Солнечный летний вечер, к перекрестку подкатывают две машины. В одной сидит миловидная моложавая блондинка, в другой — брутальный брюнет, слегка похожий на Джереми Айронса. Оба напевают. Причем, судя по движению губ, одно и то же.

Опустив стекло, брюнет что-то говорит блондинке. Та переспрашивает:

— Что?

— Я говорю, мы с вами на одной волне!

И медленно-медленно басом через замершее, замерзшее, не до конца опущенное стекло в бледнеющее лицо блондинки:

— Паркуйся вон там, выпьем чего-нибудь.

В темной спальне с зашторенными окнами на смятых простынях голое с пушком плечо блондинки, сидя на кровати к ней спиной, брюнет натягивает трусы, потом брюки, при этом продолжает говорить:

— Если уж говорить про зависимость, у меня была одна девушка, я никогда не знал, будет у нас с ней сегодня что-нибудь или нет. Она этого не любила. Была холодна как лед. Зато у нее была большая горячая грудь. Однажды, когда она впала в депрессию, я к ней месяц приходил, и она меня не подпускала ближе чем на расстояние вытянутой руки. А я отпаивал ее чаем и вином и говорил разные покорные слова. И что же? Благодаря вот этому драйву, будет, не будет, я с ней не мог никак расстаться, пока она сама меня не бросила. Потом появилась другая, она так смеялась, когда я ей рассказывал про свои мучения. Надо же, говорила, быть такой дурой. Если любишь, нельзя мучить любимого человека. Ну и что ты думаешь, очень скоро у нас с этой второй стали происходить странные вещи. Я как-то стал постепенно исчезать из ее жизни. Знаешь, как в кино бывает, в ужастиках — смотришь на свою руку, а она прозрачная. Или смотришь в зеркало, а тебя там нет. Мы жили в одном городе и не виделись месяцами. И все это время я ее терзал, и она очевидно терзалась. И говорила, что любит и жить без меня не может. А я продолжал таять. Чуть она меня не прикончила, сука… Ты меня слушаешь вообще?

Брюнет оборачивается к блондинке. Та равнодушно лежит щекой в луже крови. За окном в хрустальной синеве загораются белые и желтые лимоны.

Все тот же перекресток, но уже заметно опустевший. В серых сумерках стремительно, не зажигая фар, проносятся серые автомобили. Над зданием Дома печати, качнув на пробу воздух вправо-влево, страстно и грозно взревывает сирена. Вслед за первой, близко и далеко, начинают завывать другие, и воздух становится резиновым. Опускаются металлические жалюзи на витринах. На городские перекрестки выезжают и фыркают, остановившись, БТРы с пулеметами на башнях. В желтых внутренностях бронетранспортера, откуда сквозь тусклое смотровое стекло вся улица кажется помойкой, разговаривают два черных бойца:

— А в собак-то зачем стрелять?

— Затем, что приказ.

— Люди хуже собак.

— В людей стрелять приказа нет. Только в массовые скопления и в случае угрозы.

— Собачья работа у нас.

— Задолбал. Сиди, смотри кино.

За металлическими ставнями полоски света, ныряя в них, мы попадаем в просторное помещение со множеством комнат, где много смеха, шума, платьев, и сквозь беспечную болтовню едва пробивается заведенное каким-то хипстером Blue Sunday Билли Холидей.

Двое молодых людей с шарфами под горлом на майках под пиджаками обсуждают у стойки бара проблемы вампиризма:

— Так-то, если вампиры — геи, они должны пользоваться айфонами!

— Почему это вампиры — геи?

— Стильно выглядят, стильно одеваются, ходят в черном, спят днем. Конечно, геи!

— Занимаются искусством…

— Любят кожу, латекс…

— И вообще сосут.

Дружный гогот. Мимо проходит давешний брюнет, останавливается, весело смотрит одному из спорщиков в глаза, и тот перестает смеяться. Следом и второй.

— Да, — задумчиво говорит брюнет, — но зомби им милей, чем кровопийца… Время не подскажете? У меня айфон сдох.

— Может, вы меня все-таки выпустите? Але! Молодой челове-ек! — женщина с сокрушительной улыбкой подходит к стеклянной будке охранника. Тот устало, уже в который, видимо, раз, повторяет:

— Женщина. Я же вам говорил, комендантский час, поторапливайтесь. Вы меня слушали? Не слушали. Теперь я вас не слушаю.

— Вы думаете, мне охота с вами до утра тут торчать?

— Я не знаю, что вам охота, и мне неинтересно.

— А если я вам тут разнесу сейчас все?

— Разносите. Приедет полиция. Я скажу, что вы пытались выйти на улицу после комендантского часа. Дальше знаете, что будет.

— Ну пожалуйста, выпустите меня. У меня машина вон там стоит. Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я сразу же — вот так — быстренько! — уеду! И никто не увидит! А?! Ну меня дома жду-у-ут!!!

Охранник начинает колебаться.

Деликатно утирая рот платочком, брюнет выходит из мужского туалета и с ходу цепляется к компании девочек слегка за тридцать, вклинивается в стайку, улыбается одной, прижимается к другой, исчезает в отдалении, весь такой обласканный вниманием дам.

В туалет заглядывает нерусскоговорящая уборщица. Видит два трупа с вязаными шарфами на шеях на майках под пиджаками. Усатые губы уборщицы недовольно шевелятся. Она беззвучно закрывает дверь и, переваливаясь, отправляется в подсобку переодеваться.

— Смотри, какая идет, — говорит один другому в бронетранспортере. — Ловим?

По улице летящей походкой несется из магазина домой уже знакомая нам покупательница.

— Тетка же! — отвечает второй и, присмотревшись, добавляет: — так-то прикольная…

— Пошли.

— Мальчики, вам чего? — улыбается она, когда двое вибрирующих солдат выскакивают на нее из темноты. Один наводит на нее автомат. Второй улыбается:

— Ты моя девочка!

Внезапно его лицо, выступающее из мрака как желтое масляное пятно, странно морщится, как будто выпускают воздух из воздушного шарика, он задирает руки к горлу и опрокидывается назад в темноту. Первый успевает нажать на спусковой крючок и протатакать в ночное небо из автомата, прежде чем его лицо превращается в кубик Рубика из мяса и косточек.

— Не люблю, когда они смеются, — жалуется брюнет, протягивая руку опешившей женщине из магазина. — Я провожу?

— Д-да, — говорит она, с усилием кивая головой, — да, конечно!

Когда женщина с брюнетом уходят, из темноты, мелко дрожа, выступают две уличных собаки. Они несмело нюхают кровь солдат. Вид у них очень больной.

Жаркий день. Под печальное рэгги группы 1 °CС по узкой улочке пригорода медленно едет рейсовый автобус ПАЗ. Вильнув задом, сносит щит социальной рекламы о вреде наркотиков и въезжает в забор. Вокруг неспешно собираются жители. За рулем сидит труп. Над ним вьются мухи.

Из задней двери автобуса, матерясь и причитая, выползают пассажиры.

Один из них ушибся сильнее других, это мужчина лет сорока, в мятой рубахе, расписанной под стилизованную марихуану, и светлых летних брюках. Пару раз он падает, поднимается, кое-как отряхивает себя и продолжает идти.

— Мужчина! Подождите, я скорую вызову! — пытается остановить его тетка предпенсионного возраста. Он мотает головой и упрямо идет дальше, в одному ему известном направлении.

Из-за заборов заливаются лаем, душат себя цепями псы.

Брюнет и женщина в постели. Женщина курит, периодически разгоняя дым рукой. Между грудей ее течет тоненькая струйка пота. Голова на сгибе его руки.

— Скажи, почему я? Есть моложе… Сиськи больше… Ты же мог просто мимо пройти.

Некоторое время он молчит. Она поворачивается к нему лицом, смотрит в глаза доверчиво и прямо. Он улыбается:

— Потому что только таких, как ты, и стоит защищать, — морщится от собственного пафоса, но добавляет: — Только ради таких, как ты, и стоит жить.

— Ну что ты вре-ошь! — она фыркает и утыкается в него лицом. Ее волосы щекочут его нос, и он счастлив.

Мужик в мятой рубахе задумчиво изучает собаку, сидящую на другой стороне улицы. Собака задумчиво изучает мужика. Между ними проезжает колонна бронетехники. Когда пыль рассеивается, собаки уже нет.

— Снимаете?

Суетливый мужичок в комбинезоне, обвешанный оружием, в очках с сильными диоптриями, отчего глаза кажутся плавающими пиявками в маленьких аквариумах, выбирает позицию, позволяющую встать между трупами так, чтобы были видны выбитые мозги и его амуниция одновременно. Оператор кивает:

— Начинайте, Федор Иваныч.

— Эти мирные люди, — показывает коротким жестом вокруг себя Федор Иванович, — просто стояли на остановке, ждали автобуса, когда по ним шарахнула исламистская сволочь. Посмотрите, девушка даже не успела вытащить руки из карманов.

У девушки с карманами в руках, лежащей поперек проезжей части, кровавый обмылок вместо головы.

Вокруг в безопасном отдалении стоят жители окрестных домов, с непонятным выражением поглядывая на Федора Ивановича и стоящий невдалеке БТР.

— Уже третий день исламисты стреляют по городу, убивают мирных жителей. Несмотря на всю их похвальбу, им не удалось убить ни одного нашего военного. И мы обещаем, — голос Федора Ивановича начинает опасно звенеть, — что за эту кров, святую кров невинных жителей мы прольем в десятки раз больше крови! Мы будем убивать, убивать и убивать исламистов, наемников Госдепа и Саудовской Аравии! С нами Бог! И пощады вам не будет!

— Сняли? — спрашивает он у оператора. Оператор показывает большой палец. Люди начинают расходиться.

Рифленое стекло, за которым слышится невнятный шум. В матовую дверь со стоном страсти упирается и размазывается розовым пятном по стеклу пятерня. Следом — выше — губы, волосы. Камера отъезжает. На двери табличка «Управление социальной защиты Туруханского края». В гулком коридоре никого. Внизу между ампирными лестничными пролетами замер бдительный часовой. Дальше, дальше по коридору, в закоулок и в темноту — глухая невнятно покрашенная дверь с табличкой «Главный специалист Логан О.Е.»

За дверью в тесном кабинетике с круглыми окнами-иллюминаторами наш старый знакомый брюнет пьет чай каркаде из большой кружки со стилизованным в духе «Игры престолов» портретом Достоевского и надписью «Mother Russia».

— Так что ты думаешь? — спрашивает его умудренный тремя созывами визави в сером пиджаке и черной рубашке. — Где они, твари, сидят?

— Да прямо здесь, — ухмыляется Логан. — Через стенку. Этажом выше. Этажом ниже. В соседнем корпусе. Какая-то часть на Ленина. Слева. Справа. Сбоку. Какая разница?

— Я тебя, Олег Евгеньевич, очень уважаю, и мы все тебя уважаем, но ты иногда сказанешь, как в лужу пернешь, — сердится визави. — Мне надо что-то решать с семьей, с делами, со всем остальным.

— С Нонной, — тонко улыбается Логан.

— И с ней, и не с ней одной! А что ты думал, это цена ответственности. Легко говорить тем, у кого ничего нет и отвечать ни за что не надо. И ни за кого. Сидят в своем говне и ноют, то плохо, это не устраивает. Я таким всегда говорю — иди вешайся. Даже во время выборов, ко мне такие приходят, дай денег, купи квартиру. Да иди работай! Найди работу и иди работай! Что ты ноешь, что ты, сука, скулишь, жена беременная, детей пятнадцать штук. Я тебя заставлял их рожать? Или я виноват, что ты пальцем деланный и от рождения кривой, косой и пучеглазый? Почему общество должно тебе платить за то, что ты плод пьяного зачатия? Вот и докатились! Докатились в пропасть! Ну ты подумай, еще год назад можно было себе представить… такую ситуацию?! И нету ничего и никого, нет власти, нет силы, нет экономики, и вся эта нищая сволочь теперь требует нашей крови. Как все перевернулось, а?! Кто был ничем, тот станет всем. А теперь еще и непонятные движения у нас здесь. Ну, если мы друг за друга не будем глотки грызть, нас ведь самих на колья посадят всех. А мы что? Расселись по углам и сидим. Ждем, когда нефть спасет, а Путин выручит. Прежде чем нас эти твари прикончат хитровыебанные. И ты мне говоришь, что они вокруг. Может, и ты из них? Или я?

— Юрий Николаевич, ты не нервничай, дорогой, — улыбается Логан. — Скажи, что тебя конкретно пугает. Боишься стать, как они? А что в этом плохого?

— Да я православный человек! — начинает Юрий Николаевич.

— Даже не начинай. Мы тут не в церкви. Ну так что пугает-то? Возможность жить долго, хорошо и за чужой счет? С каких пор тебя это смущает?!

— Ты, — говорит Юрий Николаевич, наводя на Логана указательный палец. — Ты!

— Я, — мягко улыбается Логан.

— Ты! — грозя пальцем и пятясь спиной, Юрий Николаевич выходит из кабинета. Грузно спускается к полицейскому посту по лестнице, но, завидя вскочившего со стула полицая, отмахивается и проходит мимо. Серый пиджак подмышками потемнел от пота.

Экран телевизора, облитый краской. Из-под потеков дребезжащей строкой — черноглазая красотка в розовом пиджаке:

— Заканчивая программу, не могу вас спросить… Не могу не спросить вас, Олег Евгеньевич, простите, что бы вы хотели пожелать нашим зрителям в это сложное и непростое для всех время. Как им быть? Что вы посоветуете? — она наклоняется вперед и смотрит на своего собеседника с наивным любопытством.

— Прежде всего, — мягко говорит Логан, глядя прямо в камеру, — помните, что ваша задача сейчас — сохранить себя, свою семью. Оставьте на время глобальные задачи. Пусть их решают те, кому вы доверили представлять свои интересы. Не нужно занимать ничью сторону. Сохраняйте хладнокровие и постарайтесь не терять головы!

— Замечательный совет, — улыбается одними губами восхитительная ведущая. — Напоминаю, с нами сегодня был старший специалист (Логан делает движение губами, но безуспешно) управления социальной защиты Туруханского края Олег Евгеньевич Логан. И я, ведущая программы «Вызов» Алена Ахматова. Всего доброго, и до новых встреч!

Гаснут софиты, и на фоне тревожно-красной заставки на мгновение застывают два черных силуэта.

— Извини, я все время путаю, — улыбается Алена. Они сидят на мягком черном диване в маленькой комнате за студией.

— Да ничего, я привык, — улыбается в ответ Логан. Повисает пауза.

— Тебя что-то мучает, Олег? Ты в последнее время сам не свой.

— Иди сюда.

Она садится рядом с ним, гладит его по руке длинными тонкими пальцами с безупречным маникюром.

— Ты влюбился, да? Кто она?

— Женщина.

— Просто женщина?

— Хорошая женщина.

— Так чего ты мучаешься?

— Я не понимаю, чего она хочет от меня. Иногда кажется, что ничего. В ней столько… жизни…

— Это плохо? — чуть заметно улыбается Алена.

— Скажем так, это непривычно для меня.

— Для тебя?! Ну перестань кокетничать.

— Я не… Алена, какого черта…

Она целует ему руку.

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Да, милый. Очень хочу.

— Хорошо… — он закрывает глаза и откидывается на спинку дивана.

Алена Ахматова, популярная телеведущая, решительным движением отводит за ухо черные пряди волос, наклоняется к нему и тонкими белыми зубами впивается в его запястье.

Экран телевизора, залитого краской, мутнеет и гаснет.

Мужик в мятой рубашке со стилизованной марихуаной плетется мимо супермаркета, едва не натыкаясь на сидящего у стены на корточках колдыря. Спрашивает жестом, нет ли закурить. Колдырь нехотя лезет в карман, вытряхивает из пачки полусогнутую сигарету. Поджигает. Мужик затягивается и начинает гулко кашлять, хватаясь за грудь. Внезапно и звучно его кто-то хлопает по спине. Обернувшись, он видит здорового бойца в камуфляже. Лицо бойца закрыто маской. Можно только догадаться, что он улыбается.

— Полегчало, братуха? Дай пройти, — боец легко убирает курильщика с дороги, следом за ним в супермаркет входит еще пол-дюжины людей в камуфляже. В руках у них ружья, карабины, обрезы. Двое берут корзинки и сноровисто бегут по проходам, наполняя их провизией, какими-то бутылями, тряпками и прочим. Пытающегося возразить охранника без лишних слов успокаивают прикладом по голове. Кассирши тем более не настаивают на оплате. Немногочисленные покупатели спешно покидают магазин. Вся операция занимает несколько минут. На выходе двое с ружьями караулят подходы. Когда из-за угла выворачивает полицейская машина, в нее выпускают пару зарядов из дробовика. Добыча быстро погружается в багажник и салон «Мицубиси Паджеро». Двое садятся в «Мицубиси», остальные в черный «Лексус» и потрепанный «УАЗ-Патриот». Когда колонна скрывается за поворотом, колдырь заходит в магазин и тянет из рук у плачущей кассирши забытую кем-то на кассе упаковку «Рафаэлло». Мужик в рубашке тупо смотрит перед собой, обсыпая штаны пеплом.

На выезде из города перед колонной на дорогу выбредает кучка зомби. Зомби тоже в камуфляже. У одного в руках автомат. Но, судя по неуверенным движениям, он не очень представляет, как им пользоваться. Идущий во главе колонны «Лексус» сбивает двух зомби и едет дальше, УАЗ следом за ним начинает нести по дороге, разворачивает и бросает на встречную полосу под набегающий КАМАЗ. От резкого торможения «Мицубиси паджеро» сзади в головы водителя и пассажира летят незакрепленные предметы, и автомобиль тяжело сваливается в кювет. Следом за ним бредут зомби.

Мужик в мятой рубашке роется в карманах, выуживает телефон, тыкает в кнопки, подносит телефон к уху.

— Ирина, — говорит он, — это я, Сергей. Забери меня. Мне очень плохо.

Заметно посвежевший Сергей сидит на подоконнике и курит в форточку, коротко поглядывая в окно, где уже смеркается и горят фонари. В комнате включен телевизор, идет старый американский фильм. Слышен стук в дверь. Сергей шаркающей походкой идет открывать. Возвращается в комнату. За ним, веселая, но слегка как будто напуганная, заходит Ирина. Сергей, демонстративно не обращая на нее внимания, садится на диван.

— Что смотришь? — спрашивает она.

— Что-то с Харрисоном Фордом.

— Это он? Не видела раньше.

— Я тут Зиновьева читал. Пишет про самого популярного актера планеты. А популярным он стал потому, что был уникально безлик. Полностью стертая физиономия. Вот Харрисон Форд как раз такой.

Пока он разглагольствует, она изучает его. Как двигаются его губы, как жестикулируют руки. Капризная складка у рта.

— Ты злишься?

— Нет, на что мне злиться.

— Сереж, — она садится рядом с ним на диван, — мне сейчас непросто.

— А кому сейчас просто? В стране бардак, работы нет…

— Сереж, — она запускает пальцы в его волосы. Он поворачивается к ней. Выключает телевизор.

За окном стремительно темнеет.

— Снимай, снимай! — гогот. На экране смартфона расплывается вид за окном — там темно, фонари, медленно двигаются расплывчатые фигуры. Резкость наводится — за окном между кое-как припаркованных автомобилей дерутся два зомби. Оператор увеличивает картинку до максимума — зомби рассыпаются на пикселя, но все-таки заметно, что у одного кое-как висит рука, а второй где-то потерял щеку. Дерутся они довольно неуклюже.

— Вы че тут забыли! — раздается с улицы грубый голос. Новый взрыв веселья в квартире. Местный скандальный пенсионер замахивается на зомби палкой.

— Мочи их, отец! — орет в окно прыщавый паренек. — По харе бей!

Подбодренный пенсионер подступает ближе и лупит палкой по голове одного из зомби. Голова с тихим треском отрывается и падает, чмокнув, на асфальт. У туловища без головы подламываются колени, оно рушится и замирает комом. Второго зомби вошедший в раж пенсионер начинает избивать кулаками и ногами. Из окон слышны одобрительные окрики и свист.

В квартире девочка лет 15, сидящая на полу, угрюмо говорит остальным:

— Че вы этого дурака заводите, он сейчас сам заразится и всех перезаражает!

— Сама ты дура, Семенова, как можно заразиться, если он тебя не укусил?

— Откуда я знаю! У нас в школе вообще директор зазомбил!

— Зазомбил! Гыгыгы.

— Так его тоже укусили наверное.

— Ага, завуч, когда минет делала.

— Гыгыгы!

— Вы идиоты, у нас директор женщина!

— Смотрите, смотрите!

На улице пенсионер, покончив со вторым зомби, расстегивает ширинку и начинает мочиться на трупы.

— Фу-у!

— Фу-у-у!

— Семенова, иди посмотри, какой у пенса хер!

— Отвяньте, а?!

— БЛЯ!

В автомобиль рядом с пенсионером впивается огненная голова. Гремит взрыв. Осколки шелестят в воздухе. Когда дым оседает, внизу на асфальте кровавое месиво.

— Сука! Сука! Как вы заебали! — начинает истерично орать пацан в футболке на три размера больше.

— Свет гасим, пацаны… Быстрей…

В темноте рвутся вспышки.

Тяжелое сопение. Пятнистые спины. Звон амуниции. Тусклые лампы дневного света. Грохот шагов по узким коридорам с низкими потолками. Распахивается дверь, сразу делается светло — много ламп, из-за стола встает девочка в рваных джинсовых шортах поверх колготок, девочку отодвигают в сторону, комната заполняется вооруженными людьми. Вторая дверь — гримерная, перед зеркалом во всю стену сидит и нежно бьет себя по лицу пуховым шариком Алена Ахматова. На ней розовая блузка и багровая юбка в пол.

— Алена Викторовна! — пищит девочка из приемной.

Вошедшие в гримерку, их пятеро, один постарше, выстраиваются вокруг Ахматовой полукольцом и выжидательно наблюдают, картинно сложив руки на автоматы. У некоторых на лицах играют кривые ухмылки.

— Что хотели? — не глядя на гостей, интересуется Ахматова, подкрашивая губы.

— Пойдемте с нами, — кашлянув, говорит старший.

— Можно узнать, — очередной мазок, — зачем?

— Ну ты, сучка, — выступает вперед один из бойцов.

— Тихо, тихо, Артем, — осаживает его командир. — Есть приказ доставить вас по назначению.

— Чей приказ? Комитета зомби?

— Не понял вас, — хмурится командир.

— Да вот Артем ваш… — лениво говорит Ахматова, — он уже превращается. Там в коридоре еще один. Они друзья? Вместе спортом занимаются? Раздевалки, полотенца… Душевая, — смотрит в зеркало, — комната…

Артем, яростно матерясь, вскидывает автомат.

По комнате проносится небольшой розово-багровый смерч, и трое бойцов валятся на пол, схватившись за горло и обливаясь кровью. Алена все в той же позе сидит у зеркала и удрученно смотрит на окровавленный рот:

— Смотрите, что вы наделали. Час времени впустую…

Командир и второй уцелевший боец стоят неподвижно.

— Мы пойдем, — говорит командир.

— Всего вам доброго, — улыбается фирменной улыбкой Ахматова. — До новых встреч в эфире!

И вновь отворачивается к зеркалу.

— О Боже… О Боже… О госсподииииии! — белые зубы ее светятся в темноте, губы ее растягиваются в улыбке, подбородок ее масла куском лежит в сумраке постельного белья, ноги ее в золотом сиянии уличного фонаря мерцают, раскинувшись ночными проспектами. Логан садится на постели, гладит ее, еще дрожащую, по спине, нашаривает рядом с постелью джинсы, достает оттуда сигареты и зажигалку, закуривает, разгоняя дым рукой. Смотрит в потолок. Вздрагивает: на колени ему грузно прыгает кот и принимается урчать как трактор.

— Матрос, пошел, пошел вон! — машет она рукой.

— Да пусть, мне не мешает, — улыбается Олег.

— Ты опять грустный, — она обнимает его сзади.

— Дела, заботы… Сама понимаешь…

— В стране бардак, работы нет, — передразнивает она кого-то.

— Что-что? — улыбается он.

— Ничего. Пойду кофе сварю.

Она встает с постели, сверкнув роскошной задницей, накидывает халатик, с пульта включает музыку:

Он провожает ее собачьими глазами. Переворачивает кота на спину, щекочет ему брюхо. Кот жмурится в истоме. Тихонько подпевает Земфире: «Не отпускай меня… не отпускай меня… вдруг увидишь… в списке не значится… значит, не молится…»

Музыка становится все громче, на улице идет перестрелка, камера поднимается выше — бои идут по всему городу, где-то люди отстреливаются от зомби, где-то люди убивают людей.

Серое дождливое утро. Автомобиль с немытым стеклом тихонько пробирается через пробку в какой-то промзоне. Сворачивает направо мимо серого недостроенного здания, выглядящего как руина. На здании щит с указателем «НИИ оленеводства. Амбулатория».

Она идет по дорожке, поеживаясь от карканья ворон и редкого дождя. Он стоит на крылечке, потерянный, жалкий, убитый.

— Приве-ет! — говорит она, растягивая губы в широчайшей улыбке. — Это и есть твоя больница?

— Это госпиталь, — глухо говорит он, — для ветеранов информационных войн. Шучу. С тобой доктор хотел поговорить. Я сказал, что ты мой самый близкий родственник. Если ты не против.

— Ну что, Ирина Викторовна, дела плохи, — говорит врач. — Можете его забрать. Если есть куда. Я не вижу смысла держать его у нас, тем более что это становится просто опасно.

— А что с ним вообще такое? — помертвевшая Ирина держит платок у лица, огромные глаза смотрят на врача с болью. — Он же никогда ничем не болел!

— Что такое, что такое… Вы в окошки-то смотрите? Эпидемия. Люди заживо гниют…

— Зомби?

— Да какие зомби… Сказки это все. Мертвые не ходят.

— И что с ним… будет?

— Судя по тому, что я уже видел. Постепенно замедляются все жизненные процессы. Отказывают речевые центры. Мочеполовая система. Нарушение координации. Обмен веществ становится патогенным. При этом постоянное чувство голода. Грубо говоря, человек может только передвигаться и есть. В таком состоянии существовать до полугода. Это насколько мне известно. Более длительный период наблюдения просто отсутствует. Потом распад, смерть.

— А они страдают?

— Не знаю. Честно. На поздней стадии уже не у кого выяснять, там жизнь еле теплится. Ваш этот…

— Сергей.

— Довольно долго продержался еще. Обычно от недели до трех дней.

— Садись, Сереж. Нет, не сюда, вот сюда — она усаживает его на заднее сиденье. Закусив губу.

— Куда мы?

— Ко мне. Куда же еще…

Белое. Белое. Много белого. Слепящего. Что-то синее, еще пронзительнее белого. На синем колышется снова белое. Цветы. Она любит цветы. Лилии, кажется. Ужасный одуряющий запах. Но вот тянет свежестью. Взлетают занавески. Склоняется бледно-оранжевое пятно — ее лицо.

— Сережа! Сергей! Ты спишь, Сереж?

Он садится, он лежал на полу, теперь садится у стены, ползет вверх. Глаза пусты и безразличны. Она садится рядом на корточки. В руках — закопченная кастрюлька и длинная ложка.

— Открой рот. Ну открой рот пожалуйста.

Тычет ложкой с гречневой кашей, пытаясь попасть в полуоткрытый рот. Получается плохо, комки каши падают на его рубашку. Каша горячая, он вздрагивает.

— Прости, прости. Я сейчас уберу. Поешь, пожалуйста.

Ей удается протолкнуть ему в глотку ложку каши. Его кадык начинает двигаться. Рука подползает к кастрюле. Гладит кастрюлю. Он как будто хочет что-то сказать:

— Тепло… тепло.

— Может, ты все-таки ляжешь на диванчик, а, Сережа?

— Может, ты.

— Пойдем, — она поднимает его, подтаскивает к дивану. Ложится рядом с ним.

— Вот так, милый, вот так, — гладит его по лицу. — Мы еще с тобой поживем, да же ведь?

— Д-да… — он обнимает ее. — Мне холодно. Я люблю тебя.

— Поспи, милый. Поспи.

Олег, стоя в дверях спальни, смотрит на спящих. Лицо Ирины безмятежно. Он отворачивается. Смотрит на себя в зеркало, висящее в темном коридоре. Отражение начинает таять. Он протягивает к зеркалу руку. Его ногти оставляют царапины на пустом темном стекле.

Несколько часов спустя в той же комнате. На диване один Сергей. Он посапывает. Его лицо порозовело. Олег садится рядом с ним, наклоняется к его лицу. Сергей открывает глаза.

— Ты… кто?

— Нет. Это ты — кто?

— Я здесь живу.

— Тебя раньше не было.

— Я уезжал.

— Ты знаешь, что с тобой происходит?

— Догадываюсь.

— Твои провалы в пустоту будут все чаще. Пока не провалишься совсем. Но ты и потом будешь ходить, двигаться, жрать. Уже не помня себя.

— Ты кто такой?!

— Тебе не надо знать.

— Хочешь убить меня?

— Зачем мне тебя убивать. Ты сам развалишься.

— Где Ирина?

— Не говори ей, что я приходил. Хотя ты и не вспомнишь. Я совсем забыл.

Олег улыбается. Прикладывает Сергею указательный палец к губам.

Исчезает.

Поздний вечер. Ирина, в плаще, наклоняется над диваном. В темноте блестят глаза Сергея.

— Сережа! Ты спишь? Сережа…

Он пытается ударить ее по лицу, но только вяло шлепает тяжелой рукой по щеке.

Она садится рядом с диваном и начинает громко, по-детски рыдать.

Опустевший супермаркет с пустыми прилавками. По отделам бродят зомби. Между стендами с дисками ДВД как воробьи снуют подростки. Иногда сталкиваются с зомби, и те недовольно скалятся и шипят, как кошки.

— О, порнуха, порнуха! Смотрите, порнуху нашел.

— А может, «Ходячих мертвецов» возьмем?

Все смеются.

— А пошлите потом к Веронике, у нее плэйер есть.

— Плэйер можно и тут взять, ты дебил.

— Сам дебил.

— Бухла надо найти.

— Ты че дурак, мы же несовершеннолетние!

Гогот.

— Вера! — в дверях магазина мужик в пятнистой форме с автоматом наперевес. — Вера, ты здесь?!

— Семенова, это батя твой. Вроде живой пока.

— ВЕРА!

— Я здесь, пап.

Семенов — тот самый, который был в гримерке у Ахматовой — хватает дочь за руку и тащит за собой.

— Пап. Ну что ты творишь.

— Вера, нету времени. Садись в машину, мы уезжаем.

Машина — казенный УАЗик — под завязку забита консервами, ящиками, канистрами. Свободны только передние два сиденья.

— Куда?

— Куда подальше. Здесь больше нельзя.

— Я не хочу! — она вырывает руку.

— Садись в машину!

Перед уазиком, блокируя выезд, тормозит полицейский «Форд». Из него неспешно выбираются коллеги Семенова.

— Ты куда собрался, Леха?

— Не подходи.

— Брось автомат.

— Сам брось. И ты брось. Я стреляю быстрее вас.

— ПАПА! — Семенов оборачивается. Приклад автомата вместо головы бьет его по плечу. Он вскидывает свой автомат, стреляет короткой очередью. Нападавшего отбрасывает к стене. Двое других начинают суетиться — солнце, выскочившее из-за супермаркета, ослепляет их. К стеклам супермаркета прилипли любопытные физиономии подростков.

— В машину, — коротко командует Семенов. Поворачивает ключ зажигания. Резко сдает назад, таранит «Форд». Вера вцепилась в его руку. Сзади стучат выстрелы.

Вера смотрит на бронзовую шею отца, по которой стекают капли пота. Он моргает. Снова.

— Папа, — говорит она вопросительно.

Он открывает рот, изо рта стекает струйка крови. Вера перехватывает руль.

Теперь она за рулем. Отец на пассажирском сиденье. Навстречу пролетает знак «Конец населенного пункта».

Полуразрушенная станция метро. На столе лежит оружие и патроны. Истошно стучит автомат, рядом бухает дробовик. Волны зомби разбиваются в кровавые клочья. Уже почти стихает, как вдруг издалека доносится утробный рев. Это Танк. Огромный зомби-мутант с гипетрофированной мускулатурой, с легкостью расшвыривающий вагоны и каменные глыбы. Палец жмет гашетку, но бесполезно — Танк все ближе, он наклоняется, смотрит маленькими красными глазками и обрушивает на тебя свои чудовищные кулаки. И все меркнет.

По инерции палец Сергея еще теребит кнопку мыши.

— Ты ел? — Ирина смотрит на него, сидящего за компьютером, судя по всему, довольно давно. Она постарела, у рта складка, волосы растрепаны.

— Я ел помои, — ровным голосом отвечает Сергей.

— Это не помои, Сереж, это… еда.

— А давай я тебя ими накормлю. Давай? — он встает из-за компьютера, его покачивает. Замахивается. Она привычно вздрагивает. В комнате так холодно, что у нее идет пар изо рта.

— Закрой окно, — говорит он, — сука.

— Сережа, пусть немного проветрится, а? Здесь ужасно пахнет…

— Ира. Ты не поняла. Закрой окно. Мне холодно. И я хочу есть. Я жрать хочу.

— Ты не был на улице сегодня?

— Хочешь, чтобы меня убили. Ты этого хочешь.

— Нет!

— Тогда не задавай идиотских вопросов.

Кабинет в старом советском стиле — тяжелый длинный стол, темные деревянные панели, стены в рейках, полное ощущение, что ты в гробу. За столом суровые мужчины в пиджаках и несколько женщин, в том числе Ахматова, цветущая на общем темно-сером фоне как майская роза.

— Давайте, товарищи, обсудим, с чем мы столкнулись и что нам с этим делать, — говорит председательствующий, судя по фирменной стрижке — человек из органов. — Ситуация на сегодня такова, что поддерживать жизнедеятельность всего города мы больше не можем. Возможны голодные бунты. Уже наблюдаются эпидемии. Их механизм до сих пор неясен, за что отдельное спасибо нашему министерству здравоохранения…

— Вадим Прокофьич, спасибо вам за вашу помощь! — язвительно отвечает министр. — Не напомните, что вы мне сказали, когда мы впервые к вам обратились? «Не суй свой нос в чужой вопрос»?

— Так, ладно! — Вадим Прокофьич стучит по столу ладонью. — Устроили тут базар. Мы с вами еще отдельно поговорим.

— А вы не запугивайте. Не то время, — неожиданно вмешивается министр образования.

— Мальчики, — ласково говорит Ахматова, — может, мы все-таки о деле поговорим?

— Спасибо, Алена Викторовна. Кхм. Итак, есть проблема, и ее нужно решать. Насколько я понимаю, с семьями уже все разобрались. Кто нет, транспорт выделим. Есть приказ — оставаться в городе до дальнейших распоряжений. Пытаться контролировать ситуацию.

— Но это глупо! Это же идиотизм! — вскипает министр образования. — Что тут можно контролировать? Банки не работают, магазины не работают, заводы стоят. Не сегодня-завтра начнутся техногенные аварии, мы на это повлиять не можем. На улицах разбой и мародерство. А впереди зима…

— Что вы предлагаете? Конструктивно?

— Я предлагаю валить, пока не поздно.

— А вас никто не держит… — протяжно говорит председатель молодежного правительства Изяслав Станкевич, — только потом не жалуйтесь.

— Ой, Изя. Я вас умоляю. Не будет никакого «потом».

— А если все-таки будет? — снова вмешивается Ахматова. — Только не такое, как вы думаете?

— Алена Викторовна?

— Давайте поговорим о будущей жизни, — предлагает Алена Викторовна, злорадно наблюдая, как у присутствующих отпадывают челюсти и выкатываются глаза, — в каком-то смысле о жизни вечной…

Ирина лежит на диване лицом к стене. Сергей садится рядом, гладит ее по голове.

— Ира, прости. Ты же понимаешь. Это был не я. Это внутри меня. Ира.

— Что? — она поворачивается, зареванная.

— Я тебя очень люблю, ты же знаешь. Веришь мне? Я понимаю, что умираю. Меня скоро не будет, тебе станет легче. Просто потерпи меня пока. Вот я. Мои руки, глаза, брови. Это все ненадолго. Прости меня. Пожалуйста.

— Сереж, я просто полежу пока, хорошо?

— Хорошо, милая. Конечно.

На диван вспрыгивает кот. Валится жирным боком на ноги Ирины и принимается урчать. Сергей привстает и бредет обратно к компьютеру.

Ветер гнет в темноте деревья и разносит рваный полиэтилен. К уже знакомому нам ночному клубу «Фен'о'мен» подъезжает бронированный джип с правительственными номерами в сопровождении двух бронетранспортеров. С заднего сиденья джипа спрыгивает в объятия рослого охранника Алена Ахматова. Двери клуба с легким шипением открываются, пропуская ее внутрь.

- Будь здесь, — говорит она охраннику, — будь осторожен.

Внутри заметно менее оживленно, чем в прошлый раз. Не слышно пьяных криков радости. Некоторые посетители испуганно жмутся к стойке бара. Их страх объясним — они все еще люди. Зато другие поглядывают на этих испуганных с тусклой искоркой интереса.

Алена взбегает по лестнице на второй этаж. Она явно наслаждается мышечной свободой, собственным легким дыханием. Наверху в огромной ванне, прямо посередине комнаты, дремлет Логан. Он постанывает.

- Что с тобой? — говорит Алена. Она садится на край ванны и массирует ему виски.

- Ветер. Он сводит меня с ума… я не могу больше слушать это…

Ветер за окнами дует так мощно и ровно, что кажется, будто клуб унесло в открытое море.

- Ветер — и все?

- И магнитные бури. И кажется, сегодня полнолуние?..

- Не думала, что ты восприимчив к таким вещам, — смеется Алена.

- Я стар. И я жив. Это действует на всех живущих, в разной степени, конечно… Не надо, не смотри на меня так.

- Ничего не могу с собой поделать, дорогой, — улыбается розовыми губами Алена, — мне нравится на тебя смотреть.

- Я проходил это тысячу раз, — говорит, морщась, Логан, — и в тысячный раз мне будет так же больно, как в первый.

- Почему тебе больно сейчас? Потому что она тебя не любит? Или потому что она любит другого?

- Этот другой развалится через месяц или два как мокрый хлеб. Но это же месяц. Два. Все это время я не буду ей нужен. Не буду ей интересен. А что потом? Она едва помнит меня сейчас. Собственно говоря, с точки зрения общей продолжительности моей жизни месяц, даже год — это не так много. С философской или даже с сугубо практической точки зрения говорить тут не о чем. Все дело в интенсивности страданий. То есть тут-то как раз и понимаешь правоту старика Эйнштейна. Ты знаешь, что впереди у тебя вечность, но нужно как-то пережить пару месяцев, а КАК? И потом, когда все проходит, ты оглядываешься назад и не понимаешь, как ты это сделал. Просто — жил день за днем.

- Ты любишь… женщину… — со странным выражением говорит Алена.

- Да. Обычную женщину. Не такую, как мы.

- Ты можешь дать ей вечность.

- Мы не живем вечно. Мы просто так устаем, что нам кажется, будто вечность уже позади. Мы более совершенная форма жизни, но только форма. Так же, как люди. Так же, как зомби. Люди, собственно, мало отличаются от зомби. С точки зрения продолжительности жизни. А мы — мало отличаемся от людей…

- А она? Мало отличается от меня?

- Нет, вы очень разные. Она… она, — он закрывает глаза и стонет. Алена массирует ему виски, пальцы ее белеют. — Она была всегда. В каком-то смысле. Я легко могу ее представить где угодно. В пятидесятых она стирала белье в тазике, и от кипятка шел пар, и ее лицо краснело. В средние века она пинками поднимала струсивших солдат из окопов, кричала «Да здравствует Франция!» Ей писали стихи и залезали под юбку. Она рожала детей, умирала в муках молодой, возрождалась и жила снова до ста лет. Она всегда жила, всегда была окружена любовью, дарила любовь, всегда была преданной своему мужчине, она всегда светилась с ним. При нем. Ради него. Как звезда. Как маленькая, мать ее, звезда…

И тут Логана рвет. Мощными черно-желтыми потоками. При каждой конвульсии его тело как будто истончается и исчезает, а лицо смертельно стареет.

- Помоги мне выбраться отсюда, — говорит он Алене, отдышавшись. Та молча подает ему руку. Укладывает в кровать. Закутывает одеялом. Долго смотрит в любимое лицо. Хмурое, несчастное, но такое родное.

- Поехали, — говорит она охраннику. Закуривает. Спрашивает небрежно:

- Леша, я красивая? Меня можно полюбить?

- Алена Викторовна, что за вопрос! Вас и так все любят.

- А зомби?

- Что?

- Ну вот как можно любить зомби? Как любить тупую скотину?

- Ну, как говорится. Прошу прощения за бедность речи. На всякое говно найдется свой говноед.

- А ты философ, Леша! — смеется Ахматова. — Поосторожнее там на повороте…

Сергей ходит по пустой кухне, распахивает шкафчики, выбрасывает на пол коробки, пакетики с приправами. Слегка мычит. Холодильник стоит с распахнутой дверцей. Там тоже пусто. Включается телевизор, стоящий на холодильнике. В телевизоре появляется президент. Он говорит медленно, с трудом.

— Что будете заказывать-с?

— А? — Логан поднимает голову. На него с выжидающей улыбкой смотрит половой в красной плисовой рубахе. Круглая коротко стриженная голова полового с мясистыми плотно приделанными ушами неуловимо напоминает пельмень.

— Могу посоветовать си басс, — хлопочет половой, — соуса итальянские…

— Вы вот что, любезный, — говорит Логан, — принесите мне борща з пампушками, щучьи котлетки древнерусские, пиццу с ананасом…

— Слушаю-с…

— Стейк из мраморной говядины, суши с огурцом, чайничек молочного улуна и кальян.

— Кальян прикажете вместе с чаем?

— Я шучу. Мне по бизнесу салатик, суп и горячее. И морс клюквенный.

И побыстрее, время военное.

Половой исчезает.

За стол без приглашения садится человек с бородой.

— Шутэ-ник, да? — Начинает он беседу.

— Как вы мне, пятнистые, надоели, — вздыхает Логан. — Чего тебе?

— Ахмад хочет видеть тебя.

— Я чай не заказывал.

— Ээ, хватыт, хватыт шутыт. Пойдем, Ахмад ждет, нэ надо заставлят его, да?

— Я поем, можно? — насупленный половой швыряет на стол тарелки. Логан подозрительно принюхивается:

— Хотя нет. Потом поем.

На улицах канонада. На бронемашинах сияют улыбками бородатые бойцы, палят в небо из автоматов, гортанно окликают проходящих женщин. Город теперь их.

— Ну что, русский, — улыбается Логану полевой командир Ахмад, — пакажеш, где тут самые главные люди сидят? Зачэм я их искать должен, зачэм не они меня ищут, э? Щто молчишь? Ты русский?

— А ты? — огрызается Логан.

— Я?! — Ахмад хохочет. — Я чечен! Панимаешь? Воин аллаха! Иншалла!

— Пойдем, — кивает Логан. — Все покажу.

— Всио покажешь, — пальцы Ахмада впиваются в плечо Логана. — Вы, стойте тут.

Они скрываются за тяжелой деревянной дверью краевой администрации.

.

- Я не понимаю, — говорит Ахмад, поспешая за Логаном по коридору, — эй, не беги, да? Я не понимаю, Ванюша. Вас так много, нас так мало! А мы вас резали и будем резать. Как так? Что скажешь?

— Пищевая цепочка, — улыбается Логан, — овец много, волков мало.

— Правильно сейчас сказал, молодец Ванюша!

— Проходи, — Логан отворяет дверь губернаторского кабинета, — садись!

На экране смартфона Рамзана Кадырова загорается вызов скайпа. Рамзан скользит коротким блестящим пальцем по экрану смартфона. Перед ним на экране в губернаторском кресле сидит один из его полевых командиров. Рамзан некоторое время силится понять, что не так в этой картинке. Потом понимает: голова Ахмада стоит перед ним на столе. Во рту торчат лоскуты плоти, которые не хочется опознавать. Изображение пропадает. Рамзан в прострации смотрит на пляшущие точки на мониторе. Затем видит надпись:

И целую россыпь желтых смайлов.

В коридоре школы по соседству с администрацией жирный мальчик прижимает к стене всем весом какого-то прыщавого задохлика, приговаривая: «Ну и что ты мне сделаешь? Ну что ты мне сделаешь? Маму позовешь? Давай зови мамочку…» — жирный возбужденно пыхтит.

И внезапно сникает, после того как Логан двумя пальцами ломает ему шею.

— Спасибо, дяденька, — говорит задохлик, косясь на агонизирующего жирдяя.

— Маме своей спасибо скажи, — улыбается Логан.

— За что?

— За то, что плохо кормит тебя.

Задохлик пятится по стеночке и убегает. Логан облизывает губы.

Вера сидит на подоконнике, за окном — поле, столбы, вдалеке шоссе. Ворона клюет чей-то труп. В руках у Веры автомат.

Семенов, голый по пояс и забинтованный, за столом, накрытым красной клеенкой, хлебает супчик из консервов.

- Иди поешь, — говорит Семенов.

- Не хочу.

- Почему?

- Отстань.

- Ты че так разговариваешь?

- Ничего! Взял увез.

Семенов кидает ложку на стол:

- Ты дура, что ли? Там все уже!

- А здесь? Третий день от зомбаков отстреливаемся.

- Ну, надо же было мне в себя прийти. Скоро поедем дальше.

- Куда?!

- В аэропорт.

В цехе брошенного химзавода происходит взрыв. Вокруг завода нет жилых зданий, поэтому никто не пострадал. Но в результате взрыва нарушается целостность проложенного неподалеку туннеля недостроенного метрополитена. Туннель начинает стремительно наполняться водой, перемешанной с песком и грунтом. В нескольких километрах от туннеля проседает асфальт, на соседней стройке шатается и падает башенный кран, разбивая при падении несколько автомобилей. Начинается пожар. Он охватывает стоящие рядом бараки. Взрываются бензобаки, устраивая веселые фейерверки, завывает сигнализация.

По дороге бредет колонна беженцев. Часть из них толкает перед собой тележки из супермаркетов. В тележках в основном телевизоры. Колонну временами обгоняют автомобили — на большой скорости, чтобы не смогли остановить.

- Это ужасно, — говорит Алена Ахматова водителю, они как раз проезжают мимо, — месяц назад еще все они сидели, смотрели телевизор, ели макароны с гречкой, а сейчас идут в никуда, и что с ними будет дальше?

- Разведут костер. Сядут у телевизора. Будут есть макароны с гречкой, — философски отвечает водитель.

- Леша, ты циник! — смеется Ахматова. — Как ты можешь. Тормози, тормози!

На заднее сиденье забирается запылившийся Логан.

- Подвезти вас, Олег Евгеньевич?

- Смотря куда вы едете.

- В аэропорт.

- Я слышал, там уже пусто все, и даже взлетные полосы разобрали.

- Ну, для меня дорожку оставили.

Едут молча. Логан мрачен. Алена наблюдает за ним в зеркало.

- Олег.

- Да, Алена Викторовна.

- А можно не так официально?.. Олег, все пройдет, поверь. Знаю я, что ты чувствуешь. Господи. Вы всегда не можете поверить, что с этой женщиной у вас был секс в последний раз.

- Не в этом дело, Алена. Она умерла.

- Ой. Господи. Прости.

На подъезде к аэропорту, надежно прикрытому военным кордоном, джип Алены резко тормозит перед горящим уазиком. Рядом с уазиком — тело девочки. Водитель бросается из салона на дорогу. В тот же момент из-за уазика появляется Семенов с автоматом. Девочка оживает и забирает у водителя пистолет.

- До аэропорта не довезете? — весело интересуется Семенов у Ахматовой. И бледнеет.

- Узнал, — довольно смеется Алена. — Садитесь, довезем. Как девочку зовут?

- Вера, — с готовностью отвечает Семенов. Дочка смотрит на папу недоуменно, на Алену — с восторгом.

- Вера, значит. Символично. Ну поехали, Алексей, поехали!