Существует ли "эффект бабочки"? На этот вопрос мы ответить не в силах, и вряд ли настанет такое время когда человечество сможет ответить иначе. Другой вопрос в том, что наша фантазия способна на такое, от чего волосы шевелятся по всему телу. Так давайте представим себе Россию начала 18 века, начавшую "индустриализацию" Петром Великим и продолженную его сыном, в теле которого наш с вами соотечественник!
Роман закончен. Остается правка. Всем спасибо!
1.0 — создание fb2;
Чем знаменита Силезия? Кроме того, что на нее претендуют по династическим и этническим законам сразу несколько государств… О таком пустяке как селитряные залежи мы умолчим. Ну право кому они нужны.
Много битв и сражений пришлось стерпеть и забыть этим землям, тысячи и тысячи воинов прошли через них: кто-то грабил и убивал, кто-то защищал, а некоторые вовсе уходили прочь — искать счастья в спокойных краях. Случалось — находили.
Однако в эту весну, наверное впервые за долгие годы в местечке недалеко от Вроцлава собиралась армия не для того, чтобы жечь и убивать. Они шли освобождать диких московитов от гнета их царя, почему-то решившего примерить на себя венец императора.
Хотя простым воинам на пояснения политиков было плевать, потому как главное для европейского солдата — возможность пограбить. А уж добра в Русском царстве много, об этом каждый ребенок ведает, так что к регулярной армии с радостью присоединились многочисленные отряды наемников. Кого только среди них не было! Вон возле рощи видны штандарты 'Свирепых котов' капитана Гильермо Тореса, а чуть поодаль чернеет стяг 'Мрачных' нелюдимого швейцарца Ганта Ждара. Да всех и не перечислить, их столько собралось всласть пограбить и да пустить красного петуха, что можно второй фронт открывать. Опытные наемники чувствовали, что на сей раз повеселятся до одури.
Ну а командующий армией — австрийский принц Евгений Савойский их в этом не переубеждал. Он делал ставку на псов войны только в первом сражении против московитов. Ну а тех кто останется можно будет пустить дальше, сеять смерть и разрушение в городах и весях схизматиков.
Евгений Савойский воевал там, куда посылал его император. И надо заметить воевал знатно! Великий полководец достойный почитания и всяческого уважения, об этом можно говорить прямо и мало кто осмелится оспорить данное утверждение.
Но на одних воинских талантах Евгений далеко бы не ушел. Он обладал тонким чутьем на политическую ситуацию, причем играл в кулуарных закутках Священной Римской Империи с не меньшим успехом, нежели выигрывал битвы. Да и сражения он начинал только после того как изучит противника внимательнейшим образом.
Поэтому приказ Карла VI возглавить союзническую армию в войне против России привели его в некоторое замешательство. Причин для подобного шага царь не давал, наоборот выступал здравым правителем, стараясь вести торговые дела с Империей, причем не абы как, а с постоянно увеличивающимся оборотом. Тем более что сам принц Евгений имел некоторый гешефт с нескольких постоянных поставок русских торговцев.
Однако приказ есть приказ и вот под его началом полки имперцев, поляков, саксонцев и множество наемников. Евгений, верный собственным принципам, подошел к будущей кампании с должным пиететом и то, что он узнал за несколько месяцев хаотичных сборов не улучшило ему настроения.
Он не был бы самим собой, если бы позволил слухам зашорить свой взгляд на реальность. Принц Евгений верил фактам, пусть порой искаженным, но он вообще считал, что проверенная информация на войне столь же редка как девственность у портовой шлюхи. В россказни о том, что по русским городам гуляют медведи, а летом стоят жуткие морозы Евгений отметал прочь, благо успел пообщаться с умными людьми. Правда в то, что примитивные формирования, именуемые стрельцами, канули в прошлое и на смену им пришли полки, не уступающие выучкой европейским — поверил сразу. Увы, но итоги недавней войны шведов и русских доказали это наглядно.
Война ожидалась сложной, тем более что союзники доверия не внушали: о гонористых шляхтичах и 'храбрых' саксонцах давно ходят легенды, одна краше другой. И все же, как бы ни было — он в первую очередь подданный австрийской короны и только потом предприимчивый политик. Время всестороннего разврата еще не наступили и деньги решали пусть и многое, но отнюдь не все.
— Господин, карета готова. Прикажете подать? — к замершему за рабочим столом командующему подошел седовласый камердинер — лощенный, с учтивым выражением на лице и безмерно преданный. Когда-то он был сержантом в полку молодого Евгения.
Арден Грацик встретил будущего полководца в тридцать семь и с тех пор не расставался с ним, связав судьбу с принцем. Многое воды утекло с первой встречи: битвы, ночевки под ливнем, морозы, бури и многое другое. А когда турецкий ятаган на венгерских просторах все же достал сержанта Грацика Евгений не бросил верного солдата и оставил прихрамывающего воина подле себя помощником…
Войска частично оставались подле города, однако некоторые полки уже выдвинулись к Польскому королевству, где им предстояло пройти по свободному пути до самого Смоленска. План, конечно, далек от идеального, но даже Евгений признавал, что если удастся реализовать хотя бы половину намеченного — царю придется туго: здесь и житницу отсечешь и некоторые фактории заблокируешь. Ну а его военный гений придумает как этого добиться. Тем более, что на южном — самом ожидаемом направлении удара по недавно обретенным княжествам, русские собрали немало войск и увести их не смогут — без дубинки османы мигом забудут про все мирные договора. Так что без сомнений — русская армия ослаблена донельзя!
— Да, Арден, нам пора. Предупреди Юргена чтоб взял больше солдат для эскорта, все-таки к наемникам едим. Командиры у них хоть и здравые, но как бы чего плохого не случилось.
— Будет исполнено, — кивнул камердинер, выходя из комнаты.
В самом Врацлаве остановились лишь старшие офицеры союзников, все наемники обитали далеко за пределами города: в поселках, деревнях или вовсе на пустырях. В зависимости от числа бойцов и известности. В их кругу эти два параметра играли самую значимую роль. Первый показывал насколько хорош командир как лидер, а второй обрисовывал ситуацию с дисциплиной, успехом, преданностью нанимателю и еще кучей разной мелочи, о которой полезно знать каждому понимающему полководцу. И сейчас Евгений Савойский ехал на встречу с одиннадцатью из них. В трактире 'Чистый гусь' к этому времени собрались самые именитые вольные командиры, готовые не только выслушать нанимателя, но и поставить свои условия. Благо ситуация способствовала.
Принц Савойский не отказывался от маленьких уступок, он вообще редко конфликтовал с солдатами без повода. Каждого из них он стремился привязать к себе душевно, так, чтобы человек при случае закрыл его собой, умер за него с улыбкой на губах.
Евгений наносил последние штрихи на полотно будущей войны…
Когда-то давно, в бытность курсантом я думал, что в эпоху просвещения люди были человечнее и добрее, даже как-то поспорил с преподавателем истории по этому поводу — думал, это цивилизация развращает. Оказывается, нет. Люди не меняются, они и тысячу лет назад и через сто веков будут такими же. Это их природа. И отличие в них будет исключительно в одежде, да количестве усваиваемой информации.
К чему этот разговор? Все просто — прошло уже три часа с момента начала заседания Совета, а ничего кроме пустословия не слышу, а ведь каждый из здесь присутствующих предупрежден о том, что будет за растрату времени.
Что ж, видно не поняли. Придется учить. Встаю с трона и тихо ухожу в боковую дверь. Заседающие ошеломлено замерли, тишина образовалась такая, что впору нарочито бросить на пол кубок или тарелку. Неприятная тишина — мрачная.
Между тем я внимания ни на кого не обратил, даже на патриарха Иерофана, спокойно ушел и дал команду гвардейцам-охранителям никого не выпускать, вплоть до отмены приказа. Богатыри, кровь с молоком, выдрессированные Михаилом Нарушкиным так что впору плакаты писать. Парадную дверь закрыли, а следом и две боковые — мало ли кто из думцев решит отлучиться. Из всех собравшихся это право есть только у патриарха и он по моей вчерашней подсказке об этом знает, как и то, что я намеренно дал первым говорить самым глупым представителям.
Ничего, именитым людям полезно посидеть взаперти, обсудить что да как, а может и пар выпустить, а то расслабились они. Батюшки на них нет, он то уж точно бы тростью отходил так, что только лбы и спины трещали.
А у меня есть дела поважней. Письма от доверенных людей прочесть, обмозговать пару проектов, да с Ярославом пообщаться, жаль Иван маловат еще, а то и с ним бы поболтал.
До кабинета я дошел по трем коридорам, минуя посты лейб-гвардии, многочисленные светлицы, закоулки и закутки. Дверь передо мной открыл сержант Карпов — парень смышленый, с авантюрной жилкой, но при этом дисциплинированный. Из мелкого дворянского рода, получившего надел при моем батюшке. Он же, старший в двойке, передал завязанные бечевкой письма. Стопа изрядная, кто-то в этот раз не пожалел бумаги.
Войдя в комнату, не слишком большую, но и не маленькую, привычно ощутил на себе кустистый взгляд Иоанна Васильевича, кречетом взирающего на нынешнего царя, а затем, чуть сместившись в сторону, ощутил на себе взгляд родного отца: давящий, сминающий словно прессом, угнетающий. Но я к этому привык — все же не зря портреты вешал именно так. Люди, что приходят сюда чувствуют давление куда сильнее меня, я ведь уже привыкший…
— Так, с чего же начнем? Пожалуй, не будем изменять практике и разложим в порядке очередности.
Сразу видно, что корреспонденцией занимался Никифор, вон на каждом письме в правом верхнем углу цветная пометка: зеленая, желтая или красная, так сказать от общих вопросах, не требующих спешки и заканчивая срочными депешами, где реагировать необходимо мгновенно и промедление смерти подобно. И что самое интересное, у него ведь всегда получается угадывать 'срочность' послания, а ведь в сами конверты старик не заглядывает, однако выяснять маленькую тайну обер-камердинера я не стану, пусть это так и останется для меня маленьким приятным сюрпризом.
Экстренных писем сегодня оказалось два: с одной стороны мало, а с другой очень много, корреспонденция то считай каждый день приходит. Вскрываю сразу оба, я хоть и не Юлий Цезарь, но определить общее настроение послания способен с первых строк, благо служивый народ и чиновники вместе с ними отучились велеричаво писать о действительно важных событиях. Князь-кесарь отучил, вместе со своими берложниками.
Итак что мы имеем. Первое письмо — новости с европейских равнин, не сказать чтоб неожиданные, но неприятные — я до последнего надеялся на то, что датчане с саксонцами одумаются, ан нет, все же учудили с австрийцами в компании. Ладно, это неприятно, но не катастрофично. Теперь перейдем ко второму посланию.
Так… ага… вот уже интереснее…
Тру в предвкушении ладони. Весть добрая, я бы даже сказал чудесная! Передо мной отчет экспедиции Юрия Долохова, одного из мелкопоместных дворян в третьем поколении, спрашивающего позволения в десятом году на поход в Сибирь на поиски богатых руд. Да-да, после открытий на Яике и Енисее, да куцых, но близких уральских жил народ зашевелился и с небывалой энергией принялся вступать с государем в концессии. И вот наконец зримый результат — новая жила золота! А если верить словам Долохова, то крайне богатое. Так-так, просит охрану прислать, да людей побольше. Это можно, а заодно и инспекторов послать, пусть остальных гавриков поищут, а то ведь карты то в ту сторону семеро брали, а напомнил о себе только один. Конечно есть вероятность того, что остальные еле концы с концами сводят, но что-то мало я в это верю. Нужна проверка.
Вдруг я почувствовал как кольнуло сердце, не сильно так, предупреждающе. Вздохнул поглубже, уфф, вроде отпустило. Старею?
— Государь! Государь!
Дверь в кабинет отворилась, порог переступил Никифор: лицо красное как свекла, губы трясутся, руки хватают полы кафтана, будто живут собственной жизнью.
— Что это с тобой? — удивляюсь столь странному поведению обер-камердинера.
— Пожар! — выдохнул он.
— И?
— Слободские горят, того и гляди пламя дальше пойдет…
В голове мгновенно появилась карта Москвы со всеми улицами и закутками. В голове появилась дикая мысль — дать половине города сгореть и на пепелище воздвигнуть те широкие проспекты, о которых мечтал с первого посещения столицы. Не я ли сетовал на то, что перестройка обойдется слишком дорого, а тут вон отличная возможность. Людей жалко конечно, но ведь государственные дела важней…
Тьфу! Что за чушь лезет в голову?!
— Всех на разбор домов возле пожаров, всю утварь вытаскивать. Приказ по всем полкам!
— Будет сделано, ваше величество, — Никифор вылетел из кабинета, оповещать всех кого должно.
Жаль окон нет, глянуть бы на сколько все серьезно. Хотя можно передохнуть, оторваться от дел на полчасика, авось бумаги не исчезнут.
Часом позже.
Я впервые воочию наблюдал за тем, чего на Руси опасались больше всего. Черные маслянистые клубы дыма низко стелились над крышами домов, будто обволакивали будущие жертвы, готовили жертвы к сожжению.
А когда порывы ветра сгоняли часть дыма, очевидцам открывалась ало-оранжевая картина горящих подворий. Треск рушащихся домов слышен даже здесь, по улицам, прочь от пожара течет людская река с телегами, тягловым скотом и скарбом. Плакали дети, рыдали женщины, мужчин в людской реке было мало, в основном старики или совсем маленькие ребята. Все остальные разбирали дома рядом с пожаром, раскатывали бревна, оставляя как можно больше свободного места, поливали землю рядом с огнем, сбивали упавшие рядом с домами угли и истово молились Богу, дабы ниспослал дождь.
По всему городу били колокола, из казарм к охваченным огнем улочкам бежали солдаты с баграми, топорами, лопатами и ведрами. Порой слышался пожарный свисток, но этой братии было до безобразия мало — не развита на Руси эта служба, хотя если сравнить с Европой, то мы впереди планеты всей!
Часа два я наблюдал за борьбой со стихией, ненавязчивые просьбы Никифора перебраться в загородную резиденцию, столь же ненавязчиво отвергал. Я то в отличие от старика видел, что люди побеждают и пусть разрушений много — пламя дальше Слободы не уйдет, да и там особо не развернется — вовремя дома раскатывать стали.
Что ж, видно не судьба Москве выгореть, все-таки не 1812 год, пьяных французов не видать…
Пожар к ночи локализовали, но тушить уже охваченные пламенем строения даже не пытались — бесполезно, лишь рядом с огромным костром поливали землю водой, да затаптывали-засыпали падающие возле целых домов угли.
Под приглядом берложников и солдат людей потерявших жилье селили за стенами в пустующих казармах полков, ушедших в конце прошлого лета на южную границу с Османской империей. А те что базировались там с последней войны ушли вглубь центральных земель на пополнение и переподготовку. Увы, но когда треть полка выбито говорить о слаженности бессмысленно — это понимает даже самый тугодумный командир.
Куда девать погорельцев Голова города знал — благо еще с первого года создания пожарной службы большую часть насущных вопросов решили. Да и в казне города обязательно под такие дела некий запасец имелся. Зря что ли жители тягло за проживание несут?
Так что в любом случае за жертв стихии я не беспокоился — на первое время кров, пища будет, а там общины помогут. Русские люди этого времени самобытны и дружны, своих в беде не бросают. Это ведь не моя прошлая Россия с жизненным принципом 'каждый сам за себя'.
Поэтому укладываясь спать подле Оли, ближе к полуночи, в голове мелькали мысли не о случившейся трагедии, а о куда большей проблеме — надвигающейся войне…
Издавна, еще во времена первых шхун, люди стремились обезопасить места размещения плавсредств. Ими предпринимались самые разные методы: от натягивания цепей над морской гладью и заканчивая постройкой мощных крепостей на побережье. Порты всегда стремились защитить особо, так чтобы враг при всем желании не смог бы войти в него, а если все-таки вошел, то чтоб не десантировался и не ушел безнаказанным. Сандермор хоть и не выделялся на фоне более крупных собратьев большой грузопроходимостью, однако обладал крепким фортом, с двумя батареями по два десятка орудий и гарнизоном в две сотни солдат, свободно защищающим порт от посягательств противника. Тем самым давая союзных кораблям надежный тыл даже в самое трудное время.
Русские корабли, имеющие разрешение на обслуживание в датских портах пользовались этим с особым энтузиазмом. Что бы не говорили на континенте о Большой воде, островные народы все равно знают больше и относятся к кораблям лучше, правда когда есть на то причины. Для обработки русских кораблей у датчан причина была — капитаны платили звонкой монетой! Что для множества безработных было манной небесной. Все же Датское королевство не баловало своих граждан деньгами, скорее наоборот — частенько солдаты отбирали последнее, 'для нужд государства и во благо Отечества'.
Первое время простые работяги мирились с подобным подходом, но постепенно начали раздражаться все больше и больше. На островах нередко особо наглых солдат находили в лесках заколотых вилами или с перерезанным горлом как у скотины. Конечно после каждого случая армейцы наводили немало шороху, вешали первых попавшихся 'виновных' и на некоторое время все возвращалось на круги своя. Вот только с каждым годом период спокойствия продолжался все меньше и меньше…
В русском флоте с некоторых пор появилось немало кораблей среднего класса — фрегатов, способных при случае в тройке потягаться даже с линкором, а то и парой, благо вооружение позволяло, да и опыта с каждым годом моряки набирали все больше. Однако кроме них хватало и других кораблей, классом попроще, меньше тоннажем, с небольшим числом пушек и команды. Одним и таких судов был флейт 'Красотка'.
Этот корабль обладал двадцатью орудиями старого образца и командой в сорок три человека. Задачи перед ним ставились важные и без всякого сомнения специфичные — флейт был почтовым судном Балтийского флота!
Многие могут сказать, что данный тип корабля не годится для скоростных переходов и будут по-своему правы. Вот только эти люди не учитывают одной вещи — депеши, доставляемые на этом судне порой бывают из таких далей, что впору дивиться как собственно вообще оказались на небольшом в общем то корабле.
Впрочем о том, что этот корабль принадлежит военному флоту знали немногие, ведь он ходил чаще под прикрытием мальтийского флага, да к тому же груженный под самую ватер линию. Ну а как иначе, если по всем бумагам флейт 'Красотка' — торговое судно, принадлежащей мальтийской конторе 'Фураос и сыновья' и судно сдается в аренду капитану Варгу Кронусу. Легенда конечно была так себе, тем более что внешность капитана мало походила на жителя Средиземноморья, хотя загар конечно имелся, да еще какой! И все же при кажущейся простоте флейт выполнял поставленные задачи и выполнял их с блеском, оказываясь именно там где требуется больше всего.
В датском порту Сандермор флейт бывал трижды и ни разу никаких проблем не было, хотя досмотровые команды портовой службы лазали по кораблю так, что не каждой крысе под силу. Так было раньше. В этот раз настрой солдат капитану Кронусу не понравился сразу — четверка досмотрщиков вела себя так, словно все уже решено и корабль в любом случае будет оставлен в порту.
Правда сначала Варг (а в России именуемый не иначе как Дмитрий), успокаивал себя тем, что у него нервы расшалились, да то и понятно — считай из английского порта чудом уйти без последствий удалось, да не просто уйти, так и послание с пухлым свертком прихватить. Судя по взмыленному виду передающего и его маниакальной манере поставить на свертке дюжину печатей, дабы исключить любую попытку вскрытия, сведения в свертке и правда были архиважными. Сверток с письмом капитан спрятал надежно — туда где прятал лишь самое дорогое. Местечко маленькое, неприметное с небольшой ларец. О нем только старпом знал. На всякий случай.
И вот когда до родных берегов оставалось четыре дня пути пришлось зайти в порт к союзникам — ликвидировать течь. Увы, но идти дальше по Балтике, где шторма случались так же часто как зимой падал снег в обычном русском городе, было не умно. Да и предпосылок к появлению проблем не было.
Видно ошибся…
Сборщик налога на постой, сизоусый пузан чуть выше метра шестидесяти, уткнувшись в желтоватый листок с чернильным пятном на краю шамкал губами и о чем-то усиленно думал. По крайней мере старательно изображал сей процесс.
Солнце выглянуло из-за пушистых облаков, скрывающих три четверти небосвода и осветило морскую гладь, почему-то обойдя 'Красотку' стороной, вместе с половиной порта.
— Господин капитан прошу вас проследовать за мной в магистратуру, — наконец сказал сборщик, глянув своими рыбьими зенками на рослого Кронуса.
— Надолго? А то у нас ремонтные работы в самом разгаре.
Корабль действительно усиленно ремонтировали. Прямо с восхода солнца начали, вчера то флейт зашел в порт считай под самый вечер, едва-едва успели.
— Этот вопрос не ко мне, там все скажут, — гаденько ухмыльнулся чиновник. Четверка солдат взяла мушкеты на плечо, готовые в любой момент встать в стрелковую стойку. С такими не побалуешь, чувствуют, что на своей земле на каждого моряка с десяток своих выставить могут.
Капитан как можно беззаботней улыбнулся:
— Ну коли так, то давайте быстрее решим все, да тронемся дальше. Время не ждет, — Варг посмотрел на низкого, но крепкого старпома, внимательно глядящего на него. — Торин делай как положено, но чтоб к утру можно было выдвигаться.
Капитан сказал и спокойно пошел в сторону двухэтажного здания с красной черепичной крышей в центре города. Его с пирса не видно, но Кронус в нем пару раз бывал. По служебной необходимости в первый раз посещения Сандермора.
Стоило капитану с чиновником уйти, забрав с собой солдат как на корабле развили бурную деятельность — матросы пчелками пролетели по снастям, проверили наспех заделанную дыру и тут же отдали швартовые.
Поставили паруса и флейт неспешно начал набирать ход…
Команда делала все без привычной ругани, сохраняя тишину, стараясь не привлекать к себе внимания. Сейчас, когда день в самом разгаре у корабля был шанс выйти из порта без проблем. Но не получилось.
В городе три раза ударил колокол, на пристани и на стенах форта засуетились люди. В подзорную трубу старпом Никита Фролов видел как солдаты банят орудия и направляют прямиком на них. А от пристани отошел дозорный шлюп, тут же начавший семафорить о том, чтобы флейт спустил паруса и лег в дрейф.
Однако 'Красотка' не собиралась выполнять указания, все больше набирая ход. Рассекая морскую гладь, оставляя за собой белых пенистых барашков, флейт преодолел большую часть пути, готовясь выйти в открытое море. Вот только дать кораблю уйти без боя никто не желал.
Заволокло белесым дымком жерла пушек и следом раздался звук тройного выстрела. Мгновение спустя рядом с корпусом корабля упало два ядра, а еще одно перелетело, продырявив передний парус.
Орудия форта оказались неплохо пристрелены, впрочем старпом об этом знал, недаром ведь собирал сведения обо всех портах недругов, и еще усерднее старался на ниве добычи сведений о союзников. Так что местных лоцманов 'Красотка' не брала, обходилась своими силами. И вот теперь оказывается, не впустую подстраховывались.
— Лево руля! — отдал команду Фролов, видя как к орудиям подносят горящие фитили. Флейт юркнул в сторону, теряя ход.
Залп! И вновь три ядра разминулись с кораблем.
— Лечь на старый курс!
Матросы между тем спешно вооружались, готовились к бою. Каждому было ясно, что даже если им удастся уйти из порта — шлюп все равно их настигнет. И тут уж абордажа не избежать. Вот только против шестидесяти-семидесяти бойцов шлюпа, флейт из-за потерь последнего рейда мог выставить от силы чуть больше тридцати. Вот только временный капитан даже и не думал о сдаче — Долг превыше всего!
Еще дважды 'Красотка' вильнула пухлым задом перед фортовыми орудиями, прежде чем ушла из сектора обстрела. Правда последний залп все же их накрыл: смело пару орудий с левого борта и убило матроса — Петра Зосимова, заряжавшего в это время одну из пушек.
Но как бы там ни было флейт упрямо шел своим курсом, а шлюп так же настойчиво его догонял. Не прошло и получаса как датчанин начал обстрел книппелями, спеша сломать такелаж противника. Полусферы, соединенные цепями, для этого подходили лучше всего. И действительно, стоило одному снаряду пронестись по кораблю и разрушений прибавлялось, причем в основном именно корабельных снастей, людей почти не задело. Правда может дело в том, что третий залп оказался сверх результативным: после него флейт лишился роут-мачты. 'Красотка' резко сбавила ход и абордаж от датчан не заставил себя ждать…
Сближаются два корабля, борт в борт, так что слышно как от натуги стонут корпуса обоих, лязгают кошки о дерево и десятки людей, красные от ярости, хлещущего адреналина и азарта, кричат. И вот момент истины.
Бабах! Русские моряки не стали просить пощады и выстрелили в противника из двух дюжин мушкетов. Оружие хоть и было новым, иноземным, но конечно же не шло ни в какое сравнение с тем что делали в Петровке. Хотя без сомнения превосходило на голову старые пищали стрельцов, до сих пор встречающиеся среди разбойного люда.
На шлюпе от слитного залпа почти в упор упало с два десятка человек — кто ранен, а кто убит. Командир датчан от такой наглости рассвирепел и прокаркал начало атаки, приказав никого не жалеть. Плохо только то, что старпом по-датски ничего говорить не умел, да и понимал отчасти с полсотни слов, тех которыми команды отдают. Так что яростный спич капитана все же разобрал.
— Не жалей ворога, братцы! Бей, круши проклятого! — с веселой безбашенностью закричал он в ответ и первым показывая пример проткнул летящего на него абордажника. Вжик! Вострая сабелька легко пронзила мундир, скользнула под ребром и уколола сердце. Человек даже не понял как умер, лишь на лице перед смертью застыло удивленное выражение.
Но плохо только то, что успех русских моряков оказался скоротечен, толпа датчан просто захлестнула флейт, быстро оттеснила малочисленную команду и методично принялась выбивать одного воина за другим. Как бы яростно русские моряки не сопротивлялись, но на маленьком пятачке против двукратно превосходящего врага сделать ничего не могли.
Лишь четверо воинов, во главе с старпомом сумели пробраться в крюйт-камеру, где уже заранее приготовили мину, использовав под нее бочку с первоклассным порохом, да метровый фитиль — надежды на спасение у военных не было. Но и уходить абы как русский человек не может, обязательно исполнит свой Долг, да парочку ворогов прихватит. Это у русского в крови, так завещали ему пращуры и так должно быть в будущем.
Трое держали проход, ожидая когда ворвутся датчане, а сам старпом, пощупав под мундиром некую выпуклость, похожую на пухлый конверт, запалил фитиль — секунд двадцать у них есть. А коли так…
— Эге-гей! Вперед, прольем вражью кровь, коли времечко еще есть!
Моряки залихвастки засвистели и ринулись наверх так же резво как несколькими минутами ранее спускались вниз.
А на палубе между тем кровавая бойня уже заканчивалась, едва сопротивлялись четверо бойцов, а враг распалялся все больше, видя что никак не удается расправиться с упертыми морячками, даже не военными! Вон даже пистоли повторно перезаряжает проворный безусый малец, едва-едва от мамкиной титьки оторвавшийся. Его то Петр первым и рубанул, тот удивленно рефлекторно отмахнулся тяжелым оружием, и диво дивное все же отбил удар. Но вот второй отразить уже не успел.
Мина взорвалась.
Немногие очевидцы впоследствии придерживались двух версий произошедшего. Первая заключалась в том, что это шлюп ни с того ни с сего дал залп по флейту и попал в крюйт-камеру корабля, бочки с порохов внутри нее взорвались, а вторая в том, что стрелки патрульного корабля нечаянно попали в бочку с порохом, когда захватывали корабль. О том, что это сами русские моряки подорвали свой корабль датчане даже не подумали — ну кто спрашивается будет умирать, когда есть возможность сдаться? Так рассуждал мудрый европеец, давно понявший, что своя жизнь куда дороже Отечества. Что ж подобный подход дело сугубо личное, вот только некогда великие нурманы и прочие викинги считали иначе, недаром Род ставили куда выше личного счастья.
Конечно же победа патрульного шлюпа была безоговорочная! Ну за исключением того, что после этого боя он стоял на ремонте больше двух месяцев, меняя едва ли не треть корпуса и половину такелажа. О потерях среди команды никто даже не заикнулся. Да и как говорить о подобном, если в порт вернулся полукорабль с десятью моряками, большая часть из которых — канониры.
И никто не заметил, что в расплывающихся досках и мачтах, среди трупов болтается на деревянном щите бессознательный человек, которого постепенно уносило все дальше и дальше от порта в открытое море…
Стены города покрылись трещинами, башни лежали грудами битого камня и щебня. И только русские штандарты продолжали гордо реять над ними. Их сбивали не раз, но проходила ночь и они вновь занимали свое место.
Шла третья неделя осады и нельзя сказать, что город упадет в руки союзных войск в ближайшее время. А ведь на юго-западной стороне подавили всю артиллерию, более того сделали сносный пролом, но все три штурма, предпринятые принцем Савойским ничего кроме горы трупов не принесли. Русские вгрызлись в ближайшие дома, словно муравьи, понастроили баррикад и утыкали их легкими пушками, выбивая противника картечью сразу как только солдаты пытаются закрепиться на пятачке.
Ситуация, сложившаяся под Смоленском командующего раздражала неимоверно. Он то положился на саксонского курфюстра, обещавшего пограничный орешек на блюдечке. Обманул поддонок! А ведь Евгений чувствовал, что не может быть все столь хорошо, да и с чего это ему должны сдать оплот русских на границе с Польским королевством?
В итоге получилось то, что получилось — из артиллерии только полевая, которой осаду вести неразумно, но пришлось. Вся тяжелая из-за весенней распутицы отстала, будет только недели через две, а то и позже. Принц Савойский знал это точнее подпевал штабистов, лакающих вино и толком не понимающих в какой заднице они оказались. И что самое паршивое — русский царь до сих пор не сделал своего хода, даже рыскающие провизию отряды никто не тревожит. Правда деревеньки все подчистую покинуты, но то крестьяне — им свойственно хорониться подальше от войны…
Евгений наблюдал за бомбардировкой из шатра, поставленного на холме в трех километрах от юго-западных ворот города. Конечно канонада двух батарей по две дюжины пушек в каждой смотрится эффектно: грохот, сизые облака, содрогающиеся от попаданий стены… но на деле полевая артиллерия для осады городов непригодна. Хорошо, что сразу удалось выбить три башни с осадными картечницами, иначе от батарей союзников вовсе ничего не осталось.
Однако делится собственными мыслями с кем бы то ни было Евгений Савойский не спешил, от подобного монолога у многих может приступ случиться, а то и заворот кишок. Люди в штабе собрались ранимые, нежные, одних саксонцев считай с десяток, а ведь есть еще поляки, датчане и собственные австрийцы!
Нет, тут не до жиру, нужно думать о чем стоит говорить в присутствии столь именитого общества. Вот как сейчас, когда за столом собрались все старшие командиры, в том числе и пара представителей наемных отрядов (их считай, четыре тысячи удалось собрать!).
— Итак, господа, прошу высказываться, — с ленцой сказал принц Савойский.
Первыми как это заведено начали озвучивать свои мысли младшие по званию, давая более старшим соратникам не ударить в грязь лицом — младшие ведь бывает и что-нибудь дельное предложат. А тут уж генерал не зевай — подхватывай мысль, развивай и получай заветный лавровый венок со всеобщим признанием и почитанием. Хотя Евгений таковым не был, он ценил умных, энергичных командиров, выделял их и старался использовать на все сто процентов и чужих заслуг почти никогда не приписывал — своих собственных хватало.
В очередной раз соседний холм заволокло сизым дымом и воздух содрогнулся от залпа двух батарей. На секунды беседа прервалась, принц Савойский недовольно поморщился, но все же сделал знак продолжать. Командующего раздражало не то, что пушки лупят по стенам почем зря, вовсе нет, тут они выступают в роли устрашения, постоянного террора и плюс ко всему — не дают заделать брешь, которую трижды обильно полили кровью. Его раздражало, что те кто сейчас сидит вместе с ним за столом не видят дальше собственного носа, и кроме того не желают видеть! Они рассуждают о таких вещах, о которых нормальный командир даже думать бы не стал.
Нет дельных мыслей — нет дельных командиров. Эту нехитрую аксиому молодой Евгений, только-только прибывший из Франции и поступивший на службу к императору, понял сразу, благо сразу начал командовать полком.
Сегодня предстояло решить кто пойдет на приступ в четвертый раз, возможно самый кровавый, но все-таки последний. Евгений не сомневался в том, что штурм город не выдержит. Конечно не упадет как перезрелый плод в руку, но и той вакханалии, что случилась трижды не будет — люди истощены, это заметно, особенно когда почти каждый день утраиваешь фальш-приступы…
Увы, но в том что под рукой разноплеменные силы кроме плюсов (есть кого послать на убой и не жалеть после об этом) есть и минусы, именуемые политическими выгодами. Да-да, война никогда не была независимой от политики, даже в те времена когда самих 'полисов' еще не существовало. Поэтому принимая решение главнокомандующий для малозначимых битв должен руководствоваться в первую очередь политической ситуацией и только потом уже ценностью того или иного воинского соединения.
Эти хитрости принц Савойский знал и умело ими пользовался, порой специально ослабляя союзника, дабы в будущем тот не думал о себе слишком многого. Но сейчас дело совершенно иное — австрийцы далеко от своих границ и обеспечение ведется из Польского королевства и не дай Бог оно прервется… от армии в считанные недели останутся лучшем случае банды разбойников, если конечно царь не решит ударить раньше.
Именно поэтому сидя под навесом Евгений улыбался так будто все идет как задумано, размышляя о том, что возможно впервые за долгие годы он совершил непоправимую ошибку, согласившись вести эту армию в земли московитов…
Внезапно утробно взвыла полковая труба, ей вторили товарки. Офицеры встрепенулись, заозирались — протяженность сигнала говорила о появлении противника, но его не считая города нигде не была. Хотя нет, вон с юго-запада надвигается нечто непонятное, прямиком из леса, будто полчище диковинных зверей выходили солдаты в темно-зеленой форме.
Шеренги строились, казалось бы стандартно, но вот прогалы на стыках батальонов смущали принца Савойского. Уж он то знал точно, что залог успешного натиска, а следовательно и победы, заключался в плотном строе, дисциплине войска и боевом духе отдельно взятого бойца. Чем собственно как главнокомандующий без зазрения совести и пользовался.
— Дорогой Иоганн тебе кажется хотелось продемонстрировать своих бравых воинов? — задумчиво спросил моложавого генерала Иоганна Маттиаса фон дер Шуленбурга в саксонском мундире, командующего при принце Савойском полками Саксонии и Польского королевства. — Помнится в имперской армии, мы неплохо воевали. Сделай милость покажи, что не растерял былого пыла.
— Не разочарую вас, ваше сиятельство!
— Ну, так ступай, прогони прочь этих дикарей, а нам пора войти в Смоленск, и так уже слишком долго стоим в осаде. Прикажите батареям сделать один залп и начинайте штурм. Первым идет корпус Штраура, за ним отряды наемников, а после полки Хейнца. Ступайте, господа, пусть сегодня нам сопутствует удача.
Пока остальные командиры делали вид, что рвутся исполнить приказ фельдмаршала, генерал Шуленбург в сопровождении пары адъютантов направился к ставке своего корпуса, в котором помимо всего прочего не существовало единого штаба. Поляки и саксонцы были сами по себе, за время правления Августа Сильного два народа так и не смогли сойтись и год от года неприязнь между ними только увеличивалась.
Вот и сейчас, когда казалось бы в корпусе должно быть единство — его нет.
'Может бой их сблизит?' — с какой то безысходной грустью подумал Иоганн.
— Николас, зови полковников. Андрес — готовь коней, думаю нам будет полезно размяться, если представится возможность.
Оба адъютанта поклонились и бегом бросились выполнять приказ. Генерал спокойно дошел до своего шатра и налил кубок кислого венгерского вина, взятого в обозе принца Савойского. Вкус напитка конечно был далек от испанских или итальянских вин, но освежал превосходно, что Шуленбургу и было надо. Через несколько минут семь командиров зашли к генералу. Каждый из пришедших не был похож на остальных, хотя нечто общее было, неосязаемое, но связующее. Все офицеры излучали спокойную уверенную силу, как бы не повернулось дело без сомнения они знали свое дело.
— Господа все вы видели куцые полки русских, вышедших из леса будто не люди какие а медведи. И нам выпала честь первыми вступить с ними в бой! Так что стройте свои полки, готовьте гусарию. Через пятнадцать минут мы должны выступить.
— Наконец то, надоело сидеть, да и коннице пора себя показать, — ухмыльнулся полноватый полковник с длинными обвисшими усами. Пан Крайцик командовал в этом походе полноценным полком стрелков. Хотя имя у вчерашних крестьян кое-как научившихся заряжать старые мушкеты и никудышно стреляющих, довольно условное. Но тут уже не до жиру, как говорится за неимением служанки, приходится спать с кухаркой…
Остальные командиры ждали подробностей предстоящего боя. В шатре генерала на низком походном столе лежала схематичная карта местности с фигурками пехотинцев, кавалерии и артиллерии. Командующий корпусом взял первую фигуру — пехотинца.
— Ваш полк, пан Крайцик ударит в правый край русских.
Второй пехотинец замер напротив центра русского строя, а еще один чуть левее.
— Пан Скрад ударит по центру, а барон фон Ришт зайдет слева.
Трое полковников нахмурились. Все они уже сражались с русскими. Сообща против шведов. И видели на что они способны. Как видели то, что бывает с первыми шеренгами наступающих, отведавших русского огня.
— Если противостоящие нам хоть вполовину так же хороши как те кто сражался с нами против Карла мы понесем огромные потери, — заметил фон Ришт.
— Вы боитесь? — удивился генерал.
Барон улыбнулся, взял со стола фигурку пехотинца и спокойно заметил:
— Опасаюсь, что после боя у меня в полку останется треть способных двигаться, но не факт, что они смогут воевать дальше. Русские — противник тяжелый, недаром от них даже шведы убегали…
— Их всего горстка! Они не титаны и не какие-то небожители, умирают как все, так что нечего приписывать чудеса тем у которых в городах медведи гуляют! — взъярился Шуленбург. — Готовьтесь к атаке и не вздумайте бежать, иначе лишитесь не только должности, но и головы. Это надеюсь всем понятно?!
Полковники кивнули, но в глаза генералу смотреть не стали. Незачем. Уверенности в собственных силах у опытных офицеров хоть ложкой кушай, а вот в своих солдатах — не очень. Правда ослушаться приказа они не могли. Трибунал — при желании командира дело быстрое, а уж когда на носу сражение, вовсе мгновенное.
Через пятнадцать минут полки построились. Под барабанный бой они двинулись к опушке леса…
Генерал-майор Паскевич, поступивший на службу незадолго до смерти царя Петра, давно хотел прославиться на ниве баталий. С юности даровитый мальчик грезил военными свершениями, видел себя гордо входящим верхом на коне в побежденный город, под гордые звуки труб и грозный бой барабанов.
Вот только став генералом жизнь Стефана Паскевича сделала крутой поворот — участие его корпуса в баталиях последние годы сводилось к минимуму. По-крайней мере так считал сам генерал-майор, не понимая зачем охранять коммуникации и почему нельзя взимать необходимое у населения. Польский шляхтич, служивший всю молодость в армии Священной Римской Империи этого просто не понимал, как впрочем не понимал и многого другого не менее важного для победы, но столь же незаметное. Удивительное дело, но переаттестацию молодого царя, все чаще и чаще именуемого императором, Паскевич со скрипом прошел, у комиссии вопросы к нему конечно же были, но за неимением лучшей кандидатуры, оставили Стефана на своей должности, посчитали, что для корпуса близ польской границы особо рьяной службы не требуется — шляхта давно перестала представлять угрозу кому бы то ни было, кроме самой себя. И с этим мог не согласиться лишь слепец, ну или урожденный поляк.
И вот уже более двух лет сидит генерал-майор в Смоленской губернии, воспитывает по новым артикулам пополнение, обстреливает молодежь в потешных баталиях и нехотя выполняет указы государя, получая за службу немалые деньги. Которых с лихвой хватает на разгульную жизнь, двухэтажный терем с прислугой и маленькими излишествами о коих никто кроме Петра, личного слуги шляхтича, даже не догадывался.
Сколько бы подобная жизнь корпуса продолжалась никто не знает. Но развязавшие войну против России смахнули с этого казалось бы сонного царства скуку, взбодрив генерал-майора и дав ему возможность в кой то веки проявить себя в баталии. Тем более, что от генштаба пришел рескрипт: 'связать силы противника боем, вымотать основные силы и по возможности выбивать отряды фуражиров…'. Правда про окончание Паскевич решил не думать, ну подумаешь сказано не вступать в полноценное сражение. Да и как такое возможно генералу было непонятно — воевать так воевать. И нечего воду в ступе толочь, врага бить надо, а не па перед ним выписывать, не менуэты ведь танцуют!
Так что стоило авангарду противника пересечь границу как корпус узнал об этом. Однако вводить полки в город генерал-майор посчитал не нужным — артиллерию при таком раскладе придется уводить, а без нее воевать будет ой как тяжело. Хоть полевые пушки русской армии выглядели маленькими и неопасными, особенно если сравнивать их с циклопическими орудиями Османской империи, но это только казалось и в противостоянии батарей еще неизвестно способны ли в Европе им что-либо достойное противопоставить. Гений русских оружейников шляхтич со скрипом, но признал. А иначе просто не смог бы командовать корпусом, ведь сдавая аттестацию, приходилось не только на бумаге описывать разные ситуации, но и 'воевать', используя все имеющиеся под рукой силы.
В итоге после долгих дум Паскевич решил действовать самостоятельно, наплевав на рескрипт генштаба. И в течение почти трех недель ничем не выдавал своего присутствия. И вот когда город вот-вот должен был пасть (а уж разведчиков генерал выставить не забыл) он решил дать противнику бой.
Благо, что в корпусе шесть полков, с полевой артиллерией и гусарскими эскадронами. А это как никак девять тысяч воинов. Мало? Возможно, но план, по которому Паскевич хотел действовать предполагал атаку на пересеченной местности и большие силы для него не годились. К тому же два батальона из Смоленского и Тверского полков перекинули в город до осады. На усиление.
Загодя прорубили дорогу для полевых пушек, подпилили деревца рядом с краем леса, того откуда сейчас выходили и рыли сотни волчьих ям, изредка отвлекаясь на то, чтобы спрятаться от редких патрулей войска Савойского. Заботиться о деревенских жителях, в изобилии расселившихся на благодатной смоленской земле генералу не пришлось — те заблаговременно оповещенные собрали пожитки, выгнали скот и отправились в дремучие чащобы, пережидать бурю, обрушившуюся на их край. Да многие печалились, особенно по тому что скоро пахать да сеять надо, а времечко уходит, не будет русский человек под ярмом захватчика работать, знает, что добра от врага не дождется…
Правда остались некоторые семьи, надеялись, что минует их судьба, солдаты не злобливые попадутся, да и просто ленивые. Им то первым и подпустили красного петуха, потому как в окрестностях шастали не простые воины, от сохи, а псы войны — наемники, готовые за лишнюю медяшку брата с отцом удавить, да еще на их могилке сплясать!
И все же именно благодаря превентивным мерам провизии фуражиры собрали сущие крохи, а кормов для скота вовсе не нашли, разве что черные проплешины на земле — те что еще недавно стогами были…
— Ваше сиятельство! Полки готовы.
К генерал-майору подошел майор Пронин, штабной офицер, ведающий делами корпуса едва ли не больше самого командующего, однако соблюдающего должный пиетет и блюдущий чинопочитание. Увы, но именно таковы люди самые приспособленные к работе среди высших чинов и не важно армия это, министерство или вовсе какая-нибудь новомодная компания, коих за последние пяток лет развелось тьма-тьмущая.
Сам генерал восседал на гнедом невысоком жеребце с роскошной гривой и злобным характером. Каштар достался Паскевичу как дар одного из вождей калмыков, еще в ту пору когда их тысячи беспокоили прибалтийские земли и финский край. С виду жеребец был неказист, но норовом обладал бойцовским. Это генерал понял сразу как сел в седло. Эти двое нашли друг друга, признавая право одного командовать и второго творить все что ему заблагорассудится в остальное время. Каштара боялись. Но в бою конь отрывался на полную! Копыта, зубы и ломовая мощь творили нечто невообразимое со строем противника, нередко число убитых конем переваливало такое же число большинства кирасир или гусар, лихо рубящихся на передовой в самых жарких местах.
— Что ж, думаю можно начинать, полюбовались на нас и будет. Труби: 'Артиллерии бой!'.
Стоящий рядом горнист выдал три коротких и один длинный звук. Следом за ним вторили еще двое: на правом и левом флангах. Пока из леса вышли только четыре полка, еще два в это время обходили по флангам и уже вот-вот должны были оказаться едва ли не в тылу противника. По крайней мере на это был расчет штаба корпуса и огромная надежда самого генерала. В противном случае, если замысел не удастся им придется отступать и не факт, что удачно — потерю орудий оправдать не получится.
Однако как бы не мало казалось число воинов, построившись в двух шереножный строй с прогалами в виде полевой артиллерии на стыках батальонов, фронт удалось растянуть как на полноценных шесть полков. Тем более что фланги прикрывали по восемь эскадронов гусар, а инженерные роты суетились возле шести фунтовых орудий, спешно ставили рогатки и натягивали колючку.
Большая часть солдат прошла горнило не одного сражения, но были и новички, нюхавшие порох только во время учебных стрельб, да в потешных баталиях. Им то сейчас приходилось хуже всех, поэтому ветераны, из тех кто поязыкастей травили байки и прибаутки, внимательно наблюдая за однополчанами, не дай Бог, в решающей момент дрогнет у новичка рука или вовсе ноги сами собой понесут прочь от врага. Таких нужно отсеивать задолго до битвы, но увы во время учебы оные проявляют себя неохотно, а вот в сражении сразу вскрываются — такие за Родину и товарища не умрут, просто даже если захотят: не смогут. Такова их натура трусливая и винить в этом не стоит, из них хорошие снабженцы и хозяйственники получаются, но не воины…
Против русского корпуса противник вывел семь полков: по одному на центр и фланги — в первой волне и столько же во второй и еще один — конный стоял в резерве. Забили барабаны и враг двинулся к кромке леса, перед которой спокойно ждали неприятеля солдаты в темно-зеленых мундирах. По мере сближения барабанщики противника ускоряли темп…
Бабах! Солдаты вздрогнули, но взрывов ядер поблизости не было. Кое-кто из новичков счастливо улыбнулся: 'Уф, пронесло', - наверняка подумали они и крепче схватили приклад фузеи.
Причина 'промаха' выяснилась очень скоро. Через пару минут над Смоленском появились черные маслянистые столбы дыма. Видно удачно легли ядра… а еще чуть погодя донеся возбужденно-радостный крик штурмующих солдат. Этот ор спутать с другим нельзя, его любой воин узнает из тысяч других!
То, что город вот-вот падет генерал-майор Паскевич понял сразу, но менять план было поздно — если сейчас трубить отступление будет только хуже. Им остается только вступить в бой и отвлечь на себя как можно больше сил, чтобы дать защитникам время, авось отобьются. Вот только почему сам генерал в это не верил?
Между тем разноцветные мундиры приближались…
— Пронин!
— Я твое сиятельство! — словно вырос из земли майор.
— Бери все бумаги, отделение охранения и скачи в штаб корпуса, там должен быть вестовой из генштаба. Отдашь лично в руки. Понял?
— Так точно, господин генерал!
— Тогда чего зенками лупаешь? Исполняй!
— Но как же я вас брошу…
— Под трибунал захотел?! — взъярился Паскевич. Еще ни разу на памяти генерала майор не прекословил ему, а тут на тебе, в героя захотел поиграть. А вот фигушки! Сам командующий даже себе не признался бы, что не хочет видеть как погибнет молодой даровитый офицер. Нравился он ему светлой головой и въедливой натурой…
Русские стояли не шелохнувшись. Ждали момента. Того самого, когда заговорят орудия и фузеи, а если их не хватит, то и штыки. Тлели фитили на присадках, уже видны лица солдат противника, а залпа все нет, нервничают расчеты, кусают уголки усов унтера.
До противника остается шагов четыреста, когда батальонные расчеты получили одинаковую команду:
— Пли!
Падают на пороховую полку фитили. Вжик! Секунда и в противника несутся 'кубышки', снаряды с мелкими чугунными шариками, разлетающимися от взрыва в момент удара о землю. Недалеко стреляют шести фунтовые полевки, но для пехоты этого хватает!
Дудух! Дудух! Дудух!
Шестнадцать снарядов унеслось в сторону врага, десять разорвались в строю, три где-то с краю, а еще три вовсе не взорвались, остались лежать продолговатыми цилиндрами, зарывшись в землю. Казалось бы что такое десять попаданий в строй? От силы три десятка убитых и раненых… Ан нет! Не все так просто, в рядах где разорвались 'кубышки' в полутора саженях никого на ногах не осталось, все попадали! Этаким макаром пушчонки зараз больше батальона из строя вывели.
Генерал ухмыльнулся. Первый этап проходит как надо, теперь главное расчетам работать на скорость, еще разок другой успеть пальнуть и все будет отлично, от одного полка можно будет считай избавиться, а там глядишь вовсе остальные побегут. Проблема только в том, что командующий атакой может ускорить бой.
И правда, вон солдатики как ногами задвигали, того и гляди в штыковую бросятся, хотя до фронта русских полков им бежать не так и мало, это по траве то, да по кочкам! И словно специально для атакующих облака разошлись и весь фронт озарил солнечный свет.
Десять секунд и полторы сотни шагов позади, осталось не так много, всего то сотня и можно будет дать залп! Вот только пока солдаты бежали пушкари успели зарядить полевку вновь, сбили на пару насечек прицел вниз, наводя механизм прямой наводкой и дали залп. Вразнобой. Вновь свист, взрывы, а следом крики раненых и умирающих.
Половина первой волны лежала, но следом за ней двигалась еще одна, почти невредимая физически, но с упавшим боевым духом. Это было видно по бледным лицам, дрожащим губам части солдат.
Но вот они подошли на расстояние залпа, на самый край и офицеры противника рявкнули:
'На изготовку!'. Солдаты сдернули с плеч оружие и вскидывают мушкеты к плечу.
'Целься!' — противники наводят дула на строй в темно-зеленых мундирах…
'Пли!'
Шеренги затрещали выстрелами. Пороховые облачка на секунду скрыли за собой фронт. И тут же отвечая противнику, начали стрелять русские воины, получившие за секунду до выстрела противника команду 'На колено!'. Когда цель уменьшается в размерах едва ли не в половину попасть в нее становится делом много сложнее. Другой вопрос в том, что сделать это можно только обладая дисциплинированным отрядом, выдержкой и толковыми офицерами.
Именно поэтому потери в русском строю оказались минимальны — не больше полутора десятков солдат лежало на траве, по большей части раненные и к ним спешили лекари из вспомогательного отряда.
Русский строй стрелял не по общепринятой тактике ротных залпов, когда солдаты перед атакой выстраиваются в шеренгу и только потому стреляют. Солдаты в зеленых мундирах вели пальбу взводами по двадцать пять человек, достигая поразительной эффективности, ведь цели указывает сержант, а лейтенант лишь направляет роту в нужную сторону и следит за тем, чтобы команды вышестоящего командира исполнялись вовремя и точно. Сама же баталия пехоты ложилась прямиком на унтеров, главным среди которых бесспорно был старшина, заместитель ротного по военной части. Он ведь даже приказы командира дублирует, а во время боя может и самолично отдавать, если тот недееспособен.
Так что когда перед саксонскими и польскими солдатами видимость восстановилась они увидели жуткую картину: вместо организованной 'правильной' формации и четких приказов противник вел хаотичную стрельбу, когда не поймешь кто за кем и когда должен стрелять. С непривычки офицеры растерялись, но длилось это до той поры пока позади марширующей второй волны не показались эскадроны летучих гусар — по праву признанных одними из лучших кавалерийских соединений прошлого столетия. Когда-то гусария наводила ужас на вражеские полки, не стали исключением и русские войска. Ярким примером стала битва при Клушине. Тогда семь тысяч кавалерии поляков, разбили тридцати пяти тысячную русскую армию. Правда слава летучих гусар канула в Лету…
Но видимо не все гордые шляхтичи это осознали, раз решили выступить против пехоты, вооруженной дальнобойными фузеями. Жаль только весь потенциал оружия русские полки не могли реализовать — не хватало боеприпасов, на каждую фузею выходило не больше двух дюжин бумажных патронов. Про казнозарядные фузеи речи вовсе не велось — в первую очередь вооружали лучшие полки. И корпус под Смоленском к таковым пока не относился. К тому же получал новинки военного гения оружейников по остаточному принципу. Хотя и этого противнику оказалось достаточно!
Против одного залпа русские выдали три, выбив две трети наступающих первой волны. Оставшаяся треть уцелела лишь благодаря тому, что заходила во фланг корпусу и ее почти не потрепало. Но и им на подходе досталось, ведь стреляли русские воины чаще и чего скрывать, куда метче саксонцев и поляков вместе взятых.
Первая часть сражения началась как планировал Паскевич — полки, которые кинули против него вот-вот обратятся в бегство, до них они уже не зайдут, а там глядишь и вторую волну выбить удастся. Моральная составляющая у них здорово упадет, да и как не упасть, если паникующие товарищи бегут куда глаза глядят, тут удержаться в марширующем строю ой как сложно!
Рядом с генералом, занявшем место в строю в первом эскадроне Смоленского полка, замерли трубачи. Гусары меж тем весело разговаривали меж собой, словно и не шло сражение, не лилась рекою кровь. Но это понятно в гусары идут лихие рубаки, такие самому черту хвост на рога закрутят и будут о веселой ночке с разбитной девахой беседовать.
Между тем рисунок боя начал меняться. И не от того, что в первой волне в строю остался лишь каждый третий, вовсе нет, просто на поле боя появилась кавалерия. Но ударила она не во фланг, как думал генерал Паскевич, а в центр, туда же где полчаса назад избивались польские пешие полки.
— Дураки! — зло прошипел Стефан глядя на польскую шляхту с веселым посвистом летящую по полю боя среди трупов своих же собратьев прямо на русские пушки. — Их командира мало отдать под трибунал, его нужно сварить живьем…
Трубачи вопросительно глянули на генерала и тот тяжело вздохнув приказал:
— Артиллерии — беспокоящий огонь.
Пара труб издала два длинных, секунд по десять, сигнала. И словно только этого и ждали шести фунтовые пушки дали залп. Но на сей раз 'кубышки' ударили не в плотный строй наступающей второй волны, а хаотично, будто каждый наводчик выбирал свою цель. Минутой позже выстрелы повторились — картина та же, каждое орудие вело огонь по своей цели. Пусть зона поражения и накрытия таким образом снижался, но психологический эффект оказался куда значимей, ведь теперь враг не знал куда нацелится орудие в следующий раз…
'Все слишком предсказуемо', - довольно подумал Паскевич, глядя трупы врага, устилающие поле, перед русским строем. Вот-вот вторая волна будет перемолота так же как и первая, а уж после можно будет приступить ко второй фазе.
— Твое сиятельство, нам во фланг зашли полки имперцев!
К эскадрону гусар, откуда командовал боем Стефан, подлетел на взмыленном коне вестовой Тверского полка, что занимал крайнюю точку в строю.
— Откуда?
Сказать, что Паскевич удивился — ничего не сказать. Такого просто не могло быть, ведь если они не учли все силы противника, то вся картина боя может оказаться неверной, а это приведет только к одному — к поражению.
— Они пришли по дороге, той что в деревеньку Семяжнико ведет.
— Много?
— Тысячи три, может больше, посчитать всех не успели.
— В бой вступили?
Вопрос генерала был не праздным — услышать за канонадой стрельбу фузей нереально, а увидеть то что происходит на левом фланге в силу дымного облака в центре пока не представлялось возможным.
— Они строились, когда я отбыл к вам.
— Черт, нас же в клещи взяли! — тут же сориентировался Паскевич. Он в отличие от большинства молодых офицеров имел куда больший кругозор и конечно опыта, поэтому знание картографии вкупе с окружающей местностью дало ему четкое представление каким тактическим маневром решил воспользоваться противник.
Время для ответных действий стремительно утекало и как чувствовал генерал Паскевич с каждой минутой положение его корпуса лишь ухудшалось. Даже не смотря на впечатляющее начало, ведь их всего чуть больше пяти тысяч, боеприпасы через десяток залпов подойдут к концу и тогда все преимущества русских улетучатся. Конечно остается сойтись с противником грудь в грудь, 'в штыковую' как сказано в Уставе, не даром ведь воинов натаскивали таким образом, чтобы все нехитрые действия тело выполняло рефлекторно: удар, укол, блок, уклон, их мало, но комбинаций великое множество.
— Трубачи — 'Общее отступление', - стоявшие рядом с генералом гусары недовольно засопели, зашебуршились, но противиться приказу не решились — дисциплина на поле боя даже среди них воспитали так, чтобы она была на первом месте.
'Не по плану, но думаю Игорь справится, найдет возможность досадить врагу, а нам рисковать лишний раз не следует', - с досадой подумал Стефан.
Ему хотелось не так провести бой, по иному, но противник не дал. Что ж реальность она такая — редко когда удается осуществить задуманное без корректировки. Паскевич это понимал, хоть и редко сознавался в подобных мыслях — все-таки дух авантюризма жил в генерале до сих пор.
Между тем по фронту разнеслись три длинных звука: мрачных и неприятных. В войсках вообще не любят отступать, а тут еще это приходится делать на пике славы, когда перед строем валяются горы трупов, а ты сам цел и невридим. Но вот командиры приготовили воинов к отступлению, полки выстроились в защитный ордер, протуская вглубь строя артиллерию с обслугой и инженерные роты.
Противник заметил приготовления русских и усили нажим, благо вторая волна все-таки сумела достичь позиций корпуса Паскевича и завязать перестрелку, о том чтобы сойтись грудь в грудь речи даже не было — беглый огонь русских не давал полякам и саксонцам маневр. Но это было в центре и на правом крыле, здесь ситуация складывалась неплохо — фронт держался, давая своим уйти.
На левом крыле дела у русских воинов складывались куда хуже — их атаковали с тыла и фланга сразу два бело-черных полка имперцев, да к тому же подключились к бою саксонские недобитки. Уже через несколько минут боя Тверской полк оказался в огневом мешке, пытаясь отстоять позицию, но безрезультатно, враг оказался слишком силен и полковник Грейн, командующий крылом приказал отступать. Вывести орудия не успевали. Расчеты под пулями и ором сражающихся стащили к каждой пушке оставшиеся снаряды и запалили фитили. До взрыва мин оставалось меньше минуты.
Тверчане сражались упорно и яростно, но выстоять не смогли — имперцы прорвали строй сразу в нескольких местах и крыло охватил хаос. По рескрипту младшие командиры должны были тут же раздробить полк на меньшие формирования — батальоны и роты, но число нападавших оказалось так велико, что половину полка, состоявшую по большей части из новичков охватила паника. Продолжали сражаться только ветераны, но и их с каждой секундой становилось все меньше, падали рсаженные пулями, саблями и протазанами офицеров врага.
Эскадроны прикрытия пытались контратаковать и даже в первый момент удачно, но только гусары налетели на противника как на них вышли имперские кирасиры…
Схватка выдалась жаркая, но скоротечная — бронированная волна прокатилась катком по русским воинам, окончательно смела всякое сопротивление. Левое крыло прекратило свое существование меньше чем за полчаса боя. Два батальона собрали богатую кровавую жатву, но удержать позицию не смогли, еще несколько рот, бежавших с поля боя рассеялись в лесах. Сам полковник Грейн сражался до последнего в Первом батальоне и пал от мощного удара седоусого кирасира.
Все это генерал узнал позже от горстки выживших, сумевших после боя выбраться к своим. Все они были ранены и сильно помяты, заподозрить в них трусов никто не решился, но взгляды кидали. Ведь командира собой не закрыли! Не справились значит. Не достойны чести мундир носить…
Понимали это и сами воины, но сделать ничего не могли. Однако как бы не был печален конец Тверского полка, корпус все-таки сумел отступить, сохранив большую часть артиллерии и личного состава.
О судьбе Смоленска Стефан старался не думать. Зная комменданта Сурова и его закаленный многочисленными битвами характер — город он не сдаст, вот только и не выживет, будет сражаться до последней капли крови…
В Смоленск Евгений со свитой прибыл после того как подавили последний очаг сопротивления русских, едва ли не на закате.
— Вот видите, Густав, все может быть куда проще, чем кажется.
— Вы правы, ваше сиятельство, план который вы предложили прошел как по нотам уважаемого Джованни Баттиста. Дать этим дикарям возможность считать, что они обманули нас — гениально!
— Не надо лести, Густав, — нахмурился принц Савойский, хотя по легкой улыбке можно было догадаться — 'удар' генерала попал точно в цель.
Фельдмаршал со своей свитой наблюдал за сражением с вершины холма, что занимала одна из батарей, теперь умолкшая — город вот-вот должен пасть, поток солдат, ворвавшийся внутрь смял сопротивление изнуренных защитников как сель смывает усталого путника с горной тропы. Окружение прославленного полководца внимало своему господину с трепетом, каждый смотрел на Евгений так будто он один из апостолов. И только один из всех генералов сидел мрачнее июльской тучи. Этим генералом был Иоганн Маттиас фон дер Шуленбург.
Его корпус в этой битве понес большие потери, да чего скрывать — русские даже артиллерию вывести умудрились, да и потеряли в этой мясорубке тысячи три и все убитыми. Ни один из них, этих бешеных, не сдался. А вот они не досчитаются всех семи тысяч, половина из которых — раненые, которых придется оставлять здесь, выделять им охранение и обслугу. К тому же потери есть и у самих имперцев, о которых все почему-то молчат, а ведь размен прошел едва ли не один к одному. Скольких русских убили бело-черные мундиры? Тысячу, две? Навряд ли, ведь не смотря на охват фланга, проломить строй им так и не удалось…
— Вы, Иоганн недовольны исходом сражения? — несколько удивленно спросил принц у командира польско-саксонского корпуса.
— Разве можно не радоваться победе? — делано удивился Шуленбург.
— Так в чем тогда ваша печаль? — продолжил настаивать фельдмаршал. Свитские притихли. Застыли каменными изваяниями, навострили уши как летучие мыши, приготовились наброситься на хмурого соратника по первому знаку своего господина.
— Думаю о будущем, — пожал плечами генерал, продолжать он не хотел, но под пристальным взглядом Евгений все же нехотя закончил мысль. — Мы встретили здесь от силы шесть полков, что же будет когда их соберется двадцать или тридцать? И не под командованием не блещущего гением генерала, а кого-нибудь более одаренного?
Фельдмаршал скривился. Как и любой известный человек, да к тому же обладающий немалой властью он ревностно относился к своей славе, и не терпел ее умаления. А тут выходило, что будто вместо очередной победы он едва не проиграл…
— С ними будет тоже самое, иного быть не может! — отрезал Евгений. — Коня мне! Пора посмотреть на Смоленск изнутри.
Командующий союзными силами еще не знал, что увидит в городе, как не догадывался он о нраве русских воинов, их силе духа и стойкости.
— Дева Мария, что здесь случилось?! — воскликнул молодой полковник Ругер фон Керзальц, бывший адъютантом у одного из имперских генералов, но видимо видевшего кровь только на картинах. Вон побледнел как — точь-в-точь первый невинный ноябрьский снег.
— А разве не видно? Вон трупы, разбитая брусчатка и сколы на домах. Однозначно — бой, — не скрывая сарказма заметил Шуленбург.
— Хватит, Иоганн, — осадил подчиненного принц Савойский, изучавший павший, но не склонившийся перед захватчиками город. Так когда-то сражался Козельск, воспетый в веках яркий образ непоколебимости и мужества русского человека.
А посмотреть на Смоленск стоило. В нем не осталось ни одной целой улочки, ни одного дома. Все было перерыто, сломано или изувечено. Баррикады сменялись баррикадами, залитыми спекшейся кровью. И трупы, горы трупов, буквально заваливших каждый такой маленький островок сопротивления.
То что происходило еще несколько часов назад нельзя назвать боем. Здесь шла самая настоящая бойня, когда не щадят ни себя, ни врага, где нет места жалости. В такие моменты глаза застит кровавый туман, а в руках появляется неведомо откуда силы рвать противника голыми руками.
Апофеозом кровавой вакханалии стал центр города — площадь с собором под стенами которого защитники соорудили настоящую крепость, где и дали последний бой. Но и когда их осталась горстка никто не сдался — когда не стало сил сражаться последний защитник подорвал себя вместе с дюжиной врагов, забравшихся внутрь.
Евгений был мрачнее тучи. После всего того, что он увидел настроение из радужного скатилось до отвратного. И дело не в том, что городской бой забрал жизни слишком многих. Просто фельдмаршал наконец понял какая мысль последние три месяца не давала спокойно спать.
'Их нельзя победить, их можно только уничтожить', - необычайно четко подумал прославленный полководец и почувствовал как по спине побежала струйка холодного пота, а ведь солнце только-только готовится скрыться за горизонтом.
Вдруг со стороны лагеря, там где хранили провиант раздался взрыв и следом стрекот мушкетов.
— Трубу! — скомандовал он. Один из адъютантов достал из тубуса дорогую венецианскую двадцатикратную трубу, но командующий на это даже не обратил внимания, схватил ее и жадно прислонился.
Открывшийся его взору вид обескураживал — в лагере шел самый настоящий бой! Темно-зеленые мундиры теснили бело-черные и делали это так слажено, будто не это не бой, а отрепетированная постановка на помостах лучших театров Милана!
— Чертовы варвары!! — не сдержался Евгений, увидев что цель русских не убить как можно больше врагов, это бы он понял, но эти дикари воровали провиант, а если не могли, то уничтожали.
Впрочем, долго продолжаться это безумие не могло, в лагерь спешили полки на выручку, вот только русские ждать пока их зажмут в тиски не стали, построились и под бой барабанов спокойно скрылись в ближайшем лесу. Бросившиеся в погоню эскадроны смогли только доскакать до опушки и вынужденно отступить под плотным огнем русских воинов.
Новость о захвате Смоленска была ожидаемой, но менее печальной от этого она не стала. Царю, получившему от благодарных подданных императорский венец, но пока еще его не принявшему, в тройне тяжелее осознавать собственную слабость. И ведь никого другого кроме себя в ней не обвинишь — сам виноват, знал о готовящемся нападении, но посчитал, что время еще есть и вот итог.
Русский город захвачен. Горько это осознавать, но реальность нужно принять. Алексей принял и подстегнул остальных к адекватным мерам. Три армии, собраны для войны против Священной Римской Империи, Польши, Саксонии и Дании. И две из них уже на границе, готовые к действиям, еще одна в течение недели будет в заданной точке.
Генерал-поручик Григорий Семенович Волконский с пятнадцатитысячной конной армией выступил из Великих Лук в сторону Борисова. Его задача — уничтожение живой силы противника и складов, а так же по возможности порча инфраструктуры близ городов. Ну а так как по данным Министерства госбезопасти, отвечающего помимо всего прочего за разведку в сопредельных государствах, сильных отрядов в той области нет, то корпусу Волконского предстоит больше действовать на опережение, распыляя полки и собирая в один кулак. Тактика подобранная специально под князя Волконского, умеющего жонглировать небольшими отрядами и при этом не терять голову в трудных ситуациях.
Вторая армия под предводительством императора двигалась из Вязьмы навстречу врагу. Под рукой государя было сорок три тысячи воинов, пять из которых калмыки Аюки хана и пять казаки Скоропадского. В армии союзников же насчитывалось порядка пятидесяти пяти — шестидесяти тысяч. Правда стоящих солдат, закаленных в битвах с французами и османами, из них было едва ли больше половины, остальные силы по размышлениям Генштаба отличались от крестьян с вилами только формой, мушкетом и десятком заученных действий. К тому же подвоз припасов последние недели у армии вторжения организован из рук вон плохо, чему немало способствовало русское золото и летучие отряды казаков, знающие пограничье порой лучше самых ведающих картографов. Добыть же провиант на русской территории фуражиры и не надеялись — ушедшие крестьяне уносили все, а что не могли унести — сжигали, оставляя пепел и пустоту…
— Государь, прибыл вестовой от генерала Алларта. Прикажешь впустить? — Никифор как обычно вошел не стучась. Знает, что срочные донесения доставляются без бумажной волокиты, проходящей через доставшегося мне от батюшки секретаря Макарова.
— Зови, — разрешил я и потянулся, хрустнули суставы, в спине заметно полегчало, будто стопудовый камень с плеч скинул. Чертовы бумажки, столько времени на них гроблю, а самое паршивое — сбросить рутину не на кого, этим должен заниматься сам. И пусть большая часть решается Царским Советом, но ведь и советников порой нужно проверять, да и большую часть реализуемых проектов им не доверишь. В Петровку и на Истьинский завод до сих пор пускали лишь избранных…
Людвиг фон Алларт, генерал-лейтенант русского войска, был без всякого сомнения одним из тех кого в будущем назовут 'обрусевшим'. Этот полководец не раз доказавший преданность России и к тому же обладающий немалым военным опытом не рвался на пьедестал, хотя при желании мог бы занять если не первую ступень, то уж в тройку лучших войти точно, но и простотой не отличался. Людвиг знал себе цену, как и то, что верность окупается сторицей. Он умел ждать. Уж я то это знаю. И ценю.
Вестовой появился передо мной что молодец из ларца, вот никого нет, а через мгновение уже стоит: запыленный, но довольный. В чине сержанта. Судя по обветренному лицу и уверенному прищуру — воин исправный. Еще один плюсик в копилку Людвига, знал кого послать.
С собой у него был запечатанный тубус. Но прежде чем забрать у солдата донесение отдаю ему небольшую записку с указанием даты и личной печатью с подписью. Защита от подлога не цифровая, но и так для зоны боевых действий сгодится.
Не смотря на то, что время было раннее — солнце еще даже в зенит не вставало, освещение в моем временном кабинете оставляло желать лучшего. Увы, но светелка в этом тереме оказалась для меня маловата, пришлось искать нечто куда более просторное. Нашли. Правда обнаружился другой минус — комната оказалась мрачновата, но с десяток ламп эту проблему кое-как решали. Хотя нагрузка на глаза давала о себе знать, вроде пару дней только здесь, а уже побаливают — я то привык работать в условиях получше.
Так что сорвав с тубуса именную печать генерала Алларта я не сразу начал читать мелкий убористый почерк. Сначала обставился лампами, разгладил послание на ручном планшете и только после этого погрузился в чтение…
Сбоку стоит карта ближайших земель. Не такая как привыкли в эти времена, где масштаб делался на глазок, а полноценная топографическая, со скидкой на время, все-таки времени для замеров требуется много, но еще столько же — правильно нанести данные на карту, а таких не ведь не один десяток и даже не пара сотен! Вся центральная Русь, а особенно ее западные и южные границы.
Так что читая о том, что армия противника движется в сторону Ржева, по правому берегу Днепра, я вижу не просто стрелочки на голом листе, а все излучины мелких речушек, лески и даже самые заметные овраги.
С той скоростью, что враги движутся, они смогут выйти к Ржеву недели через четыре, может пять — обоз за собой им приходится тащить изрядный. Защита артиллерии дело первостепенной важности — это понимает каждый. А оставить с ним малый корпус — значит обречь их всех на гибель. Калмыки с казаками резво вырежут всех, им дай только шанс!
Шведы в свою бытность испытали на себе все прелести войны со степной конницей и вольным людом. Кажется в тех землях до сих пор людей нет, как впрочем и построек.
Итак что мы узнали из новых сведений?
Во-первых, армия противника не шестьдесят тысяч, а все восемьдесят. Это плохо, со мной только сорок с небольшим, и четверть вспомогательные войска, правда артиллерии изрядно, недаром весь корпус Русских Витязей в три тысячи штыков забрал. Понимаю, что каждый третий из них еще не обстрелян, не нюхал пороха в бою и не видел как умирают товарищи у тебя на глазах. Но пройти через то им придется именно в бою с врагом! Ну а с проблемами душевного плана по большей части справятся святые отцы епископа Варфоломея. Не даром же он две дюжины молодых с горящим сердцем несколько лет назад у патриарха для возросшей епархии вытребовал.
Впрочем у многих других полков артиллерии хватает и я не гвардейских, в которых артиллерию довели до штатного числа по нормам полка витязей, когда каждый капитан, командующий ротой имеет в подчинении не только два отделения мортирщиков, но и полноценный артиллерийский расчет с новым двенадцатифунтовым орудием в придачу. Что не говори, а это сила!
Жаль только по такой системе полностью вооружены порядка восьми тысяч воинов, еще три-четыре находятся в процессе, а вот остальные остались на 'старом' петровском довольствии. Для своего времени вроде бы и нормальном, но для меня — человека двадцать первого это неприемлемо. В особенности в сравнении с нормами будущей армии, достичь которых в обозримое время не получится при всем желании. Ни уровень промышленности, ни квалификация персонала не позволят. Но ведь все это не повод чтоб опускать руки?
Но вернемся к тому, что стало известно разведчикам Алларта.
Кроме численности его люди смогли достать план похода на Москву. Да-да, противники на мелочи не разменивались. А зная принца Савойского как человека умного и дальновидного приходится задумываться о том как именно враги добьются своей цели. Ну не этой же армией собираются они сокрушить царство — для такого кишка тонка. Выходит нечто такое о чем я пока еще не знаю. И это крайне неприятно. Подобное заставляет строить догадки, выдумывать сотни вариантов почти все из которых заведомо ложные. Как хорошо, когда все карты раскрыты, руки чисты и в бой идут под марш барабанов с развернутыми штандартами. Эхх, времена. Вернуться ли они?
Думаю, что для меня вряд ли. Уже не полководец я — правитель, а им о чести, миролюбии и жалости необходимо забыть. Человеческие ценности для вершителя судеб тысяч заменяют государственная необходимость. И это страшно. В первое время было жутковато, но потом привык, да и Оленька помогла — спасла от тяжкого рока, подарив Ярослава с Иваном…
Стоп!
Вновь мысленно одергиваю себя, что-то стал рассеянным, нужно больше концентрироваться на деле. Итак, выходит на Ржев, как нам думалось в начале союзнички не пойдут, что ж, возможно правы. Их план предусматривает поход по прямой на Москву, по пути разбивая и ломая всякое сопротивление. А к концу августа столица России при должном старании будет в руках противника.
Нет, ну это чушь несусветная! Для полководца уровня Евгения следовать этому безумию — сущая дикость. Но черт побери этот мир, все именно так и происходит.
Сколько времени я еще бы ломал себе мозги не знаю, если бы ко мне не пришел Прохор.
… Когда жизнь резко меняется, кажется — все пропало. Мало кто задумывается о том, что на самом деле Судьба дает ему второй шанс. Прохор Митюха не был ни первым, ни вторым — он шел вперед с широко открытыми глазами, реагируя на изменение обстановки так как написано в Уставе: '… блюди честь, верность и правду, не сомневайся в собственных силах, действуй!'. Только так и никак иначе.
Эта позиция помогала и в Конских Водах, и при Полтаве, и в других многочисленных битвах о которых уже ничего толкового не помнится: всего лишь сухие строчки в отсчете для летописи Корпуса Русских Витязей. Не даром он самый молодой генерал в русской армии! Только недавно двадцать один исполнилось, но глядя на серьезное лицо с мужским взглядом ему дашь не меньше тридцати. Повзрослел Прохор не по годам, как впрочем и остальные витязи…
К походной жизни, лишенной чаще всего нормальной постели и множества мелких бытовых вещей о которых учась в Корпусе юноша даже не задумывался, он привык с первых месяцев. Недаром ведь их натаскивали как матерых гончих. Это Митюха понял только несколько лет спустя, да и то не сам, а после беседы со Старшим Братом.
Нет напрямую об этом никто не говорил, но и скрывать от своего протеже истину тогда еще царевич не стал — ценил доверие выше сиюминутной выгоды. За это Прохор ему благодарен до сих пор, он знает — что бы не случилось, Старший Брат выслушает и поймет, поможет преодолеть все преграды. Ну а то что он царь… что ж, это только стимул служить лучше, отдавая всего себя во благо Отечества!
Встреча с командующим корпусом 'Русских витязей' — это не просто разговор с генералом, это куда большее. Ведь Прохор Митюха мой воспитанник, как не парадоксально это звучит. Сам не особо старше его, но слушает меня будто древнего старца. И он для меня как младший брат, на него возлагаю большие надежды, но и требую немало. Думаю он это понимает и не разочаровывает…
— Здравствуй, Старший, — улыбаясь, произнес Прохор.
— И тебе не хворать, Прошка, — по-доброму отвечаю ему.
Оба рады встрече, ведь последняя была ой как давно! Наедине мы со старым другом можем общаться без экивоков, чем без зазрения совести пользуемся. Так что дальнейший разговор проходил сидя в креслах с кружкой сбитня и холодными мясными колбасками с хреном.
А что, вполне неплохо прочищает мозги, особенно в такие дни, когда голова пухнет от информации и хочется исчезнуть на недельку другую. Судя по тому как Прохор с энтузиазмом накинулся на мясное — дела у него не медовые. Хотя оно и понятно — генеральские погоны много тяжелее полковничьих.
— Рассказывай как дела, по какому вопросу пришел.
— Неужели к тебе, Старший, больше нельзя прийти просто так?
— Ты прекрасно знаешь, что витязям я всегда рад, но вы не станете тревожить меня по пустякам. А ты, Прохор, в особенности, так что давай говори что гложет.
Генерал качнул головой, соглашаясь с моими надо признать довольно жиденькими доводами, и отпив сбитня начал:
— Хочу попросить тебя поставить нас на острие атаки.
Чего-то подобного я ожидал, поэтому тень набежавшая на лицо не превратилась в мрачную тучу. Медленно считаю до десяти и выпускаю сквозь зубы воздух. Прохор понимает меня, знает, что берегу ребят не просто так, но поступает не лучшим образом. Именно поэтому словесную шелуху отбрасываю за ненадобностью и напрямую спрашиваю о главном:
— Причина?
На губах молодого генерала мелькнула грустная улыбка и пропала.
— Хоть наш полк уже и не полк, считай шесть полноценных батальонов, и витязи побывали не в одном десятке сражений, но до сих пор многие считают нас мальцами не заслуживающими гвардейского знамени. Первый батальон то знают себе цену — проливали кровь как водицу, да и второй с третьим тоже закалены, но остальных эти разговоры угнетают, подрывают не только боевой дух, но и авторитет всего корпуса. Младшим хоть и по семнадцать лет минуло, а ничего кроме потешных баталий за плечами нет.
Сижу и не знаю смеяться мне или плакать. Вот честно! Я конечно понимаю Прошку, и ребят остальных понимаю, но столь детского объяснения громогласного заявления не ожидал. А ведь думал Митюха повзрослел, вон и погоны генеральские, но нет, хоть властью он обременен, порой продолжает думать старыми шаблонами.
Грустно. Моя ошибка. Взвалил на парня столько всего, а о том каково ему придется не подумал. Ломаю его по своему усмотрению, а он не сном ни духом, подчиняется, да еще восторженно слушает все мои объяснения. Правда как бы жалко не было парня больше никто другой не потянет всего того, что уготовано для 'Русских витязей', именно поэтому спешу 'вырастить' такого как Прохор, чтоб воспитанник вел ребят за собой, знал все тонкости корпуса и чувствовал даже тех выпускников, которые оказались на гражданской стезе.
— Скажи-ка мне, генерал, главную заповедь корпуса.
Прохор смутился, но ответил без запинки:
- 'Служить верой и правдой государю, чтить Православие и помнить о былом дабы не исчезнуть в грядущем'.
— Если ты помнишь, так почему просишь о такой глупости?
— Так при чем здесь заповедь? — удивился Митюха.
Смотрю на него и вижу, что Прошка действительно не понял. Разочаровался ли я? Немного. Но быть может это и к лучшему, что отличные воин и стратег одновременно с этим никудышный политик? А то последних за последнее время изрядно наплодилось, будто мышей в заброшенном амбаре, что впору кастинг устраивать на адекватного пиар-помощника.
— А при том, младший, что витязи обязаны Служить не просто проливая кровь во благо Отечества, но и думать о будущем. Бить противника можно разным оружием и задача корпуса в ближайшее время сохранить себя не только как отличный военный отряд, но и как спаянную ячейку общества. Вы воюете там где нужно России и выполняете все лучше многих и думать о том, что вас берегут только потому что когда-то были желторотыми юнцами — сущая околесица! Вопросы?
Под конец я даже слегка повысил голос, не сдержался. А Прошка, вошедший с гордой осанкой теперь сидит поникший — давненько ему мозги никто не вправлял. Хотя оно и понятно — святые отцы, что приставлены к витязям в походе еще должного доверия не заслужили, а епископа Варфоломея из Петровки я ни за что не отпущу. Он слишком важен для России, чтобы его подвергать такой опасности!
Я жадно приник к сбитню, Прохор молчал. И не произнес ни слова до тех пор пока передо мной не опустела тарелка с колбасками. Только тогда он встал, поклонился в пояс и с улыбкой сказал:
— Спасибо, Старший, вовремя ты меня охолонил.
Нужен ли тут ответ? Думаю нет, главное он понял, а я лишь слегка кивнул. Генерал развернулся и вышел из кабинета, оставляя меня наедине с кипой бумаг, в которой лишь малая часть была со сведениями о грядущей битве. Про которую принц Савойский даже не догадывается.
Князь Никита Николевич Трубецкой давно не пребывал в таком чудном расположении духа. Даже полуденная жара, когда тень не спасает от зноя и та не повлияла на русского посла. Его дом, так же являющийся посольским представительством хоть и находился на самом отшибе Царьграда, но запущенным не был. Да чего говорить, многие центральные здания уступали русскому представительству не только внутренним убранством, но и внешне. И это неспроста.
Умный дипломат в первую очередь изучает страну в которую следует и только потом начинает работать. Князь Трубецкой эту нехитрую, но архиважную истину понял сразу, когда только собирался отправиться в Османскую Порту — удивительную страну, увядающую, похожую на старого льва у которого начали выпадать зубы, уходить силы, но все еще способного противостоять любому врагу.
Князь хорошо изучил обычаи противника, неплохо понял культуру, благо что немало общался в казанскими татарами и сделал правильные выводы о народе, любящем внешнюю красоту много сильнее чем внутреннюю, а золото так сильно, что ради достатка визири спокойно проигрывали не только битвы, но и войны.
Именно поэтому дом посла кичился своей роскошью и достатком. Османы понимали не только силу, но и приятный мелодичный звук сыплющихся монет. Благодаря этим вещам двери в самых разных местах для князя всегда были открыты.
Стоит ли говорить о том, что когда в конце апреля посол получил письмо от государя с указанием столкнуть лбами Порту и Священную Римскую Империю, князь Трубецкой не столько думал как осуществить подобное, сколько о том хватит ли на это денег. Ведь рухлядь, постоянно приходящая ему с купцами идет на прикормку множества шпиков и Дивана, сейчас же придется изыскать средства куда большие чем было у него в наличии.
После долгих раздумий, решение было найдено. Правда не совсем то на которое надеялся князь. В этот раз ему пришлось использовать много грязи и скелетов в шкафах власть имущих. Чего-чего, а этого в схронах дипломата было превеликое множество, все-таки шпики приносили порой бесценные сведения о своих хозяевах, порой даже не понимая их ценности. Князь же платил за любую информацию, часто совершенно не нужную.
И вот настало время для всего найденного за годы работы в Османской империи. За свою жизнь дипломат не беспокоился — смирился, что может быть убит в любое время, потому как 'Восток — дело тонкое'. Эту фразу Никита Николаевич услышал из уст царя Алексея и оценил по достоинству в первый же месяц пребывания в Порте. В последствии он не раз вспоминал ее… и применял на практике.
Князь взял за правило разговаривать с самыми разными людьми лично, естественно первое время без переводчика не обходился, но по мере общения, изучение языка сильно продвинулось и уже через полгода дипломат начал свободно общаться по-турецки.
В эту пору Османская империя, вопреки альфа-истории, не вела войну с Венецией. Повода для этого не было и сей повод султан усиленно искал. Потому как стране срочно требовалась победоносная и желательно скоротечная война, дабы отвлечь народ от очередных введенных налогов. И плевать на то, что военная машина османов уже задряхлела и пришла в упадок, но она пока еще находилась в том состоянии когда количество окупало качество.
Было ли для князя трудно натравить Порту на Священную Римскую империю? Несомненно. Каждый уважающий себя монарх, не важно султан, царь, король или император не захочет вести войну против страны от которой в последние два конфликта умывался кровавыми слезами, особенно когда есть возможность найти противника заметно слабее. К примеру ту же самую Венецию.
Поэтому эту проблему князь Трубецкой и решал последние два месяца, настраивая османов на нужный лад. В ход шло все: шантаж, подкуп и даже убийства одиозных военачальников, но главный козырь дипломат берег до последнего момента. И этот момент настал вчера…
Ни для кого не секрет, что Османская империя по своей сути управляется султаном, но вот опирается тот исключительно на дюжину визирей, во главе с Великим визирем и компания сия зовется Диваном. Ну а те в свою очередь опираются на бейлербеев — военачальников губернии, отвечающих за закрепленные за ними области. И так вплоть до отдельных мелких феодалов — сипахов, составляющих основную силу осман.
Эта система управления не изменялась на протяжении трех веков и закостенела, обросла 'мхом и паутиной', сделав из среднего звена не просто исполнителей, а мелких царьков, для которых даже писались свои своды законов. Эта ситуация не могла не сказаться на стране в целом, делая из некогда великих покорителей Европы и Азии сибаритов и лентяев.
Вот именно на этом и решил сыграть князь Трубецкой. Доведя до Дивана простую истину, что захват новых территорий в европейской части, куда более богатых и цветущих чем пустоши Азии и Африки вместе взятые, не только возможен, но и в свете последних событий выгоден Османской империи. И условие помощи России османов всего одно — соблюдение для православных народов тех же законов, что и для самих османов, на их исконных территориях. Как это было сделано на греческих землях после последней войны Порты с Россией. Мало кто догадывался о том, что католики относились к православным много хуже чем мусульмане, хотя последние и сдирали с них по семь шкур!
В чем же заключалась помощь, предложенная Россией? Не много не мало, а в полноценной партизанской войне против католиков! Потому как морейские греки и венгры натерпелись от них столько, что двух десятков лет хватило с лихвой, чтоб почувствовать вкус иной жизни. Тем более что на этот раз им предложили вернуться не в лоно Османской империи как таковой, а по сути стать ее сателитами, с куда большими правами и возможностями. Для этих земель подобное — царский подарок.
Уж об этом князь знал лучше кого бы то ни было, приходилось послу общаться и с лидерами обиженных народов. Без сомнения — османы причинили много зла, но даже они для России куда предпочтительней чем те же австрийцы или какие то иные чумазые европейцы. Ход императора Алексея Никита Николаевич оценил по достоинству и мысленно поаплодировал ему, потому как воспользоваться сложившейся ситуацией в свою пользу, когда впору думать о возможных репарациях — дано не каждому.
Вот возьмем к примеру недавно захваченные земли Османской империи: княжества Валашское и Молдавское, с землями Буджакской орды. Она ведь в сложившихся обстоятельствах при желании может их вернуть, хоть и умоется кровью. И разговоры о джихаде на те земли велись, да так что за клинки хватались даже не военные! Князю пришлось приструнить особо буйных, естественно через посредников, большая часть которых даже не догадывалась о том, что работает на русских. Но заглушить жажду крови у былых завоевателей крайне сложно. Так что в случае когда невозможно остановить, нужно возглавить, что князь Трубецкой и сделал, попутно перенаправив взоры Порты с северо-запада на запад, тем более что в пользу этого был один момент — за три года русские сумели, пусть и не до конца, но все же создать крепкую оборонительную линию из множества малая крепость и фортов. А армия, охраняющая покой границы, насчитывает свыше шестидесяти тысяч штыков.
Думаете мало? Спешу вас разочаровать и уберечь от поспешных выводов, ведь чтобы взять хотя бы одну крепость из семи возведенных, османов по подсчетам русского Генштаба необходимо иметь превосходство в живой силе и артиллерии минимум в десять раз. И если с людьми у османов проблем нет, то вот с осадными орудиями они есть, да еще какие. Ведь в последней войне русские полки взяли немало трофеев, в том числе и свыше трехсот восемнадцати и двадцати четырех фунтовых и чуть больше двухсот двенадцати фунтовых пушек. А с тем парком, что спешно создавался на протяжении последних лет, османы могут застрять под стенами Становой линии, как назвали цепь крепостей с вынесенными фортами раскиданными по Дунаю, вплоть до окончания толком не начавшейся войны.
Возможно этот факт, а может и здравомыслие некоторых визирей все же сыграло свою роль и вот вчера Диван, наконец, вынес свое решение, доложив султану Ахмеду о том, что Османская империя должна начать войну за возвращение исконных земель, отнятых Священной Римской империей. Да и в сущности своей план вторжения у Великого визиря Дамата Силахдара Али-паши уже разработан. С небольшим участием русского посла, вовремя получившего от своего императора важные сведения для этой войны. Ну а как добиться того, чтобы их реализовали — дело настоящего искусника своего дела, коим без сомнения Никита Николаевич и является.
По условиям Карловицкого мира к Священной Римской империи от османов отошла вся Венгрия и Трансильвания, а Темешвар с Боснией попали в руки Габсбургов несколько лет назад вовсе благодаря России. И по заверениям дружественных молодой Российской империи южных славян дела у имперцев складываются хреноватенько. Сказывается отгремевшая недавно затяжная война за Испанское наследство, да и земли нужно не только получить, но и ассимилировать, а этого добиться в такие короткие сроки можно исключительно мягкой политикой, но никак не католическим кнутом, который привыкли использовать Габсбурги.
И теперь у османов есть шанс вернуть себе потерянное, за исключением территорий, отошедших к России. Хотя исключать возможные попытки проверить на прочность границу Валашской губернии не стоит, все-таки подданные султана народ горячий, за ними нужен глаз да глаз. Хотя усиленные гарнизоны, и Южная, сорокатысячная армия, прибывшая в новые земли на постой в начале января, заставят задуматься любого, да и местные полки после войны не распустили, как бывает обычно, а усиленно муштруют. Недаром ведь о безопасности земли больше всего радеют именно живущие на ней, а не пришлые.
Что ж, князь Трубецкой по праву наслаждался прекрасно выполненной работой, издалека наблюдая за раскрутившимся маховиком предстоящей военной кампании осман…
Удивительное дело, но наша армия успела перехватить врага, прежде чем он дошел до Дорогобуша, хотя идти к нему от Смоленска много меньше чем от той же Вязьмы, да еще стоит учесть, что мы выступили позже на неделю. Может все дело в том, что принц Савойский потратил драгоценную неделю форы на переправу и поиск провизии на левобережье Днепра?
Такое возможно. Все же с кормежкой у неприятеля худо. Врагу не помогают ни фуражиры, ни наемники, действующие хуже татар. А что они хотели, мол придут и получат все на блюдечке? Хренушки! Просчитался Август, когда заверял их в обратном. Да и казачки с драгунами из корпуса Меншикова не зря хлеб едят, да звонкую монету получают — щиплют толстого армейского змея со всех сторон, и наперед деревеньки успевают предупредить.
Да-да, планы, которых мы думали будут придерживаться союзники оказались фикцией. Я как узнал, даже улыбнулся. Причина проста — когда главком войска не доверяет своим генералам (план наступления передал один из них, за хор-рошенькую сумму), то и надеться на них может только в пределах исполнения одной-двух команд. Тем самым приравнивая опытных полководцев к простым унтерам!
Правда это не отменяет того, что мое войско значительно уступает числом врагу, а ждать пока подойдет десяти тысячная армия генерала Третьяка, собранная буквально 'с миру по нитке…' я не могу. И плевать, на то, что она следует за нами по уже имеющейся инфраструктуре: мосты возведены, кухни и бивачные места разбиты, тягловая скотина ждет пересмену. Им даже по самым оптимистичным прогнозам топать не меньше двух недель. Для нас, занявших выгодное место на пути врага, отступать неприемлемо. Если противник пройдет дальше не получив сражения — то это приведет к потери авторитета России, заработанного потом и кровью в прошедшей войне со шведами. А восстановить его будет ой как непросто. Впрочем, мы предоставим врагу действовать первому, благо, что миновать наши позиции союзники не смогут. Да и о Меншикове с его сорвиголовами забывать врагу не следует — научил Алексашка их тому, чтоб тесным строем двигались да не растягивались. Немало кровушки вражеской уже попортил! Хотя там и казачки Скоропадского с калмыками Аюки-хана отметились, используя степную тактику: 'бей и беги', кружа рядом с противником ровно столько, сколько требуется и не минутой дольше. Много чего сделали иррегуляры с летучими отрядами, обо всем и не скажешь, но все-таки победить врага одними наскоками нельзя.
И вот, наконец, момент истины близок. До того как первые солнечные лучи дадут жизнь новому дню еще часа два, может чуть меньше. А русские войска уже на ногах, бодрые, свежие, отдохнувшие, чуток заспанные и сытые мясным бульоном — самое то перед битвой — в случае ранения меньше проблем, да и тяжести организм не испытывает.
По сообщениям многочисленных разъездов противник вышел тремя колоннами после полуночи и вот-вот должен 'незаметно' выйти к нам на левый фланг, частично взяв его в клещи. По крайней мере так посчитал наш штаб получив первые выкладки по маршруту врага. Не скажу, что план плохой, вовсе нет, по-своему он отличный, особенно если учесть семь неплохо укрепленных люнетов, каждый из которых рассчитан на полноценный батальон с дюжиной орудий от шести до двенадцати фунтов каждое. Слабое место в этом построении в том, что шесть из них прикрывают центр и правое крыло — прикрытое мелким овражком да жиденькой рощицей. А вот на левом крыле (фланге) мест для нормальной атаки куда меньше — тут стоит многовековой лес, пробраться по буреломам, больше чем одному взводу, без предварительных работ невозможно. А их противник не проводил — даром что в лесу в семи верстах везде посты натыканы, уж ребятки шум лесоповала услышали бы.
Единственное на что в этом случае могли надеяться враги так это на темноту, да и то с оглядкой. Ну не идиот же принц Савойский, чтоб на авось полагаться, он европеец-прагматик, значит есть у него в рукаве пара тузов, о которым наш штаб не додумался, хотя может я себя накручиваю…
— Твое высочество, полки готовы, драгуны выведены за чащу, казачки с калмыками на левом крыле, в паре верст за балкой скрыты.
Я вместе с большей частью штабных офицеров: от капитана до полковника. Все генералы сразу после совещания убыли к своим корпусам, созданным в составе армии еще в начале похода. С одной стороны кажется — раздувание высшего командного звена, но это не так, ведь вопреки практике европейцев, привыкший объединять под рукой командующего максимальное число солдат, мы пошли по пути унификации не только вооружения, но и взаимодействия.
Какой смысл нагружать человека лишней работой и заботами, для которых можно найти иных исполнителей? Вот именно для этого армии делятся на корпуса, а те в свою очередь объединяют в себе от трех до семи полков, в зависимости от ситуации и навыков генерала. Система европейцев в общих чертах схожа с той, что используется в русской армии, но именно что похожа…
Правое крыло с двумя люнетами, занимающее всю низину от склона холма, на котором стоят артиллерийские батареи и штаб, вплоть до рощи, принял генерал-фельдмаршал Шереметев. Борис Петрович, человек опытный и волевой, на него полагался Петр Великий, так же на него полагаюсь и я, знаю — не подведет, выстоит даже в самый трудный момент.
Центр возглавил я, благо, что четыре люнета, прикрывающих сектор градусов на сто двадцать, позволяют думать о том, что в этом месте оборона надежна. Тем более, что три батареи по пятнадцать тяжелых восемнадцати фунтовых 'колпаков' с готовыми к бою 'кубышками' позволяют смотреть в будущее с оптимизмом.
А вот левому крылу похвастаться кроме одного усиленного люнета, вмещающего полтора батальона было в общем-то и нечем. Но в силу рельефа местности его по задумке штаба для обороны должно хватить, ну а коли нет, то есть еще и резервные полки, да казачки с калмыками. Сдюжат в случае чего. Тем более во главе крыла стоит Родион Христианович Боур, личность неординарная во всех смыслах.
Достаточно отметить тот факт, что когда началось сражение за Нарву, окончившееся катастрофой для русского воинства, молодой Боур совершил поступок, который трудно оценить с точки зрения европейского практицизма. В то время наемники-иностранцы, служившие в русской армии без зазрения совести и без малейшего колебания переходили линию фронта и органично присоединяли свои армейские подразделения к побеждающему шведскому войску, как тот же Евгений де Круа, Боур поступил наоборот и перешел на сторону проигрывавших баталию русских. Царь Петр принял его с распростертыми объятиями и сразу дал в распоряжение несколько драгунских полков.
За многие годы службы Родион Христианович участвовал в сотнях битв и сражений, отличаясь только в лучшую сторону. Его драгунский корпус совершил немало подвигов, о которых еще долго будут вспоминать за солдатским костром.
И хоть я понимаю, что амплуа генерала Боура вовсе не оборона, он куда охотнее как и князь Меньшиков занимается 'летучими' действиями, частенько возглавляя драгун в атаках на неприятеля. Однако и оборону сей генерал держит отлично. Проверено не раз.
Да и поставить больше некого — Ренне с Аллартом в центре держат оборону — по паре люнетов у каждого, а я можно сказать только указываю общее направление. Остальные же генералы, которых к слову сказать осталось куда меньше чем при моем батюшке — аттестация прошлась по ним неумолимым серпом, срезая бездельников, тунеядцев и прочих профнепригодных. Ну а те кто прошел отсев убыли к своим корпусам и армиям. Вакантных мест то осталось ой как много!
Прогнозы разведчиков не сбылись — противник хоть и достиг намеченных позиций к четырем часам утра, но атаковать сразу же не стал. Видимо командиры решили дать людям отдохнуть. Но тогда спрашивается для чего вообще гнать солдат в такое время? Да и кони ночью слепы, того и гляди ноги переломают.
Наш штаб такой поворот событий озадачил, но отходить от первоначального плана не стал. В случае нужды есть резервы, кинуть полки можно в любой момент. Вон уже и солнце готовится показаться из-за горизонта. Свежо. Приятно. День обещает быть жарким…
Наше войско, в зеленой форме, необычного для этого времени покроя, замерло вокруг холма. Видны полевые кухни, коптящие небо, санитарные палатки и телеги обоза с припасами и прочим скарбом, в том числе все что связано с оружием, кроме артиллерийских приспособ. Ими расчеты занимаются сами, как впрочем и запасами боеприпаса.
Справа от холма, в нескольких верстах от холма, в небольшом перелеске, разместились два полка драгун и две тысячи калмык. Еще три тысячи степняков, возглавляемые Ору-ханом, расположились на другой стороне рощи, для предотвращения обходного маневра противника. Отряд же казаков во главе с гетманом Скоропадским занял нишу слева, за спинами трех полков, защищающих это направление.
— Государь, враг выступил, — Шереметьев неслышно подошел сзади. Видимо вместо себя оставил зама.
— Началось, фельдмаршал? — поднимаю на него красные от постоянного недосыпания глаза. Блеклые мушки мелькают перед глазами.
Предрассветный час самый неоднозначный. Особенно когда приходится ждать первого хода противника. Но вот вроде армия неприятеля сдвинулась с места, шестеренки военной машины со скрипом провернулись и люди в разноцветных мундирах печатая шаг вышли навстречу своей смерти. Те кто бьется в первых рядах редко живут долго и они об этом знают, как знают о том, что возможно последние минуты жизни — это все что у них осталось. И продать их захотят подороже. Если сумеют, ведь и с другой стороны баррикад — люди страшно жаждут жить!
— Из-за проклятого тумана, не видно не зги. Придется ждать пока рассеется, иначе прицельной пальбы не получится, — заметил фельдмаршал, глядя вперед. Туда где сейчас стелется серо-молочное покрывало тумана, а под ним по заверениям разведчиков идут вражеские полки.
— Судя по полученным сведениям врагам нужно минут десять, чтоб войти в зону поражения наших орудий.
— Так точно, государь.
— Ну тогда, нужно немного растормошить неприятеля. Как ты считаешь, фельдмаршал?
— Кубышками? — тут же уловил идею Шереметьев.
— Думаю первая пара залпов может быть и ядрами, а там уже, когда видимость улучшится, или враг себя выдаст, можно и 'кубышки использовать'.
— Будет сделано.
Несколько секунд спустя к батареям унесся вестовой с приказом. Сорок пять орудий поставили так, чтобы они могли простреливать все сектора, но главное то, что их в первую очередь выставили таким образом, чтоб первые залпы были на грани эффективной стрельбы. Уж в этом артрасчеты за последние дни натренировались изрядно.
Прошло минут пять. Послышался протяжный гудок командира первой батареи, ему вторили остальные два. И несколькими секундами позднее холм сотрясла орудийная канонада.
Та-дах! Та-дах!
Яркие вспышки. Белесые облачка, вылетающие из дул и далекий удар чего-то тяжелого о землю вдалеке. Саженей в семьсот — предел на который способны только 'колпаки', европейские пушки, максимум доставали на пятьсот пятьдесят, но в основном редко и до пятисот добивали…
Прислушался. Тишина.
'Неужели никого не задели… разведчики оплошали и враг в другом месте?' — подумал я.
Но тут внезапно услышал частый бой барабанов. Вдалеке, аккурат там, где упали чугунные сферы.
Получилось! Неприятель решил скорее преодолеть зону артобстрела и увеличил скорость колонн.
Следующий залп батареи дали уже 'кубышками' и как дали! Даже нам, порядком оглохшим от близкой орудийной пальбы, было слышно как кричат вражеские солдаты, попавшие под обстрел. Честно скажу — этот адский ор ласкал мои уших! И на лице появилась довольная улыбка. Какие-либо сомнения на счет битвы улетучились, и теперь осталось показать зарвавшимся ублюдкам их место!
Солнце постепенно поднимается все выше и выше, ослепляя своими лучами нас и неприятеля. Земля, словно чувствуя будущее сражение, не желает просыпаться, трава после ночной росы осталась лежать, не решаясь подняться…
Вот только туман рассеивается слишком медленно, да и видно, что не успеет светило окончательно обнажить вражеские ряды перед артиллерийскими наводчиками. Что ж, придется действовать своими силами, которых надеюсь хватит, иначе русскому воинству придется худо…
Следом за люнетами выстроились четыре пехотные линии друг за другом на расстоянии сотни саженей. Аккурат таким образом, чтоб не мешать друг другу. Да и первые две линии в основном состояли из батальонов тех полков, которые держали оборону на люнетах. А что, вполне разумный подход, особенно когда в одном полку служат земляки, волей-неволей будешь расторопнее себя вести, а то ведь в следующий раз с тебя самого спросят!
Русские зеленые мундиры на протяжении линии фронта пестрят серыми бликами стальных кирас и шлемов витязей. Стрелковые команды распределили неравномерно. Ближе к центру кучность не в пример ниже чем на краях. Приказ у всех стрелков-витязей один — убивать офицеров вражеской армии при любой возможности. Именно поэтому витязи занимают позиции возле проемов в строю, там, где стоят шестифунтовые полковые пушки старого образца, заряженные бомбами или ядрами. Время картузов с картечью пока не пришло.
Тактика стрелков, успешно применяемая против турецких отрядов, нуждалась в развитии. Первые "сырые" наставления давно напечатаны как дополнение к Уставу. Теперь по прошествии нескольких лет учтены ошибки и недочеты, отшлифованы действия в разных ситуациях. Что такое стрелковые команды в боевой обстановке Европа не знает, да и вряд ли узнает. Витязи, сами того не зная, стали родоначальниками нового вида войск — егерей. Первыми и единственными, надеюсь, они будут оставаться ими как можно дольше.
Но пока еще доморощенным снайперам, вооруженным лучшими фузеями современности рано идти в атаку. Артиллерия еще не 'договорила'.
Трижды громыхали батареи, посылая в сторону врага 'кубышки'. Много крови попортили, еще больше готовы были попортить, но увы, первые вражеские шеренги преодолели сектор обстрела и менять позицию пристрелянных орудий никто не собирался. Слишком муторно, да и времени нет. Недаром ведь принц Евгений так скрупулезно вел все свои битвы до сего времени, вряд ли он даст русскому воинству время для того, что придти в себя, оосбенно, когда у него численное преимущество. Так что стоит ждать следующей волны, поэтому артиллерия тут же переключилась на стрельбу по площадям, по тем зонам, где первая волна не шла. Конечно, была вероятность того, что все это подстава, и вражеский главком обманул нас, но мне казалось, что не настолько уж знаменитый полководец, с которым пришлось даже сойтись на ниве торговой баталии, наивен, поэтому принятое решение не изменил.
И правильно сделал!
Пока русские полки занимали позиции на флангах и между люнетами, готовились к жаркому бою, вражеские войска под скорый бой барабанщиков преодолели больше половины пути. Их полковые знамена уже просматривались сквозь тающий, под лучами раннего солнца, туман. А за ними, в полутысяче шагов, двигались колонны второй атакующей волны: без боя барабанов, крика сержантов и какого-либо шума. Русские войска еще не знали о том, что первыми на них пустили польский корпус вместе с отрядами наемников, а вот основной прорывающей силой вражеского строя принц Савойский сделал проверенные австрийские полки, атакующие русские ряды на левом крыле, с его единственным люнетом.
Огонь батарей уже после седьмого залпа пришлось перенести на проснувшиеся орудия противника, выставившего их для контрбатарейной стрельбы. И надо заметить наводчики у противника не зря получали жалование — третий залп задел крайнюю правую батарею, выбив два орудия и трех бойцов из артрасчета.
Правда стоит отметить, что одна батарея все так же продолжала вести огонь по наступающему противнику, не взирая ни на какие препоны. Да и класс русских расчетов оказался куда выше чем у европейцев: точность, скорострельность и даже банальная казалось бы дисциплина — по всем параметрам русичи впереди.
И хотя артиллерия — бог войны, сражение одними пушками не выиграть, что противник нам и демонстрирует, выводя на люнеты потрепанные полки, которые не вступив в бой с русской пехотой уже потеряли четверть солдат. И большая часть из них ранена.
В низине звуки доносятся далеко, тем более что невысокий холм выступает частичным отражателем. Противник испытывает на себе одно из самых гибельных для армии действий — психическую атаку. Да и как противостоять мольбам о помощи и плачу тех, кто с тобой вчера ел из одного котла, шутил, веселился, вспоминал прожитые годы и загадывал наперед, что съест на ужин и как проведет время свободное от дежурств. Способ конечно был, но он настолько изуверский, что воплотить его в жизнь могут разве что азиаты или прочие тираны, считающие жизни людей всего лишь пылью под своими стопами.
Сотня саженей…
Вражеские шеренги постепенно выравниваются, уплотняются и готовятся к атаке. Мне в подзорную трубу видно как солдаты подтягивают воинскую сбрую и внимательно смотрят вперед, выглядывают кочки и ямы. Вот-вот барабанщикам дадут команду: 'Бой!' и шеренги ускорятся, возможно даже побегут на врага, надеясь скорее сойтись в рукопашную. В которой они заведомо слабее русских богатырей, но выбора у врага нет, потому как вступать в фузейную дуэль для них вовсе смерти подобно: русское оружие заведомо многократно лучше. Тем более, что этот противник знаком с ним еще со времен войны со Швецией.
Но это же поляки… Гонористые и безрассудные пшеки, могущие драть горло, хлестать вино и задирать подолы разбитным девахам. На большее польский корпус ни под русской рукой, ни тем более под австрийской не способен. Уж кому как не мне об этом знать. Хотя недооценивать врага тоже не следует. Одиночное воинское мастерство шляхты известно по всей Европе и признано одним из лучших, другой вопрос — успеют ли паны его проявить…
Я, молча наблюдаю за происходящим. Все роли расписаны, действия и контрмеры приняты, на случай непредвиденных решений врага имеется резерв на каждом направлении. Казалось бы все рассчитано, ан нет, гложет меня червячок, тот самый что порой интуицией зовется. Муторно на душе, хотя казалось бы радоваться следует, вон как лихо начали, уже и канонады противника не слыхать, а польские полки вот-вот обратятся в бегство по всему фронту.
Им даже до люнетов не дали дойти, выбили еще треть залповой стрельбой, вот паны и опешили. А затем по шеренгам прозвучала многоголосая мелодия десятков полковых горнов: где-то быстрее, где-то медленней, но через минуту к нему подключились все горнисты.
Перед моими глазами открылась чудная картина — сквозь шеренги воинов в темно-зеленых мундирах просачиваются ручейки в серо-зеленой форме. У тех и других однотонные зеленые кепки, лишь у некоторых синие и уж совсем изредка виднеются темно-синие, черных — генеральских вовсе не видно. Не по чину им полки в начале боя вести.
Между тем 'ручейки' довольно быстро иссякли и легкой трусцой, как на утренней пробежке побежали навстречу врагу. Не знаю, что подумали солдаты противника, но если бы я не знал, что это отдельные отряды стрелков, созданных по образу и подобию с застрельщиков-витязей, то непременно бы опешил.
Впрочем, отряды стрелков, небольшие, не больше полусотни в каждом, разбежались вдоль поля, перекрывая большую часть своими редкими телами и по команде офицеров замерли, скинули фузеи с плеч и опустились на колено. Теперь каждый стрелок — сам себе командир. Ровно до того момента пока не сделает три выстрела: с предельной для своей винтовой игольчатой фузеи дистанции в полторы сотни саженей, со средней в сто двадцать саженей и с малой — в сотню саженей. На каждый выстрел с прицеливанием и перезарядкой тратится двадцать секунд, исключая первый, когда патрон уже снаряжен.
Конечно мушкеты противника могут прицельно вести стрельбу не более шестидесяти саженей, не считая егерей с их винтовочным оружием, но вот залпом европейцы ведут огонь начиная с сотни саженей. Пусть эффективность от подобного огня невелика, но все же шальная пуля может достать зазевавшегося бойца, чего по Уставу следует избегать всеми силами. Именно поэтому стрелкам не разрешается задерживаться для четвертого выстрела. Да и задача у них не в том, чтоб убит ькак можно больше солдат противника, а в том, чтобы выбить как можно больше командиров, знаменосцев и барабанщиков. Всех тех кто может вести за собой, командовать или организовать.
Эту тактику отлично отработали гвардейцы еще в прошлую кампанию против осман. Тогда стрелки собрали богатый урожай, внеся сумятицу, а порой и панику, на каждом участке, где появлялись. Жаль только тогда их было до обидного мало, теперь же в каждом батальоне имеется своя полурота подготовленных воинов, обученных к быстрой, точной и главное 'умной' стрельбе. Но это в идеале. Да, пусть они показывали отличные результаты на учениях, но реальный бой это совершенно иное.
Вон уже и туман почти развеялся, хотя холм по-прежнему в белесой дымке — ветер никак не сгонит пороховой дым, мешая артрасчетам вести прицельную стрельбу, которая ой как нужна, особенно в свете последних открытий. Вон колонны врага движутся, следом за первыми шеренгами, да не просто маршируют, а бегут! Прямиком к левому крылу, сразу три!!
Тяжело Боуру придется, но ничего, справится, да и резервы есть…
— Залпами, повзводно, ПЛИ!
Люнет левого крыла, больше похожий на маленький форт с земляной насыпью, с трех сторон затрещал сотнями выстрелов, иногда сквозь это треск перебивал грохот одного из двенадцати орудий, установленных в люнете.
— Командирам взводов — огонь по готовности! — скомандовал майор Петров уже после третьего залпа. Теперь, когда враг вот-вот начнет приступ их невеликого укрепления все будет зависеть от умений каждого отдельного воина, его дисциплины и смекалки. Ну а гранаты с парочкой новых гостинцев комбат прибережет на крайний случай, благо, что стрелки вернулись в целости, могут и метателями потрубиться. Есть у них и такие навыки.
А враг, не смотря на ужасающие потери, буквально устлал телами своих солдат, все пер и пер вперед. Убиваешь одного, на его место встают двое, их отправляешь на тот свет, а перед тобой уже трое!!
Больше не было шеренг, как не было и слитных залпов вводов, все смешалось и разделилось на отдельные баталии, особенно это стало заметно когда к люнету подошли сразу две бело-черные колонны австрийцев.
И ведь самое паршивое не в том, что подошли именно имперцы, а в том, что до них бойцы уже отбили атаку поляков. А тут сразу новая!
Майор глянул на бойцов, но на их лицах застыла решимость, ни намека на возможное смятение или тем более панику. Воины четко и слажено готовились к бою, убирая в ременные петли дополнительные патроны…
А враг тем временем перестраиваясь прямо на ходу бросился на люнет, огибая ег ос двух сторон, стреляя прямо на ходу! Да так плотно, что русским воинам приходилось стрелять едва ли не в полглаза, чуть-чуть высунувшись из-за края.
— Бомбы! — вдруг закричал один из бойцов. И тут же за стену люнета свалился чугунный шар с тлеющим шнуром. И видно метал профи — не прошло и пары секунд как от серого хвостика остался лишь дым.
Ба-бах!
Рядом стоящие упали наземь: кто оглушенный, кто раненый, а двое вовсе пали уже мертвыми. А противник не останавливался, рвался вперед, стрелял и бросал бомбы, но теперь бойцы были настороже, и если успевали, бросали их за стены.
Но как оказалось чуть позже, враг делал ставку не на бомбы, а на скорость своих ног и медленную реакцию русских воинов. Частично австрийцам план удался. Имперские солдаты все-таки добрались до четвертой стороны люнета: незащищенной и открытой…
В корпусе 'Русских витязей' не было конницы, но зато имелись эскадроны поддержки, состоящие из калмыков и казаков, приданных им на время боевых действий. Часто вместе с конными разведчиками отправлялись воины из отдельных специальных отрядов. С эмблемой в виде оскалившегося волка. Некоторые из них уже успели снискать себе славу отличных бойцов, уничтожив немало разбойничьих логовищ. Хотя о многих операциях обыватели даже не догадывались. И быть может даже к лучшему.
Теперь же пришел черед испытать заматеревших 'волчат' в горниле полноценной войны, где есть только свои и чужие, а о жалости вовсе не следует вспоминать…
Этот 'выход в поле', как любит говорить наставник Алехандро, прочно осевший в Петровке пару лет назад, для Ялбу, младшего сына Аюки-хана и Ярослава Тихого, сына каменщика, был не первым, но более волнующим предыдущих. Сегодня два друга в составе казачьей полусотни уходили вглубь леса, следить за врагом, и по возможности добыть языка.
Выступили, считай под утро, когда началась канонада русских орудий. Но стоило им пройти меньше версты, как хорунжий Василь Маньяк остановил полусотню и начал о чем-то усердно совещаться со своим замом.
— Пойдем, послушаем? — предложил Ялбу.
Ярослав скептически хмыкнул, он за все время их знакомства постоянно попадал в истории, но исключительно благодаря калмыцкому другу, у которого как любил говорить наставник Петр 'шило в заднице'. И хотя Ярослав считал друга за брата, которого у него никогда не было, но не признать истину не мог — Ялбу и правда порой бывал несносен, особенно в моменты когда задумывал очередную шалость. Распознавать оные Ярик научился давно — первый признак это конечно чуток раскосые карие глаза горящие нездоровым энтузиазмом. Второй — один из бравурных мотивчиков, напеваемых другом себе под нос.
'Кому-то строевые песни точно не дают спокойно жить', - как-то заметил сержант Петренко, глядя как Ялбу работая в наряде в лютый мороз лихо насвистывает осточертевшие мелодии.
И вновь Ярослав Тихий с ним был согласен. Однако как бы там ни было, но оставлять друга одного он даже не думал. Оба кадета стояли друг за друга горой в любой ситуации: будь это стычка со старшекурсниками или урок по математике у дотошного наставника Епифана.
Вот и сейчас в глаза калмыцкого хана, принесшего роту верности государю российскому, появился нездоровый блеск маньяка — человека увлеченного до потери здравого смысла.
— Мы на задании, — попытался воззвать к разуму друга Ярик.
— Так наше желание супротив него не идет, вон и остальные подтягиваются, мы лишь чуточку ближе подойдем, так чтобы я услышать мог, — тут же ответил Ялбу.
Что-что, а в умении подвести теоретическую базу, пусть даже шаткую донельзя ему на всем курсе не было равных. Особенно когда это касалось очередного 'злодейства'.
Ярославу ничего другого не оставалось, кроме как последовать за названным братом, который уже тихой сапой полез окольными путями к намеченной цели.
На 'волчат' казаки внимания не обращали, считая их балластом, из-за чего и отношение было соответствующим. Не ладились они у корпуса ни с кем, витязей ведь считали малолетними несмышленышами, пусть даже и попробовавшими вражьей крови. Единственно гвардейцы относились прохладно-нейтрально, ревнуя к третьему знамени, возникшему слишком быстро и уже успевшему себя проявить, чего бы там разные личности не говорили.
— … да пойми ты, иначе нельзя! Наши свободы москаль забрал. От вольного казака только дух остался, да и тот вскоре выветрится.
— Не мели чушь, Михайло! Не нужно нам этого, крест целовали, в верности клялись — этого достаточно, да и притеснений нет, ну а коле за зипунами ходить запретил, так иное занятие предложил. Тебе ли не знать?
— Знаю о чем гутаришь, но одно дело поживиться у шляхты, аль нехристей пощипать, да жёнку найти, а другое на Восток переселиться, — недовольно ответил помощник хорунжего.
Ярослав с Ялбу удивленно переглянулись. О подобном в корпусе не рассказывали, да и среди воев не слышали, хотя 'волчата' наиболее вхожие в воинские круги витязи — специфика обязывает.
— Так тебе и говорят — хочешь грабить, селись рядом с журженями, там пригляд императорский слабый, да и воли хоть ведром пей, главное чтоб не захлебнулся, — усмехнулся командир полусотни, воин умудренный прожитыми летами, со стальной проседью в волосах.
— Тьфу, ты! — не сдержался Михайло и махнул рукой. Видимо не удалось ему убедить командира в чем-то важном.
У Ярослава почему-то отлегло от сердца, будто непоправимое все-таки не случилось, и сжавшая сердце ледяная клеть не что иное как волнение…
Михайло отошел на пару шагов и припустил штаны, по маленькому захотел. Хорунжий хмыкнул и отвернулся. Его привлек звук треснувшей ветки — совсем рядом с местом, где засели 'волчата'.
— Зверье тут совсем непуганое, — покачал он головой.
Вжик!
Свистнула сабля, сталь рассекла плоть, послышался смачный хруст и седовласая голова с удивленным выражением на лице покатилась под столетнюю сосну, собирая на себя желтую хвою. Фонтанирующее кровью тело хорунжего простояло пару секунд и плашмя упало на разлапистый папоротник, подминая собой сразу дюжину молодых растений. Алые капли, еще мгновение назад разлетавшиеся во все стороны неожиданно поблекли и будто бы исчезли.
— Как был дураком, Дядька, так им и помер, — скривился Михайло, нагибаясь над трупом и тщательно очищая клинок от разводов крови. Их было немного — ударил то молодой помощник мастерски, как не всякий фехтовальщик может, даром что всего двадцать девять.
Но уходить предатель и убийца не спешил — склонил голову и прочитал короткую молитву за упокой, затем тряхнул непослушной шевелюрой, как у бродячего пса и быстро пошел обратно — туда, где слышались зычные голоса свободолюбивых воинов-разбойников.
Три коротких свиста и тут же звуки преобразились — послышался звон клинков, ругань, мат и проклятия погибающих, но не сдающихся!
— Ярик, нам срочно надо в Корпус, — совсем тихо сказал Ялбу, отползая подальше и таща друга за собой.
Ярослав в это время усиленно напрягал мозги, стараясь понять, что же произошло на самом деле — сведение счетов или предательство против России? Ведь их полусотня должна по сути не дать противнику пройти незамеченным через лес, считай этих пар для трех верст хватит. Выходит, казачки куплены? Но как же так, они ведь крест целовали?!
Молодой воин не мог поверить собственным выводам, ведь не могли они так поступить, ибо гореть им в аду до скончания времен за порушенную клятву! Но первый шок прошел быстро — Ялбу, крестившийся уже в Петровке не мог понять всей беды произошедшего.
И только тогда Ярослав Тихий, оправдывая фамилию, ужом пополз следом за другом-калмыком, молясь Андрею Первозванному о том, чтобы их не хватились раньше времени, ведь в противном случае подлость запорожцев может удастся!
Капитан гвардейцев Нарушкин, замерший вместе со своими бойцами рядом со мной внезапно привлек мое внимание тем, что внимательно смотрит куда-то назад. И выражение его лица было столь удивленным, что я не удержался и оглянулся в ту сторону: на восемь часов.
А дела там и впрямь происходили странные — казачьи тысячи начали перестраиваться без видимой на то причины, потому как дела полков на левом крыле были неплохи: люнет при всей ярости имперцев по-прежнему оставался нашим. Хотя вот уже битый час колонна врага то и дела пытается окружить его и захватить, но Родион Христофорович не промах, выставил дополнительно пару батальонов чуть позади люнета и прижимает прорвавшихся солдат перекрестным огнем. Эффективно до смерти! Вон какая гора из солдат в бело-черных мундирах лежит, причем как слева так и справа.
И тут нате вам — непонятные перестроения…
Жаль калмыков не видно, им дальше выставили, чтоб в случае чего место для маневра было. А тут вон непонятные движения казачков. Неужели генерал решил обходной маневр сделать? Отступив от плана? Да нет, быть такого не может! Боур на такое бы не пошел, значит…
— Предатели! — рыкнул капитан лейб-гвардии.
Но я уже и так все понял — казачьи тысячи разделившись на две неравные половины ударили в тыл Тверскому полку и тут же пошли на прорыв к атакующим левое крыло австрийцам.
Батальоны тверчан частично отошли на перегруппировку, частично заняли оборонительную позицию, встав в каре. Противостоять натиску предателей они уже не могли. Тем более не могли закрыть дорогу врагу другие три полка: Воронежский, Псковский и Тобольский. Большая их часть уже билась с врагом, а резервные силы, имеющиеся в каждом полку, уже были задействованы…
Внезапно из ставки генерала Боура отделился конный отряд в сотню голов. И возглавлял их сам Родион Христофорович! Следом за драгунами последовали перестроившиеся в боевые колонны тверчане, чуть больше полутора батальонов — меньшая часть ветеранского полка, еще два батальона в бою, застигнутые врасплох и в попытке сдержать натиск казаков. Но куда уж там! Легкая конница казачков опрокинула ряды воинов слишком быстро…
И хотя левое крыло все еще успешно держало оборону, оно вряд ли выстоит когда в спину защитникам ударят предатели.
Черт! Что же делать? Бойня идет по всему фронту: правое крыло отбивается, центр постепенно проседает, а противник подтягивает все новые силы, того и гляди опрокинет наши порядки. Но мы то на подобное развитие событий и рассчитывали, дать врагу веру в скорую победу, именно поэтому на тех направлениях стоят нетронутые полки. Убрать их оттуда нельзя — не хватит сил выдавить врага в случае потери люнетов, а это смерти подобно. Такой ошибки нам Евгений не простит, мигом додавит, вон конница на его позициях только и ждет момента ринуться в атаку!
Страха и неуверенности во мне нет, лишь клокочущая в душе ярость, пока еще сдерживаемая, но чую — ненадолго. Ей нужно дать выход, иначе натворю делов, ой натворю, и расхлебывать будет не кому.
— Витязям на левое крыло! Семеновцам — сместится с центра ближе к левому крылу. Исполнять!
Вестовые тут же унеслись к командирам. И уже через несколько минут со стороны 'Русских витязей' послышался частый барабанный бой и звуки горнов, а еще чуть погодя из-за перелеска, что скрывал их от моего взора, показались бегущие колонны под знаменем с вставшим на задние лапы бурым медведем на зеленом фоне, с серебряным крестом в правом верхнем углу.
Не знаю, заметили ли предатели приближение витязей или у них был изначально план не просто выбить левое крыло. Часть казаков внезапно изменила маршрут и вместо того, чтобы ударить встык между Псковским и Тобольским батальонами, тем самым окончательно расколов линию обороны на отдельные участки, ринулась прямиком на холм, к батареям. И вышло у предателей это так удачно, что у них на пути кроме артрасчетов никого и не оказалось. Минут пять и сотни казаков начнут резать обслугу, еще десять минут и про артиллерийские залпы можно забыть…
— Не вовремя казачки нам подгадили, — цыкаю я, — но уж лучше здесь, чем в Москве. Дешевле обойдется.
— Михаил, строй людей, нам предстоит проучить этих выблядков!
— Но, государь… — попытался возразить Нарушкин.
— Исполняй!
Майор тут же развернулся и скомандовал:
— По коням!
Все лейб-гвардейцы тут же бросились в седла, благо каждый перед боем приготовил и проверил не только коня, но и сбрую. Теперь бойцы раскрывали седельные сумки с шести зарядными пистолями — по два у каждого и проверили как выходят клинки из ножен.
Сам Михаил занял место справа от меня, и думая, что я не вижу показал ближайшим бойцам прикрывать меня. Эх, наивный, уж чего-чего, а боем меня не испугать, не на того напали!
Вот только телохранителей меньше полутора сотен — большая часть осталась при императрице, да царевичах. Уж об их здоровье я пекусь куда больше чем о своем.
Я не гляжу по сторонам, но чувствую как выстраиваются в линию гвардейцы. Ощущаю нутром как злится мой Ярый — не конь, а чудо, не раз спасший меня на поле брани. Ему противно стоять на месте, когда впереди хорошая драка! А я улыбаюсь и тихонько сжимаю бока — ни шенкелей, ни прочей садисткой жути в наших отношениях с Ярым нет, нам они не нужны, мы и так понимаем друг друга с полуслова. Вот и теперь конь делает шаг вперед, второй… а чуть погодя вовсе переходит на легкую грациозную рысь. Верный друг рвется в бой! Я чувствую, как мощно бьется его сердце, знаю, что умный товарищ скоро превратится в лютого зверя, разящего врага не хуже булатного клинка в моей руке.
Движемся клином. Получилось так, что на острие нас трое: я, майор Нарушкин и Николай Вязов, сержант из второй роты. Оба прикрывают меня, хотя кираса с шлемом закрывают почти все важные участки тела, разве что руки с ногами открыты, но уж чтоб попасть в них в горячке боя, это надо быть весьма везучим человеком!
Скачем по пологому холму, наискосок, аккурат наперерез разгоряченным казачкам. Кажется они нас не видят, что ж, отлично коли так. Соблюдали тишину до последнего момента. Да и казакам-предателям до вершины холма осталось всего ничего — саженей сто, у них охотничий азарт все застит, они уже там — наверху, крушат клятых москалей!
Перед тем как дать сигнал горнисту, скачущему позади меня возле прапорщика со знаменем императора: золотой двуглавый орел на зеленом фоне, держащий в лапах скипетр и державу, а в четырех углах серебряные православные кресты. Приходит в голову мысль, что зря все-таки позволил Скоропадскому набрать в этот поход людей из бывшего Запорожья, аукнулось жалость к преступникам, что ж впредь мне наука — не жалеть отбросы, кусающие руку помощи!
Ну а теперь…
— Вперед братцы! Ату, их!
Поднимаю верную саблю, и тут же за спиной слышу как захлебывается в протяжном гудке горн. Кони с легкой рыси перешли на тяжелый галоп.
Сверкающий в лучах утреннего солнца клин всадников вылетел на склон, прямо перед предателями. Вспыхнули серебром кирасы, клинки и шлемы, замерцал золотом двуглавый орел на знамени!
Наши полторы сотни, словно матерые волкодавы, вспороли разношерстную толпу казаков. И будто пуля сквозь молодую поросль понеслись вперед, отбрасывая предателей от вершины холма.
Да только этого оказалось мало для победы — на помощь одному отряду спешил второй, такой же по численности. Вот только спасти их уже не могли — револьверный залп считай в упор, да к тому же не один, а дюжина от каждого гвардейца, это не фунт изюма съесть. Сотни три врагов мы смели будто паутину веником — в один миг.
А затем, пришел черед доброй рубки! Давненько я не сходился вот так, лицом к лицу с врагом, все больше за картой, да с наставниками, вот и проверим, не потерял ли сноровку.
Сердце на мгновение сжалось. И тут же мощно забилось. Поудобнее перехватив саблю сжимаю бока Ярого и тот испустив громовое ржание, ринулся дальше.
Ржали обезумевшие кони, скользя по залитой кровью траве, валились под копыта вперемешку раненые, мертвые, выбитые из седла, лязгало, громыхало и трещало, словно в кузнице, ломалось и крошилось железо. Но падали как снопы во время жатвы враги, а не мы!
Я, вместе с гвардейцами, казался заговоренным, не было достойного противника, и все те, кого встречал на своем пути похожие на крыс, что норовят укусить, но оказавшись лицом к лицу, теряют боевой пыл.
Сабля давно окрасилась в кроваво-темный цвет, на клинок налипло много чего: волосы, спекшаяся кровь и нити простецкой брони врага. Все это отмечаю походя, когда снова и снова обрушиваю на нового противника град ударом. Усталость? Ее в горячке боя не ощущаю, но знаю, потом, может через три часа, может раньше придет откат и руки перестанут слушаться, тело станет ватным, а в голове появится молочный туман усталости. Но все это будет потом, ну а пока — вперед!
Личная полутысяча гетмана Игоря Колывана.
Новонареченный гетман казачьего войска настегивал коня, силясь успеть к своим собратьям почти достигшим вершины клятого холма. Следом за ним неслись его отборные молодцы, те кто не пошел с Орликом в Порту, но по-прежнему сохранившие в себе дух свободного воинского братства.
Колыван зло ощерился, вспомнив недавно убиенного Ивана Скоропадского, этого слюнтяя, верного московитам. Тьфу! Такого и убить было не жаль, как впрочем, и его ближников. Жаль, конечно людей терять, но так было нужно. Вольному народу необходима свобода, а под двуглавым орлом Москвы ее не будет, да и откуда ей взяться, если ни за зипунами не сходить, ни на Доне не походить. Как прожить честному казаку? Ну не землю же пахать, как последний крестьянин? Колыван уж точно этим не собирался заниматься, как и те, кто поддержал его на тайном сходе.
Предал ли он, когда согласился помочь союзникам в этом бою? Нет, он так не считал. Самопровозглашенный гетман думал иначе, предпочитая видеть в своем поступке здравый расчет, из тех когда на одной чаше весов — эфемерная преданность, а на другой — не менее эфемерная свобода. Именно за последнюю и боролся сейчас Колыван, поднял казачков на бунт, веря в то, что имперцы смогут то, чего не смог Карл Двенадцатый. Да и как не поверить, если войско врага два раза больше, да и опыта ему не занимать.
Так думал гетман. Эти же мысли навязал своим соратникам, верным ближникам…
И сейчас несся с сабелькой наголо на того, кому клялся служить верой и правдой. Что ж, разбойничья душа и впрямь вольная, но и спрос с нее куда серьезней, нежели с простого землепашца.
— Гей-гей, братцы! В сабли, подлых москалей! — что есть силы заорал Колыван.
Его клич подхватили остальные и еще яростнее стали нахлестывать коней, улюлюкать, словно степняки и трясти оружием. У некоторых виднелись дымящиеся пистоли, готовые к пальбе.
'Хорош, стервец, справный бы казак вышел!' — невольно подумал гетман, глядя на то, как молодой император рубится сразу с тремя вольниками. Да не абы как, а на острие клина!
Верхом на коне, залитый чужой кровью с головы до пят, с саблей в руке, он казался былинным богатырем, от которого не спастись. Каждый удар отправлял кого-то на сковороду к чертям. Оказавшиеся у него на пути вольники невольно осаживали лошадей, тесня друг друга, в надежде, что минует…
Кому-то и впрямь 'везло' — и они, избегнув удара императора, оказывались лицом к лицу с разъяренными гвардейцами. Сталь, ударяясь о сталь, высекала искры, наземь летели растерзанные плащи, изломанное оружие.
— Вперед, вперед! — подгонял своих бойцов Колыван, но только уже и сам видел — не успевает на подмогу, от первого отряда осталось не больше полусотни вольников.
Вон мимо, куда-то в сторону леса, поскакал обезумевший конь со вздыбленной гривой, залитый своей и чужой кровью, сбивая всех кто попадался на пути. Гетман заметил его вскользь, а в следующую секунду уже несся дальше, думая лишь о том, что нужно убить русского государя, с его горсткой охранников!
Этот куш куда значительней оговоренного ранее, за него не только злата можно получить, но и немалый титул. Ради подобной награды стоит поторопиться…
Мы успели добить отряд предателей прежде, чем к ним на помощь пришла подмога. Пал последний ублюдок, попытавшийся дать деру, но не ожидавший, что Ярый может убить копытом так же как я клинком.
Удар! Хруст, звериный вой предателя и свист рассекаемого воздуха, на мгновение прервавшийся влажным звуком, оборвавшим нить жизни очередного врага!
— Государь, тебе нужно уходить! — рядом оказался Михаил.
Оглядываюсь и вижу, что не смотря на то, что на склоне валяются сотни трупов, врагов на холме меньше не стало. Более того, новые противники вот-вот доберутся до нас, а ведь гвардейцы тоже понесли потери, считай треть убито или ранено. Смотрю наверх, туда где стоят орудия, возле них жиденьким строем замерла охрана — меньше сотни бойцов на все три батареи. Их явно не хватит, чтоб отбить атаку. Так что нам остается лишь сражаться, дожидаясь подхода витязей.
— Строй людей.
Отброшены сомнения и 'умные' идеи бросить артиллеристов на произвол судьбы, все разумные мысли выкорчеваны. Со мой лишь честь и долг. Честь дворянина, благородного человека, чьи предки сражались за эти земли, Долг государя, взвалившего на себя обязанности по защите Отечества не взирая ни на какие беды и лишения.
И теперь передо мной не просто предатели, возжелавшие злата, думающие лишь о своей мошне. Нет, предо мной вши, кусачие и противные, избавиться от которых моя святая обязанность!
— Государь прошу…
— В строй, — обрываю майора на полуслове и направляю Ярого на нового врага. Теперь чуточку проще — солнце почти не слепит, да и в горку подниматься не надо.
Чувствую, как с боков верные гвардейцы сбиваются в плотную шеренгу, готовят револьверы и палаши. Я снова на острие клина, справа — майор Нарушкин, а вот слева на сей раз лейтенант первой роты, Иван Протасов, мелкопоместный дворянин, пожалованный еще при Петре.
Говорят, на смерть, как на солнце, в упор не взглянешь. Вранье! Я вижу ее вокруг себя, но не боюсь, ведь я не просто существую как тля, я — Служу Родине! И это не просто слова.
В толпе предателей запела труба. Словно в ответ издевательски заржал Ярый, его поддержали кони лейб-гвардии. Последние метры до сшибки! Секунда и рука заученным движением бьет чуть наискось, и хотя моя сабля больше подходит для пешего боя, но и палашам не уступает. Вжих! Первый упал…
Меня проклинали, молили о пощаде, призывали сдаться. Но все проходило мимо, будто звук почти выключили и лишь отдельные реплики прорывались словно через толстый слой ваты.
В минуты боя меня подхватил неистовый порыв, тот что делал человека когда-то в древности превыше богов. Все наносное, ненужное истаяло словно дым и вся моя суть окутал вихрь битвы.
Ярый — мой верный друг, мое продолжение, вскинулся на дабы в тот момент, когда сразу трое предателей бросились мне наперерез. Копыта с мощными подковами замолотили по воздуху и попали прямо в висок одного из них. Хрустнуло. В воздухе мелькнул окровавленный клок волос и на землю упал очередной мертвец.
Передо мной искаженные рожи, искры от бьющихся клинков, ржание сотен коней, вопли, мелькают шлемы, кирасы… круговерть образов, в ладони скользит рукоять сабли. Слишком многих уже убил, но не все проходит бесследно, вот приходит ощущение внутренней пустоты, словно после тяжелой но необходимой работы. Чувствую — еще немного и свалюсь, глаза застит кровавая пелена.
Нет! Еще не время, еще немного, ну же! Пытаюсь себе внушить продолжать биться, но сил нет, а левая рука вовсе не слушается, то и дело стреляет острой болью, будто палач из Берлоги в открытую рану угля подсыпает.
Перед тем как окончательно свалиться слышу знакомый до боли клич: 'Ур-ра!' и мгновение спустя падаю на шею Ярого…
Сегодня должен начать заседать Царский Совет, во главе с императрицей, временно заменяющей государя на данном мероприятии. И уже не в первый раз. Много нового и полезного удалось сделать за немногие прошедшие заседания, даром что всего неделю в каждые три месяца собираются, ан рескрипты государя выполняют, за порядком следят и успевают еще новшества вносить таким образом, чтоб людишек в черное тело окончательно не ввести.
Трудна служба советников, всяк об этом знает: с последнего гильдейского купца седьмой ступени и заканчивая министрами, кои и сами тянут Русь-матушку к Величию и Богатству. Впрочем, каждый понимал наставления государя по-разному. Вот поэтому ЦС в первую очередь разбирал двоякие задания, которых к чести министерств с каждым месяцем становилось все меньше, а к нынешнему заседанию и вовсе свели почти на нет.
Правда вовсе не очередное заседание беспокоило Ольгу, к ним она привыкла, научилась получать удовольствие от общения с хитрованами-советниками и даже получать пользу от их демаршей. К тому же школы и лечебницы, находящиеся под патронажем императрицы стали получать куда больше пожертвований чем раньше и в этом немалая заслуга 'понятливых' советников и их товарищей. Можно было бы подумать, что это некий аналог взяток, но только себе то Ольга с тех денег и копейки не взяла, все в дело пустила: детишек воспитывать, да хворь людскую изводить.
Мучили императрицу два вопроса. Первый — щемит сердце, с самого утречка, будто случилось чего с любым и от этого на душе Оли будто кошки скребли, мир вокруг в единый миг стал немил, хотя летняя красота России может соревноваться разве что с зимними пейзажами, освещенными Солнцем. Но как бы плохо не было самой императрице оставить дела без надзора она не могла — не боярыня ведь, чтоб семейное гнездо впереди государства ставить. Знает она, что Алексей об этом думает и еще тоскливее от подобных дум становится, а потому приходится Оленьке сжимать всю волю в кулак и не выказывать даже тени печали на молодом красивом лице.
Но если первая думка была о личных делах государыни, то второй вопрос, мучавший ее вот уже больше суток — это пухлый конверт весь залитый сургучом, да к тому же доставленный не абы кем, а одним из людей всесильного князя-кесаря! И ладно бы просто передали, так ведь нет — сказали лично в руки государю. И не понятно ведь срочно сие или подождать может. А ведь от неизвестности порой мучаешься куда горше нежели чем от случившейся беды.
Вдруг из соседнего со спальней императрицу зала донесся беззаботный радостный смех. Так могут только дети — цветы жизни для каждого взрослого человека, готового нести ответственность за каждое
— Стой, Ивашка, стой кому говорю! — донесся оттуда же почти серьезный, но очень детский голос. И следом за ним топот маленьких слонят.
— Неа! — ответил 'Ивашка'.
Через пару секунд двери в опочивальню императрицы распахнулись — верные гвардейцы отворили тяжелые створки до того как в них врезались два маленьких царевича. Да и кто кроме них мог позволить такие шалости в Кремле, да и вообще в присутствии императрицы?
— Потрудитесь объяснить, что здесь происходит? — как можно строже спросила Оля, но суровый тон получился плохо. Дети давно привыкли, что от заботливой мамы можно получить только нежный поцелуй в светло-русую макушку или материнское поглаживание головы. Чем беззастенчиво пользовались.
Вот только оба сорванца все чаще и чаще стали убегать от нянек. А когда они оказывались вдвоем начиналась сущая вакханалия и все встало с ног на голову. В то время когда в Кремле не было государя. При нем дети волшебным образом преображались, становились покладистыми и даже иногда могли часами сидеть в кабинете императора и наблюдать за тем как он работает.
Императрица улыбнулась, вспоминая один из таких моментов, но сразу посмурнела — сердце отозвалось ноющей болью, да такой что впору выть как волчице!
— Мамочка! Мамуля!
Чуток шепелявя, трехлетний Иван едва успел добежать до сидящей за огромным комодом матери. Добежал и схватил ее за ногу, прячась от брата. А тот казалось готов броситься на него и укусить, вон как забавно морщиться — злится.
— В чем дело, Ярославушка?
Старший сын насупился, отвечать он не собирался. Упертый.
'Как и его отец', - про себя улыбнулась императрица.
— Ну же?
— Он саблю сломал, — выплюнул Ярослав, да еще и брата собрался достать маленьким кулачком, но Ольга не дала, укрыла дите от гнева брата. Не даром ведь имя у человека — Ярослав хоть и любит Ивана, но когда ярится может поколотить. Было уже пару случаев, нянечки до сих пор про то вспоминают.
Да и сама мать видела как носится и бережет отцов подарок Ярослав. Для него его деревянная сабелька была дороже всех блестящих игрушек и прочей мишуры. Ведь делал ее не абы кто, а сам батюшка, собственными руками, на токарном станке, в Петровке, что под Рязанью!
— Ярослав, он нечаянно сломал, прости брата, как батюшка приедет, обязательно новую сделает, — ласково попросила его Оля.
— Правда? — тут же спросил старший сын.
— Конечно.
— И мне? — вылез из своего укрытия Иван.
Императрица улыбнулась, отстранилась от комода и пожурив обоих чуть погодя ответила.
— И тебе… А чтоб обид не осталось — миритесь, да к нянечкам ступайте, у вас занятия скоро начнутся.
Братья услышавшие радостную весть тут же забыли обо всем и взявшись за руки потопали обратно.
'Эх, все бы проблемы решались так же просто как их', - подумала Ольга, глядя им вслед.
До начала заседания оставалось меньше часа. И пусть она уже давно собрана, а бумаги готовы и размножены прилежными писарями, все равно императрица волновалась. Из головы Ольги никак не выходил запечатанный конверт…
Несколько часов спустя.
Заседание Царского Совета.
Трижды императрица повышала голос, прерывая начинающиеся перепалки между советниками. Эмоции в этот день били через край, но на то были причины — советники выслушали приказ государя о землях, лежащих в приморских и зауральских краях.
Император Алексей Первый, с благословения патриарха Иерофана, дал трехлетние право черносошным крестьянам переселиться в новые владения России, выплатив десятую часть от стоимости подорожной. В оную включалась выплата своему хозяину и подъемные деньги, выдаваемые семьям по прибытии на новое место жительства.
Мало того, что указ сам по себе — невероятен, но и время выбрано такое, когда рабочие руки требуются абсолютно везде! Но стоит заметить, что он оглашен на Совете в 'сыром' варианте. А доработать его обязаны господа советники, под приглядом императрицы, получившей все необходимые инструкции от государя. Да таким образом, чтобы угодить всем, но при этом не перевернуть идею с ног на голову, потому как присутствие русских людей необходимо не только на Черном море, но и на Балтике, не говоря уже о Зауралье.
Стоит ли говорить, что два других указа вызвали куда меньший резонанс среди царедворцев? Хотя по своему замыслу они были на голову выше 'переселенческого'. Взять хотя бы 'Указ о прилежном учении', вроде безобидное название да и содержание не опасное, но вот если вдуматься то сразу становится понятно — будущее России-матушки вскорости будет зависеть не от родовитых семей, а от даровитых людей. В чем отличие умный поймет, ну а дураку знать не обязательно. Или вот второй указ — 'О пользе картофеля', всего-навсего в нем говорится о том, что крестьянские семьи всех центральных губерний обязаны сажать не менее одной десятой десятины сего овоща, при этом сам картофель получали из запасников государя. Он же предоставлял в каждую деревню людей сведущих в методах ухода и выращивания картофеля.
Для чего это надо государю толком никто ответить не мог. Да и не особо задумывались, хотя еще в прошлом году слышали, что вся Рязанская губерния отведала сего овоща и отказываться от него больше не собирается. Как впрочем и от глиняных горшков с консервами, в огромных количествах поставляемых не только в армию, но и в большинство крупных городов России и даже в Европу, благо что продукт уходит как новинка и деликатес…
Солнце давно перевалило за зенит и неуклонно катилось к горизонту. Малый зал, в котором собрался Царский Совет, освещался ярко, да оно и неудивительно — окна широкие, с двойными стеклами очень недурственного качества, хотя в летний зной створки нараспашку и прозрачных как слеза младенца стекол невидно. Да только собравшимся одиннадцати мужам явно не до любования красотами. Они уже порядком охрипли, доказывая нечто важное, а заодно взмокли, переживая за свои прожекты, предоставляемые на суд остальных советников.
— Прошу нижайше извинить меня, матушка-императрица, — обратился к бывшей боярыне Погожевой один из советников.
— Говорите, князь.
Со своего места князь Иван Ухтомский, имеющий пай в Китайской компании, а кроме того владелец немалых земляных наделов и факторий, привстал. Хотя по правилам мог этого не делать. Хоть и было ему недалеко за сорок, но здоровьем мог похвастаться, дав фору двадцатилетнему и небольшое брюшко в этом ни капли не мешало.
— Мы не вправе настаивать, но возможно вы могли бы поведать о делах в Смоленской губернии?
'Хитрец и ведь не придерешься', - с неудовольствием подумала Ольга, но на лице по-прежнему сохраняла радушную улыбку.
Советники, в которых ходили без сомнения достойные из достойных, выжидающе смотрели на нее. Не ответить она не могла.
— Кроме того, что государь должен был вступить в сражение с имперцами и их прихлебателями намедни, я более ничего не знаю. Как и вы — жду вестей.
Слышать от молодой женщины подобные речи для большинства было как ножом по сердцу, но лица все сохраняли вежливые. Советники хоть и не приняли до конца манеру государя оставлять жену вместо себя в роли наблюдателя, но поделать с этим ничего не могли.
— Еще вопросы имеются? — как можно беззаботней спросила Ольга, но внутри у нее все сжалось от дурного предчувствия.
Советники молчали.
— Думаю, на сегодня хватит. Завтра нам предстоит решить каким образом дополнить указы государя, дабы не гневить его, — императрица встала со своего места, за ней последовали остальные, дождавшись разрешения, советники начали покидать Малый Зал…
Императрица дождалась пока за последним советником закроются двери и вышла через неприметную боковую дверь за ширмой. По узкому коридору она дошла до небольшой светелки, давно пустующей, но всегда прибранной и чистой. Мало кто из слуг знал, что в ней последнее время частенько беседуют императрица и патриарх.
Казалось бы с чего молодой красивой женщине начинать с главным православным иерархом мира полемические диспуты? Чем может помочь умудренный летами Иерофан в государевых делах? Или быть может дело вовсе не в этом? Может Ольга просто ищет в беседах с патриархом той легкости, когда она была пусть и бедной, но свободной?
Войдя внутрь Ольга плотно прикрыла за собой дверь и повернувшись в красный угол начала молиться…
Момент, когда в светелке появился патриарх, женщина пропустила. Впрочем как всегда.
Сам патриарх не смотря на годы и огромную нагрузку выглядел бодрым и даже вес золоченых одежд будто бы не замечал. На его лице лучилась теплом и добротой всепонимающая улыбка, а в глазах плескался океан спокойствия.
Императрица склонилась, целуя протянутую сухую жилистую ладонь. Иерофан прочитал короткое благословление и степенно прошел к массивному креслу, стоящему напротив любимой 'плетенки' Ольги. Императрица не любила громоздкие вещи и предпочитала ажурные, да такие чтоб глядя на них можно было удивиться их кажущейся хрупкости. Вот и один из учеников ремесленной школы, что подле подворья Шереметьевых сумел угодить, да так, что отдарилась Оля не абы чем, а золотым кольцом с яхонтом. Подарок поистине царский!
Так что когда грузный патриарх занял удобное положение, женщина легко вспорхнула на свой необычный стул без спинки и замерла в ожидании.
Прошло больше пяти лет с тех пор как Иерофан стал патриархом. Много дел успел он сделать, еще больше намеревался свершить, да и немудрен — сам государь поддерживает его! Вот только взамен просит закрывать глаза на некоторые дела молодого епископа Варфоломея, да проверять излишне ортодоксальных настоятелей скитов и монастырей. Вроде и невелика услуга, стоящая патриарших регалий, но грызет отца Иерофана червячок сомнений — имел ли он право так поступить?
Единственное утешение, что нашел патриарх — это молодая императрица, ищущая покоя и понимания, готовая переложить часть ноши со своих хрупких плеч на кого-то достойного, того кого ценит сам государь.
Конечно, владыка не мог отказаться от подобного источника давления на зарвавшегося мальца. Да-да, именно так Иерофан и называл императора… правда исключительно про себя, дабы никто не слышал, ибо не даром ведь ходят слухи о том, что не одна крамола не проходит мимо безопасников и берложников. А уж тяжесть ее решает только князь-кесарь, а уж с ним то у патриарха дела ой как неважны, того и глядя вцепится в святого отца не боящийся ни Бога ни черта старик и не слезет пока не найдет чем укусить побольнее. Уж к кому-кому, а к Этому человеку император прислушается будь он даже на смертном одре.
Патриарх частенько перечил государю, стараясь доказать в первую очередь себе самому, что независим и выполняет волю императора только в угоду Церкви. В принципе так оно и было, ведь Алексей радел именно за укрепление духовной власти, но исключительно в своей сфере без возможности какого-либо влияния на светскую власть. А это без всяких сомнений алчного до власти человека сильно раздражало…
Беседу как обычно начал патриарх.
— Все ли хорошо, императрица?
С недавних пор Иерофану удалось добиться того, чтобы общаться с Ольгой без построения словесных кружев. Задача духовного владыки подобная 'мягкость' упростила изрядно. Не просто так ведь люди именуют императора 'твое величество', всего два слова, а указывает на огромную пропасть между ними. Сейчас же патриарх сумел выстроить через пропасть если не прочный мост, то уж пару прочных бревен точно!
— Сердечко болит о любом, — со вздохом ответила Оля.
Владыка кивнул.
— Тяжела твоя ноша, но в то же время и сладка.
— О чем это вы? — императрица смотрела на Иерофана удивленными глазами.
В этот момент патриарх понял, что пора начинать более активные действия, время уж для них очень благодатное. Тяжело вздохнув он поднес к губам нательный крест, прошептал коротенькую молитву и обратил на женщину всепонимающий ласковый взор.
— Мало кому Господь дает шанс быть подле государя, да не просто быть — любить и быть любимой. В твоих руках, Оля, не только личное счастье, но и жизни тысяч человек. Только тебе под силу понять их тайные чаянья, претворить в жизнь самые смелые мечты. Вот только говорил я тебе уже, что не в силах один человек успевать во всех местах…
Патриарх прервался будто бы на то, чтобы глотнуть воды, всегда стоящей на низеньком столике рядом с креслом, а на самом деле убедиться в том, что внимание императрицы целиком и полностью обращено к нему.
— Уж давно не одна я пекусь о людях, есть помощники, да немало. Дела богоугодные творим и с каждым годом все больше, — попыталась ответить Ольга, но Иерофан не дал. Прервал самым грубым образом — махнул сухой ладонью так, будто муху отгоняет и как ни в чем не бывало продолжил.
— Дщерь моя, от рождения и до смерти силы каждого из нас обращены на жизнь, всяк стремится получить чуточку больше, чем отмерено ему Господом Богом. Вот первопричина любого греха! Скажи, долго ли приходилось твоим помощникам творить, чтоб добиться результата угодного государю?
— Всякому делу — свое время, — голос Ольги построжел. В этот момент в ней проснулась та самая травница, которая помогала молодому царевичу. И ей уж точно лучше многих известно, что время — мерило не только количества, но и качество. Нельзя требовать от кого-то мгновенных результатов, если это не поле боя, когда одна минута порой равна целому году!
Смену настроения императрицы Иерофан уловил моментально, но отыграть назад уже не мог и лишь корил себя за излишнюю назойливость и давление. Теперь придется начинать все с самого начала. Патриарх молчал.
А Оля наоборот неожиданно повела разговор. Сидела в плетенке на маленькой пуховой подушке и гладила кружевной платок — подарок одной из воспитанниц. Даром, девушки молодые, кроме сбора трав, составления мазей, настоек и прочей лекарских дел они ведь и хозяйки будущие, им рукоделие можно сказать сам Бог велел постичь. Вот и творят, да дарят. У мальчишек из Корпуса даже соревнования по этому поводу постоянно проходят.
Молодая женщина неожиданно почувствовала будто с глаз пелена исчезла: много чего открылось Ольге, такого о чем уставшая мать раньше и не думала. Не все в этом открытии ей понравилось, особенно насторожило поведение патриарха последние пару месяцев.
'Нужно все обдумать в одиночестве', - решила императрица про себя.
Однако закончить беседу с патриархом быстро не получилось. Иерофан слушая пустые речи императрицы теперь смотрел на нее иначе, да и мысли о том, чтобы подчинить себе женщину больше не возникали, Ольгу хотелось пожалеть, укрыть от всего мира. В ее карих глазах спряталась печаль, скрытая за морозной броней спокойствия и напускного равнодушия.
И откуда только в ней силы взялись? Ведь совсем недавно перед патриархом сидела совершенно другая женщина! Владыка задумался…
Разговор и вовсе сошел на нет. Наокнец императрица встала со своего места, за ней последовал патриарх.
— Благослови, владыка, — склонилась Ольга.
Иерофан поднес персты ближе к голове Ольги, почти касаясь, осенил ее крестным знаменем, прошептал едва слышимые слова благословения. Все на русском, ни словечка латиницы.
Не дожидаясь пока императрица встанет патриарх развернулся и вышел из светлицы. К нему тут же подбежал монашек и накинул поверх патриаршего одеяния теплую соболиную шубу. Хоть и лето в разгаре, но Иерофан все равно подмерзал, такова уж стариковская натура, кутаться в теплое, когда казалось бы голышом бегать нужно.
Размышлять на ходу владыка не любил, предпочитая обстоятельно обмозговать и только потом принять решение: окончательное и неоспоримое.
Ольга же, может в силу молодости и неукротимой энергии, а может просто по натуре куда деятельней патриарха, часто принимала решения спонтанно, руководствуясь исключительно интуицией, называемой в народе женским началом.
Вот и на мучавший ее с самого утра вопрос: как быть с посланием для государя, она нашла решение идя по коридору. Открывать сама не стала и решила переслать прямо к императору вместе с тем нарочным, который его и доставил.
Решив тем самым все дела, женщина со спокойной душой и сердцем пошла в детскую. Именно там сердце Ольги оттаивало, а на душе становилось чуточку светлее. До того момента пока рядом не будет любимого жизнь женщины лишь наполовину наполнена смыслом…
Очередное пробуждение отличалось от обычных, как ноябрьская грязь от январского снега. В один миг пропало все светлое, радостное, исчезла легкость восприятия мира, вместо этого накатила апатия и безволие, да к тому же голова болела так, что казалось ее ежесекундно сжимают тиски, причем постепенно давление нарастает.
На периферии неожиданно затрещали сотни выстрелов фузей, раздалось бравое 'Ура!', а чуть погодя это безумие поддержало залп батареи.
Мир вокруг вновь погрузился во мрак, но не затем, чтобы унести меня прочь отсюда, а только для того, чтобы минуту спустя выкинуть назад с раскалывающейся головой, мушками перед глазами и диким сушняком во рту. Жизнь от всего этого казалась мерзкой и мысли о скорой смерти не внушали опасения.
К моей радости вскоре в шатре (а это был именно он, благо в этой пародии на армейскую палатку, провел не один день) появился лекарь и сноровисто влил в меня стакан непонятной вязкой жидкости. Всю подлость его поступка я осознал несколькими секундами позже, аккурат когда последняя капля докатилась до пищевода. Из глаз брызнули слезы, мгновенно смыв иллюзорных мушек, а из горла полыхнуло натуральным огнем, но только бесцветным и спустя некоторое время в желудке взорвалась 24-фунтовая бомба.
Было так хреново, что я даже лекаря не успел разглядеть!
Правда не смотря на ужасы лечения, слух сохранился. Звуки полковых горнов я различал на ять, благо таблицу команд писал сам. И честно замечу протяжные стоны, вперемешку с короткими трелями меня радовали мало. Ситуация хоть была не критической, но и радужной не являлась. Судя по всему на всей линии обороны установилось шаткое равновесие, где перекос в одну из сторон приведет к окончательной победе.
Но проходила минута, за ней еще одна, а ничего не менялось: все та же какофония битвы, изредка прерываемая громом орудий…
Засыпая я наконец увидел в шатре знакомое лицо — Никифор, шлявшийся непонятно где, принес лукошко закрытое от чужого взора полотенцем, расшитым ягодами. От кого он прятал содержимое стало понятно когда пришел мой эскулап. Недобро зыркнул на камердинера и принялся пичкать меня своей отравой. На сей раз я уже был готов к тому, что случится в организме локальный катаклизм, вот только легче от этого не стало. За моими мучениями в тишине наблюдал Никифор: хмурился, сопел, но слова против не сказал.
Впрочем, стоило врачу, перед уходом недовольно глянувшему на камердинера, как он засуетился.
— Что ж это делается, государя отравой немецкой пичкают, страхолюды клятые! Ну ничего, я вам туточки зелья наших травниц принес, не то что эта гадость. Так что выпьете чуток, а потом и бульончика мясного… Знаю, что хочется мясца, да чарочку меда хмельного, но нельзя, рано…
Седовласый дядька в такие минуты походил на наседку возле раненого птенца — кудахчет, суетится и все норовит окружить заботой. Вот только я не птенец и все эти метания Никифора довольно быстро надоели.
— Уймись, — приказал ему.
— Как же ж? — удивился дядька широко распахнув глаза, будто услышал чего-то странное.
— Суеты меньше, Никифор, по делу говори. Как там наши?
— О делах воинских пусть генералы болтают, а мне о здоровье твоем первая забота! — ответил камердинер, и по голосу чувствовалось, что обиделся. — Вона Прошка под шатром болтается…
— Так чего ждешь, зови!
Никифор горестно по-стариковски вздохнул и бормоча под нос нечто неразборчивое вышел наружу. Через несколько секунд подле меня уже стоял чуть уставший, но по-прежнему готовый к битве генерал Митюха. Внимательно оглядев меня он заметно расслабился.
Я почувствовал что внутри разлилась радостная волна — приятно черт побери когда о тебе беспокоятся не только родные, но и друзья с соратниками! По его лицу видел, что его нечто гложет.
— Говори, — командую ему.
И Прохор, вытянувшись по стойке 'Смирно!' приступил к докладу.
В неполные пять минут монолога Прохор умудрился впихнуть целый пласт сражения. Четкие рубленные фразы молодого генерала рисовали картины многочисленных боев на всей линии фронта так же живописно как и панорама Франца Рубо создавшего в моем времени шедевр — 'Бородинская битва'.
Не закрывая глаз представлял себе как батальоны сливаются в полки и двигаются навстречу друг другу, как бьются с иступленной яростью русские и союзники, как падают сраженные кинжальным огнем солдаты в бело-черных, алых и голубых мундирах.
Однако не красочность меня интересовала, главное определилось только когда Прохор закончил говорить. Выяснилось, что у врага от артиллерии остались только легкие кулеврины. А вот у нас сохранились почти все батареи, включая те что находились в люнетах.
Не знаю, что могло бы произойти, если бы казаки-предатели промедлили и ударили к примеру на второй день, когда казалось, что правое крыло дрогнет и клятые имперцы все-таки закрепятся в одном из люнетов. Ох, как хреново мне было наблюдать за тем как едва ли не каждые полчаса крайний люнет переходит из рук в руки, будто мячик в игре. Правда цена 'паса' здесь дюже велика — сотни человеческих жизней. Кровавая игра для взрослых детей…
Да и само сражение с каждой минутой становится все яростней. Особенно это заметно, когда сходятся грудь в грудь отдохнувшие батальоны с обеих сторон. Впрочем русские командиры не просто так бросались с криком 'Ура!' на врага, они умудрялись обхватывать, оттеснять и даже брать пленных, которых скопилось столько, что пришлось отсылать их с сотней калмыков вглубь России. Туда где аккурат не так давно началась стройка очередного участка тракта Москва-Воронеж.
И все-таки хорошо, что казаки предали именно в первый день. Да, звучит не по-людски, да только это та цена, которую мы смогли заплатить. Главное гниль выжгли, да так, что враг не только не взял левое крыло, а угодил в форменный огневой мешок, потеряв за раз больше полка отлично вымуштрованной пехоты.
Вот только за три дня бойни, по недоразумению называемой сражением, положение по всему фронту менялось десятки раз. Оно и неудивительно, особенно если учесть, что с момента предательства казачьего отряда русское войско уменьшилось на семь с половиной тысяч: вместе с предателями из строя выбыло немало бойцов левого крыла, попавших под первый удар.
Однако как бы критично не было положение наши воины держались за позиции крепче, чем оголодавший после долгой зимы волк в нежного молочного порося. Тысячи тел устлали собой некогда никем неприметное поле на Смоленщине. О нем бы и не узнали, если бы нам не пришлось 'закрыть' на нем восьмидесяти тысячную армию врага.
От семи люнетов осталось только три: по одному на каждом направлении, остальные пришлось разобрать, дабы не мешали полевой артиллерии вести огонь по наступающим противникам, особенно конникам, для которых считай половина поля представляла сплошную области маневрирования. Из-за этого фронт пришлось оттянуть чуток назад, сделать продольный огневой мешок, сверху напоминающий трезубый гребень. Перестроение санкционировали на второй день, когда ситуация была аховая и требовалось срочно принять меры, когда казалось, что еще немного и все — русские полки полягут полностью без шанса на победу. Да и лежащий без сил государь оптимизмом не заражал. Пришлось трем генералам: Митюхе, Алларту и Шереметьеву брать ситуацию в свои руки, выправлять положение. Да к тому же драгунский корпус Меньшикова вместе с калмыками здорово подсобил, оттянул на себя большие силы врага в самый опасный момент — во время перестроения, недаром ведь опытные командиры стараются бить в первую очередь встык между полками или на худой конец батальонами. Процесс притирки занимает немало времени в любом отряде, и чем он больше тем сложнее он проходит. Человек хоть и 'стадное животное', но вот размер этого 'стада' подразумевает число много меньшее, нежели размер батальона, не говоря уже о более крупных формированиях!
Ну а ударить войско в момент, когда оно меняет свою формацию — это первейшая реакция противника, все равно что натравить пса на бегущего человека: хочет того или нет, но инстинкт четвероногого возьмет верх над любой командой. Так и тут. Пока русские войска, воспользовавшись передышкой, меняли позиции, польская конница вместе с отрядами наемников насела на правое крыло, измотанное двенадцатичасовым боем сильнее остальных.
В тот момент казалось, что союзники вот-вот прорвут линию обороны и выйдут в тыл центру, окружат, а после уничтожат. Европейцам к кровавой бойне не привыкать, что не год, то война или очередное подавление восстания!
Положение спасли драгуны с калмыками. Первые под командованием генерала Меншикова ударили во фланг шляхтичам, попутно смяв отряды Жмара и Кройца, славившиеся отменной выучкой, но дрянной дисциплиной. Больше семи тысяч бронированных крылатых гусар столкнулись с легко защищенной русской кавалерией. И вроде исход любому ясен — драгуны должны проиграть, но не тут то было! Зеленые мундиры словно ледокол пронеслись по сверкающему стальному льду, казавшемуся несокрушимым.
Грохот пальбы пистолей, ручных мортир и лязг сабельных ударов разносились на многие версты. Шляхта пыталась теснить русских конников, но те не поддавались, только сильнее вцепились во врага…
Бойня достигла апогея, когда в лоб шляхте ударил коломенский полк при поддержки семи 12-фунтовых колпаков, а довершил разгром поляков удар калмыцкого отряда, забросавшего гусар стрелами в излюбленной степняцкой тактике: выпустил три-четыре стрелы и отступил, подождал и снова вышел на огневой рубеж.
Австрийцы с саксонцами пытались помочь погибающей коннице, даже кинули на выручку еще один отряд в тысячу горячих голов, но те положение спасти не смогли. Да и как бы им это удалось, когда шляхта уже улепетывала с такой скоростью, что о раненых гонористых бойцах забыла, словно их и не было.
Тот бой не закончился даже с прекращением самого боя. Раненых солдат противника никто с поля боя не забрал и не добил. Союзники видимо боялись, а русские не могли — государь не отдал приказа, потому как был без сознания. В общем наслушались обе стороны стонов и ругани на год вперед. А ведь не барышни сражались, знали на что шли, не раз и не два убивали вражин, но к такому психологическому выверту оказались не готовы.
— Это что же они так и лежат на поле боя? — удивился я.
Митюха замялся и с неохотой ответил:
— Некуда нам вражин класть, а добивать — людей лишний раз злобить, своих ребят я точно на такое не отправлю.
Однако зверствовать нам не с руки, да и противника ослабить надо, так что вывод однозначен:
— Пошлите парламентера, пусть они своих солдат забирают, но перед этим гляньте живых командиров, может с пяток найдется. Если же до вечера похоронных команд не будет, придется всех сжечь.
— Как же так… — нахмурился Прохор. В его видении только что нечто разительно поменялось, вон как на меня уставился, того и гляди рот как рыба выброшенная на лед откроет.
— Зараза нам не нужна, а рыть могилы каждому — дело хлопотное и ненужное, чай враги, а не товарищи. Все ясно?
— Так точно, Старший Брат!
— Еще вопросы есть?
— Нет.
— Значит исполняй, генерал.
Митюха круто развернулся и едва ли не строевым шагом вышел из шатра. Исполнять. Мне же осталось лежать в кровати и мысленно материться на собственную немощь. Радовало только то, что дела наши не так плохи как могли, а это в свою очередь дает повод не отчаиваться, но и почивать на лаврах не следует. Битва никуда не денется, да и победитель может быть только один.
Предложение принц Евгений принял и уже через полчаса похоронные команды стаскивали трупы на видавшие лучшие годы телеги, а коновалы искали среди мертвых стонущие тела. Но вот беда таковых после почти суток ожидания осталось крайне мало. Хотя мне на врагов плевать, не хватало еще печалиться о судьбах уродцев, решивших набить кошельки за счет России. Грабить то у них получается, а вот сражаться как оказалось не очень.
В любом случае требовалось убрать уже порядком подванивающие трупы и мы этого добились, к тому же день отдыха нашим войскам был просто необходим, как впрочем и армии союзников. Достаточно того, что бились два дня как окаянные: одни чтоб прорвать оборону, вторые чтоб этого не допустить.
Но момент истины близок, чувствую, да и не я один, что этот день станет решающим. На сей раз нет ни ночных атак, ни подлых уловок, хотя этих то следует ждать в самый неподходящий момент. Принц Савойский решил выступить с рассветом.
Символично, задери его сотня крыс! Так и хочется продекларировать нечто возвышенное, да такое чтоб сердце замерло. Увы, ничего на ум не приходит, да и откуда появиться гениальным строкам, если в голове только одна мысль — не дать врагу опрокинуть наши ряды.
Вся наша оборона держится на растянутой линии фронта с тремя люнетами и тощим резервом из калмыков и драгун, от которых осталось меньше половины. Считай пять неполных тысяч, три из них барражируют рядом, дабы предупредить атаку врага. Не смотря на потери противника, конницы у союзников по-прежнему много, по заверению разведчиков — дюжина тысяч. А если учесть, что и войск осталось не меньше сорока, то становится вовсе безрадостно. У нас то в строю чуть больше двадцати, остальные ранены или побиты.
Правда надо отметить, что запасы для фузей и колпаков имеются в достаточном количестве, чтоб отбиться от сотни тысяч солдат и даже останется. Однако их расход должен проходить постепенно. А в этот раз мы с генералами наблюдаем построенные в колоны едва ли не все полки противника. Евгений решил поставить все на один удар…
'Интересно было бы заглянуть хоть на пару минут в голову столь прославленному полководцу. Окунуться в его думы, узнать о сокровенных тайнах… Хотя нужны ли они мне?' — неожиданно подумал я.
Наши полки уже давно заняли намеченные позиции, стоя все тем же трезубцем, что и день назад. Вот только теперь построение не в один трех шереножный ряд, а в два, с минимумом резервов и небольшими прогалами между батальонами, аккурат для полевой артиллерии. Жаль орудий хватило лишь на три четверти пустот, зато не абы каких, а полноценных двенадцати фунтовых колпаков!
Я вместе с оставшимися телохранителями, в три дюжины бойцов, стою рядом с штабным шатром. Здесь же мои генералы, пока еще не занявшие оборону на вверенных участках, чуть дальше два десятка вестовых, рядом с ними горнисты, готовые в любой момент подать сигнал 'К бою!'. Люди то пока хоть и на своих позициях, но понятное дело не в боевом состоянии: кто отдыхает, сидя на плаще-скрутке, кто болтает или перекусывает сухарями с холодной тушенкой. В общем, каждый до боевого приказа занят самим собой. Унтера рядовым не мешают, понимают когда стоит лезть налаживать дисциплину, а когда можно и чуток вожжи отпустить…
Принц Евгений Савойский.
Солнце готовилось окончательно взойти. Армия готова к бою: злая от безумных сеч, раздраженная от непокорных русских и морально уставшая от неожиданно больших потерь.
Для себя полководец союзной армии решил, что этот бой в затянувшейся баталии станет последним. А исход его может быть только один — полная, безоговорочная победа и никак иначе.
Евгений сожалел о том, что в эту ночь не было тумана — слишком жаркие деньки выдались в последнее время, влаги не хватало даже для подпитки поваленной травы, вбитой в землю тысячами пар сапог и копыт. Иначе можно было бы атаковать не сильно опасаясь проклятой артиллерии русских. А ведь еще совсем недавно у них даже бронзы для отлива стволов не было! Подумать только, чего можно добиться за какие-то жалкие пятнадцать лет.
В свои пятьдесят лет он знал толк не только в кровавых игрищах, именуемых одним словом — война, но и понимал как сии победы достаются. Немногие из современных генералов это осознают. Недаром сам Евгений всегда готовится к будущей войне, а не к прошедшей, вот только жаль, что император Священной Римской Империи не всегда это понимает, как впрочем и Военное Министерство. Одна отрада у полководца — подобные взгляды присущи не только римлянам, они словно дурная болезнь затронули всех.
Однако воюя против русских принц Савойский отметил не только отличную выучку полков противника, но и новые тактические построения, включающие в себя взаимодействие полевой артиллерии и пехоты не на уровне: батарея — армия, а куда меньшим, орудие — рота. И это открытие стало едва ли не самым главным за всю войну против России!
Евгений как и любой умный человек отлично осознавал каких трудов стоит 'свести' разные рода войск в единый кулак, да не абы как, а чтоб добиться нужного результата. Русскому царю, присвоившему титул императора, титанический труд удался, о чем полководец искренне сожалел. И все же присутствие духа он не терял — по-прежнему у него под рукой куда более грозные силы, чем у царя!
И вот сейчас, когда полки построены, солнце ярко освещает путь к лагерю противника, Евгений Савойский чувствовал душевный подъем, который бывает лишь в тот день, когда ветреная Удача не может исчезнуть, да и жизнь не может просто взять и оборваться!
Евгений всегда ценил и оберегал своих солдат, нередко ел с ними сытную простую кашу из одного котла, а в бытность молодым полковником часто сражался плечом к плечу. И сейчас он чувствовал как в душе поднимается веселая волна ярости, требующая выхода. Полководец подал коня вперед, легким движением руки отдав охранникам приказ остаться на месте, сам же занял место перед полками и развернулся к ним лицом…
Тысячи взоров внимательно следили за седовласым полководцем с тяжелым мрачным взглядом на челе. Люди ждали. И Евгений набрав побольше воздуха громогласно воскликнул:
— Потомки великих римлян! Станем против врагов с непоколебимой твердостью, храбростью и мужеством! Покажем им силу наших рук; покажем как воюют настоящие мужчины. Втопчем в грязь их знамена, уничтожим любого посмевшего противиться воле императора! Они всего лишь северные дикари, забывшие свое место, так давайте возьмем свое по праву сильного!!
На мгновение Евгению показалось, что его речь не тронула черствые души солдат. И ему стало страшно. Ведь если с таким настроем идти в бой, то гибель неминуема…
— А-ааа!! — внезапно заорали тысячи луженных глоток. Звуковая волна прокатилась по всему войску, то нарастая, то утихая.
Кричали все: рядовые, капралы, капитаны и даже генералы. Каждый воин союзного войска поддался душевному порыву и выпустил из клетки условностей своего Зверя!
'Это наша победа', - мелькнула у Евгения радостная мысль. Его клинок взмыл к небу, будто серая молния и тут же устремился к горизонту.
Полки тронулись!
Тяжелая поступь под барабанный бой, громкая емкая ругань сержантов — все это слилось в монотонный гул. Грозный сам по себе, ласкающий слух любого полководца. Совсем скоро этот гул принесет смерть и ужас врагу. Уж в этом Евгений не сомневался.
Колонны тронулась с места под мерный однообразный барабанный бой. По три в ряду они слегка искривились. По мере преодоления начали постепенно расходиться, оставляя между собой как можно большее расстояние: русская артиллерия то не спала, то и дело прилетали клятые бомбы и если попадали, выкашивали за раз десятка два, а то и три солдат!
Вся кавалерия выступила чуть позже, так чтобы атаковать на заданных направлениях одновременно с пехотой. Благо, что теперь редутов у врага почти не осталось, а те что есть, возьмут на себя линейные части.
Взрывы редких бомб, крики раненных солдат, попавших под раздачу и сизый дым на далеких холмах — битва продолжается!
Корпус Русских витязей.
— На позицию! — генерал-майор Митюха на гнедом жеребце, с которым не расставался вот уже третий год, проскакал вдоль замерших шеренг витязей.
Батальоны корпуса разбились на роты и витязи без понуканий командиров заняли свои места в строю, в заранее выбранной формации: в шахматном порядке глубиной в три шеренги. Причем каждый витязь стоит друг от друга на расстоянии не меньшем чем в пять шагов. Получается, что полк в трехшереножном строю вместо сотни саженей в длину занял все триста. А чуть впереди всего корпуса приготовились к бою мортирщики.
Враг преодолел больше половины пути, еще минут пять и к обстрелу колон присоединятся все имеющиеся орудия. И Прохор готов был отдать собственную саблю за то чтоб задумка государя удалась. Даром что ли саперы всю ночь в три погибели минировали пустыри на флангах. Для них в плане Генштаба отвели особую роль, в которой сыграет и полевая артиллерия.
Армия противника смотрелась пестро и аляповато, не было в ней русской слаженности, однако людишек у них было не в пример больше. И ведь они не трусоватые османы и уж тем более не дикие восточные степняки. Если бы в рядах врага были одни лишь поляки да саксонцы с датчанами генералы Алексея даже не сомневались бы в победе, но черно-белые мундиры имперцев уже доказали, что закат их воинской славы еще не наступил.
Прохор внимательно следил за противником через подзорную трубу — это хитрое приспособление имеется у каждого военачальника от полковника и выше, а уж пользы приносит столько, что и говорить о ней кощунственно. Хотя и вестовых труба заменить не в силах.
Вон идут побитые не раз саксонцы, непонятно почему гордые, рядом с ними шествуют наверное последние псы войны этой эпохи: матерые, дисциплинированные воины, но увы обходящиеся любой стороне в кругленькую сумму. Чуть левее от наемников маршируют поляки — одетые кто во что горазд, некоторые с ржавыми клинками и даже самодельными копьями, переделанными из сельхозинвентаря: убогое зрелище. Впрочем чего еще ожидать от страны в которой вот уже больше полувека нет нормального правления. Ярким пятном на фоне всех остальных смотрелись имперцы и… что самое удивительное два полка датчан, до этого так толком себя нигде не проявивших, хотя в атаках участвовавших.
Момент истины близок. Впервые за долгое время Митюха чувствовал что волнуется, сердце билось так, что в ушах стоял легкий звон, щеки покраснели, будто на морозе и в довершении всего в голову лезли всякие глупости: об учебе, императрице и конечно же о Петровке.
Сколько бы это состояние продолжалось неизвестно, но стоило чуткому уху генерал-майора уловить в дали гортанные рванные команды офицеров противника как он моментально очнулся.
— Всем ждать приказа. Первый выстрел по команде, остальные по готовности. Вопросы? Отлично раз нет, а теперь по местам!
Шесть майоров, все рослые, прошедшие не один десяток боев и сражений, козырнули приложив правую ладонь к темно-синей кепи, развернули коней рысью направились к своим батальонам. В общем можно было их вовсе не инструктировать, но Прохор привык к точности, и хотя доверял братьям как себе, отойти от единожды введенных правил не мог — Устав не позволял.
Когда-то эта в меру холмистая равнина была зелена, на ее просторах цвели сотни чудных созданий Матушки-Природы, но сейчас от нее не осталось ничего, даже малые рощицы и те исчезли под топорами людей, будто бы специально решивших извести все живое на своем пути.
Все вытоптали до такой степени, что за идущим войском поднимается целое облако пыли. Откуда только оно взялось, не степь же! Ан нет, глаза Прохора не подводят, и в самом деле — пыльная завеса.
Между тем невооруженным глазом уже видны лица солдат, марширующих в первых рядах. Выражения у большей части как у смертников, влекомых парой палачей на эшафот, но есть и такие, кто светиться жаждой убийства, но их очень мало, да и то по больше части в отрядах наемников.
— Горнисты — орудиям бой!
Трое бойцов поднесли к губам искривленные трубы и выдали два коротких и один длинный гудка. Несколько секунд спустя все колпаки корпуса Русских витязей начали пальбу.
На сей раз стреляли кубышками, оставив немногие бомбы в резерве, которого за последнее время итак осталось до безобразия мало.
Ду-дух! Ду-дух! Двенадцати фунтовые орудия выплевывали смертельные гостинцы один за другим. Конусообразные снаряды ударяясь о землю взрывались, и частенько, как замечал не только Прохор — начинка не доставала противника, хотя и того что было, врагу хватало.
'Вот бы кубышки взрывались в сажени над землей или даже в метре, вот бы тогда вражины поплясали, а затем и умылись кровавыми слезами!' — думал генерал.
Впрочем он как и многие другие командиры еще не знал, что в Петровке над этой проблемой думают едва ли не так же усердно как и все артиллеристы русской армии.
Между тем вражеские полки, начавшие нести ощутимые потери, ускорили шаг, а чуть погодя вовсе перешли на бег трусцой. Да и оба крыла кавалерии ускорились, стараясь как можно быстрее выйти на оперативный простор.
'Теперь можно и пощипать чуток', - усмехнулся про себя Митюха и тут же скомандовал:
— Мортирщикам огонь по готовности, стрелкам — прицельный бой!
Горнисты продублировали короткими и длинными гудками отданные гмолодым генералом команды и тут же стоящие перед основным строем бойцы легко выбежали чуточку вперед. Те кто был в парах — мортирщики, остановились раньше, ну а снайперы-одиночки с нарезными фузеями заняли позиции чуток дальше.
Выведя людей на огневой рубеж Прохор потерял над ними власть. Ровно до того момента пока они не отстреляются и их командиры не скомандуют 'Назад!'. Глядя на стрелков, генерал не раз вспоминал о том, что говорил Старший Брат о них, о роли которая им уготована и той ответственности, что лежит не только на офицерах, но и наставниках, передающих свой опыт молодым дарованиям. О многих вещах тогда рассказывал ему молодой цесаревич, беседуя наедине, увы, но не все реализовано, еще больше предстоит сотворить, а к некоторым делам возможно вовсе не получится подступиться — но Прохор верил, что потомки их завершат, а там глядишь и вовсе перешагнут грань, станут тем народом о котором так грезит император…
Щелк! Щелк! Щелк! Будто кнутом кто-то играет, так и слышно как язычок рассекает воздух. Да только не кнутовище в руках молодых воев — приклады, любовно выточенные мастерами, да приклады, указующие стволу цель, в которую нужно попасть.
Винтовки, как все чаще называют нарезные фузеи, стреляют по особому, и дело даже не в том, что пуля летит дальше, точнее, нет все дело в звуках. Пуля с характерным щелчком, но только громче чем у кнута, и будто бы злее. Это как сравнить полет комара и шмеля — вроде принцип один, а вот спутать нельзя.
За 'ударами' и громоподобными взрывами бомб 'богов войны' теряются смертоносные кровавые действа малочисленных мортирщиков. Их мало, по сравнению с тем же корпусом Русских витязей, но страха и жути успели нагнать уже в первые минуты стрельб!
Десятки продолговатых снарядов посыпались на головы противника в тот момент когда начали падать ротные командиры и знаменосцы. В то время когда унтера еще на заменили выбывших, а упавшие знамена не подняли с земли…
Бух! Дах! Бух! Дах!
Мины сыпались локальным градом, взрываясь прямо в колонах, выкашивая всех в радиусе семи-восьми метров. Сотни осколков косой пронеслись по наступающим, калеча и убивая, тех кто еще минуту назад был полон сил и здоровья.
Дымные следы пронзали голубой небосвод, пороховой заряд иссяк, продолговатые снаряды в жестяной оболочке продолжали падать на головы врагов. После третьего выстрела мортирок, со стороны противника раздался яростный рев, тысячи солдат бегом кинулись к витязям. С фланга их прикрывали несколько сотен конников, отделившихся от общей массы.
Вражеские командиры пытались остановить своих солдат, вновь сформировать колону, а некоторые уже начали выстраивать шеренги для атаки, да только получалось плохо и даже безобразно — едва ли не треть бойцов лежала на земле и еще столько же поддались яростному порыву, замешанному на страхе, злобе и крови. Но расстояние оказалось все еще велико для результативного рывка — саксонцы с поляками не пробежали и половины как начали выдыхаться.
Упустить такой шанс генерал конечно не мог. Сейчас Прохор не глядел на то что происходит на позициях возле его рубежа обороны. Для него исчезли Рязанский, Московский, Псковский и Новгородский полки, остался только враг, которого нужно уничтожать всегда и везде, любым способом без пощады и жалости.
Вот отступили за спины братьев последние пары мортирщиков и теперь ничто не мешает витязям стрелять.
— Беглый огонь! Пли! — приказал Митюха, гарцуя чуть позади центра строя. Загудели горны, вмиг оживились витязи и тут же послышались первые слитные залпы — при такой команде вести корректировку огня отдавалось ротному, а непосредственно направлять огонь уже сержантам, благо что в каждой пятерке бойцов есть капрал, свободно следящий за боеготовностью своих воинов.
На губах генерала заиграла, ему вспомнилось, что еще не так давно он стоял перед строем, под палящими лучами южного Солнца и даже не замечал, как о кирасу рикошетят стрелы грязных степняков. Теперь же война другая, да и звание иное, а уж о мозгах и говорить не следует — рисковать головой понапрасну нельзя, эту истину в Митюху Старший Брат вбил до конца жизни.
Между тем противник все же сумел приблизиться настолько, что в строну корпуса все же прозвучали первые пока еще куцые редкие залпы. Вскрикнул молодой витязь, Прохор оглянулся и узнал в нем шестнадцатилетнего Ваньку Ладейщикова, боец из него так себе, но вот как столяр уже успел себя проявить.
'Неужто убили?' — не поверил Митюха.
Но нет, вон подняли.
'Ранен, правое плево в крови, видать пуля срикошетила от кирасы, может только задела, и кость не повреждена…' — сразу оценил генерал, но отвлекаться в начале боя — ошибка непростительная, поэтому тут же переключился на происходящее на поле боя.
Врагов будто бы и не убывало! Сколько не убивали, а их все пребывает и пребывает, словно головы с змея, что сторожил Калинов Мост. Да только и своего огонька у руссов имеется изрядно.
Мортирщики, заняв позиции в тылу тут же приступили к бомбардировке наступающих шеренг противника. Новые хлопки взрывов на правом фланге зазвучали чаще. Колпаки стреляли на износ, стволы уже начали дымиться, того и гляди очередной снаряд взорвется прямо внутри орудия. Прохор уж хотел кликнуть зарвавшихся артиллеристов, но те и без него все видели, да и разбирались в своем деле не в пример лучше, так что бочки с уксусом, для охлаждения, уже катили к пушкам.
Разбившись повзводно, роты стали вести перекрестный огонь по атакующему противнику. Но как бы отлично не действовали витязи — враг не отступал и вот уже в трех местах сумел вступить в рукопашную! Если бы не рогатки, предусмотрительно выставленные перед строем, то дело могло окончиться трагедией, ведь вместе с пехотой на корпус обрушился ни с того ни с сего кавалерий противника. Да не какие то там оголодавшие степняки, а закованная в латы польская гусария. Видно враг все же сделал выводы из первых дней сражения, вот и решил попробовать на зубок самых низкорослых русских воинов. Но просчитались вражины и град пуль отогнал зарвавшихся панов, но проблемы не решил — эскадроны все же нашли лазейку и ударили на стыке витязей и новгородцев.
На несколько секунд воины замялись и поляки с остервенением принялись рубить ошалевших новгородцев. Русские воины пытались отбиваться, благо фузея со штыков не абы что, но толи шляхта попалась очень уж опытная, толи с этого края воины сами были малоопытные, но отбить атаку не получалось.
А к полякам уже неслась пехота, почуяв слабину в обороне противника!
Прохор все видел, даже то, что командир новгородцев — полковник Свиридов Петр Ильич, пытается помочь своим воинам, но не успевает: на его центр основательно навалился трусоватый полк саксонцев вместе с отрядом наемников Бурого Волка.
Впервые за долгое время командования Прохор ничего не мог сделать — имея под рукой свыше трех тысяч бойцов, в этой ситуации у него не было сил выделить и пары рот в помощь соратникам, ведь ослабь он собственную линию, противник прорвется. И тогда их уже ничего не спасет. Но от понимания сложившейся ситуации молодому генералу лучше не становилось. Он до крови закусил губу и единственное на что решился — отослал два эскадрона кирасир прикрытия в помощь своему правому крылу, да и то не в лобовую атаку, а только как огневую поддержку, ведь недаром у каждого из них по паре тяжелых пистолей.
Генерал чувствовал, что этот момент решающий, тот кто сдюжит — выиграет!
Принц Евгений Савойский.
Все резервы брошены в бой, даже часть обозников — самая боеспособная, и то ушла навстречу врагу. Не для того, чтобы победить, всего лишь стать живым щитом для лучших солдат, готовых сбить противника с этого проклятого холма, а потом вовсе погнать его до самой Москвы.
Фельдмаршал ни на мгновение не сомневался в победе. Да и как тут сомневаться, когда все спланировано до такой степени, что каждая фигурка-человечек ведет себя именно так как от нее и ждут.
Да, сражение вышло трудным, да много крови пролито, но еще больше ее прольется, главное — это завершить наконец эту вакханалию, сломить царя. А после можно и потери подсчитать, хотя чего греха таить, Евгений не зря кидал на самые опасные направления кого угодно, но только не своих имперцев, именно поэтому черно-белые мундиры удалось сохранить едва ли не в сто процентной целостности.
Опытнейшие полководец с довольной улыбкой следил за тем как кавалерия сжимает фланги и вот-вот готова прорваться в тыл к руссам, держащимся из последних сил. Вон несколько сот летучих гусар умудрились даже прорваться сквозь строй зеленых мундиров, но фельдмаршал конечно знал — им долго не выстоять, русские воины перебьют наглецов. Вот только это первая ласточка, и с каждой минутой их все больше. Как та, что принесла весть о сдаче сразу двух люнетов и теперь руссам точно придется отступать, потом что их тактика строилась исключительно на обороне и потери связующих точек фатальна.
— Господин, они отступают! — не сдержал эмоций молодой полковник, адъютант Евгения, барон Франц фон Граунтберг.
Фельдмаршал покровительственно кивнул, но говорить ничего не стал, посчитал лишним. А между тем ситуация начала развиваться лавинообразно. Вот зубчатая шеренга, с несколькими выступами отбивается от саксонцев, недобитых поляков и имперцев, а через минуту, тот строй, казавшийся непоколебимым, неожиданно ломается, спрямляется и … отступает прямо к холму, с которого уже не стреляют батареи. Да и вообще, на котором казалось вовсе никого нет!
Принц Савойский, потер свои красные от недосыпа стариковские глаза, чувствуя, что происходит нечто странное. В его прогнозе подобного не было, руссы не должны были сдавать стратегическую точку, они были обязаны биться до последнего, и получить удар с тыла от кавалерии. Разум командующего тут же начал анализировать ситуацию ища решение для этой ситуации. Ловушка? Нет, в нее Евгений не верил — нет у противника сил чтоб сдержать атаку и одновременно готовить пакость, физически нет солдат, а это значит тут нечто иное.
Ну а между тем не прошло и пяти минут как все русские полки застыли плотным строем, облепив подножие холма, стоя несокрушимой стеной. Вот только настолько ли она несокрушима как кажется? Ведь солдат то осталось всего ничего, уж это фельдмаршал видел хорошо.
И вот решающий момент близок, вестовые доложили о выходе двух корпусов гусарии на позиции. Атака началась незамедлительно. Паны в кой то веки показали себя неплохими воинами, сумев атаковать обоз врага и раненых, уж с этой задачей они обязаны справиться, после чего руссам ничего другого не останется кроме как сдаться. Окружены, избиты и морально сломлены, что может быть чудеснее для завершающего штриха разгрома?
Улыбка Евгения превратилась в хищный оскал. Наружу все таки вылез искусно спрятанный лютый зверь, возжелавший крови не меньше оголодавшего волка. И сдерживать себя принц Савойский не стал. Вновь взлетел клинок и личный полк кирасир, призванный защищать штаб и высший генералитет пошел на рысях в сторону жаркой сечи, вот-вот грозящей перерасти в кровавую бойню…
Боярин Федор Третьяк был потомственным военным, его род воевал во славу России с тех самых пор, как Иоанн Грозный даровал его предку надел под Саратовом, за проявленную доблесть в битве против крымчаков, осман и ногайцев при Молодях, что в пятидесяти верстах от Москвы. С тех самых пор каждый мужчина в роду обязательно вставал под знамена с двуглавым орлом. И не важно против кого: татары, свеи или вовсе чумазые сибирские племена, покоренные сначала казаками, а после отрядами государевых стрельцов.
Так что рос Федор, старший сын Петра Алексеевича, под внимательным приглядом дядьки-пестуна, вколотившего, порой даже по голове, науку сабельного боя, некоторые казацкие хватки и конный бой настолько, что уже к двадцати годам боярин стал первым бойцов своего полка, а после не раз доказывал что является если не лучшим, то уж в десятку оных входит однозначно. И пусть минуло немало годков с тех пор, теперь он генерал, под рукой которого двадцать тысяч человек — сила изрядная, но былую хватку он не растерял. Он старался выделять время для тренировок, но не всегда удавалось.
Однако вчера под самый вечер удалось размяться. И не зря, ведь кроме телесной пользы он получил и духовную — прибыл дальний разъезд разведчиков с архиважными сведениями. Они в суточном переходе от войска государя!
Федор как узнал об этом, тут же приказал командиру разведчиков — Илье Самошину, дать полный доклад, с собственными измышлениями. Доклад проходил в шатре генерала, в котором кроме него самого были все полковники. Еще только увидев выражение лица опытного разведчика он понял, что радоваться нечему.
Как только все собрались, а к чести командного состава, произошло сие всего лишь за несколько минут, Илья получил команду начинать. Докладывал он по-военному четко, рубленными фразами, но только до тех пор пока не перешел к собственным мыслям. Тут он позволил себе быть чуток более многословным.
— Битва жаркая, мертвых — тыщи, кровища рекой льется. На наших наседают, но те не прогибаются, воины видать справные, но вражин все равно много больше. Опытному глазу сразу видно — еще день-два и наши отступят. Сил чтоб отбиваться дольше у них не хватит, тем более что степняки с драгунами постоянно в стычках с гусарией, некому подсобить, натиск ослабить.
— День-два — это с тем временем, что вы обратно добирались? — тут же ухватился за главное муромский полковник Андрей Деменьтев.
Самошин на секунду задумался, видно прикидывал как точнее ответить. Собравшиеся нетерпеливо закхекали. Сержант отмер, цыкнул и продолжил, чуток запинаясь:
— Обратно мы скакали часа три, но вы то навстречу двигались, значит если пехом считать, то можно сказать, что полтора дня — это крайний срок.
Полковники удрученно нахмурились. Времени чтоб дойти у них и правда не оставалось, а вступать в бой после длительного марша — смертоубийство, людей погубят, а результата нет, даже наоборот, врагу в плюс, ведь воинов то он побьет особо и не напрягаясь…
Задачка та еще: и людей сохранить бодрыми, и государю помощь привести.
Как только сержант ушел в штабе начались бурные обсуждения и плевать на то, что солнце зашло — у настоящих офицеров время суток роли не играет. Каждый военный обязан адекватно чувствовать себя и утром, и поздней ночью, если это нужно Родине.
Полтора десятка опытных воинов спорили до хрипоты, а генерал слушал. В конце концов через пару часов из всех идей выбрали две самых подходящих. Первая состояла в том, чтобы корпус шел не на подмогу государю, а наоборот ударил во фланг врагу, тем более что так быстрее и оперативнее, однако атаку можно совершить не ранее четырех часов после полудня. Вторая идея заключалась в том, чтобы ночью совершить бросок к своим и до полудня усилить армию государя, при этом обоз, больных и прочих увечных оставить в арьергарде, а трехтысячный корпус кавалерии вовсе послать в авангарде, чтоб значит какая-никакая, а помощь к императору подошла.
Оба варианта были хороши по-своему, но выбрать следовало один, потому как дробить силы на выполнение обоих задач Федор Третьяк не решился. Мало ли как на поле боя ситуация за утро изменится?
Наконец когда все доводы были выслушаны, генерал принял решение:
— Выступаем, братцы в полночь, идем с оглядкой, людей беречь, коней тем более. Всю лишнюю амуницию оставить в обозе, отрядить пару рот для охраны. Воинам с собой оставить только дневной сухпаек. Вопросы?
— Оружие брать, али людишкам голыми руками воевать? — с ехидцей поинтересовался один из полковников — Егор Иимбуков, человек дрянной, но с воинскими делами справляющийся на ять. Сейчас он видимо пытался с острить, но шуточка вышла нелепой и ужас какой плоской. На него даже его приятели странно глянули, а Третьяк вовсе проигнорировал, лишь еще раз окинул взглядом собравшихся.
— Нет вопросов? Ну и отлично. За работу, господа, нас ожидает трудная ночка.
— Стефан, лево прими, там москалей обойдем! — яростно кричал седовласый мужчина в красной потертой шапке, указывая молодому собрату тяжелым палашом на небольшой прогал между шеренгой и маленьким холмиком.
Но командир трех панцирных гусар не слышал слов своего дядьки. С лихой яростью повел он потомственных шляхтичей на потрепанный, но все еще держащийся строй врага. Ему было плевать и на блестящие на ярком солнце окровавленные штыки, и на деревянные перекладины, защищающими фронт перед строем. Но что ему палка, ломающаяся от одного молодецкого удара?
Не смогут клятые москали остановить их! Да будет так, Дема Мария, защити сынов своих!
— Руби!! — заорал Стефан луженной давно пропитой глоткой. Его крик подхватили сотни гусар и подняв выше палаши ломанулись прямиком на замерший строй.
Две сотни шагов до москалей…
Шеренга опускается на колено, стоящая позади нее подходит вплотную. Командуют офицеры и слышатся сотни выстрелов, будто щелчки пальцев. Неожиданно рядом со Стефаном валятся наземь несколько его бойцов, но он даже не оглядывается, у него перед глазами лишь враг, до которого нужно добраться и рубить, рубить, пока не устанет рука!
— Руби!! — вновь заорал Стефан, но голоса не услышал, его конь мчался быстрее ветра.
Белые, словно известняк, лица молодых москалей, еще юнцов, совсем близко. Почему они не бегут?!
Мысль еще формировалась в голове командира гусар, прославившегося в одиночных схватках. Его конь бросился вперед, на русские шеренги. Следом за ним несся весь его отряд.
Всего двадцать шагов и он ворвется в строй этих щенков!
Но неожиданно, кто-то сильно толкнул его сбоку, с того краю, где скакал верный дядька Серж.
— Ты что тво…
Закончить ему не дали. Вжикнула бритвенно острая сталь и голова Стефана покатилась прямиком к шеренге руссов, туда куда он так усердно рвался.
Не заметил гордый пшек, что им наперерез скачет отряд бронированной конницы, всего ничего, два эскадрона, но и этого хватило, чтобы обратить оставшихся в строю шляхтичей в бегство. Чуть больше полутора сотен выживших конников не пожелали насаживать коней на русские пики, да и вообще рисковать в столь безнадежном деле драгоценной жизнью. Тем более, что у остальных частей дела странным образом складывались все хуже и хуже…
Около полудня.
Хатычка.
Я стою в окружении напряженных генералов, то и дело посылающих вестовых дабы отдать приказ. Теперь им можно действовать и таким способом — линия фронта позволяет.
Наши полки меняют друг друга все чаще и чаще, в тылу скопилось свыше пяти тысяч раненных, еще немного и даже их придется ставить в строй, по крайней мере тех кто еще способен двигаться.
Черт! В этот раз враг оказался слишком силен, придется отступать… но пока об этом ни слова, поглядим как ситуация сложится дальше, не железные же они в самом то деле.
— Яшка, сучий потрох, левее возьми! Лево, я сказал! Ирод!! Я тебя в дуло засуну и вместе с кубышкой выстрелю, если ты еще раз такое устроишь! — луженная глотка Ильи Паномарева, майор от артиллерии, была знакома едва ли не каждому в штабе, за эти четыре дня его ор сопутствовал каждому залпу батареи. Чаще всего перепадало наводчикам, не до конца выставившим угол наклона.
Вот и сейчас, когда у основания холма идет жаркая сеча, у нас на лицах мелькнула тень улыбки — все же ругань ох как помогает расслабиться, сбросить напряжение.
Что там ответил провинившийся я не слышал — далеко, но уже через несколько секунд поредевшая батарея громыхнула, снаряды полетели с большим перелетом за линию сражающихся. Туда где как будто незаметно двигалась конница…
Кубышки упали кучно, но задели кавалерию лишь отчасти.
Внизу все чаще падают русские солдаты, то и дело разгораются жаркие штыковые бои, слышится треск выстрелов и взрывы ручных гранат. Да только мало этого, мало, прут вражины, будто косолапый, что за медом лезет. И помощи ждать неоткуда, хоть и меняем батальоны, даем отдых, но тают роты как льдинки в июльский полдень.
— Бей нехристей!! Ура, братцы!
Молодой безусый капрал кричал во всю мощь, да так что выплеснул в этом порыве чуточку больше дозволенного, расплескал вокруг себя Силу да Ярость, и тут же захлебнулся в кровавом кашле.
В грудину попала тяжелая мушкетная пуля, разворотив огромную дыру с кулак величиной.
Но свое дело командир сделал, воины с удвоенной силой били прущих врагов. Только слишком много их, убиваешь одного, а ему на смену трое лезет: таких же грязных, потных и вонючих, но дюже охочих до русской крови.
Внезапно левое крыло дрогнуло и … подалось назад!
— Скотство! Два батальона с центра перекиньте — москвичей и новгородцев, — сразу командую. Рене кивает и вестовой летит пуще стрелы.
Строй просел, и вот-вот должен был распасться, но подошедшее подкрепление выправило положение, но чует мое сердце — это ненадолго.
Уже закончился уксус для охлаждения и артиллерия мигом просела в своей эффективности, чем незамедлительно воспользовался противник, концентрируя на краях все больше и больше полков. И ведь там свободного места уже нет, а они все прут и прут!
Положение пока спасали кидаемые на самые опасные участки мортирщики-витязи, забрасывающие минами наиболее скученные отряды врага. Но и их запасы не вечны, вон Прохор то и дело получает доклады о числе и судя по хмурому челу сведения не обнадеживающие.
Центр обороны трещал, еще немного без свежих подкреплений и полки не смогут отбиться, их просто завалят трупами, а по телам пройдут грязные, вонючие европейцы.
— Калмыков надо пустить, иначе не сдюжим, — заметил фельдмаршал и сам же отдал приказ, после моего молчаливого согласия.
Что ж, степняки Ору-хана могут и правда помочь, жаль только мало их в резерве, меньше пятисот. Основные то силы вместе с драгунами Меншикова от вражеской кавалерии за оврагов отбивается.
Приказ отдан, неказистые воины, на невысоких, но крепких лошадках, услышав зычные команды своих вождей попрыгали в седла и тут же припустили толпой в сторону центра, огибая холм слева.
— Рене, твоим нужно напрячься, в случае неудачи Ору-хана им придется туго.
— Костьми ляжем, но не отступим! — заверил меня генерал.
Вот только веры в несокрушимость нет. Чувствую — все решится в ближайшие часы: или мы или они, третьего не дано.
Неожиданно из-за оврага появилась конница. Видны только силуэты. Несколько полков точно!
'Это конец', - понял я, а вместе со мной и все генералы.
Правое крыло не сможет отбить эти тысячи…
— Неужто наши?! — воскликнул удивленный фельдмаршал.
'Умом повредился или глаза совсем плохи у старика стали'.
Вот только мой пессимизм разрушила сюрреалистичная картина мощного удара 'вражеского подкрепления' в спины своим же.
Что?! И только тут понимаю — мундиры у кавалеристов сплошь зеленые — в наши, русские!!
Правда знамена то не из тех, что были на момент начала сражения, выходит успел Федор? Неужели на крыльях летел? От радостного возбуждения и спасительного глотка в виде полноценного кавалерийского корпуса в голове зашумело, словно от пары кружек доброй медовухи.
А драгуны, вперемешку с калмыками буквально перемалывали противника, нещадно рубя любого подвернувшегося под руку. Они быстро двигались навстречу к холму, 'союзнички' увидев несущихся зеленомундирных всадников, пытались бежать, но почти всегда падали наземь замертво. Наседающие на правое крыло вражеские полки, от которых остались лишь сплоченные отряды кинулись в рассыпную, ударились в безудержное поголовное бегство!
Жаль только кавалеристы, добивая остатки очередного отсеченного отряда, увлекшись, попытались ударить чуть левее, забыв о том, что сила конницы в ее единстве, один всадник в толпе ничего не сделает.
Часть драгун завязла в людском месиве. И на свою беду по большей части это оказались ряды черно-белых мундиров. Имперцы: озлобленные и униженные принялись орудовать своими мушкетами как копьями, сбрасывали потерявших подвижность кавалеристов с коней, кололи, глушили и резали.
Русская конница постепенно останавливались. Пробиваться дальше без поддержки пехоты, оставшейся позади — безумие. Это понимает командующий конной дивизией, светлейший князь Меньшиков, лично возглавивший атаку на противника.
Но порадоваться мы не успеваем. С холма видно как левое крыло разрезал клин кавалерии противника, той самой по которой вела огонь артиллерия! Наперерез врагу кинулись несколько отдыхающих потрепанных рот, в которых и полутора сотен бойцов то едва наберется. Да вот плевать русскому воину на свою малочисленность, за товарища своего он кинется на любого врага, ведь если ты бросишь в беде, завтра о тебе никто не вспомнит.
Порыв воинов подхватили остальные и в течение пяти минут вокруг полутысячи конных врагов образовался огненный мешок с двумя 'горлышками': прямиком в лес или обратно по головам своих же. Ведь русский строй не рассыпался как ждал противник, а преобразился — каждый полк следуя командам горнистов уплотнился и выстроился в неполное каре, защитив тем самым фронт и часть тыла.
Однако враги все пребывали и вот мешок уже готов был прорваться, когда неожиданно напор противника стал ослабевать, а через какие-то минуты вовсе исчез. Враги начали отступать!!
— Что они делают?! Им бы добивать нас надо, а не отступать, у нас и резерва не осталось… — удивился дурости противника Шереметьев, да и остальные стоящие тут же его поддержали.
Ну а я…
— Не знаю, князь, пока не знаю, — удивленный не меньше фельдмаршала смотрю за передвижениями разномастных войск.
— Да что там происходит?! — ни к кому не обращаясь, спрашиваю я.
В голове полный бедлам и непонимание…
А между тем со стороны лагеря противника раздались характерные взрывы заложенных мин, а еще через некоторое время в подзорную трубу все генералы увидели знакомые знамена.
— Вот чертяка! Молодец! Лично расцелую!!
Тех кого собирали с бору по сосенке, с миру по нитке, сейчас обрушились на растерянного, дезорганизованного противника, будто матерые волки, внезапно оказавшиеся в среди отары.
Над зелеными мундирами колышутся разноцветные полотна. Предстают лазоревые, брусничные, желтые знамена. Цвета самых разных полков: центральных, северных и даже зауральского.
— Полкам третьей и четвертой линий строиться в боевые колонны! Ударим с двух сторон, пока они не пришли в себя!
Весть о победе русского воинства над врагом разнеслась по столице с первыми ударами колокола. А через некоторое время, когда все звонари заняли свои места радостный переливчатый звон кажется донесся даже до Царства Небесного. В честь этого из погребов царских хранилищ выкатили две сотни бочек медовухи и пива, да еще к тому же наказали всем трактирам 'кормить людей от пуза'. Лишними на этом всеобщем праздники были лишь стражи порядка, да незаметные простому люду берложники всесильного князя-кесаря.
Не удержалась и молодая императрица, выпила чарочку разбавленного испанского красного вина, привезенного в дар русскому государю бессменным послом князем Челламаре. Впрочем и остальные видные сановники не отказали себе в удовольствии, благо что каждый чувствовал и толику своей заслуги в этом событии: что ни говори, а государство в первую очередь — это люди, а уж потом земля и богатство. Алексей Первый это знал как никто другой, поэтому и требовал со всех служивых, не важно в каком ведомстве и звании полной самоотдачи. В этом стремлении он не уступал от Петра Великого, деяния которого уже внесены в скрижали Истории!
Люди устроили гуляния сразу как только глашатаи донесли до них приказ Царского Совета: 'В этот день веселиться, работать запрещено и встречать любого гостя как родного! Тот же кто нарушит волю государеву будет казнен прилюдно — батогами.'
Большая часть веселящегося народа собралась на Марсовом поле и перед Кремлем, где даже бояре с молодыми дворянами в хмельном подпитии сидели в обнимку с сапожником или вовсе с черносошным крестьянином. Звучали зычные здравицы императору с женой, армии, что обороняет народ от супостата и конечно же самим себе — мудрым и понимающим, живущим в столь необыкновенной стране. Последние тосты по большей части говорили бывшие иноземцы, теперь обрусевшие, принявшие Русь как мать родную, пусть и бывшую когда-то стервозной мачехой.
Мало кто из гулявших знал, что среди них спокойно ходит молодая императрица, а она не поднимая капюшона светло-зеленого плаща подходила то к одному столу, то к другому, слушала людей и украдкой вглядывалась в веселящихся. О трех дюжинах лейб-гвардейцах, неустанно хранивших ее покой она вовсе старалась не думать.
Люди отдавались беззаботному веселью так будто это они бились с врагом несколько дней назад. Впрочем, императрица их понимала — в такую пору хочется отдохнуть душой, был бы повод радостный, а там хоть трава не расти.
Однако как не хотелось Ольге задержаться на гулянье, позволить лишнего она себе не могла — государевы дела ждали, да и Ярославушка с Иваном ждали мамку: сегодня лишь утречком на одну секундочку увиделись и все.
Пусть люди гуляют, а ах покой в это время есть кому охранять, да и указы государевы исполнить.
Вот и любящая, а главное любимая жена, верная соратница государя с тяжелым сердцем принималась за непривычнее вещи, так и не сумев до конца разобраться во всем этом нагромождении. Даром что травница, положившаяся на верность советников и светлую голову патриарха Иерофана…
Но то было в Кремле, на улице же народ гуляля так как давненько не было, даже на Новый Год и то такого ажиотажа не наблюдалось. Еще светило на закатилось за горизонт, а многие успели не единожды напиться! Лишь стражи порядка следили за особо ретивыми гуляками, прерывая намечающиеся потасовки и конфликты.
Среди толпы выделились только те кто по долгу службы не мог приложиться к чарочке и забыть о сегодняшних делах. Один из таких, одетый в неброский наряд простого приказчика лавировал между шатающимися людьми, прежде чем войти в богатый терем, он по привычке сделал несколько кругов по прилегающим улочкам.
Однако на фоне всеобщей сутолоки в Первопрестольной в этот день было место где даже всеобщий праздник не нарушил свойственный ему покой: здесь не бегают приказчики, служки не зазывают посетителей, не кричат разносчики снеди, а уж о трактирных гуляках и вовсе не может быть и речи.
Этот терем стоял рядом с Торговыми рядами отдельно от всех, будто огороженный невидимым занавесом. Трехэтажный, мало отличимый от прочих столь же богатых строений он все же выделялся среди прочих своим медным флигелем-орлом на высоком шпиле. Во дворе за высоким забором росли дубы и березы, а под окнами стояли два кедра. Хоромы принадлежали богатому и знатному человеку.
В таких домах не принято суетиться по пустякам, бегать, сталкиваться в полумраке коридоров, как не принято обсуждать приказы хозяина или не дай Бог не оправдать высочайшего доверия. Здесь царит атмосфера весеннего ожидания.
Запах ароматных благовоний, раскуренных возле хозяйских покоев, освежал разум, позволял мыслить яснее, ярче. Вместо старого монаха, что проносил медную дымящую курильницу по верхам каждое утро и вечер, теперь молодой служка. Из дворовых. Хозяину он чем-то приглянулся. Ну а за своего старого слугу, принявшего смерть за него, князь, который и являлся хозяином терема, отомстил врагам люто, да так, что всех родичей до пятого колена вывел. И вот третий год как все тихо.
В кабинете как обычно за столом из мореного дуба, проводя большую часть времени, спокойно восседал кряжистый человек, черные с проседью волосы спадали с плеч, аккуратная борода едва касалась груди. Давний парик, только-только появившийся при царском дворе до сих пор пылится неподалеку — как воспоминание о Петре Великом, принесшим на Русь столько нового, непонятного, порой вовсе ненужного.
Возле обитого алым бархатом кресла на подставке, мастерски вырезанной из красного дерева, приютился небольшой деревянный жезл царского советника. Солнечные лучи, падающие из широких окон, играли на серебряных пуговицах кафтана советника, на краю стола лежала красная кепь с двухсторонним козырьком. Ее князь носил только когда шел на Совет, в противном случае она всегда лежала у него на столе.
Сейчас, когда не смотря на то, что княжеское подворье было в стороне от гуляний, звуки веселящегося люда все равно прорывались внутрь. И ведь окна не закрыть — духота страшная, будто в бане!
Вот и сидел царский советник не зная как быть — толи делами заняться, толи отдохнуть чуток, да медовухи попробовать, тот бочонок, что боярин Куприянов прислал. Но привычка не откладывать в долгий ящик то что требует внимания взяла свое.
— Еремка!
Услышав голос господина, Еремей пребывая на первом этаже, близ кухни, встрепенулся, мигом оправил кафтан, да перетянул кушак, после чего бегом взлетел к князю в кабинет.
— Я здесь господин, — склонился слуга войдя в кабинет.
— Рассказывай.
— Лорд Хартли благодарен за своевременную информацию.
— И?
— Кроме того, что он усердно пытался выяснить имя доброжелателя, ничего сказано не было.
— Ишь ты, немчура! Ему все поди на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли, а он еще кочевряжиться вздумал! Ну, ничего англы получат свое… в свое время, — раздраженно заметил князь.
Еремей почтительно внимал и мотал на ус, благо уже неплохая поросль под носом имелась.
— Ладно, нам главное донести до него сведения было, а уж остальное пусть сам решает. Теперь о персах, что за задержки с караванами?
— В Персии восстание…
— У этих дикарей всегда восстания! Где мой шелк?! — князь постепенно выходил из себя.
Вообще он не был склонен к спонтанному раздражению и уж тем более всегда держал себя в руках, однако на этот раз сложились два фактора. Первый — сегодняшний день был до безобразия жаркий, что не улучшало настроения князя. Второй — на это предприятие у советника были большие надежды, недаром почти пятую часть своего капитала вложил и хотел получить с них минимум сам-семь, а то и все десять! А тут, когда караван должен уже вернуться назад выясняется, что он даже еще не выехал.
— Торговая кампания Кирана Эбирея просит подождать, пока войска шаха не очистят от мятежников захваченные области.
— Сроку им три месяца и ни днем больше. Ступай!
От хозяина Еремей вылетел пулей, размашисто перекрестился и бегом бросился вниз. На ходу он обдумывал как поступить, ведь князь не бросает слов на ветер, а там где опростоволосился казанский купец может статься, что и грешки самого Еремки всплывут. А что умеют делать княжеские заплечных дел мастера, он знал не понаслышке, приходилось бывать в качестве зрителя.
Стоило верному слуге выйти, как князь расслабленно откинулся на спинку кресла, сложил пальцы в замок и устало сомкнул веки.
В душе советника клокотала ярость. В первую очередь на себя, ведь ему пришлось пойти против своих, хотя и хотелось в этом не признаваться, однако против правды не пойдешь — в этом случае он предатель.
'Нельзя дать Алексею набрать силу, никак нельзя, иначе ведь наши дела могут вскрыться. И тогда от наказания не отвертеться, пойду вслед за Мишкой, но не в Персию, а в Сибирь, коровам хвосты крутить, как князь Гагарин'.
Царский советник поступил так как считал нужным, ну а то, что пришлось расстроить многоходовую игру государственной важности… что ж, накладки бывают везде, особенно в интригах…
Из дневника первого генерала-витязя Прохора Митюха.
Заметки о боевых действиях 1715 года.
Как не удивительно, но эта война отличается от всех предыдущих. И это видят все: воины, их офицеры, генералы.
Ведь что есть военные действия? Это маневры, завершающиеся выполнением поставленной задачи путем наибольшей результативности. Ну а в зависимости от цели выбирают и средства. Важно чего требуется добиться: разбить врага, очистить территорию или наоборот взять ее под контроль.
Эта война начиналась как оборонительная, а уже после трех месяцев с начала боевых действия превратилась в захватническую. Но удивление вызывает не это, подобное случается сплошь и рядом, благо возможности применить агрессивную стратегию имеются. Странность в другом — в повальных восстаниях на нашем пути. Такого мы даже в Турецкую кампанию не встречали! Здесь же нас встречали едва ли не хлебом с солью на каждой развилке.
Это неправильно. Это непонятно. Это странно.
Нам многое рассказывали о братьях-славянах, живущих на подвластных шляхте землях, но подобного угнетения никто не представлял. Такая любовь была разве что у осман к православным, да и то встречались изверги не так часто как рассказывалось, здесь же каждый шляхтич драл с крестьян по семь шкур, а то и восьмую снимал. Живьем.
Генерал Алларт на второй день перехода границы с Польским королевством на совете поинтересовался будем ли мы захватывать эти земли или же обойдемся временными мерами. На этот вопрос Старший Брат ответил не сразу, он будто думал над тем как доходчиво объяснить своим командующим простую истину, однако правильных слов не находил. Да и как найти, если половина генералов обрусевшие иноземцы. Ответ прозвучал лаконично: 'Славяне славян не бросают'.
Больше эта тема не поднималась. А вся стратегия, вырабатываемая для начавшейся кампании, опиралась в первую очередь на местное население, его желание отойти под руку императора России и конечно же на выучку отдельных полков.
Это и правда была странная война.
Мы шли как на параде, порой даже укрепленные малая крепостьы сдавались только при одном нашем приближении, но чаще они вообще пустовали — загнанные в черное тело белорусы вырезали бывших хозяев с маниакальным остервенением. Иногда встречали разоренные церквушки — католические, правда их было очень мало, в основном были наши — православные, кои были куда приятнее глазу и душе.
Целые области вспыхивали заревом мятежа стоило русскому воинству подойти ближе. Попытки гордых панов и их союзников отбить захваченные земли дважды не увенчались успехом. Да оно и понятно, ведь фельдмаршал Савойский покинул свой пост, по слухам его отозвали на войну против осман, что быстро забрали под свою руку всю Морею, считай и трех месяцев не прошло!
Великий визирь Дамат Силахдар Али-паша спланировал комбинированные операции: две армии двинулись через Фессалию, а флот с третьей армией на борту в то же время направлялся на юго-запад через Эгейское море. Местные греки, не видевшие от католиков-венецианцев ничего хорошего встречали осман как освободителей. И в принципе были по-своему правы.
Поговаривают, что именно по высочайшей просьбе веницианцев Священная Римская империя отозвала свой корпус из Польши и перебросила его, усилив троекратно, на южную границу, аккурат на земли отошедшие Империи по Карловицкому соглашению.
Чудны дела твои, Господи.
Но нам главное свое Отечество сохранить, да братьев-славян от гнета освободить, чем и занимаемся. Инженерные части уже начали прокладывать войсковую дорогу по завоеванным землям, ту самую, что оборудована бивачными местами, кухнями и прочими местами для отдыха воина после длительного перехода. Несколько генералов думают, мол временно все это, но я то знаю — такие вещи просто так, на пару месяцев не делают.
Быть белорусам под рукой Старшего Брата!
Приписка мелким почерком:
Когда-то я думал о том, что нужно ли нам воевать на чужой земле? Ведь родились то мы далеко от этих мест и какой прок от них? Теперь вижу, что война не цель для Старшего Брата, он не получает удовольствия ведя полки в бой, но знает — это необходимо. Недаром он говорил мне, что славянам нужно быть вместе как братьям одной семьи вне зависимости от того озлоблены они друг на друга или нет. Родня есть родня. В семье может быть ругань, но никогда не должно быть вражды, потому то у нее должен быть один глава — отец, что поймет как старшего сына так и младшего, а если потребуется побалует одну из дочерей.
Именно поэтому Россия будет воевать до тех пор пока не объединит под свое рукой всех славян, и пусть на это уйдут столетия, но когда-нибудь этот день настанет.
Прав был Мишка, когда написал:
И пуля навылет
И взгляд станет строже
И каждый прошепчет:
"Честь, жизни дороже!"
И время — наждак
Стирает портреты
Никто нас не вспомнит
…два мига до смерти
Но мы не отступим
Шаг тверже, шаг тверже
И сердце набатом:
"Честь, жизни дороже!"
Август 1715 года от Р.Х.
Абердин.
Яков Брюс хоть и являлся потомственным дворянином сначала Русского царства, а теперь уже Российской империи, но быть далеким потомком короля Шотландии не перестал. В нем по-прежнему чувствовалась порода, а развитый ум только усиливал и без того значимый эффект.
Та просьба молодого царя запала в душу Брюса, верного ставленника Петра. Казалось бы вроде ничего сложного — всего лишь пообщаться с партией якобитов, да с людьми перемолвиться. От Якова требовалось лишь одно — понять насколько сильна оппозиция. Что нравится, а что не очень не только шотландцам, но и англичанам.
Со всеми делами Брюс конечно же бы не справился, если бы не вовремя подвернувшийся Александр Баскаков — юноша умный, энергичный и перспективный. Правда ему не хватает опыта, но в этом Яков готов помочь, чем постоянно и занимался.
Больше года потребовалось для того, чтобы войти в доверие к верхушке оппозиционных сил, ратующих за возрождение династии Стюартов на английском престоле.
Ведь после Славной революции Яков Второй бежал с новорождённым сыном, принцем Уэльским Джеймсом Фрэнсисом Эдуардом, к Людовику Четырнадцатому. Ну и парламент тут же провозгласил королями-соправителями его дочь-протестантку Марию и зятя Вильгельма Оранского, штатгальтера Нидерландской республики.
Вот только наследников после себя они не оставили и престол перешел к королеве Анне, почившей в прошлом году. Но вся беда была даже не в этом, ведь претендентов оказалось двое, однако из-за принятия в тысяча семьсот первом году Акта об устроении католики исключались от английского престолонаследия. И после королевы Анны должны править потомки внучки Якова Первого Софии Ганноверской, то есть курфюрст Брауншвейг-Люнебургский Георг Первый, а не к Джеймсу Эдварду, принцу Уэльскому.
И вот с этим многие подданные были категорически не согласны! Особенно выделялись якобиты. К ним принадлежали большинство тори Англии и Шотландии, да еще почти всё дворянство горной Шотландии. Они противились слиянию Шотландии с Англией и в настоящее время ратовали за независимость Шотландии, готовые вспыхнуть при первой возможности.
Однако действовать открыто Баскаков и Брюс не могли. Дело даже не в аресте по прибытию, а в том, что Россия при всей своей силе оставалась страной сухопутной и те потуги, которые она делает на морях всего лишь детские шаги, чего нельзя сказать об Англии в силах которой перекрыть все водные артерии, а то и сколотить коалицию против. А этого допустить Алексей Первый не мог, по крайней мере если не будет уверен в целесообразности прямого конфликта с Георгом, о чем своих соратников и предупредил.
Первое время якобитов поддерживала Римско-католическая церковь и конечно же Франция, но увы после смерти Людовика Четырнадцатого поддержка прекратилась. Впрочем, стоит заметить — внешняя поддержка играла ограниченную роль в борьбе якобитов. В самой Британии католики были в меньшинстве, ну за исключением Ирландии, поэтому они не могли служить серьёзной базой движения.
В результате якобиты искали помощь на стороне. И порой удачно…
— Этот план убогий! Нельзя спешить, нужно лучше подготовиться, иначе все пойдет прахом. Ты же сам говорил об этом, Яков!
— Говорил, но когда это было? Считай пять месяцев прошло. Дальше откладывать нельзя — виги уже догадываются о восстании.
— Плевать на них, у якобитов людей больше, да и поддержка в Англии немалая, но оружия то не хватает, как и опытных полководцев. Кто будет воевать? Лорд Мар?
— Увы, но это так, — печально улыбнулся Брюс.
Ему импонировала горячность молодого помощника, нравилось наблюдать за резкими взволнованными движениями, вспоминать себя самого когда-то так же рьяно доказывавшего молодому царю необходимость создания математической и навигационных школ. Петр послушал, тем более и сам склонялся к подобной идее. Минуло два десятилетия и оказалось, что труд был не напрасен. Яков гордился своими заслугами, как впрочем и достижениями своих учеников.
Вот и Саша Баскаков, вроде бы навязанный сыном Петра в попутчики, незаметно стал учеником. Хотел ли Яков этого? Теперь по прошествии времени Брюс мог ответить положительно, не кривя душой. И как любой опытный наставник он придерживался своей методики обучения. Ведь главное дать ученику возможность проявить себя, пусть даже его выводы и неверны, важно показать ему перспективы, ну а после указать верное направление, чтоб направить океан энергии в нужное русло.
В последний месяц они много путешествовали, преимущественно по горам Шотландии, много общались, но еще больше слушали. И то что узнавали обсуждали, все чаще и чаще их выводы не сходились. Яков дал Александру возможность, ну а как он ей воспользуется решать самому Баскакову. Пока результат нулевой.
Этим вечером они отдыхали в деревушке в полсотни домов в сорока верстах от Куллодена. Двое подданных российского императора кушали лепешки, сыр и молодого барашка, запеченного в овощах. Здесь хоть и было маловато жителей, но тракт оказался оживленным, поэтому свой небольшой трактир имелся.
И для августа сие заведение оказалось неприлично пустым — Брюс с Баскаковым были единственными постояльцами.
Спор, начавшийся еще в дороге, они благоразумно продолжили у себя в комнате, предпочитая за ужином обсуждать только незначительные события или погоду.
— Пойми, Саша, — Яков погладил аккуратную бороду, появившуюся с момента путешествия по просторам Шотландии, — этот мир не так прост как тебе кажется. Не спорь, просто выслушай.
В Британии издавна противостоят друг другу две силы — тори и виги. Сейчас в силе виги, но их положение шаткое, потому как Англия под их правлением сделала хоть и нужные, но очень рискованные шаги.
— Это почему же? — удивился Баскаков. Раньше Яков подобного не говорил, предпочитая сначала слушать, а уж после критиковать.
— Вот представь — Шотландия независима от Англии.
— Она до недавнего времени таковой и была, — спокойно заметил Баскаков.
— Верно, но лишь отчасти. В то время шотландский парламент принял постановление, что после смерти королевы Анны на трон должен взойти Стюарт, обязательно протестант, и он не должен одновременно занимать английский трон, как было до этого.
— Англичане должны были возмутиться, вряд ли они отдали бы такой лакомый кус без боя.
— Правильно! Отдавать просторы Шотландии просто так никто не хотел, но в то время Англия воевала с Францией, пришлось пойти на уступки. А девять лет назад граф Аргайл — талантливый оратор сумел добиться от шотландцев дабы те приняли объединение с Англией, естественно получив свою долю пирога.
— Судя по увиденному мной, сей договор не по нраву народу, — потягивая густой темный эль, сказал Александр.
— Шотландцев притесняют. И оппозиция возлагает большие надежды на Джеймса Эдварда, и у якобитов немало шансов скинуть Георга. Если бы не одно 'но'…
— Какое? — насторожился Баскаков. Теперь он напоминал гончую, почуявшую след лисицы, казалось еще мгновение и замрет в стойке.
— Стюарт — католик.
Брюс довольно откинулся в кресле и замолчал. Сохранял тишину и его молодой товарищ. Хотя Александр не был усердным в молитвах, частенько забывал о службах, но при всем этом свято хранил в своем сердце православную веру. Да, когда-то давно на заре становления государства российского у народа было право выбора по какому пути пойти. Много крови и пота пролили люди, еще больше слез пролили, но в конце концов неказистая тропинка превратилась в широкий тракт по которому и гордо шествует Россия.
На секунду Александр представил себе, что на троне сидит католик или какой-нибудь муслим и его едва не вывернуло! Так противно, гадостно стало, того и гляди съеденное на полу окажется. В этом случае как бы не был плох Георг, но он для большинства свой, по крайней мере по вере, а это многое значит.
Давно, еще когда он только познакомился с молодым царевичем, зажегшим каждого соратника пламенем веры в великое будущее России, много разговаривали о том чего они хотят, а чего нет от той страны в которой будут жить потомки. Не смотря на молодость, все знали о чем говорили, ибо не чада неразумные были, а рано повзрослевшие мужи, как бы удивительно это не звучало.
О чем только не 'ломали копья', каких чудных идей не выдвигали, и кое-что особенное Александр запомнил на всю жизнь. Это была мысль самого царевича…
Человек может жить как ему хочется, но только до определенного момента, неизвестно когда он наступит, где найдет свою критическую точку. Вот только жизнь без Цели — скотское существование, а жизнь без Веры в сердце — болезнь, калечащая души не одного, а сотен. Всякое деяние лишь отображение нашей сути, нам уготовано много больше чем быть пасущейся тварью. Религия может многое дать, а может забрать, она — Сила с которой нужно считаться, только ей одной под силу вести миллионы в райские кущи или утопить свой народ в крови.
Когда-то давно Владимир Святой выбрал православие, понимая, что только оно способно сохранить и приумножить дух людской, не дать ему прогнить, аки задержавшемуся на ветви перезревшему плоду. Но вместе с силой будь готов принять великую ответственность. Только в православии это едино.
Принять иное — пойти против себя, своего Рода и своей сути — человека разумного и духовно сильного.
Царевич в тот вечер говорил много о духовности, о месте в истории и прочей зауми о которой Александр в ту пору не задумывался. К чему сие, когда в голове совершенно иные мысли зреют? А поди ж ты, вон выстрелило когда, восемь лет прошло. Чудеса!
— Народ не примет его, он чужой на этой земле. Нам не исполнить указа Алексея. Якобиты обречены на проигрыш.
Баскаков обреченно махнул рукой и зашагал по комнате. Давно ему не было так неуютно, а ведь по началу казалось все более чем реальным, даже государя обнадежили. Выходит что зря. Не стоит овчинка выделки.
Яков же с улыбкой наблюдал за метаниями молодого товарища, улыбаясь в пышные черные усы. И только когда Баскаков чуток успокоился, сел обратно в кресло, душевно хлебнул эля, он тихо заметил:
— Знаешь ли ты, Саша, кем был Генрих Наварский?
— А должен?
— В принципе нет, но кое-что из его жизни узнать стоит. К примеру то, что он был королем-гугенотом, протестантом то есть, да к тому же пережившим Варфоломеевскую ночь в Париже. В один из периодов он так же стал претендентом на французский трон.
— Так как некатолик мог на него сесть? — удивился Баскаков.
Брюс усмехнулся.
— К этому я и веду. Перед тем как возложить корону Франции он принял католичество. Да, это правда и не стоит этому так удивляться. Именно Генриху Наварскому, впоследствии ставшим Четвертым принадлежит фраза: 'Париж стоит мессы!'.
Яков замолчал, дав молодому время на обдумывание только что сказанного. За маленьким окном ярко светила Луна, а пара свечей уже наполовину оплыли. Беседа подданных российского императора затянулась…
На челе Александра виднелась напряженная работа мозга, того и гляди пар из ушей повалит, Брюсу даже казалось, что слышит как громыхают сталкивающиеся мысли у него в голове. Но вот лицо Баскакова разгладилось, руки перестали выбивать дробь на столе, а в глазах загорелся огонек понимания.
— Думаешь, он может поступить так же?
— Не он первый и не он последний, — пожал плечами Яков. — Если Джеймсу Эдварду не хватит мозгов решиться, значит королем ему не стать. Опираться на народ можно когда имеешь десятка два отлично вымуштрованных полков, закаленных не в одной битве, таким как Семеновский, Преображенский или вон тот же Рязанский. А когда под рукой вчерашние крестьяне, да еще у самого опыта как у козла молока… в общем думаю выход у него один, жаль Мар со своими тупоголовыми командирами этого не понимают. Вон семь лет назад это было доказано, но тогда хоть поддержка французского флота была, а теперь ничего нет. Тут головой думать надо, а не задницей.
Александр хотел было что-то сказать, но неожиданно со стороны лестницы донеслись громкие крики.
— Один король, одна страна! Шотландия едина! Славься король Шотландии Яковом Седьмой и Англии Яков Третий!!
Брюс с Баскаковым раздраженно цыкнули. Их договоренности с якобитами полетели ко всем чертям.
Война за престол началась…
"Записи флотоводца".
Из дневника адмирала Апраксина.
Датировано: от 6 августа 1715 года от Р.Х.
Море волнуется все чаще, шторма того и гляди закроют путь в родные порты. Да знаю, что еще недавно они были чужими, но прошло всего несколько лет и кажется будто всегда они были исконно русскими, да и как считать иначе ведь люд весь наш.
Эхх, не о том пишу, не о том думаю. Моей эскадре остался еще один рейд. Пора проучить датчан, показать кто главенствует на Балтике. Теперь-то когда швед слаб один у нас противник — датчанин, но ничего, и ему фитиль вставим куда надо. Тем более Бомхольм уже под русским стягом.
Жаль наше побережье далеко — прамы и галеры не выведешь, их первый же шторм на дно пустит. Еще в июле, когда Крюйс эскадру вел в Ригу много судов пропало — морской бог прибрал. Да оно и понятно — Балтика каверзная девка, того и гляди зазевавшему лоцману в брюхо каменюку подсунет, особенно близ островов. Хорошо если людишек спасти удастся, ну а если нет, значит на то воля Божья…
Теперь пришла пора показать датчанам, что Копенгаген не такой уж и неприступный. По крайней мере со стороны суши. Впрочем, десант здесь нужен скорее для испуга, чтоб датчане не забывали о мощи России.
Надеюсь, все получится.
…Намедни на горизонте мелькали датские вымпелы, дозорные насчитали семнадцать кораблей. Жаль только не смогли точно сказать, какие именно. У нас-то эскадра из семи фрегатов и тридцати шняв, да новых галер, чтоб на воронежских верфях делают. Ну а семь тысяч воев на тридцати десантных судах идут. Так что надо бы нам дойти поскорее, да воев защитить, а уж потом развернуться вовсю ширь!
Жаль команды худые — отбирали в матросы спешно, можно сказать первого попавшегося. Как наяву слышится испуганный шепот новобранцев, невдалеке надрывается боцман, загоняя линьками рекрутов на ванты, заставляли карабкаться их на салинги и марсы, бегать по реям. И вот падает один, за ним второй. Мрут матросики как мухи, но ништо, остальные посмекалистей будут, авось и научатся на чужом горе. Без этого в море никак нельзя. Они это поймут, ну а пока вижу их трясущиеся руки, дрожащие колени и крупные градины слез от полученных ссадин и ран.
Да именно человеческие жизни и есть плата за господство на море!
В сорока верстах от Вильно.
Изба лесничего.
22 сентября 1715 года от Р.Х.
Август Сильный курфюстр Саксонский и заодно король Польский с самого утра был раздражен. Даже прелестная молодая любовница Мария Ферилья, ублажающая любую прихоть, не помогла. А ведь как чертовка старалась, как старалась!
Увы, но порой Август задумывался о том, где правит, и в последнее время мечтал передать власть сыну сразу над двумя странами, а там может и Восточную Пруссию с Курляндией прибрать, чем черт не шутит.
Именно думая о сыне, о будущем славного Рода и конечно же о сильно опустевшей казне, Август Сильный поддался на уговоры отца Игнасио, прибывшего к нему еще в тринадцатом году из самого Ватикана и привезшего в знак доброй воли папскую буллу, с несколькими сундуками золота…
В ту пору казалось, что все будет так как он и говорит — папство создаст мощную коалицию против сильно поднявшейся Руси и приструнит ее, вздумавшей вести собственные игры, не спросив верного союзника!
Да, Август не забыл сепаратного договора России и Швеции, о своих же подлых поступках он вовсе не вспоминал, потому как не к лицу королю и курфюстру помнить о таких незначительных мелочах.
И ведь вначале все складывалось лучше некуда. Войско собрали немалое, да и обоз с артиллерией внушали уважение — почти восемьдесят тысяч одних только солдат! Место для удара выбрали отличное, лучше было бы если удар пришелся по южным провинциям, недавно отторгнутым Россией у осман… вот только даже Август понимал, что в этом случае придется воевать не только с Русью, да и растягивать коммуникации пришлось бы на куда большее расстояние, к тому же казаки рядом — кровушки попортят изрядно. Так что атака Смоленска, а уж затем продвижение вглубь страны — правильное решение. К тому же командующим поставили не абы кого, а самого Евгений Савойского — гения воинского дела!
Успех был обеспечен еще до начала кампании, Россия не могла победить априори, как не бывает зелени на полях в самую лютую стужу. То что они правы доказала легкость захвата Смоленской земли. Ну а небольшие потери в конце осады — это случайность. К тому же Августу удалось купить одного из казачьих командиров, обещавшего выступить на их стороне в момент решающей битвы. Конечно, большой веры ему не было, но зная запорожцев с их ненавистью к московитам, король Польский надеялся на то, что эта карта все же сыграет.
Узнав о продвижении войска вглубь России, прямиком к Москве Август даже устроил праздник, вот только обещанная им же провизия для войска по странному стечению обстоятельств постоянно задерживалась, а после того как из Курляндии и псковских земель в Польшу вторглись летучие отряды русской кавалерии обозы вовсе перестали доходить.
Нет, дело вовсе не в том, что их все уничтожали — просто Август решил под этим предлогом чуточку сэкономить, в какой-то момент он был даже благодарен вероломным русским, ну а то, что они еще поляков бьют… что ж такова судьба простого люда. К тому же гордые паны обещались выдворить сиволапых разбойников, забывших что такое плеть с собственных земель за пару недель. Как оказалось позднее — гоняли почему-то именно шляхту.
Думать о том, что собственные люди не доедают и голодают Август не желал — война всегда сама кормила солдата: это аксиома против которой не шибко поспоришь. Откуда ему было знать, что все деревушки и городки на пути союзников будто вымерли, а вся провизия попросту исчезла?
Кое-какие смутные подозрения о будущем начали мелькать на периферии сознания в тот момент, когда шпионы донесли о том, что Балтийский флот русских не встал на прикол в собственных портах, а активно каперствует и даже захватывает вражеские города! Да и надежда на вступление в войну Швеции так же не оправдалась — у нее банально не было армии для этого, да и взяток парламентариям не хватало для того, чтобы вновь ввергнуть страну в хаос сражений и разорения. Урок, выученный потомками викингов от русских, был еще слишком свеж в их памяти.
Окончательно стало понятно, что надежды Августа несбыточны второго июля в битве под Хатычкой. А демарш прославленного фельдмаршала стал вовсе ударом для всего штаба коалиции, тут же распавшегося на три группировки: саксонскую, польскую и датскую. Войско же потомков гордых римлян вовсю спешило в родные пенаты — затыкать бреши в обороне южных земель. Чего и говорить, Высокая Порта ударила как нельзя вовремя!
Август тогда еще надеялся, что удастся сдержать разъяренного медведя, ведь силы равны, а если учесть, что поляки сражаются на своей земле, то русские вовсе в проигрыше. Однако реальность разбила все чаянья любвеобильного курфюстра — приграничные земли сдались без единого выстрела, а порой и того хуже — вспыхивали восстания и озверевшие крестьяне вырезали ослабленные польские гарнизоны.
Откуда Августу Сильному было знать, что паны замордовали православный люд до такой степени, что их вот уже больше десятилетия сдерживало от всеобщего восстания только усиленные гарнизоны. А теперь ярость от унижений нашла выход — белорусские земли вспыхнули так как никогда раньше не полыхали!
Прошло меньше трех месяцев и вот треть земель уже под двуглавым орлом, и останавливаться его полки точно не собираются. Хотя вот уже неделю как напряжение спало, но для этого был повод… Август просил сепаратного мира у России…
— Проклятые иезуиты! Ведь чувствовал, что не надо с вами связываться, а все эта Эльза, тварь поганая, колье видишь ли ей восхотелось, да не простое, а с голубым бриллиантом! — выругался курфюстр, вспоминая что поддался на уговоры аккурат после великолепной ночи со жгучей баронессой. — Говорил же отец — не увлекайся девицами, до добра это не доведет, а я не слушал этого старого дурака. Теперь унижайся перед этим поганцем, ведь он на Петра только слегка похож, а хватка как у волка. Боже, за что мне все это?!
Но вопрос Августа остался без ответа. Видимо господь взирал на иного человека, подходящего к той самой избушке в сопровождении полутора десятков телохранителей. Вот он махнул им ладонью, оставайтесь здесь и прошествовал к крыльцу, старый слуг услужливо распахнул перед своим господином дверь.
— Спасибо, Никифор, — улыбнулся я, на что камердинер лишь пробурчал что-то в бороду, мол негоже царю-батюшке ко всяким оборванцам европейцам на встречи ходить.
Быть может, старый слуга в чем-то прав — победитель не ходит к побежденному. Это неписанное правило. Но здесь случай иной, мне нужно получить куда больше чем может добиться тот же Долгорукий спустя пару месяцев. Сейчас время самое подходящее, и упускать возможность — это все равно, что локти кусать, вроде близко, а не достанешь как не старайся.
За порогом день-деньской, а в домике охотничьем полумрак, даже подсвечники с множеством свечей не спасали. Впрочем, судя по расслабленному положению единственного посетителя этого дома на отшибе, ему было на это глубоко параллельно. Не узнать большущего мужика, некогда покорявшего сотни девичьих сердец только одним своим видом было бы странно. Август Сильный собственной персоной.
— Приветствую своего венценосного брата, — нейтрально произношу я.
На что король польский и курфюстр саксонский лишь кисло улыбнулся. Да положение у него явно не для веселья. Но об этом раньше следовало думать.
— Желаю здравия и долгих лет тебе, молодой царь, — выдавил он.
— Памятую о твоем возрасте, напоминаю, что я император и советую этого не забывать, — тут же спокойно поправляю зарвавшегося Августа. Тот поморщился будто зуб разболелся.
Да и вообще перекосило курфюстра саксонского изрядно, вроде еще минуту назад был как сытый кот на печи, а теперь едва ли не в корчах весь. Вон и руки дрожат, будто с великой похмелюги. Хотя… и правда попахивает! Вот сволочь, совсем страх потерял? Или быть может наоборот — он у него въелся настолько, что без забористого пойла уже не может?
Что ж, мне это в любом случае на руку, будем ковать железо пока горячо.
Ждать пока Август предложит сесть с ним за стол не стал — сам занял место. Стоит отметить немаловажный факт того, что кроме пары запотевших кувшинов, двух бокалов из мутно-зеленоватого стекла и легкой закуски на столе ничего не было.
— А ведь когда-то именно я помог твоему отцу, — с вызовом начал некогда и впрямь сильный человек, а ныне потерявший даденное природой неслух.
— И он помогал тебе, даже когда ваши с датчанами войска оставили Россию один на один со шведом.
— Тебе легко говорить, это не у вас под боком пять лет кряду шастали проклятые потомки викингов!
В чем-то он, несомненно, прав, однако мне как государю на сие плевать с высокой колокольни. Поэтому…
— Мы встретились не для того, чтобы прошлое вспомнить.
Август опустил взгляд долу, а рука потянувшаяся к хрустальному фужеру с вином замерла на полпути. Прошла минута. Я молчал, разглядывая головы кабана и волка на стене.
— Чего ты хочешь? — наконец спросил он.
— Не я мир предлагаю, не мне и ответ держать. Говори свои условия, а уж затем решим, насколько они годны для мировой, — предлагаю я.
Август нахмурился, пошевелили бровями, усиленно работая мозгами и наконец подсчитав предложил:
— Саксония с Польшей готовы заключить мир если Россия вернет завоеванные территории вплоть до Полоцка-Витебска-Могилева, к тому же я предлагаю вечную дружбу и заверения в мире на сто лет.
Казалось, ничто не могло удивить меня на этом свете, но Августу сие удалось. От такой наглости я дар речи потерял, секунд десять осознавал услышанное и когда понял, что мне это не померещилось, ответил:
— Надеюсь, это была шутка. К слову неудачная.
— Почему же? Условия хорошие…
— Не для России, — припечатываю, дабы отсечь дальнейшие глупости в разговоре.
Август видимо понял, что на дурачка в данном случае не стоит и надеяться. Поэтому…
— На каких условиях ты готов заключить мир?
Вот это другой разговор — оппонент настроился на худший вариант, уже морально смирился с поражением, нужно только дожать…аккуратненько, чтоб рыбка не соскочила с крючка.
Приступим.
— Земли с границей проходящей по Вильно-Пинск-Торноруды-Черновицы отходят России, кроме того православный люд, живущий на территории Польского королевства обязан получить свободный проход к землям Российской империи. Так же Саксония с Польшей обязаны выплатить контрибуцию в размере миллиона рублей серебром. И в заключение — Россия должна получить всех живых наемников из отряда 'Свирепые псы'. На этом все.
— Это не слишком? — некоторое время спустя спросил Август.
— Те земли которые я назвал уже под нашей властью, забрать обратно вы их не сможете, да и население на нашей стороне. Все остальные пункты условий мира выполнимы, даже не смотря на скудность казны обоих стран.
— Смерти моей хочешь? Если я заключу мирный договор на таких условиях, меня распнут на воротах первого же польского города! — взорвался Август, вскочил и замер перед столом, тяжело душа и сжимая-разжимая кулаки.
— Мне плевать, — пожимаю плечами.
Чего и говорить и правда параллельно на то что будет с этим жалким человеком, предававшим сначала Петра, а затем и меня. Стоит ли он того, чтобы его жалели? По мне — нет. Каждый обязан получить по заслугам, иначе зачем тогда придумали справедливость?
— Ты не можешь так поступить!
— Эх. Повторяю — война продолжится, если они не будут приняты, особенно пункты один и три.
Проглотит?
— У меня нет миллиона, и не будет в ближайшем будущем.
— Венецианцы больше не дают ссуд? — картинно удивляюсь.
— Я и так им должен…кхм.
Правильно что этот кусок г…ниды кровососущей не говорит о том, на какие цели он брал ссуду, больше чем уверен, что на войну с Россией, под поручительство Священной Римской Империи, а то и Франции. Увы, но этот оплот католичества в Европе в последнее время становится все более враждебным. И самое печальное — сделать ничего с этим нельзя — дипломатия старается сгладить углы, но чертовы иезуиты с папским легатом рушат любую мало-мальски достойную игру. А самое удивительное — не будь Людовик Четырнадцатый при смерти в летнюю кампанию и дела у России могли сложиться весьма и весьма плачевно. Нет не в плане войсковых действий, вовсе нет, а вот отстоять завоеванное стало бы в разы сложнее. Как бы я не злобился, но торговля с Европой дает львиную долю бюджета и чем она шире тем лучше, но вот беда — рычаг воздействия тоже закаляется…
— В память об отце готов списать половину контрибуции, остальное должно быть выполнено. Русские полки стоят в лагерях еще три дня, после чего выступают на Варшаву. И в следующий раз мир заключим на совершенно иных условиях, — чуть погодя спокойно заключил я. Если Август окончательно не растерял мозги, то поймет, что лучших условий не будет. Ну а если будет артачиться — войска на белорусских землях мало чего экспроприировали, все же братья славяне в своей основе, а вот на исконно польских землях возможности совершенно иные.
Август склонил голову, пряча бешеный взгляд.
— Наемников осталось меньше дюжины, — сквозь стиснутые зубы проскрипел он.
— По моим данным живыми числятся двадцать один человек, включая семерых раненных. Все они должны быть доставлены к нам. Можно даже оставить в лесочке, мои люди сами заберут их, так сказать без мельтешения на глазах у твоих солдат.
— Трех дней может не хватить.
— Значит, русские полки начнут наступление.
Курфюстр пару секунд молчал и так же не поднимая головы ответил:
— Будь по-твоему.
— Вот и замечательно. Людей пусть доставят в Тихую балку, что в семи верстах отсюда, а деньги жду в течение месяца, ну и для того, чтобы Саксония с Польшей не забыли о них — все новоприграничные города будут заняты русскими войсками. Мирный договор заключишь с князем Долгоруким.
И все. Мои дела здесь завершены. Можно спокойно отправляться домой, к Оленьке, Ярику и Ваньке, а то почитай пять месяцев их толков не видел. Здесь наш матерый посол и без меня справится.
Прощаться с Августом я не посчитал нужным — развернулся да пошел спокойно, не видя, как он в бессильной злобе смотрит на ветхую карту Польского королевства, незнамо как оказавшуюся на столе вместо скатерти.
Чуть больше месяца прошло с момента смерти Людовика Четырнадцатого. Человека представлявшего целую эпоху Величайшего Королевства своего времени. Казалось, что с его смертью закат светила этого королевства не за горами, тем более что после себя Людовик оставил не так уж и много…
Теперь во Франции властвовал регент — герцог Филипп Орлеанский, сын Филиппа Первого от его второго брака с Елизаветой Пфальцской.
Этот день выдался на удивление светлым и не по-осеннему радостным, будто бабье лето решило задержаться и подарить людям еще капельку счастья. Такое во Франции бывало, хоть и не часто, ведь что не говори, а зима есть зима и плевать, что где-то там на Севере лютуют морозы, от которых лопается кора, и птицы падают замертво во время полета. Здесь осень с зимой в первую очередь слякотные, а уж потом снежные… совсем немного.
Филипп, в отличие от своего предшественника, не любил вставать рано: ну не дурость ли начинать работать спозаранку, как последний смерд, и заканчивать когда даже последний слуга видит десятый сон? В этом регент почившего короля-Солнце не понимал, да и не хотел понять, ведь какие бы дела не были, Филипп ежедневно уделял вечер исключительно развлечениям. Недаром о нем в бытность герцогства гремела слава сластолюбца и кутилы, а оргии, которые он закатывал со своими друзьями, могли смутить самую падшую женщину! Впрочем даже став регентом свои привычки он не изменил…
Однако сегодня, сидя в своем кабинете в Пале-Рояль, бывшей вотчиной герцогов Орлеанских при Людовике Четырндацатом, ему не работалось. Хотя время с девяти до двенадцати он стабильно отдавал чтению депеш и прочих бумаг.
А в прошедшую ночь ему не спалось. И дело не в молодой маркизе де Валуа — прелестном цветке, подарившем ему свою невинность, как бы там ни было, но любовные утехи даже в сильном подпитии не выжимали из него соков. Все дело было во сне, очень странном и слишком реальном.
Ему снился необычайно светлый лес — такого не бывает в первозданной природе, да и человек вряд ли сумеет создать столь удивительное место. В этом лесу он увидел зверей: гордого льва, разъяренного волка, осторожного барсука и спокойного медведя. Все они находились на большой поляне, залитой солнечным светом. Но самое удивительное было то, что они замерли по парам: лев-барсук и медведь-волк!
Филиппу казалось, что они вот-вот бросятся друг на друга, дабы разорвать в клочья, но нечто их сдерживало. И тогда он увидел поляну будто бы издалека сверху — между зверьми словно барьер росли лилии, которых в лесу просто быть не может!
Созерцание заставило Филиппа отрешиться от происходящего, в следствие чего он смог только в последнюю очередь заметить как лев рванул к медведю, топча на своем пути лилии, а барсук следуя за ним по пятам бросился на волка…
Атака была столь неожиданной, что Филипп думал, что победят напавшие, однако спокойствие хозяина леса было обманчиво — не успел лев нанести первый, самый мощный, удар как косолапый бросился чуть в сторону и ударил его в бок!
Волку же не повезло — барсук выбрал тактику не прямолинейную и сумел атаковать куда удачливей — правая лопатка серого брата уже через секунду была залита кровью…
Филипп всматривался в происходящее, ожидая чем закончиться бой, но неожиданно все прекратилось — его будто вышвырнуло из сновидения и он неожиданно проснулся.
И вот теперь он мучился догадками, постоянно возвращаясь ко сну, думая вещий ли он или просто странный? Регенту срочно требовался некий знак, способный прояснить происходящее, но в тех депешах и доносах, которые он изучал, ничего похожего не было. Так может все это просто разыгравшееся воображение?
Неожиданно глаз регента зацепился за письмо от шевалье Тилье — вроде стандартная депеша, с жатыми сведениями, а вот внимание привлекло сразу. Быть может все дело в том, что в нем был дан краткий анализ происходящего в Восточной Европе? И все так лаконично — страны коалиции, собранные Папой проиграли России вчистую, Польское королевство, вместе с Данией на грани коллапса, Священная Римская империя вовсе забыла о своих союзниках, предпочитая воевать с Османской империей. В принципе все это Филипп знал, однако то, что писал шевалье в качестве возможных событий заставляло задуматься. Ведь к кампании против соседей это не имело никакого отношения.
По словам Тилье в Шотландии, где началось восстание сторонников потомка короля Якоба, замечены приближенные молодого русского государя и кроме того, русские дипломаты в Голландии и Испании ведут тайные переговоры с правителями. О чем именно — не известно, но ясно одно: они напрямую связаны с происходящим на Туманном Альбионе.
Регент уже давно следил за дальней державой, упорно идущей к своим целям. Конечно, сиволапая Русь никогда не сравниться с великой Францией, в этом Филипп даже не сомневался, но то как резво она начала претворять дерзкие идеи не могло не удивить. Кого-то приятно, а кого и наоборот. Главное по какую сторону баррикад это воспринимать. В данный момент правитель Франции знал, что далекая страна ему не соперник, а вот Англия, Голландия и Священная Римская империя очень даже соперники, и даже враги. Пусть даже улыбающиеся.
Правитель размышляя о удивительном сне, письме и собственных думах неожиданно обнаружил на периферии сознания интересную мысль. Он попытался выудить ее, но она то и дело ускользала, пряталась под ворохом глупостей, но вот после пары минут усиленной ловли, она сдалась и полностью раскрылась.
Филипп чуть погодя, в предвкушении улыбнулся. Пусть он не был столь же одарен как король-Солнце, но и идиотом не был. А если вспомнить последние лет пятнадцать, то и вовсе даже слыл умнейшим человеком своего времени.
И как всякий умный человек он не спешил реализовывать появившуюся идею, вместо этого он записал основные тезисы и убрал лист в ящик стола. Пусть отлежатся, ведь они слишком ценны чтобы о них кто-либо узнал раньше времени.
1 ноября 1715 года от Р.Х.
Москва. Кремль.
В эту пору темнеет рано, а дел столько, что хоть пару часов у следующих суток занимай. Времени катастрофически не хватает. Мало того, что приходится разбираться с делами Совета, принявшего вроде и нужные указы, но при этом какие-то двоякие. Не того я ожидал от Оли, думал сумеет отстоять именно то что нужно мне, а не князьям с боярами.
Правда отменить единожды принятое я уже не могу — сделаю так и тогда смысл Совета пропадет, а вместе с тем лишусь помощников, единомышленников и похерю все начинания. Так что в любом случае проще доработать пару указов, чем крушить напропалую созданное. Жизнь ведь не бывает идеальной, в ней постоянно приходится помнить о компромиссах и уступках.
Вот вроде вторую неделю разбираю бумажные завалы, в Рязань выбраться не могу, чтобы корпус проведать, а гора не уменьшается. Такое ощущение будто все министры решили срочно решить свои проблемы на год вперед. Хорошо мой Никифор вместе с секретарем Макаровым, доставшимся мне от Петра, сдерживают всю кодлу, запуская исключительно по степени важности.
Мой кабинет по-прежнему не отличается громадными размерами, в нем все так же висят портреты Ивана Грозного и Петра Великого — с пронзительными взглядами и хмурым вопрошающим лицом. Хе-хе, эти два помощника действуют на любого просителя любого ранга и заслуг исключительно положительно. Да и чего говорить, самому порой не по себе как попаду в перекрестье взглядов, заставляющих ежесекундно спрашивать себя: 'Должным ли образом трудишься ты во славу Отечества?'. Когда на тебя взирают великие люди твоей Родины даже у паралитика найдутся силы на то чтобы заставить себя совершить хоть что-нибудь полезное. Ну а мне, как государю, сам Бог велел не отлынивать!
Порой кажется, что можно было бы дать себе отдохнуть недельку другую, особенно когда читаешь о чем-то плохом. Увы, но в этом году писем 'несчастий' почему-то становится все больше: недороды в северных губерниях, проливные дожди вымывающие озимые, болезни на западных границах, принесенных переселенцами из дикой Европы. Да пусть карантинные службы поставлены, но ведь в новых землях им еще только предстоит налаживать быт, искать людей, места под размещение изб… да много чего еще.
И вот когда казалось бы весь негатив прочтен, беру последнее послание. Из Англии, от князя Куракина.
'Пишет тебе государь верный слуга, что на просторах одного Острова, Волю твою блюдет и о чести русской думает.
Многое описывал тебе, еще больше поведать не мог, ибо нельзя доверять бумаге все что душа изволит. Однако есть вещи над которыми приходится думать даже почивая. И как не печально осознавать, но решить их без твоего дозволения я не в силах. Посему прошу ответить дошло ли послание с нарочным, что в апреле месяце должен был быть в Москве?
Ежели да, то неужто прогневал я тебя чем, государь?
Ибо посланцы твои, что в гости в родне своей поехали в горы, попали в неприятную историю, выбраться из которой самостоятельно уже не смогут. Да и как выбраться, коле Англия с Шотландией грызутся, людишек добивают, а сильной стороны как не было так и нет. Одни — трусы, другие — глупцы.
Посему прошу совета твоего, государь, как быть. Ведь ежели Русь-Матушку заподозрят в доброте и помощи одной из сторон дела наши могут стать плохи. Отвернуться от нас не только английский, но и многие другие европейские дворы. Окромя того хочу испросить разрешения на увеличение казны, потому как лорды последний год неудовлетворенны теми балами, что дает Русский Дом и если не исправить положение, то толику влияния мы можем потерять окончательно и бесповоротно, а этого допустить никак нельзя.
Уповаю на мудрость твою, верный пес твой.
Куракин Б.И.'
И ведь прав, старый интриган, на все сто два процента прав! Как быть? Ссориться с великой морской державой окончательно нельзя, потому как торговля встанет окончательно — этого казна не переживет, и так едва концы с концами сводим. К тому же Голландия хоть и сама по себе, но поддержит бриттов, тут даже к гадалке ходить не надо, эти морячки спаяны не одной совместной войной.
Нужно думать…
Беру со стола колокольчик и легонько звоню. Через несколько секунд дверь открывается и щелку просовывается слегка помятая голова камердинера.
— Никифор, я ведь просил тебя не утруждать себя, вон Яшку поставь на вечер и ночь, парень он толковый, — с укоризной говорю своему старому дядьке, бывшему со мной в самые лютые моменты жизни и не предавшему ни в один из моментов. И мне почему-то кажется, что таковых у него было изрядное количество.
— Племяш мой хоть и умен не по годам, а пятнадцать зим есть пятнадцать зим, пусть пока посмотрит годка два, а лучше три и уж затем перенимает службу, — буркнул Никифор незлобливо.
— Ладно, дело хозяйское, тебе виднее как поступить. А пока пригласи ко мне инока Дмитрия, он в гостевых покоях расположился.
Старик улыбнулся. Уж кому-кому, а ему о таких вещах я мог не напоминать, сам ведь заведует расселением гонцов и гостей. Впрочем, на меня Никифор не обижался — привык, что я часто могу по три раза повторить, если дело важное. Пусть лучше считают перестраховщиком, чем лишний раз напортачат.
Еще в прошлой жизни, имея доступ к множеству исторических документов приходилось думать о том, что наши государи были будто бы недальновидными, не использовали имеющихся возможностей, не все конечно, но большая часть точно.
Дураком был!
Рассуждать то можно, а вот оказался здесь и многое понял, однако кое в чем мнения не изменил — на Руси не была поставлена служба религиозного противодействия врагу. Как католическому, так и мусульманскому. И это бесило неимоверно, тем более что по ресурсам мы спокойно могли позволить себе если не перейти в контратаку, то уж защитить имеющееся от любого посягательства.
Мои беседы с отцом Варфоломеем, а затем и с патриархом Иерофаном почти всегда заканчивались на том, что оплот православия не должен быть пассивным, аки скотина в хлеву, наоборот следует двигаться дальше, нести доброе, светлое, вечное всем народам. И если придется происходить сие должно на штыках. При условии согласия простого народа.
И вот тут заключается главная беда православных миссионеров — они слишком закостенели, лишь малая толика горит огнем Веры, в государстве где нет религиозной борьбы за души людей это еще куда не шло, а вот для роли доминанты — смерти подобно.
Именно поэтому уже больше пяти лет как в разных губерниях России появляются казалось бы невзрачные монастыри закрытого типа, подчиненных напрямую патриаршеству и спонсируемые совместно с государем. Пока из всего четыре: Печорский, Устюжный, Козельский и Старорязанский. Про них почти никто ничего не знает, да и не догадывается, но вот работа, что ведется в них должна кардинально изменить положение вещей не только в России, но и в сопредельных странах. И смею надеяться, что это действительно так, ведь инок Дмитрий, хоть и не полностью постигший весь курс той программы, но уже успел проявить себя.
— Дозволишь, государь?
Дверь тихо открылась и на пороге замер рослый парень двадцати двух лет от роду. Его крепко сбитое тело черная монашеская роба не скрывала, да и выглядел он как былинный Пересвет — светлый, могучий и невообразимо чистый, лучащийся пониманием праведности пути по которому он идет. Такому человеку доверяешь интуитивно.
— Проходи, садись.
И хоть сам не шибко взрослее инока, но вот чувствую себя на сотни лет старше. Почему так? Неужто стал жестким прагматиком, разучившимся радоваться простому светлому чувству?
Дмитрий молчал, видимо чувствовал, что я задумался. Эх, черт те что. Встряхнись!
— Говори.
— Игумен Мефодий сердечно кланяется и желает долгих лет здравия своему государю.
Не забыл, видать, раз послание передал. Приятно.
— Когда увидишь его вновь — передай мои наилучшие пожелания в нелегком деле наставления молодых иноков.
Дмитрий кивнул и сразу без предисловия, минуя порожнее начал рассказывать…
Больше года он и приданные ему берложники занимались тем, что вызнавали о тайных связях князей, бояр и дворян. Об этом никто кроме меня, князя-кесаря и самих исполнителей никто не догадывался. В противном случае могло случиться нечто неприятное, ведь как бы не кичился государь, а без сторонников он простой смертный.
Признаться честно — мне самому было весьма неуютно, когда вместе с главой Берлоги приняли такое решение. Слишком много ценной информации попадало к европейским властителям и ладно бы какой эпической, но самое паршивое — утекали сведения о новых мануфактурах, факториях и приисках! Раздельно эти сведения может и не приведут к беде, но вот собрав их вместе можно с минимальными усилиями понять всю картину происходящего.
А вот что случится потом — одному Богу известно. Если бы не упадок власти папства, то весьма вероятно России могли объявить новый крестовый поход!
Но что-то слишком глубоко отрешился я от рассказа, только краем уха услышал о том, что только в одной Москве больше двух дюжин именитых людей постоянно общаются с иноземными гостями так или иначе связанными с европейскими послами. О тех же к кому заходят ставленники Персии и Высокой Порты, вовсе упоминать не стоит, ибо их больше полусотни.
О многих я и так знал, а вот некоторые фамилии услышал впервые. Нет, предателей среди них нет, чай не двенадцатый год прошлого столетия, да и люди в большинстве своем здравые, хоть и своевольные. Не успел Петр всех поломать, ну а я этого и вовсе не добивался — легко человека унизить, заставить себя ненавидеть, а вот добиться от него хотя бы толика интереса к тому что ты делаешь куда сложнее.
И все равно знать, что под боком свободно плодятся центры иностранного влияния неприятно. Вот только поделать с этим бичом высокой политики нельзя, ибо это хуже гидры у которой вместо одной отрубленной головы две вырастают. Вывод здесь один — не можешь остановить — возглавь…
Для этого то и собирал инок сведения, потому как в скором времени кому-то из берложников или безопасников придется вступить в ряды сих бравых любителей вычурных даров. Но это быстро не сделаешь, в таких делах спешка противопоказана и по уму нужно вводить несколько людей, не знающих друг про друга — меньше шанс провала.
Рассказ Дмитрия длился минут десять, но в него он влил столько информации, что я понял — нахрапом ее не воспринять, нужно более вдумчивое изучение.
— Я тебя понял, надеюсь увидеть все в письменном виде, желательно с пояснениями по возможным событиям.
— Рад служить, государь.
Инок поклонился и бесшумно покинул кабинет. Мне же пришлось минут пять уделить для того, чтобы понять простую истину — даже лучшие из людей подвержены пороку и помочь им можно далеко не ласковым словом. Тут дубина потяжелее нужна.
Как нарочно на глаза вновь попалось письмо Куракина. Его прошлая депеша должна была прийти с 'Красоткой', но ее потопили, а капитана взяли в заложники. Выходит, не могло сообщение дойти, знаю капитана — он бы сам умер, а задание не провалил.
Хотя проверить стоит. А так как вместо меня фактически правила Оля, то и спросить нужно ее.
— Что ж, совместим приятное с полезным.
Время позднее, так что пора в опочивальню, там заодно и задам интересующий вопрос.
Дойти из кабинета до спальни дело нехитрое, но утомительное. Расстояние кажущееся плевым в начале дня, в конце таковым уже не является. А уж если проверено лично — вовсе вопросов в правдивости не возникает.
Не смотря на позднее время Оля не спала, она лежала на кровати и под свет десятка свечей что-то читала. Судя по фактуре записей — чья-то записка или отчет, да и нахмуренный лоб говорил в пользу этого варианта.
— Занята, милая?
Оля вздрогнула.
— Ты меня напугал!
— Нечего зачитываться настолько, что из мира Яви выпадаешь.
— Не богохульствуй, — сердито заметила она.
'Сама то травница, да и лекарка неплохая, с такими знаниями должна мириться и ведь мирилась, а теперь поди ж… видно Иерофан неслабо голову задурил. Стоит провести с хитрозадым патриархом ликбез по поводу дозволенного!'
— Скажи-ка мне, солнышко мое ненаглядное — не было ли в мое отсутствие посланий с нарочитым?
Как бы между делом интересуюсь у Оли, раздеваюсь и бросив одежду на лавку рядом с кроватью, укладываюсь рядом с женой.
— Было одно, но я его без задержек тебе сразу отправила, — сразу ответила она.
— А вестовой тот после появлялся?
— Не замечала, но тут может его перевели, их же часто с одного места на другое кидают. А в чем дело, неужто не дошло письмо?
— В том то и дело, что я о нем даже не слыхивал, до сего дня…
Оленька мило нахмурилась и чуть погодя расцвела улыбкой.
— Так его помню помощник капитана доставил, фамилию запамятовала, но он вроде как с какой-то 'Красотки'.
— Ну раз так, то и переживать не стоит, завтра разберемся что да как, а теперь спать давай, время позднее.
Жену то я утешил, и так все лето на ней груз непосильный лежал, потому нечего новые заботы взваливать. С этим письмом разберутся, но вот время упущено, а вместе с ним и возможность. Чую, влезть в англицкие дела нам не дадут, да и не с руки теперь туда соваться — кислород мигом перекроют. Что ж, завтра письмо Сашке и Якову отпишу, нет, лучше два и отправлю их разными судами, одно уж точно дойдет. Пусть возвращаются, восстание без Людовика в любом случае обречено на провал — неоткуда якобитам золотишком разжиться. Разве что…
— Милый, а ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросила Оля ласковым шепотом прямо мне в ухо.
Мысли о делах далеких мигом улетучились, оставив вместо себя лишь плотское желание. И противиться ему мне совершенно не хотелось.
7 ноября 1715 года от Р.Х.
Москва.
Поле архангела Михаила.
Уже два года как из Златоглавой вывели казармы всех полков, за исключением двух казарм преображенцев и семеновцев, правда их сильно 'урезали', оставив по одному батальону. Тем более, что полицейские функции с воинов постепенно снимаются, передаются безопасникам и берложникам, кои порой выполняют одну работу, разве что первые больше вне городов рыскают, а вторые аккурат в человеческих муравейниках 'промышляют'.
И вот место куда перенесли казармы назвали поле архангела Михаила, по примеру Корпуса 'Русских витязей' занимающегося тактической подготовкой на отдельной территории.
Три недели назад был подписан сепаратный мирный договор с Саксонией и Польским королевством, а три назад в Москву доставили четырнадцать наемников печально известного отряда 'Свирепые псы'. К русской заставе их доставил отряд саксонских кирасир, точнее их подобия, слишком уж невзрачно смотрелась их сбрую, да и бронька с оружием.
Ну а дальше по этапу без остановок отправили в Москву. В начале пути их было семнадцать, но троих прибрал Господь раньше времени, разбередив старые раны. Остальным же ублюдкам предстояло ответить за тот ужас, что их отряд принес на Смоленщину. Ведь именно 'Свирепые псы' настолько отличились в добыче провианта, что даже их собственные собратья наемники отказывались разделить кусок хлеба.
Быть настолько кровавыми ублюдками может и позволено где-нибудь в европах, но в России изволь отвечать за свои поступки. Недаром их выдача стала обязательным условием в мирном договоре.
И вот теперь, с утречка, под серыми свинцовыми тучами, мокрым снегом, сыплющемся будто из прохудившегося мешка Деда Мороза в Новогоднюю Ночь, я вместе с Олей, детьми, советниками и множеством сановников разной степени причастности к власти, стоим среди тысяч людей. Все мы смотрим в одну точку — на четырнадцать эшафотов с деревянной балкой и петлей на конце. Пока они еще пусты, но уже скоро на виселицах окажутся те кто в этой жизни преступил черту дозволенного.
Ждали недолго — минут двадцать, вдалеке показалась процессия из телег и усиленной охраны в лице преображенцев и семеновцев. На сей раз им была задача не атаковать, захватывать врага, наоборот — защищать, аккурат до момента исполнения приговора. И к слову сказать, выполнить ее было архисложно — разъяренный люд, услышавший от глашатаев обвинения наемникам озверел и силился растерзать ублюдков собственными руками. Толпа напирала на телеги со всех сторон, но гвардейцы держались, отгоняя самых ретивых прикладами фузей.
Но вот наконец первая телега остановилась у дальней виселицы и следом за ней тормознули остальные. Приговоренных повели на эшафот.
Лица у них были разбиты, синева расползлась едва ли не до шеи, а губы превратились в огромные оладьи, почти у всех половины зубов не было.
— Твои каты, Федор Юрьевич постарались на славу! — усмехнулся я.
И ведь не садист, не извращенец какой, а вот вид наемников радовал, наверное, это из-за того, что уже не люди предо мной? Вижу я зверей в людском обличии, и казнить буду их, ничего общего с родом человеческим не имеющих.
— Мои мужи свое тягло несут как и положено, — оскалился хоть и старый, но матерый медведь. Даром что у него единственного вместо министерства али служба, просто — Берлога.
— Государь, а нужно ли было дитяток вести на казнь? — в сотый раз за это утро спросила Оля.
Я конечно понимаю, что женщина есть женщина и материнский инстинкт — это святое, но какого хрена в воспитание лезет?! Мое раздражение только великим чудом не выплеснулось наружу, и самое паршивое — объяснял все, едва ли не на пальцах показывал, ан нет — без толку. Одно слово — баба.
Жена ждала моего ответа, но вместо него я лишь подхватил Ярослава и посадил его себе на плечо, чтоб лучше видел, а на Ивана указал глазами Нарушкину, командир лейб-гвардии все понял и последовал моему примеру, разве что усадил ребенка не на плечо, а на шею.
Боковым зрением увидел как Оля опустила взгляд долу, и с ее щеки скатилась одинокая слеза…
Что ж, ей не понять. Да и вправе ли я желать этого от женщины?
Однако сыновей портить не дам! Пусть смотрят и запоминают, как должно поступать со зверьми с людской личиной. Ванька то еще мал, четвертый год идет, а вот Ярик уже взрослый, понимает многое, поэтому когда каты накинули на головы преступников холщевые мешки и бросили сверху пеньковую петлю тут же спросил:
— Батюшка, а зачем им веревка?
В такие моменты нужно отвечать максимально искренне и правдиво, да так, чтобы ребенок это почувствовал и даже тени сомнения не осталось.
— Понимаешь, Ярослав, каждый человек должен прежде любого своего поступка подумать и принять его сердцем. И вот когда человек совершает зло с чистым сердцем, без тени сомнения, без боли и страха за бессмертную душу свою, вот тогда он уже не человек.
Я понимаю, что для ребенка это сложно, непонятно, но вот Ярослав смотрит на меня слишком уж задумчиво и спустя пару секунд задает закономерный вопрос:
— А кто тогда?
— Лютый зверь, в котором только личина людская, а остальное бесовское, — нехотя поясняю ему и слышу как рядом всхлипывает Оля. Ей мои методики точно не по нраву, но сейчас, слава Богу, не эпоха феминизма, женщины именно там где и должны быть — дома, в заботах о семье, хозяйстве и здоровье.
— А веревка то зачем? — спросило дитя, так и не получившее внятного ответа.
— Наказать зверя надо, да так, чтоб больше таковых не являлось.
На сей раз Ярослав ответом оказался удовлетворен и с интересом продолжал смотреть на то как на четырнадцати эшафотах готовят казнь. Он еще не понимал что должно произойти.
И вот тут в голове мелькнула мысль: 'А вправе ли я калечить детство своего ребенка, ведь видеть смерть в таком возрасте — это отпечаток на всю жизнь!'. Но следом за ней явилась еще одна: 'Государь не может быть жалостливым к врагам своего народа'.
Каты закончили. Смурной день показался еще гаже, людской гвалт нарастал пуще метели в феврале, народ требовал, а палачи смиренно ждали приказа. Старый медведь выжидающе посмотрел на меня.
Киваю ему. И князь-кесарь дает отмашку.
Щелк! Бумс! Пара ударов крышки по брусьям и механизм стопорится, а на натянутых веревках дергаются в конвульсиях четырнадцать тел. Они умирают медленно, не у кого шею не сломало, каты Берлоги люди умелые, могут сотворить такую казнь, что человек проклянет собственных родителей, подаривших ему жизнь…
Теперь, когда вижу как из ублюдков по капле уходит жизнь понимаю, что не смотря на жажду отмщения больше никогда до подобного не опущусь. В противном случае и сам могу превратиться в нечто подобное, алчущее страха и крови.
На плече вздрогнул Ярик, и меня отпустило, на душе полегчало, а в голове наоборот туман, словно медовухи перебрал.
— Батюшка, я домой хочу… сказку твою послушать, — тихо-тихо прошептал он мне на ухо.
Улыбаюсь и замечаю — сановники вздрогнули: неужели думают, что от созерцания казни мне весело? Эх… люди… все по себе меряете. Что ж, правосудие свершилось, теперь задерживаться здесь не следует, через три дня трупы снимут и сожгут, а пепел отвезут к полякам, да прикопают на границе, в назидание и память потомкам.
Что ж, дело сделано.
— Возвращаемся.
11 ноября 1715 года Р.Х.
Шотландия. Шеримфур.
Александр Баскаков, возмужавший и окрепший, стоял на холме рядом со штабной палаткой, он размышлял. В последние месяцы много думал о прошлом, настоящем и будущем. Общаясь с философом и умнейшим человеком своего времени, Баскаков волей-неволей перенял немало привычек своего наставника Якова Брюса. Недаром ведь московский люд считал его чернокнижником — было с чего, это Саша понял на собственной шкуре.
Нет, Брюс не колдовал, не взывал к демонам и вообще не занимался мерзостными ритуалами. Яков просто беседовал, мыслил вслух и отвечал на вопросы, иногда писал в своем дневнике, который разросся до семи толстых тетрадей. Как говорил сам Яков: 'Сии записи государю вельми полезны будут, а уж как ими распорядиться он разберется'. И в последние недели писал он больше чем говорил, да еще дал ученику наказ, чтоб доставил их государю не щадя живота, если с самим Брюсом чего случится.
И это последнее наставление пугало Баскакова больше предстоящего сражения, в котором он впрочем не участвовал — государь запретил открыто принимать сторону, но вот наблюдать за происходящем не запрещал.
Так что стоит теперь Саша на холме и смотрит как в сумрачный квелый день, без единого лучика Солнца, под редким ленивым дождем выстраиваются две армии. Яков же почтить начало сражения отказался — предпочтя сидеть в палатке со старым МакАртуром и теплое вино пьют, будто и не сражение начинается, а обычная потасовка соседских ребятишек.
Стоило якобитам захватить Перт, а за ним Эдинбург и Глазго как желание лорда Мара захватить кроме Шотландии и Англию в придачу переросло в идею фикс. Александр считал, что ограничься они только одной Шотландией все могло бы быть по-другому. Но сделанного не воротишь и армия горцев, вторгшаяся под командованием Томаса Форстера на просторы Англии, потерпела поражение от превосходящих сил англичан под Престоном.
Видимо именно это вынудило Мара все же дать генеральное сражение англичанам, к коим по заверениям горцев прибыло больше шести тысяч 'голландцев' — ветеранов не одного сражения, отлично вооруженных и голодных до битвы.
Александр уже заранее знал какой будет исход у этой битвы. Не смотря на то, что горцев вроде как больше англичан, но вот качество у гордых сынов каменных пустошей куда хуже.
Шерифмурские просторы подходили одинаково как для нападения так и для защиты, нужно лишь верно расставить приоритеты и дать командующим отрядами правильные приказы. Увы, но как видел Александр, пусть и посредственный тактик и никудышный военный стратег, лорд Мар с клановыми главами такой мелочью не озаботился.
Ни один из высших командующих восставших не обладал нужными навыками, тупо выставив свою армию напротив англичан, не столько укрепившихся в обороне, сколько готовящихся к марш-броску.
Баскаков, внимательно следивший за действиями англичан с грустью отмечал, как красные мундиры ровными шеренгами выстраиваются для боя. Джон Кемпбелл, герцог Аргайл видимо сделал правильные выводы, после потери двух третей Шотландии за неполных два месяца восстания.
Между тем непогода только усиливалась и вот лорд Мар, верхом на пегом коне выехал на вершину холма, и скомандовал 'В атаку!'. Запели волынки, заорали тысячи глоток и вот уже армия горцев выступает навстречу своему извечному сопернику, только кажущемуся другом и союзником.
Им навстречу под барабанный бой двинулась красная волна. И двигалась она не в пример организованней, хотя правое крыло англичан даже со стороны казалось куда жиже и слабее. Это заметил даже Баскаков.
Как оказалось, лорд Мар это заметил. Вестовые тут же помчались к командирам отрядов, и вот из центра на усиление левого крыла отделяется два батальона застрельщиков…
А красные мундиры между тем спокойно шли вперед, будто не замечая пертурбаций противника. Горцы преодолев треть пути неожиданно оказались под обстрелом артиллерии англичан, но эффективность последней была столь низка, что значительного урона не нанесла.
Баскаков следил за движением обеих армий и видел, что шотландцев на земле после залпов англичан осталось от силы два десятка, да и те больше раненные. Следующий залпы вовсе оказались в 'молоко', до того нелепы, что Александр поморщился от криворукости артиллеристов. И эти снобы еще говорят о своем величии?! Да тут впору на стажировку в Россию посылать, или на худой конец во Францию — уж это королевство на земле воевать любит, за последние четверть века во всех крупных конфликтах участвовала.
Не смотря на то, что мокрый снег запорошил всю округу, обзор оставался удовлетворительным, пусть многие элементы Баскаков не видел, но по отголоскам изменения боевых порядков мог домыслить остальное.
Между тем постепенно центр и правое крыло, под командованием Эдгара МакМилана и Майкла МакДуга встретили жестокий отпор со стороны опытных, закаленных 'голландцев', мало того, что шотландцам пришлось подходить для залпа ближе, так и скорострельность у них оказалась ниже — горцы только ко второму готовились, а красные мундиры уже четвертый делают.
При такой подавляющей стрельбе шотландцам ничего другого кроме как пойти в рукопашную и не оставалось. Вот только просто так дойти до англичан у них не получилось — считай треть легла до, и еще пятая часть после залпов в упор. Но стоило горцам оказаться в гуще сражения как ситуация немного выправилась — все же они куда как боевитей равнинных англичан.
Ту-ду! Ту-ду! Ту-ду!
Александр сначала не поверил, что слышит знакомый звук полковых труб, но затем перевел подзорную трубу в сторону и увидел как из-за кромки небольшого лесочка на рысях выходят шеренги кавалерии. В красных мундирах, с палашами наголо и легких кирасах на груди.
Вот один эскадрон, за ним еще и еще… В итоге Баскаков насчитал едва ли не полтысячи тяжелых кавалеристов. Для шотландцев, у которых своей кавалерии вовсе не наблюдалось это оказалось шоком, особенно правому флангу, в который кирасиры и ударили!
Александр буквально ощущал крики, ругань и запах смерти, что настигла горцев в паре километров от него. Шотландцы вроде и пытаются сопротивляться, но все впустую — их банально взяли в клещи и разделили на две части. Кирасиры стальным клинком пронеслись по рядам горцев и не останавливаясь ударили в тыл центра.
— Что ж вы делаете, идиоты?! Да отведите людей! — не выдержал Саша, но крик души пропал втуне — лорд Мар с ближними приспешниками с ужасом взирал на избиение собственной армии.
За жалкие минуты бездействия командующего ситуация изменилась настолько, что уже сейчас можно было ставить на восстании крест.
И не помогло даже то, что левое крыло шотландцев выбило англичан с позиций и уже готово было ударить в тыл центру, но появление кирасир в мгновение ока деморализовавших попавших под удар горцев спутало все карты и заставило молодого командира левого крыла Аргела МакБирна начать организованное отступление.
— Это конец. Конец независимой Шотландии, — горько усмехнулся Александр, видя как лорд Мар со свитой спешно покидают свою ставку, бросив доверившихся ему солдат на произвол судьбы.
Те островки горцев, где все еще сохранялось подобие строя быстро расстреливали или сметали очередной атакой кирасир. Смотреть на избиение гордого народа, пожелавшего вновь стать свободными от гнета англичан, Александру было больно и страшно. Ведь в какой-то момент он и сам хотел оказаться на поле брани!
— Пойдем, Алекс, нам пора возвращаться домой. Наказ государя мы не выполнили, здесь нам больше ничего не светит, — рядом с Баскаковым появился слегка подвыпивший Брюс. — Собираемся и следуем в Эдинбург, надеюсь оттуда нам удастся попасть на нейтральную территорию, иначе придется сдаваться англичанам.
Баскаков кивнул — он и сам думал о том как быстрее попасть на корабль до Риги, уже пятый год являющейся основным оплотом русского флота на Балтике.
— Торопись, похоже красные мундиры решили захватить штаб лорда Мара во чтобы то ни стало.
— У меня все при себе, остальное как ты и велел у МакАртура оставил.
— Тогда по коням.
Уже давая шенкелей пегой кобылке, взятой у одного из трактирщиков по дороге в Перт, Александр почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся и заметил в паре сотнях метрах выскочивший к подножию холма эскадрон кирасир и вел их молодой парнишка, только-только начавший брить усы! Но вот взгляд у него оказался как у матерого волка: оценивающий и злобный одновременно.
Вот только Алекс уже не тот, что был три года назад. Он усмехнулся, глядя прямо на кирасира и поддавшись порыву шутливо махнул ему рукой, мол, увидимся приятель…
15 декабря 1715 года от Р.Х.
Рязань.
Петровка.
Еще десять лет назад почти никто не знал что на Рязанщине есть деревня Петровка. В принципе таких петровок на Руси тьма тьмущая, тем более что названия деревень особо не отличались друг от друга и даже в одной губернии попадались по семь-восемь одноименных местечек. Разница лишь в местоположении.
Однако теперь почти не сыскать человека, не знавшего про Корпус и место его обитания. Да и не одними соколятами славна эта земля, ведь помимо них есть еще иные люди, трудящиеся на благо Отечества.
Взять того же Дмитрия Колпака — изобретателя от Бога, одинаково вдохновенно работающего что над очередной пушкой, что над слесарным инструментом. Для него нет разницы как и где творить — главное, чтоб была возможность. И ее то государь ему дал, обеспечил всем необходимым и наказал творить, благо и помощники — братья Боголюбовы: Демьян, Третьяк и Микула, подобрались ему под стать — смекалистые, рукастые, с огнем в сердце.
Или вон Иван Нестеров, старший по литому железу кузнец — золотые руки, мало того, что с его домен пошло столько металла, что удалось за семь лет едва ли не все хозяйства обеспечить инвентарем, заменив клятые неандертальские деревянные мотыги, да вилы. Никто не скажет, что это было просто, да и по сей день порой все идет со скрипом, аки негоже смазанная телега, но ведь производства расширяются, растут день ото дня и люди видят, что государь слов на ветер не бросает, где может помогает, а где следует то и нагоняй устраивает, благо фискалы не дурью маются, а трудятся.
Но как бы не хаяли Русь-Матушку всякие европы, как не исходили они ядом да серой, подобно бесам адским, жизнь здесь вольна, коли руки прямые и сытна, если законы государевы блюдешь.
Не верите?
А вон пример, на Царевой улице срубы стоят, двухэтажные, по белому отапливаемые, с дворами небольшими, порой даже без хозяйств — дикость конечно для русского человека скотинку какую не иметь, ан здесь и не славяне живут!
Глянь-ка на старичка, что каждый день и в снег и в дождь с утречка к воротам Корпуса идет. Живчик такой, что фору любому двадцатилетнему даст. Глянешь на него, а лицо то ненашенское, но доброе и участливое. Здесь на Рязанщине он известен своим мастерством, не единожды доказанным. Да-да это тот самый Рауль Гариэнтос, испанец, что людей лечит, да не травками как бабки-знахарки, а инструментом! Хотя кое-какие мази он дает, да настоечку порой выделит. Но то ведь для закрепления результата, не абы кто ведь.
У испанца то ведь и зазноба есть, молодая — ученица его, полюбившая старика до такой степени, что из дома от родителей сбежала. Пришлось отцу Варфоломею спешно свадебку играть, да родственников ее успокаивать, ибо сам Рауль все это время, пока сия оказия случилась сам на себя похож не был.
Да и кроме него на Царевой улице домов с иноземцами хватает. Есть и прусаки и голландцы и даже француз имеется, а уж о гонимых у себя на Родине шотландцах да арагонцев и говорить не стоит. Россия всех принимает, было бы желание трудиться во благо Ее. Ну а то что церквей кроме православных нигде нет, так то не беда — если желаешь ставь у себя во дворе да служи, но вот обращать в собственную веру не смей, потому как с этим строго. Вон и детишек в школы веди, они ведь бесплатны, за все государем уплачено, но хочешь того или нет, а объясняют там на русском, да Слову Божьему учат, иноки из Старорязанского скита.
Так что славна Петровка и делами своими и людьми ее населяющими. И вот теперь, под самый Новый Год в родные стены вернулись молодые, но уже опытные витязи. К огромному огорчению младших курсов — в родные пенаты прибыли только четвертый курс, проходившие практику в составе полноценного воинского соединения. Вернулись не все, потому как битву при Хатычке затребовала от витязей куда больших сил, чем планировалось. Остальной корпус, под командованием генерал-майора Митюха встал на жилое в Воронеже, где до конца весны будет постигать гарнизонную службу. А заодно и в случае надобности помочь Ермолаю Тимошкину, вернувшемуся с Ладожских верфей на свою малую Родину.
Так что триста семьдесят три витязя званием от рядового до сержанта в настоящий момент готовились к празднованию, делились впечатлениями, рассказывали небылицы, хвастались и старались не думать о том, что видели на поле брани, где свист пуль, взрывы 'кубышек', да стоны умирающих доносятся отовсюду и никуда от них не деться. Ибо если уйдешь — подставишь под удар соседа, а то и все отделение, а там и взвод ляжет и за взводом — рота, а где рота то и батальону недолго рассеяться. Каждый старался отрешиться, но не у всякого получалось…
Но двум капралам-'волчатам' заботы остальных не касались, они предавались воспоминаниям, благо что Ялбу с Ярославом помимо серебряной медали 'За Отвагу!' имели по паре ран, да личная благодарность государя! Парни о большем и мечтать не могли, поэтому даже после стольких месяцев вспоминали день награждения отличившихся с особой яркостью и теплотой.
Может, именно поэтому им оказались неинтересны 'застолья' курсантов, рассказывающих небылицы младшим братьям? Большую часть свободного времени они валялись в казарме или занимались в тренажерном зале, благо инвентаря здесь даже в самый загруженный день хватало с избытком.
И сегодня после полудня, выждав два часа после обеда оба 'волчонка' направились в зал. Здесь они больше размышляли о том как быть дальше, ведь лучшим курсантам не обязательно идти в Корпус, можно попасть и к безопасникам, а то и вовсе в Государев Приказ. Была бы разнарядка на свободные места. Недаром ведь ежегодно после экзаменов витязей разглядывают пуще породистых скакунов. Ярослав с Ялбу один раз процесс отбора кандидатов видели — приятного мало. Не смотря на то, что экзамены сданы, а офицеры, что отбор проводят все равно спрашивают, да не абы как, а с подковыркой, так и норовят вывести из себя, найти червоточинку в душе.
Выдерживают такие не многие, здесь ведь не отец Варфоломей с его десятью братьями-монахами, тут беседы задушевные не ведутся. Каждого будто специально ломают. Сложно понять сие, но раз делают, значит оно государю нужно.
— После экзаменов куда подашься? — в сотый раз спросил у слегка флегматичного друга Ялбу.
— Отстань, — качнул гирей сын каменщика.
— Нет, ты мне скажи, иначе как узнать то? Поди приезжие не шибко говорливы, а у наставников не допросишься: 'Не велено, узнаете, когда нужда будет!'. Тьфу! — калмык едва сдержался чтоб и в самом деле не плюнуть на дощатый пол. Чего-чего, а к чистоте курсантов приучили будь здоров — попробуй не оценить чистоту, когда по десять раз одно и то же место с тряпкой вымоешь, да не абы как, а с песочком, да так чтоб хрустело от кристальной чистоты!
— Отстань, калмыцкий ты мой прилипала, — буркнул Ярослав. — До лета еще полгода, решу что-нибудь.
— Ну ты и тютя! — восхитился с детской невинностью вечно попадющий в неприятности гордый сын степей.
— Чья бы Буренка мычала, самого то обратно отправят.
— А вот и не отправят! В ноги упаду государю, или к генералу нашему обращусь, сразу после экзаменов, — тут же ощерился Ялбу.
— Не гонорись, я же пошутил. Уфф, — улыбнулся Ярослав, тягая очередную железяку.
Калмык же положил гантели на пол и сидел на лавке с таинственной улыбкой на лице. Тишина расползлась по залу, лишь иногда прерывалась шумным выдохом Ярослава, да от скрипа лавки. Но калмыка хватило ненадолго.
— Я бы в Корпусе остался. Нет, а что, служба наша ого-го какая важная, разведка нужна всегда, мы с тобой вообще молодцы, да такие что сам государь руки жал — дорогого стоит, ну а что еще надо кроме Славы?
— А как же злато и земли? — не скрывая усмешки поинтересовался Ярослав.
Ялбу смутился.
— Долго ты мне это вспоминать будешь?
— Конечно, ведь прошло меньше трех лет, как ты глупость ляпнул, небось Федор Борисыч ее еще дольше помнить будет. Это же надо такое сморозить.
На сей раз Ялбу ничего не ответил, промолчал и насупился еще больше, ну а Ярослав продолжил заниматься. И никто из ребят даже не догадывался, что тот самый пресловутый отбор выпускников уже начался, хоть и не афишировался.
Недаром ведь отделения 'молодых' раскидывали по ветеранским взводам Корпуса, да приглядывали постоянно, а после сержант-куратор еще и краткую характеристику по каждому из них отписал: каков в работе полевой, как вел себя в разных ситуациях, да и вообще писал все что считал нужным. Эту информацию подшивали в дело курсанта и хранилось оно в индивидуальной папке, готовое в любой момент предстать пред очи того у кого есть к ним допуск. На сегодняшний день кроме государя, начальника Корпуса — Кузьмы Астафьева, да архивариуса Евлампия ни у кого возможности изучить любое дело и не было. Разве что отдельно офицеры министерств могли ознакомиться с некоторыми из них.
Вон Берлога то она по старинке зовется, а на самом деле уже какой год — Министерство Внутренних Дел, а Служба Безопасности вовсе — Министерство Государственной Безопасности. Хотя как коня не назови, а летать от этого он не научится, так что зовет народ как удобнее, а по бумагам проходят иначе.
Но как бы там ни было маховик распределения уже начал свой пока еще незаметный ход. С тех самых выписок сержантов, внимательно изучаемых самим начальником Корпуса, генерал-майором Астафьевым…
'Державнейший государь!
Спешу отметить, что влияние фавориток, что Георг Первый привез с собой из Ганновера растет день ото дня. Хотя сами они весьма почтенного возраста, отличающиеся редким безобразием. Одна — неприятная, тощая дама ростом с
прусского гренадера — графиня Мелюзина Герренгарда фон Шуленбург, ей король даровал титул герцогини Кендел, а другая — уродливо-тучная баронесса София фон Кильмансэгге, ей ганноверец даровал герцогство Дарлингтон. По Лондону ходят остроты про них как о 'ярмарочном столбе' и 'слоне'.
Кроме того обе фаворитки тщеславны и крайне падки на лесть, особенно когда она подкреплена чем-то дорогим — особо им нравятся китайские шелка и меха. Однако герцогиня Кендел жадна до безумия, поговаривают, что ради ее прихоти король снял с должностей сразу семерых придворных и освободившиеся деньги выплачивает именно ей.
Мне кажется, что если бы она могла, то и Георга продала, потому как ненасытность этой дамы такова, что ей не суждено видеть дальше своего 'хочу'.
Стране с таким управлением можно только посочувствовать, но нам это на руку, потому как мздоимство и казнокрадство растет день ото дня и ганноверские министры с придворными, прибывшими вместе с королем не знают меры, гребут все до чего дотянутся их ручонки.
Парламенту будто вовсе нет до них дела. На этом можно и нужно сыграть, но на это требуется ваше согласие и дополнительная казна, ибо той что выделено тепереча на покупку двух фрегатов не хватит.
Слуга твой, Б.И. Куракин'.
Письмо нашего 'англицкого' посла я отложил в сторону. Задумался. Вовремя оно дошло, еще бы неделька другая и все — ждать весны пришлось бы. Впрочем пока про англичан можно не думать — есть вопросы куда важней. Вон и с Данией пора кончать, нечего затягивать, пара акций на устрашение, как со шведами в свое время и мирный договор подпишем, а заодно и Данциг пруссам отдадим, пусть сами голову ломают, а нам ради него русскую кровь лить не престало. Да и о Римской империи забывать не следует, это сейчас зима — все утихло, но скоро весна, а там на Юге она ранняя, того и гляди австрияки осман прищучат, да назад погонят.
Поэтому нужно все хорошенько обдумать, так чтоб не ошибиться, казна еще держится только благодаря экспроприации, но стоит затянуть и все — экономика рухнет как жбан молока от пинка…
— Хм, а ведь насколько я помню при Петре Великом Россия не только прорубила окно в Европу, но и заключила немало важных договоров, одним из которых был брачный — между Людовиком Пятнадцатым и Елизаветой. Жаль, что свободных сестер у меня больше нет, хотя конечно… нет, она уж больно стара для мальца будет, да и регент не согласится, но попробовать стоит, авось получится, глядишь и чего путного придумаем, всяко не какая-нибудь Польша, а Франция — богатейшая страна.
Сегодня пришлось начать работать раньше обычного — еще не взошло Солнце, а я уже разобрал почти всю 'алую' корреспонденцию, и мысленно готовился приступить к 'золотой', про 'небесную' я даже не думал — ей займусь завтра, потому как сегодня то точно дел после обеда никак не будет.
Праздник все-таки!
Да-да, он самый — День Защитника Отечества. Куда без него родненького, впитался он в меня настолько, что ностальгия замучила, пришлось 'изобретать велосипед'. Хотя вот с женским днем такое, конечно не пройдет — люди не поймут, слава Богу век женской доминанты еще не наступил.
— Милый, ты не забыл, что Ярославушка с Ванечкой тебя ждут. Им кто-то обещал сегодня уделить немного своего драгоценного времени…
Ко мне в кабинет без приглашения могли войти только два человека — Никифор и Оля. Но если первый всегда сначала стучался или 'кхекал', то вот ненаглядная женушка такими вещами не занималась — врывалась как ураган, пышущая внутренней энергией и женственностью. Удивительно, но вот не понимаю как ей это удается? Работает порой со своими бабоньками на износ, проверяет школы, лечебницы, травниц приглашает, а все равно свежа аки бутон розы ранним утром!
— Еще не время. С ними был уговор на десять, после занятий с наставниками и завтрака, — не поднимая взгляда от очередного донесения, отвечаю Оле.
— Так уже половина, — наигранно изумляется она.
Хотел уж было ругнуться на зарвавшуюся женщину, но кинул взгляд на часы, что стоят аккурат напротив меня и отметил что и впрямь стрелки замерли на тридцати минутах десятого.
Это засада! Катастрофически времени не хватает! Еще даже к 'золотым не преступил', а уже все — лимит исчерпан. Но раз государь обещал, значит должен выполнить — таков неписанный закон для любого уважающего себя правителя.
Спешно убираю документы по папкам и гашу лампы. Оля следит за мной с добродушной улыбкой. Хоть порой она меня и может вывести из себя — слишком уж упрямая бывает, но вот люблю ею одну и ни на кого не променяю — чувствую сердцем, что она моя вторая половинка. Своенравная…
Но на выходе кое-что все же вспоминаю.
— Ты обещала мне гостинец в сей знаменательный день.
— Еще не время, вот на балу и получишь, — рассмеялась она колокольчиком и посмотрела на меня как кошка на миску сметаны.
Не понял, что это сейчас было? Хотел уточнить, но императрица уже выскользнула из кабинета и была такова, только шлейф платья мелькнул в конце коридора.
— Государь, какой мундир прикажешь приготовить для бала? — мой венный камердинер появился как всегда бесшумно и неожиданно, стоило только отворить дверь.
— Никифор, хоть ты мне утро не порть. Придумай сам, у тебя глаз наметан так, что любой разведчик позавидует.
Старик улыбнулся в седые усы, но все-таки поинтересовался:
— Любой?
Вот тут я уже задумался, с него станется и вырядить меня в шубу, али еще чего-нибудь подобное. Нет уж, лучше огородить себя от подобного лучше пусть что-нибудь из гвардейского, хотя нет, у меня их три вида, одену один, остальные обидятся. Пусть лучше будет нечто нейтральное — генеральский пехотный, без регалий и наград. Уж я то не Брежнев, чтоб самому себе ордена присваивать.
— Подготовь генеральский, без изысков, все по простому.
— Как же так, государь-батюшка, вы ведь…
Никифор всплеснул руками, но я его сразу остановил.
— Делай как велено, времени и так мало.
И не глядя на обер-камердинера пошел к себе, готовиться к прогулки с детьми. День обещал быть насыщенным. А по пути неожиданно пришла мысль, а почему собственно отменяя некоторые указы Петра я оставил большую часть придворных назначений, неужто исконно русские названия были плохи? С чего вообще вся глупость иноземная так прицепилась, не проще вернуться к истокам? Но тут же себя одернул — недаром ведь ввожу обратно в обиход розмыслов, дьяков, да прочие должности, чередуя с заимствованными, пусть люди привыкают к тому что хорошее не грех у соседа взять, но и про свои сильные стороны забывать никогда не следует!
Некоторое время спустя.
Кремль.
Что такое бал? Для Прохора Митюхи это сложное действо, сравнимое с битвой против опытного врага, хотя нет… много труднее. Ведь когда знаешь где друг, а где враг все проще — руби, стреляй и добивай чужих, ну а своих конечно же спасай и защищай. Все просто.
На балу же все не так как кажется. И хотя сам Прохор еще ни разу не был на чем-то подобном, историй наслушался неимоверное количество. Да к чему они вообще? Практичной жилки, пользы в них не было, только траты да пустое времяпрепровождения.
К тому же танцы эти странные, ритуалы глупые. Молодой генерал этого не понимал, но раз государь сказал постигать — старался вникнуть, дабы оправдать доверие. Витязь в первую очередь слуга государя, его надежда и опора. Как в таком случае подвести Старшего Брата? Нет, Прохор на такое был не способен.
И пусть в Корпусе не было балов, но вот увеселения были, да еще какие! Жаль только для такого праздника они мало подходили. А вот всякие вычурные танцы как раз наоборот, особенно когда в прошлом году из Парижа приехал новый посол — Франсуа де Воль, большой любитель всяких па и пируэтов. И когда он дал в своей резиденции первый бал-маскарад на французский манер, придуманный его королем, то все кумушки сколько-нибудь влиятельных родов принялись искать учителей для себя и своих детей. Да чего говорить, если даже императрица взяла несколько уроков танца…
В итоге не смотря на то, что 'Русские витязи' остались на жилом в Смоленске, Прохору пришлось прибыть в столицу аккурат к самому балу. Да не одному, а с помощниками — майорами Никитой Селивановым, командиром второго батальона Корпуса, и Никитой Кожевниковым, первым замом генерала. Удивительно, но то что у 'Русских витязей' есть генерал, но нет полковников, нисколько не умаляет того факта, что в летней кампании Корпус действовал куда как профессионально, ничем не уступая 'старые' полки, а часто вовсе их опережая на голову. Правда тут стоит отметить лучшую техническую оснащенность и тренированность. Был лишь один минус у витязей — их молодость, но она быстро пройдет, ведь уже сейчас первые выпускники подбираются к двадцатилетнему рубежу, а кое-кто оный уже преодолел!
— Прохор, ну разреши нам остаться! Век бы не видел этих балов…
— Правда, оставь нас здесь, мы и без этого отдохнем, тем более в питейном есть неплохие подавальщицы.
— Вы Корпус на посмешище выставить хотите?! — рыкнул Прохор на двух Никит, те не ожидавшие подобного примолкли.
До сего момента ведь генерал больше отшучивался, да вразумлял словесно, будто детей неразумных, вот и подзабыли майоры каким 'Прошка' бывает: жестоким в учебе до безумия и требовательным как лютая зима.
— Нет, что ты, ни в коем разе…
— Да как язык у тебя повернулся?
Кожевников с Селивановым все же опомнились и обижено вскинулись, мол как же так. Да и рыки командира им все-таки привычны, попривыкли к ним, но видать полного иммунитета так и не получили.
— Ну ежели так — нечего Трушкой-дурачком прикидываться, чай не малые дети. Хочу-нехочу. Ишь какие! Сказано — идете, значит бежите вприпрыжку, да еще хвостом подмахивая. От вас должен быть только один вопрос! — Прохор хоть и понимал что срывается на друзьях зазря, но уж больно сильно в душе было волнение от предстоящего действа, требовалось выговориться, но не плакаться как кисейная барышня, а вот так — по-мужицки, да чтоб с огоньком.
— Какой?
— Как быстро бежать! — припечатал Прохор и отвернулся от помощников.
Ну а те больше юлить и филонить не пожелали — себе дороже, да и время уже поджимало, одеваться следовало. Митюха то вон уже к парадной форме примеряется — специально служанки нагладили, почистили и повесили на спинку стула. Теперь генерал думал лишь о том, стоит ли облачиться сразу или немного подождать, ведь он не молодуха, чтоб по три часа перед начищенным тазом стоять, разглядывая идеально ли сидит наряд или нет. В Корпусе витязей приучили ко многому, но вот нарциссизма слава Богу не привили, скорее наоборот, отучали наиболее зарвавшихся ребят от ненужных замашек. Как бы там ни было, куда бы выпускники-витязи в итоге не попали: военная служба, гражданская или какая иная, нужная государству, но до конца жизни они останутся друг для друга братьями. Кто меньше, кто старше. Такова жизнь, таков Устав…
Возничий дожидался трех молодых мужчин возле трактира, где те остановились. Благо хоть с этим старичком, обладателем пегой неказистой лошадки с простенькими санями без изысков, удалось договориться заранее. А то в такую пору, когда кажется будто зима не на убыль идет, а только начинается мало кто работать желает, да и тех кому моча в голову ударила, чтоб совершить поездку на другой конец города мало.
Но не смотря на февральскую метель, трескучий мороз и бурчание Прохора о том, что они непременно опоздают, витязи все-таки добрались до Кремля, к воротам которого уже успели подкатить не один десяток возков! Впрочем пускать внутрь их не желали, и весь транспорт после высадки именитых влиятельных пассажиров устремлялся в сторону, под крыши дворов и специальные навесы со стойлами, поставленные пару дней назад на случай подобной погодной оказии.
— Слушай, отец, а не мог бы ты нас подождать? — спросил возничего Прохор, поднимая выше воротник бушлата. Хоть и хороша зимняя одежка витязей, но уж больно лютая погодка выдалась, приходилось подстраховываться.
— Чай не юноша уже, чтоб на морозе трескучем сидеть, да коняшку неповинную мордовать. Моей кормилице студиться никак нельзя, — лукаво прищурился дедок, отхлебывая из появившейся из-за пазухи фляжки.
'Вот прохвост!' — восхитился про себя Митюха, но вида старался не подать, он уже не первый год с разными снабженцами работал, и обозников повидал столько, сколько не всякая кумушка торгашей на своем веку видела!
А уж вы бытность майором, столько натерпелся, лиха хлебнул, что на две жизни вперед опыта приобрел. Да и оба Никиты не лаптем щи хлебали — с царскими обозниками постоянно воюют, и что самое удивительное… постоянно проигрывают. Никак не научатся, то и дело Прохору приходится разбираться с зарвавшимися служаками, благо что те крысятничать да воровать не решаются, зная какое наказание за подобное ждет, но и нервы трепят так, как самая дурная теща не сумеет.
— Отец, а давай мы тебе рубль по прибытии за ожидание дадим!
— Неужто золотой? — оживился дед.
— Побойся Бога, совестливым быть надо! — возмутился Никита Кожевников от подобного аппетита возничего. — Серебряного хватит.
— Ладно, сынки, будь по-вашему… но мне бы чуточку наперед получить, надо Ромашке моей кое-чего прикупить.
Прохор сплюнул и достал четвертак, остальное отдаст после. Да и не говорить же деду, что от золотых денег отказываются все больше, не зря же акции Первого Банка России в ход пускают, да не абы какие, а именные — людям в дороге самое оно, да и удобно сие, тяжести не таскать, а на золото в случае нужды в любом отделении банка обменяют. Вот только эти отделения имеются пока только в самых больших городах России, да и то преимущественно в Центральной ее части, а вот за Уралом и в недавно присоединенных землях их мало.
Четвертак мгновенно исчез, стоило ему только оказаться в ладони деда, улыбка озарила бородатое лицо, и он с прибаутками да посвистом погнал сани под навес, а три витязя чувствуя дрожь во всем теле, направились прямиком к воротам, на которых стояло пятеро семеновцев: капрал и четверо рядовых.
Гвардейцы не абы кто — службу блюли на зависть всем. Прежде чем пустить троицу проверили приглашение и только после этого отошли в сторону. Правда за воротами путь до кремля все равно был не близкий — метров триста точно, радовало только отсутствие ветра и сплошной навес, собранный специально для этого дня.
За красными стенами с множеством бойниц ярко горели лампы чудных форм с удивительно прозрачными стенками, а рядом с ними стояли нарядные маленькие елочки, украшенные не только белой россыпью снежинок, но и цветными лентами. Будь вся эта красота перед стенами, на площади, то рядом с ними кружился бы не один хоровод детворы. Прохору взгрустнулось, он вспомнил свое детство, затем юношество, прошедшее по большей части в Корпусе и вот оно отрочество, плавно перешедшее в зрелость.
Митюха украдкой бросил на друзей оценивающий взгляд: вот оно, хоть и ровесники, один выпуск как никак, а не назовешь их полностью возмужавшими, хотя на погонах уже майорские звезды…
— Ты чего улыбаешься? От красоты что ли? — подозрительно спросил Никита Селиванов.
— От нее, именно от нее родимой.
На сей раз оба Никиты нахмурились, не в силах понять шутит ли Прохор или правду говорит. С ним ведь не как с простыми людьми, вечно какая-нибудь оказия случается, недаром протеже государя!
Но как бы не был долог путь, он рано или поздно заканчивается. Вот и витязи все же добрели до Серебряного зала, где и собрался весь цвет русского общества. Хотя нет не весь, Прохор вспомнил, что некоторые из тех кого хотел бы здесь видеть государь покинуть свои места не могли — служба, дела или обстоятельства. Так что вместо них место занимали хоть и родовитые, но пустые люди, мало чем отличающиеся от трутней.
'И почему Старший брат их терпит?' — подумал Митюха, но затем сам же себя и оборвал.
'Не мое дело. Раз они есть, значит государю для чего-то вся эта толпа нужна'.
— Ух ты! Я такого нигде не видел, даже на нашем выпускном!! — Селиванов восторженно взирал на нарядных дам и дочек подле них.
Никто кроме государя не знает каких трудов ему стоило отбить у столичных модниц право на самобытность русской культуры. А уж этот жук де Воль прилагал немалые усилия в противодействии. Но как бы там ни было, полного заимствования нарядов из Европы, точнее Франции, не произошло — их просто скрестили с исконно русскими, да и то взяли только лучшее, подчеркивающее красоту любой женщины. Да и париков здесь не было ни у кого.
— И я тоже! — поддержал друга Кожевников, но смотрел он не на пышные формы, будоражащие фантазии любого мужчины, а исключительно на длинные ряды столов и многочисленные отдельные колоны с вином и медовухой.
Прохор же как обычно старался сохранить лицо, но получалось плохо. Их отличная от остальных парадная форма привлекала внимание столь же сильно как ярого быка алая тряпка. Хотя Никитам подобное внимание было по нутру, вон все как засветились, того и гляди пуще новенького целкового засияют.
Не прошло и пары минут как оба майора покинули Прохора. Ну а сам Митюха оказался в странном положении и впервые за долгие годы не мог понять как поступить в данной ситуации: вроде и вниманием не обделен, да и статью вышел, любо дорого посмотреть, но вот есть оказия — глянешь на очередную пышногрудую девицу что следит за юношей с хищным прищуром и все желание завести беседу мигом пропадает.
Между тем зал постепенно заполнялся, но императора с императрицей все еще не было, а гости все больше наедались, но еще больше напивались. Музыканты спокойно задавали фон, а первый императорский бал постепенно скатывался до уровня обычной гулянки.
По крайней мере, так казалось Прохору. Да маски эти на лицах… Тьфу! Сами то они пришли как полагается, но видимо о маскараде забыть предупредили. Все нарядные, а лиц нет — сплошь лисы, волки, медведи, ангелы и просто безучастные лица.
Определенно — первый бал не стоило делать еще к тому же и маскарадом. Люди и так не без греха когда выпьют, а ощущение таинственности вовсе приводит к ложному чувству вседозволенности.
Так что стоял Прохор и потягивал сильно разбавленную медовуху, закусывая ее вкуснейшими кровяными колбасками, тающими во рту сразу после укуса. Да чего бы молодой генерал мог додуматься одному Богу известно, если бы не прибытие государя с женой.
Как обычно Старший Брат не отдал никому предпочтений и облачился в черный генеральский мундир без знаков принадлежности к какому-либо полку. Да-да, появилась такая традиция в русской армии. Уже считай с десяток молодых генералов носят на своих мундирах знаки тех полков откуда они и вышли. Тем более что иноземцев с каждым годом все меньше, а своих 'птенцов' русские гении военной мысли пестуют едва ли не на порядок лучше. Но то государь — ему положено быть таким.
А вот императрица блистала не в пример остальным дамам! И статью, и осанкой, а уж взгляд каков — посмотрит и поймешь сразу кто ты и кто она. Недаром говорили, что она из знатного рода. Такие вещи впитываются с молоком матери, и никакие учителя да наставники им не обучат!
И смотришь на них — вроде обычные люди, но взгляд не оторвешь, чувствуется некая сила, исходящая от обоих. Вот Прохор заметил как толпа мгновенно раздалась в стороны: все маски с полупьяными глазами мгновенно превратились в побитых шелудивых дворняг недостойных даже сапоги государя целовать! Митюха почувствовал как внутри зарождается злоба на этих пустоцветов и хотя Прохор понимал, что большая часть собравшихся достойные люди, но вот поделать с собой ничего не мог. Поэтому чтобы не сорваться он незаметно вышел прочь, услышав лишь как меняется музыка, готовя собравшихся к танцам…
Поддавшись порыву, Митюха не думал о последствиях, как и о том, что мог оскорбить государя с женой. Да и о прочих кулуарных баталиях он не догадывался, зато отлично знал, что нужно побыть одному. С чего началась эта злоба ему было непонятно, но унять ее среди толпы не получилось бы. Поэтому пришлось уйти.
Только побыть в одиночестве в самом здании ему никто не позволил — мало того, что места не так уж и много, так еще и гвардейцы в этот день едва ли не на каждом углу бдят, о покое императорской семьи заботятся. Хорошо хоть на улице поставили несколько беседок, да по паре полевых печей поставили, так что не смотря на то, что мороз на улице, здесь тепло и уютно, да еще и турецкие диваны стоят, те что аль Хабиб — посол османский в дар привез. Вот и пригодились эти сибаритские штучки.
Прохор присел на один — самый ближний и с удивлением отметил, что в таком месте и уснуть можно, тело будто подушками обложили, настолько все удобно и хорошо.
Сколько он так просидел, задумавшись неизвестно, но его отвлек чей-то разговор, да не простой, а на повышенных тонах.
— Что еще ты хочешь сказать? — спросил звонкий девичий голосок.
— Марья, ты все сама знаешь — ты одна мне нужна.
— Да как ты смеешь такое говорить, после того что я увидела? — голос девушки звенел от ярости.
— Ну и чего такого? — лениво спросил басок. — Подумаешь понежился с другой. Ты вообще мне обещана, моим двоюродным дядей. Так что нечего кочевряжиться, вон места сколько, пора и тебе познать радость плотских утех.
Прохор от подобного заявления ненадолго опешил не зная как повести себя, но девушка сама помогла.
— Пусти, я сказала, пусти меня! Не бывать тебе моим мужем, руки на себя наложу, а твоей не стану!
— Да плевать, разок спытаю тебя, а потом уж и спрашивать никто не будет — мигом под венец пойдешь.
Мужчина говорил развязно, наслаждаясь своей силой над слабой девушкой. Этого Митюха стерпеть уже не мог.
— Шел бы ты, человек хороший дальше, да к девушкам не приставал, — заявил Прохор вставая с дивана.
Мужчина, хотя нет, какой мужчина — парень лет двадцати — двадцати двух резко обернулся, но увидев перед собой юношу не старше себя самого облегчено выдохнул. Он явно ожидал кого-то более опасного.
— Вали отсюда сопляк, и забудь что слышал, если в Берлоге как тать оказаться не хочешь!
Прохор перевел взгляд на девушку, она хоть и старалась держаться молодцом, но ее глаза умоляли помочь, а губы нервно тряслись, девочка изо всех сил пыталась не закричать.
Митюха не считал себя благородным богатырем, помогающим страждущим везде где бы не встретил. Его взгляды на жизнь не раз менялись, пока окончательно не устоялись в том виде, которые генерал испытывал на себе последние годы. И одним из пунктов был как раз о том, что женщин нужно защищать, особенно когда она бессильна. Вот как сейчас.
Поэтому Прохор скользнул вперед, плавно ушел от неуклюжего маха противника и тут же провел серию ударов в корпус-голову-корпус. Затем, не дожидаясь пока противник оклемается пробил дважды в голову. Все… поплыл. А потом и вовсе свалился на пол будто куль с картошкой.
А девица вместо того, чтобы закричать, как они обычно делают глядела на Прохора широко раскрытыми глазами и виновато улыбалась.
Митюха хотел было хмуро глянуть на нее, но неожиданно провалился в омут ярких васильковых глаз. Дыхание у него сперло и в груди неожиданно мощно и часто застучало сердце, вгоняя тело в преддверие скорого боя.
'Боже, что это?' — подумал он не в силах отвести взгляда.
— Всем оставаться на месте!
На пороге беседки неожиданно появилась пара гвардейцев в сопровождении офицера Берлоги.
— Молодой человек, вы пройдете с нами, а вам барышня предписано оставаться у себя дома, без права выезда из столицы. Вплоть до обратного решения.
Домогавшийся девушки парень вяло шевельнулся на полу и встав на колени звучно исторг из себя съеденное за последнее время.
'Позор', - без всякой печали констатировал Митюха, думая о том, что впервые за долгое время попал впросак, попался на такой глупости, но случись эта история еще раз — его реакция была бы аналогичной.
Перед тем как уйти Прохор отыскал глаза девушки, странно смотрящей на него, и улыбнулся.
Кремль.
Кабинет императора.
Князь-кесарь был уже далеко немолод, да чего скрывать — возраст такой, что того и гляди отдаст Богу душу, не проснувшись после очередной попойки. Да, увы, но был у всесильного кесаря России и такой грешок. Но ему позволительно — как никак а он столп такой, что половину молодой Империи удержать на себе мог бы. Но после смерти Петра Великого нагрузка на Федора Юрьевича Ромодановского начала снижаться. Это и радовало его и печалило. С одной стороны не раз и не два вел он задушевные беседы с Алексеем, умел находить в его словах скрытое дно, радовался возмужавшему сыну своего выпестованного государя.
Уже нет того вертопраха и слюнтяя, что позорил царский род, исчез как утренний туман под июльским солнцем. Словно из мерзкой ленивой гусеницы появился чудесный махаон, распластавший свои крылья над всей Русью.
Князь-кесарь не мог не радоваться. Он втайне гордился молодым императором, сумевшим доказать правоту своего великого отца, но не порушить все то, чем так славна могучая древняя страна. Пусть не все решения и цели государя он принимал сердцем, но выполнял их с великим умом, и этого же добивался от других, довлея над всеми сановниками разом. Никто не мог укрыться от внимания Берлоги, пусть и сменившей название на Императорскую Службу Безопасности.
Вот и новый праздник вроде как ненужная вещь — их поди хватает. Ан недооценил задумку, вон какие молодцы ходят, еще вчера молоко у мамок сосали, а теперь защитниками Отчизны себя считают, впрочем оно верно, так молодежь воспитывать и надо. Иначе вырастут такие, что со стыда сгоришь, или в гробу перевернешься!
Одно только угнетало старого царедворца — отношение государя к старым Родам. Слишком уж независимо вел он себя с ними, а ведь подобного и Петр себе не позволял. Да, может и перегибал порой палку, но за своей спиной всегда имел надежных товарищей, готовых поддержать его начинания. Товарищей со славной историей семьи. Хотя себе то князь-кесарь старался не врать: уж кто-кто, а он милостью не обделен, как и прочие птенцы Петровы, коих достаточно осталось на местах и должностях. Однако Алексей все меньше и меньше оглядывается назад, все меньше ищет поддержки, с таким отношением и до бунта недалече…
От собственных мыслей Федор Юрьевич Ромодановский по-волчьи оскалился, с предвкушением, ему даже хотелось, чтоб бояре с князьями чего-нибудь придумали, а лучше и вовсе город какой на беспорядки подняли, вот тогда то берложники погуляют вволю, а заодно наполнят отощавшую казну. Да-да, глава Службы, коей пугают даже матерых ветеранов, знал обо всем, что творится в министерствах, а уж про вотчину вице-канцлера Шафирова и говорить нечего — деньги как известно любят счет, особенно когда за ними следят несколько заинтересованных лиц. Тут государь правильно поступил, что допустил к казне помимо самого казначейства и фискалов, и безопасников. Уж троим сговориться куда сложнее, нежели двум, а уж контроль такой, что впору вовсе о казнокрадстве забыть. Впрочем, старый интриган и гроза бунтовщиков делал ставку, на то, что воровать все-таки начнут вновь, найдут как обойти государевы запреты, так что его людишки, как и подчиненные Сашки Нестерова, скучать точно не будут.
— Здравия тебе, Федор Юрьевич! Извини, что заставил столько ждать, успел сбежать пока, императрица отвлеклась, — я улыбнулся открыто, глядя на слегка одутловатое, морщинистое лицо вернейшего сторонника отца.
Давно уже в душе не поднимается волна отчуждения по поводу того, что я вовсе не тот Алексей, что появился на свет в четвертой четверти прошлого столетия. Этот мир мой настолько, насколько возможно. Живу не для себя — для детей и потомков, дабы хоть чуточку облегчить их судьбу. Их ношу — Души и Сердца всего мира. Об этом конечно пока никто не задумывается, но я то знаю, что это так, как и то, что Россия единственная страна идущая своим собственным путем, совмещая в себе лучшие черты Запада и Востока.
— Я твой верный слуга, государь, и ждать — моя доля, — по-стариковски мудро улыбнулся глава ИСБ, имеющей уж больно много названий, странно, что во время реформирования остальные не отменили, надо бы исправить эту досадную оплошность. Все-таки не министерство, а служба. Кто ведает, тот поймет, в чем разница.
Из министерства можно уйти на покой, а вот Служить своему Отечеству каждый настоящий патриот будет до последнего вздоха, до последней капли крови. Вон и витязей воспитываю так, а заодно и тех от кого зависит будущее страны не в сиюминутном порыве, а на протяжении десятилетий и веков.
— Кхм. Дело у меня к тебе государь важное, хоть и не срочное, — начал Федор Юрьевич. — Как ты знаешь, наши торговые компании успешно не единожды сходили в Персию, побывали у цыньцев, и поговаривают, что Кирюшка Несметов даже добрался до Великого Могола. Хотя этому прохвосту веры нет — если бы не слова его товарищей, то вовсе бы плюнуть да забыть…
— Торговля, хотим мы этого или нет — наш движитель к процветанию, — пожимаю плечами.
Ромодановский шумно хлебнул травяного взвара, что незаметно принес Никифор, который исчез столь же быстро как и появился.
— Истинно так, однако много злата к большой печали ведет, — неожиданно сказал князь-кесарь.
— Не понял?
От подобного выверта стариковского разума меня даже встряхнуло, будто 'нуль' с 'фазой' на язык попробовал.
— Тот кто Вольным именует себя среди татей, да к торгашам с боярами иными подход имеет, сделал свой ход.
Вот теперь все ясно! А то я уже было подумал — старик из ума выжил, но матерый волчище еще мне фору даст, да такую, что вприпрыжку бежать буду, а догнать не получится.
И теперь после краткого пояснения на моих губах расползлась довольная улыбка. Федор Юрьевич довольно закивал, не забывая потягивать жгучий, но такой приятный бодрящий напиток.
Я же ненадолго погрузился в себя, размышляя о том как лучше поступить. Ведь мы с князем-кесарем так до сих пор и не решили по какому пути пойти. А их считай цельных три штуки.
Первый самый долгий — дать всесильному Вольному время обрасти связями, выяснить как можно больше про его сеть, внедрить с десяток другой людишек посмышленей, а годика через три-четыре всех накрыть. Ну это первичные наброски конечно, грубые, помнится князь-кесарь показывал план обстоятельный с множеством ходов.
Второй позволял изначально хватать всех до кого дотянутся безопасники да фискалы, а уж на дыбе в подвалах Берлоги многие тайны таковыми быть перестанут. Проверено не на одном тате, да и мятежные дворяне не раз оказывались слабы духом — выдавали такое, что позволяло еще с десяток именитых фамилий прищучить, жаль только излишне ретивому правлению существовать недолго. Хотя помнится Иоанн Грозный так не считал, но метод террора не для меня, хотя и чистоплюем не являюсь, вот только кровавую вакханалию устраивать — последнее дело.
Ну а третий путь, самый трудный. Нет не потому, что ждать нужно, а сложный он потому, что контроль постоянный необходим, да слаженное действо от многих служб государевых, ведь окромя московских людишек у Вольного в остальной Руси имеется их великое множество. И поймай главного злядня кто поручится за то, что непотребные дела твориться перестанут?
Ясно, что никогда преступность не выкорчуешь — криминал такой же орган любого государства, как деньги, армия и сама лестница власти. Без него никак. Вот только он как вирус — не лечишь, сожрет, а сделаешь припарочку другую и вот глядишь дела пошли на лад. И ждешь следующего явления мерзкого паскудника, дабы вновь прогнать его очередным кровавым компрессом.
— Я так думаю, ты уже решил каким планом воспользоваться? — скорее констатирую факт, чем спрашиваю.
Князь-кесарь ухмыльнулся и положил передо мной кожаную папку с золотым тиснением. Внутри оказалось три листа, в моем мире их называли формат 'формат А-4', ну а здесь их все зовут 'единым'. За то, что до сих пор кроме этого вида другого так и не делают — спрос то слишком высокий, чтоб разбавить его другими форматами, хотя ватманы тоже имеются, но они так и зовутся. Можно сказать внекатегорийные они.
Ну то, что вернейший сторонник моего отца умнейший человек — я знаю, но вот то, что он еще чуточку скряга не догадывался. Сколько общался, сколько копий в словесных баталий с ним сломал, а вот заметил сию особенность только сейчас, читая каких-то три жалких листа!
Федор Юрьевич ведь не просто хотел уничтожить Вольного, он желал выжать досуха каждого члена шайки. Причем всем сердцем, неистово, яростно. И я его понимаю, ведь чем занимаются тати? Они банально разваливают государство, они же паразиты на его теле, поэтому иначе и не могут. Избавиться от них — богоугодное дело, на которое я уверен и патриарх Иерофан даст добро, а заодно и проповедь произнесет, да в колокола бить прикажет. А что — ему можно и такое.
Если план, изложенный на бумаге и полностью известный только князю-кесарю и мне, претворится в жизнь, то в исправительных бригадах прибавится не одна сотня рук! Иначе ведь года через три-четыре половина пленных уже перестанет таковыми быть — даром, что ли они работают? Как бы не так! Считай немалые деньги плачу из казны за всероссийскую стройку, правда и забираю немало: людей ведь одеть, обуть, накормить и обихаживать надо, пусть даже они и бывшие противники. Так что из тех сумм, что платится исправникам львиная доля уходит обратно в казну, а заодно чуточку оседает по весям и селам, да городам, что соединяются Царской Дорогой.
Да, не прижилось 'шоссе', и 'трасса' не прижилась, а вот Царева Дорога в народе отложилась прочно, да оно и понятно — шириной в семь метров, да порой возвышающаяся над привычным ландшафтом на два с половиной, а кое-где и все три метра, с множеством поперечных проходов для большой воды и прочие непривычные люду мелочи. Как тут не дать собственное имя? Ведь остальные то дороги по сравнению с этой кажутся лесными тропками, кое-как 'пробитыми' по зарослям.
Хм…
Знатно он тут пишет, толково, помнится мы несколько иначе хотели исполнить, ан нет, тут злее, наглее и оригинальнее. Волей-неволей поразишься коварству князя! И ведь родовит он не хуже моего: знатнейший род Ромодановских насчитывает двадцать три колена от Рюрика. Отец Фёдора Юрьевича — князь Юрий Иванович Ромодановский, был сперва стольником, а позднее вовсе получил боярство. С малых лет князь Фёдор, будучи сыном приближённого царя Алексея Михайловича, находился при дворе. Когда праздновалось рождение Петра Алексеевича, то в числе десяти дворян, приглашенных к родильному столу в Гранатовой Палате, князь Фёдор Юрьевич Ромодановский был показан первым. Да и насколько мне известно в боярской книге уже в то время он записан как ближний стольник. А для понимающего человека это Знак! Такого добиваются один из тысячи достойных. К тому же Петр Великий сразу выделил Федора Юрьевича. О чем ни разу не пожалел.
Да, породу видно сразу. И пусть говорят, что и среди простого люда не меньше достойных, благо примеры перед глазами, я этого не отрицаю, но против науки не попрешь. Даром, что ли конезаводчики лучших жеребцов с первыми кобылицами скрещивают? У людей поди не много отличий, разве что кроме здорового тела еще и светлый ум нужен, ну а родовитость — это всего лишь приятный довесок, показатель, что Эта Кровь дает потомство достойное для свершения достойных дел!
Кстати, чуть не забыл.
— Будем надеяться на то, что наши служивые все исполнять без самодеятельности и лишнего геройства.
— Своих я от подобного давненько отучил, еще с Преображенского приказа, — хмыкнул князь-кесарь, и бровь слегка приподнял, мол намек понятен?
— Ты за моих 'волчат' не беспокойся, уж кто-кто, а они приказы выполняют дословно, лишнего, если с четкой постановкой задачи себе не позволят. Да и фискалы не абы как отбирались. И между прочим частично из твоих подопечных. Али забыл что с десяток другой сам отправил к сопернику?
— Кха! — слегка поперхнулся Федор Юрьевич, удивленно воззрился на меня. — Откуда узнал, государь?
— Ну не дураки же служат, отбираю не только за верность, но и за ясный ум, да толковое управление. Абы кого на важные места не ставлю. Ты уж это первым заметить должен, — князь кивнул, благо, что не единожды советовался с ним и редко когда он советовал сам кого поставить на ту или иную должность. Правда нужно заметить, что данные то предоставлялись мне безопасниками, сиречь самим Ромодановским, так что и выборку косвенную делал он же, но и 'мои' личные 'алмазы', найденные на просторах Руси-Матушки не заворачивал. Иной раз к себе пытался утащить, сих толковых ребят, но тут уж от меня получал бой, да такой, что после него говорить больно было.
— Ладно, уел старика, но пошалил то я не из вредности, а пользы для. Вон парочку фискалов отправили дороги класть. А с чьей помощью? Правильно — моей. Ребятушки думали, что власть получили, так слегка и нажиться могут, ан хрена лысого им, да репу в задницу! У меня не забалуешь, ишь прохвосты чего удумали, у государя воровать, когда он их из грязи поднял! Нашлись тоже… Алексашки. Тьфу!
Вот тут, я с князем согласен. Людская порода такая, не каждый может от искуса удержаться, порой некоторые не выдерживают.
— Коли обговорили, то дозволь начать. Уж слишком времечко подходящее, — хитро прищурился старый медведь, подмявший под себя всю Москву и близ лежащие земли. Порой мне даже кажется, что при желании князь-кесарь татей может вывести одним днем, но видать скучно тогда станет, вот и медлит, интереса не лишается.
— В этом вопросе я целиком полагаюсь на тебя, Федор Юрьевич.
— Хорошо.
— Прости, но если на этом все, то мне нужно вернуться к жене и детям, сегодня праздник, а не простой день.
Ромодановский с кряхтением поднялся.
— Дело важное, бесспорно, однако не следует забывать и о том, что порой тот кто возвышен может легко оказаться в немилости и лишиться всего, — тихо заметил старик.
— Ты это сейчас о чем? — слегка приподнимаю левую бровь.
— Да случилось недавно кое-что неприятное, разобраться по совести следует, да не абы кому, а лично тебе, государь. И решение правильное принять, а то ведь старые рода и осерчать могут, не на предвзятость — ее при царях всегда немало было, а на поругание традиций вековых. Чтоб холоп, да руку на боярина поднял…
— Стоп! Можешь не продолжать, — нахмурился я, чувствуя как потихоньку начинаю звереть.
Да и как тут не осерчаешь, когда один из вернейших трону людей заявляет такое! Знаю к чему клонит, как не знать, уже не первый раз между прочим, вот только до этого и особых претензий не случалось, больше на словах. А теперь значит конфликт возник и решить его нужно обязательно, в противном случае полыхнет, да в самый неподходящий момент. Уроки истории в этом плане прочищают мозги лучше самой забойной настойки.
Эхх, Прошка, Прошка! Подставил ты меня, ой как подставил! И на тормозах сие не спустишь. Старикам показательная порка нужна, но ее не будет — чтоб Старший Брат, да на витязя руку поднял или дал в обиду кому? Да хрен им промеж ягодиц и редиску следом!
И ведь проблема не в самом требовании, вовсе нет, оно то пустяшное, проблема в том кто его озвучил…
Князь-кесарь недаром в частном обиходе жил укладом старинного боярина, любил и почитал старые нравы и придерживался старинных обычаев; был гостеприимен, но требовал от всех к себе особого почтения. Да и дядькой по сути мне был, дальним. Если отвернусь от требования — не видать спокойствия в стране, мигом вскроется очередной нарыв, которого и не быть не должно.
Это ведь только на словах все просто и действенно, а вот на практике такие подводные глыбы встречаются, что впору топиться идти. За сим…
— Ступай, Федор Юрьевич. Проблему эту я решу.
— Это замечательно, а то ведь порой случается так, что обиженные роды мстить начинают, кровь лить. А мне возле дома трупов не надо, итак после поимки своры Лешки Кривого, на Слободе кровь никак не отмоют.
— Своеволие я научился пресекать куда быстрее, чем хотелось бы. Даром что ли гвардейцы всегда поблизости стоят?
Князь-кесарь на этот спич никак не ответил, зафиксировал на мне на пару секунд тяжелый взгляд карих глаз и спокойно вышел из кабинета, оставив меня размышлять о том, как черт побери я оказался в таком неприглядном положении.
Хотя первый раз что ли? Да и чую не последнее оно, ой не последнее…
Пронизывающий весенний ветер гнал клочья тумана с берегов Темзы дальше вглубь острова, но мелкая изморось, постоянная подруга Туманного Альбиона никуда не делась и портила и без того безрадостную погоду, а вместе с ней и настроение людей. Впрочем человек скотинка привычная, особенно если ему довелось побывать в куда менее приятных условиях.
И хотя до вечера еще далеко, в особняке лорда Адмиралтейства Георга Бинга было мрачно и темно, не помогали даже многочисленные подсвечники с десятками тающих с невероятной скоростью восковых палок.
Однако для двух человек, сидящих у камина и медленно цедящих односолодовый виски пугающая простого обывателя атмосфера казалась несущественна. Им — вершителям судеб тысяч соотечественников подобные мелочи просто были недоступны. Недаром они принадлежат к цвету нации, ее белой кости, ведущих страну к процветанию и мировой гегемонии.
И если Бинг мог своим решением изменить судьбы десятков тысяч человек, просто подписав бумагу, то его гость — адмирал Джон Норрис с удовольствием предавался воинским забавам. В следствии чего немало в этом преуспел!
Старшим из них был лорд Бинг. Он задумчиво глядел на игру света в бокале, наконец, ему это надоело, и он выпил оставшееся одним глотком.
— Георг хочет наказать зарвавшихся дикарей, этих московитов, еще недавно бултыхающихся на своих лодчонках на Севере, а теперь вздумавших залезть в Балтику.
— Правильное решение, хоть в чем-то ганноверец думает тем что в голове, а не ниже пояса, — адмирал имел обыкновение говорить напрямую что думает, правда только в кругу хороших знакомых и друзей, на светских раутах он конечно себя сдерживал, в противном случае ему бы никогда не удалось стать тем кем он является сейчас.
— Его любовниц мы обсуждать не будем, — пресек дальнейшее ненужное отклонение в разговоре лорд Бинг, — а вот о том, кто готов возглавить поход можно и поговорить.
И сделал многозначительную паузу. Пока еще адмирала на эту кампанию не выбрали, но со дня на день должны, причем немаловажную роль в этом выборе играет и сам лорд Бинг.
— Мне стоит волноваться? — спросил Норрис.
— Если правильно подать, то нет.
— Так в чем дело, старый друг?
— В том, что Георг хочет от адмирала не столько военных действий, сколько дипломатических ходов, флот здесь будет играть вторичную роль, как не парадоксально это не звучит.
— Глупость! Этот бездарь не мог бы придумать и куда большего идиотизма!! — адмирал разозлился не на шутку, но сделать ничего не мог — лишь сжал кулаки до синевы и тихо зарычал.
Наблюдая за метаморфозами Норриса, лорд впервые подумал о том, что возможно стоило сделать ставку на более покладистого командующего, благо Англия всегда славилась своим флотом и имела немало даровитых адмиралов. Но чуть погодя Георг Бинг все же понял, что выбрал исполнителя верно — все-таки с этими московитами-зверьми должен общаться такой же зверь, недаром же этого адмирала боятся до колик даже собственные матросы.
— То что с якобитами сотрудничали тайные посланцы московского царя — нам известный факт, но для всеобщей огласки он не годится — урон нашей чести, если сами такое допустили. Их отправят вместе с тобой, передашь в знак доброй воли, а заодно вручишь лично в руки царю или его посланнику письмо от нашего короля.
Удивительно, но если бы в зиму навигация не прекращалась, то ответ Георга мог быть намного воинственней, нежели теперь, ведь кроме того, что в Шотландии задержали потомка Брюса, так еще и в последствии доказали его причастность в сговоре с некоторыми кланами! Чем не повод для войны или хотя бы разовой акции?
Но на удачу московитам — эскадра не могла пройти Эресунн, а по прошествии четырех месяцев король остыл, да и прощелыга посол Куракин не зря суетился, склонил некоторых пэров, да еще аудиенцию у короля имел. В общем накал страстей ослаб, правда стоит заметить, что в парламенте заседают далеко не глупцы, так что потери в случае войны с Россией лорды оценить успели, поэтому в итоге все ограничилось лишь присутствием и давлением. Ну не дурак же царь, чтобы воевать с Англией!
Размышляя, Бинг неторопливо вел беседу:
— Еще царь Петр не зря тратил время на портсмутских и лондонских вервях, — лицо лорда изобразило кривую усмешку. — Но прошло всего два десятка лет, этого недостаточно для постройки флота. Корабли не растут, как шампиньоны.
Норрис к этому времени уже успокоился, он вообще как старый моряк был хоть и вспыльчив, не лез за словом в карман, но отличался отходчивостью. Он задумчиво глядел на ало-пепельные мотыльки, трепетавшие под тлеющими углями. Дотянулся кочергой, пошебуршил и отпив из бокала взвешенно ответил:
— Когда-то в Амстердаме я встретил русского шкипера, помнится капитаны отзывались о нем как о первоклассном моряке.
— Ну и что же? — Бинг удивленно поднял брови.
— Его встретил двадцать лет назад, а не потом увидел в Копенгагене два года тому назад и он уже был капитан очень неплохого корабля. Видимо, московиты готовились исподволь, но споро. Я хоть и уверен в наших парнях, их выучке и мощи орудий, но ждать легкой победы в случае войны не советую.
— Это весьма интересно. Раньше никак нельзя об этом сказать? — нахмурился лорд.
— Все размышления есть в моей записке к Адмиралтейству, — пожал плечами Норрис.
— Да-да, вы мой друг немало писали о том, что нынешний царь умеет находить умных помощников, да и сам обладает изрядным умом. К тому же не забыли упомянуть что Московия загадочная страна. Этой писанины достаточно и от пройдохи Джеффериса, что строчит одно донесение за другим лорду Стенгопу, — лорд Адмиралтейства Бинг нетерпеливо качнул рукой, мол все это пройденный этап.
За окнами между тем опустились сумерки. Большой зал еще сильней погрузился в полумрак. Неслышно вошел лакей и подложил пару поленьев в камин. По стенам, увешанными старинными гобеленами, заплясали багровые блики. Бинг наконец перешел к официальной части беседы.
— Однако как я понимаю ты согласен возглавить эскадру?
— Конечно, — без тени сомнения ответил Норрис. Не смотря на седину и многие лета сила духа в старом моряке была такая, что молодые могли бы позавидовать.
— Георг Первый недоволен сложившейся ситуацией на Балтике. Русские набрали слишком большую силу после победы над Швецией, а разбив коалицию прошлым летом перешли в наступление еще и на море. Высадили несколько десантов на датских землях и позволили себе оккупировать Мекленбург и Данциг, причем последний по заверениям Джеффериса собираются передать Пруссии! Если это случится, а Россия и дальше будет безнаказанно грабить Данию — наше влияние на немецкие княжества сильно ослабнет. Этого допустить никак нельзя, их следует отвадить от датских берегов, а еще лучше запереть в собственных портах, но использую силу только если остальные рычаги давления не помогут.
— И когда отходим?
— Через месяц, в твоем распоряжении будет эскадра, усиленная 'Багамой' и 'Марией'. Думаю этого вполне достаточно.
— Ха-ха! Куда уж больше, для московитов хватит! — рассмеялся Норрисон, но внезапно замолчал. — Мне следует знать что-то еще?
Лорд Бинг кивнул.
— Этот лис Джефферс прислал нам флаг московитов, тот под которым они ходят.
— И?
— Сэр, вы же понимаете, здесь пахнет пиратскими делишками, — улыбнулся лорд Бинг.
Норрис добродушно фыркнул и как бы между делом заметил:
— Этой каналье больше подошла бы роль шхипмана у Дрейка, чем посольские дела в Москве.
— Однако король, хе-хе… от подобного шага отказался, что впрочем, не мешает величайшему флоту в мире использовать это прикрытие против тех же голландцев, шведов и французов, но только если следов после себя не оставят. Пусть Балтика станет закрытой для всех негоциаций. Признаюсь — вам, Норрис, предстоит ответственная и непростая миссия. Главное — удержать русских от захвата Датских территорий, а уж про всякие карликовые герцогства по столько поскольку. Наши корабли не должны пострадать ни в коем случае!
Англичане в этот момент еще не знали о том, что датские послы уже прибыли в Москву для заключения мира, ибо не было у потомков викингов сил бороться с русскими, особенно когда несколько успешных десантов вычистили до последней крошки семь городов и без счета деревень…
7 апреля 1716 год от Р.Х.
Трансильвания. Река Олт.
Князь Шереметьев, он же фельдмаршал молодой Российской империи, с ленивым интересом взирал на противоположный берег небольшой, по меркам Руси, реки Олт, хотя в этом месте ее ширина и составляла цельную версту, или говоря новорусским исчислением — километра полтора. Вот только все равно должного восторга не вызывала. Еще года три назад Борис Петрович удивлялся чудачеству молодого государя, а теперь вот понимать начал его задумки, постепенно реализуемые в государстве. Много чудных дел сотворил продолжатель дела Петрова, достойный сын Великого отца.
Он сумел сделать то, о чем многие цари только мечтали: на Запад вышел, Юг обезопасил, да на Восток не один торговый поезд отправил. Ну а чтобы, грязные европейцы не шибко носы свои задирали, да людей русских обижали, порой и воевать нужно, славу русскому оружию добывать.
'Хотя уже семнадцатый год идет, как воюем. Так и мирных дел не увидим, станем аки татарва злобная, налетим, пограбим и убежим', - усмехнулся про себя фельдмаршал.
Уж кому как не ему понимать истинные причины войн и всех движений власть имущих. Даром что верный ставленник государя!
Вообще переход границы был спонтанным решением фельдмаршала, потому как государь с Генштабом атаковать на этом направлении не собирались — тут бы новоявленные земли удержать, да верных людишек поставить на места. Но Шереметьев на то и являлся действующим фельдмаршалом, чтоб принимать ответственные решения, минуя указ императора. Правда если только готов был обосновать свой ход на пользу Отечеству, ведь Алексей, что бы там про него не говорили, никогда не наказывал за правильную инициативу, особенно если она проявлена вовремя и к месту.
Именно поэтому Вторая Южная армия в составе двенадцати пехотных полков, трех драгунских и пяти тысячах вспомогательных войск, при поддержке тридцати двадцати четырех фунтовых орудий, заняла удобную позицию для захвата ослабленных земель Священной Римской империи. Одновременно с этим Первая Южная наоборот усиленно готовилась к обороне, в случае атаки со стороны австрийцев. На осман же никто особо не глядел — у них сейчас дела куда интереснее творятся, даром что не на Вену зарятся.
Хотя по мнению самого Бориса у многочисленного, но бестолкового войска великого султана, шансов выстоять против вышколенных бело-черных мундиров нет. И плевать на то, что в прошлом году австрийцы понесли потери, сунувшись в Россию, главный костяк они сохранили, а уж под командованием Евгения Савойского смогут не только выгнать осман из страны, но и наверняка прибрать провинцию-другую, как это было почти два десятка лет назад. Если конечно Россия не вмешается, потому как право имеет, да еще какое!
Войну ведь развязала не она, за сим решения, принятые против врага могут быть самые жесткие. Недаром, по слухам из Генштаба, Датское королевство, не смотря на удаленность, вроде бы защищенность своих портов, испытало на себе мощь русского оружия, а уж о поляках и говорить не следует — их окончательно не раздавили только в силу того, что государь запретил, ограничившись лишь контрибуцией, да малыми землями в виде отступного.
А весна, меж тем давно вступившая в свои права в этих землях решила чуток охладить пыл обоих сторон, послав сильный ливень. Вот только на долго его не хватило и уже через пару часов он сменился моросящим дождиком.
Все время пока природа бушевала, фельдмаршал провел в штабе, среди офицеров. Молодые, где-то даже борзые капитаны, майоры и полковники спорили до хрипоты над планом атаки противника на противоположном берегу. И плевать, что его там оказалось больше, чем докладывала разведка, главное — упредить и ударить, да так, чтоб вражья кровушка по всей округе разлетелась, а там уж раздолье для калмыков и казаков настанет — трансильванские земли дивно хороши, если в горы не лезть. Даром что ли в этих краях сказы о кровавых баталиях Влада Цепеша против осман с пятнадцатого века гуляют. Что ни говори, но о простых сражениях так долго не помнят…
Стоило Шереметьеву ненадолго выйти из палатки, как в ней мигом разгорелся спор, закономерным итогом которого могла стать потасовка.
— Тебе Юрко только землю месить, да штыком солому колоть! — разорялся матерый служивый с капитанскими погонами и отменными пышными усами, которым и барон Мюнхаузен бы позавидовал.
— А тебе, Густав только в лесах от крестьян отбиваться, а то вилами пузо проткнут — дышать сразу легче станет! — не остался в долгу его оппонент — тоже капитан, но много моложе с чубом на лысой голове.
— Прекратить!! Вы офицеры, али где? Совсем страх потеряли, в штабе ор поднимать? В холодную на исправление захотелось, так я вам это мигом устрою, враз забудете о том как на боевого товарища орать! — назревающий конфликт прервал начальник штаба Второй Южной армии генерал-лейтенант Вартанов.
И хоть он был из генералов 'новоделов', кои появились при нынешнем государе характер у него был не сахарный. Даром, что в бытность полковником не одну сотню отмороженных воинов воспитал, да не абы как, а на совесть, что и перед Отечеством не стыдно. Они ведь после его учебного полка, что под Коломной расположился по всей России-Матушке разошлись, правда только до того момента пока не прошла реформа формирования полков по областям. Однако славу отличного организатора и управленца Ефим Петрович Вартанов заработал, а исполнив в верном ключе с десяток поручений Генштаба, получил сначала генерал-майора, а затем и генерал-лейтенанта, аккурат перед отправкой на Юг, в штаб фельдмаршала.
Стоит ли говорить о том, что к дисциплине сей несомненно отличный офицер подходил прагматично. Нет, тираном он не был, но и позволять подчиненным устраивать балаган не собирался. В целом неплохой такой 'отец-командир' со своими тараканами в голове, но достойный человек и начальник.
Шереметьев и сам неплохо изучил своего начальника штаба. И более того генерал-лейтенант сумел понравиться, а этого сумело добиться не так много людей как могло показаться. Фельдмаршал уверился в Вартанове настолько, что давая ему поручение мог спокойно заниматься своими делами, не думая о том, что их саботируют или банально забудут. Хотя столь вопиющие нарушения в армии и флоте с каждым годом встречаются все реже и реже — полевой трибунал не единожды расстреливал зарвавшихся уродов, забывших кому они служат.
У самого фельдмаршала последний подобный случай вовсе был три года назад, причем отличился один из штабных — князь Хоранский, из южной породы. Он отчего-то думал, что может позволить себе богатеть за счет служивых, обирая и без того обделенных воинов. Причем делал это столь незаметно, что считай два года злодей проворачивал махинации, но какой бы дорожка длинной не была — конец у нее всегда один: срыв погон, позорная порка и встреча с однорукой девой.
Да, расстрел в нынешнюю пору привилегированная казнь! Ее только отличившимся назначают, если немало заслуг имелось, остальным же расхитителям, мародерщикам, дезертирам и прочим отбросам полагалась лишь виселица, перед которой с ними разговаривали каты Службы Безопасности, до сих пор именуемой в народе по-простому, почти любя — Берлогой.
— План должен быть уже готов, а вы распетушились тут, будто курицу увидели! Его превосходительство ждет от вас, господа офицеры, плодотворной работы, а не ора! Чтоб через десять минут у меня на столе уже лежал законченный план. Не справитесь — поставлю следить обоих за золотарями!!
'Однако!' — одобрительно хмыкнул фельдмаршал, встрепенувшись от дум и судя по всему заставший уже окончание без сомнения заворачивающей речи генерал-лейтенанта.
Вдруг на вышке послышался крик, а через несколько секунд раздался тревожный сигнал трубача, к которому мгновение спустя присоединилась частая барабанная дробь, собирающая воинов, будто магнит железные опилки.
Шереметьев без спешки вышел из-за стола, не забыв прихватить с собой подзорную трубу и направился на самую высокую точку на холме, находящуюся в сотне шагов от его шатра.
— Господин фельдмаршал, дозвольте доложить!
Перед Шереметьевым, отошедшим от входа на десяток метров, замер мокрый командир отдельного батальона разведки — полковник Миронов.
— Докладывай.
— В трех часах хода, с юга на нас движется противник числом не меньше тридцати тысяч штыков!
— Чушь, у австрийцев нет таких сил.
— Это не они, — нахмурился полковник.
— Кто тогда?
— Войско местного князя.
— Это сброд, на них хватит двух полков при пяти пушках, — презрительно сплюнул фельдмаршал и отвернулся. И незаметно для остальных выдохнул сквозь сжатые зубы воздух — пронесло. Ведь будь на их месте бело-черные мундиры и тогда пришлось бы отступать: тем самым признавая принятое на себя решение провальным. Государю с Генштабом в этом случае появится повод задуматься так ли необходимо давать свободу воли фельдмаршалу…
Шереметьев еще не знал о том, что в рядах разношерстного войска правителя Трансильвании, принявшего вассалитет находится не только ополченцы да кое-как обученная городская стража, но и порядка десяти тысяч профессиональных солдат: ренегатов, наемников и авантюристов, решивших заработать немного монет на безбедную старость.
Да и откуда ему знать о том, что император Священной Римской империи, следуя наставлениям своего гениального главнокомандующего собрал вокруг юго-восточных владений весь сброд Восточной и Центральной Европы, слетевшийся на сладостный звон желтого металла быстрее чем пчелы на мед?
9 апреля 1716 года от Р.Х.
Трансильвания.
Река Олт.
Граф Александр фон Ларенц родом из предместий Пириней взирал на строящиеся шеренги в зеленых мундирах с плохо скрываемым торжеством. Ведь как не крути, а русских варваров они переиграли, да так, что осталось лишь чуток надавить и они обязательно сдадутся.
Под рукой у родовитого офицера был полк лучших кавалеристов мира! Его гордость и слава, лично отобранные бравые солдаты — кровь с молоком, статные и сильные, единственные бронированные конники в Европе, ну не считая этих клятых эдальго!
Немало сил и средств вложил в свой полк фон Ларенц, даже часть земель заложил, но считал, что все это окупится. И не зря между прочим. В семи боях и сражениях его конники превосходно себя проявили, разогнав сипах осман по холмам и долам всего лишь первым ударом. Хотя стоит отметить, что облаченные в кирасы могучие кавалеристы тем и страшны, что их натиск и ярость направлена на прорыв рядов противника и если его удастся остановить, то в толпе кирасиры становятся легкой добычей для юркой пехоты, особенно если последняя вооружена пиками, протазанами или на худой конец обычными вилами. Вот только не было еще такого ни разу! Даром, что ли кроме огромных палашей, срубающих любого врага одним ударом, у каждого кирасира имелось по два двух зарядных пистоля?! Да не абы каких, а удлиненных, считай треть от мушкета, выстрели с полсотни шагов и если свинцовый шарик попадет, то никакая бронь не спасет. Проверенно!
— Господин полковник, вам приказано выдвигаться следом за полком Крайца!
Граф настолько ушел в себя, что не заметил как возле него оказался гонец от командующего, да не один, а с парой ординарцев — крепких парней, такие и пятерых противников свободно сдержат, пока важное послание будет скакать к своему адресату.
— А больше уважаемый генерал ничего не хотел передать? — спросил фон Ларенц, сплевывая на землю, аккурат под ноги гонцу.
Но тот видимо был тертым калачом и даже виду не подал на то что оскорблен. Привык к тому, что имперская знать вела себя подобным образом с большинством нижестоящих служивых.
— Единственное — просил не лезть вперед, дабы не испортить диспозицию всего крыла.
— Ха! Да этот ублюдок еще смеет мне указывать как воевать? Сучий потрох! Пусть катится обратно под подол своей мамаши, а не играет в войну!! — взъярился полковник, но саботировать приказ конечно же не стал — за подобное и под трибунал попасть не долго, особенно, во время войны.
А вот поругать командующего, который к тому же младше на пяток лет — дело святое, тем более генерал-лейтенант Таль, якобы потомок истинных государей Трансильвании, ничем примечательным на воинской ниве не примечателен. Да и чин ему присвоил император только в силу того, что его отец активно помогал Священной Римской Империи в последней войне с османами. И вроде даже немало покрошил врагов собственной рукой, но фон Ларенцу конечно было на это плевать — у него голова работала только в одном направлении: как бы занять место потеплее, вольготнее, сытнее. В общем нормальные желания европейского аристократа.
Однако как бы там ни было, полк кирасир через десять минут построился в походную колонну и направился прямиком на указанную диспозицию. Пусть эта так называемая армия и была собрана в большинстве из вчерашних крестьян, но это все же армия и какая-никакая дисциплина имеется. А имперцы знают о ней как никто другой!
— Господин, впереди идет бой!
— Какой к чертям бой? Здесь никого кроме вшивых собак Крайца никого нет, — раздраженно спросил у появившегося перед ним капитана авангарда полковник.
— Так он и участвует, против него бьются кочевники, те что у осман…
— Их же изгнали русские, когда забрали те земли на побережье?! — неприятно удивился фон Ларенц.
Капитан в слегка припорошенной пылью форме пожал плечами. Думать о таких материях ему в принципе пока не полагалось — его задача вовремя узнать важные сведения, а затем правильно донести их до командования, а вот когда у него под рукой будет хотя бы батальон или на худой конец несколько эскадронов, вот тогда и о глобальных вопросах можно будет задуматься.
— Хотя плевать — от нашего удара эти немытые скотоводы разбегутся быстрее чем мы сделаем первый залп, — оскалился полковник. — Герард, готовь людей, пора показать кто тут хозяин!
Фон Ларенц повернулся к своему заму — барону Дральгу, человеку опытному и даже по-своему выдающемуся: все атаки возлагаемые майором вносили ошеломление и страх в ряды противника. Ни разу Герард не показывал в бою свою спину, хотя и не всегда сражения заканчивались успехом его стороны.
— А как же приказ не соваться? — уточнил барон.
— Ха! Неужели не видишь — наш собрат в беде? Я не могу оставить его одного в такой момент, ха-ха, — расхохотался полковник и тут же дал шенкелей своему вороному коню испанской масти, привезенному с собой из последнего похода против заносчивых эдальго.
— Тоже верно.
— Тогда бери своих и обходи справа, там дорога конечно плохенькая, но проберетесь, а я остальных поведу по левому краю.
Александру фон Ларенцу даже не пришлось отправлять гонцов за командирами — все они сейчас были рядом и слышали все сами, поэтому уже через пару минут треть кирасир ушла вместе с майором Дральгу, остальные же продолжили двигаться вперед. И уже через некоторое время слышали не только далекие раскаты богов войны, но и стрекот мушкетов, да ор разгоряченных боем солдат.
9 апреля 1716 год от Р.Х.
Трансильвания. Река Олт.
— Бей, братцы! Руби смелей!
Вжик! Хрясь. Громкое падение раненой лошади и предсмертный хрип всадника. Новая сшибка: отвод тяжелого палаша противника и быстрая контратака, косым ударом в корпус, рвется мундир и тут же из рассеченного брюха врага на землю валится сизый окровавленный клубок, а в небо улетает крик полный боли и ненависти.
Но есаула Василя Маньяка это не касается — его полностью захватил кураж боя и глупости о пощаде или милосердии его не посещают: во время боя думать о стороннем опасно!
Хотя…
— Эй, Мишка, прими со своими, вон тех молодцев!
Василь приметил эскадрон заходящий во фланг их отряду и тут же послал сотню им наперерез, благо сотник Михаил Засуля под боком, едва ли не в десяти шагах супостата режет.
— Эге-гей хлопцы, айда новым ворогам гостинцев отсыплем!
И его сотня разгоряченных безбашенных казаков с лихим посвистом, пугающим даже строевых коней, резко изменила направление боя и помчалась влево, вновь образовавшуюся пустоту заполнили казачки центра, благо, что заботиться о правом фланге не стоит — там калмыки сыплют таким потоком стрел, что бело-черные умылись кровью пуще, чем от июльского ливня.
А бой с каждой минутой не только не утихал, а разгорался все сильнее, будто пролитая кровь подхлестывала людей, заставляла безумствовать, совершать геройские поступки и лить горячую жидкость активнее.
Хей! Получай! Пошла потеха.
Сабля Василя Маньяка ласточкой порхала возле врагов, оставляя алые полосы на телах, отделяя руки и головы. Есаул недаром держал у себя в отряде самых безбашенных головорезов, могущих двое суток биться а потом еще столько же спускать пары в захваченной деревне или городе.
Да… казачки даром что буйный народец, так еще и вольный, ценящий доблесть и силу порой больше сладостного звона злата. И удержать в кулаке даже десяток таких — уже немалая задача, а когда их с полтыщи то и вовсе казалось бы непосильная задача, но Василь справлялся, где сам рукой приложит, где сотники с хорунжими нагайкой отходят — самых непослушных. Как бы там ни было, но своих молодцев Маньяк держал крепко, чем и славился не только среди остального казачества, но и был на хорошем счету у самого фельмаршала Шереметьева, приметившего довольно молодого командира еще с Южной Войны.
Но вот прошли полчаса жаркой сечи, линия боя постепенно выровнялась и стало понятно, что дальше биться — свою кровушку попусту лить. Клятым бело-черным подошло подкрепление, да не абы кто, а считай как царевы гвардейцы: в кирасах, с пистолями и на огромных рысаках, готовых одним только корпусом давить низких неприхотливых лошадок казаков.
Все чаще падали казачки от ударов палашей, все больше пуль находило сладостную плоть и куда меньше валилось от стрел всадников…
Маньяк видел, что еще чуток и калмыки дрогнут и тогда им придется совсем туго, нужно было отступать, но сделать это следует хитро, чтоб враг в засаду угодил. Которой пока не было. А поэтому…
— Минька скачи к полковнику Карелину, его ребятки аккурат на холме стоят, пусть готовятся — мы на них свежатинку выведем!
Молодой казачок, считай армейский ординарец, приказ понял верно и мигом бросился в тыл, по дороге через чахлую рощицу, к своим.
Есаул же постепенно собирал вокруг себя весь отряд и готовился отойти, но перед этим ему следовало сдюжить не самые приятные минуты боя.
Прямиком на них несся клином эскадрон вражеских кирасир.
— Айда братцы, покажем клятым как бьются настоящие мужики! — гаркнул Василь и первым бросился навстречу противнику…
Вот только как бы не были яры казачки устоять против бронированных кирасир им было не судьба. Да что там… едва ли один из пяти ударов достигал цели и то не смертельный, а скорее дразнящий будоражащий кровь.
Ах, как бился Маньяк! Его верная сабля порхала ласточкой вокруг врагов, жаля и коля. Вжик! Алая полоса на бедре, шмяк — скользящий блок и тут же контратака в левый бицепс. Хоть и защищен враг, но есть места которые свободны, такие что будь они на земле пешими и эти увальни валились бы как снопы под серпом молоденькой мастерицы. Но они на конях — на скаку, в жуткой давке и меньшим числом.
Но Василь не отчаивался, верил в своих бойцов, как верил в самого себя. Знал, что не покажут они спину, не дадут врагу пройти…
— Назад, бежим! — неожиданно закричал кто-то.
Маньяку показалось, что ослышался, но нет крик повторился и он узнал в нем своего бойца Сашко Белого, из Куриц что на Львовской земле, считай в самой Польше. Этот молодчик в свое время бежал от господ-шляхтичей, а теперь видать решил просто бежать.
'Вот сука!' — скрипнул зубами есаул, отбивая очередной удар прыткого кирасира.
Неожиданно оказалось, что весь его отряд медленно начали теснить, да так, что каждую минуту под копыта падали все больше казаков, а не кирасир. Размен шел один к трем, это Василь отметил мимо ходом — в постоянных боях командиры учатся многому, правда если они настоящие бойцы, а не купившие чин лоботрясы.
Теперь уже дабы не сгинуть по глупому есаул решил ослабить натиск, который и без того почти полностью угас будто свеча под морозной вьюгой. Вот только следовало организовать все так как задумывал и вывести врага на фузилеров.
— Отходим, братцы! — крикнул он.
Вжик! Сабля крутанулась в руке и напоследок сверкнула в лучах, задела шею врага и упала на землю. Вместе с кистью. Маньяк взревел и налитыми кровью глазами увидел перед собой командира кирасир на огромном вороном жеребце. Палаш того весь изгваздан в крови, волосах и кусочках плоти с дроблеными костьми.
На лице его застыла полубезумная улыбка мясника, готового рвать любого зубами. Гортанно зарычав он вскинул клинок чуть выше головы.
Свист…
Василь уклоняться не стал — нечем, да и сил нет, они стремительно исчезали вместе с потоком крови, льющейся из обрубка.
Да и кланяться врагу — чести ублюдкам много. Так что свою смерть русский воин встретил с широко открытыми глазами с усталой, но довольной улыбкой. Сегодня он сделал все что мог!
Хрясь!
Палаш ударил по косой: пройдя от левой ключицы до правой стороны грудины, едва не развалил Маньяка пополам.
— Есаула убили! Отомстим! — закричали оставшиеся казаки, но не все.
— Бежим, назад, скорее! — истерично возопил Сашко Белый, тряся своим грузным телом и пуская слюни сквозь кривые гнилые зубы.
— Ах, ты тварь, своих бросить решил, падаль львовская! — рядом с паникером оказался Иван Озерко — парень внушительных габаритов. Кулак упал сверху вниз вминая макушку ублюдка. Хрустнули позвонки и пускающий слюни идиот сверзился с коня.
Прожил он не сильно дольше есаула — первый же жеребец кирасир кованым копытом раздробил череп неудачника одним ударом, даже не заметив этой гнили.
На короткий период ярость застила глаза казачкам, они вновь ринулись на врага, но помогло это ненадолго. Да и командование отрядом перешло к Михаилу Засуле. Он понял чего хотел есаул и стараясь не вызвать подозрений у врага отводил казаков к скрытым позициям фузилеров. И молился, чтобы все получилось, а потери не стали напрасными…
10 апреля 1716 год от Р.Х.
Трансильвания. Река Олт.
Как фельдмаршал не пытался придумать оправдание своему просчету, но ничего разумного так и не нашел. А ведь сколько идей едва ли не под лупой разглядывал! Но все они при детальном разборе рассыпались в труху и самое паршивое Борис Петрович хотел как лучше. В конце концов не первый раз он нарушает предписание Генштаба. Отличие лишь в том, что до этого все его выверты заканчивались успехом, а то и ошеломительными победами: один бой под Варной чего стоит, но вот теперь Удача лишь проказливо поманила, да и упорхнула словно бабочка.
Шереметьев оплошал.
Да не абы как, а едва успел собрать войска в один кулак. В противном случае от его армии остались бы отдельные полки, увязшие в боях с многочисленным противником. Опытнейшего фельдмаршала перехитрили или он сам себя подставил — взыграла гордость и результат плачевен.
Одна надежда на помощь своих. Благо успел десяток вестовых отправить, один да доберется, передаст депешу кому следует. Ну а если нет… что ж, придется давать бой и молить господа о том, чтобы от армии осталось хоть что-то. Про артиллерию и говорить нечего — ее придется подорвать, ибо сдавать врагу орудия нельзя никоим образом, за подобное трибунал, а то и сразу расстрел. Устав ведь не просто так написан.
Ну а пока, окруженная Вторая Южная армия готовила позиции к обороне: рыла траншеи, ставила деревянные ежи, окапывала полевые кухни, укрепляла медблок. И постоянно ждала атаки австрийцев.
Вот только враг почему-то медлил…
Солнце ярко светило с самого утра, на небе замерли росчерки перистых облаков. Этот день без сомнений можно назвать одним из самых приятных за те весенние деньки, что выпали в этом году. Конечно, позже будут и теплей, ярче, свежей, но почему-то этот, первый, кажется самым желанным.
Вон и странная делегация с огромным караваном вызывает непомерное удивление у жителей быстро растущего города. Хотя уж к купцам здесь привыкли настолько, что едва ли не пятая часть жителей, так или иначе связана с торговлей!
Сулим аль-Фарух, возглавлявший пестрый караван, был очень молод для своей должности посла, ему совсем недавно исполнилось тридцать четыре года, но зато за плечами у него кроме богатого рода было немало побед именно на дипломатическом поприще. Чего только стоит привлечение в лоно Дивана трех эмиров почти отколовшихся дальних земель! А ведь случись это и тогда египетский шах смог бы не только удерживать свои позиции, но и перейти в наступление. Зато теперь ему придется несладко, особенно когда отряды аравийцев и пустынных кочевников начнут разорять его оазисы и оросят все побережье Нила кровью предателей!
Странно получилось то, что проехав едва ли не половину намеченного пути, глава миссии толком не смотрел на остающиеся за спиной русские города. А теперь вот внезапно прозрел. И Воронеж стал для него первым городом, который по-настоящему увидел Сулим.
Многое ожидал увидеть посланник Дивана, по большей части дремучего и непонятного, вот только реальность сокрушила все фантазии аль-Фаруха. В бытность свою помощником у вали Ибрагим-паши он посетил немало городов, полюбовался не только на величественные храмы Иерусалима, но и побывал в египетских землях, да наблюдал крепкие стены Мореи.
Правда вонь, грязь и дикая бедность городов Порты оставила неприятный осадок в душе Сулима. А уж душные улочки, по которым текут людские реки не столько солидные и важные представители Империи, сколько попрашайки, нищие и калеки-солдаты вовсе погружают в отвратный мир безудержной меланхолии.
Здесь же, в Воронеже, аль-Фарух поразился иному виду!
Ведь сначала он принял его за некое предместье — все ждал когда же увидит стены. Но не дождался, и только спросив у проводника понял, что многие города на Руси в последнее десятилетие лишаются, казалось бы столь необходимого защитного сооружения. Понять причину столь дикого решения Сулим не мог, хотя искренне пытался. Да и стены в большинстве своем не просто разваливаются, а трансформируются в дома, цеха и целые дворы! Ведь хоть и нарастают кирпичные производства по всей Руси, но удовлетворить строительный бум они еще долгое время не смогут, так что бесплатный материал для простого люда всегда в цене, ну если исключить труд на разбор участка стены и ее перевозку до нужной точки строительства.
Именно поэтому новые улицы города заметно отличаются от старых — широкие, прямые, со сточными каналами по краям и обязательными молодыми деревьями, высаженными в строгом порядке. Сейчас новостройки раскинулись вдоль реки Воронеж и уже вот-вот достигнут Дона!
Впрочем аль-Фарух хоть и поразился необычной застройке, но удивился больше другому моменту — в городе на улица не было толп попрашаек, шлюх и калек. Нет, встречались конечно замызганные люди, похожие на обитателей городского дна, но после пары вопросов выяснялось, что это работники самого города — уборщики и ремонтники.
Ну а все те, кто должен был бы домогаться до состоятельных жителей не исчезли в тюрьмах или на рудниках, о них просто заботились, не бросали на произвол судьбы. К примеру все дети-сироты, по словам проводника, отправлялись в школы-приюты при монастырях или оказывались в одной из имперских школ, если были готовы посвятить себя всего во славу Отечеству. При этом попасть в последние могли не только юноши, но и девушки, ведь кроме защитников нужны и те кто сможет их обиходить. К тому же у всех сирот узнавали причины появления на улице и если дело не в беде, постигшей семью, то туда отправляли безопасников, разбираться на месте.
Не забыл властитель России и об увечных воинах. Первым делом каждому из них ищут занятие по возможностям, заставляют думать о будущем, окружают заботой и обязанностями. Заставляют человека чувствовать себя нужным и полезным. И уж после того как он срастется со структурой отпускают на вольные хлеба, понимая что не все люди нуждаются в тесной клетушки ограничений.
И чем больше аль-Фарух узнавал тем сильнее поражался северному соседу.
— Послушай, уважаемый Еремей, а как же так получается, что все довольны, все настолько хорошо живут? — поинтересовался Сулим у проводника когда они спустились в трапезную и ждали снедь для обеда.
Так получилось, что караван осман сопровождал бывалый казак. Впрочем система 'прохода' для важных гостей только отрабатывалась в России и функционировала всего чуть больше года, но зарекомендовала себя с лучшей стороны. Ведь царевы гостиные дворы только для вестовых хороши: накормят, отдохнуть дадут, да еще и лошадь сменную в случае нужды выделят, благо что за этим следят не хуже чем за собственной скотинкой. А вот когда требуется провести гостей заморских нужно применять новый подход — тут тебе и дорогу лучшую вызнать надо и грамотки нужные иметь, чтобы досмотрщики излишнюю ретивость не проявляли. Ведь как порой бывает — задержишься на день, а то и два в одном месте и товар пропал, или весть устарела. Так что проводники появились преимущественно на восточном и южном направлениях Руси. Вон с Китая, да Персии товар везут, даже один караван с Великого Могола был.
Нужно ли говорить о том, что на должность проводников отбирали самых надежных, опытных и смекалистых? Тут ведь ошибок допустить нельзя — отмыться от позора не получится. Да и особо важных гостей кроме проводника с десяток воев сопровождает: хоть и уменьшилось татей на землях русских, но вот попадаются еще горячие головы, судьбинушку свою желающие испытать, али удаль молодецкую показать.
Как бы там ни было, но головы у всех проводников светлые, на благо Отечества работающие, ну и себе немалый прибыток приносящий — считай под сотню полновесных рубликов в год имеют. Не каждый купчина на такое рассчитывать может!
— Прости, уважаемый Сулим, не мог бы ты повторить вопрос — урчащий живот напрочь все перебил, — с виноватой улыбкой спросил Еремей Игнатьев.
Аль-Фарух понимающе кивнул — у самого того и гляди живот к спине прилипнет, а запахи витают такие, что и на дубовый стол набросишься — лишь бы чего-нибудь нутро попотчевать. Вопрос был повторен.
— Не бывает так, чтобы все довольны были. Всегда кто-нибудь обижен, людская натура паскудная, червоточинка у каждого есть, только одни ее истребляют, выжигают делами богоугодными, а вторые потворствуют, грех свой разжигают аки искру в стоге лежалом. Те же кто готов трудиться думают о будущем, о детях и возможностях. Кем желаешь стать — тем и станешь, коли голова светлая да руки к работе пригодные.
Скрипнула дверь, что на кухню ведет, из нее вышла молоденькая девчина с подносом на котором исходили паром три глиняные миски, за ней вышла женщина постарше с таким же подносом.
Так как в караване было две дюжины людей, то накормить их не так то просто, тем более, что оголодали они знатно. Правда аль-Фаруха это не касалось: он, его помощник — Ахмет Гирей и Еремей, всегда вкушали пищу первыми. Вот и сейчас подавальщицы сначала выставили угощенье им, а затем начали разносить остальным.
— Это все понятно, шакалья натура людей всем известна, даже светозарный Мохаммед это признавал, хотя и призывал прощать тех кто делает зло ближнему своему.
— Не ошибся ли ты со словами пророка, к этому Христос призывал, — хмыкнул Еремей, хоть и ярый христианин, но уж главное в родной вере, знавший с младых лет.
На эти слова Сулим понимающе улыбнулся, а вот Ахмет наоборот нахмурился — не первый раз эта тема поднимается в разговоре с гяуром. Истинный правоверный бесился от этого, но следовал приказам начальства — терпел.
— Спорить не буду, однако интересно мне как благородные мужи живут здесь. Слыхивал, будто много вольности иноземцам ваш властитель дозволяет?
— Давно это было, да и не при нынешнем государе, — нехотя ответил Еремей, а затем шумно хлебнул наваристой похлебки.
Не отстали от него и собеседники, все же как ты не разглагольствуй, но организм услади сытной и здоровой пищей, тогда и в голове и сердце покой появится.
— Ну а сейчас стало быть все иначе? — не унимался Сулим, спрашивая проводника ожидая новое блюдо.
Игнатьев мученически вздохнул и приготовился рассказывать более обстоятельно, привык за то время что ведет осман к тому, что их главный парень дотошный, много знающий, и просто невообразимо много спрашивающий.
— Как и во всех странах у нас есть потомственные дворяне, их дети кои и они в дворянском достоинстве рождаются, вот только самыми низовыми — детьми дворянскими. Ну ежели докажут сметливость и живость своей крови, то на четырнадцать лет имеют право получить подтверждение статуса родителей, правда вместе с признанием каждый из новых дворян обязуется поступить на службу Отечеству сроком не менее пятнадцати лет для военной и двадцати пяти для статской.
— Так то благородная кровь — ей сам Аллах благоволит, — понимающе кивнул Сулим, но на это Еремей лишь махнул рукой.
— И простой человек может дворянином стать — шанс есть у каждого, коли желание великое имеешь. Нужно стараться и учиться, путь для себя выбрать: воевать за Русь-матушку на поле брани али растить ее мощь в статских делах. Каждому дается шанс, правда не каждый его использует. Хотя военный путь более короткий, хотя и куда опаснее статского. Но это правильно — жизнь за Отчизну каждый день на войне сложить можешь, а вот на статской разве что от татей или завистников, но тут уж как человек себя покажет, да и государь людишек своих бережет — пакость из городов давно на дороги отправил. Вон на выезде из Воронежа уже почитай с полсотни верст Царевой Дороги лежит, камень к камню, ни зима, ни осень с весной ей вреда не несут, хотя труда великого требует, без государева пригляда подобное точно не свершить.
— Уважаемый Еремей, судя по твоим словам, ваш император — настоящий светоч мудрости! Неужели все дела за какие он берется непременно исполняются споро и хорошо?
— Всякое бывает, — уклончиво ответил проводник. — Однако ж результат виден. Был бы ты, уважаемый Сулим здесь с десяток лет назад — тогда бы мог сам в этом убедиться, ну а пока видишь только итог многолетних трудов, да и то не весь. Строг государь, но и милостив.
Тут уже не сдержался Ахмет, огладил черную — волосок к волоску, бородку и едва ли не плюясь желчью заметил:
— Преданных соратников и наш солнцеликий султан, да будут его лета долгими, возводит на важные должности. Вот только кроме них он и торговле заботится — всяк знает, что открыть факторию в Великой Порте дело важное и простое, а главное прибыльное!
На эти слова Еремей Игнатьев прежде чем отвечать спрятал улыбку за добрым глотком сбитня. Негоже показывать человеку истово во что-то верящего в его невежество, если оно не затрагивает тебя напрямую. Пара секунд и добродушное лицо проводника вновь приняло умиротворенно-участливое выражение.
— Мой брат при помощи тогда еще царской поддержке начал заниматься торговлей — сметлив на этот поприще с младых лет, постоянно с батей на торжище хаживал, поднаторел малясь и в семь лет тому назад взял ссуду в Первом Банке. Так в первый же год все выплатил, а сейчас в Сибирском товариществе состоит. И помимо прочего не одно сотню полновесных золотых рублей на дороги и лечебницы с монастырями жертвует. Это не обязанность — все на добровольных началах. Поди сам слыхивал, что ежели добрые дела творить — все сторицей воздастся, не тебе так родичам твоим. Кровь есть Кровь и она едина. Так что помогает государь не избранным, а всем, тем кто готов испытать себя и Удачу свою, кто к труду склонен аль разумом шибко богат.
Сулим аль-Фарух над ответом крепко задумался, Ахмет вовсе надулся как сыч на крупу, видно обидно ему стало, а может нагнетать обстановку не захотел, но самолюбие его оказалось задето.
Впоследствии посол еще не раз возвращался к теме устройства Империи, благо, что Еремей собеседник каких поискать. И с каждым новым доводом и новым открытием задумчивей он становился, порой смурнел лицом и надолго уходил в себя…
27 апреля 1716 года от Р.Х.
Знамя корпуса — бурый медведь на зеленом поле с серебряным православным крестом в правом верхнем углу, гордо развивалось над марширующими коробками-батальонами. Православные витязи прибыли к Онешти, городу-стражу, выросшему в низине между Восточными и Южными Карпатами.
Сейчас над ним реет русский флаг, а ведь еще недавно колыхался австрийский. Впрочем штурма и осады не было — подкупленный бургомистр сдал город на блюдечке, разве что не хрюкал от удовольствия. Недаром Шереметьев к нему эмиссаров засылал, знал опытный интриган как нужно некоторые двери открывать.
Вот только даже получив в свои руки ключ от земель Трансильвании, меньше двух десятков лет входящих в состав Священной Римской Империи, фельдмаршал не успокоился и решился на авантюру. Конечно, им и раньше подобные решения принимались, но государь прощал, недаром теперь по войскам ходит поговорка: 'Победителей не судят'.
Правда на этот раз, если удастся вызволить Вторую Южную — Шереметьеву придется объясниться с императором…
— Командирам организовать отдых, через час — прием пищи, а через два — доложить о состоянии вверенных подразделений, — приказал Прохор сразу как только корпус замер перед высокими каменными стенами города.
Витязи-офицеры вскинули ладони под козырьки кепок, принимая команду к исполнению и разошлись каждый к своим бойцам. Митюха же вместе со своим замом, майором Кожевниковым направился к коменданту города, получать данные по тому непотребству что здесь твориться. И ожидания генерал-майора были самые что ни на есть паршивые.
Охрана Митюхи — две дюжины кирасир из отдельной роты, взяла командиров в стандартную коробочку и тронулась вперед, прямо по узким улочкам южного города. А самое паршивое даже не в том, что повсюду исходили миазмами нечистоты и если бы не было у витязей коней, то вовсе брели бы по колено в потоках дерьма. Беда заключалась в том, что якобы европейские ценности ни капли не напоминали той райской сказки про которую пели сами иноземцы! Люди то ведь в подобном месте живут годами и лучшей доли не знают, а правителям на сие плевать с высокой колокольни. Тут хочешь али нет, но обязательно проведешь параллель с Россией, где чистота тела напрямую связана с чистотой души. Попадались конечно отдельные одиозные личности — калики перехожие, но на то они и страждущие, чтобы быть примером худшей доли для остальных — их ведь Бог в любом случае наградит, за те мучения что они испытывают ради ближнего своего.
Правда Прохору в эти минуты было глубоко все равно на причины столь вопиющего убогого отношения правителей сих земель к черни — людьми то от разницы положения в общества они быть не перестали.
— Кажись мир то не так хорош как некоторые думают, — неожиданно выдал Никита.
Что не говори, а зама Прохор подобрал под стать себе — молчит, молчит а потом раз и выдаст нечто мудрое, прям как старец Фарсей из пещеры, что на Урале — говорят, что есть один такой, питается дождевой водой и травкой зеленой, мудрости речет одна другой мудрее, вот только не каждому отвечает: нужно чтоб достойным признал, тогда и откроет кладезь бесценный, разумом нареченный.
— Ты гляди и запоминай, нам ребятам о многом в корпусе рассказать предстоит. Как только вину свою загладим. Тьфу! Угораздило ведь… — нахмурился Митюха, вспоминая разговор со Старшим Братом, предшествующий добровольно-принудительной ссылке. И самое паршивое понимает что невиновен, а правду огласить нельзя — честь девушки пострадает. У обоих Никит с этим куда проще — всего лишь морды, зарвавшимся дворянчикам набили, за такое кровь вражью пролить милое дело.
— Не печалься генерал-майор, отойдет государь, все вернется на круги своя, — как можно бодрее сказал Кожевников.
Митюха промолчал. Да и чего говорить попусту, воздух сотрясать, тем более что уже и до резиденции коменданта доехали, одно тут здание с русским флагом. На входе дюжие молодцы, скрывшиеся в прохладной тени от полуденного солнца — на Руси то хоть и весна, а тут в южных землях печет так, что семь потов сойдет.
Однако как бы там ни было, а внутрь пустили только Прохора с Никитой, остальные остались ждать снаружи — порядок есть порядок, да и места если честно внутри было мало — тут ведь располагается не только комендант — генерал-майор Сергей Михайлович Егоров, но и большая часть городских служб, напрямую завязанных на административный ресурс. Волей неволей будешь сокращать число посетителей.
— Проходите, его превосходительство, вас ожидает, — словно чертик из табакерки перед витязями появился адъютант коменданта: ровесник их самих, но много ниже званием — лейтенант, но судя по умному взгляду быть таковым ему недолго.
Да и вообще преобразования в России хоть и идут медленней тех, что происходили пять лет тому назад, но зато стали более выверенными, размеренными. Нет перегибов ни в словах, ни в деле — люди самых разных классов привыкли, научились подстраиваться, и видели свое будущее не на день вперед, а на поколение. Ну а уж тем кто готов не только слепо следовать приказам, но и думать над ними вовсе ожидает дорога устланная серебром да златом. При должном старании и умении.
Кабинет коменданта располагался на третьем этаже — и не под крышей, и вроде как статус соблюден, тут залетных посетителей нет, лишь избранные, да трое адъютантов с парой охранников. И самое удивительное — воины на каждом этаже.
— Проходите, — лейтенант услужливо отворил массивную резную дверь перед витязями и дождавшись пока они пройдут неслышно закрыл, отсекая сторонние звуки.
Первым что увидел Прохор — было большое окно, прямо напротив входа, и только после этого заметил слева массивный стол, кресло и одутловатого генерал-майора, вытирающего платком вспотевшую лысину. Мода на парики и прочую глупость удалось вытравить и ввести ей на смену — короткие стрижки, в идеале вовсе наголо — для тех кто с залысинами или плешью. И удобно, и разных паразитов не заведешь. Все-таки соблюдение гигиены — первостепеннейшая задача для каждого человека.
— Здравия желаю, господин генерал! — первыми поприветствовали коменданта витязи. И хоть сам Прохор званием с ним одним, но вот в данный момент привила просты — вошел или прибыл в епархию другого командира, если он не ниже званием, будь добр соблюдать субординацию. Взаимоуважение никто не отменял, впрочем несмотря на юный возраст Митюха все это усвоил давно, благо Старший Брат проводил не один десяток бесед по самым разным темам, если не дурак непременно узнаешь все необходимое, ну а на светлый разум командира Православных Витязей никто никогда не жаловался.
— Видит Бог, я неимоверно рад тому, что вы прибыли так скоро! — с облегчением воскликнул комендант.
Вид у него был такой, что краше в гроб кладут, хотя предпосылок для подобного вроде как нет.
'Или есть?' — подумал Прохор.
— Вторая Южная армия под командованием фельдмаршала оказалась окружена на землях Трансильвании.
— Это нам известно, поэтому и торопились как могли, — кивнул Прохор. — Прошло меньше месяца — их сил вполне достаточно, чтобы выдержать не один приступ.
— В том то и дело, что наши войска держатся, но припасы уже на исходе — а обоз который я выслал перехватили австрийцы!
— Что ты сделал?! — Прохору показалось, что ослышался.
— Его сопровождало два полка пехоты — половина всех сил, которые подвластны на этих землях.
— Куда они делись, если обоз захватили? — уже предчувствуя плохие вести спросил Митюха.
— Местный, который сдал город фельдмаршалу вызвался провести его по тайным тропкам в тыл противнику, после чего отряд должен был прорвать блокаду и усилить Вторую Южную…
Тут уже не выдержал зам Прохора:
— А на деле как вышло? Не поверю, что отпустили без пары надежных глаз.
— Пройти-то они прошли, но потом уже перед самым ударом в тыл австрийцам на них налетела конница: часть побита, часть развеяна, часть захвачена в плен. Если помощь к армии не подойдет, то через неделю, максимум две у них начнется голод.
— Как быть с боеприпасами?
— Шли завоевывать, поэтому брали вдосталь, — горько усмехнулся комендант.
Прохор поиграл желваками, стараясь не сказать чего лишнего, пара ударов сердца спустя нейтрально бросил:
— Мы выдвигаемся через четыре часа, к этому времени все имеющиеся в городе и окрестностях силы должны быть под моим началом, и конечно не забудьте тех людей, кто вел обоз — нам потребуются проводники.
Витязи ушли не попрощавшись. Но комендант этого казалось даже не заметил — достал початую бутылку местного коньяка и с остервенением хлебнул теплой жидкости.
— Если россказни о них не шибко привраны — фельдмаршал спасен и я цел, а если нет придется бежать. Такой оплошности мне точно не простят, — тихо пробормотал обрусевший баварец генерал-майор Зигмунт Хельц — чудом сохранившийся в обойме генералитета после Большой Чистки…
29 апреля 1716 года от Р.Х.
Переход на большие расстояния бывает трех типов: неспешный, учебный и боевой. Вот такая казалось бы глупая градация, однако каждый тип подразумевает определенные действия со стороны войскового объединения. Скажешь кому — война и сразу понятно к чему готовится.
Именно поэтому многие полезности во время боевых действий игнорируются в угоду времени или выполнения поставленной задачи. Для Прохора Митюхи, под рукой коего собралось помимо шести батальонов витязей еще три батальона местных вояк, разбавленных русскими офицерами и низовыми чинами, эти истины привились еще со времен первой кампании против бунтовщиков.
Жаль только многим командирам, особенно тем у которых голова давно седа, не понять этого. Старики почти всегда считают себя умнее молодых, мол, раньше и молоко вкуснее, и они сильнее, и вообще мир крутился только вокруг них. В целом беда всех поколений.
Однако Прохор уже получил прививку от снобизма, обтесался в Генштабе, даром что молодой. Так что хотели полковники с майорами или нет, но приказ генерала выполнить обязаны. И плевать, что он сосунок по их меркам, но на практике доказал, что достоин доверия, да и императорская поддержка имеется. Как бы там ни было, но пятитысячный отряд выдвинулся именно как и планировалось: рано утром на следующий день после прибытия корпуса Русских витязей в Онешти.
Удивительно не это. Маневры витязей всегда отличались смелостью и нетрадиционным для данной эпохи подходом, поражало другое — противник, окруживший Вторую Южную армию России, будто бы забыл о том, что эта самая армия появилась не сама по себе, а из близ лежащих земель.
Митюха ожидал от бело-черных имперцев разных пакостей, вплоть до обвалов, их то организовать в паре мест — милое дело, Карпаты помогут, только заряд положи, да взорви вовремя. Однако ничего подобного корпус на своем пути не встретил. Конечно можно отнести к работе проводника — старался и за страх и за обещанное вознаграждение, вот только не встретил Прохор и намека на должное сопротивление. Поэтому когда по прошествии двух дней они прибыли в заданную точку, сиречь чуть западнее окруженной армии, то сохранили не только первоначальную численность, но и весь обоз, за исключением разве что трех повозок — не выдержавших горных дорог.
Хотелось бы сказать, что корпус так и остался незаметным, но это было бы ложью — под самый вечер, когда витязи разбивали лагерь, на них вышла поисковая партия противника. Завязался скоротечный бой с двумя дюжинами голодранцев с древними мушкетами. Хотя если бы один из них от испуга наверное не пальнул в часового (правда мимо), то удалось бы разведать и незаметно уйти, но демаскировав себя, тут же вступили в бой. И за пару десяток минут оказались уничтожены. Жаль, что не все — казацкие пластуны из-за темноты и резвости противника упустили парочку. Так что неожиданного нападения на имперцев не получится. Впрочем, Митюха и не рассчитывал на такой гостинец Судьбы…
Поэтому когда рядовые воины отдыхали и приводили себя в порядок, дожидаясь ужина, командиры сидели в штабной палатке, изучали схематичную карту, найденную в Онешти и думали как атаковать противника. Потому что ждать помощи в первые часы не стоит — дай Бог, чтобы на них вообще не навалились со всех сторон. Хотя в такую возможность сам Прохор не верил — если до сих пор русская армия не разбита, значит, силы еще остались. К тому же по данным разведчиков полки врага сосредоточены преимущественно в трех местах — треугольником, перекрывая все пути для Второй Южной.
Было бы правильно атаковать ближайшую вершину треугольника — и проблем меньше и место для маневра вроде как достаточно. Однако командиры решили иначе: в силу того, что враг уже оповещен, то наверняка будет готов, развернет орудия, выстроит полки, после чего молниеносного удара не получится — витязи увязнут в позиционной войне. Пусть даже не пару часов, но все же…
Потери будут немалыми. А этого Митюха позволить не мог — каждый русский воин дорог и устраивать бойню никто не станет. За сим решили сделать ход конем: атаковать те полки, что были ближе всего к Второй Южной, более многочисленные, но зато и закрывающие наиболее короткую дорогу обратно к Онешти.
За час до рассвета небольшой отряд кавалерии — четыре эскадрона приданных на усиление казаков выдвинулись к лошадей перешел реку вброд и завел бой с отрядом, обороняющим противоположный берег. К удивлению Прохора бело-черные защищались без огонька, словно для галочки, мол, бой был, ну а результаты… да хрен бы с ними.
Видимо тот кто командовал этим участком окружения оказался обманутым маневрами русского отряда и оставил на берегу Олти только слабый отряд пехоты, и все они по странной оплошности покинули ночью свой пост напротив брода.
А в восемь часов утра витязи, успешно закрепившиеся на противоположном берегу начали наводку мостов. Под прикрытием двенадцатифунтовых колпаков и выведенных в отдельные роты мортирщиков.
Как чуть позже стало ясно та вершина треугольника, что была наиболее близка к русскому отряду состояла полностью из войск трансильванцев: так что после получасовой канонады и нестройных, но удивительно точных залпов фузей витязей решится на новую атаку они уже не могли. Даже забрать остывающие тела соотечественников не пожелали. Хотя стоит ли их винить, если их солдаты, по сути вчерашние крестьяне и городская нищета, даже подойти на оружейный выстрел не смогли, а потеряли три четверти из наступающих колон.
Другое дело противоположный берег, где расположились бело-черные имперцы! Ту оплошность, что допустил их командир они постарались исправить едва ли не мгновенно, да только казаки и стрелки-витязи, успевшие перебраться и закрепиться на новых позициях, выбили самых ретивых.
Был у австрийцев шанс сбросить русских к реке, когда послали на них кирасир. И таяли под их ударом смелые казаки, до последнего отстреливались разбросанные по берегу витязи. Казалось еще чуть-чуть и все, переправа не удастся!
Но нет, переправилась одна рота витязей, за ней еще одна и еще, и тут же под строевыми трубами и барабанами двинулись прямиком на несущихся кирасир. Крик, ор, ровные лязги затворов, секундная задержка — прицел и стройный залп двух дюжин, тут же сменяющий новым и еще одним. После такого шквального огня на расстоянии сотни шагов уже никого не может быть, ну а если все же найдется удачливый сукин сын, то оставшиеся две дюжины — резервные, исправят досадную случайность.
И понять бы бело-черным врагам, что не следует лезть со свиным рылом в калашный ряд, когда зеленые мундиры в странных размытых пятнах спешно выстраиваются в оборонительный ордер, да не сами по себе, а с поддержкой артиллерии и летучих отрядов. Тут ведь одного яростного натиска недостаточно. Даже численность может особой роли не играть — пример кампании против Порты тому яркий красочный показатель.
А ежели пионерам дать время, которые разве что чудом смогли сделать понтоны для переправы артиллерии уже к трем часам дня и начать переправлять богов войны, то дело вовсе может принять дурной оборот.
Правда винить бело-черных в нерасторопности тоже не следует, ведь как и думал Митюха с офицерами, фельдмаршал Шереметьев упускать такой шанс для контратаки не пожелал. Да и просто права не имел — считай три полка ушли выбивать отряд русских, форсирующих довольно узкий участок реки, ослабив основные позиции: хочешь али нет, будь добр наказать врага, если ты не дуралей. А тугомыслящим Шереметьев никогда не был!
Под грохот орудий и треск ружейной пальбы, раздававшейся с правого берега, стоя в воде, русские пионеры продолжали невозмутимо делать свое дело. К шести вечера последний колпак был погружен на понтон и отчалил к противоположному берегу. На этом же оставались только два батальона прикрытия, тут же начавшие переправу к основным силам.
Однако черно-белые мундиры все-таки изготовились для боя, наплевав на то, что их атаковали сразу с двух сторон…
Хотя на этом участке командующий войск Священной Римской империи поставил самых опытных и проверенных бойцов. Да к тому же остальные 'вершины' не сидели сложа руки и с первыми звуками боя начали стягиваться в один кулак.
Митюха внимательно следил за передвижениями не только вражеских войск, но и за контратакой Второй Южной.
Фельдмаршал судя по выстроившемуся боевому порядку решил пойти ва-банк. В центре он вывел три полка: Ярославский, Суздальский и Костромской, вооруженных новыми фузеями. Они были теми на ком держится любой боевой отряд: закаленные в боях, с непоколебимым духом и молодецкой выправкой. Сам прохор, будучи еще в составе батальона воевал плечом к плечу с ними и ни разу знамена не преклонялись пред врагом! Да и нынешняя ситуация тому яркий пример.
На левое крыло встали остатки калмыков с казаками, едва ли больше двух тысяч и два полка: Полтавский и Харьковский. На правом — коломенские драгуны, и молодые полки: Брацлавский, Луцкий, Хатыньский и Чигиринский. Оставшиеся силы находились в резерве, как бы закрывая артиллерию в коробку, точнее в ромб, чье острие начало планомерное движение прямиком на порядки бело-черных мундиров.
Было только одно 'НО' — за исключением дороги, проходившей перпендикулярно линии фронта, и нескольких полян, все пространство покрывала чащоба. Несмотря на то, что и казалось будто лес местами очень редкий, действовать в сомкнутых строях представлялось мало возможным. Хотя русские полки к этому оказались готовы, да и привычны — учения хочешь али нет приучили к новым порядкам, где кнутом, а где пряником выстроенные приемником Петра Великого.
До Прохора сквозь шум разгорающегося перед носом боя донеслись звуки полковых труб, сигнализирующие о всеобщем перестроении. И тут же громыхнули тяжелые двадцати четырех фунтовые колпаки — эти раскатистые рукотворные громы знакомы всем кто хоть единожды присутствовал на орудийных стрельбах. И плевать на то, что во Второй Южной из тридцати орудийной батареи всего четыре колпака…
— Братцы, поднажмите, там наших бьют!
— Бьем, не робеем, ребятушки!
— Первые номера — пли! Вторые номера — пли! Третьи — пли!
Бой начавшийся на том берегу реки теперь охватил едва ли не все пространство излучины. Волей-неволей вражеским полкам пришлось развернуться в двух шереножный строй, охватывая ордер Шереметьева с трех сторон. Противнику, у которого было численное превосходство, это было под силу. Вот только прущие на прорыв русские времени на создание огненного мешка им не дали.
Неся тяжелые потери воины в зеленых мундирах, шаг за шагом приближались к свободе. Однако Прохор видел, что натиск постепенно угасает, да и как ему не замедлиться, если орудия после двух залпов зачехлили, оставив полевые шести фунтовые, следующие в центре и поддерживающие своих только на особо опасных участках.
'Пора', - решил Митюха, после того как увидел, что резервы атаковавших их полков бросили не на них, а повернули против армии Шереметьева.
Отмашка горнисту и ждавший воин подал первый сигнал, тут же подхваченный остальными. Корпус Русских витязей вместе с союзниками перешел в атаку…
Трансильвания. Река Олт.
Штаб генерал-лейтенанта Таля.
Часом позже.
Не смотря на то, что солнце нещадно палило, по вискам и шее командующего армией Священной Римской империи катились ледяные капли пота. Двадцати девяти летний Игорь Таль пребывал в состоянии шока. Все те тома, что он изучал по тактике и стратегии оказались пылью под ногами малочисленного противника.
Кто бы мог подумать, что подкрепление едва ли насчитывающие пять полноценных полков, без поддержки кавалерии, сможет вынудить четырех кратные силы отступить. И ладно бы в обороне — так ведь русские сами атаковали и потом еще через реку переправились, на глазах у его войска!
По трудам Цезаря и Макиавелли следовало сразу сбросить неприятеля с захваченных позиций, чем Таль и озаботился — думал, что хватит полка кирасир Лоренца и полка Крайца. Уж чего-чего, а каждый вменяемый генерал знает что пехота без укреплений — смазка для конницы. Так было и так будет.
Однако русские опять порушили все планы. Мало того, что каким то жутким колдовством смогли выстоять под натиском бравых воинов императора, так потом вовсе перешли в наступление. И ладно бы только эта горстка бешенных, так еще и окруженные войска, готовые сдаться в любую минуту показали свое варварское начало и вышли на бой.
И как, мерзавцы, пошли, ох как пошли! Игорь даже на секунду пожалел, что сам не идет в шеренгах среди зеленых мундиров. Но это сейчас, а совсем недавно казалось, что исход сражения предрешен!
Генералу казалось будто русские наступают неорганизованно — словно в отчаянье. Таль решил осуществить дерзкий контрудар. Он приказал генералу Горану Варкусу атаковать со своими солдатами прямо через лес. Тем более, колоны противника двигались по большой поляне. Упускать такой шанс было нельзя.
Варкус вывел своих прямо из-за деревьев и кустов, надеясь ударить во фланг. Однако русские будто знали наперед что враг появится именно там от правого крыла навстречу трансильванцам наперерез вышли два полка, а малочисленные драгуны начали готовиться к атаке клином.
Горан решил, что его численное превосходство решит исход боя в его пользу и бросил солдат на русских. Вот только стоило пяти полкам построиться в боевой порядок как по ним открыли огонь. И ладно бы враг был рядом, но до него оставалось не меньше трех сот шагов! Вести стрельбу из мушкетов на таких расстояниях сущее безумие. Правда русским на это плевать — солдаты Варкуса падали один за другим, щедро одаривая скудную землю своей кровью.
— За Империю! — закричал генерал.
Ударил барабанный бой. С новой силой запели трубы. Одетые кто во что горазд солдаты строевым шагом тронулись на противника, который не шел встречать их таким же строем, а рассыпался на мелкие группы.
Варкусу сначала казалось, что стоит подойти ближе и враг будет повержен, но стоило шеренгам подойти на расстояние выстрела как 'островки' отступили, не забывая стрелять по неприятелю. Трижды повторялось подобное, а затем неожиданно перед поредевшими трансильванцами возник монолитный зеленый строй.
Залп! Залп! Залп!
Три волны свинца обрушилось на солдат Трансильвании. Смывая и без того невеликий воинский дух…
А когда слева раздалось 'Ур-ра!' и эскадроны драгун влетели в не успевших перестроиться пехотинцев, строй посыпался, будто карточный домик от легкого дуновения ветерка…
Пять полков в одно мгновение превратились в безумное стадо бросившееся бежать куда глаза глядят, кинув на поле брани все свои штандарты. Толпы ломанулись в лес, а разгоряченные драгуны рубили и топтали обезумевших врагов между деревьев. Генерал Варкус был ранен пистолетным выстрелом в голову, в последний момент его адъютанты успели вывести его бессознательное тело к своим позициям.
Это случилось пятнадцать минут назад и командующий не знал, что теперь делать. Фактически, после этой контратаки русских бой превратился в бесконечную перестрелку, переходящую кое-где в отчаянные штыковые схватки.
С каждой минутой положение зажатой между двух сторон армии Таля становилось все хуже и хуже. А численное превосходство, казавшееся панацеей от русских варваров, обратилось в яд гадюки — паника отступающих, а если быть правдивым, то и бегущих войск первой линии, подорвала дух трансильванцев настолько, что они готовы броситься наутек при первой возможности! Сдерживало солдат только одно — полки в бело-черных мундирах…
Два дня спустя.
Проводник русской армии — Горус Пискалис, чудесным образом переживший все перипетии скоротечной военной операции могучего северного соседа, а теперь наверняка еще и хозяина, пребывал в простодушном неведении о том, что на его глазах произошли события, напрямую влияющие не только на внутреннюю политику России, но и на внешнюю.
Хотя потомку греческой полукровки и валашского кватерона по большему счету на это плевать — лишь бы русские выполнили то, что обещали…
До Онешти остался всего один дневной переход — меньше полутора дюжин верст. Однако из-за каменистой почвы и множества мелких камней, выбивающих подковы быстрее кузнечного молота, дойти до своих в срок оказалось не так просто. И ладно бы свободно завершить поход, так ведь наседают проклятые имперцы, вот-вот перекроют единственный проход к городу. А надеяться на то, что баварец генерал-майор Зигмунт Хельц сможет найти еще один отряд для новой помощи — смерти подобно.
Вот и гнал Митюха всех вперед не взирая ни на стоны, ни на жалобы, ни на приказы более старших по званию соратников, которые вздумали проявить ослиное упрямство в тот момент, когда дорога каждая минута!
Прохор взирал на разгромленный штаб противника со смесью удовлетворения, гордости и щепотью печали. И вроде его братья совершили очередной воинский подвиг: не одни конечно, но и вклад внесли ощутимый — прорвали заслон кирасир, отбили две из трех артиллерийских батареи и вдобавок одними из первых ворвались на холм, где располагался вражеский штаб. Любой согласится — перечисленное выше немалый повод для гордости, если бы не одно 'но' — фельдмаршала Шереметьева во время контратаки кирасир ранило в голову. Будь они в Корпусе, под приглядом знахарок или вовсе императрицы, то за жизнь именитого воина и полководца удалось бы побороться, но в этих условиях, когда через полчаса потребуется спешно ставить на ноги изможденных бойцов и гнать вперед, не считаясь с усталостью — это подобно смертельному приговору…
— На все воля Господа нашего, — прошептал Прохор и перекрестил едва дышащего фельдмаршала тремя перстами.
— Следует покамест вражина не вернулся, занять этот холм и держаться. Там глядишь и фельдмаршал в себя придет, скажет как дальше быть, — заметил кто-то совсем рядом.
— Мало сил на экзерции эти, — неуверенно возразил второй голос.
— Плевать! Меньшим числом осман гоняли, да и швед в случае чего отступать не гнушался, — продолжил давить первый.
Голоса становились все громче. И стало ясно, что шли они именно в палатку к раненому Шереметьеву. Митюха с интересом прислушался, уловив на грани голос третьего говорившего — знакомый говор, с новгородскими нотками, принадлежащий Ефиму Петровичу Вартанову.
— Людей у нас побили изрядно, да и запасов к артиллерии почти не осталось — едва контратаку поддержать сумели. А о тягловой животине и говорить не след, без меня знаете в каком состоянии — считай пушчонки на своих руках придется нести…
— Эка беда! Да бросить их в реку, куда поглубже и вся недолга, нечего над ними чахнуть, — продолжил 'первый'.
От такого выверта мозга пока что невидимого генерала Митюха онемел — во время государева заказа и множества приказов по обобщению артиллерии к единому ряду, предлагать подобное все равно, что занемогшему бойцу руку отсечь дабы тот поправился. Тут не о глупости уже речь идет, а о вредительстве, да таком, что впору дыбу готовить или пару березок.
— Не спеши, Григорий Осипович, времечко для скорых дел не настало — али забыл как сии пушчонки нашей стране достались? — осадил того Вартанов, одновременно с этим откинув полог шатра.
— Оборону все равно держать нужно денька два, а то и три, к тому же фронты сократим, ежели батареи боронить не придется, — ответил все тот же голос и вошел следом за генерал-лейтенантом.
Только теперь Прохор увидел 'стратега' — розовощекий, с небольшой отдышкой, хотя судя по телу жирком до тягот обрасти не успел.
'Болеет поди?' — подумал Митюха.
— Здравствуй, Прохор, рад видеть тебя и твоих воинов! — не скрывая радости первым поприветствовал командира витязей Вартанов, протягивая руку.
— И вам здравия желаю, Ефим Петрович, — ответил Митюха.
Было время, когда они вдвоем немало деньков провели вместе: один под крылом Шереметеьва, второй у государя. Не смотря на разницу в возрасте, Вартанов быстро заметил талант юноши, а затем и молодого мужчины и перестал относиться к нему как к скороспелому неслуху, по воле судьбы получившему хлебное место подле императора. Впрочем, назвать их друзьями все равно не получилось бы — слишком велика разница между ними. И причина тут явно не возраст.
— Позвольте узнать, о какой обороне вы сейчас говорили?
Розовощекий генерал-майор нахмурился, смерил Прохора недобрым взглядом и нехотя ответил:
— Фельдмаршалу требуется покой, в таком состоянии его нельзя перевозить, за сим встанем грудью на пути ворога, благо людишек у нас теперь больше, да и окружить они уже не сумеют — в себя после боя только-только прийти успели.
Митюха от подобного заявления опешил. Ведь как бы там ни было, но по Уставу командующий любого подразделения в случае опасности окружения или вовсе полного уничтожения обязан вывести воинов на союзную или нейтральную территорию, тем самым сохраняя жизни людей для выполнения последующих задач. Здесь же, в данный момент, Прохор услышал от более старшего товарища, опытного и главное знающего — полную противоположность. Конечно, Устав предписывал стоять до последнего, но только лишь в случае защиты мирного населения от наступающего врага или для рекогносцировки союзных сил для последующей контратаки. Правда оба случая в данный момент таковыми не являлись и Второй Южной требовалось как минимум резво собрать пожитки, артиллерию, лазарет и тут же послать под прикрытием нескольких батальонов вперед, а самых боеспособных воинов выставить в арьергарде — отражать атаки, преследующего врага.
— Господин, генерал-лейтенант разрешите задать вопрос? — обратился к Вартанову Митюха, как к самому старшему из присутствующих.
— Задавай.
— Вы, надеюсь, не поддерживаете это сумасбродное решение?
— Ты случаем не забываешься, Прохор? — резко спросил его генерал-лейтенант. — Думаю здоровье фельдмаршала важнее одного-двух дней, да и нашим воинам отдых нужен.
'Неужто он гордыню свою пустил в пляс? Ведь сам понимает, что глупость творит, и людей положит сверх всякой меры и пользы не принесет!' — с горечью подумал Прохор.
— То есть вы и правда прикажете оставаться на месте, а не идти на восток, даже раненных с артиллерией не пошлете?
Розовощекий недовольно зыркнул на молодого генерала, но смолчал — понял, что поперек Вартанова лезть не стоит.
— Лишних сил у нас нет, двинемся все вместе — единым кулаком. После того как фельдмаршал придет в себя.
— Я вас понял, — сжав до хруста зубы ответил Митюха и не прощаясь вышел прочь, краем уха услышав гадкий голос толстого:
— Ох уж эти молодые да ранние… ни рылом, ни мясом…
Мелькнула у Прохора мысль вернуться, да ответить, как следует, но быстро пропала — все же он генерал, какой пример подаст своим бойцам, если начнет все проблемы кулаками решать? Тут следует действовать тоньше, умнее.
Спустя полчаса оба генерала были взяты под стражу, с обвинением в халатности и в убийственно неверном стратегическом планировании. На защиту генералов выступили было двое полковников, но в итоге оказались поставлены перед выбором — или расстрел за невыполнение приказа или полное подчинение. До той поры пока они не достигнут Онешти.
Не смотря на то, что Митюха оказался прав: противник начал атаковать едва ли не в первый же час после их выдвижения в родные пенаты, на душе у него скребли кошки. Вот только понять причину генерал-майор, внезапно ставший командующим целой армии, не мог.
Правда догадывался о том, что грусть вызвала не что иное как глупость генералов, закостеневших в своем почитании старшего. Да субординация и дисциплина нужна в армии как воздух и вода, но не тогда, когда командующий при смерти лежит!
— Брат, пора.
К Митюхе сзади подошел майор Колесников. Его Пятый батальон занял позиции на склонах ущелья и готовился подорвать пару навесов, чтобы выиграть немного времени измотанным войскам, которым двухдневный переход дался очень не просто.
Однако осуществить подрыв не так то просто — арьергард постоянно отбивает атаки трансильванцев, ведомых опытной рукой бело-черных имперцев. Следовало выждать наиболее удобного момента, о котором Саша Колесников и намекал.
— У нас будет минут пять, может десять.
— Уверен?
— Последние пару часов они атакуют с одинаковой периодичностью, вряд ли сейчас что-либо изменится.
— Хорошо, тогда приступай сразу как только последний боец окажется вне зоны обвала.
Майор взял под козырек и быстро ушел прочь — еще в начале марша командиры спешились со своих четвероногих боевых товарищей, отдав их в обоз или для тяги артиллерии, у которой выбило больше половины коней. Да и то тягловой скотины не хватало, впрочем, даже будь ее в избытке скорость движения не сильно бы отличалась от существующей — бросать раненных никто бы точно не стал. По крайней мере, пока живы витязи…
Если бы кто-нибудь увидел графа Александра фон Ларенца в настоящий момент, в период его непрерывающихся атак на русское войско: побитое, порядком помятое и спешащее скорее покинуть вражескую территорию, то непременно бы отметил лихорадочный блеск глаз, волчий оскал и заострившиеся от недоедания и недосыпа скулы. Аристократ Священной Римской империи в эти дни жил исключительно ради погони и желания уничтожить противника.
Вот только сил у большинства его подчиненных, к которым присоединились два полка трансильванцев и полк балканских наемников: угрюмых, бородатых, но уж больно люто сражающихся, оказалось много меньше, нежели у командующего. Разве что балканцы оказались более выносливы, Фон Ларенц даже жалел о том, что этих бородачей не было во время боя с проклятыми русскими. Они подошли только через день после прорыва блокады армии под зелеными стягами с двуглавым орлом и серебряным православным крестом в верхнем углу.
Фон Ларенц повернулся к своему заму — барону Дральгу, человеку опытному и даже по-своему выдающемуся: все атаки возлагаемые майором вносили ошеломление и страх в ряды противника. Ни разу Герард не показывал в бою свою спину, хотя и не всегда сражения заканчивались успехом его стороны.
— Если нам не удастся их перехватить в течение двух часов, то можно уходить обратно. Идеи?
— Они обременены большим обозом, идут медленно, однако зайти во фланги к этим схизматикам смогут только одиночки — тропы тут такие, что на раз свалиться можно. Хотя если послать бородачей…
— Вот и я об этом подумал. Они могут устроить оползень или в крайнем случае будут беспокоить московитов на марше, — довольно осклабился командующий авангардом, а ныне полноценный загонщик пусть и не разбитого, но крайне утомленного врага.
— Мне распорядиться?
— Лучше позови сюда их командира.
Барон Дальг приотстал, давая указания одному из адъютантов, а граф продолжал улыбаться — отыграться за без всяких сомнений случайный провал снятия осады, будет куда проще, нежели думалось. Тут главное задержать врага, не дать ему покинуть горы и выйти к Онешти, захваченному московитами совсем недавно.
Александр даже мысленно представил, как во главе своих кирасир врубается в солдат противника: жалких, потерянных и смирившихся со своей незавидной участью.
Правда, самодовольный имперец не знал ни силы русских воинов, ни стойкости с которой они готовы терпеть тяготы службы во благо Отечества. Человеку, привыкшему к тому, что он может сменить одну сторону на другую одним движением руки или ноги этого все равно не понять. Как не понять западной цивилизации простого слова Родина.
— Ваше превосходительство, Бран Строжич прибыл, — известил задумавшегося графа молодой безусый юнец.
Фон Ларенц приподнял левую бровь, выражая тем самым легкое недоумение, мол кто ты такой, почему не помню лица? Но парнишка этих гримас не понял и продолжал хлопать глазами. Александр мысленно чертыхнулся и махнул рукой. Проваливай с глаз моих. На сей раз адъютантик понял верно и мигом испарился.
Перед командующим предстал колоритный тип, возглавляющий бородачей, воюющих на стороне Священной Римской империи. Заросший так, будто родился с бородой до бровей с черными смолянистыми волосами и горбатым как у грифа носом. А его брови? Ох… они казались такими кустистыми, что скрывали даже маленькие крысиные глазки, привыкшие к виду распотрошенных людей больше чем мельник к своим жерновам. Такому лицу не хватало только ожерелья из человеческих ушей или связки скальпов на поясе.
И как слышал сам Александр от весьма осведомленного источника — эти бородачи зарекомендовали себя не боящимися крови наемниками: ни своей, ни чужой. Они с одинаковой охотой шли на врага лицом к лицу, пытали пленных, а если был приказ, то спокойно резали целые деревни и веси. Если б не их прошлый контракт их непременно наняли бы еще полгода, а то и год назад — благо мест, где требовались их навыки, хватало, да и по сей день имеется с избытком.
— Твоим людям нужно устроить так, чтобы московиты не смогли пройти дальше перевала Гладуш, — без предисловий заметил фон Ларенц.
При этом продолжил оценивающе наблюдать за командиром бородачей. Бран же пошевелил бровями, почесал густую смолянистую бороду и прищурив свои крысиные глазки выдал, кое-как выговаривая грубую речь нанимателя:
— Четыре бочонка пороха, две дюжины саперов и по окончании боя десяток бочек неапольского.
— Ха! Верный подход, — улыбнулся командующий. — Если сделаешь все как надо будет тебе полста бочек прямиком из солнечной Испании. Слово фон Ларенца!
— Хорошо.
Бородач кивнул и не прощаясь пошел к своим. А через десять минут из расположения войск Священной Римской империи быстрым шагом убыл полк наемников: все полторы тысячи бородатых воинов, коих сопровождал маленький караван в дюжину низкорослых лошадок, несущих на себе по два бочонка пороха, и два десятка саперов.
Глядя на поднимающихся по склонам наемников, Александр не скрывал улыбки — совсем скоро московиты будут разбиты и слава их как непревзойденных воинов, сокрушивших стальных львов Европы померкнет. И взойдет на воинском небосклоне новая звезда. И имя ей — граф Александр фон Ларенц.
День спустя.
Перевал Гладуш.
Полдень.
Бабах! Рядом с Прохором разлетелись куски щебня, щедро разбросанного по скалистым склонам древних Карпат. Но Митюха и взглядом не повел в сторону — его сейчас шальные пули не заботили, больше генерал-майор следил за боем его арьергарда и авангарда противника, давно выросшего до полноценного корпуса!
Вон на переднем краю, в строю с братьями-витязями стоит девятнадцатилетний капитан Иван Стершнев, рубится с рослым немцем лицом к лицу. Чуть впереди рота русских воинов смешалась с кирасирами врага из последних сил сдерживая мощный натиск.
— Третьему батальону витязей — сменить пятый, бойцам Адашева — готовиться заступить на помощь к Смоленскому полку, — приказал Прохор стоящим рядом с ним командирам.
Так получилось, что свой штаб он держал не в тылу, а вблизи от непосредственной линии боя. Этим нехитрым, но опасным решением, он экономил немало времени для реагирования на действия противника, а заодно проверял выдержку боевых офицеров. Потому как доверие к некоторым из них было подорвано после инцидента с арестом. И дело не в том, что некоторые попытались противодействовать, вовсе нет. Проблема заключалась в том, что большая их часть повела себя пассивно — а для командиров их уровня в такой момент это недопустимо.
Как рассказывал Старший Брат — в войсках первых русских князей за подобное отправляли в первую шеренгу, наряду с новиками, искупать вину кровью и потом. В зависимости от тяжести проступка могли ставить не единожды, порой это продолжалось до смерти провинившегося.
— Что за черт? — вскинулся полковник Карнелли, один из немногих сохранивших верность России и при этом оказавшийся достаточно талантливым, чтобы не потерять своего места.
Прохор проследил за его взглядом и мысленно выругался: на склонах двух почти отвесных скал шел жаркий бой. И начался он внезапно, люто… не вовремя. Как раз в тот момент когда на перевале собралась вся армия. А если случится непоправимое…
Перед взором Митюхи пронеслась картина горы трупов заваленных камнями и конница врага с упоением режущая загнанных в тупик русских воинов: дезориентированных и усталых.
Решение пришло сразу:
— Никита, бери всех своих свободных и любой ценой останови этих бородачей, — кивнул в сторону напирающего на русский заслон врага.
— Будет сделано! — откликнулся майор Селиванов и тут же бросился к подножию холма, отдавая на ходу приказы.
Прохор не сомневался в командире разведчиков, но только вот сердце продолжало болезненно ныть, и глаза против воли раз за разом поднимались вверх, туда где между камней шел бой, способный поставить крест на всей Второй Южной армии в один миг.
— Поторопите обозников — времени для отдыха больше нет. Пусть выдвигаются, — бросил Митюха.
— Не сдюжат они сразу — им бы часок на ремонт и смену оправы, — покачал головой седовласый полковник Шишкин Егор Еремеевич: воин опытный, упертый и умный, прошедший ад Полтавы и муки Южного похода.
— У нас выбора нет.
— Так-то оно так, но…
Шишкин не договорил, и без него все понимали, что может случиться, если враг займет склон.
— Первыми вывозите раненных и артиллерию, все остальное потом, в охранение идут второй батальон витязей и Суздальский полк, за ними по ротации, сменившиеся с боя. И да поможет нам Бог.
Командиры угрюмо молчали, один за другим размашисто, по-русски, перекрестились. Даже бывшие католики. Теперь их судьба лежит в руках тех воинов, глядя на которых у ветеранов проскальзывали мысли о доме и оставленных далеко в Мещере детях.
Никита Селиванов закончил корпус Русских витязей на год позже Митюхи, но опыта получил не меньше молодого генерала, пусть даже и в совершенно иной плоскости. Да он не корпел над картами, не выискивал в шагах противника 'второго дна' и не играл со Старшим Братом в Пешие Игры, когда целые роты представлены на огромной — шагов десять на десять, а то и более, всего лишь малыми воинами с ладонь величиной, вырезанными краснодеревщиками с небывалым искусством. Да многого не знал Никита, но это нисколько не умаляло его таланта командира разведывательного батальона витязей.
И ведь не было как такого этого самого отдельного батальона, имелись только роты в общих батальонах, но вопреки логике над избранными бойцами главенствовал в первую очередь именно он — майор Селиванов. Однако пользоваться своим правом он мог только в исключительных случаях, таких как сейчас.
Несмотря на молодость, разведчики Корпуса витязей снискали себе репутацию хороших воинов, могущих выполнить нерядовое задание в минимальные сроки и без потерь. Благо, что за время непрекращающихся боев проявить себя мог каждый — было бы желание.
Но сейчас из шести полных рот, под рукой у майора оказалось всего три, остальные оказались заняты. Быстро окинув предстоящий фронт боев, командир решил, что имеющихся сил хватит, тем более, что бородачи атакуют хоть и яростно, но без выдумки — больше уповая на свои силы, чем на воинскую тактику и командирскую думку.
— Поторапливаемся ребятки, не успеем вовремя и все тут ляжем!
Между тем наверху, в сотнях трех шагов от взбирающихся разведчиков, утихший бой начался вновь. Да так рьяно, что выстрелы фузей не прекращались ни на секунду!
'Молодец, командир правильно использует свои преимущества', - ухмыльнулся Никита.
Оно и понятно — русское оружие переплюнуло любого европейца, грех такой шанс упускать. Вот только людей наверху мало, против вражин им не устоять. Враг хоть и не может стрелять столь же быстро, но берет массовостью, и малым расстоянием — в горах спрятаться от шальной пули можно запросто, были бы навыки.
И будто в подтверждение невеселых дум Селиванова по склону скатилось сразу три воина в зеленых мундирах. Русских мундирах. Следом за ними упали мелкие камни, посыпался щебень и унесся к подножию унылый безрадостный шелест древних гор.
— Давайте, братцы, поднажмем чуток, нечего халтурить когда вражина наседает!
Разведчики и без того прущие в гору подобно горным козлам ускорились. Вот один перебрался, за ним еще и еще. Сам Никита оказался наверху среди в третьей десятке. Вот только злобы не было — в корпусе от лишнего геройства отучают быстро. Да и по поводу обязанностей внушение изрядное делают, так что коли ты встал во главе отряда будь готов к тому, что спрос возрастает многократно и не только по их подготовке, но и по собственной. Спорь не спорь, а правильно командовать необходимо учиться, так же как и любой науке.
Дела у собратьев оказались таковы, что задержись разведчики еще на пяток минут и властвовали бы на склоне бородатые наемники австрияков!
Вот вражеская группа в семь бойцов того и гляди завершит обход, забравшись по отвесной стене еще на сотню метров! И ведь свои не видят их — не до этого им. Вовремя здесь витязи появились, ох как вовремя.
— Тимур, Всеволод! — крикнул Селиванов двум ближним капралам. — На вас прикрытие, расставляйте ребят так, чтоб ни одна муха не проскочила. Вон гляньте наверх, того и гляди камнями закидают, даже за сабельки брать вражине не придется. Вопросы?
— Нет!
— Коли так, то исполняйте.
— Никого не пустим!
Семнадцатилетние командиры отделения хоть и не отличались прилежным обучением и способностями к высшим материям, зато отлично подходили для службы в рядах разведчиков. У них мало того, что у самих глаз как у сокола, так еще и стреляют отменно, вот и ребят к себе в отделения подобрали таких же. Любо-дорого посмотреть как мишени от выстрелов падают! Жаль только с дисциплиной у обоих плохенько, иначе и до лейтенантов за пару лет дослужиться могли.
Молодой комбат лишь усмехнулся собственным мыслям — кому-то командовать на роду написано, а кому-то приглядывать за шалопаями суждено. Как бы там ни было — все витязи братья и этого не изменить.
На этой высоте, неприметной еще вчера, разгорелся яростный бой, да столь ожесточенный и непримиримый, что вылилось в настоящее сражение. Куда там бьющимся за перевал!
Прохор внимательно следил за происходящим не только в низине — откуда все чаще слышались залпы не столько мушкетов имперцев, но и раскаты легких полевых пушчонок, прикатанных обозной обслугой. Увы, но у Второй Южной запасы для 'колпаков' и более старших полевых орудий почти израсходованы — остался запас на тот случай если дела пойдут совсем отвратно и придется не столько отбиваться от врага, сколько думать об уничтожении имущества.
Секретность! Уж кому-кому, а Митюхе Старший Брат растолковал значение этого понятия слишком доходчиво. А уж молодой генерал довел сие всем подчиненным, особенно пушкарям да мортирщикам. Даром что ли в Петровке не одну сотню пудов первоклассного материала в утиль спустили, пока нужный прототип получили?!
Та-дах!
Высоко над головами сражающихся прогремел взрыв ручной бомбы. Это разведчики пустили в ход личные запасы. И коли так — дело плохо…
Допустить взятия высоты врагом Прохор не мог. Скрипя сердцем, он подозвал горнистов и восемнадцатилетнего майора Сироту.
— Дмитрий, все свободные 'колокола' и по сигналу начинай обстреливать скалы, в том месте где наши бьются. Бей на упреждение, старайся не задеть своих.
— На как же обвал… — распахнул уставшие глаза Сирота, будто бы не уверенный в том что правильно понимает приказ.
— А ты аккуратней пали, авось не зря столько гранат перевели! — не сдержался Прохор. Майор вытянулся, поняв, что позволил лишнего. — Иди, собирай всех. Две минуты тебе. Исполнять!
— Есть!
А пока мортирщики собирались все вместе, Митюха успел отдать приказ всем войскам незадействованным в бою ускориться, оставив весь лишний скарб и подводы с рухлядью. Да не абы как — а поперек дороги, чтоб вражья конница с наскока не прошла. И ведь вроде отступают люди, а рухлядь тащат! Боец того и гляди от усталости упадет будто загнанная лошадь, а на плече тючок все равно тащит… и это помимо воинской сумы, да оружия.
Не все пожелали оставить трофеи, неизвестно когда полученные. Особо рьяных спорщиков успокаивали зуботычинами товарищи, благо мозги у большей части работали в правильном направлении.
Но Митюха сделал один неприятный вывод — реформа, начатая сначала государем Петром Великим и позже продолженная его сыном далека до завершения. Пока есть вот такие людишки — армия не сможет быть по настоящему преданной государству. Имея личный скарб под рукой, не будешь думать о товарище и брате по оружию, защищать его спину зорче чем клятую котомку с барахлом. Даром что ли все кочевники и дикари обладая порой изуверской изворотливостью ума и силой, постоянно проигрывают дисциплинированным частям. Даже таким как испанские — давным-давно не котирующиеся в воинском мире, но свободно держащие в подчинении многочисленные колонии.
Все проходит. Ко всему привыкаешь. Росла куча, ругались под нос воины, а колонна с каждой минутой вливалась вглубь перевала все оживленней, расторопней.
'И почему до этого так не поступили? Вот сукины дети!' — зло подумал Прохор.
'Да и сам хорош, не проверил толком… витязей не выделил, парни и без того замотаны, а старики о мошне больше заботятся, ну ничего — дайте срок. Я вам такую службу устрою, что этот переход отдыхом в райских кущах покажется!'
Та-дах!
Прохор плотно сжал губы, чуть прищурился и до рези в глазах всмотрелся в запыленную вершину, где только что взорвался первый снаряд мортирки. Пристрелочный. Аккурат в трех десятках шагов от своих, сразу за скальным выступом…
— Уходим, вашу мать! Заряды поджигай и бегом! Петр, Никодим, Анис — прикрываете нас вон на том выступе. Держите позицию с пяток минут, а после айда за нами. С Богом, братцы!
Витязи вместе с оставшимися в живых старшими товарищами из 2-го Владимирского полка спешили оказаться как можно дальше. Мало их осталось, ох как мало. И двух дюжин не наберется, впрочем, самих витязей потрепало изрядно: два десятка потеряли, хорошо, что хоть всех с собой забрали, ни одного не оставили. В горячке боя о погибших братьях почти не думали, но то что после сражения их отпустит, знал каждый. И как это бывает — нервы выдержат не у всех. Плевать на то, что пообтесались воины, вкусили немало вражьей крови: смириться с утратой родных людей они не умели.
Быть может это и к лучшему…
— Ваше превосходительство, враг прорвал фронт!
— Вижу, — проскрежетал пуском на зубах Прохор, оглянулся — под рукой полторы сотни кирасир, из тех кто с полчаса как тому назад вышли из боя. Сражались на тяжеловозах — как скрытый резерв, бросаемый на самые опасные участки в бою. Другой кавалерии считай уже нет — все кони волокут телеги, да орудия. Тем более что от кавалерии в горах проку мало, тут ведь больше пользы пехота с артиллерией принесут.
Еще минуту тому назад Митюха думал, что противник отступит, слишком уж лютая сеча шла, слишком силен дух русского воинства, отступающего, но не сломленного. То и дело слышались крики с бранью: многоголосые, на разных языках, но неизбежно яростные и по-своему дикие. Ан нет, не получилось выстоять — устали воины.
— Мортирщикам перенести огонь по наступающему врагу. Кирасирам строиться, стрелкам занять позиции на флангах — бить вражин по готовности. С Богом, други!
Загудели полковые трубы, им вторили горны. Тут же раздались первые взрывы в рядах противника прорвавшего фронт. Прохор туда больше не смотрел, сам прекрасно понимал, что 'колокольчики' могут зацепить своих, как и в стрельбе по высоте. Но другого решения не видел, разве что бросить всех на ликвидацию прорыва. Но что дальше? Как быть, когда силенок уже не останется, считай три четверти уже за перевалом, а саперы только и ждут команды на подрыв ущелья…
А бой лавинообразно превращался в безумную вакханалию, когда дерутся всем, что рука схватит, и ежели ничего нет, то кулаками, или вовсе — вгрызаются зубами во врага!
— Горнистам — играть 'Не плачьте об уходящих!'. Вперед, поможет нашим!
Вокруг Митюхи собралось полторы сотни уставших, но не сломленных кавалеристов. Почти все ранены и перевязаны. По-хорошему им бы отдохнуть в покое недельку, а то и две, чтоб в норму пришли, а не в атаку гнать. Вот только никого кроме них нет. А раз так, то и выбора нет!
Сабли наголо. Пистоли взведены. Кони ломятся вниз, навстречу предвкушающим скорый разгром русских австрийцам и их балканских прихлебателей.
Кони быстро набирают ход, пальба, крики, стоны — все уже неважно. Прохора захлестнула волна безудержной ярости: перед глазами алая пелена, сквозь которую видны лишь едва зеленоватые силуэты, скорее даже тени и … все остальные.
Сквозь брешь в рядах русских полков с каждой секундой прорывалось все больше врагов, да и сама брешь увеличивалась, как воины не старались. Резервов как таковых уже не было, надежд на чудо и подавно. Митюха, да и остальные командиры прекрасно видели, что враг мало того, что многочисленней и свежей, так еще и боезапаса уже нет. Одна надежда — саперы успеют взорвать ущелье до того, как имперцы его займут.
За пару секунд до сшибки Прохор закричал что есть силы:
— Бей!
Рука со всего маха опускает клинок на голову первого попавшегося врага. Вжик! Слабое сопротивление отточенной стали о кость и фонтанирующий багровой кровью уже мертвый, но пока еще не осознавший этого австриец падает под копыта тяжеловоза кирасир. А Прохор уже сыплет ударами влево и вправо, убивая и калеча. Перехвачен пистоль за ствол — кончились заряды в первые секунды сшибки, зато набалдашник на рукояти легко проламывает черепа — успей только попасть в проносящихся мимо врагов.
Сзади и с боков словно кровавые мельницы орудуют кирасиры, бьющие имперцев куда умелей и злей чем молодой генерал!
В короткий миг передышки, разворачивая послушного жеребца навстречу выскочившей коннице противника Митюха подумал, что прорыв все же смогли закрыть. Но нет! Лишь показалось. Их удар лишь отсрочил разгром.
— Отступаем! Стройте батальоны в каре!! — крикнул Прохор оказавшись рядом с полковником Вороновым.
Он чудом услышал команду и тут же в ущелье звонким эхом разлетелся трубный глас команды. К
Приказ подхватили все горнисты. И после этого фронт казалось посыпался! Австрийцы радостно заорали, на пару минут усилили натиск, надеясь погнать русское воинство как каких-нибудь поляков или ублюдочных галичан. Но не тут то было. Стоило русским перестроиться и сомкнуть ряды, как отпор многократно усилился.
Из оставшихся в живых бойцов, образовалось три полноценных батальонных каре — в них вошли воины не то чтоб из разных рот: из разных полков стояли плечом к плечу так, будто всю жизнь этим занимались!
Каре медленно пятились, стараясь не дать противнику окружить соседа. И ведь не давали! Не в чистом поле сражались ведь, в ущелье особо не разгуляешься, коли с умом подойти, вот командиры и изощрялись. А Митюха с кирасирами помогал гасить особо рьяные выпады имперцев.
И вот когда каре уже входило в горлышко ущелья, за которым открывался вид уходящих в родные земли обозы с раненными, с запыленными орудиями и слабосильными полками на вершине будто какой-то недовольный великан заворчал. Сначала тихо, но затем ропот усилился, а потом и вовсе разразился трескучим камнепадом!
В один миг половину ущелья завалило булыжниками и мелким щебнем! Победа имперцев за жалкие секунды превратилась в поражение. Враги бросились прочь от стихии, бросая оружие и раненных.
Уставший Прохор смотрел на спины имперцев, а в голове вертелась лишь одна мысль: 'Как мне поднять своих на ноги, чтоб собрать трофеи?'
Впоследствии именно этот бой для Митюхи стал поворотной точкой в его летописи полководца, изничтожившей всю мягкотелость, а заодно юношеский максимализм.
Витязь, наконец, и правда стал таковым.
Мир с каждым годом меняется все быстрее. Эта истина известна каждому думающему человеку и от нее никуда не деться. Можно только возглавить процесс или хотя бы плыть в его фарватере. История учит многому, не солгу если замечу — в истории есть решение любой проблемы, необходимо только найти нужный эпизод.
К чему я веду?
Наверное, к тому, что как бы не хотел добиться величия для Отечества быстро его не достичь. Умом понимаю, а сердце жалится. Слишком много хочется дать людям, научить и возвысить, даром, что ли лечебницы, библиотеки и школы открываются во всех крупных городах и даже некоторых селах. И вижу как растут дети, тренируются воины и пашут на экспериментальных полях свободный люд: душа поет, но стоит задуматься какой ценой это получено и горько мне становится. Порой даже мысли подленькие закрадываются пустить все по проторенной дорожке и пусть развивается самобытное государство как и раньше. Но проходит секунда осмысления и гоню эту ересь прочь от себя! Потому как знаю — не может Русь, Душа мира всего, Отечество, стоящее между Западом и Востоком быть простым государством. Не в этом ее нелегкая участь, не для этого многие годы мы терпели нападки всего и вся, чтобы потом расслабиться и жить по велению строптивой души.
Да, знаю — русская душа в первую очередь впитывает в себя соборность и милосердие, даруя даже злейшему врагу второй шанс, не унижая слабого и не воруя у друга. Для простого человека это прекрасно! С таким народом можно горы свернуть, любой правитель о большем и желать не смеет. Но ведь тем кто управляет следует развивать в себе и другие качества, мировоззрение. И вот ради этого, ради того, чтобы русский мир не оказался в забвении по прошествии веков следует выделить те ступени к вершинам власти, которые человек способен постичь, не теряя самого главного — бессмертной души.
Недаром в последнее время частенько беседовал с патриархом Иерофаном, да и Варфоломей из Петровки наведывается все чаще — понимает, что мало отроков просто научить, нужно дать им такой задел на будущее, чтобы и в старости витязи ощущали свою полезность и важность, если не для окружающих, то для государства. Думаете, такое невозможно? А вот шиш всем и маслица сверху, знаю — осилить можно все, было бы стремление и вот его-то взращивать требуется в первую очередь, как великий труд возделывает многие версты в пашни, так и желание творца нового должно укреплять разум своих адептов.
Да, видно пора ложиться спать, потянуло на философию. Да и пора уже — солнце зашло, а глаза от ламп порядком устали…
— Государь! Государь! Беда, государь!
В беседку, где я работал с документами, вбежал пыхтящий как экспериментальный паровоз чудо-мастерской Димы Колпака, Никифор. Старик раздобрел, но хорохорился и ни в какую не желал уходить на покой. Впрочем, я и не настаивал — он со мной с первых дней моей новой жизни: предан, умен и молчалив. Ни разу я не слышал от него просьб о протекции, о плохой жизни, о трудностях. Старик всегда был тем столпом, на который я мог положиться. И самое главное в любой ситуации он сохранял присутствие духа, чтобы не случилось.
И увидев его такого, я на пару секунд опешил.
— В чем дело?
— Го… го… горит, — едва справляясь с отдышкой ответил он.
— Что горит?
— Чернь взбунтовалась, Кремль горит, императрица с детьми заблокирована!
— А где гвардейцы?
— Часть прорывается к Кремлю, часть убита, а остальные держат оборону на воротах.
— Зови Нарушкина.
— Уже сделано.
— Ступай, готовь походный мундир, выступаем через десять минут, — приказал я Никифору, тот поклонился и быстрым шагом скрылся за зеленой изгородью возле беседки.
Какой-то ушлый скот решил воспользоваться моментом. И судя по шевелениям до сего времени это скорее всего пресловутый Вольный. Решил значит половить рыбку в мутной водице, что ж, выходит плохо в свое время столицу чистил от разного отребья, нужно глубже копнуть, чтоб до самых кишок достать а потом еще разок копнуть да так, чтоб людишки навечно запомнили.
Не прошло и минуты как в беседку влетел майор Нарушкин: слегка запыленный, чуток взмокший. Таким перед государем он не позволял себе появляться. После тренировок с личным составом он всегда приводил себя в порядок, но тут случай особый. Вон стоит глазам пожирает, приказа ждет. Что ж, зачем человека расстраивать?
— Никита, собирай всех кого можешь, шли гонцов в казармы преображенцам и семеновцам — идем в столицу, чернь усмирять, — как можно спокойней приказал я, вот только заметил краем глаза, что Нарушкин слегка сбледнул. И это при скудном свете ламп.
Почему интересно?
Бывает так, что определенные события заставляют менять мировоззрение кардинально. Чаще всего к ним относятся те, что напрямую задевают человека. Я старался гнать прочь мысли о том, что может случиться непоправимое, ведь даже в годы стрелецкой вольницы детей не трогали, да и на царских особ рук просто так не поднимали. Но нет-нет да проскальзывала мыслишка о том, что Ольгу случись черни ворваться в Кремль не пощадят, да и Ярослава с Иваном в таком случае могут в порыве убить.
Да для нормального человека убить ребенка дикость, но ведь отбросам все равно, тем более дороги назад у них нет.
— Гонцы посланы, но думаю, батальоны уже оповестили… — заметил командир царских телохранителей. И плевать, что со мной их меньше сотни человек — те кто попал в лейб-гвардию, априори не может быть слабым.
Я кивнул. На ходу застегивая кирасу. Пока Нарушкин собирал бойцов, Никифор успел принести мундир и оружие. Так что когда гвардейцы выводили коней на плац, я уже собрался. Вот только добраться до Кремля быстро не получится — и ночь на дворе, и наверняка те кто устроил все это подступы к городу перекрыл. А может и парочку засад устроил. Свои мысли озвучил Михаилу, тот молча согласился и тут же отослал две пятерки бойцов вперед: проверить на предмет возможных каверз.
Сейчас в моей голове крутились мысли о семье, остальное шло фоном, кажется — взорвись рядом бомба и не замечу. К тому же все делаю на автомате: носок в стремя, легкое усилие и оказываюсь в седле, чуть сжимаю колени и Ярый, мой верный четвероногий товарищ всхрапнув, тронулся в путь, постепенно набирая ход.
Коню, некогда подаренному мне, было все равно куда и в какое время скакать — главное, чтобы это происходило как можно чаще. Увы, но в последнее время выездов и впрямь много меньше, так что Ярому приходится грызть стойла… когда поблизости нет Ваньки-конюха — единственного человека которого царский конь допускает к себе, не считая меня.
Тпрр!
— Больше света! — рычит Нарушкин на подчиненных, хоть старается и не показывать что беспокоится, но все равно эмоции прорываются: то голос повысит, то рыкнет ни с того ни с сего.
С каждой минутой Москва становилась все ближе, еще полчаса и подковы зацокают по камням мостовой.
Вот вылетаем из перелеска и видим, что над городом колышутся, будто переспелые колосья пшена, красно-оранжевые языки пламени! Да не в одном месте, а в десятке. Могло бы и больше, но слышен колокол на церквах, перезвон пожарных бригад, гомон сотен людей — не дает народ свой город на поживу огню. Да неспроста все это, ой неспроста. Все отчетливей незримая рука недруга.
'Неплохо подготовлено, да и реализация плана не худшая, — отстраненно подумал я'.
А сам тем временем шепчу всякие глупости Ярому, чтоб нес быстрее к семье. Да и света уже хватает — видно дорогу достаточно для полноценной скачки, чтоб ветер свистел в ушах.
— По Зареченской двигаемся! — кричит Нарушкин.
Я не понимаю почему, ведь по прямой как полет стрелы — Холмовой быстрее. Уже собираюсь отдать новое ЦУ как заметил, что в распахнутые ворота Холмовой выплеснула толпа оборванцев. Немного, человек в пятьдесят — мы их разбросаем не вынимая сабель из ножен, вот только кто поручится в том, что за ними нет других? Ход при рубке потеряем, время тоже, а оно сейчас важнее всего. За сим резко меняем траекторию и отряд поворачивает на девяносто градусов мчится вдоль низкой стены: ограждающей не от врага, а по большей части от лесного зверья, что любит по зиме наведываться на людские подворья в поисках пищи.
Минута, другая и вот мы у ворот Зареченской. Закрытых. А вон и пара городских охранителей стоит. На эти места брали исключительно бывших солдат, что по какой-либо причине не могли активно служить, но все еще сохраняли бодрость духа и телесные силы.
— Кто такие? — грозно спросили сверху.
— Открывай служивый, твой государь под воротами ждет! — ответил Степан Кадушкин, командир третьего взвода.
— Невместно без приказа… — начал было служака, но тут уж я не выдержал:
— Промедлишь еще и лишишься головы, раз государево полотнище не узнаешь.
Ярый, будто чувствуя мой настрой подался вперед, раздвинул мощной грудью стоящих впереди коней гвардейцев слегка приподнялся и ударил копытами в створки. Бамс! И тут же изнутри что-то упало. Дзынь! А после и вовсе скатилось наземь — фрух!
Не прошло и десятка секунд как ворота скрипя плохо смазанными петлями начали открываться. Пара ударов сердца и дорога оказалась свободна. Бросил мимолетный взгляд на лица служивых: спали небось, но нет — хоть и помятые физиономии, но скорее от усталости, так что всколыхнувшийся было в душе гнев тут же угас — не за что охранителей наказывать.
— Пошли родимые! — две пятерки хлыстнули по бокам своих коней и с присвистом поскакали вперед. Следом как стадо разъяренных красной тряпкой быков ринулись и мы…
Если бы кто сказал сэру Клайду Джефферису еще пару лет назад о том, что он будет послом в Московии, то он бы рассмеялся шутнику в лицо, не сдерживая эмоций. И плевать на личность фантазера. Однако прошло время и вот он тут: среди диких людей, варварских нравов и загадочных поступков, частенько не поддающихся логике английского аристократа. Да, пусть он и не лорд, но все же не худородный потомок козопасов. Посему это назначение воспринималось сэром Клайдом как ссылка, что даже хуже наместничества в колонии среди краснокожих дикарей.
Вот только возмущение у Джеффериса было тихим, можно сказать даже незаметным для обеих Палат. Так уж повелось, что настоящие англичане привыкли выполнять возложенные обязанности в любом месте, если там можно заработать фунт другой. Да-да, так уж повелось, что лорды и сэры любят деньги ничуть не меньше стылого Туманного Альбиона. Даром, что английские пираты в своей жажде наживы и жестокости превзошли беспринципных испанцев!
Как бы там ни было, но посол Англии в России принял дела у своего предшественника и приступил к работе. Правда, без энтузиазма, с ленцой.
Поначалу Клайд жалел себя, наблюдал за скучной, по европейским меркам, жизнью столицы московитов и пренебрежительно плевал через губу при любом упоминании успехов русских мастеров или воинов.
Все изменилось тогда, когда его представили царю, точнее императору, правда непризнанному Англией и еще рядом стран, но в официальных письмах именующемуся только так и никак иначе. И пусть встреча длилась не больше пяти минут, впечатление она произвела на опытного царедворца неизгладимое. Да такое, что уже вечером из английского посольского дома ускакало сразу трое гонцов. Все в разные направления.
Сведения о том, что новый государь московитов не уступает своему отцу, а то и превосходит его, нужны в Англии и как можно скорее. Кроме того требовалось узнать как можно больше о самом государе и сделать это следовало быстро — вот посему второй гонец отправился в Архангельск, к Джону Хардстоуну — главе гильдейских купцов. Ну а третий убыл не так уж и далеко — на берега Балтии в бывшее Курляндское герцогство. Благо там еще осталась старая аристократия, скрыто ненавидящая московитов.
Для себя же сэр Клайд оставил самое интересное, в чем он являлся безусловно мастером. Без прикрас и ложной скромности можно уверенно заявить, что нынешний посол Англии отличный специалист поиска тайных троп к душам людей. Причем самых разных. Да он не чурался грязных методов — хотя кто из политиков ими не пользуется? Есть только те кто признает это и попался и те кто не попался, посему осуждающе качает головой.
Однако как бы там ни было, но результаты, которые получал сэр Джефферис — впечатляли. Вот и здесь в России, не ведая тонкостей русского языка, но понимая человеческую природу, он сумел найти за год полторы дюжины обиженных аристократов, скрывающихся от пристального взора безопасников.
Для посла все эти люди были всего лишь дополнительным источником информации о жизни двора и различных министерств. Далеко идущих планов он не строил, предпочитая действовать методично и своевременно, не загоняя упряжь действий до полусмерти. Поэтому и разговоры с недовольным вел он в полутонах, не позволяя опуститься риторике до оголтелых антигосударственных призывов. Но его собеседники себе в этом не отказывали, а сэр Клайд их не останавливал, предпочитая слушать и запоминать.
Думал, что так будет лучше, мол, пар выпустят и успокоятся.
Вот только сегодняшняя ночь показала насколько он близорукий политик, работающий на просторах России…
И ведь казалось, ничто не предвещало беды — пешки исправно снабжали посла информацией, делились идеями и даже помогали в меру своих сил. Сэр Клайд порой тешил себя надеждой, что через год другой сможет подобрать нужный ключик и к Граалю Московии — закрытой для сторонних глаз Петровке. Даром, что живут там простые люди, только под незримым наблюдением безопасников. А там и секреты выведать можно, и людишек толковых переманить или выкрасть.
Однако мечты о размеренной ползучей экспансии рухнули в один момент — с вестью о том, что взбунтовалась чернь в Москве. И ладно бы сама по себе, но среди алчущих толп нищебродья и ворья появились отряды недовольных, решивших половить рыбку в мутной воде, а заодно и решить свои накопившиеся проблемы. Все бы ничего, пойди эти отряды резать купцов да мастеровых, но считай, половина сунулась к Кремлю и успела схлестнуться с гвардейцами…
Теперь для них назад дороги нет, пути отступления растаяли как капля меда в кипятке, ведь пролитая кровь заставит безопасников рыть землю носами днем и ночью. Посему отрядам князя Василия Долгорукого, Ивана Большого Афанасьева и Александра Кикина дали приказ захватить императрицу с детьми — случай уж больно удобный, всего рота в охранении в эту ночь осталась, про это сэр Клайд знал лично, от болтливого служаки Сашки Пустырева, что заступил в этот день на Северо-Западные ворота.
Но, черт побери, почему эти болваны выбрали столь неподходящее время?!
Посол бесился, разбил пару венецианских бокалов и метался от стенки к стенке в своем кабинете. Вышколенные слуги ему не мешали: дураков не было. А вот посыльные, снующие словно крысы доставляли сэру Клайды вести от которых ему хотелось еще больше рвать и метать. Ведь бунтовщики не сумели воспользоваться неожиданностью и захватить Кремль. Теперь их отряды, под прикрытием шаек воров и грабителей пытаются взять его на копье, теряя такое драгоценное для них время. И самое паскудное — государь московитов уже возвращается из своей поездки по ближним городам, не говоря уже об оставшихся гвардейцах в казармах за чертой города.
— Беда господин!
В кабинет Джеффериса ворвался испуганный Гарольд — парнишка семнадцати лет, служивший еще предшественнику посла. Да столь хорошо служивший, что старый пройдоха Мортимер хотел забрать его с собой на Туманный Альбион. И как подозревал сэр Клайд дело тут вовсе не в том, что Гарольд хорошо знает русский язык, тут скорее ценна работа ртом в целом, к тому же и на мордашку паренек смазлив как девица…
Тьфу! От столь мерзких мыслей посол скривился и едва не сплюнул на пол, опомнившись в последнюю секунду.
— Чего замер? Говори, давай!
— В городе гвардейцы и сам император!! — затрясся юнец: губенки надул, пальцами полу кафтана мнет, а глаза то и дело на дверь с окном кидает. Такой служака в бою даже не нуль на палочке, а скорее помеха. Опасная для свои же опасная.
— Хм… быстро они, — кивнул Клайд. — А из-за чего ор тогда?
— Так ведь мы того само… гхаа
Гарольд не успел договорить как рядом с ним оказался посол и схватил правой рукой за шею резко поднял его и прижал к двери.
— Глупец, — пренебрежительно процедил Клайд даже не думая ослаблять хватку, не смотря на то, что Гарольд покраснел как свежее сваренный рак и сучил руками да ногами по стене, силясь хоть как-нибудь ослабить хватку своего господина. Но силы слишком не равны.
— Мы вообще ничего о бунтовщикам не знаем и знать не хотим, заруби себе на носу, в противном случае — не сносить тебе головы.
Джефферис разжал пальцы, и паренек рухнул задницей на пол.
— Агх! Хррр.
Пару секунд из его глотки раздавались нечеловеческие хрипы после чего он закашлялся. Всхлипнул.
— Заревешь — убью прямо здесь. И плевать на то, что твой дед служил Кромвелю верой и правдой. Ты меня понял?
И хоть сэр Клайд говорил тихо, скрежет его голоса пробирал до костей. Гарольду ничего не оставалось — он часто-часто закивал и украдкой смахнул слезу, катящуюся по щеке, скрылся за дверью.
— Идиоты. Меня окружают одни идиоты! — прорычал посол, опускаясь в кресло.
Рука привычно залезла в третий ящик стола, нащупала пузатую бутыль односолодового виски и плеснула в стакан на два пальца. Затем подхватил и выпил одним махом. Янтарная жидкость прокатилась по гортани, приятно обжигая, и ухнула в желудок, даря мгновение восхитительного жара во всем теле.
На один миг глас Англии в этой дикой стране подумал о том, что побег куда-нибудь в Архангельск — лучшее решение. Месяца так на три или четыре, пока страсти не улягутся. Мешало лишь осознание простой истины — он не простой человек и наверняка его перехватят еще на выезде из города и тогда от вопросов безопасников ему точно не отвертеться. Пока же еще оставался призрачный шанс на то, что все обойдется.
— Плевать! Денек будет мерзкий, пусть лучше он канет в забвение как можно скорее…
Сэр Клайд опрокинул в себя второй бокал, а затем и третий. Перед глазами появилась легкая дымка, и разум погрузился в состояние полудремы: идеи, домыслы, заботы — все отступило, давая послу насладиться алкогольной безмятежностью. И плевать, что после он будет сожалеть о проявленной слабости, главное, что сейчас он отринул все прочь!
Трехэтажные хоромы еще до первых петухов пребывали в состоянии тихого ужаса. Хозяин гневается! А когда такое происходит, плохо бывает всем: и виновным и случайным. Любому кто попадется на глаза князю.
Разве что домашние могут чувствовать себя в относительной безопасности, хотя порой и им достается, бывало, прикажет в сердцах высечь ради разумения, и даже остыв, не меняет решения. Единожды такое с самим наследником произошло, когда тому одиннадцатый год шел, с того времени он к отцу старается в такие моменты вообще на глаза не показываться. И правильно делает, этот ход всем бы домочадцам перенять, но нельзя — работа должна выполняться постоянно, иначе смерть покажется манной небесной для ослушавшихся!
— Гришка! Тварь ты неблагодарная, куда делся?! Бегом ко мне! — глас Хозяина разносился по терему с кладовой до конька крыши, заставляя всех: от челядинца до жены Софьи содрогаться и молиться Богу, дабы смиловался и остудил разъяренного властителя.
А упомянутый Григорий Отроков меж тем несся в комнату своего господина не глядя под ноги — лишь бы поспеть как можно скорее. И угораздило же его отлучиться на задний двор в такой момент!
— Я тут, твое превосходительство! — отрапортовал он даже не переступив порог.
— Ты где шляешься, остолоп? — неожиданно тихо, с присвистом спросил князь своего верного слугу, обязанному ему по гроб жизни.
— Прошу извинить… — склонился Григорий.
— В городе творится черт знаешь что — скорбные разумом решили устроить у меня под носом настоящее восстание. И представь себе мои чувства, когда подобное происходит без моего ведома?
Князь продолжал говорить все так же тихо, но в голосе его все больше проскальзывали змеиные ядовитые нотки. Подобное заметит любой хоть раз потревоживший покой древесной гадюки в солнечный день подле нагретого камня.
— Людишки донесли совсем недавно. Гонцы на склады отправлены, охрана предупреждена — любых незваных гостей встретят пальбой и поднимут на копья.
— Дурак! На кой люд мне твои склады?! Ты понимаешь, что если сейчас случится непоправимое — молокосос нас со свиным дерьмом смешает. Его ищейки всего полгода как рыть под нас перестали и тут такое.
Князь замолчал, побарабанил по столу костяшками пальцев и глубоко вздохнул, глядя невидящим взором на черный лакированный стол из мореного дуба. Григорий в такие моменты притворялся истуканом — знал, что Хозяин изволит думать и лучше для бренного тела ему не мешать. И плевать, сколько времени займут размышления: раньше положенного он даже с места не сдвинется.
Вдалеке раздались едва слышные крики и раскаты многочисленной пальбы.
'Могли людей и не гонять, вон все и так слышно', - невесело подумал Отроков, а чуть погодя ор поднялся уже на их улице, правда, сразу прекратился. Сторожа в этих местах бывалые — сначала бьют, а потом уже беседы ведут.
— В общем так. Бери полсотни стражи и выступай к Кремлю. На глаза никому из этих скорбных разумом не попадайся. Если подвернется случай — поможешь гвардейцам, если нет — любой ценой захвати хотя бы одного командира бунтовщиков.
— Я могу идти?
— Ты лететь уже должен! — громыхнул князь, нахмурив брови, так что они сошлись на переносице.
Но Григорий этого уже не видел — несся сломя голову во двор. Там в ожидании сидела дюжина битых жизнью воинов, некогда служивших в стрелецких полках, а затем перешедших на службу к родовитому князю.
Через минуту с территории вышла половина во главе с Отроковым, остальные бегом выскочили через заднюю калитку и направились в соседние подворья — собирать остальных стражей.
Вопросов верные служаки не задавали, привыкли держать язык за зубами, они по приказу могли рубиться в одном строю с вчерашними бандитами, а завтра этих же бандитов развесить по березкам. И никакие угрызения совести им не страшны — столь пагубные для служивого воина эмоции вытравливались довольно жесткими методами, ну а если же нет, то воин быстро становился случайной жертвой. Благо, что желающие попасть в стражу князя не переводились никогда.
Отряд пробирался до конечной цели околицами, стараясь оказаться в нужном месте как можно скорее. И если б они выдвинулись хотя бы на полчаса раньше, то может статься и успели. Вот только в данный момент они явились, дабы стать невольными участниками бойни, разворачивающейся на площади перед Кремлевскими стенами!
Бум-бум! Бум-бум! Бум! Треск и грохот!
Это бунтовщики, наконец, взломали створки кремлевских ворот. Радостный ор разнесся над половиной города, но тут же сменился частыми выстрелами и проклятиями. Гвардейцев просто так не взять и пойти на них нахрапом далеко не лучшая идея.
Вот только Гришка видел то, чего не могли заметить защитники Кремля — народу против них скопилось слишком много. И ладно бы простое отребье — его разогнать и плетьми можно. Костяк бунтовщиков составляли понюхавшие крови вояки, умеющие держать строй, прикрывающие спину товарищу и самое главное — не теряющие головы в бою.
'Пора!' — подумал Григорий.
И будто почуявшие кровь волки насторожились княжеские бойцы. С губ Отрокова уже почти раздался приказ на выдвижение, когда из-за угла донесся громоподобный цокот сотен подкованных копыт.
На площадь, будто демоны из Бездны влетели семеновцы с палашами наголо. Они рубили всех кто попадался на пути. Не прошло и минуты, как ослепленная яростью и вседозволенностью толпа превратилась в паникующее аморфное Нечто пытающееся забиться в самый темный угол, прочь от Старухи с косой.
Вот только кто же им это позволит? На сей счет у молодого императора было свое виденье. Пощады никто из бунтовщиков точно не заслужил.
— Руби их! Коли! Дави!
— Слева, слева загоняй! Ни одному псу не дать уйти! Все животом ответят!
— Прошу у меня дети…
— Не надо!
— Я случайно здесь оказался, прошу…
Команды офицеров смешались с мольбами бунтовщиков, впрочем последние никто не слушал. Все гвардейцы получили четкий, ясный приказ — уничтожить всякого кто окажется с оружием в руке и любого, кто окажется перед Кремлем.
И если семеновцы занялись чисткой перед стенами, то личный отряд телохранителей императора с ним во главе направились прямиком во внутрь.
Григорий быстро уловил 'куда дует ветер', особенно четко понимание наступило после того как вторая шальная пуля высекла искры из брусчатки под его ногами и застряла в стеганном кафтане стоящего рядом бойца.
— Уходите к нашим на подворье, не дай Бог берложники опосля про нас узнают, беды не миновать.
— А как же ты? — поинтересовался Николай — старший в отряде, отвечающий не только за бойцов, но и за Отрокова.
— Мои беды тебя волновать не должны. Ступайте, — резко ответил Григорий и не глядя, пошел прямиком на площадь, да только не на нее саму. Не доходя десятка шагов он нырнул в неприметную калитку и был таков…
— Выходь, а не то хуже будет! Не боись не тронем!
— Давай вашество, подобру-поздорову, а не то бомбой попотчуем.
Подле императрицы Ольги и младых наследников стояли пять телохранителей. Остальные полегли, защищая своими телами на стенах, подступах и в коридорах. И самое паскудное — боеприпасов для пистолей осталось на пяток выстрелов, да тройка гильз под фузею на брата, после — только честные клинки и личное мастерство. Но кто только на него будет полагаться, когда перед тобой ублюдки, посмевшие поднять руку на женщину и детей властителя бескрайних земель?
— Не желаешь по-хорошему? Быть посему. Парни — круши!
За дверью послышались шаги… Бамс! В дубовое полотно прилетел первый удар. Смачно хрустнуло дерево, скрипнул, вытаскиваемый метал и через секунду топор вгрызся в преграду вновь…
— Императрица — уходите к себе и детей забирайте, нечего вам здесь делать, — не терпящим возражений тоном сказал лейтенант Скорбышев, опытный командир и отличный фехтовальщик. И хоть ему было чуть больше тридцати — славу отличного воина он себе заработать успел. Да и мог ли быть в рядах лейб-гвардии, сиречь императорских телохранителей, плохой боец? Сюда даром что три проверки проходят… и самая легкая из всех это физическая смешанная с боевой.
Пока бунтовщики крушили дверь, гвардейцы спешно сооружали баррикаду у них на пути. В ход шло все: начиная от стульев с лавками и заканчивая гардинами с окон, вместе с тяжелыми шторами. Конечно, куча хлама вряд ли остановит нападающих, но точно задержит, заставит врага скучковаться — а это еще дюжина, или вовсе все две трупов.
— Матушка, Ваньке все это не нравится, — дернул за рукав Ольгу семилетний Ярослав.
Наследник государя-императора смотрел на мать необычайно серьезными карими глазами, правая ладонь паренька лежала на эфесе кинжала в три четверти локтя.
'Вырос, мой мальчик', - грустно подумала Оля, понимая, что детство ее любимых малышей тает быстрее июльского тумана.
— Скоро все закончится, пусть потерпит.
Сын нахмурился, и было заметно, что хочет о чем-то спросить, но все же в последний момент передумал.
— Уходите, мы их задержим!
Лейтенант резко развернулся и вскинул пистоль. Выстрел громом ударил по ушам, следом присоединились остальные гвардейцы. За дверью кто-то упал, заорали благим матом раненные, не отстали от них и более живучие подельники. И тут же ответили!
— Берегитесь!
Лейтенант втолкнул Ольгу с детьми в комнату. Выстрел. Скорбышев вздрогнул, улыбнулся чуточку виновато и с силой захлопнул дверь. Клинок словно живой заиграл в его руке, успевая парировать и контратаковать сразу против трех врагов. Из пяти гвардейцев на ногах осталось двое всего за несколько выстрелов. Да и как могло быть иначе, когда расстреливают считай в упор?
— Стой сученыш, сдохни как полагается, не гневи меня!
На лейтенанта наседал розовощекий крепыш с пышной курчавой бородой. На славянина он походил мало, в нем явно чувствовалась нурманская кровь, слишком уж яростно горели его глаза. Того и гляди рыкнет зверем, заволочет глаза алая пелена и кинется на своих же соратников.
— Трепись аки баба у колодца, авось поумнеешь, — выплюнул Скорбышев.
Лихо закрутил саблю и на обманку поймал противника: полоснул клинком по левому бицепсу. Рана не критичная, но кровавая и неудобная. Если б бой шел один в один, то лейтенанту не составило труда выиграть, тем более что классом и мастерством он превосходил врага. Вот только сражался раненный Скорбышев против трех разом, да и то эти не последние — наверняка еще подельники есть. Атаковали Кремль ну никак не полсотни ворогов.
Между тем императрица вместе с наследниками искала способ вырваться из ловушки, но никак не могла придумать чего-нибудь стоящего. Идеи крутились одна бредовей другой.
Вон и шум за хлипковатой дверью стих…
— Открывай твое величество! — не сдерживая злобы приказал командир напавших и чуть тише добавил. — Ух, сучий потрох все же достал меня.
— По-хорошему прошу, а не то по кругу пустим, не поглядим на твое положение… Ну не хочешь по доброму, будет по плохому. Ребятушки — ломайте!
Стоило Ярому ворваться в толпу восставших, как с меня окончательно слетел налет гуманности. Жажда уничтожить гниль, что подвергла опасности моих близких, заволокла взор кровавой пеленой. Мир погрузился в красную полутьму, рассеять которую не смог бы, наверное, и божественный свет.
Клинок с рукой жили отдельно от меня: рубили, кололи — прокладывали дорогу к распахнутым воротам Кремля. С боков и позади бились гвардейцы, Нарушкин вовсе умудрился вырваться вперед, вместе с пятеркой наиболее умелых рубак, оставляя за собой кровавую просеку.
Боевые кони били бунтовщиков не менее люто чем люди. Уж Ярый это доказал точно. От копыт моего боевого товарища полегло не меньше дюжины ублюдков и это только те кого я заметил боковым зрением.
Странное дело, но хоть тело распирал адреналин, кровь кипела и требовала буйства, да и пелена никуда не делась, но в какой-то момент почувствовал, словно мое второе 'Я' отстранилось от бойни. И будто бы тело превратилось в механизм, научившийся отлично биться, но никак не чувствовать.
Минута потребовалось нам, чтобы добраться до ворот. Еще пара секунд — вырубить хлипкий заслон из бородатых, немытых бомжеватых мужиков, державших остроги и стрелецкие бердыши. Как только пищали не додумались приволочь?
Хотя нет, вон валяются парочка, видимо не до перезарядки им сейчас.
— Руби!
— На женскую половину, все на женскую половину!
— Бейтись, ублюдки, иначе ваши потроха скормлю крысам!
Ор стоял такой, что впору беруши надевать. И стихать он точно не думал. Бунтовщики частью побежали, частью продолжали биться, но таяли быстрее ложки меда в кипятке. Однако главного мы еще не добились — найти императрицу с детьми не получалось.
— Быстрее, государь, они ворвались в опочивальню императрицы!
Окидываю окна на третьем пролете и с ужасом понимаю, что времени осталось с гулькин хрен, или и того меньше…
— Делайте что угодно, но только спасите, — рычу в ответ, срываясь с места.
Вот только впереди уже несется будто табун коней преданные телохранители, они мимоходом оттеснили часть гвардейцев-семеновцев, попавших в Кремль вместе с нами. И ведь понимаю — не виноваты они в случившейся трагедии — разумом знаю, а сердце не принимает, отказывается доверять полностью. Посему и чувствую спокойней в окружении нарушкинских бойцов: верных, опытных и надежных как гранитная скала.
В коридорах на каждом углу попадались мертвые тела врагов, кое-где попадались изрешеченные пулями или порубленные десятком клинков защитники. Видно, что оборонялись не жалея ни себя ни тем более противника. Но силы заведомо оказались неравны…
— Скорее, мать вашу! — подгоняю я бойцов, перескакивая одним махом пяток ступеней.
До опочивальни Оленьки осталось меньше сотни метров — мелочь казалось бы, но когда на кону жизни родных каждая секунда промедления может оказаться последней.
Впереди внезапно вспыхнула скоротечная схватка. Выстрелы, сабельная сшибка и мгновенно разлившаяся патокой тишина, изредка нарушаемая отдышкой бойцов.
— Сдавайтесь и тогда вам оставят жизнь, — без намека на эмоции предложил бунтовщикам Михаил Нарушкин.
И ведь каков шельмец — десять секунд тому назад бежал рядом со мной, а как понадобилось, вырвался вперед. Ну что ж, пусть проведет переговоры, время потянет, авось поведутся ублюдки. Нет нарушать слово я бы не стал — раз переступив черту обратной дороги не будет, но вот устроить так, чтоб до последних минут жизни бандиты проклинали свою участь мне под силу.
— Зови государя, с тобой лясы точить мне не с руки, — рыкнул в ответ заправила бандитов.
— А ты не много ли хочешь, смерд? — панцирь отчужденности треснул и голос Михаила зазвенел от неприкрытой злобы.
— Ого-го каков пес! — рассмеялся главарь. — Ты еще гавкни на меня. Все утомил — умолкни и зови государя!
Нарушкин на сей пассаж не ответил, но если б взглядом можно было бы убивать: бандит преставился бы в тяжких муках в тот же миг.
— Кто тут такой разговорчивый?
А что меня звать, если я рядом стою. Вон пара шагов и внимательно гляжу на главаря бандитов, держащего подле себя мою ненаглядную Оленьку, кривой кинжал в локоть длиной замер в миллиметре от шеи любимой. В двух шагах от них стоят Ярослав с Иваном: оба чуток растерянные, но готовые защищать маму до последнего. Вот только никто им этого не позволит — подельники аль подчиненные главаря держат их больно надежно.
Сердце сжимается от одной мысли, что может пролиться кровь близких, но и слабину дать нельзя — аукнется потом так что любое восстание покажется детской игрой в песочнице!
— Ну слава Богам, явился…
Атаман, или как его еще назвать не знаю ощерился, в серых рыбьих глазах вспыхнула радуга безумства и тут же пистоль, что до сего момента плотно прижимался к спине императрицы вынырнул у нее из под локтя. Дуло смотрело прямо мне в живот. От неожиданности я будто одурманенный глядел на металлическую трубку с насечкой, но даже понимая, что медлить нельзя заторможено смотрел на оружие, не в силах сдвинуться с места. И ведь какое скотство — в бою не единожды Старухе с Косой в лицо глядел, а тут как юнец розовощекий духовно опростался…
Выстрел!!!
Сбоку прилетел сильный удар, да такой, что я не удержался и отлетел к стенке коридора. Мгновением позже послышался свист рассекающих воздух метательных ножей. Смачные удары, бульканье и глухие удары тел о деревянный настил.
Произошло все так быстро, что я пару секунд не мог понять, что случилось и почему тело не болит от ранения? Аккуратно ощупываю себя едва ли не с головы до пят, но ни одного мокрого пятнышка, к тому же боли от ранения нет, лишь плечо саднит от удара, да бок ноет.
— Уводите наследников! Лекаря сюда!!
'Что?!'
Вскакиваю с пола, уже не замечая боли, бешено гляжу на людскую кучу-малу, образовавшуюся в проходе, где еще недавно стоял разговорчивый бандит.
Ярослав с Иваном уже окружены телохранителями, лишь глазенками хлопают, пока еще не поняв окончательно, что произошло.
— Детей в их покои, приставить охрану и вызвать Игнатьева, пусть осмотрит, — приказываю бойцам, сам же направляюсь к лежащей на спине жене…
Приталенное розово-абрикосовое платье залила алая кровь, всю левую сторону: от шеи до пояса.
Мое сердце казалось вот-вот остановится, но неожиданно Оля заговорила:
— Рана неглубокая, уж мне можешь верить, главное кровь остановите, как Гариэнтос учил, тогда все хорошо будет.
По тихому голосу любимой было видно, что сил у нее осталось чуть-чуть, потеря крови велика. И ведь паскудство — я без понятия, что делать в таких случаях, ну не на шею же жгут накладывать?
Вдруг меня кто-то настойчиво подтолкнул под локоть, а затем вовсе отодвинул от Оли. Я на подобную дерзость хотел было осерчать, но увидел знак медика: алый крест на черной форме телохранителя мгновенно остыл. Каждый должен заниматься своим делом, в том который он мастер.
Лекарь достал из сумки тонкую полоску льняной ткани, ловко сложил до состояния плотной скатки, после чего приложил ее к ране.
— Олег, зафиксируй, — приказал лекарь стоящему рядом с ним бойцу.
Тот достал еще одну полоску ткани и начал аккуратно наматывать на шею, при этом плотно фиксируя скатку на ране.
— Кладем на носилки на счет два. Раз… два. В операционную несем, зовите травниц и старика — придется шить очень быстро!
Меня быстро оттеснили от Оленьки, идти вместе с ней не позволили, мягко намекнув, что буду мешаться. Ну что ж, они правы.
Между тем заметил, что на месте остался еще один лекарь, возясь рядом с Михаилом Нарушкиным. Левая рука у него была залита кровью, с предплечья до ладони. Командир телохранителей морщился и шипел, но лекарь был неумолим — внимательно осматривая рану, попутно обрабатывая ее спиртом.
— Тебе повезло, командир, пуля прошла на вылет — кость не задета. Ну а мясо нарастет, месяца через два рука будет как новая.
— Лешка, скорей уже заматывай!
— Уже, надо только края сшить, да мазь наложить, чтоб заражения не случилось.
— Живодер.
— Не без этого…
Я подошел к Мише. Положил руку ему на плечо и легонько сдавил.
— Спасибо.
Нарушкин улыбнулся.
— Моя жизнь в том чтобы защищать тебя — государь. А рана… да хрен с ней, авось не первая и не последняя. На тренировках и хуже бывало.
Хорохорился майор. Я это видел.
— В любом случае — спасибо. Да и подумал я над одним вопросом. Пора наших 'чернышей' из батальона в нормальный полк переводить. Так что поправляйся, полковник, и набирай толковых бойцов, чтоб подобного, — окидываю беспорядок хмурым взглядом, — больше не повторилось.
— Будет исполнено!
— Вот и хорошо, занимайся, а мне надо с детьми поговорить, успокоить.
'Вот ведь ситуация… как Ярославу с Ванькой произошедшее объяснить так, чтоб рана душевная от увиденного на всю жизнь не осталась?'
Да, та еще проблема…
Вопреки опасениям — рана Оли оказалась неопасной, хоть и кровавой. Гариэнтос не подвел и вместе с учениками сделал все, чтобы императрица поправилась. И пусть императрица еще слаба, но ей ничего не угрожает — это главное, а потери крови есть чем восполнить, благо вина красного и мясца молоденького достаточно.
То, что ожидает изменников, послужит уроком всем остальным на многие поколения вперед. Прощать покушение на семью государя нельзя, необходимо донести до остальных простую истину неприкосновенности. Эгоистично? Может статься и так, однако в мире где один человек привык подчиняться другому иначе нельзя. И дело не в том, что я идеалист-монархист, вовсе нет, я прагматик — изучал немало примеров истории и всегда во все времена, вне зависимости от государственного строя за страну отвечал именно ее глава, а не прихлебатели.
Порой государства складываются как карточные домики из-за ошибок правителя, а иногда возрождаются из пепла аки сказочная Жар-птица. И как бы не хотел люд уравнять всех — этого никогда не добиться, просто потому как человек животное стадное, а значит зависимое от воли сильнейшего.
— Дмитрий Колпак к государю!
Как частенько бывает иную нетривиальную мысль, прерывают самым обычным образом, просто неудачно объявив о прибытии давно ожидаемого соратника.
Видимо что-то отразилось на моем лице, потому как Никифор ретировался быстрее обычного, едва Димка переступил порог кабинета.
— Здравия тебе, государь-император, — поклонился изобретатель.
Хоть и ратую за отмену большинства устаревших, на мой взгляд, традиций, но вот эту изжить не получилось, а после обдумывания и вовсе решил оставить как есть — людям нужны знаки, чтоб понимать — кто есть кто. Это я осознал не так давно, чуть больше двух лет царствия…
— И тебе не хворать, Дмитрий. Присаживайся, располагайся удобнее, разговор предстоит долгий, как-никак едва ли не в прошлом году обстоятельно беседовали, — слегка пожурил я его.
Колпак все понял правильно — обижаться и не подумал, а уж тем более не прекословил, принимая свой просчет. Все же хоть выдумывать нечто новое и главное полезное для Отечества, имея весьма значительные резервы и множество помощников-учеников благое дело, но и отчитываться нужно не забывать — государь должен быть в курсе всех дел, касающихся улучшения благосостояния страны.
Дмитрий положил перед собой пухлую папку, переложил пару листков, после чего отпив травяного отвара
— Опыты, что ставил Еремей в полях, признаны условно-успешными. — не дожидаясь моего вопроса, Колпак пояснил. — Сорные травы, кои нами были отобраны для выращивания в качества фуража под скотинку, дали неплохие результаты. Правда только одна из них, коя щирицей именуется, остальные по общим показателям определены в 'пустышки'. Труды, затраченные на них, не окупились ни на грош. По картофелю все как нельзя лучше — основные показатели растут: собираем все больше, плоды укрупняются, ежегодно из каждой деревни, в которой был получен положительный опыт выращивания отправляем по три-пять семей в соседние районы.
— Это все хорошо, — остановил я Диму, он мог бы о хорошем говорить долго, правда кроме положительных вестей есть и неприятные. У меня слава Богу есть глаза и уши помимо основных докладчиков, так что сведения получаю от разных источников. — Почему о бунте в Семеновке и Хордеевском не говоришь? Думаешь выгородить али как?
— Каюсь, государь! Заблудшие души они… не понимают какое добро для них делаешь, привыкли брюкву есть, вот окромя ее ничего и не признают. Да еще староверы эти, чтоб им пусто было, народ баламутят.
— Ты на религию не переходи. Там Варфоломей есть, вот пусть и занимается просвещением, как-никак в подчинении три дюжины святых отцов держит. А если мало — патриарх еще выделит, на столь богоугодное дело. В общем этот вопрос пока оставим открытым, но чтоб подобного больше не происходило! Вместо силы — ласку применяйте, ну а коли все равно упертыми останутся — шут с ними, сами через годок другой опыт соседей переймут.
— Я тебя понял, государь, — опустил глаза в пол Дмитрий, признавая оплошность.
— Раз внял — думаю повторно ошибки не сделаешь. Есть еще что срочное?
— Все в папке лежит, написал подробнее обычного. Нарочно к сегодняшнему дню. Я ведь спешил узнать как государыня с наследниками себя чувствуют…
Для Колпака этот вопрос и правда важный — благо немало времени проводил с Ярославом да в бытность Ольги наставником в Петровке, общался с моей любимой частенько.
— Слава Богу — все хорошо. Безопасники разбираются с татями. Вот сейчас, к примеру, как раз собирался проведать катов. Интересные должно быть сведения льются из поганого рта английского посла…
— Что, эта тварь посмела поднять руку на семью государя?! Это же война!
Флюиды лютой злобы, смешанные с ненавистью волной ударили в меня, едва не вызвав улыбку. Димка хоть и умный парень, но в вопросах политики не разбирается совершенно. Для него первой мыслью стала прямая конфронтация с врагом. А ведь англосаксы за всю свою многовековую историю привыкли атаковать больше в спину да по возможности по ослабевшему противнику. Это у них сволочной менталитет такой, как у гиен и шакалов. И кажется мне, что Англия от своего человека просто откажется — ибо не место и не время им сейчас развязывать войну, хоть и ослаблена Россия, но сдачи дать способна так, что зубы не сосчитают. Впрочем — захотят расчехлить пушки, милости просим. Есть чем угостить вражину. Но это пока мест подождет, тем более что письмо с нарочным ушло в Лондон к послу, вот и поглядим на реакцию Георга.
— Ты хороший парень, Дима, но в делах государственных ты полный профан, — без намека на оскорбление ответил я ему. Сухая констатация факта.
Колпак удивленно на меня воззрился, словно призрака увидел и молча продолжил идти за мной по тусклым коридорам. Естественного освещения здесь почти не было, а 'мощи' плафонов из мутноватого стекла не хватало на охват каждого закутка. Хорошо хоть воздух гулял не спертый, как обычно это бывает в подземельях — слава инженерам-саперам, что про тягу подумали. Даром что ли прежде чем до Кремля их допустить по окраинам крепости модернизировали. Опыт наработали немалый, а главное необходимый для нормальной реставрации старого строения.
Да-да, знаю, что московский Кремль не такой уж и старый в этот период, но уж больно 'хлипковат' был еще пару-тройку лет тому назад. Но даже проведенной стройки-перестройки как оказалось не достаточно для полноценной защиты сердца Столицы. Но эту ошибку мы учтем и исправим. Даром, что ли молодые архитекторы-проектировщики под руководством именитых архитекторов не только постигают искусство, но еще и учатся совмещать практичность с красотой. Первому учит Теодор Швертфегер, а второму Жан-Батист-Александр Леблон. И самое интересное прибыли оба в одно время — все три года назад, но уже успели подтвердить славу творцов-кудесников.
Но это все лирика. Меня в данный момент больше интересует сэр Клайд Джефферис. Ребята князя-кесаря не даром кушали свой хлеб, мало того, что сломали англичанина быстро, так еще и умирать не давали. Ведь каты на Руси издавна учились не только калечить, но и лечить. Требования к будущим работникам пыточной предъявлялись серьезней некуда. Специально этой тематикой не интересовался, но Федор Юрьевич, до сих пор носящий титул князя-кесаря, пару занимательных традиций поведал…
— Это что ж все так и спустим, этим англицким скотам? — как-то потеряно тихо спросил Колпак.
— Не беспокойся, никто их не собирается прощать. Другое дело, что и воевать в открытую мы против Георге не можем — флот едва на Балтике закрепился, шесть фрегатов, семь шняв, десяток бригантин и пять прамов — вот и весь линейный флот. Остальные суда, как ты знаешь — исключительно прибрежные, выход в открытый океан они не осилят. Надеюсь, ты это понимаешь?
— Конечно! Я что, по-твоему, мало изучаю 'Вестник Империи'? — возмутился Колпак.
Я улыбнулся. Моего лица Димка не видел. Да и до камер уже считай, добрались — в пыточную скоро зайдем. Не зря оказывается Иоанн Васильевич в свое время под Кремлем оборудовал небольшую, но уж больно надежную обитель катов. Я после первого посещения в себя не один день приходил. И ведь не мальчик уже, кровушки пролил ой как немало, но вот оказаться вот так — все равно не по себе. А ведь поговаривают, что суда водили послов, аристократию и просто тех на кого великий царь желал оказать наибольшее психологическое давление. По мне — своего он добивался однозначно, дюже мощные остаточные следы экзекуций в пыточной.
— Вот если бы ты еще и думал, что читаешь, то мне не пришлось бы объяснять прописных истин. Сам надеюсь, поймешь. А теперь, предлагаю помолчать — нам предстоит послушать сэра Клайда Джеффериса.
Сопровождающие нас охранители замерли рядом с невзрачной деревянной дверью, над которой чадил две лампы. Роскошь по-своему. Ведь на протяжении всего пути по подземелью их явно не хватило.
Массивная створка отворилась и перед нами открылась картина большого помещения с низким потолком. На нас накатила волна удушающей смеси паленого, затхлого и немытого тела — воздуха. В глазах на пару секунд потемнело…
— Это ж покрепче химических миазмов!
— Вот Дима, что значит летать в облаках изобретательства, — мягко пожурил я Колпака.
Правда у меня самого, пусть даже и бывавшего не единожды в подземельях Кремля, обоняние пробило до рези в глазах.
— Государь.
Находящиеся в комнате люди дружно поклонились. Всего три человека. Зато какие!
Первый — сам князь-кесарь, вельми раздобревший и страдающий отдышкой дед, в глазах которого будто поселился вечный холод. Все кто встречается с ним взглядом — мгновенно отводят глаза. Да чего уж говорить, если даже мне жутковато: а ведь уж кому-кому, а мне Федор Юрьевич будет желать зла в последнюю очередь, однако все равно… зябко. Сейчас князь-кесарь стоял рядом с массивным креслом, на котором еще секунду назад сидел, видать взирал на допрос.
Вторым в пыточной был боярин Семен Толбузин — писарь при князе-кесаре, а кроме того верный поверенный в делах всесильного главы ИСБ. Хоть лет ему всего ничего — тридцать один, для такой должности, но насколько мне известно справляется Семен на отлично. Впрочем другого бы Ромодановский при себе бы не держал.
Ну и последним замер, так и не разогнувшись, мастер Иван Трубач. И 'Трубач' — не фамилия, а прозвище. Я, к примеру, его даже не слыхивал, а Федор Юрьевич лишь улыбается, но не говорит. Прозвище появилось от заслуг опытного ката — у него говорят ВСЕ. Без каких-либо исключений. Да и мало того, будь желание, мастер помимо тела может исковеркать психику так, что человек себе сердце вырежет! Страшный он… Правда по внешности — рубаха-парень: голубоглазый, с пшеничными волосами, среднего телосложения и возраста не сильно старше меня самого. Вот что значит призвание — возраст здесь не помеха. Лишь шоры на глазах остальных людей могут помешать…
— Знали что-нибудь новенькое?
— Все, что велено доложил, песий сын, — улыбнулся Трубач.
Меня слегка передернуло, впрочем, не слишком заметно.
— Ну, так пусть повторит, а то сухие строки в отчете не такие эмоциональные. Да и пару-тройку вопросов задать не помешает.
Жаровня тихо потрескивала, угли отбрасывали алые блики на темные стены ниши. И вроде светло здесь, но вот именно там где стояла жаровня, да и прочий скарб ката — висела мистическая полутьма.
— Поведай-ка нам сэр Клайд, как в твоем доме людишки подлые собирались, да о чем речи вели, — по-доброму, будто родного человека попросил Иван. Аккуратно так поднимая к лицу посла раскаленную иглу.
Джефферис, растянутый на колесе, нервно сглотнул и заозирался по сторонам, по его лицу катились крупные градины, вокруг тела висел едкий запах пота, казалось еще чуть-чуть и тело англичанина даст слабину. Однако Клайд, не смотря на пару дней бесед с Трубачом был не сломлен. Впрочем мастер пыточных дел особо на него не налегал — сейчас важно узнать как можно больше, чтоб предъявить всем противникам максимальный счет.
— Государь, помилуй, Христом Богом прошу! — взмолился посол.
И проникновенно так, вкладывая всю душу в каждый слог. Вот только меня не проняло — до сих пор перед глазами раненная Оленька. Такое не прощают.
— Поздно спохватился, уважаемый посол. Раньше думать надо было, до того как пакости делать…
Посол встрепенулся, ожил на глазах и вращая полными боли глазами с лопнувшими капиллярами вокруг зрачков начал оправдываться:
— Не подговаривал я никого, только слушал да кивал, в мыслях ничего против тебя, государь, не было!
— Врешь, пес шелудивый. Я и про посиделки ваши знаю и про планы поднять недобитков отцовых, да о многом знаю. Так что говори все как есть, тогда и пощажу тебя… быстрой смертью.
Сэр Клайд сбледнул до мертвецкой синевы, по лицу покатились крупные капли пота, губы задрожали.
'Спекся?!' — удивился я.
Да и было от чего — почему-то представлялся этот разговор несколько иначе. Теперь же некогда лощеный англичанин ничего кроме брезгливости не вызывал.
— Государь, может его того… поторопить чутка? — спросил мастер-кат.
Трубач уже положил углу обратно, взял взамен монструозные клещи.
— Не надо… я расскажу, что знаю, только уберите его от меня, Христом прошу…. православные!
— Тьфу, окаянный. Угомонись уже, — рыкнул на него кат и щипцами слегка щелкнул.
— Подожди, Иван, пусть говорит, авось чего-нибудь новенького споет…
В разговор вмешался князь-кесарь, хитро глядя на меня и Колпака. Последний кстати говоря не глядел на привязанного посла, был бледен и замкнут. Что ж, в пыточную изобретателя больше не пустят. Нечего психику ломать. Пусть лучше мозги Дмитрия работают в созидательном процессе.
— Еще до отплытия мне назвали нескольких человек, с которыми следует связаться первым делом. Это…
Уже выйдя из камеры, я заметил:
— Что ж, выходит, решили нас натравить друг на друга. Хм-м, ожидаемо… чего уж там. Но зачем лезть, если у самих рыло в пушку? Думается мне, что Ирландия с Шотландией заслужили право быть свободными… Дима, ты что на это скажешь?
— Мне кажется — не моего это ума дело, — буркнул Колпак.
Видно и впрямь тяжко ему пришлось. Но ничего наука будет — не лезть с глупыми советами, да и остальных доброхотов поубавится.
— Вот посему и занимаешься ты в Петровке разными полезными делами, а не сидишь подле меня в Москве. Каждому нужно заниматься своим интересом и не лезть туда где мало что понимаешь.
— Твоя правда.
До кабинета шли в тишине, даже шагов охранителей не слышно. Дима еще даже не догадывался о том, что я ему приготовил и какие задания 'вручу' на ближайшие полгода. Ну а то, что изобретатель увидел крайне неприятные картины допроса, так это даже полезно — в суровое время живем.
В скором времени Россию будут ждать немалые испытания — не своевременные, но оттого не менее важные! Посему и люди должны быть как кремень, пусть далеко не все, но хотя бы один из тысячи за собой вести должен…
Так повелось, что убранство Кремля претерпело изменения под влиянием моего вкуса и желания Оли. Некоторые залы и комнаты отличались от тех, что я помнил по ТОЙ истории, но частично Кремль остался в схожей стилистике. Однако объединяло оба направления одна особенность — каждый зал 'отвечал' за определенное мероприятие.
Одной из таких традиций стало проведение судилищ в Серебряном зале.
Сегодня в нем собралось много народа, именитого и не очень, старого и молодого, опытного и не обремененного прожитыми летами. Да и как не попасть сюда всем тем от кого зависит доведение государевой воли до самых дальних уголков России.
В этот день предстояло разобраться с крайне щекотливым вопросом — как наказать молодого генерала Прохора Митюху за своеволие и гордыню, проявленную во время сражения!
Свыше трехсот человек собралось в зале. Вопреки обычаям времени, когда основная часть должна стоять от начала и до конца заседания, в Серебряном зале две трети площади занимали кресла и стулья: с указанием места для каждого приглашенного. И не дай Бог кто-то займет чужое! Тут и до кровной вражды недалеко, посему императорскому церемониймейстеру — Ивану Федоровичу Ромодановскому, единственному сыну князя-кесаря, приходилось постоянно следить за тем, чтобы влиятельнейшие люди России не передрались, будто дворовые псы.
Отношение обоих государей передалось от отца к сыну. Их воспринимали как верных дому Романовых, умных царедворцев и волевых управленцев, на которых можно оставить не только столицу, но и доверить казну! А это в эпоху мздоимства дорогого стоит.
Слушанье назначили на десять часов, причем с перерывом на обед — благо и зал под кушанье находится через пару коридоров.
Как и положено арестованного генерала привели государевы охранители: все в черных мундирах, расшитых серебряной нитью, у каждого клинок и револьвер. Случись, какое безобразие и грозное оружие мгновенно окажется в руках императорского воина. А уж что каждый из них может в бою заменить с десяток простых воев, — доказанный опытом факт. Причем совсем недавно.
Хотя Митюху вели не как заключенного, а как почетного гостя — ни оружие не забрали, ни кандалов не повесили. Знающим людям такие 'мелочи' о многом скажут. Ну а незнающих в этом зале не было…
Вот генерал-майор встал на кафедру для обвиняемых. Здесь не было ни защитников, ни обвинителей. Тот кто стоит перед императором должен сам доказать свою правоту не смотря ни на что.
Однако пока главного судьи в зале не было. Недолго. Всего несколько минут.
Отворяется боковая дверь и в нее входит молодой государь. Он, как и его отец старался отказаться от душных традиций ретроградства, мешающих ускорению процессов управления всем государством. Частично получалось, частично нет — люди не всегда готовы к переменам. Хотя кто их спрашивает, если так велел государь?
Единственный неизменный предмет оказался трон. По заказу Алексея Первого в Кремле было поставлено три трона: два в Гранатовой палате и один в Серебряном зале. В остальных помещениях исключительно богато украшенные кресла, только напоминающие дизайном основной трон. Ведь по сути, оставшийся с эпохи правления Иоанна Васильевича Четвертого трон, до безобразия неудобный стул, отделанный золотом, каменьями и освященный патриархом.
Но для важных случаев он необходим. Сегодня один из них.
Государь одет неброско, без вычурности и нелепых кружев — столь модных в Европе. На нем мундир без знаков различия, его мог бы носить и воин Суздальского, Пензенского или Новгородского полка. За исключением одной детали: вместо кепи у него на голове тонкий платиновый обруч усыпанный самоцветами с двуглавым орлом, держащим в лапах скипетр и державу. Этот атрибут Алексей носил не столь часто, только по важным поводам.
И сегодня один из них.
Слушанье по традиции должен открыть — секретарь, коим обычно являлся князь-кесарь. Однако сегодня его не было — приболел старик. И его заменил серб граф Савва Рагузинский, личность известная и неординарная. В свои сорок семь лет он успел исколесить пол Европы, Османскую империю и даже участвовал в прохождении первого торгового каравана до Цинской империи. При Петре Первом он активно участвовал в торговых делах государства, именно с его подачи в десятом году была принята разменная медная монета. Да и после он немало укреплял не только свое благосостояние, но и участвовал в государевых начинаниях. И как закономерный итог — постепенное продвижение в придворных чинах.
Первым сел император, за ним все остальные. Кроме молодого генерал-майора и охранителей, зорко взирающих за каждым присутствующим. После бунта мнимость полковника Нарушкина поднялась на порядок. И на сей раз государь ему не противился. Да и как тут противоречить. Если на кону жизни самых дорогих для него людей?
— За действия, повлекшие за собой многие смерти воинов России, отказ выполнять приказ вышестоящего командира во время сражения и совершение противоправных действий к начальству при отягчающих обстоятельствах… перед государем держит ответ — генерал-майор корпуса Русских Витязей: Прохор Петрович Митюха.
Серб стоял чуть в стороне от кафедры, за которой стоял генерал. Вполоборота к залу и государю, так чтобы видеть малейшее движение императора. Сейчас Алексей Первый сидел на троне расслабленно, не проявляя и тени беспокойства из-за проходящего суда над своим вернейшим генералом и что самое важное — воспитанником!
Для основной массы присутствующих высокородных 'зевак' этот день являлся триумфов Старой крови над Молодой. Мало того, что большинство присутствующих имела длинную родословную, так еще и возвышение молодого, но безродного дарования стало бельмом на глазу более именитых посредственностей. 'Голубая кровь' и 'соль земли' государства отчего-то решили, что запись в любой из Боярских, али Княжеских книг позволяет претендовать на значимое место без малейшего труда. Однако это не так и спрос с таких 'хитрюг' значительно больше. Раз удостоила тебя Судьба родиться в старом роде, будь любезен послужить на благо Отчизны, прославляя не только себя, но и ту Кровь, к которой принадлежишь. В этом вопросе император Алексей всецело поддерживал своего отца, хотя и не столь агрессивно, предпочитая действовать больше исподволь, заставляя дворянство с боярством больше шевелить мозгами.
Ну а пока они предавались размышлениям о собственной судьбе, молодой генерал-майор начал говорить:
— Действия, кои совершены мною, ни в коем разе не могу признать правильными…
Прохор Митюха замолчал, в зале раздался одобрительный гул десятков голосов:
— Говорят принятие греха, облегчает душу… Вот и правильно пацаненок себя ведет, всяко милостивей наш государь будет…
Однако молчал он недолго.
— Правда от того они не перестали быть единственно верными! Конечно, когда битва уже прошла, а большая часть артиллерии спасена, рассуждать о маневрах и героической стойкости русского воинства можно и нужно. Дабы на прошлых ошибках взрастить более опытных и мудрых командиров. Однако на момент, когда нет ни боеприпаса к пушчонкам, ни провизии людям, ни фуража скотине — заниматься порожней болтовней преступно! За сим прошу у государя вынести мне казнь за совершенные проступки, кою приму с чистой совестью, да с благодарностью.
Митюха поклонился императору, после чего замер, не обращая внимания на поднявшийся в зале шум и гвалт.
— Тихо! — топнул пятой церемониального посоха секретарь граф Рагузинский.
Вакханалия мгновенно прекратилась, хотя глядя на государя можно было бы боярам, да дворянам и дальше продолжать орать — на его челе не отображалось ни тени недовольства. Правда те кто знаком с императором не понаслышке прекрасно осведомлены о его качестве — скрывать всякие чувства за маской безразличия.
С трона поднялся Алексей. Безучастно глянул на довольные лица большинства родовитых служивых, купеческих глав и даже тех, кто еще сам недавно недалеко ушел от какого-нибудь пензенского пастуха. А поди ж ты — готовы единожды оступившегося собрата в землю втоптать и не поморщиться.
В душе императора бушевали противоречивые чувства, хотелось рвать и метать. Но нельзя. Не к месту государю выказывать самодурство. Для народа важно видеть, что всяк подчиняется одному Закону и не столь важно чей он: Божий аль Людской. Главное — хоть в чем-то нужно быть всем равными, только тогда можно требовать от всех решения невыполнимых задач, зная что хоть и не сотворят чудо в шесть дней, но уж точно выложатся на сто процентов.
Посему и смотрел сейчас Алексей на тех кто является проводником его воли на Земле Русской со смесью надежды и брезгливости. Мало, ой как мало понимающих взглядов. Впрочем, иного он и не ожидал — для некоторых процессов нужно время… например для взращивания новых управленцев.
— Каждый должен быть равным пред Законом. Совершил порочное деяние — ответь по всей строгости, прими наказание, как полагается — с высоко поднятой головой. В первую очередь человек принимает вину в себе, а уж затем отдает ее на откуп людям. Так есть и так будет! Не взирая на чины и награды, не важно черносошный чернец или именитый князь.
Зал одобрительно, словно верный пес, получивший долгожданную мозговую косточку, заворчал.
Прохор опустил взгляд, скрывая блеск в уголках глаз.
'Как же так, неужели не прав я оказался, спасая тех, кого мог? Почему такие страшные вещи говорит, Старший Брат?' — спросил сам себя Митюха, но ответа найти не мог — в голову лезли всякие глупости, от которых на сердце, будто кошки скребли.
— Каждый командир, начальник или управляющий, несущий ответственность за своих людей обязан это знать и ни на секунду не забывать, — продолжил Алексей, даже не слушая зала. — И чем выше стоит этот человек на иерархической лестнице, тем больше на нем ответственность — потому как не может быть блага без жертвы. Солдаты вверяют себя капралам, рабочие — мастерам, крестьяне — старостам… список можно продолжать еще долго. Суть, думаю понятна и так. Слава, Богу, здесь собрались люди понимающие и знающие. За сим вопрошаю каждого — как наказать генерала, проявившего трусость и безволие?
Зал в предвкушении ощерился, будто Зверь Ада, готовый броситься на пока еще не сломленную, но уже поваленную жертву. Кислотная слюна капает с желтоватых клыков и нет от них спасения.
— Чего же вы молчите? Сегодня каждый может высказаться — наказаний за подобное не предусмотрено. Тем более государь вам дозволяет, — император улыбнулся по-доброму, мол, давайте господа хорошие начинайте.
Однако вопреки ожиданиям нового гвалта не последовало. Собравшиеся неожиданно примолкли и задумались.
А ведь и впрямь, какое наказание должно быть за содеянное преступление? И поняли многие одну простую истину — сейчас не судьба зарвавшегося пацаненка решается, сегодня закладывается краеугольный камень в фундамент той государственности, о которой через сотню лет будут говорить с не меньшим почтением, чем о нерушимых дорогах Рима. Поняли и задумались — какого это, когда нет скидки на Род, знакомства и богатство? Так ли это хорошо как кажется на первый взгляд или же вреда от подобного больше недели явных преимуществ?
Алексей читал лица собравшихся, словно психотерапевт на приеме. Ему, известно какое наказание получит Прохор, и впрямь поведший себя далеко не лучшим образом, однако сумевший спасти безвыходное, да чего уж там — убийственно провальное положение Второй армии.
Можно было бы провести суд и за закрытыми дверями или обойтись вовсе без оного. Да только слишком уж вопиющ случай, слишком много завязано на молодого генерала. Посему и пожелал государь показать представление, да такое, что б еще и выгоду получить. Ну а то, что кое-кто с этим может не согласиться… что ж — кому-либо угождать государь не обязан, а вот о пользе для Отечества думать должен еженощно.
Со своего места поднялся седовласый крепко сбитый сорока трех летний боярин Юрий Ефимович Хватов. Глава небольшого, но вот уже больше трех десятилетий успешно наращивающего богатство и влияние, Рода не решался глядеть императору в глаза, однако и в пол взор не устремил, предпочел акцентировать внимание на стороннем предмете — узорчатом подлокотнике трона. Тут и вежество проявлено и своя честь не поругана. Сразу видно — калач тертый, закаленный в кулуарных дворцовых баталиях.
— Вопрос сей интересен, казнь придумать за проступок нужно, да и старших уважать следует, — степенно заметил боярин.
С ним согласились все собравшиеся, закивали первые ряды, одобрительно промычали дальние.
— Однако в жизни разное случается и порой важно вовремя пресечь глупость, чтоб не допустить разорения и позора. Посему предлагаю вину для молодого генерала вынести Генеральному Штабу. Там-то уж командиры точно знают, насколько виновен генерал Митюха.
Государь удивленно воззрился на боярина. Подобного спича он не ожидал, как впрочем и многие собравшиеся. Недовольный ропот прошелестел по залу. Со своего места поднялся другой боярин — Александр Михайлович Заступин. Статью он так же обделен не был, правда по большей мере оная заключалась в наследии предков, а не личной наработке, как у Хватова.
— Юрий Ефимович правильно сказал, но забывать о том кто и кому должен подчиняться нельзя. Посему наказание для генерала должно быть строгое, чтоб остальным неповадно было. Иначе уже через год от этой напасти избавиться не удастся, — боярин Заступин погладил аккуратную бородку и степенно сел.
Зал одобрительно заурчал, словно ненасытный зверь, получивший кусочек мясца: совсем чуток, но все же больше чем ничего. Голод на некоторое время утолен.
Следом один за другим встали еще пятеро уважаемых людей. Каждый говорил нечто новое, но смысл все равно сводился к тому, что оставлять безнаказанным проступок Прохора Митюхи нельзя.
Молодежь забалует.
Император же слушал говоривших, и мотал на несуществующий ус, примечая, что каждый кто высказывался, принадлежал к той или иной влиятельной группировке. Главы же предусмотрительно следили за реакцией государя со стороны. Ни один из одиночек не встал с места, предпочитая со столь щекотливым вопросом постоять в стороне.
'Очередная отрепетированная постановка, что ж тем интереснее в ней участвовать', - про себя заметил Алексей.
— Все высказались? Вот и хорошо, значит и наказание для генерала Митюхи должно быть соизмеримо с проступком! Согласны?
Зал довольно поддержал, хотя кое-кто из сидящих в креслах бурчал недовольно. Император даже удивился — кто это Прохора выгораживает.
— Посему генерал-майор Митюха с сегодняшнего дня лишается звания…
'Как же так?!' — сердце витязя пропустило удар, кровь отлила от лица и только вцепившиеся в кафедру пальцы не дали ему упасть на пол.
В одно мгновение силы почти оставили Прохора, хотя и готовился к участи ужасной, но услышать подобные слова от Старшего Брата оказалось слишком больно. Витязь с трудом смотрел на государя, и не слышал, что тот говорит. Только спустя пяток секунд тишина спала и будто издалека до него донеслось:
— … Прохор Митюха лишается досрочно. Однако разбрасываться столь ценными кадрами нельзя, ему предстоит нести службу в западных краях, готовя земли и люд к беспокойным и опасным временам в чине губернатора Белой Руси.
Витязь стоял словно оглушенный.
Зал молчал. Переваривал приговор. Секунда, другая и на лице каждого проявляется истинная реакция на известие. Ох какие взгляды бросали именитые мужи на молокососа-витязя! Того и гляди испепелят на месте. Да и было с чего — эту должность уже больше шести месяцев 'обрабатывали' сразу три влиятельнейших группировки знати. И когда им уже почти удалось договориться друг с другом, кому 'столоваться' происходит такой облом!
Император кивнул графу Рагузинскому. Тот ударил пятой распорядительного посоха об пол:
— Судилище окончено. Все свои пожелания каждый присутствующий может передать с нарочным не позже третьей пятницы сего месяца.
Пока Савва говорил, Алексей встал с трона и скрылся в боковой двери. Туда же чуть позже под надзором двух охранителей ушел и Прохор Митюха.
Остальным же предстоял нелегкий путь по неширокому коридору, петляющему, будто заяц от волка, среди краснокаменных стен и выводящий гомонящий люд прямиком к главным воротам Кремля.
Сегодняшний день знать запомнит надолго. Особенно те, кто жаждал падения ненавистного витязя, успевшего за свой недолгий век перебежать дорожку не одному влиятельному сановнику…
Князь Федор Михайлович Волконский редко ошибался в людях. Именно поэтому, не смотря на казалось бы неказистые успехи на государевом поприще при Петре, он сумел выбиться на первые роли при его сыне — человеке деятельном и куда более прозорливом, нежели его именитый батюшка.
Сегодня Федор Михайлович в этом в очередной раз убедился. Благо, что ожидал чего-то подобного — необычного, а вот многие неизвестно почему решили, что государь возьмет и казнит своего вернейшего ставленника ну или на худой конец упечет в такие дали о которых и сибирский народец ни сном, ни духом.
Впрочем, по правде говоря, наказание все же последовало и не малое. Если разобраться, то молодой генерал действовал куда грамотнее своих старших товарищей. Это князь выяснил первым делом. Ибо для составления собственного мнения на любое действие, или событие нужно изучить оное со всех сторон, потому как даже самое 'непредвзятое' мнение все равно слегка, но искажает истину. И это в лучшем случае.
Жаль только, что назначение опального генерала на должность губернатора многих привела в скрытое бешенство, лучше бы эти 'одаренные' императору это напрямую сказали. Вот была бы потеха! Эх… Мечты.
И ведь паскудство какое — после беспорядков и ранения императрицы, берложники роют так, что впору забиться подальше от переполоха, переждать годок, а может два, тем более что и поместья имеются. Вон в Рязанском или Переяславском уезде. Не так, чтоб уж далеко, но все же. Но самое обидное для князя — он в этот раз ни в чем не замешан, но из-за связей в кое-каких махинациях в любом случае попадет в разработку эсбешников, ухвати они хоть намек на ниточку, ведущую к нему.
Немало Родов на этом погорело и хоть многим удалось откупиться от государя, но грешки, то никуда не делись — все под сукном лежит. В случае нужды появится заветная папочка на свет и голову долой.
Однако князь Волконский свои теневые дела на протяжении года не столько свернул, сколько увел подальше от Москвы и наместников императора. И теперь поверенные трудятся за Уралом, под Астраханью и в Архангельске, а лучшие отряды убыли за пушниной или занимаются охраной торговых караванов в Циньскую империю да в Персию…
— Дозволь батюшка отвлечь от дум.
В кабинет Федора Михайловича вошел шестнадцатилетний наследник. Князь с неохотой оторвался от тяжких дум — слишком велик шанс сорваться в пропасть, прими он одно неверное решение. Правда и от сына отмахнуться он не мог — даром, что ли воспитывал по своему образу и подобию?
— По шалости аль по делу пришел?
— Знаешь ведь, батюшка, о чем думы мои, пошто обижаешь? — нахмурился Олег, сын Федора, наследник немалого состояния и земель.
— Взрослеть тебе давно пора, в твои годы кое-кто уже полки водит или заводы на Урале строит.
— Так и я не лыком шит — немало толковых дел за мной, — насупился Олег.
Князь на это ничего не сказал — сын, и правда, в последнее время взялся за ум, его будто подменили. Посему и давить слишком сильно глава не собирался, скорее держал наследника в тонусе. Расслабляться в такое время нельзя, иначе более хваткие заберут все самое лакомое. А ты потом ищи ветра в поле.
— Выходит готов?
— Что прикажешь, то и сделаю, батюшка, — кивнул Олег.
— Ты давай не юли, говори — чего надумал.
Брови князя сошлись на переносице. Он не любил когда на прямой вопрос собеседник уходил от ответа. И хоть эта привычка не единожды приносила главе неприятности, избавляться от нее он не считал нужным.
— Я согласен ехать в Юрьев в качестве помощника боярина Быстрецкого.
— Молодец, — улыбнулся князь.
От столь резкой смены настроения отца Олег удивился и куда внимательней глянул на стол перед батюшкой. Уж не пил ли сегодня он хмельного? Однако ни намека винный дух не то чтоб на столе, а в самом кабинете не было. Да и глаза князя Волконского жесткие, ни чуточку не подобревшие.
— Однако ж, поехать тебе придется в Ригу.
— Зачем? — сразу подобрался Олег. Очень уж подобное походило на очередную проверку, коих и без того наследник прошел не один десяток.
— Государь направляет в западные волости своего ставленника, Прохора Митюху. Слыхивал о таком?
— Кто ж про самого молодого и успешного генерала не знает, — хмыкнул наследник.
— Вот и хорошо, потому как в скором времени тебе предстоит познакомиться с ним поближе. И лучше тебе стать с ним хорошим товарищем, а лучше другом.
— А не многого ли ты хочешь, отец?
— Тебе сын еще предстоит узнать какого это — вести за собой людей не жалкие пару месяцев, а всю жизнь. Успех множества мероприятий зависит именно от того как ты поставишь себя с собеседником, добьешь ли его внимания и благосклонности. Посему постигай науку пока есть шанс.
Олег тяжело вздохнул:
— Мне начинать собираться для поездки?
— Думаю денька три еще есть, все-таки государь своего генерала без крепкого наказа не отпустит, да и людишек толковых придать должен. Так что как только бросят клич на поиск желающих — ты и отправишься. За время в пути будет не один шанс сойтись ближе с бывшим командиром витязей.
Наследник чуть склонил голову, вроде и согласился, а вроде и замер в ожидании подробного пояснения. Да и удаляться из кабинета не спешил.