Жил да был марсианин, и звали его Валентин Майкл Смит.

Первую экспедицию на Марс набирали, исходя из той старой истины, что опасней всего для человека сам человек. Тогда, всего лишь через восемь лет после основания первой Земной колонии на Луне, люди совершали межпланетные перелеты по инерционной траектории. С Терры на Марс — двести пятьдесят восемь земных дней, столько же обратно. Да плюс четыреста пятьдесят пять дней ожидания на Марсе, пока планеты не доползали до позиции, пригодной для возвращения.

«Посланник» мог совершить перелет лишь после дозаправки на космической станции. Но и добравшийся до Марса корабль имел возможность вернуться, если только не потерпит крушение, если найдут воду, чтобы заполнить цистерны, если не произойдет тысяча других непредвиденных случайностей.

Да, восемь стиснутых в корабле землян должны были научиться ладить друг с другом куда лучше, чем на Земле — ведь им предстояло жить вместе больше трех земных лет. Хотели было набрать команду из одних мужчин, но наложили вето — нездорово и нестабильно. Вот если бы удалось подобрать сочетание всех необходимых специальностей, то оптимальный вариант — четыре супружеские пары.

Университет Эдинбург — основной подрядчик — передал часть контракта, а именно подбор команды, Институту Общественных Наук. Исключив добровольцев, не годившихся по возрасту, здоровью, умственному развитию, уровню подготовки и темпераменту, Институт оказался перед богатым выбором: ни много ни мало девять тысяч подходящих кандидатур. Требовались навыки астрогатора, доктора медицины, повара, машиниста, механика, командира корабля, семантика, инженера-химика, инженера-электронщика, физика, геолога, биохимика, биолога, инженера-атомщика, фотографа, гидропониста, специалиста по ракетам. Существовали сотни комбинаций из восьми добровольцев, обладавших нужными талантами; среди них были даже три готовые супружеские пары. Но во всех трех случаях психодинамики, оценивавшие уровни сочетаемости, в ужасе воздевали руки горе. Тогда основной подрядчик предложил снизить порог уровня сочетаемости. Институт ответил кратко: готовы вернуть плату (один доллар).

А машины все обрабатывали сведения, которые то и дело менялись из-за смертей, отказов, новых добровольцев. Капитан Майкл Брант, доктор наук, капитан третьего ранга и Защитник Веры в запасе, пилот и ветеран тридцати полетов на Луну, даже имел в институте своего человека. Он отыскивал имена девушек-добровольцев, которые согласились бы составить пару Бранту. Сам капитан вводил в компьютер свое имя вместе с именем девушки и просчитывал все факторы, надеясь установить уровень сочетаемости. В результате этой научной деятельности пилот и ветеран спешно вылетел в Австралию, где сделал предложение доктору Винифред Коберн. Брант был моложе этой старой девы на девять лет.

Мигали огоньки, машины выплевывали карточки. Подбиралась команда.

Капитан Майкл Брант, командир, астрогатор, запасной повар, запасной фотограф, специалист по ракетам.

Доктор Винифред Коберн Брант, сорок один год, семантик, медсестра, заведующая складом, историк.

Мистер Френсис К. Сини, двадцать восемь лет, помощник командира, второй пилот, астрогатор, астрофизик, фотограф.

Доктор Ольга Ковалич Сини, двадцать девять лет, повар, биохимик, гидропонист.

Доктор Уорд Смит, сорок пять лет, физик, корабельный врач, биолог.

Доктор Мери Джейн Лайл Смит, двадцать шесть лет, инженер-атомщик, электроник, электрик, техник.

Мистер Сергей Римски, тридцать пять лет, инженер-электронщик, химик, механик, криолог.

Миссис Элеонора Альварес Римски, тридцать два года, геолог, селенолог, гидропонист.

Члены команды сообща владели всеми необходимыми специальностями, некоторые из них они освоили во время интенсивных тренировок в течение нескольких недель, остававшихся до запуска корабля. Но куда важнее — они могли сосуществовать.

И вот «Посланник» отбыл. В первые недели его сообщения ловили даже любители. По мере ослабления сигналов их стали передавать на Землю через спутники связи. Команда, похоже, была здорова и счастлива. Худшее, с чем пришлось столкнуться доктору Смиту, был стригущий лишай. Все быстро приспособились к невесомости, и спустя неделю никому уже не требовались таблетки от тошноты. Если у капитана Бранта и возникали проблемы дисциплинарного порядка, он о них умалчивал.

«Посланник» вышел на стационарную орбиту внутри орбиты Фобоса и две недели провел в съемках. Затем поступила радиограмма от капитана Бранта: «Приземляемся завтра в 12.00 по Гринвичу к югу от Озера Солнца».

Больше сообщений не поступало.

Четверть земного столетия успело пройти, когда люди вновь посетили Марс. Сначала туда отправили на средства Международного астронавтического общества автомат «Зомби». И через шесть лет после того, как замолчал «Посланник», автомат преодолел космическую пустыню. Повисев на орбите некоторое время, он вернулся. Робот сделал фотографии. Планета предстала на них совершенно непривлекательной, впрочем — по земным меркам. Приборы подтвердили: атмосфера слишком разрежена и для существования человека не годится.

Еще снимки «Зомби» показали, что «каналы» — это инженерные сооружения. Были там и очертания, похожие на развалины городов. На Марс готовились направить экспедицию, но вмешалась Третья мировая война.

Война и вызванная ею задержка привели в результате к отправке куда более мощной команды, чем та, что летела на пропавшем «Посланнике». Корабль Федерации назывался «Чемпион», экипаж состоял из восемнадцати мужчин; кроме того, на нем летели двадцать три добровольца, тоже мужчины. Благодаря методу Лайл перелет занял всего девятнадцать дней. «Чемпион» приземлился к югу от Озера Солнца, так как капитан Ван Тромп собирался искать следы «Посланника». Вторая экспедиция отчитывалась ежедневно. Три последних сообщения заслуживали особого внимания. Вот первое: «Обнаружен корабль «Посланник». Уцелевших нет».

Второе: «На Марсе есть живые существа».

Третье: «Поправка к сообщению 23-105: Обнаружен один человек с «Посланника».

Капитан Виллем Ван Тромп был гуманным человеком. Он послал радиограмму: «Никаких встречающих. Подготовьте «шаттл» с гравитационной защитой, носилки, «скорую помощь» и вооруженную охрану».

Он также отправил корабельного врача, чтобы тот проследил, как Валентина Майкла Смита отвезут и устроят в палату в медицинском центре Бетесды, уложат на амортизирующую гидравлическую кровать и оградят от ненужных контактов. А сам Ван Тромп отправился на чрезвычайную сессию Верховного Совета Федерации.

В то время, как Смита укладывали, Высший Министр по Науке раздраженно говорил:

— Допускаю, капитан, что ваши полномочия как начальника исследовательской экспедиции дают вам право защищать человека, временно оказавшегося в вашем ведении, но я не понимаю, почему вы лезете в дела моего ведомства. Да ведь этот Смит — просто кладезь научной информации!!!

— Видимо, так, сэр.

— Тогда почему же?.. — Министр по Науке обернулся к Министру по Миру и Безопасности. — Дэвид? Не могли бы вы отдать приказ своим людям? В конце концов, нельзя же допускать, чтобы профессор Тиргартен и доктор Окахима (не говоря уже о других) прохлаждались без дела.

Министр по Миру взглянул на капитана Ван Тромпа, но тот лишь покачал головой.

— Но почему? — возмутился Министр по Науке. — Вы же признаете, что он не болен.

— Дайте капитану возможность высказаться, Пьер, — посоветовал Министр по Миру.

— Итак, капитан?

— Смит не болен, сэр, — отвечал Ван Тромп, — но и не здоров. Он никогда еще не подвергался воздействию земного притяжения. Его вес сейчас в два с половиной раза больше, чем на Марсе, и его мышцы просто не справляются. Он не привык к земному атмосферному давлению. Он ни к чему не привык, и напряжение слишком велико. Черт побери, джентльмены, да я сам устал как собака, хотя и родился на этой планете.

Министр по Науке презрительно скривился:

— Если вас волнует утомление от повышенной гравитации — позвольте заверить вас, капитан, мы это предвидели. В конце концов, я и сам бывал за пределами Земли, знаю, каково оно. Этот тип, Смит… Этот человек…

Капитан Ван Тромп решил, что пора закатить скандал. В случае чего сошлется на свою совершенно законную усталость — ему казалось, что он приземлился на Юпитере. Он прервал:

— «Человек»? Это Смит-то?! Разве вы еще не поняли — он не человек!

— Что?

— Смит — не человек.

— Как? Объяснитесь, капитан!

— Да, Смит — разумное существо, и его предки — люди, но он скорее марсианин, чем человек. Пока не появились мы, он никогда не видел людей. Смит думает и чувствует, как марсианин. Его вырастила раса, ничего общего с нами не имеющая. У них, черт побери, даже секса нет. По происхождению он человек, а по воспитанию — марсианин. Если вы хотите свести его с ума и разбазарить весь «кладезь» сокровищ, валяйте, зовите своих тупоголовых профессоров. Не давайте ему ни минуты, чтобы привыкнуть к нашей сумасшедшей планете… Впрочем, мне-то что, я свое дело сделал!..

Молчание нарушил Генеральный секретарь Дуглас.

— И хорошо сделали, капитан. Если этому человеку, или человеку-марсианину, требуется несколько дней, чтобы приспособиться к Земле, наука подождет. Полегче, Пит. Капитан Ван Тромп устал.

— Но кое с чем ждать нельзя, — сказал Министр по Средствам Массовой Информации.

— С чем же, Джок?

— Если мы в ближайшее время не покажем по стерео Человека с Марса, в стране начнутся беспорядки, господин Секретарь.

— М-м-м, вы преувеличиваете, Джок. Конечно, кое-что о Марсе стоит включить в выпуски новостей, например, завтра, когда я буду вручать награды капитану и его команде. Рассказ капитана Ван Тромпа о пережитом… Но сперва отдохните, капитан.

Министр покачал головой.

— Что-нибудь не так, Джок?

— Публика жаждет настоящих живых марсиан, а коли их нет, нам нужен этот Смит — и поскорее.

— Живых марсиан? — Генеральный секретарь повернулся к капитану Ван Тромпу. — У вас есть пленки?

— Километры!

— Вот и ответ, Джок. Если вам будет мало прямых репортажей, крутите фильмы. Да, капитан, так как там насчет экстратерриториальности? Говорите, марсиане не «выступают»?

— Нет, сэр, ни за, ни против.

— Не понял?

Капитан пожевал нижнюю губу.

— Видите ли, сэр, с марсианином говорить — все равно что с эхом беседовать. Не спорят, но и не отвечают.

— Может, нужно было привести сюда вашего семантика, как его там? Или он уже здесь?

— Махмуд, сэр. Но доктор Махмуд не совсем здоров. Изрядное нервное расстройство, сэр. — При этом капитан Ван Тромп подумал: «Пьян в стельку — вот и все расстройство».

— Счастлив, что вырвался из космоса?

— Есть немного. («Чертовы кроты! — выругался про себя Тромп. — Сообразили».)

— Что ж, приведите его, когда он, так сказать, поправится. Надеюсь, этот молодой человек, Смит, будет нам полезен.

— Возможно, — с сомнением отозвался Ван Тромп.

Джиллиан Бордмен была опытной медсестрой, и у нее было хобби — мужчины. В тот день она дежурила на этаже, где находился Смит. Услышав о том, что пациент в палате К-12 ни разу в жизни не видел женщины, она не поверила. И тут же нанесла визит странному больному.

Ей было известно указание: «Никаких женщин-посетительниц». Конечно, она не считала себя посторонней, но, зная, что стоявшие на страже пехотинцы воспринимают все слишком буквально, проплыла мимо охраняемой двери и вошла в комнату наблюдения.

Доктор Таддеуш поднял на нее глаза.

— А, «Ямочка» пришла. Привет, голубушка. И что же привело тебя сюда?

— Совершаю обход. Ну, как там ваш больной?

— Не волнуйся, лапочка, загляни-ка в книгу — ты за него не отвечаешь.

— Я уже заглядывала — и хочу посмотреть на него.

— Одним словом, нет.

— Тад, ну пожалуйста, не будь формалистом.

Он уставился на свои ногти.

— Если ты сунешься туда, меня загонят в Антарктиду. Не хотелось бы мне, чтобы доктор Нельсон застал тебя здесь.

Она встала.

— А что, доктор Нельсон может заявиться ни с того ни с сего?

— Да нет, я посылаю за ним, если нужно, — он отсыпается после полета, отвык от нашего тяготения.

— Чего же ты тогда вздумал блюсти правила?

— Достаточно, сестра.

— Да, доктор. — И добавила: — Вонючка!

— Джилл!

— Индюк надутый!

Он вздохнул.

— А как насчет субботы?

Она пожала плечами:

— Наверное, девушке в наши дни не приходится капризничать.

Вернувшись на пост, она взяла свой ключ. Промах, но не поражение. В палате К-12 была еще одна дверь, в комнату рядом, которой пользовались как гостиной, когда в палате лежал какой-нибудь высокий чин. Сейчас комната пустовала. Туда-то она и направилась. Охранники не обратили на нее внимания — они и не подозревали, что их обошли с тыла.

У двери Джиллиан заколебалась. Похожее возбуждение она испытывала, когда еще была студенткой и тайком сбегала из отведенных практиканткам комнат. Но вот она отперла дверь и заглянула внутрь.

Пациент лежал в постели и смотрел прямо на нее. Сначала ей показалось, что он умирает и ему все безразлично. Лицо его ничего не выражало, как это бывает у смертельно больных. Но затем она увидела его глаза, светившиеся явным интересом. Может, у него лицо парализовано?

С профессиональной бодростью она произнесла:

— Ну, как мы сегодня — лучше?

Смит мысленно перевел. Его сбило с толку то, что вопрос включал в себя их обоих. Он решил, что такая формулировка подразумевает желание лелеять и сблизиться. Вторая часть соответствовала тому, что обычно спрашивал Нельсон.

— Да.

— Отлично!

Если не считать отсутствующего выражения лица, ничего особенного в нем не было. Может, он никогда раньше и не видел женщин, но в таком случае он неплохо владел собой.

— Могу я что-нибудь для вас сделать? — тут она заметила, что на тумбочке нет стакана. — Принести вам воды?

Смит сразу отметил, что данное существо отличается от остальных. Он сравнил свое впечатление с теми фотографиями, что Нельсон показывал ему во время путешествия, — картинки, которые должны были объяснить сбивающие с толку конфигурации данной группы людей. Так вот какова «женщина».

Он ощутил и возбуждение и разочарование. Но тут же подавил оба чувства, причем с таким успехом, что доктор Таддеуш не успел уловить никаких изменений в показаниях приборов. Нужно глубоко погрокать.

Переведя ее последний вопрос, он испытал такой эмоциональный порыв, что сердце его едва не заколотилось, но он вовремя опомнился и отругал себя: «Что за несдержанный птенец!» И заново проверил перевод.

Нет, он не ошибся. Существо «женщина» предлагало ему воды. Оно желало сблизиться! С большим трудом подыскивая в своем словаре подходящие значения, он постарался ответить с должной торжественностью:

— Благодарю вас за воду. Желаю вам всегда утолять жажду.

Лицо медсестры Бордмен приобрело несколько ошеломленный вид.

— О, как мило!

Найдя стакан, она наполнила его водой и протянула больному.

— Отпейте, — выдавил он.

«Интересно, уж не думает ли он, что я хочу его отравить?»— подумала Джилл, но он так убедительно попросил, что она послушно сделала глоток. После чего он тоже сделал один глоток — и откинулся на подушку так, словно ему удалось совершить нечто важное.

Да уж, приключение не удалось. Джилл спросила:

— Вам еще что-нибудь нужно? А то у меня много работы.

Она направилась к дверям, но он воскликнул:

— Нет!

— Что?

— Не уходите.

— Ну… мне все равно придется уйти, и довольно скоро. — Она подошла к постели. — Вам что-нибудь нужно?

Он оглядел ее с ног до головы.

— Вы… «женщина»?

Вопрос ошарашил Джилл Бордмен. Первый порыв — отшутиться. Но серьезное лицо и странные, тревожащие глаза остановили ее. И она почувствовала, что этот больной и впрямь понятия не имеет, что такое женщина. Она осторожно произнесла:

— Да, женщина.

Смит продолжал таращиться на нее. Джилл смутилась. Она давно привыкла к тому, как мужчины смотрят на нее, но тут другое — все равно что оказаться под микроскопом. Она пошевелилась:

— Ну что, похожа я на женщину, а?

— Не знаю, — медленно отозвался Смит. — Чем отличается «женщина»? Что делает вас «женщиной»?

— О Господи! — С двенадцати лет не приходилось ей обсуждать подобные вопросы с мужчиной. — Уж не ждете ли вы, что я разденусь и покажу вам?!

Смиту понадобилось время, чтобы осознать произнесенные символы и изучить их. Грокнуть первую группу слов он не сумел. Может, это одно из тех формальных звукосочетаний, которыми так часто пользуются люди?.. Но произнесено с силой, словно это — последнее общение перед уходом в себя. Может, он настолько неверно повел себя с существом — «женщиной», что оно готово покинуть телесную оболочку?

Ему вовсе не хотелось, чтобы «женщина» умерла, хотя у нее были на то права, а может, и обязанности. Внезапный переход от взаимопонимания, достигнутого во время водного ритуала, к ситуации, в которой только что обретенный брат по воде мог отключиться или рассыпаться, вверг бы Смита в панику, если бы он сознательно не подавил это ощущение. Однако решил: умереть с ним вместе хоть сейчас — ничего умнее ему не грокнуть, после водного ритуала ничего другого просто не оставалось.

Во второй части высказывания содержались уже встречавшиеся ему символы. Он неверно грокнул намерения существа, но, похоже, из кризисной ситуации был выход: следовало немедленно согласиться с пожеланием. Может, если «женщина» снимет одежду, им обоим не придется «уходить»? Он обрадованно улыбнулся:

— Пожалуйста.

У Джилл отвисла челюсть.

— Ну и ну, будь я проклята!

Смит уже умел грокать эмоциональный взрыв, он сообразил, что выдал неверный ответ. И он начал готовить свой мозг к кончине, смакуя и лелея все, что ему удалось узнать, особенно то, что касалось нового существа — «женщины». Но тут он осознал, что женщина склонилась над ним, и понял: нет, она не собирается умирать. Существо посмотрело ему прямо и глаза.

— Поправьте меня, если я не права, — произнесло оно. — Вы попросили меня снять одежду?

Порядок слов и новые абстракции потребовали тщательного перевода, но все же Смит справился.

— Да, — ответил он, надеясь, что не навлечет на них новый кризис.

— Значит, мне не послышалось. Э, братец, да ты вовсе не болен.

Сначала он рассмотрел слово «братец». Да, «женщина» на-поминает ему, что они едины после ритуала, братья по воде. И он мысленно призвал своих братьев по гнезду, чтобы они помогли ему оправдать ожидания нового брата.

— Я не болен, — согласился он.

— Будь я проклята, если с вами не полный порядок. Но разоблачаться я не собираюсь. И мне пора. — Выпрямившись, существо направилось к двери, но приостановилось, обернувшись к нему с непонятной улыбкой. — Можете попросить меня еще разок и понастойчивей, только при других обстоятельствах. Я и сама не прочь узнать, как поступлю.

Женщина ушла. Смит расслабился, отключился от комнаты Он тихо торжествовал: им все же не пришлось умирать, он сумел правильно повести себя… Но грокнуть предстояло многое. Последнее высказывание «женщины» несло в себе новые символы, а уже знакомые сочетались как-то непривычно, и Смит не все понял. Но он был счастлив, ощущая аромат, приличествующий общению братьев по воде, несмотря на оттенок чего-то тревожного… и жутко приятного.

Размышляя о своем новом брате, «женщине», он ощущал незнакомый трепет. Ему вспомнилось, как он впервые присутствовал при «уходе». И он почувствовал себя счастливым, сам не зная, почему.

Смиту не терпелось, чтобы пришел его брат, доктор Махмуд. Так много нужно грокнуть — и так мало данных!

У Джилл округлились глаза.

— Может, я хлебнула лишку? Бен! Могла бы поклясться: ты сказал, что тот пациент — владелец планеты Марс.

— Вот именно. Он жил на ней — и дольше, чем требуется. Смит и есть планета Марс — король, президент, единственное гражданское лицо и прочее. Если бы «Чемпион» не высадил на Марсе колонистов, права Смита подверглись бы сомнению. Но там остались люди, и потому Смит — владелец планеты, хотя он и находится сейчас на Земле. Ему вовсе ни к чему с ними делиться, они — иммигранты, пока он не дарует им гражданство.

— Фантастика!

— Но все по закону. Милая, теперь ты понимаешь, почему столько людей в нем заинтересовано? И почему администрация его так надежно припрятала? Их действия незаконны. Смит — гражданин Соединенных Штатов и Федерации. Содержать гражданина «инкоммуникадо», даже если он осужденный преступник, неправомочно. Кроме того, в любой период истории изоляция монарха считалась враждебным действием, а ведь он является монархом. Так же расценивается и запрет встречаться с людьми, тем более с прессой, имеется в виду — со мной. Ну что, все еще не согласна?

— Что? Да ты меня до смерти напугал. Бен, если меня поймают, что со мной сделают?

— М-м-м… да ничего страшного. Запрут в обитую ватой палату, трое врачей подпишут бумагу о невменяемости, будешь получать письма один раз за два високосных года. Вот интересно, а что они хотят сделать с ним?

— А что с ним могут сделать?

— Ну, он ведь может умереть — от перегрузки, например.

— Ты думаешь, они пойдут на убийство?

— Тихо, тихо! Не надо страшных слов. Вряд ли его убьют. Во-первых, он кладезь информации. Во-вторых, он своего рода мост между нами и единственной разумной жизнью, встретившейся нам в космосе. Как у тебя дела с классикой? Читала «Войну миров» Г. Дж. Уэллса?

— Давненько, еще в школе.

— Предположим, марсиане будут агрессивны. Это вполне вероятно, а мы ведь и понятия не имеем, какой величины дубинкой они способны на нас замахнуться. Смит может стать посредником, с чьей помощью удастся избежать Первой Межпланетной Войны. Пусть это и кажется невероятным, но вряд ли администрация упускает из виду такую возможность. И они еще не решили, что же делать с открытием жизни на Марсе — в политическом смысле.

— Так ты считаешь, ему ничего не грозит?

— Пока нет. Генеральный секретарь не должен ошибиться — ты же знаешь, его администрация в неустойчивом положении.

— Ничего не смыслю в политике.

— А надо бы. Это почти так же важно, как и твое собственное сердцебиение.

— А я и на него…

— Не болтай, когда я произношу речь! Большинство Дугласа — все равно что лоскутное одеяло: может рассыпаться за ночь. Пакистан рванет в сторону при малейшем кашле… Вотум недоверия — и Генеральный секретарь Дуглас вновь дешевый адвокат. Человек с Марса поможет ему удержаться на месте — или сломает его… Так ты проведешь меня туда?

— Лучше уйду в монастырь. Кофе есть?

— Сейчас посмотрю.

Они встали. Джилл потянулась, промолвив:

— Ох, мои старые косточки! Плевать на кофе, Бен; завтра у меня тяжелый день. Отвези меня домой, ладно? Или отошли, так безопаснее.

— О’кей, хотя вечер еще только начался. — Он вышел в спальню и вскоре вернулся, неся на ладони предмет размером с обычную зажигалку. — Ну что, не проведешь?

— Ой, Бен, я бы хотела, но…

— Ладно, это опасно, и дело не только в твоей карьере. — Он показал ей предмет. — «Жучка» ему подсунешь?

— Что это?

— Лучший подарок для шпиона со времен Микки Финна. Микроминиатюрный магнитофон, пленка на пружинке, так что его нельзя обнаружить с помощью следящих устройств. Все внутренности запакованы в пластик, можно выкинуть его из окна. Батарейка испускает столько же излучения, сколько часовая, но она изолирована. Рассчитана на сутки. Затем вынимаешь пленку, вставляешь другую — пружинка внутри кассеты.

— Не взорвется? — спросила она с беспокойством.

— Хоть в пироге запекай!

— Бен, ты так запугал меня, мне теперь страшно к нему заходить.

— Но ты же можешь войти в соседнюю комнату?

— Вроде бы.

— У этой штучки ослиные ушки. Прилепи к стене вогнутой стороной, можно скотчем, запишется все, что происходит за стеной.

— Но меня непременно заметят, если я буду бегать туда-сюда. Бен, в другом коридоре тоже есть смежная комната — сойдет?

— Отлично. Сделаешь?

— М-м-м… давай, я подумаю.

Кэкстон протер устройство платком.

— Надень перчатки.

— Зачем?

— Владение такой штучкой карается по закону. Надень перчатки, да смотри не попадись.

— Хорошенькие идеи приходят тебе в голову!

— Хочешь выйти из игры?

— Нет, — выдохнула Джилл.

— Умница! — Мигнула лампочка, он глянул вверх. — Такси. Я вызвал машину, когда ходил за этой штучкой.

— Вот как… где мои туфли? Не выходи на крышу. Чем меньше нас видят вместе, тем лучше.

— Как пожелаешь.

Надев ей туфли, он выпрямился, а она взяла его за голову обеими руками и расцеловала.

— Милый Бен! Ничего путного из этого не выйдет, а я и подумать не могла, что ты — преступник. Но повар из тебя получается неплохой, конечно, если я набираю шифр… Может, я и выйду за тебя замуж, если удастся опять устроить ловушку, и ты снова сделаешь мне предложение.

— Предложение остается в силе.

— А что, гангстеры женятся на своих «милашках»? Или надо говорить «чувихах»? — И она поспешно ушла.

В ресторане Хэгерстауна царила «атмосфера» тонкой оригинальности — столики были небрежно расставлены на газоне, спускавшемся к озеру, некоторые размещены прямо в ветвях трех вековых деревьев. Конечно, Джилл хотелось поесть непременно на дереве, но Бен сунул взятку метрдотелю, чтобы для них столик поставили у воды, а затем попросил включить стерео.

Джилл обиделась:

— Бен, чего ради платить бешеные деньги, если нельзя поесть, сидя на дереве, и к чему нам эта дребезжащая коробка?

— Терпение, малышка. На столиках возле деревьев установлены микрофоны, чтобы лучше обслуживать. А наш столик, надеюсь, ничем подобным не снабжен, я видел, как официант вынул его из общей кучи. Что до стерео, во-первых, все приличные американцы едят под музыку, а во-вторых, шум заглушит наш разговор и собьет с толку направленный микрофон — вдруг сыщики мистера Дугласа уже нами заинтересовались.

— Ты и правда подозреваешь слежку? — Джилл поежилась. — Не гожусь я для преступной жизни.

— Ерунда и чепуха! Когда я расследовал скандал в «Дженерал Синтетике», я и двух ночей подряд не спал в одном и том же месте, а ел только из пакетов. Тебе даже понравится, это подхлестывает обмен веществ.

— Он у меня в порядке. Все, что мне нужно, — один пожилой богатый пациент.

— Выйдешь за меня замуж, Джилл?

— Ну, как только мой будущий супруг почиет с миром, а может, я так разбогатею, что возьму тебя в качестве домашнего животного.

— Начнем сегодня?

— Я же сказала, после того, как он сыграет в ящик.

Пока они обедали, музыка, от которой чудом не лопались барабанные перепонки, утихла. На экране появилась голова диктора, он улыбнулся и объявил: «НВТ, Новая Всемирная Теле-сеть, и ее спонсор удостоены чести выделить время для исторической передачи сообщения правительства Федерации. Помните, друзья: каждая мудрая девушка пользуется таблетками «Мудрая девушка». Компактные, приятные в употреблении, успех гарантирован, одобрено и допущено к продаже без рецепта законом № 1312. Зачем следовать отжившим, неэстетичным, вредным методикам? Зачем рисковать, теряя его любовь и уважение?» Похожий на волка диктор с красным лицом покосился в сторону и погнал рекламу быстрее: «Мудрая девушка предохраняется только таблетками нашего спонсора. Мудрая девушка — а затем Генеральный секретарь!»

Изображение диктора пропало, и появилась молодая женщина, такая чувственная, с таким пышным бюстом и настолько соблазнительная, что всякий мужчина, взглянув на нее, испытывал разочарование в дарованиях, проживающих рядом. Потянувшись и прогнувшись одновременно, она проворковала так, будто лежала в постели:

— Я всегда пользуюсь только «Мудрой девушкой».

Картина растаяла, оркестр заиграл «Славься, суверенный мир». Бен спросил:

— А ты пользуешься «Мудрой девушкой»?

— Не твое дело, — вспылила Джилл. Затем добавила: — Это же шарлатанство, а не панацея. И вообще, с чего ты взял, что мне они так уж необходимы?

Кэкстон не ответил — на экране появился Генеральный секретарь Дуглас, его вид иначе как «отеческим» назвать было нельзя.

— Друзья, — начал он, — сограждане. Сегодня мне выпала уникальная возможность и привилегия. С тех пор, как с триумфом возвратился наш озаривший небеса «Чемпион»… — Он поздравил граждан планеты с успешным контактом и открытием иной цивилизации. Ему удалось создать у слушающих такое впечатление, словно каждый из них был причастен к успеху, что едва ли не любой мог участвовать в экспедиции, не будь он занят другой, не менее важной работой, — а также, что он, Генеральный секретарь Дуглас, всего лишь орудие в их руках, исполнитель их воли. Прямо он ничего не утверждал, выражая лишь предположение, что средний человек лучше кого бы то ни было, в крайнем случае — равен, и что он, добрый старый Джо Дуглас, является воплощением среднего человека. Даже его слегка помятый галстук и взъерошенные волосы, казалось, заверяли: «Мы все тут свои, ребята».

Интересно, кто ему накатал речь, подумал Бен. Джим Сенфорд, небось, ему лучше всех удавались веселенькие и утешительные прилагательные. Прежде чем заняться политикой, он сочинял рекламу; никаких угрызений совести он не испытывал. Да, эта фразочка про «Длань, качающую колыбель» — точно, Джим! Он был именно таким типом, который способен соблазнить девочку с помощью конфетки.

— Выключи! — потребовала Джилл.

— Тихо, босоножка, мне нужно послушать.

— …и теперь, друзья, мне выпала честь представить вам нашего собрата, Валентина Майкла Смита, Человека с Марса! Майк, мы знаем, что ты был болен и чертовски устал, но не мог бы ты сказать несколько слов нашим друзьям?

На стереоэкране возник крупный план: парень в инвалидном кресле. Рядом маячил Дуглас, а с другой стороны замерла медсестра, прямая, в накрахмаленной форме, фотогеничная.

Джилл ахнула. Бен прошипел:

— Тише!

Гладкое, как у ребенка, лицо человека, сидевшего в кресле, расплылось в улыбке. Он поглядел в камеру и произнес:

— Привет, ребята. Извините, что я сижу. Все еще слаб.

Казалось, ему трудно говорить; медсестра проверила его пульс.

Отвечая на вопросы Дугласа, он поблагодарил капитана Ван Тромпа и экипаж за спасение и сообщил, что все население Марса взбудоражилось, когда был установлен контакт с Землей. И еще он надеялся укрепить дружественные отношения между планетами. Медсестра прервала его, но Дуглас мягко попросил:

— Майк, не могли бы вы ответить еще на один вопрос?

— Конечно, мистер Дуглас, — если сумею.

— Майк? Каково ваше мнение о земных девушках?

— О-о-о!

Младенческое лицо приобрело выражение экстаза, восхищения, затем порозовело. Камера переместилась в сторону Генерального секретаря, и он продолжил отеческим тоном:

— Майк просил меня передать вам, что он вновь появится перед вами, как только поправится. Понимаете ли, сначала ему надо нарастить мускулы. Возможно, уже на следующей неделе, если позволят врачи.

На экране снова замелькала реклама «Мудрой девушки», на сей раз с упором на то, что всякая умная девушка должна пользоваться таблетками, если еще не свихнулась, а не то мужчины при ее приближении станут перебегать на другую сторону. Бен переключил канал и, обернувшись к Джилл, мрачно произнес:

— Да уж, можно снимать завтрашнюю колонку — он у Дугласа в кулаке.

— Бен!

— Угу?

— ЭТО НЕ БЫЛ ЧЕЛОВЕК С МАРСА!

— Что? Детка, ты уверена?

— Похож, конечно, но это вовсе не тот больной, которого и видела в поднадзорной палате.

Бен заметил, что Смита уже видели десятки людей, охрана, врачи-интерны, санитары, капитан, экипаж «Чемпиона», да мало ли кто. Многие наверняка посмотрели выпуск новостей — администрация Дугласа должна была учесть, что кто-нибудь из них заметит подмену. Какой в этом смысл — риск слишком велик.

Но Джилл, упрямо выставив подбородок, твердила, что человек, выступавший по стерео, — не тот, с кем она встречалась. Наконец она не выдержала:

— Будь по-твоему. Ох, уж эти мне мужчины!

— Ну же, Джилл…

— Вези меня домой.

Бен отправился на поиски такси, вместо того чтобы вызвать машину прямо из ресторана. Джилл хранила ледяное молчание. Беи вынул запись разговоров, перечитал ее. С минуту подумал.

— Джилл?

— Да, мистер Кэкстон?

— Я покажу тебе «мистера»! Джилл, прости меня — я был не прав.

Он щелкнул бумагами по ладони.

— Вот оно: вчерашний Смит не мог дать сегодняшнее интервью. Он бы отключился… впал бы в очередной транс.

— Рада слышать, что ты разглядел очевидное.

— Джилл, ну стукни меня, что ли, и перестань дуться. Ты знаешь, что это означает?

— Что они наняли актера, я же тебе сказала.

— Конечно, актера — и отличного актера, его сначала здорово натаскали. Но за этим стоит нечто большее. Насколько я вижу, есть две возможности. Первая: Смит мертв, и…

— Мертв. — И Джилл отчетливо увидела Смита, вновь прожила чудесную церемонию со стаканом воды, ощутила теплое, нездешнее обаяние души Смита, и ее охватила невыносимая тоска.

— Очень может быть, — размышлял Бен. — В таком случае, этот двойник будет «жив» до тех пор, пока он им нужен. Потом двойник «умрет», вернее, его вышлют из города, но сначала сделают гипнотическое внушение — настолько сильное, что он задохнется от астмы, если попытается что-либо разболтать. А может, пойдут на лоботомию… Впрочем, если Смит и правда мертв, мы можем забыть о нем. Нам никогда не доказать свою правоту. Итак, давай предположим, что он все же жив.

— О, я так надеюсь!

— «Что тебе Гекуба, что ты Гекубе», — неточно процитировал Кэкстон. — Если он жив, возможно, ничего страшного не произошло. В конце концов, знаменитости пользуются услугами двойников. Может, через две-три недели наш приятель Смит справится с напряжением и появится перед публикой, а потом его потихоньку выведут из игры. Но, сомневаюсь!

— Почему?

— Ну, напряги головку! Дуглас уже попытался выжать из Смита то, что ему нужно, — не удалось. Но он не выносит неудачи, стало быть, схоронит его еще надежнее, чем прежде… и мы так никогда и не увидим подлинного Человека с Марса.

— Убьет его, — медленно промолвила Джилл.

— Ну к чему такие грубости? Упрячет в частной психиатрической лечебнице, бедный малый так никогда ничего и не узнает.

— О Боже! Бен, что же мы будем делать?

Кэкстон нахмурился:

— Ракетка, мячи — все у них, значит, правила диктуют они. Но я все-таки попытаюсь явиться туда с Неподкупным Свидетелем да с крепким адвокатом — и потребую встречи со Смитом. Может, удастся вытащить все на свет божий.

— Я с тобой!

— Еще чего не хватало. Ты же сама говорила, это покончит с твоей карьерой.

— Но я буду нужна тебе, чтобы его опознать.

— Окажусь лицом к лицу — уж как-нибудь отличу человека, воспитанного инопланетянами, от актера в роли пришельца. А вот если это сорвется, ты будешь моей козырной картой — ты же работаешь в медцентре Бетесды и знаешь, что дело темное. Голубушка, если я исчезну, знай, что ты играешь в одиночку.

— Бен, неужели они рискнут расправиться с тобой?

— Девочка, я ведь попал не в свою весовую категорию.

— Ох, Бен, не нравится мне все это. Послушай-ка, а что ты будешь делать, если тебе удастся к нему прорваться?

— Спрошу, не хочет ли он выйти из больницы. Если скажет «да», приглашу его отправиться со мной. Они не осмелятся остановить его в присутствии Неподкупного Свидетеля.

— Ага, а потом что? Ему необходим медицинский уход. Бен, он не в состоянии сам позаботиться о себе.

Кэкстон снова помрачнел.

— Да, я уже думал об этом. Я-то не сумею обеспечить ему медицинский уход. Можем поместить его у меня…

— …а я буду его выхаживать. Давай, Бен!

— Не торопись. Дуглас, как фокусник, выдернет из шляпы какого-нибудь кролика, и Смиту придется вернуться в заточение. И нам за ним. — Он поморщился. — Знаю я одного типа, который мог бы справиться.

— Кто же это?

— Слыхала про Джубала Хэршо?

— А кто о нем не слыхал?

— Да, одно из его достоинств: все знают, кто он такой. Его трудно сдвинуть с места, тем более что он и доктор медицины, и доктор юриспруденции. Кроме того, Хэршо такой законченный индивидуалист, что станет драться со всей Федерацией, имея в кармане лишь перочинный ножик, если ему приспичит. Да уж, такого не свалишь, будь ты хоть в восемь раз сильнее. Я познакомился с ним во время процессов о недовольстве правительством. Это надежный друг. Если только нам удастся вытащить Смита из Бетесды, отвезу его к Хэршо в Поконс — и пусть эти недоумки попытаются выдернуть его оттуда! У меня — моя колонка в газете, у Хэршо — любовь к стычкам, так что зададим им жару.

Был уже поздний вечер. Но Джилл явилась на дежурство по этажу на десять минут раньше. Она ни во что не собиралась вмешиваться, как ей и велел Бен, но хотела быть рядом, — вдруг понадобится подкрепление.

Охраны в коридоре не было. Подносы, лекарства, две операции — так прошло два часа. Она улучила минутку, чтобы проверить дверь палаты К-12 — заперто, как и дверь смежной комнаты. Она раздумывала: не пробраться ли ей туда через гостиную, поскольку охраны больше нет? Но времени не хватило. Несмотря на это она ухитрялась следить за всеми, кто мелькал на этаже.

Бен не появлялся. Осторожно расспросив сидевшую у пульта медсестру, она поняла, что ни Бен, ни кто-либо другой не заходили в палату К-12 в ее отсутствие. Странно. Бен не говорил, когда именно он собирается приехать, но дал понять, что намеревается штурмовать крепость рано утром.

Наконец она не выдержала и в минуту передышки постучалась в дверь, за которой раньше сидели охранники, и сделала вид, что страшно удивилась.

— О, доброе утро, доктор! Я думала, здесь доктор Фрейм.

Врач, сидевший у мониторов, улыбнулся, оценивающе взглянув на нее.

— Не видел его, сестра. Чем могу помочь?

Заметив типичную мужскую реакцию, Джилл расслабилась.

— Нет, спасибо. А как там Человек с Марса?

— Что?

Она не удержалась от улыбки.

— Персонал все знает, доктор. Ваш больной. — Она указала на дверь.

— Что? — ошеломленно переспросил доктор. — Он что же, находился здесь?

— А разве сейчас его тут нет?

— Нет, конечно, тут лежит миссис Роуз Бенкерсон — больная Доктора Гарнера. Ее привезли сегодня утром.

— Вот как? А куда же делся Человек с Марса?

— Понятия не имею. Послушайте, неужели я мог увидеть Валентина Смита?

— Он был тут вчера.

— Всегда везет кому-то другому. Поглядите, что свалилось на меня. — И он включил экранчик над столиком. Джилл увидела водяную постель, а в ней — крохотную старушку.

— Что с ней?

— М-м-м… если бы не ее деньги, которыми она может растапливать камин, мы назвали бы ее болезнь «старческим маразмом». А так — отдых и обследование.

Джилл еще немного поболтала, затем сделала вид, что заметила лампочку вызова. Подойдя к своему столу, она вынула журнал ночного дежурства, открыла — да, вот оно: «В. М. Смит, К-1 — переведен; Роуз Бенкерстон (миссис), в К-12 (диета по указ. д. Гарнера, предписаний нет, не реаг.)».

Почему Смита перевели куда-то ночью? Чтобы избавиться от посторонних? Возможно. Но куда его дели? Обычно она звонила в регистратуру, но инструкции Бена и вчерашний выпуск новостей с двойником насторожили ее. Она решила подождать и выведать что-нибудь, прислушиваясь к обычной болтовне.

Но сперва Джилл сбегала к телефону-автомату и позвонила Бену. Ей сообщили, что мистер Кэкстон уехал из города. Она была так поражена, что потеряла дар речи, но потом, собравшись с мыслями, оставила ему сообщение: пусть позвонит, когда вернется.

Она позвонила ему домой — с тем же успехом. Записала ту же просьбу.

А Бен Кэкстон времени не терял. Он обратился к Джеймсу Оливеру Кэвендишу. Им подошел бы любой Неподкупный Свидетель, но у Кэвендиша была настолько высокая репутация, что им и адвокат бы не понадобился. Старик частенько давал показания в Верховном Суде, и поговаривали, что в его голове хранились завещания уже на миллиарды. Кэвендиш получил образование, а также навыки по детальному воспроизведению всего, что хранилось в его памяти, у знаменитого доктора Сэмюэла Реншо; гипнозу его обучали в «Райн Фаундейшн». День работы с ним стоил больше, чем Бен получал за неделю, но Бен надеялся убедить «Пост» заплатить по счету — для такой работы требовался самый лучший Свидетель.

Кэкстон заехал за младшим Фрисби из фирмы «Биддл, Фрисби, Фрисби и Рид», затем они нанесли визит Свидетелю Кэвендишу. Сухопарая фигура мистера Кэвендиша, задрапированная в белую мантию, напомнила Бену статую Свободы. Он был так же заметен отовсюду, как и она. Бен объяснил Марку Фрисби, что он собирался предпринять. Фрисби заметил, что у Бена нет никаких прав. Оказавшись в присутствии Неподкупного Свидетеля, они умолкли — следовало строго придерживаться протокола и не упоминать о том, что предстояло услышать или увидеть Свидетелю.

Такси высадило их на крышу центра Бетесды. Они спустились в приемную директора, Бен показал свою визитную карточку и попросил проводить его к директору.

Высокомерная секретарша спросила, назначена ли им встреча. Бен признался, что нет.

— Тогда у вас почти нет шансов увидеть доктора Бремера. Не могли бы вы сообщить нам, зачем вы сюда явились?

— Сообщите ему, — громко, для всех окружающих, произнес Бен, — что Кэкстон, ведущий колонки «Воронье гнездо», прибыл сюда вместе с адвокатом и Неподкупным Свидетелем, чтобы взять интервью у Валентина Майкла Смита, Человека с Марса.

Она была поражена, но быстро справилась с собой и ледяным тоном промолвила:

— Я передам. Присядьте, пожалуйста.

— Спасибо, я подожду.

Фрисби достал сигару; Кэвендиш ждал со спокойствием человека, видевшего добро и зло в любом их проявлении. Кэкстона трясло. Наконец «снежная королева» объявила:

— Мистер Берквист примет вас.

— Берквист? Гил Берквист?

— Насколько мне известно, его имя — Гилберт Берквист.

Кэкстон задумался: Гил Берквист — верный слуга Дугласа, помощник-исполнитель.

— Мне не нужен Берквист — нам нужен директор.

Но Берквист уже вышел им навстречу, протягивая руку и приветливо улыбаясь.

— Бенни Кэкстон! Ну как дела, старина? Промышляешь все тем же?

— Именно. А ты что тут делаешь, Гил?

— Если мне когда-нибудь удастся смыться с государственной службы, я тоже заведу себе колонку, соберу ворох сплетен, а остальное время буду валять дурака. Эх, завидую я тебе, Бен.

— Я спросил: «Что ты тут делаешь, Гил?» Мне нужен директор, а затем — Человек с Марса. И не пытайся меня отшить.

— Ладно, Бен, не лезь в бутылку. Почему, почему… Потому что доктора Бремера ваша пресса довела до ручки — Генеральный секретарь отправил меня сюда, чтобы разделить с ним эти тяготы.

— О’кей. Я хочу видеть Смита.

— Бен, старина, каждый репортер, специальный корреспондент, ведущий рубрики, независимый журналист и прочие сукины дети желают видеть Человека с Марса. Минут двадцать назад тут была Полли Пипере, ей нужно было взять у него интервью о любовной жизни марсиан. — Берквист воздел руки горе.

— Мне нужно увидеть Смита. Да или нет?

— Бен, пойдём куда-нибудь выпьем, и можешь просить что угодно.

— А я и не собираюсь просить что угодно. Мне нужен Смит. Вот мой адвокат, Марк Фрисби. — По обычаю, Бен не стал представлять Неподкупного Свидетеля.

— Мы встречались, — кивнул Берквист. — Как поживает ваш отец, мистер Фрисби? Свищи донимают?

— Как водится.

— Наш гнусный климат. Ну, идем, Бен, и вы, Марк.

— Погоди-ка, — сказал Кэкстон. — Я хочу видеть Валентина Майкла Смита. Я представляю синдикат «Пост», а следовательно, косвенным образом представляю и двести миллионов читателей. Я его увижу? Если нет, так и скажи, и предоставь свои юридические права на отказ.

Берквист вздохнул.

— Марк, может быть, вы объясните этому историку, черпающему свои сведения через замочную скважину, что нельзя вламываться в палату тяжелобольного. Прошлым вечером он появился на экране — вопреки совету лечащего врача. Сейчас он заслужил покой и отдых, ему нужно восстановить свои силы.

— Ходят слухи, — заявил Кэкстон, — что в новостях фигурировал двойник.

Берквист перестал улыбаться.

— Фрисби, — холодно произнес он, — не желаете ли вы напомнить вашему клиенту закон о клевете?

— Полегче, Бен.

— Мне известен этот закон, Гил. Но на кого я клевещу, а? На Человека с Марса? Или на кого-то другого? Назови имя. Повторяю. — Он повысил голос. — Я слышал, что человек, давший вчера интервью по стерео, вовсе не Человек с Марса. Я желаю увидеть его и спросить об этом!

В приемном покое воцарилась тишина. Берквист кинул взгляд на Свидетеля, затем овладел собой и, улыбаясь, сказал:

— Бен, возможно, ты выпросил себе право на интервью — и на судебный процесс тоже. Погоди тут.

Он исчез, но скоро вернулся.

— Я все устроил, хоть ты этого и не заслуживаешь, Бен, — устало сообщил он. — Идем, Бен, нет, только ты. Извините, Марк, но мы не можем допустить к больному целую толпу.

— Нет, — сказал Кэкстон.

— Что?

— Или втроем, или никто.

— Бен, не глупи, тебе и так оказана честь. Знаешь что, Марк может пройти с тобой, но пусть подождет за дверью. Но этот тебе ни к чему. — Берквист кивнул в сторону Свидетеля. Кэвендиш, казалось, ничего не слышал.

— Возможно. Но тогда я сообщу в своей колонке, что администрация запретила Неподкупному Свидетелю увидеть Человека с Марса.

Берквист пожал плечами.

— Идем, Бен. Надеюсь, процесс о клевете тебя слегка охладит.

Они поднялись в лифте из уважения к возрасту Кэвендиша. Затем проехали на движущейся дорожке мимо лабораторий, комнат терапии, отделение за отделением. Их остановил охранник, сначала он позвонил куда-то, а затем их провели в комнату, начиненную аппаратурой для наблюдения за смертельно больными.

— Там доктор Тэннер, — сообщил Берквист. — Доктор, здесь мистер Кэкстон и мистер Фрисби. — Естественно, он не стал представлять Кэвендиша.

Вид у Тэннера был обеспокоенный.

— Джентльмены, должен предупредить вас: не говорите ничего такого, что может вызвать возбуждение, мой пациент находится в чрезвычайно нервном состоянии и крайне легко впадает в патологический транс.

— Эпилепсия? — спросил Бен.

— Несведущие люди могут принять его припадок за эпилепсию, на самом деле это больше напоминает каталепсию.

— А вы, доктор, специалист по психиатрии?

Тэннер глянул на Берквиста.

— Да, — подтвердил он.

— А где вы занимались научной работой?

— Бен, пойдем посмотрим на больного, — вмешался Берквист. — Доктора Тэннера опросишь потом.

— О’кей.

Тэннер проверил показания приборов, затем, щелкнув переключателем, заглянул в глазок и ввел их в палату, приложив палец к губам.

В комнате было сумрачно.

— Приходится затенять, потому что он не привык к нашему освещению, — приглушенно пояснил Тэннер. Подойдя к гидравлической постели, стоявшей в центре комнаты, он произнес: — Майк, я привел к тебе друзей.

Кэкстон приблизился. На постели лежал молодой человек, прикрытый простыней. Он молча посмотрел на них, но на его круглом гладком лице ничего не отразилось.

Насколько мог судить Бен, перед ним был тот, кто выступал вчера по стерео. У него возникло неприятное ощущение, что крошка Джилл бросила ему взведенную гранату — процесс о клевете его доконает.

— Вы — Валентин Майкл Смит?

— Да.

— Человек с Марса?

— Да.

— Это вы выступали по стерео вчера?

Молчание. Тэннер прошептал:

— Вероятно, он вас не понял. Майк, помнишь, что вчера делали с мистером Дугласом?

На лице появилось капризное выражение.

— Яркий свет. Больно.

— Да, от света у тебя заболели глаза. Мистер Дуглас предложил тебе сказать всем людям «Привет».

Больной чуть-чуть улыбнулся:

— Долго ехал в кресле.

— О’кей, — вставил Бен, — понял. Майк, с вами хорошо обращаются?

— Да.

— Вам вовсе не обязательно здесь оставаться. Вы в состоянии ходить?

Тэннер поспешно вмешался:

— Послушайте, мистер Кэкстон…

Берквист заставил его замолчать, положив руку ему на локоть.

— Могу ходить… мало… устаю.

— Что же, я могу доставить сюда кресло. Майк, если вы не желаете оставаться здесь, я могу увести вас куда захотите.

Тэннер стряхнул руку Берквиста:

— Не вмешивайтесь в дела моего пациента!

— Но он свободный человек, не так ли? — настаивал Кэкстон. — Или он тут в заключении?

Берквист ответил:

— Конечно, он свободен. Успокойтесь, доктор, пусть этот дурень сам выроет себе могилу.

— Спасибо, Гил. Вы слышали его, Майк. Вы можете направиться куда пожелаете.

Больной со страхом глянул на Тэннера.

— Нет! Нет, нет, нет!

— О’кей, о’кей.

Тэннер рявкнул:

— Мистер Берквист, достаточно!

— Ладно, доктор. Бен, довольно.

— Э-э-э… последний вопрос. — Кэкстон напряженно думал, пытаясь сообразить, что бы еще из этого выжать. Очевидно, Джилл ошиблась — нет, это невозможно — так ему показалось вчера.

— Последний, — неохотно позволил Берквист.

— Спасибо. Э… Майк, вчера мистер Дуглас задавал вам вопросы. — Больной ничего не ответил. — Так, он спросил вас, какое ваше впечатление от земных девушек.

Больной расплылся в улыбке:

— О-о-о!

— Да… Майк, а где и когда вы видели земных девушек?

Улыбка сползла с лица пациента, он вопросительно взглянул на Тэннера, затем глаза его закатились, и, скрестив на груди руки, он свернулся в клубок.

Тэннер рявкнул:

— Убирайтесь! — Он ринулся к своему пациенту и пощупал его пульс.

Берквист жестко произнес:

— Ну, довольно! Кэкстон, сам уйдешь или охрану вызвать?

— Уходим, уходим, — сказал Кэкстон. — Да уж, он привык быть взаперти… так все же, где он видел земных девушек?

— Что? Не будь глупцом! Медсестры, лаборантки, сам знаешь…

— Не знаю, я так понял, что за ним ухаживали санитары-мужчины, а женщины к нему вовсе не допускались.

— Что? Нелепость какая, — раздраженно начал Берквист, но вдруг внезапно ухмыльнулся. — А вчера-то ты видел рядом с ним медсестру?

— Да, — Кэкстон сник.

Они молчали, пока не оказались в воздухе. Тогда только Фрисби заметил:

— Бен, вряд ли Генеральный секретарь подаст на тебя в суд. Однако, если у тебя есть определенный источник сведений, лучше будет, если мы как-нибудь увековечим его показания.

— Забудь, Марк. Процесса не будет. — Бен гневно вперился в пол. — Откуда нам известно, что мы видели Человека с Марса?!

— Чего? Ну-ну, Бен!

— Откуда нам известно? Мы повидали больного примерно нужного возраста, лежащего на больничной койке. Берквист утверждает, что это он и есть, но ведь Берквист начал свою политическую карьеру с того, что научился давать отказ. Мы увидели незнакомца, предположительно — психиатра, но когда я попытался узнать, где он получил образование, меня переключили на другое. Мистер Кэвендиш, а вы отметили что-нибудь такое, что убедило вас: да, вот Человек с Марса?

Кэвендиш ответил:

— В мои функции не входит формирование мнений. Я смотрю, я слышу — и все.

— Извините.

— Я вам больше не нужен в своем профессиональном качестве?

— Что? О нет, благодарю вас, мистер Кэвендиш.

— Благодарю вас, сэр. Очень интересное поручение. — Старик снял мантию, отделявшую его от простых смертных. Он расслабился, черты лица помягчели.

— Если бы мне удалось протащить туда кого-нибудь из экипажа «Чемпиона», — упорствовал Бен, — я бы узнал все наверняка.

— Должен признать, — заметил Кэвендиш, — я был удивлен, почему вы не воспользовались самым очевидным методом.

— Вот как? Что я упустил?

— Мозоли.

— Мозоли?

— Конечно. Жизнь человека можно узнать по мозолям и затвердениям на его коже. Некогда я написал небольшое исследование для ежеквартального выпуска «Свидетеля». Ведь молодой человек с Марса никогда не носил земную обувь, кроме того, он жил там, где притяжение составляет одну треть нашего, — значит, мозоли и затвердения на его ступнях должны соответствовать его прежней среде обитания, так сказать.

— О, черт! Но мистер Кэвендиш, почему бы вам не сказать это раньше?

— Сэр? — Старик выпрямился, ноздри его раздулись. — Я — Неподкупный Свидетель, сэр, а не участник событий.

— Простите, — нахмурился Кэкстон. — Вернемся… Осмотрим его ступни, даже если мне придется разнести эту чертову больницу!

— Но вам прежде придется поискать другого Свидетеля — ведь я позволил себе обсудить данный вопрос с вами.

— Да, верно.

— Успокойся, Бен, — посоветовал Фрисби. — Ты и так уже влип. Я лично уверен: мы видели Человека с Марса.

Кэкстон высадил их, а сам продолжал сидеть в парящем такси, размышляя. Он уже побывал в больнице — вместе с адвокатом и Свидетелем. Требовать повторной встречи с Майком неразумно. Его вышвырнут.

Но ему удалось получить целую колонку в синдикате не потому, что он отступал перед препятствиями.

Но как? Что же, он знал, где содержится предполагаемый «Человек с Марса». Пробраться туда под видом электрика? Слишком очевидно. Ему не добраться даже до доктора «Тэннера».

А «Тэннер» — настоящий врач? Медики предпочитали держаться подальше от случаев, противоречивших их моральному кодексу. Корабельный врач, доктор Нельсон, например, просто умыл руки, и…

Погоди-ка, ведь доктор Нельсон может сказать, действительно ли этот молодец — Человек с Марса, и при этом не надо будет проверять его мозоли или что-то еще. Прежде чем позвонить доктору Нельсону, Кэкстон обратился в свою контору, так как не знал, где его искать. Помощник Бена, Осберт Килгаллен тоже не знал, но Нельсон значился в картотеке «Знаменитостей», хранившейся в синдикате «Пост». Так, он живет в Новом Мейфлауэре. Через несколько секунд Бен уже говорил с ним.

Доктор Нельсон не видел выпуска новостей. Да, он слышал о нем. Нет, у него нет причин полагать, что произошла подмена. А известно ли доктору Нельсону о том, что Смита пытались уговорить отказаться от его прав по решению Ларкина?

Нет, и это его не интересует. Нелепо считать, что кто-то может «владеть» Марсом в одиночку. Марс принадлежит марсианам.

Вот как? Предположим, кто-то пытается, доктор…

Доктор Нельсон отключился. Когда Кэкстон попытался вновь его вызвать, заговорил автоответчик: «В ближайшее время соединение невозможно согласно желанию абонента. Если хотите оставить сообщение…»

Кэкстон оставил дурацкое сообщение, затрагивавшее происхождение Нельсона. Следующий его шаг был еще более глупым: он позвонил во Дворец Исполнительной Власти и потребовал, чтобы его соединили с Генеральным секретарем.

Годами работая ищейкой, Кэкстон понял, что многие секреты можно раскрыть, если, обратившись на самый верх, вести себя крайне нахально. Конечно, он знал, что нельзя дергать тигра за хвост. Уж он-то понимал психопатологию большой власти несколько глубже, чем Джилл Бордмен. Но он надеялся на свое профессиональное положение человека, обладающего фактически не меньшей властью в собственной сфере.

Но он забыл об одном обстоятельстве: он звонил во дворец из своего такси, то есть находился не на публике.

Поговорив с полудюжиной подчиненных, Кэкстон повел себя еще задиристей, и так увлекся, что не заметил, как его машина перестала парить.

Когда он очнулся, было уже поздно: машина отказывалась повиноваться командам. Кэкстон с горечью осознал, что попал в ловушку — поступил как последний дурак: сначала они проследили за его звонком, затем установили, где его машина, и отдали приказ робошоферу, скорее всего, применив обычную для срочных полицейских сообщений волну. Теперь его тихо и спокойно возьмут с потрохами, прямо в том же такси.

Он попытался вызвать своего адвоката.

Он все еще пытался, когда его машина приземлилась во дворе с высокими стенами. Выйти из машины не удалось. Кэкстон обнаружил, что двери не открываются, — и, совсем не удивившись, понял, что быстро проваливается в тошнотворный сон.

Джилл убеждала себя, что Бен пошел по новому следу и забыл сообщить ей, но сама же не верила. Ведь обрел Бен успех в жизни как раз благодаря умению не забывать мельчайшие подробности, касающиеся людей. Он помнил дни рождения и скорее замылил бы карточный долг, нежели забыл отослать письмо с благодарностью за услугу. Куда бы Бен ни направился, он успел бы — должен был — оставить для нее сообщение.

Да ведь он наверняка ей звонил! Она вызвала его контору, в обеденный перерыв и поговорила с репортером, который обычно проводил необходимые Бену исследования, с Осбертом Килгалленом. Нет, утверждал тот, Бен ничего не просил ей передать, и он не появился на службе с тех пор, как она звонила.

— А он сказал, когда вернется?

— Нет. Но у нас всегда есть чем забить колонку на случай, если Бен отправится за свежатинкой.

— А… а откуда он вам звонил? Или я сую нос не в свои дела?

— Вовсе нет, мисс Бордмен. Он и не звонил, мы получили телестат из Паоли Флэт, Филадельфия.

Джилл пришлось довольствоваться этим. Ковыряясь в своей тарелке в комнате медсестер, она размышляла: «Нет, вряд ли что случилось… может, она просто-напросто влюбилась…»

— Эй, Бордмен, очнись от грез!

Подняв глаза, Джилл увидела перед собой Молли Уилрайт, диетолога отделения.

— Извини. Ты что-то спросила?

— Я поинтересовалась, с каких это пор палату-люкс на вашем этаже отдают пациентам из дома престарелых?

— Таких нет.

— А что, К-12 разве не на твоем этаже?

— К-12? Но благотворительность тут ни при чем, там лежит богатая старушонка, платит достаточно для того, чтобы врачи считали каждый ее вздох.

— Ничего себе! Должно быть, внезапно получила наследство, последние семнадцать месяцев она лежала в бесплатном отделении гериатрии, она же из приюта.

— Какая-то ошибка…

— Но не моя. В моей кухне ошибок не бывает. Я лично проверяю ее меню: никаких жиров, куча лекарств и скрытое лечение. Поверь, милочка, диета столь же точно указывает на человека, как и отпечатки пальцев. Ну, мне пора. — Мисс Уилрайт встала.

— О чем это Молли тут шумела? — спросила одна из медсестер.

— Пустяки, что-то перепутала.

Джилл задумалась. Она может отыскать Человека с Марса, просмотрев предписания диетологов. Но на эту проверку уйдет несколько дней. А медцентр в Бетесде был военно-морским госпиталем еще во времена последних войн, и уже тогда он был громадиной. Потом его передали в ведение министерства здравоохранения, образования и благосостояния и еще расширили. Теперь он принадлежал Федерации и превратился уже в целый городок.

Но странно все-таки, что же это за случай с миссис Бенкерстон?

В Центр поступали всякие больные — частные и государственные, богатые и нищие. На этаже Джилл обычно лежали пациенты, направленные правительством, самые роскошные номера предназначались для сенаторов Федерации и крупных чиновников. На ее этаже редко бывали исключения.

Может, в платных отделениях не хватило места, и миссис Бенкерстон поместили сюда? Да, наверное.

После обеда Джилл закрутилась с делами, шли новые поступления. Вскоре ей понадобилась гидравлическая постель. Обычно кровать заказывали по телефону, но случай был экстренный, склад же находился в подвале, на расстоянии в четверть мили. Она вспомнила, что видела кровать, стоявшую в К-12, ее запихнули в гостиную, когда потребовалась другая. Так, если она все еще там, то можно вытащить ее сейчас же и использовать.

Но дверь в гостиную оказалась заперта, и ее ключ не подошел. Сделав себе пометку «надо сообщить обслуге», она спешно направилась в комнату наблюдения, собираясь договориться с врачом, наблюдавшим миссис Бенкерстон.

Доктора она уже встречала — Браш. Не интерн и не работает здесь постоянно, в Центр его привел доктор Гарднер. Браш встрепенулся, когда Джилл открыла дверь.

— Мисс Бордмен! Вы-то мне и нужны!

— Что же вы не нажали вызов? Как ваша больная?

— Здорова, как… — ответил он, покосившись на глазок. — Дело во мне.

— Что стряслось?

— Некоторые проблемы… уделите мне пять минут и никому не проболтайтесь, а?

— Ладно, но я только позвоню своей помощнице, скажу ей, где я.

— Нет! — нетерпеливо возразил он. — Заприте дверь и не открывайте, пока не услышите, как я отстукиваю «Бритье и стрижку», ну, будьте душенькой!

— Л-ладно, сэр, — с сомнением протянула Джилл. — Больной нужны процедуры?

— Нет-нет, просто присмотрите за ней, не тревожа.

— А если что случится, где вас искать? В кабинете?

— Я иду в мужской туалет в конце коридора. Пожалуйста, не надо вопросов — мне срочно!

Он выскочил, и Джилл заперла дверь. Потом глянула на больную через глазок, пробежалась глазами по приборам. Спит, пульс нормальный, дыхание ровное. Зачем же тогда «неотступное наблюдение»?

Интересно, а кровать еще стоит в дальней комнате? Правда, доктор Браш велел ей не дергаться, но она не потревожит его пациентку, уж она-то сумеет пройти через комнату, не разбудив спящую больную. К тому же она давно поняла: чего доктора не узнают, то больному не навредит. Тихонько открыв дверь, она прошла в палату.

Глянув на миссис Бенкерстон, она убедилась: та спит типичным сном сенильного больного. Бесшумно пройдя через комнату, она открыла запертую дверь гостиной своим ключом и зашла.

Да, кровать была на месте, но в комнате кто-то был — в кресле сидел Смит. Человек с Марса рассматривал книжку с картинками.

Смит поднял голову и одарил ее сияющей младенческой улыбкой. Джилл не поверила себе: Валентин Смит — здесь? Не может быть, его же перевели, об этом есть запись в журнале.

Джилл поняла жуткую подоплеку событий: подставное лицо — «Человек с Марса», показанный по стерео… старушка, которая отправится на тот свет, а пока что с ее помощью прикрывают присутствие еще одного пациента в номере… запертая дверь, не поддающаяся ее ключу… И последний кошмар: «мясной фургон», выкатывающийся ночью, а в нем под простынкой — не один труп, а два.

Все эти мысли вихрем пронеслись у нее в голове, ее бросило в жар от грозящей опасности и от того, что она нечаянно разгадала тайну.

Смит неуклюже поднялся на ноги, протянул к ней руки и произнес:

— Брат по воде!

— Что? О, привет… ну, как дела? — принужденно улыбнулась Джилл.

— Хорошо. Я счастлив. — Он добавил еще что-то на своем чудном гортанном языке, затем спохватился: — Ты здесь, брат мой. Тебя не было. Теперь ты здесь. Я глубоко пью тебя.

Джилл обессилела от противоречивых чувств: с одной стороны, сердце ее таяло от его слов, с другой стороны, ее пронзал ледяной ужас: что если ее поймают?

А Смит ничего не заметил. Он гордо сообщил:

— Видишь? Я иду! Я расту сильнее.

Он сделал несколько шагов и остановился, задыхаясь, но посмотрел на нее с торжествующей улыбкой.

Она заставила себя улыбнуться.

— О, прогресс, не так ли? Ты становишься все сильнее, молодец! Но мне пора — я зашла только поздороваться.

Смит явно расстроился:

— Не уходи!

— О, я должна!

С трагическим, сокрушенным видом он сказал:

— Я причинил тебе вред. Я не знал.

— Причинил мне вред? Ну что ты! Но мне пора, чем скорее, тем лучше.

Лицо Смита окаменело, и он вымолвил — как утверждение, а не просьбу:

— Возьми меня с собой, брат.

— Что? Не могу. И мне пора — сейчас же. Послушай, пожалуйста, не говори никому, что я здесь побывала, ладно?

— Не говорить, что мой брат по воде был здесь?

— Да — никому. А я вернусь! Будь хорошим мальчиком, никому ничего не говори, жди меня.

Смит переварил все сказанное — и успокоился:

— Я жду. Никому не говорю.

— Отлично!

Но удастся ли ей сдержать слово? Она сообразила. Замок не был сломан — просто на двери была задвижка. Но обычно все двери ванных и все двери в палатах были снабжены замками, которые без труда открывались ключом медсестры, чтобы больные не закрывались изнутри. А здесь наоборот — дверь запиралась снаружи, а изнутри приделали задвижку, что совершенно непозволительно в больницах.

Джилл отодвинула задвижку.

— Ты ждешь — я приду.

— Я буду ждать.

Вернувшись в комнату наблюдения, она услышала ритмичное постукивание — сигнал Браша. И поспешно открыла дверь.

Влетев в комнату, он резко произнес, подозрительно косясь на внутреннюю дверь:

— Где вы были, сестра? Я стучал трижды!

Джилл сделала непонимающее лицо.

— Где? Ваша больная повернулась, я поправляла ей подушку.

— Проклятие, я же велел вам просто сидеть тут!

Джилл догадалась, что он чем-то напуган, и перешла в наступление.

— Доктор, — процедила Джилл, — за вашу больную я не отвечаю. Раз вы усомнились в моих действиях — тогда давайте позовем старшую медсестру.

— Что? Нет-нет, не стоит, — остыл доктор.

— Стоит, сэр. Такие старые больные могут задохнуться в водяной постели. Есть медсестры, готовые стерпеть любой упрек от любого врача, но я не из их числа. Давайте вызовем старшую…

— Послушайте, мисс Бордмен, я не подумал, прошу у вас прощения. — Браш смягчался на глазах.

— Хорошо, доктор, — сухо промолвила Джилл. — Я вам еще нужна?

— Что? Нет-нет. Благодарю вас, вы мне помогли. Но, пожалуйста, никому ни слова, обещайте!

— Хорошо, доктор. — «Можешь поставить жизнь, что я и не заикнусь! Но что же делать?! О, если бы только Бен был в городе!» Вернувшись к своему столу, она сделала вид, что разбирает бумаги. И тут вспомнила, что надо позвонить и закачать кровать. Затем она отослала помощницу и попыталась привести в порядок мысли.

Где же Бен? Если бы он был рядом, она бы немного отдышалась, вызвала его и спихнула все заботы на его широкие плечи. Но Бен, черт бы его побрал, умотал неведомо куда и бросил ее одну.

А что, если?.. Заноза, сидевшая в ее подсознании, наконец-то вылезла наружу. Нет, Бен не смотался бы из города, не рассказав ей, увидел он или нет Человека с Марса. Ведь она соблюдает конспирацию вместе с ним, а Бен всегда играет честно.

И тут она вновь услышала его слова: «Дорогая, если что-то случится, ты — мой единственный козырь… Дорогая, если от меня не будет вестей, действуй самостоятельно».

Тогда она пропустила мимо ушей эти слова, ей просто не верилось, что с Беном что-нибудь может случиться. Но теперь они отчетливо звучали в ней. В жизни каждому человеку приходится однажды решать, готов ли он рискнуть «жизнью, состоянием и святой честью», если исход предприятия неизвестен. Джилл Бордмен был брошен вызов — и она приняла его в 3.47.

…Человек с Марса снова сел после ухода Джилл. Книгу он больше не рассматривал, а просто сидел и ждал, — можно лишь добавить: «терпеливо» ждал — в человеческом языке нет иных слов, чтобы описать позицию марсианина. Он сидел без движения и был счастлив, потому что брат обещал вернуться. Он мог ждать, не двигаясь и ничего не делая, несколько лет.

Он не знал, сколько времени минуло с тех пор; как они с братом разделили воду. В новом месте иначе воспринималось время и пространство. Плюс постоянное чередование видов и звуков, которые ему еще не удалось грокнуть. В культуре его гнезда время воспринималось совсем иначе. Разница заключалась не в продолжительности жизни, как ее считают на Земле, но в самом отношении.

«Сейчас позднее, чем вы думаете» — такое на марсианском языке не выразишь, равно как «Поспешишь — людей насмешишь», хотя и по разным причинам: первое понятие для марсиан невообразимо, а второе было одной из основ марсианской жизни, и говорить о ней не имело смысла; не станете же вы объяснять рыбе, что ей лучше жить в воде. А вот «Как было в Начале, так ныне и присно» по духу точно соответствовало марсианским понятиям, и перевести такую фразу куда легче, чем «дважды два четыре» — последнее на Марсе вовсе не трюизм.

И Смит ждал.

Вошел Браш, посмотрел на него. Смит не шелохнулся, и тот вышел.

Услышав, как в скважину вставляется ключ, Смит вспомнил, что слышал этот звук незадолго до визита брата по воде, и потому переменил свой метаболизм, на случай, если дальше произойдет то же самое. Но когда внешняя дверь отворилась и в комнату скользнула Джилл, он был поражен — он и не подозревал, что это тоже дверь. Но зато он сразу это грокнул, а затем целиком отдался ощущению счастливой целостности, которая возникает лишь в присутствии сородичей, братьев по воде и в некоторых случаях в присутствии Старейшин.

Но радость его поубавилась, когда он почувствовал, что брат не разделяет его чувства — он казался более несчастным, чем тот, кто готовился к «уходу», случившемуся из-за позорной неудачи. Однако Смит уже знал, что эти создания умеют переносить эмоции совершенно жуткие при созерцании, — и при этом не умирать. Его брат Махмуд, например, пять раз в день переживал душевную агонию — и не умирал, более того — заставлял и его учиться переживать агонию, как нечто необходимое. А его брат, капитан Ван Тромп, страдал от неожиданных припадков, каждый из которых, по мнению Смита, мог привести к немедленному «выходу из тела», чтобы прекратить разлад — но, насколько ему было известно, его брат все еще пребывал в своей телесной оболочке.

И он решил не реагировать на возбуждение Джилл.

Джилл протянула ему сверток:

— Вот, надевай скорее!

Взяв сверток, Смит продолжал ждать. Поглядев на него, Джилл произнесла:

— О Боже! Ладно, раздевайся, я помогу.

Ей пришлось и раздеть, и одеть его. На нем был халат, купальный халат и шлепанцы, потому что ему так велели. С ними он уже управлялся, но недостаточно быстро. Джилл раздела его молниеносно: она ведь была медсестрой, а у него отсутствовали всякие моральные табу, так что все было о’кей. Он пришел в восторг от квазикожи, которую Джилл натянула ему на ноги. Она не позволила ему расслабиться, поспешно прилепила чулки пластырем, за неимением пояса с резинками. Форму она заняла у женщины помассивней, сказав, что ее кузина хочет пойти на маскарад. Застегнув вокруг шеи пелерину, она решила, что теперь его нельзя будет принять за мужчину — по крайней мере, Джилл надеялась на это. С ботинками пришлось потрудиться. Они не подходили по размеру, а в земном притяжении Смит и разутый передвигался неуклюже.

Но все же она одела его, напоследок приколов шапочку медсестры на голову.

— Волосы у тебя слишком короткие, — с беспокойством заметила она. — А, ладно, есть девушки и с такими стрижками. Сойдет.

Смит промолчал — он не понял ее замечания. Но попытался заставить свои волосы удлиниться. Впрочем, сразу сообразил, что сейчас нет времени.

— Ну вот, — вздохнула Джилл. — Слушай меня внимательно. Что бы ни случилось, молчи. Понял?

— Молчи. Молчу.

— Пора, давай руку. Если умеешь молиться, молись!

— Молись?

— Неважно. Идем — и молчи.

Открыв наружную дверь, она выглянула в коридор и вывела его из палаты.

Многие непривычные конфигурации казались Смиту крайне угрожающими; на него обрушились образы, которые он не мог собрать в фокус. Он вслепую шагал за ней, спотыкаясь, практически отсоединив и зрение и прочие чувства, стремясь спасти себя от хаоса.

В конце коридора она ступила на движущуюся дорожку, уводившую вбок. Смит споткнулся и упал бы, если бы она его не подхватила. На них глянула санитарка, Джилл тихонько выругалась и стащила его с дорожки. Они поднялись на крышу в лифте — Джилл поняла, что ей не поднять его по воздушному туннелю.

И тут они угодили в переделку, впрочем, Смит этого так и не понял. Он переживал острый восторг от вечернего неба — он не видел неба с тех пор, как оказался на Земле. Небо было ярким, густого цвета, оно вселяло веселье — обычный для Вашингтона предгрозовой день, когда кругом нависают тучи. Джилл озиралась в поисках такси. На крыше никого не было, собственно, она и надеялась, что отсутствующие медсестры и посетители уже уехали. Но и такси не было видно. А воздушным автобусом лететь она не рискнула.

Она уже собиралась вызвать такси по телефону и вдруг увидела машину, шедшую на посадку.

— Джек! — крикнула она служителю. — Такси заказано?

— Да, для доктора Фиппса.

— Ах, Боже мой! Джек, миленький, ты не мог бы поймать мне машину? У моей кузины Мэдж — она работает в Южном крыле — ларингит, а мы торчим тут на ветру.

Служитель поскреб затылок:

— Ну, раз уж это вы, мисс Бордмен, берите эту машину, а я вызову доктору Фиппсу другую.

— Ой, Джек, ты такой лапочка! Мэдж, молчи, я сама поблагодарю его. У нее пропал голос, нужно будет прогреть ее горячим ромом.

— Должно помочь. Бывало, моя матушка говорила, старые рецепты, мол, самые надежные. — Открыв дверцу, он наклонился и набрал код — адрес Джилл — по памяти, затем помог им сесть. Джилл втиснулась между ними. Смит не умел садиться в машину, и она его заслонила.

— Спасибо, Джек, огромное спасибо.

Такси взлетело, Джилл глубоко вздохнула.

— Теперь можешь говорить.

— Что надо сказать?

— Да что хочешь.

Смит обдумывал предложение. Размах приглашения поговорить требовал достойного ответа, соответствующего отношениям между братьями. Он перебрал несколько тем, затем отказался от них — он не сумел бы их перевести. Потом остановился на одной: такую можно было передать даже этой странной, плоской речью. Братья, идущие на сближение, должны получить удовольствие от пожелания.

— Пусть наши яйца делят общее гнездо.

Джилл с изумлением воззрилась на него:

— Что ты сказал?!

Смит расстроился: ему не удалось отреагировать правильно! Он решил, что его попытка не удалась. И с ужасом понял, что в который раз привел существо в возбуждение, когда сам он стремился к уединению. Он попытался снова выразить ту же мысль иначе, переставив слова:

— Мое гнездо — твое, а твое гнездо — мое.

Джилл улыбнулась:

— Ой, как мило! Хороший мой, не убеждена, что я тебя понимаю, но это самое чудесное предложение из всех, что я когда-либо получала. Но сейчас мы по уши увязли, так что подождем, ладно?

Вряд ли Смит понимал Джилл лучше, чем она его, но он уловил настроение брата по воде и понял предложение: подождать. Сколько угодно! Он откинулся на сиденье, довольный тем, что у них все наладилось, и стал наслаждаться видом за окном. Город он видел впервые; с обеих сторон — богатство новых образов, которые нужно еще грокнуть. Ему пришло в голову, что способ перемещения, принятый дома, не давал возможности любоваться всем, что лежало внизу. Он начал было сравнивать методы марсиан и людей, но сравнение вышло не в пользу Древнейших, и ум его отшатнулся от ереси.

Джилл молчала, пытаясь размышлять. Вдруг она заметила, что такси делает последний поворот перед ее домом, и сообразила, что ее собственный дом теперь превратился в западню, ведь как только эти вычислят, кто помог Смиту сбежать, то первым делом сюда и направятся. Не разбираясь в методах полиции, она все же предполагала, что в комнате остались ее отпечатки пальцев, кроме того, их видели вместе. Еще она где-то слышала, будто техники умеют расшифровывать запись, хранящуюся в памяти такси.

Нажав на кнопки, она стерла указание лететь к ее дому. Такси взмыло вверх и замерло. Куда же ей ткнуться? Где ей спрятать взрослого мужчину, полуидиота, не умеющего даже одеться, который станет дичью для целой планеты? О Бен, где же ты?!

Она набрала номер Бена и оживилась, затем настроение ее упало: номер отвечал, но это был не Бен, а его помощник.

— Простите, мистер Килгаллен, снова Джилл Бордмен. Я будто набирала домашний номер?

— Да, но обычно, если он отсутствует больше суток, я переключаю телефон на контору.

— Значит, он еще не вернулся?

— Нет. Могу ли я вам помочь?

— Вряд ли… Мистер Килгаллен, а странно все же, что Бен вот так исчез? Вы не беспокоитесь?

— Что? Естественно, нет. Он оставил запись, что какое-то время его не будет.

— Я говорю, не странно ли?

— У мистера Кэкстона такая работа, мисс Бордмен.

— Да… но мне все же кажется странным это исчезновение. А если обратиться в полицию? Сообщить в очередном выпуске новостей на всю страну — на весь мир!

Хотя в такси не было экранчика, Джилл поняла, что Осберт Килгаллен напрягся.

— Боюсь, мисс Бордмен, я лучше разбираюсь в указаниях моего шефа. Простите, но каждый раз, когда мистера Кэкстона долго нет, кто-нибудь из «близких друзей» обрывает его телефон.

«Какая-нибудь шлюшка пытается его настичь, — поняла Джилл, гневаясь, — и он считает, что я такая же». У нее пропала самая мысль просить Килгаллена помочь. Она отключилась.

— Куда же теперь? И тут ее осенило: раз Бена нет, а власти наверняка приложили к этому руку, то они никак не будут ожидать Валентина Смита в квартире Бена… разве что ее, Джилл, уже связали с Беном, но это маловероятно.

Может, там у Бена что-нибудь завалялось в буфете; и одежду для своего идиота-младенца разыщет. Набрав код квартиры, она откинулась на подушку. Такси влилось в поток машин на нужной полосе.

Оказавшись у двери Бена, Джилл приблизила лицо к переговорному устройству.

— Carthago delenda est [5].

И ничего не случилось. «Проклятие!» — выругалась она. Бен поменял комбинацию. Колени у нее подогнулись, она отвернулась от Смита. Потом снова заговорила: одна и та же цепь открывала дверь и сообщала о посетителях. Она назвалась со смутной надеждой на то, что Бен уже дома.

— Бен, это Джилл.

Они вошли, и дверь закрылась. Джилл подумала было, что их впустил Бен, затем сообразила, что случайно попала на его новый код — наверное, хотел сделать ей приятное. Да уж, она могла бы обойтись без этих сюрпризов, лишь бы не испытывать такой жуткой паники.

Смит замер, глядя на густой зеленый ковер. Вот новое место, сразу его не грокнуть, но он испытал мгновенную радость.

Менее возбуждающее, чем то движущееся место, в котором они только что побывали, но более подходящее для того, чтобы объять себя. Он с интересом поглядел на окно, ошибочно приняв его за движущуюся картину, как дома… В его номере в Бетесдене не было окон, он лежал в новом крыле, так что понятие «окно» было ему незнакомо.

Он с одобрением отметил, что имитация глубины и движения в «картине» совершенна — должно быть, ее создал великий художник. До сих пор он не встречал ничего такого, что позволяло бы считать, будто этот народ обладает искусством. Гроканье углубилось, и на душе у него потеплело.

Тут он заметил какое-то движение, обернулся и увидел, что его новый брат снимает квазикожи с ног.

Джилл вздохнула, пошевелила пальцами по траве.

— Боже, до чего ноги устали! — подняв глаза, она увидела, что Смит вытаращился на нее, как младенец, ей стало слегка не по себе. — Попробуй, тебе понравится.

Он моргнул.

— Как «попробуй»?

— Все время забываю, иди сюда, я помогу. — Она сняла с него башмаки, отцепила чулки. — Ну как, лучше?

Смит пошевелил пальцами, ощущая траву, и робко спросил:

— Но они живые?

— Конечно, настоящая трава. Бен угрохал на это кучу денег. Здесь одно освещение стоит больше, чем я получаю за месяц. Походи, и ногам станет приятно.

Смит почти ничего не понял, кроме того, что трава — живое существо, вернее, существа, и что ему предлагают походить по ним.

— Ходить по живым существам? — ужаснулся он.

— Почему нет? Траве от этого не хуже, особый сорт, вывели для ковров.

Смиту пришлось напомнить себе: брат по воде не станет заставлять его совершить зло. Он позволил брату подбодрить себя, завести на траву — и ощутил, как ему стало приятно, а живые существа под его ногами вовсе не возражали. Он установил уровень восприятия как можно выше и понял: да, брат по воде прав, их создали именно для того, чтобы по ним ходить. Он решил объять новое ощущение и восславить его, предпринять попытку, которую можно было сравнить с усилием человека, пытающегося оценить достоинства каннибализма, впрочем, Смит считал этот обычай вполне достойным.

Джилл опомнилась.

— Ну, хватит играть. Не знаю, как долго нам удастся пробыть здесь в безопасности.

— В безопасности?

— Нам нельзя тут оставаться. Они будут проверять всех, кто покинул Центр. — Она задумчиво нахмурилась. К ней нельзя, к тому же Бен собирался увезти Смита к Джубалу Хэршо. Но она не знакома с Хэршо, и не знает, где тот живет, — где-то в Поконосе, говорил Бен. Что ж, придется выяснить — больше ей деваться некуда.

— Почему ты несчастен, брат мой?

Джилл поглядела на Смита. Бедное дитя, и знать не знает, как плохи дела! Она попыталась взглянуть на происходящее его глазами и не смогла. Но она уяснила главное: он же не подозревает, что они бегут от… от чего? От полиции? От больничных властей? Что она натворила, какие законы нарушила? Выступила против власть имущих, против Боссов.

Как и что объяснять Человеку с Марса? Она и сама толком не понимала, что происходит. И есть ли на Марсе полиция? Иногда разговор со Смитом напоминал ей вопли в водосточную трубу.

Господи, а водосточные трубы-то на Марсе есть? И дождь?

— Неважно, — спокойно ответила она. — Делай, что я скажу, вот и все.

— Да.

Безграничное приятие — вечное «да». Джилл внезапно осознала, что, если она прикажет, Смит бросится из окна, — да, она была права: он без колебаний выпрыгнул бы с двадцатого этажа, наслаждаясь каждой секундой падения, и без удивления или негодования встретил бы кончину при падении. К тому же он не подозревает, что такое падение могло бы его убить: страх смерти не был ему знаком. Если брат по воде изберет Смита для такой непривычной кончины, он взлелеет ее и постарается грокнуть.

— Ладно, не можем же мы все время тут стоять, надо перекусить. Надо переодеть тебя и сматываться. Снимай все.

Она нашла в шкафу Бена подходящую одежду.

Так, костюм для путешествий, берет, рубашка, нижнее белье, башмаки. Смит запутался, как котенок в клубке пряжи, одна рука застряла в юбке, вокруг лица намоталась ткань: он не снял накидку перед тем, как попытаться снять платье.

— О Боже! — Джилл подбежала к нему, чтобы помочь.

Распутав одежду, она сняла ее и сунула в люк для мусора.

Потом заплатит уборщикам, а пока — не нужно, чтобы полиция сразу все обнаружила, мало ли что.

— Милый мой, прежде чем одеваться в чистое, надо бы тебе принять ванну. Тебя совсем запустили. Идем!

Джилл, будучи медсестрой, привыкла ко всевозможным и не всегда приятным запахам. Но опять же, будучи медсестрой, она фанатично верила в пользу мыла и воды. Похоже, этого больного никто не мыл. Смит, правда, не вонял, но все-таки неуловимо напоминал лошадь в жаркий день.

Он восторженно следил за тем, как она наполняет ванну. В палате К-12 была ванная, но Смит не знал, для чего она. Его обмывали прямо в постели, и то не слишком часто. Мешали его частые «отключения».

Джилл потрогала воду.

— Хороша, полезай.

Он изумленно уставился на нее.

— Поторопись! — прикрикнула она. — Лезь в воду.

В его лексиконе нашлись нужные слова, и он повиновался, дрожа от переживаний. Брат пожелал ему поместить все тело в живительную воду! Такой чести никогда ему не оказывали — насколько он знал, никому на Марсе такого не предлагали. Однако он уже понимал, что люди ближе знакомы с влагой жизни, чем марсиане… он уже принял сей факт, но еще не сумел его грокнуть.

Сначала одну дрожащую ногу, потом другую… он ухнул вниз, и вода накрыла его с головой.

— Эй! — завопила Джилл, выдернула его из воды и с ужасом обнаружила, что держит в руках труп. Господи, не мог же он утонуть, за такое короткое время — нет! Но она перепугалась и принялась трясти его.

— Смит, проснись, очнись!

Из далекого далека Смит услышал зов своего брата — и вернулся.

Остекленелые глаза ожили, сердцебиение ускорилось, он вновь начал дышать.

— С тобой все в порядке? — вскричала Джилл.

— Со мной в порядке. Я счастлив… брат мой.

— Ты меня напугал. Слушай, не ныряй больше, сядь — вот как сейчас.

— Да, брат мой. — Смит еще что-то добавил, но Джилл не разобрала гортанных слов, зачерпнул немного воды, словно бесценную драгоценность, поднес ее к губам. Коснулся жидкости, потом предложил Джилл глоток.

— Эй, не вздумай пить воду из ванной! Спасибо, не надо.

— Не пить?

Обида, совсем детская, была так велика, что Джилл растерялась. Она поколебалась, затем наклонилась и коснулась губами воды в его ладонях.

— Спасибо.

— Да не испытывай никогда жажду!

— Надеюсь, ты тоже никогда не будешь испытывать жажды. Достаточно. Если хочешь пить, я тебе принесу. А эту воду не пей.

Смит, казалось, остался доволен и уселся поудобнее. Джилл поняла, что он никогда еще не принимал ванну и не знал, что в ней делать.

Ну что ж, не так уж плохо, психи в бесплатном отделении куда хуже. Она его научит в свое время, а сейчас некогда.

На ней была обычная одежда для улицы. Блузка промокла, когда она выдергивала Смита после его погружения. Джилл сняла ее и повесила сушиться. Затем она осмотрела короткую юбку: хотя складки и закреплены и вода им не страшна, все равно нет смысла их разглаживать. Джилл пожала плечами и сняла юбку, оставшись в бюстгальтере и трусиках.

Смит таращился на нее с младенческим вниманием. Джилл с удивлением обнаружила, что краснеет. А уж она-то не считала себя ханжой. Внезапно ей вспомнилось, как она впервые отправилась на вечеринку обнаженной в пятнадцать лет. Но его младенческий взгляд мешал ей и она, вместо того чтобы поступить естественно и разумно, осталась в мокром белье.

Она постаралась скрыть свое смущение.

— Давай-ка поскребем твою шкуру!

Встав на колени возле ванны, она намылила его и принялась отмывать.

Вскоре Смит протянул руку и коснулся ее правой молочной железы.

Джилл отшатнулась:

— Эй, только без этого!

Смит отпрянул так, словно она дала ему пощечину.

— Нет? — спросил он трагически.

— Нет, — решительно повторила она, но, поглядев на его лицо, смягчилась:

— Все в порядке. Но ты меня отвлекаешь.

Спустив воду, Джилл обмыла его из душа. Пока она одевалась, он стоял под сушилкой; теплый воздух поразил его, и он задрожал. Она велела ему не бояться. Потом помогла ему выбраться из ванной.

— Ну вот, благоухаешь и чувствуешь себя наверняка лучше.

— Чувствую отлично.

— Хорошо. Теперь одеваться.

Она отвела его в спальню Бена. Но прежде чем ей удалось объяснить, показать или помочь ему надеть плавки, раздался мужской голос, напугавший ее чуть не до смерти.

— НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ!

Джилл уронила плавки. Неужели им известно, что здесь кто-то есть? Да, наверно, иначе они бы не заявились. Должно быть, ее выдал проклятый робот!

Отвечать? Или затаиться?

Вновь раздался рев. Шепнув Смиту: «Не двигайся!», она поспешила в гостиную.

— Кто там? — спросила она почти естественным голосом.

— Открывайте именем закона!

— Именем закона? Не дурите! Скажите, кто вы, или я вызову полицию.

— Мы и есть полиция! Вы — Джилл Бордмен?

— Я?! Я — Филлис О’Тул, я жду мистера Кэкстона. Вызываю полицию, вы посягаете на права личности.

— Мисс Бордмен, у нас имеется ордер на ваш арест. Открывайте или вам придется плохо.

— Я не «мисс Бордмен», и я сейчас же вызову полицию.

Голос не отзывался. Джилл подождала, пытаясь проглотить комок в горле.

Тут в лицо ей пахнуло жаром. Дверной замок покраснел, затем побелел. Что-то хрустнуло, в проеме показались двое мужчин, один из них, шагнув вперед, ухмыльнулся и сказал:

— Она, красотка! Джонсон, поищи-ка его.

— О’кей, мистер Берквист.

Джилл попыталась загородить путь, но Джонсон отшвырнул се в сторону и пошел в глубь квартиры. Джилл пронзительно крикнула:

— Где ваш ордер? Безобразие!

Берквист успокаивающе произнес:

— Не надо сложностей, цыпочка. Веди себя прилично, может, легко отделаешься.

Она пнула его в щиколотку. Он легко отпрыгнул в сторону.

— Гадкая девочка, — нежно упрекнул он. — Джонсон, нашли его?

— Здесь, мистер Берквист. Гол, как яйцо! Даю три попытки: чем они тут занимались?

— Неважно. Тащи его сюда.

Джонсон вошел в комнату, пихая перед собой Смита и выкручивая ему руку.

— Не хотел идти.

— Пойдет!

Джилл увернулась от Берквиста и бросилась на Джонсона. Он сбил ее с ног.

— И не пытайся, шлюха!

Он ударил Джилл не так сильно, как обычно лупил свою жену, до того, как она его оставила, и даже не так сильно, как избивал арестованных, не желавших говорить. До сих пор Смит молчал, лицо его ничего не выражало. Он просто позволял тащить себя. Он не разобрался в происходящем и потому ничего не предпринимал.

Увидев, как чужой нанес удар его брату по воде, он извернулся, освободился, протянул к Джонсону руку…

…Джонсон исчез.

Лишь стебельки травы, распрямившиеся на том месте, где только что были крупные ступни, подтверждали: да, он тут был. Уставившись на траву, Джилл почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

Берквист закрыл рот, открыл и хрипло произнес:

— Что вы с ним сделали? — Он поглядел па Джилл.

— Я? Ничего.

— Ну-ну, там люк или еще что?

— Куда он исчез!? — Джилл начало трясти.

Берквист облизал губы.

— Не знаю. — Он выхватил пистолет. — Не пытайтесь сыграть со мной ту же шутку. Стойте здесь — я уведу этого.

Смит пассивно ждал. Не понимая, что происходит, он сделал лишь необходимый минимум. Но оружие ему уже приходилось видеть в руках людей на Марсе; и ему совсем не понравилось выражение лица Джилл, когда оружие чужого уставилось прямо на нее. Он грокнул, что настал ключевой момент в росте существа, точка, в которой созерцание должно смениться правильным действием, чтобы стало возможно дальнейшее развитие. И он предпринял действие.

Старейшины не зря его учили. Шаг в сторону Берквиста, оружие немедленно повернулось в его сторону. Он протянул руку — и Берквист исчез.

Джилл закричала.

Лицо Смита до сих пор ничего не выражало, теперь же вид у него стал трагически сокрушенный. Он понял, что избрал неверное действие в ключевой момент. Умоляюще поглядев на Джилл, он задрожал, глаза его закатились, и, медленно опустившись на пол, он свернулся в позу зародыша и застыл.

Истерика Джилл немедленно оборвалась. Она была нужна больному. Не время думать, куда пропали люди, не время для эмоций. Упав на колени, она осмотрела Смита.

Ни дыхания, ни пульса. Она прижала ухо к его грудной клетке. Ей показалось, что и сердце не бьется. Но вот наконец она расслышала: «Тум-м… тум-м-м» — один раз в четыре-пять секунд.

Его состояние напомнило Джилл шизоидный транс, но никогда еще она не видела такое глубокое отключение, даже в классах по гипноанестезии. Она слышала о подобных состояниях, напоминающих смерть, в которые впадали факиры из Восточной Индии, но думала, что это обычное преувеличение.

В нормальных обстоятельствах она бы и не пыталась вывести больного из такого состояния, послала бы за доктором. Но обстоятельства были не те. Последние события еще больше убедили ее в необходимости спасти Смита, не дать ему попасть в лапы властей. Однако десять минут спустя, испробовав все, что умела, она поняла, что усилия тщетны.

В спальне Бена нашелся чемодан, слишком большой для ручной клади, но слишком маленький для кофра. Открыв его, она обнаружила диктофон, туалетный набор, одежду, все, что могло потребоваться репортеру, в спешке покидающему город, — даже аудиокарточку, позволяющую ему беспрепятственно пользоваться любой телефонной связью. Вытряхнув содержимое чемодана, она притащила его в гостиную.

Джилл привыкла переворачивать больных тяжелее ее вдвое, ей удалось запихнуть Смита в чемодан. Ей пришлось заставить его изменить положение. Мышцы его не поддавались нажиму, но ей удалось постепенно заставить его расслабиться, а затем принять удобное положение; казалось, что он сделан из воска. По углам она пихала одежду Бена. Она попыталась проткнуть дырки, но чемодан был сделан из стеклоламината. Она решила, что вряд ли он задохнется — дыхание на минимуме, метаболизм понижен почти до нуля.

Джилл удалось приподнять чемодан двумя руками, нести его она не могла. На траве остались безобразные следы от металлических уголков.

На крышу она не пошла. Нет уж, такси ей не нужно! Она вышла с черного хода, там никого не было, лишь какой-то молодой человек проверял доставленную еду. Повернувшись, он поглядел, как она выволакивает чемодан на улицу, и спросил:

— Эй, сестренка, что в сундуке?

— Труп, — огрызнулась она.

Он пожал плечами:

— Каков вопрос — таков ответ. Пора бы мне понять.

На третьей от Солнца планете сегодня насчитывалось на 230 тысяч людей больше, чем вчера. Среди пяти миллиардов землян такой прирост был не слишком заметен. Королевство Южной Африки, член Федерации, вновь предстало перед Верховным Судом за преследование белого меньшинства. Модельеры, собравшиеся в Рио, оповестили, что длина юбок должна увеличиться, а пупки нужно прикрыть. Оборонные станции носились в небе, угрожая смертью всякому, кто осмелится нарушить покой на планете. Но покой нарушали лишь каналы рекламы, сотрясавшие атмосферу бесконечными восхвалениями производимых товаров. На пол миллиона больше передвижных домов осело на берегах залива Гудзон, чем снялись с места в то же время в прошлом году. Рисовый пояс Китая был объявлен зоной голода на ассамблее Федерации. Синтия Дачесс, известная как Самая Богатая Женщина в мире, откупилась уже от шестого мужа.

Преподобный доктор Дэниел Дигби, Верховный Епископ Церкви Нового Откровения (Фостеритов), заявил, что он выдвигает ангела Азрила, чтобы направить сенатора Федерации Томаса Буна, и что он ожидает Высшего подтверждения в течение дня. Газеты передали это сообщение в общем потоке новостей, опасаясь погромов со стороны фостеритов. У мистера и миссис Гарриссон Кемпбелл VI родился сын и наследник, его выносила другая женщина и родила в клинике Цинциннати, в то время как счастливые родители отдыхали в Перу. Доктор Горацио Квакенбуш, профессор изящных искусств в школе богословия Йейл, призвал к возрождению веры и к возврату духовных ценностей; скандал с заключением пари разразился в Вест-Пойнте, в него оказалась вовлечена половина профессиональных игроков в футбол; трех специалистов по бактериологическому оружию задержали в Торонто, их подозревали в эмоциональной нестабильности; они заявили, что обратятся в Высокий Суд. Высокий Суд возвратил дело, направленное из Верховного Суда Соединенных Штатов, в котором были замешаны участники федеральной ассамблеи. «Рейнберг против штата Миссури».

Его превосходительство достопочтенный Джозеф Э. Дуглас, Генеральный секретарь Всемирной Федерации Свободных Государств, давился завтраком и думал, почему человек не имеет права выпить чашку крепкого кофе. Утренняя газета, подготовленная ночными дежурными по информации, ползла по сканеру со скоростью, равной его скорости чтения. Когда он смотрел туда, по экрану начинали бежать строчки. Он и сейчас на них смотрел, лишь бы не встречаться взглядом с Боссом, сидевшим напротив. Миссис Дуглас газет не читала, у нее были свои способы узнавать новости.

— Джозеф…

Он обернулся, машинка остановилась.

— Да, дорогая?

— Тебя что-то тяготит.

— Почему ты так решила, дорогая?

— Джозеф! Я о тебе забочусь, штопаю тебе носки и помогаю избегать неприятностей вот уже тридцать пять лет — уж я-то знаю, когда тебя что-то беспокоит.

Черт побери, признал он, она действительно знает. Поглядев на нее, он снова подумал: как ей удалось запугать его и заставить заключить контракт на всю жизнь? В «добрые старые дни» она была его секретаршей, а он — одним из законодателей. Первый их контракт — соглашение на совместное проживание в течение девяноста дней, чтобы сэкономить на фондах компании: они жили в одном и том же номере в отеле. Оба согласились, что стоит пойти на это «удобства ради», что «совместное проживание» означает всего лишь сосуществование под одной крышей. Но даже в те времена его носки она не штопала! Он попытался вспомнить, когда же все изменилось.

В биографии миссис Дуглас «Тень величия: история одной женщины» утверждалось, что он сделал ей предложение во время подсчета голосов при первых выборах. Дуглас был настолько романтичен, что предложил ей старомодный брак, «пока смерть не разлучит нас».

Впрочем, нет смысла спорить с официальной версией.

— Джозеф, ответь же мне!

— Что? Нет, дорогая, просто не выспался.

— Меня не проведешь, я всегда знаю, когда тебя будят по ночам.

Но ее апартаменты — в пятидесяти ярдах от его, на другом конце дворца!

— Откуда ты узнала, дорогая?

— Женская интуиция. Так что за сообщение доставил тебе Бредли?

— Пожалуйста, дорогая, я должен дочитать новости, прежде чем пойду на Совет.

— Джозеф Эджертон Дуглас, не пытайся от меня сбежать.

Он вздохнул.

— Мы потеряли этого несчастного Смита.

— Смита? Ты имеешь в виду Человека с Марса? Что ты имеешь в виду, говоря «потеряли»? Что за бред?!

— Как бы то ни было, дорогая, он исчез. Пропал из больничной палаты — вчера вечером.

— Чушь! Как это ему удалось?

— Похоже, переоделся медсестрой.

— Ладно, неважно. Он пропал, вот что существенно. И какой же идиотский план вы придумали, чтобы его вернуть?

— Ну, его ищут доверенные лица — Берквист…

— Этот тупица?! Тебе нужно было задействовать всех полицейских Федерации, а ты послал Берквиста?!

— Дорогая, ты не понимаешь. Нельзя. Официально-то он не исчез, есть ведь — ну, второй. Ну, «официальный» Человек с Марса, понимаешь?

— А-а-а… — она побарабанила пальцами по столу. — Говорила я тебе, что план с двойником выйдет вам боком!

— Но, милая, это ты мне предложила…

— Ты и не спорь! Лучше пошли за Берквистом!

— Берквист идет по следу, но пока никаких сообщений.

— Что? Да он уже на пути к Занзибару! Он продался! Я никогда ему не доверяла. Я же говорила тебе, когда ты брал его на службу…

— Я?!

— Не прерывай! Говорила я тебе: тот, кто берет деньги с двух сторон, возьмет и с третьей. — Она нахмурилась. — Джозеф, все дело в Восточной коалиции. Тебе стоит подготовиться, могут поставить на голосование вотум недоверия.

— Не понимаю, почему. Никто ничего не знает.

— О, ради всего святого! Да все узнают, уж Восточный блок позаботится. Помолчи, дай мне подумать.

Дуглас умолк. Он прочел очередную новость: совет округа-города Лос-Анджелес обратился к Федерации за помощью по проблемам смога на том основании, что министерство здравоохранения не обеспечило их тем-то и тем-то. Да, придется кинуть им подачку, Чарли и так предстоит тяжкое время — грядут перевыборы, а фостериты выставили своего кандидата. Акции «Лунных предприятий» поднялись на два пункта…

— Джозеф!

— Да, дорогая?

— Наш «Человек с Марса» — подлинный, а тот, которого выставит Восточная коалиция, — двойник. Вот как надо!

— Но, дорогая, нам не удастся всех убедить.

— Как это не удастся?! Придется!

— Не выйдет. Ученые сразу выявят подделку. Я и так с трудом их сдерживал до сих пор.

— Ученые!

— Сумеют, дорогая.

— Ничего не знаю. Подумаешь, ученые! Половина — догадки, половина — суеверия. Их всех пора запереть в тихом месте и ввести закон о запрете на их деятельность. Джозеф, сколько я тебе втолковывала: единственная подлинная наука — это астрология.

— Не знаю, дорогая. Не могу сказать ничего плохого об астрологии…

— Да уж, не стоит, они столько для тебя сделали!

— Но вообще эти ученые весьма проницательны. Вот на днях один из них рассказывал мне про звезду, которая весит в шесть тысяч раз больше Солнца… гм… или в шестьдесят тысяч раз?..

— Ерунда! Откуда им знать? Помолчи, Джозеф. Ничего не признаем. Их марсианин — фальшивка. Тем временем бросаем в бой все спецслужбы и захватываем его, если получится, прежде, чем Восточный блок пойдет на разоблачение. Если потребуются сильные меры и этого типа, Смита, пристрелят при попытке оказать сопротивление или еще что, что ж, тем хуже. Он с самого начала нам досаждал.

— Агнес! Ты соображаешь, о чем говоришь?

— Ничего я не говорю. Людей ежедневно убивают. Нужно прояснить дело, Джозеф. Максимальное добро — для максимального количества людей, сам же сказал.

— Я не хочу ему причинять вред.

— А кто ему хочет вреда? Тебе предстоит сделать решительные шаги, Джозеф, это твоя обязанность. История тебя оправдает. Что важнее — удерживать равновесие с пятью миллиардами людей на руках или впасть в сентиментальность по поводу одного человека, да он к тому же и не подлинный гражданин!

Дуглас ничего не ответил. Миссис Дуглас встала.

— Ну, мне некогда терять время и спорить о непостижимом. Мне пора к мадам Везант, позаботиться о новом гороскопе. Не для того я потратила лучшие годы своей жизни, чтобы ты теперь все бросил — из-за собственной слабости. У тебя желток на подбородке, сотри. — И она вышла.

Верховный чиновник планеты выпил целые две чашки кофе, прежде чем ощутил в себе силы отправиться на заседание Совета. Бедняжка Агнес! Должно быть, он ее разочаровал… Нет сомнения, что последние события ничуть не облегчили ее существования. Что ж, по крайней мере, она преданна ему — до кончиков пальцев на ногах и на руках… У нас у всех свои недостатки. Может, он надоел ей не меньше, чем она ему, впрочем, что толку размышлять!

Он выпрямился. Черт возьми, в одном он уверен: он не позволит им жестоко обойтись с этим парнем, Смитом. Да, он всем надоел, допускаю, все же он такой славный, напоминает беспомощного придурка. Агнес стоило бы посмотреть, как легко его напугать, тогда она не стала бы так говорить. Смит вызвал бы в ней материнские чувства. Впрочем, были ли у Агнес материнские чувства? Когда она поджимает губы, трудно себе и представить… О, проклятие, у всех женщин есть материнский инстинкт, наука это доказала. Не так ли?

А вообще, с какой стати она так помыкает им? Она постоянно напоминала ему, что это именно она посадила его на вершину, но он знал… и вся ответственность лежала только на нем. Он встал, расправил плечи — и направился на Совет.

Весь день он ожидал, что кто-нибудь выступит с сообщением, но нет. Он убедился, что исчезновение Смита хранится в строгой тайне, хотя это казалось невероятным. Генеральному секретарю хотелось прикрыть глаза — и пусть вся эта жуткая суматоха утихнет… но нет, ему не позволяли отключиться события — и собственная жена.

Агнес Дуглас не стала дожидаться, пока ее муж предпримет какие-то шаги. Его подчиненные следовали ее указаниям с той же готовностью, с какой они выслушивали ее мужа и даже с большим рвением. Она послала за помощником мистера Дугласа по гражданской информации (так называлась эта дурацкая должность), затем занялась самым срочным — новым гороскопом. Из ее покоев можно было позвонить по частной линии со скрэмблером прямо к мадам Везант. Пухлое лицо мадам астролога тотчас появилось на экране.

— Агнес? Что случилось, милая? У меня клиент.

— Твоя линия защищена?

— Конечно.

— Избавься от клиента.

Мадам Александра Везант не выказала никакого недовольства.

— Минутку.

Она исчезла с экрана, на нем возникла надпись «Ждите». В комнату миссис Дуглас вошел молодой человек, встал у ее стола. Джеймс Сэнфорт, пресс-агент, за которым она посылала.

— Что слышно от Берквиста?

— Не знаю, им занимается Мак Крери.

Она отмахнулась:

— Его нужно ошельмовать прежде, чем он заговорит.

— Вы думаете, Берквист продался?

— Святая простота! Надо было спросить меня, прежде чем пользоваться его услугами.

— Им занимается Мак Крери.

— Ну ты-то должен быть в курсе. Я…

Тут на экране появилось лицо мадам Везант.

— Подожди вон там. — Миссис Дуглас обернулась к экрану.

— Элли, милочка, мне срочно нужен новый гороскоп, на Джозефа и на меня.

— Хорошо, — но вдруг мадам заколебалась. — Я принесла бы больше пользы, дорогая, если бы понимала, в чем именно срочность.

Миссис Дуглас побарабанила пальцами по столу:

— Но тебе ведь не обязательно знать?

— Нет, конечно. Любой, освоивший навыки, математические вычисления, знание звезд, может рассчитать гороскоп, зная лишь час и место рождения субъекта… Ты сама могла бы научиться, не будь ты так занята. Но помни: звезды склоняют, но не обязывают. Если мне нужно составить точный прогноз, чтобы дать совет во время кризиса, я должна знать, в каком секторе искать. Нас больше всего волнует влияние Венеры? Марса? Или…

Миссис Дуглас решилась:

— Марса, — прервала она. — Элли, мне нужен третий гороскоп.

— Отлично. Чей же?

— Э-э-э… Элли, могу я тебе довериться?

Лицо мадам Везант омрачилось.

— Агнес, если ты мне не доверяешь, не обращайся ко мне за помощью! Научные прогнозы умеют составлять и другие. Я — не единственная, кто посвящен в древние знания… Профессор Каузимейер считается хорошим астрологом, хотя он и склонен… — голос ее угас.

— Пожалуйста, ну пожалуйста! Я не стану просить никого другого. Меня никто не слышит?

— Нет, конечно, дорогая.

— Мне нужен гороскоп Валентина Майкла Смита.

— Валентин Май… Человек с Марса?

— Да-да, Элли. Его похитили! Мы должны его найти.

Два часа спустя мадам Александра Везант отодвинулась от стола и вздохнула. Она велела своему секретарю отменить все визиты. Стол был завален листами, исчерканными цифрами и диаграммами. Справочник морей свидетельствовал о диапазоне ее трудов. Александра Везант отличалась от остальных астрологов тем, что она действительно пыталась вычислить «влияния» небесных тел, пользуясь книжкой в мягкой обложке под названием «Тайная наука беспристрастной астрологии и ключ к камню Соломона», принадлежавшей ее покойному супругу, профессору Симону Магнусу, менталисту, гипнотизеру, иллюзионисту, изучавшему тайные науки.

Она доверяла книге, как раньше доверяла ему. Никто не умел так составлять гороскопы, как Симон, когда он был трезв, конечно. В половине случаев книга ему вовсе не требовалась. Она знала, что никогда не достигнет его уровня. Расчеты ее иногда бывали неточны: Бекки Вези (как ее раньше звали) плохо разбиралась в таблице умножения и часто путала семерки с девятками.

Однако ее гороскопы были вполне приемлемы, и миссис Дуглас была не единственной высокопоставленной клиенткой.

Ею овладела легкая паника, когда миссис Дуглас заказала гороскоп Человека с Марса — такое ощущение возникало у нее в прежние времена, когда какой-нибудь дурак из публики подходил к ней проверить, плотно ли завязана повязка, перед тем как профессор начинал задавать вопросы. Но еще тогда она обнаружила, что наделена даром угадывать верный ответ, поэтому она брала себя в руки и продолжала представление.

Итак, она потребовала, чтобы Агнес сообщила ей точное время и место рождения Человека с Марса, будучи уверена в том, что они никому не известны.

Но ей передали эти сведения после недолгой задержки: из журнала «Посланник». К тому времени она перестала паниковать, а потому спокойно приняла сообщение и пообещала позвонить, когда гороскоп будет готов.

Но два часа спустя, после утомительных занятий арифметикой, она едва завершила расчеты по мистеру и миссис Дуглас— по Смиту ничего не вышло. Беда в том, что он родился не на Земле.

В ее астрологической «Библии» не было понятия «инопланетяне», ее анонимный автор скончался задолго до запуска первой ракеты на Луну. Она попыталась найти выход, предположив, что принципы остаются неизменными и нужно лишь внести поправки в связи с переменой места. Но она заблудилась в лабиринте незнакомых связей и не была уверена в том, что с Марса знаки Зодиака смотрятся так же… а что делать без знаков Зодиака?

С такой же легкостью она могла бы попытаться извлечь корень кубический — именно он оказался непреодолимым препятствием, заставившим ее бросить школу.

Она достала тоник, применявшийся в трудных случаях. Приняла одну дозу, налила вторую, подумала: а что бы сделал Симон? И вскоре услышала его голос: «Уверенность, детка! Верь в свои силы, и эти тупицы поверят в тебя. Ты им покажешь».

Она взбодрилась и начала записывать гороскопы Дугласов. После чего ей несложно было составить гороскоп и Смита. Как всегда, мадам Везант ощутила: написанные слова прекрасны и правдивы! Она как раз заканчивала, когда снова позвонила Агнес Дуглас:

— Элли, ты еще не справилась?

— Только что, — бодро ответила мадам Везант, — ты же понимаешь, гороскоп юного Смита — сложная, необычная проблема для нашей науки. Родился на иной планете, я учитывала все аспекты, все пересчитала. Влияние Солнца уменьшилось, а влияние Дианы почти неощутимо. Юпитер видится в новом, я бы сказала, «уникальном» ракурсе, ты же сама видишь. Пришлось вычислять еще…

— Элли! Неважно. Ты получила ответы?

— Естественно.

— О, слава Богу! А я-то решила, ты объясняешь мне, что он тебе не по силам.

— Дорогая, наука не меняется, — сказала мадам Везант с видом оскорбленного достоинства. — Меняются лишь конфигурации. Способ, с помощью которого предсказали время и место рождения Иисуса Христа, который помог вычислить время и место его смерти… Нет, ошибки быть не может. Истина есть Истина, она не меняется.

— Да, конечно.

— Ты готова?

— Сейчас, включу «запись» — начинай.

— Отлично. Агнес, настал самый критический период в твоей жизни. Никогда еще созвездия не собирались в такие мощные конфигурации. Прежде всего, сохраняй спокойствие, хорошенько все обдумай. В целом знамения выпали в твою пользу… при условии, что ты не станешь предпринимать необдуманных поступков. Не поддавайся поверхностным впечатлениям… — Бекки Вези всегда давала отличные советы, и давала их убежденно, потому что сама верила в свои слова. Даже когда звезды показывают мрачное будущее, учил ее Симон, всегда есть способ смягчить удар, находится некий аспект, который можно использовать для удачи клиента…

Напряженное лицо на экране смягчилось, успокоилось и начало согласно кивать.

— Теперь ты понимаешь, — заключила она, — отсутствие юного Смита — это необходимость, учитывая тройное влияние ваших гороскопов. Не волнуйся, он вернется или ты вскоре о нем услышишь. Главное — не делать ничего непоправимого. Будь спокойна.

— Понимаю.

— Еще одно. Аспект Венеры крайне благоприятен, с потенциалом доминирования над Марсом. Венера, конечно, символизирует тебя, но Марс — это и твой супруг, и юный Смит, учитывая уникальные обстоятельства его рождения. На тебя ложится двойная ответственность, и ты должна принять вызов. Ты должна продемонстрировать свои качества: спокойствие, мудрость, сдержанность — специфические черты женщин. Ты должна поддерживать мужа, помочь ему преодолеть этот кризис. Ты должна быть источником мудрости самой матери-Земли. Это твой особый талант — используй его.

Миссис Дуглас вздохнула:

— Элли, ты просто чудо! Не знаю, как и благодарить тебя!

— Благодари Древних Мастеров, чьей скромной ученицей я являюсь.

— Их я поблагодарить не могу, поэтому благодарю тебя. Задатка не было, Элли, — я сделаю тебе подарок.

— Нет, Агнес. Помочь тебе — честь для меня.

— А для меня честь — принимать и ценить услуги. Элли, ни слова больше.

Мадам Везант позволила уговорить себя, затем отключилась, довольная и разомлевшая: она была уверена, что правильно прочла предсказания звезд. Бедная Агнес! Да, большая честь — сгладить дорожку, облегчить ее ношу. Ей так хорошо от того, что она помогла Агнес.

Мадам Везант была рада и тому, что супруга Генерального секретаря обращалась к ней почти как к ровне, хотя она и не стала бы облекать свою мысль в такие слова, поскольку была далека от снобизма. В юности Бекки Вези была таким ничтожеством, что депутат их участка никак не мог запомнить ее имя, хотя и заметил ее бюст. Бекки Вези не обижалась, она хорошо относилась к людям. Ей нравилась Агнес Дуглас.

Бекки Вези нравились все.

Ола посидела, еще чуточку выпила, в то время как в ее проницательном уме вновь прокручивались те обрывки информации, что ей удалось узнать. Потом она позвонила своему маклеру и велела продать акции «Лунных предприятий».

Он фыркнул:

— Элли, ты сидишь на диете, и она ослабляет твои мозги.

— Послушай, Эд. Когда акции упадут на десять пунктов, прикрой меня, даже если курс будет понижаться… Когда поднимется на три пункта, выкупи их… а когда дойдет до сегодняшней отметки, снова продай.

Настало долгое молчание.

— Элли, ты что-то знаешь. Скажи дяде Эду.

— Звезды мне указали, Эд.

Эд высказал предположение, которое явно не соответствовало астрологии.

— Ладно, не хочешь — не надо. М-м-м… Мне никогда не хватало ума, вечно ввязываюсь в сомнительную игру. Ничего, если я проедусь вместе с тобой?

— Пожалуйста, Эд. Только незаметно. Ситуация деликатная, Сатурн балансирует между Девой и Львом.

— Как скажешь, Элли.

Миссис Дуглас незаметно занялась делом, довольная тем, что Элли поддержала ее. Она приказала начать кампанию по розыскам Берквиста, послав сначала за его личным делом — нужно было замарать его репутацию. Затем вызвала командира Эскадрона спецслужб Твитчелла, вышел он от нее с несчастным видом и тут же устроил невыносимую жизнь своим подчиненным. Она проинструктировала Сэнфорта: подготовить еще один выпуск новостей с «Человеком с Марса», а также распустить слухи из «близких к администрации источников», что Смит собирается уехать (или уже уехал) в санаторий высоко в Андах, где климат настолько близок к марсианскому, насколько возможно. Осталось прижать к стене Пакистан с его голосами…

Наконец она вызвала по телефону мужа и настойчиво посоветовала ему поддержать требования Пакистана: отдать им львиную долю кашмирского тория. Он и сам собирался это сделать, потому ей не пришлось его долго убеждать, хотя Дугласа и покоробило ее предложение, будто он собирался выступить против. Покончив с этим, она отправилась на встречу с обществом «Дочери второй революции», чтобы прочесть речь о «Материнстве в Новом Свете».

В то время как миссис Дуглас бойко решала вопросы, в которых она ничего не понимала, Джубал Хэршо, юрист, доктор медицины и доктор наук, банвиван, гурман, сибарит, автор популярных книг о необычайном, а также философ-неопессимист восседал у бассейна в своем доме в Поконоссе. Он почесывал серую шерсть на груди и с приятностью наблюдал, как три его секретарши резвятся в бассейне. Все три были потрясающе хороши, к тому же они были невероятно дельными секретаршами. Хэршо полагал, что его любимый принцип минимального действия требует именно такого сочетания приятного с полезным.

Энн была блондинкой, Мириам — рыжей, а Доркас — темной; сложение их было, соответственно, от приятно-пухлого до восхитительно-хрупкого. Разница в возрасте — до пятнадцати лет, но кто угадал бы старшую.

Хэршо много работал. Он наблюдал за красивыми девушками, резвившимися на солнышке, в воде, а в тайном уголке его мозга незаметно для всех шла работа — он сочинял. Он уверял, что его метод состоит в следующем: присоединить половую жизнь к органам зрения, и тем самым отключить головной мозг — его привычки, предположения, что он именно так и поступает.

На столике стоял микрофон, соединенный с диктофоном, но он пользовался им лишь для заметок. Когда ему нужно было что-то записать, он вызывал стенографистку и наблюдал за ее реакцией. Вот и сейчас он был готов.

— Вперед! — крикнул он.

— Впереди Энн, — ответила Доркас. — Сейчас найду ее, тут был всплеск — это Энн.

— Нырни и вытащи ее.

Брюнетка нырнула, чуть позднее из воды выбралась Энн, накинула халат и села за стол. Все это молча и без всяких приготовлений — у нее была абсолютная память.

Хэршо взял ведерко со льдом, поверху прямо в него налил виски и сделал хороший глоток.

— Энн, тут у меня такая слезливая штука. Маленький котенок забредает в церковь на Рождество, он продрог. Он голоден, кроме того, не знаю уж почему, у него ранена лапка. Ладно, начинаем. «Снег валил с тех пор, как…»

— Какой псевдоним?

— М-м-м… Пусть будет «Молли Вэдсворт», такая душещипательная штука. Назовем «Вторые ясли». Начнем. — Он говорил, а сам не сводил с нее глаз. Когда наконец слезы заструились по ее щекам, он слегка улыбнулся и закрыл глаза. Когда он закончил, слезы заливали и его лицо, они оба буквально купались в катарсисе, вызванном слащавой историей.

— Тридцать, — объявил он. — Высморкайся, отошли ее — и ради Бога никогда не предлагай мне ее прочесть.

— Джубал, а вам никогда не бывает стыдно?

— Нет.

— Настанет день, когда я лягну вас прямо в толстое пузо за подобные сказочки.

— Знаю. Ну, неси свою задницу в дом, да позаботься об этой штучке, пока я не передумал.

— Да, босс.

Проходя мимо его кресла, она поцеловала Хэршо в лысинку. Хэршо рявкнул:

— Вперед!

Мириам направилась к нему, и тут из громкоговорителя раздалось:

— Босс!

Хэршо коротко выругался, Мириам хихикнула.

— Да, Лэрри?

— Тут вас спрашивает какая-то дама и у нее с собой труп.

Хэршо обдумал сообщение.

— А она хорошенькая?

— Э-э-э… да.

— Так чего же ты там стоишь и сосешь палец? Впусти ее. — Хэршо откинулся на спинку кресла. — Начинаем. «Панорама города, затем крупный план интерьера. На стуле с прямой спинкой сидит полицейский, без фуражки, ворот распахнут, лицо покрыто потом. Между нами и полицейским — еще одна фигура, мы видим его со спины. Человек поднимает руку, отводит ее назад, почти за кадр. Дает полицейскому пощечину, хороший такой мясистый звук, усилить». — Глянув вверх, Хэршо добавил: — Продолжишь отсюда.

К дому подъезжала машина. За рулем сидела Джилл, рядом с ней молодой человек. Едва она затормозила, парень выскочил из машины, словно спеша отмежеваться от них.

— Вот она, Джубал.

— Вижу. Доброе утро, малышка. Лэрри, а где же труп?

— На заднем сиденье, босс, под одеялом.

— Но это вовсе не труп, — возразила Джилл. — Он… Бен говорил, что вы… я…

Тут она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Ну-ну, милая, — мягко произнес Джубал, — немного найдется трупов, из-за которых стоит проливать слезы. Доркас, Мириам, позаботьтесь о ней. Дайте ей выпить и умойте ее.

Подойдя к заднему сиденью, он приподнял одеяло. Скинув с плеча руку Мириам, Джилл пронзительно вскрикнула:

— Вы должны меня выслушать! Он не умер — надеюсь. Он… О Господи! — Она снова расплакалась. — Я такая грязная… и мне так страшно!

— Похож на труп, — задумчиво молвил Джубал. — Температура тела не выше температуры воздуха, по-моему. Но окоченение не типичное. И давно он умер?

— Да он не умер! Нельзя ли его вытащить? Я его туда запихнула.

— Конечно, Лэрри, помоги-ка мне и перестань зеленеть, если что… сам будешь вылизывать.

Вытащив Валентина Майкла Смита из машины, они уложили его на траву; окоченевший, он так и лежал, свернувшись. Доркас принесла стетоскоп доктора Хэршо, установила его на траве и подала Хэршо наушники.

Хэршо вслушался, пытаясь уловить сердцебиение.

— Боюсь, вы ошиблись, — мягко сказал он, обращаясь к Джилл. — Я не сумею ему помочь. Кто он?

Джилл вздохнула. Лицо ее теперь ничего не выражало, она ответила тусклым голосом:

— Он был Человеком с Марса. Я так старалась!

— Конечно, конечно… ЧЕЛОВЕК С МАРСА?

— Да, Бен… Бен Кэкстон говорил, что мне надо обратиться за помощью к вам.

— Бен Кэкстон, вот как? Ценю его дове… ш-ш-ш! — Хэршо махнул рукой, призывая всех к молчанию, с недоумением прислушался, затем на лице его отразилось крайнее изумление. — Сердцебиение! Ну, тогда я — болтливый бабуин! Доркас, наверх, в клинику — третий ящик в запертой части холодильника, код «Сладкие сны». Принеси сюда ящик и шприц на один кубик.

— Сейчас!

— Доктор, никаких стимуляторов!

Хэршо обернулся к Джилл:

— Что?

— Извините, сэр, я всего лишь медсестра… Но этот случай отличается от всех остальных. Я знаю.

— М-м-м… Теперь он мой пациент, сестра, однако сорок лет назад я сделал открытие: я не Бог. А лет десять назад понял, что я даже не Эскулап. Что вы посоветуете? При любом воздействии он впадет в еще более глубокий транс.

— Я попытаюсь сама разбудить его.

— Что ж, попробуйте — только не топором. Ну а потом можем испробовать мои методы.

— Да, сэр.

Встав на колени, Джилл начала распрямлять руки и ноги Смита. Брови Хэршо поползли вверх, когда он увидел, что ей это удается. Положив голову Смита себе на колени, Джилл тихо произнесла:

— Проснись, пожалуйста, я — твой брат.

Медленно приподнялась грудная клетка, Смит глубоко вздохнул, глаза его открылись. Поглядев на Джилл, он улыбнулся младенческой улыбкой. Огляделся, и улыбка исчезла с лица.

— Все в порядке, — успокоила Джилл. — Это друзья.

— Друзья?

— Все друзья. Не волнуйся — и не отключайся! Все хорошо.

Он лежал неподвижно, глядя на всех широко открытыми глазами. Казалось, он всем доволен, как кот, устроившийся на коленях.

Двадцать пять минут спустя оба они валялись в постелях. Прежде, чем подействовала таблетка, которую Джубал дал Джилл, она наговорила ему столько всего, что он понял: на сей раз он схватил медведя прямо за хвост. Он посмотрел на машину Джилл; «Сдается напрокат — Наземные средства передвижения, вечный источник питания — Обращайтесь к Голландцу!»

— Лэрри, наша ограда подключена?

— Нет.

— Включи. Сотри с этой колымаги все отпечатки пальцев, когда стемнеет, откати ее на другую сторону Ридинга — лучше к самому Ланкастеру — и спихни в канаву. Потом сматывайся в Филадельфию, домой вернешься на машине Скрэнтона.

— Конечно, Джубал. Скажите, а он и правда Человек с Марса?

— Надеюсь, что нет. А если да и если тебя поймают, когда будешь откатывать машину, да свяжут тебя с ним, тогда будут допрашивать с помощью раскаленной лампы. Но боюсь, это он и есть.

— Понял. А банк грабануть на обратном пути?

— Может, и стоит.

— О’кей, босс. — Лэрри заколебался. — А может, мне переночевать в Филли?

— Как хочешь. Но что, Бога ради, человеку делать целую ночь в Филадельфии? — Хэршо отвернулся. — Вперед!

Проспав до обеда, Джилл проснулась отдохнувшей. Принюхавшись к воздуху, веявшему из вентилятора, она поняла, что доктор добавил к снотворному стимулятор. Пока она спала, кто то снял с нее рваную грязную одежду и оставил взамен вечернее платье и босоножки. Платье ей подошло, и Джилл решила, что оно принадлежит той, которую зовут Мириам. Наведя полный блеск на лице, она оделась и спустилась в гостиную, будучи уже иной женщиной.

Доркас свернулась в кресле, вышивая; она кивнула Джилл так, словно та уже стала своей в их семье, и продолжила свою затейливую работу. Хэршо что-то смешивал в запотевшем кувшине.

— Хотите выпить?

— Да, спасибо.

Наполнив до краев большой бокал для коктейлей, он протянул его Джилл.

— Что это?

— Мой собственный рецепт. Одна треть водки, треть соляной кислоты, треть кипяченой воды, две щепотки соли и маринованный жучок.

— Лучше выпей виски со льдом и содовой, — посоветовала Доркас.

— Не суй нос не в свои дела, — огрызнулся Хэршо. — Соляная кислота способствует пищеварению, жучок добавляет витамины и белки. — Подняв бокал, он серьезно произнес: — За наши благородные персоны! Нас осталось чертовски мало. — И он осушил свой бокал.

Джилл сделала маленький глоток, потом отхлебнула побольше. Каковы бы ни были составные части, это именно то, что ей нужно. Ощущение полного блаженства растекалось до кончиков пальцев. Она выпила почти половину и позволила Хэршо чуть-чуть долить.

— Заглядывали к нашему пациенту? — спросил он.

— Нет, сэр, я же не знаю, где он.

— А я заглянул пару минут назад. Спит, как младенец, думаю, я дам ему новое имя: Лазарь. Он захочет спуститься к обеду?

— Не знаю, доктор, — задумчиво ответила Джилл.

— Ладно, если он проснется, я сразу узнаю. Он может присоединиться к нам или ему принесут поднос. Здесь — Зал Свободы, милая. Каждый поступает так, как считает нужным… ну а если сделает то, что мне не понравится, я его вышвырну. Да, вспомнил: не люблю, когда меня называют «доктором».

— Сэр? — растерялась Джилл.

— Я не в обиде. Но когда начали присваивать докторскую степень за сравнительные народные танцы или за передовую рыбалку, я оказался слишком гордым, чтобы воспользоваться тем же титулом. Не притронусь к разбавленному виски и не желаю гордиться разбавленной степенью. Зови меня Джубал.

— Да, но степень доктора медицины вовсе не «разбавлена».

— Что ж, тогда пусть придумают другое название, чтобы нас не путали с теми, кто наблюдает за активностью на детской площадке. Малышка, почему тебя так интересует этот больной?

— Но я же объясняла вам, доктор, ой, то есть Джубал.

— Ты мне рассказала, что случилось, но не объяснила, почему. Джилл, я видел, как ты с ним разговаривала, ты что, в него влюбилась?

Джилл задохнулась:

— Господи, нелепость какая!

— Ничего подобного. Ты девушка, он парень — нормальный расклад.

— Но, Джубал, дело не в этом. Я… ну, он же был в заключении, я подумала… Бен думал… мы считали, что ему угрожает опасность. И мы хотели, чтобы он получил то, что ему причитается по закону.

— М-м-м… Крошка, я не верю в бескорыстный интерес. На вид у тебя все в порядке с гормонами, стало быть, дело в нем или же в Бене? Разберись-ка в своих мотивах, и потом решишь, куда идти. А сейчас — чего ты хочешь от меня?

Вопрос включал в себя так много, что она замешкалась. С тех пор, как Джилл перешла свой Рубикон, она думала лишь об одном: как спастись. Планов у нее не было.

— Не знаю.

— Так я и думал. Предположив, что тебе захочется сохранить свою лицензию, я позволил себе отослать просьбу из Монреаля твоему шефу: ты попросила отпуск, внезапная болезнь близкого родственника. О’кей?

Джилл сразу полегчало. Она старалась не думать о собственной судьбе, тем не менее на душе было тягостно, ведь она нанесла удар по собственной профессиональной репутации.

— О Джубал, благодарю вас! — И она добавила: — Я ничего не пропустила, у меня сегодня выходной.

— Отлично. Что будешь делать дальше?

— Мне даже подумать было некогда… Мне нужно связаться со своим банком, раздобыть денег… — Она помолчала, пытаясь припомнить, сколько же денег лежит у нее на счету? Достатком она не отличалась, к тому же не всегда…

Джубал прервал ее размышления:

— Стоит тебе обратиться в банк — и сюда набежит столько полицейских, аж из ушей повылезают. Может, тебе лучше побыть здесь, пока все не прояснится?

— Джубал, но мне бы не хотелось навязываться.

— Ты уже сделала это. Не переживай, детка, у нас тут всегда есть гости. Никто не может попасть ко мне против моей воли, так что не напрягайся. Ну, а теперь — о нашем пациенте. Ты хочешь, чтобы он обрел свои права. Ты ожидала, что я вам помогу?

— Ну, Бен — он считал, что вы нам поможете.

— Но Бен — это еще не я. Меня не интересуют «права» этого парня. Его притязания на Марс — чепуха с точки зрения адвоката. Я сам адвокат, и мне вовсе ни к чему принимать его «права» во внимание. Что до богатства, которое, как предполагают, должно принадлежать ему, то вся ситуация возникла из-за наших диких племенных обычаев. Сам он ничего не заработал, ему повезет, если его надуют, но я не собираюсь выяснить обстоятельства его дела. Если Бен думал, что я буду бороться за «права» Смита, что ж, ты ошиблась адресом.

— О… — Джилл поникла. — Тогда мне надо придумать, куда его перевезти.

— Нет-нет, разве что ты очень захочешь.

— Но вы же сказали?..

— Что меня не интересуют досужие вымыслы, связанные с законом. А вот гость под моей крышей — совсем другое дело. Пусть остается, если пожелает. Я просто пояснил, что не собираюсь впутываться в политику и поддерживать романтические бредни, возникшие у тебя или у Бена Кэкстона. Милая, раньше я считал, что служу человечеству… и мне было приятно так думать. Потом я открыл, что человечество совсем не желает, чтобы ему служили; напротив, оно сопротивляется любым попыткам услужить ему. Теперь я делаю лишь то, что доставляет удовольствие Джубалу Хэршо. — Он отвернулся. — Пора обедать, да, Доркас? Кто-нибудь что-нибудь готовит?

— Мириам. — Отложив вышивку, она встала.

— Так и не могу понять, как они делят между собой обязанности?

— Ну откуда же вам знать, босс, вы же сами никогда ничего не делаете! — Доркас похлопала его по животу. — Зато поесть не забываете.

Прозвучал гонг, и они пошли обедать. Если Мириам и готовила обед, то явно пользовалась всеми современными достижениями, потому что она уже сидела за столом, красивая и невозмутимая. Кроме секретарш, Джилл и Хэршо, там был еще один мужчина, чуть старше Лэрри; все называли его «Дюк», а он обращался к Джилл так, будто она всегда здесь жила. Прислуживали машины, не андроиды, ими управляла Мириам — панель управления находилась рядом с ней, у подножия стола. Все было ужасно вкусно и, насколько могла судить Джилл, никакой синтетики.

Но Джубалу угодить было сложно. Он ныл, что нож тупой, что мясо жесткое; он даже обвинил Мириам в том, что она подает на стол остатки прошлого обеда. Казалось, никто его не слышит, но Джилл стало неловко. Тут Энн положила вилку.

— Он помянул кухню своей матушки, — заявила она.

— Он начал думать, что он тут босс, — согласилась Доркас.

— Давно это с ним?

— Дней десять.

— Слишком давно, — Энн поглядела по очереди на Мириам и Доркас, они встали. Дюк продолжал есть.

Хэршо поспешно сказал:

— Только не за едой, погодите…

Они направились к нему, машина скакнула прочь с дороги. Энн схватила его за ноги, а две другие — под руки. Французская дверь скользнула в сторону, и они вытащили его из комнаты, хотя он негодующе протестовал.

Вопли закончились всплеском.

Женщины вернулись, вид был у них почти светский. Мириам опустилась на свое место и обернулась к Джилл:

— Еще салату, Джилл?

Хэршо вернулся к столу в пижаме и халате вместо смокинга. Пока его выносили, механизмы прикрыли его тарелку, теперь ее снова открыли, и он принялся есть.

— Так вот, я говорил, — заметил он, как ни в чем не бывало, — если женщина не умеет готовить, нечего и силы на нее тратить. Если вы будете плохо работать, я вас обменяю на собаку, а собаку пристрелю. Мириам, что у нас на десерт?

— Пирог с клубникой.

— Вот, уже ближе к делу. Смертную казнь отсрочить до среды.

После обеда Джилл пошла в гостиную, собираясь посмотреть выпуск новостей и выяснить, попала ли она в события дня. Но стерео там не оказалось. Газет в доме тоже не было — было множество книг, но ни газет, ни телевизора.

Ей никто не мешал. Интересно, сколько же времени? Свои часы она оставила наверху. Она вспомнила, что ни в одной комнате нет ни часов, ни календаря. Что ж, тогда спать. На одном из стеллажей она отыскала пленку с записью «Просто сказок» Киплинга и умиротворенно прошла наверх.

Кровать была суперсовременная, должно быть, модель будущей недели — с автомассажером, кофеваркой, кондиционером, машиной для чтения и т. д., но будильника не было. Джилл решила, вряд ли она проспит, вставила пленку в машинку для чтения, улеглась на спину и стала читать, строчки бежали по потолку. Но вскоре приборчик выпал из ее рук, свет погас — она заснула.

А вот Джубалу Хэршо не спалось — он был недоволен собой. Интерес его поутих, началась реакция. Полвека назад он поклялся: никогда не подбирать заблудившихся котят. И что же? Клянусь всеми сосками Венеры-матушки, подобрал сразу двух — нет, трех, считая Кэкстона.

Его не волновало то. что он нарушал собственные обеты чаще одного раза в год. Последовательность — не его черта. Еще два нахлебника его также не волновали — никогда не считал гроши. За целый век насыщенной жизни он не однажды разорился, а частенько бывал куда богаче, чем сейчас; и то и другое он считал перепадами погоды и никогда не подсчитывал сдачу.

Но какой поднимется вой, когда служаки выяснят, что эти дети теперь находятся под его крышей, — вот что его волновало.

Он был уверен, что рано или поздно они все пронюхают, ведь эта наивная девчонка, Джиллиан, наверняка наследила и побольше, чем хромая корова.

Стало быть, в его святилище начнут вторгаться чужие, задавать вопросы, предъявлять свои требования… а ему придется решать и даже действовать. Но он был заранее уверен, что любые действия бесполезны, и это его раздражало.

Он не ждал от человеческих существ разумного поведения: большинство из них нужно было запирать под замок, чтобы они не причиняли вреда окружающим. Ему попросту хотелось, чтобы его оставили в покое! Конечно, кроме тех немногих, кого он сам выбрал для своих игр. Он был убежден: если бы его предоставили самому себе, он давно бы достиг нирваны… погрузился бы в собственный пуп и отключился, как эти шутники-индусы. Ну почему человека не могут оставить в покое?

Около полуночи он загасил двадцать седьмую сигарету и сел, тут же зажегся свет.

— Вперед! — рявкнул он в микрофон.

Вошла Доркас, в халате и шлепанцах. Зевнув, она произнесла:

— Да, босс?

— Доркас, последние двадцать-тридцать лет я был никчемным бесполезным паразитом.

Она снова зевнула.

— Всем известно.

— Не надо льстить. Наступает момент в жизни каждого человека, когда ему пора плюнуть на доводы разума — время восстать и дать отчет — бороться за свободу — покарать порок.

— М-м-м…

— Перестань зевать — время пришло!

Она глянула вниз.

— Может, мне лучше одеться?

— Да, разбуди остальных. У нас много дел. Вылей на Дюка ведро холодной воды, пусть он вытащит тарахтелку и установит ее в кабинете. Я хочу послушать новости.

— Вы хотите установить стерео? — с изумлением спросила Доркас.

— Ты меня слышала! Если эта штука сломалась, пусть Дюк отыщет схему и наладит ее. Валяй, у нас полно дел.

— Ладно, — с сомнением согласилась Доркас, — только померьте температуру.

— Молчи, женщина!

Дюк наладил и подключил стерео в кабинете Джубала как раз вовремя, повторяли выпуск новостей — второе интервью с «Человеком с Марса». В комментарии прозвучало упоминание о санатории в Андах. Взвесив за и против, Джубал до утра провисел на телефоне. На рассвете Доркас принесла ему завтрак — шесть яиц, взбитых и смешанных с бренди. Отхлебывая смесь, он размышлял о том, что в длинной жизни есть одно неоспоримое преимущество: постепенно ты знакомишься со всеми, кто занимает высокие посты, и можешь позвонить им, когда приспичит.

Хэршо зарядил бомбу, но не собирался бросать ее до тех пор, пока власть имущие его не вынудят. Он понимал, что правительство способно вновь забрать и упрятать Смита, на основании его несостоятельности. Очевидно, что с юридической точки зрения Смит безумен, а с медицинской точки зрения — психопат. Он был жертвой двойного ситуационного психоза уникального и монументального размаха, потому что сначала его воспитали инопланетяне, а затем он оказался брошенным в чуждое общество.

Хэршо считал, что как юридическое понятие «в здравом уме», так и медицинское понятие «психоз» не имеют отношения к делу. Данное разумное животное глубоко и успешно приспособилось к нечеловеческому обществу, но в возрасте податливого младенца. Сможет ли он, будучи взрослым, с устоявшимися привычками и направленным по определенному руслу мышлением, вновь приспособиться, причем столь же радикально — это ведь куда труднее для взрослого? Доктор Хэршо намеревался выяснить, возможно ли это — впервые за десятки лет он заинтересовался чем-то с медицинской точки зрения.

Кроме того, он был в восторге от того, что вероятно сумеет воспрепятствовать власть имущим. В душе он был анархистом, как всякий истинный американец. Выступить против правительства планеты — сама мысль пробудила в нем большую жажду жизни, чем ему случалось ощущать за все предыдущие десятилетия.

Вокруг небольшой звезды класса G, на окраине галактики среднего размера вращались планеты, уже миллиарды лет повинуясь закону обратного квадрата, расставившему их в пространстве. Четыре были довольно велики и заметны издалека; остальные — просто булыжники, скрытые под пылающими шлейфами первичной материи или затерянные в черных провалах космоса. Все они, как это обычно случается, были заражены странной формой нарушения энтропии, называемой жизнью; на третьей и четвертой планетах температура колебалась в пределах точки замерзания окиси водорода; вследствие чего на них развились формы жизни, достаточно схожие для того, чтобы между ними оказался возможным контакт.

Древнюю расу марсиан, населявших четвертую планету, не затрагивали проблемы контакта с Землей. Нимфы радостно порхали на поверхности, учась жить, и восемь из девяти умирали в процессе обучения. Взрослые марсиане, совсем непохожие на них телом и умом, теснились в изящных волшебных городах; они были столь же молчаливы, сколь нимфы были шумливы. Но они вели еще более активную жизнь — жизнь разума.

Взрослые марсиане не были свободны от труда в человеческом понимании слова: они управляли планетой. Растениям нужно было объяснять, когда и где им расти; нимф — личинок, одолевших стадию обучения и выживших, — необходимо было собрать вместе, взрастить, оплодотворить; появившиеся затем яйца следовало лелеять, созерцать и побуждать правильно зреть; выполнившим свое предназначение нимфам приходилось объяснять, что им пора перестать вести себя по-детски, убеждать их перевоплотиться во взрослых. Все это необходимо было делать, но нельзя сказать, что именно это составляло «жизнь» марсиан, — точно так же, как выгуливание собаки дважды в день не есть «жизнь» человека, управляющего всепланетной корпорацией в перерывах между прогулками, — хотя существу с Арктура 111, например, именно эти прогулки могут показаться самой важной деятельностью магната, словно он — раб собаки.

И марсиане, и люди принадлежали к разумным формам жизни, но развитие их шло в совершенно разных направлениях. Все человеческое поведение, все мотивы деятельности, все страхи и надежды людей окрашивались и контролировались трагическим и необычайно прекрасным методом воспроизведения себе подобных. То же самое было верно в отношении марсиан, но в зеркальном отображении. На Марсе, как и во многих мирах галактики, существовали два основных пола, но они настолько отличались от земных, что лишь биолог назвал бы это «сексом», а психолог-землянин решительно бы заявил: нет, это не «секс». Марсианские нимфы, личинки, были женского пола, все взрослые марсиане — мужского.

Но лишь по функции, а не по психологии. На Марсе не могло существовать противопоставления мужского и женского, как то было на Земле. «Брак» как таковой не существовал. Взрослые были огромны, первым землянам они напомнили ледоколы в плавании; они были физически пассивны, но активны умственно. Нимфы — пухлые, упругие, мохнатые сферы, полные бездумной энергии. Между тем, что лежало в основе психологии марсиан и землян, параллели были невозможны.

Двуполость людей — одновременно связующая сила и двигательная энергия во всех сферах человеческой деятельности, от сонетов до уравнений ядерной реакции. Если кто-нибудь полагает, что земные психологи преувеличивают, пусть обыщет земные патентные бюро, библиотеки и галереи искусств — есть ли там творения евнухов?

Марс, устроенный иначе, чем Земля, не обратил особого внимания на «Посланника» и «Чемпиона». События произошли слишком недавно, чтобы обрести какую-то важность — если бы на Марсе выпускались газеты, им бы хватало одного выпуска в столетие. Контакт с другими разумными расами — не новость для марсиан, он бывал раньше, будет и еще. Когда минет подробное гроканье новой цивилизации, тогда (спустя земное тысячелетие или около того) настанет время действия, если понадобится.

В настоящее время важнейшим событием на Марсе считалось нечто совсем иное. Бестелесные Старейшины полурассеянно решили отослать земного птенца на третью планету, чтобы он грокнул все, что сумеет, а затем обратились к более важным делам. Незадолго до описываемых событий, примерно в эпоху Цезаря Августа, некий марсианский художник создал произведение искусства. Его можно было назвать поэмой, или музыкальным сочинением, или философским трактатом; оно представляло собой серию эмоций, следующих друг за другом в трагической необходимости. Поскольку человек сумел бы воспринять сие произведение примерно так же, как слепой от рождения мог понять, что такое закат солнца, — неважно, к какой категории приписывать данное творение. Куда существеннее было то, что художник по случайности прекратил свое телесное существование до того, как завершил шедевр.

Внезапный уход из телесной оболочки был необычным делом на Марсе. Марсианский кодекс повелевал, чтобы жизнь была завершенным целым, а физическая смерть наступала в момент, выбранный подобающим образом. Но наш художник так увлекся, что забыл вернуться в телесную оболочку после очередного отключения; когда его отсутствие заметили, тело его не годилось даже в пищу. Он же и вовсе ничего не заметил и продолжал творить уже без тела.

Марсианское искусство делилось на две категории: в одной творили взрослые, это было живое, часто новаторское, несколько примитивное искусство, тогда как старейшины обычно создавали произведения более консервативные, сложные, от них ожидали высшего пилотажа; обе категории оценивались, по по отдельности.

По каким же меркам судить данный опус? Он создавался в двух состояниях, телесном и бестелесном; окончательную форму он обрел, безусловно, благодаря Старейшине; но художник, с отчуждением от реальности, характерным для творцов всех времен и миров, не заметил перемены в своем статусе и продолжал творить так, словно все еще находился в телесной оболочке. Является ли это новым видом искусства? Удастся ли создать подобные шедевры, если и другие художники выйдут из телесной оболочки в процессе работы? Старейшины обсуждали увлекательные перспективы, веками пребывая в состоянии задумчивого отключения, а все марсиане, еще находившиеся в телесных оболочках, с нетерпением ожидали вердикта.

Вопрос представлял тем больший интерес, что (в земном понимании) искусство их было религиозно и крайне эмоционально: оно описывало контакт между марсианами и народом пятой планеты, событие, случившееся весьма, давно, но для марсиан оно все еще представляло живой интерес — в том же смысле, в каком единственная в своем роде смерть на кресте остается важной для землян вот уже два тысячелетия. Марсиане встретились с жителями пятой планеты, полностью грокнули их и предприняли необходимые действия; от планеты остались лишь обломки астероидов, но марсиане продолжали лелеять и восхвалять народ, который уничтожили. Новое творение искусства и было попыткой грокнуть пережитое во всей его великолепной сложности, в одном-единственном и едином опусе. Но прежде, чем оценить, следовало грокнуть, как оценивать.

Прекрасная проблема.

Валентин Майкл Смит, находившийся на третьей планете, вовсе не думал об этой животрепещущей проблеме, он даже не слышал о ней. И его марсианский хранитель, и братья хранителя по воде не смущали его тем, чего он не в состоянии был понять. Смит знал о разрушении пятой планеты — так любой школьник знает о Трое и плимутроке, но на него не воздействовало искусство, которое он не способен был грокнуть. Образование он получил уникальное, несравнимо большее, чем его братья по гнезду, но и несравненно меньшее, чем любой взрослый; и хранитель, и советники хранителя ненадолго заинтересовались им, желая узнать, много ли сможет освоить чужак, попавший в их гнездо. Результат позволил им изучить человечество куда глубже, чем сама людская раса познала себя, потому что Смит с готовностью грокал то, что еще никогда не учил ни один человек.

В настоящий момент Смит радовался жизни. У него появился новый брат по воде — Джубал, у него появились новые друзья, он наслаждался необычными переживаниями, настолько новыми и с такой калейдоскопической скоростью, что ему некогда было грокать; он откладывал их в памяти, чтобы позднее пережить все заново.

Брат Джубал сообщил ему, что он сможет быстрее все грокнуть, если научится читать, и он учился этому целый день: Джилл показывала ему разные слова, а затем произносила их. В тот день пришлось отказаться от бассейна, что для него было великой жертвой, ведь плавание (когда ему удалось осознать, что это разрешено) было не просто удовольствием, но приводило в почти невыносимый религиозный экстаз. Если бы Джилл и Джубал не напоминали ему, он бы вообще не вылезал из воды.

Ему не разрешали плавать по ночам, и он ночи напролет читал. Он пронесся через все тома «Британской Энциклопедии», а на десерт поглощал книги Джубала по медицине и юриспруденции. Однажды его брат Джубал, увидев, как он листает книги, остановил его и спросил о прочитанном. Смит старательно отвечал — ему вспомнились испытания Старейшин. Брат его, казалось, расстроился, услышав ответы, и Смит ощутил необходимость впасть в медитацию, — он был уверен, что точно воспроизводил все слова из книг, хотя не все из них он мог грокнуть.

Но книгам он предпочитал бассейн, особенно когда там плескались Джилл, Мириам, Лэрри и остальные. Сначала он не мог освоить плавание, но зато обнаружил, что умеет делать то, чего не умели они. Он опустился на дно и лежал там, погруженный в блаженство, но они выволокли его оттуда и были так возбуждены, что он едва не отключился, однако тут же понял: их волнует его самочувствие.

Позднее он продемонстрировал свое умение Джубалу, оставаясь на дне восхитительно долго, и попытался обучить своего брата Джилл, но она разволновалась, и он отступил. Он впервые осознал: есть такое, что умеет делать он, и не могут его новые друзья. Он долго размышлял об этом, пытаясь грокнуть всю полноту открытия.

Смит был счастлив, а Хэршо нет. Тот продолжал плыть по течению жизни, время от времени наблюдая за своим подопытным животным. Он не пытался установить Смиту режим, не составлял программу обучения, не заставлял его заниматься физическими упражнениями, но позволял Смиту носиться, словно щенку на ранчо. За Смитом наблюдала лишь Джилл и, более чем достаточно, ворчал Джубал: он мрачно относился к воспитанию мужчин женщинами.

Однако Джиллиан в основном лишь обучала Смита правилам приличия в обществе. Теперь он мог есть за столом, сам одевался (Джубал знал, что он одевается сам, но все же счел необходимым поинтересоваться у Джиллиан, не приходится ли ей до сих пор ему помогать); Смит повиновался принятым в доме обычаям и справлялся с новыми сложностями по принципу «обезьянка видит — обезьянка делает». Сначала он пользовался за столом только ложкой, а Джиллиан сама резала ему мясо. Но к концу первого обеда он уже пытался есть так же, как остальные. Во время следующей трапезы он в точности копировал Джилл, дотошно перенимая свойственные только ей жесты.

Даже открыв, что Смит научился читать со скоростью сканнера и способен воспроизвести каждое слово из прочитанного, Джубал Хэршо не впал в искушение составить «график» Смита, с контрольными линиями, измерениями и кривыми, отмечающими его прогресс. Хэршо был наделен высокомерным смирением человека, знающего так много, что он осознает собственное невежество; он не видел смысла в «измерениях», потому что не понимал, что нужно измерять.

Но хотя Хэршо наслаждался, наблюдая за тем, как подопытное животное превращается в подобие человека, счастья он не ощущал.

Как и Генеральный секретарь Дуглас, Хэршо ждал развития событий. Зная, что его вынудили предпринять шаги, которые ведут к открытию военных действий, Хэршо с раздражением убедился, что пока ничего не происходит. Проклятие, неужели полиция Федерации настолько тупа, что не способна проследить за одной неопытной девушкой, протащившей парня в бессознательном состоянии по всей стране? А может, они шли за ней по пятам и теперь следят за его домом? Однако это предположение приводило его в бешенство: неужели правительство шпионит за его домом, за его крепостью? Это столь же отвратительно, как сама мысль о том, что могут вскрывать его почту.

Хотя вполне возможно, что они и это делают! Правительство! Три четверти паразитов, а остальные — тупицы; о, Хэршо допускал, что человек, как социальное животное, не мог обойтись без правительства, так же как любой индивид не мог обойтись без своих кишок. Но нельзя было считать зло добром лишь потому, что оно неизбежно. Он бы хотел, чтобы правительство пошло себе… куда-нибудь — и заблудилось!

Возможно, даже вероятно, что администрации известно, где находится Человек с Марса, и они предпочитают оставить все как есть.

Надолго ли? И долго ли он сможет держать наготове свою взведенную «бомбу»?

И где, черт побери, этот молодой идиот, Кэкстон?

Джилл Бордмен оторвала его от бесплодных размышлений:

— Джубал?

— Да? А, это ты, звездоглазка. Извини, я был занят. Садись. Выпьешь?

— Нет, спасибо. Джубал, я волнуюсь.

— Все хорошо, ты отлично ныряешь, прямо как лебедь. Давай еще?

Прикусив губу, Джилл сразу стала похожа на девочку лет двенадцати.

— Джубал, пожалуйста, выслушайте меня! Я ужасно беспокоюсь.

Он вздохнул:

— В таком случае, оботрись — ветерок-то прохладный.

— Мне не холодно. Джубал, ничего, если я оставлю тут Майка?

Джубал моргнул:

— Конечно, девочки без труда за ним присмотрят. А ты что же, уезжаешь?

Она отвела глаза:

— Да.

— М-м-м… тут тебе все рады. Но если хочешь, уезжай.

— Что? Но Джубал, я вовсе не хочу уезжать!

— Тогда оставайся.

— Но я должна!

— Еще раз, я не понял.

— Неужели вы не понимаете, Джубал? Мне очень нравится здесь, вы так добры к нам! Но я не могу оставаться, ведь Бен пропал, я должна его найти.

Хэршо коротко выругался, потом спросил:

— И как ты собираешься его искать?

Она нахмурилась.

— Не знаю, но не могу же я просто нежиться на солнце да плавать, когда Бен пропал.

— Джиллиан, Бен — мальчик большой. Ты ему не мать, не жена. Что заставляет тебя суетиться?

Джилл пошевелила пальцами по траве.

— Да, — признала она. — У меня нет на Бена никаких прав. Но только я знаю… если бы я пропала… Бен искал и нашел бы меня. Я должна!

Джубал выдохнул проклятие всем богам, причастным к человеческим глупостям, потом произнес:

— Ладно, попробуем рассуждать логично. Ты собираешься нанять частных сыщиков?

Вид у нее стал несчастный.

— Наверное, это необходимо, только мне никогда не приходилось… а частные сыщики дорого стоят?

— Весьма.

Джилл сглотнула:

— А они согласились бы на помесячную оплату?

— Деньги на бочку — вот их принцип. Да не куксись, детка. Я заговорил об этом, чтобы сразу покончить с темой. Я уже купил лучших мастеров дела и пустил их по следу Бена, так что ни к чему тебе закладывать все свое будущее, чтобы нанять худших.

— Но вы мне ничего не сказали!

— Не было нужды.

— Но… Джубал, что им удалось узнать?

— Ничего, — признал он. — Вот я и не стал тебе сообщать, чтобы ты не впала в тоску. — Джубал оскалился. — Мне показалось, что ты и так сильно нервничаешь из-за Бена; я решил, что прав его помощник, тот парень Килгаллен: Бен напал на какой-то след и унесся вынюхивать, а появится потом, когда история будет, как на ладони. — Он вздохнул. — Теперь я уже так не думаю. Этот тип, Килгаллен — у него-таки есть запись, сообщающая, что Бена некоторое время не будет на месте. Мой сыщик сумел сфотографировать послание, его действительно отсылали.

Джилл озадаченно спросила:

— Но почему же Бен не известил меня? На него не похоже, он очень внимателен.

Джубал подавил стон.

— Иногда пользуйся головой, Джиллиан. Если на пакете написано «Сигареты», это еще не означает, что внутри — именно сигареты. Ты добралась сюда в пятницу. Шифр на том телестате показывает, что его отправили из Филадельфии, Паоли Флэт, в 10.34 в четверг. Передали — и сразу получили, в конторе Бена есть свой статпринтер. Ладно, теперь скажи-ка мне, почему Бен послал письменное сообщение в собственную контору, во время рабочего дня, вместо того, чтобы просто позвонить?

— Действительно, я бы не стала так делать, ведь телефон..

— Но ты не Бен. Есть дюжина причин, если дело касается человека, занятого тем, чем занимается Бен: например, чтобы не подслушали или чтобы на службе было письменное сообщение для возможного судебного процесса, или чтобы передать послание, но с задержкой — множество причин. Килгаллен счел это нормальным. Да сам факт, что Бен пошел на издержки, установив стат у себя на службе, доказывает: он им пользуется. Однако, — продолжал Джубал, — если верить посланию, Бен в четверг в 10.34 находился в Паоли Флэт. Джилл, оттуда ничего не передавали.

— Но…

— Погоди. Такие сообщения или посылают лично, или просят передать по телефону. Если его отправляют лично, то клиент может получить факсимиле статграммы, вместе с почерком и подписью… Но если заказывать по телефону, то сначала его печатают на машинке, а затем уже фотографируют.

— Да, конечно.

— Джилл, тебе это ничего не говорит?

— Он, Джубал, я так волнуюсь, что и думать не способна.

— Перестань бить себя кулаками в грудь — мне тоже это ничего не говорило. Но тот тип, которого я нанял, хитрый парень; он отправился в Паоли Флэт, сделав фотографию телестата, прямо под носом Килгаллена, и смастерив себе удостоверение, будто он и был «Осберт Килгаллен» тот, кому направлялось сообщение. Ну, а затем, с его отеческой манерой и честным лицом, он уговорил молодую леди, и она выложила ему такое, что обычно рассказывают лишь на суде, и только под присягой. Печально. Обычно она не запоминает телестаты, входят в уши, сходят с кончиков пальцев, микроснимок в архив — вот и все. Но эта юная леди — поклонница Бена, она каждый вечер читает его колонку — жуткий порок. — Джубал заморгал, рявкнул: — На выход!

Появилась Энн, с нее еще капала вода.

— Напомни мне. — сказал ей Джубал, — статья: о пристрастии к чтению новостей. Тема: большую часть неврозов можно проследить от их источника — нездоровой привычки барахтаться в проблемах пяти миллиардов незнакомых людей. Заголовок: «Сплетни нелимитированно», нет, пусть будет «Свихнувшиеся сплетни».

— Босс, вы впадаете в патологию.

— Я — нет, а вот все остальные — да. Проследи, чтобы я не забыл написать ее на следующей неделе. И исчезни, я занят, — Он повернулся к Джилл. — Так вот, она, заметив имя Бена, пришла в восторг — он же ее герой! — но расстроилась: он заплатил только за голос, а не за изображение. И она вспомнила… что за сообщение заплатили из телестата автомата — в Вашингтоне.

— В Вашингтоне? — повторила Джилл. — С чего это Бен станет звонить из?..

— Вот именно! — угрюмо согласился Джубал. — Если он звонил из автомата в Вашингтоне, он мог бы поговорить со своим помощником, используя и голос, и изображение, — быстрее, легче и дешевле, чем передавать сообщение, которое перешлют обратно в Вашингтон с расстояния в сотню миль. Смысла нет. Или есть: темная игра. Правда, Бен привык к игре втемную, как невеста к поцелуям. Он ведь стал лучшим репортером не потому, что открывал все карты при игре!

— Бен не репортер — он обозреватель! — возмутилась Джилл.

— Извини, тут я дальтоник, не вижу разницы. Может, он считал, что телефон прослушивается, а телестат нет. Или подозревал, что прослушивается и тот и другой, вот и воспользовался кружным путем — убедить шпиков, что он далеко, и не скоро вернется. — Джубал нахмурился. — В таком случае, вряд ли мы окажем ему услугу, если его отыщем. Мы можем поставить на карту его жизнь.

— Джубал, нет!

— Джубал, да, — устало возразил он. — Этот парень катается на коньках по краю пропасти, именно на этом выстроена его репутация. Джилл, никогда еще у Бена не бывало такого опасного расследования. А если он исчез добровольно? Ты желаешь привлечь к нему внимание? Килгаллен его прикрывает, колонка Бена выходит каждый день. Я специально проверял.

— Заготовленная заранее!

— Конечно, а может, их пишет Килгаллен. Тем не менее Бен Кэкстон все еще официально на службе. Может, он сам все спланировал, потому что ему грозила большая опасность, и он не решался связаться даже с тобой. Ну?

Джиллиан прижала руки к лицу:

— Джубал… что же мне делать?

— Отключись, — грубовато отозвался он, — худшее, что с ним может случиться, — это смерть, а она ведь всех поджидает. Спустя дни, месяцы или годы. Поговори с Майком. Он считает, что «утрата телесности» — вещь менее страшная, чем упрек. Послушай, да если бы я сообщил Майку, что мы собираемся поджарить его на обед, он поблагодарил бы меня за честь, захлебываясь от счастья.

— Знаю, — тихо согласилась Джилл, — но я не могу разделить столь философскую точку зрения.

— Я тоже, — жизнерадостно признался Джубал. — Но я уже понимаю ее — для человека моего возраста вполне утешительно. Способность наслаждаться неизбежным — всю свою жизнь я добивался этого… а этот юнец, едва достигший возраста, когда уже можно голосовать, но еще не соображающий, когда надо отойти в сторону от едущей на него тележки, он убедил меня, что это я едва дошел до детсадовского возраста, Джилл, ты спрашивала, рад ли я присутствию Майка. Детка, я хотел бы продержать его у себя до тех пор, пока не узнаю все то, что уже известно ему и о чем я понятия не имею! Этот «уход», например, — утрата телесной оболочки… это ведь не «стремление к смерти» по Фрейду, ничего от нашей песни «даже самые уставшие реки», скорее уж по Стивенсону: «Я радостно жил и так же умру, и счастливым улягусь в могилу!» Подозреваю, Стивенсон насвистывал в темноте, а может, наслаждался своей чахоткой, но Майк уже наполовину убедил меня: он-то знает, о чем говорит.

— Может быть, — тупо ответила Джилл, — я просто очень боюсь за Бена.

— Я тоже, — согласился Джубал. — Джилл, я не думаю, что Бен прячется.

— Но вы же сказали…

— Извини. Мои шпики не ограничились конторой Бена и Паоли Флэт. В четверг утром Бен посетил медцентр Бетесды, с адвокатом и Неподкупным Свидетелем — это был Джеймс Оливер Кэвендиш, если это имя тебе что-нибудь говорит.

— Боюсь, что нет.

— Неважно. Тот факт, что Бен нанял именно Кэвендиша, показывает, насколько круто он был настроен. На кроликов не охотятся с ружьями для слонов. Их отвели к «Человеку с Марса»…

Джиллиан ахнула:

— Но это же невозможно!

— Джилл, ты возражаешь Неподкупному Свидетелю… к тому же не начинающему: если Кэвендиш что-то утверждает, это верно, как Евангелие.

— Хоть от всех Двенадцати Апостолов! В четверг утром они на моем этаже не появлялись!

— Ты меня плохо слушаешь. Я не говорил, что они встречались с Майком, я сказал, их отвели к «Человеку с Марса», видимо, двойнику, к тому, что показали по стерео.

— Понятно. И Бен их раскусил.

Джубал болезненно поморщился:

— Малышка, вовсе нет. Даже Кэвендиш с этим не справился — во всяком случае, он молчит. Ты же знаешь, как ведут себя Свидетели.

— Нет… я не сталкивалась ни с одним из них.

— Вот как? Э-э-энн!

Энн, стоявшая на трамплине, обернулась; Джубал крикнул:

— Энн, в какой цвет выкрашен вон тот дом, на вершине холма?

Посмотрев, Энн ответила:

— В белый — с нашей стороны.

Джубал обратился к Джилл:

— Видишь? Энн даже в голову не приходит сказать, что и с другой стороны дом тоже белый. И вся королевская рать не заставит ее высказать свое мнение… разве что она сама сходит туда и посмотрит, и даже тогда она не станет утверждать, что после ее ухода дом по-прежнему оставался белым.

— Энн — свидетель?

— С дипломом, неограниченная лицензия, может давать показания в Верховном Суде. Спроси ее как-нибудь, почему она перестала выступать перед публикой. Да смотри не планируй ничего другого на тот же день, — красавица скажет правду, одну только правду и ничего, кроме правды, и времени на это уйдет уйма. Так вот, о мистере Кэвендише. Бен нанял его для того, чтобы он давал показания без ограничений на сохранение тайны. Поэтому, когда Кэвендишу стали задавать вопросы, он отвечал на них полностью, со всеми утомительными деталями. Но самое интересное — это то, о чем он не говорит. А он не утверждает, что тот, кого они видели, не является Человеком с Марса… но ни единым словом не дает понять, что тот, кого они видели, является Человеком с Марса. Зная Кэвендиша, ты бы сразу поняла это… Если бы Кэвендиш встречался с Майком, он бы описал встречу с такими подробностями, что мы сразу бы поняли: да, он видел Майка. Например, он описал форму ушей того субъекта — у Майка уши совсем другие. Следовательно, им показали подделку. И Кэвендишу это известно, хотя как профессионал он не имеет права на свое мнение.

— Я же говорила, они и близко не подходили к моему этажу.

— Но теперь нам еще кое-что известно. Это ведь произошло за несколько часов до вашего бегства. Кэвендиш утверждает, что они прибыли в больницу в 9.14 в четверг утром. Значит, в тот момент Майк был во власти правительства — и они могли бы показать Майка. Но они пошли на риск и выставили двойника — перед самым известным Неподкупным Свидетелем в стране. Почему?

Джилл ответила:

— Вы меня спрашиваете? Не знаю. Бен собирался спросить Майка, не желает ли тот покинуть больницу, и намеревался помочь ему, если Майк ответит «да».

— Это он и попытался сделать — но с двойником.

— Вот как? Но, Джубал, не могли же они заранее знать, что собирается сделать Бен, кроме того, Майк бы с ним не пошел.

— Но ведь он ушел с тобой?

— Да, но я-то его «брат по воде», как и вы. Он доверяет только тому, с кем «разделил воду»; бред, конечно, но «брату по воде» он повинуется… а с остальными — упрям как осел. Бену не удалось бы его сдвинуть с места. — Она тут же добавила: — То есть это на прошлой неделе — он очень быстро меняется.

— Да, верно. Слишком быстро, никогда еще не видел, чтобы так росли мышцы… Ладно, к вопросу о Бене. Кэвендиш сообщил, что Бен высадил его и адвоката, парня по имени Фрисби, в девять тридцать одну, а сам оставался в такси. Через час он — или тот, кто назвался Беном — отправил сообщение из Паоли Флэт.

— Так вы считаете, что это не Бен?

— Да. Кэвендиш сообщил номер такси, и мои разведчики раздобыли пленку с записью вызовов. Если Бен пользовался кредитной карточкой, на пленке должен быть его номер. Далее если он использовал наличные, все равно, можно узнать, где побывало такси.

— И что же?

Хэршо пожал плечами.

— Судя по записям, такси находилось в ремонте и вообще не использовалось в четверг. Либо Свидетель неверно запомнил помер, либо кто-то сменил запись. — Он добавил: — Может быть присяжные и решат, что даже Свидетель способен перепутать номер, коли его не просили запомнить все цифры, но я в это не верю. Тем более, что Свидетель — Джеймс Оливер Кэвендиш. Он либо уверен, либо молчит. — Хэршо нахмурился. — Джилл, Ты тычешь меня носом в грязь, и мне это не нравится! Положим, Бен мог послать телестат, но вряд ли он изменил запись в такси… и еще менее вероятно, что у него были на то причины. Бен куда-то поехал, и тот, кто имеет доступ к пленкам в общественном транспорте, не пожалел времени, чтобы скрыть, куда… Да еще послал сообщение, чтобы никто не догадался о его исчезновении.

— Исчезновении! Вы хотите сказать, что его похитили?

— Полегче, Джилл. Это грязное слово.

— К черту! Джубал, ну как вы можете тут сидеть, когда об этом надо кричать…

— Прекрати, Джилл! Может, Бен не похищен, а просто мертв.

Джилл так и села.

— Да, — тускло проговорила она.

— Однако давай предположим, что он жив до тех пор, пока нам не предъявят его кости. Джилл, что опаснее всего в похищении? То, что поднимается шум и крик, — ведь напуганный похититель почти всегда убивает жертву.

Джилл чуть не плакала. Хэршо мягко продолжал:

— Должен признать, есть вероятность, что Бен мертв. Слишком давно о нем ни слуху… Но мы ведь считаем его живым. Ты собиралась искать его, Джиллиан, но где? И при этом не увеличивая риск, что его убьют те самые люди, которые его похитили?

— Что? Но мы же знаем, кто они!

— Разве?

— Конечно! Те, кто держал в заточении Майка, — правительство!

Хэршо покачал головой:

— Всего лишь догадка. У Бена полно врагов благодаря его колонке, и не все они служат правительству. Тем не менее… — Он нахмурился. — Иного предположения у нас нет. Но слишком уж много оно в себя включает. «Правительство» — это миллионы людей. Мы должны задать себе вопрос: кому он наступил на ногу? Кому именно?

— Джубал, я же вам говорила: Бен сказал, что замешан сам Генеральный секретарь.

— Нет, — возразил Хэршо, — неважно, кто что говорил. Если тут нечто незаконное, грубое, то Генеральный секретарь окажется ни при чем, даже если он и выиграет при этом. Никто не докажет, что ему что-либо было известно. Вероятно, что ему и впрямь ничего не известно — о незаконной стороне дела. Джилл, мы должны узнать, кто из подчиненных в штате Генерального секретаря занимался этим делом. Думаю, все не столь безнадежно, как кажется. Когда Бена знакомили с двойником, с ним был помощник Дугласа, он пытался отговорить его, а потом увязался за ними. Похоже, что и этот тип пропал в прошлый четверг. Не думаю, что это совпадение, потому что, похоже, он отвечал за всю операцию с этим «Человеком с Марса». Если мы отыщем его, возможно, мы найдем и Бена. Его зовут Гилберт Берквист, и у меня есть причины…

— БЕРКВИСТ?!

— Да, так его зовут. У меня есть причины… Джилл, в чем дело? Не падай в обморок, а то мне придется окунуть тебя в бассейн!

— Джубал, этот Берквист — он один или есть другие Берквисты?

— Что? О, таких подонков больше нет. В штате он единственный. Ты его знала?

— Не уверена, но если это тот самый… Вряд ли мы его найдем.

Джубал сразу стал ласковым:

— Ну-ну, выкладывай, детка.

— Джубал, простите, ко я не все вам рассказала.

— Да, люди редко рассказывают совсем все. Валяй.

Запинаясь и спотыкаясь, Джиллиан рассказала об исчезновении Берквиста и его спутника.

— Вот и все, — грустно закончила она, — я закричала и перепугала Майка… и он впал в свой транс, а потом я с ужасным трудом добралась сюда… Я вам говорила.

— Да… вот если б ты мне еще сразу все рассказала!

Она покраснела.

— Я боялась, что мне никто не поверит. Я сама перепугалась. Джубал, что они нам сделают?

— Не понял? — удивился Джубал.

— Нас упрячут в тюрьму?

— О Боже. Детка, присутствие при чуде не преступление.

И сотворение чуда — тоже. Но это открывает перед нами больше возможностей, чем на кошке шерстинок… Дай мне подумать.

Джубал молчал минут десять. Открыв глаза, он спросил:

— Где там твой трудный ребенок? На дне?

— Да.

— Нырни-ка и вытащи его. И приведи ко мне в кабинет. Посмотрим, сумеет ли он это повторить… а публика нам ни к чему. Впрочем, один зритель нам понадобится. Скажи Энн, что я прошу ее надеть мантию Свидетеля… пусть присутствует как официальное лицо. И Дюка позови.

— Да, босс.

— Ты еще не имеешь права называть меня «боссом» — на тебя нет налоговой скидки.

— Да, Джубал.

— М-м-м… Хотел бы и увидеть здесь того, с кем мы легко могли бы расстаться. А ты не знаешь, Майк умеет это делать с неодушевленными предметами?

— Не знаю.

— Что ж, выясним. Вытащи его из воды да разбуди. — Джубал заморгал. — Но какой способ рассчитаться… ох, нет, нельзя поддаваться соблазну. Увидимся наверху, деточка.

Через несколько минут Джилл появилась в кабинете Джубала. Там уже находилась Энн в белой мантии, она молча смотрела на них. Джилл села на свободный стул; Джубал диктовал что-то Доркас. Не поднимая глаз, он продолжал:

— «…под распростертым телом, впитываясь в угол ковра и собираясь в темно-красную лужицу у камина, где она привлекала внимание двух ничем в этот момент не занятых мух. Мисс Симпсон прижала руку ко рту. «Боже мой! — произнесла она расстроенно. — Любимый ковер папы! И сам папа, похоже…» Конец главы, Доркас — конец первой части. Отсылай. Вперед.

Доркас вышла, унося машинку и улыбаясь Джилл. Джубал спросил:

— Ну, где Майк?

— Одевается, — ответила Джиллиан. — Сейчас придет.

— Одевается? — возмутился Джубал, — Но я же не просил надеть парадную одежду!

— Но ему нужно одеться.

— Почему? Мне-то все равно, в чем вы придете, в платье или в чем мать родила. Сбегайте за ним.

— Не надо, Джубал, пусть учится.

— Уф! Да ты навязываешь ему свою собственную узколобую библейскую буржуазную мораль.

— Вовсе нет, просто я учу его необходимому.

— Обычаи, мораль — где тут различие? Женщина, вот перед нами, милостью Божьей и твоими усилиями, личность, не тронутая психопатическими табу нашего племени, а ты превращаешь его в копию каждого четверосортного конформиста в нашей напуганной стране. Ну, давай, еще портфель ему прицепи!

— Да ничего подобного, я просто стараюсь помочь ему — для его же пользы.

Джубал фыркнул:

— Да, именно это сказали коту, прежде чем его кастрировать.

— Ох! — Джилл, похоже, начала считать до десяти. Затем мрачно произнесла: — Конечно, это ваш дом, доктор Хэршо, и я у вас в долгу. Я сейчас же схожу за Майком.

— Погоди, Джилл.

— Да, сэр?

— Сядь — и не будь такой гадкой, как я, у тебя за плечами не столько лет. Так, давай-ка разберемся: ты мне ничего не должна. Это невозможно — потому что я никогда не делаю того, что мне не нравится. Как все, только я-то точно знаю. Пожалуйста, не выдумывай несуществующие долги, а то ты еще и благодарность начнешь ощущать, а уж это первая предательская ступень к полному моральному разложению. Грокаешь?

Джилл закусила губу, затем усмехнулась:

— Я не совсем понимаю, что такое «грокать».

— Я тоже. Но я намереваюсь брать у Майка уроки, пока не пойму. Но я говорил вполне серьезно: благодарность — это эвфемизм неприязни. Мне плевать на неприязнь большинства людей, но если ее испытывают красивые девушки, мне противно.

— Джубал, ну что за глупость, я вовсе не питаю к вам неприязни.

— Надеюсь… Но если ты не вырвешь с корнями ложное представление о том, что якобы находишься в долгу передо мной… ты начнешь… У японцев есть пять способов сказать «спасибо», и все они переводятся как неприязнь разной степени. О, если бы в английском существовала такая же встроенная в язык честность! Вместо этого в английском языке есть слова, означающие чувства, на которые человеческая нервная система вовсе не способна. «Благодарность», к примеру.

— Джубал, вы просто старый циник. Я вам благодарна — и буду благодарна впредь.

— Сентиментальная девчонка. Так что мы друг другу подходим. Давай-ка слетаем в Атлантик-Сити, устроим там дебош — только я и ты.

— Ну что вы, Джубал!

— Вот и вся благодарность.

— Ах вот как. Я готова — когда же?

— Нам надо было сделать это лет сорок назад. Во-первых, ты права: Майку необходимо знать человеческие обычаи. Снимать обувь в мечети, надевать шляпу в синагоге и прикрывать свой срам, когда действуют табу, иначе наши шаманы сожгут его за святотатство. Но, детка, ради тысячи ликов Аримана не надо уверять его, что это «правильно», пусть он тоже растет циником.

— Не знаю, сумею ли. В Майке совсем нет цинизма.

— Вот как? Этим нужно заняться мне. Не пора ли ему одеться?

— Схожу посмотрю.

— Минутку, Джилл. Я уже объяснял, почему я не спешу кого-либо обвинять в похищении Бена. Если Бена задержали незаконно, мы не должны нажимать, чтобы не заставить неизвестных лиц избавиться от улик, то бишь от Бена. Если он еще жив, у него есть шанс оставаться в живых. Но в ту первую ночь, когда ты добралась до нас, я предпринял кое-какие шаги. Помнишь Библию?

— Плохо.

— А там найдутся практические советы на все случаи жизни: «Тот, кто творит зло, ненавидит свет», — Иоанн такой-то или другой, Иисус Никодиму. Я ожидал попытки выкрасть Майка, вряд ли тебе удалось замести следы. Место здесь уединенное, тяжелой артиллерии у нас нет. Только одно оружие могло бы их остановить — свет. Засветить их. И я устроил так, что любой шум у нас немедленно станет достоянием гласности. Да не местными средствами, а по всему шарику и все сразу. Детали значения не имеют — где именно установлены камеры и как, где и к чему они подключены, но если… если здесь начнется битва, ее будут транслировать три мировые телесети. Да еще наши послания вручат всем «важным персонам» планеты — вернее, всем тем, кому очень не терпится застать нашего Генерального секретаря со спущенными штанами.

Хэршо помрачнел.

— Но нельзя же ждать так долго! Неопределенно долго. Когда я все устраивал, я торопился, ожидая неприятностей сразу. Теперь же нам придется подтолкнуть их к нападению, пока мы еще в центре внимания.

— А чего вы ждете, Джубал?

— Да вот уже три дня думаю. Хорошо, хоть ты натолкнула меня на мысль, рассказав, что случилось в квартире Бена.

— Извините, что не сделала этого раньше. Я думала, мне никто не поверит. Мне так полегчало от того, что хоть вы мне верите.

— А я не говорил, что верю.

— Что? Но вы же:..

— Я думаю, ты сказала правду, Джилл. Но сон тоже правдивое событие, в своем роде, равно как и гипнотическое внушение. Все, что произойдет в этой комнате в течение ближайшего часа, увидят Свидетель и камеры… — Он нажал на кнопку. — Вот они. Энн нельзя загипнотизировать при исполнении обязанностей, а уж камеры тем более. Вот и узнаем, что за «правда» перед нами, а потом решим, как заставить власть имущих бросить второй башмак… а может, и придумаем, как вызволить Бена. Иди за Майком.

Когда они вошли, Хэршо заговорил было с Дюком, затем ворчливо спросил:

— Ну, чем ты недоволен?

— Босс, когда мы избавимся от этого вурдалака?

— «Вурдалака»?! Ах ты деревенщина неотесанная!

— О’кей, я и впрямь из Канзаса. В Канзасе никогда не было каннибалов. Пока он тут, я буду есть на кухне.

Хэршо холодно процедил:

— Вот как? Энн выпишет чек за пять минут и тебе хватит десяти, чтобы упаковать свои комиксы и запасную рубашку.

Дюк как раз налаживал проектор. Он замер.

— Но я не собираюсь уходить.

— Что ж, сынок, у меня правила одни для всех.

— Но какого черта? Я сотни раз ел на кухне!

— При других обстоятельствах. Никто из живущих под моей крышей не имеет права отказываться есть за общим столом лишь потому, что ему не нравится кто-то из тех, кто там сидит. Я принадлежу к исчезающему виду — старомодный джентльмен. Это означает, что я могу быть закоренелым сукиным сыном, когда мне приспичит. Вот мне и приспичило… иными словами, не родился еще невежественный суеверный дурак, который будет указывать мне, кто достоин есть за моим столом. Я ем с праведниками и грешниками, если хочу. Но не преломлю хлеба с фарисеями.

Дюк медленно произнес:

— Ох и врезал бы я вам, будь вы помоложе.

— Пусть это тебя не останавливает. Я покрепче, чем ты думаешь. Ну а если нет, остальные сбегутся на шум. Ты желал бы иметь дело с Человеком с Марса?

— С ним? Да я его надвое переломлю одной левой!

— Возможно… если тебе удастся до него дотронуться.

— Как это?

— Ты же видел, как я пытался направить на него пушку? Дюк, где эта пушка? Найди-ка ее, а потом скажи, по-прежнему ли ты уверен, что сломаешь Майка одной левой. Но сначала найди мой пистолет.

Дюк вернулся к проектору.

— Ловкость рук. Сейчас увидим.

Хэршо произнес:

— Дюк, кончай возиться, я сам все налажу, когда ты уйдешь.

— Что? Джубал, не троньте проектор, вечно вы что-нибудь ломаете.

— Сядь, говорю.

— Но…

— Послушай, если мне приспичит, я его просто сломаю. Я не принимаю услуг человека, который только что уволился.

— Проклятие, да не увольнялся я! Это вы хотите вышвырнуть меня без причин.

— Сядь, Дюк, — спокойно произнес Хэршо, — и дай мне попробовать спасти твою жизнь — или же убирайся отсюда поскорее. Можешь даже не тратить время на сборы, вдруг не доживешь.

— Какого черта, что вы имеете в виду?

— То, что говорю. Дюк, неважно, ты уволился или тебя уволили, ты сам покончил со своей службой, когда отказался есть за моим столом. Однако не хотелось бы мне, чтобы тебя убили в моих владениях. Присядь, а я попытаюсь предотвратить это.

Изумленный Дюк послушно сел.

— Скажи мне, ты — брат Майка по воде?

— Чего?! Нет, конечно, хотя я и слыхал их болтовню.

— Это не болтовня, если хочешь знать. К тому же твоего мнения никто не спрашивал. — Хэршо помрачнел. — Дюк, мне не хочется тебя увольнять, ты держишь в порядке все приборы и избавляешь меня от хлопот. Но мне придется удалить тебя отсюда, а потом выяснить, кто еще не является «братом» Майка, и сделать так, чтобы они «породнились», или отослать их. — Джубал пожевал губу. — Может, достаточно было бы взять с Майка слово не причинять вреда кому бы то ни было без моего разрешения… Нет, слишком крупная идет игра, а Майк частенько неверно понимает происходящее. Например, если бы ты или Лэрри, тебя-то здесь не будет, поднял бы Джилл и швырнул в бассейн, любой из вас мог бы оказаться там же, где теперь мой пистолет, прежде чем я успел бы объяснить Майку, что Джилл ничего не угрожает. Но Лэрри имеет право прожить всю отведенную ему жизнь, и я не хочу, чтобы кто-то ее прервал из-за моей беспечности. Дюк, я верю, что каждому нужно предоставить шанс довести себя до вечного проклятия, но это не оправдание: нельзя давать младенцу динамит.

Дюк медленно протянул:

— Босс, да вы свихнулись. Майк никому не причинит вреда, — черт, но от его людоедских разговорчиков меня тошнит. Поймите меня правильно: он нежен, как ягненок, и мухи не обидит. Но он дикарь, сам не ведает, что творит.

— Ты так полагаешь?

— Да!

— Вот как. У тебя есть оружие? Я уверен, что он опасен. Ну, открываем сезон охоты на марсиан. Возьми пушку, спустись к бассейну и убей его. Не волнуйся насчет закона, гарантирую, что тебя не осудят. Иди же!

— Джубал… вы шутите.

— Да нет. У тебя ничего не выйдет. Попробуй, и оружие исчезнет так же, как пропал мой пистолет. А если ты поспешишь, то и сам сгинешь. Дюк, ты понятия не имеешь, с чем столкнулся. Майк вовсе не «овечка» и не «дикарь». Подозреваю, что это мы дикари. Ты когда-нибудь выращивал змей?

— Э-э-э… нет.

— А я вот занимался этим в детстве. Однажды зимой, во Флориде, я поймал одну — думал, это алая змейка. Знаешь, на что они похожи?

— Терпеть не могу змей.

— Снова предрассудок. Многие змеи безобидны, полезны и с ними не соскучишься. Алая змейка была просто прелесть, красные, черные и желтые полоски — послушное чудное домашнее животное. Полагаю, она ко мне привязалась. Я знал, как обращаться со змеями: не пугать их и следить, чтобы не укусили, ведь даже укус безвредной змеи чертовски неприятен. Эта малышка была моей гордостью, я частенько брал ее с собой, показывал ее окружающим, держа за головку, в то время как она обвивалась вокруг моей руки.

Однажды я показал свою коллекцию герпетологу в зоопарке Тампа и сначала выставил свою гордость. Так у него истерика началась: моя любимица оказалась молодой коралловой змеей, самой опасной в Северной Америке. Понял?

— Конечно, держать в доме змей нельзя, я и так это знал.

— О, ради всего святого! Да у меня были и гремучие змеи, и гадюки. Ядовитые змеи опасны, но не более, чем заряженное ружье. И с тем и с другим нужно обращаться с осторожностью. Моя змея представляла опасность, пока я не подозревал, на что она способна. Если бы, в своем невежестве, я обошелся с ней неловко, она убила бы меня так же легко и простодушно, как царапается котенок. Именно это я и пытаюсь втолковать тебе насчет Майка. Он выглядит обычным человеком мужского пола, довольно-таки недоразвитым, неуклюжим, ужасающе невежественным, но сообразительным, послушным — и он жаждет учиться. Но, как и моя змейка, Майк совсем не то, чем кажется на первый взгляд. Если он не доверяет тебе, он может оказаться куда смертоноснее коралловой змеи. Особенно, если он решит, что ты причиняешь вред его братьям по воде, например. Джилл или мне.

Хэршо покачал головой:

— Да, Дюк, если бы ты поддался порыву и врезал мне, а Майк стоял бы в дверях, ты был бы мертв прежде, чем я успел бы что-то сделать. А Майк попросил бы прощения за то, что «уничтожил пищу» — твою мясистую тушу. Но он не испытывает чувства вины. Для него это всего лишь необходимость, ты его вынудил. А что касается тебя… Майк верит в бессмертие души.

— Чего? Ну, черт, я тоже, однако…

— Веришь ли?. — мрачно переспросил Джубал: — Сомневаюсь.

— Ну конечно! Правда, я не часто хожу в церковь, но воспитывали-то меня в вере.

— Отлично. Хотя сам я никогда не мог понять, как это Господь решается полагаться на то, что вера поможет его чадам выбрать единственно верную из религий. Сдается мне, что для управления Вселенной этот способ довольно небрежен. Однако, коли уж ты веришь в бессмертие, не стоит волноваться о твоей кончине. Желаешь, чтобы тебя кремировали или похоронили?

— О, Христа ради, Джубал, оставьте меня в покое!

— Да это же невозможно. Пока ты считаешь, что вместо коралловой змеи у нас тут безвредный уж, я не гарантирую твою безопасность. Любая ошибка может стать последней. Однако обещаю: я не позволю Майку съесть тебя.

У Дюка отвисла челюсть, затем он ответил — нечленораздельно и непечатно. Выслушав его, Хэршо брюзгливо промолвил:

— Ладно, остынь. Договаривайся с Майком сам. — Он склонился к проектору. — Хочу посмотреть, что получилось. Черт, гнусная штука!

— Не надо дергать, вот так… — Дюк наладил проектор, отрегулировал фокус, сбитый Хэршо, и вставил пленку.

На тему увольнения они больше не говорили. Четырехмиллиметровый проектор с устройством для воспроизведения звука стоял на столе. Вскоре они уже смотрели на экранчик, наблюдая за событиями, приведшими к исчезновению ящика из-под бренди.

Джубал увидел, как коробка летит по направлению к его голове и исчезает прямо в воздухе.

— Энн порадуется: камеры подтверждают, что она все увидела так, как было. Повтори-ка помедленнее.

— О’кей. — Дюк, перемотав пленку, сообщил: — Десять к одному.

Сцена та же, но при замедлении звук был бесполезен, и Дюк отключил его. Коробка поплыла из рук Джилл к голове Джубала и затем прекратила свое существование. Но при замедленном движении стало видно, как она уменьшается и уменьшается, прежде чем исчезнуть.

— Не можешь еще замедлить?

— Секунду, похоже, кассета подпортилась.

— Что?

— Понятия не имею, что тут. Вроде при нормальной скорости все было в порядке, но когда я замедлил, получилась обратная перспектива. Коробка удалялась от нас, и довольно быстро — но все равно было видно, что к нам она ближе, чем стена. Искаженный параллакс, конечно. Но я же не вынимал кассету…

— Погоди, ну-ка вставь кассету из другой камеры.

— А, понял, получим угол в девяносто градусов и увидим, как все произошло, даже если я испортил первую пленку — Дюк заменил кассету.

— Ну что, первую часть прогоним побыстрее, а последнюю замедлим?

— Валяй.

Изменился лишь угол зрения, сцена осталась той же. Когда Джилл схватила коробку, Дюк замедлил пленку, и они снова проследили за исчезновением.

Дюк выругался:

— Что-то не в порядке и со второй камерой.

— Ну, так?

— Съемки-то шли сбоку, значит, коробка должна была выйти из кадра, а она пропадает из виду так же, как и в первый раз. Вы сами видели.

— Да, — согласился Джубал, — прямо перед нами.

— Но это невозможно — угол-то разный.

— Что значит «невозможно», раз мы сами видели? — И Хэршо добавил: — Если бы мы воспользовались допплеровским радаром, интересно, что бы он показал?

— Откуда мне знать? Разберу камеру по винтику.

— Не стоит.

— Но…

— Дюк, с камерами все в порядке. Что находится под углом девяносто градусов по отношению ко всему остальному?

— Не умею загадки разгадывать.

— А это не загадка. Могу отослать тебя к мистеру Квадрату из страны Плоскостей, а могу ответить сам. Что является перпендикуляром по отношению ко всему остальному? Ответ: два тела, пистолет и пустая коробка.

— Какого черта, босс?

— Да я никогда еще так ясно не выражался. Попробуй поверить собственным глазам, а не настаивай на том, что камеры испортились, раз они показали не то, что ты ожидал. Давай-ка остальные.

Ничего нового к тому, что уже понял Хэршо, они не прибавили. Пепельница, например, зависнув у потолка, вышла из поля зрения камер, но все они записали ее неспешный спуск. Изображение пистолета на экране было совсем маленьким, но насколько можно было судить, он исчез вдали, не двигаясь с места. В то время, когда оружие сгинуло, Хэршо сжимал его в руке, и он был очень доволен, если «доволен» тут подходящее слово.

— Мне нужны копии.

Дюк замялся:

— А я еще тут работаю?

— Что? О, проклятие! В кухне ты есть не будешь, это решено раз и навсегда. Постарайся забыть о своих предрассудках… Послушай!

— Слушаю.

— Когда Майк попросил меня оказать ему честь, позволив отведать моего иссохшего старческого тела, он сам оказывал мне высочайшую честь, по тем единственным правилам, которые ему пока что известны. Впитал их «с молоком матери», так сказать. Он сделал мне величайший комплимент, дал понять, что это очень почетно. Неважно, что по этому поводу думают в Канзасе, Майк-то по-прежнему живет по марсианским законам.

— Предпочитаю Канзас.

— Да, — признался Джубал, — я тоже. Но ведь ни у нас, ни у Майка нет свободы выбора. Практически невозможно избавиться от того, что усвоил в раннем детстве. Дюк, неужели ты не можешь вдолбить себе в голову, что, если бы ты был воспитан марсианами, у тебя были бы такие же взгляды на каннибализм, как у Майка?

Дюк покачал головой:

— Не согласен, Джубал. Конечно, Майку не повезло, он вырос вдали от цивилизации. Но это совсем другое, тут просто инстинкт.

— «Инстинкт», дерьмо!

— Точно. Ведь я-то не впитал вместе с молоком матери заповедь: не будь каннибалом. Просто я всегда знал, что это жуткий грех. Да при одной мысли мне становится дурно! Это один из базовых инстинктов.

Джубал застонал.

— Дюк, ну почему так вышло, что ты столько знаешь о механизмах и ни черта не знаешь о себе? Твоей матери не требовалось повторять «Не ешь товарищей по игре — это грех», потому что ты впитал это из нашей культуры, как и я. Шутки о каннибалах и миссионерах, мультики, сказки, фильмы ужасов, да мало ли что еще! Черт побери, сынок, дело не в инстинкте. Каннибализм, если поглядеть на нашу историю, — один из самих распространенных обычаев. Твои предки, мои предки — да все подряд.

— Ваши предки возможно.

— М-м-м… разве ты не говорил мне, что в тебе есть индейская кровь?

— Что? Да, одна восьмая. Ну и что?

— Да то, что среди наших пращуров наверняка есть каннибалы, но с твоей стороны они куда ближе…

— Ах вы, старый лысый…

— Не кипятись! Ритуальный каннибализм был принят среди многих племен американских аборигенов — можешь проверить по справочникам. Кроме того, мы же североамериканцы, у нас больше шансов оказаться родственниками выходцев из Конго… Но даже если бы ты был чистокровным потомком североевропейцев (глупая мысль, ведь незаконнорожденные представляют собой куда большую часть населения, чем признано официально), даже если мы и европейцы, это всего лишь позволит нам более точно выяснить, от каких каннибалов мы произошли… потому что в любой ветви человечества найдется каннибализм. Утверждать, что какой-то обычай противоречит «инстинкту», глупо, потому что ему следовали миллионы людей.

— Но… ладно, пора бы понять, что спорить с вами бесполезно. Джубал, вы все вывернете наизнанку. Ладно, допустим, мы произошли от дикарей, ну и что? Мы-то цивилизованные, по крайней мере я.

Джубал ухмыльнулся.

— Хочешь сказать, что я — нет? Сынок, помимо того, что мои условные рефлексы не позволяют мне мечтать о ростбифе из… ну, из твоего окорока, например, — так вот, помимо впитанного с детства предрассудка, я полагаю, что наше табу насчет каннибализма — отличная идея. Причем именно потому, что мы дикари.

— Как?

— Не будь наше табу настолько сильным, что ты считаешь его инстинктом, я мог бы составить длинный список людей, к которым я бы никогда не повернулся спиной, учитывая нынешнюю цену на говядину. Ну?

— Да уж, я тоже не доверюсь даже собственной бывшей теще, — неохотно улыбнулся Дюк.

— А как насчет нашего милейшего соседа с южной стороны, который так небрежно обходится с чужими стадами во время охотничьего сезона? Будешь держать пари, что мы с тобой не оказались бы у него в холодильнике? А вот Майку я доверяю, потому что Майк как раз цивилизован.

— То есть?

— Майк совершенно цивилизованный человек — с марсианской точки зрения. Ты ведь достаточно общался с Майком, чтобы убедиться: принцип «пес ест пса»… или «марсианин ест марсианина»… не характерен для марсиан. Да, они поедают мертвецов, а не хоронят их в земле, не сжигают, не оставляют на съедение стервятникам. Но этот обычай обставлен массой церемоний и имеет глубокий религиозный смысл. Марсианина никогда не убивают, «убийство» вообще, похоже, не входит в их понятие. Марсианин умирает, причем решение он принимает сам, посоветовавшись с друзьями и получив согласие духов своих предков на то, чтобы присоединиться к ним. Решив умереть, он делает это так же легко, как мы закрываем глаза — никакого насилия, никаких болезней или сверхдозы снотворного. Секунда — он живой, еще секунда — и он уже дух. Тогда друзья съедают соплеменника, ведь тело ему больше не нужно, и «грокают» его, как сказал бы Майк, восхваляя добродетели покойного и одновременно намазывая его плоть горчицей… А дух присутствует на празднестве. Насколько я понимаю, это своего рода конфирмация, где дух обретает статус Старейшины — верховного правителя.

Дюк скорчил рожу.

— Господи, ну и суеверие!

— Для Майка это самая торжественная, самая восхитительная религиозная церемония.

Дюк фыркнул:

— Джубал, неужели вы верите в эту болтовню о «духах»? Всего лишь людоедство в сочетании с суевериями, вот и все.

— Ну, я не стал бы так далеко заходить. Мне сложновато проглотить понятие «Старейшины», но Майк-то говорит о них так, будто мы обсуждаем события, происходившие на прошлой неделе. Что до остального, Дюк… в какой церкви ты воспитывался? — Дюк ответил, и Джубал продолжил: — Так я и думал, большинство живущих в Канзасе принадлежат к твоей церкви или к одной из родственных ей, но чтобы их различить, нужно взглянуть на крест. Скажи-ка, что ты ощущал, участвуя в символическом каннибализме, играющем столь большую роль в ритуалах твоей церкви? Я имею в виду причастие.

Дюк вытаращил глаза:

— О чем вы?

Джубал серьезно посмотрел на него:

— Ты был прихожанином или просто посещал воскресную школу?

— Что? Ну, конечно, я был членом прихода, да и сейчас вхожу в него, хотя и нечасто бываю в церкви.

— А я думал, может, ты не удостоился чести. Ну тогда ты понимаешь, о чем я, подумай-ка. — Джубал поднялся с места. — Все, я не собираюсь больше спорить о разновидностях ритуального каннибализма. Хватит, мне некогда избавлять тебя от предубеждений. Ну как, уходишь? Если да, я велю тебя проводить. Или хочешь остаться? Жить здесь и есть за одним столом с нами, каннибалами?

Дюк насупился:

— Пожалуй, останусь.

— Тогда я умываю руки. Ты видел съемки. Если ты достаточно умен, чтобы не «толочь воду в ступе», то уже сообразил: наш марсианин весьма опасен.

Дюк кивнул:

— Я не так глуп, как кажется, Джубал. Но я не позволю Майку выставить меня отсюда. Вы говорите, он опасен. Я не собираюсь его заводить. Черт побери, Джубал, этот малый мне нравится — в основном.

— М-м-м… ты все еще недооцениваешь его. Слушай, если ты настроен к нему дружелюбно, лучшее, что можно сделать, — это предложить ему стакан воды. Понял? Стань его «братом».

— Подумаю.

— Только не притворяйся. Если Майк примет твое предложение, он будет настроен очень серьезно. Он будет безгранично доверять тебе, несмотря ни на что. Поэтому не надо этого делать, если ты сам не готов довериться ему и оставаться на его стороне, как бы тяжко тебе не пришлось. Или все — или ничего.

— Понял. Потому-то и говорю — подумаю.

— О’кей. Да смотри не тяни, решай скорее — боюсь, скоро нам всем придется туго.

Как утверждает Лемюэль Гулливер, в Лапуте важные персоны общаются с остальными при помощи «клайменолов», то есть «хлопальщиков». Такой слуга хлопает надутым пузырем над ухом хозяина или по его губам тогда, когда, по мнению слуги, хозяин должен выслушать кого-то или заговорить. Побеседовать с лапутянином из высшего общества без согласия его слуги невозможно.

На Марсе система «хлопальщиков» неизвестна. Марсианским Старейшинам хлопальщики нужны так же, как змее башмаки. Марсиане, пребывавшие в своих телесных оболочках, конечно, могли бы пользоваться хлопальщиками, но сама идея была чужда их образу жизни.

Если марсианину требовалось несколько минут или несколько лет на размышление — он размышлял. Если другу нужно было пообщаться с ним, друг ждал. В их распоряжении находилась целая вечность, и спешить было ни к чему — «спешка» не входила в число известных на Марсе понятий. Скорость, спешка, одновременность, ускорение и прочие абстракции, определяющие строение Вселенной, были частью марсианской математики, но не относились к числу марсианских эмоций.

Напротив, бесконечное стремительное движение человеческой жизни происходило не от математической необходимости, не от времени, но вызывалось безотлагательной неистовостью, изначально заложенной в полной полярности двух полов.

Система «хлопальщиков» развивалась на планете Терра медленно. В прошлом любой земной правитель время от времени собирал подданных, чтобы самые ничтожные из них могли обратиться к нему без посредников. Отголоски этой системы слышались еще долго, даже после того, как королей почти не осталось — англичанин мог бы крикнуть: «Герольд!», хотя ни один из них этого не делал; самые умные управляющие оставляли двери открытыми для всякого танцора или бродяги даже в конце двадцатого века. Остатки этого принципа были забальзамированы навечно в I и IX Поправках Конституции Соединенных Штатов, хотя их и отменили статьи Конституции Всемирной Федерации.

Ко времени возвращения «Чемпиона» на Землю правил доступа к высшей власти фактически не существовало, независимо от номинальной формы правления, и о могуществе персоны можно было судить по многочисленным хлопальщикам, отделявшим ее от толпы. Их теперь называли исполнительными помощниками, частными секретарями, пресс-секретарями, регистраторами, ответственными за назначение встреч и так далее, но все они на самом деле были «хлопальщиками», потому что каждый из них мог наложить вето на попытку общения извне.

Эта сеть официальных хлопальщиков порождала толпы неофициальных лиц, которые «нахлопывали» что-нибудь Великому Человеку без ведома официальных «хлопальщиков», пользуясь счастливой возможностью, или черным ходом; или незарегистрированным телефонным номером. Неофициальные лица назывались так: «партнер по гольфу», «кухонный кабинет», «лоббисты», «бывший государственный деятель», «пятипроцентник» и тому подобное. Неофициальные лица, в свою очередь, также раскидывали свои сети, и в конце концов добраться до них становилось столь же трудно, как и до самого Великого Человека. Тогда возникали вторичные группировки, пытавшиеся обойти хлопальщиков. И человек, занимавший самое высокое положение, оказывался в центре настоящего лабиринта неофициальных лиц, настолько же сложного, насколько сложны были официальные ряды, окружавшие того, кто был всего лишь «важным лицом».

Проплыв в мутной воде, Валентин Майкл Смит устроился на дне бассейна, в самой глубокой его части, под трамплином. Он не знал, почему брат велел ему спрятаться; впрочем, он и не подозревал, что прячется. Джубал сказал, что нужно сделать так и ждать, пока за ним не придет Джилл, этого было довольно.

Он свернулся калачиком, выпустил из легких воздух, заглотил язык, закатил глаза, замедлил сердцебиение и стал «мертвым» — однако не стал выходить из телесной оболочки. Он решил управлять своим личным временем так, чтобы секунды длились как часы: ему многое нужно было осмыслить.

Ему снова не удалось достичь совершенства в понимании, взаимопогружающего контакта — гроканья, а ведь оно должно существовать среди братьев по воде. Он считал, что виноват именно он, он неверно пользовался словами странного, переменчивого человеческого языка, он виноват, ведь Джубал расстроился.

Майк уже знал, что человеческие существа испытывают сильнейшие эмоции, не причиняя себе вреда, тем не менее он сокрушался от того, что явился причиной волнений Джубала. Ему-то казалось, что он наконец грокнул очень сложное человеческое слово. Мог бы сразу догадаться, ведь раньше, когда учил его брат Махмуд, он усвоил: длинные человеческие слова редко меняли значения, а вот короткие оказывались такими скользкими, менялись произвольно. Так он грокал. Понять смысл коротких слов — все равно что поднимать воду ножом.

А слово совсем короткое.

Смиту все еще казалось, что он верно грокнул человеческое слово «Бог» — непонимание возникло потому, что он не сумел подобрать другие необходимые слова. Сама идея была настолько проста, настолько существенна и необходима, что даже птенец мог бы объяснить ее, по по-марсиански. Единственная проблема заключалась в том, чтобы найти человеческие слова, позволяющие ему говорить верно, добиться такого их сочетания, чтобы они полностью соответствовали значению, как в языке его народа.

Его озадачивал сам факт существования некой неясности, пусть даже по английски. Ведь все же знали о Боге. Может быть, они не могли грокнуть понятие, пока оставались живы? Может, ему нужно обратиться за помощью к земным Старейшинам, а не бороться с переменчивыми значениями. Если да, то придется ему подождать, чтобы о беседе договорился Джубал, — сам он всего лишь яйцо.

Майк на мгновение пожалел, что не сможет присутствовать на церемонии брата Арта и брата Дотти.

А потом он занялся повторением прочитанного в «Новом международном словаре» Вебстера, английский язык, третье издание, отпечатанное в Спрингфилде, Массачусетс.

Смит был бесконечно далеко, и все же сознание его ощутило слабое беспокойство: братья по воде в опасности. Он приостановился между «щербатым» и «щербиной», чтобы обдумать сигнал. Следует ли ему покинуть воду жизни и присоединиться к ним, чтобы грокнуть и разделить их беды? Дома и вопроса бы не возникло: беды следовало переносить всем вместе, в радостной близости.

Но Джубал велел ему ждать.

Он повторил про себя слова Джубала, сравнивая их с другими человеческими словами, чтобы увериться: он грокнул верно. Да, он должен ждать Джилл.

Тем не менее ему стало настолько не по себе, что он не смог вновь заняться обзором слов. Наконец его осенила такая смелая мысль, что он задрожал бы от возбуждения, если бы его тело было готово.

Джубал велел ему поместить под водой свое тело и оставить его до прихода Джилл… Но разве Джубал велел ему самому ждать?

Смит не торопился, обдумывая проблему, он знал, что скользкие английские слова могут ввести его в заблуждение. Он заключил: Джубал не просил его самого ждать вместе с телом… значит, у него есть способ разделить беду братьев.

И Смит решил прогуляться.

Он был ошеломлен собственной дерзостью, хотя ему случалось и ранее такое проделывать, но еще никогда «соло». Рядом всегда был Старейшина, следивший за тем, чтобы с его телом ничего не случилось, помогавший ему ориентироваться, державшийся рядом до того момента, пока он вновь не воплотится.

Здесь не было Старейшины, который мог бы ему помочь. Но Смит был уверен, что справится сам, и таким образом, что учитель мог им гордиться. Сначала он проверил все части своего тела, удостоверился, что с ним ничего не произойдет за время его отсутствия, затем осторожно выбрался, оставив позади малую частицу себя, вместилище его «Я».

Поднявшись, он стал на краю бассейна, напоминая себе: нужно держаться так, словно тело при нем, чтобы не сбиться — не утерять бассейн, тело и все прочее, не заблудиться в неведомом, откуда он уже не вернулся бы.

Смит огляделся.

В сад спускалась машина, и попавшие под нее существа жаловались на увечья и унижения. Так это и есть та беда, которую он ощутил? Трава существует для того, чтобы по ней ходить, цветы и кусты — нет. Не то!

Нет, здесь явно еще одна неправильность. Из машины вышел человек, к нему бежал Джубал. Смит увидел гнев, направленный на чужака, — взрыв такой силы, что, если бы марсианин обратил его на другого марсианина, они оба тут же распались бы на атомы, лишившись своих телесных оболочек.

Смит отложил это в сторону, чтобы потом обдумать. Если это критическая точка, вызванная необходимостью, надо решить, как помочь брату. Потом он оглядел остальных.

Из бассейна вылезала Доркас, она беспокоилась, но не слишком: Смит ощутил ее веру в Джубала. Лэрри был у другого конца, он только что вылез, по его коже еще бежали капли воды. Лэрри ощущал возбуждение, но его вера в Джубала была абсолютной. Рядом находилась Мириам, ее настроение колебалось между настроем Доркас и Лэрри. Неподалеку стояла Энн, одетая в длинное белое одеяние, которое она держала под рукой целый день. Ее настроение Смит не мог грокнуть полностью: от нее веяло холодным непоколебимым самообладанием Старейшины. Его это поразило, Энн ведь всегда была нежной и дружелюбной.

Он увидел, как пристально она наблюдает за Джубалом, готовая помочь ему, — и Лэрри тоже!.. и Доркас!.. и Мириам!.. Смит испытал взрыв сопереживания: он познал, что все они — братья Джубала по воде, значит, и его братья. Освобождение от прежней слепоты настолько потрясло его, что он едва не потерялся. Заставив себя успокоиться, он задержался: нужно было восславить и взлелеять всех, одного за другим и всех вместе.

Джилл опустила в бассейн руку, и Смит ощутил, как она проверяет, на месте ли его тело… еще он понял: ее беспокоит нечто большее, чем его безопасность; были другие, большие беды, и они не отступали, хотя Джилл и удостоверилась, что ее подопечный находится под водой жизни, в безопасности. Его это взволновало, он даже подумал, не подойти ли к ней, но сообщить ли ей, что он рядом и готов разделить ее беду?

Он так бы и сделал, если бы не смутное чувство вины: он но был уверен, что Джубал одобрит его прогулку в то время, как тело его находилось в бассейне. Он решил пойти на компромисс: разделит с ними волнение, а если возникнет нужность, сообщит им, что он здесь.

Затем Смит оглядел человека, выходившего из машины, ощутил его эмоции — и ужаснулся, однако заставил себя всесторонне их изучить.

В особом кармане на талии у человека лежало оружие.

Смит был почти уверен, что это оружие. Он исследовал его и деталях, сравнивая с теми ружьями, какие ему приходилось видеть, примерил его к определению из третьего издания словаря английского языка, отпечатанного в Спрингфилде, Массачусетс.

Да, оружие — не только по форме, но и по той неправильности, что его окружала и пропитывала. Заглянув в дуло, Смит понял, что оно функционирует, и неправильность уставилась ему в лицо.

Может, удалить его, и пусть неправильность уйдет? Сейчас же, пока человек еще не выбрался из машины? Смит считал, что так и нужно сделать… но ведь Джубал как-то объяснил ему, чтобы он не удалял оружие, пока он, Джубал, не велит.

Теперь он осознал: да, настала критическая точка необходимости… но он решил балансировать на острие точки, пока не сумеет грокнуть происходящее. Возможно, Джубал, зная, что такая точка наступает, отослал его под воду, чтобы помешать предпринимать неверные действия.

Он подождет… но оружие теперь будет под его наблюдением. Не ограниченный зрением, он способен был видеть все вокруг, если есть нужность; он продолжал наблюдать за оружием и человеком, а сам вошел в машину.

Еще больше неправильности! Другие люди, за исключением одного, стремятся к двери. От мыслей их шел дурной запах: как от своры кагов, которые почуяли беспечную нимфу… и в руках у каждого — неправильность.

Смит говорил Джубалу: форма — не главное, что определяет суть предмета. Необходимо было миновать форму, подойти к самой сути, чтобы грокнуть. Его народ проходил через пять стадий развития: яйцо, нимфа-личинка, птенец, взрослый — и Старейшина, вовсе не имевший формы. Но суть Старейшины была заложена уже в яйце.

У них в руках было нечто, напоминавшее ружья. Но Смит сначала исследовал каждое из них, они оказались куда больше всех виденных им «оружий», форма и детали были другими.

Да, оружие.

Он подробно осмотрел каждого: да, у всех оружие.

Один человек сидел в машине, и к нему было пристегнуто небольшое оружие.

В самой машине было два встроенных ружья — и еще всякие штуки, Смит не мог их грокнуть, но ощущал их неправильность.

Он подумал: может, скрутить машину вместе со всем содержимым, пусть свалится совсем? Но, во-первых, всю жизнь в нем воспитывали запрет на пустую трату пищи; во-вторых, он не мог полностью грокнуть происходящее. Лучше уж передвигаться не спеша, внимательно за всем наблюдать и помочь, разделить критический момент, следуя указаниям Джубала… а если самое правильное действие — оставаться пассивным, тогда вернуться в тело, когда минует эта точка, и позднее обсудить все с Джубалом.

Выйдя за пределы машины, он стал смотреть, слушать и ждать.

Тот, кто выбрался из машины первым, разговаривал с Джубалом, но Смит ничего не понял и отложил все на потом; все эти темы выходили за рамки его собственного опыта. Остальные люди вылезли из машины и рассредоточились — Смит тоже разместил внимание так, чтобы наблюдать за всеми. Машина приподнялась, отодвинулась, остановилась; существам, примятым ею, стало легче; Смит грокал с ними, стараясь их утешить.

Первый человек протянул Джубалу бумаги, затем их передали Энн. Смит прочел все вместе с ней. Он узнал словесные формы — речь шла об исцелении и равновесии, человеческих ритуалах; но подобные ритуалы встречались ему лишь в библиотеке Джубала, в книгах по юриспруденции, поэтому он даже не пытался грокнуть бумаги, тем более что Джубала они не волновали. Неправильность находилась где-то еще. Он с восторгом обнаружил свое собственное человеческое имя на двух бумагах; он всегда испытывал возбуждение и восторг, читая слова своего имени, будто он пребывал в двух местах одновременно, что было возможным лишь для Старейшин.

Джубал направился к бассейну с первым человеком, за ними шла Энн. Смит ослабил контроль времени, чтобы они двигались быстрее, но все же растянул его достаточно, чтобы наблюдать за всеми сразу. За небольшой группой пошли еще двое.

Чужак остановился недалеко от друзей Смита, возле бассейна, поглядел на них, вынул из кармана фотографию, посмотрел на нее, потом на Джилл. Смит почувствовал, как в ней поднимается страх, и насторожился. Джубал ведь сказал ему:

«Защищай Джилл. Не важно, если пропадет пища. Не думай ни о чем — защищай Джилл».

Он защитит Джилл и любом случае, даже если совершит неверное действие. Но все же хорошо, что Джубал дал ему четкие указания, в уме его не было места сомнениям и беспокойству.

Когда чужак указал на Джилл и двое, стоявшие по бокам, заспешили к нему, наставив на нее оружие большой неправильности, Смит потянулся к ним через своего, бестелесного двойника и слегка крутанул каждого, чтобы они «удвинулись».

Первый человек уставился туда, где они только что находились, затем потянулся к своему оружию — и тоже исчез.

Остальные четверо начали окружать небольшую группку людей у бассейна. Смиту очень не хотелось закручивать и их, ему казалось, Джубал был бы доволен, если бы он просто остановил их. Но чтобы остановить любой предмет, даже пепельницу, нужно работать — а у Смита не было при себе тела. Старейшина смог бы — Смит же сделал, что умел, что должен был сделать.

Четыре легчайших касания, словно пух пролетел, — и их нет.

Тут он ощутил величайшую неправильность, шедшую от машины, направился к ней, грокнул быстрое решение — машина и водитель исчезли.

Он чуть не забыл про вторую машину, начал было расслабляться, как вдруг ощутил: неправильность возрастает. Он глянул вверх.

Вторая машина шла на посадку.

Растянув время до предела, Смит поднялся в воздух, внимательно изучил машину, грокнул, что она до предела набита неправильностью, качнул ее в никуда. И вернулся к бассейну.

Его друзья казались возбужденными. Доркас рыдала, Джилл обнимала ее, утешая. Казалось, лишь Энн не коснулись эмоции, так и кипевшие вокруг. Но вся неправильность исчезла, а вместе с ней и беспокойство, помешавшее ему продолжить медитацию. Он знал, что Джилл быстрее всех исцелит Доркас, — Джилл всегда сразу полностью воспринимала поврежденность. Эмоции задевали его, ему было не по себе: вдруг он все сделал неправильно в критический момент? Или Джубал так грокнет? Смит решил, что теперь ему можно удалиться. Он скользнул в бассейн, отыскал свое тело, грокнул, что тут все в порядке, натянул его на себя.

Он подумал: попытаться осмыслить все события, сошедшиеся в критической точке? Нет, они были слишком свежи в памяти, он не готов был объять их, не готов восхвалить и взлелеять тех людей, которых ему пришлось «удвинуть». Вместо того с радостью вернулся к своему прежнему занятию. «Щербатый»… «щербина»…

Он добрался до «Эол» и собирался рассмотреть «эолит», когда ощутил: к нему приближается Джилл. Тогда он разглотал язык, приготовился, зная, что его брат Джилл не может долго оставаться под водой.

Она коснулась его, он взял ее лицо обеими руками и поцеловал. Он научился целоваться совсем недавно и еще не грокнул действие в совершенстве. Поцелуй нес в себе ощущение близости, возникавшее во время церемонии воды. Но было там еще что-то… и ему хотелось грокнуть это ощущение в совершенной полноте.

Хэршо не стал ждать, пока Джиллиан вытащит своего трудного ребенка из бассейна; он приказал напоить Доркас успокоительным и поспешил к себе в кабинет, предоставив Энн объяснить (или не объяснить) события истекших десяти минут.

— Вперед! — рявкнул он, полуобернувшись.

Его нагнала Мириам.

— Наверное, моя очередь, — задыхаясь, произнесла она. — Но, босс, что…

— Девочка, ни слова.

— Но, босс…

— Заткнись, говорю. Мириам, через недельку мы все сядем, и пусть Энн расскажет нам, что случилось. Но сейчас отбоя не будет от телефонных звонков, и репортеры начнут падать со всех деревьев, а мне сначала нужно самому позвонить. Ты тоже принадлежишь к числу женщин, которые пасуют, когда они больше всего нужны? Да, кстати, запиши: пусть вычтут штраф из жалованья Доркас за то, что она закатила истерику в рабочее время.

— Босс! — ахнула Мириам. — Только попробуйте — мы все тут же уволимся!

— Ерунда!

— Не придирайтесь к Доркас. Да я бы и сама закатила истерику, если бы она меня не опередила. Пожалуй, еще не поздно.

Хэршо усмехнулся:

— Только попробуй, я тебя отшлепаю. Ладно, пусть Доркас получит премию за «выполнение опасного задания». Всем по премии, особенно мне, я-то заслужил.

— Ладно. А кто заплатит эту вашу премию?

— Налогоплательщики. Отыщем способ урезать… Проклятие! Они добежали до его кабинета, телефон уже разрывался. Усевшись, он нажал кнопку ответа. — Хэршо. А вы кто, черт побери?

— Бросьте, док, — услышал он. — Меня не испугаешь. Ну, как дела?

Хэршо узнал Томаса Маккензи, начальника производства НМТ, телекомпании «Новый Мир», и слегка подобрел.

— Нормально, Том. Но сейчас я крайне занят, и…

— Ты занят?! Попробуй-ка прожить мой день, он состоит из сорока восьми часов! Как ты считаешь, у тебя может наклюнуться что-нибудь для нас? Оборудование меня не волнует, это я могу обеспечить. Но мне приходится платить трем съемочным группам лишь за то, что они ждут твоего сигнала. Конечно, я готов оказать тебе любую услугу. Мы частенько пользовались твоими сценариями и впредь на тебя рассчитываем. Но вот не знаю, что сказать нашему инспектору?

Хэршо вытаращил на него глаза:

— Тебе мало того, что вы ведете наблюдение?

— Какое наблюдение?

Вскоре Хэршо понял: НМТ не видели тех событий, что только что произошли возле его дома. Он ушел в сторону от вопросов Маккензи: если бы он сказал правду, Маккензи решил бы, что бедняга Хэршо свихнулся.

Они договорились: если в ближайшие сутки ничего интересного не случится, НМТ увезет свои камеры и прочее оборудование.

Когда экранчик погас, Хэршо приказал:

— Позови мне Лэрри, пусть принесет дистанционный пульт, он у Энн. — Затем он сделал еще два звонка.

К приходу Лэрри Хэршо выяснил, что ни одна телесеть не получила от него сообщений. Ни к чему было проверять и судьбу его посланий, вручить их должны были тогда, когда сработала бы машинка, но никто не получил сигнала.

Лэрри протянул ему портативное радиоустройство:

— Это, босс?

— Я хотел бы поизмываться над машинкой, Лэрри. Да будет это нам уроком: нельзя доверять более сложным машинкам, чем нож и вилка.

— О’кей. Вам еще что-то нужно?

— Нельзя ли проверить эту штучку? Но так, чтобы работникам трех телесетей не пришлось выскакивать из постелей?

— Конечно. Передатчик настраивают прямо в мастерской, там есть переключатель. Повернуть его, нажать на кнопку дистанционного пульта, зажжется огонек. Чтобы проверить дальше, нужно вызвать их прямо через передатчик и сказать, что вы желаете немедленно проверить, как вас принимают камеры и станции.

— А если проверка покажет, что ваш сигнал не проходит? Ты сумел бы выяснить, что там не в порядке?

— Может быть, — с сомнением отозвался Лэрри. — Если там просто что-то разболталось. Но вообще-то в электронике разбирается Дюк, а я больше по интеллектуальной части.

— Знаю, сынок, я тоже не слишком разбираюсь в практических вещах. Ладно, сделай, что сможешь.

— Еще что-нибудь, Джубал?

— Да, если попадется тот тип, который изобрел колесо, пришли его сюда. Не вмешивайся не в свои дела!

Джубал подумал: может, это Дюк испортил дистанционный пульт? Но тут же отказался от этой мысли. Еще он поразмышлял о том, что же произошло в саду и каким образом парень сумел все это провернуть, находясь на глубине десяти футов под водой. Он нисколько не сомневался: все чудеса — дело рук Майка.

То, что он видел в кабинете вчера, было так же ошеломляюще в интеллектуальном смысле — но не в эмоциональном. Мышь — столь же великое чудо биологии, сколь и слон; однако между ними есть существенная разница: слон куда больше.

Хэршо видел, как исчезла пустая коробка из-под виски; следовательно, могла исчезнуть и машина, полная людей. Но одно событие ошеломляло, другое нет.

Ладно, он не станет оплакивать врагов, Джубал признавал: полицейские сами по себе не так уж плохи, попадались среди них и честные… даже самого никчемного констебля, наверное, не стоило отправлять в небытие. Служба береговой охраны — пример того, чем должны быть полицейские и чем они часто бывали.

Но человек спецслужбы должен носить в сердце грабеж, а в душе — садизм. Гестапо. Штурмовики — при любом политическом деятеле. Джубал мечтал о таком дне, когда адвокат процитирует Билль о Правах, и ему тут же не привели бы возражение — какую-нибудь поправку из числа «законов» Федерации. отменявшую данное право в данном случае.

А ладно… Что же теперь? Силы Хайнриха наверняка держали радиосвязь с базой; следовательно, их пропажу заметят. Сюда заявятся новые войска спецслужб — они уже в пути, если вторая машина прервала сообщение на середине…

— Мириам…

— Да, босс.

Пусть Майк, Джилл и Энн немедленно явятся сюда. Потом отыщи Лэрри, возможно, он в мастерской, оба возвращайтесь сюда, заприте внизу все двери и окна.

— Снова неприятности?

— Скорее, девочка.

Если эти гориллы появятся — вернее, когда они появятся, если их командир захочет ворваться в запертый дом, что ж, возможно, ему придется натравить на них Майка. Но надо попытаться прекратить военные действия — значит, Джубалу необходимо добраться до Генерального секретаря.

Но как?

Звонить во дворец? Может, Хайнрих говорил правду, уверяя, что любая попытка соединиться с Дугласом приведет к нему же или к другому шефу спецслужбы, греющему кресло в его отсутствие. Ну так? А если они удивятся, когда человек, на арест которого отрядили целый взвод, преспокойно звонит им? Может, ему удастся пробиться до самого верха, до командира как-его-там, морда еще такая, как у откормленного хорька. Твитчелл. Главнокомандующий спецслужб, возможно, имеет доступ к боссу.

Не годится. Бесполезно объяснять человеку, молящемуся на оружие, что у тебя есть кое-что получше. Твитчелл будет швырять в него людьми и оружием, пока у него не кончится и то и другое, но он никогда не признает, что бессилен арестовать человека, чье местонахождение известно.

Ну, коли не можешь пробраться в дом через парадный вход, воспользуйся черным… элементарное правило политики. Проклятие, как ему не хватает Бена Кэкстона, Бен-то наверняка знает, у кого ключик от черного хода.

Но ведь именно отсутствие Бена — причина этих ослиных гонок. Раз нельзя спросить Бена, тогда кого же еще — из всезнаек?

Вот дубина, да он только что разговаривал с таким человеком! Повернувшись к телефону, Джубал начал звонить Тому Маккензи, преодолев по пути три слоя хлопальщиков — впрочем, они его знали и потому дело двигалось. Пока он висел на телефоне, весь его наличный штат и Человек с Марса вошли в кабинет, расселись, Мириам записала в блокноте: «Двери и окна заперты».

Кивнув, Джубал приписал снизу: «Лэрри, кнопка?»

— Том, извини, что снова тебя беспокою, — сказал он.

— Я рад, Джубал.

— Том, если бы тебе нужно было поговорить с Генеральным секретарем Дугласом, как бы ты действовал?

— Что? Ну, я бы позвонил его пресс-секретарю, Джиму Сэнфорту. Но мне бы не пришлось говорить с Секретарем, Джим все берет на себя.

— А если тебе нужен сам Дуглас?

— Ну, я бы попросил Джима все устроить. Было бы скорее, если бы я изложил Джиму свое дело. Слушай, Джубал, телесеть на службе у правительства, и они это знают. Но мы не слишком-то на это полагаемся.

— Том, а что если тебе совершенно необходимо было бы пообщаться с Дугласом — и в ближайшие десять минут?

Брови Маккензи поползли вверх:

— Ну, тогда бы я… я бы объяснил все Джиму…

— Нет.

— Будь разумен.

— Не могу. Предположим, ты застукал Сэнфорта за кражей ложек из дворца и потому не можешь ему довериться, но тебе все равно необходимо немедленно поговорить с Дугласом?.

Маккензи вздохнул:

— Я бы сказал Джиму, что мне необходимо поговорить с боссом, а если меня срочно не соединят, что я немедленно перестану поддерживать администрацию.

— Ладно, Том, так и сделай.

— Что?!

— Вызови дворец по другому телефону и сразу же подключай меня. Мне необходимо поговорить с Генеральным секретарем — и сейчас же!

— Джубал, друг мой, — морщась, начал Маккензи.

— Не сделаешь?

— Не могу. Ты придумал гипотетическую ситуацию, в которой — извини — один из руководителей всемирной телесети мог бы поговорить с Генеральным секретарем. Но я же не могу передать свои полномочия кому-то другому. Слушай, Джубал, я тебя уважаю. Телесети не хотелось бы тебя терять, и мы уважаем твое желание не связывать себя контрактами. Но я не могу! Нельзя звонить главе мирового правительства, разве что он сам пожелает поговорить с тобой.

— А если я подпишу контракт на семь лет на сотрудничество только с вами?

Маккензи сморщился, словно у него заболели зубы.

— Не могу. Я лишусь работы, а тебе придется вкалывать по контракту.

Джубал подумал: не показать ли ему Майка. Но в программах Маккензи выставляли подставного «Человека с Марса». Значит, либо Маккензи известно о подлоге, либо он был честен (как полагал Джубал) и не поверит, что его надули.

— Ладно, Том. Но ты ведь знаешь, кто есть кто в правительстве. Кто звонит Дугласу когда угодно — и соединяется с ним? Кроме Сэнфорта.

— Никто.

— Проклятие, человек не живет в вакууме! Должны же быть люди, которые ему звонят, и никакой секретарь не может их отшить?

— Члены кабинета, наверное, но не все.

— Я никого из них не знаю. Нет, не политиканы, кто звонит ему по личному номеру и приглашает сыграть партию в покер?

— А ты силен, нечего сказать. Ну, есть такой Джек Алленби.

— Встречался, терпеть его не могу, а он меня.

— У Дугласа нет близких друзей, жена не поощряет. Постой-ка, Джубал, как у тебя с астрологией?

— Никогда не употребляю, предпочитаю бренди.

— Дело вкуса. Но слушай, Джубал, если сболтнешь, что это я тебе сказал, я тебе глотку перережу.

— Понял. Согласен. Продолжай.

— Агнес Дуглас употребляет этот «продукт», и я знаю, у кого она его достает. Ее астролог может звонить миссис Дуглас в любое время — и поверь мне, миссис Дуглас заставит Генерального секретаря слушать. Доберись до ее астролога… а остальное уж твое дело.

— Не припомню, чтобы я поздравлял какого-нибудь астролога с Рождеством, — с сомнением отозвался Джубал. — Как его зовут?

— Ее. Ее имя мадам Александра Везант. Вашингтон. В, Е, 3, А, Н, Т.

— Записал! — радостно заорал Джубал. — Том, ты сделал доброе дело!

— Надеюсь. А как насчет новостей?

— Погоди-ка, — Джубал глянул на записку, которую Мириам положила на стол. «Лэрри говорит, передатчик «не пере», не знает, почему». — Съемок не было из-за поломки в передатчике, — продолжил Джубал.

— Пришлю кого-нибудь проверить.

— Спасибо. И еще раз — спасибо.

Отключившись, Джубал сделал вызов и поручил оператору воспользоваться скрамблером и глушителем, если у абонента есть необходимые приспособления. Он не удивился, узнав, что так и есть. Вскоре на экране появилось исполненное достоинства лицо мадам Везант. Ухмыльнувшись, он приветствовал ее:

— Привет, Руби!

Ошеломленная, она уставилась на него.

— Господи, док Хэршо, ах ты старый негодяй! Боже мой, как я рада тебя видеть! Где ты прятался?

— Прятался, Бекки, вот именно — прятался. За мной гонятся клоуны.

— Чем могу помочь? — тут же отозвалась Бекки Вези. — Деньги?

— Денег у меня полно, Бекки. Я попал в переделку, и помочь мне может лишь Генеральный секретарь. Мне нужно поговорить с ним — немедленно.

У Бекки отвисла челюсть:

— Много просишь, док.

— Бекки, знаю, я уже пытался с ним соединиться… и не выходит. Но тебе ни к чему вмешиваться самой. Девочка, у меня земля горит под ногами. Я надеялся, что ты мне подскажешь номер телефона, по которому я мог бы его застать. Но тебе лично вмешиваться ни к чему. Тебе могут здорово навредить — как я тогда посмотрю профессору в глаза, да успокоит Господь его душу.

— Я знаю, чего ждет от меня профессор! — резко ответила она. — И без ерунды, док. Профессор всегда говорил, что лишь из таких костей, как у тебя, можно вырезать настоящих людей. Он не забывал тот случай в Элктоне.

— Бекки, не стоит вспоминать, мне заплатили.

— Ты спас ему жизнь.

— Да ничего подобного, все дело в его желании жить и в твоей преданности, ты его выходила.

— Ладно, док, не трать попусту время… Насколько плохи дела?

— Швыряются кодексом, брызги могут угодить на всех, кто рядом. Ордер на мой арест, ордер Федерации, им известно, где я, а бежать я не могу. Предъявят в любой момент… а мистер Дуглас — единственный человек, который может их остановить.

— Тебя освободят, это я тебе гарантирую.

— Конечно, Бекки, но процесс займет несколько часов, а я уже староват для особой комнаты.

— Но-о Боже! Док, не можешь рассказать подробнее? Мне нужно рассчитать гороскоп, тогда я буду знать, что делать. Ты, конечно, Меркурий, раз ты доктор. Если бы знать, под каким знаком…

— Девочка, времени нет. — Джубал напряженно думал. Кому довериться? — Бекки, если я тебе скажу, ты окажешься замешана…

— Расскажи мне, док. Я никогда еще не была замешана!

— Ладно. Значит, я Меркурий, но беды наши от Марса.

Она пристально поглядела на него:

— Каким образом?

— Ты же видела новости, Человек с Марса, предполагается сейчас в Андах, но на самом деле его там нет, — все это одурачивание зрителей.

Похоже, Бекки не так удивилась, как ожидал Джубал.

— А ты-то при чем, док?

— Бекки, по всей планете живут люди, которые мечтают заполучить парня в свои руки. Им хотят воспользоваться, заставить его плясать под их дудку. Но он — мой клиент, и я этого не допущу. Мой единственный шанс — поговорить с мистером Дугласом.

— Человек с Марса твой клиент? И ты мог бы его показать?

— Только мистеру Дугласу. Ты же знаешь, Бекки, мэр любит детишек и собак, но не знает, что творят работающие на него клоуны, особенно, когда они заграбастают и утащат кого-нибудь в ту дальнюю комнату.

Она кивнула:

— Полиция!

— Вот мне и надо сказать мистеру Дугласу пару слов, прежде чем меня сцапают.

— Тебе нужно только поговорить с ним?

— Да. Я дам тебе свой номер, буду сидеть у телефона и надеяться… пока меня не арестуют. Если не получится… спасибо, Бекки, я знаю, что ты попытаешься.

— Не отключайся!

— Что?

— Погоди, док. Если повезет, соединимся через мой телефон, получится быстрее. Погоди. — Мадам Везант исчезла с экрана, набрала номер Агнес Дуглас. Она заговорила со спокойной уверенностью, напирая на то, что данное событие было предсказано звездами и произошло точно в указанное время. Настал критический момент, Агнес должна направить своего супруга, чтобы он действовал мудро и без промедления.

— Агнес, милая, эта конфигурация может повториться лишь через тысячу лет — Марс, Венера и Меркурий, совершенная троица, Венера достигает меридиана и становится доминантой, видишь?

— Элли, что я должна сделать — о чем говорят звезды? Ты же знаешь, в науке я не разбираюсь.

Не стоило удивляться — ведь данного соотношения не было и в помине. У мадам Везант не было времени на точные расчеты, и она импровизировала. Это ее ничуть не волновало, она ведь сообщала «высшую истину», давала хороший совет, помогала друзьям. Помочь сразу двум друзьям — о, как же счастлива Бекки Вези!

— Милая, ты все поймешь, у тебя врожденный талант. Ты, как всегда, Венера, а Марс получил подкрепление, потому что под его покровительством находятся и твой супруг, и тот молодой человек, Смит, на весь период кризиса. Меркурий — это доктор Хэршо. Чтобы преодолеть неравновесие, вызванное усилием Марса, Венера должна поддержать Меркурий, пока не минует кризис. Но времени совсем мало, влияние Венеры начнет падать, едва она достигнет меридиана — осталось всего семь минут. После чего твое влияние уменьшится. Тебе нужно действовать быстро.

— Тебе следовало бы предупредить меня.

— Милая, я весь день прождала у телефона. Звезды показывают нам природу каждого кризиса, но никогда не сообщают деталей. Однако у нас еще есть время, доктор Хэршо ждет у телефона. Их необходимо свести лицом к лицу — прежде, чем Венера достигнет меридиана.

— Ну… ладно, Элли, придется выдернуть Джозефа с дурацкой конференции. Дай мне номер телефона, где можно найти этого доктора Рэкшо, или ты сама его соединишь?

— Да, милая, скорее, найди мистера Дугласа.

— Постараюсь.

Едва Агнес Дуглас отключилась, Бекки направилась к другому телефону. В ее профессии телефон был незаменим, и она расходовала на связь кучу денег. Весело напевая, она вызвала своего маклера.

Едва Бекки удалилась с экрана, Джубал откинулся в кресле и позвал:

— Вперед!

— О’кей, босс, — отозвалась Мириам.

— Для рубрики «Подлинные переживания». Отметь, что у рассказчицы должно быть сексуальное контральто…

— Может, мне попробовать?

— Не настолько сексуально. Вытащи список неиспользованных фамилий, выбери любую, вставь самое невинное, млекопитающее имя, вместо псевдонима. Женское имя, кончается на «а» — всегда представляю себе внушительный бюст…

— Надо же, а мы-то — ни у одной имя не оканчивается на «а». Ах, негодник!

— Плоскогрудые, да? «Анжела», ее зовут «Анжела». Название: «Я вышла замуж за марсианина». Начало: «Всю жизнь я мечтала стать астронавтом. Абзац. Совсем еще крошкой, с конопушками на носу и звездами в глазах, я собирала крышки от коробок, как и мои братья, и плакала, когда мама не разрешала мне спать, не снимая шлема. Абзац. В те беззаботные дни я и не подозревала, к какой удивительной, горько-сладкой судьбе приведет меня мое детское увлечение…»

— Босс!

— Да, Доркас?

— Вон еще парочка машин.

— Прервемся, продолжим потом. Мириам, сиди у телефона. — Джубал подошел к окну, увидел две машины, идущие к посадке. — Лэрри, запри дверь. Энн — мантию! Джилл, не отходи от Майка. Майк, делай то, что велит Джилл.

— Да, Джубал, я буду делать.

— Джилл, не позволяй ему ничего такого, разве что придется совсем туго. Пусть он убирает оружие, а не людей.

— Да, Джубал.

— Ликвидацию полицейских надо прекратить!

— Телефон, босс!

— Вы все, не мелькайте на экране! Мириам, название изменим: «Я вышла замуж за человека». — Скользнув на свое место, Джубал произнес: — Да?

На него смотрело лицо, не выражающее ничего.

— Доктор Хэршо?

— Да.

— С вами будет говорить Генеральный секретарь.

— О’кей.

На экране появился взъерошенный человек — его превосходительство, достопочтенный Джозеф Эджертон Дуглас, Генеральный секретарь Всемирной Федерации Свободных Наций.

— Доктор Хэршо? Я так понял, что вы хотели поговорить со мной.

— Нет, сэр.

— Что?

— Позвольте мне перефразировать, господин Секретарь: вам необходимо поговорить со мной.

Дуглас удивился, затем усмехнулся:

— Доктор, даю вам десять секунд.

— Да, сэр. Я поверенный в делах Человека с Марса.

Дуглас выпрямился:

— Повторите?

— Я — поверенный в делах Валентина Майкла Смита. Было бы неплохо, если бы вы воспринимали меня, как марсианского посла де факто… в соответствии с решением Ларкина.

— Да вы с ума сошли!

— Но тем не менее я выступаю в интересах Человека с Марса. И он готов вести переговоры.

— Человек с Марса сейчас в Эквадоре.

— Ну не надо, господин Секретарь… Смит — подлинный Валентин Майкл Смит, а не тот тип, что появлялся в выпусках новостей, — сбежал из медицинского центра Бетесды в прошлый четверг, вместе с медсестрой Джиллиан Бордмен. Он остался на свободе — и будет по-прежнему находиться на свободе. Если ваши подчиненные сообщили вам нечто иное, значит, кто-то из них лжет.

Дуглас задумался. Некто, невидимый на экране, что-то сказал ему. Наконец он произнес:

— Даже если то, что вы утверждаете, правда, доктор, вы не можете выступать в интересах Смита — он находится под опекой государства.

Джубал покачал головой:

— Невозможно — вспомните решение Ларкина.

— Послушайте, как адвокат, уверяю вас…

— Я сам адвокат, и я должен следовать долгу — защищать интересы клиента.

— Вы адвокат? Но вы же сказали, что вы поверенный, а не советник.

— И то и другое. Я — адвокат, имею право выступать в Верховном Суде. — Услышав глухой взрыв внизу, Джубал покосился в сторону.

Лэрри шепнул:

— По-моему, входная дверь, босс. Пойти посмотреть?

Джубал покачал головой.

— Господин секретарь, время на исходе. Ваши люди — эти бандиты из спецслужбы — вламываются в мой дом. Вы прекратите это безобразие? Чтобы мы могли договорить? Или отправим дело на рассмотрение в Верховный Суд, чтобы пошла вонь?

Похоже, Секретарь опять искал совета за пределами экрана.

— Доктор, полиция спецслужбы собирается вас арестовать? Я впервые об этом слышу. Я…

— Прислушайтесь, они грохочут на лестнице. Майк! Энн! Сюда! — Джубал отпихнул стул, чтобы Дуглас мог их рассмотреть. — Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам Человека с Марса!

Энн он представить не мог, но ее белая мантия говорила сама за себя.

Дуглас уставился на Смита, Смит поглядел на него и заволновался:

— Джубал…

— Погоди, Майк. Ну, господин Секретарь? Ваши люди ворвались в мой дом, я слышу, как они ломятся в двери. — Повернув голову, Джубал скомандовал: — Лэрри, открой! — Он коснулся Майка рукой. — Не волнуйся, сынок.

— Да, Джубал. Этот человек — я его знаю.

— А он знает тебя. — Тут Джубал крикнул через плечо: — Входите, сержант.

На пороге стоял сержант спецслужбы, держа на изготовку автомат.

— Майор! — крикнул он. — Вот они!

Дуглас промолвил:

— Пусть подойдет командир, доктор.

Джубал с облегчением увидел, что майор еще не вынул пистолет из кобуры, — Майк встревожился с того момента, как появился сержант с его пушкой. Джубал и сам не испытывал любви к десантникам, но ему вовсе не хотелось, чтобы Майк сейчас продемонстрировал свои способности.

Майор огляделся:

— Вы — доктор Хэршо?

— Да. Подойдите, с вами хочет поговорить ваш начальник.

— Нечего, нечего! Пройдемте! Мне нужны…

— Сюда, сказано вам! С вами хочет побеседовать Генеральный секретарь.

Майор, ошеломленно глянув на экран, шагнул вперед, встал по стойке «смирно» и отдал честь.

Дуглас кивнул:

— Имя, звание, задача.

— Сэр, майор С. Д. Блох, командир особого взвода, казармы «Анклава».

— Что вы тут делаете?

— Сэр, это сложно объяснить, я…

— Что ж, объясняйте, майор.

— Да, сэр. Я прибыл сюда в соответствии с приказом. Видите ли…

— Не вижу.

— Дело в том, что полтора часа назад, сэр, сюда был послан взвод с целью произвести арест нескольких личностей. Они не отвечали на наши позывные, меня послали отыскать их и оказать помощь.

— По чьему приказу?

— Командующего, сэр.

— Вы их обнаружили?

— Нет, сэр, никаких следов.

Дуглас поглядел на Хэршо:

— Советник, вы видели этот взвод?

— Господин Секретарь, в мои обязанности не входит слежка за вашими слугами.

— Едва ли это ответ на мой вопрос.

— Вы правы, сэр. Но меня ведь не допрашивают. Я и не стану отвечать на вопросы, пока не будет соблюдена установленная процедура. Я действую в интересах своего клиента; я не нянька для этих, э-э-э, личностей в военной форме. Но судя по тому, что я вижу, вряд ли они способны найти поросенка, утонувшего в ванной.

— М-м-м… возможно. Майор, соберите своих людей и вернитесь.

— Да, сэр! — отдал честь майор.

— Минутку! — прервал Хэршо. — Они вломились в мой дом, я требую, чтобы мне показали ордер.

— О да. Майор, покажите ему ордер.

Майор Блох побагровел:

— Сэр, ордер был у офицера, прибывшего до меня.

Дуглас уставился на него:

— Молодой человек… вы хотите сказать мне, что вломились в дом гражданина, не имея на руках ордера?

— Но, сэр, вы не понимаете! Ордера есть, они у капитана Хайнриха. Сэр.

Дуглас с отвращением поглядел на него:

— Возвращайтесь, идите под арест, займусь вами позднее.

— Да, сэр.

— Погодите, — потребовал Хэршо, — я воспользуюсь своим правом на гражданский арест. Пусть его посадят в нашу местную тюрьму. «Вооруженное нападение и вторжение в дом».

Дуглас заморгал:

— Это необходимо?

— Я так полагаю. Их потом не отыщешь — не хотелось бы мне, чтобы этот тип вышел из-под вашей юрисдикции. Помимо преступных действий, я еще не успел оценить нанесенный ущерб.

— Уверяю вас, сэр, вам полностью возместят убытки.

— Благодарю вас, сэр. Но что удержит еще какого-нибудь шутника в форме? Ему же не придется даже дверь взламывать! Мой дом обесчещен, он доступен любому грабителю. Господин секретарь, лишь те секунды, что они потеряли, взламывая мою укрепленную дверь, не позволили этому негодяю утащить меня отсюда до того, как мне удалось соединиться с вами… вы же слышали, он уверяет, что где-то тут бродит еще один — с ордером, как он утверждает!

— Доктор, мне ничего не известно ни о каком ордере.

— Ордерах, сэр, он сказал «ордерах». На несколько арестов. Может быть, вернее было бы сказать, «распоряжение о заключении под стражу».

— Серьезное обвинение.

— Да и дело серьезное.

— Доктор, мне ничего не известно об ордерах, если они существуют. Но лично заверяю вас: я немедленно выясню все обстоятельства, узнаю, почему их выписали, и приму меры. Могу ли я обещать большее?

— Да, сэр. Я-то могу предположить, почему кто-то выписал ордера. Некто из ваших служащих от избытка усердия заставил податливого судью выписать их… с целью ареста меня и моих гостей и дальнейшего допроса — втайне от вас. Втайне от всех, сэр! Мы можем обсудить ситуацию с вами… но мы не допустим, чтобы нас допрашивали вот такие… — Тут Джубал ткнул пальцем в сторону майора, — где-нибудь в комнате без окон! Сэр, я надеюсь на вашу справедливость. Но если ордера не будут немедленно аннулированы, если я не получу точных заверений в том, что меня, Человека с Марса и медсестру Бордмен больше не станут беспокоить, то мне придется искать защитника. — Джубал беспомощно пожал плечами. — Есть люди и силы помимо администрации, заинтересованные в Человеке с Марса.

— Вы мне угрожаете.

— Нет, сэр, я умоляю. Мы хотим вести переговоры. Но мы не можем их вести, пока нас преследуют. Умоляю, сэр, отзовите своих псов!

Дуглас глянул в сторону.

— Ордера, если они существуют, не будут предъявлены. Как только я их отыщу, они будут аннулированы.

— Благодарю вас, сэр.

Дуглас поглядел на майора Блоха.

— Вы настаиваете на том, чтобы засадить его?

— Его? Да он всего лишь дурак в форме. Забудем об ущербе, у нас есть более серьезные темы для разговора.

— Вы свободны, майор. — Отдав честь, офицер спецслужбы поспешно удалился. Дуглас продолжил:

— Советник, поднятые вами вопросы нельзя обсуждать по телефону.

— Согласен.

— Вы и ваш, э-э-э, клиент будете моими гостями во дворце. Я вышлю яхту. Часа вам хватит?

Хэршо покачал головой.

— Благодарю вас, господин Секретарь. Мы останемся здесь… а придет время, я откопаю собачью упряжку или еще что-нибудь, не стоит высылать яхту.

Дуглас нахмурился.

— Ну же, доктор! Как вы сами отметили, наши беседы будут носить условно-дипломатический характер. Придерживаясь протокола, я вношу свое предложение. Я должен предложить вам официальное гостеприимство.

— Благодарю вас, сэр, но мой клиент чертовски много потрудился, прежде чем ему удалось избавиться от одного вида официального гостеприимства.

Лицо Дугласа окаменело:

— Вы что же, хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать. Смит многое пережил, он не привык к церемониям высокого уровня. Здесь ему спокойнее спится. Мне тоже. Я старик, сэр. Предпочитаю дрыхнуть в своей постели. Мне следует также отметить, что наши переговоры могут не увенчаться успехом, и тогда моему клиенту придется искать других партнеров. Если же мы будем вашими гостями, мы окажемся в несколько неудобном положении.

Генеральный секретарь помрачнел.

— Вновь угрозы? А я-то считал, что вы мне доверяете, сэр! Я отчетливо слышал, Как вы произнесли «мы готовы к переговорам».

— Я доверяю вам, сэр («Пока я еще могу устроить сцену!»), и мы действительно готовы к переговорам. Но я использую слово «переговоры» в его первоначальном значении, а не в современном — «уговоры и уступки». Однако будем разумны. Но мы не можем сразу приступить к делу, нам не хватает одного фактора, придется ждать — не знаю, долго ли.

— Что вы имеете в виду?

— Мы надеемся, что администрация выставит делегацию удобного ей состава, и мы в свою очередь сделаем то же самое.

— Безусловно. Но пусть состав будет небольшим. Я сам этим займусь, с одним-двумя помощниками. Генеральный юрисконсульт… эксперты по космическому праву. Для дела нужна небольшая группа — чем меньше, тем лучше.

— Безусловно. Наша группа тоже будет небольшой. Смит, я, Неподкупный Свидетель…

— Ну зачем же!

— Свидетель никогда не вмешивается. Еще один-два человека, но одного нам не хватает. У меня имеется указание, что должен присутствовать человек по имени Бен Кэкстон… но я не могу его отыскать.

Джубал, убивший уйму времени на то, чтобы швырнуть это имя, выжидательно умолк.

Дуглас вытаращил глаза:

— Кэкстон? Неужели вы имеете в виду этого дешевого репортер шику?

— Тот Кэкстон, которого я имею в виду, ведет колонку в одном из пресс-синдикатов.

— Ни в коем случае!

Хэршо покачал головой:

— Сожалею, господин Секретарь. Указания не позволяют мне маневрировать. Извините, что отвлек вас. Извините. — Он протянул руку, словно собираясь отключиться.

— Погодите!

— Сэр?

— Я еще не закончил разговор!

— Простите, господин Генеральный секретарь. Мы будем ждать, пока вы позволите нам отключиться.

— Да-да, это неважно… Доктор, вы когда-нибудь читаете ту ерунду, что печатается под заголовком «Новости Капитолия»?

— Боже милосердный, конечно, нет!

— Хотел бы я, чтобы и мне не приходилось этого делать… Нелепо говорить о присутствии журналиста на переговорах. После того, как все утрясется, мы с ними побеседуем. Но даже если бы мы допустили кого-то из них, это был бы не Кэкстон.

Он — ядовитое существо самого низкого пошиба… готов подглядывать в замочную скважину.

— Господин Секретарь, у нас нет возражений против гласности. Наоборот, мы настаиваем на ней.

— Нелепо!

— Возможно. Но я служу своему клиенту так, как считаю нужным. Если мы достигнем соглашения, касающегося Человека с Марса и планеты, являющейся его домом, я хочу, чтобы каждый житель Земли знал, как обстояло дело и к какому соглашению мы пришли. Напротив, если переговоры кончатся неудачей, люди должны узнать, почему это произошло. Тайных переговоров не будет, господин Секретарь.

— Проклятие, я не имел в виду ничего секретного, и вам это известно! Я имел в виду спокойные переговоры по протоколу, и чтобы никто не пихал под локоть.

— Тогда пустите прессу, сэр, любые камеры и микрофоны, а локти пусть останутся снаружи… Да, кстати: сегодня вечером мы с моим клиентом даем интервью телесети, и я заявлю, что мы желаем вести переговоры публично.

— Что?! Вы не должны раздавать интервью сейчас — да это же противоречит духу переговоров!

— Не вижу почему, сэр. Вы хотите сказать, что прежде, чем общаться с прессой, гражданин обязан получить ваше разрешение?

— Нет, конечно, но…

— Боюсь, уже поздно. Существует договоренность, все подготовлено, и если вы пожелаете нас остановить, придется выслать еще несколько машин с вашими головорезами. Единственная причина, по которой я упоминаю наше интервью: возможно, вы пожелаете сообщить для прессы заранее, пусть публика узнает, что Человек с Марса вернулся и отдыхает в Поконосе. Чтобы избежать впечатления, будто правительство захвачено врасплох. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Генеральный секретарь пристально посмотрел на Хэршо, попросил: — Подождите, пожалуйста, — и удалился с экрана.

Хэршо жестом поманил к себе Лэрри, прикрыв другой рукой микрофон:

— Слушай, сынок, — шепнул он, — наш передатчик неисправен, и я блефую. Не знаю, куда он пошел: отдать приказ о сообщении для прессы, или вновь натравить на нас своих псов… Выберись отсюда, позвони Тому Маккензи, передай ему вот что: если он не обеспечит съемки, упустит величайшее событие с тех пор, как пала Троя. Домой возвращайся осторожно — можешь наткнуться на полицию.

— А как мне добраться до Маккензи?

— Э-э-э… — тут на экране возник Дуглас. — Спроси у Мириам.

— Доктор Хэршо, я принял ваше предложение. Сообщение для прессы согласно вашей формулировке, плюс некоторые существенные детали. — Дуглас отечески улыбнулся. — Я добавил, что администрация готова обсудить межпланетные отношения с Человеком с Марса, как только он отдохнет после своего путешествия— и готова обсуждать все публично — совершенно открыто. — Тут улыбка его стала холодной, и он перестал походить на «старого доброго Джо Дугласа».

Хэршо восторженно ухмыльнулся: старый мошенник сумел извернуться и добавить словцо в шутку, так что поражение обернулось выгодой для администрации.

— Отлично, господин Секретарь. Мы вас поддержим!

— Благодарю вас. Что касается этого типа, Кэкстона. Пресса будет присутствовать — но не он. Он сможет наблюдать за переговорами по стерео и затем гнать свое вранье, но присутствовать ему не позволят.

— Что ж, тогда переговоров не будет, господин Секретарь, независимо от того, что вы сообщили прессе.

— Боюсь, вы не понимаете, советник. Он нанес оскорбление мне, я прошу о личном одолжении.

— Вы правы, сэр, я тоже имею и виду личное одолжение.

— Что ж, не будем больше говорить об этом.

— Вы меня не поняли, сэр. Это действительно личное одолжение, но не для вас, а для Смита.

— Как?

— Вы имеете право на своих советников и можете вызвать хоть самого дьявола. Смит не станет жаловаться. Но он тоже имеет право выбирать советников и настаивать на их присутствии. Если Кэкстон не будет присутствовать — мы тоже не явимся. Мы отправимся на другое совещание, туда, где вас не станут приветствовать, даже если вы говорите на хинди.

Тут в Хэршо проснулся медик, и он подумал: человеку в возрасте Дугласа не стоит давать волю ярости. Наконец Дуглас заговорил, обращаясь к Человеку с Марса (все это время Майк терпеливо стоял рядом, безмолвно, как Свидетель):

— Смит, — спросил Дуглас, — почему вы настаиваете на этом нелепом условии?

Хэршо тут же вмешался:

— Не отвечай, Майк! Ну и ну, господин Секретарь! А «Каноны»? Вы не имеете права спрашивать, почему мой клиент дал мне какие-либо указания. «Каноны» нарушаются крайне злостно еще и потому, что мой клиент лишь недавно освоил английский и не может соперничать с вами. Если вы освоите марсианский, я, возможно, позволю вам задать ему вопрос… на его языке. Но не сегодня.

Дуглас помрачнел:

— Я мог бы указать, какие из «Канонов» вы сами нарушили — но у меня нет времени, мне нужно возглавлять правительство… Сдаюсь. Но не думайте, что я стану пожимать руку вашему Кэкстону!

— Это как пожелаете, сэр. Но вернемся к пункту первому. Я не сумел отыскать Кэкстона.

— Вы настаиваете на оскорбительном для меня пункте, — рассмеялся Дуглас. — Приводите кого хотите, но ищите их сами.

— Разумно, сэр. Но не могли бы вы оказать Человеку с Марса услугу?

— Какую же?

— Переговоров не будет, пока не отыщется Кэкстон, об этом и спорить не стоит. Но я не смог его найти, — я всего лишь частное лицо.

— Что вы имеете в виду?

— Я пренебрежительно отозвался о ваших спецслужбах, отнесите мои слова за счет гнева человека, у которого только что взломали дверь. Но мне известно, что они бывают потрясающе расторопны… и к тому же им везде помогает полиция. Господин Секретарь, если бы вы могли вызвать к себе командующего спецслужб и попросить его немедленно отыскать человека — уверяю вас, сэр, за час от них будет больше толку, чем от меня за столетие.

— А какого черта я стану поднимать по тревоге всю полицию страны, чтобы отыскать одного жалкого репортеришку, охотника до скандалов? Что, на Земле…

— Не «на Земле», дорогой сэр — на Марсе. Прошу вас оказать услугу Человеку с Марса.

— Уфф, нелепость… но я согласен. — Дуглас поглядел на Майка. — Услуга Смиту. Ожидаю от вас такого же понимания, когда мы дойдем до конкретных переговоров.

— Уверяю вас, это сильно облегчит положение.

— Не могу вам ничего твердо обещать. Вы утверждаете, что он пропал. Он мог поскользнуться перед идущим грузовиком. Не исключено, что он уже мертв.

Хэршо помрачнел:

— Для нашего общего блага будем надеяться, что нет.

— Что вы имеете в виду?

— Я пытался объяснить своему клиенту, что существует такая возможность, но он и слушать ничего не желает. — Хэршо вздохнул. — Полный провал, сэр, вот что нас ждет, если не найдется этот Кэкстон. Полный провал.

— Что ж, попытаюсь… но не ждите от меня чудес, доктор.

— Нет, сэр, я-то не жду. А вот мой клиент — у него ведь марсианская точка зрения… он-то ждет чудес. Помолимся же.

— Вы скоро получите от меня известия, вот все, что могу обещать.

Хэршо поклонился, не вставая:

— Ваш слуга, сэр.

Едва изображение Дугласа исчезло с экрана, Джубал поднялся на ноги — Джиллиан восторженно обняла его:

— О Джубал, вы были великолепны!

— Но мы еще не выбрались из леса, детка.

— Но если Бена вообще можно спасти, вы только что этого добились! — И она расцеловала его.

— Нечего, нечего, я поклялся этим не заниматься еще до того, как ты родилась! Где твое уважение к моим годам?

Он крепко и нежно расцеловал ее.

— Чтобы избавиться от привкуса Дугласа… пришлось то пинать, то лобызаться, аж затошнило. Иди, успокой Майка. Он заслужил награду за то, что молчал, пока я тут врал.

— Конечно! — Выпустив Хэршо, Джилл обняла Человека с Марса. — Вы отлично врали, Джубал! — И она поцеловала Майка.

Вторую часть поцелуя Майк завершил сам, проделав все совершенно серьезно, но уже не совсем как новичок. Наблюдая за его стараниями, Джубал мысленно поставил ему «хорошо» с минусом и «отлично» за прилежание.

— Сынок, ты меня поражаешь, — заметил он. — Я-то думал, ты свалишься и отключишься.

— Я так и сделал, — отозвался Майк совершенно серьезно, не выпуская Джилл, — в первый поцелуйный раз.

— Вот это да! Поздравляю, Джилл! Переменный ток или постоянный?

— Можете подначивать сколько угодно, Джубал, я все равно вас люблю и не рассержусь. В первый раз Майк слегка расстроился, но больше с ним такого не бывает, сами видите.

— Да, — согласился Майк, — здесь правильность и добрость. Для братьев по воде — близость. Я покажу тебе. — И он отпустил Джилл.

— Нет, — поднял ладонь вверх Джубал.

— Нет?

— Не хочу тебя разочаровывать, сынок. Близость — только с теми братьями по воде, кто похож на Джилл: молодыми и симпатичными девушками.

— Мой брат Джубал, ты говоришь правильно?

— Я говорю очень правильно. Целуйся с девушками, сколько душе угодно, черт, это затмевает даже карточные игры.

— Не понял?

— Отличный способ сближения… с девушками. Г-м-м-м… — Джубал огляделся. — Интересно, повторится ли явление при следующем опыте? Доркас, мне нужна твоя помощь в проведении научного эксперимента.

— Босс, я не морская свинка — идите к дьяволу!

— Как только — так сразу! Не создавай сложностей, детка. У Майка нет заразных болезней, иначе бы я не позволил ему пользоваться бассейном. Так, вспомнил: Мириам, когда вернется Лэрри, пусть почистит бассейн — муть нам больше ни к чему. Ну, Доркас?

— А откуда вам известно, что это будет впервые?

— М-м-м, ты права. Майк, ты целовал Доркас?

— Нет, Джубал, я только сегодня узнал, что Доркас — мой брат по воде.

— Вот как?

— Да. Доркас, Энн, Мириам и Лэрри. Они твои братья, Джубал.

— Ну да, по сути верно.

— Да, по сути гроканье — не общность воды. Я верно говорю?

— Очень верно, Майк.

— Они твои братья по воде, — Майк задумался, подбирая слова.

— В сцепляющем сборе они мои братья тоже. — Майк поглядел на Доркас. — Для братьев сближение — хорошо.

— Ну, Доркас? — спросил Джубал.

— Что? О Господи! Босс, вы кого угодно доконаете. Но Майк-то нас не дразнит, он такой милый. — Подойдя к нему, она встала на цыпочки, протянула руки. — Поцелуй меня, Майк.

Майк так и сделал. Несколько секунд они «сближались».

Доркас упала в обморок.

Джубал подхватил ее, а Джилл пришлось резко напомнить Майку, чтобы он не вздумал впасть в транс, — он весь дрожал. Придя в себя, Доркас заверила Майка, что с ней все в порядке — ей просто нужно было вздохнуть.

— Ну дает!

Мириам следила за происходящим круглыми глазами.

— Может, и мне попробовать?

— По старшинству, пожалуйста, — возразила Энн. — Босс, я вам больше не нужна в качестве Свидетеля?

— Пока нет.

— Тогда подержите мою мантию. Хотите пари?

— На кого ставим?

— Семь против двух, что я не упаду в обморок, — но проигрыш меня не огорчит.

— Идет.

— Долларов, а не сотен… Майк, милый… давай станем намного ближе.

Энн пришлось сдаться — началась гипоксия; Майк ведь мог обходиться без кислорода куда дольше благодаря марсианскому воспитанию.

Отдышавшись, она произнесла:

— Надо было вдохнуть поглубже. Босс, даю вам еще шанс.

Она повернулась к Майку, но Мириам постучала пальцем по ее плечу:

— Отойди.

— Куда ты так спешишь?

— Отойди. По очереди, девушка.

— Ну ладно, — уступила Энн.

Мириам встала на ее место, улыбнулась, ничего не говоря, они с Майком сблизились — и до-о-лго сближались.

— Вперед!

Мириам оглянулась:

— Босс, вы что, не видите, я занята?

— Ладно, брысь, я сам отвечу, телефон звонит.

— Честное слово, я не слышала.

— Разумеется. Но мы должны сохранять хотя бы видимость приличия — вдруг звонит Генеральный секретарь.

Звонил Маккензи.

— Джубал, какого черта, что происходит?

— Неприятности?

— Мне позвонил мой человек, сообщил, что у тебя для меня что-то есть. Я направил к тебе передвижную съемочную группу…

— Их тут нет.

— Знаю, они промчались севернее, позвонили мне, наш диспетчер направил их на путь истинный, так что они вот-вот появятся. Я пытался дозвониться, но у тебя было занято. Что я пропустил?

— Пока ничего. — Черт возьми, следовало поставить кого-нибудь возле тарахтелки. Действительно ли Дуглас принял их условия — или послал сюда партию полицейских? В то время как детишки развлекались! Джубал, старикашка, ты впал в маразм. — Были ли какие-нибудь неожиданные новости за последний час?

— Нет. Хотя погоди-ка… Была одна: Дворец сообщил, что Человек с Марса возвратился из Анд и отдыхает теперь в… ДЖУБАЛ! Ты что, замешан в этом?!

— Погоди-ка. Майк, иди сюда. Энн — мантию.

— Есть, босс.

— Мистер Маккензи, познакомьтесь: Человек с Марса.

У Маккензи отвисла челюсть.

— Стой — камеру сюда! Снимем прямо по телефону, дадим по стерео, едва мои парни доберутся… Джубал, можно? Ты не…

— Стал бы я надувать тебя в присутствии Неподкупного Свидетеля? Но я не настаиваю — подождем «Аргус» и «Транс-Планету».

— Джубал, ты не можешь со мной так поступить!

— Конечно. У нас же было соглашение: вы ведете съемки, когда я подаю сигнал. Используете материал, если считаете, что он годится. Но я не обещал вам единственное право на интервью. — Тут Джубал добавил: — Ты не только дал нам необходимое оборудование, но и лично помог, Том. Я даже не могу передать, как мы все тебе благодарны.

— Ты имеешь в виду, э-э-э, тот номер телефона?..

— Именно, только не надо больше вопросов, Том! Спроси при встрече — так это через годик.

— Не стану. Держи язык за зубами, я тоже. Не отключайся…

— И еще одно: те конверты у тебя в столе — отошли их мне.

— Ладно. Они тут лежат, ты ведь настаивал. Джубал, камера готова, можно начать?

— Снимайте.

— Ну, уж этот выпуск я сделаю сам! — Повернувшись, Маккензи, очевидно, уставился прямо в камеру. — Срочные новости! Нам только что звонил Человек с Марса, он желает говорить с вами! — Стоп. Мониторы, сообщение спонсору. Джубал, какие вопросы задавать — нечто особое?

— Не надо спрашивать про Южную Америку. Плавание — самая безопасная тема. О его планах спрашивай меня.

— Конец паузы. Друзья, мы находимся лицом к лицу и слышим голос Валентина Майкла Смита, Человека с Марса! НМТ, всегда на острие событий, уже рассказывала вам, что мистер Смит только что вернулся с высокогорных Анд. Приветствуем его! Помашите вашим друзьям, мистер Смит.

(«Помаши рукой в сторону экрана, сынок, помаши и улыбнись».)

— Благодарим вас, Валентин Майкл Смит. Мы рады видеть вас таким здоровым и загоревшим. Насколько я понимаю, вы набирались» сил, учась плавать?

— Босс! У нас гости — или не знаю кто.

— Стоп! — после слова «плавать». Какого черта, Джубал?

— Посмотрим. Джилл, не спускай с Майка глаз, может, это Генеральный Штаб Вооруженных Сил.

Но нет, приземлилась съемочная группа НМТ, и опять прямо на розы! Вернулись Лэрри и Дюк. Маккензи решил завершить телефонное интервью как можно скорее, ведь теперь можно было не сомневаться в хорошем качестве звука и изображения. А пока пусть его люди проверят оборудование, находившееся у Джубала. Заинтересовавшиеся Лэрри и Дюк отправились вместе с ними.

Интервью завершилось банальностями. Джубал ловко расправлялся с теми вопросами, которых Майк не понимал. Наконец Маккензи пообещал как можно быстрее показать стерео-интервью.

— Настройтесь на нашу станцию!

Теперь дело было за техниками.

Вскоре руководитель группы сообщил:

— Тут все в порядке, мистер Маккензи.

— А что же тогда помешало дать сигнал?

Техник кинул взгляд на Лэрри с Дюком.

— Обычно срабатывает, если подключить к сети. А тут все отключено.

Джубал прекратил начавшуюся ссору: говорил ли Дюк Лэрри, чтобы тот повернул выключатель, прежде чем пользоваться оборудованием, или не говорил. Джубалу было наплевать, кто из них виноват — он давно убедился: технике доверять нельзя, прогресс достиг своего пика, когда была создана модель-Т «форда». И с тех пор приходит во все больший упадок. Они сняли стереоинтервью, Майк передал лучшие пожелания своим друзьям с «Чемпиона», включая привет доктору Махмуду на гортанном, обдирающем горло марсианском языке.

Наконец Джубал переключил телефон на двухчасовой «отказ от разговоров», потянулся — и ощутил полное изнеможение. Может, он стареет?

— А где обед? Эй, девушки, кто из вас сегодня дежурит по кухне? Господи, дому грозит крах и разрушение!

— Мой черед, — ответила Джилл, — но я…

— Вечные отговорки!

— Босс, — резко прервала Энн, — вы же держали нас взаперти, как, по-вашему, мы должны были готовить?

— Это ваши проблемы, — отвечал Джубал. — Даже если в моих владениях начнется Армагеддон, я приказываю, чтобы еду мне подавали вовремя, — вплоть до последнего удара грома. Более того…

— Более того, — докончила Энн, — сейчас всего лишь семь сорок, чтобы подать обед к восьми. Перестаньте верещать, нюня!

— Всего лишь без двадцати восемь? А кажется, что прошла целая неделя… даже выпить не успеем до обеда!

— Ах, бедняжка!

— Эй, кто-нибудь, дайте мне выпить! Давайте все выпьем, плевать на обед — хочу напиться до полного пресыщения, как веревка под дождем. Энн, как там наш «шведский стол»?

— Всего полно.

— Почему бы нам не разморозить восемнадцать-девятнадцать блюд, и пусть каждый поест, когда захочет. О чем спорить-то?

— Отлично, — согласилась Джилл.

Она поцеловала его в лысину.

— Босс, вы поступили благородно. Мы вас накормим, напоим и уложим спать. Погоди, Джилл, я тебе помогу.

— Я тоже могу помочь, да? — спросил Смит.

— Конечно, Майк, будешь носить подносы. Босс, мы подадим обед к бассейну — слишком жарко.

— А куда же еще? — Когда они вышли, Джубал спросил Дюка: — А ты за каким дьяволом ходил?

— Я думал.

— За это не платят, и от этого портится характер. Ну, а результат есть?

— Да, — ответил Дюк, — я решил: то, что ест Майк, — его личное дело.

— Поздравляю! Желание не лезть в чужие дела — восемьдесят процентов от всей существующей мудрости человеческой.

— Но вы-то лезете в чужие дела.

— А кто тебе говорил, что я мудр?

— Джубал, если я предложу Майку стакан воды, он проделает всю церемонию?

— Полагаю, да. Дюк, у Майка всего лишь одна черта характера, сравнимая с человеческими: всепоглощающее желание нравиться другим. Но я не уверен вот в чем: понимаешь ли ты, насколько он серьезен? Я принял братство по воде, прежде чем до конца осознал, что это такое. И я по уши увяз в его делах. Ты обяжешь себя никогда не лгать ему, никогда не сбивать с пути истинного, быть на его стороне, что бы ни случилось. Подумай хорошенько.

— Я уже думал. Джубал, есть в Майке нечто такое, что заставляет вас желать о нем заботиться.

— Знаю. Может, ты еще не сталкивался с честностью. Невинностью. А Майк никогда не пробовал плодов с Древа познания Добра и Зла… вот мы и не знаем, по какому принципу он «тикает». Надеюсь, ты не пожалеешь. — Джубал поднял глаза: — А я думал, ты уже покончил с дистиллированием питья.

— Не мог отыскать штопор, — ответил Лэрри.

— Ну вот, опять механизм. Дюк, стаканы вон там, за «Анатомией Меланхолии»…

— Я знаю, где ваш тайничок.

— Давай-ка выпьем, прежде чем всерьез браться за дело.

Дюк достал бокалы, Джубал налил и поднял тост:

— За братство алкоголиков… наиболее подходящее хрупкой человеческой душе.

— Ваше здоровье.

— Будем!

Выпив, Джубал радостно вздохнул:

— Ах!.. Дюк, предложи Майку выпить, да научи его, как хорошо быть человеком. У меня сразу возникает творческий порыв. Вперед! Ну почему этих девушек нет именно тогда, когда они мне нужнее всего! Вперед!

— Сегодня я «Вперед», — отозвалась Мириам, появившись на пороге, — по..

— Так я диктовал, «какая необычайная, горько-сладкая судьба…»

— Это я дописала, пока вы трепались с Генеральным секретарем.

— Освобождаю. Отсылай.

— А вы не хотите прочитать? Нет, мне самой сначала надо все просмотреть: после того, как мы с Майком поцеловались, у меня возникло новое мироощущение.

Джубал содрогнулся:

— Прочитать? Боже милосердный, да писать такое — уже грех: не вздумай перечитывать и что-либо исправлять, чтобы сделать это правдивым. Милая моя, подлинная исповедь не должна быть запятнана правдой.

— О’кей, босс! Энн зовет всех к бассейну — перекусить до обеда.

— Пора, пора. Объявим перерыв, джентльмены?

Закусывали не спеша, вино лилось рекой, на столе стояла рыба и прочие деликатесы, полученные из Скандинавии. Джубал предложил Майку бренди, но результат тому не понравился. Он проанализировал неприятные ощущения, добавил к этанолу кислород, провел обратный процесс ферментации и превратил жидкость в воду с глюкозой.

Наблюдая за влиянием алкоголя на Человека с Марса, Джубал заметил, как тот опьянел — и тут же протрезвел. Пытаясь понять, что происходит, Джубал уговорил его еще выпить, и Майк согласился: жидкость предлагал его брат. Майк поглотил невообразимое количество спиртного, прежде чем Джубал признал: напоить его невозможно.

Хотя про Джубала сказать то же самое было нельзя, невзирая на весь его опыт; он пил вместе с Майком, и потому его мысленные способности притупились. Когда он спросил Майка, что тот сделал, Майк решил, что Джубал спрашивает его о нападении спецслужб и о пропавших машинах. Ему до сих пор было не по себе, он попробовал оправдаться, надеясь получить от Джубала прощение.

Когда Джубал сообразил, о чем говорит парень, он прервал его:

— Сынок, не желаю ничего слышать. Ты сделал, что надо, — все получилось в совершенстве. Но… — тут он сонно заморгал, — не рассказывай об этом ни мне, ни кому-нибудь другому.

— Нет?

— Нет. Это самое чудесное событие — с тех пор, как мой дядюшка сделал вид, что у него две головы, и сам с собой спорил по поводу пошлины на серебро, и сам себя опроверг. Объяснение все испортит.

— Я не грокаю тебя.

— Я тоже. Давай еще выпьем.

Появились репортеры; Джубал принял их очень благосклонно, пригласил поесть, попить и расслабиться, но велел отцепиться от него и от Майка, не донимать вопросами.

Тех, кто не обратил внимания на предостережение, побросали в бассейн.

Джубал держал под рукой Лэрри и Дюка, чтобы они совершали обряд крещения. Кое-кто злился, другие, напротив, окунались с энтузиазмом новообращенных — Джубалу пришлось остановить их, иначе ведущего репортера из «Нью-Йорк Таймс» искупали бы в третий раз.

Поздним вечером, отыскав Джубала, Доркас шепнула ему на ухо:

— К телефону, босс.

— Запиши.

— Лучше вы подойдите, босс.

— Подойду — с топором! Давненько я собирался отделаться от этой Железной Девы, а сейчас и настроение подходящее. Дюк, топор мне.

— Босс, это тот человек, с которым вы так долго беседовали сегодня…

— А… что ж ты мне сразу не сказала? — Джубал с трудом взобрался наверх, запер дверь кабинета и подошел к телефону.

На экране красовался приспешник Дугласа, но его тут же сменил сам Генеральный секретарь.

— Долго же вы шли к телефону!

— Это мой личный телефон, господин Секретарь. Иногда я вовсе не отвечаю.

— Похоже на то… Почему вы мне не сообщили, что ваш Кэкстон — алкоголик?

— Неужели?

— Безусловно! Он запил, и его отыскали в какой-то дыре в Соноре.

— Рад слышать, сэр, благодарю вас, сэр.

— Его подобрали и собирались посадить за бродяжничество, но до суда не дойдет — мы отдадим его вам.

— Я ваш должник, сэр.

— Не стоит благодарности. Его привезут к вам в том же состоянии, в каком нашли — грязный, небритый и несет, говорят, как от пивной бочки. Я хочу, чтобы вы сами увидели, каков этот тип.

— Отлично, сэр. Когда его ожидать?

— Из Ногалеса вылетел курьер, как только Кэкстон будет у вас, выдайте пилоту расписку.

— Обязательно, сэр.

— Ну, советник, а теперь я умываю руки. Надеюсь, вы с вашим клиентом явитесь на встречу — независимо от того, привезете вы с собой своего пьяного клеветника или нет.

— Согласен. Когда?

— Завтра, в десять?

— «Чем быстрее, тем лучше».. Договорились.

Спустившись вниз, Джубал вышел наружу и позвал:

— Джилл! Сюда, детка.

— Да, Джубал. — Она подбежала к нему, а за ней по пятам кинулся репортер.

— Частное дело, — твердо произнес Джубал, отмахнувшись, — семейное дело.

— В чьей семье? — спросил репортер.

— В твоей — там грядет смерть, если ты не смоешься!

Ухмыльнувшись, репортер отошел.

Склонившись к Джилл, Джубал прошептал:

— С ним все в порядке.

— С Беном?

— Да, он скоро будет здесь.

— Ой, Джубал! — И она заревела.

— Прекрати! — Он тряхнул ее за плечи. — Пойди в дом и успокойся.

— Да, босс.

— Иди поплачь в подушку, потом умойся. — И он спустился к бассейну. — Тишина! У меня объявление. Все было великолепно, но вечеринка закончена.

— Фу!

— Бросить его в бассейн! Я старик, мне нужен отдых. Моей семье тоже. Дюк, заткни бутылки пробками, девочки, уберите посуду.

Репортеры заворчали, но те, что были потрезвее, убедили остальных повиноваться. Десять минут спустя все разошлись.

Еще через двадцать минут появился Кэкстон. Офицер спецслужбы дал Джубалу заранее заготовленную бумагу, тот расписался, поставил отпечаток пальца, и машина улетела, а Джилл обняла Бена и разрыдалась у него на плече.

Оглядев его, Джубал сказал:

— Бен, мне сообщили, что у тебя был запой — на целую неделю.

Бен выругался, продолжая поглаживать Джилл по спине:

— Пьян — жуть, но я не пил.

— Что же с тобой было?

— Не знаю, ничего не знаю!

Час спустя Бену прочистили желудок, Джубал сделал ему несколько уколов, чтобы побороть воздействие алкоголя и барбитуратов. Его вымыли, он побрился, оделся, познакомился с Человеком с Марса, и ему кратко обрисовали положение дел, пока он ел, запивая все молоком.

Но сам он ничего не мог сообщить. Недели словно не было — он лишился сознания в Вашингтоне, а затем его привели в чувство в Мексике.

— Конечно, я знаю, что произошло. Меня напичкали снотворным и заперли в темной комнате, меня выжали… но я ничего не смогу доказать. Есть староста деревеньки, некая мадам из той дыры, и, уверен, еще куча свидетелей, готовых дать показания на этого гринго и на то, как он провел свое время… А я ничего не смогу опровергнуть.

— Ну и не надо, — посоветовал Джубал, — расслабься и будь счастлив.

— Какого черта, да я…

— Ну-ну, Бен, ты жив, а я еще час назад не утверждал бы этого… А Дуглас теперь сделает то, что нам нужно, и ему это понравится.

— Мне хотелось бы обговорить все, я думаю…

— Я думаю, что ты сейчас пойдешь спать. И возьмешь с собой стаканчик теплого молока, чтобы замаскировать секретный состав, которым старый док Хэршо пользует пьющих втихую.

Вскоре Кэкстон уже храпел. Направляясь в спальню, Джубал натолкнулся на Энн. Он устало покачал головой.

— Ну и денек, девочка.

— Да. Ни за что бы не хотела пропустить его, но не дай Бог и повторить. Идите спать, босс.

— Сейчас. Энн, что такого особенного в том, как этот парень целуется?

Взгляд Энн стал мечтательным, потом она расплылась в улыбке, так что на щеках ее появились ямочки:

— Надо было и вам попробовать.

Стар я уже. Но меня все в нем интересует. Он что же, делает это как-то иначе, чем другие?

— Энн задумалась:

— Да.

— Как?

— Майк полностью отдается поцелую.

— Черт, да я и сам так делаю — вернее делал.

Энн покачала головой:

— Нет. Меня целовали мужчины, у них это неплохо получалось. Но они не могут целиком отдаться поцелую, как бы ни старались, все равно частичка их ума занята чем-то другим.

Пропустит последний автобус… или удастся ли им уложить девицу в постель… или хорошо ли они целуются… а может, волнуются о работе, или о деньгах, или вдруг их застанет врасплох муж, отец, сосед… А у Майка нет опыта, но когда он целуется, он…он больше ничем не занят. Вы — вся его вселенная… и так целую вечность, потому что у него нет никаких планов, он никуда не спешит — просто целуется. — Она поежилась. — Всепоглощающе!

— Х-м-м…

— Не хмыкайте на меня, старый развратник! Все равно не поймете.

— Жаль, но я действительно не пойму. Спокойной ночи. Кстати, я посоветовал Майку запереть дверь.

Она скорчила рожицу.

— Не отравляйте нам удовольствие!

— Он и так быстро учится, не стоит торопить.

Конференцию перенесли на двадцать четыре часа, и Кэкстон успел появиться и узнать все новости пропущенной недели и «сблизиться» с Майком: грокнув, что Джилл и Бен — «братья», Майк спросил у Джилл совета и торжественно предложил Бену «разделить с ним воду».

Джилл объяснила Бену суть дела. Ему пришлось изрядно покопаться в собственной душе. Его мучило неприятное ощущение: близость Джилл и Майка его раздражала. Убеждение Бена в необходимости оставаться холостяком было сильно подточено неделей полного забвения. Едва оставшись с Джилл наедине, он снова сделал ей предложение.

— Пожалуйста, Бен, — Джилл отвела глаза.

— Почему бы и нет? У меня хорошая работа, я здоров — вернее, буду здоров, как только выведу их «сыворотку правды» из своего организма… ну а пока ее действие не выветрилось, мне приходится постоянно говорить правду. Я люблю тебя, мечтаю на тебе жениться и каждый вечер растирать твои бедные усталые ножки. Может, я слишком стар? Или ты хочешь замуж за кого-то другого?

— Да нет же, милый Бен… Бен, я люблю тебя. Но сейчас не проси меня ни о чем, на мне… большая ответственность.

Ему не удалось ее переубедить.

Бен наконец-то понял, что Человек с Марса — не соперник, а просто ее больной. Тот, кто женится на медсестре, вынужден смириться с их отношением к своим пациентам: оно часто бывает материнским. Вынужден смириться. Будь у нее другой характер, он не полюбил бы ее. Разве дело в том, что со спины она напоминает симпатичную восьмерочку, или в том, как она поводит бедрами при ходьбе, или в шикарном виде, который она представляла с фасада? Он вышел из щенячьего возраста! Его давно не интересовал размер молочных желез! Нет, он полюбил именно ее самое.

Ладно, любить ее — значит, всегда быть вторым после какого-нибудь пациента; черт побери, он не станет ревновать! Майк — симпатичный парень, невинный и бесхитростный, точно такой, каким Джилл его описала.

Да и он не мог предложить Джилл путь, усыпанный розами: жене репортера со многим приходится мириться. Бывало, он уезжал на целые недели или месяцы, у него никогда не было твердого распорядка. Ему бы не понравилось, если бы Джилл закатывала ему сцены — впрочем, она не станет этого делать.

Придя к такому выводу, Бен искренне принял от Майка воду.

А Джубалу лишний день пригодился: он обдумывал стратегию.

— Бен, когда ты подкинул мне на колени парнишку, я сказал Джиллиан: и пальцем не шевельну, чтобы отстоять так называемые «права». Я передумал. Нельзя позволить правительству надувать его.

— И уж во всяком случае не нынешней администрации!

— Никакой — следующая будет еще хуже. Бен, ты недооцениваешь Джо Дугласа.

— Дешевый политик, и мораль соответствующая!

— Верно. И невежествен, вплоть до шестого десятичного знака… Но ко всему прочему, он еще и весьма добросовестный правитель — лучший, чем мы заслуживаем. Я бы с удовольствием сыграл с ним в покер, наверняка не жульничает и расплачивается с улыбкой… Он, конечно, сукин сын, но парень неплохой. В целом вполне приличный тип.

— Джубал, будь я проклят, если понимаю вас. Вы же сами говорили мне, что были почти уверены: Дуглас велел меня прикончить. И ему это чуть не удалось! Вам пришлось изрядно пожонглировать, чтобы вытащить меня оттуда живым, — видит Бог, я вам благодарен! Но вы что же, хотите, чтобы я забыл, что за всей этой историей стоял именно Дуглас? Я жив, да, но он тут ни при чем, он-то был бы рад увидеть меня мертвым.

— Наверное. Но, знаешь ли, забудь о нем.

— Будь я проклят, если забуду!

— Ну и глупо, ты же ничего не докажешь. И нечего меня благодарить, не надо мне лишней ноши. Да и старался я не для тебя.

— Как?

— Я старался ради девчонки, готовой кинуться тебе на помощь, ее бы просто убрали с дороги. Она была моей гостьей, я заменил ей отца… И она ничего не боится, да только ничего не смыслит во всем этом, как обезьянка, которой дали электропилу Но ты-то, мой циничный, погрязший в грехах приятель, ты-то достаточно знаешь о пилах. Если ты налетел на нее по собственной неосторожности, чего ради я должен вмешиваться, может, это твоя карма?

— М-м-м… Ладно, Джубал, иди к дьяволу — за то, что вмешался в мою карму… если она у меня есть.

— Спорный вопрос. И те, кто верит в предопределенность судьбы, и те, кто утверждает свободу воли, совсем запутались, насколько я слышал. В любом случае, предпочитаю не трогать человека, мирно спящего в канаве. Делать добро — все равно что лечить от гемофилии: лучше позволить больному истечь кровью… чтобы он не наплодил себе подобных.

— Можно их стерилизовать.

— Хочешь, чтобы я изобразил Бога? Но мы ушли в сторону… Дуглас и не пытался тебя убить.

— Кто это говорит?

— Непогрешимый Джубал Хэршо вещает через свой пуп… Сынок, когда помощник шерифа забивает заключенного до смерти, можно ставить на кон, в любом случае выиграешь: если бы окружные власти были в курсе, они бы ему запретили… В худшем случае они закрывают на это глаза — задним числом — и не нарушают установленный порядок. В нашей стране убийства по политическим мотивам не являются частью государственной политики.

— Могу рассказать вам, что стоит за несколькими внезапными смертями, которые я расследовал.

Джубал отмахнулся:

— Я же сказал, не является частью политики. У нас всегда кого-нибудь убивают — от крупных деятелей, вроде Хью Лонга, до мелких сошек, которые едва ли попадали на последнюю страницу газеты. Но они никогда не были частью государственной политики, потому ты до сих пор жив. Тебя поймали с поличным, выжали досуха и могли бы избавиться от тебя столь же легко, как смывают дохлую мышку в туалете. Но их босс не любит грубой работы; если бы он убедился в том, что они слишком далеко зашли, они бы лишились работы, а может, и голов…

Джубал сделал паузу, чтобы отхлебнуть виски.

— Те головорезы — всего лишь орудие, а не преторианская гвардия, совершающая арест Цезаря. Кого бы ты предложил на роль Цезаря? Законника Джо, который воспитывался в те времена, когда, страна еще была единой нацией, а не сатрапией в многоязычной империи? Дугласа, который терпеть не может убийств? Или хочешь отбросить его? Конечно, мы можем надуть его при переговорах — вышвырнуть и поставить на его место Генерального секретаря из тех стран, где жизнь ценится дешево, а убийства являются частью национальной традиции? Если ты поступишь именно так, Бен, что будет со следующим пронырой-газетчиком, который пойдет по темной аллее?

Кэкстон промолчал.

— Я же говорю тебе: спецслужба — всего лишь инструмент. Всегда найдутся такие, кто обожает грязную работу. Но насколько прибавится грязи, если ты спихнешь Дугласа с его кресла?

— Джубал, вы что, пытаетесь меня убедить не критиковать администрацию?

— Нет, оводы нам необходимы. Но стоит сначала поглядеть на новых негодяев, а потом уж выгонять старых. Демократия — плохая система; единственное, что можно сказать в ее пользу, это следующее: она в восемь раз лучше любой другой системы. Худший ее недостаток: лидеры отражают взгляды своих избирателей — уровень низкий, но чего ты хочешь? Так что погляди на Дугласа да подумай. Ведь несмотря на его невежество он похож на своих сограждан, но все же слегка поднимается над средним уровнем. Ну а потом взгляни на того, кто сменит его, если правительство рухнет.

— Невелика разница.

— Всегда есть разница! Между «плохим» и «худшим» — она куда разительнее, чем между «хорошим» и «лучшим».

— Чего же вы от меня хотите?

— Ничего, — ответил Хэршо. — Я сам буду говорить, надеюсь, ты удержишься от нападок на Джо Дугласа — можешь похвалить его за «достойное государственного мужа поведение»…

— Господи, сейчас меня стошнит!

— Шляпу подставь. Вот что я собираюсь сделать. Если едешь верхом на тигре, правило первое: крепче держись за уши.

— Не надо так выспренно.

— Не будь тупицей, слушай. Майку повезло, он наследник состояния, о каком сам Крез мог только мечтать… плюс право на политическую власть, благодаря политико-юридическому прецеденту, равных которому по глупости решения не было со времен дела, когда Секретаря Фолла осудили за получение той самой взятки, обвинение в даче которой сняли с Доэни. Меня не интересует ерунда, связанная с титулом «подлинный принц», и я не рассматриваю все это богатство, как «его» богатство. Он ничего не заработал сам. Даже если бы он имел все права, «собственность» вовсе не является естественным и понятным всем словом.

— Еще раз.

— Обладание — всего лишь разумная абстракция, мистическое взаимоотношение. Одному Богу известно, как наши законники заплутали в этом лабиринте, но даже я не догадывался, насколько тут все сложно, пока у меня не появился марсианский уклон… Марсиане-то ничем не владеют — собственные тела и те им не принадлежат.

— Погодите, Джубал. Даже у животных есть «собственность». А марсиане не животные, у них цивилизация, с городами и всем прочим.

— Да. «И лисы копают норы, а птицы вьют гнезда». И никто не понимает латинские слова «меус ет туус» лучше, чем сторожевой пес. Но не марсиане. Разве что ты согласишься считать совместное владение всего сущего миллионами или миллиардами «старших граждан» — призраков, друг мой, их «собственностью».

— Слушайте, Джубал, а что вы думаете насчет этих «Старейших»?

— Хочешь официальную версию?

— Нет, ваше мнение.

— Думаю, что это благочестивая чушь, годная на удобрения для газонов: суеверие, вбитое в голову мальчика настолько давно, что он никогда не разуверится.

— А Джилл говорит о них так, словно она верит.

— Услышишь и от меня то же самое, простая вежливость. Одна моя лучшая подруга верит в астрологию, и я никогда не обижу ее, сказав, что я на самом деле думаю. Никто еще не исследовал до конца способность человека верить в то, что лично мне кажется невероятным, от постукивания по дереву до гениальности их детей. Вера кажется мне интеллектуальной ленью, но ведь вера Майка в его Старейшин не более иррациональна, чем убеждение, что можно изменить динамику вселенной, молясь о ниспослании дождя.

— Джубал, признаюсь: я подозреваю, что бессмертие — это факт. Но все же я рад, что призрак моего дедушки не руководит мною… Чертовски въедливый был старикашка.

— Мой тоже. И я в него. Но разве существуют реальные причины для дискриминации человека только потому, что он умер? А что, если наш мальчик, Майк, не может ничем владеть, потому что Старейшины уже владеют всем? Вот и попробуй объяснить, что ему принадлежат миллион акций «Лунных предприятий», да доходы от изобретения путешествия по методу Лайл, да всякие бумаги и недвижимость. Неважно, что прежние владельцы мертвы, они же стали Старейшими, а Майк никогда не станет вмешиваться в дела Старейшины.

— Черт, значит, он не компетентен?

— Конечно. Он не способен распоряжаться собственностью, потому что не верит в ее значение — так же, как я не верю в его призраков. Бен, единственная собственность Майка — это зубная щетка, но он и этого не знает. Если я отберу ее, он подумает, что Старейшина так решил.

Джубал пожал плечами.

— Он некомпетентен и, по сути, неправомочен. Поэтому я не позволю, чтобы проверяли его способность управлять собственными делами, иначе назначат опекуна — кого, по-твоему?

— Дуглас или кто-нибудь из его людей.

— Ты уверен, Бен? Вспомни-ка, кто является членом Верховного Суда. Может, назначат Саввонавонга? Или Нади? Или Ки?

— Возможно…

— В таком случае парень недолго протянет. А может, доживет до глубокой старости в прекрасном саду, откуда сбежать будет потруднее, чем из Бетесды.

— И что же вы собираетесь сделать?

— Номинально он обладает слишком большой властью, это опасно. Отдадим власть кому-нибудь другому.

— А разве можно отдать такие деньги?

— Не деньги. Если отдать их, изменится баланс власти. Только попытайся, и немедленно назначат комиссию. Нет, пусть себе тигр мчится во всю прыть, а мы уж изо всех сил будем держаться за его уши. Бен, дай-ка я тебе расскажу, что собираюсь сделать, а ты попытайся проковырять в моей «стене» дырки. Не в смысле легальности — уж законнички Дугласа понапишут ему, я потом сам проверю. А ты обнюхай все и скажи, как оно в политическом смысле. Вот что мы сделаем…

На следующее утро дипломатическая делегация с Марса направилась во Дворец. Претендент на марсианский трон, Майкл Смит, был доволен, и его не волновала цель путешествия; он просто наслаждался. Они летели на специально заказанном «Грейхаунде», Майк сидел между Джилл и Доркас, девушки трещали и показывали ему окрестности, а он все не мог наглядеться. Сиденье было рассчитано на двоих, но они втиснулись туда втроем, и он почувствовал теплоту, «сближение». Он сидел, положив руки на плечи девушек, смотрел, слушал, пытался все грокнуть нет, он не чувствовал бы себя счастливее, даже если бы лежал на глубине десяти футов под водой.

Он впервые наблюдал за земной цивилизацией. Когда его перевозили с «Чемпиона» в больницу, он ничего не увидел; дней десять назад он летел в такси, но ничего не сумел грокнуть. А с тех пор его мирок ограничивался домом и бассейном, садом и травой, деревьями и цветами — он даже не выходил за ворота.

Но теперь он был уже умудрен опытом: стало ясно, что окружающий их пузырь — это «окно», чтобы через него смотреть, и он догадался, что видит города. С помощью девушек он отыскал их местонахождение на карте, проплывавшей перед ними на дисплее. А он-то до сих пор и не подозревал, что люди умеют составлять карты; когда он впервые увидел карту, он испытал и радость, и легкую тоску по дому. По сравнению с марсианскими картами эта была мертва и статична — но все же это была карта. Да, человеческие карты ему понравились, по сути они были вполне марсианскими.

Он увидел около двухсот миль, заселенных людьми, большую часть территории занимала мировая столица; он насладился каждым дюймом и попытался все грокнуть. Он был потрясен размерами человеческих городов и бурлящей в них энергией — все это так сильно отличалось от городов его народа, похожих на сады-монастыри. Ему казалось, что человеческий город должен быстро изнашиваться, придавленный собственными переживаниями — лишь сильнейшие из Старейшин могли бы позволить себе посетить их пустынные улицы, не спеша грокая события и эмоции, скопившиеся и наваленные бесконечными слоями… Ему случалось изредка бывать в покинутых городах, это было чудесно и ужасающе, и его учителя прекратили посещения, грокнув, что он недостаточно окреп.

Задавая Джилл и Доркас вопросы, он сумел грокнуть возраст города: основан около двух земных столетий назад. Земные единицы времени мало что ему говорили, поэтому он перевел их в марсианские годы и числа — три заполненных плюс три ожидающих года (3 + 3=108 марсианских лет).

Жутко — и прекрасно! Должно быть, люди собираются покинуть город, прежде чем он развалится под грузом их мыслей и перестанет быть, но если измерять временем, город — всего лишь яйцо…

Майк размечтался: вот бы ему вернуться в Вашингтон через столетие-другое, пройтись по пустынным улицам, попытаться «сблизиться» с ощущением бесконечной боли и красоты, жадно грокая, пока он сам не ощутит себя городом, а Вашингтон не станет им — если к тому времени у него будет достаточно сил. И он отложил желание на потом, ведь нужно еще расти и расти, а уж позднее он сможет восхвалить и взлелеять великолепные страдания города.

Пилот свернул на восток, повинуясь приказу об изменении маршрута (вызванном присутствием Майка, хотя тот ничего не знал), — и Майк увидел море.

Джилл пришлось заверить его, что все это вода; Доркас добавила, что вода называется Атлантическим океаном, и показала ему на карте береговую линию. Еще будучи птенцом, Майк запомнил: планета, находившаяся ближе к Солнцу, сосед Марса, была почти вся покрыта водой, а в последнее время он узнал, что люди с легкостью воспринимают такое богатство. Ему удалось одолеть и более сложное препятствие — понять, что марсианская церемония братства по воде вовсе не требовала самой воды — вода была символом, важна была лишь суть, а без жидкости можно было и обойтись.

Но теперь Майк открыл, что абстрактное знание — не то же самое, что физическая реальность. Вид Атлантического океана наполнил его таким благоговением, что Джилл прикрикнула:

— Майк, не смей!

Майк взял себя в руки, заглушил эмоции и отложил их. Он уставился на простиравшуюся до самого горизонта воду и попытался измерить ее, пока голова его не начала звенеть от бесконечных троек, троек в кубе и кубов от кубов.

Едва они сели на крышу Дворца, Джубал крикнул:

— Девочки, не забывайте: держите оборону, да пользуйтесь локтями и каблуками, если что. Энн, ты будешь в мантии, но если тебя начнут толкать, наступай им на ноги. Или тебе нельзя?

— Не волнуйтесь, босс; никто не станет теснить Свидетеля; кроме того, на мне туфли на «шпильках» и я потяжелее вас.

— О’кей. Дюк, отошли Лэрри вместе с машиной, как только будет возможность.

— Грокаю, босс. Не суетитесь.

— Я буду суетиться, сколько захочу. Идем!

Хэршо, все четыре девушки, Майк и Кэкстон вылезли на крышу, машина тотчас улетела. Посадочная площадка была почти полна. К ним сразу шагнул мужчина и дружелюбно произнес:

— Доктор Хэршо? Я — Том Бредли, старший помощник Генерального секретаря. Вам нужно пройти в приемную мистера Дугласа, он желает встретиться с вами до начала конференции.

— Нет.

Брэдли удивленно моргнул:

— Вы меня не поняли, это указание Генерального секретаря. Он сказал, что и мистер Смит может пройти вместе с вами — Человек с Марса.

— Нет, мы идем прямо в зал конференций. Пусть нас проводят. А пока что у меня есть для вас поручение. Мириам, письмо.

— Но, доктор Хэршо…

— Я же сказал: «нет!» Немедленно отнесите вот это мистеру Дугласу, да принесите мне его ответ. — Расписавшись на конверте, поданном Мириам, Хэршо прижал к подписи большой палец и отдал письмо Брэдли. — Скажите ему, пусть прочтет немедленно, до конференции.

— Но господин Генеральный секретарь желает…

— Он желает получить мое письмо. Молодой человек, я от природы наделен шестым чувством. Предсказываю вам: если вы немедленно не отнесете ему мое послание, завтра вас здесь уже не будет.

— Джим, займись ими, — сказал Брэдли, взял письмо и ушел.

Джубал вздохнул. Ему пришлось изрядно попотеть над письмом. Они с Энн не ложились почти всю ночь, переписывая вариант за вариантом. Джубал хотел добиться нужного решения, не ставя Дугласа в дурацкое положение.

К ним подошел человек, которому Брэдли поручил их, и Джубал понял, что перед ним молодец из тех, кто неизбежно липнет к людям, облеченным властью, и делает за них всю черную работу. Тот улыбнулся:

— Джим Сэнфорт, сэр, пресс-секретарь. Я буду работать на вас, организовывать интервью и прочее. Извините, но конференция пока не готова, в последнюю минуту нам пришлось переместиться в помещение побольше. Я полагаю…

— Я полагаю, что мы немедленно направимся туда.

— Вы нас не поняли, доктор. Там натягивают провода, полно репортеров, и…

— Отлично, мы с ними поболтаем.

— Нет, доктор, мои инструкции…

— Молодой человек, можете взять ваши инструкции, свернуть их так, чтобы только уголки торчали, и сунуть в унитаз. Мы прибыли сюда с единственной целью: устроить открытую конференцию. Если вы не готовы, мы сами встретимся с прессой — в зале для конференций.

— Но…

— Вы держите Человека с Марса на ветру. — Тут Хэршо возвысил голос. — Эй, найдется тут хоть один умник, чтобы проводить нас?

Сглотнув, Сэнфорт произнес:

— Следуйте за мной, доктор.

Зал конференций кишел репортерами и техниками, но там уже стоял большой овальный стол, стулья и несколько столиков поменьше. Майка заметили, и, несмотря на протесты Сэнфорта, толпа кинулась вперед. Однако «амазонки», не нарушая строя вокруг Майка, довели его до большого стола; усадив его, Джубал устроил по бокам Джилл и Доркас, а сзади сели Свидетель и Мириам. После чего он уже не обращал внимания на поток вопросов и не препятствовал съемкам. Майку объяснили, что людям свойственны странные поступки; Джубал предупредил его, чтобы он не делал ничего не обычного (например, не отправлял в никуда людей или предметы, не «останавливал» их), разве что Джилл его попросит.

Майк с трудом терпел суматоху, Джилл держала его за руку, и ему становилось легче.

Джубал хотел, чтобы Майка снимали как можно больше; вопросы его не волновали. Он целую неделю общался с Майком и убедился: без помощи специалиста ни один репортер ничего не добьется. Привычка отвечать буквально и затем умолкать сведет к нулю все попытки «раскачать» его.

На большинство вопросов Майк отвечал «Не знаю» или «Не понял».

Корреспондент агентства Рейтер, предвосхищая возможную битву вокруг статуса Майка как наследника, попытался провести свой собственный тест, чтобы проверить его компетентность.

— Мистер Смит, что вам известно про законы о наследовании?

Майк помнил: он не все сумел грокнуть в том, что касалось концепции «собственности», и особенно в том, что относилось к понятиям «завещательный отказ недвижимости» и «права наследования». Поэтому он решил ограничиться книгой — Джубал определял ее как: «Эли, о правах завещания и наследования», глава первая.

Майк воспроизводил прочитанное с точностью до запятой — и без всякого выражения, страницу за страницей; постепенно в зале настала тишина, а задавший вопрос репортер лишь нервно сглотнул.

Джубал позволил ему продолжать, пока каждый газетчик не услышал больше, чем ему когда-либо доводилось, о вдовьем наследстве и пожизненных правах вдовца, о правах кровных родственников и единоутробных детей, совместно и по отдельности. Наконец Джубал сжалился:

— Хватит, Майк.

— Но я знаю еще, — с недоумением отозвался Майк.

— Позднее. Есть еще вопросы?

Репортер Лондонской воскресной газеты задал вопрос, подсказанный своим шефом:

— Мистер Смит, мы знаем, что вам понравились земные девушки. А вы целовались с девушкой?

— Да.

— И вам понравилось?

— Да.

— Чем же?

Майк даже не колебался:

— Целоваться с девушками — благо, — объяснил он. — Чертовски приятно, даже карточные игры с этим не сравнить.

Аплодисменты напугали его, но он чувствовал, что Джилл и Доркас не боятся — они сдерживали свое чувство восторга, которое ему никак не удавалось освоить. Успокоившись, он стал ждать.

От новых вопросов его спасло появление через боковую дверь знакомой ему фигуры, и он испытал сильнейшую радость:

— Мой брат, доктор Махмуд! — вскричал Майк и возбужденно затарахтел по-марсиански.

Семантик с «Чемпиона» помахал рукой, заулыбался и ответил Майку на том же гортанном наречии. Они общались на нечеловеческом языке, Майк — радостным потоком слов, Махмуд не столь быстро. Звуки можно было сравнить с теми, какие издает носорог, таранящий железный гараж.

Газетчики недолго терпели, те, у кого были магнитофоны, записывали звуки, прочие описывали их как тона. Наконец кто-то крикнул:

— Доктор Махмуд, о чем вы там говорите?

Махмуд ответил с оксфордским акцентом:

— Большей частью я повторял: «Помедленнее, пожалуйста».

— А что он?

— Дальше — личное. Вам не интересно. Встреча старых друзей. — И продолжил болтовню по-марсиански.

Майк поведал своему брату о том, что произошло с ним за это время и что они могли бы вместе грокнуть — но Майк пытался рассказать о земных событиях и людях, пользуясь марсианскими абстракциями; у него появились новые братья по воде, у каждого свой аромат… теплые воды — это Джилл… глубина — это Энн… не до конца грокнутый факт: Джубал казался ему то всего лишь яйцом, то Старейшиной, но не был ни тем, ни другим… огромность океана, ее и вовсе нельзя грокнуть…

С Махмудом по марсианским стандартам за то же время мало что произошло: неумеренное поклонение Дионису, но гордиться тут нечем; один день проведен в мусульманской мечети в Вашингтоне, но он еще не грокнул его результаты и потому не станет их обсуждать. Новых братьев не появилось.

Наконец он остановил Майка и протянул руку Джубалу.

— Вы — доктор Хэршо. Валентин Майк считает, что он меня представил — так и есть, если руководствоваться его правилами.

Оглядев его с головы до ног, Хэршо пожал ему руку. Парень выглядел, как какой-нибудь британец, любящий охоту и спорт, от дорогого твидового костюма до коротких седых усов… но кожа его была смуглой, и нос выдавал происхождение из Леванта… Хэршо не любил подделок и предпочел бы сырую холодную кукурузную лепешку самому совершенному синтетическому «филе».

Но Майк обращался с ним, как с другом — значит, он останется «другом», если не проявит себя иначе.

Махмуду же Хэршо показался музейным экспонатом — именно так он представлял себе «янки»: вульгарный, одет слишком небрежно для такого случая, говорит громко, возможно, невежествен, почти наверняка провинциал. К тому же профессионал — что еще хуже. По мнению доктора Махмуда, профессионалы-американцы были недоучками, попросту техническими исполнителями. Он терпеть не мог все американское. Их невероятная политическая смесь религий, их кухня («О Аллах!»), их манеры, уродливая архитектура и больное искусство — и слепая высокомерная вера в собственное превосходство даже теперь, когда их солнце давно уже закатилось. Их женщины. Хуже всего — их женщины. Нескромные, самоуверенные, с длинными истощенными телами, которые тем не менее волновали его, напоминая гурий. Целых четыре женщины сгрудились вокруг Валентина Майка на встрече, где подобало присутствовать только мужчинам!..

Но Валентин Майк представил ему их радостно и гордо, в качестве братьев по воде, тем самым налагая на Махмуда более тесные узы, чем бывают между сыновьями двух братьев. Махмуд ведь понимал марсианский термин, означавший такое расширяющееся родство, потому что он наблюдал за марсианами и не нуждался в переводе; к тому же слова типа «соединение по цепочке» или даже «две вещи, равные третьей, равны между собой», были неадекватны. Он видел марсиан у них дома, познал их нищету (по земным меркам); он оценил их культурное богатство, о многом просто догадался. Он грокнул высшую ценность, которой марсиане наделяли взаимоотношения индивидуальностей.

Что ж, выбора не было, он разделил с Валентином Майком воду, теперь ему придется оправдать веру своего брата… он надеялся, что эти — не такие уж пройдохи.

Он тепло улыбнулся:

— Да, Валентин Майк объяснил мне, — и с гордостью, — что вы все вошли в «йим» (тут Махмуд использовал марсианское слово).

— Как?

— Братство по воде. Вы понимаете?

— Грокаю.

Махмуд сомневался, что Хэршо способен грокать, но спокойно продолжал:

— Так как я состою в таком же родстве с ним, прошу вас принять меня в семью, доктор. Мне известно ваше имя; а это, должно быть, мистер Кэкстон — ваше фото печатают в газете, рядом с вашей колонкой; дайте поглядеть, узнаю ли я молодых дам… Это, видимо, Энн?

— Да, но на ней мантия.

— Да, конечно. Я выражу ей свое уважение — позднее.

Хэршо представил остальных… и Джилл поразила его, обратившись к нему с правильным приветствием, произнеся его на три октавы выше, чем любой марсианин, словно у нее ужасно болело горло, но с чистейшим произношением. Она научилась произносить примерно дюжину слов из той сотни, которые уже понимала, — но именно это обращение она выучила в совершенстве, потому что так называли ее, и так она называла Майка десятки раз в день.

Доктор Махмуд поглядел на нее, расширив глаза. Может, не все они — обыкновенные варвары, не ведающие обряда обрезания? У его юного друга действительно сильная интуиция. Он тут же ответил Джилл, как положено, и поцеловал ей руку.

Джилл заметила, как обрадовался Майк. Ей удалось прохрипеть самую короткую из девяти форм, один из ответов на обращение брата по воде — хотя она не сумела грокнуть ее и, если перевести фразу на английский, вряд ли решилась бы обратиться с ней к кому-либо… тем более к мужчине, с которым только что познакомилась!

Махмуд же отлично все понял, восприняв символическое значение, а не буквальный смысл (по меркам людской физиологии такое все равно было бы невозможно), и ответил. Однако Джилл уже достигла своего потолка — она не поняла, что он сказал, и не сумела бы ответить даже по-английски.

Но тут ее посетило вдохновение. На столе были расставлены кувшины с водой и стаканы. Взяв кувшин и бокал, она налила воды, поглядела Махмуду в глаза и серьезно промолвила:

— Вода. Наше гнездо — ваше.

Коснувшись бокала губами, она протянула его Махмуду.

Он ответил по-марсиански и, заметив, что она не поняла, перевел:

— Кто разделил воду, разделяет все.

Сделав глоток, он собрался вернуть бокал Джилл, но замер, затем протянул его Хэршо.

— Я не говорю по-марсиански, сынок, — произнес Джубал, — но спасибо за воду. Никогда не испытывай жажду! — И выпив примерно треть, передал бокал Бену.

Поглядев на Махмуда, Кэкстон торжественно промолвил:

— Станем ближе. Выпьем воду жизни. — Следующей была Доркас.

Неожиданно Доркас заколебалась:

— Доктор Махмуд, вы знаете, насколько серьезно все это воспринимает Майк?

— Да, мисс.

— Так вот, для нас это столь же серьезно. Вы понимаете? Вы… грокаете?

— Я грокаю всю полноту — иначе я бы отказался.

— Хорошо. Пусть у вас всегда будет много воды. Пусть наши яйца делят общее гнездо. — Слезы потекли у нее по щекам, и она поспешно передала бокал Мириам.

Прошептав:

— Возьми себя в руки, детка! — Мириам сказала Майку: — Пьем воду жизни и приветствуем нашего брата. — А доктору Махмуду она сказала: — Гнездо, вода, жизнь. — Она отпила глоток. — Брат наш.

И она передала ему бокал.

Махмуд допил, что осталось, и заговорил по-арабски:

— «А если вмешаетесь вы в дела их и сделаете их своими, то станут они вашими братьями».

— Аминь, — согласился Джубал.

Кинув на него быстрый взгляд, доктор Махмуд решил не спрашивать, понял ли Хэршо его слова. Не место и не время сомневаться и изливать душу. Тем не менее на душе у него потеплело — как всегда после ритуала воды… хотя тут и попахивало ересью.

Прервал его мысли помощник секретаря по соблюдению протокола:

— Доктор Махмуд, вы должны сидеть вон там, пройдемте за мной.

Махмуд улыбнулся:

— Нет, я должен сидеть здесь. Доркас, могу ли я сесть между вами и Майком?

— Конечно, доктор, я потеснюсь.

П. С. по С. П. только что ногами не затопал:

— Пожалуйста, доктор Махмуд! Согласно моему списку, вы должны сидеть вон там, в конце! В любую минуту придет господин Генеральный секретарь, а тут кишмя кишат репортеры и Бог знает кто еще… что же мне делать?!

— А ты иди в другое место, сосунок, — посоветовал Джубал.

— Что?! А вы кто такой? Вы в списке? Он поспешно сверился с перечнем имен.

— А вы-то кто? спросил Джубал. — Старший официант? Я Джубал Хэршо, и если моего имени нет на вашем листочке, можете его порвать. Послушайте, вы, недотепа, если Человек с Марса желает, чтобы рядом с ним сидел доктор Махмуд, возражений быть не может.

— Но он не может здесь сидеть! Места за столом конференций резервируются для Министров, Глав Делегаций, Верховных Судей и людей такого же ранга. Уж и не знаю, как мне их втиснуть, если еще кто-то явится — ну и, конечно, самого Человека с Марса.

— Конечно, — согласился Джубал.

Обрадованный согласием, чиновник затарахтел:

— И, конечно, доктор Махмуд должен быть рядом с Генеральным секретарем, за его спиной, чтобы переводить. Не очень-то вы мне помогаете.

— Сейчас помогу, — Джубал выхватил бумагу. — Так, дайте-ка глянуть. Человек с Марса — напротив Генерального секретаря, ну, тут он и сидит. Потом… — взяв карандаш, Джубал принялся редактировать список, — все эти люди должны быть рядом с Человеком с Марса. — Нарисовав крестики, Джубал соединил их жирной черной дугой. Потом зачеркнул имена, вписанные на «марсианскую» сторону стола. — Ну вот, полдела сделано… я сам всех усажу.

Чиновник был настолько шокирован, что лишился дара речи. Губы его двигались, но изо рта вырывались лишь нечленораздельные звуки. Джубал благостно посмотрел на него:

— Что-то случилось? А, я же забыл, нужно придать бумажке официальный вид! — И он приписал под поправками: «Дж. Хэршо, за В. М. Смита». Ну, сынок, топай к своему начальнику, покажи ему список. Пусть сверится с «книгой правил по приему высоких гостей» с других планет.

У чиновника отвалилась челюсть, и он ушел, забыв вернуть ее на место. Но тут же объявился вновь, следуя по пятам за куда более важной персоной. Новоприбывший произнес голосом, не терпящим возражений:

— Доктор Хэршо, я — Ла Рю, шеф протокола. Вам действительно требуется половина мест за этим столом? Как я понял, ваша делегация весьма невелика.

— Неважно.

Ла Рю мимолетно улыбнулся.

— Боюсь, что важно. Я не знаю, где найти еще местечко, почти все высшие чины пожелали присутствовать на встрече. Если вы ждете кого-то еще (хотя я бы предпочел, чтобы меня оповестили заранее), мы могли бы поставить столик здесь, за теми двумя местами, что оставлены для мистера Смита и вас.

— Нет.

— Боюсь, вам придется согласиться. Извините. Мне жаль.

— Мне тоже жаль — вас. Если половину мест за главным столом не оставят для марсианской делегации, мы покинем зал. Сообщите Генеральному секретарю, что вы грубо обошлись с Человеком с Марса и сорвали конференцию.

— Неужели вы это сделаете?

— Разве вы меня не поняли?

— Ну, я подумал, вы шутите.

— Я не могу позволить себе шутить, сынок. Либо Смит — правитель другой планеты и наносит визит правителю нашей планеты — в таком случае ему полагаются и прислужники, и танцовщицы и все, что вы в состоянии предложить, либо он всего лишь турист и не получает никаких официальных знаков внимания. Нельзя иметь и то и другое. Оглядитесь вокруг, сосчитайте, сколько тут «официальных лиц первостепенной важности», и прикиньте: кто из них явился бы сюда, если бы, по их мнению, Смит был всего лишь туристом.

— Но прецедента не было, — медленно произнес Ла Рю.

— Там, — фыркнул Джубал, — сидит глава делегации Лунной республики, идите-ка да скажите ему, что прецедента не было. И побыстрее отскочите в сторону — я слышал, он скор на руку… Сынок, я старый человек, ночь не спал, чего ради я должен тратить время на объяснения и учить тебя работать? Передайте мистеру Дугласу, что мы встретимся с ним в другой раз, когда он будет готов принять нас так, как полагается. Пошли, Майк. — Он с трудом начал высвобождаться из кресла.

— Нет, нет, доктор Хэршо! — поспешно молвил Ла Рю. — Сейчас мы освободим вашу сторону стола, я… ну, я что-нибудь придумаю. Садитесь!

— Так-то лучше. — Хэршо, однако, не сел. — А где же флаг Марса? Как насчет почестей?

— Боюсь, я не понимаю…

— Никогда еще не испытывал таких затруднений с английским языком. Послушайте, вон там — знамя Федерации, рядом с местом Секретаря. А где же флаг Марса?

Ла Рю заморгал:

— Признаюсь, вы застали меня врасплох. Я и не знал, что у марсиан есть флаги.

— Нету. И вам не удалось бы раздобыть то, что они используют во время высоких визитов и торжественных событий государственного значения (я бы тоже не смог, но тебя это не касается). Что ж, мы не станем вас утруждать. Мириам, листок бумаги, так. — Хэршо нарисовал традиционный символ Марса: круг со стрелой, вылетающей справа вверху, заключил его в прямоугольник, передал рисунок Ла Рю. — Поле белое, символ Марса красный. Нужно было бы вышить по шелку, конечно, но ничего, с бумагой и красками любой бойскаут справится. А вы были бойскаутом?

— Да, давно.

— Отлично. Тогда вам знаком девиз скаутов. Так, теперь почести. Вы, очевидно, сыграете «Слава суверенному миру», когда войдет Секретарь?

— Конечно, так положено.

— А потом — гимн Марса.

— Даже если он существует… доктор Хэршо, ну будьте же благоразумны!

— Послушайте, милейший, я более чем благоразумен. Мы прибыли на небольшую неофициальную встречу. Оказалось, вы превратили ее в цирк. Что ж, если вы решили устроить цирк, придется смириться со слонами. Мы понимаем, что вы не можете сыграть марсианский гимн — мальчик со свистком тоже не способен сыграть симфонию. Но вы-то могли бы сыграть симфонию — «Симфонию девяти планет». Грокаете? Я хотел сказать, поняли? Включите запись с того момента, где вступает тема Марса, и проиграйте достаточно, чтобы все расслышали мелодию.

Ла Рю задумался.

— Да, пожалуй… Но, доктор Хэршо, я не понимаю, как можно обещать почести, подобающие суверену, если все это сплошь импровизация. Я… у меня нет полномочий.

— И смелости тоже, — с горечью заметил Хэршо. — Сообщите мистеру Дугласу, что мы вернемся, когда он будет готов нас принять. Приятно было поболтать, сынок. Буду рад поздороваться, когда приеду в следующий раз, если я вас еще здесь застану. — И он вновь с явным усилием попытался подняться, делая вид, что слишком стар и немощен, чтобы с легкостью встать на ноги.

— Доктор Хэршо, умоляю вас, не уходите! — поспешно произнес Ла Рю. — Секретарь не появится, пока я не сообщу, что мы готовы. Я постараюсь сделать все возможное, идет?

Хэршо проворчал:

— Пробуйте. Вот еще что: тут был какой-то шум, кажется, экипаж «Чемпиона» пытается прорваться сюда, чтобы повидаться со Смитом. Впустите их, пусть сядут тут, у нас достаточно места. — Вздохнув, Хэршо потер бок над почкой.

— Да, сэр, — неохотно согласился Ла Рю и ушел.

— Босс, вы что, спину потянули, когда делали вчера стойку на руках? — прошептала Мириам.

— Тише, девочка, не то отшлепаю.

Джубал удовлетворенно оглядел зал, постепенно заполнявшийся государственными деятелями. Он сообщил Дугласу, что желал бы провести «небольшую неофициальную беседу», зная, что подобное заявление привлечет обладающих властью и жаждущих власти, как огонь привлекает мотыльков. Теперь он был уверен, что с Майком к тому же обойдутся, как с сувереном, и весь мир будет наблюдать за этим. Пусть-ка попытаются надуть его потом!

Сэнфорт выгонял из зала репортеров, а бедняга помощник по протоколу лепетал, словно нянька, которая пытается рассадить детей и отвлечь их музыкой, когда вокруг слишком мало стульев и слишком много желающих сесть. Люди все прибывали, и Джубал сделал вывод, что с самого начала Дуглас собирался начать заседание не раньше одиннадцати, а Джубала попросили прибыть на час раньше для частной беседы. Что ж, задержка была на руку Джубалу.

Вошел лидер Восточной коалиции. Господин Кунг не являлся главой делегации, согласно протоколу, он обладал всего лишь статусом «участника ассамблеи». Но Джубал не удивился, увидев, как помощник по протоколу бросил все и кинулся усаживать главного политического противника Дугласа за основной стол рядом с местом, предназначенным для Генерального секретаря. Джубал еще раз убедился: нет, Дуглас вовсе не дурак.

Майк с восторгом приветствовал доктора Нельсона, корабельного врача «Чемпиона», и капитана Ван Тромпа — они пришли вместе. Джубал тоже порадовался: у парня появилось занятие, пусть поболтает с людьми, а не сидит перед камерами, словно кукла. Джубал воспользовался их прибытием и пересадил свою команду. Майка он устроил против того места, где должен был сидеть Генеральный секретарь, сам сел в кресло слева от Майка, так, чтобы без труда дотянуться до него рукой. У Майка были весьма смутные понятия о человеческих манерах, поэтому Джубал разработал несколько незаметных сигналов, типа тех, что используются при дрессировке породистых лошадей: «встань», «сядь», «поклонись», «пожми руку». Но Майк не лошадь, и ему потребовалось всего пять минут, чтобы все усвоить.

Оторвавшись от своих товарищей, Махмуд обратился к Джубалу:

— Доктор, капитан и врач — тоже братья Майка, он хотел бы повторить церемонию, чтобы «породнить» нас всех, но я посоветовал ему подождать. Вы одобряете?

— Что? Да, конечно. Не в такой толпе. («Проклятие, сколько же у Майка «братьев»?») Может, вы все трое поехали бы с нами, мы бы перекусили и поговорили.

— Сочту за честь. Думаю, другие тоже.

— Отлично. Доктор Махмуд, у Майка есть еще какие-нибудь братья?

— Нет. С «Чемпиона» больше никого. — Махмуд решил не задавать аналогичный вопрос, чтобы не показать, насколько он был смущен, обнаружив, что связан «родственными узами» с незнакомыми людьми. — Я сообщу Свену и Старику.

Кто-то коснулся плеча Хэршо.

— Здесь находится Человек с Марса?

— Да.

— Я Том Бун, сенатор Бун, у меня сообщение от верховного епископа Дигби.

Джубал, мгновенно обмозговав ситуацию, подал Майку сигнал «встать и пожать руку».

— Сенатор, я — Джубал Хэршо. Мистер Смит, — сенатор Бун.

— Как поживаете, сенатор Бун? — отозвался Майк, как будто находился в школе танцев. Он с любопытством рассматривал Буна. Майк уже понял, что «сенатор» не означает «Старейшина», но тем не менее ему было интересно. Он решил, что пока не может грокнуть слово.

— Отлично, благодарю вас, мистер Смит. Буду краток. Похоже, вот-вот начнется представление. Мистер Смит, верховный епископ Дигби поручил мне передать вам личное приглашение посетить службу у алтаря архангела Фостера в церкви Нового Откровения.

— Не понял?

Джубал тут же вмешался.

— Сенатор, как вам известно, многое — почти все здесь — пока ново для Человека с Марса. Но мистер Смит наблюдал одну из ваших служб по стерео…

— Это не одно и то же.

— Согласен. Он был искренне увлечен и завалил меня вопросами, на многие из которых у меня не было ответа.

Бун пристально поглядел на него:

— Так вы не принадлежите к числу истинно верующих?

— Должен признать, что нет.

— Приходите к нам, для грешника всегда есть надежда.

— Благодарю вас, непременно («Обязательно, дружок, уж я не отпущу к вам Майка одного»).

— В следующее воскресенье, я сообщу епископу Дигби.

— В следующее воскресенье, если получится, — поправил его Джубал, — мы ведь можем оказаться в тюрьме.

Бун ухмыльнулся:

— Да, такая возможность всегда есть, а? Сообщите мне или епископу, и вам не придется там долго сидеть. — Он окинул взглядом комнату. — Стульев маловато, бедному сенатору и приткнуться негде, когда вон сколько «шишек» толкают друг друга.

— Может быть, вы окажете нам честь, — вежливо произнес Джубал, — и присоединитесь к нам?

— Что?! О, благодарю вас, сэр, где-нибудь сбоку.

— Конечно, — добавил Хэршо, — если вы не будете против того, что вас увидят сидящим рядом с марсианской делегацией. Мы не хотели бы ставить вас в неудобное положение.

Бун почти не колебался:

— Вовсе нет! Между нами, епископа очень, очень заинтересовал ваш молодой человек!

— Прекрасно. Около капитана Ван Тромпа есть место — вы знакомы?

— Ван Тромп? Конечно, конечно, мы с ним встречались на приеме. — Кивнув Смиту, сенатор Бун уселся.

Все меньше людей проходило мимо охраны. Джубал наблюдал за дележом стульев, и чем дольше он смотрел, тем больше нервничал. Наконец он не выдержал, пора было прекратить это безобразие. Он обратился к Майку и уверился, что тот все понял, а если и не понял, то усвоил, что Джубал чего-то хочет.

— Джубал, я сделаю.

— Спасибо, сынок.

Встав, Джубал подошел к группке из трех человек: помощник по протоколу, глава Уругвайской делегации и еще один человек, выглядевший рассерженным и обескураженным. Уругваец повторял:

— …усадите его, затем еще восемьдесят представителей местных властей. Здесь — владения Федерации, ни один глава государства не должен предшествовать кому-то другому. Если вы станете делать исключения из правил…

Прервав их разговор, Джубал обратился к третьему участнику:

— Сэр… — Он подождал, пока на него обратят внимание. — Человек с Марса просит вас оказать ему честь и сесть за его стол…если вы не должны сидеть где-нибудь в другом месте.

Стоявший сначала удивился, затем широко улыбнулся:

— О, меня это вполне удовлетворяет.

И помощник по протоколу, и уругвайский правитель начали возражать. Джубал отвернулся.

— Поспешим, у нас мало времени.

Он увидел, как и зал входят люди, несущие нечто вроде подставки для рождественской елки и окровавленную простынку— «Марсианский флаг». Они заспешили, Майк встал с места, ожидая.

— Сэр, позвольте представить вам Валентина Майкла Смита, — сказал Джубал. — Майк — Президент Соединенных Штатов.

Майк низко поклонился.

Пока устанавливали импровизированный флаг, они едва успели занять свои места. Президент сел справа от Майка. Зазвучала музыка. Все встали, и голос объявил:

— Генеральный секретарь!

Джубал подумывал, не остаться ли Майку сидеть, когда войдет Дуглас, но отказался от этой идеи. Он не собирался доказывать, что Майк выше по положению, чем Дуглас: встреча должна быть на равных. Встав, он подал сигнал Майку. При первых звуках «Славы Суверенному Миру» открылись огромные парадные двери, и вошел Дуглас. Подойдя к своему месту, он собрался сесть.

Джубал тут же дал Майку сигнал, и оба они сели одновременно, а остальные выдержали почтительную паузу.

Джубал задержал дыхание. Успел ли Ла Рю? Он, правда, не обещал.

И тут раздались звуки «марсианской темы», громкая мелодия «Бога войны», которая потрясает даже того, кто был к ней внутренне готов. Не сводя глаз с Дугласа (а тот не отводил взгляда от него), Джубал взвился из своего кресла, словно новобранец, встающий по стойке «смирно».

Дуглас тоже встал, не так быстро, но без задержки.

Майк сидел! Джубал не подавал ему сигнала, и он продолжал сидеть без всякого смущения даже тогда, когда все встали. Майк не понял, что происходит, и потому просто делал то, что желал брат по воде.

Джубал обдумал проблему после того, как затребовал, чтобы исполнили «марсианский гимн». Если их требование исполнят, что делать Майку? Ответ зависел от той роли, которую должен был играть Майк…

Музыка стихла. По сигналу Джубала Майк поднялся, быстро поклонился и сел — одновременно с Генеральным секретарем и остальными. Все торопливо уселись — заметив, что Майк сидел, пока звучал «гимн».

Джубал облегченно вздохнул. Удалось! Много лет назад он наблюдал за представительницей исчезающего племени — правящей королевой: та принимала парад. Он заметил, что особа королевской крови поклонилась лишь после того, как сыграли гимн; таким образом, она приняла почести, воздаваемые ее суверенной особе.

Как заметил Джубал, нельзя иметь все сразу. Либо Майк — частное лицо, и тогда нечего было затевать цирк, либо, согласно решению Ларкина, малыш представляет собой суверенную нацию.

Джубалу хотелось предложить Ла Рю нюхательного табаку — пусть чихнет. Что ж, кое-кто понял, в чем тут дело: лицо Папского нунция ничего не выражало, но в глазах его поблескивали веселые искорки.

Дуглас начал речь:

— Мистер Смит, мы счастливы и польщены тем, что принимаем вас у себя. Мы надеемся, что Земля станет вашим вторым домом, столь же родным, как и планета вашего рождения — наш добрый сосед, Марс… — Он продолжал говорить красивыми закругленными периодами. Майка приветствовали, но было неясно, в качестве суверена или туриста, или вернувшегося домой гражданина.

Джубал наблюдал за Дугласом, ожидая какого-нибудь знака, чтобы понять, как Дуглас воспринял его письмо. Но Дуглас даже не смотрел на него. Наконец Дуглас завершил речь, ничего не сказав, — это вышло у него замечательно.

— Давай, Майк, — шепнул Джубал.

Смит обратился к Генеральному секретарю по-марсиански. Затем он торжественно произнес:

— Господин Генеральный секретарь Федерации Свободных Наций планеты Земля… — И вновь заговорил по-марсиански.

По-английски:

— Мы благодарны за теплый прием. Мы передаем приветствия народам Земли от Древнейших Марса… — И вновь по-марсиански.

Джубал почувствовал, что упоминание о «Древнейших» пришлось кстати. На этом варианте настояла Джилл, она же предложила вставить в марсианскую речь несколько фраз по-английски. Джубал с удовольствием заметил, что ее маленькая уловка превратила скромную официальную речь, лишенную всякого смысла, как и любое предвыборное обещание, в нечто громкое и впечатляющее, словно опера Вагнера (и столь же неудобоваримое!).

Майку было все равно, он вставлял марсианские фразы так же легко, как заучивал английские. Если его братьям приятно слышать его речи — хорошо. Майк был счастлив.

Кто-то тронул Джубала за плечо и сунул ему в руки конверт, шепнув:

— От Генерального секретаря.

Глянув вверх, Джубал увидел Бредли, тот спешил на свое место.

В записке было всего одно слово: «Да», она была подписана инициалами «Дж. Э. Д.» знаменитыми зелеными чернилами.

Подняв глаза, Джубал увидел, что теперь Дуглас смотрит прямо на него. Он кивнул, Дуглас отвернулся. Конференция завершилась— оставалось сообщить об этом всему миру.

Майк закончил, оборвав поток гортанных звуков. Джубал услышал собственные слова: «…сблизимся же, на благо обоих миров» и еще: «…каждый народ в соответствии со своей природой…». Дуглас поблагодарил Человека с Марса — кратко, но тепло.

Джубал встал:

— Господин Генеральный секретарь.

— Да, доктор Хэршо?

— Мистер Смит оказался здесь в двух ипостасях. Подобно принцу из истории нашей собственной расы, наносящему визит, путешествующему с караваном или под парусом по неизведанным просторам в поисках далекого мира, он принес нам добрые пожелания Древнейших Марса. Но он одновременно и человек, гражданин Федерации и Соединенных Штатов Америки. У него есть права, собственность и обязанности. — Джубал покачал головой. — Сложные. В качестве поверенного я пытался разобраться в его делах, но я все еще не составил даже примерного списка его владений, не говоря о том, чтобы подать налоговую декларацию.

Джубал сделал паузу, шумно отдышался.

— Я уже стар, и, возможно, не доживу до того времени, когда задача будет выполнена. Вам известно, что у моего клиента нет никакого опыта в человеческих делах — на Марсе все устроено иначе. Но этот молодой человек наделен большим интеллектом; всему миру известно, что его родители были гениями, а кровь всегда сказывается. Нет сомнения в том, что через несколько лет он сам прекрасно справится со своими делами, и услуги старого адвоката уже не понадобятся. Но ему необходима помощь сегодня: дело не терпит. В то же время сам он хочет изучать историю, искусство и обычаи людей, жителей Земли, а не хоронить себя во всех этих облигациях, акциях, гонорарах… Полагаю, он прав. Мистер Смит наделен мудростью, которой я не перестаю удивляться. Он изумляет всех, с кем ему приходится встречаться. Когда я объяснил ему, в чем сложность, он лишь поглядел на меня ясными глазами и сказал: «Джубал, нет проблем — давайте спросим мистера Дугласа». — Джубал с беспокойством произнес: — Ну, дальше личное, господин Секретарь. Может быть, нам встретиться наедине? А дам и господ отпустить домой?

— Продолжайте, доктор Хэршо, — сказал Дуглас. — Встреча по протоколу закончена. Желающие могут уйти.

Никто не вышел.

— Ладно, — продолжал Джубал. — Могу выразить все в одном предложении. Мистер Смит желает видеть вас своим главным поверенным, наделив вас полнотой власти во всем, что касается его дел.

Дуглас сделал изумленное лицо:

— Большая честь, доктор.

— Знаю, сэр. — Ханжески прикрыл глаза Джубал. — Я уже говорил ему, что вы — самый занятой человек на планете, и у вас просто нет времени на его дела. — Покачав головой, Джубал улыбнулся. — Боюсь, я напрасно тратил силы: на Марсе-то, чем сильнее занят человек, тем больше от него ждут. Мистер Смит просто сказал: «Мы можем его попросить». И вот я прошу вас. Мы, конечно, не ждем немедленного ответа — еще одна марсианская привычка: никогда никуда не спеши. Но они не любят усложнять события. Никаких обязательств, никаких ревизий — если пожелаете, письменное распоряжение с передачей вам полномочий адвоката. Его это не волнует, он готов поверить вам на слово — хоть сейчас. Вот еще одна марсианская привычка: если марсианин доверится вам, он доверяется безгранично. Да, должен еще добавить: мистер Смит просит не Генерального секретаря — он просит лично вас, Джозефа Эджертона Дугласа. Если вы удалитесь от дел, его это не смутит. Ваш возможный преемник тут ни при чем. Он доверяет вам… а не тому, кто занимает Восьмиугольный кабинет во Дворце.

— Независимо от моего решения, считаю для себя честью… я смущен, — промолвил Дуглас.

— Если вы откажетесь или не возьмете на себя такую ответственность, или приметесь за труд, а затем откажетесь, у мистера Смита есть вторая кандидатура — Бен Кэкстон. Встаньте, Бен, покажитесь. А если ни вы, ни мистер Кэкстон не согласитесь… мы пока не станем обсуждать этот вопрос. Главное, понятно, что у нас есть выбор, вот и все. Так, что же еще? — Джубал будто бы растерялся. — Отвык говорить стоя… Мириам, где наш список?

Взяв у нее листок бумаги, он добавил:

— И остальные копии тоже.

Она передала ему стопку бумаги.

— Вот памятная записка, которую мы для вас подготовили, сэр, или для мистера Кэкстона. Так, дайте посмотреть: пусть определит, в какую сумму выльются его издержки, но не меньше, чем… ну, это никого, кроме вас, не касается, вполне приличная сумма… Так, распоряжается полученными деньгами… возможно, вы захотите поместить деньги на депозит в банк Шанхая или в банк Ллойда, чтобы пустить их в оборот… чтобы защитить ваше имя и известность… Но мистер Смит не претендует на указания, неограниченная передача власти может быть отменена любой стороной… Не стану я дальше все читать, мы же специально все записали. — Джубал растерянно огляделся. — Мириам, детка, отдай-ка бумаги господину Генеральному секретарю. Ну, а копии я оставлю, одну мистеру Кэкстону, остальные могут нам понадобиться.

Джубал с беспокойством огляделся.

— Что ж, вот и все, господин Секретарь. Вы нам что-нибудь скажете?

— Минутку. Мистер Смит!

— Да, мистер Дуглас?

— Вы именно этого хотите? Вы желаете, чтобы именно я занимался вашими делами?

Затаив дыхание, Джубал старался не смотреть в сторону своего клиента. Он натаскивал Майка, ожидая подобного вопроса, но он не мог предсказать, в какой форме он может быть высказан. Он не знал, не подведет ли их привычка Майка воспринимать все буквально.

— Да, мистер Дуглас! — ответил Майк, голос его прозвенел в зале заседаний — и на всю планету.

— Вы желаете, чтобы я занимался вашими делами? Как написано здесь, в бумагах?

— Пожалуйста, мистер Дуглас. Так получится добро. Благодарю вас.

Дуглас заморгал:

— Яснее некуда. Доктор Хэршо, вскоре вы получите мой ответ.

— Благодарю вас, сэр, и от себя лично, и от лица клиента.

Дуглас поднялся было из-за стола, но тут раздался голос Кунга:

— Минутку! А как насчет решения Ларкина?

Ответил Джубал:

— Да, решение Ларкина. Сколько безответственных людей городят об этом ерунду! Господин Кунг, так что же?

— Я вас спрашиваю… Или вашего… клиента. Или Генерального секретаря.

— Можно мне, господин Секретарь? — мягко спросил Джубал.

— Пожалуйста.

— Отлично. — Вынув носовой платок, Джубал высморкался, шумно и длинно, на три октавы ниже малого «до». Уставившись на Кунга, он торжественно провозгласил: — Господин участник Ассамблеи, я адресую свой ответ вам, ибо зачем обращаться к правительству, представленному здесь Генеральным секретарем. Давным-давно, когда я был ребенком, мы вдвоем с приятелем организовали клуб. Раз клуб, значит, должны быть и правила… вот наше первое правило, принятое единогласно: теперь мы станем называть наших матушек «Ворчуньями». Глупо, конечно… но мы были так юны; господин Кунг, вы догадались, что последовало дальше?

— Я не собираюсь гадать, доктор Хэршо.

— Я лишь однажды выполнил наше решение по поводу «Ворчуньи». Одного раза хватило — мой приятель был избавлен от лишней трепки, потому что я рассказал ему, отчего у меня разгорелась задница… Этим все и закончилось.

Джубал откашлялся.

— Зная, что кто-нибудь пришел с решительным настроем поднять несуществующую проблему, я сразу попытался объяснить своему клиенту суть «решения Ларкина». Он не мог попять, как такая фикция может быть применима к Марсу. В конце концов, Марс населен древней и мудрой расой, куда более древней, чем наша, сэр. Вероятно, они и мудрее нас… Но когда он наконец понял, о чем идет речь, ему стало смешно, сэр. Он позабавился и только. Однажды — лишь однажды — я недооценил власть надо мной моей матери, ее способность наказать меня за наглость. Я легко отделался. Но наша планета не может позволить себе учиться таким образом. Прежде, чем распределять земли, которые нам не принадлежат, мы должны выяснить, не висят ли в марсианской кухне розги.

Но Кунга он не убедил.

— Доктор Хэршо, если решение Ларкина — не более, чем глупость несмышленого мальчишки, с какой стати тогда мистеру Смиту были оказаны высшие почести?

Джубал пожал плечами:

— Вопрос правительству, а не мне. Но я могу сказать вам, как я их воспринял элементарная вежливость по отношению к Древнейшим с Марса.

— Не понял?

— Господин Кунг, эти почести не являются отголоском решения Ларкина. В истории человечества еще не было аналогичного случая: мистер Смит и есть планета Марс.

Кунг даже не моргнул:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вернее, он представляет собой марсианскую расу. В лице Смита нам наносят визит Древнейшие. Почести, оказанные ему, — это почести, оказанные им. Если причинить вред ему — мы причиним вред им. Это соответствует действительности в буквальном, хотя и совершенно нечеловеческом, смысле. Мы поступили благоразумно, воздав нашему соседу почести, но они ничего общего не имеют с решением Ларкина. Ни один человек, обладающий чувством ответственности, не станет доказывать, что решение Ларкина применимо к обитаемой планете. — Джубал возвел глаза вверх, словно прося у Небес помощи. — Но заверяю вас, господин Кунг: древние правители Марса видят, как мы принимаем их посланца. Оказанные им через него почести — символ благосклонности. Я уверен, что правительство нашей планеты выказало большую мудрость. Со временем и вы поймете, что они поступили благоразумно.

Кунг невозмутимо отозвался:

— Доктор, если вы пытаетесь меня напугать, вам это не удалось.

— А я и не ожидал. Но, к счастью и на благо планеты, ваше мнение не является главным. — Джубал повернулся к Дугласу. — Господин секретарь, я уже много лет не выступал на публике так долго. Я утомлен. Нельзя ли объявить перерыв, пока вы обдумаете свое решение?

Объявили перерыв. Джубал собирался быстренько вывести свою группу, но обнаружил, что путь им преграждают Президент Соединенных Штатов и сенатор Бун; оба сознавали, что весь мир видел их в обществе Человека с Марса и они тем самым зарабатывают дополнительные очки.

Их обступали и другие изголодавшиеся политики.

Джубал быстро произнес:

— Господин Президент, сенатор, мы направляемся на обед. Не могли бы вы к нам присоединиться? — Он подумал: с двумя в укромном месте легче справиться, чем с двумя дюжинами на публике — а ему неплохо бы увести Майка прежде, чем что-нибудь стрясется.

К счастью, у обоих были дела. Джубалу пришлось пообещать привести Майка не только на непристойную службу фостеритов, но и на прием в Белый Дом. Ну, если понадобится, парень может и заболеть…

— На место, девушки!

Майка провели на крышу; впереди шагала Энн, выделяясь в толпе своим ростом, красотой валькирии и внушительной мантией. Тыл прикрывали Джубал, Бен и экипаж «Чемпиона». Лэрри ждал в машине. Несколько минут спустя их высадили на крыше «Нового Мейфлауэра». Газетчики крутились и тут, но девушки провели Майка прямо в номер, заранее снятый Дюком. Они просто наслаждались своей ролью. Мириам с Доркас вели себя настолько агрессивно, что напомнили Джубалу кошек, защищающих свое потомство. Репортер, приблизившийся к ним на расстояние в три фута, получил удар каблучком-«шпилькой», чуть не проткнувшим ему ступню.

Коридор патрулировали солдаты спецслужбы, у дверей номера стоял офицер.

Джубал было ощетинился, но потом понял: присутствие спецслужб означает, что Дуглас выполняет свою часть соглашения. В письме, отосланном до начала конференции, содержалась просьба защитить право Майка на частную жизнь, чтобы бедный парень мог нормально существовать.

— Джилл, следи за Майком, — крикнул Джубал. — Все в порядке.

— Да, босс.

Офицер, стоявший у дверей, отдал честь, Джубал всмотрелся.

— О, приветствую, майор. Ну как, много дверей взломали за последнее время?

Побагровев, майор Блох промолчал. Может, его назначили сюда в наказание? В номере их ждал Дюк.

— Садитесь, джентльмены. Ну как, Дюк? — спросил Джубал.

— Никто ничего не устанавливал с тех пор, как я нанял номер, — пожал плечами тот. — Но, босс, кто угодно сегодня может наставить «жучков».

— Да-да, я о другом. Я хотел спросить, как насчет поесть? Я голоден и пить хочется. Еще трое придут на ленч.

— А, это. Разгрузили у меня на глазах, все в кладовой. А вы подозрительны, босс.

— Хочешь прожить так же долго, как я, относись ко всему с подозрением.

— Не стремлюсь.

— Дело вкуса. В целом я недурно провел время. Девочки, а ну, шевелитесь! Кто первой принесет мне выпить, избавится от очередного дежурства. Но сначала гостям, конечно. Садитесь, джентльмены. Свен, какой яд вы предпочитаете? Аквавиту? Лэрри, купи пару бутылок. И джин «Болье» для капитана.

— Не надо, Джубал, — вмешался Нельсон, — я предпочитаю шотландское виски.

— Я тоже, — согласился Ван Тромп.

— Да у нас тут хватит, чтобы утопить коня. Доктор Махмуд? Если вы предпочитаете безалкогольные напитки, уверен, у девушек что-нибудь найдется.

— Я не должен соблазняться… — с легкой тоской сказал Махмуд.

— Позвольте мне, — окинул его взглядом Джубал. — Сынок, вы перенесли сильное нервное напряжение. Мепробамата у меня нет, взамен придется предложить две унции девяностопроцентного этанола, если нужно, повторить. Какую марку предпочитаете?

— Благодарю вас, доктор, — улыбнулся Махмуд. — Лучше уж я согрешу самостоятельно. Джин, пожалуйста, и немного воды. Или водку. Или что угодно.

— Или медицинский спирт, — добавил Нельсон. — Не позволяйте обдуривать вас, Джубал. Наш Вонючка пьет все, что попадается, а потом кается.

— Да, — серьезно сказал Махмуд. — Ведь это грех.

— Не придирайтесь, Свен, — сказал Джубал. — Если ваш Вонючка получает большее наслаждение от своих грехов, когда раскаивается, это его личное дело. Каждому свое. А как насчет поесть? Я знаю, что Энн брала с собой ветчину, у нас может быть при себе и другая нечистая еда. Проверить?

Махмуд покачал головой:

— Я не придерживаюсь канонов, Джубал. То было предписание традиции, но теперь времена изменились.

Джубал погрустнел:

— Да. Но к лучшему ли? Неважно, все пройдет. Ешьте, что хотите, брат мой, Господь простит необходимость.

— Благодарю вас. Но я часто вовсе не ем среди бела дня.

— Лучше поешьте, а не то этанол не просто расслабит вас… Кроме того, работающие на меня дети не всегда правильно пишут, но все они отлично готовят.

Тут как раз вошла Мириам, неся поднос с напитками, — указание было выполнено, пока Джубал болтал.

— Босс, может, запишете то, что сейчас сказали?

— ЧТО? — он развернулся. — ПОДСЛУШИВАЛА! Останешься после школы и тысячу раз напишешь: «Больше никогда не стану развешивать уши, если идет частный разговор».

— Да, босс. Вам, капитан… и вам, доктор Нельсон… и вам, доктор Махмуд. Вот вода.

— Благодарю вас, Мириам.

— «Служба Хэршо», небрежно, но быстро. Вот вам, босс.

— Ты разбавила водой!

— Энн велела, — говорит, вы слишком устали.

Джубал страдальчески произнес:

— Видите, с чем мне приходится мириться, джентльмены? Не надо было выпускать их из дома… Мириам, тысячу раз и на санскрите!

— Да, босс, — она погладила его по голове. — Ну, выпейте, миленький, мы все вами гордимся, вы свое заслужили.

— В кухню, женщина! Всем налито? А где Бен?

— Всем. Бен звонит в свою газету, я поставила бокал у его локтя.

— Отлично. Можешь потихоньку выйти, да пришли сюда Майка. Джентльмены, ваше здоровье! — Он выпил, остальные присоединились.

— Майк помогает на кухне, я думаю, когда он вырастет, станет дворецким.

— А я-то думал, тебя уже нет. Все равно, пришли его сюда. Его хочет осмотреть доктор Нельсон.

— Не надо спешить, — вставил корабельный врач. — Джубал, виски отличное, а что за тост?

— Me Ke aloha pau ole! Полинезийский. «Пусть наша дружба будет вечной». Примечание к церемонии воды. Кстати, джентльмены, Лэрри и Дюк — братья по воде, но пусть вас это не волнует. Готовить не умеют, но если они находятся у вас за спиной, можно спокойно идти по темной аллее.

— Если вы за них ручаетесь, Джубал, — заверил его Ван Тромп, — пусть войдут и оградят нас от вторжения. Выпьем за девушек. Свен, как там у вас принято?

— Тост за всех красивых девушек? Выпьем за тех, кто здесь. Skaal! — Они выпили за женщин — братьев по воде, и Нельсон спросил: — Джубал, откуда вы их берете?!

— Выращиваю у себя в подвале. Когда натренирую, появляется какой-нибудь городской щеголь и женится на них. Вечно проигрываю.

— Вижу, как вы страдаете, — сочувственно заметил Нельсон.

— Да уж. Джентльмены, вы женаты?

Двое оказались женатыми, Махмуд — холостяк. Джубал мрачно поглядел на него:

— Может, выпадете из телесной оболочки? После еды — не хотелось бы, чтобы вы занялись этим на пустой желудок.

— Я вам ничем не угрожаю — убежденный холостяк.

— Ну, да! Я-то видел, как Доркас строила вам глазки, а вы на это мурлыкали.

— Я в безопасности, уверяю вас. — Махмуд подумал, не объяснить ли Джубалу, что он возьмет в жены лишь сестру по вере, но решил, что тот может обидеться. — Джубал, никогда не предлагайте ничего такого Майку. Он не грокнет, что вы шутите, и на руках у вас окажется труп. Не знаю, сумеет ли Майк по собственному желанию умереть, но он попытается.

— А я уверен, что да! — твердо заявил Нельсон. — Доктор, то есть Джубал, вы не заметили ничего странного в метаболизме Майка?

— Э э-э… позвольте перефразировать. Я не заметил ничего, что не казалось бы странным в метаболизме Майка.

— Вот именно.

Джубал обернулся к Махмуду:

— Не волнуйтесь, я не стану предлагать Майку совершить самоубийство. Я-то грокаю, что он пока не может грокнуть шутку. — Джубал заморгал. — Я вот, например, не грокаю, что же такое «грокать». Махмуд, вы ведь говорите по-марсиански?

— Немного.

— Вы бегло говорите, я сам слышал. Вы грокаете «грок»?

Махмуд задумался.

— Нет. «Грок» и производные — самое важное слово в языке. Полагаю, мне понадобятся годы, чтобы понять его смысл. Но я не уверен, что добьюсь успеха. Нужно уметь думать по-марсиански, чтобы понять, что же такое «грок». Может быть, вы замечали, иногда Майк избирает весьма извилистый путь, пытаясь что-то понять?

— Еще бы! Ох, моя бедная голова!

— Моя тоже.

В одной из «петель» спиральной галактики, недалеко от звезды, известной под названием «Солнце», еще одна звезда стала сверхновой. Сияние ее увидят на Марсе через три наполненных (729) или 1300 земных лет. Старейшины, как всегда, отметили это явление — оно вскорости могло пригодиться при воспитании молодых, но волнующее обсуждение эстетических проблем, связанных с новым эпосом о смерти Пятой планеты, не прекратили.

Отбытие «Чемпиона» отметили без комментариев. Продолжалось наблюдение за необычным птенцом, которого отправили на Землю; нужно ждать, прежде чем удастся полностью грокнуть результат. Оставшиеся на Марсе люди вели битву с окружающей средой, летальной для беззащитного перед ней человека, но менее опасной, чем условия в Свободных Штатах Антарктики. Один лишился телесной оболочки из-за болезни, которую временами называют «тоска по дому». Старейшины взлелеяли раненый дух, а затем отослали туда, где его могли исцелить ему подобные. В остальном марсиане не вмешивались в дела землян.

На Земле не заметили взрыва звезды, земных астрономов ограничивала скорость света. Человек с Марса недолго занимал место в выпусках новостей. Лидер меньшинства в сенате Федерации призвал к «смелому новому подходу» в решении проблем перенаселения и недоедания в странах Юго-Восточной Азии, начиная с увеличения пособий семьям, в которых имелось больше пяти детей. Миссис Перси Б. С. Сучек подала в суд на город-округ Лос-Анджелес по поводу смерти ее любимого пуделя Пиддла, которая имела место в течение пятидневного ремонта в стационаре. Некая мисс Синтия Дачесс заявила, что собирается родить Совершенного Младенца от донора, выбранного строго научным путем, и от матери-«носительницы», отличающейся таким же совершенством, как только эксперты закончат расчеты и сообщат точное время зачатия. Она хотела бы иметь гарантии, что чудо-ребенок будет гением в музыке, искусстве и политике и что она (с помощью гормонального лечения) сможет кормить его сама. Синтия дала интервью о психологических преимуществах кормления грудью и позволила (настояла), чтобы пресса сделала снимки, доказывающие, что она от природы наделена всем в избытке… Верховный епископ Дигби заклеймил ее как «Вавилонскую Блудницу» и наложил запрет: ни один фостерит не должен стать ни донором, ни женщиной, вынашивающей чужое дитя. Цитировали также Элис Дуглас: «Я не знакома с мисс Синтией, однако ею нельзя не восхищаться. Ее смелость должна стать примером для всех матерей».

Обнаружив ее фотографию в журнале, Джубал Хэршо прицепил снимок в кухне, но долго он там не провисел — его быстро сорвали. Старик только тихо посмеялся.

Ему так редко приходилось смеяться в последние дни. Мир утомлял Джубала. Пресса перестала надоедать Майку, когда история закончилась, но тысячи людей помнили Человека с Марса. Дуглас пытался оградить его частную жизнь: вдоль ограды ходили солдаты спецслужбы, над поместьем летала патрульная машина, отгонявшая тех, кто пытался приземлиться. Хэршо бесило, что вокруг его дома постоянно толпится охрана.

Телефон Джубал переключил на автоответчик, составил краткий список лиц, на чьи звонки он был готов отвечать. Большей частью домашний аппарат теперь отвечал «Звонков не принимаем» и «Оставьте запись».

Но была еще почта!

Хэршо сказал Джилл, что Майку пора становиться взрослым. Начать можно было с писем.

— Будешь помогать ему, только не лезь ко мне — у меня своего барахла полно.

Однако полностью отделаться Джубалу не удалось, писем было слишком много, и Джилл не всегда знала, что делать.

Сортировать — и то голова заболит. Джубал позвонил начальнику местной почты — бесполезно. Тогда он позвонил Брэдли, и тот внес «предложение» уменьшить поток. После чего почта Майка прибывала уже рассортированная на первый, второй, третий и четвертый классы, а другие обитатели дома получали письма и прессу в отдельном мешке. Вторым и третьим классом прокладывали стены и пол в погребе. Но когда там заложили все, что можно, Джубал посоветовал Дюку затыкать ими все дырки в сточных канавах.

С четвертым классом были некоторые проблемы. Одна посылка взорвалась прямо на почте, разнеся в клочья кипу объявлений с заголовком «Разыскивается» и одну записку «Пользуйтесь соседним окошком». К счастью, начальник почтового отделения как раз вышел попить кофе, а его помощница, пожилая дама с больными почками, отправилась в туалет. Джубал подумал, не попросить ли саперов проверять все посылки.

Но оказалось, что это вовсе не обязательно: Майк мог обнаружить «неправильность» в любом пакете, и не открывая его. С тех пор почтовые отправления четвертого класса оставляли у ворот, и Майк проверял их на расстоянии. Все, что было «неправильно», исчезало, после чего Лэрри привозил остальное в дом.

Майк обожал распаковывать посылки, хотя добыча его не интересовала. То, что никому не было нужно, летело в канаву. Туда же попадали дары съедобные — Джубал не был уверен, что Майк умеет вынюхивать «неправильность» в ядах. Однажды Майк выпил раствор для проявления фотографий, который Дюк оставил в холодильнике, после чего мягко заметил, что у «ледяного чая» был какой-то странный привкус, пожалуй, ему он не понравился.

Джубал объяснил Джилл, что можно оставлять у себя все, что угодно, если после получения не надо: а) платить, б) посылать благодарность, в) возвращать присланное.

Присылали подарки, а зачастую — товары, которых никто не заказывал. Джубал считал, что непрошеные дары были попытками использовать имя Человека с Марса и не заслуживают благодарности.

Исключение составляли лишь живые существа. Тут Джубал посоветовал Джилл возвращать все назад, разве что она возьмется ухаживать за зверьками и птицами сама и будет следить, чтобы они не попадали в бассейн.

Больше всего голова болела от первого класса. Просмотрев целый мешок, Джубал разделил письма на категории:

А. Прошения. В канаву.

Б. Угрозы. Не отвечать. Если появятся еще, отдать спецслужбам.

B. Деловые «предложения». Переслать Дугласу.

Г. Письма от ненормальных. Посмеяться, если есть над чем, потом в канаву.

Д. Дружественные письма. Отвечать, если вложен конверт с маркой и обратным адресом, используя стандартную форму, подписанную Джилл. (Джубал учел, что письма, подписанные Человеком с Марса, представляют собой ценность и могут повлечь новые послания.)

Е. Письма скаталогического характера. Передавать Джубалу. (Тот заключил пари сам с собой, что не найдется ругательства, которое окажется ему в новинку.) Потом в канаву.

Ж. Предложения руки и сердца, а также предложения менее формального характера. Отложить.

З. Письма от научных и образовательных учреждений. То же, что и письма под литерой «Е». Если отвечать, использовать бланк, где указано, что Человека с Марса нельзя использовать ни для каких исследований. Если Джилл считала, что отделаться будет сложно, передать письмо Джубалу.

И. Письма от знакомых Майка — экипажа «Чемпиона», Президента Соединенных Штатов и других — пусть Майк сам и отвечает. Упражнение в правописании ему на пользу, упражнение в человеческих отношениях — тем более. Если нужен совет, пусть спрашивает. Таким образом, писем оставалось немного, на некоторые отвечала Джилл, изредка Майк. Джилл обнаружила, что она успевает просмотреть и раскидать ежедневные письма по категориям примерно за час. Первые четыре категории не оскудевали; после стереоновостей из Дворца множество писем проходило по категории «Ж», затем поток их уменьшился. Джубал предупредил Джилл: хотя Майк может отвечать лишь на письма, полученные от знакомых, но все же, если письмо адресовано ему лично — оно адресовано ему лично.

На третье утро после того, как была разработана эта система, Джилл принесла Джубалу письмо категории «Ж». Обычно дамы и господа с вполне определенными (либо скрываемыми) намерениями прилагали к письму фотографию, которая мало что скрывала. В данном письме была фотография, которая вообще ничего не оставляла воображению и в то же время стимулировала все, что только можно себе вообразить.

— Посмотрите, босс! — воскликнула Джилл. — Нет, вы только взгляните!

Джубал прочел письмо.

— Она знает, чего хочет. А что думает Майк?

— Он еще не читал письма.

Джубал глянул на фотографию.

— В дни моей юности мы называли таких «аппетитными». Что ж, в ее сексуальности сомнений нет, равно как в ее живости. Зачем ты мне это подсовываешь? Я видал и получше.

— Но что же мне делать?! Письмо ужасное, а уж фотография просто гадкая — разорвать ее?

— А что написано на конверте?

— Наш адрес — и обратный.

— А как написан наш адрес?

— Что? «Мистеру Валентину Майклу Смиту, Человеку с…»

— А, значит, адресовано не тебе.

— Нет, конечно…

— Давай-ка разберемся. Ты не мать Майка и не его опекунша. Если Майк рвется читать все, что адресовано ему, включая всякую ерунду, пусть наслаждается.

— Да, он читает большую часть проспектов. Но вы же не хотите, чтобы он видел такую грязь. Он же невинный мальчик!

— Вот как? А сколько человек он убил?

Джилл покраснела. Джубал продолжал:

— Если хочешь помочь ему, втолкуй, что в нашем обществе убийства не очень-то поощряют. Иначе он будет слишком заметен, когда уйдет от нас в большой мир.

— Э-э-э… мне кажется, он не слишком стремится «выйти в большой мир».

— А я собираюсь выпихнуть его из гнезда, как только он научится летать. Не позволю ему сидеть всю жизнь здесь, будто он инфант, находящийся под арестом. Во-первых, я не могу… Ведь Майк переживет меня. Но, честно говоря, Майк невинен. Медсестра, а вы что-нибудь знаете о стерильной лаборатории в Нотр-Дам?

— Читала.

— Там самые здоровые животные в мире, но они не могут покинуть лабораторию. Детка, Майк должен познакомиться с «грязью» и приобрести иммунитет. Когда-нибудь ему встретится девица, написавшая это письмо, или ее духовные сестры, а их сотни. Черт, с его известностью и внешностью он может всю жизнь скакать из постели в постель. Ни ты, ни я его не остановим — пусть Майк сам решает. Более того, я и не захочу пресекать подобных устремлений, хотя глупо, конечно, заниматься этим бесконечно, довольно однообразные упражнения, хочу я сказать. А ты что думаешь?

— Я… — Джилл покраснела.

— Может, ты не считаешь это занятие монотонным, ну, как бы ни было, не мое дело. Но если ты не хочешь, чтобы первые же пять сотен женщин, которые попадутся на пути Майка, выбили почву у него из-под ног, не перехватывай его почту. Такие письма научат его быть настороже. Передай ему вместе с остальными: будут вопросы, ответь, и постарайся не краснеть.

— Босс, ваша логика доводит меня до белого каления!

— Очень неуклюже споришь.

— Но после того, как Майк посмотрит на фотографию, я ее разорву!

— Не смей!

— Что?! Вам она нужна?

— Боже упаси! Нет, такие картинки коллекционирует Дюк. Если Майку она не нужна, отдай Дюку.

— Дюк собирает такое барахло? А на вид порядочный парень!

— Такой и есть.

— Но… нет, не понимаю.

Джубал вздохнул:

— Я мог бы весь день тебе объяснять — все равно не поймешь. Милая, есть такие аспекты секса, которые просто невозможно объяснить существам разного пола у нас на Земле. Иногда их можно интуитивно грокнуть, несмотря на разделяющую нас пропасть, но это удается лишь особо одаренным индивидам. Однако слова бесполезны. Поверь мне: Дюк — настоящий рыцарь и тем не менее ему понравится фотография.

— Но не могу же я сама отдать ему фото, он подумает про меня неведомо что.

— Неженка. Что-нибудь сногсшибательное было?

— Нет. Обычный набор писем от тех, кто хотел бы, чтобы Майк где-то расписался, или торговля всякой всячиной «Прямо от Человека с Марса»; один тип хочет получить монополию на пять лет, без оплаты за использование имени, и чтобы Майк финансировал дело.

— Восхищаюсь жуликом, всецело преданным своему делу. Ответить ему, что Майку необходимы налоговые скидки — интересно, каких гарантий тот потребует?

— Босс, вы что, серьезно?

— Нет, а то мошенник явится сюда — со всей семьей. Но ты подала мне идею рассказа. Вперед!

Майку «отвратительная» картинка понравилась. Он грокнул (теоретически) то, что символизировало письмо и фотография, изучая снимок с тем же восторгом, с каким рассматривал каждую бабочку. Бабочки и женщины его особенно интересовали — весь грокающий мир казался ему обворожительным, и ему хотелось пить как можно глубже, чтобы его собственное гроканье достигло полноты.

Механические и биологические процессы, предлагавшиеся ему в таких письмах, были понятны, но его удивляло, что чужаки просили его помощи в ускорении яиц. Майк усвоил (без гроканья), что у людей существовал целый ритуал, основанный на данной необходимости, «сближение», сходное с церемонией воды. Ему очень хотелось грокнуть этот обычай.

Но он не спешил — «спешку» он грокнуть не смог. Он весьма чувствительно относился к выбору нужного времени — но в марсианском смысле: нужное время созревало в процессе ожидания. Он замечал, что людям — его братьям по воде — не хватало умения выбирать правильное время, поэтому им часто приходилось ожидать быстрее, чем стал бы ждать марсианин. Но он не упрекал их за это. Он научился ждать быстрее, чтобы прикрывать их недостаток, и иногда ему удавалось дожидаться быстрее настолько ловко, что человек мог бы решить: он несется с головокружительной скоростью.

Он принял на веру эдикт Джилл: нельзя отвечать на братские предложения людей женского пола, но он воспринял ее решение как ожидание; может, лет через сто будут перемены. Как бы то ни было, сейчас не время, потому что его брат Джилл говорит верно.

Когда Джилл предложила ему отдать снимок Дюку, Майк согласился. Он все равно бы это сделал — Майк уже видел коллекцию, изучил ее с большим интересом, пытаясь грокнуть, почему Дюк говорил: «У этой мордашка никуда, но ты погляди на ноги — ну, братец»! Майку было приятно, когда кто-нибудь из своих называл его «братом», но ведь ноги — всегда ноги, вся разница в том, что у марсиан их три, а у людей — всего две (но они вовсе не калеки, напомнил он себе).

Что до лиц, самое прекрасное лицо, какое когда-либо видел Майк, было у Джубала — оно принадлежало лишь ему и ни на кого не походило. А вот существа женского рода все были на одно лицо, все юные женщины человеческой расы казались похожи, иначе ведь и быть не могло.

Вот лицо Джилл он узнавал без труда: она была первой женщиной, которую он увидел, его первым братом по воде женского рода. Майк знал каждую пору на носу, каждую намечавшуюся морщинку на ее лице, и каждую из них он восхвалил в благостной медитации. И хотя теперь он отличал Энн от Доркас, а Доркас от Мириам, поначалу было не так. Майк различал по размерам и по цвету, а еще по голосу — голоса всегда были разными. Когда (редко, но все же бывало) все трое молчали, он радовался, что Энн намного больше по размеру, Доркас намного меньше остальных, а Мириам — больше Доркас, но меньше Энн, к тому же ее ни с кем другим не спутаешь, даже если Энн или Доркас отсутствовали, потому что волосы Мириам по-английски называли «красными», хотя они и были совсем другого цвета, а таким словом называли только волосы и притом имели в виду совершенно определенный цвет, скорее «оранжевый».

Майк знал, что почти в каждом английском слове содержалось несколько значений. К этому нужно было привыкнуть, так же, как пришлось привыкнуть к схожести женских лиц… Необходимо ждать, и потом они становятся разными. Майк теперь представлял себе либо Энн и пересчитывал все поры на ее носу с той же легкостью, с какой он «видел» лицо Джилл. По сути, даже яйцо было уникальной сущностью, отличавшейся от всех прочих. Так и у каждой девушки потенциально имелось свое собственное лицо, и неважно, что различия между ними так малы.

Майк отдал картинку Дюку — и был согрет его удовольствием. Майк не лишил себя радости, ведь стоило ему пожелать, и он мысленно видел перед собой фотографию — особенно лицо, освещенное необычным выражением чудесной боли. Выслушав благодарность Дюка, он с воодушевлением вернулся к своей почте.

Майк не разделял раздражения Джубала по поводу лавины почтовых отправлений. Он наслаждался всем, включая рекламные объявления о страховании и предложения сочетаться браком. Путешествие во Дворец открыло бесконечное разнообразие окружающего мира, и он решил грокнуть все. Конечно, понадобятся века, он должен расти, расти и расти, но спешить некуда — он уже грокал, что и вечность, и постоянно-прекрасно-изменчивое «сейчас» идентичны.

Он решил не перечитывать «Британскую Энциклопедию»: почта приносила ему более яркие образы мира. Он читал, грокал, что мог, запоминал остальное для последующего осмысления, в то время как все в доме спали. Кажется, он начинал грокать понятия «бизнес», «покупка», «продажа», другие родственные им, но совершенно немарсианские виды деятельности. «Энциклопедия» оставляла много пробелов, как он теперь грокнул: составители каждой статьи предполагали, что он уже имеет понятие о таких вещах, которые ему были неизвестны.

По почте прибыли бумаги от господина Генерального секретаря Джозефа Эджертона Дугласа вместе с чековой книжкой; его брат Джубал немало потрудился, растолковывая ему, что такое деньги и как ими пользуются. Но Майк не понял урока, хотя Джубал показал ему, как выписать чек, дал ему «деньги» в обмен на бумажку, обучил его считать наличные.

И вдруг внезапно, с ослепляющим до дрожи гроканьем, он прозрел и ясно увидел, что есть «деньги». Красивые картинки и яркие медальоны — вовсе не «деньги», а знаки идеи, распространенной среди людей, по всему их миру. Но вещи не являются деньгами, так же как обмен водой — еще не «сближение». Деньги — это идея, абстракция, как мысль Старейшины; деньги это великий символ, встроенный в человеческие структуры для баланса, излечения и сближения.

Майк был ослеплен величественной красотой денег.

Поток, обмен, взаимообмен знаков был изящен в деталях, напоминая ему игры для обучения птенцов, поощряющие их стремление расти и мыслить. Но по-настоящему покорила его всеохватность процесса: целый мир отражался в единой динамической символической структуре. Тогда Майк грокнул, что Старейшины этой расы были совсем древними, раз они сумели сочинить такую красоту; он робко мечтал о встрече с одним из них.

Джубал учил его тратить деньги, и Майк делал первые шаги с пугливым нетерпением невесты у брачного ложа. Джубал предложил ему покупать «подарки для друзей» с помощью Джилл. Для начала она установила четкие пределы: один подарок каждому, общая стоимость покупок не выше одной трети всей суммы на его счету — а Майк-то собирался потратить все.

Он познал, как сложно бывает тратить деньги. Вокруг такое количество предметов, все чудесные и непонятные. Заваленный каталогами от «Маршала Филдса», «Гинзы», из Бомбея и Копенгагена, он чувствовал, что задыхается среди несметных богатств. Даже каталог фирмы «Сирс и Монтгомери» был свыше его сил.

— Нет, трактор Дюку не нужен, — помогала ему Джилл.

— Но Дюк любит трактора.

— У него уже есть, вернее, у Джубала, но это одно и то же. Может, ему понравится этот хорошенький бельгийский одноколесный велосипед, он будет разбирать и собирать его целый день. Нет, слишком дорого. Майк, милый, подарок не должен быть слишком дорогим, разве что ты хочешь одарить девушку, на которой собираешься жениться, или другого очень близкого тебе человека. Подарок должен показывать, что ты учитываешь вкусы человека. Что-нибудь такое, что ему нравится, но чего он сам не в состоянии купить.

— Как показывать?

— В этом-то и проблема. Погоди-ка, вспомнила. Где тут утренняя почта? — Она вскоре вернулась. — Нашла! Слушай: «Живая Афродита». Альбом-люкс. Красота Женщины. Великолепные стереокраски, лучшие фотомастера планеты». Заметь: по почте не высылают. В других штатах заказы не принимаются… так, Пенсильвания в списке есть, но мы сообразим, как… Насколько я представляю себе вкусы Дюка, это его восхитит.

Альбом был доставлен на машине спецслужбы. В следующем рекламном выпуске появилась хвастливая фраза: «…отослан Человеку с Марса спецдоставкой». Майк был в восторге, а Джилл — явно раздосадована. У Джилл была другая забота: что подарить Джубалу. Ну что преподнести человеку, у которого есть все, что продается за деньги? Три волшебных желания? Источник вечной молодости, так и не найденный во Флориде Хуаном Понсе де Леоном? Смазку для его древних костей или один золотой денек его юности? Джубал давно уже отказался от домашних животных, потому что он пережил их всех, а теперь и вовсе не подаришь ему зверька, поскольку тот может пережить самого Джубала и остаться сиротой. Они посоветовались с остальными.

— Черт, — сказал Дюк, — неужели вы не знаете? Босс обожает статуи.

— Вот как? — удивилась Джилл. — Но тут ни одной нет.

— Те, что ему больше всего нравятся, не продаются. А современное дерьмо напоминает ему рухлядь на свалке. Он говорит, что любой дурак с паяльником и астигматизмом теперь называет себя скульптором.

— Дюк прав, — кивнула Энн, — можете посмотреть книги в его кабинете.

Энн выбрала три альбома, по ее мнению, свидетельствовавшие о том, что их листают чаще всего.

— Х-м-м-м… боссу нравится Роден. Майк, если б можно было купить, какую бы ты выбрал? Вот красивая — «Вечная Весна». Кинув на «Весну» один взгляд, Майк перевернул страницу.

— Вот эту.

— Что?! — содрогнулась Джилл. — Майк, ужас! Лучше умереть, чем так выглядеть.

— Это красота, — твердо произнес Майк.

— Майк! — возразила Джилл. — У тебя недоразвитый вкус. Ты еще хуже, чем Дюк.

Подобный упрек, особенно от Джилл, еще недавно способен был «заткнуть» Майка, заставил бы его мучиться всю ночь в попытке грокнуть свою ошибку. Но на сей раз он был уверен в себе. Фигура на портрете веяла домом. Хотя на ней изображалась женщина, у него возникло ощущение, что рядом мог бы находиться марсианский Старейшина, отвечавший за ее создание.

— Это — красота, — настаивал он. — У нее свое лицо. Я грокаю.

— Джилл, — медленно промолвила Энн, — Майк прав.

— Что? Энн? Неужели тебе это нравится?

— Меня это ужасает. Но книга сама собой раскрывается в трех местах; эту страницу он разглядывал чаще, чем другие. Вон та — «Кариатида, упавшая под камнем» — на нее Джубал тоже часто смотрит. Но то, что выбрал Майк, — это любимая картинка Джубала.

— Покупаю, — решительно произнес Майк.

Энн позвонила в музей Родена в Париже. Только галльская вежливость удержала их от насмешек. Продать одну из работ Мастера? Милейшая леди, она не только не продается — с нее не делают ни копий, ни репродукций!

Но для Человека с Марса и звезду с неба можно снять. Энн позвонила Брэдли. Он ответил через два дня. С лучшими пожеланиями от правительства Франции — и с просьбой никогда не показывать подарок на выставках — Майку пришлют микроскопически точную бронзовую фотопантограмму в натуральную величину статуи под названием «Та, кто когда-то звалась прекрасной Элмирой».

Джилл помогла ему выбрать подарки для остальных девушек, но когда Майк спросил, что купить ей, она безоговорочно отказалась.

Майк уже усвоил: братья по воде говорят верно, но иногда другие говорят еще вернее. Он спросил совета у Энн.

— Конечно, так она и должна тебе отвечать, но ты все же сделай ей подарок. — И Энн выбрала подарок, вызвавший у него недоумение: у Джилл был свой запах — как раз такой, каким и должен быть запах брата Джилл.

Когда подарок прислали по почте, его небольшой размер и явная незначительность лишь усилили опасения Майка. А когда Энн дала ему понюхать содержимое флакона, Майк и вовсе усомнился: аромат был чересчур резким и вовсе не походил на запах Джилл!

Но Джилл пришла в восторг от духов и расцеловала его. Отвечая на поцелуй, Майк грокнул, что ей хотелось именно такого подарка — и теперь они стали ближе.

Вечером она надушилась, Майк принюхался и обнаружил, что каким-то непонятным образом аромат помог Джилл пахнуть еще восхитительней, чем прежде. Еще чуднее: Доркас поцеловала его, шепнув:

— Майк, пеньюар просто прелесть, но, может, ты и мне как-нибудь подаришь духи?

Майк не грокнул, для чего Доркас духи. Доркас не пахла так, как Джилл, те же духи ей не подойдут… да ему и не хотелось, чтобы Доркас имела тот же запах, что Джилл. Ему хотелось, чтобы Доркас пахла собой.

— Перестаньте облизывать парня, дайте ему поесть! — вмешался Джубал. — Доркас, ты и так благоухаешь, как марсельский бордель, нечего вытягивать из Майка эту вонь!.. Кошка!

— Босс, не суйте нос не в свои дела.

Майка все это сбило с толку. Почему Джилл пахнет еще лучше с «духами»? Почему Доркас хочет пахнуть, как Джилл, — у нее уже есть собственный запах? Почему Джубал назвал ее «кошкой»? В окрестностях обитал кот — не домашнее животное, а совладелец территории. Иногда он появлялся дома и снисходил до принятия пищи. Кот с Майком грокали друг друга. Плотоядные мысли кота казались Майку приятными — и вполне марсианскими. Еще он обнаружил, что имя кота (Фридрих Вильгельм Ницше) не является подлинным именем кота, но никому об этом не говорил, потому что не мог произнести подлинное имя, но слышал его в голове.

И запах этого кота вовсе не походил на запах Доркас.

Подарки — благо, и к тому же Майк начал понимать истинную ценность денег. Но не забывал он и о вещах другого рода, которые стремился грокнуть. Джубал дважды отделывался от сенатора Буна, Майку не сообщали, и он ничего не заметил. Его понимание времени позволяло считать «следующее воскресенье» любым воскресеньем в неопределенном будущем. Но очередное приглашение было адресовано лично Майку — на Буна давил Верховный Дигби, к тому же Бун догадался, что Хэршо тянет время.

Майк отнес письмо Джубалу.

— Ну что? — проворчал Джубал. — Ты хочешь туда пойти? Это вовсе не обязательно, можем послать их к черту.

В следующее воскресное утро к дому прибыло такси с человеком за рулем (Хэршо не доверял роботошоферам). Майк, Джилл, Джубал направились к храму «Церкви Нового Откровения», где хранились мощи архангела Фостера.

По дороге Джубал пытался предостеречь Майка, а Майк не понимал, в чем дело. Он слушал, но пейзаж за окном требовал его внимания. Он пошел на компромисс, отложив все сказанное Джубалом про запас.

— Послушай, сынок, — настаивал Джубал, — эти фостериты рвутся к твоим деньгам. Кроме того, если Человек с Марса присоединится к Церкви, их престиж резко подскочит. Тебя будут обрабатывать, но ты должен держаться твердо.

— Не понял?

— Проклятие, да ты не слушаешь.

— Извини, Джубал.

— Ну… попробуем так. Религия — утешение для многих; можно даже представить себе, что где-то когда-то найдется религия, которая и станет Конечной Истиной. Но религиозность — зачастую лишь форма самомнения. Меня воспитывали в вере, утверждающей, что мы лучше других людей. Я буду «спасен», а они «осуждены», мы живем «милостью Божией», а остальные «язычники». «Язычники»» — это вроде нашего брата Махмуда. Невежественные типы, немытые и сеявшие пшеницу в полнолуние — мои воспитатели — утверждали, что знают конечную цель Вселенной. Это позволяло им смотреть на тех, кто не принадлежал к их вере, сверху вниз. Наши гимны перенасыщены высокомерием и самовосхвалением: ах, как мы ловко устроились под Всемогущим, какого он высокого мнения о нас, как все прочие сгинут в аду, когда придет Судный День. Мы промышляли «единственной подлинной Лидией Пинкхем»…

— Джубал! — запротестовала Джилл. — Этого ему не грокнуть.

— Что? Извини. Из меня пытались сделать проповедника, временами это заметно.

— Если бы временами… — вздохнула Джилл.

— Не ворчи, красотка. Я стал бы неплохим проповедником, если бы не пристрастился к смертному греху — чтению. Чуть-чуть больше уверенности в себе, побольше невежественности — и я прослыл бы знаменитым странствующим обличителем. Черт, тогда бы и местечко, куда мы направляемся, называлось «Храм Архангела Джубала».

— Джубал, не надо! — содрогнулась Джилл. — Мы же плотно завтракали!

— Нет, я серьезно. Уверенный в себе человек всегда знает, когда он лжет, и это ограничивает его возможности. Но удачливый шаман верит в то, что говорит, а вера заразительна, и потому его влиянию нет предела. Но мне не хватало уверенности в собственной непогрешимости. Я никогда не стал бы полноценным пророком… разве что критиканом — чем-то вроде пророка четвертого сорта с половыми претензиями… — Джубал нахмурился. — Именно это и беспокоит меня в фостеритах, Джилл. Боюсь, они искренни. А Майк на это падок.

— Как, вы думаете, что они попытаются сделать?

— Обратить его в свою веру. А потом заграбастать его состояние.

— А разве вы не устроили все так, чтобы никто не мог его обмануть?

— Нет — только так, чтобы никто не мог сцапать его денежки против его воли. В обычном случае он не может отдать свое состояние сам — правительство тут же вмешается. Но если передать все политически мощной церкви — тут дело другое.

— Не понимаю, почему?

Джубал скривился:

— Милая, религия — это нуль в юридическом смысле. Церкви позволено делать то же самое, что и любой организации, но безо всяких ограничений. Налогов не платят, деклараций не публикуют, защищены от обысков, инспекций и контроля. Кроме того, церковь — это любая организация, называющая себя церковью. Делались попытки провести различие между «подлинными религиями», имеющими право неприкосновенности, и «культами». Их невозможно провести, разве что провозгласить государственную религию… но в таком случае лекарство вреднее самой болезни. Как по остаткам Конституции Соединенных Штатов, так и по Договору Федерации, все церкви в равной степени неприкосновенны — особенно когда к ним принадлежит множество избирателей… Если Майка обратят в фостеризм… да если он оставит завещание в пользу их церкви… тогда фраза «отправиться на небо с восходом солнца» станет абсолютно тавтологичной, столь же легальной, как и «пойти в церковь в воскресенье».

— О Господи! А я-то думала, он теперь в полной безопасности.

— По эту сторону могилы безопасности нет.

— Что же вы собираетесь делать, Джубал?

— Ничего. Буду маяться.

Майк отложил их разговор в памяти, даже не пытаясь грокнуть. Тему он признал невероятно простой, если обсуждать ее по-марсиански, но потрясающе скользкой, если говорить по-английски. С тех пор, как он потерпел фиаско в попытке достичь взаимного гроканья даже со своим братом Махмудом, из-за несовершенного перевода всеобъемлющей марсианской концепции словами «Ты есть Бог», он ждал. Ожидание принесет плоды в свое время; его брат Джилл учит язык, он объяснит все ей. Они грокнут понятие вместе.

На посадочной площадке их встречал сенатор Бун.

— Привет, привет, друзья! Да благословит вас Господь в священный день отдохновения. Мистер Смит, счастлив вновь с вами встретиться. С вами тоже, доктор. — Вынув изо рта сигару, он поглядел на Джилл. — А эта маленькая леди — мы встречались во Дворце?

— Да, сенатор. Я Джиллиан Бордмен.

— Так и подумал, милая. Вы спасены?

— Э, нет, сенатор.

— Никогда не поздно. Будем счастливы принять вас на службе ищущих у Внешней Раки — я отыщу хранителя, он проводит вас. Мистер Смит и доктор отправятся в Святилище.

— Сенатор!

— Да, доктор?

— Если мисс Бордмен нельзя пойти с нами в Святилище, то мы все отправимся на службу. Она — личная медсестра мистера Смита.

— Он что, болен? — взволновался Бун.

— Как его врач, — пожал плечами Джубал, — я предпочитаю, чтобы медсестра находилась рядом. Мистер Смит еще не акклиматизировался. Почему бы вам его не спросить? Майк, ты желаешь, чтобы Джилл была рядом?

— Да, Джубал.

— Но… как пожелаете, мистер Смит. — Вновь вытащив из зубов сигару, Бун засунул в рот два пальца и свистнул. — Херувима сюда!

К ним подбежал подросток в короткой широкой хламиде, трико и голубиных крыльях. У него были золотые кудри и сияющая улыбка. Умилителен, как реклама имбирного «пива», подумала Джилл.

— Лети в приемную Святого отца и сообщи дежурному смотрителю, что нам потребуется еще одна эмблема пилигрима, у ворот в Святилище — и немедленно, — приказал Бун. — Пароль — Марс.

— «Марс», — повторил парнишка, отдал Буну честь, как скаут, и сиганул на шестьдесят футов вверх. Тут Джилл поняла, почему хламида выглядела такой неуклюжей: под ней скрывался механизм для прыжков.

— Приходится следить за эмблемами, — заметил Бун. — Вы бы удивились, узнав, сколько грешников желают насладиться милостью Божией, не смыв с себя предварительно грехи. Ну, идемте, пока мы осмотрим достопримечательности, как раз и знак пилигрима приготовят.

Протолкавшись сквозь толпу, они вошли в высокий длинный зал храма. Бун остановился.

— Заметьте, умение показать товар лицом требуется везде, даже в служении Господу. Любой турист, независимо от того, идет он на богослужение ищущих или нет, а службы проводятся двадцать четыре часа в сутки, не может миновать этот зал. И что же он видит? «Счастливые случаи». — Бун махнул рукой в сторону автоматов с прорезью для монет, стоящих вдоль стен. — Бар и закусочная в дальнем конце, он не сможет даже выпить, пока не пройдет мимо них. Уверяю вас, лишь самый закоренелый грешник способен добраться туда, не лишившись части своих денег. Но мы не отбираем у него деньги зазря. Посмотрите… — протолкнувшись к машине, Бун похлопал по плечу стоявшую там женщину. — Позвольте, дочь моя.

Она выпрямилась, и раздраженное выражение уступило место улыбке:

— Пожалуйста, епископ.

— Благословляю вас. Заметьте, — продолжал Бун, бросая в машину четвертак, — независимо от того, выиграет грешник или нет, он вознагражден благословением и подарком — священным текстом.

Машина пожужжала и замерла. На экранчике возникли слова: «БОГ — ТЕБЯ — ВИДИТ».

— Вот и окупилось. — Бун вынул из лоточка бумажку. — А вот и ваш текст. — Он протянул листочек Джилл. — Сохраните его, леди, и обдумайте на досуге.

Прежде чем сунуть бумажку в сумочку, Джилл прочла первую фразу: «Но желудок грешника заполнен лишь грязью. — Н. О., XXII, 17».

— Вы заметите, — продолжал Бун, — что вознаграждение выдается не деньгами, а жетонами. Будочка казначея вон там, за баром… можно сделать пожертвование на благие цели. Возможно, грешник получит за свои жетоны деньги — и вновь их использует, чтобы каждый раз получить новое благословение и новый текст. Совокупное воздействие огромно! Некоторые из наших наиболее верных сторонников начинали именно здесь.

— Не сомневаюсь, — согласился Джубал.

— Особенно, если им удается сорвать банк. То есть я хочу сказать, каждая комбинация — уже благословение. Но если угадаете сразу три Святых Ока, вы, представить себе не можете, что бывает, — все три ока смотрят на вас с экрана, и манна небесная сыплется с неба, нельзя не прочувствовать. Некоторые падают в обморок. Мистер Смит, — Бун протянул Майку жетон, — попробуйте.

Майк не решился. Джубал взял жетон себе — проклятие, он вовсе не хотел, чтобы парень пристрастился к одноруким бандитам!

— Дайте мне попробовать, сенатор.

Чуть-чуть растянув ощущение времени, Майк исследовал машину изнутри, стараясь понять, что она делает. Он слишком оробел и не рискнул сыграть сам.

Но когда Джубал крутанул ручку, Майк проследил за вращением цилиндров, заметил, где обозначены глаза, и попытался понять, что же такое «банк». Насколько ему было известно, слово имело три значения — ни одно из них не подходило. Не собираясь вызывать общее возбуждение, он слегка замедлил колесики и затем остановил их так, чтобы все три глаза показались на экране.

Зазвенел колокол, хор запел «Осанна!», машина замерцала огоньками и принялась выплевывать металлические кружочки. Бун пришел в восторг:

— Благослови вас Бог! Док, у вас счастливый день! Ну-ка, вложите один обратно, чтобы ее остановить!

Взяв жетончик, он кинул его в прорезь.

А Майк все еще пытался понять, что происходит, поэтому он снова настроил глаза рядком и повернул их к экрану. Все повторилось — с той разницей, что вместо потока жетонов вывалилось лишь несколько штук.

— Чтоб я… — вытаращил глаза Бун. — Будь я… пусть меня благословят! Но ведь два раза подряд не бывает! Но с вами обязательно расплатятся за оба выигрыша. — Он поспешно бросил в автомат еще один жетон.

Майк все еще пытался сообразить, какой же «банк» тут «срывают». На экране вновь выстроились «Три ока».

Бун выпучил глаза. Стиснув локоть Майка, Джилл прошептала:

— Майк, прекрати!

— Но, Джилл, я хотел посмотреть…

— Молчи, просто прекрати и все! Ну, погоди, доберемся домой!

Бун выдавил из себя:

— Вряд ли это чудо — пожалуй, нужно вызвать мастера. Эй, херувим! — заорал он. — Ну, давайте уберем их… — Он сунул в машину еще жетон.

Колесики покрутились без участия Майка, появилась надпись: «ФОСТЕР — ЛЮБИТ — ВАС».

Подбежал херувим:

— Счастливого дня. Нужна помощь?

— Три раза «банк», — сказал Бун.

— Три раза?!

— Ты что, не слыхал музыку? Или оглох? Мы будем в баре, пусть пришлют туда деньги. И немедленно проверьте машину.

— Да, епископ.

Бун поспешно увлек их к бару.

— Уведу-ка я вас отсюда, — жизнерадостно произнес он, — а то вы нам всю Церковь разорите. Док, вам всегда так везет?

— Всегда, — торжественно молвил Хэршо. Он ведь не знал наверняка, что мальчик что-то натворил… но хотелось бы ему, чтобы эти чудеса не продолжались.

У стойки с надписью «Заказано», Бун спросил:

— Тут будет удобно, или наша юная леди предпочитает присесть?

— Отлично (назови меня еще раз «юной леди», и я напущу на тебя Майка!).

К ним подбежал бармен.

— Счастливого дня. Как обычно, епископ?

— Двойную порцию. А вам что, док? И вам, мистер Смит? Не стесняйтесь, Верховный Епископ угощает.

— Бренди, благодарю вас. И воду.

— Бренди, благодарю вас, — повторил Майк и добавил: — Воды не надо, пожалуйста. — Дело не в воде: ему не хотелось пить воду тут.

— Молодец! — бодро воскликнул Бун. — Так и надо со спиртным! Без воды. Поняли? Я шучу. — Он ткнул Джубала пальцем под ребра. — А для юной леди что? Кока-колу? Молочко, чтобы щечки были все такими же румяными? Или выпьете на равных со взрослыми?

— Сенатор, — ледяным тоном произнесла Джилл, — ваше гостеприимство предполагает мартини?

— А как же! Лучшее мартини в мире — мы тут не пользуемся вермутом, благословляем наши коктейли, вот и все. Двойное мартини для маленькой леди. Благослови тебя Бог, сын мой — да поскорее! Выпьем быстренько, пойдем засвидетельствуем уважение нашему архангелу Фостеру, и затем прямиком в Святилище, к Верховному Епископу.

Принесли бокалы и выигрыш. Они выпили с благословения Буна, затем он поспорил с ними, настаивая на том, что призы (три сотни долларов) должны принадлежать Джубалу. Джубал уладил дело, отдав деньги на «благие цели, ради любви».

Бун благосклонно кивнул:

— На вас лежит отблеск милости Божией, док. Мы вас еще спасем. Ну, еще по одной, друзья?

Джилл надеялась, что кто-нибудь согласится. Джин был разбавлен водой, но в животе у нее разлилось тепло, и она стала терпимей относиться к Буну. Однако никто не отозвался, поэтому Бун повел их прочь, по лестнице, мимо плаката с надписью: «НИКАКИХ ИЩУЩИХ, НИКАКИХ ГРЕШНИКОВ — ЭТО ОТНОСИТСЯ КО ВСЕМ ВАМ!»

За плакатом пряталась дверь.

— Епископ Бун и три пилигрима, гости Верховного Епископа, — объявил Бун.

Скользнув, дверь скрылась в стене. Он провел их по извилистому коридору в большую, роскошно обставленную комнату, напомнившую Джилл залы, где заказывают погребальные услуги. Но здесь звучала жизнерадостная музыка, «Веселые колокольчики» в ритме Конго. Джилл почувствовала, что ей хочется танцевать.

Задняя стенка казалась стеклянной, но на самом деле это был какой-то другой материал. Бун бодро сообщил:

— Ну вот, друзья, мы в Присутствии. Преклонять колени не обязательно, но если желаете, можете это сделать. Большинство пилигримов встают на колени. А вот и ОН… такой же, как в те времена, когда его призвали на Небо.

Бун махнул сигарой.

— Совсем живой, не правда ли? Сохранился благодаря Чуду, плоть нетленна. Вот стул, он сидел на нем, когда писал Послания… в этой позе он и отправился на Небо. Его не трогали — храм выстроили вокруг него… разобрали прежнюю церковь, но, конечно, сохранили священные камни.

На расстоянии примерно футов двадцати на стуле, очень напоминавшем трон, лицом к ним сидел старик. Действительно, выглядел он как живой… Джилл вспомнила старого козла с фермы, на которой она отдыхала летом в детстве, — выпяченная губа, бакенбарды, пронизывающий задумчивый взгляд. У Джилл мурашки поползли по коже, ей сделалось не по себе.

Майк спросил по-марсиански:

— Брат мой, это — Старейшина?

— Не знаю, Майк. Они уверяют, что да.

— Я не грокаю Старейшину, — ответил он.

— Не знаю, говорю тебе!

— Я грокаю неправильность.

— Майк, помни!

— Да, Джилл.

— Что он говорит, моя маленькая леди? — спросил Бун. — Что вы спросили, мистер Смит?

Джилл быстро сказала:

— Ничего особенного. Сенатор, можно мне выйти? Мне не по себе. — Она еще раз взглянула на тело. Над ним клубились облака, луч света, пронизывая их, освещал лицо. Менялось освещение — менялось и лицо, глаза сверкали, будто живые.

— Да, в первый раз это бывает, — утешал Бун. — Вам следует посмотреть на него с галереи ищущих, там и музыка другая. Мощная такая, субзвуковая, по-моему. Напоминает о грехах. А здесь у нас зала медитации, счастливых мыслей, для высших чинов Церкви — я сам захаживаю сюда, сажусь выкурить сигару, когда настроение плохое.

— Прошу вас, сенатор!

— О, конечно, милочка, подождите за дверью. Мистер Смит, вы можете оставаться, сколько пожелаете.

— Сенатор, — спросила Джилл, — а не пора ли нам всем отправиться на службу?

Они вышли, Джилл трясло, она до смерти испугалась, что Майк выкинет что-нибудь, затронет жуткую реликвию, и их всех линчуют.

У врат Святилища стояли двое стражников, они скрестили копья, преграждая путь. Бун укоризненно произнес:

— Ну-ну! Эти пилигримы — личные гости Верховного Епископа. Где эмблемы?

Вынули эмблемы, охранник почтительно промолвил:

— Сюда, епископ.

Они поднялись по широкой лестнице к центральной ложе, обращенной лицом к сцене.

Бун шагнул в сторону:

— После вас, юная леди.

Бун попытался сесть рядом с Майком, но победил Хэршо, Майк сел между Джилл и Джубалом, а Бун — у прохода.

Ложа оказалась роскошной, с автоматически приспосабливающимися к человеку сиденьями, с пепельницами и откидными столиками для закусок. Они возвышались над прихожанами, в сотне футов от алтаря. Перед алтарем стоял молодой священник, заводивший толпу, шаркая в такт музыке, сжав кулаки и размахивая мускулистыми руками. Мощный бас присоединялся к хору, временами он возвышал голос, призывая:

— А ну, приподнимите задницы! Хотите, чтобы дьявол застал вас спящими?

Толпа извивалась в танце, как гигантская змея, в правом проходе, вдоль сцены и по центральному проходу, топая ногами в такт выкрикам священника и синкопам хора. Топ, топ, топ — стон! Топ, топ, топ — стон! Ощутив ритм, Джилл смущенно осознала, что с радостью присоединилась бы к танцующим — все больше народу вливалось в их ряды, повинуясь издевательским выкрикам могучего молодого проповедника.

— Парень далеко пойдет, — одобрительно заметил Бун. — Мне приходилось работать с ним в паре, могу присягнуть: он способен довести толпу до кипения. Преподобный «Джаг» Джекермен раньше играл левого полузащитника в команде «Овен». Вы его видели.

— Боюсь, нет, — признался Джубал. — Не увлекаюсь футболом.

— Неужели? В течение сезона самые преданные прихожане остаются тут после службы, закусывают прямо на скамьях и смотрят игру. Стена за алтарем отодвигается, и перед вами — самый большой в мире стереоэкран. Смотрите, не отлучаясь из церкви. Качество воспроизведения получше, чем у вас дома, — и куда веселее, чем переживать в одиночестве. — Он присвистнул. — Херувим, сюда!

— Да, епископ?

— Сынок, ты так быстро от нас умчался, я даже не успел заказ сделать.

— Простите, епископ.

— Мое прощение не поможет тебе попасть на Небо. Будь счастлив, сын мой. Ну, походка пружинистее, да на цыпочках, и бегом! Повторим, друзья? — Он сделал заказ, добавив: — Еще горсть моих сигар, спроси у главного бармена.

— Сию минуту, епископ.

— Благословляю тебя, сын мой. Погодите-ка… — Танцующая «змея» как раз поравнялась с ними. Бун наклонился, сложил руки рупором и рявкнул, перекрывая шум: — Доун! Эй, Доун! — Какая-то женщина подняла на них глаза, он помахал ей рукой, и она улыбнулась. — Добавь одно виски с лимонным соком — да побыстрее.

И женщина, и напитки появились мгновенно. Бун откинул для нее сиденье в заднем ряду.

— Друзья, познакомьтесь с мисс Доун Ардент. Дорогая, это мисс Бордмен — та маленькая леди в уголке, а вот — знаменитый доктор Джубал Хэршо…

— Неужели? Доктор, ваши рассказы божественны!

— Благодарю вас.

— О, я их обожаю. Ставлю запись — она меня убаюкивает, и так почти каждую ночь.

— Большей похвалы ни один писатель не заслуживает, — с непроницаемым лицом отозвался Джубал.

— Довольно, Доун, — вмешался Бун. — А молодой человек, сидящий между ними, — мистер Валентин Смит, Человек с Марса.

У нее округлились глаза:

— Боже мой!

— Ага! — расхохотался Бун. — Я тебя огорошил!

— Вы действительно Человек с Марса? — спросила она.

— Да, мисс Доун Ардент.

— Зовите меня Доун. О Боже!

Бун похлопал ее по руке:

— Неужели ты не знаешь: сомневаться в словах епископа — грех? Милочка, хотела бы ты помочь Человеку с Марса отыскать Свет Веры?

— О, с радостью!

(Еще бы, хитрая сучка! — подумала Джилл.)

Джилл разозлилась с момента появления в ложе мисс Ардент. На девице было матовое платье с длинными рукавами и высоким воротом, но оно ничего не скрывало. Ткань была оттенка ее загорелой кожи, Джилл была уверена, что под платьем ничего, кроме кожи, нет. Только сама мисс Ардент, но в изобилии. Платье выглядело нарочито скромным на фоне остальных прихожанок, которые, казалось, вот-вот выпрыгнут из своих одеяний.

Мисс Ардент, подумала Джилл, выглядит так, словно только что выскользнула из одной постели и стремится тут же вползти в другую. Прихватив Майка. Хватит вертеть перед ним своим скелетом, ты, дешевая шлюха!

— Я поговорю с Верховным Епископом, милочка, — сказал Бун. — А теперь иди, возглавь парад — ты нужна Джагу.

— Да, епископ. Рада была познакомиться, доктор… мисс Брод. А с вами, надеюсь, мы еще увидимся, мистер Смит. Я буду за вас молиться. — И она удалилась, покачивая бедрами.

— Чудесная девушка, — мечтательно произнес Бун. — Вы видели ее представление, док?

— Нет, как будто. А что она делает?

— Вы не знаете?

— Нет.

— Вы что, не слышали ее имени? Доун Ардент, самая высокооплачиваемая звезда стриптиза во всей Калифорнии — вот кто. Работает под направленным прожектором: когда разденется до туфель, свет падает лишь на ее лицо, и больше ничего не видно. Очень возбуждает. В духовном смысле. Поверили бы вы, глядя на ее прекрасное лицо, что когда-то она была крайне распущенной женщиной?

— Да неужели?

— Да, вот именно. Спросите, она сама вам расскажет. А еще лучше, приходите на обряд очищения для ищущих, я сообщу вам о дне ее выступления. Когда она признается в своих грехах, другие женщины тоже набираются мужества, чтобы публично покаяться. Она ничего не таит и счастлива, помогая другим. Очень преданна Церкви — прилетает к нам каждую субботу, после последнего выступления, преподавать в воскресной школе. Она ведет класс «Счастье молодых мужчин», поверите ли, число желающих посещать уроки утроилось с тех пор, как она взялась за дело.

— Охотно верю, — согласился Джубал, — а сколько лет этим «молодым мужчинам»?

— Вам меня не обмануть, — рассмеялся Бун. — Кто-то пересказал вам лозунг, висящий в классе Доун: «Молодым можно быть в любом возрасте», да?

— Нет, в самом деле.

— Посещать класс можно лишь после того, как вас озарит Свет и вы пройдете обряд Очищения. Наша церковь — единственная Подлинная Церковь, пилигрим, не то что те ловушки Сатаны, те грязные ямы для погрязших в пороке и грехе. К нам нельзя войти лишь для того, чтобы на пару часов укрыться от дождя, — сначала вас нужно спасти. И — о, включаются камеры. — Во всех углах огромного зала замелькали огоньки. — Ну, Джаг довел их до нужного состояния, теперь вы увидите их в деле!

К танцующей извивающейся «змее» присоединялись все новые желающие, а те, кто пока сидел на своих местах, уже подпрыгивали и хлопали в ладоши под музыку. Прислужники поспешно поднимали упавших; у некоторых из них, в основном женщин, на губах пузырилась пена, они бились в судорогах. Таких подтаскивали к алтарю, бросая там, словно рыб на песок. Бун ткнул сигарой в сторону рыжеволосой женщины в порванном платье.

— Видите вон ту? Уж год прошел, как ею овладевают духи во время службы. Бывает, архангел Фостер говорит с нами ее устами, и требуется не меньше четырех прислужников, чтобы удерживать ее на месте. Она могла бы вознестись хоть сейчас — она уже готова. Не желаете еще выпить? Когда включают камеры и начинается служба, заказ из бара получить труднее.

Майк позволил наполнить свой бокал. В отличие от Джилл, он не испытывал отвращения при виде разыгравшейся сцены. Ему сделалось было не по себе, когда он обнаружил, что Старейшина — попросту «испортившаяся еда», но он отложил знание на более позднее обдумывание, а пока что глубоко «пил» от неистовства в зале. Атмосфера была настолько марсианской, что он был как дома и вместе с тем тосковал по нему. Ни одна деталь не совпадала с марсианскими обычаями, однако он грокал «сближение» настолько же подлинное, насколько удается достичь во время церемонии воды, причем в таком количестве и с таким накалом, какого он никогда не встречал за пределами своего гнезда. Он отчаянно желал, чтобы кто-нибудь пригласил его присоединиться к прыжкам; стопы его зудели от желания слиться с ними.

Он заметил мисс Доун Ардент — может, она его пригласит? Ему не пришлось опознавать ее в толпе по размерам и пропорциям, хотя она и была точно такого же роста, как его брат Джилл, и очень похожих очертаний. Но у мисс Доун Ардент под ее улыбкой было особенное, только ее, лицо, сформированное ее собственными болями, печалями и возрастом. Может быть, мисс Доун Ардент пожелала бы разделить с ним воду? К сенатору епископу Буну он отнесся настороженно и радовался, что Джубал не позволил ему сесть рядом. Но ему было жаль, что отослали мисс Доун Ардент.

Но мисс Доун Ардент даже не взглянула вверх — толпа унесла ее прочь.

Стоявший на возвышении человек воздел руки, и огромная пещера затаилась. Внезапно он резким движением опустил руки:

— Кто тут счастлив?

— МЫ СЧАСТЛИВЫ!

— Почему?

— Господь… ЛЮБИТ НАС!

— А откуда вы знаете?

— ФОСТЕР ПОВЕДАЛ НАМ!

Упав на колени, он поднял вверх сжатый кулак:

— Ну-ка, Лев, РЫЧИ!

И они зарычали, завопили, заверещали, а он размахивал кулаком, как дирижерской палочкой, то возвышая голоса, то опуская их, то низводя вопли до горлового ворчания, то доводя их до крещендо, сотрясавшего балкон. Майк наслаждался происходящим, испытывая такой экстаз, что сам испугался: сейчас он отключится. Но Джилл объяснила ему, что уходить полностью в себя можно лишь в своей комнате, дома. Он подавил порыв и позволил волнам экстатической боли омывать все его существо.

Человек поднялся на ноги.

— Наш первый гимн, — бодро произнес он, — спонсоры — «Пекарни Манны», производители ангельского хлеба, хлеба любви, с улыбающимся лицом нашего Верховного Епископа на каждой упаковке, с ценным поощрительным купоном, подлежащим погашению в ближайшей Церкви Нового Откровения. Братья и Сестры, завтра «Пекарни Манны», чьи отделения есть повсюду, начинают гигантскую распродажу товаров по сниженным ценам, предшествующую дню Равноденствия. Пусть ваше дитя отправится в школу с полной коробкой печенья от архангела Фостера, благословленным и завернутым в бумагу с соответствующим текстом, и молитесь, чтобы каждое отданное им печенье помогло еще одному чаду грешников увидеть свет.

— Ну, а теперь — благоденствуем, распевая священные слова любимой песни: «Вперед, дети Фостера!» Все вместе!

— «Вперед, дети Фосте-РА!!!

Разобьем врагов!

Оружье наше — ВеРА!!!

Убьем грешни-ков!!!»

— Ну, второй куплет!

— «Нет пощады грешни-КАМ!!!

Господь — С НАМИ!»

Майк был в таком восторге, что даже не пытался грокнуть слова. Он грокнул, что суть не в словах, суть — в сближении. Вновь зазмеился поток танцующих, на сей раз их могучий вопль присоединился к хору.

После гимна последовали объявления, послания с Небес, реклама, присуждение призов. Второй гимн, «Поднимем счастливые лица», спонсоры — «Магазины Дэттельбаума», где спасенные могут делать покупки, ничего не опасаясь, ибо им предлагаются лишь те товары, которые одобрены спонсорами; в каждом магазине имеется Счастливая Детская комната, где можно оставить детей под присмотром Спасенной сестры. Но вот паства вновь завопила.

Подойдя к краю возвышения, проповедник приложил ладонь к уху:

— Нам… нужен… Дигби!

— Кто?

— Нам… нужен ДИГБИ!

— Громче, пусть он вас услышит!

— МЫ ЖДЕМ ДИГБИ! — Хлоп-хлоп, топ-топ! — НАМ НУЖЕН ДИГБИ! — Хлоп-хлоп, топ-топ!

Шум и гам продолжались, пока не показалось, что само здание содрогается. Джубал склонился к Буну:

— Еще немного — и вам удастся повторить подвиг Самсона.

— Не бойтесь, — отвечал Бун, попыхивая сигарой. — Здание укреплено — и поддерживается верой. Его специально построили так, чтобы оно могло сотрясаться, не разрушаясь.

Огни потускнели, раздвинулся занавес. Сияющий луч света озарил Верховного Епископа Дигби, размахивающего сжатыми руками над головой, улыбающегося всем сразу.

Они отвечали ему львиным рыком, а он посылал им воздушные поцелуи. По пути к кафедре он остановился, поднял одну из одержимых, все еще извивавшуюся на полу, поцеловал ее, осторожно опустил обратно, двинулся дальше, вновь задержался, преклонил колени перед костлявой рыжеволосой женщиной. Он протянул назад руку, и ему тотчас вручили микрофон.

Обняв ее за плечи, он поднес передающее устройство к ее губам.

Майк не понял, что она сказала. Слова были не английскими.

Но Верховный Епископ перевел ее речь, используя каждую паузу, вызванную потоком пены.

— Архангел Фостер — с нами…

— Он доволен вами… Поцелуйте свою сестру справа…

— Архангел Фостер любит вас… Поцелуйте свою сестру слева…

— У него есть для вас послание… Для одного из вас…

Женщина еще что-то сказала, Дигби заколебался:

— Что? Погромче, милая.

Она неразборчиво пробормотала что-то и завопила.

Подняв голову, Дигби улыбнулся:

— Послание пилигриму с другой планеты, Валентину Майклу Смиту, Человеку с Марса! Где вы, Валентин Майкл? Встаньте!

Джилл попыталась воспрепятствовать, но Джубал проворчал:

— Не стоит протестовать. Пусть встает. Проснись, Майк. Помаши. Садись.

Майк так и сделал, изумленный новым воплем. Толпа скандировала:

— Человек с МАРСА! Человек с МАРСА!

Похоже, вся служба предназначалась ему, но он ничего не понял. Слова-то звучали английские, но составлены они были неправильно, к тому же все хлопали в ладоши и вопили: «Аллилуйя!» «Счастливый день!» Он совсем запутался.

Служба кончилась. Дигби передал бразды правления молодому помощнику и ушел со сцены. Бун встал:

— Идемте, друзья, выберемся отсюда до того, как повалит толпа.

Майк последовал за ним, держась за руку Джилл. Вскоре они оказались в извилистом туннеле.

— Мы попадем отсюда на посадочную площадку? — спросил Джубал. — Я велел шоферу ждать.

— Что? — переспросил Бун. — Да, конечно. Но мы должны увидеться с Верховным Епископом.

— Что? — удивился Джубал. — Нет, нам пора.

Бун выпучил глаза:

— Доктор, Епископ ждет вас! Вы должны засвидетельствовать свое почтение. Вы — его гости.

Джубал сдался:

— Ладно, но пусть там будет не слишком много народу. Мальчику на сегодня хватит.

— Там будет лишь Верховный Епископ.

Бун провел их к лифту, и через несколько секунд они оказались в приемной Дигби. Он уже снял мантию и был в свободном балахоне.

— Извините, что заставил вас ждать, друзья, — улыбнулся он, — по окончании проповеди приходится принимать душ. Вы себе не представляете, сколько потов сходит, когда борешься с Сатаной. Так это и есть Человек с Марса? Благослови вас Господь, сын мой. Добро пожаловать в Дом Божий. Архангел Фостер желает, чтобы вы чувствовали себя как дома. Он наблюдает за вами.

Майк не ответил. Джубал с удивлением заметил, что Дигби мал ростом. Подошвы особые, что ли? Или освещение? Если не считать козлиной бородки, которую он отпустил, подражая Фостеру, его можно было принять за торговца подержанными автомобилями — та же улыбка и сердечная манера. Но он еще кого-то напомнил Джубалу… а, вот оно что! «Профессор» Симон Магус, давно почивший супруг Бекки Вези. Джубал ощутил более теплые чувства по отношению к служителю церкви. Ведь Симон-то был весьма симпатичным мошенником…

А Дигби тем временем очаровывал Джилл.

— Не преклоняйте колени, дочь моя, мы все здесь друзья. — Он говорил с ней, удивляя ее своей осведомленностью о ее жизни, и серьезно закончил: — Я глубоко уважаю ваше призвание, дочь моя. Выражаясь благословенными словами архангела Фостера, «Бог повелевает нам заботиться о теле, чтобы душа, забыв про плоть, могла искать свет». Знаю, вы еще не принадлежите к нам… но служба ваша несет на себе благословение Божие. Мы попутчики на дороге к Небесам.

Он обернулся к Джубалу:

— И вы, доктор. Архангел Фостер говорил: Бог велит нам быть счастливыми… Частенько случается отложить мне посох свой, когда чувствую я усталость смертную, и тогда провожу я счастливый час, читая истории ваши… А вскоре затем поднимаюсь просветленный, готовый к новым битвам.

— Э-э-э…. благодарю вас, Епископ.

— Я не шучу. Я узнавал вашу судьбу на Небесах. Ну-ну, не важно, что вы еще не обрели Веру. Даже существование Сатаны оправдано замыслом Божиим. Не пришло еще время вам верить. Из вашей печали, переживаний и боли вы сплетаете счастье для других. И это вам зачтется! Пожалуйста, я вызвал вас сюда не для того, чтобы вести теологические споры. Мы никогда не спорим — мы ждем: пусть человек сам увидит свет, тогда мы примем его. А сегодня мы просто насладимся вместе.

Джубал признал, что словоохотливый мошенник — радушный хозяин: кофе, выпивка и еда были отличными. Майк нервничал, особенно когда Дигби отвел его в сторону для приватного разговора. Но, проклятие, парню нужно привыкать к общению с посторонними.

Бун показывал Джилл священные реликвии, оставшиеся от Фостера и лежавшие в шкафу в противоположном конце комнаты. Джубал наблюдал за ними, потешаясь, и одновременно намазывая паштет из гусиной печенки на поджаренный хлеб. Тут он услышал щелчок, оглянулся: Майк и Дигби исчезли.

— Куда это они ушли, сенатор?

— Что, доктор?

— Епископ Дигби и Майк, где они?

Бун, казалось, только сейчас заметил закрытую дверь.

— О, они зашли в соседнюю комнату для частных аудиенций. Разве вы туда не заходили? Когда Верховный Епископ показывал вам свои покои?

— Да, кажется. Там еще было кресло на возвышении, «трон», — ухмыльнувшись, поправился Джубал, — и приступочка для того, кто преклонит колени. Ну, если этот украшенный мишурой епископ попытается говорить с Майком о религии, его ждет потрясение. — Надеюсь, они ненадолго.

— Видимо, нет. Может быть, мистер Смит пожелал поговорить с Епископом наедине. Послушайте, я попрошу подогнать вашу машину к тому выходу, где лифт, это личный выход Верховного Епископа. Сэкономите минут десять.

— Очень мило с вашей стороны.

— Если мистеру Смиту нужно облегчить душу, нам не следует его торопить. Я только выйду позвонить. — И Бун вышел.

— Джубал, мне это не нравится, — сказала Джилл. — По-моему, нас одурачили, Дигби заполучил Майка один на один.

— Очевидно.

— Но они не имеют права! Сейчас же вломлюсь туда и скажу Майку, что нам пора!

— Как хочешь, — ответил Джубал, — но ты ведешь себя, словно наседка. Если Дигби попытается обратить Майка в свою веру, — что ж, кончится тем, что Майк сам обратит его. Убеждения Майка трудно поколебать.

— Все равно, мне это не нравится.

— Расслабься. Поешь.

— Я не голодна.

— Ну, если бы я отказался поесть на халяву, меня бы выкинули из писательской гильдии. — Он намазал хлеб маслом, водрузил сверху ломоть ветчины, поверх ветчины навалил еще несколько закусок и начал пережевывать это сооружение.

Прошло минут десять. Бун не возвращался. Джилл резко произнесла:

— Джубал, нужно вызволить Майка оттуда!

— Попробуй!

Она рванулась к двери:

— Заперто!

— Так я и думал.

— Что же делать? Взломать?

Джубал осмотрел дверь:

— Ну, будь у меня таран да человек двадцать, я бы еще попытался. Джилл, такие двери можно в банковских сейфах ставить.

— Что же нам делать?

— Стучи, если хочешь. А я попробую узнать, где и почему Бун задержался.

Выглянув в коридор, Джубал увидел Буна.

— Извините, — затараторил Бун, — я искал херувима, чтобы вызвать вашего шофера, а мальчишка ушел перекусить в комнату Счастья.

— Сенатор, — остановил его Джубал, — нам пора. Не могли бы вы сообщить об этом Епископу Дигби?

Бун заволновался.

— Я позвоню, конечно, если вы настаиваете, но не могу же я войти туда, у них же там интимный разговор.

— Тогда звоните.

Но Бун был избавлен от дальнейших волнений. Отворилась дверь, вышел Майк. Поглядев на его лицо, Джилл взвизгнула:

— Майк, с тобой все хорошо?!

— Да, Джилл.

— Я сообщу Верховному Епископу, что вы уходите, — Бун вошел в соседнюю комнату и тут же вернулся. — Он удалился. Там есть еще одна дверь, в его кабинет. — Бун улыбнулся. — Как кошки и кухарки, Верховный Епископ всегда гуляет сам по себе. Шутка. Он любит говорить, что прощания ничего не прибавляют к Счастью. Не обижайтесь.

— Мы не обижаемся. Благодарим вас за крайне интересный прием. Нет, не провожайте нас, мы сами найдем дорогу.

Едва они поднялись в воздух, Джубал спросил:

— Ну, Майк, что ты думаешь?

Майк нахмурился.

— Я не грокаю.

— Не только ты, сынок. Что тебе сказал Епископ?

Майк долго молчал.

— Мой брат, Джубал, мне нужно обдумать, пока не придет гроканье.

— Думай, сынок.

— Джубал, как им удается, — спросила Джилл, — как это сходит им с рук?

— Что, Джилл?

— Да все, это же не церковь, а сумасшедший дом.

— Нет, Джилл, это церковь… неминуемый эклектизм нашего времени.

— Чего?

— Новое откровение отнюдь не ново. Ни у Фостера, ни у Дигби никогда не было свежих мыслей. Они слепили несколько старых фокусов, подкрасили их — и вперед, в дело. Процветающее дело. Эдак доживу до того, что их учение станет обязательным для всех.

— О нет!

— О да. Гитлер начинал с меньшего, и он делал ставку всего лишь на ненависть. Но счастье — более надежный товар. Знаю, как мне Дигби напомнил, я и сам торгую тем же. — Джубал скривился. — Надо было вмазать ему хорошенько, но он сумел выкрутиться, и его похвала пришлась мне по вкусу. Потому-то я и боюсь Епископа — он хитер. Он знает, чего хотят люди: счастья. Мир настрадался за целое столетие страха и вины, а Дигби заверяет их: бояться нечего, ни в нынешней жизни, ни в последующей. Бог велит им быть счастливыми. День за днем он проталкивает свою идею: не бойтесь и будьте счастливы.

— Ладно, согласна, — признала Джилл, — он и впрямь много работает. Но…

— Чепуха! Он много играет.

— Да нет же, у меня создалось впечатление, что он действительно верует, что он все принес в жертву…

— «Чепуха», говорю тебе. Джилл, худшая из бессмыслиц, которые вертят миром, — это понятие «альтруизма». Люди всегда делают то, что им хочется. Если им больно выбирать — если выбор приводит к «жертве», можешь быть уверена: в нем нет ничего более благородного, чем в неприятных ощущениях, вызываемых алчностью… Просто необходимость выбирать из двух вещей одну, когда нельзя иметь обе сразу. Каждый, самый обычный человек, страдает, выбирая: потратить ему доллар на пиво или отложить его и купить что-нибудь собственным детишкам, вставать ли ему чуть свет или лишиться работы. Но всегда он изберет то, что причинит ему поменьше неприятностей, или что доставит ему побольше удовольствия. И негодяй, и святой совершают тот же выбор, но в крупном масштабе. Как Дигби. Святой ли он или негодяй, но он не из тех, кто долго мучается.

— Как вы считаете, Джубал, кто он?

— А есть разница?

— О Джубал, ваш цинизм — всего лишь поза! Конечно, есть разница.

— М-м-м, пожалуй. Надеюсь, он негодяй… потому что святой способен взбаламутить воду в десять раз сильнее. Можешь привесить и сюда ярлычок — «цинизм», словно навешивание ярлыков способно доказать или опровергнуть мою правоту. Джилл, что тебе больше всего не понравилось в их службе?

— Ну… да все! Только не говори мне, что это и есть преклонение перед Богом.

— Имеешь в виду, что у них все устроено не так, как в той церквушке, куда ты ходила в детстве? Мужайся, Джилл: в соборе Святого Петра все по-другому, в Мекке тем более.

— Да, но… да нигде больше такого нет! Танцующая «змея»… автоматы… даже бар! Непристойно!

— Полагаю, проституция в храмах тоже выглядела весьма неприлично.

— Что?

— Думаю, зверь о двух спинах столь же комичен, когда он служит Богу, сколь и в других обстоятельствах. Что до танца, тебе не случалось наблюдать службу у трясунов? Мне тоже. Церковь, запрещающая половые сношения, долго не продержится. Но у танцев во славу Божию долгая история. И они не должны быть художественными — трясуны, например, никогда не смогли бы танцевать на сцене Большого театра; нужен лишь энтузиазм. А индийские танцы, призывающие дожди, тоже кажутся тебе кощунственными?

— Это другое дело.

— Конечно, только чем больше меняется форма, тем меньше различий по сути. А автоматы… ты что, не сталкивалась с игрой в лото при церкви?

— Да, в нашем приходе проводили игры, и собирали средства, но только по пятницам — и никогда во время богослужения.

— Да ну? Это напоминает мне женщину, которая так гордилась своей добродетелью, что спала с другими лишь в отсутствие мужа.

— Джубал, да между вашими примерами расстояние в несколько миль!

— Возможно, аналогии — вещь еще более скользкая, чем логика. Но, моя «маленькая леди»…

— Только попробуйте улыбнуться!

— Шучу. Джилл, если что-то признается грехом по воскресеньям, значит, оно остается грехом и в пятницу — по крайней мере я так грокаю — а, может, и Человек с Марса тоже. Пока я вижу единственное различие: фостериты бесплатно выдают текст с изречениями, даже если вы проиграли. А твои игры в лото как?

— Не изречения, а подделка! Тексты из «Новых Откровений». Босс, вы прочли их?

— Да.

— Ну, тогда вы понимаете. Подделка под библейские фразы. Половина слащаво, половина — чепуха, а многое просто гадко.

Джубал надолго замолчал. Наконец он спросил:

— Джилл, тебе знакомы священные писания индусов?

— Боюсь, что нет.

— А Коран? Любые другие писания? Я мог бы привести пример из Библии, но не хочу задеть твои чувства.

— Вам это не удастся.

— Ладно, тогда воспользуюсь Ветхим заветом, обычно люди спокойнее реагируют, когда его разбирают по кусочкам. Ты ведь помнишь про Содом и Гоморру? Как Лот был спасен, а Яхве разрушил грешные города?

— Да, конечно. Его жена обратилась в соляной столб.

— Мне это всегда казалось чрезмерным наказанием. Но мы говорили про Лота. Петр описывает его как справедливого, богобоязненного, праведного человека, которому досаждает святотатство грешников. Святой Петр, должно быть, авторитет по части добродетели, ему ведь были доверены ключи от Царствия Небесного. Но трудно понять, почему именно Лот стал воплощением всех добродетелей. Он разделил строй животных, по предложению брата своего. Во время сражения попал в плен. Сбежал из города, спасая свою шкуру. Он приютил и накормил двух незнакомцев — но все его поведение свидетельствует: он знал, что перед ним — Очень Важные Персоны. Согласно Корану, равно как и моим убеждениям, гостеприимство его стоило бы дороже, если бы он счел их просто нищими. Помимо названных пунктов, а также рекомендации Святого Петра, в Библии есть всего лишь одно свидетельство его добродетели: добродетели настолько великой, что только вмешательство свыше спасло ему жизнь. Смотри Книгу Бытия, глава девятнадцать, стих восьмой.

— И что там сказано?

— Посмотри сама — боюсь, ты мне не поверишь.

— Джубал! Вы кого угодно доконаете!

— Ладно, ты — самая симпатичная девушка из всех, какие мне попадались, так что я не стану пенять на твое невежество. Так и быть, скажу, но ты потом проверь. Соседи Лота стучались в дверь его, желая увидеть тех типов из неведомой страны. Лот не спорил, он предложил сделку. У него были две дочери, девственницы, как он утверждал, и он пообещал толпе отдать им девушек, дабы толпа поступала с ними, как пожелает, — групповое изнасилование. Он умолял их забрать девушек и сделать с ними, что захотят, только бы оставили в покое его гостей.

— Джубал… неужели так и написано?

— Я осовременил язык, но смысл однозначный, как ухмылка шлюхи. Лот предложил собрать шайку мужчин, «молодых и старых», сказано в Библии, и позволить им насиловать двух девственниц, с условием, что остальные не станут взламывать его дверь. Слушай! — просиял Джубал. — Надо было и мне попробовать, когда банда из спецслужбы взламывала мою дверь! Может, тогда и я попал бы на небо. — Он помрачнел. — Нет, согласно рецепту, требуются «нетронутые девственницы», а как бы я узнал, кого из вас можно предлагать?

— Да уж не меня!

— Что ж, даже Лот мог ошибаться. Но он именно это и пообещал — своих дочек-девственниц, молоденьких, нежных, непуганых… призывая всю шайку изнасиловать их, лишь бы его оставили в покое. — Джубал фыркнул. — И это дерьмо в Библии называют «праведником».

— В воскресной школе нас такому не учили, — медленно произнесла Джилл.

— Проклятие, да посмотри сама! Это не единственное потрясение для того, кто решается прочесть Библию. А Елисей? Он был настолько пронизан святостью, что прикосновение к его костям вернуло мертвого к жизни. Старый, лысый глупец, вроде меня. Однажды какие-то дети посмеялись над его плешью, совсем как вы смеетесь надо мной. И Бог послал медведей, чтобы они разорвали в клочья сорок два ребенка. Так там и написано, во второй главе второй Книги Царств.

— Босс, я ни разу не смеялась над вашей лысиной.

— А кто выслал мой адрес каким-то шарлатанам, выпускающим жидкость для волос? Богу ведомо кто, — так что пусть теперь этот человек приглядывается, не идут ли где медведи. Да Библия вся напичкана подобными историями. Преступления, от которых блевать тянет, объявляются совершенными или прощенными по Божьему соизволению… вместе со здравым смыслом и общепринятыми правилами поведения в обществе. Я не критикую Библию, не собираюсь также оправдывать порнографическую ерунду, которую индусы считают священным писанием. Или еще дюжину религий. Я их не осуждаю и не оправдываю: допускаю, что любая из них может оказаться словом Божиим… может, Бог и впрямь параноик, отдающий приказ разорвать в клочья детей только за то, что они посмеялись над его служителем. Не спрашивай меня о Его порядках. Я-то нахожусь здесь. Я лишь хочу сказать: Новые Откровения Фостера — это радость и свет, как гласят их писания. Патрон Епископа Дигби — добрый малый. Он желает людям счастья здесь, на Земле, и вечного блаженства на Небесах. Он вовсе не ждет очищения плоти. О нет! Тут как раз гигантская экономия. Любишь пить, играть в азартные игры, плясать, трахаться — приходи в церковь и проделывай все это, к тому же под святым покровительством. И пусть совесть твоя будет чиста! Веселись! Живи! Будь счастлива!

Но у самого Джубала вид был не слишком счастливый.

— Конечно, за все нужно платить. Бог Дигби ожидает поклонения, признания. Тот, кто будет настолько глуп, что откажется стать счастливым на его условиях, — грешник, а потому заслуживает самого худшего. Но ведь это правило применимо ко всем богам. Не стоит винить в этом лишь Фостера и Дигби. Они во всех отношениях ортодоксальны.

— Босс, вы говорите так, будто бы вас наполовину обратили.

— Только не меня! Я не люблю танцы змей, презираю толпу, не позволяю тупицам указывать мне, куда я должен ходить по воскресеньям. Я просто-напросто спорю с тобой, не надо критиковать их за то, что они делают. «Новые Откровения» в литературном отношении поднимаются выше среднего уровня — как и должно быть. Их ведь составили плагиаторы, используя другие писания. Что касается внутренней логики, мирские правила неприменимы к священным писаниям — но и здесь «Новые Откровения» заслуживают высокой оценки. Они почти не пытаются поймать себя за хвост. Попробуй примирить Ветхий завет с Новым заветом, или буддистскую доктрину с апокрифами Будды. Что до морали, то фостеризм — это фрейдистская этика, упакованная в сахарную оболочку для тех, кто не способен воспринимать психологию в чистом виде, хотя и сомневаюсь, что старый развратник, написавший — ох, простите, «вдохновленный к написанию» — в ней смыслил. Он вовсе не был ученым. Но зато он уловил веяние времени, он использовал сам Дух времени. Страх, вина, потеря веры — он не мог промазать. Ладно, помолчи, а я посплю.

— А кто из нас болтает?

— «Женщина соблазнила меня». — И Джубал закрыл глаза.

На Марсе колонисты строили герметичные купола для мужчин и женщин, которых ожидали со следующим кораблем. Сооружение шло быстрее, чем предполагалось, — помогали марсиане. Часть высвобожденного времени посвятили планам: строили предварительные расчеты для долгосрочного проекта по извлечению связанного кислорода из песков Марса. Нужно было сделать планету более пригодной для жизни последующих поколений людей.

Старейшины не помогали и не мешали плану. Время еще не настало. Их медитации приближались к бурной критической точке, после которой должно было сформироваться марсианское искусство — на многие тысячелетия вперед. На Земле продолжались выборы; известный поэт-авангардист издал свои новые стихи («ограниченным тиражом»), состоявшие исключительно из знаков препинания и интервалов между ними; рецензент журнала «Тайм» высказал предположение, что следовало бы перевести на вновь изобретенный способ общения все ежедневные бюллетени Ассамблеи Федерации.

Началась колоссальная кампания по продаже репродуктивных органов растений, цитировалась миссис Джозеф Дуглас («В тени величия»): «Не сяду за стол, если на нем нет цветов и салфеток». Тибетский свами из Палермо, Сицилия, заявил в Беверли-Хиллз, что заново открыл древнюю дисциплину йоги: пульсирующее дыхание, увеличивавшее прану и космическое притяжение полов. Его последователям предписывалось принять позу «мациендра», при этом они были одеты лишь в подгузники ручной работы, он же читал им вслух строки «Ригведы», в то время как гуру-помощник исследовал их кошельки в соседней комнате. Но ничего не пропадало — учителя имели иные, далеко идущие планы.

Президент Соединенных Штатов объявил первое воскресенье ноября «Национальным днем бабушек» и убеждал Америку отмечать этот день цветами. Сети магазинов погребальных услуг было предъявлено обвинение в снижении цен. Епископы-фостериты, проведя секретный сбор, объявили Второе Большое Чудо Церкви: верховный епископ Дигби был вознесен на Небо и произведен в архангелы, оказавшись на том же уровне, но на единицу ниже, чем архангел Фостер. Славную новость некоторое время продержали в тайне, ожидая подтверждения на пост нового верховного епископа, которое должно было поступить с Небес. Хьюи Шорт был кандидатом, принятым фракцией Буна после неоднократного бросания жребия.

«Унита» и «Эй» опубликовали одинаковые опровержения избрания Шорта, «Обсерваторе Романо» и «Крисчен Сайенс Монитор» проигнорировали событие, «Таймс оф Индия» поиздевалась, «Манчестер Гардиан» напечатали сообщение без комментариев — фостериты в Англии были немногочисленны, но на редкость воинственны.

Дигби отнюдь не радовался своему вознесению. Человек с Марса прервал его труды посредине, а этот тупица и осел, Шорт, наверняка выпустит из рук бразды правления. Фостер с ангельским терпением дождался, когда стихнет словесный поток и только потом обратился к Дигби: «Послушай, юнец, ты теперь ангел, вот и забудь обо всем. Вечность — не время для взаимных упреков. Ты и сам был тупицей и ослом, пока не отравил меня. Но потом ты неплохо поработал. Теперь Шорт стал Верховным Епископом, он справится — у него нет иного выбора. То же самое бывает и с папами. Часть их до продвижения была попросту «прыщами». Спроси сам, валяй, тут у нас отсутствует зависть».

Дигби успокоился, но высказал одну просьбу.

Фостер покачал нимбом: «Нет, его трогать нельзя, нечего было и пытаться. Конечно, можешь подать прошение о чуде, если хочешь… выставить себя дураком. Но уверяю тебя, прошение отклонят — ты пока еще не разобрался в Системе. У марсиан все устроено иначе, чем у нас, и пока он им нужен, мы не можем до него добраться. Они разыгрывают свой спектакль — во Вселенной хватает разнообразия, каждому найдется свое — а вы, работяги в поле, частенько про это забываете».

«Ты хочешь сказать, что этому паршивцу дозволено отшвырнуть меня в сторону — и я не должен рыпаться?»

«Ну, я-то не рыпался, а? А теперь я тебе помогаю, не так ли? Слушай, у нас полно дел. Боссу нужны реальные поступки, а не болтовня. Если тебе необходим денек, чтобы успокоиться, смотайся в рай к мусульманам, развейся. Если нет, поправь нимб, расправь крылья и приступай. Чем быстрее поведешь себя, как ангел, тем скорее почувствуешь себя им. Будь счастлив, юнец!»

Дигби сделал большой бесплотный вздох.

«О’кей, я счастлив. С чего начать?»

Когда сообщили об исчезновении Дигби, Джубал пропустил новость. А когда узнал о событии, у него появилось мимолетное подозрение, но он отмахнулся от него. Если Майк и приложил к тому руку, ему все сошло с рук — то, что происходило с верховными жрецами, ничуть не волновало Джубала, пока они к нему не лезли.

Семью его трясло. Джубал вычислил, что произошло, но не знал с кем, а спрашивать не желал. Майк был совершеннолетним и (предположительно) уже мог постоять за себя в трудной ситуации. И вообще парню давно пора было приобщиться.

Джубалу не удавалось восстановить картину преступления, наблюдая за поведением девушек, потому что оно постоянно менялось: АБВ против Г, потом БВГ против А, или АБ против ВГ, или АГ против БВ и так далее, по-всякому — четыре женщины могут группироваться как угодно.

Ситуация оставалась неизменной в течение почти целой недели после злосчастного путешествия в церковь, причем Майк большей частью проводил дни в своей комнате, погрузившись в такой глубокий транс, что Джубал счел бы его мертвым, если бы ранее не видел его в том же состоянии. Если бы порядок в доме сохранялся, Джубал не обращал бы внимания на поведение Майка. Но девушки, похоже, считали своим долгом без конца бегать на цыпочках в комнату Майка, проверяя, «все ли в порядке», и все они были слишком заняты, чтобы готовить, а уж тем более выполнять обязанности секретарш. Даже непоколебимая Энн — черт, Энн была хуже всех! Рассеянна, периодически разражается рыданиями… А Джубал-то готов был держать пари, что, если бы Энн пришлось выступать Неподкупным Свидетелем Второго Пришествия, она бы запомнила дату, время, действующих лиц, события и атмосферное давление, даже не моргнув безмятежными голубыми глазами.

Поздно вечером в четверг Майк пробудил себя, и внезапно оказалось, что АБВГ дружно служат Майку, и вообще они «меньше, чем пыль под колесами его колесницы». Вспомнили и про Джубала, а он благословил судьбу и смолчал… хотя ему и пришла в голову забавная мысль: если бы он попробовал навести порядок, Майк мог бы впятеро увеличить их жалованье, отослав Дугласу простую открытку, но девушки все равно его во всем поддерживали.

В доме снова воцарился покой, и Джубал нё возражал, видя на всем руку управляющего. Поесть давали вовремя, и качество стало еще лучше; стоило ему крикнуть: «Вперед!», и перед ним возникала счастливая, толковая секретарша с сияющими глазами. Коли так, плевать было Джубалу, у кого там больше парней на стороне. Или девиц.

Помимо прочего, интересна была и происшедшая с Майком перемена. Неделю назад Майк был послушным до того, что Джубал относил его послушание в категорию «невротического». Теперь он был настолько уверен в себе, что Джубал описал бы его поведение как «нахальное», если бы Майк не оставался все таким же вежливым и все так же не заботился о других.

Он принимал поклонение девушек, словно оно было ему положено от рождения; он стал выглядеть старше; голос его углубился, и теперь он говорил без прежней робости и более уверенно. Джубал решил, что Майк воссоединился с человеческой расой — теперь он мог бы и выписать своего пациента.

Кроме (напомнил себе Джубал) одной малости: Майк все еще не умел смеяться. Иногда он улыбался, слыша шутки, временами даже не просил объяснить их смысл. Майк был жизнерадостен, бодр, но никогда не смеялся.

Джубал решил, что это неважно. Его пациент был в здравом уме, здоров — и он стал человеком. Всего лишь несколько недель назад Джубал не мог бы поручиться за излечение. Но он был достаточно скромен, чтобы не приписывать себе всю честь; девушки сделали куда больше — или девушка?

С первых дней его пребывания в поместье Джубал ежечасно повторял Майку, что он рад гостю… но если Майк ощутит желание поглядеть на мир, он может сделать это когда угодно. Джубал не должен был удивляться, когда однажды за завтраком Майк заявил, что уезжает. Но он был изумлен — и, к собственному стыду, обижен.

Он прикрыл свои чувства салфеткой.

— Вот как? И когда же?

— Мы едем сегодня.

— Ага. Множественное число. И что же, теперь Лэрри, Дюк и я должны будем сами себе готовить?

— Мы все обсудили, — отвечал Майк. — Мне нужен кто-то рядом, Джубал, я еще не настолько знаю людей — я делаю ошибки. Конечно, мне бы нужна Джилл, потому что она хочет продолжать изучать марсианский. Но я мог бы взять с собой Лэрри и Дюка, если ты не можешь отпустить кого-то из девушек.

— У меня что же, есть право голоса?

— Джубал, ты должен решить — мы все это знаем.

(Сынок, ты, похоже, впервые в жизни соврал. Вряд ли мне удастся удержать даже Дюка, если ты решишь взять его с собой.)

— Полагаю, с тобой отправится Джилл. Но, дети, здесь ваш дом.

— Мы знаем — и мы вернемся. И вновь мы разделим воду.

— Конечно, сынок.

— Обязательно, отец.

— Что?!

— Джубал, в марсианском нет слова «отец». Но недавно я грокнул, что ты — мой отец. И отец Джилл.

Джубал кинул взгляд на Джилл:

— М-м-м, я грокаю… Поосторожнее, дети.

— Да. Идем. Джилл. — И они ушли, прежде чем он успел встать из-за стола.

Шел обычный карнавал — повозки, сладкая «вата», все те же будочки с билетами за доллар. Лекция по сексу была посвящена мнению местных умников по поводу учения Дарвина, местные красавицы нацепили на себя то, что диктовали местные же модельеры, бесстрашный Фентон совершил свой «Смертельный прыжок» перед последним номером. В «Параде чудес» не участвовал экстрасенс, но зато у них был фокусник; бородатой женщины не было, но был полумужчина, полуженщина; вместо шпагоглотателя — человек, глотающий огонь; вместо татуированного мужчины — татуированная дама, умевшая зачаровывать змей, в финале она появлялась «совершенно обнаженной… облаченной лишь в собственную кожу, изукрашенную экзотическими узорами!» — счастливчик, сумевший отыскать хотя бы один квадратный дюйм чистой кожи пониже ее шеи мог выиграть двадцать долларов.

Но приз никто не выиграл. Миссис Пайвонская позировала. «облаченной лишь в собственную кожу» — ее собственную плюс живого боа-констриктора длиной в четырнадцать футов по имени «Пышка», причем змея обвивалась вокруг ее тела настолько искусно, что блюстителям нравственности не за что было ухватиться. Чтобы защитить удава, дама стояла на стуле в клетке, где находилась дюжина кобр.

Кроме того, освещение было слабовато.

Но миссис Пайвонская была честной женщиной. Ее муж до своей кончины содержал студию в Сан-Педро, и когда заказов было мало, они украшали татуировкой друг друга. В конце концов вся она была покрыта искусными картинами, и ниже шеи места уже не оставалось. Миссис Пайвонская гордилась тем, что является самой разрисованной женщиной в мире, к тому же работа была выполнена величайшим художником на свете (так высоко было ее мнение о муже).

Патриция Пайвонская общалась с мошенниками и грешниками безо всякого вреда для себя; и ее, и мужа обратил в свою веру сам Фостер; она ходила на службы в ближайшую церковь Нового Откровения, где бы это ни было. Она бы с готовностью выступала безо всякой одежды, потому что была убеждена: тело ее послужило холстом для религиозного искусства, более великого, чем росписи в музеях или соборах. Когда они с Джорджем увидели Свет, на теле Патриции оставалось примерно три квадратных фута чистой поверхности. Он успел покрыть ее тело изображениями жизни Фостера, начиная с колыбели, над которой парили ангелы, до последних дней славы, когда его вознесли на положенное место.

К сожалению, существенную часть священной Истории приходилось прикрывать. Но она показывала картинки на закрытых сборищах, восхвалявших Счастье, если ее просил пастырь, а он почти всегда обращался к ней с просьбой, в какой бы церкви она ни была. Патриция не могла читать проповеди, она не умела петь, никогда у нее не бывало вдохновения, с ней не говорили «голоса». Но она была живым свидетельством существования Света.

Ее номер был предпоследним. У нее оставалось время убрать фотографии, а потом выскользнуть за кулисы и дождаться последнего акта. Тем временем выступал фокусник.

Доктор Аполлон раздавал публике стальные кольца, предлагая убедиться в том, что они крепкие. Потом он просил зрителей взять кольца так, чтобы они соприкасались друг с другом, касался их своей волшебной палочкой, и звенья образовывали цепь. Тогда он укладывал волшебную палочку на воздух, брал у помощницы чашу с яйцами и начинал ими жонглировать. Мало кто следил за его жонглерством — люди таращились на его помощницу. На ней было надето куда больше, чем на девицах, участвовавших в конкурсе поз. Тем не менее ясно было, что и татуировок на ней нет. Мало кто замечал, как от шести яиц оставалось пять… четыре… три… два… И наконец у доктора Аполлона оставалось всего одно яйцо.

— С каждым годом яиц остается все меньше, — произнес он, кидая последнее яйцо в публику. Он отвернулся; похоже, никто не заметил, что яйцо никуда не падало.

Доктор Аполлон позвал к возвышению мальчика:

— Сынок, я знаю: ты считаешь, что я не настоящий волшебник. Награждаю тебя долларом. — Он протянул мальчику доллар, но бумажка исчезла. — Ой, ну, давай попробуем еще разок. Получил? Ну, а теперь беги, тебе пора домой спать. — Ребенок умчался прочь. Фокусник нахмурился: — Мадам Мерлин, что теперь?

Помощница что-то прошептала ему на ухо, он покачал головой.

— Прямо здесь? Нельзя!

Она снова пошептала, он вздохнул:

— Друзья, мадам Мерлин желает лечь в постель — прямо сейчас. Кто из вас, джентльмены, хотел бы ей помочь?.. Ой, слишком много! — Он захлопал глазами. — Кто из вас служил в армии?

Но добровольцев все еще было слишком много. Выбрав двоих, доктор Аполлон сказал:

— Под сценой стоит армейская кушетка, поднимите ткань… так, поставьте на сцену. Мадам Мерлин, сюда, пожалуйста.

Пока мужчины ставили на сцену кушетку, доктор Аполлон делал пассы:

— Спите… спите… вы уснули… Друзья, она в глубоком трансе. Джентльмены, не могли бы вы уложить ее на постель? Осторожно… — Девушка будто окаменела, ее аккуратно уложили но кушетку.

— Благодарю вас, джентльмены. — Взяв волшебную палочку, висевшую в воздухе, волшебник указал ею на стоявший в углу столик; оттуда слетела простынка.

— Расправьте простынку, прикройте ее голову — нельзя таращиться на спящую даму… Благодарю вас… Теперь спуститесь. Мадам Мерлин! Вы меня слышите?

— Да, доктор.

— Вам было тяжело, хотелось спать. Теперь вам легче, вы парите в облаках. Вы плывете… — прикрытое простыней тело приподнялось над кушеткой. — Ну-ну, не настолько же легко!

— Когда они накрыли ее простынкой, — громким шепотом объяснил какой-то мальчик, — она спустилась вниз через люк. Тут все подстроено. Он сдернет простыню, подпорки свалятся, да кто угодно может такое устроить.

Доктор Аполлон не обращал на него внимания.

— Выше, мадам Мерлин. Выше. Вот так… — Она парила уже на высоте футов шести.

— Там стальная подпора, ее просто не видно, — шепнул парень. Вон там, где простынка свисает, касаясь кушетки.

Доктор Аполлон попросил добровольцев убрать кушетку.

— Ей уже не нужна постель, она спит на облаке. — Повернувшись лицом к парящему телу, он, казалось, прислушался.

— Громче, пожалуйста. Как? А, ей уже не нужна простынка.

(«Ну вот, теперь спрячут подпорки».)

Волшебник сдернул простыню, и публика уставилась на мадам Мерлин, парившую на высоте шести футов над сценой. Приятель парня, сведущего в магии, спросил:

— Так где там опора?

— Да надо смотреть в другую сторону, — отвечал мальчишка, — у них такое освещение.

— Ну, достаточно, волшебная принцесса, — произнес доктор Аполлон. — Дайте руку, просыпайтесь!

Он помог ей принять вертикальное положение и спуститься на сцену.

(«Видел, куда она встала? Вот там и спрятана опора! Фокус, вот и все!» — довольно добавил мальчишка.)

А волшебник продолжал:

— Теперь, друзья, послушайте нашего ученого лектора, профессора Тимошенко…

Тут вмешался ведущий:

— Не расходитесь! Лишь на нашем представлении, с одобрения Совета университетов и Департамента безопасности этого замечательного города, мы предлагаем любому из вас выиграть двадцать долларов…

Вот и конец представлению. Работники сцены начали убирать реквизит. Утром нужно было успеть на поезд, поэтому служители торопились.

Ведущий-владелец-управляющий вошел в палатку, покончив с представлением.

— Смитти, не уходи. — Отдав волшебнику конверт, он прибавил: — Парень, мне жаль, но ни ты, ни твоя жена не поедете с нами в Падуку.

— Знаю.

— Слушай, тут нет ничего личного — мне нужно позаботиться о цирке. У нас будет выступать пара экстрасенсов. Они отлично читают мысли, а потом она занимается френологией и гадает по рукам, а он жонглирует мячом… Я не давал вам гарантии на весь сезон.

— Знаю, — согласился фокусник. — Мы не в обиде, Тим.

— Ну, я рад, коли так. — Ведущий заколебался. — Смитти, можно дать тебе совет?

— Буду рад получить от тебя совет, — просто ответил фокусник.

— О’кей, Смитти, трюки у тебя отличные. Но трюки — еще не волшебство. Они для тебя не главное. Ты ведешь себя, как клоун — занимаешься своим делом и не мешаешь другим. Но ты не циркач. Нет в тебе чего-то такого. Настоящий волшебник без труда заставляет разинуть рот — просто вынет монетку из ниоткуда. Ну, вот левитация, я-то не видел лучшего, но публика остается холодна. Психологии не хватает. Возьмем меня, я и монетку-то не достану… И номера у меня нет, но зато я знаю публику. Знаю, чего им хочется, даже когда они сами этого не знают. Это — умение показать товар лицом, будь ты политиком, или проповедником, который молотит кулаком по кафедре, или волшебником. Узнай, чего хочет публика, — и можешь оставить половину реквизита в чемодане.

— Я уверен, ты прав.

— Знаю. Они хотят секса, крови и денег. Крови мы им не даем, но оставляем надежду: вдруг глотатель огня или кидающий ножи ошибется. Денег тоже не даем, но поощряем мелкое жульничество, — и сами его допускаем. Мы не даем и секса, но почему семь из десяти покупают билет на заключительное действо? Чтобы поглядеть на голую бабу. Правда, он ее не видит, но все равно уходит счастливый. Ну, что еще их привлекает? Тайна! Им хочется думать, что мир — нечто романтичное, хотя они знают, что это не так. Вот в чем твоя работа. Ты просто еще не научился… Черт, сынок, они знают, что твои трюки — подделка, но им хочется верить, что тут все взаправду, и ты должен им помочь. Вот чего тебе не хватает.

— Как же мне научиться, Тим?

— Черт возьми, ты должен понять все сам. Но… Ну вот твоя идея, развесить афиши с надписью «Человек с Марса». Нельзя предлагать зрителю то, чего он не проглотит. Они же видели настоящего Человека с Марса, на фото или по стерео. Ты малость похож на него, но будь ты даже его близнецом, зритель-то знает, что в нашем дешевом представлении он участвовать не станет. Все равно что вместо шпагоглотателя написать «Президент Соединенных Штатов». Зритель хочет верить — но он не позволит тебе измываться над его умом, каков бы он ни был… Даже у зрителя есть мозги ну, или что-то вроде того.

— Запомню.

— Много болтаю — ведущий привыкает болтать. Ну вы справитесь? Денег-то хватит? Зря я, конечно, но… может, дать взаймы?

— Спасибо, Тим. Мы проживем.

— Ну, не пропадайте, ребята. Пока, Джилл. — И он поспешил прочь.

Из-за кулис появилась Патриция Пайвонская в халате.

— Детки? Тим отменил ваш номер?

— Мы сами собирались уезжать.

— Я вне себя, готова все бросить.

— Ну что ты, Пэт!

— Оставлю его без заключительного номера! Пусть-ка поищет кого другого!

— Пэт, Тим прав. Я не умею показать товар лицом.

— Ну… мне будет вас не хватать. О Господи! Слушайте, до утра мы свободны, почему бы вам не пойти ко мне в палатку и не посидеть со мной?

— А лучше, Пэтти, пойдем к нам, — предложила Джилл. — Хочешь помыться в настоящей большой ванне?

— Ну, тогда я возьму бутылку.

— Нет, — возразил Майк, — я знаю, что ты пьешь, у нас есть.

— Ладно, вы ведь в «Империале», да? Мне нужно проверить своих деток да сказать Пышке, что я ухожу. Через полчасика, ладно?

Они поехали к себе, Майк сидел за рулем. Городок был маленький, там не было роботошоферов. Майк вел очень точно, впритирку втискиваясь в промежутки между машинами, которых Джилл даже не видела, пока они не оказывались позади. А он справлялся без труда. Джилл старалась освоить умение Майка растягивать время, так что жонглирование яйцами или езда в час «пик» становились легким делом, потому что все происходило, как при замедленной съемке. Странно, подумалось ей, ведь всего несколько месяцев назад этого человека ставили в тупик шнурки от ботинок.

Они не разговаривали, потому что сложно было общаться, пока мысли текли по разным временным потокам. Джилл размышляла о только что покинутой жизни, вспоминая и лелея мельчайшие подробности, и по-марсиански и по-английски. Всю жизнь, до встречи с Майком, она повиновалась тирании часов: сначала — маленькой девочкой в школе, затем — девочкой побольше в школе посерьезней, потом — под давлением больничного режима.

На карнавале, в бродячем цирке все было иначе. Помимо того, что приходилось несколько раз в день стоять в причудливой позе, изображая красавицу, ей не приходилось делать что-либо еще в строго определенное время. Майку было все равно, ели они раз в день или шесть раз, и его удовлетворяло все, что она делала по дому. У них была собственная палатка; во многих городах они даже не покидали цирк от начала и до конца представлений. Это было их гнездо, куда не могла дотянуться рука внешнего мира.

Конечно, каждый раз им приходилось сталкиваться со зрителями, но Джилл легко усвоила точку зрения циркачей: зрители не люди, их единственная функция в жизни — выдавать деньги.

Сейчас они были счастливы. Но поначалу им пришлось сложновато. Майка то и дело узнавали, иногда трудно было отцепиться от приставал, и не только от газетчиков, но и от бесконечного количества людей, считавших, что они имеют право что-то требовать от Майка.

Но вскоре Майк сдумал черты лица по-новому, вид у него стал более зрелым, появились и другие перемены. Эти меры, а также то, что они бывали в местах, где Майка не ожидали, позволило им добиться уединения. Примерно в то же время, когда Джилл в очередной раз звонила домой, Джубал предложил распространить слухи в качестве прикрытия — и через несколько дней Джилл прочла, что Человек с Марса удалился от мира в Тибетский монастырь.

На самом деле они удалились в гриль-бар «У Хэнка», Джилл поступила официанткой, а Майк — мойщиком посуды. Майк умел очень быстро отмывать посуду, когда хозяин не видел. Проработав с неделю, они поехали дальше, временами снова устраиваясь на службу, временами обходясь без работы. Они почти ежедневно ходили в публичные библиотеки, после того как Майк узнал об их существовании — раньше он считал, что у Джубала есть экземпляр каждой книги, отпечатанной на Земле. Стоило ему узнать чудесную новость — и они застряли в Эйкроне на целый месяц; Майк читал, а Джилл ходила по магазинам.

«Шоу Бакстера — Обхохочешься!», вот где было здорово. Джилл хихикнула, вспоминая, как однажды — в каком же городе? — провалился номер с позами. Ну, там вышло нечестно, они всегда работали, заранее обговорив правила: в лифчиках или без, голубые огни или самые яркие, да что угодно. Тем не менее шериф сгреб их всех, а мировой судья намеревался посадить девушек в кутузку. Цирк закрыли, а циркачи гурьбой повалили в суд, и зрители тоже: всем хотелось поглядеть на «бесстыжих женщин». Майк и Джилл втиснулись в уголок зала суда.

Джилл внушала Майку, что он никогда не должен совершать нечто необычное там, где его могут заметить. Но Майк грокнул, что наступил «касп», критический момент, требующий принятия решения…

Шериф давал показания о «публичном разврате», явно наслаждаясь собой, когда внезапно и шериф, и судья оказались перед публикой в чем мать родила.

Джилл с Майком улизнули в суматохе, все обвиняемые тоже. Цирк перебрался в более приличный городок; никто не подумал, что Майк причастен к чуду.

Джилл навсегда запомнила выражение лица шерифа. Она было мысленно обратилась к Майку, чтобы напомнить ему, как забавно тогда выглядел тот гнусный шериф. Но в марсианском нет слова «забава», и она не знала, как выразить это понятие. Они начали общаться телепатически, но пока только по-марсиански.

«Да, Джилл?» — отозвался он мысленно.

«Потом».

Они приблизились к отелю, она ощутила, как замедлился его мозг, когда он остановил машину у обочины. Джилл предпочитала ставить машину на стоянке; жить можно было и в цирке, но ей мешало отсутствие ванной. Душ, конечно, тоже ничего, но что сравнится с большой горячей ванной? Забраться в нее и отмокнуть! Временами они поселялись в отеле, брали напрокат машину. У Майка отсутствовала брезгливость к грязи из-за его воспитания. Правда, теперь он так же следил за собой, как и она, но лишь потому, что она его обучила. Он мог быть совершенно чистым и без водных процедур, и не было нужды тратиться на парикмахерскую после того, как он усвоил, какая прическа нравится Джилл. Но Майк по-прежнему испытывал наслаждение, погружаясь в воду жизни.

«Империал» был старенькой потрепанной гостиницей, но ванна в апартаментах для новобрачных была большая. Войдя, Джилл направилась прямо в ванную и открыла воду. Она не удивилась, когда вся ее одежда исчезла. Милый Майк! Он знал, как она любит делать покупки, и поощрял ее слабость, отсылая в «никуда-никогда» те тряпки, которые ей уже надоели. Он проделывал бы это каждый день, но она предупредила его, что изобилие новой одежды будет непременно замечено в цирке.

— Спасибо, милый! — крикнула она. — Давай влезай!

Он либо разделся, либо отправил в никуда свою одежду — скорее первое, решила она: Майка магазины и обновки не интересовали. Он не понимал, для чего нужна одежда, кроме как для защиты от плохой погоды, но он не нуждался в защите. Они влезли в ванну лицом друг к другу, она набрала пригоршню воды, коснулась ее губами, протянула ему. Ритуал был им уже не нужен, но Джилл приятно было вспоминать, хотя то, что она вспоминала и не нуждалось в воспоминаниях — те мгновения пребудут с нею всегда.

Потом она сказала:

— Я вспомнила, как ужасно выглядел тот гадкий шериф, оставшись в чем мать родила.

— Он выглядел забавно?

— Да, еще бы!

— Объясни мне, почему. Я не понимаю шутки.

— Ну… мне сложно. Это не шутка — не то, что каламбуры или разные слова.

— А я не грокал его «забавным», — сказал Майк. — И в нем, и в судье я грокнул неправильность. Если бы я знал заранее, что ты будешь недовольна, я бы послал их в никуда.

— Майк, милый, — она коснулась его щеки, — ты сделал лучше. Им никогда этого не простят — и им не удастся арестовать кого-либо за «неприличное поведение» в ближайшие пятьдесят лет. Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Мне жаль, что наш номер провалился. Я изо всех сил старалась, но я тоже не гожусь в актрисы.

— Я виноват, Джилл. Тим сказал правильно — я не грокаю публику. Но мне было хорошо с циркачами… и я грокал все ближе к публике с каждым днем.

— Не надо никак их называть, мы ведь сами теперь не циркачи, а они такие же люди, как мы. Люди не болваны.

— А я грокаю, что они болваны.

— Да, милый, но это невежливо.

— Я запомню.

— Ты уже решил, куда мы поедем?

— Нет. Когда придет время, я узнаю.

Верно, Майк всегда знал. С тех пор, как он совершил свой первый шаг от послушания правительству, он становился все сильнее и увереннее. Юнец, с трудом удерживавший в воздухе пепельницу, теперь он мог держать на весу не только ее, занимаясь одновременно чем-то другим; он справлялся с любым необходимым усилием — ей вспомнился застрявший в грязи грузовик… Человек двадцать пытались вытащить его, Майк тоже подставил плечо, и завязшее заднее колесо выползло наружу. Теперь Майк был умудрен опытом: никто и не догадывался о его возможностях.

Вспомнилось ей и то, как он грокнул, что «неправильность» необходима лишь в общении с живыми, мыслящими существами, а ее платье можно отправить в никуда, хотя оно вполне «правильное». Ограничение существовало для птенцов, взрослые делали так, как подсказывало гроканье.

Интересно, каким будет следующее изменение? Но она не беспокоилась: Майк был добр и мудр.

— Майк, представляешь, как было бы здорово, если бы тут оказались Энн, Доркас и Мириам? И наш отец Джубал, и ребята? Ой, вся наша семья!

— Нужна ванна побольше.

— Ну потеснились бы. А когда мы снова поедем домой, Майк?

— Я грокаю, скоро.

— «Скоро» по-марсиански? Или «скоро» по-земному? Ладно, неважно, милый, свершится, когда наполнится ожидание. Кстати, скоро здесь появится тетушка Пэтти — «скоро» по-земному. Помоешь меня?

Она встала, мыло вылетело из мыльницы, прошлось по ее телу, легло на место, мыльный слой пошел пузырями.

— Ой, щекотно!

— Душ?

— Окунусь. — Она присела, окунулась, встала. — Пора, наверное.

Кто-то постучал в дверь:

— Ребятки, вы в приличном виде?

— Иду, Пэт! — крикнула Джилл, вылезая из ванной. — Высуши меня, пожалуйста!

И она тут же высохла, не осталось и следов.

— Милый, ты не забудешь одеться? Пэтти — настоящая леди, не то, что я.

— Не забуду.

Схватив пеньюар, Джилл поспешила в гостиную.

— Входи, дорогая. Мы принимали ванну, он сейчас выйдет. Выпей пока, а потом можешь сама залезть в ванну и допить прямо там. Горячей воды — сколько хочешь.

— Я вымылась под душем, детка, после того, как уложила Пышку в постель. А вот принять настоящую ванну очень хочется. Но, Джилл, я пришла вовсе не для того, чтобы пользоваться нашей ванной; мне тяжело на душе от того, что вы уезжаете.

— Ну, мы же не упустим тебя из виду. — Джилл занялась бокалами. — Тим прав, нам нужно доработать номер.

— Номер в порядке, может, сделать его посмешнее, но… Привет, Смитти. — Она подала Майку руку в перчатке. Выходя из цирка, миссис Пайвонская всегда надевала перчатки, платье с закрытым воротом и чулки. Она выглядела, да и была, респектабельной вдовой, следившей за своей фигурой.

— Я тут говорила Джилл, что ваш номер совсем не плох.

— Пэт, не надо. Он никуда не годится.

— Да нет, милые, его можно слегка оживить — разные там трюки, шутки. Может, немного пооткровеннее костюм для Джилл… у тебя отличная фигура, милочка.

— Нет, не поможет, — покачала головой Джилл.

— Знавала я одного фокусника, он одевал помощницу в стиле веселых восьмидесятых — тысяча девятьсот восьмидесятых, конечно, — даже ног не было видно. А потом покровы исчезали один за другим. Нашим лопухам это нравилось. Пойми меня правильно, милая — никакой вульгарности. В конце она оставалась примерно в таком же наряде, как ты сейчас.

— Пэтти, — сказала Джилл, — да я бы выступала совершенно голой, лишь бы сохранить номер.

— Нельзя, милочка, лопухи бы взвыли. Но коли у тебя есть фигура, отчего бы ею не попользоваться? Многого бы я добилась со своими татуировками, если бы мне позволяли бы снимать с себя все, что можно?

— Кстати об одеждах, Пэт, тут у нас жарковато, градусов девяносто… — Сам Майк был в накинутом на плечи легком халате, вполне достаточном для циркача. Жара почти не влияла на него, лишь изредка ему приходилось слегка перестраивать обмен веществ. Но их подруга привыкла ходить полураздетой и прикрывала все тело лишь тогда, когда выходила из цирка. — Хочешь устроиться поудобнее? Тут ведь нет никого, кроме нас, цыплятки. — Последнее было шуткой, допустимой среди друзей, так объяснял ему Джубал.

— Конечно, Пэтти, — поддержала Джилл. — Еще вспотеешь. Давай принесу тебе что-нибудь.

— Ну… вообще-то мне пришлось напялить на себя костюм…

— Так не стесняйся среди друзей. Давай расстегну молнии.

— Дай-ка я сниму чулки и туфли. — Она продолжала болтать, придумывая, как бы ей подобраться к религии. Она была уверена, что дети, благослови их Господь, готовы стать ищущими, но она надеялась подвести их к Свету за сезон. — Если идешь на сцену, Смитти, ты должен научиться понимать этих чурбанов-зрителей. Если хочешь стать настоящим фокусником. Ты, конечно, многое умеешь, милый. — Всунув чулки в туфли, она повернулась, чтобы Джилл помогла ей расстегнуть молнии. — Будто бы заключил соглашение с дьяволом. Но лопухи-то не знают, что все это — ловкость рук. Нужно вести себя как-то попроще. Ты когда-нибудь встречал глотателя огня с красивой помощницей? Поставь красивую девушку рядом с ним — и она испортит ему номер, ведь зрители надеются, что он по случайности загорится.

Она стянула платье через голову, подала Джилл, та поцеловала ее.

— Ну вот, тетушка, а теперь откинься на спинку кресла, выпей.

— Погоди, милочка. — Миссис Пайвонская взмолилась в душе: пусть ее озарит. Ну конечно! Ведь картинки на ее теле говорят сами за себя: для того-то Джордж и разрисовал ее. — Вот что есть у меня… А вы-то сами когда-нибудь смотрели на мои картинки?

— Нет, — призналась Джилл, — не хотелось пялиться на тебя, будто мы двое лопухов.

— Ну тогда смотрите, дети, ведь для того-то Джордж, да благословит Господь его душу, и сотворил их. Чтобы на них пялились, рассматривали. Вот тут, под подбородком, — рождение нашего пророка, святого Фостера — невинный младенец, не ведаюший, что уготовил ему Господь. Но ангелы-то знали — видите их? Следующая сценка — его первое чудо, он был тогда юным грешником в деревенской школе, отправился подстрелить птичку… он поднял ее, погладил, и она улетела прочь, целая и невредимая. Ну, а теперь поглядите на спину. — Она рассказала, что, когда Джордж принялся за свой великий труд, «холст» был уже частично разрисован, но его осенило вдохновение, и он превратил «Нападение на Пирл-Харбор» в «Армагеддон», а «Небоскребы Нью-Йорка» — в «Священный Град».

— Но, — признала она, — несмотря на то, что теперь на каждом дюйме моего тела вы видите священные картины, Джорджу пришлось нелегко. Он изрядно потрудился, чтобы отразить важнейшие вехи в жизни нашего Пророка. Вот вы видите его читающим проповедь на ступенях нечестивого монастыря, откуда его прогнали — тогда его впервые арестовали, началось Преследование… А вон там, прямо на спине, видите, он разбивает идолов… и снова он в тюрьме, а над ним струится божественный свет. Потом немногочисленные Верующие ворвались в тюрьму…

(Преподобный Фостер сообразил, что в борьбе за свободу веры кастеты, дубинки и готовность схватиться с полицейскими перевешивали пассивное сопротивление. Церковь его уже в истоках была воинственной. Но он был подлинным тактиком и в битву вступал лишь там, где вся тяжелая артиллерия была на стороне Бога.)

— …и спасли его от неправедного суда, а взамен изваляли в смоле и перьях судью. А впереди… ну, тут немного увидишь, все под лифчиком.

(«Майкл, чего ей хочется?»

«Ты сама знаешь. Скажи ей».)

— Тетушка Пэтти, — мягко произнесла Джилл, — вы ведь хотите, чтобы мы разглядели все картинки, правда?

— Ну… да, ведь и Тим говорит в конце представления: Джордж использовал каждый дюйм, чтобы завершить рассказ.

— Если Джордж потратил на это столько труда, значит, он хотел, чтобы картинки видели. Снимай все, я же говорила тебе: я и сама бы выступала совершенно голой, но ведь мы всего лишь развлекаем. А у тебя есть цель… священная цель.

— Ну, если вы так хотите… — И она мысленно спела «Аллилуйя».

Сам Фостер поддерживает ее. Если повезет, с помощью картинок Джорджа он поможет этим детям увидеть Свет.

— Я помогу тебе.

(«Джилл?»

«Нет, Майкл».

«Погоди».)

Миссис Пайвонская с изумлением обнаружила, что вся ее одежда исчезла. А Джилл не удивилась, когда растаял ее пеньюар, равно как и халат Майка — запишем это на счет его хороших манер.

Миссис Пайвонская ахнула. Джилл обняла ее за плечи:

— Успокойся, все в порядке. Майк, скажи ей.

— Да, Джилл. Пэт…

— Да, Смитти?

— Ты говорила, что мои трюки — это ловкость рук. Но сейчас ты захотела раздеться, и я снял все с тебя.

— Но как? Где все?!

— Где-то там, куда делись и наши с Джилл халаты — ушли.

— Не волнуйся, Пэтти, — вставила Джилл, — мы все вернем. Майк, не надо было так делать.

— Извини, Джилл, но я грокнул, что тут все в порядке.

— Ну… может быть… — Пэтти не слишком расстроилась, к тому же она никому не расскажет, она же циркачка.

Ни тряпки, ни отсутствие одежды на ней и на Майке с Джилл миссис Пайвонскую не волновали. Но ее беспокоила теологическая проблема:

— Смитти, это что же, настоящее волшебство?

— Думаю, ты бы именно так это назвала, — признал он.

— Уж лучше назову чудом, — отрезала она.

— Назови как хочешь, но только не ловкость рук.

— Это я поняла. — Она не испугалась: Патрицию Пайвонскую поддерживала Вера, и она ничего не боялась. Но ей стало не по себе, она волновалась за своих друзей.

— Смитти, погляди-ка мне в глаза. Ты заключил сделку с Дьяволом?

— Нет, Пэт.

Она пристально глядела ему в лицо!

— Вроде не врешь…

— Он не умеет лгать, Пэтти.

— Значит, чудо? Смитти… ты святой!

— Не знаю, Пэт.

— Наверное, так и есть, — подтвердила Джилл. — Он и сам не знает. Майкл, мы уже так много открыли, может, и остальное?..

— «Майкл»! — внезапно вскрикнула Пэтти. — Ты — Архангел Михаил, посланный на Землю в человеческом облике!

— Пэтти, пожалуйста, перестань! Даже если и так, он все равно сам ничего не знает.

— А ему и незачем знать. Господь совершает свои чудеса, как Ему угодно.

— Пэтти, дай же мне сказать!

Вскоре миссис Пайвонская уяснила, что Майк — Человек с Марса. Она согласилась обращаться с ним по-прежнему, как с простым человеком, хотя и осталась при своем убеждении относительно его истинной природы и цели пребывания на Земле. Фостер ведь тоже пребывал человеком, пока жил на Земле, но он также всегда был и Архангелом. Если Джилл с Майклом настаивают на том, что их не надо спасать, она будет обращаться с ними так, как они того пожелают, пути Господа неисповедимы.

— Думаю, нас можно назвать «ищущими», — сказал Майк.

— Вполне, мои милые! Я-то уверена, что вы уже спасены, — но и Фостер в юности был ищущим. Я помогу вам.

Она приняла участие в другом чуде. Все трое сидели на ковре. Откинувшись на спину, Джилл мысленно предложила Майку попробовать. Без болтовни и без реквизита Майк спокойно поднял ее в воздух. А Пэтти наблюдала за ними со счастливой улыбкой.

— Пэтти, — предложил Майк, — ложись.

Она повиновалась с той же готовностью, как если бы перед ней был Фостер.

— Может, тебе лучше сначала опустить меня, Майк? — спросила Джилл, повернув к нему голову.

— Нет, я справлюсь.

Миссис Пайвонская ощутила, что ее осторожно поднимают в воздух. Она не испугалась — ею овладел религиозный экстаз, словно в лоне ее вспыхнула теплая молния; слезы выступили у нее на глазах; она не ощущала подобной мощи с тех пор, как ее коснулся святой Фостер. Майк приблизил ее к Джилл, обе обнялись, и Пэтти разрыдалась от счастья.

Опустив их на пол, Майк не почувствовал никакой усталости — он уже и не помнил, когда в последний раз уставал.

— Майк, нам нужна вода, — сказала Джилл.

(???»

«Да».

«А что потом?»

«Это необходимо. Зачем она, по-твоему, пришла?»

«Я знал, но не был уверен, что и ты знаешь… или одобришь. Брат мой. Мое «я».

«Брат мой».)

Майк отправил в ванную стакан, заставил кран наполнить его водой и вернул стакан в комнату, к Джилл. Миссис Пайвонская наблюдала за происходящим со спокойным интересом — стадию изумления она уже миновала.

— Тетушка Пэтти, — обратилась к ней Джилл, — это все равно, что крещение… и свадьба. Это… марсианский обычай. Он означает, что вы можете доверять нам, а мы — вам… мы можем все рассказывать вам, а вы нам… что мы теперь друзья, во веки веков. Но если вы согласитесь, нарушить обет нельзя. Если вы нарушите обет, мы сразу умрем. Спасенные или нет… Если мы нарушим… но нет, если не хотите, не надо делить с нами воду — мы останемся друзьями. Не нужно делать ничего, что противоречит собственной вере. Мы не принадлежим к вашей церкви, может, никогда не присоединимся. «Ищущие» — пока ты можешь называть нас только так. Да, Майк?

— Грокаем, — согласился он. — Пэт, Джилл говорит верно. Хотел бы я, чтобы можно было объяснить тебе все это по-марсиански, было бы куда яснее. Обряд включает в себя все, что есть в браке и еще больше. Мы готовы предложить тебе воду… но если есть причина в твоей религии или в твоем сердце, мешающая тебе принять нас, — не пей!

Патриция Пайвонская глубоко вздохнула. Однажды она уже приняла подобное решение, при поддержке своего супруга. Кто она такая, чтобы отказывать святому человеку? И его благословенной невесте?

— Желаю, — решительно сказала она.

Отпив глоток, Джилл произнесла:

— Мы станем ближе. — Она передала стакан Майку.

— Благодарю тебя за воду, брат мой. — Он тоже сделал глоток.

— Пэт, даю тебе воду жизни. Пей глубоко. — И он передал стакан ей.

— Благодарю вас, о, благодарю вас, милые мои! «Вода жизни»— я люблю вас обоих! — И она жадно выпила.

Взяв стакан, Джилл допила, что осталось.

— Теперь мы станем еще ближе, братья.

(«Джилл?»

«Ну давай же!»)

Майкл поднял в воздух своего нового брата, понес ее по комнате и уложил на постель.

Валентин Майкл Смит грокнул, что физическая любовь среди людей — очень человеческая и очень физическая — была не просто «ускорением яиц», не только ритуалом, благодаря которому люди «сближались». Он все еще продолжал грокать смысл любви, стараясь при каждом удобном случае грокнуть ее во всей полноте. Сам акт помогал ощутить «сближение». Он давно уже перестал шарахаться от сильного подозрения, что даже Старейшинам был неведом этот экстаз — он грокнул, что его новые близкие обладали уникальной духовной глубиной. И он радостно старался исследовать новые глубины, не имея впитанных в детстве запретов и потому не испытывая ни вины, ни отвращения.

Земные учителя, нежные и щедрые, обучили его, не причинив вреда его чистоте. Результат был столь же уникален, сколь он сам.

Джилл не удивилась, когда Пэтти полностью, прямодушно согласилась разделить воду с Майком — та сразу поняла, что марсианская церемония влечет за собой древнейший человеческий ритуал. Джилл слегка удивилась, заметив, как спокойно Пэт воспринимает умение Майка творить чудеса и в этом. Но Джилл не догадывалась, что Патриция уже встречала на своем пути святого, и она заранее ожидала от святого большего, чем от обычного мужчины. Джилл пронзило ощущение покоя и счастья: вновь критический миг завершился верным шагом… а потом и она впала в экстаз, разделив возникшую близость.

Когда все успокоились, Джилл попросила Майка устроить Пэтти ванну с помощью телекинеза, и она взвизгивала и смеялась от восторга вместе со своей старшей подругой. Впервые Майк показал Джилл это чудо, играя, потом это стало семейной традицией. Джилл была уверена, что Пэтти это понравится. Забавно было наблюдать за Пэтти, когда она обнаружила, что невидимые руки ее моют, или когда тело ее мгновенно высохло, хотя не было ни полотенец, ни потока теплого воздуха.

— Ну, — заморгала Патриция. — теперь надо выпить.

— Конечно, милая.

— И я все еще хочу показать вам мои картинки.

Перейдя в гостиную, Пэтти встала посреди ковра.

— Поглядите на меня. На меня, а не на картинки. Что вы видите?

Майк мысленно снял с нее татуировку и посмотрел на нового брата по воде. Татуировки ему понравились, они делали ее неповторимой, выделяя среди остальных. И благодаря им у нее чувствовался аромат, схожий с марсианским, ведь почти все люди были на одно лицо, а она от всех отличалась. Он подумал, не сделать ли и ему татуировки по всему телу? Но надо бы сначала грокнуть, что там следует изобразить. Жизнь его брата по воде Джубала? Нужно обдумать. Может, и Джилл пожелает иметь татуировки. Какой узор сделает ее еще прекраснее, еще более самой собой?

Пэтти без татуировок не слишком ему понравилась — она выглядела, как и должна выглядеть женщина. Майк все еще не грокнул коллекцию Дюка, хотя фотографии научили его понимать, что существуют разнообразные размеры, формы, цвета, а также разнообразие в акробатике любви, но больше он ничего не сумел грокнуть из драгоценных картинок Дюка. Воспитание сделало Майка внимательным наблюдателем, но оно же оставило его невосприимчивым к тонкому наслаждению от созерцания эротических сцен. Конечно, он находил женщин (включая, безусловно, и Патрицию Пайвонскую) сексуально возбуждающими, но ему вовсе не нужно было на них смотреть. Запах, прикосновение значили куда больше, тут он был квазичеловеком, квазимарсианином; параллельный марсианский рефлекс (не более утонченный, чем чихание) вызывался именно этими ощущениями, но он действовал лишь во время сезона, и «секс» среди марсиан был не более романтичен, чем внутривенное вливание.

Но убрав ее картинки, Майк отчетливее рассмотрел следующее: у Патриции было ее собственное лицо, отмеченное красотой прожитой жизни. У нее, с удивлением увидел он, еще более свое лицо, чем у Джилл. И он испытал к Пэт сильное чувство, которое сам он еще не называл любовью.

У нее был свой особенный запах и свои особенный голос. Этот голос был слегка хрипловат, ему нравилось слушать, даже если он не мог грокнуть значение сказанного. Запах нес в себе примесь горечи и мускуса, оттого что она возилась со змеями. Майку нравились ее змеи, он научился обращаться с ядовитыми кобрами, и не только благодаря умению растягивать время. Они грокали вместе с ним, а он наслаждался их невинными безжалостными мыслями, они напоминали ему о доме. Майк был единственным, кроме Патриции, человеком, кто мог брать в руки Пышку, — и змея относилась к этому спокойно, даже с удовольствием. Она пребывала в таком оцепенении, что и другие могли ее трогать, но лишь Майка змея воспринимала как существо, заменяющее Патрицию.

Пусть картинки появятся…

Интересно, почему Пэтти позволила покрыть себя татуировкой, думала Джилл? Она выглядела бы чудесно, если бы не была живым комиксом. Но ей нравилась сама Пэтти, а не то как она выглядела… и она зарабатывает себе на хлеб… пока не состарится настолько, что болваны и лопухи перестанут платить за удовольствие поглазеть на нее, будь ее картинки написаны самим Рембрандтом. Может, она откладывает деньги в чулок… но тут Джилл припомнила, что Пэтти теперь брат по воде, следовательно, ей принадлежит часть огромного состояния Майка. И на душе ее потеплело.

— Ну? Что вы видите? Сколько мне лет, Майкл?

— Не знаю.

— Угадай.

— Не могу, Пэтти.

— Ну же, попробуй.

— Пэтти, — вмешалась Джилл, — Майк и правда не может — он не умеет угадывать возраст… ты же знаешь, он совсем недавно прибыл на Землю. К тому же Майк считает по-марсиански. Если нужно что-то посчитать, этим занимаюсь я.

— Ладно, тогда ты угадай. Не бойся, скажи правду.

Оглядев Пэтти, Джилл отметила ее подтянутую фигуру, но также руки, шею и глаза — и скинула пяток лет, несмотря на то, что брату по воде нужно было говорить правду.

— Ну, все еще тридцать, а?

Миссис Пайвонская чуть не подавилась со смеха:

— Вот тебе преимущество истинной Веры, милочка! Джилл, да мне скоро пятьдесят!

— Тебе столько не дашь!

— Это счастье, милая. Родив первого ребенка, я было распустилась — слово «толстуха» изобрели именно для меня. Пузо у меня висело, словно на шестом месяце беременности, груди свисали вниз, а я и не пыталась привести их в порядок. Можешь посмотреть — конечно, хороший хирург шрамов не оставляет, но на мне-то их было бы видно, появились бы дырки в двух картинках.

А потом — я увидела Свет! Не упражнения, не диета — я ем, как свинья. Счастье, моя милая. Совершенное Счастье и Вера, с помощью благословенного Фостера.

— Потрясающе! — восхитилась Джилл.

Да, Пэтти никогда не придерживалась диеты и не делала никаких особых упражнений за все то время, что Джилл была с ней знакома; а Джилл знала, как приводят в порядок бюст — нет, татуировок Пэтти нож не касался.

А Майк решил, что Пэтти научилась «думать» свое тело в такую форму, какая ей нравилась, и неважно, приписывала ли она успех Фостеру или нет. Он учил Джилл контролировать тело, но сначала ей нужно было довести до совершенства свое знание марсианского, а уж потом она сможет довести до совершенства тело. Спешить некуда, ожидание приведет к успеху. А Пэтт продолжала:

— Я хотела, чтобы вы увидели, сколько может сделать Вера. Но подлинные перемены — внутри. Само Счастье. Господу Богу ведомо, что у меня нет дара проповедника, но попытаюсь объяснить вам. Сначала вы должны понять: все прочие церкви — ловушки Дьявола, Драгоценный Иисус наш учил истинной Вере, так говорил Фостер, и я ему верю. Но в смутные времена слова Иисуса извратили и исказили до того, что и сам Он их не признал бы. Поэтому Бог послал Фостера объявить Новые Откровения и разъяснить Слово Божье.

Наставив на них указующий перст, Патриция Пайвонская внезапно превратилась в жрицу, облаченную в священное достоинство и мистические символы.

— Господь желает, чтобы мы были Счастливы. Он наполнил мир предметами, чтобы мы были Счастливы. Позволил бы Он виноградному соку превращаться в вино, если бы не желал, чтобы мы пили его и веселились? Он мог оставить его соком… или обратить в уксус, чтобы никто уже не смеялся. Разве это не правда?! Конечно, Он не желал, чтобы люди напивались допьяна, избивали жен, бросали детей… Он дал нам вещи, чтобы мы ими пользовались, а не для того, чтобы мы их ломали. Если вы желаете выпить среди друзей, видящих Свет, если вам потом хочется петь и плясать, благословляя Господа за доброту, — почему бы и нет? Господь сотворил алкоголь, Он сотворил и ноги, Он сотворил все, чтобы вы были счастливы! — Она помолчала.

— Налей еще, детка. Проповеди — такое дело, глотка пересыхает. Отличная хлебная водка, не надо разбавлять. Еще не все. Если бы Господь не желал, чтобы на женщин смотрели, Он сотворил бы их уродливыми — разумно, верно? Бог не мошенник. Он сам установил правила игры, не стал же Он устраивать все так, чтобы и выиграть никто не мог, и не пошлет Он кого-то в ад за проигрыш в азартной игре.

Ладно! Бог желает, чтобы мы были Счастливы, — и Он объяснил нам, как это делать. «Любите друг друга!» Любите змею, если бедняге нужна любовь. Любите соседа… отстраняйте лишь Сатану, его служителей, которые попытаются столкнуть вас с избранной дорожки, да прямо в ад. Под «любовью» Он вовсе не имел в виду ту жеманную любовь старой девы, которая боится поднять взор от молитвенника, чтобы не узреть соблазн плоти. Если Господь ненавидел плоть, зачем же он столько ее создал? Бог не неженка. Он сотворил Большой Каньон, и звезды, и кометы, мчащиеся по небу, и циклоны, и жрецов, и землетрясения; разве Господь, благодаря которому все тут вертится-крутится, и успешно, намочит штаны, если какая-нибудь красотка слегка наклонится, и мужчина случайно увидит ее грудь? Мы с тобой, милочка, лучше знаем! Когда Бог сказал нам: «Любите!», он что же, смошенничал? Нет, он желал, чтобы мы любили друг друга. Люби младенцев, которым нужно менять штанишки; люби сильных пахучих мужчин, чтобы появлялись еще младенцы, которых ты будешь любить, — а в промежутках продолжай любить, потому что любовь — благо!

Конечно, это не значит, что нужно торговать любовью, я же не окосею от бутылки водки настолько, что начну буянить и пристукну полицейского. Нельзя продать любовь — нельзя купить Счастье, там нет ярлычков с ценой… а если кто-то считает, что можно назначить цену, — что ж, дорога в ад открыта. Но если любишь с открытым сердцем и получаешь то, в чем Бог не испытывает недостатка, Дьявол до тебя не доберется. Деньги? — Она поглядела на Джилл. — Милая, ты бы согласилась на церемонию воды с кем-то чужим, например, за миллион долларов? За десять миллионов — и не облагаемых налогом к тому же?

— Нет, конечно! («Майкл, ты грокаешь?»

«Почти полностью, Джилл. Идет ожидание».)

— Понимаете, милая? Я же знала: в той воде — любовь. Вы — ищущие, и вы уже близки к Свету. Но так как вы, благодаря вашей любви, «разделили воду и стали ближе», как говорит Майкл, я могу рассказать вам куда больше, чем обычно рассказывают простому ищущему…

«Богохульство!»

— Эй, ты чего, парень? — поднял взор Фостер. — Кто тебя укусил?

Их «пристройку» сооружали в спешке. Случается, Нечто и проберется к ним — обычно целый рой почти невидимых бесенят… безобидные, конечно, но цапнет — и чье-нибудь эго начинает чесаться…

— Чего? Посмотрите сами, иначе не поверите. Сейчас, отмотаю чуть-чуть назад «всезнание»…

— Знал бы ты, во что я теперь верю, парень, ты бы удивился. — Но все же шеф Дигби уделил ему немного внимания. Что там? Ага, трое «временщиков», люди, похоже — да, именно люди, мужчина и две женщины, обсуждают Вечность. Ничего странного.

— Но разве ты не слышал, что она сказала! «Архангел Михаил»! Как же, «Архангел»!

— А что такого?

— Как это что такого?!

— Вполне возможно.

У Дигби даже нимб затрясся:

— Фостер, ты, видать, ничего не разглядел! Она же имела в виду того переростка-преступника, который отослал меня сюда. Глянь!

Фостер увеличил картинку, отметил, что ангел-стажер говорил верно, а потом заметил еще кое-что и улыбнулся своей ангельской улыбкой.

— Откуда тебе известно, что он не архангел?

— Что?!

— Майка не видно в нашем клубе в последнее время, а имя его вписано в Тысячелетний турнир солипсистов. Обычно это знак того, что он отсутствует по долгу службы. В нашем секторе Майк — один из самых настойчивых игроков в солипсизм.

— Но представить себе — нет, неприлично!

— Знай ты, сколько лучших идей нашего Босса называли «неприличными», ты бы снова удивился… Впрочем, ты не должен удивляться, если вспомнить, что ты сам делал на Земле. «Неприличие» — сама идея равна нулю, в ней нет теологического смысла. «Тому, чьи помыслы чисты, и все вокруг кажется чистым».

— Но…

— Я наблюдаю, юноша. Помимо того, что брат наш Михаил действительно отсутствует, по крайней мере в данную микросекунду, вообще-то я не веду за ним наблюдения, мы с ним в разных списках… но заявление о том, что он «Архангел Михаил», сделано татуированной дамой, вряд ли она ошибается, она сама почти святая.

— Кто это утверждает?

— Я… а я-то знаю. — Фостер вновь ангельски улыбнулся. Милая Патриция! Конечно, песок уже слегка сыплется, но по-прежнему влечет к себе — и к тому же сияет внутренним светом, словно витраж с религиозными картинками. Он испытал вполне земную гордость при виде знакомых татуировок. Джордж закончил роспись, изобразив его вознесение на Небо. А неплохо вышло, совсем неплохо — в самом Высшем смысле. Не забыть бы навестить Джорджа да поблагодарить его, а заодно рассказать, что ему довелось повидать Патрицию… г-м-м, а где же Джордж? Ага, одаренный художник, работает в секции дизайна Вселенной, под началом самого Архитектора… неважно, нужно будет послать запрос в главную картотеку, отыщут за долю тысячелетия.

Ах, какой восхитительной пышечкой была Патриция — и какая священная неистовость! Будь у нее чуть побольше напористости да чуть поменьше застенчивости, он сделал бы из нее жрицу. Настолько велико было желание Патриции принять Бога в соответствии с ее собственной натурой, что она могла бы участвовать в обрядах лингайятов, а как раз там ей нечего было делать. Фостер подумал, не заглянуть ли ему в прошлое, увидеть ее снова молодой, но решил, что не стоит. Работать надо…

— Забудь о «всезнании», юноша, мне надо поговорить с тобой.

Дигби отключил «всезнание», остановился, ожидая. Фостер щелкнул по нимбу, имелась у него такая вредная привычка, когда он размышлял.

— Юноша, не слишком ангельски ты себя ведешь.

— Извини.

— Извинения — не для Вечности. Дело-то в том, что ты слишком много внимания уделяешь этому юнцу (может, он — наш брат Михаил, а может, и нет). Погоди, погоди! Во-первых, не тебе судить об орудии, вызволившем тебя сюда. Во-вторых, тебе не дает покоя вовсе не он, а твоя брюнеточка-секретарша. Она заслужила мой поцелуй незадолго до того, как тебя призвали, не так ли?

— Я не закончил испытание.

— Тогда, без сомнения, ты порадуешься, узнав, что новый Верховный Жрец Шорт устроил ей тщательное испытание — уверяю тебя, самое тщательное, я же говорил тебе: он годится на твой пост. Он признал ее достойной, и теперь она наслаждается заслуженным Счастьем… Да, Пастырь должен наслаждаться своей работой… но если его повысили в сане, он и от этого должен получать удовольствие. Так вот, похоже, у нас открылась вакансия на пост Хранителя-Стажера, там, в новом секторе; правда, этот пост ниже твоего номинального ранга, но ты получишь весьма полезный опыт для ангела. Эта планета — несомненно, ее можно считать планетой, сам увидишь, — так вот, населяют ее трехполые существа, и я знаю из Высоких достоверных источников, что самого Дон Жуана заинтересовали бы все три разновидности тех существ… Это не простое сравнение, его именно посылали туда в качестве испытания, а он поднял вой и взмолился, чтобы его вернули в ад одиночества, им же и сотворенный.

— Стало быть, отсылаешь меня, чтобы я ни во что не вмешивался?

— Ну-ну, ты и не можешь вмешаться, это же невозможно, благодаря чему, впрочем, возможно все остальное. Я же пытался объяснить тебе, как обстоят дела, сразу по твоем прибытии. Но пусть тебя это не волнует, у тебя впереди вся Вечность, можешь пытаться, сколько хочешь. Твой пост наделяет тебя «петлей», сможешь бывать здесь, не теряя времени. Ну, лети, работай! У меня тоже много дел. — Фостер вернулся к тому месту, на котором его прервали. Да, вон она, бедная душа, временно обозначенная под именем «Элис Дуглас»… быть приманкой сложно, но она выполняла свое дело с честью. Но теперь ее работа завершена, ей нужен отдых и восстановление сил после неизбежного истощения… конечно, она начнет брыкаться, кричать, и пена пойдет из всех отверстий…

Потребуется настоящий экзорцизм, после такой-то работенки! Но они все крепкие орешки, иными и быть не могут. К тому же душа «Элис Дуглас» надежна, ей можно дать любое поручение, если только она будет уверена в его «чистоте». Ее можно сжечь на костре или упрятать в монастырь, она все равно не предаст.

Правда, «чистоту» он не слишком уважал, однако питал профессиональное уважение к тем, кто умел делать свое дело. Фостер в последний раз глянул на миссис Пайвонскую. Вот кого он ценил! Милая крошка Патриция! Ах, благословенная, пылкая, страстная…

Дверь за Патрицией закрылась, и Джилл спросила, помолчав:

— Майк, а теперь что?

— Уедем, Джилл.

— …?

— Ты ведь читала книги по патопсихологии?

— Меньше, чем ты.

— Но ты знакома с символикой татуировок? И с тем, что означают змеи?

— Конечно. Едва я познакомилась с Пэтти, как вспомнила. Я думала, ты ей поможешь.

— Раньше не мог, пока мы не стали братьями. Теперь другое дело. Секс — благо, он помогает. Но только в том случае, если делишься с кем-то, если сливаешься. Я грокаю: а что, если бы я делал это без слияния? Нет, не представляю.

— А я грокаю, что ты бы не смог, Майк. Вот одна из причин, по которым я в тебя влюбилась.

— Я еще не грокаю «любовь». Джилл, я и «людей» не грокаю. Но мне не хотелось, чтобы Пэт уходила.

(«Джилл, идет ожидание».

«Да, знаю».)

— Думаешь, мы можем дать ей все необходимое? Сомневаюсь. Она хочет отдавать себя всю и всегда. Ей мало сборищ «Счастья», змей, татуировок. Вот положить себя на алтарь целого мира, да чтоб человечество осчастливить! Эти «Новые Откровения»… Здесь все зависит от восприятия человека. А для Пэт они и вправду «Откровения».

— Майк, милый мой Майк…

— Пора уходить. Выбери платье, возьми сумочку, остальное я уберу.

Джилл с грустью подумала, что хотела бы захватить кое-что с собой, но Майк всегда переезжал лишь с тем, что на нем было надето. Похоже, он грокал, что ей тоже так нравится.

— Надену вот это голубое, оно хорошенькое.

Платье подплыло к ней, само наделось; затем подошли туфли, она сунула в них ноги.

— Я готова.

Майк уловил «аромат» ее мысли, не смысл. Для марсианина он был слишком чужд. И все же заволновался:

— Джилл, может, надо задержаться и оформить брак?

Она задумалась.

— Сегодня воскресенье. Нет, мы не получим разрешения.

— Тогда завтра. Я грокаю, что тебе это понравится.

— Нет, Майк.

— Почему, Джилл?

— Мы не станем ближе. Мы ведь уже разделили воду. И по-марсиански, и по-английски.

— Да.

— Еще есть причина, чисто по-английски, даже по-человечески. Не хочу, чтобы Доркас, Энн, Мириам, еще Пэтти решили, что я их вытесняю.

— Джилл, ни одна из них не станет так думать.

— Не хочу рисковать, ни к чему. Ты ведь уже женился на мне, в больничной палате, сто лет назад. — Она заколебалась. — Правда, ты мог бы кое-что приятное для меня сделать.

— Что, Джилл?

— Ну, ты мог бы называть меня ласково, как я тебя.

— Да, Джилл. А какими словами?

— О! — Она чмокнула его в щеку, — Майк, лучше тебя никого нет, но ты единственный мужчина на обеих планетах, кто может без труда вывести меня из себя! Неважно, называй меня иногда «маленький брат», у меня внутри все сразу дрожит…

— Да, мой Маленький Брат.

— Ой, Господи! Идем отсюда, а не то я затащу тебя в постель… Встретимся внизу, я пойду расплачусь — Она поспешно вышла.

Они сели на первый же автобус «Грейхаунд», не узнав, куда он едет. Только через неделю они заехали домой, разделили воду с родными, погостили несколько дней и уехали, не прощаясь, — Майк не выносил прощаний и говорил «до свидания» лишь чужим.

Приехав в Лас-Вегас, они остановились в отеле. Майк изучал азартные игры, а Джилл решила повыступать, просто так, чтобы убить время. Плясать и петь она не умела; а вот ходить по сцене в невероятной высоты цилиндре, с улыбкой на лице и полосочкой мишуры на бедрах ей понравилось. Подходящее занятие в западном Вавилоне. Все равно ее спутник был занят, и она предпочитала работать: стоило ей выбрать место, как Майк тут же устраивал ее туда. Казино же были открыты круглосуточно, и Майк постоянно пропадал там.

Он следил за тем, чтобы не слишком много и часто выигрывать. Джилл установила пределы выигрышей. Выиграв довольно приличную сумму в каждом казино, он проиграл ее там же, так что его не сочли крупным игроком. Затем он устроился крупье. Не вмешиваясь в движение шарика, он пытался грокнуть, почему люди играют в азартные игры. Он чувствовал мощный порыв, сходный с сексуальным, но чувствовал также его неестественность.

Джилл сначала показалось, что в ресторанах-дворцах посетители такие же лопухи, как везде. И нечего обращать на них внимание. Но вдруг она заметила, что демонстрировать себя лопухам чертовски приятно. Понятно, Джилл и раньше нравилось, когда симпатичный мужчина оглядывался ей вслед. Ее здорово обижало, что Майк не замечает всей красоты ее тела. Но, впрочем, внимания он уделял этому телу столько, сколько вообще может пожелать женщина…

…если он не был слишком занят. Но даже в таких случаях он бывал щедр, позволяя ей вызывать его из транса; переключал скорости не жалуясь — и всегда бывал радостный, любящий, нетерпеливый…

И все-таки он не умел смеяться!..

Может быть, решила Джилл, ей нравилось чужое восхищение ее телом, потому что Майк этого не умел.

Старые, лысые, толстые лопухи. Что в них привлекательного? Джилл всю жизнь терпеть не могла этот тип похотливых старых козлов. Нет, «просто» старики здесь ни при чем. Вот Джубал: и глядел на нее, и пакости говорил, но ведь ни разу у нее не возникло ощущения, что он мечтает полапать ее где-нибудь в уголке.

Но что выходило теперь? Оказалось, что эти-то взаправдашние похотливые козлы ничуть ее не злят. Вот они глазеют на нее, часто с вожделением, и ничего! Никакой злости, наоборот, становилось как-то уютно, тепло, мягко.

«Эксгибиционизм», для нее всегда был лишь болезнью, она презирала его как слабость. Но теперь, откопав в себе нечто подобное и изучив свои ощущения, она решила: либо такая форма нарциссизма нормальна, либо она сама не в порядке. Но ничего не нормального она не чувствовала, напротив, она была здоровее, чем когда-либо. Она и раньше отличалась, завидным здоровьем, ведь медсестрам это необходимо. Но теперь у нее не было ни насморка, ни расстройства желудка за… она не могла вспомнить, с каких пор у нее даже обычных спазмов не возникало.

Ладно, если здоровой женщине нравится, когда на нее смотрят — значит, здоровым мужчинам нравится то, что они видят, так же верно, как то, что за днем следует ночь; иначе смысла во всем нет никакого! И тут она наконец поняла умом Дюка со всеми его картинками.

Майк, с которым она поделилась открытием, ни ее, ни Дюка не понял. Ну, если не желаешь, чтоб тебя трогали, или сам не хочешь дотронуться до кого-то — это как раз понятно. Сам Майк, к примеру, не переносил рукопожатий. Он желал, чтоб его особы касались только «братья по воде». (Джилл не знала, далеко ли простирается эта его неприязнь к прикосновениям. Во всяком случае, прочитав про гомосексуализм, он ничего не грокнул. Она сама, как могла, просветила его, а заодно и научила избегать «приколов». Майк был хорош, как девушка. Пришлось слегка изменить лицо. Хотя кто знает, отказал ли бы Майк Дюку… Но, к счастью, все братья Майка по воде — и мужчины, и женщины — были настоящими. А если что, Майк грокнет «неправильность» в этих межполых беднягах, решила Джилл, и не станет делить с ними воду.)

Майк совершенно не понимал, почему ей нравится, когда на нее таращатся. Лишь однажды, вскоре после того, как они покинули цирк, их позиции сблизились: Джилл стала равнодушно относиться к тому, что на нее смотрят. Но сейчас она понимала, что ее теперешнее сознание тогда едва зарождалось; на самом деле она тогда не умела относиться к мужским взглядам равнодушно. Она испытывала сильное напряжение, приспосабливаясь к Человеку с Марса, и потому отбросила часть своего строгого воспитания, культурной традиции, ту чопорность, что сохраняют медсестры, несмотря на их специфичную профессию.

Джилл и не подозревала, что в ней сидит эта чопорность — пока ее не лишилась. И сразу же обнаружила в себе такое бесстыдство, будто она была блудливой мартовской кошкой.

Она попыталась объяснить все это Майку, изложив ему теорию о взаимодополняющих функциях нарциссизма, эксгибиционизма и созерцания обнаженных тел.

— Дело в том, Майк, что, когда мужчины на меня таращатся, мне приятно… пусть их будет много или всего один. Теперь я грокаю, почему Дюку так нравятся картинки женщин, и чем сексуальнее, тем лучше. Это не означает, что я желаю оказаться с ним в постели, равно как и Дюк не ложится спать с фотографией. Но когда они смотрят на меня, тем самым сообщая мне, что я желанна, у меня внутри появляется такое теплое покалывание… — Она нахмурилась. — Надо бы сделать ужасное фото, да послать его Дюку, сказать ему, что мне так жаль, потому что я не сумела грокнуть: то, что я считала его слабостью, вовсе не слабость. Если это слабость, то и я ею страдаю — в женском варианте. Если это слабость, — а я грокаю, что нет.

— Ладно, давай найдем фотографа.

Она покачала головой:

— Нет, я просто извинюсь. Не стану посылать фото, Дюк ни разу не пытался заигрывать со мной. Не хочу, чтобы у него появились обманчивые идеи.

— Джилл, ты не хочешь Дюка?

Она расслышала эхо слов «брат по воде», прозвучавшее в его уме.

— Ни разу об этом не думала, я была «верна тебе». Но и грокаю, что ты прав: Дюка я бы не отшила — и наверняка бы получила удовольствие! А ты как думаешь, милый?

— Я грокаю благо, — серьезно отвечал Майк.

— Милый мой марсианин, бывает, что при земных женщинах нужно проявлять хотя бы подобие ревности… Но вряд ли ты сумеешь грокнуть «ревность». Милый, что бы ты грокнул, если бы один из этих чурбанов попытался «приколоться» ко мне?

Майк еле заметно улыбнулся:

— Я грокаю, он бы «пролетел».

— Конечно. Но, Майк, милый, послушай. Ты же обещал! Ведь такого ты делать не станешь? Да? Разве что в крайнем случае. Если услышишь, как я ору, загляни ко мне в мысли, если мне грозит опасность, тогда действуй. Но я умела справляться с козлами еще тогда, когда ты был на Марсе. В девяти случаях из десяти, если девушку насилуют, она тоже виновата. Так что не спеши.

— Запомню. Хотел бы я, чтобы ты отослала Дюку неприличное фото.

— Что, что? Уж если бы мне захотелось поиграть с Дюком (смотри, Майк, сам навел на мысль!), тогда я бы просто тряхнула его за плечи и сказала: «Дюк, ты не прочь? Я готова». Но начинать игру, посылая ему грязное фото? Вроде тех гадких баб, что присылали тебе снимки? Но если ты хочешь, давай.

— Если желаешь, пошли, — нахмурился Майк. — Если нет — нет. Я просто надеялся посмотреть, как делают «грязное фото». Джилл, что это такое?

Майк не мог понять изменение взглядов самой Джилл, не мог он сообразить также, для чего Дюку коллекция картинок. Однако бледное марсианское подобие бурной человеческой сексуальности не позволяло ему грокнуть ни нарциссизм, ни любование, ни стыдливость, ни эксгибиционизм.

— «Грязный», «гадкий» — это небольшая неправильность, — продолжал он, — но ты-то имела в виду благо?

— Я думаю, «грязная фотография» может быть и тем, и другим. Это зависит от того, кому она предназначена. Я теперь считаю именно так, счастливо растеряв все свои предрассудки. Лучше я тебе покажу. Рассказать не могу. Закрой жалюзи, ладно?

Ну вот, такая поза слегка «гадкая», — сказала она после того, как захлопнулись жалюзи. — Любая из девиц в шоу-бизнесе примет такую позу… а вот такую примут лишь немногие… Ну, а уж эта безусловно гадкая, а следующая — нет, я не стала бы позировать, даже если бы лицо мое было замотано полотенцем, разве что ты бы меня попросил.

— Если твое лицо будет закрыто, зачем мне картинка?

— Спроси Дюка, — это все, что я могу сказать.

— А я грокаю не «благо», не «неправильность», ни того, ни другого, я грокаю… — тут он вставил марсианское слово, означающее нулевые эмоции.

Майк был заинтригован. Тема получила развитие. Они обсуждали ее то по-марсиански, чтобы разобраться в тончайших нюансах, то по-английски, когда в марсианском понятий не находилось. Для разгадки тайны Майк отправился к Джилл на работу. Он заказал столик у стены, так что Джилл его сразу увидела и подмигнула. Она выплыла на сцену первой и улыбалась всем сразу. И тут она поняла: приятная теплота, возникшая, как всегда, во время выступления, усилилась от того, что Майк был здесь. Джилл казалось, что вся она сияет светом этого чудесного удовольствия.

Когда девушки образовали живую картину, с Джилл в центре, Майк находился на расстоянии футов десяти от нее. Управляющий выставил ее в центр на четвертый день, сказав:

— Не знаю, в чем тут дело, детка, у нас ведь есть девушки, чьи фигуры куда лучше твоей, но в тебе есть нечто такое, на что смотрят посетители.

Встав в позу, она мысленно обратилась к Майку.

(«Что-нибудь чувствуешь?»

(«Грокаю, но не полностью».

«Глянь туда, куда я смотрю, брат. Тот невысокий, он весь дрожит — он жаждет меня».

«Я грокаю его жажду».

«Ты видишь его?»)

И Джилл уставилась прямо в глаза коротышке, чтобы сильнее «завести» его и чтобы Майк мог воспользоваться ее глазами. Ее гроканье марсианского образа мышления выросло; они с Майком становились все ближе и ближе, и теперь могли пользоваться этим удобным марсианским способом общения. Джилл пока еще не умела управлять новой способностью, а Майк мог смотреть ее глазами, просто позвав ее, она же должна была прежде привлечь к себе все его внимание.

(«Мы грокаем его вместе, — согласился Майк. — Большая жажда к Маленькому Брату».

«!!!»

«Да. Прекрасная агония»)

Музыка подтолкнула Джилл, напомнила: нужно двигаться. Джилл бросила тело в ее ритм, и тело содрогнулось в такт музыке и в такт страсти. Джилл уже не понимала, чья горячая волна заставляет извиваться ее тело. Ее собственная? Майка? Незнакомца?

И случилось нечто неожиданное, Майк никогда не говорил ей, что такое возможно. Она дразнила незнакомца глазами и телом, передавая Майку все, что ощущала сама…

И внезапно увидела себя чужими глазами, ощутила примитивное неприкрытое желание.

Она споткнулась и упала бы, не поймай ее Майк. Он помог ей выпрямиться и поддерживал до тех пор, пока она вновь не смогла двигаться без всякой помощи; второе зрение исчезло.

Парад красавиц проследовал за кулисы. Одна из девушек спросила:

— Что с тобой, Джилл?

— Каблук застрял.

— Тебе просто чудом удалось удержаться. Никогда такого не видела — ты шла, словно марионетка на веревочке.

(«Так оно и было, милая!»)

— Нужно будет попросить управляющего, чтобы проверил сцену, мне кажется, там одна доска расшаталась.

Позднее Майк не раз показывал Джилл, какой видят ее различные мужчины, сидящие в зале, но сначала он убеждался, что не застанет ее врасплох. Джилл с изумлением обнаружила, насколько не совпадают «картинки»: один видел лишь ноги, другой — движения тела, а третий смотрел лишь на высокую грудь. Потом Майк дал ей поглядеть на остальных девушек, и она с облегчением заметила, что он воспринимает их такими же, как видит их она, только четче.

Но Джилл с изумлением ощутила, что ее возбуждение растет, после того, как рассмотрела выступавших его глазами.

Майк вышел из зала во время финала, раньше, чем к дверям хлынула толпа. Она не думала, что дождется его сегодня, он попросил ее освободить его от всех дел и отвлекся лишь для того, чтобы прийти на ее номер. Но вернувшись в отель, она почуяла его присутствие уже до того, как вошла в комнату. Дверь раскрылась, закрылась.

— Привет, милый! — крикнула она. — Как чудесно, что ты дома!

Он мягко улыбнулся:

— Теперь я грокаю «гадкие картинки». — Одежда ее исчезла. — Можешь принять «гадкую позу»?

— Что? Ну конечно, милый. — Она быстренько показала ему различные позы. И каждый раз Майк давал ей понять, что именно он видит. Она смотрела, ощущала его эмоции… ощущала, как в ней самой откликаются чувства, словно эхо. Наконец она приняла настолько призывную позу, насколько хватило ее воображения.

— В «гадких картинках» есть большое благо, — торжественно объявил Майк.

— Да! Теперь я их грокаю! ЧЕГО ЖЕ ТЫ ЖДЕШЬ?

Они бросили работу, начав взамен посещать все ревю подряд. Джилл обнаружила, что могла грокнуть «гадкие картинки» лишь через ощущения и зрение мужчин. Если Майк внимательно смотрел представление, она разделяла его настроение, от эмоционального удовольствия до чисто животного полового возбуждения. Но если внимание Майка отвлекалось, то модель, танцовщица или девушка, исполняющая стриптиз, становилась просто женщиной. Ну и слава Богу, не хотела бы она обнаружить в себе лесбийские наклонности.

Однако весело было смотреть на девушек его глазами, она находила в этом «большое благо», и уж вовсе «восхитительным благом» оказалось новое знание: наконец-то он и на нее стал смотреть так же заинтересованно, как и другие мужчины.

Они переехали в Пало-Альто, там Майк попытался проглотить всю Гуверовскую библиотеку. Но сканеры за ним не поспевали, а сам он не мог переворачивать страницы так быстро, как ему хотелось. Наконец он признал, что впитывает данные куда быстрее, чем успевает их грокнуть, несмотря на то, что целые ночи проводил в размышлении. Джилл с облегчением перебралась в Сан-Франциско, и там он занялся систематическими исследованиями.

Однажды она вернулась домой, в снятую ими квартиру. Майк был дома, окруженный кучей книг, — и ничем не занимался. Вокруг него валялись: Талмуд, Камасутра, несколько вариантов Библии, Книга Мертвых, Книга Мормонов, драгоценный экземпляр «Новых Откровений», подаренный Пэтти, различные апокрифы, Коран, несокращенный вариант «Золотой ветви», священные писания всяких других религий, великих и малых, даже такие редкости, как «Книга законов» Кроули.

— Что с тобой, милый?

— Джилл, я не грокаю.

(«Ожидание, Майк. Ожидание дает полноту».)

— Не думаю, что ожидание наполнит это. Я знаю, в чем дело: я не человек, я — марсианин, лишь тело у меня не марсианской формы.

— Для меня ты — человек, дорогой мой, и я люблю форму твоего тела.

— О, ты же грокаешь, о чем я. Я не могу грокнуть людей. Не понимаю множественности религий. Среди моих людей…

— Твоих, Майк?

— Извини, надо было сказать — у марсиан, так вот, у них всего лишь одна религия, и дело там не в вере — они уверены. Ты грокаешь: «Ты есть Бог!»

— Да, — согласилась она, — я грокаю… по-марсиански. Но, милый мой, почему-то по-английски оно звучит иначе, — правда, не знаю, почему.

— Х-м-м-м… на Марсе, если что-то нужно узнать, спросишь Старейшину — и ответ всегда верный. Джилл, возможно ли такое, что у нас, у землян, нет своих Древнейших? Нет души. Когда мы теряем телесную оболочку — умираем — мы умираем намертво, умираем совсем и ничего не остается? Может быть, мы живем в невежестве потому, что нам все равно? Потому что мы уходим, а позади ничего нет, и это такой короткий промежуток, что марсианину его не хватило бы для одного обдумывания? Объясни мне, Джилл, ты-то человек.

Она улыбнулась:

— Ты же сам мне все объяснил. Ты научил меня пониманию вечности, и этого ты у меня не отнимешь. Майк, ты умереть не можешь, ты можешь лишь потерять телесную оболочку. — Она прижала руки к собственному телу. — Вот это, то, что ты научил меня видеть твоими глазами, когда-нибудь исчезнет. Но я не уйду, — я есть! Ты есть Бог, я есть Бог, мы оба — Боги, и так вечно. Не уверена, где я буду, вспомню ли я, что некогда была Джилл Бордмен, счастливая медсестра, выносившая горшки, и равно счастливая танцовщица, вышагивавшая под разноцветными огнями; мне нравилось это тело…

Майк нетерпеливо (что было ему совершенно несвойственно) скинул с нее одежду.

— Спасибо, милый… Мне оно нравилось, тебе тоже, но вряд ли мне будет его не хватать, когда мой земной путь закончится. Надеюсь, когда я выйду из своей телесной оболочки, ты его съешь.

— Конечно, разве что я выйду из тела первым.

— Вряд ли. Ты отлично контролируешь свое чудесное тело, подозреваю, что ты мог бы прожить несколько столетий. Разве что ты сам решишь выйти из телесной оболочки пораньше.

— Возможно. Но не теперь… Джилл, я так старался. В какие церкви мы ходили?

— Всех направлений, в Сан-Франциско. Не помню уже, сколько раз мы посетили службу «ищущих».

— Ну, это чтобы доставить удовольствие Пэт. Я бы не ходил туда, если бы ты не настаивала.

— Ей необходимо знать, что мы пытаемся. Мы же не можем соврать ей.

— Вообще-то, — признал он, — в фостеритах что-то есть. Но все так вывернуто. Они ищут вслепую, как я в то время, когда еще выступал в цирке. Но им не удастся избавиться от ошибок, потому что вот это, — тут он поднял в воздух книгу Пэтти, — это чепуха!

— Да, но Пэтти-то смотрит иначе. Она защищена невинностью. Она — Бог и ведет себя соответственно… только сама она не ведает, что Бог в ней.

— Да, — согласился он, — в этом вся наша Пэт. Правда, она верит в это лишь тогда, когда я ей объясняю… Но, Джилл, есть всего три места, где можно искать Бога. Существует Наука. Однако я узнал больше, чем могут воспринять земные ученые, еще тогда, когда был птенцом в гнезде, узнал, отчего тикает Вселенная. Настолько больше, что я не могу с ними общаться, не могу говорить даже о таком элементарном опыте, как левитация. Я не хочу бросить тень на ученых, они делают, что должно, это я полностью грокаю. Но они ищут не то, что ищу я. Нельзя грокнуть пустыню, пересчитав все песчинки. Еще существует Философия. Предполагается, что она все способна объяснить. Так ли? С чего начали, тем кончают, вот что они делают. Есть еще такие, кто занимается самогипнозом, доказывая собственные предпосылки с помощью собственных умозаключений. Хотя бы Кант. Или другие — из тех, кто гоняется за своим хвостом. — Он махнул рукой в сторону кипы книг. — Вот где должен быть ответ, но его там нет. Есть разрозненные отрывки, где все верно, но целого нет. Если же им удается приблизиться к истине, они предлагают тебе принять все на веру. Вера! Что за непристойное слово! Джилл, почему ты не упомянула о вере, когда обучала меня словам, которые нельзя употреблять на публике?

— Майк, да ты пошутил! — улыбнулась Джилл.

— Но я не собирался шутить… не вижу, что тут смешного. Видишь, Джилл, я и тебе-то не принес радости, — помнишь, ты раньше смеялась. Я так и не научился… зато ты забыла про смех. Вместо того чтобы мне стать человеком — ты становишься марсианкой.

— Я счастлива, милый. Может, ты просто не замечал, когда я смеялась.

— Если бы ты рассмеялась там, на Маркет-стрит, я бы услышал. Я грокаю. С тех пор, как я перестал пугаться, я всегда замечал, как ты смеялась. Если бы я смог грокнуть смех, я бы грокнул и людей — так мне кажется. Тогда бы я мог помогать таким, как Пэт: я обучил бы ее всему, что знаю, и сам бы выучил то, что знает она. Мы бы понимали друг друга.

— Майк, все, что нужно делать для Пэтти; — это иногда с ней встречаться. Кстати, почему бы и нет, милый? Может, удерем от этого жуткого тумана? Она теперь должна быть дома — цирк-то закрыт, сезон кончился. Слетаем на юг, повидаемся с ней… и мне всегда хотелось повидать Нижнюю Калифорнию — то, что мексиканцы называют «Баха Калифорния». Мы могли бы отправиться дальше на юг, к теплу, и взять с собой Пэтти, вот было бы здорово!

— Хорошо.

Джилл вскочила.

— Мне нужно платье. Ты оставишь себе эти книги? Можно отослать их к Джубалу.

Он щелкнул пальцами, и все книги, кроме подарка Патриции, исчезли.

— Возьмем ее с собой, Пэтти заметит. Джилл, а сейчас мне надо бы в зоопарк.

— Пойдем.

— Хочу плюнуть верблюду в морду и спросить, отчего он так злится. Может, верблюды и есть «Старейшины» на этой планете… в том-то и беда?

— Майк, браво! Две шутки за один день!

— А я не смеюсь. Ты тоже не смеешься. И верблюду не смешно. Может, он грокает, почему так. Платье подходит? Нижнее белье нужно?

— Да, милый, а то прохладно.

— Чуть-чуть наверх… — он приподнял ее на пару футов. — Трусики. Чулки. Пояс. Туфли. Вниз, подними руки. Бюстгальтер? Ни к чему; теперь платье, ну вот, все в порядке. Вид шикарный, и ты красивая, что бы там ни означало это слово. Ты великолепна. Может, мне устроиться горничной, если ничего другого из меня не выйдет? Ванны, шампуни, массажи, прически, косметика, одежда на все случаи жизни — я научился делать вам маникюр, вы довольны, мадам?

— Ты будешь отличной горничной, милый.

— Да, я тоже так грокаю. У тебя такой чудесный вид… пожалуй, вышвырну все и устрою тебе массаж — такой сближающий.

— Да, Майк!

— А я-то думал, ты уже научилась ждать. Сначала своди меня в зоопарк и купи мне орешков.

— Да, Майк.

В парке «Золотые ворота» было ветрено, но Майк не замечал холода, и Джилл уже умела не замерзать. Но все же приятно было расслабиться в теплом обезьяннике. В нем ей нравилось лишь тепло, но сами обезьяны нагоняли на нее тоску — слишком походили на людей. А она-то решила, что навеки покончила со своей зажатостью. Ей казалось, что все плотское она научилась ценить с эстетической, почти марсианской радостью. Нет, конечно, прилюдные совокупления и испражнения человекообразных ее не смущали. Глупо винить бедняг, у которых просто не было возможности делать что-либо не на публике. Она наблюдала за ними без отвращения, ее брезгливость не роптала. Суть была в том, что они «слишком похожи на людей», — каждое действие, каждое выражение, гримаса, каждый недоумевающий, обиженный взгляд напоминал ей то, что она недолюбливала в человеке.

Джилл предпочитала львов. Мощные самцы, высокомерные даже в своем заточении, невозмутимые огромные самки-матери; надменные красавцы — бенгальские тигры, из чьих глаз на вас смотрели сами джунгли; гибкие смертоносные леопарды, мускусный запах, не вытравляемый никакими кондиционерами. Майк разделял ее вкусы. Они часами наблюдали за львами, тиграми или за птичьими вольерами, или за рептилиями, или за тюленями; как-то он сказал ей: если бы ему суждено было вылупиться здесь, на этой планете, он хотел бы родиться морским львом, это «величайшее благо».

Первый раз побывав в зоопарке, Майк страшно расстроился. Джилл пришлось заставить его подождать и попытаться грокнуть происходящее, а то он уже было собрался освободить животных. Постепенно он признал: да, большая часть их не смогла бы жить здесь, где он хотел выпустить их на волю; зоопарк был своего рода гнездом. Затем он на многие часы погрузился в транс — после чего уже не грозился уничтожить решетки, стекло и изгороди. Он объяснил Джилл, что барьеры нужны скорее для того, чтобы люди не лезли к животным, чем наоборот, а он поначалу не сумел этого грокнуть.

С тех пор, куда бы они ни приехали, Майк обязательно шел в зоопарк.

Но сегодня даже верблюды-мизантропы не могли развеять его мрачность. Обезьяны его не развеселили. Они постояли перед клетками, где содержалась семья капуцинов, понаблюдали, как те едят, спят, ухаживают друг за другом, чистятся, кормят малышей, бесцельно бродят по загону; Джилл бросала им орешки.

Она кинула одному «монаху» орешек, но прежде чем тот успел съесть подачку, более крупный самец отобрал у него лакомство, а заодно и отлупил его. Младший же самец даже не пытался отбиваться, он лишь молотил кулаками по полу и визжал от бессильной ярости. Майк внимательно наблюдал за ним.

Внезапно избитый самец кинулся к небольшой обезьянке, схватил ее и отлупил куда сильнее, чем досталось ему самому. Малыш уполз в угол, поскуливая. Остальные обезьяны не обращали на них внимания.

Откинув голову назад, Майк расхохотался — и хохот его становился все неудержимее. Задыхаясь, дрожа, он упал на пол, продолжая смеяться.

— Прекрати, Майк!

Он перестал дергаться, но гогот продолжался.

К ним поспешил служитель:

— Вам нужна помощь?

— Вы не могли бы вызвать такси? Наземное, воздушное, все равно. Мне нужно вытащить его отсюда! — И она добавила: — Ему стало плохо.

— Может, «скорую»? Похоже, у него припадок.

— Вызывайте что угодно! — Несколько минут спустя она уже втянула Майка в воздушное такси, дала шоферу их адрес, настойчиво позвала:

— Майк, слушай меня! Успокойся!

Он слегка успокоился — но продолжал хихикать, хохотал навзрыд и снова всхлипывал и хихикал, а она вытирала ему глаза платком, и так до тех пор, пока они не добрались до дома. Втащив его внутрь, она раздела и уложила его в постель.

— Ну вот, милый, теперь можешь отключаться, если хочешь.

— Все в порядке. Наконец-то все в порядке.

— Надеюсь, — вздохнула она. — Ну и напугал же ты меня!

— Прости, Маленький Брат. Я сам испугался, когда впервые услышал смех.

— Майк, что случилось?!

— Джилл… я грокаю людей!

— Что?! («???»)

«Я говорю верно, Маленький Брат: я грокаю». — Теперь я грокаю людей, Джилл… мой Маленький Брат… моя драгоценная девочка… мой крошечный бесенок с длинными красивыми ногами и прелестным сладострастным распущенным похотливым либидо… восхитительной попкой и роскошной грудью… с мягким голосом и нежными руками. Милая моя малышка.

— О Майк!

— Милая, я и раньше знал слова, просто не понимал, когда, где и зачем их говорить… и не понимал, почему тебе хочется их слышать. Я люблю тебя, солнышко, — теперь я грокаю «любовь».

— Но ты всегда ее понимал… Я тоже люблю тебя, безволосый орангутанг. Милый мой.

— «Орангутанг», конечно. Иди сюда, обезьянка, положи головку мне на плечо и расскажи мне анекдот.

— Просто… шутку?

— Пока да, разве что пообнимаемся немного. Расскажи мне такую шутку, которой я еще не слыхал, да скажи мне, правильно ли я засмеялся. Уверен, что у меня получится. Я даже готов объяснить тебе, в чем шутка. Джилл… Я ГРОКАЮ ЛЮДЕЙ!

— Но как, милый, объясни же! Или нужно по-марсиански? Или мысленно?

— Нет, в том-то и дело. Я грокаю людей. Я есть люди. И теперь я могу сказать это по-человечески. Я понял, почему люди смеются. Они смеются, потому что им бывает больно… а смех — единственное, что помогает остановить боль.

— Может, я уже не есть «люди»? Не понимаю, — озадаченно сказала Джилл.

— Ах, ты-то как раз «люди», маленькая моя «обезьянка». Ты грокаешь это автоматически и потому даже не задумываешься над этим. Потому что ты выросла с людьми. А я — нет. Я был как щенок, которого растили вдали от собак, он не мог быть похожим на хозяев и не мог стать настоящей собакой. Меня пришлось учить. Меня учил брат Махмуд, брат Джубал, еще многие… а больше всех — ты. Сегодня я получил диплом — я научился смеяться. Бедный обезьянчик!

— Который, мой милый? Мне показалось, тот, большой — просто злюка… а тот, которому я бросала орешки, оказался таким же. И ничего смешного в них не было.

— Джилл, Джилл, драгоценная моя! В тебе слишком много марсианского. Конечно, ничего смешного в том не было — все было трагично. Вот потому-то я и не мог удержаться от смеха. Посмотрел на клетку, полную обезьян, и будто увидел сразу все то злое, жестокое, необъяснимое, все, что я видел, слышал и читал за то время, что я провел среди людей, — и мне вдруг стало так больно, что я рассмеялся.

— Но… Майк, милый, смеются, когда весело, хорошо, не тогда, когда происходит нечто ужасное!

— Неужели? Ну-ка вспомни Лас-Вегас, когда вы выходили на сцену, разве люди смеялись?

— Ну… нет…

— Но ведь ваше выступление было лучшим номером. Но сейчас я грокаю: если бы они смеялись, вам бы было больно. Нет, они смеялись, когда клоун запинался о собственные ноги и падал… или еще над чем-то, что не есть благо.

— Но люди смеются не только над этим.

— Разве нет? Может, я еще не грокаю всю полноту… Но покажи мне такое, над чем ты смеешься, солнышко… расскажи шутку, что угодно, — такое, от чего будешь хохотать во все горло, а не просто вызовет улыбку. Проверь, нет ли там неправильности— и стала бы ты хохотать, если бы все было в порядке. — Он задумался. — Я грокаю: когда обезьяны сумеют рассмеяться, они станут людьми.

— Может быть. — С сомнением, но прилежно Джилл попыталась припомнить шутки, казавшиеся ей невероятно забавными, те, от которых она смеялась: «…и весь бридж-клуб…», «Должен ли я кланяться?..», «Ни то, ни другое, дурак — вместо того!..», «…а китаец возражает…», «…и сломала ногу…», «…тогда свяжись со мной!..», «…но ты мне испортишь все удовольствие…», «…и тут его теща упала в обморок…», «Остановить? Три против одного, что ты бы сумел!..», «…сам такой, бык неуклюжий!..».

Она сдалась: «забавные истории» — всего лишь выдумки, а как насчет подлинных случаев? Розыгрыши? Но любой розыгрыш поддерживает тезис Майка, начиная с «дырявого стакана», а уж что касается шуточек новоиспеченных медиков — таких вообще нужно держать в клетке! Что там еще? Как Эльза Мэй потеряла штанишки? Но ей-то было вовсе не смешно. Или…

Джилл мрачно произнесла:

— Видно, и правда вершиной человеческого юмора является рассказ о том, как кто-то хлопнулся на задницу. Не слишком приятный портрет человечества, Майк.

— Наоборот!

— Что?

— Я думал — мне говорили, — что «забавное» — обязательно благо. Нет. Когда оно случается с кем-то, ему не забавно. Как тот шериф без штанов. Благо — в смехе. Я грокаю, это храбрость… желание разделить боль, печаль, поражение.

— Но… Майк, смеяться над людьми вовсе не благо.

— Да. Но я смеялся не над маленькой обезьянкой. Я смеялся над нами. Над людьми. И внезапно я понял: я — тоже люди. И я не мог остановить смех. — Он помолчал. — Мне трудно объяснить, ты ведь никогда не жила жизнью марсиан, хотя я к много тебе о них рассказывал. На Марсе никогда не бывает ничего смешного. А того, что нам, людям, кажется забавным, на Марсе просто не происходит — или такому не позволяют происходить. Милая, то, что ты называешь «свободой», на Марсе не существует, все запланировано Старейшинами: или же то, что все же происходит на Марсе, и такое, над чем тут, на Земле, смеются, там не забавно, потому что в них нет неправильности. Смерть, например.

— Смерть не забавна.

— Почему же тогда столько шуток, анекдотов о смерти? Джилл, для нас, людей, смерть настолько печальна, что мы должны над ней смеяться. Все эти религии — они же противоречат друг другу во всем, но в каждой есть такое, что позволяет людям храбриться и шутить даже тогда, когда они осознают, что умирают. — Он умолк, Джилл ощутила, что он почти впадает в транс. — Джилл? Может, я искал не в том направлении? Возможно ли, что каждая религия — истинна?

— Что? Ну как же, Майк, ведь если одна верна, то остальные ложны.

— Да? Покажи мне самый короткий путь вокруг Вселенной. Все равно, куда ткнешь, любой путь — кратчайший… и ты укажешь на саму себя.

— И что же это доказывает? Ты ведь научил меня правильному ответу, Майк: «Ты есть Бог».

— И ты есть Бог, моя красавица. Именно этот первичный факт, не зависящий от веры, может, и означает, что все верования истинны.

— Ну… если все они истинны, то я бы сейчас предалась поклонению Шиве. — И Джилл переменила направление разговора решительными действиями.

— Ах ты маленькая язычница, — прошептал он, — да тебя же выгонят из Сан-Франциско.

— Но мы же собирались в Лос-Анджелес… а там никто ничего не заметит. О, ты и есть Шива!

— Танцуй, Кали, танцуй!

Проснувшись ночью, она увидела его у окна, он смотрел на город.

(«Что, брат мой?»)

— Они не должны быть такими несчастными!

— Милый, милый, давай я отвезу тебя домой, город не для тебя.

— Но я все равно буду чувствовать… Боль, болезни, голод, драки… нет нужды, глупо, словно те обезьяны…

— Да, милый, но ты же не виноват…

— Виноват!

— Ну, может быть… Дело же не в одном городе, народу-то пять миллиардов или больше. Нельзя помочь пяти миллиардам.

— Не уверен…

Подойдя к постели, он присел рядом с ней.

— Теперь я их грокаю, я могу поговорить с ними. Джилл, теперь я мог бы сделать наш номер так, что зрители хохотали бы до упаду. Я уверен.

— Почему бы и нет? Пэтти будет рада — я тоже. Мне нравилось участвовать в представлении, а теперь, после того, как мы разделили воду с Пэтти, мы могли бы чувствовать себя там как дома.

Он ничего не ответил. Джилл ощутила его раздумья, поняла, что он пытается грокнуть, — и терпеливо ждала.

— Джилл? Что мне надо сделать, чтобы меня посвятили в духовный сан?

Первая смешанная партия колонистов достигла Марса; шесть из семнадцати, уцелевших от группы в двадцать три человека, вернулись на Землю. Будущих колонистов тренировали в Перу, на высоте шестнадцати тысяч футов. Однажды ночью президент Аргентины перебрался в Монтевидео, прихватив с собой два чемодана; новый президент возбудил против него процесс экстрадиции, стремясь вернуть если не сбежавшего преступника, то хотя бы содержимое чемоданов. В Национальном соборе прошли последние ритуалы над опочившей Элис Дуглас, присутствовало две тысячи человек; комментаторы восхваляли стойкость, с которой Генеральный секретарь переносил свою потерю. Трехлетка по кличке Инфляция, несший вес в 126 фунтов, выиграл дерби в Кентукки, выигрыш составил пятьдесят четыре к одному; двое гостей колонии Аэротель, в Луисвилле, покинули телесные оболочки — один по собственному желанию, второй вследствие сердечного приступа.

По Соединенным Штатам распространялось пиратское издание запрещенной биографии «Дьявол и преподобный Фостер»; к ночи были уничтожены все экземпляры, рассыпан набор, причинен ущерб движимому и недвижимому имуществу, да плюс еще бесчинства, увечья и нападения на граждан. Ходили слухи, что в Британском музее есть экземпляр первого издания (неверно), а также, что в библиотеке Ватикана имелась книга (верно), но давали ее лишь ученым-теологам, принадлежавшим к католической церкви.

Законодательные органы штата Теннесси внесли на рассмотрение сессии билль о том, чтобы число «пи» теперь равнялось трем; внес его комитет по образованию и морали, нижняя палата его поддержала, а в верхней он благополучно скончался. Межцерковная фундаменталистская группа открыла свои отделения в Ван Бюрене, Арканзас, чтобы собрать средства для отправки на Марс миссионеров; один из взносов сделал доктор Джубал Хэршо, подписавшись именем издателя «Нового гуманиста», убежденного атеиста и его близкого друга.

Помимо этого, мало что теперь радовало Джубала. Слишком много новостей про Майкла. Он бережно хранил в памяти визиты Джилл и Майка, изредка гостивших дома. Особенно интересовал его прогресс Майка с тех пор, как у того развилось чувство юмора. Но теперь они наезжали домой крайне редко, и к тому же Джубала беспокоили последние события.

Джубала нисколько не взволновало изгнание Майка из Союза теологических семинарий, когда его преследовала свора разъяренных теологов: одни — потому, что верили в существование Бога, другие — потому, что не верили, но все они объединились в ненависти к Человеку с Марса. Все, что случается с теологами, кроме разве что колесования, считал Джубал, ими заслужено. К тому же, опыт пошел мальчику на пользу — в следующий раз будет думать.

Не взволновался он и тогда, когда Майк (с помощью Дугласа) вступил в армию Федерации под вымышленным именем. Он был уверен в том, что ни один сержант не сумеет причинить Майку вред, и его вовсе не трогало, что там может стрястись с вооруженными силами Федерации; сам Джубал сжег документ о почетном увольнении в запас и все, о чем он напоминал, в тот день, когда Соединенные Штаты распустили свои вооруженные силы.

Джубала удивило лишь то, как мало успел натворить Майк и как долго он продержался — почти три недели — в качестве «рядового Джонса». Военная карьера Майка увенчалась его выступлением: воспользовавшись отведенным для вопросов временем после занятия, он начал проповедовать бесполезность силы (вставляя комментарии о желательности мер, ведущих к уменьшению населения, включая каннибализм). Затем он предложил себя в качестве подопытного животного, дабы на нем испытывали любое оружие, с целью доказать: сила не только не нужна, но и бесполезна, если применить ее против человека, обученного самодисциплине.

Его предложение не приняли, а Майка попросту вышвырнули.

Позволив Джубалу просмотреть доклад, отмеченный как «сверхсекретный, только для прочтения, копия № 1 из трех существующих», Дуглас предупредил его: никто, даже Председатель объединенного комитета начальников штабов, не знает, что «рядовой Джонс» — Человек с Марса. Джубал просмотрел. Доклады были крайне противоречивы. Больше всего Джубала поразило то, что все-таки нашлись свидетели, имевшие мужество утверждать, да еще и под присягой, что они видели, как оружие исчезало.

Последний параграф он прочел особенно внимательно: «Заключение: Подчиненный — гипнотизер от природы, его можно было бы использовать в разведке, но в любых боевых войсках он бесполезен. Тем не менее, низкий коэффициент интеллекта (слабоумный), крайне низкий общий уровень классификационного мышления и параноидальные тенденции (мания величия) мешают использованию его таланта, обычно присущего врожденным идиотам. Рекомендации: отправить в постоянное увольнение как негодного к службе — никакой пенсии и никаких льгот».

Майку все же удалось повеселиться. На параде в последний день его пребывания в армии, когда взвод Майка проходил мимо начальства, командующий генерал и все его приближенные оказались по колено в буколическом конечном продукте (символ, знакомый каждому солдату, но редко попадающийся на плацу). Потом залежь исчезла, оставив после себя лишь запах и веру в массовый гипноз. Джубал пришел к выводу, что у Майка дурной вкус в том, что касается розыгрышей. Но тут ему вспомнился случай в медицинской школе, где участвовали труп и декан, — слава Богу, что Джубал надел тогда резиновые перчатки!

Джубал радовался бесславной военной карьере Майка — Джилл провела это время дома. Майк вернулся. Не похоже было, что его как-нибудь задели, наоборот, он похвастался Джубалу, что, подчиняясь Джилл, он никого не отправил в никуда, лишь несколько предметов… хотя, насколько Майк мог грокнуть, жизнь на Земле стала бы лучше, не будь у Джилл такой слабости. Джубал не стал спорить, у него и самого был весьма обширный список тех, кто «лучше бы помер».

Уникальный способ взросления Майка был естественен: он и сам был уникальным. Но его последняя выходка! «Преподобный доктор Валентин М. Смит, бакалавр искусств, доктор богословия, доктор философских наук, Основатель и Пастырь Церкви всех миров, инкорпорейтед». Господи! Хватило бы и того, что парень решил стать святым, вместо того чтобы оставить в покое чужие души, как поступил бы джентльмен. Но эти бесчисленные степени с мельницы дипломов — Джубала просто тошнило.

Хуже всего: Майк уверял, что идея зародилась у него благодаря высказываниям Джубала о церкви, о ее сути и деятельности. Джубал признал, что вполне мог сказать нечто подобное, хотя и не помнил точно.

Майк старательно скрывал свои планы; несколько месяцев он прожил в небольшом, крайне бедном сектантском колледже, получил степень бакалавра после экзаменов, затем «вызов» в их приход, после чего его посвятили в сан; секта была признана, хотя ее и считали нелепой; а он тут же написал докторскую диссертацию по сравнительным религиям, шедевр схоластики, где ему удалось избежать каких-либо утверждений; ему присудили докторскую степень honoris causa, совпавшую по времени со щедрым (анонимным) пожертвованием в пользу этой, крайне голодной, школы; вторая докторская степень (тоже почетная) за «вклад в межпланетные познания» от университета, где могли бы быть осторожнее, но Майк дал понять, что такова будет плата за его появление на конференции, посвященной изучению Солнечной системы. Человек с Марса постоянно отказывался от приглашений, от Калтеха (Калифорнийского технологического института) до Института Кайзера Вильгельма, и Гарвард не смог удержаться от соблазна.

Что ж, теперь они сами такого же пунцового цвета, как и их знамя, цинично подумал Джубал. Майк пробыл несколько недель помощником капеллана в своей бедной, как церковная мышь, альма-матер, затем порвал с сектой и основал собственную церковь. Совершенно кошерную, неуязвимую в юридическом смысле, такую же почтенную, как в свое время церковь Мартина Лютера, — и такую же тошнотворную, как скопившийся с прошлой недели мусор.

Мириам вырвала Джубала из его кислых грез.

— Босс, у нас гости!

Поглядев вверх, Джубал увидел садящуюся на газон машину и заорал:

— Лэрри, винтовку — я же поклялся пристрелить каждого, кто осмелится приземлиться на мои розовые кусты!

— Он садится на траву, босс.

— Пусть прилетает позднее, может, дадим ему разрешение.

— Похоже, это Бен Кэкстон.

— И верно. Привет, Бен! Что будешь пить?

— Ничего, специалист дурного влияния! Мне нужно поговорить с вами, Джубал.

— А ты уже говоришь со мной. Доркас, принеси Бену стаканчик теплого молока, он приболел.

— И без соды, — добавил Бен. — И подай бутылку с тремя отметинами… Джубал, мне нужно поговорить с вами наедине.

— Идем в кабинет, но если тебе удастся утаить что-нибудь от моих детей, научи меня своему способу хранить тайны.

Бен всех поприветствовал (в трех случаях — антисанитарным методом), после чего те улизнули наверх.

— Какого черта? — спросил Бен. — Я что, не туда попал?

— А, ты же не видел новое крыло, две спальни, внизу еще одна ванная, а там моя галерея.

— Да тут статуй хватит на целое кладбище!

— Пожалуйста, Бен, «Статуи» — это умершие политики, а перед тобой — «скульптуры». Говори о них, будь добр, в почтительном тоне, а то я разозлюсь. Здесь — точные копии величайших скульптур, сотворенных на нашем гадком шаре.

— Так вот, эту гадость я уже видел… а остальной балласт откуда?

— Не слушай его, милочка, — обратился Джубал к копии «Прекрасной Эльмиры», — этот варвар не ведает, что несет. — Коснувшись прекрасной увядшей щеки, он погладил пустую сморщенную грудь. — Я-то знаю, каково тебе… недолго уж осталось, потерпи, моя красавица.

Обернувшись к Бену, он бодро произнес:

— Бен, придется тебе подождать, я должен научить тебя смотреть на скульптуру. Ты нахамил даме, я такого не потерплю.

— Что? Да не валяйте дурака, Джубал. Вы сами-то грубите живым дамам, и по сто раз на дню!

— ЭНН! — заорал Джубал. — Наверх — и надень мантию!

— Вы же знаете, я не стал бы хамить той старушке, которая позировала мастеру. Но совершенно не понимаю, как у художника хватает наглости просить кого-то позировать в обнаженном виде, если это чья-то прабабушка… и чего ради вы ее тут выставили.

Вошла Энн в мантии.

— Энн, я когда-нибудь хамил тебе или остальным девушкам? — спросил Джубал.

— Требуется мое личное мнение? — поинтересовалась Энн.

— А я чего прошу? Ты же не в суде.

— Вы никогда нам не хамили, Джубал.

— А ты когда-нибудь видела, чтобы я был груб с женщиной?

— Я видела, как вы вели себя намеренно грубо по отношению к женщине, но никогда — по отношению к даме.

— Благодарю. Еще одно мнение: что ты скажешь об этой бронзе?

Поглядев на шедевр Родена, Энн медленно промолвила:

— Когда я увидела ее впервые, то подумала: какой ужас! Но потом я пришла к выводу, что это, возможно, самое прекрасное творение из всех, какие мне случалось видеть.

— Спасибо, ты свободна. — Она вышла. — Хочешь поспорить, Бен?

— Что?! Если когда-нибудь я поспорю с Энн, значит, мне пора на покой. Но я все равно не грокаю.

— Послушай, Бен. Красивую девушку разглядит каждый, но художник способен посмотреть на хорошенькую девушку и увидеть в ней старушку, которой она со временем станет. Художник получше способен разглядеть в старушке ту хорошенькую девушку, какой она некогда была. Великий художник, посмотрев на старуху, изобразит ее именно такой, какая она есть… и заставит зрителя увидеть в ней ту хорошенькую девушку, какой она когда-то была… Кроме того, он сумеет заставить всякого, в ком есть чувствительность, ну, хотя бы на уровне броненосца, увидеть, что та хорошенькая девушка все еще жива, она попросту заключена в своем обветшавшем теле. Он может заставить тебя ощутить тихую бесконечную трагедию, ибо никогда еще не было девушки, которой в душе было бы больше восемнадцати лет… независимо от того, что сделали безжалостные годы. Погляди на нее, Бен. Мы с тобой старимся, но нас это не волнует так, как их. Посмотри на нее!

И Бен воззрился на нее. Наконец Джубал хрипло произнес:

— Ладно, высморкайся и садись.

— Нет, — отвечал Кэкстон. — А вот эта? Девушка, но зачем же делать из нее кренделек?

Джубал глянул па копию «Кариатиды, упавшей под камнем».

— Не думаю, что ты оценишь обрушившуюся на нее массу, из-за чего она и выглядит «крендельком». Но ты можешь оценить высказывание Родена. Ну что люди находят в распятии, почему на него смотрят?

— Вы же знаете, что я не хожу в церковь.

— Все равно, ты должен знать, какими дрянными бывают распятия, особенно те, что в церквях… кровь похожа на кетчуп, а бывший плотник изображен так, словно он был гомиком… вот уж нет. Душевный был парень, сильный, здоровый. Но плохое изображение на многих людей оказывает то же воздействие, что и хорошее. Они же не видят недостатков, видят лишь символ, вызывающий в них глубочайшие переживания; распятие напоминает им Агонию и Самопожертвование Бога.

— Джубал, а я-то считал, что вы не христианин.

— Неужели из-за этого я должен быть слеп там, где дело касается человеческих чувств? Дурацкое гипсовое распятие способно вызвать в душе человека настолько мощные чувства, что многие из-за них шли на смерть. Художественное мастерство, с которым исполнен символ, несущественно. Перед тобой тоже эмоциональный символ, но исполненный с потрясающим искусством. Бен, три тысячелетия подряд архитекторы проектировали здания с колоннами в форме женских фигур. И наконец Роден указал: такая ноша слишком тяжела для девушки. Он же не стал говорить: «Послушайте, болваны, если уж вам хочется так делать, пусть там встанет мускулистая мужская фигура». Нет, он им показал. Бедняжка кариатида свалилась, а ведь какая чудная девушка, — ты только погляди на ее лицо. Мрачное, несчастное, никого не винит, даже богов… и все еще пытается поднять непосильную тяжесть, хоть ее и придавило.

В ней заложено больше, чем отрицание «плохого» искусства «хорошим». Она — символ для всякой женщины, пытавшейся нести непосильную ношу. Да и не только для женщин, это символ каждого мужчины и каждой женщины, всю жизнь потевших, не жалуясь, пока не свалятся под тяжкой ношей. Мужество, Бен, — и победа.

— Победа?

— Победа — в поражении, более высокой не бывает. Она же не сдалась, Бен, она все еще пытается поднять придавивший ее камень. Она — как тот отец, которого жрет рак, а он работает до последнего дня, чтобы принести домой лишний чек. Словно двенадцатилетняя девочка, заменившая младшим сестрам и братьям матушку, потому что та ушла на Небеса.

И телефонистка, которая до последней минуты осуществляет связь между людьми, хотя дым лезет в глаза, а огонь отрезал пути к отступлению. Она — все невоспетые герои, не дожившие до победы, но не покинувшие свой пост. Идем, отдай им всем честь, да пошли поглядим на мою «Русалочку».

Бен воспринял его слова буквально, но Джубал воздержался от комментария.

— Ну вот, эту Майк мне не дарил, а я не стал бы объяснять ему, почему заполучил ее… и так ясно: перед нами — одна из самых восхитительных композиций, сотворенных рукой человека.

— Ну, эту объяснять не надо — она чудесна!

— И довольно, как в случае с котятами и бабочками. Но в ней есть нечто большее. Видишь, она не совсем русалка, но и не человек. Сидит на земле, где предпочла остаться… а взор ее навечно устремлен в море, и она всегда будет ощущать тоску и одиночество. Ты ведь знаешь сказку?

— Ханс Кристиан Андерсен.

— Да. Она сидит возле гавани в Копенгагене, и в ней запечатлен всякий, кому приходилось делать сложный выбор. Она не жалеет о своем решении, но должна расплатиться. За каждый выбор приходится платить… И цена тут — не только вечная тоска по дому. Она ведь никогда не сможет быть человеком. Каждый раз, когда она делает шаг ножками, которые так дорого ей достались, — каждый раз она ступает на острые лезвия. И сдается мне, Бен, что Майк каждый раз ступает по острым лезвиям, но не говори ему, что я так думаю.

— Не буду. Лучше уж буду смотреть на нее — и не думать о лезвиях.

— Прелестна, правда? Тебе хотелось бы заполучить ее в постель? Живая, как морской котик, и такая же скользкая.

— Господи, вы порочный старик, Джубал!

— И с каждым годом становлюсь все хуже. Ну, на остальных смотреть не станем, обычно я наслаждаюсь одной, не больше, за день.

— Годится. Мне кажется, что я выпил сразу три бокала… Джубал, почему такие скульптуры не стоят там, где все могли бы их видеть?

— Потому что мир свихнулся, а искусство всегда отражает дух времени. Роден умер примерно тогда, когда мир начал сходить с ума. Последователи его отметили поразительные эффекты, которых он добивался, используя свет, тень, композицию, — и начали его копировать. Но они не сумели понять, что мастер еще и рассказывал истории, обнажавшие душу человека. Они стали презирать картины и скульптуры, в которых были запечатлены человеческие судьбы, обозвав такие работы «буквалистскими». И все ударились в абстракции.

Джубал пожал плечами:

— Абстрактные узоры вполне годятся, например, для обоев или линолеума. Но искусство — это процесс пробуждения жалости и страха. А современные художники заняты псевдоинтеллектуальной мастурбацией. Творчество — это как половой акт, в ходе которого художник насыщает публику эмоциями. Нынешние мазилы, не снисходящие до публики, или не умеющие, утеряли зрителя. Обычный человек с улицы не станет покупать искусство, если оно его не затронуло. Если же он и платит, то его просто надувают — через налоги или еще как.

— Джубал, а я-то всегда удивлялся, почему мне плевать на искусство, считал, что мне в нем чего-то не хватает.

— М-м-м, конечно, нужно поучиться ценить искусство. Но всякий художник может изъясняться на внятном языке. Большинство современных шутов и не пытаются воспользоваться языком, которому могли бы обучиться и ты и я. Они предпочитают издеваться над нами за то, что мы «не сумели» рассмотреть, чего они там добились. Если они чего-то добивались. Затуманенность — удел неспособности. Бен, а меня ты мог бы назвать художником?

— Что?! Ну, вы отлично пишете.

— Спасибо. Я избегаю слова «художник» по тем же причинам, по которым не люблю, чтобы меня называли «доктором». Но я и правда художник. Большая часть того, что я пишу, годится лишь на одно прочтение… а тому, кто знает, что я хочу сказать, и вовсе незачем меня читать. Но я — честный художник. Я пишу то, что должно дойти до читателя, подействовать на него, если удастся, вызвать жалость и ужас… или, по крайней мере, скрасить скучную жизнь. И я никогда не прячусь от него за вычурным слогом, не ищу я и похвал от других авторов за мои «приемы» или прочую белиберду. Мне хочется получать похвалу от читателя, и пусть она выражается деньгами: значит, я достиг его… или же мне ничего не надо. Поддерживать искусство — чушь! Художник, поддерживаемый подачками правительства, — то же самое, что шлюха, неспособная совершить половой акт! Проклятие, ты случайно нажал на одну из моих кнопок, я могу так долго… Налей-ка да рассказывай, что тебя тревожит.

— Джубал, я несчастен.

— Это не новость.

— У меня новые неприятности, и полно, — нахмурился Бен. — Не уверен, что мне хочется о них говорить…

— Тогда давай я расскажу тебе про мои неприятности.

— Ваши?! Джубал, а я-то думал, вы — единственный, кому удается всех обыграть.

— М-м-м, когда-нибудь расскажу тебе, как я был женат. Да, у меня есть неприятности. Дюк уехал — ты уже знаешь?

— Да.

— Лэрри — неплохой садовник, а вот все машинки, с помощью которых мы управлялись с моим логовом, рассыпаются. Хорошие механики на дороге не валяются. А таких, которые могли бы вписаться в мою семью, и вовсе не существует. Ковыляем кое-как, вызываем мастера отремонтировать то-се, но каждый их визит — семейное потрясение, и все они мошенники в душе, к тому же большая часть их не умеет пользоваться даже отверткой, обязательно порежутся. Я тоже не умею пользоваться отверткой и потому целиком в их власти.

— У меня сердце разрывается, когда я вас слушаю, Джубал.

— Нечего насмехаться. Механики и садовники — это удобство, секретари — необходимость. Но две из моих секретарш беременны, а одна выходит замуж.

Кэкстон был ошарашен.

— Я не сочиняю, — проворчал Джубал. — Они злятся, потому что я увел тебя наверх и не дал им похвастаться. Не забудь выразить удивление, когда они тебе расскажут.

— И которая же из них выходит замуж?

— Да это же очевидно! Избранник — тот болтливый беглец из пустыни и песчаных бурь, наш многоуважаемый братец Вонючка Махмуд. Я предложил ему останавливаться здесь, когда они вновь приедут в нашу страну, а этот подонок лишь рассмеялся и напомнил, что я его уже пригласил — и давно. — Джубал засопел. — А неплохо бы, может, мне бы удалось заставить ее поработать.

— Возможно, она ведь любит работать. А другие, значит, беременны?

— Дальше некуда! Приходится вспоминать свои познания в акушерстве, а то они собираются рожать дома. Господи, эти младенцы мне весь режим нарушат! Но с чего ты решил, что ни один набухший живот не принадлежит невесте?

— Ну, я думал, Махмуд более традиционен… или осторожен…

— А у него нет права голоса. Бен, много лет я пытался изучать эту проблему, пытаясь проследить извилистые пути, по которым идут их вывернутые умы, и пришел к единственному выводу. Если девушке приспичило, ее не остановишь. А мужчине проще всего смириться с неизбежным.

— Ну, так которая же из них ничем не занята? Мириам или Энн?

— Ну-ну, я же не говорил, что невеста беременна… к тому же ты, похоже, решил, что будущая невеста — Доркас. Нет, арабский учит Мириам.

— Что?! Ну тогда я — косоглазый бабуин!

— Очевидно.

— Но Мириам всегда язвила насчет прозвища Махмуда…

— И тебе еще доверяют вести колонку! Ты когда-нибудь наблюдал за старшеклассниками?

— Да, но… Доркас-то разве что танец живота не исполняла.

— А Доркас всегда так себя ведет. Не забудь, когда Мириам покажет тебе кольцо — с камнем размером с яйцо птицы Рух, и таким же редким, как эта птичка, — ты должен изобразить изумление. И будь я проклят, если смогу сейчас разобраться, кто из них когда начнет размножаться. Помни, они довольны… потому-то я тебя и предупреждаю, чтоб ты не подумал, что они «залетели». Вовсе нет. И теперь они просто счастливы. — Джубал вздохнул. — Я уже слишком стар для того, чтобы испытывать удовольствия от топота маленьких ножек, но я не собираюсь терять отличных секретарш, а детишек я люблю, и если мне удастся их уговорить, они будут жить здесь. Но вообще в доме бардак с тех пор, как Джилл вышибла почву у Майка из-под ног. Правда, я ее не виню — да и ты, должно быть, тоже.

— Нет, но… Джубал, вы что же, считаете, что Джилл приобщила Майка?

— А кто же, если не она? — изумился Джубал.

— Не наше дело. Впрочем, когда я пришел к тому же выводу, Джилл мне все объяснила. Насколько я понял, первый «гол» был делом случая.

— М-м-м… верю.

— И Джилл так считает. Она думает, Майку просто повезло, потому что он соблазнил — или, скорее, его соблазнила та, которая лучше подходила для первого раза. А теперь гадай сам, ты же знаешь, как обычно рассуждает Джилл.

— Ну да, я и в своих-то мыслительных процессах не разбираюсь! Что до Джилл, никогда бы не подумал, что она возьмется рассуждать, невзирая на то, что она по уши влюбилась, — стало быть, я не понимаю, как она мыслит.

— Да она не слишком много рассуждает, но об этом после. Джубал, а как насчет календаря?

— Что?

— Ведь вы считаете, что тут поработал Майк — в обоих случаях, если все совпадает с его визитами.

Джубал сдержанно отозвался:

— Бен, такого я не говорил.

— Ну еще бы! Вы сказали, что они гордятся. А уж я-то видел, какое впечатление этот супермен производит на женщин.

— Погоди, сынок, — он ведь наш брат.

— Знаю, — ровным тоном произнес Бен, — я люблю его. Вот потому-то мне и понятна их радость.

Джубал уставился в свой бокал.

— Бен, а мне кажется, что и твое имя можно включить в список, и вернее, чем Майка.

— Джубал, вы с ума сошли?

— Спокойнее. Я твердо верю, клянусь всеми миллиардами имен Господа Бога, в то, что не стоит совать нос не в свое дело. Но я не слепой и не глухой. Если по дому пройдет духовой оркестр, я уж как-нибудь замечу. Ты ночевал под моей крышей много раз. И что, ты спал один?

— Ах негодяй! В первую ночь — да.

— Стало быть, Доркас упустила шанс… ах нет, я же дал тебе успокоительное, та ночь не в счет. А все остальные?

— Ваш вопрос не имеет отношения к делу и не достоин моего внимания.

— Вот и ответ. Заметь: новые спальни максимально удалены от моей. Звукоизоляция тут никогда не была совершенной.

— Джубал, а разве ваше имя не должно возглавить список?

— ЧТО?!

— Не говоря уж про Лэрри и Дюка. Джубал, все ведь считают, что у вас тут самый невероятный гарем со времен султана. Поймите правильно — вам завидуют, конечно. Но все считают вас сластолюбивым старым козлом.

Джубал побарабанил пальцами но подлокотнику кресла.

— Бен, я не возражаю, если те, кто много младше меня, относятся ко мне без должного почтения. Но в данном вопросе — я настаиваю, чтобы вы все проявляли уважение к моим годам.

— Простите, — скованно произнес Бен. — Я думал, раз уж вы болтаете о моей сексуальной жизни, то и я могу быть столь же откровенным.

— Нет-нет, Бен, ты не понял! Я требую от девушек, чтобы они уважали мои преклонные года.

— А…

— Ты же сам говоришь, что я стар. Между нами, могу признаться, что желание я все еще испытываю. Но похоть не властна над моей жизнью, я предпочитаю сохранять достоинство. То, чем я много занимался в молодости, мне вовсе ни к чему повторять теперь. Бен, мужчина моего возраста, выглядящий, словно свежевымытый обитатель трущоб, может уложить в постель молодую девушку, может, ему даже удастся довести дело до конца… может, и сойдет, если есть деньги, или завещание, или собственность… Пауза, вопрос: ты можешь себе представить, что любая из наших четырех девушек согласится лечь с мужчиной в постель лишь из-за денег и всего прочего?

— Нет, ни одна.

— Благодарю вас, сэр. Я общаюсь лишь с настоящими леди. Приятно отметить, что тебе это известно. Ну и последний стимул чисто женского свойства: девушка может иногда пустить в постель старую развалину, потому что она его любит, ей жаль его, хочется доставить ему радость. Подходит?

— Возможно, Джубал — и к любой из них.

— Я тоже так думаю. Но этот последний стимул, который любая из них сочла бы достаточным, не достаточен для меня. У меня есть чувство собственного достоинства, и будьте так добры, вычеркните мое имя из списка.

— О’кей, — ухмыльнулся Кэкстон, — вы просто упрямый глупец. Надеюсь, когда я доживу до вашего возраста, меня будет легче соблазнить.

— Лучше уж пусть вас попытаются искусить, а вы устоите, чем испытать разочарование… — улыбнулся Джубал. — К вопросу о Дюке и Лэрри: не знаю и знать не желаю. Если кто-то гостит здесь, я сразу даю понять: тут не баня и не бордель, это дом… а в качестве такового в нем сочетаются анархия и тирания, без намека на демократию — как во всякой добропорядочной семье. Иными словами, все предоставлены самим себе, кроме тех случаев, когда я отдаю приказ, — и мои приказы обсуждению не подлежат. Моя тирания не распространяется на любовную жизнь. Дети всегда предпочитали интимные дела держать при себе. По крайней мере… — грустно улыбнулся Джубал, — пока тут не появилось марсианское влияние. Может, Дюк и Лэрри и затаскивали девчонок в кусты, но воплей о спасении не было.

— Так вы считаете, это Майк?

— Да, — оскалился Джубал. — Да. Я же говорю тебе, девушки так довольны и счастливы… а я не разорился, кроме того, я могу выжать из Майка столько денег, сколько нужно. Их дети ни в чем не будут испытывать нужды. Но, Бен, меня волнует сам Майк.

— И меня, Джубал.

— И Джилл.

— Э-э-э… Джубал, с Джилл проблем нет — это все Майк.

— Проклятие, ну почему парень не может вернуться домой и прекратить наконец свои проповеди? Зачем стучать кулаком по кафедре?

— М-м-м… Джубал, это не совсем то, чем он занят. Я только что оттуда, — добавил Бен.

— Что же ты сразу мне не сказал?!

Бен вздохнул:

— Сначала вы заговорили об искусстве, потом загнусавили блюзы, затем вам захотелось посплетничать.

— Ну, хватит, давай, сообщай.

— Я навестил их, возвращаясь с конференции в Кейптауне. И я чертовски встревожился, поэтому забежал к себе в контору — и сразу к вам. Джубал, вы не могли бы устроить так, чтобы Дуглас прикрыл его дельце?

— Нет, — покачал головой Джубал, — Майк делает со своей жизнью, что хочет, это его личное дело.

— Вы бы вмешались, если бы увидели то, что видел я.

— Нет! А во-вторых, я не могу. И Дуглас тоже.

— Джубал, Майк согласится с любым решением по поводу его денег, скорее всего, он ничего не поймет.

— Еще как поймет! Бен, недавно Майк составил завещание и прислал его мне — для критики. Один из самых мудрых документов, какие мне приходилось видеть. Он сообразил, что у него куда больше добра, чем могли бы использовать его наследники, и потому часть денег пустил на охрану остального состояния. Он поставил заслоны против возможных притязаний со стороны родичей, включая родителей по закону и родителей от природы (он знает, что он — незаконнорожденный, хотя я и не представляю себе, каким образом он это вызнал); он также обезопасил своих наследников от притязаний экипажа и родственников команды «Посланника». Он придумал способ утрясти все разногласия без вмешательства суда с любым наследником, предъявляющим права, и в целом составил завещание так, что нужно будет свергнуть правительство, прежде чем кому-нибудь удастся опротестовать его волю. Завещание показывает, что ему известны все виды собственности. Я ничего не сумел раскритиковать. (Включая, подумал Джубал мрачно, его распоряжения в твою пользу, братец!) И не говори мне, что я мог бы использовать его деньги!

Бен помрачнел:

— Хотел бы я, чтобы это было возможно.

— А я — нет. Но делу этим не поможешь. Майк не снимал ни доллара со счета вот уже почти год. Мне звонил Дуглас — Майк не отвечал на его письма.

— Ничего не снимал? Джубал, но он много тратит!

— Может, зарабатывает в церкви?

— Самое странное, что это даже и не церковь.

— А что же?

— Э-э-э… ну, больше похоже на школу.

— Как ты сказал?

— Там учат марсианскому языку.

— Ох, лучше бы тогда он не называл ее «церковью».

— Может, она и есть церковь, во всяком случае попадает под нужное определение.

— Слушай, Бен, и каток можно объявить церковью, если найдется секта, которая станет утверждать, что катание на коньках есть форма богослужения. Или же что катание на коньках выполняет некую необходимую функцию. Если дозволено петь во славу Господню, стало быть, дозволено и кататься на коньках с той же целью. В Малайе есть храмы, постороннему они кажутся общежитиями для змей, но наш Верховный Суд определяет их как церкви.

— Ну, Майк тоже разводит змей. Джубал, неужели же нет ничего такого, что бы запрещалось?

— М-м-м… праздный вопрос. Обычно церковь бесплатно предсказывает судьбу или вызывает души умерших… но она принимает дары, и часто «дары» — всего лишь плата за услуги. Человеческие жертвоприношения вне закона, но их практикуют в нескольких частях света. Может, и здесь, на бывшей земле свободных людей. Есть верный способ делать то, что обычно подавляется: совершать все обряды во внутреннем святилище и не пускать иноверцев. В чем дело, Бен? Неужели Майк занимается чем-то таким, за что его могут упечь в тюрьму?

— Вроде нет.

— Только бы он был осторожен… Фостериты ведь показали нам, что можно вытворять практически что угодно, и оставаться безнаказанными. А они вытворяют куда больше, чем натворил Джозеф Смит, которого линчевали.

— Майк многое почерпнул у фостеритов. Это меня волнует.

— А что именно?

— Джубал, дело касается «братьев по воде».

— Так мне что же, всунуть яд в полость зуба и носить его с собой?

— Предполагается, что те, кто принадлежат к «внутреннему кругу», могут добровольно выйти из телесной оболочки — и никакого яда не надо.

— Ну, так далеко я не заходил, Бен. Но я знаю, как нужно защищаться. Ну, выкладывай.

— Джубал, я упомянул, что Майк выращивает змей. И в прямом, и в переносном смысле — у него там целая яма, наполненная змеями. Есть в этом нечто нездоровое. Храм Майка велик, там есть зал для общих сборов, несколько малых залов для собраний по приглашениям, множество комнат, жилой отсек. Джилл прислала мне радиограмму, и я высадился возле частного входа на боковой улочке. Жилые комнаты — над большим залом. Там можно быть наедине со своими, насколько это возможно в большом городе.

— Да, — кивнул Джубал, — независимо от того, делаешь ли ты нечто законное или нет, любознательные соседи отвратительны.

— В данном случае — прекрасная идея. Я вошел через внешнюю дверь, должно быть, меня проверил сканнер, хотя я и не заметил никаких приборов. Две автоматические двери, затем наверх, по воздушному лифту. Лифт необычный, управляет не сам пассажир, а кто-то невидимый. Да и ощущение совсем иное, чем в других лифтах.

— Никогда не пользовался — и никогда не буду, — решительно заявил Джубал.

— В этом и вы бы прокатились. Я взмыл легко, как перышко.

— Бен, я не доверяю машинам. Они кусаются. Но мать Майка была величайшим инженером своего времени, а его отец — его настоящий отец — был вполне способным инженером или даже лучше. Если Майку удалось усовершенствовать воздушные лифты настолько, что ими могут пользоваться люди, и я не удивляюсь.

— Может и так… Поднявшись, я оказался на площадке — мне не пришлось искать опору или полагаться на сетку безопасности, да их там и нет, по правде говоря. Еще автоматические двери, а затем — гигантская гостиная. Непривычная обстановка, вид весьма аскетичный. А люди еще считают, что это у вас странный дом!

— Ерунда! Простой и удобный, вот и все.

— Ну, ваше хозяйство — все равно что «Школа хороших манер тетушки Джейн» по сравнению с логовом Майка. Едва я вошел туда, как увидел то, во что невозможно поверить. Там такая девица, вся в татуировках — с головы до пят, и в чем мать родила. Черт, татуировки везде. Фантастика!

— Ну, ты, надутый бюргер? Я знавал одну татуированную леди, очень милая была девушка.

— Ну… — признал Бен. — Вообще-то она тоже очень милая, к ней только надо привыкнуть — и к ее росписям… да еще к тому, что она обычно носит с собой змею.

— Интересно, может, это та же самая женщина? Целиком расписанные татуировкой женщины редко встречаются… Хотя та, кого я знал лет тридцать назад, испытывала примитивный ужас при виде змей… А мне змеи нравятся… Хотел бы я с ней встретиться.

— Обязательно, когда отправитесь навестить Майка. Она там нечто вроде мажордома. Патриция, но ее все зовут Пэт, или Пэтти.

— Да, Джилл ее очень хвалит, но ни разу не упоминала про ее татуировки.

— А по возрасту она вполне годится вам в подруги. Когда я сказал «девица», я имел в виду первое впечатление. На вид ей можно дать и двадцать, но она уверяет, что у нее дети такого возраста. В общем, подбегает это она ко мне, расплывается в улыбке, обнимает меня, целует и говорит: «Ты — Бен. Добро пожаловать, брат! Прими от меня воду». Джубал, я давненько уже служу в газете, бываю везде, но меня никогда еще не целовала незнакомая женщина, одетая лишь в свои татуировки! Я смутился.

— Бедняга.

— Проклятие! С вами было бы то же самое.

— Нет. Я ведь уже встречал одну татуированную даму. Им кажется, что они одеты. Во всяком случае, так уверяла моя подружка Садако. Она была японкой. Но японцы не обращают столько внимания на тело, не придают ему такого значения, как мы.

— Пэт тоже не слишком-то обращает внимание на тело, — сказал Бен. — Куда больше для нее значат татуировки. Ей хочется, чтобы после смерти из нее сделали чучело и выставили всем на обозрение в обнаженном виде, как дань памяти Джорджу.

— «Джордж»?

— Прошу прощения. Ее супруг. Он на небесах, к счастью…хотя говорит она о нем так, будто он только что выскочил за пивом. Но в целом Пэт — настоящая леди, и она не дала мне смутиться.

Патриция Пайвонская успела одарить Бена Кэкстона глубочайшим, от всей души, поцелуем братства прежде, чем тот успел сообразить, что ему грозит. Почувствовав его смущение, она удивилась. Майк предупредил ее о приезде Бена и мысленно показал ей его лицо. Она знала, что Бен был братом во всей полноте, членом Внутреннего Гнезда, и что Джилл была близка с Беном, — по близости он уступал лишь Майку.

Но Патриции от природы было присуще постоянное желание делать других столь же счастливыми, какой была она сама. И она «замедлилась». Раз предложив Бену избавиться от одежды, она не стала настаивать, лишь попросила его разуться — гнездо было идеально чистым, такого мог добиться только Майк.

Показав, где можно повесить одежду, Пэт поспешила принести выпить. Ей было известно о вкусах Бена от Джилл, и она решила угостить его двойным мартини — бедняга, вид у него был совсем усталый. Когда она вернулась, Бен уже разулся и снял пиджак.

— Брат мой, никогда не испытывай жажду.

— Разделим воду, — согласился он. — О, да тут воды совсем мало.

— Достаточно, — отвечала она. — Майк говорит, вода вообще может присутствовать лишь в мыслях, главное — разделить ее с братом. Я грокаю, что он говорит верно.

— Я тоже. Именно это мне и было нужно. Спасибо, Пэтти.

— Все наше — твое, и все твое — наше. Мы рады приветствовать тебя дома. Остальные на службе или в школе. Спешить некуда, они придут, когда ожидание наполнится. Хочешь осмотреть Гнездо?

Бен позволил ей устроить ему экскурсию. Огромная кухня с баром, библиотека, даже более богатая, чем у Джубала, просторные роскошные ванные, спальни (Бен решил, что это спальни, хотя там не стояло ни одной кровати, но пол был мягче, чем в остальных комнатах); Пэтти назвала их «маленькие гнезда» и показала ему свое «гнездо».

У одной стены был загон для змей. Бена замутило, особенно когда он оказался рядом с кобрами.

— Ничего, — заверила его Пэтти, — раньше у нас тут было стекло, но Майк научил их не выползать за линию.

— Я бы предпочел стекло.

— О’кей, Бен, — и она опустила стеклянный барьер.

Ему стало полегче, он даже погладил Пышку, после того как ему предложили это сделать. Затем Пэт показала еще одну комнату. Она была очень большая, круглая, с таким же мягким, как в спальнях, полом, а в центре находился круглый бассейн.

— Здесь — Сокровенный Храм, — сказала она, — здесь принимаем в Гнездо новых братьев. — Она потрогала воду ногой. — Хочешь разделить воду и стать ближе? Или просто окунуться?

— Э-э-э… не сейчас.

— Ожидание, — согласилась она.

Они вернулись в огромную гостиную, и Патриция отправилась за второй порцией мартини. Бен устроился на большой кушетке, потом встал. Здесь было тепло, от выпивки он вспотел, а от кушетки, которая принимала форму его тела, стало еще жарче. Он решил, что глупо оставаться в том виде, в каком он обычно ходил в Вашингтоне, раз Пэтти была обнаженна — лишь на плечах ее красовался удав.

Оставшись в шортах, он повесил остальное в прихожей и тут только заметил надпись на центральной двери: «Вы не забыли одеться?»

Да, здесь предостережение необходимо. Еще он увидел, что по обеим сторонам двери стояли две огромные медные чаши, наполненные деньгами.

Более чем наполненные, банкноты Федерации даже сыпались на пол.

Он все еще таращился на них, когда вернулась Патриция.

— Вот, брат Бен. Сблизимся в Счастье.

— Спасибо. — Но глаза его не отрывались от денег.

— Домоправительница из меня плохая, Бен, — сказала она, проследив за его взглядом. — С Майком нет никаких забот, вот я и забываю. — Подняв упавшие деньги, она запихала их в чашу.

— Пэтти, почему?

— А, мы держим деньги здесь, потому что эта дверь ведет на улицу. Если кто-то из нас выходит из Гнезда — я, например, почти каждый день хожу за покупками, — нам могут понадобиться деньги. Вот и держим их здесь, чтобы никто не забывал взять, сколько нужно.

— Хватаешь пригоршню и идешь?

— Конечно, милый. А, понимаю. Но сюда вхожи только мы. Если у нас есть друзья во внешнем мире (у всех у нас они есть), внизу расположены еще комнаты, такие, как в любом доме. Мы не держим деньги там, где они могут вызвать соблазн у слабого духом.

— Боюсь, я и сам весьма слаб!

— Ну, как это может вызвать соблазн у тебя, когда все это и так твое? — усмехнулась Пэтти.

— А как насчет грабителей? — Интересно, сколько же тут денег? Большая часть — отнюдь не десятки, вон лежит бумажка с тремя нолями. Пэтти не заметила ее, так и валяется на полу.

— Забрался один на прошлой неделе.

— И сколько же он украл?

— Да нисколько. Майк его отослал прочь.

— Вызвал полицию?

— О нет! Майк никогда никого не сдаст в руки полиции. Он… — Патриция пожала плечами. — Он заставил его уйти.

А потом Дюк починил дырку в верхнем окошке в нашем саду… Я показывала тебе комнату, где у нас сад? Прелесть, там вместо пола трава. У тебя такой пол, Джилл рассказывала мне. И у тебя Майк впервые увидел такой пол. Там правда везде трава?

— Только в гостиной.

— Если я приеду в Вашингтон, можно мне будет походить там? Полежать? Можно?

— Конечно, Пэтти. Э-э-э… там все твое.

— Знаю, милый. Но все же лучше спросить. Лягу, почувствую траву и большое Счастье от того, что оказалась в «гнездышке» моего брата.

— Когда пожелаешь, Пэтти. («Пусть только не берет с собой змей!») А когда ты собираешься туда?

— Не знаю. Когда наполнится ожидание. Может, Майк знает.

— Предупреди меня, если можно, чтобы я был дома. Если нет, Джилл известен мой код. Пэтти, неужели никто не считает эти деньги?

— А зачем?

— Ну, у людей так принято.

— А мы не считаем. Возьми, сколько надо, а если останется, положи обратно — если вспомнишь. Майк велел мне всегда держать котомку наполненной. Если тут остается мало, он даст еще.

Бен оставил тему, потрясенный простотой решения проблемы. Он представлял себе своеобразный коммунизм марсиан; и он понимал, что Майк устроил здесь своего рода анклав: чаши означали переход от марсианской экономики к земной. Интересно, знает ли Пэтти, что перед ней — подделка? Ведь за всем стоит богатство Майка.

— Пэтти, а сколько народу в Гнезде? — Он ощутил легкое беспокойство, но тут же подавил недостойную мысль. Чего ради им пытаться вытянуть деньги из него? У него-то не стоят за дверью горшки с золотом…

— Дай подумать… около двадцати, считая новичков, которые еще не умеют думать по-марсиански и не посвящены в сан.

— А вы, Пэтти?

— Конечно. В основном я преподаю начальный курс марсианского, помогаю новичкам и всякое такое. Мы с Доун-Доун и Джилл у нас высшие жрицы — так вот, мы с Доун довольно широко известны как последовательницы Фостера, вот мы и работаем вместе, стремясь показать остальным фостеритам: Церковь Всех Миров не конфликтует с Верой, точно так же, как баптизм не вступает в противоречие с масонством. — Показав Бену поцелуй Фостера, она объяснила его символику и грокнула чудесный отпечаток, сделанный Майком.

— Им известно, что означает поцелуй Фостера и как сложно его заполучить… они наблюдали за чудесами Майка и почти готовы, созрели для того, чтобы взобраться на более высокую ступень.

— Это сложно?

— Конечно, Бен — для них сложно. Тебя, меня, Джилл, еще нескольких Майк сразу посвятил в братство. Но других он сначала обучает. Не вере, а умению осуществлять веру делами. Они должны выучить марсианский. Это нелегко, я сама владею им не в совершенстве. Но трудиться и учиться — Счастье. Ты спрашивал о Гнезде, дай подумать… Дюк, Джилл, Майк… мы с Доун… один еврей с женой и четырьмя детьми…

— Дети — в Гнезде?

— О, и много. В гнездышке для птенцов, тут рядом. Невозможно же погружаться в медитацию, если рядом вопят и беснуются дети. Хочешь посмотреть?

— Нет — позднее.

— Католическая пара, с маленьким мальчиком, их отлучили от церкви, когда священник узнал, что они с нами. Майку пришлось особо помогать им, они испытали сильный шок, и вовсе ни к чему это было. Они каждое воскресенье вставали пораньше и отправлялись на мессу, но дети ведь болтают. Еще здесь есть семья мормонов нового направления — стало быть, еще трое да их дети. Протестанты, один атеист… то есть он считал себя атеистом, пока Майк не открыл ему глаза. Он явился сюда насмехаться, но остался, чтобы обучиться. Скоро он сам станет жрецом. Ну вот, девятнадцать взрослых, но мы редко собираемся все вместе тут, в Гнезде, кроме как на нашу собственную службу в Сокровенном Храме. Гнездо вмещает восемьдесят одного, «трижды наполненное», но Майк грокает, что потребуется большое ожидание, прежде чем нам понадобится гнездо покрупнее, а к тому времени мы настроим еще. Бен? Хочешь посмотреть внешнюю службу, увидеть, как справляется Майк?

— Конечно, если можно.

— Отлично. Секундочку, милый, я приведу себя в пристойный вид.

— Джубал, — серьезно продолжал Кэкстон. — Я бы промолчал про Доун, да и вообще бы ни о чем не рассказывал, но нужно было объяснить, почему я о них беспокоюсь… обо всех, о Майке, о Дюке, Доун, Джилл и других жертвах Майка. Майк их просто заворожил. Он обрел новую, чрезвычайно сильную личность. Дерзкий, и слишком много от коммивояжера, но чертовски убедителен. Доун тоже, но по-своему. К утру она меня так убаюкала, что я успокоился и начал думать: все в порядке. Жутко странно, но весело…

— И что? — спросил Джубал. — Принял ты их приглашение?

— Чего?! Да я пулей вылетел оттуда! Схватил одежду, не обращая внимания на призыв, и прыгнул в воздушный лифт, держа все в охапке.

— Неужели?! Будь я на месте Джилл, я бы обиделся.

Кэкстон побагровел:

— Но я должен был уйти, Джубал.

— Х-м-м-м… ну, что же дальше?

— Как что? Я оделся, обнаружил, что забыл там свою сумку, но не стал возвращаться. Я так быстро слинял, что чуть не разбился. Вы же знаете, как действует обычный воздушный лифт?

— Нет.

— Если не нажимаете на кнопки, то просто плывете, как холодная патока. Но я-то не плыл — я падал с высоты в шесть этажей. И когда я уже готов был к тому, что свалюсь и размажусь по полу, что-то меня поймало. Не сеть, нечто вроде поля. Напугался до смерти.

— Не доверяй машинам, Бен. Я лично всегда хожу по лестницам, а в крайнем случае пользуюсь обычным лифтом.

— Ну, та штука действует. Даже Дюк — хоть он и инспектор по безопасности, но и для него все, что говорит Майк, звучит как Евангелие. Майк его загипнотизировал — черт, да он их всех загипнотизировал! Когда произойдет катастрофа, будет куда хуже, чем какая-нибудь поломка воздушного лифта. Джубал, что делать? Я боюсь до тошноты!

Хэршо выпятил губы.

— И какие же аспекты тебя больше всего взволновали?

— Какие? Да все!

— Вот как? А я так понял, что ты наслаждался визитом, пока не настал решающий момент — и ты повел себя, как испуганный кролик.

— Э-э-э… ну да. Майк и меня загипнотизировал. — Вид у Кэкстона стал озадаченный. — Может, я бы и не смог выпасть из транса, но эта странность в конце… Ведь Майк сидел рядом, обнимая меня, когда же он мог раздеться?

Джубал пожал плечами:

— Ты был занят. Пожалуй, не заметил бы и землетрясения.

— Чушь! Я же не школьница, чтобы закрывать глаза. Как он это проделал?

— Не вижу, какое это имеет отношение к делу. Или ты хочешь сказать, что тебя шокировала нагота Майка?

Бен разозлился.

— Да, я был шокирован, еще как!

— В то время, как сам сидел там с голой задницей? — съехидничал старик.

— Не в этом дело, Джубал, мне что, схему нарисовать? Я просто не гожусь для групповика, я чуть не вернул наружу завтрак. — Кэкстон заерзал. — А вы бы что почувствовали, если бы люди стали вести себя, как обезьяны, находясь у вас в гостиной?

Джубал стиснул кончики пальцев.

— В том-то и дело, Бен. Это же не моя гостиная. А если приходишь в гости к человеку — принимаешь его правила. Универсальное правило цивилизованного поведения.

— И вас такое поведение не шокирует? — Бен наседал.

— Ну, это другая проблема. Не выношу публичных демонстраций похоти, что лишь отражает мое воспитание. Большая часть человечества не разделяет моих вкусов; оргии имеют длинную историю. Но «шокирует»? Милый мой, меня шокирует лишь то, что травмирует меня в этическом смысле.

— Вы считаете, что это — дело вкуса?

— Не более. Мой вкус не более священен, чем крайне отличный от него вкус Нерона. Даже менее священный — Нерон-то был богом, а я — нет.

— Будь я проклят.

— Возможно, если проклятие существует. Но, Бен, дело-то происходило не в публичном месте.

— Как? — Бен даже привстал.

— Ты рассказал мне, что там имеет место групповой брак, если выражаться более точно, групповая теогамия. Стало быть, все, что там происходит или что должно было произойти, ты побоялся высказаться откровенно, — все это происходило не на публике, а в кругу семьи. «Никого тут нет, кроме нас, богов». Как же можно обижаться?

— Но я был обижен!

— Твое обожествление осталось незавершенным, ты их ввел в заблуждение. Ты сам на это напросился.

— Я?! Джубал, ничего подобного!

— Чушь! Убираться оттуда надо было сразу, едва ты туда пошел. Ты ведь тотчас понял, что их обычаи отличаются от наших. Но ты остался, насладился милостями богини, сам вел себя, как бог, по отношению к ней. Ты ведь знал, как там обстоят дела, — и они знали, что ты знаешь. Но их ошибка заключается в том, что твое лицемерие они приняли за чистую монету. Нет, Бен, Майк и Джилл вели себя прилично, это ты нарушил правила.

— Проклятие, Джубал, что вы все так выворачиваете! Я увяз, но мне пришлось бежать оттуда, а не то меня бы стошнило!

— На рефлекс ссылаешься, да? Да любой, переваливший за двенадцать лет (в эмоциональном смысле), стиснул бы зубы, прогулялся в ванную, а потом бы вернулся с приемлемым извинением на устах после того, как остынет. Нет, дело тут не в рефлексе. Рефлекс может вызвать очищение желудка, но он не может избрать направление, в котором идут ноги, не может отыскать пожитки, вывести за дверь и заставить прыгнуть в дырку. Паника, Бен. Почему ты поддался панике?

Кэкстон долго молчал. Вздохнув, он наконец отозвался:

— Боюсь, я просто ханжа.

Джубал покачал головой:

— Ханжа считает свои правила поведения законами природы. К тебе это не подходит. Ты сумел приспособиться ко многому, что не совпадало с твоим кодексом благопристойности, в то время как подлинный ханжа оскорбил бы уже ту прелестную татуированную даму, гордо удалившись из дома.

— Знаю лишь, что я несчастен.

— Понимаю, Бен, и мне жаль тебя. Давай попробуем задать тебе гипотетический вопрос. Ты упомянул женщину по имени Руфь. Предположим, рядом с тобой были бы Майк и Руфь, и они предложили бы тебе то же самое. Ты был бы шокирован?

— Что? Ну, конечно, вся ситуация шокирует! Я так считаю, хотя вы и говорите, что тут дело вкуса.

— Насколько шокирующе? До тошноты? До панического бегства?

Кэкстон сконфузился.

— Будьте вы прокляты, Джубал! Да, видимо, я бы нашел предлог отлучиться в кухню или еще что, а потом бы уже ушел.

— Отлично, Бен, вот ты и докопался до своей проблемы.

— Неужели?

— Какой элемент изменился?

Кэкстон с несчастным видом посмотрел на Джубала и на конец ответил:

— Вы правы, Джубал, дело в Джилл, потому что я люблю ее.

— Близко, Бен, но еще не все.

— Как?

— «Любовь» — не то чувство, из-за которого ты убежал. Что такое «любовь», Бен?

— Что? Ну хватит! Да кто только не пытался дать определение: от Шекспира до Фрейда! И никому не удалось ответить. Мне известно лишь, что от нее бывает больно.

Джубал покачал головой.

— Дам точное определение. «Любовь» — такое состояние, при котором счастье другого человека необходимо для твоего собственного.

— Покупаю, — медленно вымолвил Бен. — Именно это я и чувствую к Джилл.

— Отлично. Стало быть, ты утверждаешь, что тебя замутило и ты сбежал, чтобы сделать Джилл счастливой.

— Эй, погодите, ничего такого я не говорил!

— А может, ты испытал иное чувство?

— Я лишь сказал… — Кэкстон умолк. — О’кей, я ревновал! Но Джубал, ведь я готов был поклясться, что не ревную. Я же знал, что он меня обошел, я давно смирился, черт, и от этого я не стал хуже относиться к Майку. Я же знаю, что ревность ведет в никуда.

— Во всяком случае, не туда, куда нам хочется. Ревность — это болезнь, а любовь — состояние здоровое. Незрелый ум часто принимает одно за другое или предполагает, что чем сильнее любовь, тем сильнее ревность, хотя на самом деле они практически несовместимы. Одно чувство едва ли оставляет место для другого. Обе вместе могут вызвать невыносимые мучения, насколько я грокаю, в том-то и заключается твоя беда, Бен. Когда твоя ревность подняла голову, ты не смог поглядеть ей в глаза, вот и сбежал.

— Нет, дело еще и в обстоятельствах, Джубал! Их гарем, где можно «взять» кого угодно, меня расстроил. Не поймите меня неправильно, я любил бы Джилл, даже если бы она была шлюхой, отдающейся за два песо. Но она не такая. По ее понятиям, Джилл высоко моральна.

Джубал кивнул:

— Знаю. В Джиллиан заложена непоколебимая невинность, поэтому она не способна на аморальный поступок. — Он нахмурился. — Бен, боюсь, что и тебе, и мне не хватает ангельской невинности, чтобы следовать совершенной морали, по которой живут эти люди.

Бен был потрясен.

— Вы считаете это моральным? Джилл-то не ведает, что творит, Майк сдвинул ей мозги набекрень, и сам Майк тоже не ведает, что хорошо, а что плохо. Он человек с Марса, у него было не то воспитание.

— Нет, — помрачнел Джубал, — мне кажется, они все, все Гнездо, не только наши дети, живут по законам морали. Я еще не все детали изучил, но — да. Вакханалия, беззастенчивая смена партнеров, жизнь коммуной, кодекс анархизма — да все.

— Джубал, вы меня поражаете. Если вы так считаете, почему бы вам к ним не присоединиться? Они об этом мечтают. Устроят празднество — Доун готова припасть к вашим стопам, и я вовсе не преувеличиваю.

— Нет, — вздохнул Джубал. — Лет пятьдесят бы назад… А теперь? Бен, брат мой, я уже не способен на подобную невинность. Слишком долго я был в союзе с моей собственной разновидностью порока и безнадежности, чтобы суметь омыться их водой жизни и вновь стать чистым. Если я вообще им был.

— А Майк считает, в вас есть «невинность» и притом в полной мере, он только называет это иначе. Доун мне сказала, но неофициально.

— Что же, не стоит его разочаровывать. Майк видит собственное отражение — я ведь по профессии зеркало.

— Э, Джубал, да вы струсили!

— Естественно, сэр! Но я боюсь не за их мораль — меня волнует опасность извне.

— Ну, оттуда им ничего не грозит.

— Ты так полагаешь? Если выкрасить мартышку в розовый цвет и сунуть ее в клетку с коричневыми обезьянами, они ее разорвут. Эти «невинные» играют с мученичеством.

— Джубал, вы что-то мелодраматичны.

Джубал рассердился.

— Если и так, сэр, неужели от этого слова мои имеют меньший вес? И в былые времена святых сжигали на костре, вы что же, назовете их священные страдания «мелодрамой»?

— Я не собирался вас обижать. Я просто хотел сказать, что уж такого рода опасность им не грозит, у нас же не средневековье.

— Неужели, — заморгал Джубал. — А я и не заметил. Бен, нашему гадкому миру не единожды предлагали именно такой образ мыслей, и мир наш всегда его сокрушал. Колония в Онеиде была весьма похожа на Гнездо Майка, но ее хватило ненадолго, лишь пока вокруг было не слишком много соседей. Или возьми ранних христиан: анархия, коммунизм, групповой брак, даже поцелуй братства — да Майк многое у них позаимствовал. Х-м-м-м… Если он подцепил от них поцелуй братства… Видно, у него и мужчины целуются с мужчинами?

Бен смутился.

— Я умолчал… но ведь они не гомики.

— Как и ранние христиане. Ты что, считаешь меня идиотом?

— Никаких комментариев.

— Спасибо. Не посоветовал бы я предлагать сегодня какому-нибудь пастырю из бульварной церкви «братский поцелуй», примитивного христианства больше нет. Снова и снова повторяется все та же история: в планах — делиться всем, достичь высот любви. Надежды на славу, высокие идеалы… Потом — преследование и неудача. — Джубал вздохнул. — Я много думал про Майка, теперь я за него боюсь — за всех них.

— А я, по-вашему, что чувствую? Джубал, я не могу принять вашу теорию о «сладости и свете». Они ведут себя неправильно.

— Ну, у тебя просто застрял в глотке тот последний случай.

— Не только.

— В основном. Бен, пойми же, этика секса — сложная штука. Каждый из нас искал приемлемое решение, сталкиваясь с так называемой «моралью», то есть нелепыми, недействующими, порочными правилами. Почти все осознают, что правила негодные, большинство их постоянно нарушает. Но тем не менее все мы отдаем дань морали и ощущаем вину, выражаем раскаяние на словах. Волей-неволей мы подчиняемся «моральному кодексу», даже если он мертв и воняет, как альбатрос.

И ты, Бен, считаешь себя свободным, нарушая этот порочный кодекс. Но когда ты оказываешься перед новой для тебя проблемой в сексуальной этике, ты примеряешь ее к тому самому своду иудейско-христианских правил… И желудок твои автоматически реагирует. И тогда ты приходишь к выводу: ты прав, а они — нет. Фу! Я бы скорее проверил все делом. А твой желудок отражает лишь предрассудки, вбитые в тебя еще до того, как ты сделался разумным.

— А как насчет вашего желудка? — возмутился Бен.

— Мой тоже ведет себя глупо, но я не позволю ему управлять моим умом. Я ценю красоту попытки Майка изобрести идеальную этику, аплодирую его пониманию того, что начать нужно, отбросив нынешние сексуальные нормы, с чего-то совсем нового. У большинства философов на такое не хватало мужества, они глотают основы современного кодекса, например, моногамию, строение семьи, постоянство, табу насчет тела, общепринятые ограничения насчет совокуплений и так далее, затем жонглируют деталями… даже обсуждают такую чушь, как: является ли вид женской груди неприличным?

Но больше всего они спорят о том, как нас заставить повиноваться их правилам, не обращая внимания на свидетельства того, что многочисленные трагедии уходят корнями именно в сам «кодекс», а не в способность ему следовать.

И тут появляется Человек с Марса, смотрит на непогрешимый кодекс свежим взглядом — и отбрасывает его! Не знаю деталей кодекса Майка, но он явно нарушает законы всех крупных стран, стало быть, он вызовет ярость у всех «праведных» людей любой нации, любой из основных религий, а также у всех агностиков и атеистов. И все же наш бедный мальчик…

— Джубал, он не мальчик, он мужчина!

— Разве? Бедняга псевдомарсианин уверяет, что секс — это способ быть счастливым. Секс и должен быть средством испытывать счастье. Бен, хуже всего в сексе то, что мы пользуемся им, чтобы причинять друг другу боль. А он никогда не должен причинять боль, он должен давать счастье или хотя бы удовольствие.

В нашем кодексе сказано: «Не пожелай жены ближнего своего». Результат? Вынужденная непорочность, адюльтер, ревность, горечь, переживания, иногда убийства, разбитые семьи, искалеченные дети, а также тайные интрижки, унижающие и мужчину, и женщину. Повинуются ли люди когда-нибудь этой Заповеди? Если бы мужчина поклялся на Библии, что не возжелал жены ближнего своего, потому что кодекс это запрещает, я бы заподозрил его в самообмане или в извращенности. Любой мужчина, способный сделать ребенка, желал многих женщин, независимо от того, предпринимал он какие-то действия или нет.

И тут приходит Майк со словами: «Не надо втайне желать мою жену… возлюби ее! Нет пределов любви, мы многое обретем и ничего не потеряем, кроме чувства вины, ненависти, ревности». Его предложение невероятно. Насколько я помню, лишь эскимосы были настолько чисты, пока на них не обрушилась цивилизация. Они были изолированы от остального мира и сами были почти такими же, как Человек с Марса. Но мы познакомили их с нашими «добродетелями», и теперь у них есть непорочность и адюльтер — как у нас. Бен, и что же они приобрели?

— Не хотел бы я быть эскимосом!

— Я тоже. У меня желчь разливается от подгнившей рыбы.

— А я имел в виду мыло и воду. Должно быть, я избалован.

— Я тоже, Бен. Хотя я родился в доме, где удобств было не больше, чем в иглу. Но предпочитаю современность. Тем не менее эскимосов неизменно описывали как счастливейший народ на земле. Если они и ощущали несчастье, то уж не из-за ревности, у них и слова такого нет. Супруг они занимали друг у друга для удобства и веселья и не чувствовали себя хуже. Ну, кто из нас свихнулся? Погляди на наш мрачный мир, а потом скажи мне: ученики Майка показались тебе счастливее или несчастнее остальных людей?

— Я общался не со всеми, Джубал. Но… да, они счастливы. Настолько, что кажется, будто их мешком по голове трахнули, — и они теперь постоянно счастливы. Где-то тут есть загвоздка.

— Может, дело в тебе? — вздохнул Джубал.

— Как это?

— Жаль, что твои вкусы закостенели в столь раннем возрасте. Поживи с мое, да предложили бы мне хотя бы три денька таких — и то я был бы счастлив. А ты, молодой глупец, позволил ревности увести тебя оттуда! В твоем возрасте я бы ударился в эскимосы, черт, я настолько расстроился из-за тебя, меня утешает лишь то, что ты наверняка пожалеешь о своем поступке. Возраст не несет с собой мудрости, Бен, но он дает панораму… и самое печальное в прожитом — это искушения, которым ты сумел противостоять. У меня были свои сожаления, но ничего подобного тому удару, какой испытаешь ты!

— Да перестаньте сыпать соль на раны!

— Господи, парень! Или ты мышь? Я пытаюсь подстрекнуть тебя. Но что ты стенаешь перед стариком? Ты же должен лететь к Гнезду, как почтовый голубь! Проклятие! Будь я хотя бы на двадцать лет моложе, я бы присоединился к церкви Майка.

— Погодите, Джубал. Что вы на самом деле думаете о его церкви?

— Ты же сказал, что это всего лишь учение.

— И да и нет. Предполагается, что он вещает Истину, с большой буквы, так, как он познал ее от марсианских Старейшин.

— Старейшин, вот как? Сдается мне, что это ерунда.

— Но Майк-то в них верит.

— Бен, знавал я одного деятеля, он верил, что спрашивает совета у духа Александра Гамильтона. Однако… Черт, ну почему это я должен быть адвокатом дьявола?

— Что это на вас нашло? — обалдел Бен.

— Бен, худший грешник из всех существующих лицемеров тот, кто устраивает из религии жульничество. Но воздадим дьяволу должное. Майк верует и обучает той Истине, которую он видит. Что до его «Старейшин», мне же неизвестно точно, есть они или нет; мне просто трудно воспринять саму идею. Что касается его символа веры, «Ты есть Бог», то он не более остальных вызывает доверие. Придет Судный День, и мы вдруг обнаружим, что главным Богом был Мумбо-Юмбо из Конго.

— О Господи, Джубал!

— В шляпу можно накидать любые имена, Бен. Человек так уж устроен, что не способен представить себе свою собственную смерть. Это ведет к бесконечному изобретению религий. Ни одна из них никоим образом не доказывает, что бессмертие — факт, но вызываемые ими вопросы чрезвычайно важны. Природа жизни, каким образом «эго» присоединено к телу, проблема самого «эго» и почему каждому «я» кажется, что именно оно в центре вселенной, цель жизни, цель существования вселенной — вот главнейшие вопросы, Бен; никогда они не будут считаться тривиальными. Наука не разрешила их, так кто же я такой, чтобы издеваться над религией, которая пытается дать ответ, и неважно, что для меня он звучит неубедительно? Может, старик Мумбо-Юмбо меня и съест, я же не могу исключить возможность его существования лишь потому, что в его честь не возводят вычурных соборов. И так же я не могу исключить одного одержимого Богом парня, который проповедует сексуальный культ в своем роскошном мягком гнезде. Может, он и есть Мессия. Лишь в одном религиозном мнении я могу быть уверенным: самосознание не является всего лишь набором аминокислот, перемешанных в кучу!

— Вот это да! Джубал, вам бы проповедником быть.

— Удачно миновал соблазн. Если Майк способен нам указать лучший способ управлять всей нашей вонючей планетой, его сексуальная жизнь не нуждается ни в каких оправданиях. Гениям позволительно презирать мнения простаков, и они всегда равнодушны к сексуальным обычаям любого племени. Они устанавливают свои правила. Майк — гений. И плевать ему на условности, мол, «что станет говорить мадам такая-то?», он устроит все так, как ему надо.

Но с теологической точки зрения сексуальное поведение Майка столь же ортодоксально, как и Санта Клаус. Он проповедует, что все живые существа в совокупности и есть Бог… стало быть, он и его ученики — единственные боги, обладающие самосознанием, на этой планете… так что он может получить членский билет в профсоюз богов, насколько я в этом разбираюсь. А правила, кстати, всегда дозволяют богам сексуальную свободу, ограниченную лишь их собственными убеждениями.

Нужны доказательства? Леда и Лебедь? Европа и Бык? Осирис, Изида и Гор? Невероятные кровосмешения скандинавских богов? Не стану цитировать восточные религии, их боги вытворяют такое, чего не потерпел бы человек, разводящий норок. Но посмотри на взаимоотношения Троицы, в одной из самых уважаемых западных религий. Единственный способ согласовать предпосылки данной религии с тем, что предлагается нам в качестве монотеизма, — это сделать вывод, что размножение богов происходит иначе, чем у людей. Но большинство людей и не думают об этом, запечатают да надпишут: «Священно — не беспокоить».

Нужно допускать, что Майк, как и другие боги, имеет право на Божий Промысел. Один бог должен разделиться хотя бы на две части, чтобы размножаться. Не только Иегова, все. Группа богов размножается как кролики, и они столь же мало обращают внимания на человеческие правила приличия. Раз уж Майк двинулся по пути создания бога, оргии были неизбежны и предсказуемы, как восход солнца, так что забудь про то, что принято в твоем захудалом городишке, — нужно судить их согласно морали Олимпа.

Джубал свирепо воззрился на собеседника:

— Бен, чтобы понять это, ты должен начать с признания того, что они искренни.

— Конечно! Но…

— Неужели? Ты начал с того, что они непременно не правы, и судишь их по тем самым правилам, которые сам же и отрицаешь. Попытайся воспользоваться логикой. Бен, их «сближение» путем сексуального союза, их множество-в-единстве логически не оставляет места для моногамии. А коли уж все они в сексуальном смысле «делятся» друг с другом, что кристально ясно из твоего рассказа, то чего ради они будут что-то скрывать? Прячут обычно то, чего стыдятся, но им-то не стыдно, они гордятся. Если же прятаться за дверью, значит, кинуть подачку тому самому «кодексу», который они отринули… или же все равно, что кричать во всю мочь: ты — посторонний, и нечего было тебя туда пускать.

— Может, и правда нечего мне было туда соваться.

— Возможно. Майк-то явно сомневался, а Джиллиан настаивала, так?

— От этого мне еще хуже!

— Почему же? Ей хотелось, чтобы ты стал одним из них «во всей полноте», как сказал бы Майк. Она любит тебя и не ревнует тебя ни к кому. Но ты ее ревнуешь — и в то время, как ты утверждаешь, что любишь ее, твое поведение этого не доказывает.

— Проклятие, но я же люблю ее!

— Да? Ты не до конца понял, насколько высокая честь была тебе предложена на их Олимпе?

— Похоже на то, — угрюмо признал Бен.

— Тогда я предложу тебе выход. Ты не мог понять, каким образом Майк избавился от одежды. Хочешь, скажу?

— Ну как?

— Чудо.

— О, ради всего святого!

— Возможно. Спорим на тысячу долларов. Сходи, спроси Майка, пусть он тебе покажет. Не забудь потом прислать мне деньги.

— Черт, Джубал, я вовсе не собираюсь брать у вас деньги.

— И не получишь. Спорим?

— Джубал, вы не понимаете. Я не могу туда вернуться.

— Да тебя там примут с распростертыми объятиями и даже не спросят, от чего ты сбежал. Пари еще на тысячу? Бен, ты же пробыл там меньше двадцати четырех часов. Провел ли ты там тщательное расследование, какое обычно проводишь в подозрительных случаях, прежде чем все обнародовать?

— Но…

— Ну так?

— Нет, но…

— О, Господи, Бен! Ты уверяешь, что любишь Джилл, однако не желаешь проверить, чем она там занимается, — а мог бы уделить ей хотя бы столько внимания, сколько какому-нибудь гнусному политикану. Ты не сделал и десятой доли того, что она предприняла для тебя, когда ты попал в беду. Да где бы ты был, если бы она вела себя, как ты сейчас? Скорее всего, поджаривался бы в Аду. И ты еще скулишь насчет внебрачных связей между близкими друзьями. А знаешь ли, что меня больше всего тревожит?

— Что?

— Христа распяли за то, что у него не было официального разрешения читать проповеди. Вот отчего стоит попотеть!

Кэкстон молча жевал палец, затем вдруг встал.

— Еду.

— После завтрака.

— Сейчас же.

Спустя двадцать четыре часа Бен прислал Джубалу две тысячи долларов телеграфом. Прошла еще неделя, Джубал не получил никаких известий. Тогда он послал на адрес конторы Бена стат: «Какого дьявола ты там делаешь?»

Ответ пришел сразу: «Изучаю марсианский. Твой аквафратер Бен».

Фостер оторвался от дел своих.

— Эй, братец!

— Сэр?

— Тот парень, ты о нем волновался: он вполне доступен, марсиане его отпускают.

Дигби с недоумением посмотрел на него:

— Простите. Есть некое юное создание, по отношению к которому я должен исполнить свой долг?

Фостер ангельски улыбнулся. Чудеса вовсе не нужны, по правде говоря, псевдоконцепция «чудо» противоречит сама себе. Но этим юнцам все необходимо было познать на своей шкуре.

— Неважно, — мягко ответствовал он, — дело идет о незначительном мученичестве, я сам за ним прослежу… да, братец?

— Сэр?

— Зови меня «Фос», пожалуйста, церемонии необходимы на поле боя, но не в студии Творца. Да, напомни мне, чтобы я больше не называл тебя «братцем», ты хорошо проявил себя в том временном задании. Какое имя тебе нравится?

Помощник заморгал:

— А у меня есть другое имя?

— Тысячи. А какое ты предпочитаешь?

— В сию вечность не могу вспомнить…

— Может, называть тебя Дигби?

— Да, приятное имя, спасибо.

— Не стоит благодарности. Ты его заслужил. — И архангел Фостер вернулся к своему занятию, не забывая про то небольшое дельце, которое он взял на себя. На мгновение он задумался, как бы избавить крошку Патрицию от чаши сей, но тут же укорил себя за столь непрофессиональную, почти что человеческую мысль. Сострадание не для ангелов. Сочувствие — да.

А марсианские Старейшины пришли к элегантному первичному решению своей основной эстетической проблемы и отложили ее на несколько трижды заполненных периодов, чтобы она породила новые проблемы. В то же самое время, не спеша, почти рассеянно, они «вынули» из памяти птенца-подкидыша, посланного ими в его родной мир, все то, что он узнал о сопланетниках, а затем оставили его, взлелеяв, ибо больше не видели в нем нужды.

Забрав собранные им сведения с целью проверить принятое первичное решение, они начали исследование эстетических параметров, возникающих при рассмотрении творческой необходимости в разрушении планеты Земля. Но должно было миновать большое ожидание, прежде чем целостность придет и грокнет решение.

В Дайбуцзы, Камакура, опять случилось цунами, вызванное землетрясением, эпицентр которого находился в 280 километрах от Хонсю. Гигантская волна убила 13000 человек и зашвырнула младенца мужского пола высоко-высоко, прямо к образу Будды, где его отыскали и выходили оставшиеся в живых монахи. Младенец прожил девяносто семь лет, не оставив после себя ни потомков, ни чего-либо замечательного; запомнили его лишь потому, что он постоянно рыгал. Синтия Дачесс, сопровождаемая всей шумихой, какую только могут создать современные средства массовой информации, ушла в монастырь и через три дня вышла — без фанфар. Экс-секретарь Дуглас пережил удар, парализовавший его левую руку, но не его способность удержать при себе доверенные ему ранее богатства. «Лунные предприятия» опубликовали проспект о выпуске облигаций для дочерней корпорации «Арес Чандлер», находившейся в единоличном владении. Исследовательский космический аппарат «Мери Джейн Смит», летевший по методу Лайл, совершил посадку на Плутоне. Фрейзер, из Колорадо, предсказал, что февраль нынче будет самым холодным за всю историю штата.

Епископ Окстонгю, в новом храме на Гранд-авеню, прочел проповедь по тексту: «И восстанут те, кто называет себя Христом, и ложные пророки, и станут показывать великие чудеса и зрелища; и обманут они даже самых избранных, насколько это возможно» («Матфей»: XXIV, 24). Он дал понять, что его диатриба не касается мормонов, «Христианской науки», римско-католической церкви и фостеритов, особенно последних; не затрагивала она и его собратьев-проповедников, в чьих трудах можно было отыскать существенные различия с общепринятой верой или ритуалами… но была направлена целиком на новоявленных еретиков, соблазнявших честных верующих, уводивших их от веры отцов. В субтропическом курортном городке в той же стране три человека подали жалобы, утверждая, что некий пастырь поощряет публичный разврат вместе с тремя своими помощниками, а также Джоном Доу, Мэри Роу и другими, да плюс еще возникли обвинения в том, что он же допускает беспорядки в своем доме и способствует нарушениям закона. Но окружной прокурор не желал возбуждать дело, потому что у него было уже около дюжины сходных заявлений, но жалобщики никогда не приходили на слушание дела в суд.

Он указал на эту закономерность, их представитель ответил:

— На сей раз вас поддержат. Сам Верховный Епископ Шорт намерен добиваться, чтобы этот антихрист больше не мог творить здесь зло.

Прокурора не слишком интересовали антихристы, но предстояли первичные выборы.

— Ладно, но запомните: если вы не окажете мне поддержки, мне вряд ли удастся что-то сделать.

— Мы поддержим вас.

Доктор Джубал Хэршо ничего не знал об этом инциденте, но ему было известно о множестве других, и он беспокоился. Он поддался самому коварному пороку — пристрастию к новостям. Пока что он лишь подписался на бюллетень службы, собиравшей нужные подписчику сведения: ему присылали все, что касалось «Человека с Марса», «В. М. Смита», а также «Бена Кэкстона». Но образно говоря, обезьяна все же залезла ему за шиворот, и пару раз ему пришлось бороться с порывом приказать Лэрри наладить «тарахтелку».

Проклятие, ну почему дети не могут регулярно писать ему?! А теперь вот он вынужден без конца переживать за них.

— Вперед!

Вошла Энн, но он продолжал смотреть на снег и пустой бассейн.

— Энн, — произнес он, — сними-ка для нас тропический атолл и дай объявление о продаже этого мавзолея.

— Да, босс.

— Да, составь договор об аренде земли, прежде чем вернуть ее индейцам. Не желаю, чтобы тут настроили отелей. Сколько времени прошло с тех пор, как я что-то диктовал?

— Сорок три дня.

— Пусть это послужит тебе уроком. Начинаем. «Предсмертная Песнь Умирающего Оленя».

— Ну вот, — бодро добавил он, — подпишись «Луиза М. Элкотт» и отошли в журнал «Единение душ».

— Босс, вы что, считаете, вам за это деньги дадут?

— Что? Сгодится позднее, положи в архив, пусть мой литературный агент использует стихотворение потом, чтобы оплатить мои похороны. Вот в чем загвоздка, когда занимаешься литературой: лучшие произведения стоят дороже всего тогда, когда создателю их уже нельзя заплатить. Литературная жизнь — это дерьмо! Почесываешь кошку, пока не замурлыкает…

— Бедный Джубал! Никто его никогда не жалеет, вот и приходится ему самому себя пожалеть.

— Еще и сарказм! Неудивительно, что я не могу заставить вас заниматься делом.

— Не сарказм, босс. Лишь обутому известно, в каком месте жмет башмак.

— Прими мои извинения. Ладно, напишем что-нибудь такое, за что деньги дадут. Название: «Дорожная песня».

— Джубал, — с беспокойством спросила Энн, — у вас что, расстройство желудка?

— У меня всегда расстройство желудка.

— Это тоже в архив?

— Что? Нет, отошли в «Нью-Йоркер».

— Да они не примут!

— Возьмут-возьмут, это же кладбищенский юмор.

— Да, но тут что-то не в порядке с размером.

— Конечно! Нужно же оставить что-то на долю редактора, а не то он будет переживать. Написает на мое лучшее творение, глядишь, ему и полегчает, аромат понравится больше, вот и купит. Милая моя, я научился увиливать от приличной работы еще до того, как ты появилась на свет, так что не учи дедулю, как нужно пить сырые яйца. Хочешь, я покормлю Эбби, пока ты сделаешь копию? Эй, да ее же пора кормить! Сейчас не твоя очередь, и, кстати, уже должна была прийти Доркас.

— Ну, с Эбби ничего не случится, если она подождет. А Доркас прилегла, ее по утрам мутит.

— Ерунда. Энн, я умею определять беременность на две недели раньше, чем ее почувствует мышка, ты же знаешь.

— Джубал, оставьте ее в покое! Она так боится, что у нее ничего не получилось… и ей хочется думать, что она беременна, — ну, хотя бы пока не уверится в обратном. Вы что же, совсем не разбираетесь в женщинах?

— М-м-м… пожалуй, нет. Ладно, не стану к ней приставать. А почему ты не принесла сюда своего ангелочка и не покормила?

— Я рада, что не принесла ее сюда. Вдруг бы она поняла, о чем вы говорите?

— Стало быть, я могу испортить ребенка, а?

— Ну, она еще слишком мала, чтобы учуять за вашими словами патоку, босс. Но если я приношу ее, вы же не работаете, только играете с ней.

— А ты знаешь лучший способ убить время?

— Джубал, я очень ценю ваше отношение к моей дочери, вы ее просто обожаете. Мне и самой кажется, что она просто прелесть. Но вы же часами либо играете с Эбби… либо тоскуете.

— И когда же нам полегчает?

— Да дело не в том. Если вы перестаете сочинять рассказы, у вас наступает духовный запор. Дошло уже до того, что мы с Лэрри и Доркас грызем ногти, ожидая хоть чего-нибудь, и когда вы кричите «Вперед!», мы трясемся от радости… Но тревога оказывается ложной.

— Если нам пока хватает денег на оплату счетов, что тебя волнует?

— Вас что тревожит, босс?

Джубал задумался. Сказать? Если у него и были сомнения насчет того, кто был отцом Эбигайль, они разрешились после того, как Энн дала девочке имя. Она колебалась между «Эбигайль» и «Зенобией», наконец решила наградить ребенка и тем и другим. Энн ни разу не упомянула о том, какое значение имели оба имени… вероятно, она не догадывалась, что ему это известно…

Энн решительно продолжала:

— Вам никого не удается обмануть, Джубал. Мы с Доркас и Лэрри знаем, что Майк способен позаботиться о себе. Но вы настолько неистовы…

— «Неистов»— я?!

— Лэрри установил в своей комнате стерео, и мы по очереди смотрим выпуски новостей. Не потому, что мы волнуемся, то есть волнуемся, но только из-за вас. Майк попадает в выпуск новостей — так мы узнаем об этом быстрее, чем до вас доходят дурацкие вырезки из газет.

— Откуда ты знаешь про мои вырезки? Я-то старался, чтобы тебе ничего не было известно!

— Босс, — устало промолвила она, — кому-то же приходится и мусор выносить. Вы что, считаете, что Лэрри не умеет читать?

— Проклятый унитаз не работает, как положено, с тех пор, как уехал Дюк. Проклятие!

— Намекните Майку, и Дюк сразу приедет.

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать. — Его раздосадовало то, что она почти наверняка была права, а потом у него возникло горькое подозрение. — Энн! Так ты все еще здесь, потому что Майк велел тебе тут остаться?

— Я здесь, потому что мне так хочется, — тут же ответила она.

— М-м-м… не уверен.

— Джубал, а еще мне хочется временами, чтобы вы были совсем маленьким, я бы вас отшлепала. Могу я договорить?

— Выступай. — Хоть одна из них оставалась бы с ним сама? Решилась бы Мириам выйти замуж за Махмуда и уехать в Бейрут, если бы Майк ее не одобрил? Имя «Фатима Мишель», возможно, явилось признанием веры ее мужа, плюс его желание сделать комплимент своему ближайшему другу, а может, это настолько же недвусмысленный код, насколько и имя крошки Эбби. Если так, ведомо ли Махмуду, что он носит рога? Или же он гордится ими, как Иосиф?.. М-да, следует заключить, что Махмуду известно расписание его гурии… и что братство по воде не допускает подобных прегрешений. Если для них это имеет значение — в чем Джубал, медик и агностик, сильно сомневался. Но для них…

— …Да вы меня не слушаете.

— Извини. Замечтался. — Да прекрати, старикашка, нечего выискивать скрытый смысл в именах, которыми матери награждают своих детей! А то еще примешься за нумерологию, потом астрологию, потом за спиритизм… пока не впадешь в такое старческое слабоумие, что придется заключить твой «корпус» в лечебницу, ибо ты станешь слишком тупым и не сумеешь выйти из телесной оболочки с достоинством. Иди-ка в клинику, найди там запертый ящичек под номером девять, набери код «Лета», возьми два грана, хотя и одного хватит…

— Вырезки из газет не нужны, потому что мы следим за новостями, к тому же Бен дал нам обещание: он сразу сообщит любые важные известия личного порядка. Но, Джубал, Майку невозможно причинить вред. Вот навестили бы их в Гнезде, как сделали мы трое, так и сами это знали бы.

— Меня не приглашали.

— У нас тоже не было приглашений. Никого не приглашают в его собственный дом. Вы придумываете отговорки, Джубал. Бен ведь уговаривал вас, Доун с Дюком присылали приглашения.

— А вот Майк меня не приглашал.

— Босс, его Гнездо принадлежит и мне и вам так же, как ему. Майк — первый среди равных… как вы — здесь. Разве это дом Эбби?

— Получается да, — отвечал он, — я отдаю ей все права, а сам остаюсь здесь пожизненно. — Джубал изменил завещание, зная, что согласно воле Майка ни один из братьев по воде не будет ни в чем терпеть нужду. Но он не был уверен в статусе «по воде» нового птенчика, кроме того, что она постоянно оказывалась мокрой, и потому отказал все свои владения ей да кое-кому еще. — Я не собирался тебе говорить, но ничего страшного не случится, если ты будешь знать.

Энн растерянно посмотрела на него.

— Джубал… ну вот, я плачу. И я чуть не забыла, о чем мы говорили. А я должна вам все сказать. Майк же не станет торопить вас, и вам это известно. Я так грокаю, что он ожидает наполненности — и вы тоже.

— М-м-м… а я грокаю, что ты говоришь верно.

— Ладно. Вы, видно, так мрачны сегодня, потому что Майка снова арестовали, но это уже так часто случалось…

— Арестовали?! Не слыхал! Черт возьми, детка…

— Джубал, Джубал, Бен не звонил, вот и все, что нам надо знать. Вы же помните, сколько раз его арестовывали, и в армии, и в цирке, да и после проповедей. Но он никогда никому не причиняет вреда, его ведь не могут осудить, и он выходит на волю, как только пожелает.

— За что же теперь?

— Да, как всегда, ерунда всякая: публичный разврат, наказуемое насилие, сговор с целью надувательства, содержание противозаконного дома, пособничество малолетним преступникам, а именно: сговор с целью избежать законов о бродяжничестве…

— Что?!! — даже Джубал не выдержал.

— У них отобрали лицензию на приходскую школу, а дети не стали возвращаться в обычную школу. Неважно, Джубал, все это чушь. Единственное, в чем они технически виновны, невозможно доказать. Джубал, если бы вы видели Гнездо, вы бы поняли: даже спецслужбы Федерации не смогут за ними шпионить. Расслабьтесь. Будет много шума, а потом все обвинения отпадут — и толпы к ним повалят еще большие, чем всегда.

— Энн, а что, Майк сам устраивает все эти обвинения?

Она была ошеломлена.

— Да мне такая возможность и в голову не приходила, Джубал. Вы же знаете, Майк не умеет лгать.

— А разве речь идет о лжи? Может, он распространяет ложные слухи, или же такие, которые нельзя доказать в суде?

— Вы считаете, Майк стал бы этим заниматься?

— Не знаю. Но я знаю, что лучший способ лгать — это говорить известную долю правды, а потом умолкать. Не в первый раз возбуждается дело по поводу того, что годится лишь на газетный заголовок. Ладно, забуду — разве если что окажется, что на сей раз он не справится. Ты все еще «Вперед»?

— Если вы сумеете удержаться, не будете щекотать Эбби под подбородком, не станете мурлыкать «агушеньки-агу», не будете отвлекать меня прочими звуками, не имеющими отношения к работе, то я принесу ее сюда. Или же позову Доркас.

— Ладно, неси сюда Эбби. Постараюсь производить лишь деловой шум, я тут придумал совершенно новый сюжет под названием «Парень встречает девушку».

— Да вы молодец, босс! Ну почему никто раньше не додумался?! — И она побежала за ребенком.

Джубал постарался сдерживаться, так, всего лишь минута неделовой активности, вполне достаточно, чтобы вызвать небесную улыбку Эбигайль, а затем Энн устроилась поудобнее, и девочка принялась сосать.

— Заголовок, — начал он. — «Девушки похожи на парней, но еще лучше». Начинаем. «Генри М. Хэвершэм Четвертый получил отличное воспитание. Он верил, что бывают лишь две разновидности девушек: находящиеся в его присутствии и вне его. Он целиком и полностью предпочитал последних, особенно если те к нему не лезли. Абзац. Никто не представил ему молодую леди, упавшую прямо к нему на колени, и он не считал катастрофу эквивалентом формального зна…» А тебе какого черта тут надо?

— Босс, — начал Лэрри.

— Выйди, закрой за собой дверь и…

— БОСС! Сгорела церковь Майка!

Они понеслись в комнату Лэрри, Джубал на полкорпуса отстал от Лэрри на повороте, а Энн, невзирая на добавочные одиннадцать фунтов, следовала за ними по пятам. За ними побежала Доркас, — ее разбудил шум.

— …в полночь. Сейчас вы видите то, что ранее было главным входом в храм, сразу после взрыва. Ваш добрый сосед — репортер с полуденными новостями. Не отключайте наш канал, мы сообщим вам, если будет еще что-то новенькое. А теперь минутку для нашего спонсора… — экран замерцал, затем на нем появилась прелестная домашняя хозяйка крупным планом.

— Проклятие! Лэрри, кати эту штуку в кабинет! Энн — или нет, Доркас, позвони Бену.

— Вы же знаете, в Храме никогда не было телефона, — возразила Энн. — Она же не сможет им дозвониться.

— Тогда пусть кто-нибудь бежит туда, и… Нет, там никого не будет… Ну, тогда позвоните шефу полиции, нет, окружному прокурору. В последних новостях сообщалось, что Майк в тюрьме, да?

— Верно.

— Надеюсь, он все еще там. И остальные тоже.

— Я тоже надеюсь. Доркас, возьми Эбби, я позвоню.

Когда они вернулись в кабинет, телефон звонил вовсю, горел сигнал «включить скрамблер». Чертыхнувшись, Джубал установил прибор, намереваясь отправить звонившего куда подальше.

— Бен! Какого дьявола, что происходит?!

— А, так вы уже слышали новости. Потому-то я и звоню. Все под контролем.

— А пожар? Кто-то пострадал?

— Нет, Майк велел вам передать…

— Никто не пострадал?! Я только что видел репортаж, похоже на полное…

— А, это… — пожал плечами Бен. — Джубал, послушайте меня, пожалуйста. Мне нужно сделать еще несколько звонков. Вы не единственный, кому нужно передать, что все в порядке. Но Майк велел сначала позвонить вам.

— Э-э-э… хорошо, сэр.

— Никто не пострадал, даже не обгорел. Правда, потеряли кое-что, так, небольшой ущерб на пару миллионов. Но Майк собирался покинуть Храм, а то он перенасыщен нашим опытом… Да, он не должен был загореться, но ведь что угодно сгорит, если применить бензин и динамит.

— Поджог, да?

— Пожалуйста, Джубал. Арестовали восьмерых, всех, кого сумели поймать из Девятого Круга. В основном ордера «Джона Доу», анонимные. Майк всех нас вызволил под залог за пару часов, кроме себя, он все еще в каталажке…

— Я сейчас же поеду туда!

— Полегче, Джубал. Майк сказал, чтобы вы приезжали, если захотите, но особой нужды нет. Я с ним согласен. Пожар подстроили прошлой ночью, когда в Храме никого не было, все отменили из-за нашего ареста — то есть везде было пусто, кроме Гнезда. Мы все, кроме Майка, находились в Сокровенном Храме, проводили церемонию Воды в его честь, и тут начались взрывы и пожар. Мы перешли в запасное Гнездо, оно оборудовано на случай внезапного несчастья.

— Судя по всему, вам повезло, что удалось выбраться.

— Нас отрезало, Джубал, и мы все мертвы…

— Что?!

— Нас всех внесли в список «погибших» или «пропавших, без вести». Никто ведь не покидал здания после того, как началось уничтожение, не выходил через известные всем двери.

— Э-э-э… «потайной ход для священника»?

— Джубал, у Майка свои методы, как раз на такой случай, я не могу обсуждать их по телефону.

— Ты сказал, он в тюрьме.

— Сказал — и он все еще там.

— Но…

— Довольно. Если вы поедете, не приближайтесь к Храму. Ему капут. Я не могу сказать, где мы… да и звоню я из другого места. Если вы приедете — в чем я не вижу смысла, — вы ничего не сможете сделать, но если вы таки поедете, мы сами вас найдем.

— Но…

— Все, пока. Энн, Доркас, Лэрри, малышка, поделимся водой. Ты есть Бог. — И экран потух.

Джубал выругался:

— Вот что бывает, когда свяжешься с религией. Доркас, такси. Энн! Нет, корми ребенка. Лэрри, саквояж. Энн, мне нужны наличные, а Лэрри может пополнить запасы завтра.

— Босс, — возразил Лэрри, — мы все едем.

— Конечно, — кратко отозвалась Энн.

— Потише, Энн. Закрой рот, Доркас. Не время давать право голоса женщинам. В том городе теперь проходит линия фронта, все может случиться. Лэрри, останешься здесь, чтобы защищать женщин и ребенка. Забудь про поход в банк, да вам и не понадобятся наличные — сидите здесь, пока я не вернусь. Кто-то повел жестокую игру, а между нашим домом и тем храмом достаточно связей, чтобы они попытались повести ту же игру с нами. Лэрри, включай прожекторы на всю ночь, подключи к ограде ток и стреляй, не колеблясь. Если понадобится, без промедления гони всех в убежище, кстати, отнеси туда колыбельку — немедленно. Ну, давай, а я пока переоденусь.

Тридцать минут спустя Джубал в одиночестве стоял в своих покоях. Тут его позвал Лэрри:

— Босс, такси сейчас сядет!

— Иду, — отозвался он, затем еще раз поглядел на «Упавшую Кариатиду». Глаза его наполнились слезами. Он прошептал: «Ты ведь пыталась, правда, девочка? Но камень оказался слишком тяжел… его никто бы не смог удержать…»

Осторожно коснувшись руки девушки-статуи, он повернулся и вышел.

Такси проделало именно то, чего Джубал и ожидал от механизма: по пути начались какие-то нелады, и машина направилась к мастерской. Джубал оказался в Нью-Йорке, еще дальше от своей цели, чем прежде. Он обнаружил, что быстрее доберется до нужного места, если полетит обычным рейсом, и не стал делать спецвызов. Наконец он прибыл, проведя несколько часов в тесноте, среди чужих людей, уставившись в стерео.

Он видел врезку, выступление Епископа Шорта, объявившего войну против «антихриста», то есть против Майка, и еще он видел множество съемок полностью разрушенного здания, он не мог понять, как кому-то удалось выбраться оттуда, живым. Август Гривс с тревогой сделал общий обзор… указав, что, когда возникает спор из-за забора, один из соседей оказывается подстрекателем и, по его мнению (тут морда у него стала как у хорька), виноват был так называемый Человек с Марса.

Наконец Джубал очутился на муниципальной посадочной площадке, обливаясь потом в своих зимних одеждах, отметил, что пальмы по-прежнему выглядят как дешевые метелки из перьев для смахивания пыли, мрачно посмотрел на видневшееся за ними море, подумав, что все это — лишь грязная неустойчивая масса, зараженная и забросанная кожурой от грейпфрутов и людскими экскрементами, а потом задумался: что же ему теперь делать?

К нему приблизился человек в форменной фуражке.

— Такси, сэр?

— Э-э-э… да. — Он мог бы направиться в отель, собрать представителей прессы и сообщить о своем местопребывании.

— Сюда, сэр, — служащий провел его к потрепанному желтому такси. Усадив Джубала, он положил в машину его саквояж и тихо произнес: — Приношу тебе воду.

— Э! Никогда не испытывай жажду.

— Ты есть Бог.

Закрыв дверь, он сел за руль.

Вскоре они добрались до корпуса большого прибрежного отеля, там была частная стоянка, рассчитанная на четыре машины, а посадочная площадка отеля находилась на крыше другого крыла. Водитель вылез из машины, взял саквояж Джубала, отправил такси на площадку и провел Джубала в здание.

— Через вестибюль сюда не пройдешь, — пояснил он, — потому что там полно кобр. Если вам нужно будет выйти на улицу, позовите меня или еще кого. Меня зовут Тим.

— Меня — Джубал Хэршо.

— Я знаю, брат Джубал. Сюда. Осторожно, тут ступеньки.

Они вошли в роскошные апартаменты, очевидно, номер-люкс, за гостиной следовали спальня и ванная. Положив саквояж Джубала, Тим сказал:

— Это ваш номер.

Он вышел. Джубал отыскал на столике воду, бокалы, лед, бренди — свою любимую марку. Смешав себе коктейль, он снял пиджак, вздохнул, сделал глоток.

Вошла женщина с подносом сандвичей. Джубал решил было, поглядев на ее платье, что перед ним горничная отеля, потому что оно не походило на шорты, маечки и саронги, обычно открывавшие больше, чем скрывавшие, что было характерно для такого курорта. Но, улыбнувшись ему, она промолвила:

— Пей, брат наш, и никогда не испытывай жажды.

Поставив поднос на столик, она прошла в ванную, проверила, как льется вода, огляделась.

— Вам что-нибудь нужно, Джубал?

— Мне? О нет, все прекрасно. А Бен Кэкстон где-то здесь?

— Да, он сказал, что вам нужно принять ванну, устроиться поудобнее. Если вам что-то захочется, скажите. Спросите любого или позовите меня. Я — Пэтти.

— О! Жизнь архангела Фостера!

Она расплылась в улыбке, на щеках ее появились ямочки, и внезапно стала выглядеть еще моложе, а Джубал и на первый-то взгляд дал ей лет тридцать.

— Да!

— Мне очень хочется их увидеть, я интересуюсь религиозным искусством.

— Сейчас? Нет, я так грокаю, сначала вам нужна ванна. Или вам помочь?

И Джубалу вспомнилось, как его татуированная японочка не однажды предлагала то же самое… Но сейчас ему хотелось лишь смыть с себя дорожную грязь и переодеться в летнюю одежду.

— Спасибо, Пэтти. Но я бы с радостью посмотрел на них, когда тебе будет удобно.

— Да когда угодно, спешить некуда. — И она вышла, не спеша, но очень быстро.

Джубал не позволил себе расслабляться. Вскоре он уже распаковывал вещи и раздраженно ворчал: Лэрри позабыл положить ему в саквояж летние брюки. Он решил надеть сандалии, шорты и яркую рубашку, вид у него был, как у раскрашенного яркими красками страуса-эму, ноги тощие, волосатые… Но Джубала уже несколько десятилетий не волновали подобные мелочи. Сгодится, пока не приспичит идти на улицу — или в суд. Интересно, здешняя ассоциация адвокатов имеет связи с Пенсильванией?

Он вышел в большую гостиную, ведь все отели в чем-то похожи друг на друга. Там сидели люди, смотрели стерео. Джубал никогда еще не видел такого большого экрана, разве что в стереозале.

— Привет, Джубал.

— Привет, Бен. Как дела? Майк еще в тюрьме?

— Нет, он вышел оттуда вскоре после того, как я с вами говорил.

— Когда предварительное слушание?

Бен улыбнулся:

— Его не освободили — он сбежал.

Джубал с отвращением поморщился.

— Глупость какая. Теперь у нас будет в восемь раз больше сложностей.

— Джубал, я же сказал вам, не волнуйтесь. Нас всех считают погибшими, а Майка пропавшим без вести. Теперь это неважно, мы покидаем этот город, уедем в другое место.

— Его отлучат от церкви. Выпрут из штата.

— Не бойтесь, ничего у них не получится.

— Ну… где он? Мне нужно поговорить с ним.

— Он рядом, но сейчас погружен в медитацию. Он просил передать вам, чтобы вы не предпринимали никаких действий. Можете поговорить с ним, если это срочно нужно. Джилл вызовет его из транса. Но не советую — спешить некуда.

Джубалу чертовски не терпелось поговорить с Майком, задать ему хорошую трепку за то, что он влип, но помешать Майку, когда он впал в транс — да это еще хуже, чем мешать самому Джубалу, когда он диктовал очередной рассказ. Парень всегда выходил из самогипноза, как только ему удавалось «грокнуть всю целостность», что бы это ни означало. Если же он еще не все грокнул, ему придется вернуться в транс потом. Не стоит его беспокоить, это все равно, что будить зимой спящего медведя.

— Ладно. Но мне хотелось бы его увидеть, когда он очнется.

— Конечно. А пока расслабьтесь, забудьте о путешествии. — Бен подвел его к группке, собравшейся вокруг экрана.

— Привет, босс, — подняла глаза Энн, подвинувшись. — Садитесь.

Джубал присоединился к ней.

— Могу я спросить, какого дьявола ты тут делаешь?

— То же, что и вы, — ничего не делаю. Джубал, пожалуйста, не сердитесь. Мы тоже часть всего этого, так же, как и вы. Но вы были настолько расстроены, что не стоило с вами спорить. Расслабьтесь да послушайте, что там говорят про нас. Шериф заявил, что выгонит всех нас, шлюх, из города. — Она улыбнулась. — А меня еще никогда не изгоняли из города. Шлюху изгоняют на тележке? Или придется идти?

— Не думаю, что существует ритуал. Вы все тут?

— Да, только не капризничайте. Мы с Лэрри давным-давно договорились с парнями Мак-Клинтока, на всякий случай. Они знают, как работает кочегарка и где там выключатели, ну и все остальное. Так что все в порядке.

— Х-м-м-м… похоже, я там был всего лишь квартирантом.

— Но вы же хотели, чтобы мы сами все делали и не мешали вам. Однако вы не позволили нам ехать вместе с вами, вот это позор. Мы-то добрались уже давно, вам, должно быть, не повезло по дороге.

— Да. Ох, Энн, доберусь я до дома — и больше никогда в жизни никуда не поеду. Выдерну телефон и разобью «тарахтелку» молотком.

— Да, босс.

— Так я и сделаю. — Он кинул взгляд на гигантскую «тарахтелку». — Эти рекламы, что же, никогда не кончаются? А где моя крестница? Только не говори мне, что ты оставила ее на попечение тупых сынков Мак-Клинтока.

— Нет, конечно, она здесь. У нее даже няня появилась, слава Богу.

— Я хочу ее повидать.

— Пэтти вас отведет. Я так устала, она себя очень гнусно вела в пути. Пэтти, милая! Джубал хочет повидать Эбби.

Татуированная дама, неспешно пролетавшая через комнату, остановилась.

— Конечно, Джубал, я как раз свободна. Сюда, вниз.

— Дети у меня, — пояснила она, пока Джубал пытался за ней поспеть. — Пышка за ними присматривает, пока никого нет рядом.

Джубал был несколько поражен, увидев, что имела в виду Патриция. Огромный удав лежал на постели, образовав своим телом два гнезда, две колыбельки, в каждом из которых лежало одеялко, а на нем младенец.

Змея-няня подняла голову и вопросительно посмотрела на них. Погладив ее, Пэтти сказала:

— Все в порядке, милая. Папа Джубал захотел посмотреть на них. Приласкайте ее немного, она вас грокнет и в следующий раз узнает сама.

Джубал сначала замурлыкал над своей любимой девушкой, а когда та начала в ответ агукать и дрыгать ножками, он погладил змею. Великолепный образчик питона, и куда длиннее, чем любая змея, какую ему приходилось видеть в неволе. На теле змеи виднелись яркие поперечные полосы, а на хвосте так и светились разные цвета. Он даже позавидовал Пэтти, такое красивое домашнее животное, все в голубых лентах! И ему стало жаль, что у него уже не будет времени подружиться с Пышкой.

А змея потерлась головой о его руку, совсем как кошка. Подняв Эбби, Пэтти сказала:

— Пышка, ну что же ты мне не сказала? Она сразу сообщает мне, если кто-то из них запутается, или нужна помощь, а сама лишь подталкивает их обратно, если они пытаются выползти. Но вот никак не грокнет, что мокрого младенца нужно тут же перепеленать. Пышка не считает, что тут что-то не так. И Эбби тоже.

— Знаю. Мы прозвали ее «Постоянная в вере». А вторая прелесть чья?

— Фатима Мишель. Мы думали, вы уже знаете.

— И они здесь? А я-то считал, они в Бейруте.

— Да, они и правда прибыли из какого-то такого места. Мириам говорила, но я не запомнила, я-то никогда нигде не была. Я грокаю, все места на земле похожи друг на друга — везде люди. Хотите подержать Эбигайль, пока я проверю Фатиму?

Взяв малышку на руки, Джубал заверил ее, что она самая красивая девочка на свете, а потом заверил в том же Фатиму. И каждый раз он говорил вполне искренне — и каждый раз девочки ему верили. Джубал научился повторять это неисчислимое количество раз еще в те времена, когда он работал в администрации Хардинга, и каждый раз был искренен, и каждый раз ему верили.

Ушел он из детской с сожалением, погладив Пышку и сказав ей все те же слова.

Они наткнулись на мать Фатимы.

— Босс, дорогой! — она чмокнула его и похлопала по животу. — А вас прилично кормили.

— Неплохо. А я тут поигрывал с твоей дочкой. Ангелочек, Мириам.

— Ничего получилась девочка, а? Продадим ее в Рио.

— А я-то думал, в Йемене рынок куда лучше.

— Махмуд считает, что нет. Надо повидаться с ней. Видите? — Она приложила его руку к своему животу. — Чувствуете? Мы с Махмудом решили сделать мальчика, раз времени на дочек не хватает.

— Мириам, — укоризненно произнесла Патриция, — нельзя так говорить.

— Извини, Пэтти. О твоем ребенке я так говорить не стану. Тетя Пэтти — настоящая леди, но она считает, что я таковой не являюсь.

— Да уж, хулиганка. Но если ты собираешься продавать Фатиму, я дам тебе вдвое больше любого покупателя.

— Поговорите с тетей Пэтти, мне лишь изредка позволяют видеться с ребенком.

— К тому же у тебя ничего не выпирает, может, еще захочешь оставить себе девочку. Дай-ка я загляну тебе в глаза… Да, возможно.

— Точно. Майк все тщательно грокнул и сказал Махмуду, что тот сделал мальчика.

— Как это Майк может такое грокнуть? Я вот даже не уверен, что ты беременна.

— Ну, конечно, Джубал, — подтвердила Патриция.

Мириам невозмутимо смотрела на него.

— А вы по-прежнему скептик, босс? Майк грокнул это еще тогда, когда мы были в Бейруте, прежде чем мы с Махмудом уверились в том, что получилось. И Майк нам позвонил. А Махмуд попросил творческий отпуск в университете. И вот мы здесь.

— И чем занимаетесь?

— Вкалываем. Больше, чем на вас, босс, — моему мужу бы за рабами присматривать.

— Чем заняты?

— Они составляют марсианский словарь, — пояснила Пэтти.

— Марсианско-английский? Должно быть, сложно.

— Нет, конечно! — Мириам была шокирована. — Это же невозможно! Нет, словарь марсианского языка на марсианском, такого никогда не было, марсианам-то оно ни к чему. Я сижу за клавиатурой и печатаю все, что они сделают. Майк с Махмудом, большей частью Махмуд, разработали фонетический алфавит, там восемьдесят одна буква, потом мы взяли принтер, совместимый с IBM, и переделали его на марсианский, используя оба регистра. Босс, милый, я теперь больше не гожусь в секретарши, я печатаю вслепую — по-марсиански. Вы меня не разлюбите? Когда снова заорете «Вперед!», а я ничего не смогу? Но я умею готовить… говорят, у меня и другие таланты есть.

— Я буду диктовать по-марсиански.

— Ну, конечно, когда Майк с Махмудом вас обучат. Так я грокаю. А, Пэтти?

— Ты говоришь верно, брат мой.

Они вернулись в гостиную, к ним присоединился Кэкстон и предложил поискать местечко поспокойней, провел Джубала по коридору в другую гостиную.

— А вы что, заняли почти весь этаж?

— Весь, — поправил Бен. — Четыре номера: Секретаря, Президента, Королевский, Владельца, а попасть сюда можно лишь с нашей собственной посадочной площадки… или через фойе, но это небезопасно. Вас предупредили?

— Да.

— Пока что нам хватает места, но может стать тесно — просачиваются все новые члены братства.

— Бен, разве можно скрываться вот так, в открытую? Служащие отеля нас продадут.

— А они здесь не бывают. Понимаете, отель-то принадлежит Майку.

— Еще хуже!

— Да нет, разве что наш толстяк — шеф полиции — подкупил мистера Дугласа. У Майка примерно четыре подставных лица разных уровней, а Дуглас не сует нос не в свое дело и не спрашивает, почему Майк дает какие-то указания. И Дуглас перестал ненавидеть меня с тех пор, как я отдал Осу Килгаллену свою колонку. Но ему не хочется выпускать контроль из своих рук. Номинальный владелец — один из тайных членов Девятого Круга. Владелец заказывает себе весь этаж на сезон, а управляющий не спрашивает, почему он дорожит своим местом. И так будет, пока Майк не грокнет, куда мы направимся.

— Похоже, Майк знал, что убежище понадобится.

— Наверняка. Еще две недели назад он убрал из гнездышек всех детей, кроме Мириам и ее дочки. Мириам нам необходима. Майк отослал родителей с детьми в другие города, туда, где он, по-моему, намерен открыть свои храмы, и когда настал час, нас там было не более дюжины, так что было не сложно.

— Но вы еле спаслись! И вы лишились всего, что у вас было!

— Ну, все важное удалось спасти. Языковые записи Махмуда да диковинную машинку, которой пользуется Мириам. Даже ваш жуткий портрет, вы ну прямо как из галереи мадам Тюссо. А Майк успел забрать одежду и деньги.

— Майк? — возразил Джубал. — Но ты же сказал, что он был в тюрьме?

— Тело-то его было в тюрьме, он свернулся калачиком и отключился. Но сам он был с нами, понимаете?

— Не грокаю.

— Тесная внутренняя связь. В основном он был в голове Джилл, но все мы ощущали эту связь. Джубал, я не могу объяснить, вам нужно научиться. Когда произошел взрыв, он перенес нас сюда, а потом вернулся и спас наши вещички.

Джубал нахмурился, Кэкстон нетерпеливо продолжал:

— Телепортация, понимаете? Что вам так трудно грокнуть, Джубал? Вы же сами советовали мне раскрыть глаза и рассмотреть чудо. Вот я открыл глаза — и чудеса произошли. Правда, вовсе они не чудеса, не более, чем радио. А вы способны грокнуть радио? Или стереовидение? Или компьютеры?

— Я? Нет.

— Я тоже. Но мог бы, если бы я потратил время да попотел хорошенько над языком электроники, ничего чудесного тут нет, просто очень сложно. Телепортация дается легко, если знаешь язык, только сам язык освоить трудновато.

— Бен, ты умеешь телепортировать вещи?

— Я? Нет, в детском саду этого не изучают. Меня и дьячком назначили лишь потому, что я был среди Первопризванных. Но я уже дошел почти до Четвертого Круга. Начинаю контролировать собственное тело. Пэтти — единственная среди нас, кто постоянно пользуется телепортацией… но не уверен, что она способна делать это без помощи Майка. Майк-то уверяет, что она все умеет делать сама, но Пэтти удивительно скромна и наивна для такого гения, и она ощущает себя зависимой от Майка. Что ей вовсе ни к чему. Джубал, вот что я грокаю, Майк нам теперь не так уж и нужен. Вы могли бы стать Человеком с Марса. Или я. Майк — словно тот, кто первым обнаружил огонь. Огонь-то существовал всегда, и после того, как другие узнали, как им пользоваться, все научились… все, у кого хватает ума не обжечься. Понимаете?

— Пожалуй.

— Майк — наш Прометей, вот и все. Майк постоянно это подчеркивает. Ты есть Бог, я есть Бог, он есть Бог. Все, что грокает. Майк — человек, такой же, как мы. Конечно, выше нас; если б он был мелочным, то, имея все, чему его успели обучить марсиане, он мог бы выставить себя в роли божка… Но Майк выше такого искушения. Прометей… вот и все.

— Но Прометей дорого заплатил за то, что принес людям огонь, — медленно промолвил Джубал.

— А Майк?! Он работает по двадцать четыре часа в сутки все семь дней в неделю, чтобы научить нас играть со спичками, не обжигаясь. Джилл с Пэтти попытались ввести ограничения, одна ночь в неделю — отдых, это было до того, как я к ним присоединился. — Кэкстон улыбнулся. — Но Майка не остановишь. Городок набит притонами, где играют в азартные игры, а вообще-то они тут запрещены. И вот Майк провел свою свободную ночь, играя во все азартные игры, и везде выигрывал, Его пытались поймать, убить, напоить снотворным, насылали на него громил, а он лишь завоевал репутацию самого удачливого человека в городишке… и в Храм повалил народ. Тогда его попытались не пускать — и совершили ошибку. Колоды карт не раскрывались, колеса рулеток не крутились, кости выпадали со всеми очками сразу… Наконец с ним смирились… Его лишь просили переходить в другое заведение после того, как он выигрывал несколько кусков. Он всегда соглашался — если просили вежливо.

Так что против нас сложился еще один блок, — добавил Кэкстон. — Не только фостериты и прочие церкви, но теперь еще и синдикаты, и городские власти. Думаю, работенку с нашим Храмом провернули профессионалы, вряд ли к этому делу причастны головорезы-фостериты.

Пока они беседовали, в комнату то и дело входили и выходили люди, собирались группками, и Джубал постоянно ощущал исходившее от них совершенно необычное ощущение: неспешная расслабленность в сочетании со стремительным напряжением. Никто не волновался, никто не торопился… однако все их действия явно были целенаправленными, даже явно неожиданные, такие, как поцелуи при встрече, приветствия. Джубалу казалось, будто каждое их движение было выверено хореографом.

Покой и всевозрастающее напряжение, вернее, ожидание, решил он. Люди были напряжены, но не мрачны, что-то это напоминало Джубалу. Отделение хирургии? Мастер работает — и никакого шума, никаких лишних движений?

И тут он вспомнил. Много лет назад, когда в первых исследованиях космоса применялись ракеты на химическом топливе, ему довелось присутствовать в бункере при отсчете времени. Те же приглушенные голоса, покой, разнообразные скоординированные действия и то же самое растущее ощущение возбужденного ожидания. Они ждали «целостности», безусловно. Но какой? Почему они выглядели такими счастливыми? Их Храм и все, что они строили, разрушено… а они ведут себя, словно дети накануне Рождества.

Джубал заметил, что нагота, так подействовавшая на Бена во время его первого посещения Гнезда, здесь почти не практиковалась, хотя вокруг были только свои. Если кто и появлялся в обнаженном виде, Хэршо не обращал на них внимания, настолько его захватило чувство единения со всей семьей.

Однако он обратил внимание не на кожу, но на великолепнейший каскад черных волос, украшавший молодую женщину, — войдя, она поговорила с кем-то, послала Бену воздушный поцелуй, серьезно глянула на Джубала и вышла. Джубал проводил ее взглядом, наслаждаясь видом массы волос цвета полуночи… Лишь когда та вышла, он понял, что иной одежды, кроме столь божественной красоты, на ней не было. А потом сообразил, что она — не первая, кого он тут встретил в обнаженном виде.

— Это Руфь, — сообщил Бен, перехватив его взгляд. — Новая верховная жрица. Она вместе с мужем уезжала, чтобы подготовить еще один храм, по-моему. Я рад, что они вернулись. Похоже, вся семья скоро соберется.

— Великолепная грива. Хотелось бы мне, чтобы она тут задержалась.

— А что же вы ее не подозвали?

— А?

— Руфь наверняка заходила лишь затем, чтобы посмотреть на вас, они же только что приехали. Разве вы не обратили внимания на то, что нас в большей части оставляют в покое?

— Да, пожалуй…

Джубал ехал сюда, настороженный, готовый пресечь всякие попытки к интимному общению, а теперь оказалось, что он собрался преодолеть ступеньку, которой там попросту не было. С ним обращались гостеприимно, но сравнить можно было скорее с кошачьей вежливостью, чем с чрезмерным дружелюбием собаки.

— Всем жутко хочется вас увидеть, но они испытывают такое благоговение, что не решаются подойти поговорить.

— С кем? Со мной?

— Да, я же говорил вам прошлым летом. Вы — настоящий миф, нечто мистическое, и куда более грандиозное, чем в жизни. Майк поведал им, что вы — единственный среди всех известных ему людей, кто способен «грокнуть в целостности», не зная марсианского. Многие подозревают, что вы умеете читать мысли не хуже Майка.

— Чушь какая! Надеюсь, ты их разубедил?

— Ну кто я такой, чтобы разрушить миф? Если вы и вправду умеете читать мысли, вы же все равно не сознаетесь. Они побаиваются вас, вы же поедаете младенцев на завтрак, а уж если зарычите, земля содрогнется. Позови вы любого, он будет в восторге… но никто не станет вам навязываться. Им известно, что стоит вам заговорить — и даже Майк встает по стойке «смирно».

Джубал произнес всего одно слово, краткое, но очень выразительное.

— Конечно, — согласился Бен, — Майк просто ослеплен, я же говорил вам: он всего лишь человек. Но вы — святой покровитель нашей церкви, и никуда вам от этого не деться.

— Ох… а, вон идет та, кого я хорошо знаю, вон она вошла. Джилл! Джилл! Иди сюда, милая!

Женщина неуверенно обернулась.

— Я — Доун. Но благодарю вас. — Она приблизилась, и Джубал решил, что она собирается его поцеловать, но вместо этого женщина опустилась на колени, взяла его руку и поцеловала. — Отец наш Джубал. Приветствуем вас, пьем вашу мудрость.

Джубал вырвал руку:

— О Господи, детка! Вставай, присядь. Поделимся водой.

— Да, отец Джубал.

— Что? Зови меня просто Джубал, да скажи остальным, что мне не очень нравится, когда со мной обращаются, как с прокаженным. Я ведь пришел в лоно семьи — надеюсь.

— Да… Джубал.

— Надеюсь, меня будут звать Джубалом и обращаться так же, как с остальными братьями по воде. Тот, кто осмелится проявить в отношении меня почтение, останется в школе после уроков. Грокаешь?

— Да, Джубал, — согласилась она, — я так им и сказала.

— Как?

— Доун скорее всего сообщила Пэтти, — пояснил Бен, — а Пэтти уже передает ваше пожелание остальным. Тем, кто умеет слышать «внутренним ухом», а они передадут дальше, тем, кто пока глуховат, вроде меня.

— Да, — согласилась Доун, — только я передала все Джилл, потому что Пэтти вышла за чем-то, что нужно Майку. Джубал, вы смотрели новости по стерео? Так интересно!

— Что? Нет, не смотрел.

— Ты имеешь в виду события в тюрьме, Доун?

— Да, Бен.

— Мы еще не обсудили их… Джубал, Майк не просто взломал дверь и убежал домой — он сотворил несколько чудес, чтобы им было о чем подумать. Уходя, он уничтожил все запоры, все двери в окружной тюрьме… а заодно и в тюрьме штата, разоружил всю полицию. Частично для того, чтобы им было чем заняться, а частично потому, что Майк попросту не выносит, когда человека держат взаперти — по каким бы то ни было причинам. И я с ним согласен.

— Соответствует, — признал Джубал. — Майк такой нежный. Согласен, ему самому становится больно, когда кого-то держат под замком.

Бен покачал головой:

— Майк вовсе не нежен, Джубал. Убить кого-то — тут он волноваться не станет. Но он анархист в высочайшем смысле этого слова. Держать человека взаперти — «неправильность». Свобода «Я» — и полная личная ответственность за это «Я». Ты есть Бог.

— И в чем же конфликт, сэр? Убить бывает необходимо. Но ограничить человека в свободе его передвижения означает совершить проступок против его целостности, да и вашей тоже.

Бен поглядел на него.

— Майк прав, вы грокаете полностью — так же, как и он. А я не совсем… я еще учусь. Как власти все это воспринимают, Доун? — спросил он.

Она хихикнула:

— Будто разворошили осиное гнездо. Мэр просто пеной исходит. Он затребовал помощь от штата и от Федерации, и он ее получил. Мы видели, как приземлялись машины с войсками. Но стоит им вылезти, как Майк их тотчас разоблачает, не только оружие исчезает, но и одежда, и ботинки. А едва все вылезут, как машина тоже пропадает.

— Думаю, он будет пребывать в отключке до тех пор, пока они не сдадутся, — решил Бен. — Слишком много деталей, эдак ему придется заниматься ими очень долго, целую вечность.

Доун задумалась:

— Вряд ли, Бен. Это мне бы пришлось впасть надолго, чтобы справиться даже с десятой частью, но я так грокаю, что Майк бы управился, даже катаясь на велосипеде, к тому же стоя головой на седле.

— М-м-м… не уверен. Не знаю, я-то пока играю в песочнице, леплю куличики. — Бен встал. — Иногда вы, творящие чудеса, меня слегка тревожите, детка. Пойду погляжу новости. — Он поцеловал ее. — А ты пока развлеки папочку Джубала, он любит маленьких девочек.

Кэкстон вышел, а за ним помчалась пачка сигарет, в дверях она всунулась к нему в карман.

— Это ты? Или Бен? — спросил Джубал.

— Бен, он вечно забывает сигареты, и они носятся за ним по всему Гнезду.

— Х-м-м-м… А неплохие куличики он выпекает.

— Бен продвигается куда быстрее, чем признает сам. Он — святой человек.

— Х-м-м-м… Доун, ты — та самая Доун Ардент, которую я встречал в храме Фостера, не так ли?

— Ой, вы запомнили! — Можно было подумать, он дал ей леденец на палочке.

— Конечно. Но ты очень изменилась, стала еще прелестнее.

— Так и есть, — просто ответила она. — Вы приняли меня за Джиллиан. Она намного прекраснее.

— А где же она? Я думал, мы с ней сразу встретимся.

— Работает. — Доун помолчала. — Но я позвала ее, скоро она придет. — Она снова помолчала. — Мне нужно заменить ее, извините.

— Беги, детка.

Она вышла, а рядом с ним присел доктор Махмуд.

Джубал мрачно поглядел на него.

— Мог бы сообщить мне, что приехал в страну, а то пришлось мне знакомиться с крестницей благодаря доброте змеи.

— О Джубал, вы всегда так чертовски спешите.

— Сэр, когда человеку уже… — Джубал умолк, чьи-то руки прикрыли ему глаза, чей-то голос потребовал:

— Отгадай, кто!

— Вельзевул?

— Еще раз!

— Леди Макбет?

— Теплее, третья попытка — или погибай!

— Джиллиан, прекрати, садись рядом.

— Да, отец. — Она повиновалась.

— Да перестань звать меня отцом, это годится только дома. Сэр, я начал говорить: когда человеку столько лет, сколько мне, приходится поневоле поторапливаться. Каждый восход солнца — бесценная жемчужина… возможно, за ним никогда уже не последует закат.

Махмуд улыбнулся:

— Джубал, вам кажется, что если вы перестанете поскрипывать костями, так и весь мир остановится?

— Естественно, сэр, с моей точки зрения. — К ним неслышно присоединилась Мириам, присела возле Джубала. Он обнял ее.

— В это время мне, возможно, вовсе не захочется лицезреть твою отвратительную морду… или даже нечто более приятное, к примеру, физиономию моей бывшей секретарши…

— Босс, вы что, собрались пнуть его в живот? — шепнула Мириам. — Я исключительно прекрасна, так утверждает высшая власть.

— Потише, вот крестницы — другая категория. Ты не отослала мне открытку, и я мог бы не увидеть Фатиму Мишель. В таком случае я бы стал являться тебе в качестве призрака после моей смерти.

— В таком случае, — заметила Мириам, — вы бы заодно повидались и с ней, понаблюдали бы, как она втирает себе в волосы тертую морковь. Отвратительное зрелище.

— Я говорил в метафорическом смысле.

— А я в прямом. Жуток неряшливый едок.

— А почему, — тихо спросила Джилл, — вы выражаетесь «метафорично», босс?

— Что? А, дело в том, что «привидение», как понятие, мне вовсе не нужно, разве что как фигура речи.

— Но в них есть нечто большее, — настаивала Джиллиан.

— Может быть. Предпочитаю встречать малюток во плоти, считая и мою собственную.

— Да я о том и говорю, — вмешался Махмуд, — вы еще не скоро умрете, Джубал. Майк вас грокнул и уверяет, что у вас впереди еще много лет.

Джубал покачал головой:

— Я установил предел в три года несколько лет назад.

— Какие три? — невинно осведомилась Мириам. — Те, что прожил Мафусаил?

Он тряхнул ее за плечи:

— Неприлично так себя вести!

— А Махмуд говорит, что женщины должны вести себя не прилично, лишь бы их не было слышно.

— Твой муж говорит верно. В тот день, когда на моих часах покажется цифра «3», я выйду из своей телесной оболочки, неважно, по-марсиански или воспользовавшись моими собственными, весьма грубыми методами. Этого вам у меня не отнять.

— Согласна, Джубал, — медленно промолвила Джилл, — но не рассчитывайте, что это будет скоро. Ваша целостность еще не пришла. Элли составила ваш гороскоп на прошлой неделе.

— Гороскоп?! О Господи! И кто такая «Элли»? Как она посмела! Покажите-ка мне ее! Проклятие, я сдам ее в Бюро по трудоустройству!

— Вряд ли вам это удастся, Джубал, — вставил Махмуд, — она тоже трудится над нашим словарем. А «кто такая» — мадам Александра Везант.

Джубал пришел в восторг:

— Бекки?! Она тоже попала в ваш сумасшедший дом?

— Да, это Бекки. Мы зовем ее Элли, потому что у нас есть еще одна Бекки. Не смейтесь над ее гороскопами, Джубал, она наделена даром ясновидения.

— Чушь собачья, Махмуд! Астрология — ерунда, и ты сам это знаешь.

— Естественно. Элли тоже это известно. А большинство астрологов всего лишь неуклюжие мошенники. Тем не менее Элли занимается ею даже более прилежно, чем прежде, используя марсианскую арифметику и марсианскую астрономию, они куда полнее наших. Это ее способ грокать. Можно пользоваться чашей с водой, хрустальным шаром или куриными потрохами, средства не имеют значения. Майк посоветовал ей пользоваться знакомыми символами. Но дело все в том, что она действительно наделена даром ясновидения.

— Черт возьми, и что ты под этим разумеешь?

— Способность грокать вселенную полнее, чем то, что находится в непосредственной близости. У Майка этот талант возник благодаря многим годам марсианского обучения, а Элли была самородком, наполовину усвоившим все необходимое. И неважно, что она пользовалась настолько бессмысленной штукой, как астрология. Четки ведь тоже не имеют смысла — мусульманские четки, я не собираюсь критиковать приверженцев чужой веры. — Сунув руку в карман, Махмуд извлек четки и начал их перебирать. — Если вам кажется, что игра в покер пойдет лучше, стоит вам только повернуть свою шляпу вокруг головы — стало быть, вам это помогает. А то, что в шляпе не заключено никакой волшебной силы, несущественно.

Поглядев на исламский символ, Джубал решился задать вопрос:

— А ты все еще правоверный? Я-то думал, что ты до конца примкнул к церкви Майка.

Махмуд убрал четки.

— Я принадлежу и к той, и к другой церкви.

— Махмуд, да они же несоединимы!

— Лишь на поверхности. Можно сказать, что Мириам приняла мою веру, а я ее. Но, Джубал, возлюбленный брат мой, я по-прежнему остаюсь рабом Божьим, покорным Его воле… и тем не менее могу повторить: «Ты есть Бог, и все, что грокает, есть Бог». Наш Пророк никогда не утверждал, что он — последний из всех пророков, и он не настаивал на том, что ему удалось сказать последнее слово. Покорность воле Божьей не означает, что мы становимся роботами, неспособными на выбор — и грех. Покорность может включать в себя, да и включает, полную ответственность за то, каким образом и я, и каждый из нас формирует вселенную. Она наша, мы можем превратить ее в райский сад… или изгадить и разрушить. — Он улыбнулся. — «С Богом все возможно», да позволено мне будет сделать такое заимствование, кроме единственной Невозможности: Бог не может избежать самого себя, он не может отречься от собственной полнейшей ответственности, и он вечно должен подчиняться собственной воле. Ислам пребудет… Нельзя перекинуть на кого-то власть… Она принадлежит ему… тебе… Майку.

Джубал подавил вздох:

— Махмуд, мне всегда не по себе от теологии. А где же Бекки? Я уже лет двадцать с ней не встречался, давненько.

— Вы скоро увидитесь. Сейчас она не может прерваться — она диктует. Дайте мне объяснить. До сих пор я ежедневно проводил несколько секунд в тесной мысленной связи с Майком, всего лишь несколько секунд, но у меня оставалось ощущение, как после целого восьмичасового рабочего дня. А потом я сразу диктовал все, что он вложил в меня, на кассету. Затем те, кто уже научился различать марсианские слова, делали полную запись на бумаге.

Потом Мириам печатала их на специальной машинке, а уж этот окончательный экземпляр выверяли мы с Майком, чаще всего он, но времени у него крайне мало.

Но теперь Майк грокнул, что лучше ему отослать нас с Мириам, чтобы мы завершили работу, вернее, он грокнул, что мы скоро грокнем такую необходимость. Поэтому он записывает сразу столько, что мы будем трудиться месяцы или годы. Кроме того, у нас есть кипы лекций Майка по-марсиански, их тоже нужно будет расшифровать, когда завершим работу над словарем.

Думаю, что нам с Мириам скоро придется уехать, потому что, несмотря на свою занятость, Майк сумел поменять методику работы. Здесь восемь спален с магнитофонами. Все, кто умеет — Пэтти, Джилл, я, Мириам, ваша подруга Элли, еще кое-кто, — по очереди дежурят в этих комнатах. Майк вводит нас в транс, вливает в нас язык — определения, идиомы, понятия— и все за какие-то мгновения, хотя нам они кажутся часами… а потом мы сразу начинаем диктовать все, что он нам «влил», пока оно еще свежо в памяти. Но не всякому такое удается. Необходимо хорошее произношение, умение мысленно слиться с другим, находясь в трансе, и затем выдать результаты. Сэм, например, освоил все, кроме произношения, Бог знает, как ему это удается, но он говорит по-марсиански с типичным для Бронкса акцентом. И мы не можем его использовать, потому что это вызовет кучу ошибок. Вот чем занята Элли, она диктует. Она наполовину погружена в транс, необходимый для полного воспроизведения. Если ее прервать, она забудет все, что еще не записала.

— Грокаю, — согласился Джубал. — Хотя Бекки Вези в виде специалиста по марсианскому языку… Это меня потрясает. Однако она всегда была одним из лучших экстрасенсов, пока выступала на сцене. Могла прочесть такие мысли, что любой лопух пугался до смерти. Махмуд, если вам необходим мир и покой, почему бы вам не приехать домой? У нас полно места.

— Может быть. Ожидание существует.

— Милый, — серьезно произнесла Мириам, — мне бы этого очень хотелось, если Майк выгонит нас из Гнезда.

— Если мы грокнем, что пора уезжать, ты хотела сказать?

— Это одно и то же.

— Верно, дорогая. А когда тут едят? Что-то мне так сильно хочется поесть, ну совсем не по-марсиански. В Гнезде-то было лучше.

— Нельзя же ожидать от Пэтти, чтобы она работала над вашим проклятым словарем, следила за тем, чтобы всем тут было уютно, выполняла поручения Майка да еще подавала обед, как только вы все проголодаетесь. Ох, Джубал, Махмуд никогда не станет жрецом — он раб собственного желудка.

— Я тоже.

— А вы могли бы помочь Пэтти, — добавил ее муж.

— Грубый намек. Ты же знаешь, что мы помогаем — насколько она позволяет, а Тони почти никого не пускает в кухню. — Она встала. — Идем, Джубал, поглядим, что готовят. И Тони будет приятно, если вы посетите его кухню.

Отправившись с ней, Джубал познакомился с Тони, тот хмурился, пока не увидел, кто пришел с Мириам, после чего с гордостью, сияя, стал хвастаться своей «мастерской», сопровождая похвальбу упреками в адрес негодяев, разрушивших «его» кухню в Гнезде. Все это время ложка сама по себе продолжала помешивать соус для спагетти.

После того Джубал отказался воссесть во главе длинного стола, он занял место в уголке. На одном конце стола царила Пэтти, а во главе стола остался пустой стул… однако у Джубала возникло ощущение (которое он тут же подавил), что там сидит Человек с Марса и все, кроме него, его видят.

А напротив него оказался доктор Нельсон.

Джубал понял: он бы удивился, если бы доктора Нельсона здесь не было. Кивнув, он произнес:

— Привет, Свен.

— Привет, док. Разделим воду.

— Никогда не испытывай жажды. Что ты тут делаешь — лечишь?

Нельсон покачал головой:

— Учусь медицине.

— И как?

— Выучил, что медицина не нужна.

— Спросил бы меня, я бы тебе и так сказал. Ван здесь?

— Нынче вечером или завтра утром. Его корабль сегодня приземлился.

— Он часто приезжает? — осведомился Джубал.

— Он учится заочно, много времени тут проводить не может.

— Приятно будет повидаться. Уже с год его не видел.

Джубал заговорил с соседом справа, и Нельсон обратился к Доркас, сидевшей справа от него. Джубал ощутил все то же напряженное ожидание, в воздухе словно разряды пролетали — он уже не раз чувствовал то же самое, но теперь ощущение усилилось. Ничего такого, во что он мог бы ткнуть пальцем, тихий семейный обед, все свои, всем хорошо. Но вот вокруг стола поплыл стакан с водой. Настал черед Джубала, он сделал глоток, передал воду девушке, сидевшей слева (глаза у нее были круглые, и она явно испытывала благоговейный трепет, даже не решаясь заговорить с ним), сказал:

— Предлагаю тебе воду.

Она выдавила из себя:

— Спасибо, отец… Джубал.

Больше он от нее ничего не добился. Завершив круг, стакан доплыл до пустого стула во главе стола, в нем оставалось еще немного воды. Стакан поднялся, наклонился, вода вылилась и исчезла, а сосуд опустился на скатерть. Джубал решил, что принял участие в церемонии Воды, принятой в Сокровенном Храме… возможно, в его же честь. Однако это не походило на вакханалию, которая, как он полагал, сопутствовала ритуалу. Может, потому что они были в новом месте? Или же он придал непонятным событиям тот смысл, какой в них желало найти его естество?

Может, они решили обойтись скромной церемонией из уважения к нему?

Похоже, но он испытал раздражение. Да, хорошо, что ему не пришлось отказываться от предложений, каких он не мог уже желать. Впрочем, подобного ему не хотелось в любом возрасте, уж таковы его вкусы.

Но все же, проклятие! «Не надо заговаривать о катании на коньках, Бабуля такая старенькая, такая хрупкая, невежливо и упоминать… Хильда, ты предложишь игру в домино, а мы все тебя поддержим, — Бабуля обожает играть в домино. А кататься пойдем в другой раз, ладно, детки?»

Джубалу стало обидно, он бы выбрал коньки, даже если бы ему это грозило переломом бедра.

Но ему удалось прогнать тяжкие мысли прочь с помощью человека, сидевшего справа. Его звали Сэм.

— Очевидно было, что придется отступать, — убеждал его Сэм. — Из яйца должен был вылупиться птенец, теперь мы просто разъедемся. Конечно, у нас по-прежнему будут неприятности, общество ведь не может допустить, чтобы ему безнаказанно бросали вызов. А мы бросаем вызов всему, от неприкосновенности собственности до неприкосновенности брака.

— И собственности тоже?

— В том виде, в каком она существует сегодня. Пока что Майк настроил против себя лишь нескольких жуликов-игроков. Но что произойдет, если появятся тысячи, десятки и сотни тысяч людей, для которых банковский сейф — не помеха, которых может остановить лишь самодисциплина? Конечно, она куда сильнее, чем все ограничения, налагаемые законом, но ни один банкир не способен этого грокнуть, пока сам не пройдет по тернистому пути познания… а тогда он перестанет быть банкиром. Что произойдет с биржей, когда просвещенные смогут угадывать, каков будет курс акций?

— А тебе это известно?

Сэм покачал головой:

— Не интересует. Но Саул, вон он, тот здоровенный еврей, мой кузен, он старается это грокнуть, вместе с Элли. Майк велит им быть поосторожнее, не допускать больших выигрышей. Они завели дюжину подставных счетов, но вообще-то любой из нас может заработать сколько угодно денег на чем угодно: недвижимость, акции, скачки, азартные игры, называйте что хотите, состязаясь с непроснувшимися. Нет, деньги и собственность не исчезнут, Майк говорит, что оба понятия еще пригодятся, но он вывернет все наизнанку и людям придется учить новые правила (и трудно же им придется, как раньше нам) или же они безнадежно отстанут от жизни. Что станет с «Лунными предприятиями», когда отсюда до Луна-Сити можно будет добраться с помощью телепортации?

— Покупать их акции или, наоборот, распродать все до единой?

— Спросите Саула, может, он использует нынешнюю корпорацию, а может, доведет ее до банкротства. А может, не станут грокать их столетие-другое. Но подумайте о любом занятии. Как учитель сможет управляться с ребенком, если тот знает больше, чем он? Что станет с врачами, когда все будут здоровы? Что будет с производством ткани и одежды, когда одежда станет ненужной, а женщины перестанут уделять столько внимания нарядам (полностью избавить их от этого интереса никогда не удастся), когда всем будет плевать на то, что их застукали на публике с голой задницей? В какую форму будет облечена «проблема ферм», если сорнякам велят не расти, а урожаи можно будет собирать и без помощи «Международной организации жнецов»? Называйте, что хотите, наше учение изменит все до неузнаваемости. Возьмите лишь одно изменение, которое потрясет основы семьи и брака — в их современном виде — и собственности. Джубал, знаете ли вы, сколько наша страна ежегодно тратит на приспособления и лекарства, чтобы решить мальтузианскую проблему?

— Имею представление, Сэм. Почти миллиард на контрацептивы… и больше полумиллиарда на разные патентованные приспособления.

— А, да, вы же медик.

— Временами.

— Что будет с этой отраслью, с визгливыми угрозами моралистов, когда женщина сможет зачать ребенка лишь по собственному сознательному желанию, когда она не будет подвержена болезням и ее будет заботить лишь одобрение тех, кто придерживается таких же взглядов… К тому же, вся ее ориентация настолько изменится, что она будет желать совершить любовный акт со страстью, какая и не снилась Клеопатре… А если кто-то попытается применить к ней насилие, он умрет быстрее, чем сумеет понять, что с ним произошло, — если она грокнет, что так нужно.

Когда женщины освободятся от страха, от чувства вины, и притом станут неуязвимы? Черт, фармацевтическая промышленность будет лишь одной из мелких жертв. А что будет с другими отраслями, законами, учреждениями, предрассудками и прочей ерундой?

— Не могу грокнуть всю целостность, — признал Джубал, — меня лично все это мало касается.

— Но один институт останется в неприкосновенности: институт семьи и брака.

— Да?

— Конечно. Его очистят, укрепят и сделают долговечным. Долговечным? Терпимым? Да люди будут в экстазе! Видите вон ту девушку с длинными черными волосами?

— Да, я наслаждался, глядя на эту красоту.

— Уж она-то знает, что волосы ее прекрасны, и с тех пор, как мы присоединились к церкви, она нарастила целых полтора фута. Это моя жена. Около года назад мы существовали как две цепные собаки. Она ревновала, а я был равнодушен. Мне было скучно. Черт, да оба мы друг другу осточертели, только дети держали нас вместе. Да еще ее собственнический инстинкт. Я-то был уверен: уж без скандала она меня не выпустит… и я был слишком стар, чтобы мечтать о новой женитьбе. Вот и хватал на стороне, что придется, у профессора бывает ведь множество соблазнов, правда, мало возможностей. А Руфь, молча, с горечью терпела. Ну, иногда не совсем молча… А потом мы присоединились. — Сэм радостно улыбнулся. — И я неожиданно влюбился в собственную жену. Девушка номер один!

Сэм разговаривал лишь с Джубалом, и слова его заглушал общий шум. Жена его сидела на дальнем конце стола. Подняв глаза, она четко произнесла:

— Он преувеличивает, Джубал, думаю, у меня примерно номер шесть.

— Не лезь ко мне в мысли, красотка! — крикнул ее муж. — У нас тут мужской разговор. Удели Лэрри пристальное внимание. — И кинул в жену булочкой.

Она остановила булочку на полпути и направила ее обратно.

— Я и так уже уделяю Лэрри все необходимое внимание… может, позднее. Джубал, этот грубиян не дал мне досказать. Шестое место — чудесно! Ведь пока мы не примкнули к церкви, мое имя вовсе не значилось в его списке. Уже лет двадцать, как я не могла занять и шестое место.

— Все дело в том, — спокойно продолжал Сэм, — что теперь мы — партнеры. Больше, чем раньше. И мы пришли к этому через длительное учение, завершившееся церемонией Воды и сближением с теми, кто уже прошел тот же путь. Все мы приходим к партнерству, и обычно с законными супругами. Иногда, редко, это не получается… в таком случае люди приспосабливаются — без сердечной боли, возникает более теплое, близкое отношение «разведенных» друг к другу, что в постели, что вне ее. Никаких потерь, одни приобретения. Черт, пары образуются не только между мужчиной и женщиной. Доун и Джилл, например, работают вместе, как двое акробатов.

— Х-м-м-м… а я-то думал, они обе — жены Майка.

— Не больше, чем всех нас. И чем Майк является для остальных. Майк был слишком занят и потому лишь следил за тем, чтобы поделиться со всеми. Если кого-то и можно назвать женой Майка, то уж Пэтти, хотя она тоже очень занята и их отношения более духовные, чем физические. И Майку, и Пэтти некогда, когда дело доходит до того, чтобы задать трепку постели…

Пэтти сидела еще дальше, чем Руфь, но тут она подняла глаза.

— Сэм, милый, у меня вовсе не так мало времени.

— Да? — с горечью произнес Сэм. — Единственное, что мне не нравится в нашей церкви: совершенно невозможно пообщаться приватно!

На него тут же обрушился шквал негодования со стороны женской половины братства. Все летевшие предметы он отправил назад, даже не шевельнув пальцем… и тут прямо в лицо ему влетела тарелка со спагетти — как заметил Джубал, ее швырнула Доркас.

Мгновение Сэм был похож на жертву катастрофы… потом лицо его очистилось, а вместе с ним и рубашка Джубала, на которую попали брызги от соуса.

— Не давай ей больше, Тони, она бросила свою порцию — пусть ходит голодная.

— Да в кухне еще полно, — ответил Тони. — Сэм, а спагетти тебе к лицу. И соус удался, не правда ли?

Тарелка Доркас выплыла из комнаты и вернулась полная.

— Отличный соус, — согласился Сэм. — Я попробовал — тот, что угодил мне прямо в рот. Из чего он? Или тайна?

— Полицейский рубленый, — ответил Тони.

Никто не засмеялся. Интересно, шутка ли это, подумал Джубал. И тут он вспомнил, что братья его часто улыбались, но редко смеялись — кроме того, может, из полицейских и впрямь получится недурное блюдо… Нет, вряд ли на соус пошли эти «боровы», ведь тогда вкус был бы, как от свинины, а он был уверен, что в тарелке говядина.

Джубал сменил тему:

— Больше всего мне нравится в вашей религии…

— Религии? — переспросил Сэм.

— Ну, назовем «церковью».

— Пожалуй, — согласился Сэм, — выполняет все функции церкви, квазитеология совпадает с некоторыми реально существующими религиями. Я-то кинулся сюда, потому что раньше был убежденным атеистом… а теперь я стал верховным жрецом— и сам не знаю, кто я.

— Но вы как будто упоминали, что вы — еврей?

— Да, к тому же из нескольких поколений раввинов. Вот я и пришел к атеизму. А теперь — поглядите на меня! Но Саул и моя жена Руфь по-прежнему иудеи в религиозном смысле. Нам это не мешает. Когда Руфь удалось перепрыгнуть мешавшие ей барьеры, она начала продвигаться куда быстрее меня. Она сделалась жрицей задолго до того, как я стал жрецом. Но она всегда была более духовной, чем я. Она мыслит прямо с помощью половых желез. А мне приходится до всего доходить с помощью того вещества, что находится у меня вот тут, между ушей.

— Учение, — повторил Джубал. — Именно это мне и нравится. Та вера, в которой меня воспитали, ни от кого не требовала знаний. Покайся — и ты спасен, в безопасности — в объятиях Иисуса. Может, человек так глуп, что не умеет считать овец… но тем не менее предполагается, что он относится к числу избранных Богом, и ему гарантировано вечное блаженство, потому что его «обратили в истинную веру». Может, он никогда не читал Библию и уж наверняка не знает ничего иного. А ваша церковь не приемлет «обращения в веру», насколько я грокаю…

— Вы грокаете верно.

— Человек начинает с желания учиться, а затем следует длительный период напряженного обучения. Похвально.

— Более чем похвально, — согласился Сэм. — Наши основные идеи нельзя осмыслить, не выучив языка, а учение, приводящее к такому вот рогу изобилия, от понимания, как жить без драк, до знания, как ублажить жену, вытекает из концептуальной логики… из понимания, кто вы есть, зачем вы тут, как вы тикаете… и вы начинаете вести себя соответственно. Счастье функционирует так, как функционирует существо… но по-английски получается сплошная тавтология, слова лишены смысла. А по-марсиански — это четкий набор инструкций. Я упоминал, что, когда мы пришли сюда, у меня был рак?

— Нет.

— И сам не подозревал. Майкл грокнул, отослал меня сделать рентген и прочее, чтобы я сам уверился. А потом мы поработали. Излечение «Верой». «Чудо». В клинике назвали «самопроизвольной ремиссией». Насколько я грокаю, это означает, что я выздоровел.

Джубал кивнул:

— Да, в этой профессии принято говорить туманно. Мы не знаем, почему, но иногда рак действительно исчезает.

— Ну, я-то знаю, почему мой рак исчез. К тому времени я уже начинал контролировать работу собственного тела. С помощью Майка я починил себя. А теперь я умею делать это и без помощи. Хотите послушать, как перестает биться сердце?

— Спасибо, я уже наблюдал это у Майка. Мой многоуважаемый коллега, вон тот шарлатан Нельсон не сидел бы здесь, если бы то, о чем ты говоришь, было бы «излечением верой». Полный контроль. Я грокаю.

— Извините, мы знаем, что вы все-все понимаете.

— М-м-м… Майка нельзя назвать лжецом, потому что он не лжет. Но в моем случае у него масса предрассудков.

Сэм покачал головой:

— Я ведь говорю с вами в течение всего обеда. Мне хотелось самому проверить, невзирая на то, что говорил Майк. Вы умеете грокать. Интересно, что бы вы нам поведали, если бы выучили язык?

— Ничего. Я старик, вряд ли чем могу быть полезен.

— А я все же придерживаюсь собственного мнения. Всем остальным Первопризванным пришлось освоить язык, прежде чем удалось чего то добиться. Даже те трое, что продолжали жить с вами, прошли интенсивный курс обучения, и в тех редких случаях, когда они нас навещали, приходилось погружать их в транс, чтобы они продолжали учиться. А вы… вам это ни к чему. Разве что вам захочется научиться вытирать спагетти с лица без помощи полотенца, но, насколько я грокаю, вас такое не волнует.

— Смотреть любопытно.

Большинство присутствующих вышли из-за стола. К ним подошла Руфь.

— Вы так и просидите здесь всю ночь? Или вас убрать вместе с тарелками?

— Ну вот, видите, я у нее под башмаком. Идемте, Джубал. — Сэм поцеловал жену.

Они задержались в комнате со стерео.

— Есть новости? — спросил Сэм.

— А окружной прокурор, — отвечал чей-то голос, — разоряется на тему о том, что сегодняшние несчастья— дело наших рук… но не признается, что он и понятия не имеет, каким образом все проделано.

— Бедняга. Укусил кого-то за деревянную ногу, теперь зубы болят.

Они нашли комнату поспокойней, Сэм продолжил:

— Конечно, можно ожидать неприятностей, станет еще хуже, прежде чем мы овладеем общественным мнением настолько, что нас начнут терпеть. Но Майк не спешит. Мы закрываем Церковь Всех Миров — да она уже закрылась. Откроем Конгрегацию Единой Веры, нас снова выпрут. Тогда мы откроемся еще где-нибудь, построим Храм Великой Пирамиды, к нам побегут толстые глупые женщины, и часть из них после пребывания с нами уже не будут не толстыми, ни глупыми. Ну, а когда нас начнут кусать за пятки представители медицинской ассоциации, газетчики и политиканы — ну, тогда мы организуем братство баптистов еще где-нибудь. И каждый раз будет оставаться ядро обученных, тех, кому уже никто не сумеет повредить. Майк начинал менее двух лет назад, он не был уверен в самом себе, а помогали ему лишь три неопытные жрицы. Теперь у нас крепкое Гнездо… да еще обученные пилигримы, мы с ними всегда можем связаться. И когда-нибудь мы станем настолько сильны, что нас уже не смогут преследовать.

— Да, — согласился Джубал. — Иисусу удалось произвести весьма сильное впечатление, а у него ведь было всего двенадцать учеников.

Сэм радостно улыбнулся:

— Еврей, к тому же. Спасибо, что вспомнили. Из всех моих соплеменников он добился наибольших успехов, и все мы о том помним, хотя и не часто говорим о нем. Отметьте к тому же, что Иисус не пытался кончить все свои дела к среде. Он основал солидную организацию, и она начала разрастаться. Майк терпелив. Терпение настолько прочно входит в его учение, что оно уже и не терпение. Оно дается нам автоматически. Не надо его из себя вымучивать.

— Здравое отношение — в любом случае.

— Не отношение. Действие учения. Джубал? Я грокаю, что вы устали. Хотите стать неусталым? Или пойдете спать? Если же желаете, братья помогут вам не спать всю ночь, можете общаться. Мы-то спим мало, знаете ли.

Джубал зевнул.

— Предпочитаю отмочить себя в горячей ванне, а потом часиков восемь поспать. С другими братьями пообщаюсь завтра… и позднее.

— Еще много дней, — согласился Сэм.

Джубал отыскал свою комнату, где к нему тут же присоединилась Пэтти. Она наполнила ванну, постелила постель (не прикасаясь к ней), поставила возле постели питье на ночь, а на полочке в ванной поместила один бокал с готовым коктейлем. Джубал не торопил ее, ему не хотелось, чтобы она уходила, потому что она явилась обнаженной, демонстрируя свои картинки. Ему достаточно хорошо был знаком синдром, повлекший за собой татуировку всего тела, и он твердо знал: если сейчас не рассмотреть ее, Пэт обидится.

Его нисколько не трогали обстоятельства, про которые ранее упоминал Бен: раздевшись, Джубал кривовато, но гордо улыбнулся, его ничто не смущало, хотя прошло уже много лет с тех пор, как он показывался кому-либо в голом виде. С Пэтти это не имело никакого значения, она лишь проверила, теплая ли вода, прежде чем пустить его в ванную.

Она не ушла — объясняла ему, что означает каждая картинка и в какой последовательности их надо изучать.

Джубал выразил должное благоговение и соответствующе похвалил искусство художника, оставаясь отстраненным критиком. Да, признал он про себя, чертовски виртуозное владение иглой. Такого он еще не видел, его японская подружка по сравнению с этим выглядела бы так же, как дешевый коврик рядом с настоящим персидским ковром.

— Они слегка меняются, — сказала она. — Вот, например, сцена рождения святого, задняя стенка немного выгибается, а кровать начинает походить на больничный стол. Но я уверена, что Джордж не возражал бы. С тех пор, как он вознесся на Небо, игла меня не касалась… если же происходят чудесные изменения, я уверена, он приложил к ним руку.

Джубал решил, что Пэтти, конечно, немного не в себе, но очень милая. Он всегда предпочитал немного свихнувшихся людей, те же, кто был «солью земли», быстро ему надоедали. Но не слишком уж свихнувшаяся, признал он; Пэтти отправила его одежду в шкаф, даже не приближаясь к ней. Возможно, она сама являлась ясным доказательством того, что не обязательно быть в здравом уме (что бы не означало это выражение), чтобы извлечь для себя пользу, следуя учению, — очевидно, парень был способен обучить кого угодно.

Почувствовав, что она хочет уйти, он сам предложил ей удалиться, попросив ее поцеловать за него обеих крестниц, — он забыл о них.

— Я слишком устал, Пэтти.

Она кивнула:

— А меня зовут продолжать работать над словарем. — Склонившись, она легко поцеловала его. — Ну вот, а теперь передам ваш поцелуй детям.

— И погладь Пышку.

— Конечно. Она вас грокнула, Джубал. Она поняла, что вам нравятся змеи.

— Хорошо. Поделимся водой, брат.

— Ты есть Бог, Джубал.

И она ушла. Устроившись поудобнее в ванне, Джубал с удивлением обнаружил, что уже не чувствует себя таким усталым. Пэтти подействовала на него, как тоник, — она так и излучала счастье. Хотелось бы ему не ведать сомнений… Но тут же он признался себе: он желает быть лишь самим собой, старым самодовольным ворчуном.

Наконец он намылился, постоял под душем и решил побриться, чтобы не тратить время перед завтраком. Потом запер дверь, выключил верхний свет и влез в постель.

Поискав, нет ли рядом какой-нибудь книжки, он ничего не нашел и впал в легкое раздражение: от этого порока он никогда не мог избавиться. Джубал немного выпил и выключил лампу.

Похоже, болтовня с Пэтти разбудила и освежила его. Он все еще не мог уснуть, когда появилась Доун.

— Кто здесь.? — крикнул он.

— Доун.

— Не может быть… А, это ты.

— Да, Джубал, я.

— Проклятие, а мне-то казалось, что я запер дверь. Ну, детка, валяй-ка… Эй, убирайся из моей постели и побыстрее!

— Да, Джубал, но сначала я хочу вам что-то сказать.

— Ну?

— Я полюбила вас давным-давно, почти так же давно, как Джилл.

— Еще чего… Перестань нести чушь и убери свою хорошенькую попку за дверь!

— Да, Джубал, — робко ответила она. — Но пожалуйста, пожалуйста, выслушайте меня. Я хочу сказать вам что-то о женщинах.

— Не сейчас. Расскажешь утром.

— Сейчас, Джубал.

— Ладно, — вздохнул он.

— Джубал… возлюбленный брат мой. Мужчины много внимания обращают на то, как мы, женщины, выглядим. Поэтому мы стараемся быть красивыми, и это благо. Вы, наверное, знаете, я выступала со стриптизом. И это было благо, мужчины получали удовольствие, глядя на мою красоту. Мне тоже было хорошо, потому что я знала, им необходимо то, что я делаю.

Но Джубал, женщины — не мужчины. Нам важно знать, каков он. Иногда какая-нибудь глупость до смерти важна, например: богат ли он? Или: будет ли он заботиться о моих детях и хорошо к ним относиться? А иногда и такое: хорош ли он? Ты хорош, Джубал. Но та красота, которую мы видим в вас, совсем не то, что вы видите в нас. Ты прекрасен, Джубал.

— Ради всего святого!

— Верно. Ты есть Бог, я есть Бог — ты мне нужен. Предлагаю тебе воду. Позволишь ли ты мне разделить с тобой воду и стать ближе?

— Послушай, малышка, если я правильно понял, то, что ты мне предлагаешь…

— Ты грокаешь, Джубал. Разделим все, что есть у нас. Нас самих. Наши «я».

— Так я и подумал. Милая, тебе-то есть чем поделиться, но… я… ты опоздала — на много лет. Мне искренне жаль, поверь. Благодарю тебя. Глубоко. А теперь иди и дай старику поспать.

— Ты уснешь, когда завершится ожидание. Джубал… я могу дать тебе силу. Но я ясно грокаю, что это не нужно.

(Проклятие! И впрямь не нужно.)

— Нет, Доун. Благодарю тебя, милая.

Встав на колени, она склонилась над ним.

— Последнее слово, Джубал. Джилл посоветовала мне зарыдать, если ты будешь отказываться. Хочешь, я залью слезами твою грудь и мы поделимся водой вот так?

— Ну я ее и выдеру!

— Да, Джубал. Начинаю рыдать. — Стало тихо. На грудь его упала большая теплая капля, потом еще, еще… еще… Она плакала почти беззвучно.

Выругавшись, Джубал протянул к ней руки… и смирился с неизбежностью.

Джубал проснулся свежим, отдохнувшим и счастливым, и понял, что тысячу лет не испытывал такого прилива сил перед завтраком. Обычно ему удавалось миновать черный период времени между пробуждением и первой чашкой кофе лишь благодаря тому, что он убеждал себя: может, завтра будет легче.

А сегодня — он даже насвистывал. Заметив это, Джубал приказал себе остановиться, но забылся и снова засвистел.

Поглядев на себя в зеркало, он ехидно ухмыльнулся, потом заулыбался.

— Ах ты неисправимый старый козел! Да за тобой уже пора катафалк присылать!

Углядев на груди седой волос, он выдернул его, не обращая внимание на множество других седых волос, и продолжил подготовку к встрече с миром.

Шагнув за дверь, он обнаружил Джилл. Случайно? Нет, в том зверинце «случайностей» не бывает. Продумано не хуже, чем в компьютере. Она кинулась к нему на шею.

— Джубал, мы так любим вас! Ты есть Бог!

Он возвратил ей поцелуй с той же теплотой, с какой она сама поцеловала, грокая, что было бы лицемерием не ответить на ее нежность, и обнаружил, что в искусстве поцелуя Джилл безошибочно, хотя и неопределимо, отличалась от Доун.

Наконец он оторвал ее от себя.

— Ах ты маленькая Мессалина! Ты меня подставила!

— Джубал, милый, вы были великолепны!

— А ты-то откуда знала, что я еще могу?

Она поглядела на него ясными детскими глазами.

— Джубал, да я не сомневалась в этом еще тогда, когда мы с Майком жили у вас в доме. Даже тогда, когда Майк впадал в транс, он все же следил за тем, что происходит вокруг, и временами он заглядывал к вам, узнать что-то или задать вопрос, проверяя, спите вы или нет.

— Но я всегда спал один!

— Да. Но я не это имею в виду. Мне часто приходилось объяснять ему то, чего он не мог понять сам.

— Г-м-м-м… — Он решился не добиваться полной ясности. — Все равно, нечего было подставлять меня!

— Я грокаю, что в душе вы так не думаете, Джубал. Вы нужны нам в Гнезде. Целиком. Вы нужны нам. Вы лучше всех, Джубал, но вы такой застенчивый, такой робкий, вот мы и сделали все, что необходимо, чтобы принять вас здесь, не причиняя боли. Насколько я вижу, мы не причинили вам вреда.

— Что это за «мы», о чем ты?

— Прошла полная церемония Воды, для всего Гнезда, вы же были с нами, Майк ради этого вышел из транса, грокнул вместе с вами и объединил нас всех.

Джубал трусливо оставил эту тему.

Стало быть, Майк наконец проснулся? Вот отчего у тебя глаза сияют.

— Частично. Мы всегда счастливы, когда Майк не отключается, это так чудесно… Но он никогда нас полностью и не покидает. Джубал, я так грокаю, что вы не грокнули в целостности нашу церемонию. Но ожидание наполнится. Майк тоже не сразу все грокнул — он думал, это нужно лишь для ускорения яиц, как на Марсе.

— Ну… это, конечно, главное: дети. Стало быть, я вел себя глупо, ведь в моем возрасте нечего и думать о потомстве.

Она покачала головой:

— Дети — лишь один результат… но не главное. Дети придают смысл будущему, в этом великое благо. Но ведь ребенок зарождается и растет в теле женщины лишь три, четыре, ну пусть дюжину раз за ее жизнь… а она может поделиться собой тысячи раз — вот в чем главный смысл того, что мы можем делать так часто и чем мы занимались бы так редко, если бы нашей целью было лишь воспроизводство себе подобных. Поделиться всем, что есть, и сблизиться, навеки и навсегда. Джубал, Майк грокнул это, потому что на Марсе «слияние двух я» и «ускорение яиц» никак не связаны… и еще он грокнул, что наш способ куда лучше. Какое счастье, что он не был зачат, как марсианин… быть человеком… быть женщиной!

Он пристально поглядел на нее:

— Детка, ты беременна?

— Да, Джубал. Я грокнула, что ожидание завершилось и теперь я свободна. Большинству членов Гнезда ждать не пришлось, но мы с Доун были так заняты! Но когда мы ощутили, что приближается критический момент, мы грокнули, что последует ожидание — так оно и будет. Майк не сможет выстроить новый храм за одну ночь, поэтому высшая жрица может пока что «строить» дитя. Ожидание наполнится.

Из всей этой высокопарной шелухи Джубал вычленил центральный факт… или надежду Джилл на такую возможность. Нет сомнения, возможностей у нее было сколько угодно. Он решил присматривать за ней и забрать ее домой, когда придет срок. Методы супермена-Майка, возможно, и непогрешимы, но если под рукой будет современное оборудование, это никому не помешает. Он не собирался терять Джилл из-за эклампсии или еще какой болезни, из-за любых осложнений — нет, он этого не допустит, даже если придется поругаться с детьми.

Интересно, а вторая? Но он не стал ничего спрашивать.

— А где Доун? И Майк? Тут так тихо!

Никого не видно и не слышно, однако ощущение счастливого ожидания стало еще сильнее. Он-то ожидал, что напряжение схлынет после того, как он, очевидно, принял участие в какой-то большой церемонии, сам того не подозревая. Но воздух был еще более насыщен ожиданием, чем накануне. Ему внезапно вспомнилось, как он чувствовал себя, давно, в детстве, ожидая первого циркового представления, когда кто-то вдруг крикнул: «Вон, вон слоны!!»

И Джубалу показалось: будь он чуть-чуть повыше, он бы увидел слонов за возбужденной толпой людей. Но толпы не было.

— Доун велела мне вас поцеловать, она будет занята еще три часа. Майк тоже занят, он вновь в трансе.

— Вот как.

— Не расстраивайтесь, он скоро освободится. Он работает с полной выкладкой, чтобы побыстрее все закончить и побыть с вами. Дюк всю ночь носился по городу, собирая магнитофоны с высокой скоростью записи, и сейчас все, кто умеет, работают с Майком, он напихивает их марсианскими символами, а они записывают. Он закончит и сразу придет к вам. Доун только что начала диктовку, я кончила одну порцию и выскочила, чтобы сказать «доброе утро», теперь снова побегу работать… так что я пробуду там немного дольше, чем Доун. А вот и поцелуй от Доун, первый был от меня. — Обняв его за шею, она жадно поцеловала его, оторвалась и спросила: — Господи, и зачем мы так долго ждали? Ну, мне пора!

Кое-кого Джубал обнаружил в столовой. Подняв глаза, Дюк улыбнулся, помахал рукой и продолжал с аппетитом есть. Не похоже было по его виду, что он не спал, но вообще-то, как выяснилось, он не ложился уже две ночи.

Увидев, что Дюк кому-то машет, Бекки Вези оглянулась и радостно воскликнула:

— Привет, старый негодник!

Дернув его за ухо, она усадила Джубала рядом и шепнула ему на ухо:

— Я всегда это знала, но почему же вы не утешили меня, когда профессор умер? — И прибавила вслух: — Садитесь да поешьте. И расскажите мне, какую еще чертовщину вы замыслили.

— Минутку, Бекки. — Джубал обошел вокруг стола. — Привет, кэп. Хорошо прокатились?

— Нормально. Как на молоковозе. Не думаю, что вы встречались с миссис Ван Тромп. Дорогая, это основатель нашего пиршества, единственный и неповторимый Джубал Хэршо — второго такого на Земле нет, а то их было бы слишком много.

Супруга капитана оказалась высокой некрасивой женщиной со спокойным взглядом той, кому часто приходилось высматривать с берега, не плывет ли корабль мужа. Встав, она поцеловала Джубала.

— Ты есть Бог.

— Э-э-э… ты есть Бог.

Пора бы ему расслабиться и привыкнуть к ритуалу. Черт, если придется повторять достаточно часто, пожалуй, утеряет остатки здравого смысла да и уверует в это… А ничего, тепло и приятно звучит, особенно когда крепкие руки фру капитанши обнимают за плечи. Пожалуй, она даже Джилл могла бы поведать нечто новое о поцелуях, она — как там Энн определяла? — отдавала этому все свое внимание, спешить ей было некуда.

— Очевидно, Ван, — заметил он, — мне не стоит удивляться тому, что вы оба здесь.

— Ну, — отвечал космонавт, — тот, кто регулярно мотается на Марс, пожалуй, сумеет и с туземцами потрепаться, а?

— Стало быть, только поболтать приехали?

— Есть и другие поводы. — Ван Тромп потянулся было к тосту, но тот сам к нему подлетел. — Кормят неплохо, и компания подобралась неплохая.

— Пожалуй.

— Джубал, — позвала мадам Везант, — суп подан!

Вернувшись на свое место, Джубал обнаружил яйца всмятку, апельсиновый сок и другие деликатесы. Бекки похлопала его по бедру.

— Неплохо помолились, братец.

— Женщина, занимайся своими гороскопами!

— Ты мне напомнил, милый, мне нужно узнать точную дату твоего рождения.

— Э-э-э… я родился в течение трех дней, им пришлось вынимать меня по частям.

Бекки ответила неприличным словом.

— Ладно, я и так узнаю.

— Но мэрия сгорела, когда мне было три года, ты ничего не найдешь.

— У нас свои методы. Спорим?

— Не выводи меня из себя, а то окажется, что ты не такая уж взрослая, и я тебя отшлепаю! Как дела, девочка?

— А тебе как кажется? Как я выгляжу?

— Здоровой. Слегка пошире в нижней части. Волосы подкрашиваешь.

— Вот и нет. Я перестала пользоваться хной много месяцев назад. Присоединяйся, братец, и мы быстренько избавим тебя от белой каемочки. Пусть растут, как трава на газоне.

— Бекки, я не собираюсь молодеть. Я дошел до своего упадка и разрушения тяжелым путем — и собираюсь этим сполна насладиться. Перестань трещать, дай мужчине поесть.

— Да, сэр, старый козел.

Джубал собирался уйти — и тут вошел Майк.

— ОТЕЦ! О Джубал! — Майк обнял и поцеловал его.

Джубал мягко отвел его руки.

— Веди себя соответственно возрасту, сынок. Сядь, поешь. Я посижу с тобой.

— Я пришел не для того, чтобы завтракать, я искал тебя. Пойдем поищем, где нам поговорить.

— Хорошо.

Они перешли в пустую гостиную, Майк тащил Джубала за руку, словно перевозбудившийся мальчик, встретивший наконец своего любимого дедушку. Выбрав для Джубала большое кресло, Майк растянулся рядом на кушетке. Они были в той стороне крыла, на крыше которой находилась посадочная площадка. Высокие стеклянные двери открывались прямо на нее. Джубал поднялся, собираясь подвинуть кресло, чтобы свет не бил в глаза, и с легким неудовольствием обнаружил, что кресло подвинулось само. Конечно, контроль на расстоянии сберегает время (и не надо тратиться на прачечную, его рубашка, вчера запятнанная соусом от спагетти, сегодня была такой чистой, что он снова ее надел), и, конечно, лучше управляться с предметами так, чем с помощью механических приспособлений. Тем не менее Джубал не привык к телепатическому контролю, осуществляемому без проводов и волн; его это потрясло так же, как повозки без лошадей поражали смирных приличных лошадок в те годы, когда Джубал только появился на свет.

Вошел Дюк, принес бренди.

— Спасибо, Каннибал, — сказал Майк. — Ты наш новый дворецкий?

— Ну, кому-то же приходится этим заниматься, Чудище. Все, у кого есть мозги, пыхтят над свежей записью.

— Ну, через пару часов они закончат, и ты можешь вернуться в привычную грязь и похоть. Дело сделано, Каннибал. Пау. Тридцать. Конец.

— Весь чертов марсианский язык — за один раз? Чудище, пойду-ка я проверю, не перегорели ли те, кто там трудится.

— О нет! Это лишь первичное знание. Мой мозг пуст, как пустой мешок. Высоколобые ученые, вроде Махмуда, еще лет сто будут летать на Марс, чтобы выучить то, чего я никогда даже не знал. Но я все же провернул работенку: шесть недель субъективного времени за утро, часам эдак с пяти утра или когда там мы все прервались, чтобы принять участие в церемонии. А теперь самые прилежные и сильные могут закончить дело, пока я тут поваляюсь. — Потянувшись, Майк зевнул. — Отлично. Кончишь дело — всегда чувствуешь себя хорошо.

— Да ты примешься еще за что-то, прежде чем закончится день! Босс, этот марсианский монстр не способен смириться и успокоиться. Он впервые за два месяца позволил себе расслабиться, ему бы записаться в «Ассоциацию анонимных трудоголиков». Или вы бы навещали нас почаще. Вы на него положительно влияете.

— Упаси Господь!

— Убирайся, Каннибал, и перестань врать.

— Врать, еще бы. Ты же превратил меня в правдолюбца, не могу соврать, даже если захочу, и как же это мешает… — Дюк вышел.

— Поделимся водой, отец, — поднял бокал Майк.

— Пей глубоко, сын.

— Ты есть Бог.

— Майк, от других я это стерплю, но ты-то перестань возводить меня в ранг Бога. Я ведь знаю тебя с тех пор, как ты был «всего лишь яйцом».

— О’кей, Джубал.

— Так-то лучше. И когда же ты научился пить по утрам? Начнешь в твоем возрасте — желудок будет ни к черту. И не доживешь до старости, не станешь счастливым дряхлым пьянчужкой вроде меня.

Майк поглядел на свой бокал.

— Я пью, когда нужно разделить воду. На меня оно не производит действия, на других тоже, разве что нам самим захочется. Однажды и я позволил спиртному подействовать на меня, пока я не отключился. Странное ощущение, не благо, я так грокаю. Словно на время выходишь из телесной оболочки, но только она по-прежнему на тебе. Могу добиться сходного эффекта, просто впадая в транс. Это куда лучше, и потом ничего не надо чинить.

— Экономично.

— Да, за выпивку нам почти не приносят счетов. Между прочим, содержание целого Храма обходилось нам дешевле, чем тебе твой дом. Не считая первоначального вложения капитала да замены реквизита, мы тратились лишь на кофе и пирожные, а развлекались сами. Нам так мало было нужно, что я не знал, куда девать поступавшие деньги.

— Зачем ты тогда собирал пожертвования?

— Что? О, с них необходимо брать деньги, Джубал. Лопухи не желают смотреть, если представление бесплатное.

— Я-то знал, да вот думал, усвоил ли и ты этот урок.

— О да, я грокаю лопухов, Джубал. Сначала я читал проповеди бесплатно. Не срабатывало. Нам, людям, необходимо добиться значительного прогресса, прежде чем мы научимся принимать дары и ценить их. Они ничего не получают бесплатно вплоть до Шестого Круга. К тому времени они уже умеют принимать дары… что куда сложнее, чем давать.

— Х-м-м-м… сынок, может, тебе следует написать книгу о психологии человека.

— А я написал — по-марсиански. У Махмуда есть записи. — Майк неспешно, с наслаждением сделал глоток. — Да, мы немного выпиваем. Некоторым — Свену, Саулу, мне, еще немногим — даже нравится. Я научился делать так, чтобы эффект был совсем небольшой, задерживаю его и достигаю эйфорического сближения. Очень похоже на транс, но не нужно отключаться. — Он сделал еще глоток. — Вот этим я и занимаюсь с утра: позволяю возникнуть легкому теплу, свету — вот так — и я счастлив здесь рядом с тобой.

Джубал внимательно изучил его лицо.

— Сынок, что-то давит тебе на мозги.

— Да.

— Хочешь обсудить?

— Да. Отец, мне всегда хорошо с тобой, это большое благо даже тогда, когда меня ничто не беспокоит. Но ты — единственный человек, с кем я могу говорить, зная: ты грокнешь — и не будешь ошеломлен. Джилл… Джилл всегда может грокнуть, но если мне больно, то ей еще больнее. И с Доун так. Пэтти… ну, Пэтти всегда уничтожает мою боль — принимая ее на себя. Слишком легко причинить им боль чем угодно, что я еще не грокнул и не взлелеял, прежде чем поделиться с ними. — Майк глубоко задумался. — Требуется исповедь. Католикам это известно, у них есть целый корпус сильных, тех, кто способен выслушивать исповеди. У фостеритов приняты общие исповеди, выслушают, обсудят вместе и таким образом становится легче. Мне тоже нужно ввести исповедь на ранней стадии очищения. У нас они существуют, но происходят спонтанно, когда пилигримы в них уже не нуждаются. Для этого нам необходимы сильные мужчины, «грех» редко связан с подлинной неправильностью, но ведь грех — это то, что сам грешник считает грехом, и если вы грокаете вместе с ним, вам тоже бывает больно.

Майк убежденно продолжал:

— Благо — еще недостаточно, благо само по себе — этого всегда мало. В том была моя первая ошибка, потому что у марсиан благо и мудрость тождественны. Но у нас не так. Возьми Джилл. Когда мы встретились, ее «благо», доброта, было совершенным. Тем не менее внутри все было так перемешано… я чуть не погубил и ее, и себя, прежде чем мы сумели разобраться. Ее бесконечное терпение (такое необычное на этой планете) — вот что спасло нас… пока я учился быть человеком, а она учила все то, что знал я.

Нет, благо само по себе недостаточно, требуется холодная непоколебимая мудрость, чтобы достичь добра. Благо без мудрости почти всегда ведет ко злу. — Майк трезво добавил: — Вот почему ты нужен мне, отец. Я люблю тебя. Мне необходима твоя мудрость, твоя сила… Я должен исповедоваться.

Джубал заерзал.

— О, ради святого Петра, Майк, не устраивай спектакль. Скажи мне, что тебя гложет, и мы найдем выход.

— Да, отец.

Но Майк не сразу продолжил. Наконец Джубал спросил:

— Тебе не по себе от того, что разрушили Храм? Я тебя не виню. Но ведь ты не разорен, сможешь отстроиться.

— Нет, дело вовсе не в этом!

— Да?

— Тот храм — словно дневник, где все страницы уже исписаны. Пора строить новый, а не писать поверх заполненных страниц. Огонь не может уничтожить опыт… кроме того, с точки зрения практической политики, когда гонения обретают такой зрелищный характер, это всегда на пользу. Церкви процветают на мученичестве и преследованиях, для них это лучшая реклама. На самом деле, Джубал, последняя пара дней явилась приятной переменой в наших делах. Вреда не причинено. — Выражение лица его изменилось. — Отец… недавно я узнал, что я — шпион.

— Что ты имеешь в виду, сынок?

— Для Старейшин. Они послали меня сюда, чтобы шпионить за людьми.

Джубал задумался. Наконец он произнес:

— Майк, я знаю, ты. гений. Ты обладаешь такими способностями, каких у меня нет и каких я никогда не встречал. Но бывает так, что и гений может страдать заблуждениями.

— Знаю. Позволь мне объяснить, тогда решишь, сошел я с ума или нет. Тебе известно, как работают спутники, используемые Службой безопасности?

— Нет.

— Я не имею в виду детали, которые заинтересовали бы Дюка. Я имею в виду общую схему. Они вращаются по орбите вокруг Земли, собирая и сохраняя информацию. В некой точке Небесный Глаз подключается к земным приборам и выливает все накопленное. Вот так они и поступили со мной. Тебе известно: мы в Гнезде пользуемся свойством, которое вы называете телепатией.

— Да, меня заставили в это поверить.

— Она существует. Но наша беседа имеет частный характер, кроме того, никто не станет пытаться читать ваши мысли. Не уверен, что нам бы это удалось. Даже прошлой ночью мы смогли осуществить связь через мозг Доун, а не через твой.

— Ты меня слегка утешил.

— В этом искусстве я «всего лишь яйцо», а Старейшины — подлинные мастера. Они осуществляли связь со мной, но при этом предоставили меня самому себе, не обращали на меня внимания, а потом привели меня в действие, и все, что я видел, слышал, делал, чувствовал и грокал, вылилось из меня прямо на их «записывающие устройства». Я не хочу сказать, что из моего ума стерли все накопленное, — нет, переписали пленку, сделали копию, так сказать. Но я почувствовал, как привели в действие «спусковой механизм», и все завершилось прежде, чем я сумел остановить их. А потом они оборвали связь, я же не мог даже возражать.

— Да, похоже, с тобой не слишком-то порядочно обошлись…

— Только не по их меркам. Да я и не стал бы возражать, с радостью сам бы это предложил, знай я заранее, что меня ждет, прежде, чем покинул Марс. Но они не желали, чтобы я знал, они хотели, чтобы я грокал без помех.

— Я хотел добавить, — сказал Джубал, — что если теперь ты свободен от их чертового вторжения в твою личную жизнь, то что же в том плохого? Сдается мне, что ты мог бы ходить тут с марсианином за спиной все два с половиной года, и ничего плохого бы не было, разве что пялились бы маленько.

Майк настойчиво продолжал:

— Джубал, дослушай. Выслушай меня до конца! — И Майк рассказал ему о разрушении Пятой планеты Солнечной системы, от которой остались лишь астероиды. — Ну, Джубал?

— Напоминает мифы о Потопе.

— Нет, Джубал, насчет потопа вы не уверены. А уверены ли в том, что Помпея и Геркуланум были разрушены?

— О да, это же установленные факты.

— Джубал, разрушение Пятой планеты настолько же соответствует действительности, насколько то извержение Везувия, оно записано даже подробнее, куда подробнее. Это не миф, а факт.

— Э-э-э… Объясни все условия. Верно ли я тебя понял: ты боишься, что Старейшины обойдутся с нашей планетой точно так же? И простишь ли ты меня, если я признаюсь, что в это трудновато поверить?

— О Джубал, да Старейшинам это проще простого. Нужно всего лишь знание физики, представление о том, как связана материя, да тот контроль, которым я неоднократно пользовался. Сначала лишь необходимо грокнуть, чего именно желаешь добиться. Могу показать хоть сейчас. Например, в центре Земли есть такой кусочек, ну, около сотни миль в диаметре, даже больше, чем надо, но мы же хотим, чтобы все произошло быстро и безболезненно, хотя бы чтоб угодить Джилл. Прочувствуем размер, местоположение, четко грокнем, как там все увязано, и… — Тут с лица его исчезло всякое выражение, глаза закатились.

— Эй! — вмешался Джубал. — Прекрати! Не знаю, способен ли ты на такое, но не хотел бы я наблюдать этот опыт!

Лицо Человека с Марса вновь обрело нормальный вид.

— Да я-то никогда такого не сделаю. Для меня такой поступок— неправильность, я же человек.

— А для них не так?

— Конечно! Старейшины могут грокнуть, что это будет прекрасно. Не знаю. О, конечно, я бы сумел… но желания во мне нет. И Джилл могла бы; вернее, она могла бы представить себе, как это сделать. Но пожелать она не может. Она тоже человек, это ее планета. Вот суть учения: сначала самосознание, затем самоконтроль. К тому времени, как люди научатся уничтожать планеты этим способом, вместо того, чтобы пользоваться такими неуклюжими штуками, как кобальтовые бомбы, — станет невозможно (так я грокнул) само подобное желание. И таким образом угроза исчезнет. Наши Старейшины не болтаются тут так, как на Марсе.

— М-м-м… Сынок, раз уж мы ищем, не завелись ли в твоей колокольне летучие мышки, давай-ка проясним еще одно. Ты всегда упоминал Старейшин так же запросто, как я — соседскую собачку, но мне, например, сложно поверить в существование призраков. На что похож Старейшина, как он выглядит?

— Да так же, как прочие марсиане.

— Тогда откуда же тебе известно, что перед тобой — не просто взрослый марсианин? Он что, проходит сквозь стены, или еще что?

— Да все марсиане это могут, я и сам тоже.

— Э-э-э… может, сияет? Или еще что?

— Нет. Вы можете их видеть, слышать, пощупать — все что угодно Словно образ на экране стерео, только доведенный до совершенства и отражается прямо у вас в уме. Но… Послушай, Джубал, на Марсе такие вопросы сочли бы глупыми, но здесь, как я понимаю, нет. Если бы ты присутствовал на церемонии «выхода из телесной оболочки»— по-вашему смерти — твоего друга, потом откушал бы от его тела… а потом бы увидел его призрак, поговорил бы с ним, потрогал бы его, да что угодно, ты бы поверил в существование привидений?

— Ну, или поверил бы, или решил, что свихнулся.

— Ладно. Здесь, на Земле, это может быть и галлюцинацией… если я правильно грокнул, что мы не болтаемся среди людей после того, как лишимся телесной оболочки. Но в случае с Марсом мы должны признать: или вся планета поддалась массовому гипнозу, или же самое простое объяснение верно… то, которому меня обучили и которому я верю на основании собственного опыта. Потому что на Марсе «привидения» являются самой могущественной и самой многочисленной частью населения. Те, кто все еще жив, лишь пилят дрова и собирают воду, служа Старейшинам.

Джубал кивнул:

— О’кей. Не стану нервничать, если придется резать с помощью бритвы Оккама. Хотя это и противоречит моему опыту, но он ограничен лишь одной планетой, — я провинциал. Ладно, сын, стало быть, ты боишься, что они нас уничтожат?

Майк покачал головой:

— Не особенно. Думаю — пока это не гроканье, лишь предположение, — что они могут совершить лишь одно из двух: или уничтожить нас… или попытаться завоевать нас в культурном смысле, переделать нас по своему образу и подобию.

— И тебя не волнует то, что мы можем взорваться? Однако тебе удалось занять отстраненную точку зрения!

— Нет. Конечно, они могут принять такое решение. Видишь ли, по их меркам, мы больны, как калеки; посмотреть, что мы делаем друг с другом, как мы не способны понять друг друга, эта почти невозможность грокнуть совместно, наши войны, болезни, голод, жестокость… Я знаю: они считают это безумием. Я полагаю, они могут принять решение убить нас из милосердия. Но это только догадка, я же не Старейшина. Но Джубал, если они решатся, то произойдет такое… — Майк надолго задумался. — Впрочем, пройдет не менее пяти сотен, а то и пяти тысяч лет.

— Долгонько же у них судьи заседают.

— Джубал, величайшее различие между нашими народами состоит в том, что марсиане никогда не спешат, а люди спешат всегда. Они предпочтут обдумать проблему лишнее столетие, а то и все пять, пока не убедятся, что грокнули в целостности.

— В таком случае, сынок, не волнуйся. Если через пятьсот или тысячу лет люди еще не научатся общаться с соседями, мы с тобой им ничем не поможем. Однако я подозреваю, что они сумеют.

— Я тоже так грокаю, но не полностью. Я же сказал, это меня не волнует. А вот вторая возможность, что они попытаются переделать нас, Джубал, — это недопустимо. Если они попытаются переделать нас по своему образу и подобию, то мы все наверняка погибнем, но уже не безболезненно. Это будет великой неправильностью.

Прежде чем ответить, Джубал долго думал.

— Сынок, разве ты занимаешься не тем же самым?

— Это то, с чего я начал, — отвечал Майк с несчастным видом. — Но сейчас — нет. Отец, я знаю, ты был разочарован во мне, когда я только начинал.

— Твое личное дело, сынок.

— Да. Я сам. Должен грокнуть каждый «касп» сам. И ты… и каждый сам. Ты есть Бог.

— Ну, я не принимал твоего титула.

— Но ты не можешь отказаться. Ты есть Бог, я есть Бог, все, что грокает, есть Бог, а я — это то, что я когда-либо видел, чувствовал, испытывал, все, чем я был. Я — все то, что я грокаю. Отец, я видел, как ужасно устроена вся наша планета, и я грокнул, хотя еще не в целостности, что я многое мог бы изменить. То, чему я могу научить, нельзя выучить в школе. Мне пришлось передавать свои знания контрабандой, в виде религии. Но мое учение — не религия. И мне пришлось завлекать зрителей — «лопухов»— подбрасывать новое, взывая их к любопытству. Частично сработало, как я и рассчитывал. Учение доступно остальным, как и мне, хотя я рос в марсианском Гнезде. Наши братья уживаются вместе — ты сам видел, ты сам принял участие — они живут в мире и счастье, не испытывая горя и ревности.

И это уже достижение. Наш величайший дар — разделение на мужчин и женщин. Возможно, романтическая физическая любовь — уникальный дар, присущий лишь этой планете. Если так, то Вселенная куда беднее… и я смутно грокаю: мы, кто есть Бог, спасем и сохраним это величайшее изобретение, распространим его. Соединение тел одновременно со слиянием душ в едином экстазе; давать, получать, наслаждаясь друг другом, — ну, на Марсе ничего и близко похожего нет, и это, как я грокаю в целостности, источник всего, что делает нашу планету богатой и чудесной. Джубал, пока человек, будь то мужчина или женщина, не насладился этим сокровищем, не омылся взаимным блаженством, где умы соединяются столь же тесно, как тела, — человек этот остается таким же девственным, как если бы он никогда не совокуплялся. Но я грокаю, что ты уже все понял, твое нежелание удовлетвориться меньшим это доказывает… кроме того, я знаю. Ты грокаешь. Ты всегда умел грокать. Не обязательно знать язык. Доун сказала нам, что ты проник в ее ум столь же глубоко, как и в ее тело.

— Э-э-э… дама преувеличивает.

— Доун может говорить об этом только верно. И — прости — мы сами при том присутствовали. В твоем уме — нет, но в ее… и ты был с нами, делился с нами всем.

Джубал воздержался от замечания, что немногие случаи, когда он чувствовал, что способен ощущать полностью другого человека, относятся как раз к этой категории — и то не мыслями, а эмоциями. Он лишь пожалел, без всякой горечи, что нельзя скинуть полстолетия. Тогда Доун бы уже не называли мисс, а он бы решился на еще один брак, несмотря на старые шрамы. Не говоря о том, что он не променял бы переживания прошлой ночи даже на все оставшиеся ему годы жизни. По сути, Майк был, прав.

— Продолжайте, сэр.

— Таким и должен быть сексуальный союз. Но, как я медленно грокнул, такое бывает крайне редко. Чаще бывает равнодушие или механически совершаемый акт; насилие и соблазн — игра, не лучше рулетки, но менее честная; проституция и воздержание — по желанию, а бывает, и без всякого выбора; страх, ощущение вины, ненависть, насилие — и детей воспитывают так, что они растут, считая секс «плохим», «постыдным», «животным», тем, что всегда следует скрывать и чему нельзя доверять. Прекрасное, совершенное свойство, разделение на мужчин и женщин, вывернуто наизнанку и поставлено с ног на голову, так что оно превратилось в нечто жуткое.

И все неправильности — соучастники ревности. Джубал, я никак не мог в это поверить. Я все еще не могу грокнуть «ревность», мне кажется, это просто безумие. Впервые познав этот экстаз, я подумал: следует поделиться, поделиться немедленно со всеми братьями по воде, непосредственно — со всеми женщинами, и опосредованно — предлагая всем мужчинам разделить блаженство. Сама мысль о том, чтобы оставить неиссякаемый родник одному себе, привела бы меня в ужас, если бы пришла мне в голову. Но я не способен был на такие мысли. И как совершенное следствие, я не желал совершать это чудо с теми, кого я не взлелеял, кому я не мог доверять. Джубал, я физически не способен совершить любовный акт с женщиной, если она не разделила со мной воду. И так — во всем Гнезде. Психическая импотенция — разве что дух сливается так же, как плоть.

Джубал скорбно подумал: непогрешимая система, как раз для ангелов. И тут на частную посадочную площадку приземлилась машина. Повернув голову, он заметил, как она исчезла.

— Беда?

— Нет, просто они начинают подозревать, что мы здесь, точнее, что я здесь. Они считают, что остальные погибли. Все, кто был в Сокровенном Храме. Другие-то круги их не волнуют… — Он ухмыльнулся. — А мы могли бы неплохо заработать на номерах, в город начали прибывать легионы епископа Шорта.

— Не пора ли перевести семью куда-нибудь в другое место?

— Джубал, не волнуйся. Они не успели даже сообщения по радио послать. Я охраняю Гнездо. Мне не трудно с тех пор, как Джилл избавилась от предрассудков по поводу «неправильности» уничтожения людей, в которых заключена еще большая неправильность. Раньше у меня была сложная система защиты, но теперь Джилл знает: я действую лишь после того, как грокну целостность. — Человек с Марса по-мальчишески улыбнулся. — Прошлой ночью она сама помогала мне… и не впервые.

— А что вам пришлось делать?

— Да это последствия побега из тюрьмы. Там были такие, которых нельзя было выпускать, — они были опасны. И прежде чем избавиться от запоров и дверей, я избавился от них… а часть самых злостных даже не сидели в тюрьме. Я ожидал, составлял список, уверяясь в целостности в каждом случае. И вот теперь, когда мы покидаем город, — они здесь больше не живут. Их вывели из телесной оболочки и отправили назад, в самое начало, чтобы они попытались еще раз. Кстати, именно это гроканье помогло Джилл изменить свое отношение, раньше ее мутило, а теперь она полностью одобряет мои действия: когда наконец грокнула в целостности, что убить человека невозможно — что мы всего лишь, подобно судье на матче, убираем игрока за «излишнюю грубость».

— А ты не боишься играть Бога, мальчик?

Майк беззастенчиво и жизнерадостно заулыбался.

— Я есть Бог. Ты есть Бог… и все те негодяи, которых я «убираю», тоже Бог. Джубал, говорят, Бог замечает падение воробья. Так и есть. Но по-английски я могу выразить лишь приблизительно: Бог не может не заметить воробья, потому что воробей тоже Бог. А когда кошка выслеживает воробья, она тоже Бог, и оба они выполняют желания Божьи.

Появилась вторая машина, начала снижаться и испарилась. Джубал воздержался от комментария.

— И сколько же «игроков» ты вчера выкинул из игры?

— Около четырехсот пятидесяти — да я не считал. Город-то большой. На некоторое время он превратится в весьма приличное место. Конечно, это не исцелит его — нет исцеления без учения. — Майк помрачнел. — Вот о чем я и хотел спросить, Джубал. Боюсь, я ввел в заблуждение своих братьев.

— Каким образом, Майк?

— Они настроены слишком оптимистично. Видят, как здорово все получается у нас, знают, как они счастливы, какие они сильные, здоровые, как глубоко они сознают мир, как глубоко любят друг друга. И вот им кажется, что они грокают, будто дело лишь во времени, надо лишь подождать, и вся человеческая раса придет к такой же благодати. Не завтра, конечно. Некоторые грокают, что две тысячи лет для такой миссии, — все равно, что две секунды. Но со временем… Джубал, поначалу я тоже так думал и позволил им в это верить… Но, Джубал, я упустил основное: люди не марсиане. Снова и снова я совершал ту же ошибку, исправлял ее… и вновь ошибался. То, что срабатывает с марсианами, совсем не обязательно сработает с людьми. Конечно, концептуальная логика, которую можно выразить лишь по-марсиански, действует и тут, и там. Логика неизменна, но исходные данные различны, а потому и результат иной.

Я не мог понять: почему, когда люди голодают, кто-нибудь не предлагает себя, чтобы его убили и съели? На Марсе такое решение очевидно — это большая честь. Я не понимал, почему так ценят детей. На Марсе наших двух малюток выкинули бы за дверь, чтобы они выжили или умерли… девять из десяти нимф умирают в течение их первого сезона. Логика-то у меня в порядке, но я неверно прочел полученную информацию: младенцы здесь не борются за выживание, этим заняты лишь взрослые. На Марсе взрослые никогда не борются, потому что в младенчестве уже были отобраны сильнейшие. Но так или иначе происходит борьба и «выпалывание»… или же раса выродится.

Не знаю, прав ли я был или не прав, пытаясь покончить с борьбой и здесь и там, но недавно я начал грокать: человечество не позволит мне довести дело до конца, как бы я ни старался.

В комнату всунулся Дюк.

— Майк? Ты не выглядывал наружу? Там собирается толпа!

— Знаю, — сказал Майк. — Скажи остальным: ожидание еще не заполнено. — И он продолжал, обращаясь к Джубалу: — «Ты есть Бог». Это не послание надежды и утешения. Это вызов — и бесстрашное, беззастенчивое приятие личной ответственности. — Вид у него стал печальным. — Но мне редко приходится брать столько на себя. Очень немногие, лишь те, кто сейчас здесь, наши братья, поняли меня, приняли горькое вместе со сладким, встали и выпили — грокнули. Другие, сотни и тысячи других, либо настаивают на том, чтобы обращаться с этим, так будто им дают приз, но без состязания, ожидают «обращения» — или не обращают внимания. Что бы я ни говорил, они продолжают настаивать: Бог — это нечто вне их самих. Нечто, готовое прижать любого ленивого тупицу к Своей груди и утешить его. Сама идея о том, что они сами должны совершить усилие, что все их беды — от них, для них неприемлема, они не могут или не хотят ее воспринять.

Человек с Марса покачал головой:

— Неудачи мои настолько превосходят числом мои удачи, что не знаю, сможет ли полное гроканье показать: я стою на неверном пути. Эту расу нужно разделить, им необходимо спорить, драться, постоянно чувствовать себя несчастными, воевать даже с собственным «я»… и все для того, чтобы «выполоть» непригодных, как должно делать любой расе. Скажи, отец, это так? Ты должен мне ответить.

— Майк, но какого дьявола ты решил, что я всезнающий?

— Может быть и нет. Но всякий раз, как мне требуется что-то узнать, ты знаешь ответ и целостность всегда показывает: ты говоришь верно.

— Проклятие, я отказываюсь от обожествления! Но одно-то я понял, сынок. Ты всегда советовал другим не торопиться, «ожидание наполнится», так ты говорил.

— Верно.

— А теперь ты нарушаешь собственные правила. Ты ждал так мало — крайне мало, по марсианским стандартам, — а теперь хочешь сдаться, выбросить полотенце, как побежденный боксер. Ты доказал, что твоя система работает с небольшой группой, и я с радостью это подтверждаю. Никогда еще не встречал таких счастливых, здоровых и жизнерадостных людей. И довольно, за такое-то короткое время. Вернись, когда у тебя будет в тысячу раз больше последователей, все работящие, счастливые, неревнивые, и тогда обговорим еще разок. Честно?

— Ты говоришь верно, отец.

— Я еще не кончил. Ты заводился из-за того, что, коли тебе не удалось подцепить на крючок девяносто девять из ста, значит, вся раса не может идти вперед, не избавится от пороков, придется их «выпалывать». Но проклятие, парень, ты же этим и занимался. Ты собирался уничтожить деньги и частную собственность?

— Нет! В Гнезде-то нам это не нужно, но…

— И в здоровой семье все это тоже ни к чему. Но стоит выйти на улицу — и приходится общаться с другими людьми. Сэм сказал, что наши братья вовсе не удалились от мирских забот, они научились быстро делать деньги.

— Да, делать деньги легко, нужно только освоить несколько трюков, грокнешь принцип — и все.

— Ну вот, ты и прибавил еще одно благо: «Благословенны богатые духом, потому что они делают деньги». А как в других областях деятельности, наши-то лучше или хуже других?

— Конечно, лучше… Видишь ли, Джубал, тут дело не в вере. Наше учение — просто способ эффективно функционировать в любой области.

— Вот ты и дал ответ на свой вопрос, сынок. Если то, что ты говорил, верно — а я не сужу, я лишь спрашиваю, ты же отвечаешь, — тогда состязание вовсе не исчезает, оно становится еще острее. Если новость способна воспринять лишь одна десятая процента населения, тебе следует лишь показать им путь — и тогда в течение нескольких последующих поколений глупцы вымрут, а последователи твоего учения унаследуют Землю. И когда бы это ни произошло, через тысячу или десять тысяч лет, это все же случится достаточно скоро для того, чтобы они задумались о новых препятствиях и стали пытаться прыгнуть как можно выше. Но не стоит расстраиваться, если за одну ночь тебе удалось обратить в ангелов всего лишь горстку людей. Я-то не думал, что хоть один способен что-то усвоить. Мне казалось, ты выставляешь себя полным дураком, пытаясь читать проповеди.

Вздохнув, Майк улыбнулся:

— Я тоже начал бояться, что я глупец и подвел своих братьев.

— Конечно, лучше было бы назвать твое учение помудреней, вроде «Космического галитоза». Но название не имеет значения. Если ты пришел к истине, ты можешь указать путь к ней другим. Разговоры ничего не доказывают — людям нужно показать.

Майк не отвечал. Веки его опустились, он замер, с лица вновь сползло всякое выражение. Джубал беспокойно заерзал, боясь, что он слишком много наговорил и довел парня до необходимости впасть в транс.

Но тут глаза Майка открылись, он весело улыбнулся:

— Ты все мне объяснил, отец. Теперь я готов показать им — я грокаю целостность. — Человек с Марса встал. — Ожидание закончено.

Джубал и Человек с Марса вошли в комнату, где стоял стереовизор. Там собралось все Гнездо. На экране была видна большая бурная толпа, которую с трудом сдерживали полицейские. Глянув на экран, Майк покойно и счастливо улыбнулся.

— Они пришли. Теперь настает целостность.

Ощущение экстатического ожидания, которое, как чувствовал Джубал, все возрастало с момента его прибытия, увеличилось многократно, но никто не шелохнулся.

— Намек весьма ясный, милый, — согласилась Джилл.

— И пора бы его использовать, — добавила Пэтти.

— Пожалуй, лучше одеться, — заметил Майк. — Пэтти, в этой дыре найдется какая-нибудь одежда?

— Сейчас, Майкл.

— Сынок, толпа довольно жуткая, — вмешался Джубал, — Ты уверен, что сейчас стоит с ними связываться?

— О, конечно… они явились поглазеть на меня, и я сойду вниз, чтобы повстречаться с ними.

Он помолчал, пока на него надевали какое-то облачение — несколько женщин поспешно одевали его, хотя их помощь явно не требовалась. Похоже было, каждый предмет одежды сам знал, куда надеваться и какими складками лечь.

— У моей работы есть не только права, но и обязанности… Звезда должна показываться на представлении, грокаешь? «Лопухи» ждут.

— Майк знает, что делает, босс, — сказал Дюк.

— Ну… я просто не доверяю толпе.

— Да там в основном любопытствующие, как обычно. Конечно, есть еще фостериты и прочие, у кого скопились обиды, но Майк справится с любой толпой. Вот увидите. Верно, Майк?

— Верно, Каннибал. Дайте им зрелищ! Где моя шляпа? Нельзя же выйти на полуденное солнце без шляпы. — Из ниоткуда выплыла роскошная шляпа с лентой, уселась ему на голову. Он лихо заломил ее набок. — Ну вот! Все в порядке?

Он был облачен в обычный для внешних служб наряд: щеголевато сшитый белый деловой костюм, туфли такого же цвета, снежно-белая рубашка и шикарный ослепительный шарф.

— Тебе не хватает лишь портфеля, — сказал Бен.

— Ты грокаешь, он мне нужен? Пэтти, у нас разве есть портфель?

Джилл подошла к нему:

— Бен шутит, милый. Ты выглядишь великолепно. — Она слегка поправила ему шарф, поцеловала его — и Джубал ощутил на губах поцелуй. — Иди поговори с ними.

— Да, пора на выход. Энн? Дюк?

— Готово, Майк. — На Энн была мантия, и выглядела она крайне достойно. Дюк смотрелся полной противоположностью, одет он был совершенно небрежно, из уголка рта свисала сигарета, на голову нахлобучена старая шляпа, за ленту которой была заткнута карточка с надписью «Пресса», а сам он был весь обвешан камерами и прочим снаряжением.

Они направились в фойе, служившее общей прихожей для четырех больших номеров. За ними пошел лишь Джубал, остальные, человек тридцать или больше, остались вокруг стерео. Майк приостановился в дверях. Там стоял столик, на нем — кувшин с водой и стаканы, блюдо с фруктами и нож для разрезания и чистки фруктов.

— Не ходи дальше, — попросил он Джубала, — или Пэтти придется потом вести тебя мимо ее питомцев.

Налив в стакан воды, Майк сделал глоток.

— Читая проповеди, всегда испытываешь жажду. — Передав стакан Энн, он взял нож, отрезал кусочек яблока.

Джубалу показалось, что Майк отрезал себе палец… но внимание его отвлеклось — Дюк передал ему стакан. Кровотечения не было, а Джубал уже немного привык к ловкости рук. Приняв стакан, он сделал глоток и обнаружил, что и его горло пересохло.

Майк крепко сжал ему руку, улыбнулся:

— Не бойся. Это займет лишь несколько минут. Увидимся позднее, отец.

Они миновали кобр, стороживших вход, и дверь закрылась. Джубал вернулся в комнату, к остальным, все еще держа в руках стакан. Кто-то взял стакан у него из рук, но он даже не заметил, не отрываясь от стерео.

Толпа стала еще плотнее, люди волновались, удерживали их лишь полицейские, вооруженные дубинками. Раздавались редкие выкрики, но в основном слышался лишь гул, обычный для больших скоплений народа.

— Где они, Пэтти? — спросил кто-то.

— Спустились на лифте, Майкл идет впереди, а Дюк приостановился помочь Энн. Вот они входят в вестибюль. Заметили Майкла, его фотографируют.

На экране появились голова и плечи жизнерадостного репортера:

— Мобильная станция НМС, как всегда, на месте, пока здесь горячо. С вами, как всегда, ваш Хэппи Холлидей. Нам только что стало известно, что лжемессия, временами еще называемый Человеком с Марса, выполз из своей норы здесь, в прекрасном Санкт-Петербурге, в городке, где есть все, чтобы вы запели от восторга. Очевидно, Смит собирается сдаться властям. Вчера он вырвался из тюрьмы, воспользовавшись взрывчаткой, переданной ему фанатичными последователями. Но непроницаемый кордон, образованный вокруг городка, видимо, ему не по зубам. Мы пока не знаем, повторяю, мы пока не знаем, следите за новостями, ну а теперь даем слово местному спонсору, давшему нам возможность заглянуть в эту замочную скважину… — Пошла реклама.

(Выходят, — тихо сообщила Пэтти. — Толпа пока не видит Майка.)

— Пока еще нет… но скоро. Вы видите на экранах главный вход в роскошный отель «Сан-Суси», жемчужину возле нашего пролива. Управляющий отелем ни в коей мере не отвечает за беглеца и оказал содействие властям, согласно заявлению, только что переданному шефом полиции Дэвисом. Ну, а пока мы ждем, что же будет дальше, давайте посмотрим сцены из жизни получеловека, получудовища, воспитанного на Марсе.

Прямой репортаж уступил место череде снимков: «Посланник», взмывающий в небо много лет назад; «Чемпион», легко и неслышно летящий, благодаря методу Лайл; выдержка из первого фальшивого интервью с «Человеком с Марса» («Что вы думаете о земных девушках? — «О!»), вот мелькнула конференция во Дворце, вот получивший большую прессу вечер в университете, присуждение докторской степени, и неумолчный, как пулемет, комментарий.

— Что видишь, Пэтти?

— Майкл стоит на верхней ступени, а толпа находится по меньшей мере в ста ярдах от него, их не пускают ближе к отелю. Дюк кое-что снял, Майк ждет, пока он сменит линзы. Спешить некуда.

А Хэппи Холлидей продолжал свой репортаж, на экране возникла толпа, камера отъехала назад.

— Вы понимаете, друзья, что сегодня здесь происходит нечто уникальное. Происходит нечто странное, и все собравшиеся тут люди не желают заниматься ерундой. Их законы нарушены, силам безопасности выражено неуважение, они в гневе — и справедливо. Фанатичные последователи так называемого антихриста не остановились ни перед чем в своем стремлении вызвать волнения и помочь своему вождю ускользнуть из прочной сети правосудия. Что угодно может произойти — что угодно!

Тут зазвенел голос диктора:

— Вон он, выходит! Он направляется к людям!

Майк шагал прямо на камеру. Энн и Дюк отстали, и пока он шел, они отставали все больше.

— Вот! Вот! Сейчас и настанет развязка!

Майк продолжал неспешно идти прямо к толпе, пока весь не возник на экране в натуральную величину, словно был здесь, среди своих братьев. Остановившись на траве перед отелем, за несколько футов до толпы, он спросил:

— Вы звали меня?

Ответом было глухое ворчание.

По небу плыли редкие облака, но в этот момент появилось солнце, и на него упал столб света.

Одежда его исчезла, и он стоял перед ними, прекрасный, облитый золотым светом юноша, одетый лишь в красоту — такую, что сердце Джубала сжалось. Микеланджело, старый Микеланджело спустился бы с лесов, чтобы запечатлеть эту красоту для нерожденных поколений.

Майк мягко произнес:

— Посмотрите на меня. Я — сын человеческий.

Тут на десять секунд возникли танцовщицы, плясавшие канкан и распевавшие:

«Ну же, дамы, не стесняйтесь, Нашим мылом умывайтесь!»

Экран заполнили мыльные пузыри и раздался девичий смех.

— Будь ты проклят! — кто-то швырнул обломок кирпича, попавший Майку в ребра. Он обернулся к нападавшему:

— Но ты и есть Бог. Ты проклинаешь себя. От себя не убежишь.

— Богохульник! — Над левым глазом ударил камень, пролилась кровь.

Майк спокойно ответил:

— Борясь со мной, ты борешься с собой… Ты есть Бог… Я есть Бог… все, что грокает, — Бог, иногда нет.

В него швырнули новые камни, кровь полилась из нескольких мест.

— Слушайте Истину. Не надо ненавидеть, не надо бояться. Предлагаю вам воду жизни… — Внезапно в руке его появился сиявший на солнце бокал с водой. — Поделитесь водой, когда пожелаете… Идите в мире, любви и счастье, все вместе.

Тут прямо в бокал угодил камень, стекло разбилось. Другой камень попал ему в рот. Сквозь разбитые искалеченные губы он продолжал улыбаться им, глядя прямо в камеру с выражением бесконечной нежности на лице. Некий трюк, видимо, отсвет от камеры и солнечный свет образовали вокруг его головы сияющий нимб.

— О братья мои, я люблю вас! Пейте же глубже! Делитесь всем, становитесь ближе друг другу! Ты есть Бог!

Джубал шепотом повторил его слова. Вновь пять минут рекламы, затем:

— Линчевать его! Пусть получит ошейник беглого ниггера!

Тут кто-то выстрелил в него из дробовика, Майку начисто снесло правую руку до локтя. Она медленно опустилась на траву, пальцы по-прежнему были протянуты вперед, призывая:

— Эй, Шорти, теперь еще разок, да поближе!

Толпа захохотала и зааплодировала. В нос Майку попал кусок кирпича, множество осколков поранили его до крови, он был словно в кровавом венце.

— Истина проста, но человек идет к ней тяжким путем. Сначала вы должны научиться контролировать себя. Остальное получится само. Благословен будь тот, кто знает себя и управляет собой, ибо мир принадлежит ему, и куда бы он ни шел, за ним следуют мир, любовь, счастье.

Еще один взрыв, от дробовика, еще два выстрела. Одна из пуль, сорок пятого калибра, попала в грудь повыше сердца, разбив шестое ребро. Возле грудины появилась большая рана. Дробь и пуля пробили левую большую берцовую кость, на пять дюймов ниже колена, и малая берцовая кость выступила наружу, торча под углом к ноге, сломанная, белая на фоне желто-красной раны. Пошатнувшись, Майк засмеялся, продолжая говорить, слова его текли ясно и неспешно:

— Ты есть Бог. Знай это — и тогда Путь откроется.

— Проклятие! Пусть перестанет поминать имя Господа всуе!

— Идем, ребята, прикончим его!

Толпа ринулась вперед под предводительством одного храбреца с дубиной. Они напали на Майка, швыряя камин, били его кулаками, а когда он упал, стали колотить ногами. А он продолжал говорить, хотя они ломали ему ребра, превращая в месиво его золотое тело, ломали ему кости и отрывали уши. Наконец кто-то рявкнул:

— Отойдите, обольем его бензином!

Толпа слегка отшатнулась, и камера тотчас дала его лицо и плечи крупным планом. Улыбнувшись братьям, Человек с Марса четко произнес:

— Я люблю вас.

Беспечный кузнечик опустился на траву, стрекоча, за несколько дюймов от его лица. Повернув голову, Майк поглядел на него, а тот уставился на него.

— Ты есть Бог, — молвил Майк со счастливой улыбкой.

И покинул свою телесную оболочку.

Языки пламени и дыма заполнили экран.

— Вот это да? — благоговейно произнесла Пэтти. — Лучший финал, какой только можно представить.

— Да, — рассудительно согласилась Бэкки, — даже профессор не мог бы придумать лучшего.

Ван Тромп тихо молвил, как бы обращаясь к самому себе:

— Достойно. Умно и достойно. Да, парень закончил, как надо.

Джубал огляделся. Он что же, единственный, кто переживал? Джилл и Доун сидели обнявшись, но они всегда так сидели, стоило им оказаться рядом. Ни одна не выглядела расстроенной. Даже у Доркас глаза были сухие и спокойные. А на экране стерео пылающий ад сменился ухмыляющимся Хэппи Холлидеем:

— А теперь, друзья, несколько минут нашим друзьям с Елисейских полей, которые радушно…

Пэтти выключила приемник.

— Энн и Дюк идут назад, — сообщила она. — Проведу их через фойе, потом — обед.

Она пошла к выходу.

Джубал задержал ее.

— Пэтти? Ты что же, знала о намерениях Майка?

Она с недоумением поглядела на него:

— Что? Ну, конечно, нет, Джубал. Нужно было дождаться целостности. Никто из нас не знал. — Повернувшись, она вышла.

— Джубал… — позвала его Джилл. — Джубал, возлюбленный отец наш… пожалуйста, подумай, попробуй грокнуть все полностью. Майк не умер. Как же он может умереть, если никого нельзя убить? И он не может покинуть нас, ведь мы его грокнули. Ты есть Бог.

— «Ты есть Бог», — повторил он тупо.

— Вот так-то лучше. Сядь сюда, между мной и Доун.

— Нет, оставьте меня. — Ничего не видя от слез, он прошел к себе, запер дверь, тяжело наклонился, вцепившись обеими руками в спинку кровати. Мой сын, о, сын мой! Если бы я мог умереть за тебя! Он мог бы жить еще так долго, но старый дурень, которого он так уважал, раскрыл пасть и наболтал Бог весть чего, и привел его к мысли о бессмысленном, бесполезном мученичестве! Если бы Майк дал им нечто нужное; стерео или игру в бинго, — а он пытался дать им Истину. Или часть Истины. А кого же интересует Истина? Джубал рассмеялся сквозь рыдания.

Вскоре прекратились и всхлипывания, и смех, горечь и разрывающие сердце страдания, и он стал трясти свой саквояж. Да, все необходимое с собой, он носил с собой запас с тех пор, как Джо Дуглас пережил удар, и это напомнило ему: всякая плоть — трава.

Ну вот, настал черед и ему перенести удар, да только у него нет сил. Он выписал сам себе три таблетки, чтобы уж наверняка, запил их водой и быстро лег на постель. Вскоре боль отпустила. Откуда-то издалека до него донесся голос:

— Джубал!

— Отдыхаю. Не тревожить.

— Джубал! Пожалуйста, отец!

— М-м-м… Майк? В чем дело?

— Проснись! Целостность еще не пришла. Дай помогу.

Джубал вздохнул:

— Ладно, Майк.

Он позволил поднять себя с постели, отвести в ванну, его придержали за голову, пока его стошнило, потом он принял стакан воды и промыл рот.

— О’кей?

— О’кей, сынок, спасибо.

— Ну, у меня еще есть дела. Я люблю тебя, отец. Ты есть Бог.

— Я люблю тебя, Майк. Ты есть Бог.

Джубал повозился немного, приводя себя в пристойный вид, переоделся, выпил немного бренди, чтобы уничтожить горьковатый привкус в желудке, и пошел к остальным.

В гостиной возле стерео сидела одна Пэтти, приемник был выключен. Она подняла глаза:

— Обедать, Джубал?

— Да, благодарю.

Она подошла к нему.

— Хорошо. Похоже, остальные поели и смылись. Но каждый оставил для вас поцелуй. Вот они, все сразу! — Ей удалось передать ему любовь, которую ощущали к нему остальные, плюс ее собственную. Джубал обнаружил, что чувствует себя куда сильнее, горечь ушла, осталось лишь непоколебимое спокойствие.

— Пойдемте в кухню, — медленно произнесла она. — Тони ушел, и большинство собралось там, правда, нельзя сказать, чтобы ему и раньше удавалось прогнать хоть кого-либо своим ворчанием. — Остановившись, она попыталась заглянуть себе за спину. — Вам не кажется, что вон та сцена чуть-чуть изменилась? Какая-то дымка, а?

Джубал невозмутимо согласился: да, так оно и есть. Он ничего подобного не замечал… но не собирался спорить с идиосинкразией Пэтти. Она кивнула:

— Так я и думала. Зрение-то у меня круговое, только себя не вижу. Мне все еще требуется двойное зеркало, чтобы разглядеть свою спину. Майк уверяет, что скоро я смогу и это видеть. Но это не главное.

В кухне оказалась еще дюжина братьев, кто у стола, кто где. Дюк стоял на посту, помешивая что-то в небольшой кастрюле.

— Привет, босс. Я заказал автобус на двадцать мест. Самый большой, какой может приземлиться на нашей площадке… а нам такой и нужен, учитывая набор пеленок и питомцев Пэтти. Пойдет?

— Конечно. Все едут домой? — Если не хватит спален, девушки могут устроить лежанки в гостиных, да где угодно, и вообще им всем понадобится одна постель на двоих. Возможно, ему тоже не дадут больше спать одному… он решил не спорить. Совсем не плохо, если рядом лежит кто-то теплый, даже если у вас нет активных намерений. Господи, он и забыл, до чего это хорошо — сблизиться!

— Не все. Тим отвезет нас, потом вернет автобус и на время уедет в Техас. Кэпа, Беатрис и Свена высадим в Нью-Джерси.

Сэм поднял глаза от стола:

— Мы с Руфь поедем к детям, Саул с нами.

— Может, побудете дома пару деньков?

— Что ж, обсудим это с Руфью.

— Босс, — спросил Дюк, — когда мы сможем наполнить бассейн?

— Ну, до сих пор мы наполняли его только к апрелю, но теперь есть новые подогреватели, можно хоть сейчас. Но погода может еще испортиться, вчера у нас шел снег.

— Босс, дайте мне объяснить. Эта шайка способна прошагать по снегу, проваливаясь по бедра, и даже не заметить, лишь бы поплавать. Кроме того, есть более дешевые способы согревать воду, чем этими большими подогревателями.

— Джубал!

— Да, Руфь?

— Мы побудем у вас денек-другой, дети не скучают, да и я не рвусь к роли матери, когда рядом не будет Пэтти, она-то умеет держать их в руках. Джубал, вы еще не видели меня по-настоящему, вот погодите, когда я окажусь в воде и вокруг меня будут волосы, как у миссис Поощрение из детской сказки!..

— Договорились. А где же голландец и квадратноголовый? Они-то не могут спешить, — Беатрис еще не бывала дома.

— Я передам им, босс.

— Пэтти, а твои змеи не могли бы пожить немного в чистом сухом подвале? Пока мы не устроим их получше? Я, конечно, не имею в виду Пышку, она-то человек. Но не думаю, что кобр стоит выпускать по всему дому.

— Конечно, Джубал.

— М-м-м… — Джубал огляделся. — Доун, ты владеешь стенографией?

— Да ей это не требуется — как и мне, — вставила Энн.

— Мог бы сообразить. А машинкой пользоваться умеешь?

— Научусь, если хочешь, — отвечала Доун.

— Считай, что тебя наняли на службу. Разве что где-нибудь откроется вакансия для верховной жрицы. Джилл, мы кого-нибудь забыли?

— Нет, босс. Правда, те, кто уже уехал, могут свалиться на нас в любое время. И они непременно это сделают.

— Я так и понял. Гнездо номер два, когда нужно и в том качестве, в каком нужно. — Подойдя к плите, он заглянул в кастрюлю, там было немного бульона.

— М-м-м… Майк?

— Ага. — Зачерпнув, Дюк попробовал жидкость. — Надо подсолить.

— Да, Майку всегда были нужны приправы. — Взяв ложку, Джубал попробовал бульон. Дюк был прав: вкус сладковатый, можно немного посолить. — Но давайте грокнем его таким, какой он есть. Кто еще не поделился?

— Только вы. Тони оставил меня со строжайшими инструкциями: помешивать, добавлять воду по мере надобности, ждать вас. Чтобы не пригорело.

— Ну тогда бери пару чашек, поделимся и грокнем вместе.

— Да, босс.

К ним подплыли две чашки, уселись возле кастрюли.

— Хорошая шутка, а то Майк все клялся, что переживет меня и подаст суп из меня на обед в День Благодарения. А может, разыграли меня, я же держал пари, а взять не с кого.

— Да ты выиграл лишь потому, что партнер вышел из игры. Раздели пополам.

Дюк так и сделал. Джубал поднял чашку:

— Поделимся!

— Станем еще ближе.

Они неспешно выпили бульон, растягивая ощущения, смакуя его, восхваляя, лелея и грокая дарителя. Джубал с удивлением обнаружил: хоть им и обуревали эмоции, но то было невозмутимое счастье, оно не влекло за собой слез. Каким странным, неуклюжим щенком был его сын, когда он впервые увидел его… так стремился доставить удовольствие, такой наивный, он постоянно ошибался… и каким гордым, каким мощным он стал, не потеряв притом ангельской невинности. Наконец я грокаю тебя, сын мой, и ни единой строчки менять не собираюсь!

Пэтти уже приготовила ему обед. Джубал уселся и принялся есть, такой голодный, будто завтракал несколько дней назад. Сэм говорил:

— Я тут объяснял Саулу, что нет нужды менять наши планы, будем продолжать, как прежде. Если товар подходящий, дело растет, даже если основателя фирмы больше нет.

— Я и не собирался спорить, — возразил Саул. — Вы с Руфью можете основать еще один храм — мы тоже. Но нам понадобится время, чтобы накопить капитал. Мы ведь не собираемся проводить «возрождение» на углу улицы, или же открывать новую лавочку в пустующем магазине. Понадобится постановка, оборудование. Нужны деньги — не говоря уж о том, что надо будет заплатить за тот год или два, что Махмуд с Мириам проведут на Марсе… это ведь существенно.

— Ладно, ладно! Кто спорит? Мы ждем целостности…

Джубал внезапно произнес:

— Деньги не проблема.

— Как, Джубал?

— Я адвокат и не должен бы этого говорить… но как брат по воде я делаю то, что грокаю. Минутку. Энн.

— Да, босс.

— Купи тот участок земли, где Майка забили камнями, — пожалуй, лучше купить участок радиусом футов сто.

— Босс, это место находится на территории публичного парка. А если покупать участок радиусом футов сто, он захватит еще и часть дороги, и кусочек земли, принадлежащий отелю.

— Не спорь.

— Я не спорю — привожу факты.

— Извини. Они продадут. Дорогу отведут в сторону. Черт, да если начать выкручивать им руки, они подарят нам землю — полагаю, выкручивать руки лучше всего через Джо Дугласа. Да пусть Дуглас потребует, чтобы из морга выдали то, что осталось, после того как эти вурдалаки с ним покончили, и мы его позднее похороним именно здесь, через годик, скажем… весь город оденется в траур, а полицейские, не мешавшие им убить его, встанут по стойке «смирно». Вот только что поставить на могиле? «Упавшую кариатиду»? Нет, Майк оказался достаточно силен для своего камня. Лучше «Русалочку», но это могут не так понять. Может, статую Майка, каким он был, когда говорил: «Посмотрите на Меня. Я — сын человеческий». Если Дюк не успел его снять, у НМС наверняка найдется копия; может, родится брат, или уже народился, с искрой Родена в нем, он сотворит, как надо, и не станет выдумывать.

Мы похороним его здесь, — продолжал Джубал, — беззащитным, пусть черви да ласковый дождь грокают его. Я грокаю, Майку это понравится. Энн, мне нужно будет поговорить с Джо Дугласом сразу, как только доберемся домой.

— Да, босс. Мы грокаем с вами.

— Ну, а теперь о другом. — Он рассказал им о завещании Майка. — Так что каждый из вас по крайней мере миллионер. Правда, я в последнее время не прикидывал, сколько же там на долю каждого… но куда больше, чем по миллиону, даже за вычетом налогов… Но я грокаю, что вы будете тратить деньги по потребности, на храмы и прочее. Однако если вы пожелаете купить себе яхту, пожалуйста. Да! Джо Дуглас остается управляющим для тех, кто пожелает вложить деньги в дело, за ту же оплату, что и прежде… но я грокаю, Джо ненадолго хватит, в таком случае управление падет на Бена Кэкстона. Бен?

Кэкстон пожал плечами.

— Пусть будет на мое имя, найму себе настоящего бизнесмена, его имя Саул.

— Ну и ладно. Придется подождать, но никто не решится опротестовать его завещание. Майк все устроил. Вот увидите. Ну, скоро ли мы выберемся отсюда? Счет утрясли?

— Джубал, — мягко напомнил Бен, — отель принадлежит нам.

Вскоре они уже были в воздухе, полиция им не мешала: городок успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Сидя впереди вместе с Махмудом, Джубал расслабился… Он обнаружил, что вовсе не устал, не чувствует себя несчастным, даже не терзается, стремясь поскорее попасть в свое убежище. Они всесторонне обсудили планы Махмуда побывать на Марсе и глубоко изучить язык… после того, с удовольствием отметил Джубал, как завершат работу над словарем, Махмуд считал, что ему понадобится еще год для сверки фонетики и написания.

Джубал ворчливо промолвил:

— Должно быть, мне придется учить чертовы слова самому, чтобы понимать, о чем вокруг меня болтают.

— Как грокнешь, брат.

— Проклятие, я не стану мириться с расписанием уроков и прочей школьной дребеденью! Буду работать, когда мне удобно, как всегда.

Махмуд минуту помолчал.

— Джубал, в Храме у нас были и классы, и расписание уроков, потому что мы там работали с группами. Но некоторым уделялось особое внимание.

— Мне именно оно потребуется.

— Энн, к примеру, продвинулась куда дальше, чем вы предполагаете. С ее абсолютной памятью она очень быстро выучила марсианский, поддерживая постоянную внутреннюю связь с Майком.

— Ну, а у меня нет ее памяти, да и до Майка теперь не добраться.

— Но Энн-то здесь. И хоть вы невероятно упрямы, но Доун может напрямую соединить вас с Энн, если вы ей позволите. А на втором занятии Доун вам уже не понадобится, Энн и сама справится. Через несколько дней вы начнете думать по-марсиански, считая по традиционному календарю — с точки зрения субъективного времени позднее, но кому какое дело? — Махмуд ухмыльнулся. — Вам понравятся согревающие упражнения.

Джубал ощетинился:

— Подлый, злобный, похотливый араб, к тому же ты украл одну из моих лучших секретарш!

— Навеки у вас в долгу. Но вы ведь не лишились ее полностью, она тоже готова давать вам уроки, вот увидите, сама будет настаивать.

— Иди сядь на другое место, мне надо подумать.

Немного погодя Джубал заорал:

— Вперед!

Подошла Доркас, села рядом, держа наготове тетрадь для стенографирования.

Прежде, чем начать работать, он поглядел на нее.

— Девочка, да ты выглядишь еще счастливее, чем всегда, так и светишься.

Доркас мечтательно ответила:

— Я назову его Деннис.

Джубал кивнул:

— Подходяще. Очень подходяще. — Подойдет, даже если она не уверена, кто отец, подумал он. — Хочешь поработать?

— О да! Я чувствую себя великолепно.

— Начинай. Стереопьеса. Рабочее название: «Марсианин по имени Смит». Первая сцена: камера наползает на Марс, крупный план, используются кадры из кинотеки или комбинированные съемки, так целая часть, затем — миниатюрная сцена посадки «Посланника». Космический корабль — на некотором расстоянии. Марсиане, снимки из имеющихся архивов, или сделать новые, как получится. Крупный план: внутри космического корабля женщина, лежит на…

Вердикт о третьей планете Солнечной системы не вызывал сомнений. Старейшины с четвертой планеты не были всезнающими — в своем роде они были настолько же провинциальны, насколько и люди. Грокая согласно их собственным ценностям, даже с помощью несравненно превосходящей их высшей логики, они бы со временем наверняка осознали необходимость уничтожить «неправильность», ту неизлечимую «неправильность», которую они ощущали в вечно занятых беспокойных существах с третьей планеты, и они бы «выпололи» их, сначала грокнув, взлелеяв и возненавидев.

Но к тому времени, когда они неспешно доберутся до них, вряд ли им это удастся — уничтожить эту причудливую сложную расу будет невероятно трудно, практически невозможно. И загвоздка была настолько мала, что те, кто занимался третьей планетой, не потратили на нее и одной вечности.

Уж Фостер-то быстро управился.

— Дигби!

Помощник поднял взор:

— Да, Фостер.

— Я отлучусь по особому заданию. Познакомься с новым наставником. — Обернувшись, Фостер произнес: — Майк, вот архангел Дигби, твой помощник. Он знает, где у нас в студии что лежит, да и вообще готов выполнять все, что ты только придумаешь.

— О, мы поладим, — заверил его архангел Михаил. — Мы встречались?

— Не помню, — отвечал Дигби. — Конечно, когда приходится выбирать между таким количеством где-когда… — Он пожал плечами.

— Неважно. Ты есть Бог.

— Ты есть Бог, — отозвался Дигби.

— Без романтических формальностей, пожалуйста, — сказал Фостер. — Оставляю вам кучу работы, и нечего копаться тут всю вечность. Конечно, «Ты есть Бог» — а кто не Бог?

И он покинул их.

А Майк сдвинул нимб на затылок и принялся за работу. Он уже видел, что где можно изменить.