Огромная каменная пирамида возвышалась над джунглями подобно вулкану. На протяжении многих сотен лет сопротивлялась она воле богов, посылавших свирепые ураганы через Мексиканский залив, чтобы разрушить ее для воров, которые разграбили все сокровища и оставили только камни, растения, покрывшие землю вдоль стен и резную каменную фигуру на ее вершине.

Она казалась частью пейзажа, сестрой леса, но этот несокрушимый монумент был создан людьми, и каждый его камень был водружен на свое место человеческими руками. Она была творением цивилизации магов, которые превратили Юкатан из непроходимых джунглей в землю изобилия, прекрасных городов и архитектурных шедевров.

Майя осушили болота. Они построили большие, напоминающие острова платформы, благодаря которым цивилизация расцвела там, где прежде царствовали крокодилы. Они создали календарь более точный, чем тот, которым мы пользуемся сегодня. Создали оригинальную письменность, построили храмы, такие же прекрасные, как храмы Акрополя, и пирамиды, которые красотой и величием затмевают египетские.

Затем эти маги совершили нечто, что до сих пор озадачивает археологов, философов, антропологов и поэтов. Это было удивительное превращение. Подобно седому мудрецу, который, взмахнув рукой, возвращается в тепло материнского чрева, целая культура, цивилизация людей, которые веками трудились, чтобы подняться из болот, снова вернулась во времена предков. Майя оставили города и пирамиды, оставили красиво иллюстрированные книги, сложные календари и архитектурные секреты на милость джунглей. Они возвратились в леса.

— Как давно люди живут на этой земле? — спросил меня Вьехо Ица. Стоя на залитом солнцем пространстве между темной стеной деревьев позади нас и тенью от пирамиды, мы смотрели на залитую утренним светом вершину огромного каменного монумента, неподвластного богам, людям и времени.

По-испански «вьехо» — значит «старый», Ица — обычное имя индейцев-майя. Двадцать лет назад он впервые вошел в мою жизнь. Теперь я понимал, что он в то время еще не был таким старым, и что его имя было данью уважения целителю, философу, учителю и шаману. Впрочем, возможно, это было шуточное прозвище, связанное с его ногой и тем, что при ходьбе он опирался на костыль.

За прошедшие годы он несильно изменился. В волосах появилась седина, но он продолжал завязывать их в косу. На лице не было морщин, кроме тех, что появлялись вокруг карих глаз, когда он улыбался. Глаза по-прежнему светились жаждой жизни, страстью к любви, историям, животным, лесам и людям. Он носил одни и те же (или, по крайней мере, похожие) сандалии, любил свободные брюки и рубашки из светлой ткани местного производства. За его плечами висела сумка, с которой (я готов поклясться) он не расставался эти два десятилетия.

Мне необходимо было подумать над его вопросом. Я помнил, что читал об этом, но я плохо запоминаю цифры. Он проткнул палкой лист, упавший на нашу тропу.

— Миллион лет? — спросил я наугад. Он улыбнулся мне, шагнув в тень пирамиды. Я последовал за ним, благодарный за прохладу тени.

— Цифры не имеют значения, — продолжил он. — Мы пережили много катастроф. Согласно легендам, люди сотворены уже в пятый раз. Предыдущие четыре раза мы были уничтожены, но каждый раз именно Меняющий облик, которого можно называть «Колдуном» или «Пророком», извлекал нас из бездны.

Вьехо Ица подошел к первой ступени и начал подниматься. Я вспомнил историю, связанную с его ногой. В молодости он работал на раскопках, помогая археологам. Однажды вечером он принял предложение коллеги побежать наперегонки к вершине пирамиды. Но оступился и упал. Когда его нашли, то все были уверены, что он мертв. Целитель-майя вернул его к жизни. Вьехо Ица стал другим существом. Он научился читать, стал учеником того целителя и, говорят, начал разговаривать с духами. Его стали называть «сабио», «мудрый», и добавили к его имени «Вьехо».

Мне было тяжело подниматься за ним по камням. Некоторые камни были иззубренными и острыми, как ножи, в то время как другие рассыпались и падали вниз, как только я прикасался к ним ботинком. Мне показалось, что пирамида пытается сбросить меня. Сначала я отбросил эту мысль как смехотворную. Но когда вспомнил, с какой легкостью поднимался на нее раньше, то призадумался. Что-то изменилось. Я попытался успокоить себя тем, что иногда необходимо пройти через трудности, чтобы достичь новых вершин. Ведь изменило же падение жизнь Вьехо Ицы? Вздрогнув при этой мысли, я заставил себя идти медленно, осторожно выбирая путь.

Я больше не старался поспеть за ним. Несмотря на возраст и поврежденную ногу, он передвигался без всяких усилий. Я остановился и какое-то время просто любовался его движениями. Он, казалось, скользил, всем телом слившись со скалой, подобно змею, который не просто был как дома на этой пирамиде, а был ее частью. Отсутствие ограждений и страховки нисколько не пугали его. Я с завистью смотрел, стараясь повторить его технику. Время от времени он останавливался и, как это делают змеи, изучал обстановку. Поначалу я делал то же самое, но убедился, что, разглядывая почти отвесную стену, землю, оставшуюся где-то далеко внизу, я не вижу никакой опоры и лишь чувствую головокружение. На меня накатывал страх, когда я представлял, как падаю и разбиваюсь. Я смотрел вверх, но так было еще хуже. Похожие на цветную капусту облака, которые смягчали солнечный свет, когда я стоял внизу, теперь казались одержимыми яростными духами, желающими запутать и измучить меня. Они вращались, как будто невидимая сила втягивала их в воронку и как будто хотели утянуть меня с собой.

Вьехо Ица кричал сверху что-то, что я не мог понять. Я прижался к холодной стене и медленно поднял голову, затем приложил руку к уху, чтобы показать, что ничего не слышу. Он стал спускаться и скоро был рядом.

— Садись, — сказал он, указывая на выступ. — Давай отдохнем. Я сел, стараясь смотреть на него, на камень или на что угодно, что не напомнило бы мне о том, на какой высоте я нахожусь.

— У тебя потрясающая техника, — пробормотал я. Он усмехнулся. — Техника ничего не значит, — медленно проговорил он. — Только дух имеет значение. Я тебе, кажется, начал рассказывать о колдунах, которые каждый раз спасают человечество от окончательного уничтожения?

— Да, Меняющие облик. Я помню. Он осмотрелся, предложив мне сделать то же самое. Я подчинился, но по-прежнему старался не смотреть вниз.

— Пирамида — идеальный символ. Мои предки создали цивилизацию, которая разрушала сама себя. Величественные пирамиды. Прекрасные произведения искусства. Медицина, продлевающая жизнь, как никогда прежде.

Людей стало слишком много, и население этой несчастной Земли вот-вот должно было довести себя до уничтожения. Не говоря уже о том, что все это богатство сделало с духом людей. Они купались в роскоши, у них были все материальные блага, но они потеряли связь с самой Землей. Связь с Духом. Мудрые видели, что происходит. И они научили людей, как изменить жизнь.

Он встал и, раскидывая камни костылем, нарисовал вокруг меня круг. — Когда мы продолжим подъем, почувствуй, что твой дух сливается с духом пирамиды.

И он двинулся вперед. Я посидел немного в одиночестве, обдумывая то, что он только что сказал. Он говорил что-то про ястреба. Я взглянул на небо. На нем не было ни одного облака, только безбрежная синева. Я искал глазами хищную птицу, но тщетно.

— Будь ястребом, — донеслось до меня. Я собрал всю свою решимость, заставив себя не отрывать взгляда от небесных просторов в течение нескольких минут, которые показались вечностью. Я поднял одну ногу и поставил ее на камень, который казался довольно надежным. Я проделал то же самое с другой ногой. Я поднял руки к небесам и посмотрел на выступ перед собой.

— Двигаемся потихоньку, — сказал я себе. Я подумал о ястребе, представил ощущение полета над миром и очертания пирамиды внизу, по которой медленно поднимаются два человека. Я почувствовал, как солнце припекает голову, и понял, что почти достиг цели.

Когда я, наконец, добрался до вершины, то был весь мокрый от пота. Я подтянулся и растянулся на узком уступе, на вершине пирамиды. Солнце было еще невысоко, однако было уже жарко. Я прикрыл глаза и позволил себе посмотреть вниз. Далеко внизу расстилались джунгли, с высоты похожие на зеленые крылья попугая. У меня поплыло перед глазами. Я боролся с дурнотой до тех пор, пока не посмотрел туда, где Вьехо Ица сидел на каменной фигуре ягуара.

— Он выглядит так же, как и во времена моих предков, — улыбнулся он. Я подтянулся к его ногам и оперся спиной на каменную статую, сжавшись на клочке тени, которую она отбрасывала. Я почувствовал, что пальцы Вьехо Ицы легли мне на плечи и начали разминать мышцы. Затем они переместились на спину. Его пальцы были сильными, как у молодого воина.

— Да, статуя выглядит так же, однако мир изменился, — сказал Вьехо Ица, указав на точку на горизонте. — Город. Тысячи людей. Машины и заводы. Отравленный воздух. А вот там — ядовитая река. Мы вступили в эпоху потрясений. Нашему виду опять грозит вымирание, как это уже было не раз. Если хотим выжить, то должны слушать тех, кто может увести нас от края пропасти.

Меняющие облик. Это словосочетание я впервые услышал от человека, которого встретил в джунглях много лет назад, что перевернуло мою жизнь. Тогда я был поражен, что человек, понимающий в подобных вещах, является вице-президентом американской корпорации.

Впервые я встретил Кнута Торсена в джунглях Амазонии в 1968 году. То, что мы одновременно оказались в одном и том же месте — грязном эквадорском городишке под названием Сукуа, — казалось удивительным совпадением.

Сукуа славился двумя улицами. Обе вели к католической церкви. Обе были не более чем протоптанными копытами лошадей тропинками, вдоль которых выстроились хижины без окон. Среди жилых домов иногда попадались тьендамы, маленькие магазинчики, в которых продавались сладости, мыло и напитки.

Хижины были выстроены из выстроганных вручную и поставленных вертикально некрашеных досок. Единственным украшением служили пятна лишайника и брызги коричневой грязи. Люди, бредущие по краям дорог, были местизос, обнищавшими потомками индейцев и испанцев, пришедшими с Анд в поисках лучшей доли. Их влекли в неисследованные джунгли легенды о покорителях Дикого Запада, однако, вопреки всем ожиданиям, там их ждала только еще большая нищета.

После того, как они срубили деревья, разлившиеся реки смыли почву, и единственным их урожаем была грязь. Они выживали, как могли, работая на миссионеров или продавая свои рабочие руки иностранцам, которые приезжали в поисках нефти, красного дерева и золота. Если им удавалось скопить достаточно денег, то они открывали тьенду.

Иногда здесь можно было увидеть мужчину или женщину из племени шуаров, известного своей воинственностью и страшными трофеями в виде черепов.

Их было легко отличить от местизос. Не только по мускулистым телам, округлым лицам, остриженным по линии лба черным прямым волосам, племенным татуировкам на носах, ожерельям из перьев и гордой походке лесных кошек. Шуаров от других людей отличала удивительная опрятность. У них не было заляпанных грязью ботинок и штанов. Их босые ступни и ноги, набедренные повязки мужчин и юбки женщин были безукоризненно чистыми.

В те дни до Сукуа было нелегко добраться. Для этого необходимо было забронировать место на самолете, который отправлялся из Куэнки. Этот колониальный испанский город располагался в горной долине на высоте восьми тысяч футов. Он был построен на месте древней крепости, где родился последний царь инков, Атауальпа. Сукуа от Куэнки отделяет высокий горный хребет. Самолет DC-3, участвовавший во Второй мировой войне, считался недостаточно надежным для перелета через вершины. Поэтому он летел над рекой, которая протекает через извилистое горное ущелье. Если видимость была плохая, то в отсутствие радара пилотам приходилось полагаться исключительно на секундомер. Через двадцать секунд после взлета они должны были отклониться на десять градусов вправо, еще через пятьдесят две секунды — на семь градусов влево. Один из них сказал мне: «Даже если кажется, что сегодня будет солнечно, мы всегда берем с собой часы. Погода здесь меняется, как настроение шуаров!»

В тот день, когда я встретил Кнута Торсена, я был просто волонтером «Корпуса Мира», ненадолго приехавшим в Сукуа с места службы, расположенного еще дальше в джунглях, по сравнению с которым этот городок казался столицей.

В нескольких тьендамах Сукуа продавалось пиво. Субботним вечером с ним можно было прийти в миссионерскую школу, где священник запускал старый дизельный генератор и показывал голливудские фильмы. Не важно, что голоса актеров тонули в реве генератора, а черно-белые ленты были тысячу раз порваны и заново склеены еще в то время, когда их смотрели войска союзников, ожидая начала высадки в Нормандии. Значение имело только то, что эти движущиеся картинки на исцарапанном экране позволяли хотя бы на время забыть о том, где находишься.

После просмотра священник встал перед экраном и напомнил об утренней мессе. К счастью, у меня не было никакой возможности воспользоваться его приглашением.

Ранним утром я отправился к взлетной полосе. Там меня ожидало поразительное зрелище. Я увидел гринго в сером костюме в тонкую полоску, стоящего прямо, как столб, под тенью навеса и смотрящего на грязную площадку, на которую должен был приземлиться самолет. Я удивился, почему его не было на киносеансе.

Я отошел на несколько шагов и стал рассматривать его. Грязь покрывала его черные туфли и комками прилипла к штанинам. Волосы коротко стрижены, лицо гладко выбрито. Все это, вкупе с осанкой, навело на мысль, что он военный. Скрестив руки на груди, он смотрел прямо на джунгли на противоположной стороне взлетной полосы. Или, может быть, смотрел на метисов — трое из них вели через грязь быков, которых привязали недалеко от навеса. На границе джунглей, на земле, сидела семья шуаров: мужчина, женщина и трое маленьких детей, самого младшего женщина кормила грудью.

Когда я подошел, мужик даже не пошевелился. — Доброе утро, — сказал я по-английски. Он подскочил, как раненный. Но потом заулыбался. Его глаза были ярко-голубыми.

— Действительно доброе! — ответил он, протянув мне руку. — Вы говорите по-английски. Как замечательно! Меня зовут Кнут Торсен. — Он говорил с легким скандинавским акцентом.

Я представился. Он не мог скрыть облегчения, которое почувствовал, встретив меня.

— Кажется, я потерялся, — признался он. — Думал, что смогу тут выжить со своим ломаным испанским. Но получается плохо. Волонтер «Корпуса Мира»? Удивительно! Какая удача! Вы давно здесь?

Я объяснил, что нахожусь в Эквадоре уже четыре месяца, и добавил: — Но не здесь. Я живу в джунглях. — В джунглях? — Он недоверчиво покачал головой. — С шуарами? — Да, там есть и шуары. — Это правда? Они действительно охотники за головами? Я заверил его, что шуары все еще иногда мумифицируют черепа врагов, но этот обычай уходит в прошлое. Не в силах сдержать собственное любопытство, я выпалил:

— Что могло привести сюда, в тропическую жару, человека в пиджачной паре?

Он смущенно посмотрел на свой костюм. Галстука не оказалось, а воротничок бледно-голубой рубашки расстегнулся. У ног стоял портфель, простой и даже элегантный.

— Ах, этот костюм! Я чувствую себя идиотом, — сказал он, проведя руками по пиджаку. — Но, честно говоря, это все, что у меня есть. В портфеле нет места для пиджака, поэтому приходится его носить. Но на этой жаре, думаю, его лучше все-таки снять. Хотя жена не одобряет, говорит, я его где-нибудь потеряю.

Сказав это, он медленно снял пиджак. Затем помолчал, аккуратно укладывая его через руку.

— Почему я здесь? Я работаю на консалтинговую фирму, которая проверяет проект строительства гидроэлектростанции на реке Пают.

— Пают? — Да. Не так близко отсюда, я знаю, но бассейн один. Поэтому поездка вполне оправданна. Кроме того, — сказал он, улыбнувшись, — я давно хотел посетить какой-нибудь амазонский город-форпост. Я хотел увидеть шуаров.

Он кивнул в направлении семьи, сидящей у кромки джунглей. Жара начинала действовать и на меня. Кроме того, накануне я употребил много пива, а утром не успел выпить даже чашки кофе. Я двинулся к колченогим столикам в тени навеса.

— Нам принесут кофе. Я бы выпил чашечку, — сказал я. Он посмотрел с тревогой. — Разве самолет не должен прибыть с минуты на минуту? Я рассказал о секундомере и непредсказуемой погоде. — Однажды мне пришлось ждать неделю.

Его лицо стало лицом смертника. — В Куэнке мне сказали, что рейс ежедневный! — В зависимости от погоды. Он страдальчески поднял глаза к небу. — Ну да, конечно. Лучше поздно, чем никогда. С этими словами он повернулся и пошел к одному из столиков. В течение следующих двух часов мы разговаривали. Он оказался норвежцем. Переехал в Соединенные Штаты вскоре после Второй мировой войны, поступил в Массачусетский технологический институт, где обучался инженерному делу и менеджменту. Потом устроился в престижную консалтинговую фирму, головной офис которой располагался в Бостоне, стал совладельцем, а затем и вице-президентом.

— Несмотря на все хорошее, что было в жизни, — признался он, — я, не задумываясь, поменялся бы с тобой местами.

— Почему? — Ты молод и взрослеешь в удивительном мире, который меняется с огромной скоростью. Судьба человечества будет зависеть от решений, которые принимаешь ты и твои сверстники. — Он посмотрел на навес, на взлетную полосу и снова на меня. — Кроме того, у тебя есть редкая возможность учиться у культур, подобных шуарам.

Его слова меня удивили. Преподаватели из «Корпуса Мира» всегда учили, что мы должны учить шуаров, но не наоборот. Прежде чем я успел попросить комментариев, из джунглей послышался радостный крик.

— Летит самолет, — сказал я. Его лицо просветлело. Мне показалось, что он сейчас вскочит с места и закричит от радости. Затем, как и все, кто были под навесом, он начал прислушиваться. Через мгновение наклонился ко мне и, почти прикасаясь губами к уху, прошептал:

— Я ничего не слышу. — Шуары всегда слышат самолет намного раньше, чем все остальные. — Поразительно, — сказал он. — Интересно, как это можно объяснить с научной точки зрения.

Он рассчитался, и мы вышли из-под тента. Как только оказались на солнце, услышали жуткий рев. Бык катался по земле.

Над ним склонился метис, нож сверкал, а рука ритмично поднималась и опускалась.

— Что происходит?! — изумленно воскликнул Кнут. — Они убивают животных. Я объяснил, что они обычно ждут, пока самолет приземлится. Так как в

Сукуа нет морозильной камеры, фермер, который забьет животное слишком рано, потеряет много денег, возможно, даже заработок за целый год. Мужчины лихорадочно работали, отрезая головы животных и копыта, чтобы сэкономить вес.

— О, Боже… Я думал, что они собираются загрузить туши в самолет, но это… — Его передернуло. — Это просто варварство. По крайней мере, сложно воспринимать это иначе. А что, если погода испортится?

— Раз самолет сел, он должен взлететь. Лучше пилоту испытывать судьбу, борясь с ветрами и горами, чем ссориться с хозяевами.

— Возможно, для него так и лучше. А для нас? — Можете остаться, если не нравится погода. Он посмотрел на небо. С востока приближалась черная туча. Справа от нее появилось серебристое пятнышко и стало увеличиваться в размерах.

— Пожалуй, стоит поторопиться. Мы перешли через грязь. Подойдя к взлетной полосе, мы увидели, что земля покраснела от крови животных. Метисы кричали друг на друга, в воздухе витал запах крови и испражнений. По прошлому опыту я знал, что лучше всего сосредоточиться на самолете, летящем над джунглями. Однако Кнут наблюдал за лихорадочно работавшими мужчинами.

Старый DC-3 коснулся земли и подпрыгнул на кочках. Докатившись до нас, он медленно развернулся. Поток воздуха из пропеллеров сбивал с ног. Как только он закончился, люди поспешили к самолету. Двери открылись, и на землю полетели тяжелые брезентовые мешки. Люди передавали деревянные ящики, спущенные из самолета.

Мы ждали. Я повернулся к Кнуту: — Ты что-то говорил об обучении у шуаров. Будто бы у меня есть редкая возможность. Что ты имел в виду?

Он задумался на мгновение, смотря прямо мне в глаза. — Мир меняется, как никогда прежде. Он помолчал, оглядев четверых мужчин, тащивших к самолету два тяжелых железных стула.

— Это для нас, — предположил я. Другие втаскивали окровавленные туши через дверь. Кнут наклонился, чтобы стряхнуть комок грязи, прилипший к штанине.

— Мы, люди промышленно развитых стран, живем как во сне. Я инженер, приехал сюда строить гидроэлектростанцию. Но даже я вижу, что остальной мир не может следовать этому примеру. Сколько рек мы можем осушить? Сколько машин произвести? Сколько лесов вырубить и сколько автострад построить? Сколько людей могут жить в таких домах, как у меня? Глупо верить в то, что так может продолжаться вечно. Наш образ жизни иррационален и неприемлем. Молодые люди вроде тебя — надежда. Однако вы не можете ничему научиться в университетах, где система образования строится исходя из устаревшей картины мира. Вы должны найти другие источники знания. Например, таких людей, как шуары.

Его слова застали меня врасплох. Для молодого человека, который только что закончил вуз, они звучали слишком уж громко. Я был уверен, что конгресс платил мне не за то, чтобы я учился у охотников за черепами.

— Это будет непросто, — продолжал он. — Cлышал ли ты когда-нибудь о людях, меняющих облик и использующих мистические техники, чтобы превращаться в деревья или животных? Попроси своих друзей-шуаров научить тебя. Такие способы могут стать единственной надеждой для нашей цивилизации.

К нам подбежал мужчина: — Сеньоры, забирайте багаж. Пора лететь. Бамос, рапидо!* Мы поспешили к самолету. Перед входом поставили табуретку, чтобы помочь нам забраться в самолет. Внутри света хватало, только чтобы мы смогли найти два железных стула, прикрученных к полу за переборкой кабины. Нам пришлось осторожно выбирать путь, огибая туши быков. Пол был липким от крови. Как только мы уселись, Кнут наклонился и коснулся моей руки.

— Мир изменить нелегко. Нет смысла сражаться с ним напрямую. Лучше стать его частью.

Взревели двигатели. Через окно я видел уносящиеся прочь джунгли. Мы поднялись в воздух и направились к горам.

Я согнал муху с ноги. Она сделала большой круг и вернулась. Я снова ее согнал.

— Ей нравится тень, — задумчиво сказал Вьехо Ица. — Передвинься на солнце — и она улетит.

Он сидел вверху на каменном изваянии ягуара, напоминая ястреба, усевшегося на вершине утеса, чтобы видеть все, что происходит внизу. Мне казалось удивительным, что он может с такой легкостью взобраться на пирамиду и так спокойно сидеть на вершине после пережитого им ужасного падения.

На его месте большинство людей до конца жизни боялись бы высоты. — Кто такие Меняющие облик? — спросил я. Он только улыбнулся. — Да, с ними не знаком, — с улыбкой ответил я, — но жил рядом и учился у них. И хотел услышать это от тебя. Ты говорил, что Меняющий облик — то же самое, что шаман, колдун или пророк…

Он вздохнул. — Я сказал не совсем так. Меняющего облик действительно можно назвать шаманом или пророком. Но отнюдь не все шаманы и пророки меняют облик.

Муха вернулась на мое колено. Я пытался не обращать на нее внимания. — Меняющие форму — шаманы. Но некоторые шаманы не являются

Меняющими форму. Следовательно, Меняющие облик — подкласс шаманов. Или колдунов. Или пророков.

Он нетерпеливо постучал по камням костылем. — Слова. Просто слова для описания того, что не поддается описанию. Мы сидели в тишине. Похоже, он счел мои вопросы легкомысленными. Я жалел, что спросил.

— В конце концов, я только писатель, — сказал я, стараясь оправдаться. — Я работаю со словами. Слова — мои инструменты.

Он фыркнул. — Посмотри туда, — сказал он, указывая на лес. — Скажи мне, что ты видишь.

Проследив взглядом за его пальцем, я посмотрел на верхушки деревьев. — Джунгли. Листву. — Присмотрись. Видишь? Коричневая точка. Мне пришлось подняться на колени, чтобы удостовериться, что я смотрю именно туда, куда он хочет. Мне это удалось не сразу. Как только я поднял голову, в глаза сверкнул солнечный луч. Зеленые просторы леса внизу, казалось, растворялись, сливались со светом, превращаясь в полноводную реку, впадающую прямо в солнце.

— Теперь, — сказал он мне, — смотри туда. От его голоса мне стало легче. Я наклонился и проследил, куда указывает его рука. Меня посетило странное ощущение, что я могу по своему усмотрению изменять то, что находится внизу.

— Джунгли, — громко сказал я. — Да. Теперь сконцентрируйся. Его палец указывал на зеленый ковер листвы, простиравшийся от горизонта до горизонта. Затем я заметил кое-что еще. Светло-коричневое пятнышко, совершенно крошечное, именно там, куда был направлен его палец. Я прикрыл глаза от солнца и внимательно его изучил.

— Сухое дерево. Или ветка. — А там? — Его палец указал на ярко-красный круг возле верхушки

дерева недалеко от подножья пирамиды. — Цветок, возможно, бромелиада. — Смотри вот туда. Палец указал на тонкую палочку в трех метрах от моего колена. — Палочка. — Вот, — сказал он. — Ты только что видел Меняющих облик — верхушку хижины майя, попугая и насекомое.

Как только он назвал их, я снова посмотрел. Коричневое пятно было неотличимо от мертвой листвы. Красная точка исчезла. Палочка расправила свои крылья и улетела.

— Меняющие облик, — продолжил он, — способны принимать множество форм. Они сливаются с тем, что их окружает. Потом уже действуют как захотят.

Мне пришли на ум строки из книги бразильского философа Паоло Коэльо «Паломничество».

— Я читал когда-то историю о человеке, который должен был победить дьявола, — сказал я Вьехо Ице. — Его враг принял облик свирепой собаки.

— Да, да! — Его голос зазвенел от восторга. — Дьявол — эксперт в области изменения облика.

— Так вот, этот человек, главный герой, автор истории, услышал голос духа-наставника, который подсказал, что он тоже должен превратить себя в собаку. Он сказал, что мы должны бороться с врагами тем же оружием, которое они используют против нас.

— Именно! И он сделал это? Мне пришлось остановиться и подумать. — Мне кажется, что да. Да, теперь я вспоминаю. Он напал на пса, стараясь его загрызть. Он тянулся к его горлу, именно так, как могла сделать собака. Его облик был так ужасен, что напугал случайно оказавшуюся рядом овчарку. Но он победил дьявола.

— Конечно, как только он научился искусству изменения облика. Он стал собакой, стал дьяволом и победил его в его же собственной игре. — Вьехо Ица повернулся и посмотрел на джунгли внизу. — Тут подобное происходит постоянно.

Я сел у его ног, прислонившись к изваянию ягуара. Тень стала короче. Мне было несколько тяжело умещать в ней все тело. Сам камень был теплым. Я чувствовал себя как ящерица, температура тела которой всегда равна температуре окружающей среды. Я вспомнил, как эта часть «паломничества» повлияла на меня. Она заставила задуматься о том, сколько раз я применял подобный подход в жизни, когда «вышибал клин клином», даже не думая, что применяю искусство превращения.

— Я сказал тебе, что мы, люди, сотворены в пятый раз. — Тон голоса Вьехо Ицы насторожил меня. — Один раз нас уничтожила Вода. Ты ведь помнишь эту библейскую историю? Легенды майя имеют много общего с тем, во что верите вы, христиане. Но Меняющие облик спасли нас. По Библии, Ной построил огромный корабль и спас «каждой твари по паре».

Я напомнил ему об эпохе, когда вместо жидкой воды пришла замерзшая, — о ледниковом периоде.

— Представь, что бы было, если бы предки попытались сражаться со льдом, разбивать его дубинками и топорами. Или если бы Ной начал рыть сточные канавы вместо постройки Ковчега!

Мне подумалось, что ответы современной науки на климатические изменения сродни этим дубинкам, топорам и сточным канавам. Я сказал об этом.

— Да, — согласился он, грустно покивав головой. — Сегодня лидеры потеряли связь с истинной силой. Они принимают во внимание только физический мир.

Я понял, что он имел в виду реальность, которая, как утверждают шаманы, существуют параллельно с кажущейся.

— Мир таков, каким вы его видите в мечтах, — сказал я, цитируя название моей последней книги.

— Именно. И это так, потому что превращение начинается с мечты, — сказал он. — Оно может переместить вас в абсолютно новую реальность.

У меня появилось чувство, что я сейчас узнаю нечто, выходящее за пределы знаний, полученных в Андах и Амазонии. Я попросил его рассказать об этом подробнее.

— Когда ты говоришь о важности мечты, ты абсолютно прав. Наши сны и грезы наяву говорят о том, кем мы являемся на самом деле. Мечты влияют на разнообразные аспекты жизни: здоровье, карьеру, материальное благополучие, отношения с другими, признаем мы это или нет. Как только ты понимаешь это, то можешь перемещать энергию. Именно тогда начнет происходить превращение.

Я знал, что он имел в виду, говоря, что мечты определяют течение нашей жизни, — я даже написал на эту тему книгу. Но слова про превращение были непонятны.

— Вьехо Ица, могут Меняющие облик действительно менять свою физическую форму?

— Конечно. — А по-настоящему превращаться с животное или растение? — Они все время это делают, — улыбнулся он. — Ты сам видел. Я понял, что он прав. Я видел, как амазонские охотники превращаются

в деревья, сливаясь с лесом и становясь невидимыми. Я видел, как андские шаманы, идя по скалам, вдруг исчезают и через несколько секунд появляются на сотню метров ниже. Однажды я сидел у костра с вождем шуаров, который встал, отступил в тень и, внезапно превратившись в ягуара, бросился в лес. Однако я всегда старался найти всему этому рациональное объяснение.

Я считал все это чем-то вроде фокусов Гарри Гудини, трюками, требующими от человека очень многого. Я допускал возможность применения гипноза или веществ, меняющих сознание, таких как растение айяхуаска, особенно если речь шла о моем общении с шуарами.

— Тут ты ошибаешься, — сказал Вьехо Ица, как будто прочитав мои мысли. — И ты также ошибаешься, если думаешь, что после превращения они просто начинают выглядеть иначе.

— Тогда что? — Они действительно становятся тем, во что превращаются. Искусство

превращения — это искусство быть «другим».

— Как они этого достигают? Он снисходительно улыбнулся. — Ты отлично знаешь, как они это делают. На самом деле, у них нет необходимости становиться чем-то другим, потому что они все время им и были. Они и есть это «другое».

Меня начал раздражать и приводить в замешательство наш диалог. В течение нескольких лет на своих лекциях и семинарах я рассказывал, как важно осознать единство со всем окружающим миром. Эта концепция была созвучна ньюэйдж. Для моего восприятия она была ясна, но когда речь зашла о возможности реального превращения в растение или животное, я стал настроен скептически.

Несмотря на все то, что видел, я не мог представить себе, как превращаюсь в кошку или в дуб, растущий у крыльца дома. Я объяснил это ему. Он только посмеялся.

— В таком случае ничего не получится. Чтобы сделать что-то, ты должен это представлять, — сказал он, пристально глядя на меня. — Ты думаешь, что это отговорка. Но я уверяю, что рано или поздно ты сможешь это представить. И тогда все получится.

Мы оба молчали, пока я пытался осмыслить сказанное. Я думал об этом много раз. Я полагал, что, изменяя мнение о себе и

обществе, мы можем изменить образ жизни. Под словом «превращение» я всегда понимал работу над собой: развитие тех черт, которые восхищают нас в других, или смену поведения.

Это было понятно не только мне, но и тем, кто приходил на семинары. Некоторые писатели, выступавшие на лекциях вместе со мной, высказывали мнение, что современные люди не нуждаются в физических изменениях; хотя древние и «примитивные» люди могли обладать подобными способностями, людям, имеющим технологии, они более не нужны.

Название книги «Мир таков, каким вы его видите в своих мечтах» означает, что, изменяя образ жизни и представления о мире, мы можем изменить мир к лучшему. Однако то, что говорил Вьехо Ица, звучало гораздо более революционно.

— Все сводится к вопросу энергии, — сказал он, прервав мои мысли. — Видишь ли, современные люди не мыслят изменения мира без участия организаций. Вы тратите энергию, чтобы изменить систему управления в социальных структурах. Когда дело доходит до преобразования природы, вы используете сложные машины, чтобы получаемая в результате энергия могла быть использована для дальнейшего покорения. Но предки и многие современники представляют энергию проще. Они знают, что для получения огня вовсе не нужно строить спичечную фабрику, огонь заключен внутри дерева, и все, что нужно сделать, — потереть две палочки, пока дерево не превратится в огонь.

Он плавным движением скрестил руки. — Энергия. Энергия — это все. Мы — это энергия. Земля, деревья внизу, пирамида, — он расставил руки и поднял их над головой, — Вселенная. Все, что существует. Просто древние люди были гораздо ближе к реальному миру.

Житель Соединенных Штатов Америки знает, что тесно связан с работой и семьей и что это правильно в отношении среды обитания. Древние люди в этом не сомневались. Ты веришь, что можешь влиять на отношения с женой, дочерью и правлением компании, которой владеешь. Следовательно, так и есть. Меняющие облик верят, что могут влиять на отношения с реальным миром. Следовательно, он может это делать. В обоих случаях, это просто вопрос энергии.

— И веры. — Да, и веры. И еще кое-чего. Намерения. У вас должно быть намерение

изменить свою жизнь. Или, скажем, намерение превратиться в дерево. И то и другое — всего лишь различные формы превращения. Если мы понимаем, что все является энергией, важность намерения становится очевидной. Как ты можешь воздействовать на энергию, не вознамерившись прежде сделать это?

Я должен был обдумать данный факт. — Мне кажется, что могу. — Да. Но сразу может и не получиться.

То, что он говорил, казалось довольно логичным, однако я продолжал сомневаться в собственной способности превращаться, скажем, в дуб. Я решил оставить этот разговор, пока основательно все не обдумаю. Я спросил, каково значение всего этого для будущего планеты, напомнив о том, что мы говорили о ледниковом периоде, наводнениях, топорах и сточных канавах.

— Ответь мне, пожалуйста, на вопрос, — произнес он, медленно растягивая слова. — Какова самая основная угроза существованию людей в настоящее время?

— Мы сами. — Кто именно? — Мы, люди. — Мы, майя? Или твои друзья из Амазонии? Я хмыкнул. — Нет, конечно. — Кто тогда? — Мы, люди. Люди Запада. — Но тут я понял, что это не совсем верно. — Нет, скорее, Севера. Соединенные Штаты, Европа, часть Азии.

— Я понял. Ты не упомянул обо всех фабриках Бразилии, Аргентины и Венесуэлы.

— Они тоже. — Что именно ты имеешь в виду, когда говоришь, что «мы сами» являемся величайшей угрозой нашему выживанию?

Я уже думал об этом прежде, и поэтому было довольно легко найти подходящие слова.

— Я имею в виду идею о том, что мы можем сделать себя счастливыми, производя и потребляя больше, чем соседи, что контролировать природу, перестраивая ее под себя — это и есть цель. Ты знаешь, о чем я говорю: потребительская психология, которая лежит в основе экономики. Пожалуй, истоки подобного отношения к природе следует искать в Древней Греции и Риме. Даже раньше, я полагаю: в Персии, Китае, Египте. Затем, многие века спустя, пришли философы так называемой «эпохи Просвещения». И экономисты, такие как Адам Смит…

— Но кто угрожает выживанию нашего вида сегодня? Я замолчал и глубоко вздохнул. Посмотрел сквозь джунгли туда, куда он показывал раньше, — на город с его машинами и заводами, на отравленную реку. Я вспомнил слова Кнута Торсена. Всматриваясь в бледно-голубое небо, я видел людей в костюмах.

— Инвесторы. Политики. Руководители бизнеса. Рекламные агентства. Телевидение. Корпорации.

— Ага! И вот именно в них тебе необходимо превратиться! Я почувствовал разочарование. — То есть ты советуешь совершить социальное превращение, а не физическое?

— Ты имеешь в виду, что не превратишься в ягуара? — Да. Он тихо засмеялся. — Мы можем помочь превратиться в ягуара, если тебе этого хочется.

Но мы говорили о роли Меняющих облик в выживании обществ, культур, нашего вида. Если ты живешь в джунглях, то ягуар является серьезной угрозой. А что является угрозой для жителя технологически развитого государства? Ты сам только что ответил на этот вопрос.

Я признал, что он прав, и еще раз выразил разочарование. — Не волнуйся, — ободряюще сказал он, — мы попробуем и то, и другое. Он помолчал и медленно огляделся вокруг, затем посмотрел себе под ноги. Я следил за его взглядом, скользившим по плите, которая служила верхушкой пирамиды, и пьедесталом для изваяния ягуара, на котором он сидел. Я попытался представить себя огромной кошкой, но вместо этого видел стеклянный небоскреб в центре мегаполиса. С небоскреба спускался ледник, который расползался по всему городу и автострадам, пока не достигал границ пустыни. Узнав это место, я повернулся к Вьехо Ице.

— Я работал в том древнем городе, где все это началось. Наступление корпораций. Новый ледниковый период.

Он наклонился и поднял небольшой камень. Повертев в руках и с интересом рассмотрев, он отдал его мне.

Камень был теплым от солнца, но ничего замечательного я в нем не заметил. Он был размером с яйцо дрозда, продолговатый и красноватого оттенка. Закругленный с одного конца, он был неровным с другого, как будто отколотый от большого камня.

— Приложи его к животу, — сказал он. Я поднял рубашку и приложил его к коже. Тепло было приятным. — К пупку. Я провел им по животу, его закругленный конец прикоснулся к пупку.

И перед глазами появилось лицо моей мамы.

— Закрой глаза. Почувствуй это своим сердцем. Мама улыбнулась. Она умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет, за шесть месяцев до того, как я уехал на Юкатан. Я уже пытался, но только на этот раз сумел воскресить образ из тех дней, когда она была полна энергии и учила меня всему, что знала. Она выглядела такой счастливой! Мое внимание привлекли ее руки. Как и я, она держала камень.

Я слышал голоса многих индейцев, с которыми долго общался: «Все люди и все на свете связаны между собой, дух камня и дух горы неразрывно связаны с твоим собственным духом».

— Этот камень, — сказал Вьехо Ица, — будет твоим ключом к превращению.

Я открыл глаза, и слова полились из меня. Я повторил часть лекции, которую недавно читал в Нью-Йорке. В ней я рассказывал о научных доказательствах того, что каждый атом тела существует со времен Большого взрыва, произошедшего около пятнадцати миллиардов лет назад, когда родилась Вселенная. И что ни один атом не остается в том же теле более года.

— Мы действительно едины, — сказал я в заключение, — и все мы прожили множество жизней.

Он пристально на меня посмотрел. — Ты сказал, что работал в старом городе, где началось наступление нового мира. Расскажи об этом.

После того, как Кнут Торсен уехал из Эквадора, мы не потеряли с ним связи. Когда срок моего контракта с «Корпусом Мира» закончился, Кнут пригласил меня в Бостон на собеседование. Я уехал из Амазонии и стал бизнес-консультантом в его фирме.

Первое задание привело меня в Иран — в то время древний город Тегеран стал Меккой для специалистов по развитию и городскому планированию. В начале 70-х годов в Иране правил шах Мохаммед Реза Пехлеви. Он и его советники были решительно настроены на возвращение стране статуса мировой державы, который был у нее еще во времена правления Кира Великого за шесть веков до рождения Христа. Они были убеждены, что залогом осуществления их планов является современная наука. Огромные запасы нефти гарантировали, что у страны хватит средств на осуществление чуда.

Представители разных наук, самые блестящие умы современности хлынули в Тегеран со всего света. От кафе на широких проспектах, напоминающих улицы Парижа, до открытых рынков на границе с пустыней весь город звенел от восторга. Среди небоскребов, музеев и дворцов были полуразрушенные грязные кварталы, где люди жили, как средневековые невольники, однако в воздухе витало предчувствие скорых перемен к лучшему. Жители Тегерана были полны надежд.

По крайней мере, такое впечатление у меня сложилось при общении с теми иранцами, с которыми приходилось встречаться по работе. Все они окончили Оксфорд, Гарвард или Беркли и прекрасно говорили по-английски. В качестве доказательства того, что надежды вовсе не беспочвенны, они указывали на чудеса современного Ирана: телевизионное оборудование, установленное на вышках; десятки многоквартирных домов, в которых западные технологии объединены с традиционной персидской архитектурой; станции опреснения воды, солнечные электростанции, порты, аэропорты и скоростные трассы.

Но самым главным проектом было озеленение пустыни. Шах верил, что во времена правления Александра Македонского пустыни были плодородными. Согласно его теории, которую поддерживали команды экспертов из США и Европы, армии Александра и его врагов многократно перемещались по этой территории. Вместе со стадами коз и овец. Со временем эти животные истребили растительность, вместе с исчезновением растений снизилось количество осадков. Постепенно весь регион превратился в пустыню.

Последние исследования показали, что почва пустыни все еще плодородна. Эксперты пришли к общему выводу, что для полного восстановления не хватает только воды. Сотни миллионов долларов были вложены в посадку и полив деревьев. Компьютерные модели показали, что, как только деревья вырастут, количество осадков снова вернется к «норме». Пустыня расцветет. А эксперты разбогатеют.

Вечером, после возвращения с роскошного фуршета в отель «Интерконтиненталь», я нашел под дверью записку. Я был поражен, взглянув на подпись: ее прислал человек по имени Ямин. Хотя мы никогда не встречались, меня предупреждали о нем. «Радикал» — так мой друг из министерства планирования отозвался о нем.

— Утверждает, что писатель, но числится в черном списке шаха. Я уверен, что он — коммунистический шпион.

Написанная красивым почерком записка приглашала встретиться с Ямином в одном из ресторанов, если я «заинтересован в изучении другой стороны Ирана, той, которую не признает наш шах, но на которую вам обязательно следует обратить внимание. К этому вас должны обязывать моральный долг и обыкновенное любопытство, которое вам, я уверен, присуще».

Я не мог противостоять искушению встретиться с этим загадочным человеком, но никому ничего не сказал. Я вышел из такси у высокого забора вокруг частного дома в фешенебельном квартале «Северный холм». Когда дверь открылась, меня приветствовала красивая иранская женщина в длинном черном платье с золотой вышивкой.

— Вы наш гость, — сказала она, кланяясь. — Добро пожаловать. Следуйте за мной.

Я вошел, но вместо того, чтобы оказаться во внутреннем дворике, увидел перед собой темный коридор, освещенный только парой керосиновых ламп, свисающих с низкого потолка. В конце была тяжелая деревянная дверь. Женщина подвела меня к этой двери и открыла ее. При виде внутреннего убранства этого помещения у меня перехватило дыхание. Вся комната сверкала как бриллиант, и на мгновение я был ослеплен сиянием. Когда мои глаза привыкли, я увидел, что подобный эффект производили стены, покрытые перламутром с вкраплением синих, зеленых и красных камней. Комнату освещали белые свечи в резных канделябрах. Столов было не больше десятка. Каждый был покрыт мозаикой из драгоценных камней, перламутра и кристаллов. Примерно половина столов была занята.

Не успел я прийти в себя, как уже жал руку высокому темноволосому мужчине в вечернем костюме. Его усы и улыбка напомнили актера, популярного во времена моего детства, чье имя я не мог вспомнить.

— Я — Ямин. Счастлив познакомиться с вами, мистер Перкинс, — вежливо произнес он. — Спасибо. Спасибо за то, что нашли в своем плотном графике время для встречи со мной. Я так много о вас слышал.

Его язык представлял собой смесь английского и фарси. После того как мы присели, я спросил, как он узнал обо мне, добавив, что играю во всем этом деле крайне незначительную роль.

Он покачал головой: — О, нет, мистер Перкинс. Вы слишком скромны, очень молоды, но при этом работаете в той достопочтенной группе консультантов, которую собрал шах. Вы еще, я полагаю, не до конца поняли политику компании. Возможно, вы недооцениваете силу своей позиции и своей страны.

Я чувствовал неприятное смущение. Дело в том, что я в свое время вступил в «Корпус Мира», только чтобы избежать призыва в армию и отправки во Вьетнам, и теперь был среди этой «достопочтенной группы» исключительно благодаря случайной встрече в эквадорском городке Сукуа. Я был скромен не без причины и никогда не питал иллюзий относительно своей исключительности или влиятельности. Я все же спросил, в чем же, по его мнению, заключается «сила» моей позиции.

— Я думаю, что вы очень хорошо знаете, что руководства наших двух стран намерены изменить эту землю. Не является особым секретом, что ваше правительство обладает здесь неограниченной властью.

Я спросил: все ли из этих необратимых изменений являются только изменениями к худшему.

Он помедлил. — У нас есть пословица, гласящая, что цвет песка зависит от того, где стоит наблюдатель. Я уверен, что у вашей страны есть причины желать превращения моей культуры в подобие вашей, — сказал он, глубоко вздохнув. — Пустыня — это символ подобного превращения. Ее озеленение — это гораздо больше, чем просто возрождение сельского хозяйства.

— То есть вы выступаете против проекта озеленения пустыни? Он мягко улыбнулся, но не без иронии. — Как я уже сказал, пустыня — это символ. Но простите это отступление. В конце концов, мы здесь, чтобы кушать.

Он склонил голову самым благовоспитанным образом, что, как и многое другое в его облике, противоречило маске бунтаря и радикала.

— С вашего разрешения, я закажу на нас обоих. Познакомить вас с настоящей персидской кухней — честь для меня.

Он подозвал официанта. Сделав заказ, он снова повернулся ко мне: — Мистер Перкинс, позвольте задать вопрос: что послужило причиной уничтожения культуры коренных жителей вашей страны — индейцев?

— Многое: жадность белого человека, желание завладеть новыми территориями, лучшее вооружение, в конце концов…

— Да. Правильно. Все это так. Но не было ли основной причиной разрушение окружающей среды? Как только леса были вырублены, а бизоны истреблены, как только племена были загнаны в резервации, не разрушилось ли основание их культуры? Видите, здесь происходит то же самое. Наша естественная среда — пустыня. Проект озеленения пустыни угрожает не больше и не меньше разрушением нашей культуры. Как мы можем это позволить?

— Но идею подали ваши люди. Он фыркнул. — Шах — всего лишь марионетка вашего правительства, пешка в глобальной игре капитализма против коммунизма. Настоящий перс никогда ничего подобного бы не позволил.

— Они говорят, что этот регион был когда-то плодородным. — Чистая выдумка. Предлог изменить окружающую среду, превратить ее в то, что вы хотите видеть, сделать так, чтобы она была похожа на американские прерии. И окончательно уничтожить нашу самобытность.

Начали подавать блюда. Мне тогда казалось, что я имею некоторое представление о персидской кухне, но ничто из того, что я пробовал прежде, не могло сравниться с сырами, фруктами, соусами и бараниной, которые принесли. Однако Ямин не позволил еде мешать разговору.

— Мы люди пустыни, — сказал он, — и очень гордимся своим наследием. Заберите у нас пустыню, и мы станем ничем. В глубине души мы все еще бедуины. Тысячи тегеранцев проводят отпуск в пустыне. Вы, скорее всего, не знали об этом? Но это правда. У многих есть шатры, в которых может поместиться целая семья, — некоторые являются бесценными семейными реликвиями. Свои отпуска мы проводим именно там.

Мне вспомнился огромный церемониальный шатер в Персеполисе, древних руинах, которые были сосредоточением могущества обширной персидской империи. Я рассказал ему о своих впечатлениях от этого места.

Ямин улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

— О, да. Наш шах утверждает, что является потомком Дария и Александра. Это глупость, конечно. Его предки были бедуинами. Церемониальный шатер — очень выразительный символ. Этот символ значит намного больше, чем полагает шах. Зачем человеку, чьи предки были бедуинами, разрушать пустыню? Человеку, предъявляющему права на «павлиний трон», провозглашающему себя «царем царей» нации бедуинов?

Мы — мои люди — часть пустыни. Люди, которыми шах, как он утверждает, правит железной рукой, не просто живем в пустыне. Мы и есть пустыня.

Подняв бокал, он продолжил: — За вас, мистер Перкинс. Я уверен, вы слышали обо мне то, что могло бы отпугнуть малодушного человека. Ваше присутствие здесь — честь для меня. Я пью за вашу смелость.

Он поднес бокал к губам и сделал долгий глоток. — Настоящее персидское. Отличное, на мой вкус! Я бы хотел рассказать одну историю. Надеюсь, вы простите мне эгоистичное поведение.

— Именно за этим я и пришел — услышать от вас «О другой стороне Персии».

— Точно. Ямин помолчал, неподвижно глядя в одну точку, а затем начал свой рассказ. — Когда мне не было еще и десяти лет, я отправился вместе со всей семьей в пустыню на неделю, как и ежегодно. Однако на этот раз отец пообещал показать нечто особенное. Он сказал, что я уже достаточно большой, чтобы узнать секрет пустыни.

Ранним утром, до восхода солнца, мы с отцом вышли из шатра. Долго брели по пустыне. Когда жара стала непереносимой, и я подумал, что умру от изнеможения, мы добрались до маленького оазиса. Он казался настоящим раем, возникшим прямо из песка перед моими восхищенными глазами. Среди небольших пустынных пальм жила семья бедуинов. Их шатры отличались от нашего — простые, из черной материи. Они знали моего отца и приветствовали нас с распростертыми объятиями. Большую часть дня я проспал в шатре. Затем, после вечерней трапезы, отец сказал, чтобы я пошел в пустыню с одним из бедуинов. Я повиновался. Мы взяли скатки, две фляги из козьих шкур, наполненные водой, и больше ничего. Мы шли под небом, на котором ярко сияли звезды.

Мы шли и шли, пока я не перестал понимать, где нахожусь. Наконец, мой спутник предложил отдохнуть. Мы положили скатки на песок, и я сразу же заснул.

Я проснулся быстро, совершенно ничего не понимая. Восходящее солнце слепило. Встал. Бедуина нигде не было! Я в отчаянии вскочил на ноги. Закричал изо всех сил. Кричал до хрипоты. Ни звука в ответ. Я начал ходить кругами, пытаясь понять, что же случилось.

И ничего не нашел. Даже следов. Ветер замел все следы этого человека. Как будто он и вовсе не существовал. Я запаниковал и побежал. Бежал и бежал, пока не упал на песок, понимая, что понятия не имею, куда идти. Я лежал там, смотря в знойное бесконечное небо, на слепящее солнце. Впервые за свою недолгую жизнь я заглянул в глаза смерти.

Я чувствовал себя беззащитным как червяк. Потом начал молиться. Но Аллах ничего не ответил, и я, как червяк, зарылся в песок. Его тепло почему-то успокаивало. Наконец, я поднялся на ноги и встал. Я был один. Совсем один. И ощутил какое-то странное спокойствие. В пустыне царила тишина, ветер прекратился. Возможно, Аллах все-таки услышал меня. Я вспомнил, что, когда проснулся, один из бурдюков с водой был рядом, и я пошел обратно по своим следам. Меня подгоняло беспокойство, и я побежал. Затем следы исчезли, их сдул ветер. Я искал глазами скатки, хоть что-нибудь… но нашел только песок.

Я все шел. Горло пересохло, закружилась голова. Больше я был не в силах это выносить, сдался и упал. Не знаю, как долго лежал, прежде чем открыть глаза. В то же мгновение увидел следы. Собственные! Почувствовал облегчение и шел по ним, пока не понял, что сделал круг. Тут меня поглотила пучина безумия. Я услышал крик и понял, что кричу-то сам. Сел.

Вокруг пересыпался песок. Я думал о нем, позволял входить в каждую клетку тела, в разум, в сны. Захотелось спать. Я закрыл глаза, отпуская страх, открывая пустыне сердце.

И тогда услышал голос. — Пустыня благосклонна тогда, когда ты ее принял, — произнес голос. — Как только ты узнал, что являешься ее частью. Она не бывает жестокой, но может казаться такой, когда пытаешься ей противостоять.

Я решил, что со мной разговаривает Аллах, но, открыв глаза, увидел бедуина.

Ямин снова поднял бокал. Я последовал его примеру. — Он отвел меня назад к отцу. Оазис был менее чем в часе ходьбы. — Где все это время был бедуин? — Лежал, завернувшись в одеяло. Под песком. Кажется, он действительно был пустыней. И все это время он не спускал с меня глаз.

— Похоже на инициацию. — Да, этот урок изменил всю жизнь. — Повезло, что у вас был такой учитель. После долгой паузы он снова заговорил. — Я часто думаю о том, как бы сложилась судьба шаха, если бы он получил урок барханов.

— А что потом произошло с шахом? — спросил Вьехо Ица, когда я закончил рассказывать историю.

— Он потерял свой трон. Нам в США говорили, что его свергла мусульманская фундаменталистская организация под предводительством фанатика — аятоллы Хомейни. Но случилось гораздо большее. Все случилось, как предсказал Ямин. Стихийные движение. Бедуины. Обычные иранцы. Скоро шах умер — одинокий, разочаровавшийся изгнанник.

— Все сложилось бы по-другому, если бы шах знал то же, что и Ямин. — Голос Вьехо Ицы прозвучал задумчиво, почти грустно. — Урок барханов! Очень поучительный урок… Напоминает то, что случилось здесь с майя.

Он прикоснулся к каменному ягуару. Я спросил, что он имеет в виду. Он взглянул на джунгли, туда, где восходило солнце.

— Ты знаешь эту историю. До того, как испанцы ступили на эту землю, здесь было великое множество прекрасных дворцов и храмов, выкрашенных в яркие цвета и украшенных золотом. Эти руины — жалкие остатки былого великолепия. Однако все богатство было лишь отражением морального упадка.

К тому моменту, когда прибыли испанцы, города были заброшены. Их поглотили джунгли. Майя были здесь, как и сейчас, но жили в лесах. Как люди, живущие в той хижине, которую ты принял за мертвое дерево. Города опустели. Да, это пришли Меняющие облик. Они подняли тревогу, поскольку предвидели катастрофу, которая случится, если люди продолжат попытки установить власть над природой, уступая своей жадности. Поэтому они вывели людей из городов обратно в джунгли. У антропологов и историков есть много теорий: опустошительные войны, голод, наводнения, засухи… но все это было лишь симптомами болезни духа.

— Такими же симптомами, как и происходящие в наши дни климатические изменения — дыры в озоновом слое, таяние ледников…

— Точно. Симптомы. Для майя настоящая проблема была скорее духовного характера. Их лидеры забыли, что люди — это и есть земля. Мы не существуем отдельно от окружающей среды. Мы едины с ней. Вожди и жрецы майя, раздувая свое эго, забыли об этом. Они убедили себя в том, что они боги, которые, сидя на вершинах пирамид, могут поражать врагов молниями, осушать болота, воздвигать колоссальные памятники, властвовать над природой. Их жадность не имела границ.

— Именно это случилось с шахом. — Проект озеленения пустыни. Сколько раз мы, люди, будем совершать одну и ту же ошибку? — спросил он, подняв руки в умоляющем жесте. — Посмотри на этих ученых… когда они уже поймут? Когда они говорят, что загрязнение, истощение озонового слоя и другие связанные с индустриализацией проблемы могут быть решены при помощи технологий, разве не понимают они уроков истории? Почему они отказываются слушать бедуинов — людей, которые жили в пустыне тысячи лет, но никогда не пытались «покорить» ее? Разве не видят, что, когда майя последовали за Меняющими облик, проблемы исчезли? Больше никаких опустошительных войн. Продолжились ли наводнения и засухи, мы не знаем, но точно знаем, что, как только люди приняли решение вернуться в природу, они стали неуязвимы.

Вдруг мне пришло в голову, что американская революция и переход к демократии тоже были превращением. Вьехо Ица удивленно посмотрел на меня.

— Ты не мог бы объяснить подробнее? Я кратко изложил ему свои соображения. Сначала я совершил короткий экскурс в историю. Я стал рассказывать о средних веках и начале Нового времени, описав традиционное для Европы общественное устройство как социальную пирамиду, устойчивость которой гарантировала армия, исполнявшая волю короля. У большинства людей не было никаких прав, с ними обращались жестоко, их использовали, продавали в рабство. Так продолжаться больше не могло. Повсюду начались беспорядки, но не было такой проблемы, которую не смогли бы уладить солдаты. Большинство всегда проигрывало. Люди продолжали выполнять то, что от них требовала аристократия. Города росли, население все больше отдалялось от природы. Свирепствовали эпидемии и голод. Тем временем правящая элита становилась все богаче. Аристократы и жрецы утверждали, что являются «избранными», что они и только они могут напрямую общаться с Богом. Затем случилось нечто восхитительное.

— Колумб. — Восхитительное — для вас, — с улыбкой ответил Вьехо Ица. — У каждой медали есть две стороны. Тогда был открыт путь к свободе — этот путь мои предки называли «Новым светом».

Тут он рассмеялся. Я продолжил рассказывать, как Старый свет пытался распространить свое влияние на тех, кто уплыл в Америку, но люди, которые отважились пересечь океан, были смелее своих родителей. У них была мечта. И они встретились с лесными людьми, от которых многому научились. Поэтому они отказались повиноваться бывшим хозяевам. Они восстали. Воюя с индейцами, они научились сливаться с природой. В то время как британские солдаты маршировали при свете дня в ярко-красной форме и выстраивались в шеренги, колониальные войска, одетые в домотканую одежду и шкуры животных цвета окружающей среды, прятались за деревьями и камнями. Они были невидимыми, поскольку их невозможно было отличить от окружающей среды.

Вьехо Ица внимательно смотрел на меня. Я продолжал: — Колонисты создали иную форму правления. За образец они опять-таки взяли индейцев, в первую очередь ирокезов, нацию, состоящую из пяти, а позднее шести племен. Многие отцы-основатели Соединенных Штатов: Бенжамин Франклин, Томас Джефферсон, Джордж Вашингтон, Томас Пейн — приходили к коренным жителям, чтобы лучше понять их жизнь. Основываясь на том, что узнали, они пришли к созданию политической системы, которую теперь копируют по всему миру.

— Я никогда ничего подобного не слышал. — Но отцы-основатели не учли одной вещи. У ирокезов был совет женщин, который и выбирал вождей племен. По сути, женщины выбирали капитана, чтобы тот вел корабль. Если капитан не следовал запланированным курсом, они могли его заменить. Наши отцы-основатели не включили женщин в свою систему. Даже право голоса они впервые дали женщинам только через полтора века после написания конституции.

— Самое значимое и вместе с тем самое разрушительное превращение в человеческой истории.

— Избирательная система? Он засмеялся. — Конечно, нет. Уход от женского начала. В целом, это женский мир.

Это обеспечивает выживание. Именно выживание, а не «выживание самого приспособленного» — это исключительно мужская идея. Выживание связано с заботой, любовью, поддержкой — женскими аспектами. Где бы мы были без всего этого? На заре истории мы умели ценить эти качества. У ирокезов женщины принимали все важные решения. Мой народ поклонялся великой богине, так же делали люди по всему миру, по всей Матери-Земле. Совсем недавно, всего за каких-то пару тысяч лет до Христа, произошло великое и ужасное превращение. Меня всегда поражало, как все это случилось во многих местах одновременно. Я воспитывался как майя и как католик. В те дни здесь, на Юкатане, было невозможно не знать основ католического вероучения. Еще юным я был поражен размахом этого глобального изменения, которое началось одновременно во многих местах: в Европе, в Азии, на Ближнем Востоке, в Андах. И везде проходило по одному и тому же сценарию. Да, всегда оставались островки здравомыслия, чаще всего — в глубине джунглей и лесов, где правление женщин сохранилось, но мужская культура стала доминировать.

— Ты называешь это превращением? — Очень масштабным, почти всеобщим. И, в отличие от тех, что происходили прежде, разрушительным для мира и для природы. Сезонные рынки под открытым небом, звеневшие детским смехом, превратились в большие коммерческие предприятия, деятельность которых привела к созданию управляемой мужчинами современной экономики. То же самое произошло в области образования, политики, религии — во всех без исключения общественных институтах. Надругательство над природой стало считаться добродетелью, символом мужественности. Деньги и одержимость коллекционированием вещей стали новой религией.

— А Христос? — Великий шаман, меняющий облик. — Как получилось, что он потерпел неудачу? — Неудачу! — Он откинул назад голову и захохотал. — Он не терпел неудачи. Он видел, что мы должны получить урок и можем сделать это, только пережив на собственном опыте последствия отдаления от природы. Мы должны были пережить всю эту роскошь, весь этот материализм, это экономическое развитие, чтобы понять, чего хотим на самом деле. И Христос зажег этот огонь, пламя которого сохранилось в наших сердцах. Ни инквизиция, ни войны, ни голод и папские указы не смогли его потушить. Он здесь, внутри меня. И внутри тебя тоже. Мы все ощущаем его. Мы знаем, что он здесь. Он поддерживает нас. Мы возродимся снова. Твоя страна почти сделала это совсем недавно, во время революции.

— Моей стране представилась редкая возможность изменить старое положение вещей, при котором власть принадлежит исключительно мужчинам. Сегодня мы являли бы миру совершенно иной пример, если бы колонисты по-настоящему прислушались к ирокезам.

Эта мысль воодушевила и напугала меня самого. Мы помолчали некоторое время. Наконец, Вьехо Ица откашлялся и продолжил:

— Теперь я гораздо лучше понимаю твою страну. Ваша государственная система была заимствована у коренного населения, людей, ощущавших свое единство с природой. Она опирается на близость к земле, на поклонение природе. Но сейчас вы с каждым днем все больше от нее отдаляетесь. Так продолжается уже два века. У вас была возможность изменить ситуацию. Однако вы этого не сделали.

— Но мы можем сделать это сейчас. — Конечно. Если будут выполнены все условия. Но вернемся к Ямину, если ты не против.

— Разумеется, не против. — Что ты думаешь о том бедуине из его рассказа? Был ли он Меняющим облик?

Мне очень хотелось сказать «да», это бы все упростило. Однако когда я услышал эту историю, то предположил, что человек, с которым Ямин отправился в пустыню, просто умел хорошо маскироваться, что он спрятался под одеялом, на которое ветер нанес песок, сделав его незаметным. Я сказал о своих сомнениях Вьехо Ице.

— Это тебе сказал Ямин?

— Я не уверен, что могу вспомнить, какие именно слова он использовал. — Я точно помню, какие слова ты ему приписал: «Он был пустыней».

Так ты передал его высказывание.

— Я не думаю, что смогу вспомнить точнее. — Полагаю, этого достаточно. — То есть ты веришь, что тот человек на самом деле не прятался под одеялом, а был настоящим Меняющим облик?

— Нет, я абсолютно уверен, что он действительно лежал там, засыпанный песком. Как долго, ты думаешь, он там пробыл?

— Не уверен. По крайней мере, все утро. Может быть, дольше. Я покопался в памяти. Не говорил ли Ямин чего-то о положении солнца? — Не знаю, — наконец сказал я. — По крайней мере, довольно долгое время.

— Мог бы ты просидеть в жаркой пустыне под одеялом, засыпанный песком, полдня или дольше? Да хотя бы даже просто в течение двух часов?

— Не знаю. Кажется, это невозможно. Но для бедуина… — Они чем-то отличаются от других людей? — Мне кажется, они знают, как выжить в пустыне. — Что это значит? — Как выживать, приспосабливаться… Я остановился. — Понимаю, что ты имеешь в виду. Он действительно изменил облик, стал пустыней?

— Так сказал Ямин. — Может быть, — сказал я, а затем меня посетила другая мысль. — Подожди. Если он действительно лежал под одеялом, то откуда знал, когда оттуда выбираться? Откуда знал, что вообще сможет выбраться?

— Вот! Невозможность ответить на подобный вопрос — именно то, что мешает таким людям, как ты, совершенствоваться.

— Но ты пообещал, что я научусь это делать. — Извини. Я должен был сказать: «до сих пор мешало совершенствоваться». — Спасибо. Но мне казалось, ты сказал, что это вопрос веры и намерения.

— Правильно. Когда ты думаешь о превращении, боишься ли ты чего-нибудь?

— Да. Что у меня не получится. — А еще? — Что если я смогу это сделать, то не сумею вернуться в прежний облик или не захочу.

— Очень серьезный страх. — Да. — Этот страх — главное, что удерживает людей от превращения. — Как мне преодолеть его?

Он тяжело вздохнул. — Есть только один способ. Чтобы избавиться от него, ты просто должен принять тот факт, что ты уже являешься тем же, во что ты собираешься превратиться, что различия между вами — это только иллюзия. Кроме того, ты должен верить, что иерархии не существует, что ты, будучи человеком, стоишь на эволюционной лестнице ничуть не выше, чем какое либо дерево или ягуар.

— Это нелегко принять человеку, получившему воспитание в нашем обществе.

— Да, школьная программа не готовит людей к изменению облика. Но посмотрим на это по-другому: если ты веришь, что есть низшее, то как ты можешь преодолеть страх застрять в этом обличье? Ты знаешь… — он наклонился ко мне и заглянул мне прямо в глаза, — вообще-то, Меняющие облик нередко застревают. Могут вообще не вернуться. Просто — решают не возвращаться.

— Боже мой! — Это пугает тебя? Но почему? Если ты не можешь принять тот факт, что быть деревом даже лучше, чем человеком, то тебе, скорее всего, не стоит и думать о реинкарнации. Разве что об изменении своей личности или общества. Никакого превращения на клеточном уровне.

— Я слышал, многие люди полагали, что физически мы больше не способны к изменению облика, поскольку благодаря развитию науки и техники больше в этом не нуждаемся.

— Что ж, можно посмотреть на это с другой стороны: если они в это верят, им не стоит совершать никаких физических превращений — скорее всего, они этого не смогут, а если и смогут, то превратят себя в нечто непотребное! Лучше, если они ограничатся превращением общественного устройства. Кнут Торсен в этом отношении был прав. Необходимо изменить то, что определяет коллективную мечту современного человека.

— Корпорации. — Посмотри на этот камень. Я посмотрел на камень в солнечном свете. Его красноватый оттенок, казалось, стал ярче. Я поднял его ближе к лицу и почувствовал тепло, когда он прикоснулся к моей щеке.

— Медитируй, — сказал он тихо. — Проникни в него. Чувствуй, как он входит в твое сердце. Что ты хочешь получить, изменив облик? Помни: превращение связано с энергией, с духом. Задавай вопросы. Всегда задавай вопросы.

Я закрыл глаза, но все еще продолжал видеть камень. Я чувствовал, как сознание фокусируется на нем, и я как будто действительно перемещаюсь внутрь. Ощущение было умиротворяющим, и в то же время я понимал, что происходит нечто очень-очень важное. Это мгновение принадлежало только мне. Я понял, что погружаюсь в глубины своего самого священного, тайного «Я».

— Сверкает, как хрусталь. Я не был уверен, принадлежали эти слова Вьехо Ице или прозвучали только в моем воображении. Это было неважно. Камень раскрылся. Внутри он был очень ярким, я видел блестящие кристаллы.

— Что больше всего нуждается в изменении? — спросил я. Я увидел бесконечную вереницу людей. Она росла и, казалось, вот-вот должна была меня поглотить. На нее накладывалась другая линия, состоящая из воды, пищи и воздуха. Она становилась все короче.

— Рост населения и истощение ресурсов ведет к катастрофе, — сказал голос у меня в голове (кажется, это была моя собственная мысль). — Люди должны изменить свою жизнь.

Вдруг появилась группа людей. В костюмах и галстуках они сидели за длинным столом красного дерева. Позади них ученые в белых халатах суетились над пробирками. Человек во главе стола поднялся.

— Огромный шаг для всего человечества! — Его голос сотряс комнату. — Эта корпорация является абсолютным лидером в мире высоких технологий. И я с удовольствием сообщаю, что прибыль за последний квартал превысила все предыдущие показатели. Наши великолепные ученые, — он указал на людей в белых халатах позади него, — сотворили чудо.

Когда я открыл глаза, Вьехо Ица смотрел на меня. Я рассказал о том, что видел. Это переживание заставило меня вспомнить еще один эпизод из жизни, связанный с Кнутом Торсеном. Дело было во время второй поездки в Юджинг Панданг, порт на острове Сулавеси, знаменитом пиратском острове, расположенном между Борнео и Новой Гвинеей. Это была та самая земля сказочных богатств, которую искал Колумб, когда случайно обнаружил Америку.

Сулавеси расположен очень далеко от офисов американских корпораций, на противоположной стороне земного шара. Во время моей второй поездки он все еще был одним из самых загадочных мест на Земле, где жили бугисы — народ, который продолжал ходить под парусами, часто используя быстроходные шхуны для того, чтобы грабить торговые суда. Как раз за месяц до моего прибытия около берегов Борнео исчез китайский грузовой корабль со всей командой из двадцати человек. Никто в Индонезии не сомневался в том, что с ним случилось!

После того, как я заглянул в камень, у меня в голове снова всплыл образ лидеров корпораций, которые прибыли в Юджинг Панданг на тайную встречу. На этой встрече Кнут, которого пригласили в качестве консультанта, задал вопрос, который меня тогда очень удивил и даже шокировал. Обведя глазами собравшихся, он спросил: «Ну и кто здесь настоящие пираты?» Тогда я не понял смысла этого вопроса, и через какое-то время этот эпизод стерся у меня из памяти. До настоящего момента.

Бугисы, живущие на Сулавеси, с незапамятных времен считались самыми свирепыми пиратами в мире.

По сей день бугисы ходят на деревянных шхунах под огромными черными парусами. Эти суда, называемые проа, сделаны только из природных материалов — деревьев, лиан и смолы, собранных в лесах, которые простираются до самых гор в загадочной внутренней части острова, где не ступала нога белого человека. На проа нет двигателей, навигационного оборудования и какой-либо современной техники, однако они способны преодолевать огромные расстояния, а иногда даже пересекают коварный Индийский океан.

Мореплаватели-бугисы живут, как и во времена сэра Френсиса Дрейка. Они носят цветные саронги, яркие тюрбаны и причудливой формы серьги, длинные изогнутые сабли свисают с обвязанных вокруг талии красных поясов.

Во время первой поездки на Сулавеси я подружился со знаменитым корабельным мастером и старейшиной бугисов по имени Були. Его длинные прямые волосы были седыми, он был сутулым, почти горбатым, и беззубым. Он никогда не говорил, сколько ему лет. Он научился искусству создания проа у деда, известного корабельщика.

— У каждого проа есть своя мечта, — сказал мне как-то Були. — Эта мечта существует еще до того, как построен корабль. Дед показал, как попасть в мечту о проа, перед началом работ. Я вижу, куда судно поплывет, с какими трудностями встретится. Так я понимаю, на чем сосредоточиться в работе, на какие части конструкции обратить особое внимание. Все в наших кораблях сделано из природных материалов, мы не используем металл и пластик. Как только я постигаю мечту проа — ее будущие путешествия, я отправляюсь в лес, вхожу в мечты растений, которые необходимы, и выбираю те, которые больше всего подходят именно этому кораблю.

Дед Були был убит японцами, когда те напали на Индонезию во время Второй мировой войны, но эта семья была настолько известна, что в 60-е годы Були был приглашен на Тайвань, чтобы помочь наладить производство яхт. Компания хотела, чтобы, используя промышленные материалы, он сделал стандартную яхту, производство которой можно поставить на поток. Он отказался, заявив, что не собирается «служить дьяволу».

— Все в моих кораблях должно быть натуральным, — сказал он. Були рассказал историю плавания его кораблей, некоторые достигали Мадагаскара и Восточной Африки. Он объяснил, что мореплаватель соединяется с духом птицы, которая летит над водой впереди корабля на протяжении всего пути, запоминает течения, ветра и положение звезд. Когда он возвращается, то использует эту информацию, чтобы рассчитать курс.

Во время второй поездки в Юджинг Панданг ко мне присоединился босс. Эта поездка была гораздо важнее первой и требовала присутствия одного из руководителей корпорации.

Мы с Кнутом Торсеном стояли у окна его гостиничного номера, наблюдая за жизнью порта. Видели крепостные руины, здесь когда-то происходили сражения между датчанами, португальцами, англичанами и бугисами, а сейчас играли дети. Ржавые пушки лежали под пальмами, растущими вдоль осыпавшихся стен. За ними виднелись черные паруса на мачтах стоящего на якоре проа.

— Нельзя недооценивать силу деловой Америки, силу этих людей, — сказал Кнут, кивнув головой в сторону конференц-зала, в котором мы проводили большую часть времени.

Нас наняли, чтобы помочь правительству привлечь международные инвестиции на Сулавеси. Это было весьма непросто, потому что после Второй мировой войны эта разоренная страна приобрела очень дурную славу. После изгнания датчан в Индонезии началась ужасная гражданская война, в которой были убиты от трехсот тысяч до миллиона людей (точных данных нет до сих пор).

С другой стороны, рабочей силы в Индонезии много, и она дешевая. Сулавеси был выбран для встреч с международными компаниями из-за своей удаленности. Здесь, на острове, в стороне от главных торговых путей Индонезии, руководители чувствовали себя укрытыми от всевидящего ока средств массовой информации.

— Ты слышал выступление президента нефтяной компании? — задал мне Кнут риторический вопрос. — Никогда не следует недооценивать таких людей. Мы здесь, в Юджинг Панданг, на другом конце света, и только что услышали, как президент американской нефтяной компании говорит, что в его руках будущее всех индонезийцев!

Я согласился, что эта речь была крайне оскорбительной для местных жителей, хотя индонезийцев среди слушателей не было.

— Я сам далеко не невинная овечка, — продолжил Кнут. — Я выполнил свою часть сделки и тоже несу за все это ответственность. Но эта жадность, заносчивость и эгоизм! Пренебрежение будущими поколениями! А для оправдания личной и корпоративной жадности мы используем статистику Международного валютного фонда! Ты можешь в это поверить?

Он указал на проа. — И это их мы называем пиратами! Кто настоящие пираты? Рядом с некоторыми из них сам Чингисхан выглядит дилетантом!

Он вздохнул, глядя из окна на проа и моряка, ставившего паруса. Ветер наполнил паруса. Якорь подняли. Шхуна накренилась, встала по ветру и двинулась в сторону океана.

Кнут положил руку мне на плечо. Он выглядел почти беззащитным, совсем непохожим на себя.

— Этот проа не наносит вреда окружающей среде, — сказал он, медленно выговаривая слова. — Никаких нефтяных пятен. Никакого дыма. Даже двигается этот корабль абсолютно бесшумно. Сравни с супертанкером.

— Будь осторожен, — рассмеялся я. — Ты говоришь как радикал. Он поглядел очень серьезно. — Ты знаешь, что я консервативный бизнесмен и член республиканской партии. Но у меня есть дети. Я надеюсь, что будут и внуки. Мы просто не можем себе позволить разрушать мир во имя так называемого «прогресса». Особенно когда видим, что в действительности ничего от этого не получаем.

Он сжал руки, а затем медленно развел их в стороны, будто охватывая панораму порта Юджинг Панданг.

— Согласно статистике Мирового банка, это одни из беднейших людей на Земле. Но разве они менее счастливы, чем мы? Могут ли их дети стать наркоманами, алкоголиками или самоубийцами с той же вероятностью, как и дети главы нефтяной компании? Как мои или твои дети?

Великолепный проа поймал ветер. Его большие черные паруса повисли на мгновение, а затем наполнились. Люди в тюрбанах суетились на палубе, натягивая веревки.

— Нет, — признался я. — Их дети, скорее всего, видят мир в более ярком свете, чем наши.

Кнут, не отрываясь, смотрел на порт. — Иногда мне хочется, чтобы в программу обучения наших менеджеров входило длительное общение с такими людьми, как бугисы. Возможно, тогда они предпочли бы ветер и паруса солярке и мазуту. Ты знаешь, что добыча нефти приносит Индонезии больше вреда, чем пользы?

Я был поражен. — Я много раз видел, как это происходит, — признался он. — Это касается не только нефти, но и любых природных ресурсов, идущих на экспорт: золота, серебра, слоновой кости, красного дерева, алмазов… Да, мы смотрим на данные статистики, которые по идее должны показывать рост доходов на душу населения. Я говорю «должны», потому что очень часто происходит прямо противоположное. Правительство берет деньги в долг, чтобы построить инфраструктуру. Велика вероятность, что оно никогда не соберет требуемую сумму через налоги с компаний, так как они обычно имеют франшизы, которые предоставляют временное освобождение от налогов до тех пор, пока они не достигнут определенного уровня доходов. Этого уровня, благодаря стараниям бухгалтерии, они никогда не достигнут, по крайней мере, согласно документальной отчетности. В любом случае все деньги получают несколько богатых семей. Деньги переводятся в США или Швейцарию. Обычный индонезиец, или либериец, или нигериец, все больше опускается в нищету. Из-за инфляции снижается уровень заработной платы. Происходит уничтожение традиционной культуры, семейных ценностей… исчезает все.

Он встряхнулся, как будто прогоняя сон, и отвел глаза от проа. Наши взгляды встретились. Он смущенно улыбнулся.

— Я так поражен различиями культур, — сказал он. — Культуры бугисов, шуаров, нашей. Но впервые в истории возникла цивилизация, обладающая мощной властью. И назвать ее «западной» было бы не совсем корректно. К ней принадлежат не только жители Нью-Йорка, Лондона или Рима, она повсюду: в Сиднее, Токио, Пекине, Катманду. Даже здесь. Большая часть населения Индонезии тоже принадлежит к ней — особенно люди, живущие в больших городах, таких как Джакарта. Даже тот городок, где мы сейчас с тобой находимся, подвержен ее влиянию. Здесь, в Юджин Панданг, мы встречаемся с самыми могущественными лидерами фирм. Которые ведут себя как феодалы-разбойники.

Он опять повернулся к окну. На горизонте появился еще один проа. Он направлялся прямо к нам, и его черные паруса были распахнуты, как крылья ворона.

— Но есть еще бугисы, шуары и другие люди, которые ценят то, что действительно ценно. Маленькие островки здравомыслия. Я уверяю тебя, они понимают…

Его голос прервался. Мы стояли, глядя в окно. Я не знал, что сказать. — И вот есть единственная цивилизация, господствующая в этом мире, — продолжил он со вздохом. — Но кто управляет ею? Фараон, решивший оставить великие монументы, которые напомнят о нем будущим поколениям? Или Томас Джефферсон? Или воин-жрец, подобный Атауальпе, который сохранит свою империю на долгие века? Нет.

Нашей цивилизацией управляет маленькая кучка жадных менеджеров, которые не могут заглянуть в будущее дальше, чем на три месяца вперед, и чьи решения продиктованы исключительно желанием увеличить прибыль. Наши жрецы — бухгалтеры, банкиры и адвокаты. Наше божество — индекс фондовых бирж. А наши мифы принимают форму квартальных отчетов. После себя мы оставим не великие пирамиды, не прекрасные идеи и не процветание для будущих поколений. Мы оставим разоренную планету: свалки, горящие реки и радиоактивные отходы!

Я не мог вымолвить ни слова. Этот человек был консультантом с мировым именем. Он получал огромные деньги от людей, которых сейчас ругал. Я всегда знал, что он был несколько чудаковатым, — кто еще, находясь в его положении, полетел бы на DC-3, наполненном тушами животных, только для того, чтобы увидеть нескольких шуаров? Но то, что я слышал, казалось больше, чем словами чудака.

— Как ты можешь продолжать работать в своей компании?

Он, казалось, ушел в мысли. Второй проа быстро приближался. Он почти поравнялся с первым, который продолжал против ветра двигаться по направлению к открытому океану.

— Я надеюсь, — сказал Кнут, рисуя что-то пальцем на стекле окна. — Я оптимист. Каждому человеческому поступку предшествует мысль. Каждое совместное действие совершается по взаимному согласию людей. И туда, где мы сейчас оказались, нас тоже привели вполне конкретные люди, такие как ты и я. Современное положение вещей не является чем-то необратимым.

— Наверное, ты прав. С того места, где мы стояли, казалось, что две шхуны под черными парусами скоро столкнутся. Затем один из проа скрылся за другим.

— Руководители не родились с подобными идеями, — продолжал Кнут. — Они не вышли из чрева матери с кинжалами в зубах и долларовыми знаками в глазах. Я не верю, что жадность — природный инстинкт. Мы учимся ей в течение жизни.

— Теперь у нас есть правильное понимание. Мы уже никогда не забудем то, что смогли осознать. Кроме того, ничто не свидетельствует о том, что монополия — это зло. Она кажется хорошо продуманной организацией, временами очень эффективной. Корпорация — это инструмент. Очень могущественный. Она может нас погубить. Или стать спасением. Поэтому я оптимист.

Оба проа продолжили движение, один из них вошел в порт, а другой отправился в открытое море.

— Мореплаватели, превращающиеся в птиц, и кораблестроители, ощущающие единство с материалом, из которого делают судно… Кажется, ты всю жизнь сталкивался с Меняющими облик, — сказал Вьехо Ица. — Кнут — удивительный человек. «Корпорация может нас погубить или стать нашим спасением». Ведь это он посоветовал освоить способы превращения в деревья и животных шуаров?

Он встал. Потянулся. — Солнце припекает, — сказал он, нежно похлопав ягуара, а затем повернулся и начал спускаться по ступеням пирамиды. Он снова напоминал мне змею. Я подумал, что вот так вот скользить по камням — это самый безопасный и эффективный способ спуститься по крутой осыпающейся стене.

— Да, это он, — ответил я. — Во время нашей первой встречи, у взлетной полосы города Сукуа в Амазонии.

Вьехо Ица сел на третью ступень сверху в тень пирамиды. Повисло многозначительное молчание. Я хорошо понимал, о чем он думает.

— Нет. Не тогда. Я не научился этим техникам у шуаров. Во времена службы в «Корпусе Мира», сразу после завершения обучения в школе менеджмента я этого сделать не мог.

Он кивнул. — Да, такие вещи, как способность к превращению, прорастают в тебе только со временем. Но скажи, что собирался делать твой шеф? К чему он все это говорил утром?

Я ответил не сразу. — Он часто говорил о власти корпораций. Однажды сказал, что американский капитал останется в Индонезии, и это уже никак не изменить. Он посоветовал «работать с ним». Он убеждал узнать как можно больше о мире бизнеса.

Он сказал, что в самой капиталистической системе не было ничего плохого, но у каждой корпорации есть мечта, и говорил про своего рода «коллективную мечту», которая обязательно должна появиться.

— Мечта? Он использовал это слово? Как интересно! И как он определил эту коллективную мечту?

Я сказал Вьехо Ице, что Кнут Торсен часто говорил о явлении, которое он называл «соревновательным потреблением». Он даже порекомендовал мне книгу об этом, но я уже забыл ее название. Он описывал управляющих корпораций как своеобразную подтанцовку, которая призывает соревноваться в потреблении. Мне в голову приходит образ выстроившихся в ряд мужчин в деловых костюмах, машущих помпонами и выкрикивающих лозунги, вдохновляя игроков на футбольном поле. Каждый раз, когда мы приезжали в торговый центр, он называл его «игрой». Он показывал на покупателя и говорил:

— Вот хороший игрок, истинный победитель. Корпоративные болельщики заставляют нас бегать по заасфальтированному игровому полю и стараться собрать как можно больше безделушек. Чемпионом становится тот, кто финиширует с самой полной корзиной.

Вьехо Ица протянул руки к солнцу. — Я чувствую, что твой Кнут — настоящий Меняющий облик, — сказал он, когда я закончил. — Или, по крайней мере, он хорошо понимает, что такое превращение. Очень впечатлило то, что он упомянул слово «мечта». Вплоть до того момента он казался проницательным наблюдателем, возможно, мудрым философом. Но это изменило мнение о нем. Ты знаешь, о чем я говорю, не так ли?

Я кивнул. Мне хотелось услышать больше. — Можем ли мы еще раз поговорить о том, чем мечта отличается от фантазии?

Он убрал руки в тень и поднес к носу, глубоко вдохнув аромат солнца. — Есть очевидное. Первый шаг к превращению — понимание важности мечты. Меняющий облик должен быть в состоянии осознавать свои мечты и фантазии и отличать их друг от друга. Это часть намерения. Мы не можем понять свое намерение, пока этому не научимся. Ты следишь за моей мыслью?

— Да. Различать мечты и фантазии, чтобы создать намерение. Затем воплотить мечты в реальность. Я учу этому на своих семинарах.

— А фантазии? Я рассказал, что узнал от кечуа, шуаров, яванских и тибетских учителей, пока писал последнюю книгу: фантазии выполняют важную функцию, делая жизнь ярче и многограннее. Их надо ценить, наслаждаться ими, но не давать им энергии на материализацию.

— В этом и состоит различие, — добавил я. — Мечты мы действительно хотим воплотить в реальность. А фантазии — нет. Проблема в том, что порой трудно отличить одно от другого.

— Намерения приходят в беспорядок. А фантазии воплощаются в жизнь. — После чего мы оказываемся в большой беде. — Да, и при этом удивляемся, почему это произошло. — Хотя все дело в том, что мы даем фантазии энергию на воплощение, потому что верим, будто фантазии — это мечты… Послушай, ты говоришь, что превращение связано только с энергией. Но как же дух? Что происходит с ним?

— Дух есть энергия. — Да? — Все есть энергия. — Значит, когда люди говорят, что видят духов, они видят энергию? — Естественно. У меня появился следующий вопрос. — А ауры? — Тоже. — Он посмотрел на меня. — И это возвращает нас опять к теме превращения. Одна аура, одно энергетическое тело, входит в другую, смешивается с ней.

Я пришел в восторг. — В этом и заключается суть превращения? Он кивнул. Я чувствовал, что совершил прорыв в знании. — Это же очень просто! Если я хочу превратиться в дерево, то просто нужно позволить своей ауре слиться с аурой дерева…

Он предостерегающе улыбнулся. — Давай не будем использовать слово «аура», так как это всего лишь внешнее проявление. Мы говорим об энергии. Когда вы видите тепловые волны, вы не видите самой энергии. Ауры могут смешиваться и без превращения, то есть без соединения энергетических тел. Но когда энергетические тела соединяются, ауры тоже сливаются воедино.

— Хорошо. Все, что я должен делать, — просто позволить моему энергетическому телу войти в энергетическое тело дерева.

— Да, если ты действительно хочешь, чтобы это произошло, то сначала ты должен хорошо узнать энергетическое тело дерева. Заняться созерцанием.

— Для современных людей это усложняет задачу, не так ли? — Да, большинству людей вообще чужда мысль о созерцании, особенно о созерцании того, во что они хотели бы превратиться. Забавно, не так ли? Но в любом случае созерцание — это вопрос практики.

Он от души рассмеялся. Новые вопросы и мысли роились в моей голове. — Ты сказал: «Если ты действительно хочешь, чтобы это произошло».

А может ли превращение произойти помимо моей воли?

— Например, то, что ты называешь реинкарнацией, — это тоже превращение.

— Да, прошлые жизни. Но, предположим, я сознательно решил совершить превращение. Могу ли я превратиться в ягуара, если ни разу в жизни не видел этого зверя? Должен ли я находиться рядом с тем, во что хочу превратиться?

— Нет, если ты хорошо знаком с энергетическим телом ягуара. Твоя энергия не должна в буквальном смысле смешиваться с другой энергией. Твое энергетическое поле должно просто изменить свои свойства, чтобы они совпадали со свойствами другого энергетического поля. Но помни: любая «инаковость» — всегда иллюзия, потому что, как мы уже говорили ранее, вы уже едины. Все есть энергия. И эта энергия обладает некоторыми изменчивыми свойствами.

— Вибрациями. — Можешь использовать это слово, если оно тебе нравится. Это не важно.

Я вспомнил, что прочел где-то, будто бы межгалактические путешествия могут совершаться только в форме передачи энергии, а не при помощи ракет. Никакие механические приспособления никогда не смогут развить нужную скорость.

Я рассказал ему об этой теории. Он с улыбкой кивнул. — НЛО, — сказал я, — это проявления энергии. — Как, по-твоему, были построены пирамиды майя? Я осмотрелся вокруг. Я подумал обо всех блестящих умах, работающих над разгадкой тайны древних сооружений — мексиканских, египетских пирамид, крепостей инков, храмов персов, статуй на острове Пасхи, рисунков на плато Наска в Перу. И о многих других — и понял, что все это могло быть создано очень легко, если бы были известны секреты перемещения и превращения. Эти выводы меня просто ошеломили. Однако я с беспокойством думал, что я все еще далеко от того, чтобы начать изменять мое собственное энергетическое тело.

— Дело в намерении, — сказал он, не дожидаясь, пока я его спрошу. — И в вере.

— И все? — Созерцание. И отсутствие страха перед превращением. Об этом мы уже говорили.

Мне пришла в голову другая мысль. — А что ты скажешь о мужском и женском начале? Я имею в виду, можем ли мы изменять пол? Могу я стать женщиной?

— Ты уже был женщиной. — В прошлой жизни? Да, я верю, что так оно и было. Но как насчет этой жизни? Могу я превратиться в женщину?

— Естественно. Мужское — это всего лишь изменчивое свойство энергии, как и женское. Разница невелика. Меняющие облик могут менять и свой пол.

— Трансвеститы, — это слово вылетело прежде, чем я спохватился. Он серьезно на меня посмотрел. — Интересно, что ты упомянул это. Это старый шрам на теле нашей цивилизации, один из симптомов боязни превращения. Эти люди могли по-настоящему измениться, если бы только осмелились и искренне поверили, что могут.

— И поняли технику. — Я думаю, что некоторые понимают.

Я рассказал ему о племенах в Индонезии, где трансвеститов почитают как святых, как великих шаманов.

— Был ли у этих племен, — спросил Вьехо Ица, — контакт с миссионерами?

— Со многими. Мусульмане, католики, индуисты, евангелисты, всех не перечислишь.

— Вот, пожалуйста, — сказал он. — Ты считаешь, что дело в том, что они потеряли веру в себя? — Подозрение, что они могут не вернуться, или мысль о греховности превращения — и все. Поэтому они имитируют подлинное превращение, перенимая внешний вид, манеры и поведение противоположного пола. Это просто незавершенный переход. Не так давно они превращались по настоящему. Теперь их почитают из-за того, что коллективная память хранит воспоминания о могуществе их предшественников.

— Я вспомнил твои слова о том, что превращение происходит, когда одно тело входит в другое, соединяясь с ним. Похоже на секс.

— Секс в своей чистейшей форме открывает дверь превращению. Он учит блаженству. Блаженство приходит, когда мы переживаем единство со Вселенной и когда освобождаемся от власти эго.

Я вспомнил старые фильмы, в которых пара удаляется в лесную хижину, и на экране появляется закат над океаном, волны которого накатываются на берег. Я описал ему эту картину, добавив:

— Кажется, что эти режиссеры все понимали правильно — блаженство есть нечто большее, чем просто удовольствие.

— Меняющий облик знает, что блаженство оргазма — это вход в мир превращения. Именно поэтому многие традиционные культуры превращают секс в ритуал и обожествляют оргазм. Разумеется, они различают оргазм и половой акт. Половой акт — для того, чтобы зачинать детей. Для того чтобы разделить блаженство оргазма, не обязательно нужен половой акт.

Я напомнил ему, что во многих культурах Анд и Амазонии существует особое время, когда мужья и жены на одну ночь меняются партнерами. Утром все возвращаются к семьям. И у моих европейцев были подобные обычаи.

— Белтан, который сегодня превратился в безобидные танцы вокруг «майского дерева», и «Сади Хокинс» — оба этих праздника уходят корнями в подобные традиции.

— Я думаю, — иронично заметил он, — что у каждого это заложено в генах. Это признак единства.

Я решил продолжить, описав то, что произошло однажды ночью в джунглях Амазонии. Я привез группу целителей из Соединенных Штатов в Амазонию, чтобы дать им возможность учиться у шаманов-шуаров. В группе были врачи, психиатры, психологи, хиропрактики и массажисты. Той ночью я сидел у огня рядом с шаманом, переводя его слова для слушателей. Шаман попросил описать характер их занятий. Во время разговора он узнал, что психологам запрещено прикасаться к пациентам, а массажисты должны молчать. Шаман был поражен. «Как вы вообще можете выполнять свою работу?» — спросил он. Чуть позднее он узнал, что массажисты не имеют права трогать определенные части тела пациента. Он изумился. «Какие части?» — спросил он требовательно. «Как же так?» — воскликнул он, услышав ответ. «Ведь это же самые важные части тела, которые освобождают самых сильных духов и позволяет достичь блаженства!»

— Шаманы майя отреагировали бы так же — заметил Вьехо Ица, — если бы участвовали в подобном обсуждении. Ваша культура самая своеобразная. У вас самый необычный подход к целительству, к человеческому телу и к чувственности.

— Возможно, поэтому так много проблем: изнасилования, инцесты, сексуальная жестокость… — сказал я, а затем задумался. — Что заставило мою культуру так далеко уйти от древних традиций?

Казалось, он погрузился в размышления, затем очень серьезно на меня посмотрел.

— Религия. Политика. Бизнес. Однажды люди решили, что самое разумное общественное устройство — это социальная пирамида, и поняли, что необходимо отказаться от блаженства и превращения. Это просто мешало их целям. Как мешало и женское начало. Первым делом они запретили секс, если только его целью не является продолжение рода. Таким образом, они убили сразу двух зайцев. Они связали оргазм с половым актом и буквально захлопнули дверь в мир превращения. Кроме того, это означало, что женщины проводили большую часть своей жизни беременными. Беременность требует времени и энергии, там, где женщины постоянно рожают и растят детей, у них нет возможности занять ключевые позиции в обществе. И так как наложить запрет на секс вне полового акта было тяжело, эти лидеры-мужчины сделали следующее. Они установили законы, требующие моногамии и вступления в брак до начала половых отношений.

— Которые сами они чаще всего игнорировали. — Когда правители считали, что должны подчиняться собственным правилам?

— Поэтому женщины не были допущены к власти, а секс вне брака считался грехом.

— Ты все правильно понял. И, мало того, были введены законы, запрещавшие женщинам занимать какие-либо должности: в конфессиях, в управлении, даже в обучении детей. Исторически женщины были лидерами в каждой из этих областей. И вот оказались за бортом.

— Откуда ты все это знаешь? — У меня были хорошие учителя. — Духи-учителя? Он посмеялся.

— Разные учителя. Ты, может быть, помнишь, как после своего падения, — сказал он, коснувшись больной ноги кончиком посоха, — я ходил в школу знакомого тебе типа, где изучал историю. Очень ученый человек этот старый колдун-майя!

Впервые я слышал, как он определил себя таким образом. — Тебя, кажется, удивляет то, что я сказал. — Ну, почему же, — промямлил я. — Я только… Но я не мог ничего больше сказать. — Превратился в бессловесную змею? — засмеялся он, и по выражению его глаз я видел, что он понял мои мысли. — И еще кое-что. Эти правящие мужчины объявили вне закона не только секс не ради продолжения рода, но все, что имеет отношение к женскому началу. Все растения, которые использовались, чтобы открыть путь к экстатическому, объединяющему опыту, были запрещены. Они тоже стали считаться греховными.

Я вспомнил свое общение с шуарами. — Аяхуаска. Пейот. — Точно. Любое растение, которое помогает ощутить единство и скинуть цепи страха и неуверенности. Видишь ли, мужчинам пришлось устанавливать новую систему убеждений. Эта система не могла быть основана на чувствах или том, что мы называем интуицией. Должен был появиться новый взгляд на мир, особый способ понимания, созданный специально для того, чтобы способствовать достижению их целей.

— Наука. Век разума. Он внимательно посмотрел на меня. Его глаза казались абсолютно спокойными, однако я уловил какой-то странный отблеск. Неожиданно я почувствовал, что свободен от всех ограничений. И вместе с освобождением захотелось закричать. И я закричал.

Затем снова взглянул ему в глаза. — Вот поэтому нам нужны такие техники, как превращение, — сказал он мне.

Он указал на мою руку: «камень». Я разжал кулак и посмотрел на него. — Прежде чем мечтать о превращении, тебе необходимо удостовериться, что это мечта, а не фантазия. Я знаю, ты учишь техникам претворения мечты в реальность. Это важно. Но как ты проверяешь, что действительно хочешь материализовать именно это?

— Я говорю людям, что они должны быть абсолютно уверены, и что их намерение должно исходить из самого сердца.

— Отлично. Однако есть и другой метод. Маленький фокус Меняющих облик. Если ты доверишься мне, я тебе его покажу. Откинься назад. Закрой глаза. Позволь себе расслабиться. Вот так. Почувствуй, что ты стекаешь на землю. Начни с пальцев ног. Поднимайся вверх по телу. Твои колени, бедра, локти. Освободи свои мышцы, почувствуй, как тело впитывается в пирамиду и по ней стекает к земле. Полностью расслабься. Расслабь все тело, включая лицо и голову. Хорошо. Хорошо. Теперь представь нечто, что, возможно, является твоей мечтой.

Его голос звучал очень успокаивающе. Я немедленно подумал о превращении в ягуара и попытался это увидеть.

— Попытайся создать трехмерный образ, своего рода, — как вы это называете? — голограмму.

— Никак не приходит, — перебил я. — Что не приходит? — Несмотря на вопрос, его голос оставался спокойным.

— Трехмерный образ. Моя мечта — превратиться в ягуара. Но я не могу этого увидеть.

— Возможно, ты недостаточно знаешь энергетическое поле ягуара. Сосредоточься сейчас на чем-нибудь попроще. Ягуар придет позже, если ты захочешь. Пусть это будет превращение во что-то менее сложное, вроде сгустка энергии.

Пока он говорил, это появилось: мягкий золотой шар, размером примерно с грейпфрут.

— Я вижу. — Посмотри на него со всех сторон. Двигайся вокруг него. Шар необъяснимым образом из золотого стал синим, увеличился в размерах, его диаметр был примерно равен моему росту.

— Это должно быть целостное переживание. Почувствуй этот шар. Я увидел, как вхожу в сгусток энергии. Точнее, я не шел, а просто медленно скользил в него. Однако я осознавал, что другая часть меня сидит на вершине пирамиды. Меня было два. Когда я подошел к сгустку энергии, все потеряло четкость. Как будто я начал смешиваться с ним.

— Теперь, — донесся до меня голос Вьехо Ицы, — увидь камень. Да. Позволь камню двигаться вокруг этого видения, прикасаясь к нему, задевая. Не торопись.

Я наблюдал за тем, как двигался мой камень. Синий шар энергии, в котором теперь находился мой образ — невидимый, единый с шаром, — казалось, получал наслаждение от прикосновений камня. Я чувствовал радость и понял, что это было ощущение, которое испытывал сам шар.

— Когда камень сделает полный круг и вернется туда, откуда начал, спроси, была это мечта или фантазия.

Когда я сделал это, то не колебался ни секунды. Я знал ответ. — Мечта, — сказал я. — Почувствуй, что ты вернулся обратно на пирамиду. Когда будешь готов, открой глаза.

Я сел, щурясь от солнечного света. Моя ладонь лежала на колене, в ней, как котенок, лежал камень.

— Магия, — произнес я. Затем посмотрел на Вьехо Ицу.

Он кивнул. — Можешь называть это так. Но прежде чем мы отправимся дальше, вернемся к техникам изменения мечты, которые ты используешь. Ты сказал, что научился им у шуаров, кечуа, яванцев и тибетцев. Какое удивительное сочетание, особенно для бизнесмена! Как ты научился всем этим приемам?

— Первый урок был ужасным. Воспоминание заставило меня улыбнуться, хотя тогда все происходящее было более чем серьезным. Я только что окончил школу менеджмента и был готов с головой окунуться в водоворот жизни. И вдруг заглянул прямо в глаза смерти.

Я умирал. Я чувствовал себя таким одиноким и покинутым в дебрях одного из самых обширных тропических лесов на планете, в деревне индейцев-шуаров, которые вели войну с соседним кланом. У меня начались судороги, я потерял тридцать пять фунтов веса за пять дней. Одежда висела на мне как на вешалке. Я с трудом мог добрести от хижины до уборной. До ближайшего врача было два дня пешего пути — два дня для здорового человека.

Сначала я думал, что у меня расстройство желудка, которое скоро пройдет. Затем — что это простуда. На шестой день сбылись самые ужасные предположения. Меня всегда учили заботиться о здоровье. Семья и школа привили знания о важности правильного питания и соблюдения гигиены. Но я решил жить так, как живут шуары. Я ел их еду и пил их чичу — бражку, которую женщины готовили, пережевывая корни маниоки (кассавы) и выплевывая их в посуду, где и происходил процесс брожения.

Обувь и одежда не просыхали целыми днями, пока я бродил по тропическим лесам. Я получал удовольствие от всего этого, ощущая себя бунтарем. Но был беспокоен. А теперь платил за все. Смерть была близка.

Я лежал под навесом и старался не поддаваться жалости. Волны гнева, страха и отчаяния накатывали на меня. Почему я не следовал советам семьи и учителей? Я то терял сознание, то приходил в себя.

Старуха-шуарка, которая ухаживала за мной, появилась в дверях. — Время пришло, — сказала она. — Знаю, — сказал я и заплакал. — Нет, нет. — Она прикоснулась к моему лбу. — Не умирать. Жить.

Мой муж здесь.

Она осторожно подняла мою голову. Он стоял в дверном проеме, пожилой человек, научивший меня стрелять из духовой трубки отравленными дротиками.

— Я видел анаконду, — сказал он. — Она сказала, что твоя судьба — жить. Через меня она поможет тебе выжить.

Той ночью они с помощью сына отнесли меня в их дом. Это был типичный дом шуаров, примерно пятьдесят на тридцать футов, овальной формы, построенный из узких досок, поставленных таким образом, чтобы видеть окружающие джунгли, но происходящее внутри было недоступно наблюдению извне. Дом покрыт переплетенными пальмовыми листьями. Полом служила утрамбованная земля, которая подметалась несколько раз в день. Они положили меня на деревянную кровать рядом с очагом в центре помещения. Пожилая женщина, ее сын, невестка и их ребенок удалились в угол дома.

Старик сидел на стуле рядом со мной. На нем были набедренная повязка и головной убор, сделанный из желтых и багряных перьев тукана. Лицо было разрисовано узором в виде змей. Казалось, он хранил молчание целую вечность. Затем его жена принесла еще одну табуретку и села рядом с ним. Они поговорили шепотом. Она склонилась над огнем, и я видел, как она перелила что-то из тыквы-фляжки в меньшую емкость, похожую на наперсток из ореховой скорлупы. Он взял скорлупку, прошептал несколько слов и залпом выпил.

После этого он начал петь. Мелодия была причудливой, а голос не похож на человеческий. Он начинал с высоких, пронзительных нот. Постепенно спускаясь вниз по гамме, он заканчивал мелодию на глубоких, рычащих звуках. Затем начинал сначала. Меня глубоко взволновали эти пугающие и вместе с тем восхитительные звуки, и я уже прикидывал, как мог бы описать это пение в дневнике. Самое близкое описание, которое я придумал: пение дрозда, переходящее в журчание стремительной реки и заканчивающееся рычанием дикого зверя.

Внезапно шаман замолчал. Он и жена склонились над огнем. На этот раз он держал маленькую чашку, пока она наливала в нее жидкость из тыквы-фляжки. Он снова запел над чашкой, но на этот раз спокойнее. Он выпрямился, а затем склонился ко мне.

— Выпей это, — сказал он, протягивая мне чашку. Я заглянул в нее. В неровном свете я видел, что она наполнена густой оранжевой жидкостью.

— Пей. Один глоток! Вкус был отвратительным, даже хуже, чем вкус сиропа от кашля, который мне давали в детстве. Меня чуть не вырвало.

Они рассмеялись над моей реакцией. — Хорошо, — сказал старик. — Теперь отправляйся к анаконде. Отправляйся в мечту, которая вызывает твою болезнь. Измени ее. Я буду с тобой.

Было тихо. Кто-то разворошил поленья так, что огонь почти потух. Ночь была темной. Джунгли снаружи начали оживать. Я слышал звуки — насекомых, древесных лягушек, рык ягуара в отдалении.

Старик продолжал петь. Я чувствовал, как его голос входит в меня. Он наполнял меня. Я видел, как гигантская оранжевая лоза распускается в моем теле, выходит через поры и наполняет комнату. Лоза обернулась вокруг старухи, пронесла ее через крышу к золотой Луне. Я слышал, как индианка поет что-то вроде «Тсанки — хах аста!».

Я засмеялся, решив, что это галлюцинация — у меня, выпускника школы менеджмента, родившегося в Бостоне и за всю жизнь не выкурившего ни одного «косяка». Хотя понимал, что выпил известного напитка из аяхуаски, которую шуары считали величайшим растением-учителем, даром Солнца. Я слышал, как эхо разносило мой смех по лесу, и с радостью осознал, что впервые за много дней смеюсь.

Я почувствовал прикосновение губ старика к моему животу. Кто-то поднял мою рубашку. Он присасывался к животу и громко отрыгивал. Я привстал, чтобы посмотреть. Он выплевывал червей изо рта. Я посмотрел на то место, где была его рвота. Там кишели черви и личинки.

Подавив рвотный позыв, я принудил себя встать и побрел к дверному проему. Я потел и мучился от тошноты. Я упал на колени, меня рвало. Потоки оранжевой жидкости хлынули изо рта. Меня поразило ее количество, ведь еда не удерживалась во мне уже много дней. Как я мог извергнуть так много, если внутри ничего не было? Затем я увидел, чем меня рвало.

Тысячи личинок кишели в оранжевой луже. Их вид меня завораживал. Какой-то голос сказал, что я должен ужаснуться. «Отвратительно!» — прокричал он. Я так не думал. Этот голос мне не принадлежал. Черви наслаждались свободой. Они хотели быть во мне не больше, чем я желал их присутствия. Меня вырвало еще раз.

Я почувствовал руку на своем плече. Это была старуха-индианка. — Теперь можешь встать. Посмотри вокруг, — сказала она, — посмотри вокруг.

Я вдруг заметил, что ночью могу видеть деревья вокруг. У меня появилось ночное зрение. Я читал об этом феномене, но никогда прежде не переживал ничего подобного. Я заметил движение и увидел огромную змею, взбирающуюся по пальме, анаконду. Я подошел к ней.

Анаконда повернула голову ко мне и открыла огромную пасть. Там возникли картинки прошлого. Люди. Я почувствовал радость, увидев их: мать и отец, школьный учитель, который преподавал курс гигиены, медсестра, несколько докторов. Все твердили, что я должен мыть руки перед едой, не промачивать ноги, не есть сомнительную пищу. Они хором предупредили, что если я не буду следовать этим правилам, то скоро заболею.

— Ты можешь умереть, — предостерегли они. — Нет, — закричал я и попытался убежать от анаконды. Я споткнулся и упал на землю.

Чья-то рука помогла подняться. Это был шаман. — Измени свою мечту, — подсказал он. В то же мгновение лес расступился, и из земли хлынула вода. Я лег в нее, ощутил ее очищающую силу, точно знал, что поток уносит червей и паразитов прочь, что я исцеляюсь. Она с журчанием текла надо мной. Журчание превратилось в пение, и я услышал слова, произнесенные голосом моей бабушки.

— Все должны проглотить много грязи, — сказала она. — Не будь таким брезгливым, Джонни. Микробы не убивают. Убивает восприятие.

Я забыл урок. Она смеялась над гигиеной, которую считала лженаукой. Ее голос заглушил шум реки. — Земля исцеляет, — сказала река. — Не бойся ее. Обратись к ней. Старик помог мне вернуться в дом. Я погрузился в глубокий сон. На следующее утро я был здоров.

Несколько месяцев спустя я был в Андах, в гостях у Марии Куишпе. Она принадлежала к народности кечуа, чьи земли простирались от юга Колумбии до Анд, Эквадора, Перу и Боливии, севера Чили. Будучи некогда независимыми племенами, они объединились под властью империи инков. В настоящее время кроме языка их объединяет общая культура и вера.

Мы сидели на валунах у кристально чистого озера, глядя на цепь заснеженных гор, возвышавшихся на той стороне. Мария Куишпе, как всегда, была одета в безупречно белую рубашку, украшенную нежными цветами, синюю прямую юбку до колен и сандалии. Волосы собраны в тугой пучок на затылке. Лицо загорелое и морщинистое. Как и многие коренные жители Анд, она обладала замечательным чувством юмора. Для нее почти все на свете было священным, но мало что заслуживало слишком серьезного отношения. Рядом с ней всегда ощущалась особая атмосфера, которую можно было охарактеризовать одним словом — радость. Она украшала свою мудрость внешним легкомыслием, которое выражалось в блеске глаз, звуке голоса и движениях тела. Мой рассказ об исцелении у шуаров Марию не особенно впечатлил.

— Разумеется, ты вылечился. Все, что должен был сделать шаман, — это помочь тебе изменить мечту. Шуары используют несколько сильнодействующих препаратов, чтобы облегчить этот процесс. Они этим славятся. Но на самом деле, вовсе не обязательно использовать растения. Я могла бы тебя вылечить и без них.

— Как бы ты это сделала? — Как и шуары, мы знаем, что мечта — это все. То, как мы живем, определяется тем, о чем и как мечтаем. Процветание, здоровье, успех в любви, работа — все это контролируют мечты. Ты же мечтал о болезни. Ты верил, что, ведя тот же образ жизни, что и шуары, употребляя их пищу, расхаживая в мокрой одежде, не пользуясь мылом, чему учили твои родители, ты непременно заболеешь. Видел, как черви — то есть бактерии и паразиты — попадают в желудок каждый раз, когда ты делаешь глоток чичи.

Я признался, что она была права. — Я был предрасположен к тому, чтобы так думать. И я думал. — Ты мечтал о болезни. И болезнь пришла. Это легко можно предсказать. Но болезнь легко и вылечить. Все, что нужно делать, — изменить мечту. Мой народ для этого использует барабанный бой. Мы помогли бы тебе встретиться с внутренним наставником, который повел бы в путешествие, похожее на то, которое ты совершил с анакондой. Ты бы увидел червей и избавился от них. В общем, все то же самое. За тем исключением, что мы не дали бы тебе растение.

— Вы против подобных растений? — Нет. У них есть свои достоинства. И недостатки. — Какие, например? — Недостатки? А если растение недоступно? Здесь, высоко в Андах, аяхуаска не растет. Если мы хотим использовать растения, то должны найти их в джунглях. Но не обязательно. В них заключена огромная энергия, но часто таких растений, как аяхуаска, просто нет под рукой. Так зачем на них полагаться?

— Могла бы ты меня вылечить? — Конечно, — засмеялась она. — Хотя в действительности это была бы не я. Все исцеление исходит от Великого Создателя и от Пачамамы, Матери-Земли. Но мне бы потребовалось твое согласие и обещание, что ты освободишься от старой мечты, как только увидишь, какова она.

Она покачала головой и внимательно меня оглядела, как будто читая мою ауру.

— Сейчас с тобой все в порядке. Но мы все же можем обратиться к внутренним наставникам. Хотел бы ты встретиться с одним из них, чтобы он потом всегда был с тобой?

Я сразу согласился, но Мария сказала, что необходимо подождать. Когда солнце скрылось за заснеженными вершинами, мы легли рядом, плечом к плечу.

— Ты должен просто расслабиться, — сказала она мне. — Я отправлюсь в небольшое путешествие с одним из наставников. Мы встретимся с твоим наставником — это может быть животное, растение, человек, — и я предложу ему прийти к тебе в этом мире. Я приведу его и вдохну в твое сердце. Ты обязательно почувствуешь. Затем я вдохну гармонию в твою макушку, чтобы наставник чувствовал себя как дома.

Она сделала именно так, как обещала. Когда она вдохнула что-то в мое сердце, я почувствовал присутствие женской энергии. Ко мне пришел образ пожилой женщины. Мария помогла сесть и осторожно вдохнула в мою макушку. Затем рассказала о шаманке, которую нашла. Объяснила, что надо каждый день уделять время для общения с наставником, чтобы лучше его узнать.

— Он расскажет о силе мечты, — добавила она, подмигнув.

Я работал с наставником и другими духами, которые появились позднее, на протяжении многих лет. Провел примерно три года в Эквадоре, работая в «Корпусе Мира», а затем переехал в Бостон и начал работать на Кнута Торсена. Продолжил практиковать то, чему меня научили Мария Куишпе и индейцы-шуары. Конечно, никому не говорил о том, чем занимаюсь. Это было тайной, и я был уверен, что если работодатели или клиенты узнают об этом, моей карьере придет конец. Временами меня посещали сомнения — когда я вспоминал, что я выпускник школы менеджмента и верх брала рациональная сторона моей личности, — тогда я терял способность техник превращения.

Те годы были восхитительны. Я путешествовал по всему миру, побывал на всех континентах. Зарабатывал много денег, очень многого добился. Красивые женщины, шикарные машины, хорошее вино — все это у меня было. Я даже умудрялся проводить отпуск среди шаманов различных культур, которые многому учили, так что интерес к шаманизму не ослабевал (по крайней мере, если говорить о чисто интеллектуальном интересе).

Затем что-то случилось. Просто свалилось на меня, думаю, примерно через пять лет после того, как я начал работать с Кнутом. Я стал все больше подвержен резким сменам настроения. Иногда посещали тяжелые депрессии, постоянными спутниками стали гнев и какое-то неясное беспокойство. Когда я отправился к духам-наставникам, то понял, что меня больше всего волновали последствия проектов, которые я со своими подчиненными помог реализовать. Гидроэлектростанции, трассы через тропические леса и нефтяные скважины в пустынях могут помочь увеличить валовый национальный продукт государства, но они же несут разрушение окружающей среде и гибель традиционных культур.

Рациональная часть сознания сопротивлялась тому, что шептала интуиция, до тех пор, пока наставники не помогли обнаружить источник подавленного настроения.

На шестой год нашей совместной работы Кнут вышел на пенсию и поселился на небольшой ферме в Норвегии. Хотя он всегда предлагал проекты, приносившие нашей компании огромную прибыль, он же был в ней и голосом совести. За жизнь он многое повидал и научился состраданию. С одной стороны, он рос во времена Великой депрессии, сражался на полях Второй мировой войны и был сторонником экономического развития и материального процветания. С другой стороны, он прислушивался к тому, что говорили коренные жители, и выступал против засилья корпораций и бездумного разрушения хрупкой окружающей среды.

Я начал понимать, что подобная дилемма передо мной никогда не стояла. У меня не было прошлого, которое бы оправдывало стремление к увеличению материального благосостояния. Я понял: то, что Кнут осторожно называл прогрессом и процветанием, является не более чем неким алиби, прикрываясь которым, собственники могли безнаказанно грабить остальное человечество и природу. Я понял, что продолжать игнорировать голос тропических лесов, Анд, пустынь и наставников было бы преступлением против души.

Однажды ночью в маленьком городке высоко в горах Западной Явы, я наблюдал за уличным ваянгом — традиционным театром теней с куклами, представляющими персонажей древних эпосов, как правило, Махабхараты и Рамаяны. Воздух был наполнен ароматом сигарет с гвоздикой. Я был самым высоким мужчиной в толпе зрителей, единственным иностранцем. Местные жители относились ко мне с почтением, угощали жареным мясом с арахисовым соусом. Они гордились мастерством кукловода. Некоторые говорили на ломаном английском языке. Они помогали понять смысл пьесы. Кто-то объяснил, что представление было «философской попыткой понять устройство Вселенной и нашу роль в мироздании».

До моего плеча дотронулся какой-то молодой человек. Он держался скромно, но хорошо владел английским и говорил с уверенностью знатока.

— Ты можешь наблюдать за куклой или за ее тенью. Если от куклы переходишь к тени и наоборот, то правое становится левым, а левое — правым. Мир переворачивается. Все зависит от взгляда наблюдателя. Это вопрос перспективы, восприятия. Как и сама жизнь.

Я был поражен его словами. Как будто одна из кукол взлетела над головами людей и стукнула меня по лицу. Восприятие… перспектива… вот оно! Именно восприятие объясняло различия между вещами. В школе менеджмента меня научили определенной перспективе, конкретному способу понимания экономического развития. Той ночью я многое понял. Осознал, что оно внушило мне видение мира через призму алчности и эгоизма.

Это видение мира подразумевало стремление к обогащению кучки людей за счет большинства. Я понял также, что в глубине души всегда считал подобное восприятие действительности неприемлемым, и что человечество не может больше потакать тем, кто поддерживает эту ложную мечту. Прежде чем заснуть, я безмолвно поблагодарил молодого человека, который открыл мне путь к новому видению.

— И что ты сделал потом? — спросил Вьехо Ица. — Мне было тяжело. Я видел свет, как мы говорим, однако было тяжело отойти от той жизни. Деньги, красивые женщины… У меня даже была яхта. Меня ждало прекрасное будущее.

— Ты был счастлив? — Ты попал в точку. Нет. Я чувствовал себя отвратительно, за исключением тех моментов, когда вел тайную жизнь.

Он отвернулся и показал на облако, которое показалось низко над горизонтом, над кронами деревьев.

— Ах да, твоя тайная жизнь, в которой ты узнал об энергетических телах и прочих подобных вещах.

Я смотрел на него и понимал, что дни, проведенные с шаманами разных культур, были самым осмысленными в жизни.

— Что можешь рассказать о работе с духами-наставниками? — спросил он. — Думаю, это мало чем отличается от общения с наставниками из числа людей. — Да? Я объяснил, что иногда я с трудом мог провести грань между психонавигационным опытом и тем временем, которое мне довелось провести в «реальном мире» с шаманами. Мне подумалось, что именно об этом он говорил. Все есть энергия. На определенном уровне различия вообще стираются.

Все это только вопрос восприятия, или перспективы, как сказал тот молодой человек на Яве. Я не был удивлен, когда Вьехо Ица кивнул в знак согласия.

— А твоя работа? — Я ушел. После десяти лет. — Ты последовал совету наставников. Что случилось после? — Я сразу лишился источника дохода. Был растерян и напуган. Какое-то ноющее чувство мешало мне. Я понял, что сам себе говорю неправду. На самом деле я не боялся. Многие месяцы размышлял о том, чтобы изменить жизнь, заранее подготовил новое поле деятельности, выбрав работу частного консультанта.

Настала пауза в разговоре. Я отвернулся от облака и рассеянно смотрел на джунгли, с болью осознавая, что он хотел знать, что представляла собой эта работа, и что очень не хочется об этом говорить.

— Еще одна тайная жизнь? — в конце концов спросил он. — Не тайная, просто стыдно за нее. — Все в порядке. Ты не обязан ничего рассказывать. — Но я хочу. Огромная птица сделала круг над нашими головами. — Канюк? — Да, — ответил он, продолжая пристально смотреть мне в глаза. — Я стал свидетелем-экспертом энергетической компании Нью-Хэмпшира на слушаниях в «Комиссии по надзору за предприятиями строительства атомной электростанции Сибрука».

— Ого! — Я должен был доказать, что атомная энергия имеет неоспоримые преимущества перед альтернативными технологиями, такими как ветер, Солнце и когенерация.

— Ко… что? — Генерация. Когенерация. Стараясь быть кратким, я рассказал, что когенерация была способом использовать энергию дважды или, по крайней мере, для двух целей. Например, предприятие может построить собственную маленькую электростанцию, однако не потреблять всю энергию, которую эта станция вырабатывает. Излишки энергии можно продавать местной коммунальной организации.

— В то время крупные энергетические компании не приветствовали подобные решения, — сказал я.

— Готов спорить, что они чувствовали угрозу. — Да, они яростно сопротивлялись. Они щедро платили таким консультантам, как я, за то, чтобы мы выступали на их стороне.

Я прочел всю доступную литературу о недостатках альтернативных технологий. Я сидел в кресле эксперта и рассказывал снова и снова, под присягой, о преимуществах атомной энергии. Моими оппонентами были «Объединение неравнодушных ученых» и многочисленные защитники окружающей среды, выступавшие против того объекта, который компания собиралась построить на побережье Нью-Хэмпшира. Я осознавал, что все мои тщательно собранные доказательства на самом деле не состоятельны перед лицом фактов, говорящих о вреде ядерной энергии и ядерных отходов. И самое главное, в душе я тоже верил: как только станция начнет работать, она станет угрозой для каждого живого существа в радиусе сотен миль.

— Почему ты не бросил эту работу? — Она предлагала деньги и стабильность. — Я помолчал, а затем сделал долгий вздох, который, казалось, опустошил душу. — Почему-то я отождествлял себя с работой. После того как я покинул консалтинговую компанию, было необходимо заново самоопределиться. Без работы, без должности консультанта я потерял бы себя.

— Ты в это веришь? Я должен был подумать. — В то время я так думал. Сейчас думаю по-другому. — Энергия, — сказал он. — Убеждения — это энергия. И человеческое восприятие — тоже.

— Стой, подожди! Я не уверен, что понимаю. — А чем еще они могут быть? Что такое мысли? Его вопросы напоминали те, которые иногда задают слушатели семинаров по психонавигации. Я обучаю методам, похожим на то, что сделала Мария Куишпе, когда вдохнула в меня духа-наставника. Слушатели делают это. Позднее кто-то может спросить, происходило ли все это на самом деле. «Как я могу быть уверен, что это не плод моего воображения?» Вместо ответа я задаю вопрос: «Что есть воображение? Быть может, воображение — это и есть Бог?»

— Понимаю, о чем ты, — признался я. — Все есть энергия. — И ты хотел превратиться, создать новое восприятие себя, новое энергетическое поле вокруг идеи о том, кто ты такой.

— Наверное… Я не мог не задуматься, можно ли считать, что подобное превращение имеет ту же природу, что и физическое перевоплощение в растение или животное.

— Конечно, — ответил он, хотя я не успел задать этот вопрос. — На самом фундаментальном уровне. И то, и другое — изменения в энергетическом поле. Одно проявляется сначала только на уровне мыслей. Затем начинает влиять на внутренние установки, в итоге меняя характер человека, поведение — все, включая внешний облик. Другое проявляется почти сразу на физическом уровне, полностью изменяя внешний вид человека и его поведение, а в некоторых случаях даже пол и биологический вид. Однако в обоих случаях изменение должно начаться с мысли, с мечты, с намерения. Ты знаешь, мы ничего не можем совершить, не почувствовав прежде, что можем сделать это.

Он опустил правую руку вниз и погладил камень. — Я не могу прикоснуться к этому камню, прежде чем не представлю,

как это делаю. Но еще раньше в сознании должна появиться мысль, что это действие может произойти. Должна быть мечта, намерение. Я должен верить, что смогу сделать это. В мире есть люди, которых называют сумасшедшими только потому, что они воспринимают мир не так, как остальные. Некоторые действительно являются неполноценными, поскольку не верят, что могут совершать простейшие действия.

Он поднял руку. — Если бы я не верил, что могу прикоснуться к камню, то это было бы физически невозможно.

Я подумал о спортсменах, которые устанавливали новые рекорды, потому что знали, что смогут. Кроме того, я вспомнил о мастере Ли, инструкторе боевых искусств. Он стоял перед толстой бетонной плитой и объяснял, что именно ум дает руке силу сломать ее, а не мышцы. Мне подумалось, что это справедливо и в отношении успешных руководителей, политиков, музыкантов и других людей. Тех, кто осмелился сломать барьеры, казавшиеся непреодолимыми, но на самом деле были воздвигнуты восприятием, представлениями о том, что возможно, а что — нет.

— Но вернемся к тебе, друг мой. Я бы очень хотел услышать продолжение истории об атомной электростанции.

Я рассказал Вьехо Ице, как день за днем сидел в кресле эксперта перед комиссией, где меня допрашивали с пристрастием представители различных экологических организаций. Я часто чувствовал, будто являюсь подсудимым на этом процессе. По вечерам я удалялся в гостиничный номер, чтобы погрузиться в технические отчеты, которыми были заполнены картонные коробки, выставленные вдоль стены. Я был словно в осажденной крепости. Мало ел и еще меньше спал. Когда не выступал, то либо лихорадочно готовился к следующей встрече, разрабатывая стратегию совместно представителями компании и ее адвокатами, либо слушал выступление одного из противников. Когда эксперта противоположной стороны атаковали наши адвокаты, от меня тоже ожидали каверзных вопросов. Иногда получалось найти его ахиллесову пяту, вопрос, который уходил так глубоко в эго, что он немедленно впадал в ярость, находясь на месте свидетеля перед комиссией. Должен признаться, что мне это доставляло определенную радость.

Подобные игры — в первую очередь проверка силы воли. Если вы сможете довести другого свидетеля до нервного срыва, то достигнете намного большего, чем смогли бы достичь, опровергая его доказательства. Члены комиссии по надзору за предприятиями либо выбираются, либо назначаются правительством. В любом случае это политики, а не инженеры и не экономисты. Для них научные факты значат гораздо меньше, чем ощущение, что выступающий свидетель компетентен и уверен в своей компетенции.

— Верит в себя, — перебил Вьехо Ица. — Точно. — Меняющий облик умеет работать с энергией. Я признал его правоту, хотя раньше подобное не приходило мне в голову. — Полагаю, — добавил я, — что теперь справился бы с такой работой гораздо лучше.

— Но чем же закончилась история с электростанцией? — К сожалению, чем больше я читал, тем больше возникало сомнений в собственных аргументах.

Я вкратце описал ситуацию, сложившуюся на тот момент в научной литературе по данному вопросу. Появлялось все больше свидетельств в пользу того, что многие альтернативные источники энергии технологически превосходят энергию атома. В то же время старая теория, гласящая, что атомная энергия безопасна, постепенно теряла своих сторонников.

Все чаще звучали вопросы о надежности резервных систем, об обучении операторов, о человеческом факторе, об износе оборудования и о трудностях переработки ядерных отходов.

— Постепенно я стал чувствовать себя очень неудобно, отстаивая ту позицию, которую от меня ожидали. И однажды понял, что с меня хватит.

Был конец февраля. На земле лежал свежевыпавший снег. Я встречал утро после бессонной ночи, хотя тогда не открыл ни одной книги, ни одного документа. Стоял у окна, наблюдая за тем, как снег кружится возле уличного фонаря. Думал о своем детстве в лесах Нью-Хэмпшира. Вспомнил истории, которые мать рассказывала о двух моих предках, Этане Аллене и Томе Пэйне, людях, выступавших против несправедливостей властей. Вспомнил друзей в Амазонии и Андах, Кнута, который не смог продолжать работать в корпорации и о Були, корабельщике-бугисе, который отказался строить яхты из стеклопластика, хотя ему сулили немалые деньги. Стоя у окна, я мечтал.

Перед рассветом поехал в кафе и заказал горячих блинов с настоящим кленовым сиропом. Я всегда любил их, но подобное удовольствие не позволял себе уже давно. Когда вышел из кафе и сел в машину, вдруг напала тошнота. Я закрыл глаза. Явилась старуха, которую вдохнула в меня Мария Куишпе. И все стало ясно.

…Я отвел в сторону вице-президента энергетической компании и главного адвоката перед началом слушаний и сказал, что не могу больше работать на них. Они, разумеется, были поражены. Я настаивал, что не хочу больше защищать Сибрук, и спросил, хотят ли они, чтобы я лгал под присягой. К их чести, они согласились, что я должен просто «исчезнуть». «Что ты будешь делать теперь?» — спросил вице-президент. Без раздумий я ответил: «Основать компанию, чтобы развивать когенерацию».

Я повернулся к Вьехо Ице. — Эта идея пришла ко мне сразу. Ее подсказала мне та самая старуха. — А компания? — Я основал ее. Задача оказалась гораздо труднее, чем представлялось сначала. Если бы знал тогда обо всей головной боли, которую получу за десять лет, то я бы никогда не взялся за проект. Эта индустрия тогда еще только-только зарождалась. Законы, делающие возможным такой бизнес, были приняты только в 1982 году. На самом деле, это был закон 1978 года, но тогда его принятию воспротивились энергетические компании, потому что он представлял для них угрозу. В том, 1982 году, он был принят Верховным судом. Я растревожил улей.

— Какое превращение! — Да, пожалуй. Одно из социальных превращений. — И личных. Я уверен, что ты изменился. Даже внешне. Он был прав. Я стал другим человеком. Я всегда был уверенным и компетентным руководителем. Однако теперь начал привносить шаманские практики в такую консервативную сферу деятельности, как управление бизнесом. Любое планирование, любая работа начинались для меня с путешествия в глубины собственной психики. Каждый раз, принимая важное решение, мы обращались к духам-наставникам. В синем деловом костюме в тонкую полоску я садился за стол в окружении дюжины адвокатов и инвесторов и… отправлялся в шаманское путешествие.

Уже было достаточно опыта, чтобы делать это скрытно, без каких-либо видимых признаков того, что я нахожусь где-то за пределами помещения. Но ближайшее окружение об этом знало. Поползли слухи.

Я изменился и в других аспектах. В личной жизни произошел переворот. Я встретил Винифред — и влюбился. Мы поженились, и я, несмотря на то, что клялся, что у меня никогда не будет ни времени на ребенка, ни желания его завести, стал сначала мужем, а потом отцом. Семейная жизнь стала одним из самых удивительных и стоящих приключений в моей жизни. Компания процветала. Из восьмидесяти четырех частных энергетических компаний, решивших начать проекты в штатах, где мы работали, только семь остались на плаву. Остальные обанкротились. Из оставшихся семи шесть были куплены крупными инженерно-строительными корпорациями. Только моя компания смогла выжить. Только у нас была цель развивать новые энергетические проекты, которые доказали, что экологические технологии возможны и что они окупаются. Я хотел, чтобы компания приносила доход, но не это было главной целью.

Когда компания встала на ноги, я решил, что пора двигаться дальше. Прошло около десяти лет с того снежного утра, когда я вышел из зала заседаний комиссии по контролю за предприятиями.

Когда в ноябре 1990 года я продал компанию, она достигла впечатляющих результатов. Они подтвердили то, что в городе Сибрук знали уже давно, — что когенерация во многих отношениях превосходит ядерную энергию, что она безопаснее и экономичнее. Мы стали лидерами в сфере развития инновационных экологичных энергетических проектов и совершили настоящий переворот в индустрии. Речь идет об энергетической станции стоимостью в пятьдесят пять миллионов долларов, которая сжигала угольные отвалы и использовала энергию своей системы охлаждения, чтобы обогревать гидропонную теплицу. Важнее всего было то, что она превращала горы «непригодных к использованию» опасных угольных отвалов в электричество без риска кислотных дождей, что раньше считалось невозможным. Этот проект упоминался на заседаниях Палаты представителей и был описан в отчете Конгресса как пример американской изобретательности и инициативы.

Меня называли радикалом. Мне угрожали бывшие друзья и вызывали в суд бывшие клиенты, энергетические компании. Однако мы выиграли все сражения. Теперь когенерация используется во всем мире. А революционная технология? Теперь она считается «стандартной», и это является огромным шагом вперед в борьбе с кислотными дождями.

— Очень впечатляет, — сказал Вьехо Ица. — И при этом ты не считаешь себя Меняющим облик?

— Я никогда не рассматривал себя подобным образом. — Ты точно совершил потрясающее превращение, — сказал он с улыбкой. — Но я всегда считал, что Меняющие облик — это те люди, которые превращаются в ягуаров.

— Это одна из форм. — Теперь понимаю. Но… все еще хочу научиться превращаться в ягуара. — Я думал, что ты хочешь превратиться в сгусток энергии. — Да, для начала подойдет. Но я должен действительно им стать. — Станешь. Сейчас же важно признать: то, чего ты достиг со своей компанией и с собой, было превращением. Великим превращением.

Он пристально на меня посмотрел, а затем улыбнулся, как будто знал что-то, о чем пока не хотел говорить. Он медленно перевел взгляд и посмотрел куда-то над моей головой.

— Нет, ты можешь в это поверить? Уже далеко за полдень! — Да, мы хорошо поговорили сегодня. Ты многое помог мне понять.

Спасибо.

— Не за что. Я снова пробудил в тебе тягу к новому опыту. — Это тоже. Он твердо встал на ноги. — Камень довольно неудобный. Он вернулся по ступеням к каменному ягуару. Я впервые заметил, что он смотрел прямо на нас. Казалось, он меня изучал. Вьехо Ица поднял свою сумку там, где оставил ее, за лапой ягуара, и вернулся ко мне.

— Ты голоден, друг мой? — спросил он, садясь рядом. Он пошарил в сумке и достал тыквенную флягу и банановые листья, перевязанные тонкой веревочкой. Он протянул мне флягу, она была красивого темно-коричневого цвета и походила на блестящую статуэтку. Он открыл ее.

— Помнишь наш разговор о сексе? Как он может открыть путь для Меняющего облик, показав блаженное единство, которое мы ощущаем, освободившись от эго и переживая единство со Вселенной? Эта фляга — хороший символ. Люди подобны флягам, и, чтобы наполниться светом, мы должны снять крышку. Секс и растения-учителя, такие как аяхуаска, могут помочь нам открыться. Иногда.

Он передал флягу мне. Я поднес ее к губам. Жидкость внутри напомнила мне чичу, которую готовили шуары. Она почти сразу ударила в голову.

Затем он развернул банановые листья. Там были лепешки. Мы ели в тишине.

— Ты рассказал о своем общении с шуарами и кечуа. Ты упомянул также о Яве и Тибете. А как все это связано?

Мы въехали в горы на западе Явы. Мой шофер-переводчик работал на министерство энергетики; он рассказывал о своей стране, и было очевидно, что его гордость за земляков искренна. Чем выше в горы мы поднимались, тем больше я слышал в его голосе энтузиазма.

— Боги создали это место, — сказал он мне, — чтобы смертные могли вообразить себе рай.

Он привез меня в маленькую деревушку, где босоногие мальчишки гоняли мяч по улице прямо перед джипом, как будто приглашая поучаствовать в игре. Когда я наклонился к открытой дверце, чтобы сделать пару фотографий, один схватил мяч и, уперев руки в бока, прокричал по-английски с сильным акцентом: «Меня зовут Джон Уэйн!»

Мы поехали дальше, и я сказал шоферу, что эти дети, должно быть, очень бедные.

— Я яванец, — сказал он, выпятив грудь. — Я тоже вырос недалеко отсюда. У этих мальчиков нет денег, но они не бедны. Я знаю. Как может кто-то, живя в этой стране, считать себя бедняком? Все дело только в твоем восприятии богатства. Мы, яванцы, хорошо знаем все эти трюки, которые может проделывать восприятие.

Его слова заставили меня вспомнить ту ночь, когда я увидел театр теней. Я пересказал ему слова молодого человека, который беседовал со мной о перспективе, и рассказал, как та философия повлияла на меня.

— Да, да, — сказал он со смехом. — Ты учишься у нас. Видишь? Я спросил его, знакома ли ему идея превращения. — Чтобы яванец не знал о превращении? Здесь это часть жизни. Мы говорим, что все есть иллюзия.

— У нас тоже есть подобная поговорка. Но мы говорим чуть иначе: «Все иллюзия, кроме смерти и налогов».

Он засмеялся. — Мы, яванцы, можем согласиться с частью про налоги, но не про смерть. Что реального в смерти? Это всего лишь еще одно превращение, которое предстоит каждому.

Это поразило меня. — Какая мысль! — Что смерть — это иллюзия? — Нет, что это превращение, которое предстоит каждому, — повторил я его слова, поражаясь красоте и глубине формулировки, — ты действительно в это веришь?

— Конечно. Смерти не существует. Мы просто совершаем переход — принимаем новую форму. Реинкарнация — это сущность превращения.

К тем, кто знает, что это всего лишь переход в новую форму, смерть приходит легко. Я всегда чувствую жалость к людям, которые в это не верят. Смерть для них всегда мучительна, их собственная и смерть любимых.

Я вспомнил, как умирали мои знакомые. Большинство из них сражались со смертью до конца, семьи и доктора убеждали и даже заставляли их жить. Как это не похоже на поведение Будды и других людей, верящих в реинкарнацию! Как это не похоже на поведение шаманов!

— Мне нравится, — сказал я. Он улыбнулся. — Конечно, нравится. Правы мы или нет (хотя лично я абсолютно точно знаю, что правы), это гораздо более приятный способ жить.

— И умирать. — Именно. Я продолжал думать об этом, пока мы поднимались все выше в горы.

Меня не могла оставить равнодушной идея, что в культуре, где царит материализм и люди не верят ни в какие превращения, каждому оно предстоит.

Даже если вы не верите в реинкарнацию, каждый человек все равно превращается. Не станете же вы отрицать, что после смерти человеческое тело превращается в нечто иное. Вспомните монолог Гамлета, когда тот смотрит на череп Йорика и размышляет о том, как человек умирает, а затем превращается в землю и червей. Этот монолог отражает точку зрения материалиста, но в нем описывается настоящий процесс превращения!

Какая все-таки поразительная мысль, что каждый превращается, вне зависимости от того, верим мы в это или нет! Я еще раз сказал об этом водителю. Он достал из кармана рубашки ручку и бросил ее на сиденье рядом.

— Как ты думаешь, что случилось? — спросил он. — Это гравитация заставила ручку упасть. Я прав? Разумеется. Мы это знаем. Каждый образованный человек согласится. Так? Но что, если кто-то не согласится? Что, если есть люди, никогда не слышавшие о гравитации? Что, если бы мы жили в каменном веке? Или если бы вообще не было людей, только животные, понятия не имеющие ни о какой гравитации. В таком случае моя ручка или ветка дерева упали бы все равно так же. Гравитация заставляет предмет падать вне зависимости от того, понимает кто-либо эту научную концепцию или нет. То же справедливо и в отношении превращения. Это происходит. Мы все превращаемся. Много-много раз.

Вскоре мы приехали в город Бандунг. Водитель привез в гостиницу, где я должен был жить в течение следующих трех месяцев. Она была построена в период датской колонизации, ее просторная веранда выходила на плантации, раскинувшиеся на склонах гор. Они сейчас растворялись в сиреневых сумерках.

По ступеням сбежал старик в шароварах и сандалиях. На нем была ярко раскрашенная рубашка с изображением двух богов древней яванской мифологии.

— Меняющий облик, — прошептал водитель, пока тот шел к нам.

Я выбрался из джипа, стряхнул с джинсов дорожную пыль и протянул руку. Старик застенчиво улыбнулся. Затем, прикоснувшись пальцами к своему сердцу, он поклонился.

— Я — Таюп, — сказал он прерывающимся голосом.

С Таюпом мы провели вместе много времени. Он научил меня удивительным техникам, что частично было описано в моей первой книге «Жизнь без стресса». Он действительно был Меняющим облик, хотя никогда так себя не называл.

— Будь, — говорил он с беззубой улыбкой, — просто будь. Никогда не пытайся стать. Ты можешь быть всем чем угодно, просто не трать время на то, чтобы стать. Не забывай быть.

Вначале я никак не мог понять, что он имеет в виду, но он проявлял настойчивость и терпение. Несколько раз рассказывал одну и ту же историю. Это история о борце по имени О-Нами (Великие Волны) приводится в книге «Жизнь без стресса», она побудила многих читателей написать мне. Я повторю эту историю здесь.

О-Нами был известным борцом, очень сильным и опытным. Он мог победить любого противника, даже собственного тренера, если за поединком никто не наблюдал. Однако во время публичных выступлений он становился стеснительным и неуверенным в себе. Делал глупые ошибки и часто проигрывал более слабым борцам.

Однажды ночью к нему пришел великий мастер. Этот мастер считался одним из самых мудрых.

— О-Нами, — сказал он, — ты — Великие Волны. Ты должен в это поверить. Иди в свою комнату. Не ложись спать этой ночью, думай о Великих Волнах. Поверь в того, кем ты являешься. Ты — это гигантские волны, которые сметают все на своем пути.

О-Нами ушел в свою комнату. Всю ночь он медитировал. Сначала просто думал о волнах. Его посещали другие видения, но он отбрасывал их. Постепенно остались только волны. Они наполнили комнату, накатывая и закручиваясь в водоворотах. Когда взошло солнце, в комнате О-Нами бушевало море..

После этого никто уже не мог одолеть его.

— Зрители клялись, что видели, как О-Нами накатывается на своих противников как могучая волна, — уверял меня Таюп. — Другие борцы говорили, что он не давал им дышать — что они буквально тонули, не в состоянии высвободиться из его захвата.

Он очень любил эту историю. — История об этом борце показывает суть вещей, — однажды сказал

он. — Ты говоришь о превращении. А дело в том, чтобы просто быть. Мы можем быть всем чем угодно, потому что на самом деле мы и есть все. Каждый есть все остальное, и кроме этого больше ничего нет.

Он рассказывал много историй о людях, которые всегда стремились стать кем-то, вместо того чтобы просто быть. Я приведу здесь историю о балийской танцовщице, дочери его старого друга.

— Я собираюсь стать танцовщицей, — говорила она. Через несколько лет тяжелых тренировок она разочаровалась в себе. Отец отправил ее к Таюпу.

— Я прихожу на пробы, но каждый раз оказывается, что недостаточно подготовлена, — сказала она. — Очень хочу стать танцовщицей. Если бы только удалось получить работу!

— Хочешь стать танцовщицей? Но ты разве не танцуешь каждый день? — Конечно, я постоянно тренируюсь. — Ты танцуешь? — Все время. — Тогда ты — танцовщица, — сказал он, и попросил ее станцевать. Потом сказал, что это было самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел.

— Ты танцовщица, — повторил он. — Но меня никогда не приглашали выступать. — И что? То, что какой-то глупый хореограф еще не нанял тебя, не имеет значения. Если тебя наймут завтра, будешь ли ты лучшей танцовщицей, чем сегодня?

Она покачала головой. — Правильно. Ты останешься замечательной танцовщицей. Ты танцовщица. Будь ею.

Через неделю ее взяли на работу в самую известную танцевальную труппу Джакарты.

Поздним вечером Таюп попросил меня встретиться с ним в роще недалеко от гостиницы, в которой мы жили.

— Дай мне полчаса, — сказал он. — Приходи туда, где стоит деревянная скамейка. Я хочу кое-что показать.

Я с нетерпением ждал, пока пройдут полчаса. Я читал «Сидхартху» Германа Гессе, но было тяжело сосредоточиться на книге. Я чувствовал, что должно произойти что-то важное.

Наконец, полчаса прошли. Я с трудом сдерживался, почти бежал к роще, где стояла скамейка. Когда подошел ближе, замедлил темп, пытаясь имитировать походку, которой научил меня Таюп, чтобы он не заметил мое нетерпение. Подошел к деревянной скамейке и осмотрелся. Таюпа нигде не было. Сделал круг, ища его везде, но так и не нашел. Разочарованный и растерянный, я решил подождать несколько минут. Присел на скамейку.

Через некоторое время я начал засыпать. Прилег на скамейке и закрыл глаза. Ветер шевелил листву, убаюкивая меня. Я, должно быть, заснул. Затем что-то коснулось моей щеки. Я сел и огляделся. За скамейкой был невысокий сухой куст. Подумал, что меня коснулись его ветки. Лег обратно, и только начал засыпать, как почувствовал, что ветка снова касается моей головы… Я схватил ее. Рука! Я встал и увидел Таюпа. Он сидел на корточках за скамьей, превратившись из куста в старика-яванца. Я не мог поверить глазам. Он был абсолютно голым.

Я вскочил и бросился к нему. — Как ты сделал это? — потребовал ответить я. Он неуклюже подошел к другому дереву и достал маленький сверток из углубления под его корнями. Достал рубашку, шаровары, сандалии, надел их. Затем вернулся.

— Сделал что? — Ты знаешь. Стал кустом. Он стоял очень близко, смотря прямо в глаза, что раньше делал крайне редко.

— Неужели ты ничему не научился? — спросил он, и я заметил легкое разочарование в его голосе. — Я не становился кустом. И человеком тоже не становился.

Я помедлил. — Ты был кустом. Он улыбнулся. — Правильно. — Но как? — Точно так же, как ты есть тот, кого я вижу сейчас перед собой. Меня интересовал еще один вопрос. Я не решался задать его, но знал, что должен это сделать.

— Почему ты снял одежду?

— Цвета, — сказал он, чуть помедлив, — видимо, их энергии обладают самостоятельными вибрациями. Тяжело носить одежду одного цвета и быть чем-то другого цвета.

Мы присели на скамейку. — Думаю, что О-Нами мог как-то обойти эту проблему с цветом. Но я еще не открыл эту дверь.

Я извинился за глупые вопросы и за то, что долго не мог понять его мысль. — На это требуется время, — сказал он. — Наберись терпения. Я знаю, ты хочешь повторить то, что я сделал, и ты это сделаешь. Но пока не готов.

Будь благодарен за то, что пережил. Я повернулся и обнял его, не мог сдержаться. — Спасибо, — выпалил я. И неожиданно всхлипнул.

— Таюп познакомил меня с красивой итальянкой, Мариной Беллацци, — сказал я Вьехо Ице. — Она путешествовала по Азии.

Пока он ел лепешку и запивал квасом, я рассказал, как мы с Мариной стали друзьями и вместе привели группу американцев и итальянцев к шуарам. Мария была талантливой художницей, на чье творчество сильно повлиял опыт, полученный в Тибете. Она жила в Гималаях и много времени посвятила изучению тибетских обычаев, ритуалов и целительских практик. Ее учителями были тибетские шаманы. Она научила меня технике изменения мечты, которую узнала от них. Эта техника состояла из восьми этапов. Я поделился этим знанием с Вьехо Ицей.

«Первое. Вначале определись со своей мечтой. Ты должен быть уверен, что это не просто фантазия, а то, чего ты действительно хочешь.

Второе. Закрыв глаза, представь абсолютно темное место, в котором ничего нет, своего рода космический вакуум. Вдруг в этой пустоте появляется серебряная звезда, со всех сторон окруженная тьмой. Отправь свою мечту к звезде. Наблюдай за тем, как звезда вбирает в себя мечту.

Третье. Помести звезду (с мечтой внутри) себе на лоб, пусть она пройдет через твой „третий глаз“, расположенный в центре лба.

Четвертое. Представь себе внутреннюю поверхность своей головы как хрустальный шар или зеркальную сферу, которая отражает и усиливает сияние звезды.

Пятое. Наблюдай за тем, как звезда трижды взрывается. Каждый раз вместо того, чтобы исчезнуть, она лишь заряжается энергией. Она сливается с твоим разумом…

Шестое. Позволь ей упасть вниз, в твое сердце. Увидь его как пространство, обрамленное кристаллами, где мечта становится сильнее.

Седьмое. Наблюдай за тем, как мечта и звезда трижды взрываются. С каждым взрывом подтверждай свою решимость сделать мечту реальностью. Чувствуй энергию сердца и сияние мечты.

Восьмое. Позволь им подняться через голову, выйти через „третий глаз“ и вернуться обратно во тьму».

Я взглянул наверх и увидел, что Вьехо Ица сидит с закрытыми глазами. Он медленно открыл их.

— Сильно, — только и сказал он. Марина подчеркивала, что это упражнение необходимо выполнять, по крайней мере, три раза в неделю.

Я описал, как использую этот метод на семинарах. — Я говорю так участникам семинаров: «Так как вы хотите, чтобы мечта исполнилась, то должны быть терпеливыми и настойчивыми. Придавайте мечте энергию каждый день, делая что-то конкретное, совершая поступки, которые непосредственно помогут мечте материализоваться. Делайте что-нибудь. Озвучивайте мечту. Говорите о ней. Вербализуйте».

— Вербализация, — раскатисто произнес он, — каждая культура признает это. Мечты необходимо озвучивать или выражать их символически.

Я согласился, добавив: — Когда вы разделяете свою мечту с другими людьми, это является мощным магическим действием. Только современные индустриально-технологические общества не признают этого.

Вьехо Ица долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Его глаза, казалось, завладели мной — не изучая, а просто окутывая. Показалось, что прошла целая вечность. Наконец он моргнул.

— Тебе пришло время отправляться в путь, — сказал он. — В путь? — Снова отправляйся в леса к твоим друзьям шуарам. — Он улыбнулся. — Возьми с собой других людей. Поделись с ними мечтой. Работай с энергией. Ты вступил в очень важный период своей жизни. Это переход. Не упусти его. Верь. Научись превращению во всех его формах.

Глубоко в амазонских джунглях удивительно яркие звезды освещали тропическую ночь. За порогом хижины шамана у меня перехватило дыхание при виде крошечных огней, кружащихся вверху. Огни были везде. Не только в небе, но и под ногами. Я стоял, замерев, прислушиваясь к звукам джунглей, наблюдая за танцем фей.

За небольшой поляной, на которой стояла хижина шамана, виднелись силуэты деревьев, освещенные сверкающими огнями, которые вились вокруг них подобно миллионам маленьких ангелов. Ночь казалась идеальным временем для превращений — ночь, когда смешались звезды и светлячки, когда люди, растения, животные, камни, мечты и кошмары стали единым целым. Волшебство этой ночи мне посчастливилось разделить с группой североамериканских ученых, врачей, психологов и учителей, которых я привез в Эквадор, дав им возможность работать с шаманами.

Вьехо Ица бросил семя, и, как только я решил последовать его совету, начав поливать и удобрять его, остальное произошло с поразительной легкостью. Благодаря книгам и семинарам многие люди заинтересовались работой с шаманскими культурами. Я объединился с двумя своими эквадорскими друзьями, Раулем и Хайме, и объявил, что люди, желающие научиться претворять в жизнь свои мечты, могут посетить индейцев-шуаров. Мы втроем вели небольшие группы североамериканцев и европейцев высоко в горы, в самое сердце джунглей. Мы называли свою деятельность «служением Земле через осознание себя». Семя взошло.

После первых поездок Хайме решил посвятить себя работе с индейцами-ачуарами, соседями шуаров. Оба племени, несмотря на общий язык и космологию, издавна враждовали. Его работа заключалась в исследовании возможности создания «экологического поселения», где ачуары могли бы учить северян гармоничным и безопасным для Земли способам жизни. К ачуарам лишь недавно пришли миссионеры, и мы все решили, что Хайме сможет многому научиться, работая с ними. Постепенно поездки на территорию шуаров стали проводить только мы с Раулем.

Той ночью мы привели группу из четырнадцати человек к Китиару, старому шаману-шуару, с которым я был давно знаком. Той ночью мы, «цивилизованные люди», пережили то, чего не могли прежде даже вообразить. Доктора наук сидели у ног неграмотного человека, который говорил на языке маленького лесного племени, и внимательно слушали, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Ваши люди должны измениться, — сказал он нам. — Вы не можете продолжать воспринимать мир так, как сейчас. Вы лидеры. Целый мир следует за вами. Вы должны работать, чтобы превратить народ из жадных зверей, которые презирают все на свете, в людей, которым знакомы уважение и любовь.

Он посмотрел на меня. — Ты спрашивал о превращении. Я сам покажу тебе его. Пришло время превратиться в летучую мышь и покинуть вас.

Он рассмеялся так неистово, что я испугался за него. Когда он остановился, то поднял руки над всеми людьми в группе.

— Я — летучая мышь. Я улечу. Но вы должны превратить своих соотечественников. Приведите их сюда, чтобы они учились у моих людей. Затем помогите им учить других.

Той ночью его музыка обладала еще большей силой, чем обычно. Его туманк, однострунный инструмент, внешне похожий на охотничий лук, создавал мелодии, которые уводили в психонавигационные путешествия.

Время от времени он прекращал играть и говорил о лесах. — Леса наполнены удивительной силой, — говорил он. Или: — Леса священны. Мы обязаны им всем. Никогда не стоит недооценивать любовь деревьев. — Или: — Защитите их от людей, особенно от нефтяных и лесозаготавливающих компаний и животноводов.

Затем он провозгласил, что исцелит всех, кто чувствует в этом потребность. — В процессе сеанса произойдет превращение, — сказал он. — То, что я называю «духовным превращением», потому что это смогут увидеть только духи. Для всех остальных я буду просто старым человеком, сидящим здесь. Но духи увидят, что я превратил себя в огромный огнедышащий вулкан. Из моих недр вырвется яростная река и польется по склонам к человеку, который нуждается в исцелении. Все злые духи, которые вызывают болезнь, сгорят в водоворотах этой реки. Эти духи принимают форму ценцак, невидимых стрел. Вы увидите, как старик выбросит эти отравленные стрелы, и поймете, что огненная река очистила пациента.

Многие люди пришли сюда именно за исцелением. Китиар просил каждого лечь на скамью напротив табурета, на котором он сидел. Он начинал с того, что похлопывал их веником в такт своему пению и обрызгивал квасом. Затем его движения становились все более стремительными, а пение — громким. В хижине было темно, свет исходил только от тлеющих углей. Я сидел рядом, чтобы переводить и помогать, если возникнет необходимость. Сидя вплотную, я не мог его видеть, хотя слышал его и чувствовал исходящую от него энергию. В большинстве случаев он исцелял, прикасаясь губами к той части тела пациента, где болезнь была наиболее выражена, а затем отрыгивая. Я чувствовал, что многие исцеления были очень эффективными, и позже, поговорив с пациентами, в этом убедился. Одна женщина, страдавшая от мигреней на протяжении многих лет, сказала, что, когда Китиар прикоснулся к ее голове, она почувствовала неимоверное облегчение, как будто кто-то открыл коробку, и сидящий в ней демон улетел прочь!

После того, как все, кто желал исцеления, его получили, пришла моя очередь. Я занял место на деревянной скамье. Китиар внимательно осмотрел мое тело.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал он со смехом. — Но помни, что это опасно, если ты веришь в смерть!

Затем он сбрызнул меня квасом и начал похлопывать веником. Его пение увело меня куда-то очень далеко. Я стал видеть геометрические фигуры, которые сливались, превращались друг в друга и создавали образы растений и животных. Стало холодно, и я вдруг почувствовал, что нахожусь в сырой пещере. Вдруг я услышал леденящий вопль, затем услышал хлопанье крыльев и почувствовал движение воздуха. И понял, что мои глаза все еще закрыты. Открыв их, я увидел огромную летучую мышь, которая смотрела на меня и хлопала крыльями, обдавая потоками воздуха. Затем летучая мышь улетела.

Когда все закончилось, Китиар помог мне сесть. — Я обыкновенный старый шаман, — сказал он, — однако могу сказать, что бояться не следует. Если хочешь превратиться, должно быть достаточно смелости. Спроси себя, чего боишься?

— Ты сказал, что это опасно. — Если веришь, что есть чего бояться… Стоит отказаться от этого убеждения.

— То есть опасности нет? — Зависит от того, как посмотреть. В любом случае для вас, гринго, это всегда проблема. Вы озабочены только тем, чтобы избежать опасности. Я вижу это каждый раз, когда ты приводишь сюда людей. Они всегда спрашивают об опасностях: змеях, аллигаторах, пауках, ягуарах. Мы, шуары, приветствуем опасность. Мы радуемся смерти как рождению в другом мире.

— Согласен. Но все равно очень тяжело перестать бояться. — Чего в превращении ты боишься? — Вдруг не смогу вернуться, — выпалил я. — И что особенного? — Он взял бутылку браги и передал мне. — Я покажу. Мое время пришло. Я должен переложить груз на твои плечи и на плечи других людей.

— Что? Все эти разговоры об уходе тревожили меня. Он сказал, что станет летучей мышью. Я видел достаточно, чтобы не сомневаться. Но что же он имел в виду, говоря об уходе?

— Ты увидишь. Вообще-то, ты уже видел. Мой последний урок для тебя — урок смелости. Ты не должен бояться. Рискуй.

Через три месяца я привел в тропические леса еще одну группу североамериканцев. Мы заранее договорились с Китиаром, что он придет в хижину, где мы ночевали, чтобы провести обряд. Мы с Раулем подготовили группу. Все были в восторге от выпавшей им возможности общаться с одним из последних великих шаманов-шуаров. Я с трудом держал себя в руках, стольким хотел поделиться с Китиаром, столько накопилось к нему вопросов! Мы развели огонь, поставили свечи и подарки. Ждали.

— С минуты на минуту, — усмехнулся кто-то, пока мы глядели на огонь. — Это слово приобретает новый смысл, не так ли?

— Возможно, именно это имеют в виду шаманы, когда говорят о путешествии в «параллельные миры» и «другую реальность, — пошутил другой.

Семья шуаров показала, как готовить чичу — пиво, сваренное из растения маниока (кассава). Будучи важной частью рациона и ритуалов шуаров, это растение считается священным, только женщинам позволялось варить пиво. Они сидели перед большой глиняной посудиной, погружая пальцы в вареные клубни, жевали и сплевывали, потом жидкость оставляли на ночь бродить.

— Для шуаров, — объяснил я, — чича — это и картофель, и хлеб, и рис. Главный источник крахмала и углеводов.

Последовали комментарии. Я был рад шуткам. Заранее я сказал группе, что, хотя шаманы считают работу священной, они никогда не относятся к себе или к жизни слишком серьезно. Шаловливый ребенок, игривая сторона, их личности, всегда уравновешивает серьезного взрослого.

Мы терпеливо ждали до поздней ночи. Наш повар, Лачо, принес гитару и сыграл. Я слышал его музыку и раньше, но на этот раз она звучала иначе. Он выбирал самые грустные песни, песни о предательстве и смерти, меланхоличную музыку, от которой воздух наполнялся грустью.

Внезапно я услышал пронзительный свист. Увидел, как большая летучая мышь влетела в дверь, пролетела над головой Лачо к стропилам. Я огляделся. Остальные тоже указывали на нее. Ее видели все. Семью шуаров обуяла паника. Дети застучали по посуде, женщины закричали. Летучая мышь спустилась ниже, сделала круг, как будто приветствуя нас, и вылетела обратно через дверь.

Шуары обсуждали случившееся. Они были взволнованы. Мы хотели знать, что, по их мнению, заставило летучую мышь влететь в помещение.

— Кто-то умер, — сказал Тантар, глава семьи. — Его дух теперь в теле летучей мыши. Он прилетел, чтобы попрощаться.

У меня заныло сердце. Но я ничего не сказал. Следующим утром, когда мы готовили завтрак, сын Китиара, Куца, вошел в хижину, где всю ночь мы ждали его отца. В изнеможении он опустился на стул.

— Китиар ушел, — сказал он. Группа собралась вокруг. — Куда ушел? — спросил Рауль. — Исчез. Растворился. Семья шуаров принесла чашку чичи, которую он быстро выпил. Затем рассказал удивительную историю.

Примерно месяц назад три шамана-шуара и какой-то «миссионер-гринго» обвинили Китиара в том, что тот практикует черную магию, — ужасное обвинение для шуаров.

— Я думаю, — сказал Куца, — что это была Компания. Они его ненавидели. Переводя его слова, я объяснил, что «Компанией» местные жители называют иностранные нефтяные и лесозаготовочные фирмы, видя в них одного большого врага. Или союзника, в зависимости от того, какую позицию занимает человек.

Как сказал Куца, они начали строить козни, чтобы дискредитировать Китиара. Наконец, три главных шамана приказали ему явиться, чтобы принять решение относительно него. Ходили слухи, что они собирались изгнать его, а дом сжечь. Куца подчеркнул, что Китиар не боялся за себя. Его беспокоило то, к чему подобные действия могут привести.

Китиар сказал своему сыну: — Я честный человек. Использую свои силы во благо, а не во зло. Есть люди, которые хотят меня уничтожить, потому что я противостою Компании и защищаю леса. Это они — зло. Я не должен сдаваться. Для меня пришло время уходить, двигаться дальше.

Куца провел ночь в хижине отца. На следующий день они с отцом готовили лекарство для женщины, страдавшей от ревматизма. Вечером Китиар наполнил свою флягу чичей и повесил духовую трубку и связку дротиков на плечо. Он повернулся к своему сыну:

— Скажи Джону: мне жаль, что он не увидит сегодня ночью шамана Китиара. Но он увидит меня.

И пошел прочь от дома. Куца слышал, как он сказал: «Будь смелым». — Он просто растворился в джунглях, — сказал Куца с улыбкой. — В своих любимых деревьях.

Исчезновение Китиара глубоко меня потрясло. Я часто думал о нем. Однажды он приснился и сказал, что я должен быть уверен, что люди, которых мы берем с собой в путешествие по Амазонии, понимают свою ответственность.

Он напомнил: наши поездки — «служение Земле через осознание себя». — Обязательно удостоверься, — предостерег он меня, — что людей привлекает не только возможность самопознания. Они должны быть преданы служению Земле, изменению мира, в котором мы живем.

После того разговора я всегда помнил о деструктивных аспектах наших поездок. Во время лекций и семинаров рассказывал о хрупкости экосистем тропических лесов.

— Каждый человек, входящий в тропический лес, наносит ему вред — говорил я, — и мы мешаем жизни шуаров. Кроме того, наше присутствие может поставить под сомнение правильность их традиций, особенно среди молодежи. Я рассказывал об отрицательном влиянии миссионеров, о том, как они учат детей природы — цивилизации, что многие устные традиции приходят в забвение, как только люди осваивают грамотность.

При этом я всегда добавлял, что, проявляя искреннее уважение к знаниям старших и целительским способностям шаманов, мы укрепляем их культуру.

— Когда молодые шуары видят, как мы сидим у ног шаманов, слушая их истории, когда наши врачи приезжают сюда учиться, это говорит само за себя.

Обычно я завершал свою речь, обобщенно излагая собственную философию, на которую оказало влияние мое прошлое экономиста.

— Это вопрос соотношения выгод и затрат. Если мы вернемся в Штаты, твердо решив изменить мечту нашего народа, ограничить потребление нефти, леса и говядины, которое ведет к нанесению вреда тропическим лесам, то выгоды от нашего пребывания перевесят утраты.

Я начал говорить о превращении на семинарах. Хотя знал, что не смогу никого научить быть кустом так, как это делал Таюп, поскольку сам еще этого не умел. Требовалось коренным образом изменить свое мировоззрение, к чему, как я полагал, не все были готовы: принять то, что куст равен человеку, иерархии видов не существует, не стоит бояться не вернуться в прежнюю форму.

Однако я, по крайней мере, мог навести участников семинаров на некоторые мысли. Мог рассуждать о возможности физической трансформации на клеточном уровне и о необходимости превращения нашего образа жизни и социальных институтов. В дополнение к разговорам я рекомендовал участникам специальные упражнения, которые многим помогали лучше понять суть превращения.

Первое из этих упражнений я узнал, когда мы с Раулем сопровождали группу в путешествии по Эквадору. Мы провели ночь у шаманки-кечуа по имени Иярина высоко в Андах на уровне десяти тысяч футов над уровнем моря. Ранним утром, когда было еще темно, она привела нас к священному для ее народа источнику. Близился день, который давал о себе знать ярко-оранжевым восходом солнца над вершинами вулканов, и мы наблюдали за тем, как вода бьет из-под скал, течет полноводным потоком по склонам Анд и отправляется в путь к Атлантическому океану.

— Через мгновение, — сказала Иярина своим мягким голосом, который, несмотря на свою нежность, казалось, эхом отдавался в горах, — мы будем приветствовать Инти, Солнце. Имя этого источника — Поквио Хуанита, и его женский дух сольется с мужским духом Солнца. Почувствуйте, как они объединяются и превращаются в вас. Осознайте, как могущественные мужские и женские энергии текут внутри вас, как между Огнем и Водой возникает удивительная гармония. Почувствуйте Землю под ногами и Воздух, дыхание Пачамамы, которое проходит через вас. Это превращение четырех элементалей. Они соединяются внутри тела. Внутри каждого. Мы едины.

Она повернулась и обвела взглядом собравшихся. Мы последовали за ней, когда она, стоя у источника, повернулась на восток и протянула руки к солнцу. Как будто по сигналу, оно поднялось над заснеженной вершиной, как шар, который удерживали под водой и вдруг отпустили.

Она преклонила колени, провела ладонями по голове и телу так, что казалось, будто вбирает в себя энергию.

— И-и-и-н-ти! Это был своего рода танец, безыскусный, но сильный в своей простоте. Мы повторили призыв три раза. Затем выпрямились и медленно повернулись, подставляя себя солнечным лучам.

Она попросила сосредоточиться на источнике и делать то же самое, на этот раз вбирая в себя энергию Воды. После этого разговаривала с Землей и Воздухом. Несмотря на ранний час, нехватку кислорода и тот факт, что мы поздно легли спать, я ощутил себя умиротворенным и полным сил. Ощущал четыре стихии. Они как будто слились в некую насыщенную, но расслабляющую силу, и это ощущение не покидало меня до позднего вечера.

Иярина объяснила, что это можно делать и после возвращения домой. Даже если вы живете в городской квартире, сказала она, то можете использовать чашку с водой вместо источника и просто встать лицом на восток, если не можете видеть солнца.

— Воздух всегда присутствует, а Земля находится под ногами, даже если вы — на десятом этаже. Имеет значение только дух и намерение. Вы сами — Воздух, Вода, Земля и Огонь, инь и ян.

Когда я учил этому сам, то вспомнил о способе путешествия в камень, Вьехо Ица. Так появилось второе упражнение, связанное с превращением. Я предложил участникам во время обеденного перерыва найти камень или какой-нибудь другой объект, лежащий на земле. Я рассказал им о методе, показанном мне Вьехо Ицей, с помощью которого можно перенестись в камень и увидеть внутри него нечто, что необходимо изменить в собственной жизни или жизни общества. Я повторил слова учителя.

— Отправьтесь в камень и почувствуйте, как он входит в сердце. Превращение — это энергия, дух. Если вы чего-то не понимаете, спрашивайте. Выясните, что нужно изменить.

Эти камни на языке кечуа называются хаука, что означает «священные предметы», они стали инструментами психонавигации, своего рода проводниками души. Участники моих семинаров узнали: чтобы использовать их силу, нет необходимости носить эти камни с собой. Они остаются в сердце, их всегда можно призвать на помощь.

На создание третьего упражнения меня вдохновил один из эпизодов в книге Паоло Коэльо «Паломничество», где главный герой превращается в собаку, чтобы сразиться с дьяволом. Предложенное мной упражнение — это внедрение в дух растения, которым мы являемся и которое является нами.

Я часто говорю, что в прошлой жизни многие были растениями. В этом был убежден Таюп, который использовал очень похожую методику. Мое упражнение заключается в том, чтобы внутренне ощутить себя растением. Упражнение можно выполнять где угодно, даже в закрытом помещении, однако оно будет особенно действенным на открытом воздухе, в лесу или в парке.

Закройте глаза и свернитесь в клубок. Опуститесь на землю, охватите руками колени и прижмитесь к ним лбом. Сожмите кулаки.

Почувствуйте себя зернышком, которое мечтает стать растением. Представьте энергию, окружающую вас подобно ауре. Помните, что зерна могут прорастать даже сквозь бетон. Загляните в глубь себя, чтобы понять, как вы хотите использовать эту энергию, силу, какие аспекты себя вы больше всего хотите проявить, когда станете взрослым растением и расцветете. Медленно позвольте пальцам разжаться, поднимите голову. Почувствуйте, как растение оживает, пробиваясь из семени. Позвольте себе двигаться так, как того хочется, постепенно поднимаясь и протягивая руки, все время ощущая дух растения. С закрытыми глазами наблюдайте за тем, что происходит вокруг: за другими растениями, за животными и птицами. Слушайте голоса, ощущайте себя растением, впитывающим в себя мудрость этого мира.

Четвертое упражнение слушателям семинаров я предложил использовать, чтобы завершить внутреннюю работу, которую они проделали в ходе трех предыдущих. Этим завершающим упражнением является упражнение со звездой. Его показала Мария. Я перечисляю все восемь этапов и говорю слушателям о необходимости ежедневной работы и вербализации

намерения. Вместе четыре упражнения помогают понять, что же именно необходимо изменить, и начать процесс изменения.

Пятое упражнение помогает освободиться от тех сторон личности и жизни, которые больше не нужны… В то время как другие упражнения направлены на «превращение в…», это направлено на «превращение из…». Оно создано на основе традиционного огненного ритуала индейцев-майя, которые живут в высокогорных районах Гватемалы.

Каждый участник получает указание сделать куклу из веток, цветов, листьев, травы или других горючих природных материалов. Кукла олицетворяет того человека, который ее сделал, хотя не обязательно должна выглядеть как человек или быть похожей на традиционную куклу. Прежде чем использовать какой-либо материал, необходимо спросить разрешения. Работая над куклой, каждый вдыхает в нее то, от чего собирается избавиться. Другими словами, сосредоточивается на передаче кукле того или иного свойства своей личности или аспекта жизни.

Это может быть эмоция (такая как страх), исчерпавшие себя любовные отношения, зависимость или болезнь, в общем, все, что ограничивает свободу. Потом надо медитировать с куклой, продолжая направлять на нее энергию черт характера, от которых желаете освободиться. Потом — огненная церемония, во время которой звучит пение и происходит соединение с духами стихий, как в упражнении Иярины. Это упражнение можно проводить в одиночку и малыми группами, используя свечи или газовую горелку.

Проводя семинары, я прекрасно осознавал, что сам никогда не совершал реальных превращений. Я чувствовал, что Вьехо Ица и Китиар подготовили меня к этому, как могли, и что теперь все зависит только от меня. Я верил, что это произойдет, и не сомневался в том, что видел. Я понимал азы теории и знал, что дело тут не столько в методе, сколько в отношении. Секрет был в сердце, а не в разуме. Требовалось личностное усилие, коренное изменение мечты. Кроме того, нужно было преодолеть самое главное препятствие — освободиться от страхов.

Наши путешествия в Анды и в Амазонию постоянно подтверждали удивительную силу превращения. Многие люди, отправившиеся со мной в Эквадор, были больны, но им удалось исцелиться.

Шаманы утверждали: вместо того, чтобы заставлять энергию болезни исчезнуть, они предпочитали переводить ее в форму, которая принесет пользу пациенту. (Вместо слова энергия они использовали слова колебание или воздух.)

Люди исцелялись от рака, мигрени, болезней позвоночника, синдрома хронической усталости, зависимости от табака, алкоголя, еды или секса, от неврозов, от проблем в отношениях с родителями, партнерами, супругами и детьми. Кроме того, они смогли существенно поднять самооценку и найти место в жизни.

Каждое из таких исцелений наблюдала группа экспертов, среди которой были врачи-психиатры. Про них было снято несколько документальных фильмов, показанных в Соединенных Штатах. Один из фильмов под названием «Шаманы-целители», выпущенный кинокомпанией «Парамаунт пикчерс», рассказывает о женщине, которой был поставлен диагноз опухоли яичников, но она была исцелена шаманом-кечуа. Ее врач, после того как она вернулась домой в Сиэттл, назвал это «необъяснимым исцелением».

Некоторые люди после шаманских исцелений пережили большие изменения в организме. Например, была женщина, страдавшая от синдрома хронической усталости на протяжении десяти лет, ей не смогли помочь врачи.

Сразу после того, как ее исцелил амазонский шаман, мы заметили значительные изменения в ее внешности. В манере поведения появилась какая-то необычайная легкость. От нее исходило ощущение счастья. Она сказала, что чувствует себя в тысячу раз лучше, как будто удалось сбросить тяжелый груз. Через несколько дней она улетела домой. В аэропорту ее встречали муж и сын. Они не сразу узнали ее среди других пассажиров. Она возвращалась на Эквадор еще несколько раз — вместе с семьей.

Другим очень ярким примером исцеления является история женщины психотерапевта по имени Джойс, которая сказала: «Я решила принять участие в этой поездке, так как интересуюсь альтернативными методами лечения, но мало знаю о шаманизме. Однако духовный учитель сказал, что это обязательно изменит жизнь». Страдая от излишнего веса и усталости, Джойс перепробовала множество диет, но все безрезультатно. Когда мы в Андах посетили шамана-кечуа, она первой прошла сеанс исцеления.

Утром на завтраке, во время которого шаман распылял алкоголь над свечой, создавая огненный шар, все собрались вокруг нее. Она выглядела счастливой, в каждом движении ощущалась свобода.

— Посмотрите, она светится! — воскликнул врач, знавший Джойс долгие годы. — Она выглядит совсем другим человеком! Мои коллеги обязательно должны это увидеть!

Несмотря на явные перемены к лучшему, Джойс еще страдала от избыточного веса. Когда мы на следующий день отправились через джунгли к водопадам, это стало для нее серьезным испытанием. Хотя идти вместе со всеми было необязательно, Джойс настояла, чтобы ей дали возможность попытаться. Она не была готова к большим физическим нагрузкам, но ей помогли героическая решимость и поддержка друзей.

Плескаясь в потоках водопадов, Джойс повернулась ко мне. — Я чувствую себя преображенной, — воскликнула она, — а можно поехать с вами в следующий раз?

Услышав эти слова, я был поражен. А потом, за несколько месяцев, Джойс «скинула» шестьдесят фунтов веса, не изнуряя себя диетами и не предпринимая особых усилий.

На многих семинарах мы показываем часовой документальный фильм. Зрители, видящие ее рядом с собственным изображением на экране, не могут поверить, что это один и тот же человек. Однажды, примерно год спустя, она отправила мне на электронный почтовый ящик следующее сообщение.

Я забыла рассказать, что мое превращение произошло на клеточном уровне. Через пару месяцев после того, как я вернулась из Эквадора, у меня на спине появилась сыпь. Это была очень странная сыпь, потому что была под кожей. Сыпь не выходила наружу, но кожа стала красной и раздраженной. Никакие тропические мази не помогли. Наконец доктор сделал анализ крови и прописал лекарство, после чего сыпь прошла. Анализ, насколько я поняла, показал, что в моем теле происходила реакция на уровне клеток и кровяных телец. Клетки реагировали так, как будто в организме присутствовала инфекция, но доктор медицинских наук был в недоумении, поскольку никакой инфекции не было. Он назвал это васкулярной реакцией. Он был уверен, что клетки на что-то реагировали, но понятия не имел, на что именно.

Я-то знала, что сыпь была реакцией на превращения, происходящие в моем теле, и не секунды в этом не сомневалась. Доктор сказал, что никогда не видел ничего подобного.

Все это привело меня к созданию еще двух психонавигационных упражнений. В каждом присутствует змея — животное, чье могущество признают везде, кроме Америки, здесь образ змеи связан с обликом дьявола. Эти упражнений для меня лично оказались настолько действенными, что я стал использовать их на семинарах. В первом из двух упражнений (шестом в цикле из семи упражнений, связанных с превращением) я прошу людей отправиться в путешествие к змее.

Для того чтобы начать это путешествие, должен быть дух-проводник, подобный тому, которого для меня нашла Мария Куишпе, или хуака, похожий на камень Вьехо Ицы. Единственная инструкция, которую они получают: узнать змею, ощутить ее дух настолько полно, насколько возможно. Путешествие каждого человека уникально: некоторые изучают внешний вид и повадки змеи. Другие видят ее рождение из яйца, наблюдают за развитием и видят, как она сбрасывает кожу. Третьи могут сосредоточиться на ее энергетических полях. Некоторые стараются понять, откуда взялось их отношение к змеям, как повлияло на жизнь.

Следующее упражнение может привести непосредственно к физическому превращению. Я предлагаю участникам быть змеей. Мы делимся историями об анаконде, которая считается священной во многих амазонских культурах. Обсуждаем символическое значение змеи в египетской, кельтской, тантрической и других традициях. Я рассказываю о том, что посвящаемые в искусство превращения часто начинают именно с превращения в змею и сбрасывания старой кожи. Этот метод применяется с начала времен. Я предлагаю прикоснуться к этому древнему культурному наследию. Надо оставить позади страхи, забыть иерархическое видение мира, которое в нас вбили еще в школе. Змея — это учитель, настолько сильный, что каждая мировая религия, не направленная непосредственно на достижение человеком состояния блаженства, чувствовала ее угрозу для себя. Я считаю, что это путешествие дает возможность отойти от предрассудков. «Позвольте змее овладеть собой! Откройтесь ее тайне! Ползайте по полу, с-с-сворачивайтесь, ш-ш-шипите…»

Мне не раз говорили, что семь путешествий являются идеальным введением в искусство превращения. Змея, с которой связаны два последних упражнения, обладает способностями, которые могут помочь человеку перейти на уровень клеточного превращения.

Одна женщина, говорившая, что змеи всегда приводили ее в ужас, призналась:

— Теперь я понимаю, почему с появления наскальной живописи змея занимает в человеческой душе такое важное место. Я бесконечно признательна змее, которой сама являюсь.

На что ее собеседник заметил: — Стоит ли удивляться, что змея была символом кельтских шаманов — друидов — и что святому Патрику пришлось изгнать их из страны, чтобы добиться признания в Ирландии католической церкви.

Винифред недавно получила в наследство от бабушки старое кресло с изогнутой спинкой и большими подлокотниками. Наверное, они служили для защиты сидящего в кресле человека от сквозняков. Кресло было светлым и очень удобным. Мне кресло нравилось, и всегда, когда я был дома, то отдыхал в нем. Как-то раз уставшая на работе Винифред легла спать пораньше. Я сидел в кресле, прихлебывая пиво, слушал звукозапись Китиара. Появилось странное чувство — будто мы с креслом связаны в прошлой жизни. И что оно было союзником, защищало меня.

После этого я не реже, чем два раза в день, сидел в кресле и медитировал. Пытался освободиться от всех мыслей и чувств, кроме тех, которые касались кресла. Я использовал специальное упражнение, чтобы определить, было ли мое желание превратиться в стул мечтой или фантазией. Ответ был однозначным — мечта. Это заставило сделать следующий шаг. Я использовал технику «звезды», которой меня научила Мария. Отправил мечту быть креслом к звезде, поместив их вместе в свою голову и сердце.

Я делал все это на протяжении примерно двух месяцев, потом Джессика предложила поиграть в прятки. Мы решили разнообразить игру, вооружившись игрушечными ружьями, стреляющими дротиками с присосками. Ружья отец подарил на Рождество. Я проигрывал и через полчаса не только чувствовал себя оскорбленным, но и отчаянно желал выиграть хотя бы одну игру. Джессика ушла в спальню, считать. Я побежал в гостиную и стал искать место, чтобы спрятаться. Там стояло кресло. Меня потянуло к нему. Я чувствовал, что могу это сделать. Посмотрев на одежду, вспомнил слова Таюпа относительно цветов: на мне были шорты цвета хаки и красная футболка. Я бросился к шкафу и схватил белый банный халат. Ружье я оставил на полке в ванной. Скользнул в кресло, натянул на себя халат и сосредоточился на ощущении того, как моя энергия смешивается с энергией кресла, другими аспектами бытия. Я отправился в путешествие к змее и, сбросив кожу, освободился от страхов.

Скоро я услышал шаги Джессики, увидел, как она входит в гостиную. Зажмурился, и… позволил себе быть креслом. Шаги звучали все ближе. Я слышал дыхание Джессики, будто она была рядом. Знал, что она не более чем в двух футах от меня, смотрит на кресло.

Потом она ушла. Я знал об этом и, открыв глаза, понял, что она крадется по холлу в сторону спальни.

Не прошло и двух минут, как она вернулась. Она подскочила, увидев меня, и выстрелила дротиком.

— Поймала! — торжествующе закричала она. Затем покачала головой. — Почему ты сидишь здесь? Где ты был только что?

— Здесь, в этом кресле. — Не может быть! — Она перезарядила ружье. — Говори правду. — Клянусь, я был здесь, в кресле. — Лжец! Я смотрела под ним и за ним. Тебя нигде не было. — Не рядом — но здесь, в кресле. — Думаешь, я поверю, что дурацкий банный халат поможет? Если так, то почему я увидела тебя?

Я объяснил, что случилось. Она не впервые слышала о превращении. Вглядывалась в меня.

— Ты серьезно, так ведь? Этот случай поверг в изумление всех. Я пытался пересказать его Винифред, но стеснялся. У меня не получилось. Как и многое из того, что не поддается объяснению, произошедшее быстро забылось, исчезнув из разговоров и из памяти. Однако дверь была уже приоткрыта.

Вскоре после приключения с креслом мы отправились в Эквадор с Раулем, его женой Эльзой и дочерью Лордес. Винифред проходила сеансы исцеления у шамана-кечуа по имени Манко. Он был одним из моих первых учителей. После сеанса Манко рекомендовал утром, по пути в аэропорт, зайти на рынок и купить целебные травы для Винифред, чтобы она дома могла приготовить отвар, который, как заверил Манко, ей поможет. Он написал длинный список и посоветовал отдать его на рынке одной женщине, известной травнице.

Мы были поражены количеством трав, собранных и завернутых для нас в газету. Эта связка была размером с букет из четырех дюжин роз.

— Как мы пронесем это мимо службы безопасности самолета? — спросила Винифред, когда мы отъехали от рынка. — Это же живые растения.

В то время Эквадор участвовал в таможенной программе, в которой сотрудники службы безопасности, прошедшие специальное обучение в США, просматривали весь багаж пассажиров самолета. Сумки проверялись самой современной аппаратурой.

Строго контролировалось выполнение запрета на ввоз в США растений. В системе были свои преимущества. Во-первых, это экономило время таможенной службы Майями. Во-вторых, если растения были легальны, и отсутствовали попытки скрыть этот факт, то их просто изымали, что позволяло избежать дальнейших проблем.

Поэтому мы решили не пытаться прятать травы, а просто оставить их в сумке Винифред, чтобы любой, кто пожелал бы заглянуть, мог их увидеть. Когда мы приготовились проходить через пост службы безопасности, Джессика прикоснулась к связке и сказала:

— Будь газетой. Двое таможенников стояли за длинным столом, тщательно осматривали каждый предмет багажа пассажиров.

Джессика прошла первой. Один из сотрудников службы безопасности достал ее фотоаппарат и попросил открыть его. К счастью, дочь вынула последнюю пленку до того, как мы отправились в аэропорт. Таможенник посмотрел внутрь и несколько раз нажал на кнопки, затем вернул камеру Джессике, очень серьезно при этом кивнув. Тем временем его коллега был поглощен изучением содержимого сумки Джессики, выкладывая на стол свитер, четыре маленьких вышивки, которые она купила для друзей, расческу, книгу, дневник, ручку, калькулятор, кошелек и косметичку. Последние два предмета его заинтересовали. Потребовалось их открыть. Он рассмотрел каждую фотографию и заставил открыть каждую баночку крема или помады. Когда она открыла крышку пудреницы, он потрогал подушечку пальцами, поднимая маленькие облачка пудры. Он просунул ноготь за зеркало, чтобы проверить, плотно ли оно сидит.

Это не было обычным досмотром. Либо этих людей предупредили, что кто-то пытается покинуть Эквадор с чем-то очень важным, либо они пытались угодить невидимому для нас начальнику. Я никогда не видел ничего подобного.

Джессика прошла к выходу. Я подтолкнул Винифред вперед, не хотел оставлять ее одну. Когда увидел, как она подходит к столу, испугался. Боялся, что конфискуют травы. И потерял уверенность в законности того, что мы делали. Как, гадал я, они отреагируют на это изобилие шаманских «травок»?

Таможенник запустил руки в дорожную сумку, достал синий свитер, прощупал его. Затем начал выкладывать из сумки другие вещи. Они появлялись медленно, мучительно медленно: книга, косметичка, расческа, карандаши, калькулятор. Он открыл сумку шире и заглянул внутрь.

По его лицу скользнула ухмылка: первое проявление эмоций. Он залез рукой внутрь. Я затаил дыхание и посмотрел на Джессику. Служащий пробормотал что-то напарнику и достал журнал «Космополитен», разглядывал фотографию полуобнаженной дамы на обложке. Начал складывать все, что достал, обратно в сумку. Передал ее Винифред и помахал рукой. Досмотр закончился. Мы проскочили.

Пока я проходил процедуру проверки, голова шла кругом. Я не мог перестать думать о связке трав. Куда она делась?

Я прошел через ворота и увидел Джессику и Винифред. — Здесь, — сказала Винифред, показывая на сумку. — На самом видном месте. Самая большая вещь. Не знаю, как они пропустили. Как будто она исчезла.

— Как будто превратилась в газету, — поправила Джессика.

Несколько месяцев спустя я оказался в том же аэропорту Киото, покидая страну вместе с шестнадцатью членами нашей группы, которые только что провели десять дней вместе со мной и шаманами. Некоторые несли с собой копья, купленные у шуаров.

Так как шуары делают копья из очень твердого дерева чонта, они не используют ни каменных, ни металлических наконечников. Вырезают треугольные острия из эбенового дерева, достаточно прочные, чтобы проткнуть самую плотную шкуру животного или вражеский щит. Форма острия и длина древка многое говорят о назначении копья. Длинные, узкие острия используются для рыбной ловли. Толстые — для охоты на животных. Копья с меньшими наконечниками, разукрашенные змеями, — для церемоний. Боевые копья имеют наконечники в форме алмаза, острые грани которого сходятся в одну точку.

Я тоже нес копье. Оно было сделано лично для меня одним из шаманов ради «изгнания дьявольских воинов, которые разрушают леса». Хотя подарок был исключительно символическим, и речь никоим образом не шла о физическом убийстве лидеров нефтяных компаний, это копье, тем не менее, было настоящим боевым оружием. Около пяти футов в высоту, как и все боевые копья, оно предназначено не для метания, а для колющих ударов. Украшено кроваво-красными перьями тукана, и широкое острие — убийственно острое. Я нес вещь, которой было не место в салоне пассажирского «Боинга».

Днем раньше некоторые из моих спутников поспорили, смогут ли пронести копья в салон самолета. Было бы очень тяжело с ними расстаться, пусть даже на время. Один мужчина облепил наконечник полосками мокрой бумаги, на которую намотал красную бандану, чтобы копье выглядело, по его выражению, как «посох путешественника». Женщина привязала домотканую материю к копью, обернула ее вокруг древка, благодаря чему копье стало выглядеть как свернутый флаг. Кто-то нашел обрывок резинового шланга на помойке, недалеко от места, где мы провели ночь, и ухитрился втиснуть длинное тонкое копье прямо внутрь.

В автобусе на пути в аэропорт я взял микрофон. Высоко подняв свое копье, я сообщил, что превращу его в стебель тростника и пронесу на борт. Не знаю, что заставило так сделать, но меня переполняла уверенность, что все получится. Мои слова вызвали всеобщий смех. И я заявил, что это не шутка, что не буду ничего делать, чтобы замаскировать или спрятать копье.

— Настоящая проверка для Меняющего облик, — сказал я, пожалуй, с излишней бравадой.

Теперь, снова оказавшись в аэропорту Кито, я встретил тех же работников, или, по крайней мере, очень на них похожих. По обыкновению, я позволил всем пройти до меня. Одно за другим копья изымались, владельцам выдавали багажные бирки и заверяли, что они смогут забрать свое имущество в аэропорту Майями.

Подошел к столу и я. Сотрудники службы безопасности перерыли рюкзак, но меня пропустили. Спутники изумились, когда я гордо вошел в посадочную зону с острым копьем в руках.

— Ну уж в самолете обязательно обратят на тебя внимание, — усмехнулась какая-то женщина.

Но я совершенно не удивился, когда через полчаса без всяких проблем прошел мимо контролерши, которая проверяла посадочные талоны и размер ручной клади при входе в самолет, а потом мимо еще троих женщин, сопровождающих рейс. Одна из них посмотрела прямо на копье. Потом посмотрела на меня и широко улыбнулась:

— Вы поднимались на гору Чимборазо? Я спокойно кивнул и пошел по проходу.

Мастер Манко, обучавший на протяжении многих десятилетий лучших шаманов-кечуа, всегда отклонял мои приглашения приехать в Соединенные Штаты, говоря, что у него нет никакого желания надолго оставлять духов гор. Я учился под руководством Манко многие годы, а недавно он начал учить Джессику, что оказало на него сильное влияние. Видимо, он изменил свое мнение о поездке в Соединенные Штаты.

Сначала он говорил, как важно донести философию шаманизма, пронизанную почтением к Земле, до молодых людей Северной Америки. Затем стал размышлять о сооружении моста обмена опытом между Югом и Севером. Он рассказывал Джессике легенды о «Кондоре Юга» и «Орле Севера», вступивших в союз во времена пятого Пачачути.

И вот однажды, когда мы были у вулкана Котопакси, он с улыбкой повернулся ко мне.

— Опыт — это все, — сказал он. — Я должен узнать землю Орла. Джессика тщательно готовилась к его визиту. Она расставила хуака, цветы и растения в горшках по комнате, предназначенной для него, и развесила вышивки кечуа, чтобы он чувствовал себя как дома. Винифред заметила, что дом уже давно украшен сувенирами из Анд и Амазонии, коврами и глиняными изделиями кечуа, серебряными и золотыми изображениями мамы Кильи и Инти, колокольчиками шуаров, ожерельями и копьями, духовыми трубками ачуаров. Но это никак не повлияло на решение Джессики.

— Его комната должны быть особенной, — сказала она. Когда он приехал, она даже приготовила чай из листьев старого дуба, растущего позади нашего дома. Это удивило меня, потому что, хотя я часто общаюсь с ним, чтобы получать энергию и исцеляющую силу, я никогда прежде не видел, чтобы из его листьев делался чай. Когда я спросил, где она этому научилась, она сказала, что действовала по наитию.

Это была первая поездка Манко в Соединенные Штаты, но асфальт, пробки, грязный воздух и шум, казалось, не пугали Манко. Он подошел к небоскребу, осторожно к нему прикоснулся и заявил: «Прекрасный дух, очень женственный, как Котопакси». Он принял все и принес ощущение гармонии и единства. Мы были рады видеть, что его радость не зависела от обстановки в Эквадоре.

Первый день Манко в нашем доме был посвящен сеансам исцеления. Я сообщил нескольким близким друзьям о его приезде. Эта информация быстро распространилась. В тот день он совершил двадцать семь исцелений, используя шаманские техники, которыми владел в совершенстве. Некоторым он прописал отвары и ванны из трав, подобных тем, которые в свое время рекомендовал Винифред.

По окончании сеансов я напомнил, что многие эти растения неизвестны во Флориде. Он предложил на следующий день провести еще несколько сеансов.

Ранним утром, пока Джессика не ушла в школу, он пригласил ее на прогулку. Винифред, Джессика и я культивировали почечуй. Кроме растений, часто встречающиеся в садах Флориды, — таких, как апельсины, грейпфруты, бугенвиллии, манго и авокадо, — у нас были виды, которые соседи считали экзотичными. Например — дурман, аяхуаска, страстоцвет, красный жасмин, красное дерево, кактус Сан-Педро, финиковая пальма и уж совсем редкое дерево — джигер.

Манко нашел в саду растения, которых я даже не замечал. В отличие от большинства жителей Флориды, мы не использовали удобрений, инсектицидов и даже воды (все поливал дождь). Когда мы купили дом, нам досталась и сложная подземная система орошения. Но мы никогда ее не включали. Поэтому трава на лужайке высохла, а выросла ее природная разновидность, которую соседи называли сорняком. Среди этой «низкопробности» Манко нашел несколько лекарственных трав, с которыми был хорошо знаком. Однако большую часть всего растущего в нашем саду он видел впервые в жизни.

— Теперь, — сказал он Джессике, — ты узнаешь, как говорить с неизвестными травами, чтобы их узнать. Шаг первый: ты должна быть ими.

Остаток дня Манко провел, совершая психонавигационные путешествия к духам различных растений. После того, как Джессика ушла в школу, я подошел к нему. Спросил, узнали ли они с Джессикой что-нибудь важное.

— Очень много, — заверил он меня. Сказал, что чай из листьев дуба, который приготовила Джессика, может использоваться для лечения раздражений кожи, особенно тех, которые возникли из-за других растений, и что они выяснили это с Джессикой вместе.

Я спросил, как это у них получилось. — Просто присядь здесь, около этого маленького цветка, — сказал он, указывая на небесно-голубой вьюнок. — Позволь его духу слиться с твоим. Объедини ваши энергетические поля.

— Разве это не форма превращения? Он признал, что так оно и есть, добавив: — Ты должен освободиться от человеческой брони, которую мы все носим. Все, что ты должен сделать, — прийти к растению и быть им. Так ты узнаешь его секреты.

Я попытался следовать его указаниям, но это было нелегко. Вмешался ум. Я знал, что маленький цветок содержит вещества, близкие к тем, которые используются для синтеза ЛСД, мощного галлюциногена. Эта крупица книжного знания, казалось, мешала мне отправиться в путешествие вслед за Марко. Но любопытство разыгралось. Я заметил, что не перестаю думать о том, что же ему удалось узнать.

— Уау! — воскликнул он. — Шибко сильно для такого маленького цветочка. Он для мечтаний. Заслуживает уважения. Нужно провести с ним много времени, прежде чем рекомендовать его кому-либо.

Он с любовью погладил цветок. После обеда мне нужно было возвращаться в офис, чтобы сделать несколько телефонных звонков и разобраться с некоторыми вопросами. Манко продолжил работать в саду. К вечеру я решил сделать перерыв.

Я обошел вокруг дома в поисках Манко, но нигде его не нашел. Я зашел в дом, покричал, проверил ванную, снова обошел вокруг дома. Его нигде не было. Подумав, что он решил прогуляться по улице, я вернулся в офис.

Но что-то меня тревожило. Мы жили на тихой улице. Не так уж много мест на ней, куда мог бы отправиться Манко. Я решил, что надо отправиться на его поиски и еще раз обыскать все возле дома. Вдруг краем глаза я уловил какое-то движение. И тут его увидел. Он, казалось, вышел из высокой финиковой пальмы, которая растет на углу усадьбы. Я поспешил к нему, радуясь, что нашел, и спросил, где он был.

— Да тут, — улыбнулся он. — Не может быть! Я два раза обошел это дерево за последние пятнадцать минут.

— Именно здесь, — повторил он, — в этом дереве. Я не смог сдержать улыбки. — Ты освободился от своих доспехов. Он упал на колени и расхохотался как ребенок. В конце концов, он пришел в себя и, вытирая выступившие на глазах слезы, посмотрел на меня.

— Я освободился от доспехов. За ужином Винифред слушала истории о растениях и откровения Манко о том, что он изобрел шесть новых чаев и пять смесей для ванн. Потом призналась, что и у нее есть что рассказать. Объяснила, что инженер, с которым она работает, вложил деньги в маленькую фирму в Англии, занимающуюся разработками в области лекарств. Сегодня он получил факс, в котором говорилось, что компания выпускает новую лечебную мазь против ожогов ядовитого плюща. Он повернулась к окну.

— Главный ингредиент — кора дуба.

Прежде чем исчезнуть, шаман Китиар наказал нам изменить своих людей. Он сказал, что следует привести как можно больше людей, чтобы они учились у шуаров, а затем вернулись на родину и учили других. Он предсказал свой уход из этого мира, хотя в то время никто из нас не был достаточно проницателен, чтобы полностью понять значение сказанного им. Но он ушел именно так, как предсказывал: превратился в летучую мышь и улетел.

Теперь, когда Китиар исчез, мы с Раулем чувствовали, что обязаны исполнить его волю. Он был великим учителем, примером для подражания. Он был для нас отцом и братом. Мы не только верили, что должны выполнить его последние наставления, мы знали: он понимал то, что для нас пока оставалось непостижимым. Разве могли мы сомневаться в его словах? Нас подталкивало еще кое-что, и я уверен, что Рауль чувствовал это так же, как и я, хотя мы никогда этого не обсуждали. Мы боялись, что если ничего не сделаем, то это вызовет его гнев. Эти опасения не имели ничего общего со здравым смыслом, однако то, что мы пережили, не оставляло сомнений в его могуществе.

За три года работы мы привели шестнадцать групп в Амазонию и Анды, общим числом двести тридцать человек. Это был уникальный опыт не только для этих людей, но и для нас. (Описания многих случаев исцеления можно прочесть в моей книге «Мир таков, каким вы видите его в своих мечтах».) Кроме того, все это время я лично работал с шаманами в Андах и в Амазонии. Я чувствовал, что превращение становится частью моей жизни. Иногда я размышлял, не зашел ли слишком далеко. Много раз боялся, что начинаю терять рассудок и способность различать различные уровни реальности.

В 1994 году Сара, мой давний друг и жена моего университетского товарища, подхватила какой-то загадочный и смертельно опасный вирус. Для нее и всех нас это оказалось большой неожиданностью. Уильям, ее муж, сидел за столом в своем офисе на Палм-Бич, когда однажды во второй половине дня ему позвонил кардиолог, которого он никогда прежде не знал. Кардиолог сообщил, что Сара срочно направлена в больницу ее семейным врачом, который проводил профилактический осмотр. В приемном покое выявили, что ее грудная полость наполнена инфицированной жидкостью. Рентгенолог даже не смог разглядеть на снимке ее сердце и легкие.

Сару много раз подвергали тщательным и часто неприятным осмотрам. Тесты показали, что жидкость появилась из-за редкого вируса, о лечении которого ничего не было известно. Врачи, работающие в больнице, опустили руки и через десять дней отправили Сару домой без какой-либо надежды на выздоровление. У современной науки не было лекарства. Перед Днем Благодарения врачи предупредили Уильяма, что он и их десятилетняя дочь, скорее всего, будут встречать праздник вдвоем.

Сара, тридцатишестилетний руководитель в строительной компании, никогда не разделяла интереса мужа к шаманизму. В целом, женщины проявляют в изучении подобных вещей больше энтузиазма, чем мужчины, однако из двух супругов именно Уильям в свое время присоединился к одной из моих групп и отправился в Эквадор, пока Сара была дома, занимаясь карьерой и воспитанием дочери. Теперь она утверждала, что этот вирус принес с собой Уильям. Доктора заверили, что это было крайне маловероятно; они объяснили, что взрослые практически никогда не являются носителями подобных вирусов в отсутствие признаков заражения, и, кроме того, между его возвращениям и ее болезнью прошел целый год. Возникновение болезни было просто необъяснимо.

Однажды ночью, когда Винифред и Джессика спали, я вышел из дома. На небе ярко сияли звезды. Воздух был влажным после дождя, и запах прелой листвы напомнил мне об Амазонии. Я подумал о той ночи в доме у Китиара. Я почти видел, как он сидит на своем табурете около огня, одним своим видом вселяя в меня веру и смелость.

Я так хотел, чтобы он был со мной сейчас. Пока я смотрел на небо, мое внимание привлекла одна из звезд. Она казалась большей, чем все остальные. Смотря на нее, я был поражен, увидев, что она постепенно приобретает синеватый оттенок. Внезапно она сверкнула. Сначала я подумал, что это я моргнул. Затем это случилось снова. Я прищурился. Теперь я видел, что мерцала не звезда, я некий объект двигался на ее фоне, затеняя ее. Я сосредоточился на этом движении. Звезда исчезла на мгновение, как будто закрытая крыльями. Я ни секунды не сомневался. Летучая мышь! Первая, которую я увидел около нашего дома.

Я с трудом мог поверить своим глазам, однако так оно и было. Когда мои глаза привыкли, я наблюдал за тем, как она летает вокруг старого дерева в нашем дворе. Я был тронут, поражен и несколько напуган. «Китиар», — сказал я, даже не успев ничего подумать.

На следующее утро позвонила Сара и попросила прийти к ней, чтобы поговорить. Когда я пришел, она сидела в своей кровати. Она была бледна и казалась очень хрупкой, почти как ребенок. Вокруг нее была какая-то аура умиротворенности. Я вспомнил о разговорах с Вьехо Ицей об энергетических телах и аурах. Когда я присел рядом, с чашкой кофе, приготовленного Уильямом, она спросила, могу ли я попробовать шаманские методы лечения, чтобы помочь ей. Ее просьба застала меня врасплох, но, разумеется, я не мог отказаться. Я согласился провести исцеление, объединив техники, которым научился у Китиара и других шуаров, с техниками шаманов-кечуа из высокогорья Анд.

Многие годы мои учителя повторяли, что вовсе не мы, люди, являемся настоящими целителями. Каждый из них повторял своими словами одну и ту же мысль: «Всякое исцеление приходит от Пачамамы, Матери-Земли. Я просто проводник. Каждый обладает этой способностью, если войти в мечту Пачамамы. Будьте открыты истинным желаниям пациента и позвольте Вселенной сделать все остальное». Я слышал это от шаманов Индонезии, Египта, Ирана, Италии, Таиланда, Мексики, Панамы, Бразилии, Гватемалы, Перу, Боливии, Эквадора.

— Детали ритуала, конкретные техники, — снова и снова слышал я, — могут быть какими угодно, если они помогают соединить пациента с силами природы.

Когда Сара легла, я спросил, чего она хочет. — Жить, — сказала она. — Провести больше времени со своей семьей в этом прекрасном мире.

Я постарался деликатно выразить предположение о том, что, возможно, пришло время двигаться дальше. Она слегка улыбнулась, но твердо сказала:

— Я в это не верю. Я знаю, что должна еще многое сделать. Именно это мне и нужно было услышать. Я попросил ее лечь на спину и полностью расслабиться, ощутить тело стекающим в землю. Вышел на улицу и сорвал несколько веточек с трех деревьев: красного дерева, дуба и бругмансии.

Вернувшись обратно, я зажег свечу рядом с кроватью, поставил миску с водой, положил небольшой камень, который дал мне Вьехо Ица, и начал водить листьями по ее телу, поместив рядом с ней символы всех четырех стихий.

Я двигал ветками в ритме пения Китиара, которое слышал у себя в голове так ясно, как будто он сидел рядом. Я чувствовал глубокое сострадание к Саре и любовь к ее мужу и дочери. Призвал на помощь Китиара, Вьехо Ицу и некоторых других шаманов. Попросил Пачамаму сделать то, что будет лучше для Сары. Я чувствовал единство со Вселенной, освободился от мыслей и эмоций, открывшись всему, что бы ни случилось.

Около сердца Сары материализовался маленький светящийся синий шарик размером с гальку. Мне в голову закралась мысль, что это всего лишь игра воображения. Я быстро отбросил эту мысль и вернулся к роли наблюдателя. Шарик вырос до размера теннисного мячика. Он не был похож на твердый объект, казалось, он состоит из какой-то жидкости и слегка вибрирует. Он медленно двигался по ее груди. Я чувствовал, что он что-то ищет. Захотелось проникнуть в него своим сознанием, однако что то подсказало, что не следует поддаваться этому искушению. Я еще более усердно стал водить ветками по ее телу. Цвет шара сменился на темно-синий, почти черный, и у него появились два отростка, которые начали двигаться в такт с моими руками. Они росли и уплощались, пока не стали крыльями. Шар превратился в летучую мышь. Она рванулась вперед, затем вниз, и я понял, что она пьет жидкость, которая угрожала жизни Сары. Это тоже пришло ко мне в форме интуитивного знания. Затем мышь пролетела мимо меня прямо к открытому окну. Сидя снаружи на подоконнике, она совершала резкие, дергающиеся движения. Я понял, что она избавлялась от жидкости, которую извлекла из Сары.

Летучая мышь повторила этот процесс шесть раз. В какой-то момент я начал чувствовать себя глупо. Я подозревал, что просто придумываю все происходящее. Гадал, о чем в этот момент думала Сара. Затем я сказал себе, что не должен терять веру, так как это сделает исцеление невозможным. Но не мог ничего поделать, мое рациональное «Я» вышло на первый план. Я встал и пристально посмотрел на Сару. Ее глаза были закрыты. Казалось, она спала. Я сел обратно и крайне удивился, заметив, что ни изменение моего отношения к происходящему, ни даже мои действия никак не повлияли на летучую мышь. Исцеление продолжалось. Я был поражен этим открытием и почувствовал облегчение.

Затем вдруг летучая мышь уменьшилась в размерах и опять приняла форму шара, который сжимался до тех пор, пока не исчез.

— Уау! — воскликнула Сара. Она села и посмотрела на меня. — Я чувствую себя намного лучше. Что ты сделал?

— Ничего, — признался я. Я сказал ей о шаре энергии, который превратился в летучую мышь. За

тем рассказал во всех подробностях историю о Китиаре и том, что вчера вечером видел рядом с домом летучую мышь.

— Я ничего не делал, только смотрел. В итоге я признался, что не до конца уверен в том, не было ли все произошедшее всего лишь плодом моего воображения.

— Месяц назад я бы согласилась, что это всего лишь галлюцинация, — сказала она. — Но я знаю, что мне стало лучше.

На следующий день рентгенолог это подтвердил. Большая часть жидкости исчезла. Он был поражен. Они с кардиологом лишь пожали плечами.

— Иногда подобное действительно происходит, — сказал Уильяму кардиолог. — Человеческое тело поражает своей способностью самостоятельно противостоять инфекциями. Посмотрим, как будут обстоять дела через неделю.

Мы провели еще три сеанса исцеления, устраивая после каждого день отдыха. Каждый раз происходило то же самое, что и во время первого сеанса. Хотя Сара целую неделю не проходила обследования, она была уверена, что полностью исцелилась. Уильям был настроен более скептически, возможно, потому, что не хотел позволять себе надеяться.

В решающий день ярко светило солнце. Я пришел к Саре, и после утреннего кофе Уильям повез ее в больницу. Результаты были поразительными. Жидкость полностью исчезла. Врачи не знали, что сказать. Еще через две недели Сара полностью поправилась. Врачи были в такой растерянности, что посоветовали ей из Палм-Бич во Флориде отправиться в Рочестер в Миннесоте, в известную клинику Майо на обследование.

За пять дней до Рождества в клинике Майо были просмотрены все старые рентгеновские снимки Сары и анализы, проведены некоторые собственные исследования, и было вынесено единодушное заключение, что произошло чудо. Тот факт, что это случилось, зафиксирован в официальных документах больницы Палм-Бич Гарденс и клиники Майо.

Примерно через месяц после Рождества мне позвонил мой друг и издатель Эхуд Сперлинг. После того, как его издательство опубликовало мою первую книгу «Жизнь без стресса», я взял его с собой в путешествие по земле шуаров.

Он хотел знать, можем ли мы снова отправиться в джунгли Амазонки. — На этот раз, — сказал он мне, — я хотел бы встретиться со старым охотником за головами, о котором ты говорил.

— Тому, который убил больше врагов, чем любой другой из его соплеменников?

— Точно. Мне кажется, ты называл число тридцать три. — Да, именно так мне сказали. Его зовут Тампур. Я никогда не встречал его лично.

— У тебя еще есть время, — сказал он, немного помолчав. — А что насчет ачуаров? Можем ли мы встретиться с ними?

— Я уверен, что да. Там сейчас Хайме. Но это будет нелегко. И довольно опасно.

— Насколько опасно? Я кратко пересказал ему историю исчезновения Китиара. Затем напомнил, что ачуары были злейшими врагами шуаров, несмотря на все сходство их культур и общие традиции.

— Ты хочешь отправиться к человеку, который убил больше ачуаров, чем любой из ныне живущих людей, провести с ним несколько ночей, а затем отправиться в земли его врагов?

— Я думал, что войны между охотниками за головами окончены. — Не совсем. Я рассказал, что всего три месяца назад около тропы в джунглях были найдены два обезглавленных тела шуаров. Случившееся открыло раны старой кровавой вражды между двумя племенами.

— Но не слишком ли Тампур уже стар? — Говорят, ему около девяноста лет. И что его могущество неимоверно! — Черная магия? — По крайней мере, именно это я слышал… — Как может писатель вроде тебя упустить такую возможность? Если ты не встретишься с ним сейчас то, возможно, тебе никогда уже не представится шанс!

Мой друг (хотя в тот момент он играл, скорее, роль издателя) вовлек меня в это приключение. На следующее утро я позвонил в Эквадор, и за неделю все было организовано. Рауль, Эхуд и я отправлялись в глубь джунглей, чтобы встретиться с Тампуром.

Нас сопровождала женщина из племени шуаров по имени Таю, которая стала нашим гидом, переводчиком и, что еще более важно, своего рода пропуском. Мы понимали, что нам нужен сопровождающий из племени шуаров, и что женщина вызовет меньше враждебности. Я хорошо знал Таю, она была красивой молодой женщиной, окончившей Католический университет в Кито. Мать обучила ее исцелению при помощи трав. Я был доволен выбором и польщен, что она согласилась сопровождать нас. Рауль сказал, что она была в восторге от возможности навестить Тампура, «дедушку», которого она не видела много лет. Желая записать его истории и песни, она попросила, чтобы мы взяли диктофон.

— Я опередил тебя, — сказал Эхуд. — Я купил цифровой рекордер специально для этой поездки. Компактный и с очень хорошим качеством записи. Прекрасная целительница и страшный охотник за головами… у нас должно быть настоящее приключение!

Наша одномоторная «Цессна» летела около часа через изморось девственного тропического леса. Я сидел рядом с пилотом, Эхуд и Таю — позади. Рауль — среди наших рюкзаков и спальных мешков.

Облака клубились вокруг, иногда полностью закрывая обзор. Когда они немного расступились, глазам предстал удивительный пейзаж. Ничего подобного я никогда не видел здесь. Возможно, сказал я себе, это просто воображение. Может быть, дело в репутации человека, с которым мы собираемся встретиться, или в том, что мы отправились в самое сердце джунглей, куда почти никогда не ступала нога чужака.

Из самолета кроны деревьев казались бесплотными, туманными, и их листва больше походила на дым. Они казались нереальными, размытыми.

Некоторые деревья возвышались над остальными, похожие на древних колдунов со спутанными волосами, чьи длинные узловатые руки тянулись, чтобы схватить наш маленький самолет.

Однако я не чувствовал угрозы. Скорее, ощущал, что меня манят или искушают, как сирены своими песнями заманивали Одиссея. Мне хотелось выпрыгнуть из самолета. В голову пришла мысль, которая показалась смешной: быть может, стоит привязаться к сиденью? Затем я понял, что уже сделал это с помощью ремня безопасности. Я несколько раз оборачивался и видел, что Таю и Эхуд оживленно разговаривают. Хотя она не говорила по-английски, но многое понимала. Мы вышли из облаков. Следующее, что я помню, — мы приземляемся на взлетной полосе в племени Тампура.

Выбравшись из самолета, я почувствовал солнечный жар. Солнце почти сбило меня с ног. Я оглядел просеку. Деревья, ограничивающие ее, были огромными, самыми большими из тех, что я видел за всю свою жизнь. Как древние горгульи, защищающие пещеру мага, они отбрасывали гигантские тени на грязную дорогу.

Таю повела нас к навесу около взлетной полосы. Подошли три женщины шуарки с флягами чичи. Я сразу взял флягу и понял, что обязан выпить. Три женщины твердо решили продемонстрировать качество своего напитка. Зная, что они дочери или невестки Тампура, никто из нас не решился отказаться. Когда я опустошил флягу и возвращал ее назад, то посмотрел в сторону леса. И увидел какое-то движение, неясную тень, скользнувшую вдоль плотной стены растительности. Возможно, на меня повлияла чича, но Таю тоже что-то заметила.

— Тампур, — проговорила она в повисшей тишине.

Она поднялась и направилась к этой тени, которая превратилась в человека. Говорили, что Тампуру уже около ста лет, и я ожидал увидеть сморщенного, изможденного старика. И был очень удивлен. Этот невысокий, плотный коренной житель Амазонки с округлым животом больше напоминал Будду, нежели покрытого шрамами старого воина.

Тампур был рад видеть Таю. Он приветствовал ее как собственную дочь и выразил признательность за то, что мы проделали весь этот путь, чтобы послушать его истории. Затем он пригласил нас в свое жилище, примерно в получасе ходьбы от посадочной полосы.

Идя по лесу, он напоминал ягуара. Ни один его мускул не двигался без необходимости. Казалось, он замечает все, хотя ничему не придает особого значения. Его глаза были глазами человека, который способен с первого взгляда понять все, что нужно, о чем угодно. Каким бы старым он ни был, я не сомневался, что, если дело дойдет до драки, я бы предпочел иметь его на своей стороне.

В ту ночь мы сидели вокруг огня в хижине Тампура. Эхуд взял свой цифровой диктофон, и Тампур разрешил ему записать истории, сказав, что они являются важной частью наследия шуаров, которая исчезнет вместе с ним, если кто-нибудь их не запишет. С помощью одного из праправнуков великого воина Эхуд вбил колышек в землю перед Тампуром и повесил на него микрофон. Подозрительно посмотрев на это устройство, Тампур поднял свой мачете, как будто собирался ударить, а потом от всего сердца рассмеялся.

Тампур говорил в микрофон, Таю переводила на испанский, а мы с Раулем пытались передать общий смысл сказанного для Эхуда и для тех, кто будет слушать запись. Тампур признался, что не знает своего возраста, однако он полагал, что ему должно быть примерно восемьдесят-девяносто лет. Он рассказал о междоусобных войнах, когда одна семья шуаров оборачивалась против другой семьи, и о великих войнах, когда шуары объединялись, чтобы сражаться с их общим врагом — ачуарами. Он лично убил больше тридцати врагов. Я спросил, чем он объясняет свою удивительную отвагу.

— Уж точно не своей силой! — сказал он и, смеясь, повернулся кругом. — Всегда найдется тот, кто лучше и сильнее. У меня была вера.

— Вера в победу? Жена Тампура принесла флягу с чичей. Я глотнул ароматного прохладного напитка. Он по очереди оглядел всех нас, заглянув каждому в глаза.

— Нет. Вера в то, что я делаю то, для чего рожден. Поражение — это так же хорошо, как и победа. Единственный важный вопрос: продвинулся ли я по тому пути, для которого предназначен? Я до сих пор жив не потому, что больше всех хочу жить, или лучше обращаюсь с копьем, чем те, кто умер раньше меня, а потому, что это моя судьба — говорить сейчас с тобой и этой маленькой машинкой.

Он вытащил мачете и, прежде чем мы успели что-то сделать, взмахнул им около микрофона. Эхуд в наушниках аж подскочил. Тампур снова разразился смехом.

Я задумался над тем, что он сказал. Мы, жители индустриальных стран, одержимы идеей успеха. Однако великие поэты и философы всех времен говорили, что неудача — важная часть жизни, и что необходимо с радостью встречать падения, старость и смерть, если мы хотим жить полной жизнью.

Я наблюдал, как Тампур взял флягу с чичей и благоговейно поднес ее к губам. Я вспомнил кельтского поэта Дэвида Уайта, который пишет об убывающей Луне и трех днях, когда Луна остается невидимой. Он указывал на то, что те люди, которые отказываются встречаться с «темной» стороной жизни, со своими неудачами, страхами и промахами, могут пребывать в апатии, когда Луна находится в этих фазах.

— Верь в свою судьбу, — продолжал Тампур, передавая флягу своей жене, — поступай так, как велит твой дух, твое сердце. Не думай слишком много. Размышлять стоит, если действительно есть необходимость составить четкий план действий. Но в большинстве жизненных ситуаций нужно прислушиваться, прежде всего, к голосу сердца, потому что сердце знает, как следовать советам духов. Поэтому я слушаю свое сердце и совершаю психонавигационные путешествия к духам. Я верю в них и в то, что они хотят помочь.

Он встал, чтобы подложить хвороста в костер. — Каким образом ты следуешь своему сердцу? — спросил Рауль. — Как ты можешь быть уверен в том, что оно говорит?

— Я слушаю, — сказал он, приложив руку к своему уху. — Твое сердце — это часть Вселенной. Если ты прислушаешься к сердцу, ты услышишь ее голос. Мы называем его Голосом Вселенной или Голосом Души. Он говорит с нами все время. Мы всего лишь должны слушать. Что ты сейчас слышишь?

Все молчали. Рауль застыл с фляжкой, поднесенной ко рту. Я ощущал только костер и звуки джунглей. Потом услышал что-то, что привык называть «мыслью», несмотря на то, что в действительности это своего рода внутренний голос:

«Мне говорят, что я делаю недостаточно, что не слушаю то, что должен слушать. И что сегодня вечером здесь звучит великая мудрость».

— Видишь? — Тампур хлопнул по колену. — Всегда великая мудрость произносится Голосом Вселенной. Нужно только слушать. Твое сердце всегда слушает. Если соединишь руки на груди, это поможет вспомнить.

Он медленно поднял руки и соединил их у сердца. Затем помолчал, прислушиваясь, пока каждый из нас не сделал то же самое.

— Видите? Тампур склонился над огнем. Его улыбка осветила ночь. Он стал петь песню о Голосе Души. Таю было трудно перевести ее до

словно, хотя она сказала, что песня славила аяхуаску, Лиану Души, которая помогает людям слиться с растениями и природой.

— Аяхуаска, — перевела она, — помогает умереть и родиться заново, и в этот момент перерождения мы ясно слышим Голос Вселенной, но, что еще более важно, она прочищает наши уши, так что с тех пор, как мы один раз ее выпили, мы всегда можем слышать Голос.

Я вспомнил разговор с Вьехо Ицей на вершине пирамиды, казалось, с тех пор прошла целая вечность, его слова о том, что растения раскрывают нас, снимая такие барьеры, как страх. Я решил не спрашивать напрямую о превращении, а просто выяснить, насколько убеждения Тампура соответствуют убеждениям Вьехо Ицы.

— Ценишь ли ты деревья за что-то, кроме их целебных свойств и того, что из них строят дома, лодки и делают инструменты?

Тампур стал подробно рассказывать о духах растений. — Они самые сильные, — заключил он. — В моей следующей жизни я буду деревом, а не слабым человеком. Деревья дают нам воздух для дыхания, воду для питья. То, что они предоставляют еду, материал для лодок, копий, стен и крыш наших жилищ, — ничто по сравнению с этим. Вы знаете, что Воздух, Вода, Земля и Огонь — это Четыре Священных Сестры, поддерживающие существование мира. Но Четыре Сестры не смогут существовать, если не станет лесов. Мы не можем жить без лесов. Вы не можете без них жить! Ваши люди там, на севере, не могут жить без этих деревьев.

Таю повернулась ко мне. — Не стоит ли нам записать побольше его историй? Я знал, что для нее, как и для всех нас, это было важно.

Тампур долго рассказывал о своей жизни воина и шамана и о том, как всю жизнь старался улучшить свою способность слушать Голос и действовать в соответствии с услышанным. Он рассказал о многих убитых им воинах, подробно описывая сражения, смерть врагов и песни, которые пел после победы, желая получить защиту Голоса Вселенной, прося у него силу, которая необходима, чтобы и дальше следовать судьбе. Он пел для нас эти песни. Мы все выпили немало чичи.

Я заметил, что мои глаза часто возвращались к Таю. Тихо сидящая рядом с Тампуром, она в свете огня выглядела нежной, безмятежной, святящейся. Показалось, что мои чувства к ней отличались от чувств к лесу, закату или водопаду. На каком-то уровне наши души были едины, но я почувствовал укол совести, когда осознал, что притяжение было еще и сексуальным.

Тампур замолчал. Он посмотрел на меня. Затем на Таю. — Что ж, — сказал он, всем корпусом поворачиваясь к ней. — Хватит о войне. Давайте поговорим о любви.

Она посмотрела на меня — или я просто фантазировал? — когда переводила эти слова.

Немолодой голос Тампура дрожал от восторга, когда он рассказывал о церемонии шуаров, которая проводится несколько раз в год. Мужчины и женщины собираются в противоположных концах жилища. Мужчины бьют в барабаны, а женщины поддерживают ритм, потрясая танцевальными поясами, украшенными нитками бусин и ракушек, свисающих с их бедер. Ряды сближаются и расходятся. Люди меняют свое положение в ряду. Постепенно образуются пары и исчезают в лесу. Утром мужья и жены воссоединяются, и все произошедшее прощается.

— Прекрасный обычай, — заметил Тампур в завершение своего рассказа. — Решает многие проблемы до того, как они появляются.

Наконец, далеко за полночь, мы отправились спать. Я благоразумно положил спальный мешок между мешками Рауля и Эхуда. Таю легла по другую сторону огня. Я не мог заснуть, хоть и устал за день. Перед глазами все еще стоял образ Таю, сидящей в свете костра рядом с Тампуром. Она встала, чтобы танцевать передо мной. На ней был пояс для танцев, бусины и ракушки качались вместе с ее бедрами. Затем она начала исчезать.

Вдруг я услышал голос, строгий и мужественный. Возник образ мужчины в черном костюме, стоящий перед телевизионными камерами.

— Чтобы избежать искушения, я никогда не позволяю себе ехать в машине с женщиной, если нет кого-то третьего. Никогда. Даже с моей секретаршей. Никогда не обедаю наедине с женщиной.

Голос был знаком, но я не мог определить, кому он принадлежит. Я сел. Костер ярко горел, казалось, все спали. Я так хотел, чтобы Таю проснулась, посмотрела на меня, заговорила. Страстно желал услышать ее голос. Снова услышал мужской голос и на этот раз вспомнил, кто это. Проповедник Билли Грэхем, дающий интервью на национальном телевидении. Репортер спросил преподобного Грэхема о том, приходилось ли ему бороться с искушениями.

Я улегся обратно, испытывая облегчение от того, что понял, откуда взялся этот образ. Блики огня отплясывали на соломенной крыше над головой. Судя по всему, Билли Грэхем обращался непосредственно ко мне. Избегай ситуаций, в которых могут возникнуть искушения. Я похвалил себя за то, что между мной и Таю был костер. Закрыл глаза.

Затем увидел, как на меня надвигается лицо Таю. Ее мягкая улыбка заставила снова задуматься, пересмотреть свои выводы. Почему я должен хвалить себя за то, что избегаю ее? Она прекрасный человек, мудрый учитель. Моя реакция выросла из другого чувства, очень коварного — чувства вины. Я понял, что слова Грэхема являются манипулятивным инструментом нашей культуры, которая спекулирует на чувстве вины, чтобы нас контролировать. Никогда не оставаться наедине с женщиной! Что стоит за этой фразой? Такой подход отделяет людей друг от друга точно так же, как научная система создала непреодолимую пропасть между биологическими видами.

Тогда я вспомнил историю про Еву и змея-искусителя. Дьявольская женщина, дьявольская природа. Как рождаются подобные идеи? Что внутри нашей культуры возводит эти препятствия, подавляет все естественное и мешает ценить наши природные аспекты? И что заставляет считать, что мы вправе навязывать эти идеи и ценности другим?

Осознав, что нужно поспать, что я не смогу сейчас ответить на все вопросы, я замедлил свой внутренний ритм, чтобы перестать об этом думать. Постарался найти образ, который помог бы заснуть, и вернулся к истории Тампура о любви, празднике, мужчинах и женщинах, собирающихся провести ночь вместе. Передо мной проплывали образы. Подобно призракам, они выплывали из леса — шуары всех возрастов выстраивались для ритуала блаженства. Я почти не удивился, увидев собственное лицо в обеих шеренгах танцоров, женской и мужской. Я чувствовал себя умиротворенным и довольным.

Я заснул. Но осознавал треск костра, звуки леса, окружающие меня, Тампура и его семью, Таю, ночь… и все же я спал, как будто границы между бодрствованием и сном растворились.

В какой-то момент я заметил, что больше не сплю. Меня тянуло в джунгли, как будто они звали меня. Взглянув на угли очага, я решил, что, должно быть, спал несколько часов. Посмотрел на Таю. Она не шевелилась.

Я лег, плотно завернувшись в спальный мешок, и сказал себе, что это просто воображение. Затем вспомнил про Голос Души, Голос Вселенной. У меня возник вопрос: что такое воображение? Не этим ли словом мы, на самом деле, называем Голос?

Я выбрался из спального мешка и встал. В хижине было темно, свет исходил только от тлеющих углей. Собака подняла голову и заскулила. Затем снова заснула. Больше не раздалось ни звука.

Я вышел наружу. На небе сверкали звезды. Между деревьями то тут, то там мелькали светлячки. Понял, что забыл фонарик, но не хотел возвращаться за ним, чтобы не разбудить никого. Я знал, где тропинка, и, в любом случае, света звезд достаточно, чтобы различать деревья. Медленно вошел в ночь, чувствуя, что меня влечет какая-то непонятная сила. Я соединил руки возле сердца и понял, что все делаю правильно.

Звуки ночных джунглей казались громче, чем раньше, как будто они были хором, аккомпанирующим Голосу. Я пытался представить себе тех, кто их издавал. Мысленно видел лягушек, жаб, насекомых всевозможных расцветок и форм, филинов и сов, маленького оцелота и горящие глаза ягуара. Замедлил шаг, но продолжил двигаться через лес.

Деревья вдруг расступились, и я оказался на поляне. Замер. Над кронами деревьев сверкнул синеватый отблеск. И еще раз. Затем он поднялся над лесом — мерцающий шар синего цвета, подобный тому, что я видел во время путешествия, которое совершил на пирамиде майя вместе с Вьехо Ицей. Он повис над верхушками деревьев. Появился еще один светящийся шар. Он, казалось, материализовался прямо из воздуха. Они оба парили рядом.

Огромные шары энергии приблизились ко мне, а затем быстро исчезли, скрывшись за плотной стеной деревьев тропического леса. Кажется, я простоял там очень долго в надежде, что они вернутся. Я чувствовал себя одновременно полным энергии и опустошенным.

Я вспомнил тот день на пирамиде майя с Вьехо Ицей, и то, как превратился в шар энергии, который из золотого стал синим и увеличивался до тех пор, пока его диаметр не стал примерно равен моему росту. Вспомнил Вьехо Ицу, который рассказал, как использовать камень-проводник, и о том, как этот камень двигался вокруг и касался энергетического шара. Вспомнил, как услышал Голос Души (теперь я понимал, что это был именно он!), говорящий, что мое желание превратиться в шар энергии — это мечта, а не фантазия. Кажется, моя мечта начала сбываться.

Я хотел бежать в джунгли за этими огнями, но что-то меня удержало. Я был уверен, что снова встречусь с ними. Наконец, я повернулся и поспешил обратно к жилищу Тампура. Я в последний раз обернулся, чтобы посмотреть в ту сторону, где исчезни синие шары. Никаких признаков.

Ничто не изменилось. Собака подняла голову, когда я вошел, и, узнав меня, помахала хвостом. Я забрался обратно в спальный мешок и некоторое время сидел, рассматривая тлеющие угли.

Позднее той ночью мне приснился сон. По крайней мере, показалось, что это был сон, хотя на следующий день, когда я рассказывал о нем, Рауль предположил, что это могло быть чем-то большим. Я медленно скользил по небу, окруженный синим сиянием, смотря на пустыню внизу. Через пески двигались люди и животные. Время от времени один из людей поднимал голову и указывал на меня. Они следовали за мной. Я чувствовал тепло, восторг, знал, что это длится уже много дней. Вдруг на горизонте увидел город. Рядом с ним была маленькая пещера. Я завис над ней. Внутри пещеры увидел людей, животных и новорожденного младенца. Люди, следовавшие за мной, вошли в пещеру. Я поднялся выше в небо, откуда мог видеть всю эту равнину, город и пещеру. От того места, где спал ребенок, расходились золотистые лучи.

Я проснулся потому, что рядом кто-то смеялся. Было темно. Когда глаза привыкли к освещению, я увидел фигуры, копошащиеся около углей. Кто-то подложил дров и раздул огонь. Пели птицы, и ночь перешла в утро, неясный туманный свет. Смех стал громче. Я сел. Вся семья шуаров была на полу: младенцы, дети, взрослые, даже Тампур. Они устроили веселую возню, играя с каким-то маленьким животным, скорее всего, обезьянкой.

Рауль присел рядом со мной. — Они никогда не становятся взрослыми, — сказал он. — Старейшины

шуаров однажды сказали мне, что вечером старики учат молодежь традициям племени, а утром дети учат взрослых игре.

Мы убрали спальные мешки и приготовились к отъезду в Капави, где ждал Хайме, работавший над проектом экологического поселения. Пока Рауль и Таю готовили завтрак, я оказался наедине с Тампуром и его правнуком-подростком, который говорил как на языке шуаров, так и на испанском. Мы втроем вышли из хижины. Я воспользовался возможностью и рассказал Тампуру о синих шарах в небе.

Слушая, он кивал головой и довольно улыбался. Когда я закончил, он произнес одно слово, которое не нуждалось в переводе:

— Китиар. — Китиар? — поразился я. — Это был Китиар? Он энергично кивнул. — Китиар. — Это не были инопланетяне? С другой планеты? — Да, да, — сказал он, помахав руками над головой. — Китиар. Другие планеты. Духи джунглей. Китиар.

Он похлопал меня по спине. Затем мне пришел в голову вопрос: — Ты знал, что я друг Китиара? Он кивнул. — Откуда? Он указал в направлении того места, где прошлой ночью были синие шары.

— Мы все едины, — сказал он. Я рассказал, как Китиар предсказал, что станет летучей мышью, что

видел ее, когда Китиар лечил меня, и о том, что случилось той ночью, когда Китиар исчез.

— Да, — уверенно сказал он. — Китиар стал летучей мышью. Теперь — синими шарами. Он есть то, что он есть.

Затем помолчал и снова похлопал меня по спине. — Не думай так много. Его руки дотронулись до моего сердца. Мы немного постояли. Звуки пробуждающихся джунглей наполняли воздух. Глядя в сторону верхушек деревьев, он медленно заговорил.

— Мы, старые шуары, можем становиться деревьями и животными. Мы знаем, что во время шторма нужно гнуться, как пальмы, чтобы не вырвало с корнем. Шаманы меняют форму и используют это против своих врагов. Научись быть шаром энергии, как твой учитель, Китиар.

За завтраком я рассказал Раулю и Эхуду про синие шары. Рауль был очень взволнован.

— Хайме видел их пару недель назад в Капави, где мы будем уже сегодня ночью.

Во мне проснулось недоверие. — Те же самые шары? Ты уверен? — Я так думаю. Но мы ведь встретимся с ним всего через несколько часов! Он сам может все нам рассказать.

Я почувствовал облегчение: если Хайме действительно видел эти шары, значит, они мне не привиделись. Мы поблагодарили хозяев и понесли свои сумки к взлетной полосе. Несмотря на ранний час, было уже необычайно жарко. Воздух неподвижен. Мы сложили все под навес, под которым накануне пили чичу.

Я сидел в тени, погруженный в размышления о прошлой ночи. Ватага детей, выскочив из леса, побежала к нам.

— Они услышали самолет, — удивленно покачал головой Рауль. — Как бы я ни напрягал свой слух, они всегда слышат первыми.

Самолет сделал круг, чтобы убедиться, что мы на месте, а затем опустился на грязную посадочную полосу. Посадка была настолько жесткой, что я удивился, как он не лишился всех заклепок на фюзеляже. Мы поднесли свои пожитки к самолету и забрались внутрь. Однако когда пилот нажал кнопку запуска двигателя, ничего не произошло. Он пытался снова и снова, но двигатель молчал.

— Батарея! — воскликнул он, стукнув кулаком по сиденью. Затем открыл свою дверь, достал коробку из-под сиденья и расплылся в улыбке.

— Слава Богу! Дева Мария не оставила нас. У меня есть веревка! — сказал пилот, подняв моток толстой веревки, которыми обычно привязывают яхты. — Все на выход. Мы все-таки его заведем.

Я думал, что он шутит, пока он не начал наматывать веревку на ось пропеллера. Эхуд достал видеокамеру и начал снимать происходящее. Пилот выстроил нас всех под прямым углом к самолету, всех, кроме Эхуда, которому разрешил продолжать съемку. Все крепко ухватились за веревку. Мы собирались запустить двигатель самолета так же, как я запускал мотор старой лодки на озере в Нью-Хэмпшире: вручную раскручивая маховик с помощью веревки! Это казалось нелепым.

Мы налегли на веревку. Удивительно, но пропеллер начал проворачиваться. Сначала очень медленно, а затем все быстрее. С веревкой на плечах мы побежали и услышали, как заработал двигатель. Мы стояли, ловя ртами воздух, и смотрели на солнечные блики, плясавшие на пропеллере.

После того, как мы, наконец, взлетели, я засомневался: не сошел ли я с ума. Зачем мы завели этот ненадежный самолет? Что, если двигатель решит заглохнуть прямо сейчас? Потом успокоился. Смотря вниз на верхушки деревьев, я был поражен их величием. Самые высокие росли уже сотни лет. Я вспомнил истории про короля Артура и его рыцарей, которые бабушка читала мне в детстве.

Большая старая книга с засаленными страницами, которая передавалась из поколения в поколение в семье моего отца, украшенная яркими иллюстрациями. Очень отчетливо, как будто эта книга была открыта у меня на коленях, я вспомнил картинку, на которой сэр Галахэд едет верхом через заколдованный лес на могучем скакуне. Солнце пробивается через кроны деревьев. Его плащ и сбруя его лошади ярко-красного цвета. Он смотрит вверх, на образ, ярко сверкающий на фоне бледно-голубого неба. Это Святой Грааль. Я был восхищен этой иллюстрацией и часто открывал книгу, чтобы посмотреть на нее.

Было что-то близкое и знакомое в образе Грааля, парящем над деревьями, оно, казалось, звало меня куда-то, как будто между нами существовала некая связь. В голову снова пришла мысль, которая, скорее всего, зародилась еще в детстве, когда бабушка читала мне эту историю. Точнее, это было скорее чувство, чем мысль; творение сердца, а не ума. Ощущение, что вся жизнь — это поиск. Подобно рыцарям Круглого стола, я отправился в путь в поисках чего-то божественного.

— Ты тоже видел эти шары, — спросил Хайме, как только мы приземлились в Капави.

Я чувствовал, что он испытывает такое же облегчение, как и я, узнав, что кто-то еще их видел. То, что случилось с ним, было похоже на произошедшее со мной. Шары тихо парили рядом, а затем улетели. После снились яркие сны, хотя, когда он проснулся, то не мог вспомнить никаких подробностей.

Наш разговор прервал крик. Группа мужчин и женщин-ачуаров окружила Таю. Они походили на разъяренных пчел, защищающих свой улей. Мы подбежали к ним. Двое мужчин стояли очень близко к Таю. Один толкнул ее. Хайме ворвался внутрь круга. Он обнял ее за плечи и, взмахнув в воздухе рукой, что-то прокричал. Затем резко повернулся к человеку, толкнувшему ее, и начал ему что-то говорить.

Ачуары попятились. Один из мужчин произнес небольшую речь, обращаясь к толпе. Хайме замахал на него руками. Слово взял другой, старик, до того момента хранивший молчание. Мужчины и женщины расступились, но уходить не спешили.

Старик сказал что-то Хайме строгим голосом. Слова были произнесены на языке ачуаров. Хайме повернулся к мужчине, который толкнул Таю, тот стоял в стороне и выглядел раскаивающимся. Голос Хайме звучал успокаивающе. Вдруг тот, к кому он обращался, улыбнулся, встал рядом и перевел на испанский язык слова, сказанные старейшиной.

— Она шуарка, наш враг. Мы убьем ее, если она не улетит на своем самолете обратно.

Рауль встал рядом с Таю. Он говорил, что она должна остаться, указывая, что она наш переводчик.

— Я говорю по-испански. И буду переводить для вас, — настаивал ачуар. — Она только что была у Тампура. Он убил моего отца.

Он ударил себя в грудь. Хайме отвел Таю, Рауля и меня в сторону. — Ты моя сестра, — сказал он ей, — но я думаю, что, к сожалению, тебе стоит уехать. Если останешься, твоя жизнь будет в опасности. Здесь в последнее время происходят странные вещи. Эти люди очень напуганы.

После отъезда Таю я чувствовал какую-то пустоту. Я смотрел, как самолет исчезает за деревьями, и гадал, о чем она думает. Размышлял о равновесии. Теперь мы, мужчины, остались без женщин. Хотя вокруг были женщины-ачуарки, они казались врагами. В конце концов, я тоже только что от Тампура! Мужчины без женщин, говорят шаманы, — это или мужчины на войне, или мужчины, потерявшие равновесие.

Хайме повел нас через джунгли прочь от взлетной полосы. Все мы были очень подавлены. Рауль и Эхуд заговорили о латиноамериканской истории и той роли, которую в ней сыграла церковь. Скорее для того, чтобы перестать думать о Таю, чем из любопытства, я спросил Хайме, почему ачуары были напуганы.

— Ходят упорные слухи о войне между Эквадором и Перу за нефть, Джон. Люди все время слышат выстрелы около границы. И потом… — Он помолчал и посмотрел мне в глаза. — Мы с тобой уже давно дружим. Я говорю тебе это не для того, чтобы задеть тебя, а потому, что так я воспринимаю ситуацию. Твои люди оказывают огромное давление на ачуаров.

Я спросил, кого он называет «моими людьми» и о каком давлении говорит. Он положил широкую ладонь мне на плечо.

— «Твои люди» — это гринго, брат, и они заставляют ачуаров вырубать леса. Нефтяные компании к северу отсюда просто-напросто изгнали народы ваорани, кофан и секойя. Они сожгли тысячи гектаров леса, отравили реки и вызвали эпидемии неизвестных в прошлом болезней. Ачуары все это видели.

Он повернулся и обнял меня. Затем его глаза встретились с моими. — Конечно, я знаю, что ты не один из них. Я знаю это. — Спасибо, — сказал я, с трудом улыбаясь. Мы пошли дальше. Через некоторое время он продолжил: — Теперь ачуарам трудно выжить в джунглях. Как и у шуаров, их численность стремительно растет. Вокруг вырубают леса. Здесь очень большие проблемы. Охота и собирательство больше не могут прокормить. Они знают, что рано или поздно их заставят открыть дорогу нефтяным и золотодобывающим компаниям, а также тем, кто заинтересован в красном дереве и других ценных породах. Им нужны деньги. Я пригласил тебя сюда еще и потому, что хотел, чтобы ты узнал об их проблемах и, возможно, нашел способ помочь.

Мы дошли до просеки, потом до небольшого озера. Группы мужчин-ачуаров копали ямы у берега и устанавливали столбы.

— Ачуары, — продолжал Хайме, — не нуждаются в подачках. Они хотят внести свой вклад в общее дело. Они верят, что могут многому научить всех нас.

— Я тоже в это верю, — сказал Хайме. — Они так много знают о растениях, духовности, о любви к земле и друг к другу — это, пожалуй, может послужить основой для создания школы нового типа. Где они будут рассказывать нашим людям о самих себе.

Видишь ямы? Когда дом будет построен, американцам и европейцам в нем будет очень комфортно — хорошая еда, безопасная питьевая вода, однако это будет настоящее жилище ачуаров. Это будет безопасное место, где чужаки могут чувствовать себя в безопасности и в то же время жить в единстве с джунглями.

Хайме напомнил, что эквадорские бизнесмены вложили более миллиона долларов в этот проект.

— Они сделали это, — сказал он, — ради будущего всего человечества, поверив тому, что я им сказал. Большинство из них никогда не бывали здесь. Скорее всего, они никогда и не приедут. Замысел дома и материалы принадлежат ачуарам, здесь нет ни одного гвоздя. Я просто помогаю им понять то, что может понадобиться гринго, если решат приехать сюда. Все рабочие — ачуары. Дом будет находиться в их собственности, инвесторам принадлежит лишь право аренды, согласно которому они могут использовать его в течение пятнадцати лет.

— Но у них есть свои ожидания. — У инвесторов? О… конечно. Они рассчитывают, что их вложения не только окупятся, но и принесут приличные проценты. Однако думаю, что они делают это и ради надежды, которую принесет реализация проекта. В конце концов, есть более надежные способы получить проценты с вложений.

Он помолчал. — У меня есть вера, — сказал он после паузы. — Чтобы изменить мир, мы должны изменить мечту. Мы должны верить.

— Хайме, — спросил я, — чего ты ждешь лично от меня? Как я могу помочь этим людям?

Он улыбнулся. — Просто слушай. И смотри. Открой глаза и уши. Мечтай. И не забывай, чему ты научился.

Я рассмеялся. — Так просто? Он взглянул на меня. — Это все, о чем я могу просить. Мы шли молча. Почему-то мне пришел в голову отрывок из Бхагавад-гиты. Тот живет в мудрости, кто видит себя во всем и все в себе. Тот навсегда свободен, кто выбрался из клетки эго.

Я процитировал отрывок для Хайме. Он кивнул. — Мудрая книга. Я пересказал разговор с Тампуром о Четырех Священных Сестрах. — Бхагавад-гита рассказывает, что внутри каждого есть голос, который говорит одно и то же: в действительности мы хотим не денег, славы и материальных благ, а мира во всем мире, любви, а также чистой земли, чистой воды и чистого воздуха. Мы хотим избавиться от дурных привычек и негативных мыслей, которые мешают жить в мире с собой, окружающей средой и нашими соседями.

Мы провели вечер, прогуливаясь по территории строительства и в джунглях. Затем, перед самым заходом солнца отправились к притоку реки Пастаза в месте, где часто собираются амазонские пресноводные дельфины, чтобы ловить рыбу и играть. Мы примерно полчаса ждали их появления. В тот день они не появились.

— Так бывает, — объяснил Хайме. — Это часть природы. Иногда они здесь, иногда — нет. У нас не будет клеток и оград, чтобы посетители могли увидеть жизнь дикой природы.

Два дня спустя мы были приглашены на обед с группой старейшин ачуаров. Это были те люди, которые принимали решения, определяющие судьбу их народа. Нам сказали, что они здесь уже с момента нашего прибытия, причем некоторые проделали долгий путь, чтобы встретиться с нами.

Позднее в тот день мы вчетвером отправились на встречу. В помещении вдоль стен сидели около двух дюжин людей — старейшин. Переводчик провел нас вокруг и представил каждому по очереди. Затем нам тоже дали по табурету.

Несколько старейшин произнесли приветственные речи, при этом каждый из них вставал и поворачивался к нам. Язык встречи был очень официальным. Хайме взял слово и представил нас. Он объяснил, что Рауль, который организовал финансирование для строящегося комплекса, является его партнером по экотуристическому бизнесу, что я писатель, чьи идеи достигли многих стран, и что Эхуд — издатель, выпускающий книги, оказывающие влияние на миллионы людей по всему миру.

Он прикоснулся к голове каждого из нас. — Эти люди пришли предложить свою помощь и прикоснуться к вашей мудрости.

Затем началось обсуждение. Женщины внесли фляги с чичей. Атмосфера стала менее официальной.

Многие из старейшин говорили, напрямую обращаясь к нам, я был поражен их искренностью и открытостью. Почти все говорили о той дилемме, которая стояла перед их народом. За последние десять лет все радикально переменилось. Хотя поначалу казалось, что деятельность врачей и миссионеров приносит их народу много пользы, теперь ачуары уже не были уверены в том, что перемены действительно были к лучшему.

— Сейчас выживает гораздо больше наших детей, чем раньше, — сказал старый воин. — Мы живем дольше. Но нам угрожает голод. Мы не можем прокормить семьи охотой. Слишком много людей, слишком мало добычи. Мы должны встать на колени и просить милости. Это оскорбительно. Белый человек сделал из нас рабов. Он победил нас не оружием, а книгами и лекарствами.

Он вызывающе посмотрел вокруг. Другой старейшина рассказал, как группа ачуаров вышла из джунглей и через Анды добралась до Кито, чтобы потребовать от правительства признания их права на землю. Вместе с другими коренными жителями, студентами и просто сочувствующими они разбили лагерь прямо на площади и находились там до тех пор, пока президент не обратил на них внимание. После того, как правительство даровало ачуарам право на владение одним миллионом акров, они решили, что их настойчивость была вознаграждена.

— Мы праздновали возвращение наших людей с красивыми бумагами, — сказал старейшина. — А через несколько месяцев нам сказали, что если большие компании найдут нефть или золото на нашей земле, право на владение не принесет ничего хорошего. Они могут изгнать нас, если захотят, так же, как они поступили на севере с ваорани и кофан.

Я был всем сердцем на их стороне, когда они начали говорить о том, что представляет собой культура белых людей.

— Что мы можем сказать своим детям, когда им предлагают винтовки и радио? — спросил один из них. — Будто они не должны иметь того, что есть у ваших детей? Но какой ценой достаются нам эти вещи? Мы прекрасно знаем, что незнакомцы не предлагают подобных подарков, если ничего не хотят получить в обмен.

Когда он сел, встал следующий, ветхий старик, опираясь на палку. — Вскоре дарители возвращаются и просят разрешения срубить это старое дерево здесь и вот это — там. Наша молодежь хочет еще подарков, поэтому соглашается. «Что значит какое-то старое дерево?» — спрашивают они. «Мы должны быть современными, — говорят они. — Нашим детям нужны прививки. Им нужна еда, которой джунгли уже не могут им дать». Что нам отвечать им?

Все, что мы могли, — это сидеть и слушать, а затем, после того, как они закончили, сказать им, что мы услышали их боль и что наши сердца плачут.

— Плачут не только об ачуарах, — добавил я. — Еще о ваорани, кофан и шуарах — о ваших друзьях и врагах. И о моем народе, ибо я верю, что это один из самых несчастных народов на земле. Мы идем по пути, который ведет к пропасти, и увлекаем за собой всех остальных. Не только людей, но и животных, и растения. Это трагедия.

Эхуд подчеркнул, что люди по всему миру сталкиваются с подобными проблемами. Он описал положение австралийских аборигенов, коренных жителей Борнео и тибетцев. И заверил старейшин, что их слова будут услышаны.

Я предположил, что мы нуждаемся в их помощи не меньше, чем они в нашей. И что мой народ должен научиться любить священные стихии. Я говорил о сотрудничестве, описывая его как мост, по которому в обоих направлениях перемещаются помощь, знания, сострадание и энергия. Кроме того, сказал, что сейчас мои земляки мечтают только об увеличении своего благосостояния и о контроле над миром, но что по возвращении в США я сделаю все, чтобы изменить их коллективную мечту.

Потом у меня появилась другая мысль. Я посмотрел прямо на старика с длинной тростью.

— Вы говорите, что ваши молодые рубят деревья, поскольку хотят продолжать получать подарки. Что, если я найду способ доставлять им подарки или деньги, при условии, если они не будут ничего рубить?

Медленно, тяжело опираясь на палку, он снова поднялся. Его глаза встретились с моими.

— Эти леса нам не принадлежат. Они не принадлежат ни одному человеку и в то же время принадлежат всем. Да, мы используем их для постройки домов и для других целей. Но всегда с их разрешения. Мы ценим и уважаем каждое дерево. Мы знаем, что леса гораздо старше нас и что они переживут всех нас. Срубая их неуважительным образом, твои земляки могут погубить всех людей. Но леса выживут. Вы не уничтожите их. Ты точно знаешь, что вы, люди на севере, не можете жить без этих деревьев. У вас не будет воздуха, чтобы дышать, воды, чтобы пить, не будет жизни. И все-таки именно твои земляки приходят сюда, предлагая нам пачки бумажных денег, чтобы срубить это старое дерево здесь, или несколько старых деревьев вот там. Зачем? Мы не знаем. Иногда твои люди увозят деревья, сплавляя их по течению рек. Иногда вы сжигаете их и затем помещаете в огромные башни, которые касаются облаков и запускают свои длинные жала глубоко-глубоко в Мать-Землю, чтобы из нее текла черная кровь. Почему? Кто может на это ответить? Мы знаем только, что те твои люди — зло, они черные колдуны. Теперь сюда пришел ты. Хайме говорит, что ты друг. Мы верим ему. Ты говоришь, что можешь платить нашей молодежи, чтобы они не продавали деревья, которые им даже не принадлежат, вашим черным колдунам? Отлично! Значит, так ты сможешь защитить своих же людей. Эти деньги и подарки гарантируют, что у ваших детей будут воздух и вода.

Он опустился обратно на свой табурет.

В течение следующих нескольких дней мы ходили по лесу и совершали прогулки на каноэ по рекам, стараясь узнать как можно больше об ачуарах, их знаниях о растениях и животных и об их восприятии мира. Это был потрясающий опыт, однако меня огорчало, что, возможно, мы наблюдали закат традиции, которая уходит корнями в далекое прошлое. Возможность принять участие в жизни этих людей я воспринимал как великую честь, однако очень огорчало то, что скоро они познакомятся с западным материализмом, который оказал такое разрушительное воздействие на мою собственную культуру.

Затем пришло время покидать Капави. Мы принесли вещи к реке и погрузили их в огромное каноэ, длиной в пятьдесят футов. Мы направлялись к дому шамана ачуаров, расположенному во многих часах пути вверх по течению, в деревне, где почти никогда не было чужаков. Нас предупредили, что многие там никогда не видели белого человека, и что нельзя предсказать, как они на нас отреагируют.

Когда мы начали путешествие вверх по реке, с нами отправились почти тридцать местных жителей, и каноэ было загружено множеством наполненных корзин.

По пути мы высаживали пассажиров около небольших тропинок, уходящих в лес. Все они работали на стройке Хайме и время от времени возвращались домой, чтобы привезти провизию и помочь с накопившимися делами.

Я заметил, что чем дальше мы продвигались, тем более пугливыми и осторожными становились люди на берегу. Поначалу только дети разворачивались и убегали, когда они замечали Хайме, Эхуда, Рауля и меня. Затем так стали вести себя и пожилые люди. Но потом от нас уже прятались все. Когда я спросил об этом Хайме, он сказал, что те, кто никогда прежде не видел белых людей, приходили в ужас от нашей внешности.

— Одна из их легенд, — объяснил он, — рассказывает об эвиа, огромных белых людоедах, которые поедали ачуаров. Даже самые могучие воины не могли справиться с ними. Постепенно эвиа были истреблены Эцаа, богом Солнца. Но теперь люди думают, что, возможно, некоторые эвиа выжили. И это мы.

Я заметил, что мы четверо возвышались над ачуарами, чей средний рост, для мужчин, составлял примерно пять футов шесть дюймов. Я молчал, хотя меня интересовал вопрос: не являемся ли мы действительно людоедами, появление которых предсказывала легенда ачуаров, людоедами, которые не только уничтожают их леса и культуру, но и угрожают выживанию всего человечества?

Поездка была потрясающей. Мы проплывали мимо самых живописных тропических лесов, которые я когда-либо видел. Погода менялась каждые несколько минут. То лил дождь, то светило солнце, и мы видели рождение и смерть бесчисленных радуг. Мы видели многих обитателей джунглей, в основном, птиц, многие из которых были занесены в Красную книгу. В воздухе порхали бабочки. Мы чувствовали на себе взгляды из-под воды и из лесной чащи.

Мы прибыли к жилищу шамана вскоре после заката. Оно было расположено на высоком берегу реки. Традиционный овальный дом был поистине огромным. Это самый роскошный из всех индейских домов, которые мне доводилось видеть. В длину он был около сотни футов, а его тщательно уложенная тростниковая крыша в центре достигала высоты трех-четырехэтажного дома. При нашем приближении дети разбежались, бросившись в джунгли.

Сам шаман, Цуканка, был моложе, чем я ожидал: ему было, пожалуй, немного за тридцать. Однако его авторитет не подвергался сомнению. Люди расступились, когда он вышел встретить нас. Мы чувствовали его силу, его арутам, воинский дух. Перед нами был мужчина, который не боялся столкновений ни с людьми, ни со злыми духами. У него был пронизывающий взгляд. Он не говорил на испанском, однако я откуда-то знал, что трудностей в общении у нас не возникнет.

Несколько десятков людей были приглашены в его дом на вечернюю церемонию. Я решил, что они поняли, что мы все-таки не эвиа. Или, возможно, они просто пришли посмотреть, как Цуканка уничтожит огромных белых людоедов. Снаружи солнце только опускалось к горизонту, но внутри уже было темно. Мы разложили свои спальные мешки вдоль стены. Я чувствовал, как ачуары напряженно нас разглядывают, особенно дети. Некоторые подходили, чтобы потрогать нас, и тут же бросались прочь.

Шаман сидел на табурете в центре своего огромного жилища. Освещенный пламенем костра, полыхавшего перед ним, он раскачивался из стороны в сторону, как будто под порывами невидимого ветра. Внезапно все замерли. Наступила тишина. Даже дети замолчали. Это было очень странно. Не было никакого сигнала, однако все молчали и не двигались.

Цуканка подозвал нас к себе. Он указал на меня, затем на стул рядом с костром. Я сел. В свете огня я мог видеть в его руках маленький камень, похожий на тот, который дал мне Вьехо Ица. Он подышал на него и тихо запел. Затем передал камень мне. Я заговорил с ним по-английски, прося помочь превратиться в шар энергии, подобный тем, которые я видел на вершине пирамиды на Юкатане и рядом с хижиной Тампура. Я вернул камень ему. Он кивнул, как будто все понял.

Он бросил камень в небольшой сосуд и снова запел глубоким, утробным голосом. Это было наполовину рычание, наполовину мурлыканье. Мне представилась любовная встреча ягуаров. Он поднес емкость двумя руками к своему сердцу. На мгновение пение стало громче, затем замолкло. Он передал мне сосуд.

Я выпил темной жидкости. О мои зубы стукнулся камешек. Я позволил ему остаться в этом положении и прикоснулся к его гладкой поверхности языком.

Я бродил снаружи. Ночь была необычайно темной, на небе не видно ни одной звезды.

Я знал, что я принял аяхуаску в небольшой концентрации. Вкус отличался от аяхуаски, которую я несколько раз пробовал у шуаров, — не такой горький и насыщенный. Я был уверен, что меня не вырвет, как происходило при больших дозах.

Рауль присоединился ко мне. — Другая, — сказал он. Мы молча стояли на границе темной массы деревьев, за которой простирались джунгли. В доме Цуканка начал петь. Затем я услышал шипение змеи. Я отпрыгнул назад, только потом поняв, что этот звук издавал Рауль. Он показал на небо.

Проследив за его пальцем, я увидел звезду. Она была очень яркой, и казалось, что кроме нее на небе нет других звезд. Она притягивала меня. Я почувствовал его руку на моем плече. Звезда пульсировала, переливаясь разными цветами — зеленым, синим, красным.

— Удивительно! — Рауль сжал мое плечо. Казалось, звезда движется в нашу сторону. Мы долго стояли и наблюдали за ней.

— Она будто бы говорит с нами, — сказал он. — Как будто у нее есть лицо. Чуть позже он спросил, напоминала ли она чем-нибудь синие шары.

Я мог ответить только, что внешне — нет. Я потерял счет времени и ничего уже не замечал, кроме звезды, которая продолжала пульсировать. Наконец, она приблизилась к нам, а затем снова ушла назад и больше не притягивала наши взгляды, став одной из миллионов других звезд, освещавших эту ночь.

Эхуд вышел из дома к нам. Мы втроем стояли под ночным небом. — Это была прекрасная песня, — сказал Эхуд. Только тут я осознал, что Цуканка замолчал. Скорее всего, шаман отдыхал. Эхуд предложил прогуляться вдоль реки. Он сказал, что Хайме заснул.

Мне захотелось вернуться в дом. Я не хотел вместе с ними идти к реке, но настоял, чтобы они шли без меня.

— Я не думаю, что кто-либо из нас нуждается в няньке. Эта аяхуаска по крепости примерно равна половине стакана чичи.

Мы рассмеялись. После того, как они ушли, я остался один на небольшой поляне около дома. Я смотрел на верхушки деревьев. На фоне звездного неба они были похожи на гигантские головы с растрепанными волосами. Возможно, подумал я, усмехнувшись, они прибыли сюда с синими шарами много веков назад. Цуканка снова запел, и казалось, что через него говорят деревья. «Мы здесь, чтобы помочь тебе, — казалось, говорили они. — Когда тебе понадобится энергия или совет, приди к нам». Я вспомнил Китиара и разговор с ним о духах деревьев. Не говорил ли он чего-либо об инопланетянах? Затем на память пришли слова Тампура о Китиаре: «Другие планеты. Духи джунглей. Китиар».

Я вспомнил об аяхуаске, однако осознавал свое присутствие в материальном мире так отчетливо, как никогда прежде. Я повернулся и вошел в дом. От огня остались только раскаленные угли. Я остановился у двери, чтобы дать возможность глазам привыкнуть. Уловил какое-то движение. В нескольких ярдах от того места, где тлел огонь, что-то медленно колебалось, как будто поднималась и опускалась чья-то рука. Я направился в ту сторону.

Цуканка все еще сидел на табурете. Хотя его лицо покрывала тень, я знал, что он улыбается. «Ляг», — казалось, беззвучно говорит он. Я подошел к соломенной циновке, лег на спину, на плотно утоптанную землю. Подумал, что чувствую, как в меня втекает энергия земли. Цуканка снова начал тихо напевать.

Пронеслось дуновение теплого ветра. Я был полностью расслаблен. Меня окутывало чувство благополучия. Шаман положил руку мне на глаза. Через его пение пришли слова: «Твои предки были шаманами, все люди на Земле происходят из шаманских культур». Я стал размышлять об этих словах. Действительно, если мы заглянем глубоко в прошлое, то обнаружим, что все происходим из шаманских культур. Не имеет значения, откуда мы родом — из Африки, Азии, Европы, Ближнего Востока, — у каждого в роду были шаманы. Это является частью нашего генетического наследия.

В голове возник вопрос. Я знал, что должен задать его, однако медлил, поскольку требовалось обратиться на английском или испанском. Затем вспомнил ночь с Китиаром и удивительное психонавигационное путешествие, которое, как я думал, совершал один, и только наутро узнал, что все это время он был со мной. Это казалось невероятным, однако его подробное описание нашего совместного путешествия не оставляло никаких сомнений.

Позднее я написал об этом в книге «Мир таков, каким вы видите его в своих мечтах» и получил много писем, подтверждающих, что другие люди, работавшие с шаманами в Тибете и Индонезии, переживали сходные совместные путешествия. Если такое возможно, то возможно все. Я чувствовал руки Цуканки на своих веках и решил спросить:

— Если мы все происходим из шаманских культур, то что с нами случилось? Почему мы отказались от своей мечты? Почему променяли блаженство на стремление к власти и обогащению?

Я почувствовал прикосновение его губ. Он пел прямо мне в ухо. Звук походил на шелест листьев на ветру. Когда он надавил на мои веки, я увидел один из синих шаров. Он парил надо мной.

Я испытал настоящее потрясение. Однако в глубине души ждал встречи и знал, что этот момент настанет. Чувства переполняли меня, и в то же время я абсолютно спокойно принимал все происходящее, хотя оно не поддавалось никакому описанию. Этот опыт был настолько не похож на все, что я переживал до этого, что мне и по сей день трудно облечь это в слова.

Я достиг уровня кристальной чистоты осознания, когда, несмотря на сильнейшие страсти, кипевшие во мне, я точно знал, что происходит и какова моя роль. Понимал, что должен войти в шар. Видел, как светится его энергетическое поле, будто бы приглашая внутрь. Чувствовал умиротворение. Знал, что меня наполняла сила, что моя энергия полностью совпадает с энергетическим полем шара. Помню, как выдохнул и погрузился в новую реальность.

Потом я тоже взлетел. Я не прилагал никаких усилий, проходя сквозь крышу дома и поднимаясь над темными кронами деревьев. Мое восприятие реальности было абсолютно ясным и отчетливым. Таким же ясным, как во время путешествия на каноэ, совершенном в тот день. Это было то самое физическое превращение, о котором я так давно мечтал. Я знал это и был абсолютно уверен, что это не сон, не галлюцинация и не плод воображения, но понимал, что никогда не смогу никому доказать то, что это действительно произошло. Я превратился в шар энергии. Удивительно, что ощущения казались абсолютно естественными. Я ярко светился, освещая лес, раскинувшийся внизу, мог различить даже движение маленького ночного грызуна, скачущего в подлеске.

Затем все на мгновение затуманилось, как при перемотке видеопленки. Я увидел, что подо мной река. На берегу была группа солдат. Я был удивлен тем, как они были вооружены: темные полированные шлемы, доспехи и щиты. В их лицах было что-то азиатское. Тут они закричали и, обнажив мечи, бросились в пещеру рядом с рекой. Я опустился ниже, чтобы лучше видеть. Вскоре они снова появились, вытаскивая из пещеры испуганных женщин и детей. На их мечах запеклась кровь. Их предводитель развернул знамя, на котором был огнедышащий дракон. Он приложил руки ко рту и крикнул:

— Сейчас вы узнаете, то такое цивилизация! Затем случилось нечто очень странное. Он посмотрел на меня. Его рот

приоткрылся. Он зашатался и упал на колени. Впрочем, он быстро пришел в себя и отправил своих людей вместе с их пленниками обратно в пещеру, бросая на меня осторожные взгляды.

Я понял, что не только превратился в своего рода НЛО, но и перенесся в другое время. Все снова затуманилось. Когда все прояснилось, я был над огромным круглым каменным зданием. У него не было крыши, поэтому я мог видеть скамьи с восторженными зрителями. В центре — поле, размером с футбольное. Несколько женщин и детей стояли посередине, сбившись в кучу. Трое мужчин отправились от них в сторону большой деревянной двери в одном конце открытого пространства. Их глаза были прикованы к двери; они сжались, готовясь к битве. Я понял, что они собирались защитить женщин и детей от какой-то страшной угрозы, скрывавшейся за дверью. Я в буквальном смысле чувствовал ужас людей на арене. И участники, и зрители были так поглощены происходящим, что меня никто не замечал. Внезапно зрители вскочили на ноги. Дверь распахнулась. Четыре льва бросились на арену и напали на троих мужчин.

— Одомашьте варваров! — в один голос закричала толпа. Я быстро поднялся, не желая смотреть на убийство, которое вскоре должно было произойти. Колизей остался далеко внизу, удаляясь, пока не превратился в маленькую точку.

Одна сцена сменялась другой с удивительной быстротой, причем все происходящее казалось абсолютно реальным. За все время моего путешествия я ни разу не усомнился в том, что не переживаю видения, а наблюдаю за настоящими людьми. Я смотрел на оживленный рынок. Показался длинный караван верблюдов и лошадей. Люди стекались на рынок, чтобы поглазеть на экзотические товары, которые были куплены или силой отобраны у представителей далеких народов.

Я снова совершил перемещение во времени и пространстве. В порту корабли выгружали людей, скованных железной цепью. Я снизился, чтобы лучше видеть. Неровный строй мужчин, женщин и детей двигался вдоль деревянной пристани. Их подгоняли мужчины в кожаных фартуках, время от времени опуская плети на их обнаженные спины. За долгие недели, проведенные в трюмах, эти отчаявшиеся, потерявшие волю к жизни пережили невообразимые мучения и унижения. Воздух наполняли стоны и запах экскрементов.

Я видел очень много боли и страданий. Каждый раз контроль над ситуацией находился в руках представителей тех культур, которые в книгах по истории характеризуются как наиболее развитые. Я завороженно наблюдал за всем, что видел, но через какое-то время устал от вида крови. В какой-то момент даже почувствовал, что меня вот-вот вырвет.

Тут я переместился в современность, и открылись иные ужасные сцены: огромные шрамы на теле Земли, где истощенные люди выкапывали драгоценные камни и минералы. Огромные фабрики, загрязняющие атмосферу. Дети, работающие на предприятиях. Женщины у конвейера, женщины, продающие свои тела на улицах гетто. Магазины размером с кафедральный собор, наполненные покупателями, которые не получают никакой радости от покупок. Трущобы переполненных городов. Семьи, живущие в канализации в картонных коробках, и семьи, живущие в роскошных особняках на морском побережье. Иногда люди, за которыми наблюдал, замечали меня и пугались, хотя я никак им не угрожал. Однако чаще всего они были слишком заняты.

Потом я летел над зелеными холмами. Светило солнце, и ветер колыхал траву. В воздухе пахло свежестью. Это место отличалось от всего, что я видел. Я поднялся над вершиной холма и увидел небольшую долину, где собрались несколько женщин, одетых в черное. Они стояли так, будто позируют для фотографии конца девятнадцатого века. Их было тринадцать.

Я приблизился, чтобы лучше видеть. У каждой женщины в руках была длинная заостренная палка, у их ног лежали груды мертвых растений и уродливых обрубков. Эта картина выглядела совершенно чуждо и неестественно среди изобилия зелени.

Одна из женщин подняла голову и показала на меня. Они все меня заметили и заулыбались, как будто ждали моего прибытия. В отличие от других людей, которых я встречал во время путешествия, они меня не боялись. Та, которая увидела меня первой, знаком пригласила приблизиться. Они встали в круг, и я медленно вплыл в середину. Запахло сладкими травами.

— Что касается твоего вопроса, — обратилась ко мне первая, — о том, почему твоя культура забыла о шаманских практиках и о бережном отношении к природе… помнишь? Конечно, помнишь. Что ж, ответ связан с проблемой доминирования. Но это слово обычно не произносится. Они используют другие слова, такие, как…

Вступили двенадцать женщин, хор пронзительных голосов: — Прогресс! — Развитие! — Цивилизация! — Высокая культура! — Уровень жизни! — Технология! — Контроль! Говорившая медленно повернулась кругом. — Видишь, богатые всегда хотели быть еще богаче, укрепить свою власть. Ты спросил, и мы здесь, чтобы объяснить. Но ты все уже видел. Или, по крайней мере, достаточно. Существует прямая связь между возникновением «развитых, цивилизованных государств» и исчезновением шаманских культур, которые придают особое значение единству с природой. Которые приветствуют блаженство.

— Блаженство! Женщины закатили глаза и начали совершать соблазнительные движения, некоторые из них коснулись своих грудей.

— Блаженство — это то, чего желаем мы все. Это естественное состояние человека, когда мы ощущаем единство со всем на свете. Но те, кто властвуют, ненавидят блаженство. Блаженство — это еще и бунт. Оно угрожает власти. Они порочат шаманов, чья сила заключена в их блаженстве. Они пытаются запретить поклонение богиням и исключить женщин из рядов священнослужителей. Женщины знают блаженство.

Властители же учат подданных, что счастье — в обладании вещами, что рай — это огромный магазин. «Все примитивное — вон! — кричат они. — Укротить природу!»

— Укротить природу, укротить природу, — насмешливо повторяют женщины. — Убить всех шаманов, уничтожить священные леса, надеть на женщин пояса верности.

Они смеются. — Чтобы получить ответ на свой вопрос, подумай о том, что люди делятся на два типа: тех, кто стремится к власти, и Меняющих облик, у которых есть вера. Первые не верят в то, что высшая сила может позаботиться о мире. Их действиями управляют страх, неверие и убежденность, что они сами должны определить свою судьбу. Они считают, что люди должны занимать разные ступени на социальной лестнице, на вершине которой должен стоять мужчина, управляющий всем. Что счастья можно достичь только через потребление. Любой, кто не соглашается с их материалистичной точкой зрения, должен быть «переубежден» или уничтожен. Что же касается Меняющих облик, то они верят в высшую силу, и что у всего происходящего есть причины, которые могут быть недоступны человеческому пониманию. В основе каждого их действия лежит доверие к судьбе. Для них ни один человек не может быть выше или ниже, чем камни, растения, животные и звезды. Они верят в силу мечты как способа общения с Создателем, а чтобы произошли изменения, мы должны работать с мечтами. Так как Создатель сам заботится о наших материальных нуждах, счастье — это ощущение взаимосвязи, блаженства. Они живут и дают жить, не пытаясь никому прививать свои ценности.

— Живи и давай жить другим. — Поклонение деньгам заменило все другие религии. Они дают власть. — Аминь! Она мягко мне улыбнулась. — Теперь ты понял. Это был хороший вопрос. Ты получил ответ и можешь вернуться в свой мир, где тебе предстоит многое сделать.

Я начал подниматься, но она подняла руку, останавливая меня. — Еще кое-что. Надеюсь, ты это тоже понял. Никогда не бойся спрашивать, каким бы нелепым ни казался твой вопрос — или ситуация.

Она помахала мне рукой. Я медленно взлетал. Тринадцать женщин наблюдали за мной. Они стояли тихо, как будто в храме. Я заметил, что на некоторых растениях в саду появились листья и цветы. До меня донесся сильный аромат жасмина.

Затем стало темно. Я почувствовал дуновение ветра около щеки, а затем что-то мягкое коснулось шеи. Протянул руку, чтобы потрогать это. Пальцы сомкнулись на бархатистой ветви. Притянув ее к себе, я вдохнул аромат жасмина.

Ночь стала чернее. Там, где была пульсирующая звезда, осталась только тьма. Слева от меня мерцал свет, я знал, что это огонь, который виднеется в щелях между досками жилища шамана. Я попытался встать, но ноги отказывались служить. Я осторожно встал на колени, вдохнул аромат жасмина и поднялся. Медленно пошел к дому.

Цуканка стоял около костра, улыбаясь. Он явно ждал моего возвращения. Несколько мужчин и женщин сидели у костра. Я подошел к нему. Он кивнул, на его обычно спокойном лице была широкая улыбка. Руками он очертил в воздухе большой круг, сквозь который указал на меня. Люди, сидевшие около него, дружно расхохотались.

Цуканка шагнул вперед и коснулся моей руки. Мы посмотрели друг другу в глаза. Затем он перевел взгляд туда, где лежал мой спальный мешок. Я поклонился ему и направился туда. Когда я забрался внутрь, то с удивлением заметил, что Эхуд уже храпел с одной стороны, а Рауль — с другой.