Большой Кронштадтский рейд. Вдоль него прямо из воды встают мрачные каменные сооружения: форты, охраняющие морской подступ к столице Российской империи Санкт-Петербургу.

Навигация 1906 года только началась. Рейд был еще заполнен военными кораблями всех классов — от огромных, похожих на утюги броненосцев до небольших, словно игрушечных, сторожевых и посыльных судов.

23 мая[1], закончив погрузку угля, боеприпасов, продовольствия, пресной воды, подняли якоря корабли учебно-артиллерийского отряда. Первым оставлял рейд дозорный миноносец. За ним — крейсер «Память Азова», трехтрубный корабль в семь тысяч тонн водоизмещением. Форштевень крейсера украшали белый Георгиевский крест и черно-оранжевая лента. На корме развевался не обычный военно-морской флаг, а георгиевский: в центре бело-голубого андреевского полотнища по красному полю изображен Георгий Победоносец на белом коне. Предком балтийского крейсера был 74-пушечный линейный корабль «Азов», особо отличившийся в знаменитом Наваринском сражении. За тот бой впервые в истории отечественного флота он удостоился георгиевских флага и вымпела.

На «Памяти Азова» держал свой) штаб командир учебно-артиллерийского отряда флигель-адъютант капитан 1-го ранга Дабич.

В кильватер флагману выстраивались остальные корабли. Толбухин маяк, за которым открывались просторы Финского залива, эскадра прошла уже в боевом порядке. Она направлялась к Ревелю — так официально именовался Таллин. У эстонских берегов отряду предстояло провести практическое обучение будущих морских артиллеристов — офицеров и матросов.

…Первый день плавания близился к концу. На ходовой мостик флагманского корабля поднялся капитан 1-го ранга Лозинский. Он проверил курс и сразу же прошел на левое крыло мостика. Уединившись, Лозинский предался далеко не радостным размышлениям:

«Докладывали, будто азовцев на каких-то сборищах в Кронштадте видели. Но кого? Никто не знает. Впереди ревельская стоянка. В Эстляндской губернии обстановка напряженная, военное положение введено неспроста. Как уберечь матросов от береговых смутьянов?»

Лозинский зябко передернул плечами.

«И тут еще эта скверная история с листовками! — с раздражением вспомнил он. — Кондуктор Давыдов божился, что одну из прокламаций заметил в руках минера Исадского. Вызванный к старшему офицеру, тот, глазом не моргнув, заявил, что «письмецо видит впервые». Так ничего определенного установить и не удалось. Но факт остается фактом: на военном корабле — противоправительственная прокламация!»

Командир постоял еще немного, глядя куда-то в ночь, и медленно направился в боевую рубку.

«Неужели на крейсере действительно завелись смутьяны? — спрашивал он себя, переступая комингс. — Не верится…»

Размышления Лозинского прервал старший офицер, капитан 2-го ранга Мазуров.

— Имею честь доложить…

— Пожалуйста… Садитесь, Георгий Николаевич, — ответил Лозинский и тут же поспешно добавил: — Докладывайте.

— Благодарю, — ответил Мазуров, делая вид, что не заметил замешательства командира.

Старший офицер подсел к привинченному к борту рубки столу, на котором лежали ходовая карта, линейка, набор карандашей, фуражка.

— Иеромонах Клавдий, — начал Мазуров, — сообщил мне о матросском сборище…

— Этого еще недоставало! вырвалось у командира. — Какое сборище? Где?

— Отец Клавдий зачем-то зашел в носовую часть и увидел, что в малярном помещении собираются люди. Едва он приблизился к двери, откуда ни возьмись матрос. «Вы, батюшка, наверное, заблудились», — проговорил он и повел отца Клавдия к трапу. Эту сцену видел ученик Тильман. Батюшка спросил его, что там за сборище и кто тот вежливый матрос. Тильман ответил: «Наверное, царя ругают», — а в матросе опознал маляра Павла Пелевина.

Командир слушал старшего помощника, нервно теребя надетое на безымянный палец обручальное кольцо. Семидесятитрехлетний иеромонах был назначен на крейсер священником неделю назад. При знакомстве он как бы невзначай заметил, что в команде есть «неблагонадежные матросики».

— Я поспешил спуститься в малярное помещение, — продолжал Мазуров. — Там, кроме Пелевина, никого не оказалось. Расспрашивать его о сборище счел бесполезным. К тому же матрос мог плохо подумать об отце Клавдии.

— Разумно поступили.

«Таким растерянным я его никогда не видел, — глядя на командира, думал Мазуров. — Напуганный либерал!.. Тюфяк!»

Рано утром корабли учебно-артиллерийского отряда прибыли в Ревель. Многим морякам приходилось здесь бывать не раз. И все же город снова поражал своей неповторимой красотой.

После обильных майских дождей установилась теплая солнечная погода. Буйный зеленый разлив поднялся по склонам Вышгородского холма, скрыл сложенную из грубо отесанного серого плитняка средневековую крепостную стену, что опоясывала старую часть города с его узкими, извилистыми улочками, застроенными домами под черепичными крышами. Из зеленого моря, словно маяки, торчали сторожевые башни, тоже крытые черепицей, и колокольни старинных кирок, среди которых выделялась церковь Святого Олая — самое высокое сооружение города, пережившее почти семь столетий.

От церкви Святого Олая рукой подать до приземистой круглой башни «Толстая Маргарита», построенной еще в XVI веке. В прошлом году, когда городская тюрьма была переполнена, башню вместе с новой пристройкой превратили в дополнительный застенок. «Толстая Маргарита» примыкает к Большим морским воротам. Выйдешь через арку из города — и попадешь в совсем иной мир. Здесь дымят и грохочут заводы. Вокруг — рабочие казармы, бараки, кабаки, лавчонки.

Матросы «Памяти Азова» с особой тщательностью чистили орудия, мыли палубу, до блеска надраивали медные части. Каждому хотелось поскорее уволиться на берег, побывать в городе.

После обеда команде дали отдых до самого ужина. Получившие увольнение, таких против обычного оказалось совсем мало, съехали на берег. Остальные завалились спать или просто лежали на койках. Кое-кто сел писать домой письма.

Баталер 1-й статьи Степан Гаврилов, призванный на службу из села Верхний Услон, что раскинулось на правом, высоком берегу Волги против Казани, достал из рундука потрепанную книгу. Его сразу же окружили товарищи. Книгу эту Гаврилов по дешевке купил на рынке в Кронштадте. Она состояла из двух десятков переплетенных вместе юмористических журналов, выходивших в пятом году. В свободное время он любил рассматривать карикатуры, читать смешные рассказы, басни. Книга полюбилась матросам. Послушать чтение приходили и из других помещений.

— Смотри, ребята, этот фараон на нашего урядника похож! — воскликнул матрос Иван Кротков, указывая на карикатуру с выразительной подписью «Власть»: городовой здоровенным кулаком «просвещает» фабричного. — Ох, и матерщинник же он! И в зубы давать горазд.

— Ну, Рязань, про свое понесла! — улыбаясь, проговорил комендор Семен Крикунов. — Ты все свой Скопинский уезд вспоминаешь, поищи любителей зуботычин поближе!

Озадаченный Кротков молчал.

— Да вон старший механик Максимов почище твоего урядника! Посчитай, сколько он зубов повыбивал, — продолжал Крикунов. — И лейтенант Захаров не лучше его.

— Ну чего там спорить, ребята, — оборвал разговор Гаврилов, заметив в дверях кубрика кондуктора[2] Лавриненко.

— Что за шум, а драки нету? — с наигранной серьезностью спросил Лавриненко.

— Да вот ребята про смешное просят почитать, — ответил Гаврилов. — Присаживайтесь, Кирилл Федорович, гостем будете.

— Что ж, посмеяться морякам не грешно, — пристраиваясь на краю койки, ответил кондуктор.

Худощавый, среднего роста тридцатитрехлетний артиллерист Кирилл Лавриненко флотскую службу нес двенадцатый год. На крейсере «Память Азова» он плавал первую навигацию. Но скоро матросы приметили, что в отличие от других кондукторов, которых за подлость и свирепое обращение звали «шкурами», у нового кондуктора незлобивый характер. Он не отдалялся от матросов. Наоборот, Лавриненко охотно вступал с ними в беседу, давал житейские советы, не отказывал, когда малограмотные просили написать родным. И все же с его приходом в кубрике появилась какая-то скованность. Прочитали вслух безобидную историю о злоключениях простака-крестьянина. Посмеялись. Но настороженность матросов не проходила. Тогда Гаврилов обратился к Крикунову:

— Семен, а рассказал бы ты про свои похождения.

— Да о чем же? Все уж ребята слышали.

— Пусть и Кирилл Федорович послушает с нами, — настаивал Гаврилов.

— Давай про тыкву, — предложил кто-то.

Семен — человек бывалый. Многое успел повидать: с малых лет батрачил на сахарных плантациях князя Терещенко, у богатых казаков на Дону; ходил с обозами в Москву, Ростов, Харьков; работал на Золотовском руднике в Донбассе. Знал он историй и анекдотов без счета и рассказывать был мастак. Матросы любили его слушать.

— Так вот, не любо — не слушай, а врать не мешай… — начал с любимой присказки Семен. — Родом я из Раевки — может, кто и слышал про такое село в Курской губернии. По соседству с нашим двором живет справный мужик Алексей Локтев. Сын у него Мартын. Ох и бахвал, особливо когда выпьет, — другого такого во всей нашей Чернянской волости не сыщешь. Стал он как-то на посиделках хвастать, что средним пальцем арбуз проткнет. А где его, арбуз-то, зимой взять, разве что моченый! Тогда мой брат старший, Владимир, не растерялся, решил проучить хвастуна, а в помощники в том деле взял меня. Шепнул мне, я и слазил в один миг в подпол за тыквой. «Ты вот, Мартын, грозишь арбуз пальцем проткнуть, — говорит Владимир, — а я, смотри, тыкву продырявлю». С этими словами брательник взял у меня тыкву и вонзил в нее палец. Мартын так и взвился с досады: «Уж коли ты смог, я тем более сделаю!» И тут же со всего маху ткнул в другой бок. Тыкву он, конечно, не пробил, а вот палец сломал, да так завыл от боли!..

— Ну и горазд же ты врать, Семен, — заметил один из молодых матросов. — Виданное ли дело — пальцем тыкву проткнуть.

— Эх, простота! — ухмыльнулся Семен. — Да я же выбрал тыкву подгнившую, в тот бок брательник и ткнул.

Матросы стали просить Крикунова рассказать еще что-нибудь, но тот отрезал:

— Баста! На сегодня баек хватит, скоро ужинать.

На баке, облокотись о фальшборт, в одиночестве стоял Петр Колодин. Это был стройный, с открытым лицом и изящными, тонкими усами-сабельками матрос. Под мышкой он держал книгу «Рассказы из русской истории», которую только что кончил читать.

Колодин родился и вырос в большом селе Лысогорском, недалеко от Тамбова. Море впервые увидел, когда привезли его, новобранца, в Кронштадт, во флотский экипаж. И оно сразу покорило молодого матроса. Присматриваясь к морю, он постоянно открывал для себя что-нибудь новое. Ему нравилось наблюдать изменение цвета морской воды в зависимости от времени дня и года; матрос даже стал вести запись, как он говорил, «цветной жизни моря». Вот и сейчас Колодин обратил внимание на то, что окраска воды в бухте неодинаковая. В одной половине она ультрамариновая, в другой — коричневая с фиолетовым оттенком: над этой частью залива в небе стояли сплошные слоистые облака, бросавшие на воду тень.

— Все на море не наглядишься?

Эти слова вывели Колодина из задумчивости. Он повернулся и увидел артиллерийского квартирмейстера Нефеда Лобадина.

— Уже вернулся?! — обрадовался Колодин. — А я и не слышал, что подошел катер. Ну как?

— Полный порядок… Квартиру нашел. Связной из Петербурга прибыл, дали явку.

— Когда?

— В воскресенье. Помнишь лес за ситцевой фабрикой, где в прошлом году гуляли? Вот там с ним и встретимся.

— А кто связной?

— Мне спрашивать было неудобно, а на квартире сказали: «Пароля не даем, со связным вы знакомы. Он сам к вам подойдет».

— Кто же это может быть?

Лобадин только пожал широкими плечами.

— Ну не будем гадать… — сказал Колодин. — А на почту сходил?

— Был. Письмо пришло от старшего брата.

— А мне?

— Пишут…

— Ну а что дома? — поинтересовался Колодин.

— Радости мало. Зима трудная была. С хлеба на квас перебивались. Земля — песок да суглинок, а надел — воробьиный. Пишет брат, снова отец ходил к кулаку-мироеду просить семена. Кое-как отсеялись. Алексей в сплавщики подался — по Суре до Волги будет плоты гонять. Видать, совсем плохо стали жить, раз на сплав нанялся…

Лобадин замолк, задумался. Ему представилась Большая Садовка в пензенской глуши. Избенка на краю села. Даже почудился знакомый с зыбки запах прелой овчины и квашеной капусты… Ложились с темнотой, поднимались чуть свет. Лучина, вставленная в деревянную защипку в углу огромной печки. Свет лучины был тусклым, как сама жизнь. Еще в начальной церковноприходской школе о многом стал допытываться не по годам смышленый Нефед, самый младший, шестой ребенок в семье.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, упросил брата Алексея взять с собою в лес на заработки. А пришла пора рекрутчины, попал служить на флот. И в кронштадтском флотском экипаже, и в плавании, уже матросом-артиллеристом, — везде Нефед старался побольше узнать. Как ни тяжела была служба в царском флоте, он не унывал. Лобадин продолжал верить в «чудесную страну», где все люди живут в достатке и по справедливости. О ней он как-то услышал на лесосеке от приезжего человека. Но что это за страна — узнать Нефеду не удалось: неожиданно исчез тот лесоруб, даже расчета не успел взять.

Жажда знаний, наивные поиски мира, «лучшего для всех», привели его в конце концов в один из подпольных кружков кронштадтской военной организации большевиков. Здесь он получил ответы на многие волновавшие его вопросы, впервые услышал о Ленине.

Майский день клонился к концу. Над заводом «Вольта» проревел гудок, возвестивший об окончании рабочего дня.

Слесарь Александр Альтдорф собрал инструмент, сложил его в ящик, вытер ветошью руки. Делал он это не спеша, поглядывая в другой конец цеха. Там Юлиус Тамберг тоже прибирал свое рабочее место. И когда тот, громко переговариваясь с товарищами, направился к выходу, Альтдорф последовал за ним. Нагнал уже за проходной, на шоссе. Они молча пересекли дорогу и через калитку вошли на кладбище Каламая. У одной из могил стоял человек. Неожиданно Тамберг сошел с тропинки и по-русски обратился к нему:

— Знакомьтесь, наш главный дружинник Альтдорф.

— Очень приятно, Минеc, — ответил тот и, приветливо улыбаясь, протянул Альтдорфу руку. — Зовите меня Оскаром.

Новый знакомый был немного выше Альтдорфа. Длинные, слегка вьющиеся светлые волосы аккуратно зачесаны назад. Синие глаза смотрят прямо. Одет в суконные брюки флотского покроя. Под длинным однобортным пиджаком, придававшим худощавой фигуре некоторую солидность, видна темная косоворотка. Трудно определить его возраст, но больше двадцати двух — двадцати трех лет дать нельзя. Еще труднее угадать профессию: по лицу, разговору, манерам интеллигент, по одежде не то рабочий, не то из моряков.

— Товарищ Оскар прибыл сюда, — пояснил Тамберг, — связным от петербургской военной организации большевиков. Он будет вести работу среди матросов и солдат. Боевой дружине нашего завода поручено обеспечить охрану митингов, которые будет он проводить. Как думаешь, справимся?

— Почему бы нет?

— Но это полдела. Сейчас главное — укрепление связи с рабочими. Революция скоро грянет. Готова ли к ней ваша дружина? — Оскар вопросительно посмотрел на Альтдорфа.

— Какая там дружина, если нет оружия, — ответил тот.

— Оружие — дело наживное. Каково настроение ваших рабочих?

— Настроение? Будет оружие, будет и хорошее настроение.

— Действительно, с оружием у нас плохо, — вмешался Тамберг. — Даже обучать дружинников нечем. Но люди есть. Надежные, готовые умереть.

— Ну зачем же умирать? — улыбнулся Оскар. — Надо победить. Оружием попробуем вам подсобить, но и сами думайте, как его раздобыть.

— Как будем держать связь? — спросил Альтдорф.

— Через товарища Тамберга. Только помните: вы меня никогда не видели.

Оскар хитровато подмигнул, вынул из кармана пенсне и нацепил его на переносицу. От этого лицо молодого человека заметно изменилось: стало старше, серьезнее. Простившись, он пошел по тропинке к выходу, а друзья свернули в аллею.

— Ты документы его хорошо проверил? — осведомился Альтдорф.

— А как же? Документы верные. Оскар у меня и ночевал.

Вскоре после встречи в лесу за ситцевой фабрикой Лобадин и Гаврилов попросили увольнение на берег. Выйдя из Купеческой гавани, куда их вместе с другими матросами доставил катер, друзья быстро зашагали мимо сложенных из серого плитняка складов, спиртозавода и вышли на Нарвское шоссе — одну из оживленных улиц города. Убедившись, что все съехавшие с ними на берег азовцы разошлись, Лобадин и Гаврилов перешли на другую сторону улицы и свернули на Большую Юрьевскую, застроенную, как вся эта часть города, одноэтажными и двухэтажными деревянными домами.

На углу Большой и Малой Юрьевских улиц азовцы постояли у круглой афишной тумбы. Матросы не столько читали афиши, сколько внимательно просматривали улицу, настороженно прощупывали глазами прохожих.

— Как будто штилевая погода, — проговорил Гаврилов.

И они зашагали по Малой Юрьевской. Вот и нужный дом № 19. Вошли во двор. Гаврилов остался возле калитки, выглядывая на улицу. Лобадин приблизился к двери с двойкой, написанной на жестяном квадратике, и постучал ладонью, затем пробарабанил пальцами. Некоторое время в квартире было тихо. Потом послышался мужской голос:

— Кого нужно?

— Степан Петров тут проживает? — не очень решительно спросил матрос.

— Здесь, только его нет дома.

— Разрешите тогда письмо оставить.

Дверь приоткрылась.

— Входите.

Лобадин позвал спутника, и они вошли в полутемную прихожую.

— Что, не узнали? — спросил уже другим голосом человек, открывший дверь.

— Ну и артист же вы, товарищ Оскар! — восхитился Лобадин.

— Наше дело такое.

Оскар Минес провел матросов в небольшую комнату с простым столиком, железной кроватью и тремя венскими стульями. Два окна выходили во двор, на солнечную сторону.

Обычно свидания с нужными людьми Оскар назначал в сквере, чайной или просто на улице. Адрес квартиры на Малой Юрьевской он дал только для экстренных встреч руководителям большевистских организаций. Временного квартиранта в доме знали как мещанина Степана Никифоровича Петрова, приехавшего из Тамбова по личным делам.

Азовцы были здесь впервые, явились без предупреждения. Поэтому Оскар с тревогой спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Да.

И Лобадин рассказал об инциденте, происшедшем на корабле накануне, 25 июня.

Во время обеда матросы обнаружили, что суп сварен из протухшего мяса. Команда отказалась его есть, вышла из-за столов и собралась на баке. Были вызваны командир и старший офицер. Лозинский сдержанно обратился к матросам:

— Чем, братцы, недовольны?

— Не хотим есть гнилое мясо, — послышалось в ответ.

Прибежал врач. Сделал пробу и доложил:

— Ничего особенного, есть можно.

Лозинский брезгливо пригубил ложку с супом.

— Обед за борт, приготовить другой! — громко приказал он и, резко повернувшись на каблуках, поспешил в каюту.

На палубе, кроме вахтенного начальника, который тотчас же ушел на ходовой мостик, не осталось ни одного офицера. Среди матросов снова поднялось возбуждение. Раздавались выкрики, призывы к расправе с офицерами.

— С большим трудом удалось угомонить горячие головы, успокоить людей, заставить их разойтись. А сегодня, — закончил сообщение Лобадин, — по распоряжению командира выбрали артельщиков.

— Если такая заваруха начнется в другой раз, не знаем, удастся ли удержать команду, — вставил Гаврилов.

Оскар слушал матросов в большом волнении. «Как опасны сейчас вот такие «суповые бунты»! — думал он. — А матросы-то пошли за нами, но не за крикунами. Значит, наша партия имеет авторитет, силу на корабле!»

— Удерживать надо! — произнес он. — Вот вы рассказывали, что командир велел вылить суп за борт. Неслыханное дело! Так ведь?

— По всему видно, офицерье крепко перепугалось, — заметил Гаврилов. — Доподлинно известно, что командир не доложил о случившемся начальству.

— Может, господа офицеры извлекли урок из «Потемкина», — рассудил Лобадин. — Не решились на кровопускание.

— Возможно, это и так, — обдумывая слова матросов, медленно сказал Оскар. — Но и нам такое поведение офицеров необходимо учесть. Матросам продолжайте разъяснять: стихийное выступление одного корабля — только бунт, а нам нужно накапливать силы для революции… Меня известили, что восстание поднимет Свеаборг.

— Значит, скоро?! — не удержался Гаврилов.

— Не совсем, — ответил Оскар. — Как крестьяне уберут урожай, тут и следует ждать больших событий. Раньше никак нельзя. По сигналу свеаборжцев вы должны поддержать восстание и увлечь за собой остальные корабли отряда.

— Как мы узнаем о сигнале? — спросил Лобадин.

— О том я и хочу посоветоваться. Это будет условная телеграмма из Свеаборга. На кого, по-вашему, ее следует послать? — И, не дожидаясь ответа, вдруг спросил: — Что, если на товарища Гаврилова?

— Выбор правильный, — заметил Лобадин. — На корабле он вне подозрений, увольнительные получает безотказно.

— А вы сами-то как думаете? — обратился к Гаврилову Оскар.

— Пусть отобьют на меня, — согласился тот. — Нефеду и так дел по горло. К тому же на него начальство коситься стало.

— Вот и порешили, — сказал Оскар. — Телеграмма должна гласить: «Отец здоров». Это читай: «Восстание началось». Не забыли, что в воскресенье будет митинг?

— Как можно, товарищ Оскар, такое забыть! — воскликнул Лобадин.

— На митинге надо рассказать о вчерашнем случае, разъяснить товарищам, как сейчас держаться.

Выйдя из дома на Малой Юрьевской, Лобадин и Гаврилов заспешили к Ратушной площади. Там, в знакомом кабачке, была назначена встреча с Дмитрием Григорьевым, который отпросился на берег, чтобы купить часы.

Григорьев уже сидел за столиком в дальнем углу. Когда к нему подошли товарищи, он с нарочитой важностью вынул из брючного кармана часы и проговорил:

— Господа матросы, вы изволили опоздать… по моим серебряным на тридцать семь минут.

— Просим господина хозяина трюмных отсеков извинить нас за опоздание, — ответил Гаврилов, именуя новоявленного обладателя часов его полной флотской должностью. — Кажется, ваше превосходительство, довольны приобретением?

— Очень. Мне повезло с покупкой.

— Не думаете ли вы, — продолжал Гаврилов, усаживаясь за стол, — что от морского воздуха механизм часов может заржаветь?

— А для чего папаша Томас? — поняв намек товарищей, подмигнул Григорьев спешившему с подносом в руках хозяину кабачка.

На столе появился графинчик водки, три рюмки и тарелки с горкой жареной мелкой рыбы.

— Спасибо, папаша! — ответил Лобадин. — Пригубь и ты с нами.

— С хорошими людьми почему не выпить. — И эстонец принес четвертую рюмку.

— За покупку и здоровье ее хозяина! — провозгласил Гаврилов.

Все выпили, закусив килькой, зажаренной на собственном жире.

— Они не только серебряные, но еще и ходят! — улыбнулся Гаврилов, прикладывая к уху часы.

Рассматривая их, он открыл верхнюю крышку футляра.

— А это что еще за штуковина?

Друзья склонились над часами. На внутренней стороне откинутой крышки они увидели искусно выгравированную фигурку странно одетого человечка, держащего в отставленной в сторону руке копье с флажком. Тут же короткая надпись на непонятном языке.

— Я и не заметил!.. — растерянно проговорил Григорьев.

— Чего ты забеспокоился, часы ходят хорошо и не старые, — стал подбадривать товарища Лобадин. — А что рисунок, так это даже интересней.

— Правильно, — поддержал Гаврилов. — Вот только бы узнать, что здесь написано.

— Папаша Томас, — обратился к кабатчику Лобадин. — Не сможете ли прочесть нам, что тут за надпись?

Тот взял часы и посмотрел на гравировку. Глаза его посветлели.

— Надпись сделана по-эстонски. Она означает: «Помни Таллин».

— А кто этот человечек? — спросил Лобадин.

— О, это же Вана Томас!

— Кто? — переспросил Лобадин.

— По-русски — Старый Томас, разъяснил эстонец. — Это страж нашего города.

— Значит, твой тезка! — удивленно воскликнул Гаврилов.

Хозяин кабачка заулыбался, явно польщенный таким замечанием.

— Да, я ему тезка, — проговорил он. — В старой Эстонии это было самое распространенное имя, как у вас, скажем, Иван.

— А чем же Старый Томас так знаменит, что его даже на часах вырезают? — допытывался Гаврилов.

— У нашего народа про Старого Томаса сложена легенда. Давно это было, очень давно. Однажды на Таллин напали враги. Городские ворота не успели закрыть, но стоявший возле них часовой не растерялся. Он смело вступил в бой и дрался до тех пор, пока подоспевшие на подмогу воины не отогнали врагов. Будете проходить мимо ратуши, посмотрите на ее шпиль: там увидите Вана Томаса.

Ну, давайте расплачиваться. Пора и на корабль, — заметил Лобадин.

Когда азовцы пересекали площадь, они задержались против средневековой ратуши. Над ее высокой двускатной крышей вонзалась в небо увенчанная шпилем башня. На шпиле, словно живой, чуть-чуть покачиваясь на свежем ветру, стоял знакомый морякам металлический воин в средневековых доспехах.

— «1530», — прочитал вслух Григорьев вырезанную на флаге дату. — Без малого четыре века стоит на посту!

Вопрос об оружии все чаще и чаще вставал перед Оскаром. Наконец он решил послать в Петербург надежного человека. Перебирая в уме своих помощников, Оскар остановил выбор на Эдуарде Отто, в преданности и осмотрительности которого успел убедиться.

Вскоре после ночного разговора на даче в Нымме он дал Отто явку в штаб дружины. Эдуард отправился туда в сопровождении двух латышей-боевиков, которые, скрываясь от полиции, недавно перебрались в Эстонию из Риги. В Таллине их никто не знал.

Когда Отто и его товарищи пришли на конспиративную квартиру дружины, там уже находился начальник штаба жестянщик Петер Ярви. Разговорились.

— Организовалась дружина прошлой осенью, — сообщил Ярви. — Она поддерживала порядок в городе, охраняла митинги, собрания. Напуганные революцией, власти терпимо относились к нам. Но после московских событий реакция подняла голову. Начались аресты, и дружине пришлось уйти в подполье.

— Чем вы теперь занимаетесь? — спросил Отто.

— По правде говоря, одними разговорами, — признался Ярви.

— В чем же дело? Может, люди стали отходить от революции?

— Ну что вы! — воскликнул Ярви. — Правда, состав дружины у нас пестрый, но ребята что надо! А как вспомню, что на всех полтора десятка револьверов, да и те в городском комитете приказали в тайник спрятать, так руки опускаются.

— А вы не прячьте…

— И не думаем. Револьверы у дружинников. Но этого мало!

— Ярви правильно говорит, — вмешался в разговор один из членов штаба. — Нам нужно оружие.

— И дело, — добавил другой. — Цель мы потеряли. Это уже страшно!

Завязался откровенный разговор. Беседуя с членами штаба, Отто обратил внимание на молодого парня. Запомнились его большие уши. Тот отвел в сторонку латышей-боевиков, которые пришли с Отто, и, судя по всему, о чем-то их настойчиво расспрашивал. Такое поведение настораживало. «Что нужно этому лопоухому?» — подумал Отто с досадой.

— С оружием туго, но постараемся вам помочь, — сказал прежде чем попрощаться Отто. — А пока давайте хорошенько подумаем, кому его можно доверить. Все ли надежны? Все ли готовы к боям?

…Снабженный явкой и шифрованным письмом, адресованным в военную организацию петербургских большевиков, Эдуард Отто выехал в столицу. Примерно через неделю Оскар получил известие: его связной благополучно прибыл в Петербург и направлен в Гельсингфорс. Там он получит оружие, динамит и через Финский залив переправится в Таллин.

Когда по всем расчетам ему пора было вернуться, до Оскара дошли сведения, которые крайне его встревожили.

Недалеко от устья реки Пирита, впадающей в Таллинскую бухту, после шторма нашли лодку, изрядно побитую о прибрежные камни. На другой день в том же районе был обнаружен труп. Полиция не допускала к нему зевак. На место происшествия дважды приезжали жандармские чины, хотя, казалось бы, какое им дело до простого утопленника, тут и околоточному делать нечего. Странно было и то, что в падких до сенсаций газетах не появилось ни строчки о происшествии у Пириты. Все это навело Оскара на подозрение: не была ли разбитая лодка той, на которой переправлялся из Финляндии Отто? Во всяком случае, это было не рядовое происшествие, раз им занялись жандармы.

Сырмус и Отто шли молча, занятые своими мыслями. Первым заговорил Сырмус:

— Кажется, товар будет…

Отто промолчал.

— Что, сомневаешься?

— Нет, я о другом…

— О чем же?

— Чертовщина какая-то. Даже соображение потерял.

— А мы сейчас найдем твое соображение, — все еще нe понимая душевного состояния товарища, пошутил Сырмус. — Я знаю неподалеку подходящее местечко. Там всегда чудесные сосиски и бесподобное пиво. Хозяин — мюнхенский немец. Прямо а-ля Бавария.

— Согласен. Признаться, я здорово проголодался.

Пивная помещалась в полуподвале на одной из улочек, сбегающих к эспланаде — широкой магистрали с бульваром посредине. Подвальчик встретил Сырмуса и Отто клубами табачного дыма, оживленным говором и глухим постукиванием высоких оловянных кружек. На ступеньках они остановились, высматривая место. У дальней стены оказался незанятый столик.

— Здесь, кажется, мы можем спокойно поговорить, — сказал Сырмус, когда им подали ужин. — Мне сдается, что этот мрачный толстяк чем-то озадачил тебя. Да, типчик скользкий…

— И так озадачил, что у меня язык не поворачивается.

Сырмус вопросительно взглянул на товарища. Тот резко нагнулся к столу и выпалил:

— Он служит в охранном отделении!

— Кто?!

— Да этот толстый тип…

— Валентин Кузьмич? — Сырмус задохнулся от волнения. — Говори же толком!

— Так вот, в Петербурге я остановился в меблированных комнатах неподалеку от Цепного моста. Вечером, когда мне нужно было ехать сюда, за мной зашел товарищ Андрей, и мы направились на Финляндский вокзал. Я безмерно восхищался Питером. Солнце садилось за Невой. Меня очаровал силуэт города, романтичная Фонтанка. Мое настроение, видимо, передалось Андрею. Не мешая мне восхищаться, он рассказывал любопытные истории, указывал примечательные места, шутил, смеялся. Когда мы вышли к Пантелеймоновской, Андрей сказал:

— Вот за этим зданием департамент полиции. Парадный подъезд с Фонтанки, а мы сейчас будем проходить мимо задних ворот. Трепещи!

В это время нас обогнал закрытый экипаж. Из него проворно вышли двое и скрылись в воротах. Эта сцена продолжалась не более минуты. Мой взгляд невольно задержался на грузном человеке, вторым спрыгнувшем на тротуар. Поразил его профиль — вернее, подбородок. Он как-то необычно выдавался, и не запомнить его было невозможно. Андрей проговорил:

— Нам повезло. Мы удостоились лицезреть самого Рачковского.

Я удивленно посмотрел на Андрея. Он понял это по-своему и, засмеявшись, сказал:

— Не знаешь, кто такой Рачковский? Наш главный опекун: начальник политического сыска. Это ему принадлежит патент на изобретение Парижского отделения русской охранки, что недреманным оком следит в Европе за нашим братом. Он первое время и возглавлял зарубежный филиал. Ясно теперь, какого гуся мы повстречали?

— Скорее не гуся, а борова, — заметил я.

— Это почему же?

— Да больно дороден…

Теперь Андрей вопросительно взглянул на меня.

— Какой же он боров? Худощав и шея тонкая.

— Признаться, я думал, ты говоришь о втором…

— Ах, вот в чем дело! Мы о разных господах говорим. Рачковский — тот, что вышел первым. Я сразу узнал его. Он приковал все мое внимание. Спутника же не успел рассмотреть.

— Тоже, наверное, большой чин…

— Не исключено, — согласился Андрей. — А может быть, из тех, кого с парадного входа не принимают.

Отто отпил пива и закончил:

— В ту же ночь мы выехали в Финляндию. Что было дальше, тебе известно.

Сырмус молча сопоставлял только что услышанное с тем, что видел на явке с эсерами. Если Валентин Кузьмич и спутник Рачковского — одно и то же лицо, то открытие Отто чудовищно. Но, может быть, что только двойник? И снова подозрение: зачем Валентину Кузьмичу интересоваться местопребыванием Ленина? Это к делу никак не относилось. Просто любопытство? Оно недопустимо. Но может ли быть, чтобы один из главарей партии эсеров, бесспорно крупный террорист, являлся и агентом охранки?! Плеве, великий князь Сергей, Дуба-сов… Да мало ли на счету эсеровских бомбистов ближайших дарю лиц! Уж кого-кого, а их-то провокатор обязан уберечь. Иначе к чему он в полиции? Отто видел неизвестного господина мимоходом. Опытный подпольщик, Андрей не успел на него обратить внимание. Значит, ом не сумеет подтвердить справедливость догадки Отто, если даже ему показать Валентина Кузьмича.

— То, что ты рассказал, чрезвычайно важно, — наконец проговорил Сырмус. — Ты, надеюсь, понимаешь…

— Если бы не понимал, то не мучился бы гак. Внутренне уверен в своей правоте, а доказательств — кот наплакал!

— Как бы там ни было, мы обязаны доложить нашим.

— Правильно!

— И постараемся это сделать сейчас же. — Сырмус посмотрел на часы. — Четверть десятого. Успеем!

Расплатившись, они поспешили к выходу. На ближайшем перекрестке вскочили в трамвай, который доставил их в предместье Сёрнаэс, населенное рабочими — металлистами, текстильщиками, железнодорожниками. Миновав Хагнескую площадь, друзья проходным двором вышли на слабо освещенную улицу, потом на другую. Тут Сырмус сделал знак Отто, и они осторожно вошли во двор. В глубине его чернел одноэтажный дом. В крайнем, не доверху занавешенном окне горел свет. Сырмус нагнулся, взял с дорожки песку и дважды швырнул им в окно. Было слышно, как песчинки зашуршали по раме, стене дома и затихли в траве. Дверь приоткрылась.

— Входите.

Сырмус, оставаясь на месте, проговорил:

— Мы не к хозяину, а к жильцу.

— Жилец уже спит, но разбудить его недолго.

Вошли в прихожую. На столе у окна горела семилинейная лампа, лежала раскрытая книга. Дверь из соседней комнаты отворилась, и в ней показался среднего роста коренастый мужчина в очках.

— А, Сырмус пожаловал! — воскликнул он.

В комнате сидело еще двое. Горела лампа, оба окна завешены плотной материей. Товарищ, впустивший гостей в дом, остался в передней. Там, по-видимому, был его пост.

— Ну что скажете, полуночники? — спросил худощавый брюнет. Он смотрел строгими глазами, но голос был мягким, добрым. — Как прошла встреча?

Сырмус стал докладывать. Отто знал: эти трое возглавляют Финляндскую военную организацию РСДРП. И худощавый брюнет — председатель ее Центральной группы. Товарищи называют его Анатолием. Он лично знаком с Лениным. Тот, что в очках (Отто никак не мог вспомнить его имя), несколько лет назад был исключен из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках. С тех пор он профессиональный революционер. Через стол, уперев подбородок в поставленные друг на друга кулаки, сидит товарищ Павел. Эдуарду видна лишь его голова. Лоб прячется в свисающих, как пакля из куля, слегка вьющихся светлых волосах. Время от времени Павел посматривает на Сырмуса, и тогда Отто видит его светлые умные глаза. До прошлогодних октябрьских волнений в Финляндии Павел служил на миноносце. Был арестован за распространение большевистских листовок в поддержку всеобщей забастовки гельсингфорсских рабочих. Бежал с гауптвахты. Финские красногвардейцы укрыли его, а затем связали с ФВО. С той поры матрос на нелегальном положении. Весной помогал переправлять в Стокгольм и обратно делегатов IV съезда партии. Охранял Ленина, когда тот после съезда остановился в Финляндии.

— Мы надеемся, что динамит получим… Ни в какие споры с эсерами, как было нам сказано, не ввязывались.

— Правильно, — одобрил Анатолий. — Будем считать, что поручение товарищи выполнили.

— У нас… Вернее, Отто, — волнуясь, заговорил Сырмус, — имеет сообщить важные сведения.

— Мы слушаем.

Эдуарду показалось, что товарищ Анатолий произнес это официально, и Отто стало как-то не по себе. Растерявшись, спросил, ни к кому не обращаясь:

— С чего же начать?

Анатолий смотрел серьезными глазами, но вот вокруг них собрались морщинки, взгляд потеплел:

— Лучше с самого начала…

Шутливый тон старшего товарища подействовал успокаивающе.

— Нет, придется все же с конца, — произнес Отто.

— Только и начало не забудьте, — улыбаясь, вставил товарищ в очках.

— В Валентине Кузьмиче я узнал господина, которого видел вместе с Рачковским.

Эта фраза согнала с лиц улыбки. Все выжидательно смотрели на Отто. Тот уверенно, в двух словах рассказал о встрече на Пантелеймоновской.

— А вы не ошиблись?

— Не думаю…

— «Не думаю» для таких обстоятельств не ответ, — Анатолий смотрел в сторону.

— Вы знаете, кто такой Валентин Кузьмич?

Отто и Сырмус молчали.

— Это же Азеф! Евно Азеф! Член центрального комитета партии эсеров, глава их боевой организации, осуществляющей террор. И если Азеф действительно провокатор, то представляете, сколько он погубил честных людей и сколько еще может погубить! Ваше открытие, товарищ Отто, приобретает и для нас немаловажное значение. Дело в том, что на днях эсеры предложили нам вступить в соглашение о совместных действиях. Понимая, что с этой партией могут быть только временные боевые контакты при строго конкретной цели, мы отклонили их предложение. Но по нашей рекомендации в обеих организациях созданы информационные комиссии. Теперь ясно, что до поры до времени мы и во взаимной информации должны быть осмотрительней.

Помолчав, Анатолий продолжал:

— Когда из Бельгии возвратится Андрей, мы его расспросим о встрече на Пантелеймоновской. Возможно, он кое-что все-таки припомнит. Задерживать Отто никак нельзя. Ему нужно быстрее возвращаться в Ревель. Товарищ Павел, с утра займись динамитом. Если к вечеру эсеры его доставят, то в ночь при всех обстоятельствах Отто должен выходить в море. Подбери надежную охрану, не менее пяти-шести боевиков. Надо быть готовым к встрече на эстонском берегу.

— Не зря Валентин Кузьмич о пограничниках и казаках предупреждал, — заметил Павел. — Заботливый эсерик!

— Вот именно! — живо отозвался Анатолий. — Об отъезде никто не должен знать. А высаживаться следует подальше от Ревеля. Как говорится, берегись бед, пока их нет.

— Валентин Кузьмич и Лениным интересовался! — вспомнил Отто.

— Спрашивал, где он сейчас, — оживился Сырмус.

— Вот как! — воскликнул Павел. — Что же вы ему ответили?

— Сказали, что не знаем.

— Да, дела… Завтра же придется связного в Питер послать, — проговорил Анатолий, — надо ЦК проинформировать.

Июльский день долго не хотел уступить место ночи. Солнце давно село, но было светло. Это тревожило Отто.

— Не нервничай, — успокаивал Сырмус. — Сейчас ночи хоть и короткие, но темные. В самый раз для вашей экспедиции.

Отто промолчал, закурил папиросу. Друзья ожидали отплытия, сидя в сарае, где хранились сети, веревки, парусина и другие предметы рыболовецкого промысла. То Отто, то Сырмус осторожно выглядывали в распахнутую дверь. По-прежнему во дворе было тихо. За стеной сарая хрустко жевала корова. На сеновале слышался приглушенный разговор: там отдыхали шестеро боевиков — эстонцев, латышей, русских. Они должны не только сопроводить Отто, но и пополнить ревельскую городскую боевую дружину.

— Сам знаешь, не картошку везем… А ты не будешь волноваться завтра на концерте?

— Конечно, буду. Но это совсем другое волнение. Ведь я артист. Разве может быть человек искусства с холодной душой! Я частенько задумываюсь над тем, как жили и творили Лидия Койдула, Амандус Адамсон, Иохан Кёлер — гордость эстонского народа. Я уже не говорю о гениях русской культуры — наших учителях.

Передохнув, Сырмус заговорил с еще большим темпераментом:

— Помнишь, «Соловья Эмайыги» Койдулы? Кёлера нельзя забыть, пока сохраняются его полотна. Адамсон уже при жизни увековечил себя «Русалкой» и севастопольским памятником погибшим кораблям. Я преклоняюсь перед этими творениями — в них чувствуется великая страсть, бьющаяся мысль, боль народная… А что может оставить после себя артист? Аплодисменты, крики «браво», которые завтра забудутся? Конечно, сохранятся афиши, газетные рецензии. Но это же мертво! Разве они передадут душу, горение музыканта?..

— Нет, ты не прав, Юлиус! — перебил Отто. — Твой талант тоже принадлежит народу. Своей скрипкой ты служишь революции. Мне рассказывали, с каким жаром ты играл во время студенческой демонстрации протеста против Кровавого воскресенья. В январскую стужу за тобой, во главе всей Петербургской консерватории, шли твои товарищи со скрипками у плеча. Ты не раз огнем своей игры зажигал других, звал к борьбе… А сборы, которые передаешь в партийную кассу? Пойми: тебе не обязательно лезть в самое пекло. Береги себя.

— Нет. Тут я придерживаюсь французского афоризма: «Когда говорят пушки — музы молчат…» После нашей победы музыка будет славить героев, труд, новую жизнь. Революция принесет людям не только свободу, но и духовное обновление, расцвет культуры. Сейчас же я прежде всего боец. Разве эти руки, руки скрипача, не принесли сегодня сюда чемодан с динамитом?

Послышались шаги. Кто-то шел через двор решительной походкой. Друзья оборвали разговор. Только теперь они заметили, что стемнело.

— Есть тут кто живой?

Не дожидаясь ответа, в сарай вошел Павел. Оба эстонца поднялись ему навстречу.

— Вот и добрался до вас, — здороваясь, проговорил матрос. Нащупав в темноте какой-то ящик, он сел. — Я из города прямо к лайбе ходил.

— Как там? — не утерпел Отто.

— Старик было заупрямился. Погода ему не нравится. Пророчит шторм. Похоже, и так. Но задерживаться нельзя. Еле-еле уговорил. В его надежности не сомневайтесь, не раз нас выручал. Товарищи отдыхают? Пора их поднимать.

С этими словами Павел вышел. Было слышно, как он взобрался по приставной лестнице на сеновал. Оттуда донеслись тихий говор и возня. Потом по одному в сарай вошли боевики. Зажгли фонарь. Из-под сетей вытащили ящики с оружием и патронами, мешки с провизией. Взвалив на себя груз, все цепочкой двинулись за Павлом. Шли молча. Кое-где из темноты выступали силуэты домов и сараев рыбацкого поселка. Скоро они исчезли за росшими на склоне соснами. По деревья кончились, и вместо каменной тверди под ногами заскрипел песок. В лицо ударил ветер. Послышался шум волн. Запахло водорослями.

Лайба стояла у самого берега на глубоком месте От ветра с моря лодку надежно прикрывала скала.

— Товарищ Анатолий встречался сегодня с Черновым, — вполголоса заговорил Павел, отведя в сторону Отто и Сырмуса. — Рассказал ему про Валентина Кузьмича. И что, вы думаете, тот ответил? «Это уже не первый случай, когда охранное отделение распускает о Валентине Кузьмиче злостную клевету. Наша партия верит в его честность». Но мы-то знаем и другое. Теперь ни для кого не секрет, что Гапон, с которым эсерики столько цацкались, оказался чистокровным полицейским агентом. А разве большевики не предупреждали об этом? И пришлось архиреволюционерам своего «героя» повесить на глухой даче под Питером.

Павел зло сплюнул.

— Эсеры уверяют, — продолжал он, — будто в Кронштадте к восстанию все готово. Якобы на броненосцах «Слава», «Цесаревич» и других кораблях матросы только ждут сигнала. Но мы опасаемся преждевременных, спровоцированных выступлений. Вместо удара кулаком получится тыканье растопыренными пальцами. Революционность эсеров на поверку может обернуться авантюрой. Беда, что многие их слушают. Товарищ Отто, проинформируй обо всем Оскара. Подтверди ему, что восстание назначено на конец августа — начало сентября.

Старый рыбак успел по-хозяйски уложить в лайбе груз, тщательно прикрыв его брезентом и сетью. Парус был подвязан и опробован. Люди спокойно, без сутолоки занимали места. На берегу на корточках присел сын рыбака и с трудом удерживал за борт качающуюся лодку.

— До скорой встречи! — Павел задержал шершавую ладонь старого финна. — Надеюсь, как на себя.

— А бури не миновать, — сердито проворчал лодочник.

Он окликнул сына, и тот проворно вскочил в лайбу. Вооружившись багром, юноша уперся им о камень, отводя нос лодки к выходу из бухты.

— Весла! — бросил старик, проверяя руль.

Две пары весел опустились на воду. Лайба медленно, как бы нехотя, стала отходить, растворяясь в темноте.

За массивным резным письменным столом черного дуба сидел глава политического сыска в Эстляндии полковник Мезенцев. Напротив в глубоком кожаном кресле устроился его заместитель подполковник Никишин. Рядом с ним почтительно стоял новый полицмейстер Цицерошин. Он только что закончил доклад, после которого в комнате воцарилась тишина. Ее нарушил полковник:

— Да, итоги неутешительны. Прошло столько времени, а мы с вами не можем найти убийц. Гибель нашего осведомителя, без сомнения, дело рук государственных преступников, которые до сих пор гуляют на свободе. Между тем суд над ними — великолепный материал для доказательства правоты наших мер. Тогда ни один либерал не заикнется о том, что мы якобы действуем жестоко.

— Вся агентура, и наша и полиции, имеет соответствующее задание, — заговорил подполковник. — Обещаны большие поощрения…

— Это все известно. — с явным неудовольствием перебил его Мезенцев. — А в штабе дружины имеется наш человек?

— С гибелью агента связь с заговорщиками нарушена, — ответил Никишин. — Квартира, где собирался их штаб, неожиданно сменена. Мало того, сама дружина реорганизуется, сокращается. Двое известных нам лиц, состоявших в ней, остались не у дел.

— С недавних пор в городе действует чья-то очень опытная рука, — проговорил Мезенцев.

— Без сомнения, — подтвердил полицмейстер.

— Да вы садитесь, господин Цицерошин, — сказал полковник, спохватившись, что полицмейстер все еще стоит.

— А не кажется ли вам, что Оскар Минес и есть этот новоявленный реорганизатор? — проговорил подполковник. — В городе он недавно. Выступает с ярыми антиправительственными речами. В конце июня тайно был на борту крейсера «Память Азова». А на днях опять видели, как он с барышней, которая с ним бывает на митингах, в лодке подплывал к крейсеру.

Заметив, что полковник только нетерпеливо кивает головой, подтверждая., что все это уже известно, Никишин стал выкладывать новые факты.

— Установлено, что Минес, он же Степан Петров, снимает квартиру в доме номер девятнадцать по Малой Юрьевской, устраивает свидания с подозрительными личностями из матросов и мастеровых. Наконец, Минес-Петров дважды откровенно уходил на улице от слежки наших людей. Какие же еще нужны улики? Пора его арестовать.

— Не горячитесь, Иван Андреевич, — ответил Мезенцев. — Все эти сведения собраны лишь на основании агентурных данных. Они, безусловно, соответствуют действительности, и я не сомневаюсь, что перед нами антиправительственное лицо. Но, согласитесь сами, для следователя, а тем более для суда, не хватает достаточно убедительных доказательств преступности названной вами личности. У нас нет даже намека на то, что Минес-Петров связан с дружиной, а тем более причастен к убийству в море. На наш запрос относительно Минеса-Петрова Петербург молчит. Это тоже что-то значит. Да и в городе ли он? За последние дни в агентурных донесениях о нем ни слова.

На это подполковнику Никишину, непосредственно ведавшему секретной службой, ответить было нечего: Минес-Петров действительно как в воду канул.

В кабинет вошел адъютант и положил перед полковником бланк с текстом, написанным от руки.

— Благодарю, можете идти, — сказал адъютанту Мезенцев, впиваясь глазами в поданную бумагу. — Час от часу не легче! Шифрованная депеша из Петербурга. Нас предупреждают, что из Гельсингфорса в Ревель на рыбацкой лодке для эстонских боевиков отгружено оружие и динамит. Высадка предполагается в черте города. Захват злоумышленников на берегу категорически запрещается. Лодочнику дать возможность отплыть в Финляндию. Об аресте группы террористов доложить шифровкой. Что скажете, господа?

Последующая неделя оказалась богатой событиями.

В среду на крейсере «Память Азова» произошло чрезвычайное происшествие. Во время своего утреннего доклада старший офицер Мазуров обратился к командиру с просьбой подписать приказ об аресте минера Исадского. Текст приказа он положил на стол. Командир удивленно поднял брови:

— Я вам уже сказал, что подпишу приказ только при наличии убедительных улик.

— Совершенно верно. Я продолжал дознание по делу Исадского. Мне оказал важную услугу кондуктор Лавриненко. Исадский просил его помочь составить какое-то прошение, которое собирался отправить с письмом домой. Кондуктор сумел прочитать и письмо. В нем матрос оскорбительными словами отзывался о наших офицерах.

— Почему же кондуктор не пресек крамолу на месте?! — возмутился Лозинский.

— Лавриненко, осмелюсь заметить, благоразумно поступил, не спугнул крамольника. Через жандармское управление мне удалось заполучить это письмо. Вот полюбуйтесь, Александр Григорьевич, оно здесь.

Мазуров раскрыл перед Лозинским тощую канцелярскую папку.

Командир нехотя стал листать подшитые в папке бумаги. Доклад Мазурова о прокламациях, найденных на борту крейсера; показания кондуктора Давыдова и минера Исадского. Эти документы Лозинский уже читал. А вот и злополучное письмо матроса вместе с почтовым конвертом. И все. «Читать чужое письмо?» — Лозинский брезгливо поморщился и стал листать «Дело минера Исадского» в обратном порядке. «Боже мой, флотский офицер обращается за содействием в жандармерию… Занимается перлюстрацией писем… И все это происходит на образцовом крейсере императорского флота! Гм, интересно, а где же показания Лавриненко?»

Командир уже хотел спросить об этом старшего офицера, но тот сам заговорил о кондукторе:

— Считаю своим долгом доложить, Лавриненко помог выявить еще одно важное обстоятельство. Оказывается, наши матросы получают письма на городскую почту «до востребования».

— Ничего не вижу в том предосудительного.

— Извините, капитан первого ранга, но на время прохождения службы корабль для матроса — дом родной. Посему и личную переписку ему надлежит вести через корабельного почтальона, а не пользоваться услугами гражданского учреждения, сиречь, почты.

— Уставом это не возбраняется. И давайте прекратим разговор на постороннюю тему.

— Слушаюсь. Но приказ я настоятельно прошу подписать. — Мазуров извлек из-под папки проект приказа и положил его поверх дела.

— А вы уверены, что Исадский смутьян?

— Не только уверен, знаю доподлинно.

— Ну, воля ваша!

Лозинский подписал приказ и передал его вместе с папкой Мазурову.

— Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — ответил командир, устало махнув рукой.

Выйдя от Лозинского, Мазуров тут же послал вестового за Исадским. Когда тот явился в каюту старшего офицера, его ожидал караул.

— За ведение революционной агитации, — объявил Мазуров, — приказом командира крейсера минер Исадский подлежит аресту и немедленному свозу на берег для передачи властям.

Начальник караула, получив запечатанный конверт, вывел минера на палубу. Весть об аресте товарища разнеслась по крейсеру. Не успел караул подойти к бортовому трапу, как возле него уже собралось несколько десятков матросов.

— Куда ведете? — спросил кто-то у конвоиров.

Караул остановился в нерешительности.

— На берег, братцы, списывают, — громко сказал Исадский. — Под арест сажают, канальи!

Толпа зашумела, двинулась на караул. Находившиеся на палубе офицеры растерялись.

— Что тут происходит? — строго спросил подошедший Мазуров.

Ему никто не ответил.

— Разойдись! — крикнул старший офицер. — Дайте караулу дорогу!

Тем временем толпа увеличивалась. Ропот нарастал. Матросы стали оттеснять караульных от Исадского.

— Господа офицеры! — скомандовал встревоженный Мазуров.

Угрожая револьверами, офицеры довели арестованного до трапа и спустили на катер.

Долго еще волновались матросы. «Будь у нас оружие, черта с два дали бы свезти товарища», — говорили они.

О новом выступлении матросов командование учебного отряда доложило в морское министерство.

В пятницу в Ревель пожаловал морской министр, вице-адмирал Бирилев. В тот же день он назначил смотр учебно-артиллерийскому отряду. Приняв рапорт командира флагманского корабля, адмирал молодцевато обратился к команде:

— Азовцы! Ваше судно — георгиевское. В пятом году вы удостоились похвалы его императорского величества и лобзания руки ее величества императрицы Александры Федоровны.

Сделав паузу, министр продолжал:

— Ныне внутренний враг становится все нахальней и наглее. Нужны надежные силы, и я верю, что вы будете верными присяге и военному долгу. Да здравствуют батюшка царь и матушка Русь! Ур-ра-а!..

Матросы молчали. Лишь побледневшие офицеры ответили на приветствие.

Лобадин, стоявший в первой шеренге канониров, ясно видел, как лицо Бирилева побагровело, перекосилось от злости. Теряя самообладание, адмирал подбежал к строю. Он в упор посмотрел на артиллерийского квартирмейстера. Выдерживая взгляд холодных глаз министра, Лобадин думал: «А ребята — молодцы, встретили как надо!.. Ишь как бородой-то трясет, двуглавые орлы того и гляди с погон слетят!..»

— Кто тут стоит? Русские люди? — неистовствовал адмирал. — Да здравствует русский народ! Ур-а-а!..

Лобадин молчал. Молчали и матросы.

Вице-адмирал окончательно вышел из себя. Не попрощавшись с командой, он поспешил к парадному трапу и отбыл на берег.

Вечером, после совещания у губернатора, министр приказал вывести из Ревельской бухты все военные корабли.

На следующее утро учебно-артиллерийский отряд взял курс на Папон-вик — пустынную бухту в сорока милях к востоку от города. В Ревеле временно осталась только «Рига», проводившая стрельбы.

В окаймленную вековым сосновым бором бухту Папон-вик вошел однопалубный, с высокой трубой и узорчатыми бронзовыми украшениями на носу небольшой корабль. Минный крейсер «Абрек» возвратился из Ревеля, куда он ходил за провизией для учебно-артиллерийского отряда. «Абрек» бросил якорь неподалеку от «Воеводы». Поднятая крейсером волна улеглась, и от его борта отвалил к флагману катер с артельщиками.

Закатный пожар опалил распластанные над горизонтом редкие облака. Края их почернели, словно обуглились. Финский залив накрыла ночь, безветренная, звездная, на редкость для Балтики теплая. Загорелись корабельные сигнальные огни — на миноносцах, приютившихся у западного берега бухты, за лесистым островком; на минных крейсерах, находившихся недалеко от миноносцев; на крейсере «Память Азова», стоявшем мористее и ближе к противоположному восточному берегу.

Перед сном отец Клавдий вышел на верхнюю палубу. Он медленно прогуливался на шканцах, видимо кого-то поджидая. Вот от кормовой надстройки отделилась фигура:

— Батюшка!

— Кто это?

— Тильман.

— Слушаю, сын мой.

— Прошу предупредить господина капитана второго ранга Мазурова, — зашептал Тильман почти в самое ухо священника, — что я хочу прийти сегодня в час ночи к нему в каюту. Очень важное дело.

— Передам твою просьбу. Иди с богом.

Тильман скрылся так же бесшумно, как и появился.

Отец Клавдий еще немного постоял и, вздыхая, побрел к каюте старшего офицера. «Вот ведь немец, колонист из Бессарабии, — размышлял он о Тильмане, — а службу царю несет верно, не чета иным нашим, православным…».

Около пяти часов утра горнист сыграл «большой сбор». До побудки оставалось больше часа, но никто не удивился неурочному сигналу. Корабль не спал. Да и кто мог заснуть, если всего два часа назад на корабле сбросили ненавистную офицерскую власть! Не остывшие от возбуждения матросы собирались кучками на палубах, в жилых помещениях и с озаренными радостью лицами говорили о победе, обсуждали, кто как вел себя во время восстания.

Не успел еще умолкнуть горн, как команда высыпала на верхнюю палубу.

— Проходи, ребята, на бак. Митинг будет, — оповещали всех члены партийного комитета.

Около полубака, который, словно огромная трибуна, громоздился над палубой, в группе комитетчиков стоял Лобадин.

— Смотри, братва, — проговорил подошедший матрос, — наш Лукьяныч-то припарадился: на ремне наган в офицерской кобуре. Чем не командир?

— Кому же теперь командовать крейсером, как не ему, — поддержал товарищ. — Лобадин всем головам голова!

— А рядом с ним кто? Не наш вроде…

— Товарищ Оскар, от ревельских рабочих…

— Большевик. На «Потемкине» был…

— Да ну!

Лобадин поднялся на несколько ступенек левого трапа, ведущего на полубак. Матросская масса уже запрудила носовую часть верхней палубы.

Впереди собрался почти весь основной экипаж крейсера. Революционные моряки сжимали в руках винтовки, иные заткнули за пояс револьверы. В первых рядах царило оживление. Поодаль сгрудились главным образом ученики. Нефед перевел взгляд дальше. Молча, сторонясь всех, по двое, по трое стояли кондуктора. На лицах полная безучастность, словно на корабле ничего не произошло. «О чем они думают?..» Размышления Лобадина прервал двойной удар корабельного колокола.

— Пора! — взглянул Нефед на Оскара.

Тот кивнул головой.

Лобадин поднял руку — и наступила тишина. Неожиданно для себя он заговорил приподнятым, торжественным тоном:

— Товарищи! По поручению корабельной большевистской организации митинг матросов революционного крейсера «Память Азова» объявляю открытым.

Запретные слова «товарищи», «большевистская организация», «революционный крейсер» — слова, которые до сих пор произносились тайком, шепотом, впервые были сказаны во всеуслышание. Это сообщило оратору в глазах массы необыкновенную силу. Матросы вдруг увидели перед собою не просто артиллерийского квартирмейстера первой статьи Лобадина, а своего вожака, большевистского организатора.

После небольшой паузы Лобадин объявил:

— Слово имеет представитель Ревельского комитета Российской социал-демократической рабочей партии Оскар Минес.

Оскар легко взбежал на полубак. Сняв бескозырку и широко расставив ноги, он начал речь, несколько наклонившись над поручнями:

— Матросы славного крейсера «Память Азова»! Ревельские рабочие просили передать вам свой горячий пролетарский привет. От их имени поздравляю вас с первой победой над силами реакции! Будем до конца верными делу революции! Поднимем на борьбу против ненавистного царизма другие корабли отряда!..

— Эстонским пролетариям — ура!

— Даешь Ревель!

Оскар жестом призвал к вниманию. Когда внизу стихло, он сказал:

— Мы не одиноки. В Свеаборге восстали наши братья — матросы и солдаты. Не нынче-завтра поднимется Кронштадт, вся Балтика. Час освобождения трудового народа от гнета капиталистов и помещиков приближается…

И снова возгласы одобрения, крики «ура».

— Теперь хозяева на корабле — революционные моряки, — продолжал Оскар. — Для управления крейсером нужно выбрать командира и комитет, решения которых для всей команды будут обязательны. Нет возражений?

— Нет… Нет… Согласны!

— Предлагаю командиром корабля выбрать руководителя большевистской организации Нефеда Лукьяновича Лобадина. Кто за?

Лес поднятых рук был ему ответом.

В комитет избрали Оскара Минеса.

— Выбранным подняться на полубак! — скомандовал Лобадин.

Горнист заиграл сигнал. Ему вторила барабанная дробь. Из-за ходового мостика показался и медленно стал подниматься по грот-мачте флаг. Алое полотнище трепетало на ветру; и казалось, что это бьется само живое сердце революции.

Члены комитета обнажили головы. Стоявшие внизу последовали их примеру. И только командир приложил руку к матросской бескозырке.

Оскар и Лобадин запели «Интернационал». Припев подхватили многие голоса.

Крейсер «Память Азова» взял курс на Ревель.

Жизнь на корабле шла своим чередом, по обычному флотскому распорядку. Каждые полчаса отбивали склянки. Сразу после подъема якоря был убран гюйс. Караульный начальник поставил шестую и восьмую смены в караул. Рулевые заняли свои посты. Первая смена машинной и кочегарной команд заступила на вахту, вовремя прогрела машину. В положенное время команда села завтракать. После завтрака началась общая приборка.

Каюты бежавших, а также убитых офицеров были заперты, личные вещи переписаны, а ключи переданы на хранение вахтенному начальнику. У сдавшихся офицеров отобрали оружие, а их самих заперли в каюты. Отцу Клавдию была предоставлена полная свобода.

…В боевой рубке шло заседание комитета по управлению кораблем. Члены комитета были одеты в синие форменки и черные брюки. Этим они внешне отличались от остальной команды, которая в соответствии с распорядком дня была в робах. По настоянию комитета Оскар надел форму мичмана.

Телеграфный квартирмейстер Николай Баженов доложил, что все попытки связаться по радиотелеграфу со Свеаборгом и Кронштадтом, с броненосцем «Слава» и минным отрядом в Гельсингфорсе окончились неудачей.

— Что будем делать? — спросил Лобадин.

— Продолжать путь к Ревелю, — решительно сказал Оскар. — Там нас ждут рабочие. Совместными действиями с моря и суши возьмем город, присоединим к себе солдат, а затем будем действовать дальше. Чтобы не дать возможности правительству быстро перебросить из Петербурга военные силы, эстонские рабочие взорвут полотно железной дороги. Динамит у них имеется.

— Согласен, — поддержал предложение Лобадин. — В Ревеле к нам присоединятся матросы «Риги». В этом я уверен. Нужно уже сейчас подумать о десанте в город. Его возглавит Колодин.

— С десантом пойду и я, — сказал Оскар.

— Давайте обсудим, что делать с кондукторами, — продолжал Лобадин. — Ко мне обратился Лавриненко с просьбой разрешить им сменить робу на форму. Я разрешил. Но мне не нравится, что кондуктора ведут себя обособленно.

— Шкуры они! — бросил Котихин.

— Под арест их всех надо, а то и в воду!.. — крикнул Григорьев.

— Горячая голова! — заговорил Колодин. — Сразу всех в воду! А не подумал, что кондуктора разные бывают. Вот смотрю я на Лавриненко и вижу, тянется к нам, с матросами заговаривает, советы дает. А утром на митинге «Интернационал» вроде подтягивал. Ведет себя тихо…

— В тихом омуте черти водятся, — стоял на своем Котихин.

— Давайте без шума, — строго сказал Лобадин. — Кто хочет сказать?

— Разрешите мне, — вставая, проговорил Оскар. — Товарищи вправе не доверять кондукторам. И в Севастополе и на «Потемкине» кондуктора много навредили нашему делу. Но времена меняются.

— С кондукторами дело серьезное, — добавил Колодин. — И с кондачка осуждать их не следует. Я думаю, с ними сначала надо поговорить, заглянуть в душу.

— Согласен, — сказал Лобадин. — А сейчас давайте проверим, как поддерживается революционный порядок на крейсере.

Исполнявший обязанности старшего офицера Петр Колодин отправился в обход корабля. Он зашел в каюту, где находились под арестом офицеры.

— Что вы намерены с нами делать? — спросил его лейтенант Лосев.

— Если у вас нет враждебных намерений, то вам нечего бояться, — ответил Колодин. — Мы хотели договориться обо всем мирно, без жертв. Но лейтенант Захаров первым выстрелил и убил матроса. С этого и началось. Мы очень сожалеем о гибели Соколовского и Зборовского — хорошие были офицеры. Их убили случайно, в темноте.

— Революция — это анархия, упадок государства, флота… — начал было Лосев.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Колодин. — Мы не желаем гибели ни России, ни флоту, а хотим их возрождения. Революции понадобится флот, а значит, и офицеры. В победе мы уверены. Народ против царизма. Свеаборг и Кронштадт в руках восставших. Когда революция победит, лучшие офицеры останутся с нами. Матросы будут их уважать.

— Уважение! — горько усмехнулся лейтенант. — А мне вот не доверяют, держат под охраной.

— Мы против вас ничего не имеем. — И, обращаясь к часовому, Колодин распорядился: — Лейтенант Лосев может ходить по кораблю беспрепятственно. Если хотите, — сказал он Лосеву, — помогайте нам советом.

— Я офицер и никаких советов давать не буду.

Кондукторов дудкой вызвали на командный мостик.

— Явились по вызову комитета, — доложил Кирилл Лавриненко.

— Революционный комитет, — обратился к кондукторам Лобадин, — поручил мне назначить вас на офицерские должности по специальностям. Как вы на это смотрите?

— Странно слышать такие речи, — уклончиво ответил Лавриненко.

— Что так, Кирилл Федорович?

— Да ведь вы нам не доверяете, а тут вдруг командные должности. Не лучше ли нас запереть в каюту?

Лавриненко явно хитрил. Кондуктора договорились не входить ни в какие сделки с комитетчиками, осторожно прощупывать настроения матросов, выяснять отношение к себе.

— Если вы так хотите, можно и под арест, — твердо сказал Лобадин. — Но помните: тогда вас будем судить вместе с офицерами.

— Товарищи, — заискивающе посматривая на членов комитета, проговорил Лавриненко. — Как можно приниматься за дело, если не знаешь, за что борешься…

— Это верно, — вступил в разговор Оскар. — Постараюсь, чтобы вы поняли. Мы боремся за правду, за народное благо. Это понимают теперь даже офицеры. Лейтенант Шмидт — тому пример. — Оскар показал рукой на вывешенный в рубке портрет руководителя севастопольского восстания. — Несколько месяцев назад царские палачи расстреляли этого благородного человека, заступившегося за матросов и солдат. Светлая память об офицере Шмидте будет жить вечно.

Кондуктора слушали молча, украдкой обмениваясь меж собой взглядами.

— В революционной борьбе никто не может стоять в стороне, — продолжал Оскар. — Здесь или «за», или «против», третьего пути нет. Подумайте хорошенько и решайте. А сейчас приглашаем вас на митинг.

После митинга Лобадин и Оскар поднялись на ходовой мостик.

— Остров Вульфа, — доложил рулевой, прокладывавший курс.

Остров лежал слева. От него в море мили на полторы тянулась каменистая отмель. На ее краю стояла белая четырехгранная деревянная пирамида маяка.

— Справа, встречным курсом — судно! — послышался голос впередсмотрящего.

Лобадин поднес к глазам бинокль.

— Купец… Иностранный, — определил он.

Скоро и невооруженным глазом можно было разглядеть, что приближается небольшой шведский торговый пароход.

— Давайте остановим, — предложил Оскар. — Может быть, о Свеаборге что-нибудь узнаем.

— Добро, — согласился Лобадин и велел просигналить «шведу» подойти к крейсеру.

«Память Азова» застопорил машины. Вся команда поспешила на правый борт, против которого остановился пароход.

— What is this? — спросил в мегафон капитан.

На ходовом мостике крейсера промолчали: никто не знал английского языка. Что делать? Но тут азовцы увидали, как на пароходе один из моряков стал что-то говорить капитану, показывая на грот-мачту крейсера. Капитан снял фуражку, вытер платком лысеющую голову и кого-то позвал. На мостике появился матрос. Он взял у капитана мегафон и прокричал по-русски:

— Капитан спрашивает: «В чем дело?»

Оскар в мегафон:

— Просим извинения, что остановили. Откуда идете?

— С Аландских островов.

— Нет ли у вас вестей о Свеаборге?

— Рыбаки на Аландах рассказывали — в Свеаборге восстание. Даже на лайбах подняты красные флаги.

— Спасибо за новости… Счастливого плавания!

— Скорее в Ревель! — И Лобадин приказал в машинное отделение: — Вперед до полного!

Маяк на острове Вульфа стал быстро отдаляться, и сразу же в полуденной дымке солнечного дня в море показалась узкая полоса земли. Это был остров Нар-ген, прикрывающий вход в Ревельскую бухту.

— Курс — двести шестьдесят! — скомандовал Лобадин.

— Есть двести шестьдесят! — отозвался рулевой и доложил: — Выходим на створ Екатерининских маяков. Отсюда поворот на Ревельский рейд.

— Поворачивайте, — ответил Лобадин. — Сигнальщики, лучше смотреть: ищите «Ригу»!

Море обшаривали не только глаза сигнальщиков. Лишь вахтенные команды машинистов и кочегаров да часовые оставались внизу, остальные высыпали на верхнюю палубу. Все чувствовали, что приближается решительный момент.

— «Рига»! — одновременно крикнули несколько человек.

Этот возглас мгновенно облетел корабль. Все устремили взоры к южной оконечности острова Нарген, теперь уже ясно видного. Возле острова была «Рига». Но куда она идет?

Обогнув южный маяк, учебный корабль стал удаляться за остров, держа курс на запад.

— Тут какое-то недоразумение, — с беспокойством проговорил Оскар. — «Ригу» нужно догнать.

Все, кто был на мостике, вопросительно посмотрели на командира.

— В погоню! — скомандовал Лобадин. — Остров обходить с севера, а там лечь на пересечку курса «Риги».

— Курс — двести семьдесят!

— Есть двести семьдесят!

— Самый полный! — передал Лобадин по машинному телеграфу.

«Память Азова» шел вдоль острова Нарген. Меж сосен проглядывали дюны. В одном месте лес несколько расступался, выставив напоказ высокое шестигранное красно-белое здание маяка. За маяком остров кончался, и азовцы снова увидели «Ригу». Но каждому было ясно, что расстояние между ними увеличилось.

Потеряв надежду догнать корабль, Лобадин приказал повернуть к Ревелю.

Среди наблюдавших за погоней находился отец Клавдий. Проходя мимо группы матросов, он замедлил шаг и, глядя куда-то в пространство, проговорил:

— Агитаторы обманули: друзья покидают вас. Теперь вы погибли…

Матросы замолчали. Поп, не оглядываясь, зашагал прочь. Подойдя к люку, он встретил лейтенанта Лосева.

— Видали, Алексей Николаевич, как бунтарей обставили?

— Ветер начал дуть в нашу сторону, — ответил Лосев.

Убедившись, что поблизости никого нет, он добавил:

— Батюшка, поговорите с кондукторами. Сейчас самое время готовить команду против бунтовщиков. А я попытаюсь пройти к нашим, порадую новостью.

— Хорошо, поговорю, — ответил отец Клавдий, отходя от люка.

Лосев спустился вниз и направился к своей каюте, где помещались арестованные офицеры. У входа стоял часовой с ленточкой учебно-артиллерийского отряда. «Из переменного состава, — отметил лейтенант, — это к лучшему». Он вошел в каюту, намеренно не затворив за собой дверь.

— «Рига» корму показала, — громко, чтобы слышал часовой, сказал Лосев. — Теперь наш крейсер остался один как перст.

Офицеры взволнованно вскочили. Матрос заглянул в каюту:

— Что же нам будет за всю эту историю?

— То же, что и потемкинцам. Впрочем, еще не поздно искупить свою вину.

— Да какая же наша вина?..

— Вы, ученики, конечно, мало в чем виноваты, — ответил Лосев. — Вас подбили смутьяны — этот штатский да несколько бунтарей из команды. Впрочем, начальство разберется.

…Тем временем тощая фигура в длинной рясе черной птицей появлялась то там, то тут. Иеромонах знал, что ему делать. Увидев одиноко стоящего Лавриненко, он направился прямо к нему.

— Ты мне, раб божий, как раз и нужен.

— Раб божий и верный слуга царский, — ответил кондуктор, делая ударение на слове «верный».

— Не сомневаюсь в твоем рвении служить церкви и престолу. Лейтенант Лосев благоволил просить меня передать, что пора унять антихристов. Он пошел советоваться с господами офицерами.

— Батюшка, передайте господину лейтенанту, что его будут ждать в кубрике кондуктора Давыдова. Удобнее прийти к нам сейчас же, пока команда на палубе лясы точит.

Не прошло и десяти минут, как Лосев, минуя еще безлюдную жилую палубу, юркнул к Давыдову. Там его уже ждали Лавриненко и Ершов. Заговорщики условились о едином плане действий. Главной силой мятежа должны стать матросы переменного состава, возглавляемые кондукторами.

Что же произошло на «Риге»? С утра она заняла позицию против острова Карлос. На ходовом мостике стояла группа офицеров во главе с командиром корабля капитаном 2-го ранга Герасимовым. С высокой палубы в бинокли были видны расставленные на острове щиты. По ним слушатели офицерских артиллерийских классов должны провести практические стрельбы. После учений кораблю надлежало покинуть Ревель и прибыть в Папон-вик.

В разгар стрельб Герасимову был вручен пакет с грифом: «Совершенно секретно». Командир удалился в рубку и вскрыл конверт. В письме сообщалось о событиях на «Памяти Азова» и предлагалось отвести «Ригу» к острову Нарген, где и ждать дальнейших распоряжений.

— Прекратить огонь! — приказал Герасимов, выйдя на мостик. — Послать паровой катер за матросами охранительной цепи.

Едва «Рига» встала у Наргена на якорь, как из города поступило новое предписание: во избежание встречи с мятежным крейсером немедленно уходить в Либаву[3] На «Риге» начали поднимать якорь. В это время вахтенный доложил:

— Вижу «Память Азова»!

Заметили крейсер и матросы. Они знали о восстании в Свеаборге, но о том, что произошло на «Памяти Азова», понятия не имели.

В это время «Рига» зашла за Нарген, и остров закрыл собою крейсер. Учебный корабль развил предельную скорость — девятнадцать узлов. Крейсер «Память Азова» мог давать семнадцать узлов. На свое преимущество в ходе и надеялся Герасимов. Он не ошибся: «Рига» уже прошла Нарген, а крейсера еще не было видно.

— Слава богу, кажется, ушли! — вздохнул Герасимов.

— Теперь от своих смутьянов нужно уйти, — многозначительно проговорил старший офицер Ковалевский.

— Вы правы, лейтенант. Предупредите господ офицеров, чтобы они и гардемарины[4] настороже были.

— Слушаюсь.

Ковалевский ушел, но вскоре вернулся.

— Беда надвигается. Боцман Усачев доложил: матросы догадываются, что на «Памяти Азова» восстание. Команда решила после ужина встать во фронт и спросить вас, куда идет корабль. На борту, как говорит боцман, действует подпольная организация. Он уверяет, что сейчас матросы не скрывают ее, вслух называют социал-демократической партией.

— Это все ревельская стоянка наделала! — в сердцах сказал Герасимов. — Может быть, боцман и преувеличивает опасность, но меры принять нужно. И самым экстренным образом.

Сразу после ужина матросы собрались на баке и потребовали командира. Вместо него явился старший офицер Ковалевский. В настороженной тишине матросы услышали:

— На крейсере «Память Азова» бунт. По приказанию начальства «Рига» идет в Либаву. Предлагаю разойтись!

Лейтенант повернулся и пошел в кают-компанию.

Матросы стояли как вкопанные. Молчание нарушил Сергей Полянский:

— Наш долг, товарищи, поддержать Свеаборг и азовцев. Нужно немедля захватить корабль и идти на соединение с крейсером.

— Правильно…

— К винтовкам!

Несколько десятков матросов бросились к командирскому мостику, на ходу заряжая винтовки. Другая группа устремилась было к кают-компании. Но офицеры опередили. Вместе с гардемаринами и кондукторами они напали на матросов, не успевших как следует вооружиться. Революционное выступление на «Риге» было подавлено.

Крейсер «Память Азова» остался в одиночестве.

Во вторник 18 июля около четырех часов утра в Гельсингфорс, в штаб-квартиру Военно-боевого центра, явился артиллерийский подпоручик Емельянов. Все, кто был в комнате, окружили его.

— Наконец-то!

— Мы уже начали беспокоиться!

— Извините, но раньше выбраться никак не мог.

— Знаем, что началось, — взяв под руку Емельянова, сказал Анатолий. — Просим доложить, Аркадий Петрович, что у вас в крепости происходит.

Сразу стало тихо.

— Началось это в минной роте. Ее в полном составе арестовали. Коменданту крепости сообщили, что Свеаборг собираются захватить матросы Балтийской эскадры. Якобы они намереваются высадить в крепости десант и нас, артиллеристов, присоединить к себе. Вот генерал Лайминг и надумал начать ставить мины. Минеры отказались. Комендант вызвал пехотинцев, и, угрожая расстрелом, всю роту загнали в казармы. Целые сутки ни есть, ни пить им не давали. О случившемся узнали артиллеристы. Они бросились на выручку, но охрана их отогнала. Среди солдат крепости начались собрания, митинги.

Мы как могли сдерживали негодование людей, разъясняли бесцельность преждевременного выступления, но эсеровские петухи подливали масло в огонь. Их козыри — готовность к восстанию Кронштадта и броненосцев. А тут пошел слух, что начальство собирается разоружить солдат. Сегодня ночью все три роты артиллеристов, что расположены на Лагерном острове, захватили оружие, имущество. Сделав несколько сигнальных залпов в воздух, переправились на Михайловский остров. Его гарнизон с радостью присоединился к восставшим. Вместе с подпоручиком Коханским я принял командование над революционным фортом.

— Михайловский форт в боевой готовности. К батареям шестидюймовых пушек и одиннадцатидюймовых мортир подвезены снаряды. В артиллерийском манеже захвачены двадцать пулеметов. Сегодня предполагаем занять другие острова и начать обстрел Комендантского острова, чтобы вынудить командование крепости сдаться. Настроение артиллеристов превосходное, — закончил доклад Емельянов.

Военно-боевой центр принял решение возглавить восстание. Емельянов поспешил на Михайловский остров.

Представителю финской Красной гвардии была передана просьба: всеми средствами парализовать железную дорогу, чтобы помешать переброске в Гельсингфорс правительственных войск; поддержать начавшуюся всеобщую забастовку финских рабочих; с оружием прийти на помощь свеаборжцам.

При сборе материалов о легендарных событиях на Балтике автору удалось найти очевидцев, родных и друзей участников восстания на «Памяти Азова». А о том, что произошло в Свеаборге, свидетельствовали лишь архивные документы. Хоть бы одно слово живого человека!

Как-то я навестил давнего знакомого — старого учителя рисования, завзятого краеведа, коллекционирующего, по его выражению, и древние черепки, и кружева, сплетенные еще при лучине, и документы… Учитель давно на пенсии, живет в одном из подмосковных поселков. Я поведал ему о своем затруднении. Старый художник оглядел ряды пухлых папок на самодельных стеллажах и улыбнулся:

— Кажется, помогу вам. Но надо поискать…

Действительно, через несколько дней я получил по почте бандероль. В ней оказалась тетрадь с обтрепанными, обгоревшими краями, без обложки и первых листков. К тетради была приложена записка старого художника:

«Один из моих учеников, офицер морской пехоты, нашел этот дневник во время прорыва блокады Ленинграда в полуразрушенном домике под Ораниенбаумом. Зная мое пристрастие к истории, он прислал его мне в подарок. Автор записок неизвестен. На мой взгляд, то был офицер-неудачник, не нашедший себе места ни среди восставших, ни среди тех, кто отстаивал царский режим. Надеюсь, что его свидетельство все же будет вам полезным».

Я прочитал дневник. Да ведь это же то, чего мне не хватало!

В цех быстро вошел слесарь Коппель. Он подошел к Тамбергу и, едва сдерживая волнение, тихо проговорил:

— Крейсер в бухте.

— А флаг? — спросил Тамберг.

— На средней мачте, кажется, красный.

— Иди на водокачку. Сейчас буду там.

Тамберг поработал еще минут пять, собираясь с мыслями. Потом прошел в другой конец цеха и подал знак Альтдорфу.

По крутой внутренней лестнице они почти бегом поднялись на башню водокачки. Заводская партийная организация установила с нее наблюдение за бухтой.

Вахту на башне несли дружинники поочередно. Сейчас дежурил рабочий Коппель.

Из окна тесного верхнего помещения водонапорной башни бухта была видна как на ладони. На рейде стоял знакомый красавец корабль. Тамберг взял из рук Коппеля бинокль и навел его на крейсер.

Как ни старались Тамберг и Альтдорф разглядеть, есть ли красный флаг на грот-мачте крейсера, это им сделать не удалось. Оптика бинокля была слабенькая, а снасти на мачте густые.

— Восстал крейсер или нет? — горячился Тамберг.

— Думаю, что да, — рассудил Альтдорф.

— Пожалуй, ты прав. А мы только три бомбы успели снарядить. Но действовать надо!

— Непременно. Начнем, как договорились…

Их прервал Коппель:

— Смотрите!

На заводской двор входил отряд солдат.

— Положение осложняется, — озабоченно проговорил Тамберг и стал рассматривать в бинокль берег бухты. — В порту не менее двух рот пехоты… На берегу солдаты и полиция… На крыше Батарейных казарм сидят наблюдатели, а во дворе — солдаты и казаки…

Заводской гудок, возвещая об окончании рабочего дня, заглушил его слова.

Следствием руководил главный военно-морской прокурор Матвеенко, которому еще в Петербурге был дан строгий наказ: «Не тянуть». И он старался вовсю. Допросы обвиняемых и свидетелей в спешном порядке производили не только военные юристы, но и строевые командиры. Они допытывались: «Кто руководил восстанием? Кто из матросов был с оружием, стрелял в офицеров?».

Революционеры держались стойко. Большинство свидетелей-матросов не предали товарищей: сообщали скупые, общего характера сведения.

Властей особенно интересовала личность Оскара Минеса. По паспорту он значился тамбовским мещанином Степаном Никифоровичем Петровым. Документ оказался поддельным. Арестованный себя не называл. Наконец охранка расшифровала: под партийной кличкой Оскара Минеса скрывается большевик Арсений Иванович Коптюх. Убедившись, что охранка знает о нем многое, он дал следствию единственное показание:

«Я привлекался к дознаниям по политическим преступлениям два раза: в 1903 году в Екатеринославе за принадлежность к партии социал-демократов и в 1904 году в Петербурге, за то же».

Несколько скупых строчек. Последнее, что написано рукой героя.

Раскрываю архивные папки. Находки помогают восстановить короткую, но полную волнующих и бурных событий биографию Арсения Коптюха.

…1903 год. Юный Коптюх вскоре после окончания ремесленного училища покидает родную Одессу. С рекомендательным письмом старого революционера он переезжает в Николаев, где поступает слесарем на судостроительный завод. Включается в работу большевистского подполья, вступает в члены РСДРП. Арест. Побег. Арсений переходит на нелегальное положение и по заданию партии направляется в Екатеринослав.

Не успел Арсений осмотреться на новом месте, как в городе началась всеобщая политическая забастовка. Возглавил ее ленинско-искровский комитет. Во время уличной демонстрации в столкновении с казаками Коптюх был ранен в правую ногу. Его бросили в тюрьму. Глубокая рваная рана не заживала, стала гноиться. Тогда Арсения временно перевели в земскую больницу.

Около палаты с арестантом на третьем этаже хирургического корпуса дежурил жандарм. Казалось, вырваться отсюда невозможно. Но товарищи помогли. Зябким декабрьским утром во время врачебного обхода Коптюх переоделся в переданное с воли женское платье и покинул палату. Спокойно пересек оживленный двор, вышел к Соборной площади, где наготове стоял экипаж. Поиски беглеца ничего не дали. Департаменту полиции только и оставалось, что включить приметы Коптюха в «Циркуляр о повсеместном розыске». К тому времени Арсений был переправлен через границу, в Швейцарию.

24 мая следующего года негласное парижское отделение царской охранки шифрованной телеграммой уведомило свое начальство в Петербурге: «Бежавший из земской больницы в Екатеринославе Коптюх выехал из Цюриха в Россию».

Пока жандармы и шпики высматривали на пограничных станциях государственного преступника, Коптюх с паспортом на имя Николая Ивановича Рязанова уже устроился слесарем на Невский механический завод в столице империи. По поручению партии он вел пропагандистскую работу среди студентов.

4 декабря 1904 года Коптюх снова попал в руки полиции по обвинению в принадлежности к «Объединенной социал-демократической организации студентов города Санкт-Петербурга». В списке арестованных мнимый Рязанов значился первым. При обыске у него нашли нелегальную литературу и револьвер. Веские улики! Но Коптюху повезло: жандармы не дознались, что перед ними екатеринославский беглец.

Следствие затянулось. Однажды, воспользовавшись оплошностью охраны, Арсений бежал из тюрьмы. Товарищи укрыли его. В это время пришла весть: Одесса бастует, на ее улицах баррикады. Коптюх немедленно обратился в боевую организацию петербургских большевиков за разрешением выехать в родной город — там он сейчас нужнее.

Ему удалось увидеть восставший «Потемкин», участвовать в баррикадных боях. Вел работу среди крестьян Александрийского уезда. Затем снова Петербург. И вот Таллин…

Средневековый рыцарский замок на Вышгороде не сохранился. От него уцелела лишь внешняя стена. К ней в свое время пристроили трехэтажное белое здание — губернаторский дом. По традиции новый дом также стали называть замком, хотя внешне он не имел ничего общего с сооружениями подобного рода. В замке жил губернатор с семьей, размещалась его канцелярия. Здесь же, внутри двора, разделяя его на две половины, находилось здание губернской тюрьмы.

В переполненных камерах губернской тюрьмы было тесно. Заключенным приходилось спать вповалку на тюфяках, положенных прямо на пол. Духота в камерах стояла страшная, и потому администрация тюрьмы разрешила двери в коридор держать открытыми.

В одной из камер содержались двенадцать азовцев. Заключенные только что пообедали.

— Теперь жди вызова на допрос, — с тревогой проговорил матрос Ширяев. — Что с нами будет?..

— Не вешай носа, — подбодрил его Колодин. — На допросе больше молчи да волынь незнайку: и себе лучше и товарищей не подведешь.

— Споем, что ли, — предложил Григорьев, — а то на душе кошки скребут…

Крючков вполголоса затянул:

Запевалу поддержали. Песня долетела до часового — тщедушного солдата с редкими белесыми усенками, которые и заметны-то были лишь благодаря загару на лице. Солдат несмело пододвинулся к дверному проему, опершись на винтовку, слушал и вздыхал.

— Послушай, пехота, — обратился к нему один из азовцев. — Ты откуда будешь?

— Нам разговаривать не велено, — буркнул солдат. — Я ж вас стерегу, при службе нахожусь.

— Что верно, то верно, — вступил в разговор Баженов, пересаживаясь поближе к двери. — Справно службу несешь. А вот скажи, положа руку на сердце, если здешние рабочие забастуют, солдаты будут в них стрелять?

— Если начальство прикажет, конечно, будем.

— Вот темнота! — возмутился Крючков.

— Погоди, охолонь чуток, — перебил его Баженов. — Ну а если нас осудят на расстрел, то и в нас будете стрелять?

Такой вопрос, видимо, озадачил пехотинца, и он поспешно отошел от двери. Солдат отошел вовремя. Хлопнула входная дверь, и в коридоре послышался топот сапог. Шаги ближе, голоса громче:

— Костин… Черноусов… Кузнецов, выходи!

И в открытую дверь:

— Ширяев!..

Ширяев изменился в лице. Но под ободряющими взглядами товарищей решительно встал, одернул робу и шагнул к двери.

Собирая материал о восстании на «Памяти Азова», я не раз сталкивался с легендой о серебряных часах расстрелянного матроса.

В Государственной библиотеке Эстонской ССР мне попалась изданная в 1917 году в Таллине брошюра «Восстание и казнь моряков с «Памяти Азова». Ее автор, матрос И. А. Шабалин, утверждает, что перед казнью Арсений Коптюх будто бы завещал свои часы казаку, который с одного выстрела поразит его наповал.

Потом один эстонский товарищ поведал мне эту историю в другом варианте. Он помнил, что после памятных событий 1906 года в Таллине долгое время шли разговоры про казака, под хмелем бахвалившегося часами, полученными «от самого матросского атамана», которому он во время казни попал прямо в сердце. Были люди, уверявшие, что видели эти часы. Имени того казака никто не помнил. Однажды утром, рассказывали, на глухой улочке нашли его избитым до полусмерти. На крышке злополучных часов кто-то нацарапал по-русски: «Иуда». После этого случая в городе казака уже не видели. Ходил слух, что начальство поспешило не то демобилизовать его, не то перевести в другой полк.

«Но, как говорится, нет дыма без огня. В Центральном военно-морском архиве в Ленинграде мне попался документ, которому нельзя не верить.

Среди бумаг дела № 1 канцелярии крейсера «Память Азова» за 1906 год оказалась подшитой опись вещей, завещанных родным приговоренными к расстрелу моряками. Подписан документ полицмейстером Цицерошиным. В списке указывается, что Дмитрий Григорьев просит переслать оставшиеся у него 25 рублей отцу — Григорию Макаровичу Григорьеву по адресу: станция Торбино Николаевской железной дороги, деревня Под-жилье. И тут же: «Серебряные часы, которые сданы в тюрьме, переданы будут казаку, который его расстреливал, по личному желанию».

Можно ли сильнее выразить презрение к смерти, к врагу?!

Теперь пришло время вернуться к серебряным часам казака Прохора Елизарова, рассказать, что было написано на их крышке. Там была вырезана фигурка Старого Томаса и надпись по-эстонски: «Помни Таллин». Пониже что-то старательно зацарапано. Видимо, короткое слово, какое — разобрать не удалось. Если услышанная мною история о казаке с часами не вымысел, то тем словом вполне могло быть «Иуда». И тогда на крышке часов значилось: «Помни Таллин, Иуда».

Мы, потомки, с благодарностью и сыновней любовью чтим светлую память балтийских потемкинцев. Если вам, читатель, приведется побывать в Эстонии, посетите места, овеянные легендарной славой.

В Таллине непременно поднимитесь на Вышгород. Через небольшой сквер пройдите к башне «Длинный Герман», на которой развевается государственный флаг Эстонской республики — красное полотнище с синей, как морская волна, полосой. На стене башни вы увидите мемориальную доску, установленную летом 1956 года. На доске — бронзовый барельеф военного моряка со знаменем. Ниже на эстонском и русском языках выбит текст:

«На этом месте были расстреляны руководители и активные участники восстания революционных моряков крейсера «Память Азова» на Таллинском рейде 2 августа (20 июля) 1906 г.».

Дальше увековечены имена восемнадцати казненных: И. И. Аникеев, Н. К. Баженов, А. И. Богданов, Г. Л. Болдырев, И. П. Бортников, С. Т. Гаврилов, Д. Г. Григорьев, П. Я. Колодин, А. И. Коптюх, С. М. Костин, Д. М. Котихин, И. И. Кротков, А. Н. Крючков, А. Ф. Кудряшов, В. Е. Кузнецов, П. И. Пинькевич, Е. Г. Потапов и А. Ф. Шилин.

Еще ниже: «Во время восстания героически погибли руководитель революционного комитета крейсера Нефед Лобадин и член комитета Тимофей Кузькин.

Вечная слава героям революции!»

От Таллина рукой подать до поселка Локса. Расположен он на берегу залива Хара-лахт. Так теперь называется бухта Папон-вик, в которой поднял красный флаг крейсер «Память Азова».

На окраине Локсы в память азовцев трудящиеся Эстонии установили обелиск. У его подножия с весны до глубокой осени — живые цветы. А вокруг, словно в почетном карауле, вечными часовыми стоят сосны. За песчаной полосой пляжа — море. В тихую погоду оно безмятежно спокойное. Но когда налетает шторм, брызги яростно бьющихся о берег волн ветер доносит до памятника. Но вот море успокаивается. По-прежнему недвижно стоят на посту лесные великаны. И кажется, что они своими могучими кронами подпирают само небо. Солнце пробивает тучи, и вновь в его лучах маяком белеет обелиск, воздвигнутый в честь революционного подвига легендарных балтийцев.

Крейсер «Память Азова»

Группа матросов крейсера «Память Азова». Во втором ряду третий слева — Н. Л. Лобадин, рядом С. Т. Гаврилов

А. И. Коптюх

H. Л. Лобадин

П. Я. Колодин

И. И. Аникеев

Д. Г. Григорьев

А. Ф Кудряшов

А. Н. Крючков

И. И. Кротков

Г. Л. Болдырев

Э. М. Отто

Ю. Э. Сырмус

А. П. Альтдорф

А. П. Емельянов

Е. Л. Коханский

Т. Я. Детинич

Группа финских красногвардейцев

Суд над участниками восстания в Свеаборге

А. М. Поликарпова (Лаврова) — «Тетя Шура». Фото автора

Здание бывшей Надеждинской гимназии в Одессе, где родился и вырос А. И. Коптюх. Фото автора

Митинг в Таллинском порту в честь переименования «Двины» в «Память Азова». Апрель, 1917 г.

Советские моряки на экскурсии в бывшей крепости Свеаборг. У одиннадцатидюймовой мортиры

Открытие обелиска в поселке Локса в память восстания на крейсере «Память Аэова». 6 ноября 1957 года. Фото автора

Свеаборг и Гельсингфорсский порт (схема)