятна.
— Я хотела бы привести себя в порядок, — сказала Илляшевская и, откинув голову, слегка прикрыла глаза. С внезапным раздражением она стащила с головы белокурый парик. — Потом приступим к обсуждению деловой стороны сложившихся обстоятельств, Стефан Георгиевич.
— Разумеется, разумеется. — Парамиди, облаченный в темно-зеленый клетчатый пуловер, замшевые шаровары и огненную, из натурального шелка, водолазку, поднял обе руки жестом, как бы отстраняющим любые сомнения в его радушии и гостеприимстве. На пальцах мигнули массивные перстни — гладкий берилл и огромный бриллиант. — Сейчас, Марина Петровна, будет организовано все, что требуется цивилизованной женщине, учитывая ваши вкусы и привычки. Сауна греется, стол накрыт, постель разостлана. Любые ваши пожелания будут учтены.
Стефан Георгиевич взял с низкого столика старозаветный серебряный колокольчик и забренчал. Тут же распахнулась боковая дверь, и в неярко освещенную комнату вошла девица.
— Отдыхайте, Марина Петровна, — сказал Парамиди. — Деловые отношения выясним завтра. Желаю легкого пара.
Когда Илляшевская и девушка скрылись, Стефан Георгиевич пустил сигарный дымок из-под серповидных усов. Волосатой рукой, отягощенной перстнями, набрал номер мобильника.
— Она уже у меня. Мероприятие проведено блестяще. Парни говорят, что там не успели ничего понять. Хвосты исключены. Конвойные? Один был куплен Рустемом, второго чем-то пырнули, неопасно. Третий — экземпляр редкого идиота. Так что можете даже не брать в голову. Все спокойно. Мадам? Пошла в баню отмывать свое огромное тело. Разговаривать начнем завтра. Да, надо сделать так, чтобы она вернула свой долг. Завтра посмотрим. Хорошо, сейчас ему позвоню. А вас извещу о результатах.
Набран был еще один номер словно бы с осторожностью и льстивой медлительностью. Разговор велся по-английски, вследствие чего не станем его приводить ни в подлиннике, ни в переводе. Заключим только, что, судя по интонации, Стефан Георгиевич общался с джентльменом, значительно превосходившим его в иерархии криминально-финансового мира.
Скрипнула дверь в дальней стене, вошел молодой человек лет двадцати трех. Он достал из папки с никелированным замочком несколько компьютерных распечаток и протянул джентльмену, облагороженному сединой.
— Как вы хотели, Стефан Георгиевич.
— Угу, угу, чудно, — проговорил Стефан Георгиевич, просматривая бумаги, и почмокал сочным пухлогубым ртом. — Ты, как всегда, аккуратен. Все учтено, подсчитано. Мерси, я доволен твоей работой.
— Можно ехать домой? — спросил молодой человек.
— Поезжай.
Часов в десять утра следующего дня господин Парамиди лично зашел в предоставленный Илляшевской апартамент, чтобы пригласить ее к деловому завтраку.
— Хэллоу, леди. — Стефан Георгиевич попытался начать разговор, блеснув свободным знанием английского.
— Я знаю только немецкий и польский, — заявила экс-директриса. Она была свежа, причесана и одета почему-то в офицерский камуфляж без погон.
Наконец они сели за стол, сервировка которого была проста, но предполагала изысканный и сытный завтрак, состоявший из крабового салата, первоклассной семги, окорока с той самой заветной, натуральной слезой, а также из сыра «бри», черных маслин и румяно шипевших бараньих отбивных. Пожилая женщина с унылым лицом подала сверх перечисленного крошечные маринованные корнишоны и баклажаны-соте.
— Мне идти? — спросила пожилая и огладила белый фартук.
— Иди, Геро, — сказал Парамиди, — потом принесешь кофе. Я позвоню. Кто там в коридоре?
— Артем и Рустем, — ответила унылая Геро.
— Гречанка, что ли? — поинтересовалась образованная экс-директриса.
— Это моя дальняя родственница. Прошу, Марина Петровна, воспользоваться моим баром. Он неплох. Виски-сода? Коньяк? Шампанское? Или сухое вино? Есть грузинское, итальянское. Недурное венгерское. Крымский мускат дореформенных времен.
— Нет, только рюмку водки для аппетита. Итак, я не говорю по-английски, а вы по-немецки. Продолжим на «великом и могучем». Желательно, чтобы нас не подслушивали и не прослушивали. Тем более не записывали.
— Все нюансы конспирации, разумеется, предусмотрены. Но вначале позавтракаем, не угнетая приятных мыслей и не мешая пищеварению.
Откинув отросшие в изоляторе волосы, сияя чистым и белым, как слоновая кость, лбом, Марина Петровна торжественно подняла стограммовую рюмку.
По окончании завтрака Стефан Георгиевич отрезал золотыми ножничками кончик сигары, задымил и предложил Илляшевской рюмочку ликера.
— Нет, — твердо отказалась Илляшевская, — давайте к делу. Я готова выслушать ваши вопросы и предложения.
— В принципе вопросов нет. Последние месяцы вам фантастически не везло. За вашу «Лилию» взялись какие-то сумасшедшие ищейки. Мы пытались их остановить. Начальникам предлагались хорошие деньги, но ничего не помогало. Нашелся некий оголтелый генерал в МУРе и кучка невероятно борзых оперов. Прихватили не только «Лилию», но и Салон аргентинских танцев. Чуть было не задержали Ануш Артуровну. А в МУРе арестовали с доказательной базой нашего человека.
— Я это знаю, — посмотрев в сторону и взмахом руки отогнав голубоватый дымок, холодно сказала Илляшевская.
— В связи с двумя крупнейшими изъятиями у вас произошли колоссальные недочеты. На рынке не было реализовано товара более чем на сто сорок миллионов евро. Макар и я понимаем: риск есть риск, мы списываем вам половину. Но остальное… Так вот, Марина Петровна, мы имеем сведения о ваших вкладах в цюрихском банке.
На лице Илляшевской появилась краска нехорошего возбуждения. Потом она побледнела и облизнула губы, мгновенно высохшие от злости.
— Я просила бы не касаться моих банковских вкладов. В конце концов…
— В конце концов, деньги любят счет. — Белки черных глаз Парамиди пожелтели, он пососал сигару, высокомерно откинув голову. Илляшевская увидела, что у него совсем старый подбородок. Студенистый, одутловатый, но отлично выбритый. — Ну и… я бы еще ничего, я ладно… — продолжал Стефан Георгиевич. — Но Макар… Вы же знаете: это глобалист. Наши местные трудности его мало волнуют. Он рассуждает, как машина. Российские кадры он не ценит. Только конечная цифра и больше ничего.
— Я найду способ возместить убытки.
— Это нужно сделать быстро.
— Я смогла бы провернуть это завтра же. Но мне нужна помощь.
— Я весь к вашим услугам и был бы очень рад за вас. — Парамиди даже подпрыгнул на стуле от добродушного беззвучного смеха.
Еще через полчаса разговор закончили. Марина Петровна отправилась, переступая через лужи, гулять по участку между оттаявшими сиренями и старыми соснами с шелушащейся корой. Она гуляла, думала, и мысли ее были отчаянные, смелые и жестокие. Неожиданно подул весенний ветер. «Март… Да, конец марта, — вспомнила Илляшевская и услышала, как в ветвях мокрых берез галдят в лохматых гнездах грачи. — Может быть, это вороны? Нет, целиком черные… Грачи прилетели… Весна…» И мысли Марины Петровны стали еще отчаяннее. «Вырваться и скрыться от всех, сбежать, сохранив свои накопления в швейцарском банке… Обвести вокруг пальца сыщиков, которые наверняка уже устроили на нее облаву, и беспощадных воротил запретного бизнеса, победоносно господствующего во всем мире, в том числе — в самых благополучных и процветающих странах… Это очень опасно, но это нужно сделать. Решиться и сделать! Другого шанса у нее не будет… Возможно, его уже нет. Ведь неизвестно, как с ней поступят, даже если она вернет им часть долга. Где гарантия, что ей оставят банковский счет и жизнь?..»
Расширенные сухие глаза Илляшевской смотрели на рвущееся сквозь волокнистую хмарь солнышко. «Эх, живем один раз!.. Или… или… — упрямо долбило в голове. — Давай, Маринка, решайся!..» Она вспомнила, как одна из клиенток «Золотой лилии», богатая Ирма Александровна, рассказала ей кое-что страшненькое о благодушном Стефане Георгиевиче. Сведения считались достоверными. Разболтался по пьянке муж благородной Ирмы Александровны, крупный муниципальный чиновник. Содержание интригующего рассказа сводилось к тому, что год-полтора тому назад Парамиди убил (или приказал убить) своего любовника, маленького артиста какого-то московского театра. Причем убил прямо на квартире, которую снимал для смазливого мальчишки, и еще расчленил его на куски. Убийство якобы было совершено из ревности. Впрочем, что-то упоминалось о золоте, картине (из драгоценных подлинников) и о наркоте.
«Что ж, такое не прощается… — размышляла привычная к уголовной морали Илляшевская. — Ревность, оскорбление изменой, это мне понятно. Деньги, картины, наркотовар… А ведь Парамиди находится в розыске, как и я. Или уже утряс это дельце, откупился? А что, если… Надо попробовать. Чем черт не шутит…» И она вернулась в дом.
— Значит, так, Стефан Георгиевич, — бодро и сурово сказала Илляшевская хозяину дома, усаживаясь в кресло рядом с камином, облицованным белым мрамором. Камин искрометно играл искусственными поленьями. — Мне нужно увидеться с моей бывшей служительницей. Она живет неподалеку от станции Барыбино, в одном из поселков. Недалеко от «Золотой лилии», от моей «Золотой лилии».
— К сожалению, она уже не ваша, — Парамиди прищурил черный греческий глаз. — И как вы это себе представляете, Марина Петровна? Неужели вы надеетесь, что в любом месте, где вы практически или теоретически можете появиться, нет засады? Любая ваша бывшая служительница взята на контроль, будьте уверены.
— Вы слишком высокого мнения о нашей героической полиции. Вчера я только свалила из судебного двора. Сегодня это еще обсуждается в полицейских верхах. Ну, подумаешь, убежала тетка, которую судят за наркоту. Что я, серийный маньяк-убийца? Террористка-смертница с запасом пластида? Похититель царской короны из Оружейной палаты? Киллер, которому заказали министра?
— Вы не просто тетка, которую судят за наркоту. Вас судят за налаженный наркотрафик, оценивающийся в сотни миллионов долларов. Уж сидите и не рыпайтесь, моя дорогая, хотя бы недели две.
Илляшевская оскалила белые зубы и топнула ногой сорок четвертого размера.
— За каким хреном тогда меня освобождали? Чтобы я уплатила долг? Мне нужно сегодня ночью попасть в здание феминистского клуба. Возможно, мне удастся найти там кое-что.
— Но это безумно рискованно. Вы сами говорили: на территории «Лилии» установлен полицейский пост.
— Ну и что? Если сделать с умом, его можно устранить часа на два. И я не уверена, будто все время, пока я торчала в тюряге, там по ночам бдели часовые. Не похоже это на нашу российскую организацию. Сначала, может быть, и подежурили. А потом опечатали двери, закрыли намертво ворота и для порядка проверяют время от времени.
Парамиди выкатил глаза на Илляшевскую, на эту бесстрашную, ненасытную тигрицу.
— Вчера только совершился ваш побег, леди! Вы не сечете, что там происходит? Там же гам-тарарам! Прокакали обвиняемую у самых дверей федерального суда! Там же кому-то морды бьют. На гауптвахту гонят. Судебные дела заводят о халатности, злостном нарушении дисциплины. Вы что! Там же бросились исправлять свой имидж перед старшими чинами. Значит, сегодня же втрое, впятеро усилили охрану «Лилии». И возобновили засаду у всех, с кем вы сотрудничали, с кем были знакомы.
— Я с вами не согласна, — жестко возразила Илляшевская. — Если кому и дали по морде, кого и взяли под стражу, так это бедного лейтенантика и троих солдат. Так им и надо. Ослы. Ну, взгреют их непосредственного начальника. Вообще найдут для генералов стрелочника. И вот еще что. Не надо считать оперов из МУРа, Комитета по наркоте, даже из районных УВД — гениями. Однако дураками их тоже не надо себе представлять. Среди них есть очень квалифицированные специалисты, уверяю вас.
— К несчастью, это так, — признал Парамиди, напряженно раздумывая над аргументами неумолкающей экс-директрисы.
— Так вот, — энергично продолжала Илляшевская, — опера отнюдь не дураки. Зачем они будут усиливать охрану «Золотой лилии», где был проведен тщательный обыск с собакой, натасканной на героин и кокаин? Чтобы захватить меня? Ну, знаете, они меня за идиотку тоже не держат. Преступница сбежала из-под стражи с помощью хорошо подготовленной группы сообщников. И она тут же помчалась в свой дом, находящийся под охраной полиции? Ну, это уж слишком. Такое не придумает и самый неординарно мыслящий следственный авторитет. Где искать Илляшевскую? Во всяком случае, не в пустующем опечатанном здании феминистского филиала. Это было бы просто нелепостью, не имеющей никаких, даже косвенных причин. И вот именно этот вариант я как раз должна реализовать. Конечно, риск есть. Минимальный. Надо нейтрализовать ночную охрану, если таковая имеется. Часа на два, не больше. Другое дело, что я могу не найти то, что собираюсь там обнаружить.
— А может быть, лучше Цюрих?
— Швейцарский банк никуда не денется. Одним словом, вы даете мне своих парней и авто. Сегодня посреди ночи я начинаю работать над осуществлением моего плана. Если он удается, я привожу вам товара на пятьдесят миллионов, не меньше. Если нет… либо я снова сажусь, либо отправляюсь в мир иной. Или отдаю деньги из банковского вклада. — Илляшевская встала и подбоченилась.
«Лихая баба, — подумал немного растерянно Парамиди. — А что будет, коли все у нее получится? Но Макар в любом случае вытрясет из нее цюрихские деньги».
— Я, пожалуй, здесь не останусь, скроюсь в Москву, — суетливо проговорил Стефан Георгиевич. — У меня есть гнездышко в одном доме. Вот туда и доставите товар в случае успеха. А в случае неуспеха… Не будем об этом говорить! — Парамиди с воодушевлением стукнул себя кулаком по колену.
К вечеру Илляшевская коротко остригла волосы и натянула на голову русый, неряшливо-вихрастый мужской парик. Также к ее лицу была прилажена небольшая бородка, приклеены усы, а по щекам с помощью грима создана запойная небритость. Лицо стало другого тона — грубоватого, обветренного, с подозрительной красноватостью у носа.
— Все убедительно, — ехидно произнес охранник Рустем, смуглый красавец с университетским образованием. — Но ваши огненные глаза, мадам, выдают вас при близком рассмотрении.
— Ничего, припудрю веки, и сойдет. Можно нацепить очки сельского счетовода. Говорить придется охрипшим басом. Вот так вот: кха-кха!
Бывшая директриса превратилась в здоровенного мужика. Широченное и длинное потрепанное пальто с поднятым воротником, старый вязаный шарф, рукавицы деревенские и разлапистая с большим козырьком кепара. Очки с круглыми мутноватыми стеклышками тоже нашли.
— Вполне, — поглядев на себя в зеркало, гордо провозгласила Марина Петровна. — Поехали.
Рустем и другой статный гвардеец, Артем, облачились в абстрактно-спортивные куртки и натянули черные трикотажные шапочки. Все забрались на сиденья неприглядной «Нивы» и пустились в путь, руководствуясь указаниями Илляшевской. Прибыв в район станции Барыбино, компания почти всю дорогу пребывала в молчании, не считая коротких реплик, корректирующих маршрут. Только однажды Марина Петровна сказала Рустему:
— Забыла уточнить у Стефана Георгиевича, куда мы должны приехать после нашего мероприятия. Это в каком районе Москвы? Далеко от МКАДа? Интересно, сколько понадобится времени?
Рустем пожал плечами:
— Это близко от МКАДа, в Строгино. Сразу заезжаешь на большую улицу, видишь торговый центр «Троицкий». А за торговым центром, в переулке, между обычными многоэтажками небольшой элитный дом. Он окружен железной оградой. Машины стоят прямо под окнами. Вот и все. Вход один, этаж…
Услышав, как спокойно и подробно телохранитель Парамиди продиктовал ей московский адрес шефа (трижды зашифрованного космополитического магната), Илляшевская взволновалась. «Рустем нагло морочит голову, лепит отъявленную дезинформацию. — подумала она. — Или он стопроцентно ей доверяет?» (В этом она очень сомневалась.) Скорее всего, дорогостоящие наемники Парамиди твердо знали, что они в любом случае привезут ее, живую или мертвую, в лапы хозяина. Поэтому не считали нужным осторожничать, уклоняться от прямого ответа. «Скверно», — заключила для себя Илляшевская.
Уже поздно, около двенадцати ночи, в одном из подмосковных сел «Нива» тормознула вблизи высокого забора. Илляшевская нажала кнопку звонка. Хрипло залаяла собака, в голосе ее слышалась голодная злоба. Долго никто не отзывался. Потом осипший со сна мужик, пришмурыгав, наверное, в разбитых кирзачах, спросил за калиткой:
— Чего надо?
— Евдокию Мелентьевну позови. Скажи, Марина Петровна спрашивает.
— Не знаю я, где старуха. Может, дрыхнет. Завтра приходи.
— Тебе сказали: быстро позови Мелентьевну и не рассуждай, ну!
— Не нукай, не запрягла… Нашлась тут, да я…
— Сейчас калитку выбью, — присоединился к Илляшевской Рустем, — и фарш из тебя сделаю, придурок. Бегом выполняй, что тебе сказали!
— Собаку спущу с цепи… — перетрусившим голосом пытался пререкаться мужик.
— Я тебя вместе с твоей собакой зажарю на костре, если через минуту не приведешь кого надо, — начиная свирепеть, пообещал Рустем.
Разбитые кирзачи, вернее, их звуковой образ, пошмурыгали обратно к дому. Через несколько минут торопливые шаги совместно с хлопотливым бормотанием приблизились, и калитка открылась. Мелентьевна в серой вязаной шали удивленно таращила глаза.
— Кто это, не пойму…
— Это я, Мелентьевна, здравствуй. Ну да, борода, усы приклеены, парик, кепка… Не узнаешь никак?
— Ба-а-тюшки! Марина Петровна, миленькая, золотце, как же это вы… О-осподи! Ведь я и не знала, что вас уже выпустили… — Мелентьевна захныкала, раза два всплеснула руками и приникла символическим поцелуем «к плечику» бывшей хозяйки, как дворовая крепостная нянюшка. — А я все думаю, думаю — где же там наша Марина Петровна? Где она, сердешная наша?..
— Выпустили, выпустили меня, — прервала женщину Илляшевская. — Потом поговорим. Сейчас пройдем на крыльцо. Дело есть.
— Марина Петровна, я с вами, — вмешался Рустем. — Мне приказано находиться при вашей особе.
— Куда я от тебя денусь, красавец мой, — засмеялась экс-директриса. — Да ты мне скоро нужен будешь, как воин-телохранитель. Но, понимаешь ли, — она перешла на шепот, придвинувшись к уху парамидиевского охранника, — при постороннем старуха может замкнуться и чего-то важное недосказать, понял? Так что погуляй тут вблизи, а я поднимусь с ней на крыльцо. Потолкую. Мне нужно ее расколоть, проработать…
— Но все-таки, — нахмурился Рустем, — вдруг что-нибудь…
— Из этой избы нет тайного хода в римские катакомбы и нет тоннеля до Кремля, не бойся. Я не буду заходить в дом, поговорю на крыльце. Это устроит? И вообще, мы через пару часов должны будем совместно провернуть важное, рискованное мероприятие… И вдруг такое недоверие, такая мелочная опека. Что такое!
— Хорошо, договаривайтесь. Я погуляю, — согласился наконец Рустем. — Только пойду застрелю того урода и его собаку, чтобы она заткнулась… (Собака действительно производила слишком много шума: с неистовым лаем рвалась с цепи.)
— Не вздумай, Рустем, притихни на время. Мелентьевна! Собаку надо бы угомонить. К чему нам такой гвалт ночью?
— Мишка! — обернувшись в сторону избы, крикнула бывшая костюмерша филиала. — Убери Шарика!
Собака вскоре умолкла, и Марина Петровна поднялась с Мелентьевной на крыльцо.
— Слушай внимательно, — тихо сказала Илляшевская, стягивая с лица бутафорскую бородку для облегчения речи. — У тебя, по моему приказанию, были спрятаны запасные ключи от всех комнат и коридоров. И от чердака. Они на месте?
— А как же… но… И ведь посмотреть надо, где они, — засуетилась Мелентьевна. — Я не проверяла… я ведь…
— Имей в виду, со мной два волкодава. Оба бешеные, вооружены до зубов. Преданы своему хозяину хуже легавых, поняла? Если что-то не то… ну, сама знаешь. Надо мной тоже такие боссы, что — о-е-ей!
— Все поняла, Марина Петровна. Сейчас будут ключи, — от старания закинув голову и шумно дыша носом, почти отрапортовала Мелентьевна. Хотела бежать со всех ног.
— Подожди. У тебя мой «браунинг»… С ним — порядок?
— Полный порядочек, Марина Петровна. Как завернули в тряпочки, в целлофан, так и лежит. Сейчас достану.
— И обойму не забудь. А еще неси мобильный телефон. Мне нужно позвонить, верну. Давай, шпарь.
Через четверть часа запыхавшаяся Мелентьевна принесла требуемые вещи. Глядела честно, даже побледнела от услужливого рвения, вытянулась «руки по швам».
Илляшевская убрала «браунинг» во внутренний нагрудный карман пальто. Ключи опустила в боковой на бедре. Оглянувшись на прогуливающегося по двору Рустема, вызвала по телефону «02» городского дежурного.
— Прошу соединить с МУРом. Я осведомитель старшего оперуполномоченного отдела по раскрытию убийств капитана Сидорина. Мне нужно немедленно передать лично ему сведения об опасном преступнике. Сидорин просил звонить в любое время дня и ночи. Но сейчас у меня нет с собой его мобильного номера. Помогите, пожалуйста. Это срочно.
Илляшевская настойчиво добивалась номера телефона Сидорина, которого кстати перевели на Петровку, куда его рекомендовал бывший начальник строгинского убойного отдела подполковник Полимеев. Позвонила.
— Слушаю. — Голос был, конечно, недовольный, однако не сонный.
Илляшевская почему-то запнулась, в одно мгновение вспомнив встречи с этим опасным опером, со своим врагом и преследователем. Но — удивительное ощущение какой-то безотчетной приязни к отважному и бескомпромиссному полицейскому сочеталось в ее сознании с ненавистью к нему. А ведь на нем — кровь Юлии Сабло, да и Малдыбаев с Хомочкиным разбились в машине из-за него. И очень странно его присутствие во всех «наездах» наркополицейских. Не был ли именно он одним из инициаторов проникновения в ее окружение «музыканта» Михайловой, «охранника» Ряузова?..
Все эти соображения словно высветили сцены уже прожитой жизни и, сконцентрировавшись, ярко проявили облик этого человека.
— Слушаю, — еще раз произнес опер и официально представился: — Майор Сидорин слушает.
— Поздравляю с повышением в звании. Говорит Илляшевская.
— Вы же должны быть… Хотя я вас, пожалуй, сразу узнал. В бегах, Марина Петровна? Поздравляю. Жаль, не в моей компетенции заняться возвращением вас на прежнее место в изоляторе.
— У меня нет времени для острот. Зафиксируйте сообщение. В Строгино, позади Троицкого магазина, в элитном доме на последнем этаже находится Парамиди, объявленный в розыск по подозрению в убийстве или организации убийства молодого артиста… забыла, как его фамилия… Кроме того, Стефан Парамиди является одним из крупнейших дельцов наркотрафика из России в Европу. Но убийство касается вашей работы, майор. У меня все.
— Чему обязан такой любезностью с вашей стороны? — осклабился на противоположном конце беспроводной линии Сидорин.
— Так нужно. Берите его немедленно, а то опять ускользнет. С ним телохранители, учтите.
— Грызутся наркопауки в банке?
— Пауки грызутся и в полиции, и в Думе, и в правительстве. Прощайте, майор.
— Благодарю за помощь, Марина Петровна…
Но Илляшевская уже отключила телефон и позвала Мелентьевну, которой перед телефонным разговором велела уйти.
— Мне надо пробраться в свой дом, — сказала она с суровой решимостью. — Там охраняют, не знаешь?
— Раньше охраняли. Потом одним днем вывезли все вещи: мебель, шторы, люстры, все светильники — и настенные, и всякие. Прямо сказать, вычистили помещение догола, как метлой повыметали, повыскребали. И котел с нагревом из котельной, и трубы свинтили… И провода сняли, даже выключатели и розетки… Одно слово — грабеж полный. Только стены и крышу небось не тронули. — Мелентьевна тяжело вздохнула и горестно потупилась, не в силах выдержать взгляда Марины Петровны с расширившимися во весь глаз зрачками.
— Откуда ты знаешь?
— Напротив филиала моя подруга живет, Танька Прохорова. Ее мужика приглашали на погрузку, он и рассказал.
— Гады, не имели права до приговора… Только при конфискации… — Илляшевская скалилась в темноте, как разъяренная волчица.
Влажными вздохами мартовского ночного ветра, прилетавшего волнами, сопровождалось последнее отчаянное предприятие экс-директрисы. Туманилось, посылало сырой снежок черное небо.
— Ладно, я поехала. Если все сойдет и я выкарабкаюсь, то про тебя не забуду. — Илляшевская пошла по льдистой дорожке к калитке. Рустем тут же присоединился к ней, вертя настороженно головой. Горбоносый и смуглый, при лунном свете его словно из металла отлитый профиль вызвал у старой костюмерши воспоминание о каком-то экзотическом балете, который она обслуживала некогда в театре, в годы молодости.
Нелепая и огромная в своем широком пальтище, Илляшевская полезла в машину. Прощаясь, махнула рукой старухе.
— Марина Петровна, миленькая… Да как же все… Дай бог удачи… — плаксиво причитала Мелентьевна из калитки. — Осторожненько там, осторожненько…
Когда «Нива», пофыркивая и шелестя шинами на отпотевшей дороге, скрылась во мраке, Мелентьевна возвратилась в дом.
— Отпусти Шарика, — сказала она заспанному мужику, курившему в сенях, — да ложись. Уехали, черт их унес.
Подумав некоторое время, бывшая филиальская костюмерша снова вышла во двор. Прошла за угол, достала мобильный телефон, потыкала кнопочки. Долго никто не подходил, наконец пропойно осевшим басом спросили:
— Хто?
— Гусь? — не отвечая, осведомилась Мелентьевна. — Это Евдокия Шалаева. Позови Глыза.
— Че поздно-то? Глыз отдыхает, набрался.
— Я звоню не анекдоты травить, сейчас же буди Глызина.
— Мать твою, зараза, придумала тут… — высказался строптивый Гусь, но разбудил нужного человека.
— Глызин? Ты в порядке, Николай Корнеич? Тогда слушай сюда. Маринка-директор смылась из казенного дома, понял? Как удалось, не знаю. Значит, помогли очень сильные люди. Только что была у меня с двумя барбосами. Какие? Ну, видать, первый класс. При стволах, конечно. Маринка взяла у меня ключи от филиала. Будут проникать в помещение. Охраны там постоянной нет. Как вещи и оборудование оттудова поперли, так и поста не стало. А если все-таки мент дежурит, они его уберут. Тут ясно светит одно. У Маринки где-то тайник с товаром, который не нашли при обыске. Трудно поверить? Ну, если трудно, вались обратно на боковую. Ага, все равно разбудила. Сто процентов? Верняк? Насчет верняка не побожусь. Подъезжай с мужиками и жди в сторонке. Увидишь, если будут что-нибудь выносить. Ворота им не открыть, машину оставят где-то рядом. Не мешай, пускай стараются. Если они загрузятся и поедут, сразу не нападай. Пусть километров на двадцать отбегут, тогда и чокни. Учти, стрельба будет. Там боевики небось не фуфло. Берегите лбы. Ну, вот так вот. Я тебе сказала, решишь — делай. У них «Нива». Цвета… вроде бы синего, в темноте толком не разобрала. Прошло минут пятнадцать, как поехали. Минут через сорок доберутся.
Мелентьевна убрала в карман трубку. Постояла в раздумье, поежилась, пробормотала что-то невнятное. «Как это они меня с Мишкой не прирезали? — думала костюмерша. — Повезло, торопилась Маринка. А может, во мне уверена. Но мы-то не простые. Чего терять, если можно взять… Ладно, как получится. На все воля Божья или судьба, или еще что…» Она перекрестилась.
«Ниву» оставили с краю прилегавшей к «Лилии» улицы, в тени дачных заборов и старых лип. Артем остался за рулем. Илляшевская и Рустем подошли к задней двери в ограде, закамуфлированной под кирпич. Илляшевская достала связку ключей.
— Есть фонарь? — обратилась она к Рустему.
Боевик с высшим образованием снисходительно усмехнулся:
— Все, что может понадобиться, я предусмотрел.
— Хорошо бы приготовить несколько вместительных пластиковых пакетов.
Показав белые зубы, красавец в черной шапочке вынул сложенную в плотный четырехугольник пачку пакетов.
— Ты умница, — поощрительно сказала Марина Петровна.
— Я профессионал, мадам, у меня хорошая зарплата.
— Зер гут, приступим.
Опустошив помещение (видимо, по инициативе местной администрации), полиция не заменила замки на входных калитках и прочих дверях. Поэтому проникновение на территорию своих бывших владений оказалось для экс-директрисы делом легким, не занимающим много времени. Илляшевская и Рустем открыли калитку. Осторожно глядя по сторонам, ступили на мощеный двор. Калитку заперли.
— Электричество отключено, через главный вестибюль мы не пройдем. Там автоматические двери, — сказала Илляшевская. — Попробуем через комнату охраны.
Опасливо приблизились к комнате охраны, прислушались. Там явно никого не было. Да кто без особой надобности будет сидеть днями и ночами в темноте? Впрочем, неожиданности случаются вне логики и здравого смысла, как внезапный сход снежной лавины. Повозились, но все обошлось. Замок подчинился ключу. Вошли. Опять закрыли за собой дверь. Рустем включил фонарь.
— Тут глухие стены, — произнес он, пошарив лучом.
— Надо вскрыть пол, всего несколько плиток под линолеумом. Вон в том углу.
— Подержите фонарь. — Из продолговатого кармана сверху штанины Рустем извлек ломик с загнутым концом. Пятнадцать минут работы, и линолеум был вспорот, керамические плитки вскрыты. Возникла металлическая дверца люка.
— Ключи. — Нашли соответствующий блестящий ключ с замысловатыми зубчиками, приладили к резному отверстию — звяк, кряк… и по черному ходу открылся доступ во внутренние помещения «Золотой лилии».
Светя под ноги фонарем, руководствуясь указаниями Илляшевской, Рустем стал пробираться по коридору. Поднявшись на второй этаж, они нашли угловую комнатку, раньше служившую для размещения инструментов, электроприборов и прочего оборудования. Словом, техчасть филиальского хозяйства. И наконец с довольно неудобной площадки на чердак, кроме еще одной, основной, вела железная, чуть приржавевшая, давным-давно не крашенная лесенка с кругленькими перильцами.
— Вот, — произнесла Илляшевская, проводя ладонью по пыльным перильцам. — Кажется, повезло. Собака не учуяла, менты не догадались. Трудно поверить, но не зря человек надеется на чудо.
С помощью миниатюрной ножовки и молотка была сбита незаметная металлическая шишка под концом перилец.
— Что дальше? — спросил Рустем, весело улыбаясь экс-директрисе, одетой в нелепое пальто, имеющей комическую кепку, накладную бородку, усы и мужской парик.
Илляшевская молча расправила полиэтиленовый пакет, подставила под отверстие в перильцах.
— Тяни медленно жестяную трубку, — приказала она. Рустем осторожно потянул. Из трубочки в прозрачный пакет посыпалась струйка белого порошка. Через полтора часа кропотливой работы шесть пакетов были наполнены и завязаны шпагатом.
Когда они выбрались на улицу, небо, такое беспросветно черное за полночь, стало синеть, светлея от явления предрассветного, косо висевшего месяца. Подкатила «Нива».
Артем выскользнул из машины. Присвистнул, увидев наполненные белым порошком прозрачные мешки.
— Под сиденье или в багажник? — спросил он.
— Убирай в багажник. В любом случае стреляем сразу, если менты. Такую груду героина все равно в машине не спрячешь, — решил Рустем, довольный, разгоряченный, одобрительно поглядывавший на странно задумчивую директрису.
Заперев багажник, тихо поехали в направлении московского шоссе. Рустем сел за руль, рядом с ним Илляшевская, Артем на заднем сиденье. Выехав на шоссе, погнали. Небо опять затянуло мглой. Дождь со снегом усилился. Быстро ехать было опасно, мешала мартовская гололедица. Заунывно подвывал встречный шквалистый ветер. И из-за туч послышались внезапные громовые раскаты.
— Погодка… — пробормотала Илляшевская. «Люблю грозу в начале мая…» — иронически подумала она, но ирония исчезла, уступив усиливающемуся ощущению опасности. Будто подтверждая это тревожное ощущение, совсем рядом хлестнул выстрел.
— Ого, — сказал Артем, глядя в заднее стекло.
— Что там? — голос Рустема был деловито-сердитым.
— Догоняют, — пояснил Артем, доставая пистолет, и стал опускать боковое стекло. — Черный «Ниссан»…
— Думаешь, полиция?
— Нет, непохоже. Что-то другое.
— Значит, старуха подсуетилась, — так же сердито произнес Рустем. — Было у меня желание прирезать старуху, придурка и собаку… Постеснялся, ишак… Мадам такие сентиментальности развела, даже я размяк. Что скажете, Марина Петровна?
— Много лет Мелентьевна была самым верным человеком. Не может быть, чтобы она…
— Верный человек существует только в сказках, — сказал Рустем. — В русских народных сказках.
Сзади донеслась автоматная очередь. Прозвенело стекло, пули вжикнули вдоль борта машины.
— Жми сильней, — посоветовал напарнику Артем, высунул руку с пистолетом в приоткрытое окно, дважды выстрелил.
— На таком катке и в этой телеге не пожмешь, — мрачно ответил Рустем. — Стреляй чаще… На, гранату возьми…
— Подожди с гранатой, успеем.
— Давай я подержу гранату, — предложила Илляшевская и взяла лимонку с прижатым рычажком.
— Умеете пользоваться? — спросил Рустем. Он гнал «Ниву», делая внезапные рывки и зигзаги.
— Нет, не особенно, — призналась Илляшевская.
— Когда снимете предохранитель, рычажок выпрямится. Пять секунд — и взрыв.
— Понятно, рычажок держу прижатым и сразу бросаю.
— Гениально, мадам. Может быть, не потребуется.
Сделав несколько выстрелов в преследователей, Артем приободрился.
— Отстают, — усмехнулся он, но тут же расстроенно сказал: — Из-за «Ниссана» еще джип вылетел… Плохо дело…
Серый джип мчался на предельной скорости и, быстро догнав «Ниву», всадил в нее очередь из ручного пулемета.
— О!.. — словно удивился Артем, уронил пистолет и развалился поперек заднего сиденья.
Рустем свернул «Ниву» к кювету, резко затормозил и, открыв дверь, выскочил с пистолетом на край шоссе. Серый джип по инерции промчался далеко вперед. Пока разворачивался, к остановившейся «Ниве» подоспел «Ниссан». Из него появились трое. Припав на колено, Рустем открыл огонь. Один из «Ниссана» упал. Взвыв, скорчился, свернулся в клубок второй. Третий прошил Рустема автоматной очередью и побежал к «Ниве».
Илляшевская тщательно прицелилась из своего «браунинга». Подбегавший получил пулю в середину груди. Его ноги стали заплетаться, и он рухнул лицом вниз. Не выходя из машины, Илляшевская стала посылать пулю за пулей в подъехавший серый джип. Она стреляла с сосредоточенным спокойствием, как в тире, который раньше изредка посещала. Когда обойма опустела, она выдернула чеку гранаты. Прижав рычажок, стала выбираться из кабины. «Сейчас я их шарахну, и все будет в ажуре», — подумала она. Но ей помешали рост и длинное неудобное пальто. Илляшевская зацепилась ногой, споткнулась и невольно расслабила сжатую ладонь.
Огонь от взрыва взлетел багровым веером, в дыму падали ошметки разорванного тела. И, к досаде преследователей, сразу грохнул взорвавшийся бак. Жадное пламя от разлившегося бензина мгновенно охватило машину. Только спустя четверть часа преследовавшие подошли ближе.
— Ну, вот тебе и товар, — угрюмо сказал, глядя на догоравшую «Ниву», рослый мужчина лет сорока.
— Пошуровать бы кочергой… Может, чего осталось… — словно шутя, предложил другой, в брезентовке, хромовых сапогах и кепке на затылке, открывавшей вспотевший лоб.
— Да чего там осталось, ты что, Моргун… Вон железо от жары скукожилось… Все сгорело, едрена корень… тьфу!
— Глядите, глядите-ка… Голова… — Парень в расстегнутом бушлате отошел на несколько шагов в сторону, пнул что-то носком ботинка. Это была голова Илляшевской с частью шеи. Взрывом сорвало парик и бороду. Черные волосы оттеняли белый, удивительно чистый лоб. Вообще лицо директрисы не пострадало. Остекленевшие глаза смотрели в небо, в приоткрытом рту белели крупные зубы. Один ус отклеился, по нему стекала дождевая вода.
— Да это баба!.. — приблизившись следом за парнем, удивился бандит в брезентовке и сапогах.
— Ну-ка? — заинтересовался рослый. — Это, кажись, и есть сама Маринка, директор женского бардака. Пошли посмотрим, кто из наших убит. Так, забираем раненых и катим. Скоро менты примчатся. Садись, Моргун, за руль в черную тачку. Егорке пуля в пузо попала. Пристрели, все равно лечить бесполезно. Стволы собери у наших и у того…
На шоссе остались дожидаться рассвета «Нива» с кремированным Артемом внутри, четыре распростертых трупа и немного в стороне — голова Илляшевской.
А перед рассветом в Строгино, к элитному дому с декоративной железной оградой, подъехали перед рассветом два легковых автомобиля и полицейский микроавтобус. Из легковушек вышли подполковник Полимеев, Сидорин и местные — Рытьков, Гороховский, Минаков. Из микроавтобуса упруго повыпрыгивали бойцы с автоматами, в касках и бронежилетах. Автоматчики окружили дом. Двое с офицерами вошли в подъезд, неохотно открытый дежурным охранником.
— Уголовный розыск, — сказал Полимеев, показывая документ, хотя был в форме.
Остальные тоже ступили в небольшой вестибюль. Охранник, сам бывший комитетчик, понял, что дело нешуточное.
— В какой квартире находится гражданин Парамиди?
— Парамиди здесь не проживает, — ответил охранник.
— Я спрашиваю, в какой квартире он находится.
Неприветливый страж подумал, прикинул долю своей ответственности и вразумительно ответил на вопрос подполковника, добавив уклончивое «кажется».
— Покажется тебе в другом месте, если у нас будут неприятности, — грубо обратился к нему Сидорин. — Сколько их там?
— Хозяин, гость и два телохранителя, — более охотно сообщил заспанный страж. — Хозяин Чепраков Семен Витальевич.
— Телефон. — Полимеев снял трубку телефона, стоявшего на лакированном столике. — Гражданин Чепраков? Уголовный розыск, подполковник Полимеев. Сейчас мы поднимемся в вашу квартиру. Советую не оказывать сопротивления. Дом окружен, нейтрализуйте своих наемников.
— Я в курсе. Пожалуйста, поднимайтесь.
Хозяин, суховатый и лысоватый, в домашнем халате, предупредительно открыл дверь.
— Санкция прокурора, я надеюсь…
— В наличии, — спокойно сказал Полимеев и пропустил вперед бойцов с автоматами.
— Все лицом к стене, руки на голову! — страшным голосом закричал Иван Гороховский и, расставив присутствующих у стены, стал вместе с Рытьковым проводить обыск задержанных.
— Боже мой, но зачем же так… — заныл Чепраков, раскоряченный и упертый лбом в стену.
— Ваши телохранители подозреваются в содействии побегу из суда обвиняемой Илляшевской, а также в нанесении телесных повреждений военнослужащим охраны, — официальным текстом сообщил хозяину Полимеев. — Обоим наручники. Выводите, старший лейтенант.
Гороховский с Минаковым и автоматчики повели людей Парамиди к лифту.
— Снять окружение вокруг дома, — приказал в мобильный телефон подполковник.
Стефан Георгиевич Парамиди, изжелта-бледный, стоял напротив полицейских, сверля их черными ненавидящими глазами. Сидорин встретил это «зеркало души» криминального дельца своим обычным беспощадно-ледяным взглядом. Он никогда не скрывал своего личного отношения к преступникам, не в пример операм, ведшим себя корректно.
— Предъявите ваши документы, господа, — учтиво сказал Полимеев, проходя с Сидориным и Рытьковым в глубину роскошно меблированной квартиры следом за Чепраковым и Парамиди.
— Я гражданин Латвии. — Парамиди презрительно скривил рот под серповидными усами, выкладывая на бархатное покрытие круглого стола заграничный паспорт. — Нахожусь в Москве на законных основаниях, с целью заключения ряда коммерческих договоров. Могу предъявить все оформленные документы моей и дочерних фирм…
— Ваш официальный бизнес, господин Парамиди, меня не интересует. По этим вопросам вас будут проверять другие сотрудники уголовного розыска или ФСБ. Моя компетенция — тяжкие преступления. Вы подозреваетесь в убийстве артиста московского театра Половчука. Причем в убийстве при отягчающих обстоятельствах, произошедшем полтора года тому назад на Новом Арбате, в квартире потерпевшего. — Полимеев говорил почти любезным тоном, спокойно и ровно. — Капитан Рытьков, наденьте подозреваемому наручники.
— Но с какой стати! — возмутился Парамиди, у которого желтоватая бледность на лице сменилась красноватой крупной пятнистостью. — Разве меня взяли на месте преступления? Или я оказал полиции сопротивление? Я пожилой человек…
— Вы не женщина, — вмешавшись, отрезал Сидорин. — Полтора года находитесь в розыске. Имеем право примерить вам браслеты. — Он по-прежнему смотрел на Стефана Георгиевича тяжелым взглядом, содержащим и некое издевательское торжество.
— Что вы так на меня смотрите! — После того как на Стефана Георгиевича надели наручники, видимо, не выдержали нервы. — Я никого не убивал. Я пока только подозреваемый. А вы, майор… вы странный тип. Наверно, если бы могли, приговорили бы меня к высшей мере…
— Не спорю, сделал бы это с удовольствием, — совершенно серьезно заявил Сидорин и поиграл желваками на скулах.
— Валерий Фомич, исключи пререкания с подозреваемым. В данном случае это не дает практической пользы, — остановил Сидорина «правильный» Полимеев.
В открытую входную дверь шумно вошли еще двое сотрудников МУРа с бежевым бультерьером на поводке.
— Ну, вот и Банан, — удовлетворенно приветствовал появление бультерьера подполковник. — Акимов, начинайте обыск помещения. — Полимеев показал хозяину санкцию прокуратуры. — Рытьков, уведи Парамиди, сдай его нашим и возвращайся.
— А как же со мной? — почти плаксиво вопросил Чепраков. — Мне переодеваться и… тоже?
— Если во время обыска в вашей квартире не обнаружат оружия, взрывчатых и отравляющих веществ, а также наркотиков… к вам будет применена такая мера пресечения, как подписка о невыезде.
— Но меня с Парамиди связывал только бизнес. Поставки лекарств и цветных металлов. Совершенно законные поставки, — повторил Чепраков, почему-то приглушив голос.
— Поэтому вам и придется не покидать столицу до конца следствия по делу Парамиди. Когда будет доказано, что вы не имеете отношения к его деяниям…
— Конечно, не имею, господин подполковник! Повторяю: у нас с ним были чисто формальные связи, не более того. Я честный бизнесмен.
— Что-то не верится у нас в честный бизнес, — хамовато встрял неисправимый Сидорин. — Как говорилось в старину: «От трудов праведных — не наживешь палат каменных». А сейчас тем более, сажать надо каждого второго.
Находившиеся в квартире полицейские не осудили (хотя бы мимически) некорректное высказывание Сидорина, наоборот — сочувственно ухмыльнулись.
На другой день в комнате управления, где сидел капитан Рытьков, бодро прозвенел телефон.
— Привет, Саня, — услышал Рытьков непривычно веселый голос Сидорина. — У меня новости из областного УВД. Я уже подъезжаю. Сейчас зайду к тебе, расскажу.
Войдя, Сидорин небрежно снял старую куртку, повесил на крючок, сел напротив.
— Тут я получил сведения, что позавчера, под утро, как раз когда мы приехали с Полимеевым за этим… — проговорил он.
— Греком, — сказал Рытьков, — с латвийским паспортом.
— Ну да, с латвийским. Так вот в двадцати пяти километрах от поселка «Липовая аллея» произошла перестрелка.
— Кого с кем? — оживился молодой капитан и навострил уши.
— Предварительное следствие установило следующее. Во взорванной и сгоревшей «Ниве», по номерам находящейся в угоне, нашли обгоревший труп. Мужской. Предположительно этот мужчина из наемников Парамиди и участвовал в организации побега Илляшевской. Это первый. Второй участник того же мероприятия убит из «калашникова». Труп обнаружен неподалеку от «Нивы». Есть еще три трупа… Местные опера говорят: из группировки некоего Глызина. Сейчас лиц, причастных к этой группировке, разыскивают. В каком-то поселке обнаружен черный «Ниссан» с явными пулевыми пробоинами, его возможные хозяева устанавливаются. Словом, там работают ребята из убойного отдела. Но самое интересное, что я хотел тебе сообщить… — Майор Сидорин продолжал с кривой усмешкой и не сразу, а как будто после минуты раздумья. — Н-да… так вот… Возле подорванной «Нивы» нашли разбросанные фрагменты тела и совершенно целую голову…
Рытьков настороженно ждал окончательного разъяснения того, что под конец говорил Сидорин.
— Исследовав фрагмент тела, который хорошо сохранился, эксперты установили: голова принадлежала Марине Петровне Илляшевской.
— Да ну! — восхищенно прошептал Рытьков. — Вот так номер! Сбежала, да подорвалась.
Внезапно Сидорин поднялся и достал из кармана своей потертой, давно служившей ему и однажды простреленной куртки непочатую бутылку водки.
— Какая-то «Тульская», по дороге купил, — сказал Сидорин. — Закусь-то найдешь?
— Сейчас, сейчас, — заторопился Рытьков, всегда готовый к уютному общению подобного рода. Он достал из ящика письменного стола два заранее приготовленных бутерброда с полукопченой колбаской, освободил от фольги и грубо поломал плавленый сырок, потом неудобным крючком от раскладного ножа стал вскрывать банку сардин.
Сидорин тем временем нащупал два стакана. Дунув в них для профилактики и дезинфекции, налил не по полному — на две трети.
— Ну что, помянем Галю Михайлову?
— Да, хорошим опером была Галя и хорошим товарищем, — согласился Сидорин. — Земля ей пухом…
Выпив, оба офицера по-русски слегка поморщились, покрутили головой и принялись жевать колбасу с хлебом. Сидорин вытащил из масла сардинку.
— Аккуратней, Фомич, не капай мне на папки с делами маслом-то…
— Да я разве капаю? Подумаешь, дела… Небось одни сплошные бесперспективные «глухари»… В архив пойдут…
— Ничего подобного, — притворно возмутился Рытьков. — У меня здесь такое раскрытие — ахнешь! На премию рассчитываю и благодарность от высокого начальства.
— Рассчитывай, дурачок. Если живой останешься еще годик, начальство тебе к отпуску «на лечение» тыщонку выпишет, жди.
Посмеиваясь и балагуря на свои специфические «убойные» темы, опера решили прикончить бутылку. Сидорин разлил по стаканам остаток и вдруг серьезно сказал:
— А это за упокой грешной души Марины. Не могу забыть, как она перевязала мне плечо, когда ее холуй меня зацепил. Да еще коньяку налила. Продержался я тогда до приезда врачей, а то бы не выдержал. Конечно, преступница была, извращенка, тварь та еще, но… Сильная женщина, красавица…
— Теперь уж «Золотой лилии» точно конец, лидера не стало.
— Э… чего гадать! Может быть, здание купит какой-нибудь богатей. Снова устроит там гадюшник или игорный дом, законную грабиловку-обдираловку.
— Гляди-ка, Фомич, солнышко прорвалось. Скоро снег растает, легче работать будет… Весна…
Рытьков и Сидорин поглядели на ослепительное мартовское солнце в окне, кивнули друг другу и допили водку.
— Да, весна, природа свое берет. Хотя работы у нас полно в любое время года, — сказал Сидорин, достал мятую пачку сигарет, с удовольствием закурил.
На столе зазвонил телефон. Рытьков с неохотой поднял трубку.
— Слушаю, Рытьков. Что? Сейчас? А вы-то что же? Хорошо, еду. Ну вот, — со вздохом сообщил он Сидорину. — Надо брать отравителя по горячим следам.